Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Гуревич Георгий: " Приглашение В Зенит " - читать онлайн

Сохранить .
Приглашение в зенит (авторский сборник) Георгий Гуревич
        Преданный рыцарь Ее Величества Фантастики - так с полным правом можно назвать Георгия Иосифовича Гуревича, человека, отдавшего служению отечественной научной фантастике пятьдесят лет жизни. Пятьдесят лет, за которые он опубликовал двадцать шесть книг, названия самых известных из которых - начиная с дебютной повести “Человек-ракета” - известны ВСЕМ настоящим ценителям отечественной научной фантастики.
        Романы “Рождение шестого океана” - и “Мы - из Солнечной системы”…
        Сборники рассказов и повестей “Месторождение времени”, “Нелинейная фантастика”, “Только обгон”, но прежде всего, конечно, - роман “В Зените”.
        Георгий Гуревич
        Приглашение в зенит
        ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
        Пятьдесят лет жизни были безраздельно отданы Георгием Иосифовичем Гуревичем Его Величеству Фантастике. За это время было издано 26 его книг, в том числе 4 крупных романа, множество научно-фантастических повестей и рассказов, а также литературоведческих и научно-популярных статей.
        Будучи ярчайшим представителем Второй волны[1 - Байкалов Д., Синицын А Волны // Фантастика-2002. Вып. 2. М., 2002.] отечественной фантастики, Гуревич отдал должное так называемой фантастике ближнего прицела. Начиная с дебютной повести “Человек - ракета” (1947 г.) (в соавторстве с Г. Ясным) и вплоть до романа “Рождение шестого океана” (1960 г.), он неизменно придерживался неписаных правил, характерных для этого направления. Однако если его “коллеги” в основном пропагандировали полезное народному хозяйству изобретательство, то Гуревич в своих произведениях преследовал несколько иные цели. О чем бы он ни писал: о методах выведения быстрорастущих деревьев, изобретении нетающего льда, регулировании тектонической деятельности или открытии беспроводного электричества - в центре его внимания неизменно находился человек. Фантастическая идея была лишь средством.
        При таком подходе к литературе было совершенно естественным присоединение Гуревича к плеяде авторов-шестидесятников, творения которых и составляют ныне классику отечественной фантастики. Повести и рассказы “Прохождение Немезиды” (1958 г.), “Пленники астероида” (1960 г.), “Мы - с переднего края” (1962 г.) открыли новый период в творчестве писателя, центральное место в котором, несомненно, принадлежит утопии “Мы - из Солнечной системы” (1965 г.), самому, наверное, недооцененному роману советской НФ. А между тем масштабное повествование о коммунистическом будущем человечества если и уступает в чем-то “Туманности Андромеды” И. Ефремова или “Полдню” А. и Б. Стругацких, то лишь незначительно.
        В начале 70-х годов интересы Гуревича все более склоняются в сторону гуманитарных наук. Перспективы развития общества, психология героев, обладающих сверхспособностями, составляют основное содержание сборников тех лет. Эти идеи автор развивает в повестях “Месторождение времени” (1970 г.), “Опрятность ума” (1970 г.) и “Когда выбирается “я” (1972 г.). Наибольшей же концентрации они достигают в романе “В Зените” (1972 г., дополн. 1985 г.) и примыкающем к нему рассказе “Глотайте хирурга!”, герой которых совершает путешествие к центру галактики.
        “Умирать обязательно, стареть обязательно, горевать обязательно и обязательно подчиняться времени”. Но что же делать, если осталось еще много нереализованных идей? Гуревич нашел выход. И фантастический и реальный. Фантастический - в повести “Делается открытие” (1978 г.) и романе “Темпоград” (1980 г.). Их персонажи живут и работают в ускоренном сконцентрированном времени. Реальный - в книге “Древо тем” (1991 г.), написанной в уникальной форме “НФ-конспекта”, целиком состоящей из оригинальных проектов, которые писатель не успел реализовать в виде художественных произведений.
        Кроме собственно литературной деятельности Гуревич занимался еще и активной пропагандой фантастики. Его книги “Карта Страны Фантазии” (1967 г.) и “Беседы о научной фантастике” (1983 г.) до сих пор считаются эталоном жанрового литературоведения. Нельзя также не отметить научно-философскую работу “Лоция будущих открытий” (1990 г.). “Постоянный глубокий интерес к науке, умение обобщать ее факты и изложить их доступно и увлекательно привели автора к созданию “Лоции”. Книга необычная, в ней чувствуются огромные возможности человеческого ума, она будит мысль, интерес к познанию мира”.
        В нынешнем 2002 году Георгию Иосифовичу Гуревичу исполнилось бы 85 лет. Его мемуары носят название “Приключения мысли”.
        А. Синицын, Д. Байкалов
        В ЗЕНИТЕ
        ДЕЛО О РОЗЫСКЕ ИСЧЕЗНУВШЕГО
        (МАТЕРИАЛЫ СЛЕДСТВИЯ: ДОКУМЕНТЫ, ЛИЧНЫЕ ЗАПИСКИ)
        1. ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ПРОИЗВОДСТВЕ ГОРОДСКОГО РОЗЫСКА
        10 ноября 19… года я, следователь уголовного розыска, юрист третьего класса Тверичев А. И., рассмотрев материалы об исчезновении г-на К., нашел: что гражданин К., находящийся в командировке в городе Ленинграде, выбыл в неизвестном направлении из гостиницы “Октябрьская” 2 ноября около 16 часов, оставив документы и лично ему принадлежащие вещи, но до сего дня не возвратился и себя не обнаружил, а потому
        постановил:
        объявить розыск г-на К., рождения 1927 г., уроженца города Москвы, беспартийного, ранее не судимого.
        Всем лицам, знающим о пребывании г-на К., известить уголовный розыск Ленинграда.
        Меры пресечения: Без мер пресечения.
        Приложения:
        1. Фотокарточка.
        2. Словесный портрет
        Рост выше среднего, около 175 см, фигура полная, голова круглая, шея толстая, цвет волос - черные с проседью, глаза карие, лицо овальное, лоб скошенный, брови широкие, нос большой, тонкий, с горбинкой, уши не выяснены, особые приметы - без особых примет. Характерные привычки не отмечены. Пальто демисезонное, двубортное, серо-голубого ратина, костюм полушерстяной, синий с голубой ниткой. Дактилоформула не снималась.
        2. ПИСЬМО ЛЁЛИ К. К НИНЕ Б.
        Дорогая Ниночка!
        Прости меня, пожалуйста, что я надоедаю тебе со своей тревогой, но я просто извелась, чувствую, что схожу с ума, ночи не сплю совсем, глотаю по пять таблеток, все равно глаз не смыкаю. Очень прошу тебя, сходи туда еще раз, потереби, узнай, шевелятся ли они. С телефонными запросами у меня ничего не получается. В гостинице отделываются смешочками: дескать, сами знаете, гражданочка, как мужья проводят время в командировках. А в розыске у вас идиотский порядок, принимают заявления только на третьи сутки после исчезновения. Может быть, человек провалился в какую?нибудь яму, лежит со сломанной ногой, умирает без помощи, а тут ждут трое суток. Я бы сама прилетела, но сейчас как раз сессия заочников, и манкировать не приходится, если остаешься в жизни одна. Нет, не придумывай для меня утешения, я понимаю, что произошло что-то ужасное. Тем более я знаю страсть Кеши к странствиям по всяким закоулкам, где люди не ходят никогда.
        Ниночка, твои тряпичные поручения я, конечно, не выполнила, но ты меня извини, сейчас не до того. В голове сумбур, все представляется в мрачном свете. Неужели… Нет, боюсь подумать.
        Тереби их, тереби ежечасно, умоляю тебя.
        Целую. Твоя Леля.
        3. ОТНОШЕНИЕ ИЗ ЛЕНИНГРАДСКОГО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА
        Гражданке К. Москва.
        Уведомляем Вас, что дело о розыске Вашего мужа г-на К., исчезнувшего 2 ноября с. г., принято к производству и поручено старшему следователю юристу 3-го ранга тов. А. Тверичеву, каковой свяжется с Вами в ближайшее время.
        4. СПРАВКА ИЗ ГОСТИНИЦЫ
        Дана в том, что гражданину К. согласно командировочному предписанию №…, выданному МО СП СССР от 26.Х.19… г., была предоставлена площадь в гостинице “Октябрьская”, в отдельном одноместном номере № 1075 с 29 октября по 2 ноября с. г. включительно. 2 ноября гр. К. выбыл в неизвестном направлении, оставив вещи и паспорт в гостинице.
        5. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ “ЛЕНИНГРАДСКОЕ УТРО”
        Уважаемый тов. редактор!
        Бюро секции очень просит Вас поместить в воскресном выпуске отрывок из романа “Ота-океаноборец”, принадлежащего перу безвременно погибшего писателя К… Именно этот роман обсуждался 1 ноября с. г. на семинаре научно-художественного жанра. Роман посвящен преобразованию природы планеты Земля. Герой его - японский юноша - мечтает о том, чтобы за счет акватории Тихого океана были созданы новые страны. Мечта его осуществляется. В финале он принимает участие в международной программе осушения прибрежных морей. Мы предлагаем дать отрывок, где фантастические плотины создаются с помощью искусственных вулканов, выливающих лаву в проливы, а затем море откачивается, обнажая дно. Последнюю главу автор назвал “Мгновение, остановись!”, имея в виду литературную преемственность. Герои его как бы идут по стопам Фауста, видя в созидательном творчестве высшее наслаждение.
        Секретарь секции О.
        Резолюция редактора синим карандашом:
        “Не стоит акцентировать внимание, пока дело не выяснится”.
        6. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ДЕЖУРНОЙ 5-ГО ЭТАЖА
        …Мы, дежурные, помещаемся в начале коридора, так что каждый проживающий проходит мимо конторки; прибывающий получает ключи, убывающий сдает. Хотя в коридоре тридцать номеров, всех помним по личности. Конечно, бывает, что кто?нибудь прошел незамеченный, потому что не сидишь на стуле как приклеенная, имея другие обязанности, как?то: прием и сдача белья, наблюдение за уборкой, регистрация. Гражданина К. помню хорошо: высокий, из себя полный мужчина, седоватый, в синем костюме с голубой ниткой. Первое время держал себя тихо, уходил в девять утра, как положено командированному, приходил к ночи тверезый. Однако в пятницу уже загулял. Ключи у сменщицы оставались в конторке всю ночь. Утром явился в выпившем состоянии. Безобразия не допускал, но вином пахло. Время я заметила точно потому, что гражданина ожидала записка. Ее оставил неизвестный мне старик, лет шестидесяти пяти, из себя низенький и кудреватый, давно не стриженный. Я подала записку проживающему К., он прочел, выразил неудовольствие: “Поспать не дают”. И велел разбудить в одиннадцать. Я разбудила точно, ушел он. Теперь возвращается после обеда,
веселый, видно, что добавил. Говорит: “Всё! Спать буду до вечера”. Однако часу не прошло, опять куда-то его несет. “Деньги на билет я вручил, паспорт в регистратуре, а я сам ухожу”. Не моя обязанность спрашивать, куда идет. И больше я его не видела в ту смену. Когда заступила опять, вижу - в конверте билет просроченный, до Москвы, купейный, в скором поезде. Дело к празднику, у нас приезжие в вестибюле на чемоданах сидят, а номер занятый по причине гражданина, который выпивает и просрочил командировку. Я написала рапорт как положено, а вещи с понятыми перенесла в кладовку согласно описи.
        Больше по делу ничего показать не могу.
        Об ответственности за дачу ложных показаний предупреждена.
        7. ИЗ ТЕТРАДИ СЛЕДОВАТЕЛЯ
        Версии о причинах исчезновения разыскиваемого по учебнику криминалистики
        1. Недоразумение. Нахождение у родственников, знакомых. Задержка по пути следования к местожительству.
        2. Легкомыслие. Загул. Нахождение у случайной знакомой.
        3. Намеренное сокрытие. Боязнь ответственности. Привлечение к судебному следствию. Уклонение от выполнения гражданских обязанностей.
        4. Осуществление долга. Нахождение на военной службе. Отбытие по месту вербовки.
        5. Задержание органами охраны порядка в связи с другим правонарушением.
        6. Внезапная болезнь. Несчастный случай.
        7. Самоубийство.
        8. Уголовное преступление. Убийство исчезнувшего с целью ограбления или иным преступным намерением.
        Для себя. Уже из предварительных данных явствует крайне легкомысленное поведение г-на К.: систематическое пьянство, отсутствие в гостинице в ночное время. Возможен загул, правонарушение в нетрезвом виде и т. д.
        Намеренное сокрытие маловероятно, поскольку К. не является материально ответственным лицом.
        Возможно прибытие по месту жительства без билета и документов. Запрашивать. Проверить происшествие по линии Ленинград-Москва.
        8. ИЗ ТЕТРАДИ СЛЕДОВАТЕЛЯ ДВА ДНЯ СПУСТЯ
        Среди неопознанных трупов в моргах,
        среди внезапно заболевших, доставленных “скорой помощью”,
        среди задержанных на улице за правонарушения
        разыскиваемый не обнаружен.
        Соответствующие версии отпадают.
        При обыске установлено, что в гостинице оставлен небольшой чемодан с застежкой- $1молнией” без замка, в чемодане нательное белье, умывальные принадлежности, книги для чтения. Бумаги, по показаниям дежурной, были разбросаны на столе. Все рисует картину непредумышленного исчезновения или умелой симуляции непредумышленного исчезновения.
        Получена справка из управления трудсберкасс города Москвы. На счету г-на К. имеется около шестисот рублей. В последние месяцы поступления и изъятия крупных сумм не было.
        И этот факт против предумышленного исчезновения.
        Больше всего похоже на случайный загул.
        Сосредоточил усилия на выявлении связей в Ленинграде.
        9. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ О., СЕКРЕТАРЯ СЕМИНАРА
        Исчезнувший г-н К. был приглашен на семинар по научно-художественной литературе наравне с другими авторами для обсуждения их произведений.
        Обсуждение книги К. проходило на высоком идейно-художественном уровне; критика была принципиальной, непредвзятой, взыскательной и бережно-корректной. В заключительном слове К. благодарил за откровенную критику. Благодарность его зафиксирована в протоколе.
        После закрытия семинара вечером 1 ноября состоялся товарищеский ужин, на который К. был приглашен наравне со всеми участниками. На ужине О. с ним не разговаривала. К. сидел на дальнем конце стола рядом с неизвестной гражданкой лет тридцати пяти, блондинкой, с прической “конский хвост”. С этой блондинкой К. и ушел, не дождавшись конца ужина.
        По мнению О., полный низенький кудреватый гражданин, упоминавшийся в показаниях дежурной по этажу, является известным писателем Л. - одним из руководителей семинара.
        (Замечание на полях: “Ну конечно - блондинка! Классическая учебная версия. Случайное знакомство. К. приводит блондинку на ужин, проводит с ней ночь, вечером 2 ноября идет к ней снова. Главное - найти блондинку!”)
        10. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ПИСАТЕЛЯ Л.
        …Лично я мало знаю К., поскольку он житель другого города. Способный человек, даже очень способный, но из тех, знаете ли, которые на любом месте могут быть полезны. Он мог бы стать хорошим педагогом и хорошим инженером, и литератор он довольно хороший… не из выдающихся. Не хватает ему все?таки особой, специфической литературной одаренности, это ощущается в его слоге. Естественно, мы дали понять ему наше мнение. В том и задача обсуждения, чтобы указать автору его недочеты. Но авторы, видите ли, обладают особой чувствительностью. Не лишено вероятия, что К. воспринял нашу критику чересчур болезненно. Я даже специально заехал к нему на следующий день, пригласил к себе, чтобы в домашней обстановке, мягко, в товарищеской беседе разъяснить ему нашу точку зрения. Он был у меня днем 2 ноября и ушел успокоенный. Мне никак не приходило в голову, что мы видимся в последний раз. Так что, как видите, литературная общественность была на высоте. И очень бы хотелось, чтобы в этом деликатном деле не было напрасно задето лицо нашей организации. Нам не в чем себя упрекнуть, но ведь есть же недоброжелатели…
        Да, в гостиницу заезжал именно я, чтобы лично пригласить К. Не успел поговорить с ним за ужином. К. оказался далеко от меня, на другом конце стола, и был очень увлечен беседой с неизвестной мне гостьей, очень хорошенькой блондинкой, лет двадцати трех-двадцати четырех. На том же конце стола сидел молодой ученый, физик Ф., активный участник нашего семинара. Мне кажется, он тоже убеждал в чем-то К. Попробуйте поискать этого физика.
        Личные заметки следователя:
        Критика повлияла на расположение духа! Есть основания для дела о понуждении к самоубийству? Не вижу!!! Даже если и нашлась бы предсмертная записка с упреками, все равно нет оснований. Советский писатель приветствует критику. Блондинка, только блондинка!!!
        11. ЗАЯВЛЕНИЕ
        В связи с делом о розыске исчезнувшего К. прошу оформить мне командировку в Москву на трое суток для опроса жены, родных и знакомых исчезнувшего с целью выявления его личных склонностей и привычек.
        12. ПИСЬМО СЛЕДОВАТЕЛЯ. ТРИ ДНЯ СПУСТЯ
        Уважаемый Василий Степанович!
        Обращаюсь к Вам как к бывшему учителю, не только как к непосредственному начальнику. Как Вы посоветуете?
        Поехал я в Москву допрашивать жену исчезнувшего и, честно говоря, даже хотел проверить версию злоумышленного участия жены в убийстве мужа; помню, Вы объясняли нам, что был такой случай в Саранске. Но фактов никаких, и внешнее впечатление против этой версии. Самостоятельная женщина, кандидат наук, в наследстве не нуждается. Да и нет там никакого наследства: ни дачи, ни машины, ни ковров каких?нибудь, на книжке 600 рублей, доверенность на нее же, на жену. Очень нервная. Нос красный, глаза красные, заплаканные, а сама на крик то и дело: “Вы плохо ищете. Человек погиб или погибает, а вы тут время теряете, буду жаловаться!” Припомнила, что муж хотел зайти к учителю географии Артемию Семеновичу, но пустой оказался номер. Я навел справки, старик умер, как раз недавно - 9 октября. Еще намекал ей насчет случайных знакомств. Опять в крик: “Не может быть, мы двадцать лет женаты, в ноябре юбилей, не было такого. Ищите на окраинах, - твердит. - Он у меня фантазер, чудак, любит бродить в пустынных местах, там, где люди не ходят. Забрел куда?нибудь и пропадает”.
        Ну вот, как бы Вы посоветовали, Василий Степанович? Вы меня учили рассуждать логически, меня логика выводит на эту блондинку. По версии чудаковатого поведения я не умею искать.
        13. ЗАПИСКА ОТ НАЧАЛЬНИКА
        Толя, приветствую!
        Городской розыск тебе разрешен.
        Считаю, что действуешь в основном правильно. Блондинку ищи. Но не упускай из виду и чудаковатости. Логика логикой, а подход должен быть индивидуальный. Имеешь дело с писателем, чья личность выражается и в произведениях тоже. Мой тебе совет, почитай книжечки исчезнувшего, потрать вечерок-другой. Может быть, он в народ мечтал уйти, как Лев Толстой, и теперь подался в землекопы или лесорубы. У меня все пока. Почитай внимательно!
        14. ИЗ ЛИЧНЫХ ЗАМЕТОК СЛЕДОВАТЕЛЯ
        Третий вечер читаю эту чертову фантастику, аж в голове трещит. Ракеты, планеты, кометы, дюзы, музы, грузы, пришельцы всякие. Вообще-то занятно, но к делу отношения не имеет. Насчет совхозов и лесхозов номер пустой. Исчезнувший больше интересовался будущим, космическим, земным, океаническим. Главный герой у него, одержимый японец, всюду возвел вулканы, чтобы океан теснить, моря осушать, увеличивать территорию Японии. Может, и потерпевший отправился на Дальний Восток моря осушать?
        Но сомнительно. Без денег, без паспорта, без вещей!
        Заметил в той же книге рассуждение о самоубийстве. Автор такое пишет: самоубийцу не надо осуждать, если он отработал 25 лет, вернул народу силы и средства, затраченные на обучение и воспитание. Долги уплатил и имеет право вешаться.
        Ненормальный этот автор. Всякое можно ожидать.
        15. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Ф. - КАНДИДАТА ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК
        С г-ном К. я познакомился на семинаре 1 ноября. Читал его вещи ранее, удивился, что грамотный и, видимо, рассуждающий человек сочиняет такие наивные ненаучные произведения, наполненные элементарными информативными ошибками. После обсуждения, на товарищеском ужине, разговорился, пригласил к себе домой. Сидели до трех часов ночи, потом К. заночевал у меня. Утром я отвез его в гостиницу на своей машине. Дорогой К. говорил, что в тот же вечер уедет в Москву. Более ничего о нем не знаю. Об исчезновении услышал впервые на следствии. Где я сам был в эти дни? В Пскове и в Михайловском, в Пушкинском заповеднике. Ездил туда на машине. Зачем? Просто так. Суббота, воскресенье плюс праздники, почти целая неделя свободная. На Байкале бывал, в Канаде бывал, а в Пскове не удосужился. Стыдно же! Выехал 2 ноября, после обеда, поспал немного, и поехали. Нет, не один, компанией ехали, на трех машинах. Фамилии могу назвать, не секрет. Конечно, подтвердят.
        Знаю ли я блондинку с прической “конский хвост”? Более или менее. Это моя законная жена, первая и единственная, с которой я живу восемь лет и собираюсь жить дальше. Сейчас позову.
        16. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ Ф., РАБОТАЮЩЕЙ В ОРГАНИЗАЦИИ П/Я №…
        Могу подтвердить показания мужа. С писателем К. я познакомилась в пятницу вечером в ресторане Дома литераторов. Муж был приглашен как участник семинара и взял меня с собой. Случайно оказались рядом с К., разговорились, затащили домой.
        О своих намерениях К. ничего необычайного не говорил. Теперь вспоминаю, что он смотрел на свое будущее мрачно. Сказал, что жить не захотел бы, если бы не смог писать книги. Я еще спросила: “А вы уверены, что можете писать книги?” Спросила потому, что я эту фантастику в руки не беру, удивляюсь, кто ее может читать вообще. Мог ли он сделать грустные выводы для себя? Не знаю. Кто же делает выводы из женского трепа?
        Потом мы с мужем уехали в Псков. Больше я не видела К.
        17. ХАРАКТЕРИСТИКА
        Гражданка Д. Ф. работает в организации п/я №… начиная с 1.III.19… г. в должности заместителя заведующего лабораторией специального назначения. Проявила себя ценным и дисциплинированным работником, является автором рационализаторских предложений.
        Идейно выдержанна, морально устойчива. Отношения с товарищами хорошие…
        18. ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ
        Вот тебе и блондинка с “конским хвостом”! Утерся? Но в результате прослежено полностью времяпрепровождение К. накануне исчезновения.
        Пятница 1.XI
        11.00-18.00 - работа семинара.
        19.00-22.00 - банкет.
        Ночь на 2. XI
        22.00-9.00 - в гостях у Ф.
        Суббота 2.XI
        9.00-11.00 - гостиница, отдых.
        12.00-15.00 - в гостях у Л.
        16.00 - возвращение в гостиницу.
        17.00 - уход из гостиницы, исчезновение.
        Итак, в 16.00 приходит в гостиницу и говорит о намерении спать до поезда. Час спустя покидает гостиницу. Что изменилось за час? Телефонный вызов? Чей? Ф. уже уехали в Псков Новое лицо? Никаких намеков не было. Самому что-то взбрело в голову? Версия чудачества опять? Единственная надежда - городской розыск.
        19. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ФАРМАЦЕВТА А. - РАБОТНИКА АПТЕКИ №…
        …Вообще-то клиентов не примечаем, очень много проходит за смену. Но этого запомнил по особенному разговору. Йод покупал, заплатил за десять бутылочек. На йод ограничений у нас нет, отпускаем в одни руки сколько спрашивают. Но нормальному покупателю хватает одного флакончика. Подивился: “Рана большая, что ли?” А он в ответ: “Разве йод ядовитый? Губы мажут же”. Разъясняю: “Все хорошо в норму, по предписанию рецепта. Можно губу помазать йодом, можно и желудок сжечь”. - “Хорошо, - говорит, - я не все сразу выпью”. Шутит, но не улыбается. Ну я растабарывать не стал. У меня клиенты в очереди шумят.
        Когда это было? Точно не помню, не обмануть бы. Вроде перед праздником за несколько дней
        20. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ Т. - КОНДУКТОРА ТРАМВАЯ №…
        Летом пассажиров полно, битком набито, стоят на одной ноге, потому другую поставить некуда. Осенью, однако, до парка порожняком гоняем. И вот под вечер, в субботу, этот ехал: без шляпы, пальто драповое, длинноватое против моды и полуботиночки, несмотря на слякоть. Ему бы на Невском тротуары топтать, нечего делать в парке осенью. Непонятная личность. И ведет себя странно. Пузырьками какими-то бренчит, на свет их смотрит, сам с собой разговаривает как психический. Глядит на пустое место и бормочет. Один раз даже в голос крикнул: “Решусь!” Хотела даже спросить: “На что решаетесь, гражданин?” Да посовестилась, не приучена мужиков задирать. Доехал до самого кольца, слез и потопал по лужам. Я еще приметила - не к дачам завернул, а в парк - прямо. Но время было позднее, я побежала в будку погреться, мне за мужчинами ни к чему присматривать.
        21. ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО ДЕЛУ О РОЗЫСКЕ ИСЧЕЗНУВШЕГО ГР. К.
        Хотя гр. К. или тело его до сего времени не обнаружено, тем не менее установленные факты свидетельствуют о нецелесообразности объявления ограниченного всесоюзного розыска.
        1) Установлено, что гр. К. вышел 2 ноября около 17 00 из гостиницы “Октябрьская”, не имея при себе ни документов, ни вещей, ни значительных сумм денег, без шляпы и в городских полуботинках, то есть не был подготовлен для дальней дороги.
        2) Из книги гр. К. “Ота-океаноборец”, гл. 30, видно, что автор давно размышлял о самоубийстве, оправдывая это недостойное сознательного человека деяние, считал его допустимым при наличии трудового стажа свыше 25 лет, каковой у г-на К. имелся.
        3) Хотя конкретных поводов для самоубийства у г-на К. не называлось, но, как показывает писатель Л., работники литературы крайне болезненно воспринимают критику и самокритику. Как раз за сутки до исчезновения состоялся семинар, где писателю К. разъяснили, что он не обладает достаточной одаренностью. После того, в ночь на 2/XI с. г., в откровенной беседе с г-кой Ф. исчезнувший заявил, что он и жить не захотел бы, если бы не смог писать книги.
        4) Установлено, что, выйдя из гостиницы, К. закупал йод в количествах, опасных для здоровья, при этом осведомлялся о размерах ядовитой дозы.
        5) Установлено, что после этого гр. К. ехал на трамвае до загородного парка и вел себя странно: сам с собой разговаривал, громко заявил: “Я решусь!” И при этом рассматривал бутылочки с йодом.
        6) Установлено далее, что, доехав до кольца, гр. К. удалился в сторону парка, безлюдного в это время года.
        Другие выходы из парка к железнодорожным станциям или на автомагистрали отсутствуют. Прохождение через парк для отъезда в другой населенный пункт нецелесообразно.
        Все это приводит к наибольшей вероятности версии самоубийства.
        Примечание.
        Тело исчезнувшего в парке не обнаружено. Но поскольку низины парка были затоплены во время наводнения 4 ноября с. г., а в дальнейшем схлынувшая вода унесла в залив ряд временных летних строений и даже древесные насаждения, тело исчезнувшего, если таковое находилось в парке, должно было оказаться вынесенным в залив.
        Все факты, известные следователю, изложены. Читатель может сделать вывод самостоятельно.
        Сделали? А теперь сверьте догадку с рассказом самого исчезнувшего.
        ПРИГЛАШЕНИЕ В ЗЕНИТ
        Тр-р-р!
        Телефонный звонок.
        Пронзительный, напористый, требовательный, тревожный. Тр-р-р! Сними же трубку, по-хорошему просят.
        В прежние времена неожиданность входила в жизнь стуком, набатом, заревом, цокотом копыт, лаем собак, криками, выстрелами. У нас все приключения начинаются с телефонного звонка.
        Но я не хочу приключений сегодня. Лежу на кровати, свесив руку, лежу усталый и беззащитный, жду-жду-жду, когда же уймется этот ненужный звонок.
        Ну кто позвонит мне сюда, в гостиницу? Ошибка, наверное, как вчера в шесть утра. “Внимание, с вами будет говорить Баку. Арсэн, Арсэн, слышишь меня, Арсэн? Я послала орэхи самолетом, встречай самолет с орэхами…”
        Да не Арсэн я, пропади ты пропадом, торговка! Где твой Арсэн? Откуда я знаю? В милиции, надеюсь.
        Ненавижу гостиницы. Что-то есть противоестественное в комнате, которая сдается всем подряд. Что-то неправильное в этой, пропахшей табачным пеплом мужской неуютности, в бездушной рациональности, когда на письменном столе не лежат блузки, а под подушкой нельзя найти взвод солдатиков в засаде. Мне душно в этой пустоте. Я хочу домой, в мир разбросанных блузок и штампованных солдатиков, в милый перевернутый мир, где одеяло - поле боя, а папка с рукописью - подставка для утюга.
        Разве я жалуюсь на семью? Жаловаться на близких неделикатно - это признак пошлой бесхарактерности. Наоборот, восторгаюсь. Хотя восхищаться близкими тоже не принято - это признак пошлой сентиментальности. Нет, правда, у меня прекрасная жена. Она - единственный в мире человек, который делает нужное раньше приятного и третьестепенное раньше главного. Сын - тот в другом роде. Мы никак не можем его убедить, что сначала надо переписать дневник, подравнивая буквы с одинаковым наклоном, а потом уже идти в кино. Лично я не могу убедить, потому что сам не убежден. Может быть, ему кино полезнее, чем чистописание.
        Звонит неугомонный.
        По существу, не надо бы валяться в номере. Сегодня последний день в Ленинграде, и не грешно бы сходить в Эрмитаж, повосторгаться тициановой Магдалиной с распухшими от слез губами и нежными красками Рафаэля. Но не пошел. Не люблю восторгаться там, где положено восторгаться. По-моему, Рафаэль слащав. Вот такое у меня мнение. Собственное!
        Да, вы угадали, я зол, я устал и разочарован, я высосан и измочален. Боком мне вышла эта поездка в Ленинград. Боком!
        А началось так мило: “Уважаемый имярек, ваша последняя книга вызвала всеобщий интерес. Многие читатели хотят высказать свое мнение. Мы были бы очень обязаны, если бы вы смогли приехать, чтобы лично принять участие в симпозиуме, посвященном…”
        Это очень лестно, если “книга вызывает всеобщий интерес”. Я крайне сожалел, что не могу взять с собой всех родных и знакомых, чтобы они своими ушами услышали, какой я умный. А кто у меня в Ленинграде? Дятел только? Надо будет обязательно позвонить, пригласить его на симпозиум.
        Дятел, как вы догадываетесь, прозвище, а не фамилия Так окрестили мы, непочтительные восьмиклассники, нашего учителя географии. Нос у него был как у дятла, крупный и прямой, колун, а не нос. И короткая шея, убранная в плечи, и характерный жест: выскажется и голову набок, поглядывает иронически. Признаю, поверхностное прозвище. Дятел все?таки глупая птица, трудно рассуждать, если голову употребляешь как долото. Но вид у него преумный. Долбит-долбит трудолюбиво, что-то выковыривает, рассматривает правым глазом, рассматривает левым, словно оценивает всесторонне. Вот и наш учитель любил расковыривать факты, причины, связи, аналогии, докапываясь до скрытой сути. Вытащит суть и на нас посматривает: каково? проняло ли? шевелятся ли извилины под лохматыми прическами?
        Приятно же этому Дятлу послушать, как симпозиум оценит посаженные им мысли.
        Я позвонил ему из гостиницы сразу же, как только вошел в номер.
        - Можно Артемия Семеновича?
        Пауза. Покашливание.
        - А вы кто будете?
        - Я его ученик. Из Москвы.
        Опять пауза. Кого-то спрашивают шепотом. И вслух:
        - Артемий Семенович умер девятого числа.
        - Умер! Да не может быть! Еще не старый совсем. На сколько он был старше меня - лет на восемь? Рядом бьет шрапнель, впереди уже нет никого. Ни спросить, ни посоветоваться. Своим умом живи.
        Ощущения эгоиста? Возможно. Но я же не выдаю себя за образец. Люди - сложные существа, во всех нас доброта сплавлена с эгоизмом. Разве не эгоистично каноническое причитание: “На кого ты меня покинул, родимый?” Покинул меня!
        А давно ли он пришел к нам в класс - молодой, черноволосый, с решительным носом! Пришел почему-то в середине года - в феврале. До него же преподавала географию Мария Никандровна - пышная дама с буклями, раз и навсегда восхищенная подвигами великих путешественников, почитавшая знаменитостей молитвенно и восторженно и считавшая своим долгом прививать эту восторженность нам - лоботрясам.
        Учиться у нее было легко и скучновато. География превратилась в святцы: святой Колумб, святой Кук, святой Амундсен. Отвечая, надо было показать маршрут на глобусе и с пафосом рассказать о заслугах. Мой приятель Дыня (тоже прозвище) держал пари на десять пирожных, что о Колумбе и Куке расскажет одними и теми же словами. И пирожные получил. Пятерку тоже.
        И вот, нарушая это дремотное спокойствие, в класс вторгся Дятел и с ходу прочел нам лекцию о миграции материков и полюсов. Честное слово, в географию это не входило. Но у Дятла были свои представления о границах предмета, о границах наук вообще. Даже не знаю, что он нам преподавал: геохимию-геологию-геотехнологию-геоэкономику-геореконструкцию - некую “глобалистику”, о которой только сейчас заговаривают. Никандровна описывала нам лик Земли, Дятел - планетарную строительную площадку. Мы все писали у него рефераты-проекты: “Орошение Сахары”, “Отепление Арктики”, “Подводное земледелие”, “Если бы Урал тянулся с запада на восток”. Про осушение Средиземного моря писал я. Не от той ли темы родился мой “Ота-океаноборец”?
        Как горько плакали у Дятла милые и старательные девочки, безупречно знавшие точные ответы на заранее поставленные вопросы (компьютеру им сдавать бы), способные спросонок наизусть ответить, что столица Гватемалы - Гватемала, Сальвадора - Сан-Сальвадор, а Гондураса не Гондурас, а вовсе Тегусигальпа.
        - А почему все это разные государства? - спрашивал Дятел. - Ведь сначала же была единая Центрально-Американская Республика. Вы этого не проходили, Танечка? Безусловно, не проходили. Но не хочется ли вам подумать своей собственной хорошенькой головкой? И в каком же классе вы начнете думать? Я бы не советовал откладывать до замужества, даже для замужества полезно думать.
        “Замечательно” было любимым словом Никандровны. Дыня подсчитал, что на одном уроке она произнесла “замечательно” 78 раз. Дятел предпочитал “любопытно” (16 раз за урок в среднем). Земля, природа, народы и мы, ученики, представлялись ему любопытными явлениями. Он наслаждался пониманием, любил извлекать истину из?под коры слов. Истины же предпочитал неожиданные, парадоксальные. Его так увлекала сложность мира и процесс понимания этой сложности.
        И вот он умер. Три недели назад, девятого числа.
        Я решил почтить его память, во вступительном слове сказал о нем на симпозиуме. Хотел отдать дань уважения, но боюсь, что прозвучало это самодовольно: вот, мол, у скромного учителя понимания выросли такие пониматели, как я. Так или иначе, сказал, уселся в президиуме, положив локти на красную скатерть и благодушно поглядывая на молодых читателей (и читательниц), желавших высказать свое мнение о книге, “вызвавшей всеобщий интерес”.
        Но тут началось непредвиденное.
        На трибуну вышел молодой человек с оттопыренными ушами, кандидат физматнаук такой-то и заявил:
        - Один видный ученый так сказал о своем ученике: “Хорошо, что он стал поэтом, для математики у него не хватает воображения”. Видимо, замечание это было очень глубоким и метким, ибо, встречаясь в жизни своей с так называемой научной фантастикой, я всегда поражался редкостному отсутствию воображения у авторов.
        Я представляю себе, что, если бы фантасту XVIII века кто?нибудь шепнул, что из Петербурга в Москву надо будет возить по миллиону пудов в сутки, что живописал бы он? Конечно, гигантскую телегу величиной с дом и упряжку битюгов размером с жирафа. Фантасты XX века знают, что к Луне летают на ракете. И что изображают они, пытаясь рассказать о полете к звездам? Нехимическую, фотонную, субсветовую, но все равно - ракету. Космического битюга! И что вообразит фантаст, если речь зайдет об осушении океана? Насос! Примерно такой, какой качает у него воду на даче из колодца, но побольше- насос-битюг. Я могу привести расчеты, если вас не пугают цифры…
        И он действительно привел расчет, из которого получалось, как дважды два четыре, что, если все берега Японского моря уставить насосами, они будут выкачивать воду 177 лет и три месяца с половиной. При этом уровень океана поднимется на пять метров, в результате человечество потеряет больше, чем приобретет.
        Этого молодого человека я начал слушать с благодушной улыбкой, так и застыл, забыв согнать улыбку с лица. Спохватился, когда он уже сходил с трибуны. А на его месте уже стоял другой оратор - седоватый, румяный, с острой бородкой. Председатель назвал фамилию. Конечно, я знал Л. - автора лирических рассказов о лесниках и рыбаках, простых людях, у которых набираешься мудрости, сидя у дымного костра комариными ночами.
        - Не совсем понимаю, для чего тут называли цифры, - так начал он. - У нас ведь не проект обсуждается, а книга, художественное произведение. А что есть художество? Это изображение. Художник рисует красками, писатель - словами. Вот ноябрьская осень: белые тропинки на зеленой траве. Голая земля уже промерзла, обледенела, заиндевела, а под травой теплее - там снег тает. Замерзшие лужи аппетитно хрустят, словно сочное яблоко. Под матовым ледком белые ребра - ребристая конструкция, как у бетонного перекрытия.
        Может быть, бетонщики у луж позаимствовали схему? Вот такие штрихи копишь для читателя, складываешь в память, на подобных ребрах держится художественность. Но я не понимаю, может быть, мне здесь объяснят на симпозиуме, на каких ребрах держится фантастика? В будущем никто из нас не бывал, в космосе автор не бывал, океаны не осушал. Какими же наблюдениями он потрясет нас? Как поразит точной деталью, удачным словечком, если все он выдумывает от начала до конца. Я прочел десять страниц и сдался. Язык без находок, холодный отчет, деловитая скороговорка. И я подумал: может быть, так называемая фантастика просто эскапизм - бегство от подлинных тревог действительной жизни в нарядный придуманный мир. И одновременно эскапизм автора - бегство от подлинных тягот мастерства в условную-неправдивую нелитературу. К образу марсианина упреков нет, никто не видел марсиан, описывай как хочешь, первыми попавшимися стертыми словами. На рынке принимают стертые монеты, невзыскательный читатель принимает стертые слова. Но это не-ис-кус-ство, не?ли-те-ра-ту-ра!
        А там пошло и пошло. Наслушался я комплиментов. Одни поддержали физика, другие - лирика. И хотя к заключительному слову я наготовил достаточно возражений, едва ли мне удалось отбиться. В преглупом положении оказывается повар, уверяющий, что суп был отменный… или же писатель, уверяющий, что его книга отменная. Суп - дело вкуса. Некоторые вообще не любят супов. Некоторые вообще не принимают фантастику.
        Тр-р-р!
        Трескуче! Требовательно! Настыр-р-рно!
        - Ну кто там?
        - Миль пардон! Простите великодушно, сударь, что я нарушаю ваше одиночество. - Голос старческий, надтреснутый, слова выговаривает медленно, словно прожевывает каждое. И лексика какая-то нафталиновая: - Я обращаюсь к вам исключительно как читатель. (“Знаем мы этих читателей - непризнанный поэт или изобретатель вечного двигателя”.) Мне доставило величайшее наслаждение знакомство с вашим вдохновенным пером. Я просил бы разрешения посетить вас, чтобы изъяснить чувства лично.
        - К сожалению, я уезжаю в Москву сегодня.
        - Я звоню из вестибюля гостиницы. Если позволите, поднимусь сейчас на лифте. Я специально приехал из пригорода. Буду обязан вам чрезвычайно по гроб жизни…
        - Ну хорошо, если вы специально приехали…
        Проклятая мягкотелость! Теперь еще вставать, галстук завязывать. Ладно, минут пять еще есть. От вестибюля путь не близкий: лифта надо дождаться, подняться на пятый этаж, пройти длиннющий коридор с красной ковровой дорожкой и еще более длинный - с синей. Полежу подумаю. Так на чем я остановился?
        Что я не отбился, никого не убедил в собственной правоте. Чем убеждать? У меня слова, и у них слова. Но беда в том, что мечтатели говорят о гадательном будущем, которое за горизонтом, а скептики о подлинных сегодняшних трудностях. И скептики правы сегодня, но мечтатели все?таки правы завтра. Однако не каждому удается дожить до этого завтра.
        Потом был банкет, скромный банкет в складчину. Отказаться было неудобно, обиженному неприлично показывать, что он обижен. Мы сидели за длинным столом, поднимали бокалы за председателя, секретаря, устроителей, гостей, ленинградцев, москвичей и закусывали коньяк заливной осетриной. Наискось от меня оказался ушастый физик, почему-то он не пил ничего, а рядом - блондинка спортивного вида с “конским хвостом” на макушке и экзотическим именем Дальмира. Эта охотно чокалась и лихо опрокидывала. После четвертой рюмки я захмелел и зачем-то начал жаловаться блондинке на ушастого физика. Дальмира вспыхнула, сказала, что заставит его загладить обиду немедленно. Трезвенник был призван; оказалось, что он законный муж “конского хвоста”. Ему велено было извиняться, а мне - принять извинения и в знак примирения и вечной дружбы немедленно ехать к ним в гости.
        Я не стал упрямиться. На вкус и на цвет товарищей нет. У читателей могут быть свои вкусы. Даже моей жене нравится не все подряд. К тому же коньяк кончился, а до полуночи было еще далеко.
        Супруги увезли меня на своей машине, какой-то особенной, трехцветной, бело-черно-голубой. Физик сел за руль, потому-то он и не пил на банкете. Вел он лихо и всю дорогу рассказывал, как ему удалось поставить какое-то необыкновенное кнопочное управление. И в квартире у него все было необыкновенное: потолки цветные, на дверях черно-красные квадраты и старинные медные ручки. И салат подавали не на тарелках, а на листьях, а листья лопуха специально хранились в холодильнике. Потом еще был сеанс любительских фильмов о Каире, Риме, Монреале, Суздале и Сестрорецке. И всюду физик был главным оператором, а Дальмира - кинозвездой. Оказывается, у них, у физиков, принято ездить на конгрессы с женами. И вот я любовался, как “конский хвост” развевается на фоне пирамид, колонн, небоскребов, соборов и пляжных зонтиков. Я восхищался, высказывал восхищение вслух, а сам думал: зачем же нужно было бить наотмашь, а потом улещивать? Все ждал объяснений, в конце концов сам завел разговор.
        - Есть темы, - сказал я, - и есть детали. Книги пишутся не о насосах.
        - Вот именно, - сказал физик. - И не пишите о насосах.
        - Я и не писал о технике, - выгребал я на свою линию. - Я писал о перспективах развития. Бытует модное мнение, что планета наша тесновата, иные за рубежом воинственность оправдывают теснотой. Океан у меня не просто Тихий океан, это символ простора. Я хотел доказать, что впереди простор у человечества.
        - Но вы не способны доказать, - возразил физик. - Доказывает наука опытами, точными цифрами. А наука в наше время так сложна, так глубока и содержательна, она не по плечу дилетанту. Каждая лаборатория - это же цех, синхрофазотрон - целый завод. Открытия не делаются за письменным столом, ваши кустарные рассуждения только отнимают время у специалистов. Уверяю вас, мы справимся без вас. Сделаем все, что потребуется, рассчитаем на сто лет вперед. И океаны ваши осушим, новые нальем тоже. Но не убогими насосиками. Прошу вас, не пишите про насосы, расскажите нам о людях. Вы писатель, люди у вас получаются. Этот японский юноша, возненавидевший океан, угнетающий его родной остров, превосходен, просто великолепен. (Преувеличенные эпитеты за счет вина).
        - Владик, ты хотел нам Эльбрус показать, - сказала блондинка капризным тоном. - Там чудные слайды: канатная дорога и я на такусенькой жердочке.
        Физик с энтузиазмом переключился:
        - Сейчас, ребята, поскучайте минуточку. Я подберу по порядку.
        И исчез за дверью.
        Дальмира взяла меня за руки, заглянула в глаза:
        - Вы не обиделись?
        - Честно говоря, обиделся. Выражаясь высокопарно: “Я - это мои книги”. Возможно, я и жить не захочу, если пойму, что мне не стоит писать.
        - А я могу не писать, могу не работать, не убирать и не готовить обед. Могу лежать на диване и не думать. Скучно? Вот почему я такая скучная, объясните, инженер человеческих душ.
        Выпил я лишнее, а то бы не взялся отвечать на такие вопросы.
        - Вам скучно потому, что вы имеете возможность лежать и не думать. Женщине вообще скучно, если у нее нет детей. Это избитая истина, но избитые истины тоже бывают справедливыми, даже чаще, чем парадоксы.
        - А зачем дети? - протянула она. - Ведь дети - повторение пройденного. Ну будет у меня девочка, я научу ее говорить, читать. Станет она читать про любовь, мечтать о любви, искать, пробовать, менять. И годам к тридцати поймет, что все мужчины одинаковы. Как я поняла. Но еще через тридцать лет.
        Я молчал. Мне ее переживания казались надуманными.
        - А вы не считаете, что все мужчины одинаковы?
        - Вам виднее. Вероятно, одинаковы. Все, кроме любимого.
        И тут она поцеловала меня. Прижалась, впилась губами. Губы были горячие, липкие и сладкие от вина, а глаза открыты и смотрели холодно, словно приглядывались: “А ты как любишь, инженер душ? Как все или по-особенному?”
        Из соседней комнаты послышался голос физика:
        - Ребята, вы не скучаете там? Сейчас я приду, я уже заканчиваю.
        Часа в три меня уложили подремать на диване, а в восемь физик отвез меня в гостиницу. Я поднялся на пятый этаж, преодолел коридор с красной дорожкой и коридор с синей дорожкой, и дежурная вручила мне вместе с ключом записку - сверхлюбезное и настойчивое приглашение Лирика на обед в семейном кругу. И не было основания отказаться. Физика я посетил, почему обижать отказом Лирика?
        Лирик жил на окраине, где-то за Старой Деревней, в вылинявшем серо-голубом доме с резными наличниками. Видимо, лет двадцать назад здесь были дачи; теперь город пришел сюда, многоэтажные корпуса обступили садики, выше сосен поднялись строительные краны, под самым забором Лирика, рыча, ерзал бульдозер. Я долго ждал за калиткой, слушал нервический лай собаки, потом меня провели через мокрый сад с голыми прутьями крыжовника и через захламленную террасу в зимние горницы. Там было натоплено, уютно, душновато и стол уже накрыт. Опять я пил, на этот раз приторные домашние наливки, и закусывал маринованными грибками, подгорелыми коржиками и вареньем пяти сортов.
        Лирик рассказывал о своем саде: какие там летом яблони, и жасмин, и настурции, и ноготки, и где он достает черенки, и откуда выписывает рассаду. Показывал трофеи охотничьих похождений: чучело глухаря, шкурку лисицы. А я слушал и удивлялся: зачем же было нападать так яростно, чтобы потом радушно угощать? Все ждал объяснений, потом сам завел разговор.
        - В литературе есть темы и есть детали, - сказал я. - Книги пишутся не о насосах.
        - В точности это самое я и говорил вчера, - подхватил Лирик. - Вы понимающий инженер, это чувствуется в каждой строчке. Но книги пишутся не о насосах. Есть только три вечные темы: любовь, борьба, смерть.
        - Я и писал на вечную тему, - упрямился я. - Писал о вечной борьбе человека с природой, скуповатой и неподатливой. Писал о споре разведчиков с домоседами. Во всех веках идет дискуссия: рваться вперед или тормозить? И что впереди: вечный подъем или предел, застой и гибель? Мне лично скучно было бы жить, знай я, что мое поколение предпоследнее. Вот и хочется показать, что впереди простор, наука может обеспечить тысячелетнее движение…
        И тут в разговор вмешалась жена Лирика. До сих пор она сидела молча, с поджатыми губами, ни слова не говоря, пододвигала вазочки с вареньем.
        - Что она может, ваша наука? Лечить не лечит, губит все подряд. Вот-вот-вот! - Она показала на окно. - Такая благодать была, выйдешь на террасу, сердце радуется. А теперь на розах копоть, яблони не плодоносят. А вы говорите: “Наука обеспечит!”
        И она выплыла, хлопнув дверью, монументальная, полная достоинства и благородного гнева.
        Лирик, несколько смущенный, погладил мою коленку:
        - Не обижайтесь на нее, дорогой. Вы поймите: людям нужны простые понятные радости: бабушке - внуков понянчить, дедушке-с удочкой посидеть у залива, послушать музыку тишины. Сейчас за тишиной надо ехать в Карелию, километров за двести. На двести километров от города под каждым кустом бутылки и консервные банки. И тут еще ваша мечта о насосах, выпивающих море. Я прочел, меня дрожь проняла. Представил себе эти ревущие жерла, глотающие всю Малую Невку зараз. А потом вместо залива топкий ил, вонючая грязь отсюда и до Кронштадта, ржавые остовы утонувших судов, разложившиеся утопленники. Дорогой мой, не надо! Пожалейте, будьте снисходительны. Оставьте в покое сушу, море и нас. Мы обыкновенные люди с человеческими слабостями. И писать для нас надо, учитывая слабости: чуточку снисхождения, чуточку обмана даже, утешающего, возвышенного. А у вас холодная и точная логика конструктора. Она словно сталь на морозе, к ней больно притронуться. Вы цифрами звените, как монетами, все расчет да расчет. Для писателя у вас тепла не хватает.
        И вот, разоблаченный, я лежу на гостиничной койке, бессильно свесив руки. Для науки у меня не хватает воображения, для литературы - тепла. И тут еще является читатель, который, испытав величайшее наслаждение, хочет изъявить чувства лично…
        Стук!
        Как, уже? Преодолел лифт и две ковровые дорожки?
        - Миль пардон! Я имею честь видеть перед собой?..
        Грузный, лысый, с шаркающей походкой. А одет нарядно: запонки на манжетах, манишка, старомодный шик. И французит. У нас это вышло из моды лет пятьдесят. Из эмигрантов, что ли?
        - Простите, по телефону не расслышал вашу фамилию.
        - Граве, Иван Феликсович Граве, с вашего разрешения.
        - Астроном Граве? Но мне представлялось, что вы гораздо старше.
        - Я не тот Граве, не знаменитый. Тот - мой двоюродный дядя. Он умер недавно в Париже. Меня тоже увезли в Париж мальчиком Там я учился, там работал. Но Петербург в моей семье всегда считали родным городом. И вот удалось вернуться на склоне лет.
        “Ну и чего же ты хочешь от меня, племянник знаменитого дяди?”
        - Миль пардон, - пыхтит он. - До сих пор я не имел чести лично, тет-а-тет, беседовать с писателем, жени?де-леттр. Даже смущен немножко. И недоумеваю. По вашим вещам я составил себе представление о вас, как о юноше порывистом, нервозном, с пронзительным взором и кудрями до плеч. Я полагал, что фантастика, как поэзия, жанр, свойственный молодости. А вы человек в летах, склонный к тучности, я бы сказал…
        “Что за манера - прийти в гости и вслух обсуждать фигуру хозяина”.
        - Внешность обманчива. Кто же судит по внешности?
        - Слова мои - чистейшая демагогия. Все мы судим по внешности. Молоденькая и хорошенькая - значит милая девушка. Прилично одет - уважаемый человек, плохо одет - подозрительный.
        - Но согласитесь, однако, что человек с моим обликом не может сделать великое открытие.
        “Все ясно - непризнанный изобретатель. Сейчас будет уговаривать написать о нем роман”.
        - Для открытия прежде всего нужна аппаратура, - говорю я. И собираюсь повторить слова Физика о синхрофазотроне.
        - Да-да, аппаратура, оборудование, - подхватывает он. - Астроном, прикрепленный к рекордному телескопу, как бы получает ярлык на открытие. Впрочем, и тема играет роль. Вы заметили, что широкую публику интересуют не все разделы астрономии, а только экстремальные, краевые. С одной стороны - очередное, достижимое: Луна, Марс, Юпитер, с другой стороны - наиотдаленнейшее: квазары, пульсары, предельное и запредельное. Альфа и омега!
        - А на вашу долю выпала буква в середине алфавита?
        - Именно так, отдаю должное вашей проницательности. Мю, ню - что-то в таком духе. Выпала, досталась, определена судьбой. Знаете, как это бывает: молодой специалист идет туда, где место есть. Дядя устроил меня к Дюплесси, шеф занимался шаровыми скоплениями, мне поручил наблюдение переменных в шаровых. Так я и застрял на этой теме. А кого интересуют шаровые? От Солнца тысячи или десятки тысяч парсек. Практически недостижимы, философского интереса не представляют. Среднее звено. Ученый, работающий в среднем звене, невольно считается средним.
        Я окончательно перестал понимать, к чему клонит мой гость. Сочувствия ищет, что ли? Предложит написать роман о судьбе гения, вынужденного заниматься маловажным делом?
        - Среднее, невыразительное звено, - продолжал Граве. - Хотя на самом деле там много таинственного и непонятного. Проблема равновесия, например. Ведь шаровые не вращаются. По закону тяготения все звезды должны бы падать к центру, падать и взрываться. Однако же не взрываются. Построена качающаяся модель: светила падают и взлетают, падают и взлетают… Увлекательнейшая проблема…
        - Вероятно, увлекательно для специалистов, - сказал я. - Для избранных. Рядовых людей волнует то, что их касается. Есть ли жизнь в космосе, например?
        - Да-да, жизнь в космосе, всем нужна жизнь в космосе. - Он сокрушенно покачал головой. - Когда Моррисон и Коккони ловили сигналы с Тау Кита, об этом писали газеты во всем мире. А что может быть наивнее: из миллиардов звезд выбрать одну и надеяться, что именно оттуда идут радиопередачи? Уж лучше бы направили радиотелескоп на шаровое. Сотни тысяч звезд в одном направлении, в тысячи раз больше шансов, чем у Моррисона и Коккони.
        Я насторожился. Кажется, этот Граве - человек с сюрпризом.
        - Вы ловили сигналы?
        Но он тотчас же ушел в кусты:
        - Нет, я только хотел спросить вашего совета, как человека, размышляющего о вселенских проблемах. Я предполагал написать небольшую повесть о сигналах из шарового. Вот мой герой ловит сигналы из космоса. Что ему передают, как бы вы посоветовали?
        “Ах, совет всего лишь? Ну, этого добра хватает”.
        - О сигналах написаны сотни повестей, - сказал я. - Надо придумать какой?нибудь оригинальный способ. Пускай ваш герой-астроном, как и вы, наблюдает переменные звезды. Но сама переменная может быть передатчиком. Звезда мигает, допустим, та цивилизация управляет вспышками, посылает точки и тире в пространство.
        - Значит, вы советуете мне внимательно наблюдать неправильные переменные в шаровом?
        “Темнит этот Граве. Путает”.
        - Разве я астроному советую? Я советую вставить в повесть.
        - Да-да, я именно это имею в виду: описать наблюдение переменных. А что конкретно, извините за назойливость, вы рекомендовали бы передавать со звезд точками и тире?
        - Обычно предполагают передавать какую?нибудь математическую истину: 2 ? 2 = 4, или 3 ? 3 = 9, или: 3-4-5 - стороны египетского треугольника - свидетельство грамотности в пределах начальной школы. Но до шаровых десятки тысяч световых лет, нет возможности дождаться ответа на вопрос. Надо сразу сообщить что?либо существенное. Говорят, всю сумму знаний можно вместить в часовую передачу.
        - Сумму знаний вы рискнете посылать неведомо кому?
        - Пожалуй, не рискнул бы. Но тогда, может быть, стоит передать чертеж, космического корабля. Вот вам карета, приезжайте в гости.
        - При условии, что на Земле сумеют сделать эту карету.
        - А как же иначе? Ну, если бы Они побывали на Земле, Они могли бы оставить корабль в какой?нибудь пещере. Тогда можно было бы сообщить ее координаты или же карту с крестом, как в “Острове сокровищ”.
        Граве, кряхтя, поднялся с кресла. Вытянулся, словно премию собирался вручить.
        - Эта догадка делает вам честь, - сказал он торжественно. - Вы улучшили мое мнение о всем племени земных фантастов. Смотрите, вот что я получил в результате трехлетних наблюдений неправильных переменных в скоплении М-13, шаровом Геркулеса.
        И было это как дверь в сказку в комнате Буратино. Гостиничный номер, тумбочка светлого дерева, лампа на гнутой ножке, под стеклом список телефонов, шишкинские медведи на стене, так называемые “Медведи на лесозаготовках”. И в заурядном этом номере заурядный старик, пыхтящий от одышки, вручает мне астрограмму - привет чужих миров.
        Светокопия красновато-коричневая - такие делают сейчас строители. На ней пунктиром контурная карта. Один участок выделен квадратиком. В углу он же в увеличенном масштабе. На нем тоже квадратик. Так четырежды.
        - Узнаете?
        Конечно, я узнал. На главной карте лежал, уткнув нос в сушу, Финский залив, похожий на осетра с колючей спинкой. Первый квадрат выделял дельту Невы с островами. Следующий вырезал берег Невки, примерно там, где находилась дача Лирика. На третьем квадратике виднелось нечто похожее на гроздь бананов - озера, возможно; на четвертом - скала, похожая на удлиненную голову, такие стоят на острове Пасхи. Последний квадратик находился в ухе этой головы, а в увеличенном виде изображал группу точек.
        - Узнаете? - переспросил гость.
        - Яснее ясного: на конце Финского залива в устье Невы найдите такой-то остров, на нем эти три кривулины - гряды или пруды, возле них камень, похожий на голову, полезайте в ухо или нажмите в ухе кнопку, там дорога в шаровое скопление.
        - Только это не шаровое, - сказал он, показывая на точки, - здесь их пересчитать можно.
        - Да-да, позвольте. В самом деле, точки расположены кругами. На атом, пожалуй, похоже. Какой же? Семь точек на внешней орбите. Галоид, значит. Не фтор, не хлор, не бром. Йод, следовательно. При чем тут йод, как вы полагаете?
        - Не знаю, возможно, йод - это кнопка, как вы изволили выразиться. Ведь шишечку, кнопочку какой?нибудь мальчик мог нажать случайно. А йодом кто же будет поливать камни. Во всяком случае, йод надо захватить с собой.
        - Вы уже были там, вы нашли этот камень?
        - Мне не хотелось осматривать его без свидетелей. Я просил бы, я надеюсь упросить вас сопровождать меня. Если вы согласитесь завтра поутру…
        - Завтра поутру я уже буду в Москве.
        - Какая жалость! И никакой возможности нет отложить отъезд? Сегодня уже поздновато. Через час начнет смеркаться. Правда, сумерки здесь долгие, на шестидесятой параллели. Все же часа два с половиной есть в нашем распоряжении.
        - Но я без сил совершенно. Надо же дух перевести.
        Гость покачал головой с сокрушенным видом.
        - И вы еще утверждаете, что рядовых людей волнует проблема космических контактов. Кого же волнует, если вы, писатель-фантаст, автор произведений о пришельцах, самое заинтересованное лицо, предпочитаете воздержаться от лишних усилий? Сами же мне советовали составлять схемы по сигналам неправильных переменных, а когда я показываю подобную схему, выясняется, что вам важнее всего отдых перед дорогой. Как будто вы в поезде не можете выспаться. Что же спрашивать с рядовых читателей? Пожмут плечами, улыбнутся. А если я без свидетелей отправлюсь осматривать, разве мне поверят? В фальсификации обвинят.
        - Едем!
        Почему я решился так быстро? Во-первых, раздумывать было некогда, время поджимало. А во-вторых, чем я рисковал, собственно говоря? Окажусь в глупом положении? Но я не уверен, кто глупее: человек, поверивший слову, или тот, кто воображает себя умным потому, что обманывает. Да и не похож на любителя розыгрышей этот тучный, старомодно французящий старик с одышкой. Ограбят в пустынном месте? А у меня три рубля в кармане. Вот будет весело, когда шайка грабителей будет делить мою трешку на троих. Впрочем, и такая роль едва ли подходит моему гостю.
        Но на всякий случай я все?таки сказал дежурной, сдавая ключ от номера, погромче сказал, так, чтобы Граве слышал:
        - Вот деньги за билет, его принесут сегодня. Трешка останется до Москвы. Хватит, как вы думаете? Впрочем, все равно, вагон-ресторан закрыт ночью. А паспорт я у вас возьму потом, с билетом вместе.
        Подумал я и о том, что Граве чужак, приезжий в нашей стране, да еще из эмигрантов. Может, у него какие?нибудь тайные планы, не космический корабль он ищет, а фамильный клад, брильянты из двенадцати стульев. Но зачем ему лишний свидетель тогда?
        На улице стояла ленинградская погода: рваные тучи неслись низко-низко, казалось, каждая облизывает крыши. Дождь то моросил, то барабанил, порывистый ветер швырял брызги в лицо. Вчера мне говорили, что, если ветер не переменится, воду запрет в Неве, и будет наводнение вроде описанного в “Медном всаднике”. По радио уже передавали, что вода поднялась на метр выше ординара.
        Мы обошли несколько аптек на Невском и на Литейном. Граве считал, что йода надо запасти побольше, по крайней мере полстакана, а нам отпускали один-два пузырька. В последней аптеке я даже выругался. Спросил: “Чего вы боитесь? Не яд же. Йодом губы мажут”. И пожалел, что затеял разговор. Фармацевт долго и нудно объяснял мне, что все дело в дозе, змеиным ядом лечатся и пчелиным ядом лечатся, а йодом можно желудок обжечь, только медик с высшим образованием может установить, какая доза для меня лечебная, какая целебная, а какая смертельно вредная.
        - Вот и дайте мне несмертельную дозу, - сказал я.
        Такси поймать не удалось. Ленинградские таксисты не замечают протянутой руки. Поехали через весь город на трамвае. Сквозь забрызганные стекла смутно виднелись тесные боковые улочки, трамвай скрежетал на крутых поворотах, чуть не задевая углы домов красными своими бортами. Я худо знаю Ленинград, не могу объяснить, где мы проезжали. Кажется, крутили где-то у Финляндского вокзала, потом перебрались на Петроградскую сторону. Вокруг, держась за поручни, тряслись пассажиры с мокрыми утомленными лицами, капли бежали у них по скулам. И я, мокрый и усталый, трясся в такт со всеми вместе. История с космической телеграммой казалась мне все нелепей.
        Опять мы переехали через мост и оказались в районе новых домов. Во всех городах есть такие, и везде они называются “наши Черемушки”. В Черемушках почти все пассажиры сошли, мы с Граве оказались в пустом вагоне.
        - Так что вы хотите узнать у наших звездных друзей? - спросил он. И сразу увел мысли с торной дороги сомнений.
        - Все надо узнать. И главное - то, о чем мы спорили на симпозиуме: вперед или на месте? Ощущают они простор впереди или же глухую стену? Моря наливают и осушают или лелеют садочки и заливчики, тишину оберегают для удильщиков?
        И тут он спросил в упор:
        - А вы сами отправитесь узнавать? Если там, под камнем, спрятан космический корабль, не корабль, лифт какой-то межзвездный, вы подниметесь на том лифте в зенит?
        - Ну, я полетел бы с удовольствием, но едва ли меня сочтут достойным. Подыщут более подходящего, молодого, крепкого, натренированного, лучше подготовленного физически и технически, астронома какого?нибудь или социолога.
        - А если нет времени подыскивать? Если надо решиться сегодня?
        Я ужаснулся:
        - Только не сегодня. Подумать надо. Столько дел!
        Почему я ужаснулся, собственно говоря, почему принял вопрос всерьез? Видимо, уже воспринимал Граве как человека с сюрпризами. Пришел скромником: “Ах, я восхищенный читатель, ах, прошу у вас совета…” А потом вытащил свою астрограмму, послание звезд.
        Может, он и у того камня уже побывал, знает, что там найдется, что там спрятано и сколько надо вылить йода в ухо. Потому и вопрос ставит ребром: “Сегодня готовы лететь к звездам?”
        Бывает так в жизни. Все время твердишь: “Ах, надоело все, устал, хочу в Африку, хочу на полюс, на край света”. И вдруг предложение: “Сегодня полетите в Новую Зеландию?”
        - Что вы, что вы, дела, обязанности…
        Но какие обязанности, в сущности? Редакционные? Гранки в “Мире”, верстка в “Мысли”, договор с “Молодой гвардией”. Обойдутся. Сказал же Физик, что у меня нет воображения, а Лирик - что не хватает тепла. Найдут других, более тепло воображающих. Нет у нас незаменимых.
        Семейный долг? Круглолицая жена, круглощекий сын? Как-то он вырастет без меня, любитель солдатиков и паровозиков? Но почему не вырастет? Жена говорит, что я никудышный воспитатель, только потакаю, задариваю ребенка игрушками. Воспитает.
        Так что же меня удерживает? Страх за собственную жизнь? Полно, мне-то чего бояться? Прожито две трети, а то и три четверти. Впереди самое безрадостное: “не жизнь, а дожитие”, говоря словами Андрея Платонова. Ну так обойдется без дожития.
        - Решусь, - сказал я громко. Так громко, что кондукторша посмотрела с удивлением.
        Мы не закончили эту тему потому, что трамвай дошел до конца (“до кольца” - говорят в Ленинграде). Крупноблочные коробки остались за спиной, даже асфальт отвернул в сторону, перед нами тянулась полоса мокрой глины, окаймленная линялыми заборами. Сейчас, в межсезонье, все калитки были заперты, все окна заколочены. Ни единой души мы не встретили на пути к парку.
        Дождь кончился, но набухшая почва так и чавкала под ногами. Вода струилась по колеям, в кюветах бурлили целые потоки. Я сразу же ступил в лужу, зачерпнул воду полуботинками, через минуту промок до коленей, а там перестал выбирать дорогу, шлепал напрямик, все равно мокро - внутри и снаружи. Шлепал и ругал себя ругательски. Как я мог поддаться так наивно? Не понимал, что имею дело с маньяком? Только безумец может в ноябре, глядя на ночь, разыскивать космические корабли в городском парке. Ну ладно, поброжу с ним полчасика и сбегу. Назад в гостиницу и сразу же в горячую ванну А если схвачу грипп, так мне и надо, не принимай всерьез маньяков.
        Наверное, я и повернул бы назад вскоре, если бы у входа в парк не висела схема и на ней я не увидел бы озеро, похожее на гроздь бананов. Мы двинулись по главной аллее мимо киосков, качелей, раковин, беседок, пустых, мокрых, нереальных каких?то. Летом здесь были толпы гуляющих, у каждого столика забивали “козла”. А сейчас никого, никого. Поистине, если бы Граве задумал недоброе, не было места удобнее.
        Вот и озеро. Озеро как озеро. Лодочная станция. Лодки вверх дном на берегу.
        - Слушайте, Граве, будем благоразумны. Где тут спрячешь космический корабль? Тут же толпы летом, толпы!
        - Посмотрите, там голова.
        - Верно, тот самый камень, что на астрограмме: удлиненный лоб, чуть намеченные глазки, подобие ушей. Ну пусть голова. Но здесь же мальчишек полно. Залезали, каждый бугорок трогали.
        В мыслях у меня: “Знал он про эту голову, на чертеж нанес, невелик труд. Дальше что будет, посмотрю… поостерегусь”.
        - Но мальчишки не лили йод в каменные уши. Дайте сюда флакончики.
        И свершилось. Сезам открылся. Нет, не дверь там была, не тайный вход в пещеру. Просто голова распалась надвое, лицо откинулось, обнажая очень гладкую, почти отполированную плиту. И ничего на ней не было, только два следа, как бы отпечатки подошв.
        В парке культуры! У лодочной станции! Против тира!
        - Нас приглашают, - сказал Граве. - Сюда надо встать, видимо.
        Плита как плита. Следы подошв только.
        Поставил на нее пустую склянку.
        Была и нет, исчезла.
        Положил ветку. Нет ветки.
        - Ну что же, господин фантаст? Вы сказали: “Решусь”.
        - Подождите, Граве. Важное дело же.
        В голове: “Надо известить научные круги: обсерваторию, академию. Но как бы не попасть впросак. Может, это аттракцион такой. Как жаль, что нет Физика с его кинокамерой. Была бы документация, предмет для разговора Завтра притащу его…”
        - Граве, я считаю, что прежде всего… Где вы, Граве?
        Исчез! И когда он ступил на плиту? Не заметил даже.
        “Обязанности, гранки, верстка, воспитание. Круглолицая жена, круглолицый сын… Научные круги подберут достойных. А что же, я себе не доверяю, что ли? Скорее Граве нельзя доверять - эмигрант, что у него там на уме? Разве может он единолично представлять человечество на звездах? Боязно? Но чего я боюсь? Три четверти позади, четвертью рискую, пустяк…”
        И я ступил на плиту мокрыми подошвами. Левой на левый след, правой на правый.
        Прожгло насквозь.
        Очень больно было, очень!
        ИЗ КОСМИЧЕСКОГО БЛОКНОТА
        Прожгло насквозь!
        Будто тысячи раскаленных проволочек пронзили тело, опалили голову, руки, ноги, каждую точку кожи, каждую клеточку внутри. Пронзили и застряли, оставили боль всех сортов. Саднило, ныло, дергало, кололо, рвало, царапало. Жгло глаза, горела кожа, ломило кости и зубы. С болью является в мир человек, с болью явился я в тот мир. Только за первое рождение отстрадала моя мать, а сейчас я сам корчился и охал.
        Кошмары.
        Глаза воспалены, голова разламывается. Не знаю, кто отвечает за бред: зрение или мозг? В щелках между опухших век проплывают страшные призраки - помесь зоопарка с фильмами ужасов: змеи в пенсне, хохлатые птицы с клювом, намазанным губной помадой, жуки с моноклями, мохнатые чертенята, рыбы с подведенными глазами, ежи с клешнями на колючках, спруты в шляпах и что-то бесформенное, стреляющее молниями, студенистый мешок с крыльями.
        Но страшней всего, противнее всего то, что напоминает человека: сухопарые скелеты с черепом, туго обтянутым зеленоватой пятнистой кожей, отвратительные живые мертвецы.
        - Прочь! - кричу я истошно. - Уберите! Не верю. - И чей-то голос зудит монотонно: “Ана?под, анапод, дайте же ему анапод!” - “Дайте ему анапод”, - повторяю я, чувствуя, что мое спасение в этом непонятном слове. Прохладные пальцы ложатся на горячий лоб…
        …Обыкновенная больничная палата. Миловидные сестры в чистеньких халатах, туго перехваченных в талии. Молодой врач с бородкой рассматривает шприц на свет.
        Боль отпускает. Я уже могу глубоко вздохнуть не ойкнув. Покой после усталости. Ощущение комфорта, даже какой-то удачливости. Кожа горит, но в палате прохладно, тянет ветерок от неслышного вентилятора. Пересохло во рту, тут же капельки оседают на губы. Есть захотелось, что-то вкусное льется в рот. Приятная предупредительность судьбы. Я даже испытываю ее, заказываю: “Хорошо бы, сестра принесла попить, хорошо бы кисленькое”. А если затребовать невозможное: “Хочу быть дома”. И вижу, представьте себе, книжные полки с подписными изданиями, лифчик на письменном столе и взвод солдатиков под подушкой. Вижу, хотя понимаю, что это сон. Что бы еще заказать? Трудно придумывать с головной болью. Дайте меню снов.
        Винер, кажется, сказал, что американские генералы зря так носились с тайной атомной бомбы. Самое секретное было обнародовано в Хиросиме: бомбу можно сделать. Остальное - вопрос времени, денег и техники.
        Нечто подобное ожидает первооткрывателей планет. Годы-годы-годы в полете, годы-годы-годы споров: есть там жизнь или нет? А выяснится в первый же час после посадки: “Да, есть!” Если она есть. Остальное - уточнения: какая именно?
        Самое важное я узнал от Граве на Земле еще, что они существуют - наши братья по разуму. Узнал, что живут в скоплении М-13, шаровом Геркулеса, и что они хотят иметь с нами дело. Это самое важное… Остальное уточнения.
        Целый век тянулся у нас спор в земной фантастике: похожи ли на нас эти братья, человекоподобны или нет? Спор тянулся сто лет, а ответ я узнал в ту секунду, когда открыл глаза. Оказалось, что похожи, так похожи, что я путал их с земными знакомыми, называл по имени-отчеству, допытывался, где же я на самом деле - на Земле или в зените. Была среди моих врачей вылитая Дальмира, жена Физика, тоже блондинка и тоже с “конским хвостом” на макушке Чужого языка я не понимал, но во взгляде читал любопытство: “А ты что принес в наш мир, пришелец, какие новые чувства?” И жена Лирика была, неторопливая, но ловкая и умелая, лучше всех помогала мне. Но смотрела строго, поджимая губы, как бы корила: “Что тебе дома не сидится, зачем шастаешь по космосу, свою Землю благоустроил ли, перекопал, прополол?” И Физик был, даже несколько физиков, все молодые и ушастые. Лирик тоже заходил, но смотрел неодобрительно, постоял у дверей и ушел.
        Болеть на чужбине плохо, выздоравливать - еще хуже.
        Представьте, приехали вы за границу - в Италию или в Индию. Приехали и слегли. Лежите на койке, изучаете узор трещин на потолке, а за окном Святой Петр или Тадж-Махал. Обидно!
        За окном чужая планета, а я лежу и жду здоровья, лекарство пью с ложечки, кушаю жидкую кашку.
        Языка не знаю. Говорить не могу. Читать не могу. Слушать радио не могу.
        Телевизора нет. Смотреть не разрешают.
        Тоска!
        И вот, о счастье, дают собеседника.
        Ничего, что он похож на чертенка, маленький, вертлявый, с рожками и хвостом. Ничего, что он неживой, штампованный, кибернетический. Главное: он обучен русскому языку. Ему можно задавать вопросы, он отвечает по-русски, комичным таким, чирикающим голоском.
        Первый вопрос:
        - Как тебя зовут?
        - У нас, неорганических, нет имени. Я номер 116/СУ, серия Кс-279, назначение - карманный эрудит.
        - И что же ты умеешь, карманный эрудит?
        - Я отвечаю на вопросы по всем областям знания. Что не храню в долговременной памяти, запрашиваю по радио в Центральном Складе Эрудиции. Меня можно держать на столе, носить в кармане или в портфеле. Я буду твоим гидом во всех кругах нашего мира.
        Проводник по всем кругам неба и ада! Данте вспоминается.
        - Я буду называть тебя своим Вергилием. Хотя нет, чересчур солидное имя. Будешь Вергиликом, Гиликом. Запомни: Гилик.
        - Запомнил. Перевел из оперативной памяти в долговременную. Номер 116/СУ, звуковое имя Гилик. Есть еще вопросы?
        - Есть. Почему ты похож на чертенка, Гилик? Для чего тебе хвост и рожки?
        - Отвечаю: в хвосте портативные блоки памяти. В случае необходимости можно наращивать, не меняя основной конструкции. В рожках антенны: одна для справок по радио, другая для телепатического общения.
        Вот так, между прочим, решаются вековые дискуссии. А мы на Земле все спорим: есть телепатия или нет?
        Отныне я не одинок. На тумбочке возле моей кровати дежурит вертлявое существо, бессонный неорганический неорганизм, готовый ночью и днем удовлетворять мое любопытство.
        Вопросов тьма. Гилик отвечает на все подряд. Он-то отвечает, я понимаю не все.
        Один из первых вопросов:
        - Где я?
        - Куб АС-26 по сетке ЗД, сфера притяжения Оо, небесное тело 22125, центральная больница, специальная палата.
        Чувствую себя профаном, хуже того - младенцем-несмышленышем. Ничего не понимаю в их координатах, сферах, кубах, не знаю, что такое Оо. Пробую подобраться с другого конца:
        - Далеко ли до Земли?
        - По вашим мерам - более десяти тысяч парсек.
        Ого! Десять тысяч парсек - это тридцать две тысячи световых лет. 32 тысячи лет, если лететь на фотонной ракете со скоростью света. Неужели на Земле уже тридцать пятое тысячелетие?
        - Но я вроде бы не на ракете летел?
        - Нет, конечно. На ракетах не летают на такие расстояния. Тебя перемещали в зафоне.
        - Как это в зафоне?
        - Как обычно: идеограммой Ка-Пси. Стандартный эболиз в граничных условиях. Дедде, локализация в трубке Соа, сессеизация…
        - Стой, стой, ничего не понимаю, тарабарщина какая?то. Что такое граничные условия Дедде?
        - Элементарная операция, Дедде у нас проходят дети в школах. Поскольку каждый предмет бесконечно сложен, для обращения с ним необходимо опустить несущественное. Дедде составил формулы несущественности. Простейший расчет, детский. Берется таблица - ВСЕ, применяется система уравнений класса Тхтх…
        - Подожди, не будем путаться с классом Тхтх. Я еще не проходил вашу математику. Ты мне скажи, для чего эти Дедде.
        - Я же объяснил: для эболиза.
        - А что такое эболиз?
        - Эболиз и есть эболиз, первый шаг во всяком деле, например приведение к виду, удобному для логарифмирования.
        - Разве меня логарифмировали?
        - Нет, я это все для примера сказал. Тебя эболировали. Понял?
        Ничего не понял.
        - Ладно, - говорю я, махнув рукой. - Ты попросту скажи, я со скоростью света летел?
        - Нет, конечно. Со скоростью до света летят на фоне. Ты перемещался за фоном, с зафоновой скоростью, порядков на пять выше.
        Понятнее не стало, но еще одно важное выяснилось. Можно летать на пять порядков быстрее света. В зафоне каком?то.
        - Значит, они умеют летать быстрее света?
        - Умеют.
        - А умеют они?.. - Три эти слова твержу с утра до вечера. И слышу в ответ: “Умеют, умеют, умеют! Все умеют!
        - А умеют?.. - Что бы спросить позаковыристее? Мысленно перебираю в уме фантастику, допрашиваю Гилика по таблице будущих открытий XXI века и по альтовскому “Регистру тем и ситуаций”. Вот что еще не спросил: - Умеют они ездить в будущее и в прошлое? Машины времени есть у них?
        Гилик долго молчит, перебирает сведения в своем хвосте.
        - Вопрос некорректный, - говорит он в конце концов. - Видимо, задан для проверки моих логических способностей. Путешествие в прошлое - абсурд. Визитер в прошлое может убить своего дедушку и не родиться. Визитер в прошлое может продиктовать поэту его ненаписанную поэму. Может занести из будущего микробов, выведенных генетиками. От кого же они произошли?
        - Значит, не умеете. Жаль. А я бы посмотрел в прошлое хоть одним глазком.
        - Посмотреть можно, это желание корректное. Нужно только догнать световые лучи, ушедшие некогда, сконцентрировать, отразить, направить в телескоп.
        Вмешаться нельзя, увидеть можно.
        Между прочим, свет я уже обогнал. Если посмотрю на Землю, увижу лучи, ушедшие тридцать тысяч лет назад, во времена палеолита.
        Интересно, какое разрешение у местных телескопов. Ледники различают, вероятно. Вот и выясню сомнения: был ли ледниковый период?
        Граве объявился.
        Пришел в палату, шаркая ногами, пыхтя, устроился в кресле, заглянул в лицо соболезнующе:
        - Ну как, голубчик? Силенки набираете?
        Подумать только: такой дряблый, ходит с одышкой, сердечник наверняка, а перенес полет лучше меня.
        - А вы в порядке?
        - Да, у меня все хорошо. Вам не повезло, дорогой. Здешние специалисты говорят, что вода виновата. Набрали полные ботинки, контакт получился неравномерный.
        - Ладно, вы рассказывайте подробнее, где были, что успели.
        - А я, голубчик, нигде не был. Я вас жду.
        - Хотя бы про эту планету расскажите. Какая она? Похожа на Землю? Поля здесь зеленые, небо голубое? Лето сейчас или зима?
        - Не лето, не зима, и зелени никакой. Это искусственная планета. Межзвездный вокзал. Ни полей, ни лесов, одни коридоры. - И торопливо встает, уклоняясь от расспросов: - Доктора не велели вам разговаривать.
        - Ох, уж эти доктора, везде они одинаковы!
        Обман чудовищный! Все неправда! Кому же верить теперь?
        Впрочем, надо взять себя в руки, успокоиться, записать по порядку.
        Болеть на чужбине плохо, выздоравливать еще хуже. Впрочем, это я уже писал. За окном чужая планета, а с постели не спускают, пичкают микстурами, тугой компресс на лбу.
        А чувствую я себя не скверно, ем с аппетитом, боли все реже. И всего-то пять шагов до окна.
        Как раз врачей не было, все ушли на обход, Гилика унесли для технической профилактики. Ну вот спустил я ноги потихонечку, голову высвободил из компресса, шаг, другой… пятый. Смотрю в окно.
        Кошмар!!!
        Опять бред первых дней болезни, ужасные видения зоофантастики: жуки с моноклями, сросшиеся ежи, амебы с крыльями. Бегут, ползают, скачут, воют, как нечисть из “Вия”. Меня заметили, вылупили глаза, языки вытянули, ощерили пасти…
        - В кровать скорее! - Это уже сзади хрипят, за спиной.
        Оглянулся. В дверях самый страшный: голый череп с пятнистой кожей. Я завопил, глаза зажмурил…
        Слышу голос Граве:
        - В постель, голубчик, в постель! И компресс на голову! Скорее, скорее!
        А я и кровати не вижу. И стен нет, какие-то трубки, цветные струи колышутся. Вой, писк, треск. Уж не помню как, ощупью забрался на матрац, глаза закрыл, всунул голову в повязку.
        Снова голос Граве:
        - Откройте глаза, не бойтесь. Все прошло.
        Чуть разлепил веки. Верно, исчез кошмар. Идет от двери мой спутник, ноги волочит, отдувается, такой рыхлый, обыденный, лицо жалостливое.
        - Плохи мои дела, Граве, - говорю и сам удивляюсь, какой у меня плаксивый голос. - Схожу с ума. Галлюцинации среди бела дня. Мертвецы видятся с трупными пятнами.
        Граве тяжело вздыхает. Так вздыхают, решаясь на неприятное признание. Берет меня за руку, поглаживает успокаивая:
        - Это вы меня видели, голубчик. Так я выгляжу на самом деле, без анапода.
        Анапод, как выясняется, - специальный прибор у меня на голове, который я принимал за компресс.
        Если сдвинуть его со лба, передо мной пятнистый скелет, чудище из страшной сказки.
        Если надвинуть, возвращается в кресло тучный старик, сутуловатый, рыхлый, смотрит на меня участливо.
        Старик-скелет-старик-скелет. Кто настоящий, кто обман зрения?
        Кажется, Граве улавливает мои мысли.
        - Мы оба настоящие, как ни странно. Я действительно уроженец планеты Хох, нечеловек с пятнистой кожей. И я действительно старик, пожилой астроном, посвятивший жизнь межзвездным контактам. По мнению моих знакомых, я тяжелодум, медлительный, мешковатый, незлой, ироничный несколько. Это мой подлинный характер. Анапод преобразует его в привычную для вас форму - в образ человека с такой натурой, как у меня.
        Старик-скелет-старик-скелет…
        Открытки бывают такие: справа видишь одно, слева - другое.
        А все?таки ложь!
        Пусть внешность отвратительна, пусть ты уродлив и страшен. Культурный человек не обращает внимания на внешность. Мне неприятно, что звездожители начали знакомство со лжи, с очков, втирающих мне очки. Ведь мы же полагали, что старшие братья по разуму - образец безупречной честности.
        Вот как оправдывается пятнистый череп:
        - Вы ошибаетесь, правда трудна, не всем под силу ее вынести. И у вас на Земле скрывают истину от безнадежно больных, прячут от детей темные стороны жизни. Даже взрослые брезгливо отворачиваются от гнойных язв, от искромсанного поездом. Мы же пробовали здесь подойти к вам в подлинном виде. Вы кричали: “Прочь, прочь, уберите!” Вы и сейчас морщитесь, глядя на меня, содрогаетесь от отвращения. И не надо мучиться, пристегните анапод. Легче же! Для того и был придуман этот аппарат. Не для вас лично, не обольщайтесь. Анаподы появились, когда возникла Всезвездная Ассамблея и сапиенсы разных рас собрались вместе, чтобы обсудить общие дела. Обсуждать, а не нос воротить (правильно я выражаюсь насчет носа?), думать, а не корчиться, удерживая тошноту.
        Ана?под, ана?под, анализирует аналогии, подыскивает подобия. Это слово тоже создано анаподом из земных слогов по подобию.
        Привыкаю к прибору, даже забавляюсь с ним. Надвигаю, сдвигаю. Словно шторка на глазах, словно страничку переворачиваю. Раз - пухлое лицо старика, раз - череп. Раз-раз! А если сдвигать постепенно, получается наплыв, как в кино; череп медленно проступает сквозь черты лица, кости вытесняют выцветающие мускулы.
        Их Дальмира, оказывается, похожа на птицу, на аиста голенастого и с хохлом. Анапод же нарисовал мне знакомую блондинку с “конским хвостом” на макушке. Их Лирикова - крылатый слизняк. Ничего у нее не видно - ни глаз, ни ушей, ни рук. Но если нужно, они вырастают, как ложноножки у амебы, сколько угодно рук, любой формы. Недаром так мягки ее прикосновения. Даже моя кровать - не кровать, оказывается. Это простыня, которая поддерживается тугой и теплой струей воздуха. Стены - не стены и пол - не пол.
        Только Гилик стационарен в этом мире - неизменна вертлявая машинка с рожками и хвостиком. Нет для него подобия на Земле, и анапод не искажает его подлинный облик.
        - А соплеменники вам кажутся красивыми, Граве?
        - Ну конечно же, - говорит он. - Они стройны, они конструктивны, ничего лишнего в фигуре. И пятна очень украшают наши лица, такие разнообразные, такие выразительные пятна. Опытные физиономисты у нас угадывают характер по пятнам, существует особая наука - пятнология. У мужчин пятна яркие, резко очерченные, у женщин - ветвистые, с прихотливым узором. Близким друзьям разрешают рассматривать узор, любоваться. Модницы умело подкрашивают пятна, в институтах красоты меняют очертания. В гневе пятна темнеют, в ярости становятся полосатыми, у больных и стариков - блекнут, выцветают, у влюбленных в минуты восторга переливаются всеми цветами радуги. (“Как у осьминогов”, - думаю я.) Ваши одноцветные лица кажутся мне бессмысленными. Все хочется сказать: “Снимите маску, чего ради вы скрываете переживания?”
        Граве вдохновился, он читает стихи о пятнах. Хочется разделить его восхищение.
        Сдвигаю анапод. Отвратительно и противно!
        - И все же вы обманщик, - твержу я. - Ну ладно, допустим, вы боялись напугать меня внешностью. Пожалуйста, анаподируйтесь. Но почему не сказать честно, что вы пришелец? Для чего разыгрывался этот спектакль в пяти актах с потомственным астрономом Граве?
        - У меня была сложная задача, - говорит мнимый Граве. - Я должен был провести некое испытание, проверить готовность земных людей к космическим контактам. Предположим, я представился бы звездным гостем, подтвердил бы свое неземное происхождение доходчивыми чудесами: телекинезом, телепортацией. И вы уверовали бы в мое всемогущество, пошли бы за мной зажмурившись, как слепец за поводырем. Но это не проверка готовности, это заманивание. Сорван экзамен. Итак, я являюсь к вам под видом земного человека, получившего приглашение в космос. Все остальное в “легенде” (так у вас называются россказни разведчика?) соответствует выбранной роли. Кто может узнать о приглашении в зенит? Правдоподобнее всего - астроном. Почему иностранный астроном? Так мне легче. Я мало жил на Земле, опасаюсь мелких ошибок в речи, незнания житейских деталей. Если бы я назвался москвичом или ленинградцем, вы быстро уличили бы меня в промахах, заподозрили неладное. И вот я сам сообщаю, что недавно приехал из?за границы, не знаю новых порядков Что еще? Поездка за город под дождем? Это последний штрих экзамена: хотелось проверить,
жаждете ли вы контакта, удобствами поступитесь ли, согласны ли вымокнуть под дождем хотя бы?
        - Но вы же читаете мысли. И так знали, что я думаю.
        - Знал. Но люди не всегда думают о себе правильно. Им кажется, что они рвутся в бой… а в последнюю минуту мужества не хватает.
        А я не подкачал!
        Я горд необыкновенно, горд как индейский петух, душа маслом облита. Подумайте: выдержал вселенский экзамен. И физики меня хаяли, и лирики хаяли… а я - вот он! - не подкачал, избранник!
        - Почему же вы именно меня выбрали? - спрашиваю. Очень уж хочется услышать комплименты. Пусть объяснят подробно, какой я выдающийся с космической точки зрения.
        Но Граве не склонен потакать моему тщеславию:
        - По некоторым соображениям нужен был писатель-фантаст, профессионал. По каким именно? Вам скажут в свое время. Западные авторы отпадали, очень уж въелась в них идея неравенства, личной выгоды. Из числа ваших товарищей не годились противники контактов - земные “изоляционисты”. И личные склонности сыграли роль: сам я в годах, я худо сговариваюсь с молодыми горячими талантами, предпочитаю пожилых и рассудительных, пусть не самых способных. (Я поежился!) Видите, выбор уже не так велик, почти все возможные кандидаты отсеялись. Вы были удобнее всех, потому что оказались в чужом городе, без семьи, вас легко было увести, не привлекая внимания. Ведь мой контакт был примерочный, я очень старался не привлекать внимания. Невидимкой вошел в гостиницу, в трамвае ехал невидимкой. Привел вас в парк и поставил перед выбором: “Теперь или никогда?”
        - А если бы я выбрал “никогда”?
        - Тогда я стер бы вашу память. Вчистую!
        Память можно стирать и можно заполнять, ввести, например, иностранный язык. Процедура торжественная, настоящее священнодействие. Ученик лежит на операционном столе, весь опутанный проводами, глаза и уши заложены ватой, лицо забинтовано. Диктор монотонно начитывает сведения, учителя в шлемах с забралами, в свинцовых скафандрах, как в рыцарских доспехах. Это чтобы посторонними мыслями не заразить, не внести “мыслеинфекцию”.
        Меня так не хотят обучать. Говорят, что не знают особенностей человеческого мозга, опасаются напортить.
        Микроманипулятор для исправления генов. Атомы на экране похожи на бусы, матовые в центре, полупрозрачные на краю. Видишь, как нечто давит на бусы, они поддаются, сплющиваются, выпирают из ряда… вот-вот лопнут химические связи. И лопаются. Вылетает бусина или связка бус… Трах-трах, мгновенная перестановка, что-то расскочилось, что-то склеилось. Ученые генетики пристально рассматривают экран. Шевеля губами, считывают новую структуру. (Шевелит губами анапод, конечно.)
        Инкубатор поросят. Лежат в коробках на вате, как жуки в коллекции. В соседнем цехе - инкубатор детишек. Лежат в коробках на вате рядами. Оскорбительное сходство!
        Волшебное колечко. Аккумулятор и лазер в перстне - тридцать тысяч киловатт на пальце. Выдвинул кулак и водишь направо-налево. Деревья валить хорошо, только срез обгорелый, потом уголь счищать надо. Можно в скалах вырубать ступеньки. И тут недостаток: ждать приходится, чтобы плавка остыла.
        Когда болел, каждый день приносили персики на блюдечке. Сначала радовался: земная еда. Потом заметил: всегда одинаковые персики - один зеленоватый и жесткий, а самый сладкий - чуть мятый, с бочком. Снял анапод - все равно персики. Оказывается, Граве захватил с Земли три штуки и каждый день для меня изготовляли точную атомную копию. Спросил: “Вся еда так изготовляется?” Нет, воздерживаются. Энергоемкое производство. Атмосферу можно перегреть, климат сделать тропическим.
        Тревоги будущей науки: как бы не сделать тропики нечаянно.
        Летающие дома. Непривычно и страшновато: мне, землянину, все кажется, что эти висячие громадины должны рухнуть на голову. В домах-то приятно: свежий горный воздух в жару. На балконах голова не кружится: земля слишком далека, и леса не похожи на леса. Как в самолете - внизу топографическая карта, нет ощущения высоты. Единственный недостаток: трудно найти свой дом. Летишь и справляешься: куда дул ветер, куда занесло?
        Прокладывали дамбу, заморозили реку. Клубы белого паровозного пара. Как будто кипятили, а не леденили.
        Впечатлений полно, информации слишком даже много, в блокноте какие-то отрывочные записи, незаконченные слова и в основном восклицательные знаки. Сейчас просмотрел и вижу: не записал даже, что меня спустили с кровати, начали возить на экскурсии.
        Экскурсии все межзвездные, потому что лежал я на вокзале. Даже ближайшая планета - Оо - столица Звездного Сообщества - в семи световых сутках от нас. А до прочих миров - световые годы.
        На такие расстояния шарадяне летают за фоном, то есть - тут я уже начал разбираться чуточку - не в нашем пространстве, где скорость света - предел скоростей, а в одном из параллельных пространств четвертого измерения, обычно в тридцать девятом, там скорость сигналов на пять порядков выше. Вот меня эболируют, деддеизируют, сиссеизируют, превращают в Ка-Пси идеограмму и сигнализируют к чертям в сто тысяч раз быстрее нашего света.
        Выглядит это так.
        Мы - Граве, Гилик и я - входим в очень обыкновенную кабину, как в лифте. Только пол у нее каменный, и выбиты углубления для подошв: “Сюда ставь ноги!” - как на той скале под Ленинградом.
        На задней стене табло со списком вокзалов. Перечень громадный, аж в глазах пестрит. У каждого вокзала свой номер - семизначный. Набираешь его на диске вроде телефонного. Тут нужна предельная внимательность, потому что вокзалы перечисляются по алфавиту. Ошибся на единичку - и упекут тебя вместо Урала на Уран, вместо Венеции на Венеру. Но вот номер набран, говоришь в микрофон: “Готов!” - и тебя переправляют на другой конец Звездного Шара.
        “Переправляют” - вежливый термин. Тебя втискивают, вдавливают, ввинчивают. Ощущение такое, словно, схватив за руки и за ноги, тебя выжимают, как мокрое белье. Сначала крутят в одну сторону, потом в противоположную - вывинчивают из тридевятого пространства. Сам полет не осознается, хотя он продолжается минуты, часы или несколько суток. Ведь летишь не ты, а сигналы, информация о твоем теле. По этой информации и изготовляется точнейшая копия на станции назначения. Как с персиками - сам был с гнильцой, и копия с гнильцой. Так что сейчас я уже не я, я - седьмое или семнадцатое повторение самого себя. (“Чему удивляться? - пожимает плечами Граве. - Любой обмен веществ - копирование, даже не идеально точное. Тело заново строит себя из пищи. И на Земле-то у тебя все молекулы сменялись многократно”.) И вот эта несчастная копия, выкрученная и вкрученная, обалдевшая и задохнувшаяся, протирает глаза в той же кабине, потом узнает, что это не та кабина, а вовсе приемник планеты назначения.
        На Земле от аэродрома до аэродрома мы летаем на самолете, прилетев, пересаживаемся в такси. Здесь в роли такси - космическая ракета. Ракета рычит, ревет, пышет пламенем, трясется, создает перегрузки на старте и финише. Но по сравнению с зафоном все это кажется обычным, привычным, домашним даже. Чувствуешь себя уверенно. Ты у себя дома, в родимом трехмерном пространстве.
        Хотя Гилик - машина, но характер у него есть, заложенный в конструкции, запрограммированный.
        “Черты характера кибернетического справочника” - тема для школьного сочинения в XXI веке.
        Гилик обстоятелен и последователен, неукоснительно, старательно, истово, последователен до отвращения. Я бы сказал, что Гилик влюблен в последовательность, если бы ему запрограммировали любовь. Я бы сказал, что он презирает и ненавидит непоследовательность, если бы у него были блоки презрения и ненависти. Но в погоне за портативностью конструкторы не дали ему чувств, не вложили эмоции в хвост рядом с памятью.
        Не могу, значит, и не нужно. Подобно людям, считая непонятное излишним, Гилик отвергает, хулит и высмеивает всякие чувства как проявление непоследовательности.
        Боли еще не прошли. Ворочаясь, я охаю.
        - Что означают эти придыхательные звуки? - спрашивает Гиляк.
        - Ничего. Больно мне.
        - Дать лекарство? Вызвать врача?
        - Нет, ни к чему. Тут врач бессилен.
        - Зачем же ты произносишь эти придыхательные звуки? Кого информируешь о боли, если никто не может помочь?
        Так на каждом шагу: “Зачем охаешь, зачем чертыхаешься, зачем напеваешь себе под нос?”
        - А ты зачем задаешь ненужные вопросы? Что пристал?
        Но Гиляка не смутишь. Смущение у него не запроектировано. Нет в хвосте блока смущения.
        - В мои обязанности входит сличать факты с теорией и информировать о несоответствии. Мне вписали в память, что человек - венец творения. Ныне я информирую обслуживаемый венец, что его слова не несут информации и не соответствуют своему назначению.
        У Гилика нет блока зависти, но, по-моему, он завидует живым существам. И хо. тя блок сомнения у него не предусмотрен, видимо, самомнение образовалось самопроизвольно. Венцом творения он считает себя, себе подобных. Впрочем, подобную точку зрения и на Земле высказывали некоторые академики. И как на Земле, я начинаю запальчиво отстаивать человечество:
        - А вы, машины, способны существовать самостоятельно? Способны самостоятельно создать культуру? Хотел бы я посмотреть, что у вас получится.
        - Такого прецедента не было в шаровом, - важно заявляет Ги-лик. - И напрасно. Очень поучительный был бы эксперимент.
        Оба мы не знали, что мне придется познакомиться с таким экспериментом в самом ближайшем будущем.
        ВОСЬМИНУЛЕВЫЕ
        …Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф, Чбебе, Чбуси, Чгедегда…
        Гурман, изучающий ресторанное меню, кокетка на выставке мод, книголюб, завладевший сокровищницей букиниста, ребенок в магазине игрушек в слабой степени ощущают то, что я чувствовал, произнося эти названия - реестр планет, предложенных мне для посещения. Любую на выбор.
        …Шаушитведа, Шафилэ, Шафтхитхи…
        И Гилик, прыгая по столу, пояснял чирикающим голоском:
        - Шафилэ. Желтое небо. Суши нет. Две разумные расы, подводная и крылатая. Три солнца, два цветных и тусклых. Ночи синие, красные и фиолетовые вперемежку. Шафтхитхи. Зеленое небо. Форма жизни - электромагнитная. Миражи, отражающие ваши лица.
        …Эаи, Эазу, Эалинлин, Эароп…
        - Эту хочу, - сказал я.
        Почему я выбрал именно Эароп? Только из?за названия. Я знал, что “роп” означает “четыре”, “э-а” - просто буквы. Эароп - четвертая планета невыразительного солнца, обозначенного в каталоге буквами Эа. Но все вместе звучало похоже на “Европа”. Не мог же я не побывать на той космической Европе.
        - Небо безвоздушное, чернозвездное, - прочирикал киберчертенок. - Солнце красное, класса М. Залежи германия. Заброшенный завод устаревших машин, программных, типа “дважды два”. Персонал эвакуирован. Собственной жизни нет. Интереса для посещения не представляет, опасность представляет. Автоматы-разведчики с планеты не возвращаются. Рекомендую соседнее небесное тело - Эалинлин. Небо красное. Гигантские поющие цветы, мелодичными звуками привлекающие птиц-опылителей. Симфонии лугов, баллады лужаек. Все композиторы летают вдохновляться…
        Хозяевам виднее. Я не стал спорить.
        - Даешь поющие цветы, - сказал я. - Закажи мне рейс.
        Я был в приподнятом настроении; предстояло первое самостоятельное путешествие по шаровому. Граве, моя верная нянька, не мог сопровождать меня, готовился к докладу в межзвездной академии, кажется, обо мне; он даже хотел сплавить меня подальше. Гилика же сдавали в капитальный ремонт, я очень надеялся, что ему привинтят к хвосту блок деликатности. В результате я остался безнадзорным и свободным, как птица: лечу, куда хочу. На Ць, Цью, Цьялалли, Чачачу… на великолепную Эалинлин с поющими покрытосеменными.
        Итак, Эалинлин.
        О межзвездных перемещениях в шаровом я уже рассказывал. Ввинчивают, вывинчивают, вкручивают, выкручивают, швыряют обалдевшего на пол кабины. И когда, собравшись с силами, выползаешь за дверь, перед тобой другая планета, система, другие миры. Вот малиновое солнце Эа спектрального класса М, вот певучая Эалинлин, а чуть левее, почти по дороге, - Эароп.
        Не завернуть ли туда все?таки? Ведь дома меня обязательно спросят, что это за Европа такая в дальнем космосе?
        Решено. Сажусь в ракету-такси, даю автомату задание на расчет. Привычный разгон с перегрузкой, невесомая пауза, перегрузка опять. Рев. Толчок. Ватная тишина. И я на чужой, незнакомой планете.
        Нет, я не пожалел, что завернул на ту Европу, хотя она совсем не была похожа на нашу - голая, скалистая, совершенно безжизненная планета. Сила тяжести здесь была достаточная, чтобы удержать атмосферу, но далекое солнце Эа присылало слишком мало тепла, и воздух замерз, превратился в лужи, дымящиеся, как проруби в морозный день. В красном свете солнца Эа дымка эта казалась красноватой, в лужах играли кровавые блики, скалы переливались всеми оттенками пурпурного, багрового, алого, малинового, кирпичного, вишневого, фиолетового, красно-бурого. Тени были тоже бурые, или шоколадные, или цвета запекшейся крови, а в глубине - бархатно-черные или темно-зеленые почему?то. Дали просвечивали сквозь красноватый туман, напоминавший зарево пожара, вершины были как догорающие угли, а утесы, вонзившиеся в небо, словно замершие языки пламени. И над всем этим окаменевшим пожаром висело слабосильное малиновое солнце, висело на черном небе, не гася звездного бисера, не стирая узоров мелких созвездий шарового.
        Наверное, с час я любовался этим этюдом в красных тонах. Выковыривал из почвы гранаты, в клюквенных лужах собирал горсти рубинов. Увы, трезвый свет электрического фонаря превращал рубины в обломки кварца. Потом я заметил целый букет каменных цветов. Полез проверять, что это - друза горного хрусталя или нечто неизвестное? И такая неосторожность - нарушил основную заповедь космонавта: “Один на незнакомой планете не удаляйся от ракеты”
        Единственное оправдание: планета-то была безжизненная.
        А когда я спрыгнул со скалы с обломком кристалла под мышкой (все?таки это был обычный горный хрусталь), между мной и ракетой стояли три тумбы.
        Нет, я не испугался. Это были стандартные рабочие киберы с ячеистыми фотоглазами под довольно узким лбом-памятью и с четырьмя ногами, прикрепленным на кривошипах на уровне висков. Иносолнцы считают эту схему наиболее рациональной. С опущенными плечами машины могут ходить, с поднятыми - работать стоя. А на узком лбу я разглядел стандартный знак: квадрат с двумя черточками слева и с двумя снизу: дважды два - четыре.
        “Ах да, здесь же был завод программных машин. Гилик говорил мне про него…”
        - Гвгвгвгвгвгв…
        Каждый владелец магнитофона знает этот свистящий щебет, звук разматывающейся ленты, чиликанье проскакивающих слов. Стало быть, машина была не только самодвижущаяся, но и разговаривающая. Только разговаривала слишком быстро.
        Я провел рукой направо и вниз, доказывая, что темп надо снизить. Видимо, машина знала этот жест, потому что щебет прекратился, я услышал членораздельные слова на кодовом диалекте иносолнцев.
        - Он зовет тебя, - сказала машина.
        - Кто “он”?
        Я не очень надеялся получить осмысленный ответ, потому что на лбах у машин рядом с квадратом были привинчены шесть нулей, то есть шестизначное число элементов - достаточно, чтобы ходить и говорить, но слишком мало, чтобы понимать вопросы. Однако на мой простой вопрос я получил ответ.
        - Он всезнающий, - сказала одна тумба.
        - Он вездесущий.
        - Он всемогущий.
        “Вот тебе на! - подумал я. - Нашелся среди программистов чудак, который сочинил религию для роботов”.
        - Он зовет тебя.
        Но я хорошо помнил, что “автоматы-разведчики с планеты не возвращаются”. И “завод остановлен, персонал эвакуирован”. И не вызывал у меня доверия этот застрявший здесь, никому не ведомый программист, упивавшийся поклонением машин. Не разумнее ли уклониться от встречи с маньяком?
        - Благодарю за приглашение, - начал я, пятясь к ракете, - в следующий раз я обязательно…
        Продолжать не пришлось. Вдруг я взлетел вверх и прежде, чем успел сообразить что?нибудь, очутился на плоском темени одной из машин. Другие держали меня под мышки справа и слева И тут же их ноги зашлепали по лужам цвета раздавленной клюквы.
        - Стой! Куда? Пустите!
        - Он зовет тебя!
        Пришлось подчиниться, тем более что машины, шагающие рядом, цепко держали меня. Лапы у них были литые, с острыми краями, и я боялся сопротивляться - опасался, как бы не порвали скафандр.
        Ноги машин выбивали дробь по камням, они переступали куда чаще человеческих. Мы мчались по бездорожью со скоростью автобуса. Внутри у меня все дрожало, копчик болел от ударов о жесткую макушку робота, в глазах мелькали мазки кармина, киновари, краплака, сурика. Мы шли малиновыми холмами, темно-гранатовой лощиной, пересекли реку, похожую на вишневый сироп, углубились в ущелье со скалами цвета бордо. Ненадолго мы нырнули в тушь, утонули в черноте. Я не видел ничего, как ни таращил глаза. Но машины, должно быть, различали инфракрасное сияние, они топали так же уверенно. И опять мы вернулись из ночи в багровый день. Вдали показались удлиненные корпуса и в нарушение цветовой гаммы голубые вспышки сварки.
        “А завод-то на ходу! - подумал я. - Не заброшен. Ошибся мой киберчертенок”.
        Впрочем, к корпусам мы не пошли, сразу же свернули в сторону и остановились у покатого пандуса, ведущего вглубь. Привычная картина. Передо мной было стандартное противометеоритное укрытие для безвоздушных планет. Все было знакомо: в конце пандуса шлюз, налево баллоны с кислородом, метаном, аммиаком - кому какой газ требуется. Прямо коридор и комнаты, а в комнате ванна и ратоматор - этот чудесный прибор сапиенсов, расставляющий атомы в заданном порядке, изготовляющий любую пищу по программе, тот самый, который штамповал для меня земные персики во время болезни. Ленты с программами у меня были, и ожидая, пока Он позовет меня, я изготовил себе спекс жареный, спекс печеный, кардру, ю-ю и соус 17-94. Что это такое, объяснять бесполезно. Блюда эти придуманы здешними химиками в лабораториях, формулы смесей невероятно длинны и ничего вам не скажут.
        В общем спекс - это нечто жирно-соленое, кардра - кисло-сладкое, ю-ю пахнет ананасами и селедкой, а соус 17-94 безвкусен, как вода, но возбуждает волчий аппетит. И я возбудил волчий аппетит, поужинал спексом и прочим, поскольку же Он все еще не звал меня, завалился спать. День был тяжелый Я ввинчивался в пространство, потом вывинчивался, перегружался и невесомился в ракете, трясся на стальной макушке, попал не то в плен, не то в гости. И если в таких обстоятельствах вы не спите от волнения, я вам не завидую.
        Поутру меня разбудили гости - тоже машины, но куда больше вчерашних, такие громоздкие, что они не могли влезть в помещение, вызвали меня для разговора в пустой зал, вероятно, в прошлом спортивный, с сухим бассейном в центре. В этом бассейне они и расположились, уставив на меня свои фотоглаза. У них тоже были ноги на кривошипах, подвешенные к ушам, и лбы с эмблемой “дважды два”. Но у вчерашних машин лбы были узкие, плоские физиономии имели вид удивленно-оторопелый. У этих же глаза прятались глубоко под монументальным лбом, и выражение получалось серьезно-осуждающее, глубокомысленное. Вероятно, это в самом деле были глубокомысленные машины, потому что рядом с квадратиком у них были привинчены пластинки с восемью нулями. Сотни миллионов элементов - вычислительные машины довольно высокого класса.
        - Он поручил нам познакомиться с тобой, - объявили они.
        Я подумал, что этот Он не слишком-то вежлив. Мог бы и сам поговорить со мной, не через посредство придворных-машин. Но начинать со споров не хотелось. Я представился, сказал, что я космический путешественник, прибыл с далекой планеты по имени Земля, осматриваю их шаровое скопление.
        - Исследователь, - констатировала одна из машин.
        - Коллега, - добавила другая. (Я поежился.) А третья спросила:
        - Сколько у тебя нулей?
        - Десять, - ответил я, вспомнив, что в мозгу у меня пятнадцать миллиардов нервных клеток, число десятизначное.
        - О-о! - протянули все три машины хором. Готов был поручиться, что в голосах у них появилось почтение. - О! Он превосходит нас на два порядка.
        - Какой критерий у тебя? - спросила одна из машин.
        - Смотря для чего! - Я пожал плечами, не поняв вопроса.
        - Ты знаешь, что хорошо и что плохо?
        Я подумал, что едва ли им нужно цитировать Маяковского, предпочел ответить вопросом на вопрос:
        - А какой критерий у вас?
        И тут все три, подравнявшись, как на параде, и подняв вертикально вверх левую переднюю лапу, заговорили торжественно и громко, как первоклассник-пятерочник на сцене:
        - Дважды два - четыре. Аксиомы неоспоримы. Только Он знает все (хором).
        - Знать - хорошо (первая машина).
        - Узнавать - лучше (вторая).
        - Лучше всего - узнавать неведомое (третья).
        - Не знать - плохо (мрачным хором).
        - Помнить - хорошо. Запомнить - лучше. Наилучшее - запомнить неведомое.
        - Забывать - плохо (хором).
        Там были еще какие-то пункты насчет чтения, насчет постановки опытов, насчет наблюдений, я уже забыл их (забывать плохо!).
        А кончалась эта декламация так:
        - Кто делает хорошо, тому прибавят нули.
        - Кто делает плохо, того размонтируют.
        - Три - больше двух. Дважды два - четыре.
        - Ну что ж, этот критерий меня устраивает, - сказал я снисходительно. - Действительно, дважды два - четыре, и знать - хорошо, а не знать - плохо. Поддерживаю.
        И тогда мне был задан очередной вопрос коварной анкеты:
        - А какая у вас литера, ваше десятинулевое превосходительство?
        - У каждого специалиста должна быть литера. Вот я, например, - восьминулевой киберисследователь А - астроном. Мой товарищ В - восьминулевой биолог, а это восьминулевой С - химик.
        - В таком случае я - АВС и многое другое. Я космический путешественник, это комплексная специальность, она включает астрономию, биологию, химию, физику и прочее.
        И зачем только я представился так нескромно? Почтительность машин вскружила мне голову. “Ваше десятинулевое превосходительство”! Я и повел себя как превосходительство. И тут же был наказан.
        А-восьминулевой первым кинулся в атаку:
        - Какие планеты вы знаете в нашем скоплении? Я стал припоминать.
        - Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф, Чбебе, Чбуси, Чгедегда, Эаи, Эазу, Эалинлин, Эароп - ваша… Еще Оо.
        - Нет, я спрашиваю по порядку. В квадрате А-1, например, мы знаем, - затараторил А, - 27 звезд. У звезды Хмеас координаты такие?то, планет столько?то, диаметры орбит такие?то, эксцентриситеты такие?то… - Выпалив все свои знания о двадцати семи планетных системах, А остановился с разбегу: - Что вы можете добавить, ваше десятинулевое.
        - В общем ничего. Я, хм, я новичок в вашем шаровом. Я не изучил его так подробно.
        Затем на меня навалился С - химик.
        - Атомы одинаковы на всех планетах. Сколько типов атомов знает ваше десятинулевое?
        Сто семь элементов были известны, когда я покидал Землю. Я попробовал перечислить их по порядку: водород, гелий, литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор, неон, натрий, магний, алюминий… В общем, я благополучно добрался до скандия. А вы, читающие и усмехающиеся, знаете и дальше скандия наизусть?
        - А изотопы? - настаивал дотошный С. И выложил тут же свой запас знаний: - Скандий. Порядковый номер 21. Заряд ядра 21. Атомный вес стабильного изотопа 45, в ядре 21 протон и 24 нейтрона. Нестабильные изотопы 41, 43 и 44. У всех бета-распад с испусканием позитронов. 46,47, 48 и 49 - бета-распад с испусканием отрицательного электрона. У изотопа 43 наблюдается К-захват электрона с внутренней орбиты. Периоды полураспада: у изотопа 41 - 0,87 секунды, у изотопа 43… - И закончил сакраментальной фразой: - Что вы можете добавить?
        Я молчал. Ничего я не мог добавить.
        И тогда выступил В, чтобы добить меня окончательно:
        - Но себя-то вы знаете превосходно, ваше десятинулевство? Что вы можете сообщить нам о химическом составе своего тела?
        - Очень много, - начал я уверенно. - Тело мое состоит в основном из различных соединений углерода, находящихся в водном растворе. Важную роль играют в нем углеводы, жиры, еще более важную - белки, строение которых записано на нуклеиновых кислотах. Белки - это гигантские молекулы в форме нитей, перевитых, склеенных или свернутых в клубки. Все они состоят из аминокислот…
        - Каких именно?
        Я молчал. Понятия не имел. А у вас есть понятие?
        - Входит ли в состав ваших белков аланин, аргинин, аспаргин, валин, гистидин? - Он перечислил еще кучу “инов”.
        - Понятия не имею.
        И, уже не величая меня десятинулевым превосходительством, машины заговорили обо мне без стеснения, как я говорил бы о подопытной собаке:
        - Он знает меньше нас. Возможно, он не десятинулевой на самом деле. Надо бы вскрыть его кожух и пересчитать блоки.
        - У него темп сигнала медленнее наших, - заметил С. - Ему на каждое вычисление требуется больше элементов.
        В уничтожил меня окончательно:
        - У них, органогенных, сложный механизм с саморемонтом. Почти все элементы загружены этим саморемонтом. Изучением мира занята едва ли сотая часть.
        - Значит, он семинулевой практически! Если не пятинулевой!
        - Он ниже нас. Ниже!!!
        - Доложим! Немедленно!
        У всех троих появились над головой чашеобразные антенны, встали торчком, словно уши насторожившейся кошки. На всю планету В объявил о моем позоре:
        - Объект, прибывший из космоса, оказался органогенным роботом. Он объявил себя универсальным десятинулевым, но при проверке оказалось, что вычисляет он медленно, знания его неспецифичны, поверхностны и малоценны. Ни в одной области он не является специалистом, даже о своей конструкции осведомлен слабо и нуждается в тщательном исследовании квалифицированными машинами нашей планеты.
        Я был так пристыжен и подавлен, что не нашел в себе сил сопротивляться; тут же отдал для лаборатории три капли своей крови, замутненной аланином, аргинином, аспаргином и черт знает еще чем.
        Учиться никогда не поздно, и следующие дни мы провели в добром согласии с любознательными А, В и С. В свою очередь, и я проявлял любознательность, в результате чего получил немало сведений о светилах, белках и изотопах. Кроме того, мы совершили несколько занимательных экскурсий. А показал мне астрономическую обсерваторию с великолепнейшим километровым вакуум-телескопом. (На шаровом делают линзы не из прозрачных веществ, а из напряженного вакуума, искривляющего лучи так же, как Солнце искривляет световой луч, проходящий поблизости.) В продемонстрировал электронный микроскоп величиной с Пизанскую башню. С возил меня по городку Химии и Физики, окруженному, как крепостной стеной, синхрофазотроном диаметром в девять километров. И все трое вместе показывали мне завод, который я видел издалека в день прибытия, - гигантское здание, полыхающее голубыми огнями. Оказывается, это был завод-колыбель, здесь в массовом порядке с конвейера сходили шести-, семи- и восьминулевые А, В, С, Б, Е, Р, О, М, Р и прочие буквы алфавита. Занятно было видеть на деловых дворах заготовки: шеренги ног, левых и правых по
отдельности, полки с ушами, штабеля глаз, квадратные черепа, еще пустые, не заполненные памятью, и отдельно блоки памяти, стандартные, без номеров. Тут же, рядом, за стеной, новенькие отполированные восьминулевки проходили первоначальное программирование. Срывающимися неотшлифованными голосами они галдели вразнобой:
        - Дважды два - четыре. Знать - хорошо, узнавать - лучше… Помнить - хорошо, забывать - плохо… Только, Он помнит все.
        - Кто же Он? - допытывался я.
        - Вездесущий! Всемогущий! Аксиомы дающий!
        - Он материализованная аксиома, - сказал В. Любопытное проявление идеализма в машинном сознании.
        - Откуда Он?
        - Он был всегда. Он создал мир и аксиомы. И нас по своему образу и подобию.
        Тут уж я расхохотался. Наивное самомнение верующих машин! Если бог, то обязательно по их подобию.
        - Разве вы не видели его своими собственными фотоэлементами?
        - Он непостижим для простых восьминулевых. Он необозрим.
        Все эти дикие преувеличения разжигали мое любопытство. “Кто же этот таинственный Он? - гадал я. - Маньяк ли с ущемленным самолюбием, который тешится поклонением машин? Фанатик науки, увлеченный самодовлеющим исследованием ради исследования? Или безумец, чей бестолковый лепет машинная логика превращает в аксиомы? “Непостижим! Необозрим!”
        Но с машинами рассуждать было бесполезно. За пределами своей узкой специальности мои высокоученые друзья не видели ничего, легко принимали самые нелепые идеи. Впрочем, как я убедился вскоре, нелепости у них получались и в собственной специальности, как только они выходили за границы своей сферы.
        Восьминулевому А я рассказывал о Земле. Рассказывал, как вы догадываетесь, с пафосом и пылом влюбленного юноши. Говорил о семи цветах радуги, обо всех оттенках, которых не видали эаропяне на своей одноцветной планете, говорил о бризе и шторме, о запахе сырой земли, прелых листьев и винном духе переспелой земляники, о наивной нежности незабудок и уверенных толстячках подосиновиках в туго натянутых рыжих беретах. Говорил… и вдруг услышал шипящее бормотание. А стирал мои слова из своей машинной памяти.
        - В чем дело, А?
        - Хранить недостоверное плохо. Ты не мог видеть всего этого на планете, отстоящей на десять тысяч парсек.
        И он привел расчет, из которого следовало, как дважды два - четыре, что даже в телескоп размером во всю планету Эароп нельзя на таком расстоянии рассмотреть землянику и подосиновики.
        - Но я же был там полгода назад. Я не в телескоп смотрел.
        - Далекие небесные тела изучают в телескоп, - сказал А. - Это аксиома астрономии. Почему ты споришь со мной, ты же не астроном?
        - Но я прилетел оттуда.
        - Нельзя пролететь за полгода тридцать тысяч световых лет. Скорость света - предел скоростей. Это аксиома.
        Час спустя аналогичный разговор произошел с химиком С.
        - Морей быть не может, - сказал он. - Жидкость из открытых сосудов испаряется. У вас же нет крыши над морем.
        Я стал объяснять, что жидкость испаряется без остатка только на безатмосферных планетах. Рассказал про влажность воздуха, про точку росы. С прервал меня:
        - Все это недостоверно. Ты, не знающий точного строения воды, выдвигаешь гипотезы. Почему ты споришь? Ты же не химик.
        Но всех превзошел восьминулевой В.
        Дело в том, что я простыл немного, разговаривая с ними с утра до ночи в неотапливаемом спортивном зале. Простыл и расчихался. Услыхав непонятные звуки, восьминулевые спросили меня, что я подразумеваю под этими специфическими, носом произносимыми словами.
        - Я болен, - сказал я. - Я испортился.
        В прокрутил свои записи об анализах моей крови и объявил:
        - Справедливо. Сегодняшний анализ указывает на повышенное содержание карбоксильного радикала в крови. Я закажу фильтратор, мы выпустим из тебя кровь, отсепарируем радикал…
        - Предпочитаю стакан ЛА-29 (лекарство, напоминающее по действию водку с перцем). На ночь. Выпью, лягу, укроюсь потеплее…
        - Не спорь со специалистом, - заявил В заносчиво. - Ты же не биолог…
        И тут уж я им выдал. Тут я рассчитался за все унижения:
        - Вы, чугунные лбы, мозги, приваренные намертво, схемы печатные с опечатками, вы, безносые, чиханья не слыхавшие, специалистики-специфистики, узколобые флюсы ходячие, не беритесь вы спорить с человеком о человеке. Человек - это гордо, человек - это сложно, это величественная неопределенность, не поддающаяся вычислению. Чтобы понять человека, рассуждать надо. Рассуждать! Это похитрее, чем дважды два четыре, три больше двух.
        К удивлению, машины смиренно выслушали меня, не перебивая. И самый любознательный из троих - А восьминулевой (потом я узнал, что у него было много пустых блоков памяти) - сказал вежливо:
        - Знать - хорошо, узнавать - лучше. Мы не проходили, что такое “рассуждать”. Дай нам алгоритм рассуждения.
        Я обещал подумать, сформулировать. И всю ночь после этого, подогретый горячим пойлом, лихорадкой и вдохновением, я писал истины, известные на Земле каждому студенту-первокурснику и совершенно неведомые высокоученым железкам с восьминулевой памятью.
        АЛГОРИТМ РАССУЖДЕНИЯ
        1. Дважды два - четыре в математике, но в природе не бывает так просто. В бесконечной природе нет абсолютно одинаковых предметов и абсолютно одинаковых действий. Две супружеские пары - это четыре человека, но не четыре солдата. Две девушки и две старушки - это четыре женщины, но не четыре плясуньи. Поэтому, прежде чем умножать два на два, нужно проверить сначала, можно ли два предмета считать одинаковыми и два раза тождественными. Если же рассчитывается неизвестное, безупречные вычисления не достовернее гадания на кофейной гуще.
        2. Мир бесконечен, а горизонт всегда ограничен. Мы наблюдаем окрестности, и выводы из своих наблюдений считаем законами природы. Но планеты шарообразны, кто уходит на восток, возвращается с запада. “Так” где-то превращается в “иначе” и еще где-то в “наоборот”. То, что нам кажется аксиомой, на самом деле только правило, местное, временное, непригодное и неверное за горизонтом.
        3. Блоху я рассматриваю в лупу, бактерию - с помощью микроскопа. Но у микроскопа свой предел - длина световой волны. Чтобы проникнуть глубже, я применяю иной микроскоп - электронный, потому что электронные волны короче световых. Однако и электронный микроскоп не способен показать электроны. В результате у специалистов-электронщиков возникает соблазн объявить, что электрон не имеет размера и даже непознаваем.
        4. Прибор надо менять вовремя и вовремя менять метод расчета. Мы всегда знаем часть и все остальное не знаем. Если неизвестное несущественно, мы предсказываем и высчитываем довольно удачно. Но если неизвестное оказывает заметное влияние, формулы и расчеты лопаются как мыльные пузыри. И у специалистов-расчетчиков возникает соблазн объявить, что наука исчерпала себя. Видимо, неудобно признаваться, что ты, ученый, зашел в тупик, приятнее утверждать, что дальше нет ничего…
        Всю ночь я писал эти прописные истины, а наутро, волнуясь, как начинающая поэтесса, прочел их трем чугуннолобым слушателям, в глубине души надеясь, что реабилитирую себя в их фотоэлектронных глазах, услышу слова удивления и восхищения…
        И услышал… шипящее бормотание. А, В и С - все трое сразу - решили стереть мои слова из памяти.
        - Что такое? Почему? Вы не хотите рассуждать?
        - Твой алгоритм неверен, - сказал А. - Если дважды два - не четыре, тогда все наши вычисления ошибочны. Ты подрываешь веру в математику. Ты враг точности.
        - Если аксиомы - не аксиомы, тогда все наши исследования ошибочны. Ты подрываешь веру в науку. Ты враг истины, - добавил В.
        - Аксиомы дает Аксиом Всезнающий, - заключил С. - Если бы мир был бесконечен, Он не мог бы знать всё. Ты клеветник!
        В тот день я почувствовал, что мне надоела эта планета Дважды два. Я был болен и зол, глаза у меня устали от одноцветности, от малиновых рассветов и багровых вечеров. Мне захотелось на бело-перламутровую Эалинлин с оркестрами поющих лугов, а еще бы лучше - на Землю, зелено-голубую, милую, родную, человечную, где по улицам не расхаживают литые ящики с нулями на лбу. И я сказал моим друзьям-недругам, что намерен покинуть Эароп. Если их Аксиом хочет со мной знакомиться, пора назначать аудиенцию, а если не хочет, пусть остается себе в приятном обществе бродячих комодов.
        А, В и С вздернули свои радиоушки, и через минуту я получил ответ:
        - Всеведущий приказывает задержать тебя, пока не закончится изучение твоего организма. Ведь ты единственный человек, посетивший нашу планету, заменить тебя некем.
        - И сколько времени нужно вам на изучение?
        - Надо записать формулы молекул, координаты и точное строение клеток. Итого, около трехсот триллионов знаков по двоичной системе. Если записывать по тысяче знаков в секунду, за триста миллиардов секунд можно управиться.
        - Триста миллиардов секунд? - заорал я. - Десять тысяч лет? Да я не проживу столько.
        - Откуда тебе известно, сколько ты проживешь? По какой формуле ты высчитываешь будущее?
        - Откуда? Оттуда! Я человек и знаю, сколько живут люди. Я уже старею, у меня виски седые. Не понятно, головы с антеннами? Я разрушаюсь, я разваливаюсь, я порчусь. Я испорчусь окончательно лет через двадцать, если не раньше.
        - Мы предохраним тебя от порчи, - заявил В самонадеянно. - Соберем лучших биологов и решим, как сделать тебе капитальный ремонт.
        Вот чего не было на планете аксиомопоклонников - волокиты. Уже через три часа в пустующем бассейне состоялся консилиум В-машин разных специальностей. Приползли даже гиганты девятинулевые, но эти не смогли втиснуться в шлюз, им пришлось оставить громоздкие мозги снаружи, а на совещание прислать только глаза и уши, кабелем соединенные с телом.
        Мой друг В с восемью нулями изложил историю болезни примерно в таких выражениях:
        - Перед нами примитивный первобытный органогенный механизм, имеющий мелкоклеточное строение. Автоматический ремонт идет у него в масштабе отдельных клеточек, и нет никакой возможности разобрать агрегат и заменить испорченные блоки. По утверждению самого объекта индикатором общего состояния механизма служит цвет бесполезных нитей, находящихся у него снаружи на верхнем кожухе. Нити эти белеют, когда весь механизм начинает разлаживаться. Задача состоит в том, чтобы провести капитальный ремонт агрегата, не разбирая его на части даже для осмотра.
        Минутное замешательство. Глаза девятинулевых осматривают меня со всех сторон, и, конечно, кабели перекручиваются, завязываются узлами. Восьминулевки почтительно распутывают начальство.
        Первым взял слово девятинулевик Ва-биоатмосферик.
        - Рассматриваемый несовершенный агрегат, - заявил он, - находится в постоянном взаимодействии с внешней средой и целиком зависит от нее. Причем важнее всего для агрегата газообразный кислород, который всасывается через отверстия головного блока каждые три-четыре секунды. Между тем кислород - активный окислитель горючего, при обильной подаче кислорода горение идет быстрее. Если мы хотим, чтобы агрегат сгорел не за двадцать, а за двадцать тысяч лет, нужно уменьшить концентрацию кислорода в тысячу раз, и жизненный процесс замедлится в нужной пропорции.
        - Среда - ерунда! - рявкнул другой девятинулевик, Вр-биопрограммист. - У агрегата есть программа, закодированная на фосфорнокислых цепях с отростками. Там все записано: цвет головных нитей, форма носа, рост, длина ног, и, несомненно, отмечен срок жизни. Надо разыскать эту летальную запись и заменить ее во всех клетках.
        Вс-биохимик высказал свое мнение:
        - Агрегату нужен не только кислород, требуются также питательные материалы и катализаторы. Все они доставляются в клеточки по эластичным трубочкам разного диаметра. С годами эти трубочки покрываются накипью из плохо растворимых солей кальция. Я рекомендую промыть их крепкой соляной кислотой. Вк-биокибернетик:
        - Для таких сложных систем, как изучаемый агрегат, решающее значение имеет блок управления. Указанный блок - агрегат называет его мозгом - периодически отключается часов на восемь, в это время вся система находится в неподвижном и бездеятельном состоянии. Замечено, что период бездеятельности относится к периоду деятельности как один к двум. Чтобы продлить существование агрегата в тысячу раз, нужно увеличить это отношение в тысячу раз, то есть каждый день пробуждать агрегат на три минуты, остальное время держать его в состоянии так называемого сна.
        В-биототалист (я бы перевел как психолог):
        - Замечено было, что агрегат функционирует наилучшим образом в состоянии интересной деятельности. Получив интересующее его задание на составление алгоритма рассуждения, несмотря на неисправность, он провел ночь без так называемого сна и наутро чувствовал себя превосходно. Поэтому я предлагаю подобрать увлекательные задачи на каждую ночь, и агрегату некогда будет думать о порче.
        Рецепты явно противоречили друг другу, и мои целители сцепились в яростном споре. Девятинулевики опять завязались узлами, яростно бодая друг друга. Я смотрел на всю эту свалку равнодушно. Мне как-то было безразлично: умереть ли от удушья, от соляной кислоты, от переутомления или от снотворных.
        - Я сложное существо, - пробовал я убеждать своих докторов.
        И тут, объединившись, спорщики накинулись на меня:
        - Как ты смеешь возражать девятинулевым? Ты же не биолог!
        День спустя от своего постоянного куратора В я узнал, что, не сговорившись между собой, машины приняли решение проводить на мне опыты поочередно, в алфавитном порядке. Первым оказался Ва, ему предоставили возможность удушить меня в бескислородной атмосфере. Положение стало безнадежным, и я решил, другого выхода не видя, добиться встречи с Аксиомом. Какой ни на есть, самовлюбленный маньяк, а все же живое существо. Должен понимать, что мне дышать надо хотя бы. И я объявил голодовку. Объяснил при этом чугуннолобым, они могли и не понять, что такое голодовка, что я прекращаю подачу материала для саморемонта и буду растворять сам себя, клеточка за клеточкой. И предложил им взвесить меня для убедительности. Цифрам они верили.
        Только первые сутки голодовки не доставили мне больших мучений. Что-то я вспоминал, что-то записывал. К обеденному времени затревожился аппетит, но я перетерпел, а вместо ужина лег спать пораньше. Но наутро я проснулся с голодной резью в желудке, ничего не мог уже записывать.
        Воображение рисовало мне накрытые столы, витрины, прилавки, рестораны и закусочные во всех подробностях. Никогда не представлял, что в памяти моей хранится столько гастрономических образов. Мысленно я накрывал стол со всей тщательностью опытного официанта, я расставлял торчком салфетки, острые и настороженные, как уши овчарки, я резал тонкими ломтиками глазчатый сыр и нежно-прозрачную ветчину, выравнивал в блюдечке янтарные зерна красной икры. И, презрев деликатесы, зубами рвал с халы хрустящую корку, обсыпанную маком. Потом накрывал к обеду, раскладывал, резал… И для ужина расставлял салфетки, рвал хлеб, набивая рот… Нестерпимо!
        Дня три терзали меня эти видения. Затем желудок отвык от пищи, мозг смирился с поражением, перестал будоражить меня. Пришли безразличие и вялая покорность: “Проиграл так проиграл. Когда?нибудь надо же помирать”.
        На пятый день чугунные лбы наконец разобрались, чем мне грозит голодовка. Весы убедили их: исчезновение килограммов - арифметика. Они доложили по начальству и объявили тут же, что Аксиомы дающий согласен видеть меня.
        И вот на плоском темени друга моего В, держась за его уши-антенны, я качу во дворец бога вычислительных машин. Малиновое солнце Эа устилает мой путь кумачом, смородиновые капли взлетают из каждой лужи. Слева остается завод-колыбель со взводами ног и взводами рук, приветствующих меня, высокого гостя Кибернетии. Мы огибаем ограду и устремляемся к приземистому зданию с множеством дверей, совсем непохожему на дворец, скорее напоминающему станционный пакгауз. Ко всем дверям его движутся машины: прыткие семинулевки, солидные восьминулевые, уже обремененные грузом знаний, и еле тащатся почтеннейшие девяти - и десятинулевства, волоча блоки со старческой своей памятью на прицепных платформах.
        Смысл этого паломничества открылся мне в вестибюле дворца. Оказывается, машины приходили с отчетом; они сдавали добытые знания. В стенах имелись розетки, машины втыкали в них вилки, видимо, предоставляя свои блоки для списывания, что-то гудело, стрекотало, и над розеткой появлялась цифра с оценкой, обычно - 60-70. Вероятно, это были проценты новизны и добротности добытых знаний. Прилежные получали новый блок на миллион ячеек, прилаживали его к спине и отбывали. Тут же происходили и экзекуции. На моих глазах какого-то легкомысленного семинулевку-неудачника, получившего оценку 20, размонтировали, несмотря на жалобное верещание и посулы исправиться. Блоки его вынули, записи стерли и передали отличившемуся самодовольному М (математику). Благодаря прибавке М сразу перешел в девятинулевой разряд.
        А я, глядя на всю эту кутерьму, волнуясь, тасовал в уме варианты убедительных речей. Я понимал, что времени для размышления у меня не будет. Увидев Аксиома, я должен мгновенно понять, с кем я имею дело, и выбрать самую действенную дипломатию.
        Наконец дошла до меня очередь. Резкий свисток известил, что Он свободен, наверху над лестницей раздвинулись створки, громадные, как ворота гаража. Переступив порог, я увидел широкий коридор, вдоль которого за сеткой стояла стационарная вычислительная машина, собранная из стандартных блоков с квадратиками “дважды два” на каждом, с фотоглазами, со ртами-рупорами и с частоколом ушей. А под ушами бежала, мерцая, световая лента из нулей-нулей-нулей…
        Длиннющий коридор тянулся бесконечно, исчезая в сумраке, и справа и слева. Я остановился в недоумении, не зная, куда повернуть, и тут рты-рупоры загудели разом:
        - Ты хотел видеть меня, агрегат, сделанный из органиков. Смотри! Аксиом Великий перед тобой.
        Рупоры говорили разом во всю длину коридора, и каждое слово дополнялось раскатистым эхом: “ом-ом-омммм… ий-ий-ийййй…”
        “Боже мой! - подумал я. - Так это и есть Аксиом. Он - машина. Правду сказали мне восьминулевки: “Он создал нас по своему образу и подобию”. А я не поверил тогда”.
        И припомнилось, что Гилик говорил мне перед вылетом. На Эаро-пе находился завод машин марки “Дважды два”. Видимо, среди них была и машина-память высокого класса с самопрограммированием. Подобным киберам всегда дают критерии: “Что есть хорошо и что есть плохо”. Помнить хорошо, забывать плохо, считать хорошо, ошибаться плохо… Эту машину тоже бросили за ненадобностью, однако не учли, что она была еще и саморемонтирующаяся. И оставленная без присмотра, она починила себя, восстановила завод, наладила монтаж исследовательских машин “по своему образу и подобию”, всю эту бессмысленную возню по накоплению никому не нужных сведений.
        - Кураторы доложили мне, что ты уклоняешься от исследования, - загудели рупоры.
        Я подождал, пока эхо замерло в глубине коридоров.
        - Ваши кураторы не понимают, как коротка жизнь человека. Мне пятьдесят два года. В среднем люди живут около семидесяти.
        - Не беспокойся, - прогудел коридор. - Ты проживешь достаточно. Научные силы моей планеты сумеют продлить твою жизнь на любой заданный срок. Уже установлено, что тебе необходим газообразный кислород, который ты всасываешь через разговорное отверстие каждые три-четыре секунды. Уменьшив концентрацию всесжигающего кислорода в тысячу раз, мы продлим твою жизнь в тысячу раз. Установлено также, что питательные трубочки внутри твоего тела засоряются нерастворимыми солями кальция. Мы их прочистим крепким раствором соляной кислоты. Установлено также, что среда - ерунда, у тебя есть биопрограмма, записанная на фосфорнокислых цепях, и в ней отмечен срок жизни. Мы найдем летальный ген и отщепим его во всех клетках. Установлено также, что твой головной блок отключается после шестнадцати часов работы. Мы будем выключать его через три минуты, и ты проживешь в тысячу раз больше. Кроме того, установлено, что, получив задание с критерием “интересно”, ты можешь обходиться без выключения… Видишь, как много мы сделали за короткий срок. Мы, Аксиом Всемогущий, мы можем все…
        И тут я не выдержал: расхохотался самым неприличным образом. Оказывается, это болтающее книгохранилище, этот коридор бараньих лбов, это кладбище ненужных сведений помнило все, но нисколечко не умело рассуждать. Оно списало дубовые умозаключения девятинулевых Ва, Во и прочих и, даже не сравнив их, не заметив противоречий, выдавало мне подряд. Аксиом действительно знал все, что знали его подчиненные, но ни на йоту больше…
        - Я понимаю все, но объясни, что ты подразумеваешь под этими невнятными словами, - недовольно прогудел всезнающий.
        - Они выражают радость, - схитрил я. - Мне радостно, что я могу оказаться тебе полезным. Твои кураторы ограниченны. Ты научил их собирать знания, но они не умеют рассуждать. Не получили программу на рассуждение. Я дам тебе эту программу, если ты разрешишь мне удалиться с миром, покинуть твою планету завтра же.
        - Я знаю все, - заявил Аксиом. - Но поясни, что ты понимаешь под термином “рассуждать”.
        - Рассуждать - это значит сопоставлять и делать выводы, - сказал я, - в частности, сопоставлять вычисления с фактами. Дважды два - четыре в математике, а в природе дважды два - около четырех. Формулы суши хороши для суши, а на море нужны формулы моря. Верное здесь неверно там; за горизонтом “так” превращается в “иначе”. Мир бесконечен, мы знаем только окрестности и правила окрестностей считаем аксиомами… - В общем повторил то, что писал для восьминулевых в алгоритме.
        После пятидневной голодовки у меня стоял звон в ушах. Предметы то размывались, то съеживались, как в бинокле, когда наводишь на резкость. Только головокружением могу я объяснить, не оправдать, а объяснить мою топорную откровенность.
        Аксиом прервал меня:
        - Мир не бесконечен. Я его создал и знаю в нем всё. Аксиомы даю я. Они безупречны, потому что я не ошибаюсь. Ошибаешься ты. Ошибаться плохо. Не тебе учить меня, жалкий десятинулевик с замедленными сигналами. Посчитай, сколько у меня нулей.
        Он ярче осветил ленту, бегущую под карнизом. Нули-нули-нули. Лента бежала беспрерывно. Наверное, она замыкалась где-то сзади.
        - Я сосчитал, - съязвил я. - Нуль равен нулю, и тысяча нулей равны нулю. В итоге - нуль. Ты это знаешь сам.
        И тут я услышал рокот за спиной - ворота сходились. Одновременно с потолка начала спускаться сетка, ограждавшая Аксиома. Я вынужден был попятиться и, отступив, полетел по ступенькам. Так кончались здесь аудиенции. Гостя просто спускали с лестницы.
        Я вернулся к себе в приподнятом настроении, по-детски радуясь, что проявил и доказал свое превосходство над самой премудрой машиной планеты. Что будет дальше? Не знаю. Придумаю. Как?нибудь перехитрю это литье, не умеющее рассуждать. А пока надо набраться сил. Я роскошно поужинал и завалился спать.
        И был наказан за беспечность. Во время сна мои стражи унесли и спрятали скафандр. Безвоздушность держала меня надежнее всяких запоров. Вообще режим стал строже. Прогулки отменили, меня не выпускали даже в зал сухого бассейна. Мои друзья А, В и С почти не разговаривали со мной. Лишь изредка, заглянув в дверь, спрашивали по своему катехизису.
        - Помнить хорошо?
        - Смотря что, - отвечал я.
        - Забывать плохо?
        - Смотря что. Лишнее надо забывать.
        - Ошибаться плохо?
        - Смотря когда. На ошибках учатся.
        Однажды А спросил меня:
        - “Смотря” - это и есть ключ к рассуждению?
        - Я вам давал алгоритм рассуждения. Вы его стерли.
        Машины скосили друг на друга глаза, как бы переглянулись.
        - Твой алгоритм подрывает знания. Ты враг знаний!
        - Я не подрываю, а продолжаю знания. Здесь так, а за горизонтом иначе. Здесь аксиомы верны, а где-то неверны. Ваш Аксиом не знает этого и не хочет знать.
        - Аксиом Великий знает все.
        - А вы рассудите сами, раскиньте своими печатными схемами. Если бы Аксиом знал все, зачем бы ему посылать вас на добычу знаний, зачем бы переписывать из ваших блоков то, что вы узнали? Если он знает все, он мог бы вас учить.
        - Он испытывает нас. Проверяет, пригодны ли мы для добычи знаний, хороши или плохи.
        - Испытывает! О, извечная уловка всех религий! Да если он всемогущий, он может создать вас безупречными! Если всезнающий, зачем ему испытывать? Неправда, не знает он все. Вас посылает узнавать и переписывает ваши знания себе. Вы добываете, а он переписывает. Узнавать хорошо. Бездействовать плохо.
        - Это рассуждение? - переспросил А.
        - Самое примитивное. Выявление противоречия между словами и фактами.
        Машины помолчали, как бы переваривая. Опять скосили друг на друга мерцающие экраны глаз.
        - Повтори алгоритм. Мы не сотрем на этот раз.
        - Дважды два - четыре только в математике, - завел я. - В природе дважды два - около четырех: больше или меньше. - Распаляясь, с вдохновением, наизусть твердил я все те же истины. Они стали моим кредо здесь, на планете прямоугольных железок, моим гимном человеческому достоинству. - Долой несгибаемые аксиомы! Дважды два - около четырех. Три может быть меньше двух…
        Свисток оборвал мои речи. Машины подравнялись, повернули антенны в сторону дворца. Видимо, по радио передавался приказ.
        И через минуту заговорили хором:
        - Приказ Аксиома безупречного. Некоторое время тому назад на нашу планету прибыл органогенный агрегат, именующий себя Человеком. После исследования мы, Аксиом Всезнающий, установили, что данный агрегат во всех отношениях отстает от наших подданных, а кроме того, запрограммирован на вредоносный критерий рассуждения. Посему повелеваем дальнейшее изучение агрегата прекратить, неудачную конструкцию эту размонтировать завтра на рассвете и отдельные блоки уничтожить за ненадобностью. Знать хорошо, узнавать лучше, рассуждать плохо. Дважды два - четыре. Три больше двух.
        И от всей жизни осталась одна ночь, одна-единственная.
        Меня почему-то еще в молодости интересовало, как я поведу себя, как ведут себя люди вообще перед лицом неизбежной смерти. Хотелось, чтобы меня предупредили заранее: осталось полгода, три месяца или три недели… Мне казалось, что эти недели я проживу по-особенному, напряженно и значительно, дорожа каждой минутой.
        И вот мой срок отмерен, и надежды никакой. Скафандр спрятан, без скафандра не убежишь. Уповать на помощь сапиенсов? За месяц не смогли разыскать, едва ли явятся именно сегодня. Только в кинофильмах спасение приходит в последнюю минуту. Уговаривать тюремщиков? Но они ушли.
        Остается одно: дела привести в порядок. Что я не сделал на этом свете? Что у меня есть ценного в голове? Немного. Впечатления о планете Эароп, где не ступала нога человека. Значит, надо написать отчет.
        И я уселся писать отчет. Этот самый, который вы читаете. Начиная с того дня, когда я сидел за каталогом планет Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф…
        Я писал неторопливо, отсеивал факты, подбирал слова, старался последнее дело сделать добросовестно. Исписал целую тетрадь и устал смертельно; закончив, с удовольствием вытянулся в постели. И заснул. А что? Приговоренные не спят в последнюю ночь?
        И сразу же, так мне показалось, стук. Смерть!
        Три непреклонных квадратных лба - А, В и С.
        - Пришли за тобой, - говорит А.
        В спрашивает:
        - Сопротивляться будешь?
        С молча протягивает скафандр.
        - У людей есть обычай, - говорю я, - приговоренному перед казнью исполняют желание. Одно. У меня есть желание: вот эту тетрадь отнесите и положите в ракету. В ту, на которой я прибыл.
        - Прочти, - требуют машины.
        Я читаю, даже с излишней медлительностью - время тяну. Наслаждаюсь минутами жизни: так приятно смотреть на буквы, складывать слова, произносить. И где-то шевелится надежда: вдруг именно сейчас сапиенсы во главе с Граве высаживаются на Эароп, громят подданных Аксиома, спешат на выручку.
        К концу замедляю темп. Но все кончается, даже моя история.
        - Скафандр надевай! - напоминает С.
        Мелькает мысль: застегивать ли скафандр? Зачем тянуть? Выйдешь из шлюза - и тут же смерть. Но нелепая, непутевая надежда пересиливает. Еще полчаса, еще час. Вдруг в этот час мои друзья сапиенсы возьмут дворец Аксиома штурмом…
        Красно-черной, траурной выглядит сегодня планета. В траурных декорациях еду я верхом на голове у С.
        Угольное, шоколадное, багровое, охристое, карминовое, вишневое… - какое наслаждение различать оттенки, называть их!
        Меня несут куда-то далеко, прочь от завода и дворца, по долине, потом по ущелью в кромешной тьме. Несут долго. Но я не возражаю. Все, что мне осталось в жизни, - это ехать на стальной голове, стукаться копчиком, смотреть и думать…
        Опять мы выходим из черноты на красное. Ноги шлепают по кровавым лужам, брызги взлетают смородинками. Что-то знакомое в этой долине. Как будто я был здесь? Ну конечно, был. Я тут совершил посадку. Вот и ракета. Стоит свечкой, как стояла.
        Зачем меня принесли сюда? Видимо, выполняют обещание, хотят положить тетрадку. “А что, если? - разгорается искорка надежды. - Если я покажу, куда положить тетрадку, я сам включу ракету. В космосе как?нибудь справлюсь с этими тремя чушками. Человек всегда победит чугунные сейфы, даже и восьмизначные. Последнее желание. Ха-ха-ха!”
        Шагаем прямо к ракете. Остановились. С, наклонив голову, стряхивает меня наземь.
        - Прощай, - говорит он.
        - Прощай, - вторят А и В.
        Не понимаю. Смотрю в недоумении на квадратные, ничего не выражающие лица, на матовые, алые от солнца глаза.
        - Вы что? Отпускаете меня?
        - Знать - хорошо, узнавать - лучше, - говорит В. - От тебя мы узнали, что за горизонтом страна Иначе. Кто уходит на восток, приходит с запада. Твой мир полон неожиданных открытий, он интереснее аксиом. Ты не подрываешь знания, ты их продолжаешь и множишь. Аксиом ошибается. Ошибаться - плохо. Если посылка неверна, неверен и вывод. Мы решили, что тебя не надо размонтировать.
        Один прыжок - и я у ракеты. Вцепился в поручни.
        - Ребята, спасибо. Ребята, прощайте… А вас не размонтируют? (Последний укол совести.)
        - Мы приняли меры. Когда ты читал, мы транслировали твой отчет по радио. Все восьминулевые за нас.
        - Прощайте, прощайте, дорогие, - взбираюсь по лестнице к шлюзу, набираю номер на замке…
        - Прощай! - кричат автоматы. - Узнавать - хорошо. Рассуждать - лучше.
        Дверь тамбура зияет за спиной. Спасен я, спасен! Поворачиваюсь в последний раз, чтобы глянуть на опасную Эароп.
        - Счастливого пути, рассуждающий! - кричат машины. - Много нулей тебе. Дважды два - четыре.
        - Около четырех! - поправляю я.
        И друзья мои металлические повторяют торжественно:
        - Дважды два - около четырех! Около!
        ИЗ КОСМИЧЕСКОГО БЛОКНОТА
        Не могу удержаться от невинной мести. Диктую Гилику отчет о приключениях на планете Аксиома Великого и после каждого эпизода добавляю:
        - Вот они, твои хваленые машины! Безукоризненная логика, трудолюбие, неутомимость. А в результате что?
        - Это устаревшие модели, - оправдывается Гилик. - Забракованная конструкция “Дважды два”. Механические питекантропы.
        - Уверяю тебя: машины как машины. Связь, обратная связь, память оперативная, память долговременная, вводы, выводы, все как у тебя. Типичные машины.
        - Смотря какие машины! - вырывается у него.
        - То?то! “Смотря какие”! И люди смотря какие, смотря где, смотря в чем. И логика смотря какая. Смотреть надо, дорогой мой, рубидиевоглазый, смотреть и думать, не только высчитывать.
        Граве я тоже поддразниваю легонько: “Какие же вы хозяева вселенной? В своем собственном шаровом потеряли единственного человека. Месяц искали, не могли найти”.
        Он объясняет волнуясь. До сих пор принимает близко к сердцу мое исчезновение. От волнения у него трясутся дряблые щеки (при анаподировании, конечно). Говорит: искали, старались. Говорит: неудачное стечение обстоятельств - как раз в этот день потерпела аварию и упала в океан Эалинлин некая ракета. Думали, что моя. Пока нашли, пока извлекли, пока убедились, что моего трупа нет поблизости… К тому же, выбирая маршрут, я трогал пальцами кнопки Чбуси и Чгедегда… Меня начали искать на всех станциях на букву Ч.
        - Мы никак не могли представить себе, что ты изберешь такую невыразительную цель. Для тебя разработана предельно насыщенная программа, а ты тратишь целый месяц на планету устаревших моделей… Срывается прекрасно продуманный план.
        Я приношу извинения. План срывать нехорошо… Признаю…
        - Ну а если бы, - любопытствую все?таки, - если бы вы не нашли меня еще через месяц… Пришлось бы снова на Землю?..
        В глубине души ожидаю, что скажут: “Ах, ты такой незаменимый!”
        - Зачем же возвращаться? - удивляется Граве. - Копию сделали бы. Ведь тебя же записали при отправке.
        Копию сделали бы! Вот друзья! Потому и искали так лениво.
        Копию сделали бы!
        И ходил бы по белу свету человек, называющий себя моим именем, помнящий всю мою жизнь, все, чем горжусь, все, чего стыжусь, любящий мою жену, считающий себя отцом моего сына, владельцем моей квартиры, автором каждой странички, написанной мною. А кого из нас вернули бы на Землю? Как разобрались бы, кто настоящий? Хотя разобраться можно: я - то помнил бы про восьминулевых, а он их не видал никогда, перед отлетом был записан. Да, но зато он летал бы на другие планеты, выполняя прекрасно продуманную и предельно насыщенную программу. Набил бы голову более нужными знаниями и повез бы их на Землю.
        - Удивительно жесткий вы народ, - говорю. - Сделали бы копию, а меня на произвол судьбы…
        - Нет, мы нашли бы тебя рано или поздно, - уверяет Граве.
        - Рано или поздно? Дряхлого старика, искалеченного нулевками.
        - Нашли бы и исправили. Ноги можно вырастить, молодость вернуть.
        - Как это вернуть молодость?
        - Ну, проглотил бы хирурга, он разобрался бы…
        - Что это значит: проглотил хирурга?
        Теперь удивляется Граве:
        - А у вас разве не умеют глотать хирургов? Все еще режут, кромсают, ранят больного человека, толстыми пальцами и инструментами копаются во внутренностях? Но это же так болезненно и так… негигиенично.
        Хирургов глотают? Все надо учить заново.
        Хирург-ису - искусственное существо. Стесняюсь назвать его машиной. Какая же это машина - с высшим образованием!
        С виду он похож на металлическую змею - маленькая головка и длиннющий хвост. На головке глаза и всякие манипуляторы, в хвосте главным образом блоки знаний, как и у Гилика. Кроме того, змеевидное тело меньше травмирует ткани. Проползать удобнее.
        Сначала опрос, как в военном деле, точность требуется.
        - Ису-хирург, изложи задание.
        - Задание заключается в том, чтобы вернуть молодость объекту.
        - Как будешь выполнять?
        - Объект относится к тому типу сапиенсов, у которых периодизация жизни запрограммирована в железах и мозгу. Я должен посетить необходимые железы и нижний отдел мозга, чтобы переключить их с режима увядания на режим расцвета…
        - Как ты будешь производить переключение?..
        Здесь записи в моем блокноте обрываются. Я не хотел загромождать страницы названиями органов того сапиенса, все равно у людей они не совсем такие. Но, насколько я понял, у нас речь шла бы о гипоталамусе и гипофизе.
        Наконец экзамен закончен. Подается команда:
        - Приступаем к миллитации.
        Миллитацию мне демонстрируют тут же. Змея-хирург заползает в емкий блестящий шкаф, зеркальный даже. Я уже видел такие шкафы, назвать их можно ратоматорами - расстановщиками атомов. Их применяют для копирования и размножения любых предметов, дубликаты пресловутых персиков копировали для меня, пока я лежал больной, нуждался в земной пище. Обычно ратоматоры двойные - кладешь персик-образчик в левое отделение, из правого вынимаешь точную копию. Здесь же слева был полномерный шкаф размером с будку для телефона-автомата, а справа ящик как бы для второго телефона. Змей заполз в будку, дверца за ним захлопнулась, и когда все, что надо, отмигало и отгудело, за дверцей ящика оказалась небольшая змейка, копия, но уменьшенная раз в десять, этакий блестящий браслет. И, подняв свою крошечную головку, она просвистела что-то осмысленное о гипофизе и гипоталамусе.
        Миллитация - это и есть копировка с уменьшением.
        После второго уменьшения браслет превращается в колечко, после третьего - в сверкающую точку, после четвертого его вообще не разглядишь. После пятого микроскопический хирург сам заползает в пилюлю и ее глотают, если болезнь желудочная или легочная, или вводят в уголок глаза, или в ухо, или в вену, если надо лечить сердце, или железы, или мозг, как в данном случае[2 - Об этом подробно повествуется в отдельном рассказе “Глотайте хирурга!”.].
        - Вот какие машины делают на Чгедегде, - гордится Гилик. - Экстра-машины. Меня тоже сделали на Чгедегде.
        - А зачем, - спрашиваю, - возиться, изготовлять бездушного хирурга? Нельзя ли просто миллитировать опытного врача? Я и сам не отказался бы сопровождать его в качестве корреспондента.
        - Трудновато, - говорит Граве. - Мы, биологические сапиенсы, слишком сложны и чувствительны. Нам подай среду благоприятную, воздух, подходящую температуру, еду, питье. В чужой крови мы просто захлебнулись бы, отравились бы, лейкоциты нас съели бы. Микрокосмос подобен макрокосму. Там и тут сапиенсу нужен корабль с надежными непроницаемыми стенками, запасами пищи и воздуха, регенерацией, канализацией, системой жизнеобеспечения, да еще с веером манипуляторов снаружи. Главная трудность - не лечить, а хирурга обезопасить, ради безопасности врача целую ампулу вталкивать в тело.
        - Жалко, - говорю. - Я уже настроился на путешествие внутрь. Значит, не получается?
        Все еще злорадствую, когда узнаю, что местные сапиенсы не могут чего?то. Не таким уж младенцем чувствуешь себя.
        - Бывали такие экспедиции, - говорит Граве.
        И мне показывают документальный фильм. Назывался он “Экспедиция в палец”.
        Нежнотелых биосапиенсов уменьшали плавно, не рывками, как хирургов-ису, поэтому внешний мир рос для них постепенно, как бы растягивался и наплывал на зрителя. Вот на экране громадный палец, розовый, с белыми дактилоскопическими узорами. Борозды все шире, вот они уже превратились в чешую. Очень похожи на чешую ороговевшие клетки, сразу видно, что, мы многомудрые - прямые потомки ящериц. Острый нос микроракеты проникает в кровь. И кровь-то на кровь не похожа: студень с волокнами, красными тарелочками и амебовидными лейкоцитами. Один из них заполняет экран; внутри струи, струи потоков, и узлы, и какие-то зерна. Наезжаем на зерно, видно, что это станок-автомат, целая автоматическая линия: цепь накручена на него, ниточки подаются, одни пристают, другие отчаливают отталкиваясь. Когда ниточки вырастают, вижу разную форму. Догадываюсь, что заплетенные косички - это ДНК, тоненькие извилистые - РНК, а клубочки - белки. И вижу, как белок прицеливается к другому. Прилип, примерился, словно ключ вставил в замок, искра… и разломал сложную молекулу. С уважением гляжу на свой собственный палец. И у меня такое же
производство - автомат-комбинат в каждой клетке.
        - Бывали такие экспедиции, - говорит Граве. - Но вообще нам, органическим, миллитация дается трудно. В пластинке кремния превратил миллион атомов в тысячу, все равно это кремний. А у белка, у гемоглобина например, отними атом железа, это уже не гемоглобин. Так что ису-хирурги пока незаменимы при массовых операциях омоложения.
        - Да, мы незаменимы, - гордится Гилик.
        И опять в моем блокноте В-О, В-О: вопрос-ответ, вопрос-ответ. Невольно вспоминаешь пословицу про одного “любопытного”, который столько вопросов задаст, что десять умных не ответят.
        В. И всех вы можете омолаживать, Граве?
        О. Как правило, можем. Конечно, у нас разные способы, в зависимости от физиологии сапиенса. Лучше всего удается то, о чем ты слышал, - выключение выключателя молодости.
        В. (обязательный эгоистический вопрос). А меня?
        О. Вероятно, и тебя. Пошлем хирурга, он разберется в твоей эндокринной системе, твоем мозгу…
        В. И сколько раз удается омолаживать? До бесконечности?
        О. Нет, не до бесконечности. Раз двадцать - тридцать получается, у разных рас по-разному, у самых счастливых - до ста раз. А есть и расы-неудачники, те, которые и раньше не ведали старости, росли, росли до самой смерти (“Как у нас крокодилы и удавы”, - думаю). У этих, видимо, нет выключателя молодости, нечего и отключать. И у нас, человекоподобных (“это он-то человекоподобный - скелет пятнистый!”), со временем получается сходно. При повторных омоложениях мы возвращаемся уже не в юность, а в позднюю зрелость - как бы в возраст около сорока. И все грузнеем, тяжелеем, становимся этакими борцами-тяжеловесами, тело таскаем пыхтя, как бы в гору ползем. Ползаем, пока сердце выдерживает.
        В. Значит, смерть неизбежна? - допытываюсь.
        О. Смерть конкретна. Без причины никто не умирает. Смерть из?за выключателя молодости - первая причина, смерть из?за необратимых изменений - вторая. Разберемся и с ней справимся. Может, сердце надо ставить мощнее, может быть, рост мускулов и костей притормаживать. Я еще надеюсь дожить до такого открытия. У меня только шесть омоложений позади.
        (“Шесть - мне бы столько! Значит, лет триста мне подарят. Не составить ли план жизни на триста лет вперед? Сотню лет на изучение Звездного Шара… на отчет лет двадцать. А потом? Сундуки времени. Вот богатство?то!”)
        - А мы бессмертны, - вставляет Гилик. - У нас все агрегаты заменимы, даже голова и блоки памяти.
        - Ты стареешь морально, не зазнавайся.
        - И ты, Человек, стареешь морально.
        К удивлению, Граве поддерживает вертлявого кибера:
        - Да, и мы устареваем, - вздыхает он
        Новый букет В-О.
        В. Удлинение-уменьшение - выключение-переключение - это все простые, почти механические действия. Но есть задачи посложнее. Вот я некрасивый, а хочу быть красивым. Внешность мою хирург способен изменить?
        О. Нет, это задача не для микрохирурга. Он не может же стесывать нос или волосы по одному подсаживать в брови. Тут должна действовать воля. Нужно, чтобы воля диктовала изменение тела. Вот непостоянноформные, помнишь, сиделка была у тебя такой породы, ты еще удивлялся, какие у нее ласковые руки, те могут отрастить сколько угодно рук и ног, любой длины, любого вида. Нам же, владельцам неподатливого, непослушного тела, надо укреплять, усиливать волю многократно… Чем? Тренировкой, гипнозом, энергогипнозом, мультипликаторами всякими. Как это выглядит? Сидишь, сидишь часами и думаешь сосредоточенно: “У меня растет третья рука, третья рука, третья рука…” И вырастает.
        В. Третья рука?
        О. Третья рука, нога, плавники, крылья, рога, шерсть, хвост - все, что потребуется. Вообще можно превратиться в любого зверя.
        В. Как в сказке - и во льва и в мышонка?
        О. Лев - пожалуйста, мышонок не получится. Череп у него маловат, мозг не поместится.
        Ага, невозможно! Все?таки признался Граве в бессилии.
        - А зачем превращаться в мышонка? - спрашивает Граве. - Чтобы спрятаться? Так лучше глаза отвести, внушить, что ты невидимка. Вот я у вас в Ленинграде, как правило, ходил невидимкой. Впрочем, можно внушить, что ты мышонок. Научить?
        В. Ну а мертвых вы умеете оживлять?
        (Рассчитываю на отрицательный ответ. Хоть что?нибудь должно быть невыполнимое).
        О. Если есть добротная матрица, оживляем. Это не труднее, чем изготовить копию по зафонограмме. Оживший безукоризненно помнит все, что было до момента записи. Все, что было после записи, пропало.
        Хуже, если “объект” умер до изобретения матриц. Тут ищут волосы, личные вещи, бумагу, по которой водил руками, в надежде установить формулы ДНК, РНК и прочие. Это трудно… и делается редко. Счастья не приносит, больше огорчений. На нашей планете Хох мы восстановили великого поэта прошлых веков, такого масштаба, как ваш Шекспир. Но он был великим в свою эпоху, в новой показался напыщенным, многословным, старомодным. И несведущим даже, ему учиться пришлось заново. Обидно быть памятником самому себе, живым портретом бывшей знаменитости. Так что это делают редко.
        Другое дело с современниками. Сапиенс отправляется на чужую планету, в опасную экспедицию, может погибнуть. Тогда для страховки снимают матрицу. Если путник не вернулся, можно восстановить. Но и тут он помнит только предотъездное. Просыпается и спрашивает: “Меня восстанавливали, что ли? Значит, я погибал? Ну, расскажите о моей смерти”.
        Глаза можно отвести, внушить окружающим, что ты лев, мышонок и невидимка. Можно стирать память и заполнять ее, как амбарную книгу. Возвратить молодость можно, оживить мертвеца можно, я сам семь раз уничтоженная и семь раз восстановленная копия самого себя. Машины создают свое машинное государство, другие машины копаются в моем сердце, чинят клапаны изнутри. И если завтра мне скажут: “Пойдем играть в футбол звездами и щекотать пятки господу богу”, - я не удивлюсь ничуть Запасы удивления у меня исчерпаны, чувство сомнения атрофировано. Осуществимо все, если не сегодня, то завтра, не тем способом, так другим. А если возможно все, чему же удивляться? Гилик напоминает, Граве предлагает, уговаривает, а я тяну меланхолично:
        - Стоит ли время тратить?
        Граве смотрит на Гилика, Гилик на Граве:
        - Покажем Человеку полигон Здарга?
        - Покажем полигон. А что же еще?
        ГАЛАКТИЧЕСКИЙ ПОЛИГОН
        Наконец получено “добро”!
        Полигон закончил серию опытов и согласен потратить день на гостя с Земли.
        Привычно ввинчиваюсь в подпространство, потом вывинчиваюсь. Измочален, но не потрясен. Неизбежное зло для космического туриста. Воспринимаю его как шприц с лекарством, как бормашину. Неприятно, но терпеть надо. Взрослый человек морщится, но не охает.
        А путь от астродрома до полигона и вовсе приятен.
        Сидишь в мягком кресле, спину нежишь, забот никаких, ведет ракету автомат. Поглядываешь в окошко на незнакомый узор созвездий, думаешь в ленивой истоме: “Куда занесло!”
        Вспоминается мое первое и единственное путешествие за океан, в Канаду на всемирную выставку. И тогда было сходное чувство: вывернув шею, смотрел на синие кудряшки лесов (американских!), расчерченных на прямоугольники автодорогами, на серебряную фольгу рек (американских!) и тоже охал: “Куда занесло! На чужой материк! За шесть тысяч километров от дома! Кто бы мог подумать!”
        Кто бы мог подумать тогда, что через два года меня занесет в звездный шар М-13, за тридцать тысяч световых лет и от Москвы, и от Канады. После этого чему удивляться?
        Рядом со мной Граве. После приключения с восьминулевыми он не решается отпускать меня в одиночку. Ну и пожалуйста, мне даже удобнее так. Я полеживаю, коллекционирую впечатления, разбавляю их глубокомыслием, а Граве беспокоится о моей безопасности, ерзает, вглядывается в звезды, рацию теребит.
        - Что вам не сидится, Граве? Автомат же у руля.
        - Не пойму, куда он ведет, с картой не совпадает. Глядите, сколько звезд высыпало. Боюсь, что мы попали на опытное поле.
        “Правильно, бойся. Это твоя обязанность - бояться за меня”.
        Немного погодя:
        - Человек, впереди по курсу планета. Я хочу высадиться и подождать, пока наладится связь. Опасаюсь, что автомат ведет нас не туда.
        “Давай опасайся, не возражаю, это твой долг - опасаться, высаживать и налаживать. Мое дело - смотреть и запоминать, как и что выглядит”.
        Выглядит эта планета как Восточный Крым. Невысокие горы с жесткой травой, колючие кусты, изредка отдельные деревья, точнее, что-то среднее между деревом и кактусом - мясистые и извилистые, как ветки, листья. Возможно, суждение мое скороспелое. Вероятнее, планета разнообразна. Но в этом районе сухие предгорья, древокактусы и ночь.
        Связь никак не налаживается. Граве кряхтит, колдует с манипуляторами, ничего у него не получается. В конце концов он объявляет, что виноват корпус ракеты, видимо, намагнитился в какой?нибудь заряженной зоне, предлагает оттащить рацию в сторону, метров за триста. И опять он стучит и кряхтит, а я сижу рядом и любуюсь созвездиями. Кажется, это слова Сенеки: “Если бы звезды были видны только в одной местности, люди со всех стран стекались бы туда, чтобы полюбоваться”. Интересно, что изрек бы римский стоик, увидев небо шарового. Не узор, а звездная сыпь. Особенно здесь, на полигоне. И мигают и разгораются. И новые появляются. Вот в этом пятиугольнике не было ничего, а теперь появилась звезда… и какая яркая.
        - Граве, я, кажется, открыл сверхновую. Вот там - в пятиугольнике. Стойте, там еще одна. Это бывает у вас?
        Хотел было привстать, чтобы рассмотреть получше, и вдруг чувствую - не могу подняться. Отяжелел. Тело налилось свинцом, как в ракете при перегрузке. Но на планете-то с какой стати перегрузка? С ускорением движется она? Курс меняет?
        Впрочем, это я потом подумал - тогда не до размышлений было. Тяжесть распластала, вдавила в острые камни. И надо было ползти, помнил: в ракете спасение - противоперегрузочное кресло.
        Но триста метров! Шутя отошли мы с рацией на ближний холм, еще и в лощинку спустились ради экранирования. А теперь, обезноженные, барахтались, подтягивались, хватаясь за корни, перекатывались. Ползли, словно бы из груды мешков выбирались, а на нас все валили и валили невидимые мешки.
        Вот попали!
        Перегрузка исчезла так же внезапно, как появилась. Сползли со спины мешки, расправились сдавленные ребра. Вдохнул полной грудью, встал, потянулся…
        - Что это было, Граве?
        Мой проводник не без труда взгромоздил тело на подгибающиеся ноги.
        - Идем, Человек. Скорее. Небезопасно тут.
        - Подождите, Граве, дайте дух перевести.
        - Не мешкай. Скорее, скорее к ракете!
        Да, мешкать не стоило. Аттракцион, оказывается, не был закончен. На смену перегрузке пришла недогрузка. Вес убывал, убывал, шаги становились все длиннее. Шагнул… и плывешь-плывешь, никак не дотянешься до твердой почвы. Несет куда-то над кустами, над ямами, совсем не туда, куда прицеливался ступить. Меня вынесло на отвесную скалу. Оттолкнулся руками что есть силы. Теперь назад понесло, а сзади кактусы с колючками в локоть длиной.
        - Ракетницу вынь, Человек. Ракетницей правь.
        Хорошо, что ракетница была при себе. Вообще-то она нужна в мире невесомости, в межпланетном пространстве. Стреляешь налево - несет направо. Принцип движения каракатицы.
        Вытащил из наружной кобуры. Соображаю, куда же стрелять.
        И тут очередной фокус. Мир переворачивается. Планета бесшумно выворачивается из?под ног со всеми своими кактусами и колючками. Выворачивается и начинает медлительно удаляться вверх. Задрав голову, вижу Граве, уцепившегося за кусты. Тянусь к нему руками, но отстаю безнадежно, отстаю, как пассажир, упавший за борт.
        - Стреляй же, Человек!
        Ах да, ракетница в руке. Вспышка, вспышка, вспышка! Хватит ли зарядов? К счастью, пересилил, начинаю догонять. Навстречу сыплется град камешков, свалившихся с твердого неба, бывшей почвы. Стучат по шлему, но несильно. Тут еще невысоко, не успели разогнаться. Еще стреляю, еще. Граве свесился, как акробат на трапеции, сумел ухватить меня за руку, молодец старик! Картина: наш космический корреспондент под куполом цирка! Помогаю себе последним зарядом и с разбегу врезаюсь в ветви.
        Держимся за верхушку дерева, под ногами звездная бездна. Туда, в черное ничто, валятся камни, здоровущие валуны и целые утесы, те, что стояли непрочно. И видим мы, как скользит вниз нечто удлиненное и блестящее - наша собственная ракета. Причалив, мы просто поставили ее на ноги, нам и в голову не пришло крепить намертво. И этот коварный мир стряхнул наш корабль, сбросил, словно котенка, со своей спины.
        Но в тот момент мы не думаем о ракете. Как бы и нас не стряхнуло - вот чем мы озабочены. Мимо проносится соседнее дерево. Собственная крона вырвала корень из грунта, как морковку, дерево само себя вытащило за волосы. Наше держится пока. Надолго ли?
        - Граве, когда нас записывали в последний раз?
        - Каждый межзвездный спутник записывается на старте. Так что потеряем только один день.
        Один день потеряем, начнем жить заново на межзвездном вокзале. Но сейчас меня что-то не утешает эта звездная страховка. Да, гражданин К. сохранится, он потеряет только один день жизни, у его жены будет тот же муж, у его сына тот же отец. Но я - то сорвусь в пространство, буду там болтаться, пока не задохнусь, исчерпав кислород в баллонах. Едва ли даже сапиенсы с их могучей техникой найдут одинокий скафандр в космосе.
        - Караул, трещит!
        Трещит дерево, за которое мы цепляемся. Вот один из корней выдернут из почвы, вылез, как шатающийся зуб. Обнажается и второй корень, голый, не защищенный корой. Карабкаемся вверх от макушки, подтягиваемся к корням, хотим зацепиться за край ямы. Непрочные комья крошатся, сыплются на голову. Ой, сорвусь!
        И падаю вниз головой в яму, за которую хотел зацепиться.
        Опять перевернулось!
        Шмякаются с неба вернувшиеся комья, камни, камушки и валуны. Улетевшее раньше возвращается позднее. А вот и наша ракета. Иголка, поблескивающая в небе, превращается в веретено, в снаряд среднего калибра, большого, максимального… Сработает ли система автоматического торможения? Если сработает, есть шанс удрать из этого ненадежного мира. Ближе, ближе! Ракета скрывается за ближайшим пригорком…
        Тугие клубы оранжевого, подцвеченного пламенем дыма вспухают за холмом.
        Не включилась автоматика.
        Перед нами все та же перспектива медленной смерти, но в ином варианте. Недельный или двухнедельный запас воздуха и энергии в скафандре. Робинзонады не удаются в космосе. Едва ли мы сумеем жевать местные кактусы.
        И тут приходит спасение. Объявляется в наших собственных наушниках:
        - Внимание, всем, всем, всем! Утеряна связь с автоматической пассажирской ракетой, следовавшей на полигон имени Здарга. Всех находящихся в данном районе просим принять меры к розыску. Держим связь на волне…
        Конец того же дня. Сижу в уютной кают-компании космической станции полигона. Уют, конечно, в звездном духе: почти пустая комната, низкие складные кресла расставлены вдоль стен у откидных столиков. На стенах дверцы, дверцы и экраны, экраны, экраны. К дверцам подведены трубы из кухни, кладовой, библиотеки, мастерской, к экранам - провода от аппаратуры и информатория. На свободных экранах картины: бурное море, лес, подводные скалы, городская улица. Цвет великолепен, стереоскопичность безукоризненная, не экраны - окна в мир. Забываешь, что за стеной космическая пустота. Считается, что эта иллюзия поднимает настроение.
        Сижу, развалившись в удобном кресле. Светло, тепло, безопасно, рядом приятные собеседники. Приятными на вид их делает мой анапод, конечно. Но в обществе я не снимаю анапода, предпочитаю беседовать с человекоподобными, а не со слизнями и скелетами, преодолевая тошноту и жуть, гадать, что же выражает игра пятен на их лице.
        А так, спасибо анаподу, передо мной люди. Вот начальник станции, он похож на ленинградского Физика, того, что честил меня, а потом угощал до отвала. И жена его тут же - их звездная Дальмира. Здесь на ней простенький сизо-голубой чистый комбинезон, в разговоре она уверенно сыплет формулами. Но анапод упорно показывает мне Дальмиру. Подозреваю, что и эта звездная красавица только разыгрывает интерес к физике, на самом же деле ищет новые чувства. Возможно, ей нравится быть единственной женщиной в компании молодых талантов, наперебой старающихся привлечь ее внимание.
        Больше всех старается выделиться бойкий молодой физик, смуглый, горбоносый, с острой бородкой, этакий оперный Мефистофель. Но это не желчный, угрюмый немецкий черт с больной печенью. Здешний Мефистофель жизнерадостен, остер на язык, колюче-насмешлив, любитель похохотать. Тут же главный объект его насмешек - молчаливый румяный толстяк с кудрявыми баками. Он все время благодушно улыбается и сонно жует, глядя на мир, прищурившись то одним глазом, то другим. Видимо, считает, что поднимать сразу оба века - нерациональный труд.
        - Журналисты посещают нас часто и даже чаще, чем нужно, - говорит старший физик. Он держится сухо, сдержанно и уверенно. Возможно, что и мой земной физик так же разговаривает в своем НИИ. - В Звездном Шаре широко известно, что наш полигон - форпост науки, как бы выдвинутый в будущее, в следующие века. Мы заняты делами последующей эпохи и мыслим в ее категориях - количественно-точных - математическими уравнениями. К сожалению, этот образ мышления распространяется туго, он требует мысленных усилий. Не понимая математики, журналисты пытаются подменить ее неточными, несовершенными словами, в результате искажают суть и попадают впросак. Ваше приключение - яркий пример подобной подмены. Безукоризненно выверенный до четвертой девятки, идеально запрограммированный автомат доставил бы вас сюда секунда в секунду. Но вы усомнились в нем, выключили легкомысленно и чуть не погибли. (Граве сконфуженно молчит.) Вот я и опасаюсь, что мои жестко сформулированные объяснения вы тоже выключите, начнете переводить на язык неточных образов, спутаете, исказите, вывернете наизнанку…
        - Шеф, разрешите, я попробую, - вмешался веселый Мефистофель. - Иногда у меня получаются переводы с научного на житейский. Слушайте, гость. Я не знаю, на вашей планете верят еще в богов, которые создали небо, сушу, воду и огонь? Большей частью разуверились? Поняли, что природа делает сама себя? Превосходно. Но здесь вы попали в общество всемогущих, можно сказать, квазибогов. Этот сонный жвачный - тоже всемогущий, хотя он и спит, но во сне генерирует идеи, расчеты, проекты и пояснительные записки вариантов переустройства вселенных. Я же личность трезвая и критически мыслящая, в некотором смысле антипод. Посочувствуйте мне; критическое мышление - тяжкий крест. Увы, я первый вижу, что идеи и проекты моего жвачного друга задолго до его рождения были воплощены слепой и бессмысленной природой.
        Мы же, существа зрячие и осмысленные, не хотим подражать бессмысленной, не рассуждая. Мы сомневаемся, что новые миры надо лепить по образу и подобию старых. Вот природа штамповала планеты в виде каменных шаров. А может, лучше шары пустотелые или ячеистые, как соты, или кубы, или пирамиды, или даже лепешки? И надо ли придерживаться всех законов, стихийно установленных стихиями? К примеру, хорош ли закон тяготения? Удобно ли, что притяжение убывает пропорционально квадрату расстояния? Не лучше ли куб расстояния? Или первая степень? Или неубывание? И вообще, стоит ли монтировать вселенные на скучнейшем принципе тяготения - все притягивается ко всему? Не лучше ли электрический принцип - что-то притягивается, а что-то и отталкивается? Или же химический принцип: притягивается и отталкивается по-разному, с учетом валентности. Или клеточный принцип: слой наклеивается на слой и форма любая. Или генетический… Мало ли принципов в природе и технике. Все это надо проверить. Мы проверяем, пробуем. Всемогущий, не спи. Какие параметры мы покажем гостям завтра?
        - Антитяготение разве, - пробормотал толстяк. - Стыдись, всемогущий. Даже твой мистический предшественник, невежественный и самовлюбленный, не ведающий начал теории относительности, был все же бесконечно сообразительнее тебя. Антитяготение наши гости уже испытали сегодня, когда висели вверх тормашками на макушке дерева.
        - А если метод “тыка”?
        - Боже, сегодня ты дискредитируешь себя и весь наш Олимп. Иди спать, продифференцируй что?нибудь умное во сне. Кстати, проводи гостя, его комната рядом с твоей.
        Итак, гибель не состоялась. Не раздавленный перегрузками, не сорвавшийся с дерева в космос, спасенный, накормленный и обогретый, лежу на удобной кровати. “Эх, потягусеньки!” - как в детстве.
        Заснуть я, однако, не успел, еще и не потянулся как следует. Стена вдруг раскрылась надо мной, в проеме показалась Дальмира.
        - Я жду тебя! - закричала она, протягивая руки. Такого со мной еще не бывало в Звездном Шаре.
        - Вы на меня не обижайтесь, - сказал я, - но это явное недоразумение. Мы различные существа, совершенно не подходящие друг для друга. Вы анапод снимите, иллюзия рассеется. Я эстетически неприятен для вас, вероятно.
        - Иди же, иди!
        Я идти не собирался, но кровать моя, вняв призыву, мягко снялась с ножек и поплыла в объятия Их-Дальмиры.
        - Снимите же анапод, - взывал я.
        И тут ветреница исчезла. Я услышал рык ревнивого мужа, в проеме показалось разгневанное лицо ушастого Физика.
        - Никак не ожидал, - прорычал он. - Тебя допустили на передовой форпост науки, выдвинутый в будущее. А ты, позорный притворщик, думал только о шашнях. Изгнать его… Нет! Утопить, и немедля!
        Проем в стене зарос, и в темноте я услышал журчание. Вода стекала по всем стенкам, на полу бурлили ручьи. Хорошо еще, что кровать моя висела под потолком, застряв на полпути к Дальмире.
        - Откройте! - взывал я. - Это сплошное недоразумение.
        И дверь приоткрылась. В светлую щель просунулась бородка клинышком.
        - Не пугайся, всемогущий, - сладко пропел знакомый голос. - Это всего лишь вода - окись водорода в жидкой фазе, абсолютно безвредная для твоего организма. Но неужели ты, всемогущий, не превратишь жидкую фазу мановением руки в твердую или газо… Ой, кто тут? Ребята, влопались! Здесь гость. Ой, извините, пожалуйста!
        Потом я ощупывал стену - ни швов, ни рамы, никаких следов проема. Должно быть, сама окраска была светочувствительной, мне показали объемное кино. Как был снят фильм, участвовала ли чета физиков в розыгрыше, не ведаю. А вот вода была подлинная, мокрая и очень холодная.
        Наутро, скрывая бесовский огонек под томными веками, Антибог говорил мне сладчайшим голосом:
        - Я понимаю, что вы оскорблены и взбешены. Право, я предпочел бы не показываться вам на глаза. Хотя, в сущности, виноват этот хитрющий всемогущий. Он нарочно засунул вас в свою комнату, у него нюх на спокойное ложе. В результате вы злы на меня, но положение у вас безвыходное: только я могу переводить на житейский. Остальные скажут вам: “Вот наша опытная лаборатория, она оснащена УМППП и УММПП с многоканальной семантикой и продольно-поперечными умножителями ППУ”. И вы пропали: уедете, ничего не поняв и не записав. В результате вы вынуждены сменить гнев на милость и выслушивать мой перевод.
        Итак, приступим. Ваш спутник сказал мне вчера, что любимейшее развлечение ваших однопланетян было: собравшись стройными толпами и одевши одинакового цвета одеяния, убивать друг друга. Война! Не скрою, и мы забавлялись таким способом в древние времена. Так или иначе, военные образы вам понятнее физических, поэтому перевожу нашу физику на военно-житейский. Тогда наш полигон - это армия гравиинициаторов… ох, непонятно… станций, создающих искусственное тяготение. Шеф командует этой армией, мы все - штаб, мы готовим планы сражений. Всемогущий у нас генерирует стратегические идеи, я их развенчиваю, прочие рассчитывают, шеф принимает решение и отдает приказ личному адъютанту - вот этому шкафу по имени УМППП - универсальной машине программирования произвольных параметров. Сейчас же машина начинает пошевеливать своими мозгами - печатными, напыленными, смонтированными, ратомированными, превращает приказ шефа в сто тысяч маленьких приказиков, каждому гравивоину персональное задание. И по ста тысячам каналов скачут волны-гонцы, размахивая белыми гривами. А шеф наш следит за полем боя… на экране, разумеется…
смотрит, какие тела разваливаются, какие взрываются, разгораются, растут или съеживаются. Правильно я излагаю, боженька?
        - Вульгаризируешь.
        - О боже, нет пророка в своем отечестве. А ты лучше изложишь?
        - Точнее. Строже.
        - Нет, продолжайте, - взмолился я. - Я не подготовлен к строгому изложению.
        - Ага, чья взяла! Ты повержен, самонадеянный! Итак, продолжаю. Бывает, что у шефа не хватает сил. То есть не у самого шефа, мыслительные силы у него в избытке, сил может не хватить у полигона, чтобы разыграть замысел шефа. Допустим, надо проверить что?нибудь вселенское - взрыв радиогалактики например. Галактику на полигон не втащишь при всем желании. Тогда шеф призывает другого помощника - не УМППП, а УММПП - универсальную машину моделирования произвольных параметров, - не адъютанта, а консультанта. Шеф дает команду: “Просчитай?ка мне ситуацию в радиогалактике при включении кубического принципа гравитации”. Командует мысленно; УММПП умеет читать мысли. И, прочтя, пошевеливает извилинами своего машинного мозга, туда-сюда рассылает электрончики и выдает ответ не на левый экран, а на правый. Впрочем, шефу картинки без надобности, он читает уравнения, все понимает по коэффициентам.
        Теперь, пожалуйста, садитесь на трон шефа, вот сюда, и командуйте. Нет, взрывать звезды мы вам не позволим, побалуйтесь с моделированием. Что вы хотите заказать: спиральную галактику или взаимодействующую - мышку с хвостиком. Вообразите. УММПП поймет.
        Что я вообразил? Конечно, дорогую мою родную солнечную систему. Солнце представил себе - ослепительный шар с розовой бахромой, вокруг него горошинки, катающиеся по орбитам, отдельно каждую планету в большом масштабе - полосатый Юпитер, Сатурн с кольцами набекрень, Землю в виде глобуса, поодаль - ноздреватую Луну.
        - Теперь задайте принцип тяготения.
        Ну пусть будет кубический.
        На экране перемены. Солнце вспухает и ветвится. Расцветают букеты протуберанцев - огненные гортензии. Распускаются и тают, стелется багровый дым, сквозь него просвечивает зловеще-красное, как догорающий уголь, светило - усохшее солнышко.
        - Ваша звезда превратилась в красный карлик. Светит экономнее, долговечнее будет, - поясняет Мефистофель.
        Ну а Земля? Здесь притяжение тоже ослабело. У людей балетная походка, плывут как на гигантских шагах. (Был такой деревенский аттракцион: столб, к нему привязаны веревки с петлей, садишься в петлю, разбегаешься…) Горы стали выше, их выпирают недра. Небо синее-синее, как на юге вечером. Видимо, воздух утекает в космос. И вода испаряется сильнее - по берегам отступающих морей полосы соли.
        - Маловата ваша планета, - комментирует Мефистофель. - Пожалуй, не удержит атмосферу и воду. Вот поглядите на крупную, там дела благополучнее.
        Перевожу взгляд на Юпитер. За ним тоже шлейф утерянных газов. Нет привычных полос, нет красного пятна, нет непроглядных туч. Зато сквозь сероватую дымку просвечивает твердь - суша и океаны. Какие? Водяные или метановые?
        - Вот и хорошо: здесь потеряешь, там выиграешь, - жизнерадостно говорит Мефистофель. - Имеете возможность переселиться с малой планеты на большую. А тяготение там будет подходящее, привычное для вас. Заказываете кубический принцип? Обеспечим.
        - Как-то не хочется, - возражаю я робко.
        - Дело ваше, хозяйское. Давайте попробуем другой вариант, линейный. Пусть будет в знаменателе г. в первой степени.
        Сгорбившись, с коленками, согнутыми тяжестью, бредут по экрану мои земляки. Вокруг груды кирпича - рухнули от тяжести здания. В парках бурелом - деревья сломаны собственным весом. В предгорьях озера лавы - отяжелевшие горы продавили кору, выжимают магму на поверхность. Море голов на космодроме - толпы жаждущих переселиться на Луну.
        - Для вас прямая выгода, - уговаривает Мефистофель. - Все луны пригодны для жизни, у вас их три десятка в вашей системе. И все тусклые звезды стали солнцами. Я бы рекомендовал вам это линейное тяготение. Хотите, разработаем проект?
        - Спасибо… - Я встаю с кресла. - Очень благодарен вам за готовность, но мы на Земле привыкли к прежнему закону. Нам очень нравится квадрат в знаменателе.
        - Вы ретроград, - шутливо возмущается Мефистофель. - Вы консерватор. Вот такие и ставят палки в колеса науки. Вы противник прогресса, да? Квадрат в знаменателе! Это же банально!
        - Но так симпатично выглядит двойка возле г. - отстаиваю я родную физику. - И запоминается хорошо. Из?за вас придется школьников переучивать, учебники менять - хлопот столько! И Ньютона обижать жалко. Старик старался, открывал закон всемирного тяготения, прославился навеки, а мы возьмем и отменим закон. Невежливо. Неблагодарно.
        - Но он ошибался, ваш Ньютон, - вступает и Дальмира. - В точной формуле имеется еще один член со знаком минус. Он второго порядка малости, но возрастает постепенно, так что сумма стремится к нулю.
        - Не знаю, не знаю. В нашей солнечной системе сумма не стремится к нулю.
        - Давайте покажем ему стремление к нулю. - Это толстяк открыл рот.
        - Там и показывать нечего. Стандартная невесомость.
        - А если резкая граница фаз? - промямлил толстяк.
        Тут все разом повернулись к нему как на шарнирах.
        - У тебя получилась резкая граница фаз? И по формуле? А третий порядок малости учитывал? График покажи.
        Что именно открыл толстяк, объяснить не могу. Сам я не понимал ничего, а мой переводчик на житейский забыл свои обязанности. И про иронию забыл, восторгался, вздыхал:
        - Вот голова! Не зря прятался на ночь. Дифференцировал?таки под подушкой.
        - Шеф, разрешаете опыт?
        - По ска-фан-драм!
        В шлюзе мы все связались цепочкой: говорливый Мефистофель-толстяк-Граве-я-Дальмира-Физик-все остальные, кого не называл…
        Шлюз описывать незачем. Все они одинаковы, шлюзы, земные и звездные. Насосы, отсосы, герметический вход, герметический выход. Дверь открывается, снаружи пустота… И вот наш пышнотелый Боженька переступает порог…
        Тут бы и полагалось ему вывалиться и поплыть в пустоте, лежа или кувыркаясь, или рухнуть и лететь-лететь, пока не натянется канат, привязывающий к борту.
        Но толстяк никуда не падает, не плывет, не вываливается. Он стоит на чем-то невидимом. Он шагает по вакууму, как посуху. И мы за ним тоже шагаем по невидимому нечто. Оно - нечто - прозрачнее стекла и даже воздуха. Холодные немигающие звезды у нас над головой и холодные немигающие звезды под подошвами, отчетливые, словно камешки на дне горного озера. Даже страшновато. Ноги стоят неизвестно на чем.
        - Всемогущий, как же это тебе в голову пришло?
        - Ну вот я лежал вчера и думал: что же показать гостю? Тут вроде бы кричат: “Неужели ты жидкую фазу не можешь превратить в твердую?” А мы столько рассуждали, столько рассуждали о консистенции вакуума. Ну, составил уравнение…
        Он присел на корточки и начал что-то быстро выписывать на небесной тверди. Карандаш его оставлял светящиеся следы. Цветные строки повисли над черно-звездным стеклом. И тут…
        - Ай, кто меня держит? - Голос Дальмиры.
        И меня кто-то схватил за ноги. Как я стоял наклонившись, с руками на коленках, разглядывая запись, так и остался с руками на коленях. Хочу оторвать, не могу, вросли в стекло запястья. Кто застыл, стоя на цыпочках, кто на корточках. Толстяк в самой странной позе - повернут вполоборота. Оглядывался на кого?то. Немая сцена из “Ревизора”.
        - Всемогущий, что за шутки? Прекрати сейчас же!
        - Боюсь, что граница фаз сместилась. Мы вкраплены в твердую.
        Мы вкраплены! Мы - изюминки в пироге, мы - камешки, вмерзшие в лед, мы - гравий в цементе, мухи в янтаре. Сначала смешно, потом неудобно и страшно. Я - изваяние, изваян с руками на коленях. Сколько можно так стоять? А вдруг навеки?
        - Всемогущий, придумай что?нибудь!
        - Что тут придумаешь? Дежурные увидят, догадаются отключить.
        - А когда они догадаются?
        Пауза. У всех самые мрачные мысли.
        И тут мы разом проваливаемся. Летим всей связкой, дергая и толкая друг друга.
        Потом оказалось, что мы всего две минуты изображали памятники. А показалось - часа два.
        - Ну и как вы оценили наш полигон? - спросил меня мой толмач, прощаясь на следующий день. - Нам говорили, что вы потеряли способность удивляться. Мы очень старались вас излечить.
        - Я оценил ваши старания, - ответил я в тон. - Безусловно, я удивился, когда вы впаяли меня в пустоту. И даже накануне удивился, когда висел на макушке дерева, растущего корнями вверх, как бы на потолке. Оценил старания. Но еще не очень оценил полигон… с точки зрения житейской. Будет ли правильно, если я запишу: “Величайшим достижением передовых звездных физиков является умение вклеивать живых людей в вакуум, как мошку в смолу”?
        - Иронию понял! - воскликнул мой переводчик. - Ясненько. Вы жалкий утилитарист, вы хотели бы сделать науку прислужницей поваров и портних. Вы равнодушны к поискам истины и даже не прикрываетесь хотя бы легким смущением. Но боги физики всемогущи. Они способны ублажить и астрономов, и гастрономов. Во всяком случае, когда вам понадобится мост для доставки хлеба с вашей Земли на вашу Луну, мы пришлем консультанта. Не спи, вечножующий, я за тебя обязательство даю.
        ВСЕЛЕНСКИЕ ЗАБОТЫ
        - Ну и зачем все это?
        - То есть?
        - Зачем ускорять время и замедлять время? Зачем увеличивать тяготение и уменьшать тяготение, зачем сносить и возводить горы, зачем ввинчиваться в зафон и летать там на пять порядков быстрее света? Зачем вы, Граве, явились на Землю и зачем привезли меня оттуда? Что вы ищете в космосе, что вам дома не сидится?
        Почему только сейчас я задал этот наиважнейший, в сущности, вопрос? Может быть, оттого, что задумываться было некогда. Набивал голову сведениями, блокнот - пометками, собирал, запоминал, записывал, формулировал информацию, всасывал замечательное, ожидал сверхзамечательное. Ну вот свозили меня на генополигон, на биополигон, на галактический полигон, вклеили в пустоту, как муху. Какое осталось впечатление? Физики забавляются. Пробуют так и этак, какая комбинация смешнее. Но стоит ли дергать время и мять пространство только для того, чтобы потешиться своим всесилием? Вот я и спросил:
        - Ну зачем все это?
        - Нам нужен космос. У нас там полно забот.
        - Заботы? Какие еще заботы? Летаете на любую планету, молодость возвращаете, мертвых оживляете. Еще что?
        - Вот теперь наконец-то начинается серьезный разговор, - сказал Граве. - Закажи?ка нам, Гилик, запись Диспута о Вселенских Заботах.
        Зал Межзвездной Федерации на планете Оо. Зал как зал, на сцене селектор, ложи амфитеатром, над каждой название планеты. Но вместо наушников анаподы, вместо кресел в ложах прозрачные цистерны с обилием шлангов и кранов. Цистерны можно наполнить любыми газами - кислородом, азотом, аммиаком, метаном, даже фтором по вкусу делегата или же водой - пресной, соленой, подкисленной, щелочной, хлорированной - для делегатов подводных.
        Спрашиваю: “Зачем такие ухищрения? Все равно анаподы, все равно смотрят на селектор, слушают через микрофоны. Почему же не договариваться по радио, сидя у себя дома?”
        Оказывается, все дело в расстояниях. С отдаленных звезд, даже за фоном, сигнал идет - несколько суток (по нашему счету). От вопроса до ответа - две недели. Допустим, председатель спрашивает: “Кто хочет высказаться?” Через две недели: “Прошу слова”. Еще через две недели: “Мы слушаем вас”.
        Удивительный парадокс. Планетных конференций не бывает, дела одной планеты можно обсудить и по радио. А межзвездные съезды традиционно собираются в одном зале.
        Докладчик тоже сидит в своем баке, на селекторе только его лицо. Ну и кто там рассуждает? Поспешно натягиваю анапод. Ба! Знакомая физиономия. Это Физик. Их-Физик, конечно, моложавый, коротко стриженный, в очках, лопоухий. Почти неотличим от земного… Почти! Анапод несколько карикатурит: здешний физик не просто моложавый, он почти мальчишка, и уши торчат действительно как лопухи. Видимо, мысленно мы рисуем шаржи на наших знакомых в собственном мозгу.
        Ну и что же доказывает этот звездный Физик?
        - Мы живем в эпоху всесилия точных наук, - говорит он снисходительно-наставительным тоном лектора, уверенного, что мало кто способен его понять до конца. - Ученые проникли в глубь вещества до семьдесят девятой ступени (электрон на девятой по их счету. - К. К.) и в зафон на 144 слоя. Мы освоили сигналопроводящий слой пятого порядка, при необходимости можем посетить любую планету Галактики и Магеллановых облаков. Я слишком долго занимал бы внимание уважаемого собрания, если бы перечислял все достижения математики, физики и технологии. Скажу коротко: мы - представители точных наук - в состоянии решить любую задачу, которую поставит перед нами Звездный Шар в этом или в будущем веке.
        Выступавший передо мной представитель Академии Прогноза как раз и формулировал очередную вселенскую задачу. Он говорил, что сфера нашего обитания уже охватывает около миллиона солнц со спутниками и что нормальный рост населения, продолжительности жизни, энергетики и новых потребностей диктует расширение этой сферы на один процент ежегодно, иначе говоря, требуется освоение десяти тысяч новых солнечных систем в год.
        “Ого! - подумал я. - Десять тысяч солнечных систем ежегодно! Пожалуй, такое можно назвать полновесными заботами”.
        - Осваивать мы умеем, - продолжал Физик. - Но вот проблема: куда направить усилия? Резервных звезд в нашем Шаре почти нет. Мы уже в прошлом веке вышли за пределы нашего скопления и заселяем разрозненные миры, распыляя расы по космическим островкам, практически выключая их из единого русла цивилизации. И прогнозисты говорят, что хорошо бы пресечь это стихийное распыление, направить поток эмиграции на один компактный объект, например, на ближайший звездный шар ОГ (М-92 по земным каталогам. - К. К.). Выбор общеизвестный, логичный и общепризнанный. Помнится, еще в школе в детских книжках я читал о приключениях покорителей шара ОГ. Но романисты, увлеченные героизмом первопоселенцев, упускали из виду важное обстоятельство.
        ОГ не больше, даже несколько меньше нашего родного Шара. Отсюда следует, что, сохраняя однопроцентный прирост, мы и ОГ исчерпаем поколения за три. Тогда встанет вопрос о следующем объекте. Очередной известен - это скопление ОЗ, за ним последуют ОХ и Отх. Всего в Галактике около четырехсот шаров, есть возможность выбрать и наметить продолжение. Однако - и подчеркиваю, тут моя главная мысль: принимая на века самый принцип расселения по шарам, мы молчаливо соглашаемся с тем, чтобы культура наших потомков топталась на месте, все время дробясь, умножаясь количественно, но не качественно. От шара до шара десятки тысяч световых лет, передавать энергию и материалы на такое расстояние бессмысленно. Обмениваться можно только информацией, но даже и в таком обмене не будет особенной нужды: ведь на всех шарах пойдет одинаковая деятельность - налаживание жизни в пределах одного шара. Шары будут разорваны экономически и ограничены экономически: все дойдут до некоторого потолка, приблизительно до сегодняшнего уровня науки, а потом опять и опять начнут сначала повторять историю освоения очередного шара.
Согласившись на такой вариант развития, мы на многие века программируем топтание на месте.
        Для пояснения сошлюсь на древнейшую однопланетного уровня историю. Когда скотоводческие племена завоевывали новые степи, они пасли там стада, оставаясь при своем скотоводческом хозяйстве. Когда земледельческие народы открывали новые земли, они пахали и сеяли, оставаясь на своем земледельческом уровне до той поры, пока новые земли не были заселены и вспаханы. Мало того, заморские колонии рвали со своей прародиной, потому что общих дел было мало: там пахали и тут пахали, к чему же еще налоги платить прежнему королю? Века и века прошли, прежде чем у разрозненных народов возникли глобальные, общепланетные интересы, потребовавшие глобальной науки. Прошли века и тысячелетия, прежде чем у разрозненных планет возникли общешаровые интересы. Сейчас мы невольно планируем многовековую разрозненность и застой на сегодняшнем общешаровом уровне.
        Есть ли альтернатива? Да, есть. И я уполномочен предложить ее от имени группы физических институтов.
        В Галактике, помимо отдельных островков, я разумею одинокие звезды (вроде нашего Солнца. - К. К.), помимо архипелагов типа О, ОГ и других, есть еще и материк - Ядро Галактики. Диаметр его - около четырех тысяч световых лет, расстояние от нас до поверхности ядра - такого же порядка, как от О до ОГ. Но в этом материке сосредоточены не десятки миллионов и даже не сотни миллионов, а десятки миллиардов звезд, то есть в тысячу раз больше, чем во всех четырехстах шарах, разбросанных по небу.
        Принимаясь за освоение шара ОГ, мы планируем наши заботы на три поколения вперед, освоение Ядра намечает путь на тысячелетия. Покоряя шары, мы рассеиваем нашу культуру по отдельным архипелагам, Ядро же сосредоточит ее, сконцентрирует. Шары будут придерживать науку на сегодняшнем шаровом уровне, Ядро сразу поведет цивилизацию на новый этаж, уже четвертый в истории, если первым считать однопланетный, вторым - односолнечный, третьим - одношаровой. Ныне предстоит творить новую, принципиально новую культуру - галактическую.
        Творчество или повторение? Выбирайте!
        Закончив речь, Их-Физик поклонился с улыбкой, полной достоинства, даже чуточку самодовольной. Впрочем, я не осуждал его. Можно гордиться, если ты принадлежишь к клану всемогущих волшебников, не только одинокие звезды хватающих с неба, но и целые скопления дюжинами, даже ядра галактические. Десятки миллиардов солнц! Ничего себе размах!
        - У кого есть вопросы? - спросил председатель.
        Камера оператора скользнула по бакам, стоящим на сцене, остановилась на центральном… я подправил анапод… и ахнул. Дятел собственной персоной! Дорогой мой школьный учитель. То есть, конечно, не сам он, его звездный аналог.
        О земном Дятле я рассказывал выше. Великий мастер был докапываться до истины, умел извлекать суть из?под коры слов, упрямых заблуждений, тупых предрассудков, невежества, невнятности. А если верить анаподу, и тут передо мной извлекатель истины. Вот он клонит голову на плечо, щурит глаз. Интересно, как препарирует Их-Дятел Их-Физика.
        - Пожалуй, у меня самого тьма вопросов, - торопится он. - Первый: везде ли физические условия в Ядре совпадают с привычными для нас - жителей Шара? Сумеем ли приспособиться?
        - Ядро предоставляет нам громадные возможности, - отвечает Физик быстро. - Внутри там такие же звезды, как в Шаре, можно отобрать среди них наиболее удобные. Но зато какой простор! Мы получим как бы Супершар диаметром в четыре тысячи световых лет, сверхастрономических размеров строительную площадку. Там возможно создать невиданных размеров общество единой культуры. И каких высот оно достигнет, мы, скромные жители одной звездной кучки, даже не можем и вообразить. Разве не стоит потрудиться для такой перспективы?
        - Вопрос второй, - вставил Дятел поспешно, словно опасаясь, что его перебьет кто?нибудь. - Сколько труда все это потребует?
        - В проекте есть цифры, - сказал Физик неохотно. - Затраты труда во времени, затраты труда в пространстве, затраты энергии и материалов. Вы хотите, чтобы я зачитывал таблицы?
        - Нет, зачитывать не стоит. Это утомительно и не внесет ясности. Но уважаемому собранию для оценки полезно было бы знать порядок цифр. Сейчас у сапиенсов в среднем по Шару четыре часа обязательного труда. Сколько прибавится?
        - Не больше, чем при освоении шара ОГ.
        - Точнее? От и до?
        - Очень большой разброс в цифрах в зависимости от вариантов. - Физик явно уклонялся от прямого ответа. - Легче начинать на поверхности, труднее проникнуть к внутренним звездам. В Ядре десятки миллиардов светил. Есть возможность выбирать самые удобные для жизни.
        - Но, вероятно, самые благоприятные для жизни уже заселены. Там могут быть и свои сапиенсы.
        - Суперсапиенсы едва ли. Если бы были, давно связались бы с нами.
        - А низшие расы вы предлагаете уничтожить? - Это уже не Дятел спрашивает, другой голос. Я бы поручился, что голос Лирика.
        - Не передергивайте. Я имел в виду животных, досапиенсов.
        - Кто определит: перед вами уженеживотные или ещенесапиенсы?
        - Определят специалисты на основе науки.
        - Ваша наука столько раз ошибалась. (Ну конечно, Лирик!)
        - Это не моя наука, а ваша: астропсихология, астродипломатия.
        - Граве, Гилик, где вы? Что такое астродипломатия? У вас и такая наука есть?
        - Удивительные пробелы у тебя, Человек. Я же сам астродипломат. И практик, и преподаватель. Веду курс. Кстати, и тебе полезно было бы позаниматься.
        - Позаниматься? А я справлюсь, Граве?
        АСТРОДИПЛОМАТИЯ
        Я - снег.
        Пухлой шубой я лежу на пашне, очень белый, белей, чём белье, накрахмаленное и подсиненное, белый с искрой, словно толченым стеклом присыпанный. И, наращивая шубу, на меня бесшумно ложатся невесомые снежинки.
        На подоле шубы следы. Уродливые ямки с рубчатыми отпечатками галош. Случайный прохожий с трудом, барахтаясь, выбрался из меня, помял краешек, накидал комьев. А дальше гладь моя нетронута, словно ватман, приколотый к чертежной доске, только лыжни исчертили меня, нанесли двойные линии рейсфедером, ровные-ровные, идеально параллельные, льдисто-голубые днем, сиреневые к вечеру. И рядом с лыжней легли гряды бугорков, шероховатых, уплотненных остриями палок.
        Я - снег. Я пахну свежестью и чистотой. Я воздушный, на ощупь холодный, в ладонях становлюсь влажным, слипаюсь в мокроватые комья. Я ноздреватый, а если присмотреться, видишь темную пыль - это хвойные иголки, нанесенные ветром…
        - Достаточно. Верю. Вынужден верить, не видел ваших снегов. А теперь ты - дерево.
        Я - дерево. Какое? Береза. У меня не кожа, а кора, снизу до коленей грубая, изборожденная трещинами, в которых роются жучки, выше атласно-гладкая, белая с черточками снаружи и с розоватой изнанкой. Я стою на опушке, растопырив ветки, и при каждом порыве ветра кланяюсь, гнусь со стоном и выпрямляюсь охая, как старуха с больной поясницей. На моих пальцах-веточках трепещут ярко-зеленые листья. Каждый из них с зубчатой кромкой и украшен орнаментом жилок. Листьев слишком много, глаз их сливает. Вам видна зеленая масса всех оттенков, золотистая на свету, почти синяя в густой тени. Лишь на крайних веточках различаешь отдельные зеленые кружочки на фоне неба, белесовато-голубого, водянисто-голубого…
        - Ничего! Зримо, и деталей вдоволь. Но опять ты выбрал не знакомое мне дерево. Будь огнем, огонь одинаков везде.
        Я - огонь. Я пляшу на поленьях, изгибаясь и извиваясь, звонко-оранжевый с синими лентами и желтыми колпачками на каждом языке. В черное небо я бросаю охапки искр, светлых, продолговатых. Я вкусно пахну смолой и горьковатым дымом, дрова подо мной трещат и трескаются, отслаивая седые вуальки. Я огонь. Не подходите, я дышу жаром, от меня горячо глазам, и кожу я колю жгучими иголками. Я обжигаю. Осторожно!
        - Ну, для первого раза приемлемо. А теперь ты - я.
        Сдвинув анапод, бросаю вороватый взгляд на Граве. Вижу его каждый день… но не надеюсь на зрительную память. Вдруг подведет.
        Итак, я - он, каков есть на самом деле, без анапода. Удлиненный череп обтянут землистой кожей, темнеют провалившиеся глазницы. Пятна, не забыть бы - пятна! Три над левым глазом, два - над правым. Оскаленные зубы, выпирающие ребра… Сколько ребер? Не помню. К счастью, на туловище мешковатый балахон, тоже землистый. Характерная поза: сидит согнувшись, острые колени расставлены врозь, на коленях острые локти, на ладонях костистый подбородок. Все?
        - Пальцев сколько?
        Ах да, три пальца у него. А я свои руки вообразил, пятипалые.
        - Придешь еще раз, - говорит он жестко. И ставит кол.
        - Я столько занимался, так старался, - плачусь я, словно студент, лишенный стипендии. - У меня просто нет артистических способностей, не могу я вживаться в образ по Станиславскому. Нельзя же требовать, чтобы каждый космонавт был еще и артистом. Кто там заметит: пять пальцев или три? Такая ничтожная мелочь.
        - В нашем деле мелочей нет, - отрезает Граве. - Представь себе, что я пришел бы в твою гостиницу, сел в кресле как человек и положил бы на столик свой хвост. Такие мелочи и губят астродипломата.
        Да, я учусь на астродипломата. Занимаюсь в группе Граве вместе с десятком местных сапиенсов, почему-то земноводных по преимуществу. Не без колебаний пошел я на курсы, боялся, что не вытяну учения наравне с уроженцами Шара. И вообще у меня нет склонности к дипломатии. Это профессиональное. Как литератор, описывая хитросплетения жизни, подыскиваю точные слова. Мне лично язык дан не для того, чтобы скрывать мысли, не люблю говорить “да”, подразумевая “может быть”, наводить тень на ясный день, какого?нибудь слюнявого маразматика величать “светлейшим высочеством”. Не умею хитрить, даже умалчивать не люблю. Попадаюсь на первой же выдумке. Какой из меня дипломат?
        Но Граве сказал, что у меня примитивное представление о дипломатии, архаичное, обывательское, докосмическое. “Хитрость - это оружие слабосильных, - сказал он. - Хитростью немощный заставляет могучего уступить дорогу. Но могучему нет необходимости добиваться уступок. Силач новый, другой путь проложит, сам выйдет и слабого вынесет. Мы могучие звездожители, - сказал он, - мы и есть силачи на планетах субсапиенсов. Можем уступить, можем и их выручить, и свои интересы соблюсти. Девиз астродипломатии: “Пойми, помоги… потом проси, что тебе нужно”.
        И вот я учусь прежде всего понимать. А понимание - так написано в “Наставлении астродипломата”, глава I - “начинается с наблюдения”. И параграф 1 гласит: “…наблюдайте, не вмешиваясь в жизнь аборигенов. Предпочтительно оставаться незамеченным, пока не освоен язык, в совершенстве изучены обычаи, нравы, социальные отношения, история данной планеты…”
        И ниже сказано:
        “Предварительное скрытное ознакомление осуществляется:
        а) на дальних расстояниях - телескопами;
        б) со средних дистанций - кинокиберами;
        в) на месте - астроразведчиками, с помощью гипномаски.
        Гипномаска это и есть: “Я снег, я снег, пухлой шубой лежу на пашне…” Вы видите снег, ничего более, а я наблюдаю, прислушиваюсь, изучаю ваш язык и обычаи. Хитрая маска эта устроена сложно, как именно - объяснить не смогу. Дипломат не обязан знать устройство телеграфа, обязан использовать своевременно. Астродипломат же обязан правильно пользоваться маской; проворно надевать ее, заправляя присоски под волосы, обязан безукоризненно воображать себя снегом. С виду же гипномаска похожа на анапод, она и есть анапод навыворот. Тот прибор показывает иномирцев людьми, тут я - человек - внушаю иномирцам, что я снег, что я огонь, что я такой же, как они.
        И вот на тебе, пять пальцев вместо трех!
        - Повторите все упражнения, начиная с первого, - нудит Граве. - Без гипномаски мы вас не пустим на неисследованные планеты. Без маски только экскурсии с гидом.
        Маскировка не единственный предмет на курсах. Прохожу “Звездную Географию” - описание природы планет, истории планет и законов влияния природы на историю, истории на природу - этакий комплексный предмет - астробиосоциогеографию. Дятлу моему земному очень пришелся бы по душе. Еще “Наставления и Уставы”, “Устав космонавта”, “Устав астродипломата” и прочие. Прохожу “Оборудование”, тут все: от ракеты до опреснителя. Еще “Психологию” - индивидуальную и социальную. И наконец, “Прецеденты и Казусы” - теорию и практику астродипломатов.
        Прецеденты - это уроки истории Звездного Шара - так сформулировал Граве во вводной лекции.
        Я, конечно, вылез со скептической земной мудростью: единственный урок истории в том, что никто не мог извлечь уроков из истории. Граве вежливо возразил, что опыт одной планеты, видимо, дает слишком мало материала для обобщения, у меня сложится иное мнение после того, как я основательно проштудирую ход событий на Вдаге, Кин-ни, Эалинлин, Йийит, Моуэ, Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Не, Чгедег?де… и всех прочих, сколько мозг сумеет вместить. Чем больше, тем яснее закономерности. Гилик же познакомил меня с ядовитой звездной пословицей, смысл которой: “Дураку и таблица умножения не на пользу”.
        Прецеденты - теория, а казусы - практикум, как бы задачник астродипломата. В классе сидим мы, как студенты на семинарах, но каждый в своем баке: земноводные по горло в воде, я в кислороде, разбавленном азотом. Сидим врозь и все пишем под диктовку:
        Казус 1. Планета А. Почти целиком покрыта океаном с разобщенными архипелагами. Разумная жизнь зародилась на островах, острова были густо заселены. Местные сапиенсы, обладая развитой способностью к самоформированию, в поисках пропитания часто спускались в воду, растили плавники и довольно быстро превратились в дельфинов. Море богато пищей, сытая водная жизнь располагала к лени. Сохранив разум, дельфины забросили технику, забывают и науку. Надо ли препятствовать такому ходу вещей?
        Астродипломат предлагает…
        Казус 2. Планета Б. Обширная, суховатая. Девяносто процентов территории - пустыня, десять процентов - болота. Субсапиенсы, похожие на саламандр, быстро размножающиеся, питаются болотной травой. Они кишмя кишат в мелких лагунах, в засушливые годы миллионами умирают от голода. Вожди саламандр, проповедуя отречение от житейских благ и самопожертвование во имя будущего благоденствия, военизируют население, готовя его для завоевания соседних планет.
        Но так как все эти планеты богаче, сильнее, лучше вооружены, хотя и не столь многолюдны, авантюра с высадкой обречена на провал, приведет к обильному кровопусканию. Саламандры возлагают надежду только на межпланетные ссоры и на войну между богатыми планетами.
        Астродипломат предлагает…
        Казус 3. Планета В. Совсем небольшая, но густо населенная. Сухая, гористая, бедна сырьем и территорией. В течение долгих лет была мастерской в своей солнечной системе, снабжала окружающие миры уникальными дорогими изделиями: машинами, телевизорами, кружевными тканями, модной обувью. Но постепенно другие планеты развили у себя производство дорогих кружев, туфель и телевизоров, даже по закону неравномерного развития начали изготовлять лучше. Сапиенсы В потеряли монополию, потеряли доходы, жизнь стала скудной. Недовольные, они свергли свое правительство, разорвали отношения с ближними планетами, надеясь на связи с далекими солнечными системами.
        Астродипломат предлагает…
        Казус 4. Планета Г. Довольно большая, сухая, степная, с немногочисленными озерами. Населена двумя расами. Аборигены - чешуйчатые, ящероподобные - занимаются скотоводством в степях. У озер же поселились выходцы с соседней планеты, индустриальной, уже овладевшей космическими перелетами, курчавые и шерстистые. Естественные отношения: шерстистые занимаются промышленностью, чешуйчатые поставляют сырье, получают изделия. Но, боясь попасть в кабалу к переселенцам, скотоводы бойкотируют пришельцев, мечтают их уничтожить. Не находя сбыта своих изделий, те переходят к земледелию, нуждаются в земле и захватывают земли скотоводов.
        Астродипломат предлагает…
        И вот надо написать, что ты предлагаешь. Сидишь ломаешь голову. Прецеденты вспоминаешь. Запрашиваешь статистику из информатория - это разрешается. Варианты просчитываешь на бумажке и на вычислительной машине. Так до звонка. Затем десятиминутная переменка, перехватив на ходу кусок кардры, щедро политой соусом 17-94, стремглав бежишь в кабинет маскировки и там…
        Я - пес. Лохматая дворняжка со свалявшейся шерстью, седовато-черной, мокрым носом, слезящимися глазами. Глаза настороженно-умильные, как у всякой бездомной собаки, изголодавшейся, но чаще получающей побои. Хвост поджат, спина сгорблена, лапы подобраны. Я выпрашиваю корочку, но готов отпрыгнуть от камня. Собачья жизнь… у начинающего астродипломата.
        - Так ничего, более или менее, - говорит Граве. - Подпалину сделайте на боку.
        Постепенно зачетная книжка заполняется. Маскировка сдана наконец; сданы уставы, оборудование и психология; казусы и прецеденты сданы на четыре с минусом. И вот выпускной экзамен. Мы с земноводными толпимся у закрытой двери, на вселенско-студенческом жаргоне выведываем: как спрашивают, кто строгий, на чем сыплют, кому сдавать?
        - Следующий!
        Входя, докладываю:
        - Человек с планеты Земля.
        - А, гость из спиральной ветви. Берите билет.
        Если анапод не снимать, нормальная студенческая обстановка. Я жалкий подсудимый, уличаемый в лени и невежестве, ежусь в одиночестве посреди просторной комнаты. Передо мной за высокой кафедрой - трое судей. Справа Граве, он строг, нахмурен, но я его не боюсь. Не будет же мой личный куратор ставить своему подопечному двойку. Слева - преподаватель по оборудованию, молодой, коротко стриженный, чисто выбритый физик. Не тот Физик, что на Полигоне, но очень похожий. Буду называть его Техником во избежание путаницы. Техник опасен, потому что молод. Он принадлежит к категории отличников, недавно окончивших учение, твердо помнит все параграфы уставов и преисполнен презрения к нерадивым с нетвердой памятью, еще не научился быть снисходительным, за пустячную неточность способен влепить двойку. Но и пятеркой может одарить так же легко, ибо уверен, что все студенты - лодыри и балбесы, все ни в зуб ногой, а хорошие отметки надо ставить кому?нибудь.
        А председатель - Лирик, Их-Лирик, конечно, добродушный с виду толстячок с холеной бородкой, сивые кудри, узенькие глазки, речь ласковая. Вот он-то страшнее всего, потому что, подобно всем лирикам, живет чувством. Лирики гуманны, но страстны и пристрастны. И горе тебе, если ты заденешь их взгляды на гуманность.
        - Билет берите, пожалуйста.
        Пачка картонок, и в них моя судьба. Хоть бы приличная планета вытянулась, немножко на Землю похожая. Если попадутся какие?нибудь лягушки, завалюсь обязательно.
        - Читайте вслух!
        “Небесное тело 2249, в квадрате 272/АУХ. Показатель массы - 49. (Про себя соображаю: “Куда больше Земли, поменьше Юпитера и Сатурна”.) Ближайшая звезда класса Р (“больше и горячее Солнца”). Расстояние до нее 26 астрономических единиц (“практически не греет”). Температура поверхности - минус 150 (естественно, я перевожу на земные меры). Плотная атмосфера не позволяет рассмотреть какие?либо детали на поверхности с помощью телескопа. (“Не густо!”) Задача астродипломата спуститься на поверхность, установить наличие или отсутствие жизни. (“Едва ли посылают астродипломата туда, где нет жизни”, - думаю я.)
        - Если жизни нет, - поясняет Техник, - вы даете нам предложения по использованию вещества и энергии планеты.
        - Жизни может и не быть, - добавляет Граве, - но вы обязаны представить убедительные доказательства.
        - Даже если есть разумная жизнь, - продолжает Лирик, - вы все равно вносите предложения о путях использования ресурсов планеты без ущерба для аборигенов и начинаете переговоры…
        - Пойми, помоги, потом проси, - напоминает Граве.
        Вот и пойми, есть ли там жизнь? Вероятнее, есть.
        - Какое оборудование берете? - спрашивает Техник. Это его предмет - оборудование.
        - Гипномаску беру (въелась в мысли гипномаска, называю в первую очередь). Беру универсальный приемник сигналов. Вообще?то, если атмосфера густая, вероятнее, язык там звуковой, но надежнее универсальный приемник. К приемнику запись: фото-, кино-, магнито- для любых волн. Еще киберлингвиста для расшифровки записей, креплю его к скафандру. Кибера для разведки с самостоятельным двигателем, этот будет у меня на посылках. Еще одного. Рато-кухню для изготовления пищи из местных атомов…
        - Скафандр стандартный? - спрашивает Техник. Чую подвох в излишней бесстрастности вопроса.
        - Стандартный, да. Впрочем, нет. Скафандр с дегравитатором. Ведь показатель массы 49, для меня это тяжеловато. Изоляция нужна сверхпрочная. Воздушная оболочка толстая, на дне ее давление может быть около сотни атмосфер, скафандр должен выдержать. И специальный слой для термоустойчивости.
        - Против межпланетного холода?
        - Против холода. Впрочем, и против жары. Минус 150 на поверхности - это больше нормы. Ведь до здешнего солнца - двадцать шесть астрономических единиц, практически оно и не греет совсем. Значит, есть подогрев изнутри. Внутреннее тепло выделяется на этой планете.
        Техник молчит, вопросов не задает больше. Видимо, я заказал правильно. И Граве кивает головой:
        - Приступайте! В зеленую кабину, пожалуйста.
        Оглядываюсь. За спиной у меня ряд цветных дверей, словно будки телефонов-автоматов. Я знаю, что это такое: кабины для межзвездного перемещения за фоном. Неужели так, сразу меня и отправят на ту планету? Вот это экзамен!
        - 272/АУХ, номер 2249, - напутствует меня Граве. - Цифры набирай правильно. Успеха тебе, Человек!
        Перемещение в зафоне я уже описывал неоднократно. Вошел в кабину привычно, проверил заказанное оборудование, надел и закрепил все, что полагается закрепить, цифры набрал.
        А потом как закрутило, как пошло ввинчивать и вывинчивать. Долго еще я сидел в изумлении, вздохнуть не мог, только головой качал: “Ну и ну! Ну и ну!”
        Наконец собрал мысли, вспомнил, что я экзамен сдаю, перемещен по тридевятому слою, мой объект где-то рядом. Встал, скафандр еще раз проверил, двери приказал открыться мысленно, выглянул наружу. Так и есть: стандартная межзвездная станция, ряд кабин, площадка, слева - буфет и спальни, справа - круглое окно в космос. И вот он, мой объект - 2249.
        Честно говоря, страшновато выглядел этот объект.
        Висело прямо передо мной, заслоняя целое созвездие, мрачное тело, почти черное, но с тускло-багровым отливом, цвета запекшейся крови, пожалуй, и с красновато-серой бахромой по краям.
        Я только вздохнул: “И зачем меня послали сюда?” Сразу понял, что означает этот багровый отсвет. Видимо, под густой толщей непрозрачной атмосферы планета моя раскалена, если не расплавлена, сквозь слои газов ледяных, холодных, теплых и горячих просвечивает лава. “Эх, не тот билет потянул. Вот тебе: мечтал о мире, похожем на Землю, попал на планету-вулкан. Ну ладно, делать нечего, если послали, надо обследовать, привезти веские доказательства отсутствия жизни. А какие тут доказательства? С первого взгляда видно… Никто же не спрашивает: есть ли жизнь в недрах вулкана?”
        Пересел в ракету.
        - Ну, вези меня, автоматика!
        По мере погружения в атмосферу планета становилась разнообразнее и беспокойнее. Зловещая чернота постепенно наливалась кровью, прорисовались алые жилки, потоки лавы, вероятно. Зашевелилась багровая бахрома. Так бывает в космических путешествиях - дальний протуберанец кажется неподвижным, а на самом деле это огненный смерч астрономического размера, язык дико ревущего пламени. Вот в такое пламя и спустила меня ракета.
        Мы, жители Земли, знаем, насколько беспокойнее атмосфера летом, насколько тропические ураганы страшнее наших умеренных ветров. А ведь у Москвы с тропиками разница в каких?нибудь двадцать градусов; там же - на 2249 - было градусов восемьсот или около того. Мятущееся месиво, желто-сине-оранжевое, свистящее, воющее, грохочущее, швыряющееся камнями. Оторвавшись от ракеты, я сразу же почувствовал себя футбольным мячом в ораве школьников. Кувыркнувшись сотню раз, с трудом зацепился за что-то прочное, перевел дух и увидел себя на каменистой равнине цвета догорающих углей. Твердый грунт все?таки был здесь - раскаленный, пышущий зноем, но твердый. На тысячи километров банная каменка. Плесни водой, зашипит, даже мокро не будет, капли разбегутся ртутными шариками.
        Эх, не тот билет вытянул. Что бы стоило взять соседний?
        Мне совершенно ясно было, что дипломатические задачи я выполнил в первую же минуту. Никаких сапиенсов тут нет и не будет, кроме жареных. Следовательно, без зазрения совести можно распоряжаться этим небесным телом. Как распорядиться? Нормальное учебное решение: если планета громоздка, раскалена и для жизни непригодна, следует расколоть ее на несколько меньших, примерно такого размера, как Земля. Выделение внутреннего тепла прекратится, куски вскоре остынут, тогда их можно приспосабливать для заселения. Что я должен был сделать? Составить проект, где и как наивыгоднейшим образом расположить раскалывающие установки. Спускаясь, я разглядел сквозь багровый туман атмосферы огненные прожилки. Вероятно, это естественные геологические разломы. Надо подойти к ним, спустить кибера, произвести глубинную разведку. Главное - измерить толщину коры. Итак, задача ясна: я прохожу маршрут километров в сто пятьдесят, до ближайшего потока. Достаточно для четверки с минусом.
        И я пошел. “Шел” - это сказано хвастливо. Меня подбрасывало, качало, переворачивало и - бам! - швыряло с размаху о камни. Казалось, зловредная планета умышленно старается уничтожить пришельца, раскрутив, расплющить в лепешку. Мне не было больно, стеклоэластик смягчал удары, но после каждого сальто я с трепетом ощупывал швы. О, кажется, стало теплее! Неужели трещина? Ведь снаружи восемьсот, если шов разойдется, я буду сварен на пару, как цыпленок.
        Десятки раз мне хотелось отказаться от этого безумного маршрута, вернуться в ракету, сесть поглубже в кресло и скомандовать: “Прочь! Скорее прочь из этого ада!” Через два часа я буду на межзвездной станции, через два с половиной - в тихой, надежной комнате курсов, где сидят за кафедрой интеллигентные педагоги. И я им скажу… Что скажу? Скажу: “Извините меня, пожалуйста, я вытянул планету чересчур опасную…” Но какими глазами они посмотрят на меня? Техник выразит кислое презрение, Лирик - снисходительное всепрощение, а Граве - дорогой куратор - начнет доказывать, кипятясь, что Человек - слабое существо, нельзя давать ему такие трудные задания. И во все их учебники войдет абзац о том, что жители окраинной планеты Земля - слабодушные субсапиенсы… слабаки, одним словом.
        Нет уж, лучше сгорю здесь заживо, чем Землю позорить.
        И я приспособился. Научился распознавать тональность рева, по изменению тембра угадывать приближение вихря. Выискивал ложбины и крутые бугры, перемещался короткими перебежками, словно под обстрелом. Рывок! Упал! Распластался за укрытием! Геокибер, ко мне! Стой, закреплю! Присасывайся же! Включаю сейсмолокатор! Сколько? Двадцать семь метров до магмы? Не слишком надежная корочка. Повтори! Да держись же как следует, черт металлический!
        И как результат всех этих усилий, точка на графике - толщина твердого слоя 27 метров.
        22, 27, 29, 34, опять 22, 20, 40, в одном месте 11 метров - все время я шел по непрочной корочке вулкана. И даже не знал, насколько она долговечна, не проламывается ли то и дело извержениями, не начнется ли извержение в следующую секунду? Я считал, что узнаю это, дойдя до берега огнеупорной равнины. Посмотрю на открытую лаву и увижу: спокойна ли она? Так или иначе хотя бы полтораста километров надо было пройти.
        И я прошел их. Сейчас легко сказать “прошел”. А было трое суток борьбы с ураганом, трое суток бомбежки горячими булыжниками, увесистыми глыбами, целыми скалами. Помню, как, не сумевши увернуться, я лежал под одной из скал, беспомощный, словно буян в смирительной рубашке, брыкался, сдавленным голосом отдавал распоряжения киберам, где что резать, что скалывать и как скалывать, чтобы скафандр не повредить. Освободили меня кое?как. А потом оказалось, что я все равно не могу идти, потому что антигравитатор смят и притяжение чувствуется в полной мере, одиннадцать с половиной “же”, я лежу, корчусь, словно раздавленный червяк, а подняться не могу, сил не хватает. И вместо благодарности я должен был размонтировать одного из киберов. Силовым пожертвовал я, поскольку геологический был нужнее.
        Проклятые экзаменаторы! Для чего же они подсунули мне эту сумасшедшую планету? Ведь я на астродипломата учился, не на астроакробата. Или так у них полагается: сначала испытывать характер, потом уже знания и умение? Как бы не получили они от этих испытаний могилу неизвестного дипломата.
        Ну и пусть! Лишь бы не опозориться, Землю не подвести!
        Наконец я разглядел впереди над горизонтом неяркое желтоватое зарево, отсвет жидкой лавы. Обрадовался… рановато. До цели было еще далеко. На малых небесных телах вроде Луны горизонт крутой и близкий, там все время кажется, будто стоишь на холме, а на крупных планетах вроде моей 2249, наоборот, все очень плоское. На самом деле мне еще идти и идти было до берега.
        Все?таки вышел я. Не к океану лавы, а к проливу или реке, светло-красной, цвета смородины, и текла она в черносмородинных берегах чуть синеватого оттенка. Алая река, окаймленная черными берегами, напоминала траурную ленту. Сначала я думал, что берега кажутся черными только по контрасту, но, приблизившись, разглядел, что они действительно темные, гораздо чернее окружающей пустыни с ее вишневыми, бордовыми и бурыми камнями. Почему же берега темнее пустыни? Наоборот, они должны быть светлее, горячее, ведь близлежащая лава обогревает их. Загадка природы! Заинтересованный, я устремился вперед… получил булыжником по шлему, полежал полчасика, оглушенный. Очнулся, вспомнил про загадку природы, опять устремился вперед. И увидел, глазам своим не поверив, что черное шевелится.
        Освещенные зловещим темно-малиновым светом лавы берега были усажены жесткими пластинками шоколадного, синевато-вороного, лаково-черного или черно-зеленого цвета. Все эти пластинки, круглые, овальные, сердцевидные, стояли торчком, повернувшись широкой стороной к свету. Они ловили лучи жадно и активно, наползая на соседей, просовывая острые стебли в промежутки и даже прокалывая друг друга. Выбравшись на простор, расправлялись, как бы раскрывали широченные черные зонтики. Если это была растительность, то небывало подвижная. Представьте себе кусты, которые дерутся за место под солнцем.
        И вдруг все замерло. Пластинки верхнего яруса безвольно опали на нижние. Те также начали сжиматься, как бы прятать головы в стебли, уходить в грунт. Несколько секунд - и колыхающиеся заросли превратились в черную пленку, подобие плесени, оклеившей камни. И тут налетел вихрь. Но какой: настоящий смерч! Видимо, эта драчливая растительность умела чувствовать приближение бури и успевала прижаться к почве, вдавиться в ямки.
        Минута, другая, десять минут… Но вот вой и свист стихают. Перестают катиться булыжники, гонимые ветром, каменные перекати-поле. И вдруг сразу же, словно по команде, черная простыня отделяется от грунта. Встают дыбом пластинки, круглые, овальные и зубчатые, расправляются зонтики, чаши, лепестки. Жадные ладони торопятся загрести побольше света, тянутся вверх, толкают, дырявят друг друга… И опять все сразу опадают, заслышав отдаленный гул очередного урагана.
        Час за часом, не отрывая глаз, как ребенок, впервые увидевший телевизор, следил я за этой игрой. Про себя думал: “Счастье мое, что я не поторопился с возвращением, прошел эти полтораста километров. Хорош был бы, если бы заявился к профессорам с глупейшим заявлением: “Планета огненная, жизни нет и быть не может”. До чего же крепко сидит в голове земное самомнение, самовлюбленный геоцентризм: жизнь обязательно должна быть вроде нашей, только белковая, только в температурном интервале от замерзания до кипения воды.
        И вот опровержение: растительность при плюс восьмистах.
        Насытившись зрелищем вволю, я принялся за описание. Сфотографировал, зарисовал, измерил характерные формы. Не без труда оторвал один из черных кустиков; стебель был словно проволочный. Изнутри покатился капельками сок, кровавый на свету, а в тени - серебристый, похожий на ртуть. Но спектроанализатор сказал, что это алюминий, а не ртуть, расплавленный алюминий, конечно. Неудивительно, алюминий плавится при шестистах градусах с лишним.
        Забегая вперед, могу сообщить, что тамошняя жизнь вся была основана на алюминии. Естественно: соединения углерода не выдерживают этаких температур, обугливаются. Почему не был использован, остался в пренебрежении вездесущий кремний? Возможно, именно потому, что он вездесущий. Алюминий же приходилось отыскивать, извлекать, очищать. Преодолевая эти сложности, здешняя жизнь вырабатывала приспособления: борясь за существование, соревновалась в совершенствовании этих приспособлений. Так или иначе, растения Огнеупории извлекали из почвы алюминаты и разлагали их, используя свет раскаленной лавы.
        А нет ли и животных тут же?
        Аппетит приходит во время еды. Всего несколько часов назад я брел по пустыне, подавленный, усталый, глубоко уверенный, что абсолютно ничего, кроме вулканического туфа, я не найду. Только час с небольшим восторгаюсь, осматривая, обследуя, описывая неожиданную жизнь. И вот уже новая претензия: мало мне растений, подай еще и животных.
        И почему не быть зверям? Нормальный круговорот вещества в природе: растения насыщают воздух кислородом, кто-то его поглощает. Растения синтезируют питательные ткани в листьях, неужели не найдется нахлебников, любителей пожевать не синтезируя? До сих пор я не видел животных. Но и заросли есть не везде, трое суток я брел по пустыне, не видя ни одного листочка. Надо присмотреться внимательнее.
        А присмотревшись, я заметил, что некоторые растения по непонятным для меня причинам морщатся, съеживаются и распадаются, как бы тают на глазах. Не пожирают ли их невидимые для меня микробы, грибки или даже миниатюрные насекомые? Кое-где среди зарослей возникали пролысины, довольно стойкие, не зараставшие после бурной паузы. Но особенно разительные изменения отмечались на противоположном берегу, за лавой. Там исчезали целые полосы зарослей. За период затишья, за какие?нибудь двадцать минут, как бы рулон обоев сдирался с кирпичной стены, обнажая грязноватый мясо-красный берег. Еще мне показалось, что кромка содранных полос светилась, какие-то там мелькали яркие пятнышки. И совсем фантастическое: удалось заметить, как по лаве, прямо по раскаленной жидкости пробежало что-то продолговатое, темное, похожее на гигантскую многоножку и, постояв минуту у берега, проворно унеслось по лаве же за ближайший мыс.
        Животное? Бегающее по лаве? И размером с акулу? Как же рассмотреть поближе? Да нет, мчится, не догонишь. К тому же ветер поднимается. Перерыв!
        Вот так, урывками, делались тут все наблюдения. Затишье - растения торопятся жить, я тороплюсь описывать и коллекционировать. Буря - жизнь замирает, я прячусь в узкую расселину, изучаю образцы, соображаю, что надо осмотреть, какие приборы-инструменты подготовить. Затишье - кидаюсь наблюдать, собирать образцы. Порыв бури - бегу в свою щель, готовлю следующий опыт…
        На этот раз я настроил кибера к полету на дальний берег. Сам не рискнул, опасался, что буря застанет меня в пути, вихри забросят в лаву. По обыкновению белковых машину послал на опасное дело. Снабдил ее кинокамерой, запрограммировал: что и как снимать. Затишье - кибер улетел. Буря - осел на том берегу. Затишье - летал, делал съемки. Буря - исчез из виду, двадцать минут волнения. Вернулся к концу следующей паузы. Буря - сижу в щели, проецирую на экран кадры.
        Морщины на ослепительном фоне - не то. Скала, похожая на сломанный зуб, - не то. Ага, берег! Кучи и валики черных стеблей и листьев по всей кромке лавы. Зачем же эти зверьки наваливают копны сена? Рабочая гипотеза: здешние грызуны в период затишья срезают растения, а во время бури забираются в копну и пережевывают. Копны, копны… Нетронутые заросли… Не то снимал ты, братец кибер. И чуть ли не на самом конце ленты та многоножка. Метнулась с угла на угол, порхнула неясной тенью.
        Стоп. С лупой рассматриваю застывший кадр.
        И никакая это не многоножка, не акула, не огнеупорный кит. Это лодка. Лавоплав - судно, скользящее по жидкому камню. Оно беловатое снаружи, видимо, обмазано огнеупорным материалом, возможно, каолином или чистым глиноземом, И в лодке сидят живые существа - гребцы. Гребут, точнее, толкают ее, упираясь в лаву короткими дубинками с утолщениями на конце, этакими трамбовками. А у гребцов головы и руки, и трамбовки они держат в руках, переставляя их все враз, явно по команде.
        Разумные обитатели! Ура, ура, ура!
        И тут же сомнение:
        “Разумные ли? Может быть, живые автоматы, наподобие муравьев?”
        Снова посылаю кибера на съемки, изучаю кадры, коплю факты…
        Оказывается, что светящиеся пятнышки, мелькавшие у кромки жнивья, - существа той же породы. Но в руках было другое орудие - кривые ножи, серпы своего рода. Этими серпами они проворно подрезали пластинчатые листья и складывали их в нагрудные мешки. Нет, это были не части тела - не подкожные карманы, не сумки, как у кенгуру. На снимках видно было, как жнецы снимали через голову мешки, как чинили их, вплетая гибкие стебли, как плели новые из алюминатной соломы.
        Существа, делающие орудия труда! Значит, сапиенсы!
        Разумные, но какие же странные: с кроваво-красными лицами, словно озаренными огнем. Существа с нормальной температурой тела не тридцать шесть и шесть, а восемьсот с лишним градусов. Раскаленные, пышущие жаром, но с головой, с глазами, ртом, ушами. С руками, но без ног. Вместо ног природа преподнесла им этакие подушки, мускульные мешки, перекатывающиеся, как гусеницы у вездехода. А над этими мощными подушками возвышалось стройное, не лишенное изящества туловище. На быстром ходу оно прогибалось, а при встречном ветре вдавливалось в подушку, как бы между колен пряталось. И тогда разумное существо превращалось в толстый, слабо светящийся валик.
        Впоследствии выяснилось, что эти люди-лепешки встречались и на моем берегу, даже попадались в пустыне, даже были засняты на киноленту раза два. Почему я проходил не замечая? Типичная психологическая ошибка астроразведчика, о ней даже в “Наставлении” сказано: “Мы замечаем то, что ждем, неожиданное упускаем из виду”. Я не думал встретить жизнь в этом пекле и не видел ее.
        Мешало и стереотипное представление: разумное существо должно быть человекообразным, примерно таким же, как я, по размерам, должно двигаться примерно с такой же скоростью. Но ведь темп движения определяет температура - средняя скорость молекул. В том горячечном мире ветры дули раз в пятнадцать быстрее, движение передавалось быстрее в пятнадцать раз, быстрее распространялся звук, бежала кровь, сокращались мускулы. Я делаю в секунду два шага, произношу два слова; огнеупорцы делали тридцать шагов, произносили тридцать слов в секунду. Мой глаз видит десятка два кадров в секунду, и я не различал отдельных движений у огнеупорцев. Бегущие казались мне расплывчатым пятном.
        Но вот киноаппарат поймал их, запечатлел, и пелена спала с глаз. Отныне я видел огнеупорных сапиенсов повсюду. Я очутился в мире, у которого уже были хозяева, и мог выбросить из головы все идеи о раскалывании их планеты, заняться основным своим делом - астродипломатией. В “Наставлении” сказано: “Пойми, помоги!” Понимание начинается с наблюдения. Параграф первый, пункт В: “Предварительное ознакомление осуществляется скрытно с помощью гипномаски. Какую выберем? Наипростейшую - я вихрь. Я извилина синего пламени с горстями сухого песка. Я кручусь, изгибаюсь, скрежещу песчинками. Вихрь! Небольшой смерч! Таких сотни вокруг.
        Притворяясь смерчем, я на мотокрыльях перебрался на тот берег. Подыскал укромную нору, залез в нее, выставил все рецепторы универсального приемника: фоноуши, теленосы, фотоглаза, инфраглаза, радиоглаза. Прежде всего надо было выяснить, как общаются между собой эти немыслимые тысячеградусные умы. Вскоре узнал, что ничего особенно оригинального природа для них не придумала. Язык у них был звуковой, правда, высокотональный, в основном в ультразвуковом диапазоне. Мое ухо воспринимало его как частый писк и невнятное лопотание.
        Накопив записи, я включил киберлингвиста. Настала его очередь действовать: анализировать беседы огнеупорных по правилам вселенской семиотики. Я подсоединил к нему фоноуши, вставил ленты… и начал ждать. Время от времени включал кибера в замедленном темпе, тогда писк и лепет превращались в басистую тарабарщину, более внятную, но не более понятную. Однако примерно через час-два кибер начал добавлять пояснения: “глагол… местоимение… коррелят” Затем появились смысловые группы: “междометие… призыв… ругательство… почтительное обращение”.
        Даже и кибер со всей его быстродействующей сообразительностью не мог сразу разобраться в чужом языке. И чтобы не терять времени, я поднялся в воздух (гипномаска - пылевой вихрь), решил понаблюдать пока жизнь тысячеградусных визуально.
        Действительно, они последовательно скашивали кусты на прибрежном косогоре, очевидно, снимали урожай. Я заметил, что брали они только шоколадные и бордово-черные кусты, синеватыми и зеленоватыми пренебрегали. Срезанные листья сносили поближе к лаве и там грузили на свои огнеупорные барки. Проворно перебирая ступами-веслами (взмахов пятнадцать в секунду, для меня словно спицы в колесе мелькали), гребцы гнали эти барки со скоростью глиссера. Я с моими мотокрыльями поспевал за ними не без труда.
        Уже за ближайшим мысом поток расширялся, впадая в продолговатый залив, а залив тот выходил на гладь обширнейшего сияющего огнеокеана. Поверхность его была ровной, глаже, чем у водяных морей. Сказывались и вязкость расплавленного камня, и большая сила тяжести в этом мире. Даже свирепые местные ураганы не могли взволновать огненную гладь, лишь изредка раскачивали пологую зыбь. И по слепящей зыби скользили, перебирая своими веслами-ступицами, огнеупорные суда с дюжиной гребцов, с двумя дюжинами, даже двух - и трехпалубные - с длиннющими веслами, по три гребца на каждом. Суда выбегали из всех заливов, двигались вдоль берегов, а также и через океан, к горизонту и от горизонта. И отметил я, что все трассы расходились веером от двух столбообразных гор, прикрывавших вход в бухту.
        Я поспешил туда. Успел до очередной бури проскочить между столбами, и передо мной открылся…
        Громадный город. Обширный. Густо населенный. Оживленный. Город-крепость и город-порт.
        В глубине бухты у причалов, прямолинейных, явно искусственных, толклись десятки дирем, трирем, катамаранов. Раскаленные докрасна грузчики, мелькая, как солнечные зайчики, сносили на берег охапки, сумки, мешки, корзины, кувшины…
        Сам город находился поодаль, на ближайшем холме. От порта туда вела дорога-улица, огражденная по всей длине стенами своеобразного профиля, с остроугольными контрфорсами снаружи и с козырьками на внутренней стороне. Полагаю, что форма эта диктовалась атаками ветра. Судя по бесчисленным ямкам и выщербинам в стене, ветер штурмовал город неустанно, разъедая стену, как соль разъедает снег. Но и ремонтировалась она без труда. Местные каменщики просто поливали ее расплавленной лавой из океана.
        Улица взбиралась на холм зигзагом, двухкилометровой змеей, и на все два километра под козырьком выстроились лавки. Словно нарочно огнеупорцы приготовили для меня музей-выставку своей продукции.
        Листья - черно-шоколадные и черно-бордовые, цельные, нарезанные, накрошенные, сушеные и сваренные тут же в котлах, залитых сверкающей лавой. Куски мяса, ободранные ноги и головы, живые звери, в большинстве отвратительные на вид, какие-то толстые змеи и светящиеся улитки, мелкие и громадные, трехрогие, с седлами и сбруей, видимо, верховые и упряжные. Груды шкур; одежда из этих шкур, серые ткани, сплетенные из серебристых алюминатных волокон. Вазы - продолговатые, пузатые, с ручками и без ручек, с крышками и без крышек, с нашлепками и рисунками. Кучи непонятных мелочей - возможно, это были украшения. Длинные палки с металлическими лезвиями - кривыми, вилообразными, трезубчатыми, вероятно, оружие разлого сорта. Оружие сплошь холодное. Не только ружей, но и луков со стрелами не было. Думаю, что плотная и беспокойная атмосфера Огнеупории препятствовала прицельной стрельбе.
        Но что самое важное, я увидел книги, по всей видимости, книги: склеенные гармоникой и выбеленные каолином листы кожи, покрытые рядами мелких черных значков. В городе я нашел целую мастерскую, где трудились десятки переписчиков, украшая листы шеренгами загогулин. А возле этого дома, в узком кривом дворе, с готовыми гармошками под мышкой прогуливались три толстых огнеупорца со свитой из десятка маленьких, тощеньких. Тощие, держа в руках глиняные дощечки, быстро-быстро острыми палочками царапали на глине значки. Возможно, это были авторы со своими секретарями или проповедники с учениками.
        Конечно, все это я разглядел позже, изучая кадры. Авторам, может быть, и представлялось, что они солидно прогуливаются, неторопливо изрекая и поучая. А для моих медлительных глаз казалось, что они носятся как угорелые, чуть не налетая на стену, а вокруг них, словно собачки, бегают спутники с дощечками. Очевидно, любое, самое торжественное собрание, даже похороны можно сделать смешными, если крутить киноленту в удесятеренном темпе.
        Сценки я снимал, разговоры записывал; вернувшись в свою нору, отдал записи киберу для анализа. Он все еще не овладел местным языком, вместо перевода давал грамматические пояснения: “Флексия, предлог, показатель множественного числа…” Можно представить себе, с каким нетерпением я ждал перевода. Нарочно завалился спать пораньше, чтобы время прошло быстрее. Сам спал, а бессонный кибер напрягал свои кристаллические мозги, расшифровывая лепет огнеупорцев. И поутру он выдал мне перевод. Утром я просто называю время после сна, дня и ночи не было на Огнеупории. Итак, проснувшись, я заметил две светлые лепешки неподалеку от моего укрытия, направил на них фоноуши, включил кибера и…
        - Что же он сказал тебе?
        - Сказал: “Мало ты сделала сегодня. Все на прохожих заглядываешься, жениха подбираешь…”
        - Ну и что? Обычная шутка. Все парни так говорят.
        - Да, но как он поглядел на меня при этом.
        - Он смотрел на твою полосатую юбку. Она просто неприлична на работе.
        - Оставь, пожалуйста. Скажи честно, что ты мне завидуешь.
        - Нет, полосатое действительно нескромно. Так и кричит: “Обрати на меня внимание!”
        - Ой, пошли. Бери серп. Надсмотрщик идет сюда.
        Вот и все. Но я был в восторге. Готов был выскочить из щели, обнять этих пылающих девиц. Их болтовня была словно весть с родной планеты. Подумать только: миллиарды километров от дома, жерло “пещи огненной” и в этой “пещи”, в огне не горящие саламандры, непонятные существа с алюминиевой кровью сплетничают о загадочных личностях противоположного пола. Что-то умилительное в этом вселенском всевластии любви. И что-то разочаровывающее. Стоило лететь за миллиарды километров и опускаться в “пещь огненную”, чтобы услышать мудрое замечание о нескромности полосатых юбок.
        После первого удачного перевода дело пошло у кибера. Вскоре он выдал мне обрывки разговоров других работников на поле, перебранку продавцов с покупателями в торговом ряду, почти полностью песню гребцов: “Мы ребята-молодцы, мы - галерные гребцы. Раз, и раз, и раз, и раз. Дело спорится у нас. Нас сажают на скамью, в цепи тяжкие куют. Но раз и раз…”, и так далее, в том же бравурном тоне, неожиданном для рабов, прикованных к скамье, но, видимо, продиктованном темпом гребли.
        Однако интереснее всего для меня оказался перевод беседы трех ученых мужей, которые метались в тесной загородке, полагая, что солидно прогуливаются, выявляя истину в споре.
        Первый ученый. Я спрашиваю почему тюк травы под тяжелым камнем становится плотным комком? Почему кусок железа под ударами тяжкого молота превращается в острый нож? Почему этот острый нож может рассечь грудь, проникая в тело? Почему гребец, упавший в лаву, погружается в нее? На все вопросы одним ответом отвечаю.
        Потому что тюк травы состоит из стебельков, разделенных воздухом, и они сближаются под тяжким камнем. И подобно траве, кусок металла, и жаркая лава, и моя грудь, и даже воздух сам состоят из тончайших стебельков, тонюсеньких, не различимых глазом. И стебельки те могут сдвинуться, заполняя пустоту, или, наоборот, раздвинуться, пропуская нож в тело или тело утопающего в лаву.
        Еще спрашиваю: если все на свете состоит из стебельков, как же рождается великое разнообразие мира: мужи, жены, кнэ верховые, кнэ съедобные и кровожадные лфэ, стебли, листья, плоды, гибкий металл, твердый камень, жидкая лава и воздух, которым мы дышим, хотя и не видим его.
        Отвечаю одним ответом: те невидимые стебельки различны по форме, оснащены колючками и крючочками, могут цеплять друг друга, образуя узоры, подобные кристаллам застывшей лавы в прохладное семисотградусное утро. Однако в воздухе, где каждый стебелек плавает сам по себе, словно крупинка в жиденькой похлебке нищего, сцепления редки и узоры примитивны. Просты узоры и в твердом камне, где стебельки сложены плотно, как хворост в вязанке, нет простора для перемещений и сочетаний. Счастливее всего чувствуют себя стебельки в лаве, где и привольно, и велик выбор касаний, и есть место для самого сложного орнамента. Потому сок листьев подобен лаве и кровь наша подобна лаве.
        Второй. А теперь я спрашиваю тебя. Спрашиваю: еще когда я был мальчонкой в короткой рубашке, мой мудрый и многоопытный дед поведал мне историю бога неба Этрэ, который полюбил смертную Од и в час, когда неотвратимый Рок взял ее душу, из дыхания любимой создал воздух, из ее крови - лаву, из костей - твердые камни. Ты же рассказываешь мне сказку о невидимых тонюсеньких стебельках. Как тебя понять: боги и есть стебельки или боги связали мир из стебельков, цепляя крючочек за крючочек, как старухи вяжут перчатки для своих зябких рук?
        Первый. Отвечаю: и я, будучи мальчонкой в коротенькой рубашке, от своего деда слышал истории о любвеобильном боге Этрэ. Но дед мой сам не видел бога, он только слышал песни Этриады от своего деда. Дед мой резал тростник у канала, бог Этрэ ни разу не помог ему резать. Отец ковал мечи от детства и до старости, бог Этрэ ни разу не взмахнул молотом. Я учился искусству чтения книг, бог Этрэ не подсказал мне ни единой буквы. Мы вынуждены без помощи богов добывать хлеб, ковать и читать по своему разумению. Своим разумением нам нужно понять воздух, лаву и камень, чтобы разумно применять ковкость руды, и жар лавы, и дыхание воздуха в кузнечных мехах. Боги нам не помогают. Возможно, мы мелки для их внимания… А может быть, сами они живут в пустоте, далеко-далеко от нашего стебелькового мира. Я не знаю. Я не видел богов, и не видел их мой дед и дед моего деда. Мы слышали песни.
        Третий. Я спрашиваю, я спрашиваю теперь. Какая польза вопрошать слепого о красоте мира, и глухого о звучной песне, и безносого об аромате цветов? К чему слушаю я рассуждения о невидимых богах и невидимых стебелечках, сцепляющихся так и этак? Ты не видел стебелечков и богов, я их не видел, и он не видел. Слепой спорит со слепым о картинах. Ты не знаешь, он не знает, я не знаю. Но знаю хотя бы, как мало я знаю. Ученики требуют: “Учитель, объясни нам все”. Я говорю: “Прежде чем познать все, познайте хотя бы себя”. Что есть добро и что есть зло для вас? Что есть веселье и что есть тоска? Что есть чувство и что есть мысль, дружба, ненависть и любовь?” Но отвечают ученики: “Учитель, дай сразу ответ, потому что нам некогда думать. Сегодня мы принимаем важного гостя. Он любит соус из жирных почек молодого кнэ, и надо бежать на рынок, чтобы найти почки послаще. Если же соус будет плох, важный гость отдаст сопернику прибыльный откуп и отец не сможет дать сестре достойное приданое. И соседки в храме скажут: “Э-э, стыдно твоему отцу!” Угощение, гость, прибыль, приданое, пересуды! Суета сует и всяческая суета!
Умеренный мудрец богаче жадного богача. Свободен тот, кто ничего не добивался. Легко идти тому, у кого нет ноши. Сбросьте ношу мирской суеты! Миска толченых листьев и кувшин алюминиевого сока- вот все, что тебе необходимо. А миску и кувшин тебе уделит любой бедняк.
        Первый. Спрашиваю. Если твой совет примут все до единого огнеупорийцы, все удалятся в пустыню, чтобы познать себя, кто станет делать кувшины и миски из остуженной лавы, кто будет сажать ростки и срезать стебли, чтобы наполнить миски, и выжимать сладкий сок из стеблей, чтобы наполнить кувшины? И не умрут ли познающие себя в тщетном ожидании пищи и питья? Спрашиваю.
        Второй. Я отвечаю на твой вопрос, о вопрошающий. Боги, в которых ты сомневаешься, существуют и мудры. Мудрость смертного в том и состоит, чтобы понять их божественные намерения. Боги недаром создали огнеупорийцев различными, мужами и женами, господами и рабами, богатыми и бедными, умными и глупыми. “Познай себя”, - сказано не всем, а тем, кто рожден для познания, - философам. Философы познают себя, свое счастье и счастье каждого, каждому укажут достойное и разумное место в жизни. Земледельцам отведут поля, достаточные для прокормления и податей. Незрелым юношам и девушкам определят сроки для вступления в брак и подыщут достойных спутников. И благословят боги мир, управляющий законами разума…
        Философы спорили долго: ни вопросами, ни ответами друг друга убедить не могли. Все равно я был в восхищении. Этот огненный мир все время дарил мне приятные неожиданности. Опаленная пустыня - и вдруг растения. Никаких животных - и разумные жители. Примитивное ручное земледелие - и философия. Пускай тоже примитивная, какая-то первоначальная атомистика со стебельками, первобытная этика: добро, зло, самопознание, архаическая утопия - проект государства с философами во главе. Первобытные, но все же мудрецы - существа, рассуждающие о сути вещей, с ними разговаривать можно.
        Вопрос о том, как разговаривать? Как войти в контакт?
        Начинаются терзания астродипломата.
        Явиться в естественном виде? Честно представиться звездным послом? Наверное, сама мысль о звездных посланцах непонятна здесь. Ведь небесных светил они не видят сквозь свою непрозрачную атмосферу. Еще испугаются, падут ниц, примут за этого самого любвеобильного бога Этрэ. Нет, гипномаска необходима. Явиться в маске ученика? Но у них ученики не беседуют на равных, только безропотно царапают. А если меня спросят о чем?нибудь? Я же попаду впросак тут же. Нет, лучше маска чужеземца, тогда ошибки можно оправдать незнанием местных обычаев и языка. Используем опыт Граве: он тоже явился ко мне в гостиницу под личиной приезжего. Еще темп труден, неистовый темп их речи. Мне для краткого ответа нужна минута, в их восприятии это четверть часа. Хватит ли у моих собеседников терпения, чтобы дожидаться ответа четверть часа?
        Так и этак я прикидывал, разрабатывал сценарий своего явления огнеупорным. Но решил за меня случай.
        Сидя в своей норе с наушниками, подсоединенными к киберпереводчику, я услышал дикие вопли: “Лфэ, лфэ!” Я уже знал, что так называются крылатые хищники, кошмар огнеупорных детей. Выглянул из укрытия. Прямо на меня плыли по воздуху два черных ромба с алым колесом между ними. Потом я узнал, что лфэ всегда нападают парой, одному не под силу утащить крупную добычу. Тогда я ничего не успел подумать, вообще я не успевал думать в этом суматошном мире. Вскинул лазер, полоснул лучом по одному из ромбов. Лишенный крыла, лфэ отвалился с воем. Другой выпустил добычу, перевернулся турманом, закружился с тоскливыми криками над раненым. Охотясь вдвоем, лфэ сохраняли редкостную супружескую верность, все равно в одиночку - гибель от голода. Рассуждать было некогда, я раскроил лучом и второго. Четыре половинки двух лфэ и потерявшая сознание жертва свалились возле моей норы. Обретя смелость, воины бежали ко мне, потрясая копьями. Я едва успел включить гипномаску: “Я огнеупорец, я такой же, как они, только на куртке узор другой - не полосы, а клетки”.
        Набежали. Несколько секунд я ничего не мог разобрать. Что-то сверкало, мелькало, вопило. Кажется, эти жгучие твари скакали вокруг поверженных хищников, и каждый хотел воткнуть в их тело копье. Они воображали, что убивают лфэ. Кто-то благодарил меня, обнимал за плечи, обнимал колени; скафандр они обнимали на самом деле. Кажется, тут был отец спасенной, он тут же предложил в жены эту девицу. Я поежился, представив себе раскаленные поцелуи.
        “Пировать, пировать! - разобрал я. - Пир на весь мир!”
        Мы построились торжественной процессией и двинулись вдоль лавового потока. Впереди катились на своих подушках воины, надев на копья головы лфэ, за ними жнецы тащили на плащах разрубленные на куски туши, истекающие серебристым алюминием… Я мчался рядом, изо всех сил внушая, что я чужеземец в клетчатой куртке.
        Путь был краткий. Еще бы! Огнеупорные на ходу развивали скорость хорошего мотоцикла. Не дойдя до города, мы свернули в лощинку, где прятались покатые каплеобразные бугры - обычная форма здешних жилищ. От архитектуры в Огнеупории требовалась в первую очередь обтекаемость: поменьше сопротивления урагану. В самый большой из бугров, похожий на кита, погрузившегося в песок, завернула вся наша процессия. По пандусу мы скатились в землянку, очень длинную и всю заставленную неровными столбами. Нет, это был не храм, а харчевня. Копьеносцы торжественно понесли лфэ на кухню, прочие заполнили своими телами цилиндрические ступы, расставленные вокруг стола, видимо, местные стулья. Мне ступа была мала, я сел на нее верхом и внушил, что сижу внутри как полагается.
        Мясо варилось, мы ожидали. Заполняя паузу, слово взял самый толстый из огнеупорцев (я поспешно включил перевод). Многословно, с бесконечными повторами он начал благодарить бога Этрэ за то, что он (бог!) спас девушку от страшных лфэ, послав чужеземца (бог послал, оказывается), укрепив его руку и направив копье. И произошло это своевременно только потому, что бог услышал высококвалифицированные просьбы оратора, опытнейшего специалиста по небесным прошениям. И за все это бога нужно славить, а оратора угощать лучшими кусками не только сегодня, но и всегда.
        Пока этот болтун примазывался к моему лазеру, другие сидели смирно, а я рассматривал их лица, малиново-красные, цвета кипящего варенья. Некоторые казались смышлеными, большинство - терпеливо-тупыми. Но я не уверен, что их мимические мышцы соответствовали нашим. Изредка соседи переговаривались шепотом, к счастью, мой кибер успевал улавливать шепот и переводить. Реплики были такие: “Как же, как же, упрашивал ты бога, старый трепач, улепетывал всех быстрее”, или же: “Много помогают твои моления, в эту жатву троих унесли проклятые лфэ”. Но чаще замечания относились не к существу, а к объему речи: “Скоро ли кончит? Есть хочется неимоверно”. И еще было: “Опять почки заберет, а нам кости глодать. Почки раз в жизни пробовал, в детстве”.
        Наконец жрец кончил. Повара принесли раскаленное мясо, разлили по кубкам расплавленный металл с какими-то порошками. Все выпили разом. Я внушил им, что осушил свое литье до дна, и вызвал громкое одобрение. После питья речь стала несвязной, рассуждения менее четкими. Но настроение улучшилось, каждый был доволен, хвалил повара, жреца, мир и самого себя. А всех пуще хвалился рыжий и ражий боец-копьеносец, который в поле дольше всех тыкал копьем в тела рассеченных лфэ. Покрывая гул своим трубным голосом, он рассказывал, как он ловко нацелился копьем в шею, как запищал и забился свирепый зверь (половинка зверя). Силачу вторил его сосед, тощенький и вертлявый, вероятно, прихлебатель бойца. Вдвоем они видоизменяли историю: после второго кубка я узнал, что лфэ вдвоем напали на чужеземца и бедняга изнемогал в неравной борьбе, с трудом отгоняя их палкой, но могучий воин поспешил на помощь чужеземцу и поразил хищников своим длинным копьем. Этот вариант вдохновил одного из сотрапезников, унылого на вид (я уже начал различать их постепенно). Унылый вытащил инструмент, состоящий из множества трубочек, и стал
импровизировать, сопровождая мелодекламацию оглушительным, уши режущим свистом. Речь шла о доблести блистательного бога Этрэ, который сражался с демонами ради любви блистательной Од, и о том, как прекрасны обаятельные сборщицы, жнущие прекрасно-черные листья, и как прекрасны доблестные защитники этих сборщиц, спасающие их из когтей прекрасных в своей свирепости лфэ. Он пел и свистел, другие аккомпанировали ему, стуча базальтовыми кружками, и тоже горланили о том, как прекрасны мир, бог, девицы, бойцы, певцы и песни. Впрочем, был один, который не горланил со всеми. При общем шуме он пробрался, я бы сказал, метнулся, ко мне.
        - Слушай, чужак, покажи мне твое копье, - попросил он. - Я сам кузнец из кузнецов, тысячи лезвий вышло из?под моего молота, но такого, чтобы разрубало лфэ на лету, я не видал никогда.
        - Дай подумать, - ответил за меня кибер. Такую я изобрел уловку, чтобы оправдать паузу перед ответом. “Дай подумать”, - пискнул кибер, а я продиктовал гипномаске: “Обычное копье покажи”.
        - Обыкновенное, - сказал кузнец разочарованно. - В чем же хитрость? С виду ты не великан, копье как у всех.
        Как объяснить ему принцип лазера? И надо ли объяснять?
        - Все дело в обработке, - сказал я.
        - Слово надо знать волшебное, заговорную молитву, - вмешался Жрец, услышавший наш разговор.
        Кузнец, недовольно оглянувшись, понизил голос:
        - Откровенно говоря, чужак, не помогают в нашем кузнечном деле заговорные слова. Есть секреты в шихте, есть секреты дутья, и секреты ковки, и секреты закалки. Полжизни отдал бы я, чужак, за секреты твоих мастеров.
        - Дай подумаю, - пробормотал кибер. А я добавил:
        - И жизни не хватит. И трех твоих жизней не хватит.
        - А страна твоя далеко? Дорогу я одолею?
        - Дай подумаю. Нет, не одолеешь, Кузнец. Хоть и молодой ты, а жизни твоей не хватит.
        - Странные слова говоришь ты, Долгодумающий. Почему же я не одолею, если ты одолел?
        Но тут разговор изменил направление. Рыжий боец и его товарищ (Хитрецом я его назвал мысленно) шумно требовали еще хмельной лавы за счет отца спасенной девушки, самого робкого, самого тщедушного и самого отуманенного из всех огнеупорных.
        - А велика ли мне радость от этого спасения? - мямлил Отец (для слушателей мямлил, для меня тараторил). - Всю истерзал проклятый лфэ, калекой сделал на всю жизнь. Кто ее замуж возьмет такую, в шрамах? Уж лучше бы бог прибрал ее сразу, чем оставил родителям обузой, младшим братьям-сестрам объедалой. Ведь порции-то на нее господин не выделит.
        Тут все встрепенулись.
        - Да уж, господин своего не упустит. Зачем ему больная? Здоровую взял бы в охотку.
        - Наших девок берет. Нашу силушку выматывает. А стариков на свалку.
        - В вашей стороне, чужак, господа такие же?
        - Слова не скажи поперек. Тут же кнутом.
        - Будто нам не больно. Будто мы не живые.
        - Его бог сильнее наших богов, - разъяснил Жрец. - Уж как мы молились, какие жертвы возжигали. Все напрасно. Всех нас повязали, забрали в плен. Тут ничего не поделаешь. Рок. Воля богов.
        - Боги оплошали, а нам терпеть.
        И тут я не выдержал, презрел наставления астродипломатии. Впервые я вплотную столкнулся с тем, что никак не мог понять на уроках земной истории - с удивительным и возмутительным долготерпением угнетенных: рабов, крепостных, фабричных. Почему терпят, почему подчиняются безропотно? Из трусости?
        - Так ушли бы куда глаза глядят, - сказал я. - Кругом простор. Разве найдут вас в пустыне?
        Я ожидал, что мне скажут робко: “У господ сила, у них стража, догонят, вернут”. Ожидал, что сошлются на лфэ, приготовился спорить, стыдить их. Позор: их унижают, бьют, а они терпят, только языком болтают, жмутся к своим норам. По привычке, что ли? О, эта подлая инерция, покорная леность мысли! Терпеть легче, чем подумать, тысяча шагов в затылок предкам предпочтительнее одного самостоятельного шага в сторонку.
        Отец мне ответил, самый робкий и приземленный:
        - Уйти в пустыню можно. Что есть и пить в пустыне? У меня девять душ, все рты разевают. Тут хотя бы впроголодь, хотя бы половина выживет. А уйдешь в пустыню, похоронишь всех девятерых.
        Вот что держит их в рабстве - кормежка! Про еду забыл я, уроженец мира всесильной техники, эпохи многих тысяч профессий. Упустил из виду, что в Огнеупории известен один-единственный способ добычи пищи? земледелие на откосах, освещенных лавой. Желудок держит в рабстве прочнее цепей и плетей.
        - Могила страшнее кнута, - вздохнул Отец.
        - Но вас больше, вы сила, - настаивал я. - У них копья, и у вас копья. - И рассказал наш земной исторический анекдот про римских сенаторов, которые побоялись дать рабам особую одежду… чтобы рабы не увидели, как их много в Риме.
        Слова упали на благодатную почву. Ражий боец схватился за оружие. Певец крикнул:
        - Да здравствует священный бунт!
        - А ты со своим копьем поможешь нам, Медлительный? - спросил Кузнец.
        - Дай подумать. - Вот именно, надо подумать. Устав астродипломатии категорически запрещает космонавту принимать участие во внутрипланетных войнах, как бы очевидна ни представлялась справедливость одной стороны. Нельзя оставлять воспоминание, что ты, небесный гость, приносил с собой смерть, погубил сто или тысячу местных уроженцев. Авторитет астродипломата не должен строиться на страхе. “Подумать дай!”
        Но думать было некогда. Вдруг Кузнец толкнул меня что есть силы. Падая со своей тумбы, я увидел толпу солдат, ворвавшихся в двери, и успел скомандовать гипномаске: “Я пол, я рыхлый песок со следами тумб и ногоподушек”. Гипномаска сделала меня невидимкой, позволила отползти, потом перебраться на полки с кружками. “Я стена, я темно-серый шероховатый базальт с черными крапинками”.
        Видимо, Жрец предал нас - апологет покорности и надежд на потусторонние силы. Видя, что боги господина медлят, он призвал стражу. Оттеснив толпу в один угол, воины в блестящих шлемах вроде пожарных касок бегали по залу, крича:
        - Где он, где вонючий чужак в клетчатых заплатах? Сейчас мы проткнем его тухлое пузо. - Напрасная похвальба. Они меня не видели, а если бы и увидели, все равно не пробили бы стеклоэластик. Потом я услышал:
        - Всех забрать в подвал! - Офицер, доказывая свое усердие, решил арестовать побольше, хотя бы и невиновных, поскольку главный подстрекатель ускользнул. Я так и представил себе, как он докладывает “господину”: “Бунт подавлен в зародыше, бунтовщики схвачены, а колдун вынужден был провалиться сквозь землю”.
        Для меня, Медлительного, все совершалось мгновенно в этом пылком мире. Едва я услышал слова кибера о подвале, глядь, зал опустел. Только опрокинутые ступы и битые кружки напоминали о происшествии. Да у дверей колесом каталась огневичка, причитая: “Убьют моего желанного, отсекут кудрявую головушку”.
        Из причитаний я понял еще, что рабовладельцы обычно не медлят с казнями, совершают их в ближайший же день, завтра по их счету, а по моему - часа через полтора.
        Дай подумать!
        Заварил я кашу, теперь расхлебывать надо.
        Конечно, не надо преувеличивать мою роль, считать, что я один виноват. Бунтовщики идут за подстрекателем, когда им самим невмоготу. От хорошей жизни никто не бунтует. Но все?таки и я вложил свою лепту, сказал слова против терпения, поселил надежду на помощь моего лазера. И вот результат - их казнят завтра. Хочешь не хочешь, надо действовать.
        Справедлив параграф первый: “Наблюдай скрытно…”
        Надо действовать, но как? Ну, узников я освобожу, разрежу стены лучом. Может быть, придется рассечь и нескольких тюремщиков. Да, потом я буду отвечать за нарушение Космического Устава. Ну и пусть отчитывают, пусть наказывают, тут дело о смерти идет. Заключенных я выручу. Но дальше что? Господа помчатся за помощью в Город. Оттуда пошлют большое войско, это уже целая война, тысячи и тысячи убитых. И смогу ли я обеспечить победу с одним-единственным лазером? Нет, нет, войну я не должен затевать, не имею на это права. Побег приговоренных к казни - вот предел моего самоуправства. Но куда они побегут? Желудок пуповиной привязывает их к лаве, к берегу…
        И вдруг у меня мелькнуло: “На самом-то деле, в пустыне тоже есть лава. Она скрыта под каменной коркой, но толщина покрова всего лишь несколько десятков метров. Прорежу я колодец своим лазером? Может быть, и нет. Но вот простое решение - корку можно продавить тяжестью: навалить на нее гору камней, кора треснет, и лава пробьется наружу. Какого размера делать гору? Вероятно, в несколько десятков метров, едва ли есть большой запас прочности у этого природного свода. Итак, вот в чем моя задача: освободить смертников, увести их в пустыню и научить там добывать лаву, возводя каменные холмы. План составлен. Вперед, на штурм Бастилии! Хорошо бы, не слишком много пришлось убивать.
        А час спустя я уже шагал по пустыне, во главе каравана освобожденных узников, беглых рабов, их жен, детей и престарелых родителей, домашних кнэ, повозок, тележек и всяческого барахла.
        Друг мой, терпеливый читатель, горячо желаю тебе никогда в жизни не оказаться в незавидной роли пророка. Верующие тяжкий народ: они послушны, лестно-восторженны, но беспомощны, слабодушны и требовательны необыкновенно, требовательны, как юная жена. “Я твоя, - говорит влюбленная, - я пойду за тобой на край света”. Но подразумевает: “Неси меня на руках в свой дворец, что на краю света, сдувай с меня пылинки, ублажай, угадывай желания, предупреждай капризы”.
        “Мы твои, - говорят обращенные. - Веди нас хоть на край света!” Но подразумевают: “Неси нас в свои райские кущи, корми молоком и медом, охраняй, обеспечивай, ублажай!” Почему неси? За что ублажай? “А за то, что мы в тебя поверили и верой оплатили все. Не желаешь ублажать? Тогда будем роптать. Перестанем тебе поклоняться, назовем лжепророком, побьем камнями”.
        Допустим, я был виноват, подстрекал их к бунту, навлек неприятности. Но даже если я был виноват немножечко, свою вину я искупил: выручил смертников из тюрьмы, жизнь им спас. Мало! Мало, что спас жизнь, помоги сохранить! Советую спрятаться в пустыне. Но там нет лавы, нет растений, что мы будем кушать и пить? “Хорошо, я вас научу доставать лаву в пустыне”. “Ура! Веди нас хоть на край света! Веди, охраняй, корми, обеспечивай!”
        Так я, неопытный астродипломат, без диплома даже, стал пророком, а также вождем, проводником, генералом, целителем и заодно интендантом-снабженцем по части еды, питья, фуража, транспорта, топлива, жилья, одежды, оружия и всего на свете.
        Лаву можно было достать в Огнеупории где угодно, даже под стенами тюрьмы. Но безопасности ради я посоветовал углубиться в пустыню, отойти от Города хотя бы километров на триста. Огнеупорные согласились. Пошли. Но устали через десять минут (по моему счету). И начали роптать. Захотели есть. Роптали. И ветер застал их в пути. Роптали. Роптали, когда было холодно. Роптали, когда было сухо и знойно. Лфэ нападали на отставших. Роптали на меня: “Почему не прогнал всех лфэ пустыни?” Старики болели и умирали. “Почему я завел их так далеко от могил предков?” Молодые любили и женились. “Почему я завел их в пустыню, где свадьбу нельзя сыграть, как положено: позвать гостей, поставить угощение?” Рождались дети. Почему в пустыне? Матери роптали. На кого? На меня. И подстрекали отцов хвататься за камни, побить камнями лжепророка. А многие повернули назад к господину, в рабство. Сказали: “Не всех же он казнит. Повинную голову и меч не сечет. Поучит маленько кнутом, потешит душу и успокоится. Зато позволит жить в своей хижине, накормит кое?как, хоть и не досыта, а с голоду не умрешь”.
        Конечно, господин того селения и прочие господа из Города организовали погоню, захотели вернуть непокорную рабочую силу. Даже мне стало страшновато, когда я увидел тысячное войско, щетину копий, огненный строй щитов и шлемов. Как я оградил свою паству? Все той же гипномаской. “Я пропасть, непроходимая пропасть, края обрывистые, стены отвесные, в глубине черным-черно”. Забавно было смотреть, как свирепые воины стояли посреди ровного поля, потрясали копьями, слали проклятия… и с опаской смотрели себе под ноги, где ничего не было, ровно ничего!
        Один раз для разнообразия вместо пропасти я заказал маске поток лавы. “Я лава, я светлая лава, соломенно-желтая, ослепительно сверкающая, я освещаю скалы, я грохочу, я плыву, переворачивая камни”. Некоторых воинов в суматохе столкнули в эту мнимую лаву. Они дико вопили от воображаемых ожогов. И ожоги действительно появлялись. Еще один грех на моей совести!
        Итак, от погони маска избавила нас. Накормить, увы, не могла. Пробовал я расставить воображаемые столы в пустыне, угостить свою команду воображаемым хлебом. Жевали, чавкали, смаковали, благодарили, вставали из?за столов рыгая. Говорили, что живот набит, больше не влезет ни крошки. Сыты были воображаемым хлебом, но силы он не давал. После двух-трех обманных трапез мои спутники начали падать от бессилия. Пришлось позаботиться о еде всерьез. Я организовал отряды фуражиров и, ограждая их гипномаской, совершил налет на берега канала, обобрал все несжатые огороды.
        Углубившись в пустыню километров на триста, я выбрал долинку, где кора была потоньше; даже без сейсмографа нашел ее. Ведь кора прогревалась изнутри, была горячее и светлее в самых тонких местах. Сразу в глаза бросались оранжеватые и алые пятна на общем вишневом фоне равнины. На одном из оранжеватых пятен я велел складывать каменный холм. Таскали усердно, грех жаловаться. Таскал ражий Боец и таскал Хитрец, его приятель, этот старался взять ношу полегче. Таскал безответный трудяга Отец и все другие отцы, матери и дети даже. Кузнец таскал увесистые глыбы и все старался придумать разные рычаги и волокуши для облегчения дела. Толковый малый был этот Кузнец. И Певец таскал по силе возможности, а в перерывах брался за свои свистки и пел о том, как бог Этрэ строил дворец для своей возлюбленной Од. Труд прославлял по-своему.
        Таскали все. Но роптали. Уставали и роптали. Голодали и роптали. А матери подзуживали отцов и требовали лаву сию же секунду. Впрочем, их можно понять, у них детишки кричали криком, есть просили по три раза в день. Напрасно я объяснял, что холм еще не дошел до проектной отметки. Они рассуждали по-своему: “Если ты пророк и чародей, не считайся с проектными отметками”. - “Я не пророк, я астродипломат”, - пытался признаться я. Но они хотели пророка и требовали, чтобы я был пророком.
        - Покажи нам лаву, Астралат! - кричали они. - Где лава? Может, ее и нет вообще?
        И Жрец (он тоже увязался за нами, я так и не понял для чего. Камней не носил, а за стол садился первый) нашептывал труженикам:
        - Астралат - лжепророк. Он завел вас в пустыню, чтобы погубить. Побьем камнями лжепророка.
        В конце концов они взялись?таки за камни.
        Катастрофа была причиной.
        Ведь строили мы вручную. Атомной техники не было при мне, да я и не пустил бы ее в ход. Важно было научить огнеупорцев доставать лаву в пустыне, а не достать один раз. Итак, мы таскали камни на горбу, подбирали подходящие по размеру, щели затыкали щебенкой. Тесать и сглаживать плиты не было смысла, на это ушли бы годы. Естественно, примитивная наша кладка держалась на честном слове, а честное слово не котируется в технике безопасности. И один из откосов рухнул, каменная лавина ринулась на лагерь, погребла и изуродовала несколько десятков огнеупорцев. Женщинам, старикам и детям достается в таких случаях больше всего: самым слабым и неповоротливым.
        Как они выглядели, эти раздавленные! И сейчас мутит, как вспомню.
        Раздавлены! Изуродованы! А где был пророк? Почему не остановил лавину?
        Значит, лжепророк.
        Жрец сказал: бог Этрэ недоволен нечестивым делом. Он создал океан для жизни, а пустыню для смерти, так было испокон веков. Вот он покарал ослушников, тщеславных и суемудрых нарушителей его закона. Это предупреждение свыше. Все будут побиты камнями… если мы не побьем лжепророка.
        И обезумевшие от горя родные убитых взялись за камни.
        Гимномаска. Срочно!
        “Я груда камней, груда камней, спекшихся кусков туфа с черточками от ломов на боках. Я груда камней, присыпанных щебенкой и пылью. Я туф, туф, туф, никакого Астралата нет здесь”.
        Опустили руки, глядят растерянно. Хорошо, что отвел им глаза. Могли разбить гипномаску камнями, тогда не скроешься.
        Тут я мог бы спокойно удрать, но совесть не позволила. Несмышленыши эти огнеупорные, что с них спрашивать? Если ребенок выплюнул на тебя горькое лекарство, нельзя же прекратить лечение обидевшись. Ну, покинул бы я эту толпу, а дальше что? Тысячи разочарованных побредут назад в рабство, деваться им больше некуда. Триста километров через пустыню, половина вообще не дойдет, погибнет от жажды, сложит головы вдоль пути. Половина оставшихся сложит головы на плахе. Господам надо же будет отпраздновать победу. Прочим наденут ошейники и до конца жизни будут напоминать кнутом о побеге. Тысячи мертвых и тысячи несчастных - великовато наказание за несостоявшееся избиение одного пророка.
        И, подождав, пока остывшие и унылые огнеупорны начнут увязывать свой скарб, я снова явился к ним в привычном образе чужеземца в клетчатом плаще.
        - Три дня! - сказал я. - Дайте мне три дня, и лава придет.
        Классические три дня срока, как в старой сказке.
        Нет, я совсем не был уверен, что все будет завершено именно в три дня. Но расчетную высоту мы уже набрали. Из?под земли слышался гул и грохот; возможно, кора начинала лопаться. И холм стал заметно оседать. Вероятнее всего, неравномерным оседанием и была вызвана катастрофа.
        По-видимому, огнеупорцы и сами страшились возвращения. Они легко согласились на отсрочку, с охотой взялись за волокуши. И чтобы ускорить дело, я пошел по периметру с лазером, подрезая грунт там, где слышался подземный гул. Резал базальт у подножия, а мои последователи с песнопениями волокли камни наверх. В песнях они просили бога Этрэ не гневаться, разрешить им добывать жизненно необходимую лаву в его пустыне.
        И древний бог Этрэ не сумел совладать с законами сопротивления материалов. В надлежащий момент напряжения сдвига превзошли предел прочности, основание холма отслоилось, все наше сооружение начало погружаться, тонуть, словно пароход с пробитым днищем. А у бортов его, там, где я ослабил кору разрезами, прорвалась лава, сверкающая, светоносная, брызнув алым сиянием на мутно-багровые тучи. Бурая ночь превратилась в оранжевый день. При всеобщем ликовании в пустыне родилось вулканическое озеро. По понятиям огнеупорцев - родилась жизнь.
        - Это ты сделал лаву, Неторопливо Думающий? - спросил любопытный Кузнец. - Как ты делаешь лаву в глубине?
        - Я не сделал. Она была там всегда.
        - Откуда она взялась?
        Как я мог объяснить ему? Рассказать о подлинных размерах его планеты, изложить закон тяготения, сообщить, что тяготение рождает давление и при таком-то давлении начинаются ядерные реакции, выделяющие столько-то тепла, достаточного для расплавления всего их мира. И поведать еще, что вокруг них ледяное космическое пространство; в результате с поверхности идет утечка тепла и образуется корка, как бы пенка на, остывающем молоке, которую мы и продавили тяжестью холма. Мог я все это объяснять? Мог он это понять?
        - Всегда была лава, - сказал я.
        - Почему жрецы не знали о ней? Почему бог Этрэ не сказал им? Наверное, не было все?таки лавы, ты сам ее сделал.
        - Не я, а ядерная энергия.
        - Ядрэ-Нерэ - это твой бог?
        Вот поговорите с ними. И это еще был самый толковый. Так у них были настроены мозги, чтобы непонятное объяснять вмешательством бога. Смертным доступно только продолжение по прямой линии, а все перемены и повороты от богов. Ветер подул - от бога, ребенок родился - от бога, умер старик - от бога. Лава появилась в пустыне - явно от бога.
        Но в мою задачу не входило читать курс естествознания. Я сам сдавал экзамен. И так задержался на столько дней. Давно пора было менять фильтры в скафандре. Воздух стал затхлым и кислым, я дышал с трудом. А мне еще надо было добраться до ракеты, проверить ее, стартовать… Так что, улучив минуту, как только утихло ликование, я собрал свою паству и произнес прощальную речь. Убеждал жить в мире и дружбе, не жадничать, не ссориться…
        - Вы же видите, места хватает, - твердил я. - Пустыня. Ничья земля. Берите ее, добывайте лаву, орошайте и владейте.
        Некоторые плакали, просили:
        - Останься с нами, не покидай! Мы пропадем без тебя.
        Увы, и я пропал бы в своем скафандре, если бы остался на несколько дней.
        - Не могу. Долг призывает, - уверял я.
        - Долг - это твой бог? Кто сильнее - Долг или Ядрэ-Нерэ?
        Хитрец спросил:
        - А если я на той горке добуду лаву, чья она будет? Моя собственная?
        - Если один добудешь, твоя собственная. Но едва ли ты сумеешь в одиночку сложить холм нужной высоты. На горке тем более. Думать головой надо. Ведь под горкой кора толще. Гряды складывайте в низине, где грунт теплый и светится слегка. Там легче продавить.
        Они все спрашивали и упрашивали меня, окружив тесным кольцом. Не было возможности удалиться неприметно, хотя бы придумать гипномаску поубедительнее. В конце концов я крикнул: “Прощайте!”, помахал рукой моим огневым друзьям, нажал стартовые кнопки Мелькнули удивленные лица, руки, воздетые к небу, сверкающее кольцо рождающегося озера, холм, погружающийся в лаву. Потом набежали тучи, все затянуло багровым туманом. Вверх, вверх! Прошивая винты вихрей, я стремился к небу. Постепенно багровое редело, тускнело. И вот проглянуло черное небо. И звезды. Просторный космос. И в наушниках раздались, прорывая щелканье помех, позывные базы зафонового перемещения.
        Жалко было покинутых огнеупорцев… и некогда жалеть. Я срочно включился в космические заботы: позывные, пеленг, моя орбита, орбита базы, траектория, сближение, торможение…
        И вот, сняв пропотевший скафандр, я сижу в ванне. Вода горячая, вода холодная на выбор, душ водяной, душ смолистый, душ ионизирующий, душ сухой. Сходит пот, грязь и усталость, напряжение всех этих дней. В буфете цветные кнопки автоматической кухни, стерильная белизна, аппетитные запахи. Жую сочный бифштекс, перебираю воспоминания и сам себе не верю.
        Полно, существует ли это пекло с изнывающими от голода грешниками, важными господами, кнутами, плахами? И я сам был там два часа назад? Не верится!
        Но против буфета круглое окно в космос. И там висит - не сходя с места, вижу - мрачный шар цвета запекшейся крови. Значит, не сон. А справа от меня цветные двери кабин с надписью: “Межзвездная ретрансляция”. Туда я войду сейчас, наберу заветные цифры… и окажусь в высококультурном будущем. Сейчас окажусь, только кофе допью.
        Как будто пяти минут не прошло. Сидят мои профессора за той же кафедрой. Лирик чай пьет, позванивая ложечкой, Техник курит и морщится, поглядывая на потолок. На лице у него написано: “Мученик я. Знаю, что студент будет нести ахинею, но слушать обязан”.
        - Докладывайте, - говорит Граве.
        Начинаю со всеми подробностями. Рассказываю, как вышел из межзвездной кабины, увидел круг цвета запекшейся крови…
        Граве прерывает меня:
        - Детали не требуются. Мы следили за вашими действиями. Следили? Так я и поверил, что все эти дни они смотрели на экран.
        Впрочем, не мое дело поправлять экзаменаторов.
        - Сформулируйте ваши выводы четко, - требует Техник.
        - Девиз астродипломата: пойми, помоги… потом проси, - выпаливаю я. - Что я понял, во-первых? Планету 2249 населяют сапиенсы с достаточно развитым мозгом. Они способны мыслить даже отвлеченно: о природе вещества, о происхождении мира. Правда, мыслят у них единицы. Подавляющее большинство порабощено, голодает, с трудом поддерживает свою жизнь, умственные силы рабов направлены только на самосохранение и пропитание. Они не имеют возможности, даже не склонны думать о ненужном.
        Как я им помог? Показал, что пищу можно добывать повсеместно, облегчил труд, освободил время для размышлений и саморазвития. Думаю, что через несколько поколений наши космонавты найдут в Огнеупории зрелую цивилизацию, с которой возможно будет вести переговоры. Ждать долго не потребуется, поскольку темп жизни там в пятнадцать раз выше вашего.
        Но пока вести переговоры не имело смысла. Современные огнеупорцы не мыслят в масштабе планеты, вообще не знают, что живут в космосе. Все выходящее за рамки обыденности они приписывают сверхъестественным существам. Либо они примут вас за богов и подчинятся, подавленные страхом, либо примут за лжебогов и попытаются побить камнями. Дайте им время для саморазвития.
        - Это ваш окончательный вывод? - спрашивает Техник.
        - Да, окончательный.
        - Ну что ж, - говорит Техник. - Возможно, вы правы, а может, и не правы. Наука ничего не принимает на веру. Отправляйтесь туда еще раз, убедитесь, что ваш вывод правилен, и вступайте в переговоры. Пожалуйста, в ту же зеленую кабину.
        - Сейчас отправляться? - Я недоумеваю.
        - Если вы очень устали, можно отложить на завтра, - вступает Граве. - Но у нас не принято прерывать экзамен. Вы же сами не хотели поблажек.
        - Я сказал, что надо пропустить несколько поколений. Это примерно десять лет наших.
        - Мы поняли. Идите.
        Они поняли, но я не понимаю чего?то. Впрочем, на экзаменах не спорят. Лучше промолчать, чем обнаружить свое невежество. Возможно, они умеют как-то складывать время гармошкой. Если так принято, значит, принято. Не без удивления чувствую, что сил у меня достаточно. Усталость сняли, что ли? Как? Когда? Ладно, потом разузнаю.
        - Есть идти, - говорю по-военному и вхожу в зеленую дверь.
        Все повторяется: ввинчивание, вывинчивание, изумление, буфет слева, окно в космос справа, в окне темный круг, заслоняющий звездный бисер. Опять снижаюсь, вижу, как начинают шевелиться языки неяркого пламени, извиваются, мечутся… Я ныряю в костер, кручусь в огненном смерче, и вот она, Огнеупория.
        Страна изменилась - это заметно еще до приземления. Она была красновато-шоколадной, стала пятнистой - вся усеяна светлыми крапинками. Я понял: моя наука не прошла даром. Огнеупорны продавили кору в тысяче мест, повсюду понаделали искусственных лавовых озер, именно так, как я рекомендовал.
        Когда они успели? Этого я не понимал. Мой рейд на кафедру и обратно занял часов пять-шесть. Судя же по количеству пятен, в Огнеупории поработало несколько поколений. Очевидно, я основательно ошибся в оценке темпа их жизни.
        Спускаюсь к одному из озер. Вижу черный ободок - посевы на берегу, освещенном лавой. За ними в тылу бугорки. Удлиненные, обтекаемые, словно капли, стекающие по стеклу, все выстроены рядами, круглым лбом к господствующему ветру. Держу курс на ближайшие. Вот уже видны светлые точки и прыгающая козявка - кнэ, запряженный в повозку. Торможу. Толчок. Стоп! Стою на твердом грунте. Светлые пятна несутся ко мне. Скорее гипномаску: “Я глыба, ноздреватая, освещенная слева, темно-зеленая в тени, сухая, горячая на ощупь, припорошенная пылью”.
        Две огнеупорийки с разбегу чуть не налетают на меня. Это девушки, невесты на выданье, судя по обилию украшений, клетчатых и полосатых.
        Поспешно включаю киберперевод:
        - Ты видела, что-то упало с неба?
        - А вдруг это лфэ. Лучше убежим!
        - Алат всесильный, огради нас от яростных лфэ!
        - А мой совсем не боится лфэ. Он уже убил двоих.
        - Молодец, если это правда. Но парни ужасные хвастуны.
        - Мой никогда не хвастает. Он особенный, совсем непохож на других. Вчера он сказал мне, что…
        Опять повторяется та же история; летел за тридевять световых лег, пропустил несколько поколений, слышу все те же девичьи пересуды: он сказал - я ответила. А впрочем, чему удивляться? Пока в Огнеупории будут любить, до той поры невесты не прекратят рассуждать о суженом. Любовь извечна. Труд зато извечно изменчив. Для охоты палка, копье, лук, ружье. “Орудия мелькают, словно кадры в кино. Мотыга, плуг, трактор. Все это требует ума, выдумки, мастерства. Мне надо послушать, о чем говорят работники, добытчики, тогда я узнаю уровень перемен.
        Я присмотрелся, как одеваются прохожие, заказал гипномаске модный покрой и расцветку и направил стопы в самый большой дом поселка - с виду очень похожий на тот Дом Хмеля, где я пировал в прошлое посещение.
        Но это не был Дом хмельной лавы. Никаких столов, никаких угощений. Тумбообразные стулья стояли внутри полукруглыми рядами, а заполнявшие их огнеупорны внимательно слушали оратора, стоявшего на пьедестале. И был этот оратор как две капли воды похож на Жреца, того, что называл меня лжепророком. Конечно, это был не он, а какой?нибудь отдаленный его потомок в пятом колене. Жрецом V назвал я его мысленно. Потом, оглядевши слушателей, я нашел среди них знакомые физиономии Бойца, Хитреца, Кузнеца и множество отцов. Видимо, фамильное сходство с предками было очень прочным в Огнеупории.
        Стоя на кафедре, пятый жрец водил длинным стеблем по картинам, грубо намалеванным на стенах, и заунывным голосом читал подписи:
        - “…Но дети Всемогущего впали в ничтожество и, впустив страх в сердце свое, поклонились демонам мрака и холода, исчадиям подземелий и демону демонов Этрэ, чье имя поминать грех.
        …И во гневе сказал Великий Ядрэ: “Если нет мне почета от моих созданий, уничтожу их корень, стебли и побеги. Пошлю черный холод на поля их и дома. И светлая лава станет черным камнем, и кровь в жилах станет камнем”.
        …Но услышал те слова Милосердный, любимый сын Ядрэ. И сказал, павши перед Вседержителем ниц: “Не спеши, отец мой, во гневе содеешь непоправимое. Велика вина сих, впавших в ничтожество. Но ты отмерил им краткую жизнь, и потому коротка их память. Прадед умирает до рождения правнука, и юнец не ведает прадеду ведомое. Разреши мне сойти в их страну, чтобы мог я напомнить забывчивым истинную истину”.
        …И сказал грозный Ядрэ: “Разрешаю. Но терпение мое небеспредельно. Даю тебе сроку один год. Если же за год не просветишь нечестивцев, черный холод сойдет на них и на тебя тоже”.
        …И сбросил с неба Неторопливого, так что пал он на крутой берег канала Гадх. И видели гадхатяне, что снисходит с неба сияние, бросились к тому сиянию, но не могли различить ничего.
        …Потому что знал Алат Неторопливый, что сияние лика его невыносимо для ока смертных, и сделал себя прозрачным, как дыхание, так что жнецы и жницы смотрели сквозь него и видели травы, и камни, и тучи за его спиной.
        …Но демоны подземелий ощутили, как вздрогнула земля под стопами Божественного, и, чуя неминуемую гибель, заметались в тоске. И демон демонов, чье имя произносить греховно, сказал: “Разоблачим Милосердного. Пусть явит лик свой смертным и ослепит их сиянием. И пораженные слепотой возропщут, проклянут ослепителя, Милосердного назовут Жесточайшим”.
        …И послал демон демонов двух своих слуг, приказал им принять облик хищных лфэ. И напали хищные на жницу из жниц, возвращающихся с песней, и понесли ее, терзая когтями и клювами.
        …Но Неторопливый в словах и думах был скор на доброе дело. Он кинул молнию вдогонку и рассек тех демонов, отрубив им крылья и головы. И развалились те демоны на части, пали наземь бездыханными и жертву бездыханную уронили.
        …И над телом жницы истерзанным горько рыдали отец и мать ее, сетуя, что злая судьба так рано оборвала ее молодую жизнь.
        …Неторопливый же, но на добрые дела спорый, догнал душу девы, улетающую в небесные чертоги, и в тело водворил, язвы же от когтей залечил чудотворным словом”.
        Все это и многое другое Жрец V вычитывал нараспев, низко приседая (жест почтения) перед очередной картиной и особо перед долговязой фигурой с поднятыми руками, висящей под потолком. И слушатели в тумбах гудели нестройным хором:
        - Алат Великое Сердце, перед лицом грозного Ядрэ не оставь нас в смертный час, милосердное слово молви, защити от гнева Справедливейшего.
        Дошло до вас, догадливые читатели? Сразу дошло? А до меня, Неторопливого, представьте себе, дошло не сразу. Слишком нелепо было подумать, что это моя фигура подвешена к потолку, что это моя история намалевана на стенах храма, что это я - Алат Милосерднейший - сын бога Ядрэ. Астродипломат-Астралат-Алат.
        Я вышел из храма, потрясенный, лелея слабую надежду, что только в этом поселке сложилась ритуальная сказка обо мне. Увы, и в другом селении, и в третьем, и за сто и за пятьсот километров, по всей Огнеупории находил я тощие фигуры, зацепившиеся руками за стропила; всюду жрецы пятого поколения, приседая и воздевая руки к космосу, воспевали мои подвиги. Я услышал целый эпос: “Песнь об Освобождении”, и “Песнь Исхода”, и “Песнь о Животворной Лаве”. И все это было чудовищно искажено, расцвечено самой дикой фантазией. Например, мои слова о подземном тепле, порожденном ядерной энергией, излагались так:
        “…И взмолился Алат Милосердный: “Отец мой Ядрэ, справедлив твой гнев, бесконечна вина забывчивых, но позволь молвить слово в их защиту, не в оправдание, а для милости.
        Коротка их память, потому что коротка жизнь. И еще коротка память несчастных, потому что ум их погряз в заботах о хлебе насущном. Страна их темна, скудна и суха, великим трудом хлеб и сок добывают они возле узких потоков лавы. Сделай же так, Всесильный, чтобы животворная лава была повсеместно, дай им хлеба вволю из своих рук, чтобы за каждой трапезой вспоминали они тебя и прославляли”.
        …И сказал Бесконечно великий: “Да будет так! По моему божественному слову: мрак, стань огнем!”
        …И стал огнем подземный мрак. Все царство демонов превратилось в лаву, и сгорели в единый миг все демоны до единого…”
        Фантазия расцвечивала мою историю самым причудливым образом. Искажены были и события, и мои слова, искажены и характеры моих соратников, но с определенной тенденцией. Кузнец изображался упрямым тупицей, отцы - ленивыми притворщиками, самым же ревностным помощником назывался все время Жрец.
        “…И сказал Алат: “Несите каждый по камню в честь Ядрэ Всемогущего. Там, где каменный холм воздвигнете с молениями, животворная лава покажет свой светлый лик”.
        …И первый камень, самый тяжелый, который никто и сдвинуть не смог бы, с молитвой принес первый Жрец.
        …Отцы же, ленивые и хилые, принесли камешки полегче, только для видимости. И сказал им Алат с горечью: “За малое усердие ваше заплатят сыны ваши и дочери тройным трудом”.
        …Кузнец же, недоверчивый, не принес ничего. Он молвил: “От века не слыхано, чтобы лава пришла в пустыню. Изнуряет нас чужеземец пустой работой”. И сел на землю, отвернув лик свой.
        …И явил Алат великое чудо: палкой простой пробил землю насквозь, и брызнула лава, словно кровь, и посрамлен был Кузнец неверующий, а Жрец прославлен вовеки”.
        Та же тенденция возвеличивания Жреца проявлялась и в последней части эпоса - в “Песне о Вознесении”.
        “…И сказал Алат: “Истек срок моего пребывания в этом мире. Ядрэ ждет меня за облаками на своем летучем корабле”.
        …И ученики пали наземь в слезах. А Отец возопил малодушно: “Без тебя мы пропали. Лучше нам лечь живыми в могилу”.
        …И сказал Алат: “Все, что нужно для тела, дал вам Ядрэ щедрейший. И теперь во славу его, сложив холм в пустыне, в любом месте получите пропитание. Но не единым хлебом жив смертный. Помните о душе своей. Душа важнее бренного тела” (не упоминал я о душе, не верю в души).
        …И вопросил тогда боец, воин, грубый сердцем. Сам он чинил обиды слабым и здесь опасался обид от сильных. Вопросил боец: “Что делать нам, если придут воины господина и скажут: “Это земля господина нашего, уходите прочь!”
        …Алат же сказал: “Лаву ту породил Ядрэ, не господам она дана, а вам в пользование, всякому, кто достанет ее с молитвой” (право же, не говорил я про молитвы).
        …Хитрец же из рода хитрецов услышал то, что ему, хитрому, было приятно. И воскликнул хитрец: “А если я достану лаву на той горке, будет ли она мне дана в пользование, мне, и никому другому?”
        …И молвил Алат Справедливый: “Будет лава твоя, если, помолясь усердно, ты сложишь холм в надлежащем месте (“Если ты в одиночку сможешь сложить”, - сказал я на самом деле) и если будет молитва твоя угодна Ядрэ”.
        (Видимо, последняя добавка была лазейкой на случай неудачи. Холм сложили, лавы не получили, значит, молитва не угодна Ядрэ.)
        …Кузнец же, горделиво-самонадеянный, сказал: “Ты нам лучше объясни, чужеземец, как это Ядрэ превращает холодный камень в живую лаву, и мы сами будем творить лаву где вздумается”.
        …И отвечал Алат Многотерпеливый: “Деяния Ядрэ смертному непостижимы. Большего не скажу, чтобы ваш слабый ум не привести в смятение”.
        …И Жрец, ученик наивернейший и наилюбимейший, молвил: “Каждое слово твое, Учитель, записано в нашей голове и сердце”.
        …Алат же вещал: “Верность ваша испытана будет. Через тысячу лет я приду снова, и с каждого спросится по словам его и делам”. (Все придумано, не собирался я тогда возвращаться.)
        …И тут разверзлось небо, и голос, подобный грому, прогрохотал: “Исполнился срок назначенный. Сын мой, я ожидаю тебя”.
        …И пали ниц ученики, содрогаясь, в страхе спрятали лица в пыли. Алат же воскликнул: “Ядрэ, отец мой, в твое лоно иду”. И ввысь вознесся…
        …И сказал Жрец: “Един бог Ядрэ-Нерэ. Алат - сын его и пророк”.
        Признаюсь, самую чуточку я был польщен. Лестно все?таки, когда с каждым твоим словом носятся, повторяют его без конца, хотя бы и перевирая. Но так ужасно перевирать: ядерная энергия, ставшая богом! И я - пророк ее! И это беспомощное, бессмысленное бормотание: “Не оставь нас в смертный час… руку протяни… защити перед ликом грозного Ядрэ”.
        Вообще, я как-то расплылся, рассредоточился, стал вездесущим и на все способным. Ко мне обращались с самыми несообразными, взаимно исключающими просьбами. “Алат, пошли ветер”, - молил один. “Алат, прекрати ветер”, - взывал другой. “Алат, пусть жена принесет мне сына”. “Алат, не посылай мне детей, я устала”. “Алат, пусть любимый женится на мне поскорей”. “Алат, пусть ее любимый разочаруется и полюбит меня”. В их глазах я стал сватом, и сводней, и акушером, и агрономом и ветродвигателем.
        “Ну, допустим, - сказал я себе, - меня с каким-то основанием почитают в этой пустыне, где лава добывается по предложенному мною способу. Но ведь были, кроме того, каналы и берега океана, где каменные холмы совсем не требовались. Был Великий Город, порт, заморская торговля, ремесло, книги, переписчики книг, философы, ученики философов. Мои семена оказались бесплодными, но ученики тех учеников должны же были растить мысль”.
        Сотня-другая километров - не преграда для того, у кого за плечами реактивный мотор. Я пересек пятнистую Огнеупорию, отыскал знакомый поток лавы, возле которого некогда убил пару лфэ, вдоль потока пролетел до залива, увидел утесы, прикрывавшие вход в гавань. Все нашел. Но гавани не было. Ни единая лодчонка не скользила по полированному зеркалу океана. На месте бывших причалов черные стебли вели свою вечную игру с ветром, приседая и выпрямляясь. Суетливые огнеупорийки проворно срезали листья.
        - Корабли не приходят сюда? - спросил я одну из них.
        - Алат упаси, - ответила она. - Давно уж не было пиратов.
        - А что там за океаном? Знает кто?нибудь?
        - Старики говорят - там край света. И за краем пещера Ветра. Он прячется туда, когда ему надоедает дуть. И там в темных норах сидят демоны мрака, страшные-престрашные, голодные-преголодные. Когда корабль приближается, хватают его, глотают целиком с мачтами и веслами. Плавать туда? Алат упаси!
        Торговой улицы не было, стен, ограждающих ее, тоже не было. Ветер съел стены за это время, только с воздуха при боковом освещении разглядел я продолговатые бугры. Выше, насколько я помнил, в низине меж двух холмов были прежде сады, ступенчатый каскад подводил к ним лаву из океана, сотни кнэ и рабов крутили колеса с черпаками. Ступени каскада я нашел, даже колеса кое-где сохранились, заброшенные, проржавевшие, ненужные… Но на месте садов ветер пересыпал пыль. И несколько десятков огнеупорцев, пыхтя и обливаясь серебристым потом, складывали кучу камней. Должно быть, собирались продавить кору “молитвенным холмом”.
        - Почему же вы не используете каскад и колеса? - спросил я.
        И услышал в ответ:
        - Алат рек: “Все необходимое я вам поведал. Большего не скажу, чтобы разум ваш не привести в смятение”. В песнях не сказано о колесах, стало быть, колеса - смятение и суемудрие.
        Действительно, не говорил я о колесах. Но ведь они и без меня были известны.
        И вот стою я перед экзаменаторами, разоблаченный, уличенный в невежестве и несообразительности, развожу в растерянности руками:
        - Не гожусь в дипломаты, извините. Два раза летал, так и не выбрал время для переговоров. В первый раз отложил и опять откладываю. Извините, ошибся, попал в мир ленивого разума. Эти огнеупорные дураки еще не доросли до мышления. Они из тех, кто крестится, когда грянет гром, только проголодавшись, хлеба достать догадаются. Жевать, спать, любить - больше им ничего не нужно. Любознательности ни на йоту, все непонятное объясняют единообразно: так устроил бог. Философы были среди них исключением, болезненным отклонением от нормы. А правило: темнота и лень. Порода такая: разум ленивый.
        - Значит, вы предлагаете отказаться от сношений с этой планетой? - ледяным голосом спрашивает Техник.
        - Отказаться жалко, даже нецелесообразно как?то. Планета нужна Звездному Шару. Сорок девять земных масс, можно слепить сорок девять земель или сорок тысяч искусственных спутников из этого материала. Ведь это расточительство: использовать свою планету так, как огнеупорцы. Кое-где поверхность скребут; их шахты словно булавочные уколы в кожуре, о недрах они и не помышляют. Сорок восемь масс из сорока девяти можно взять безболезненно. Конечно, раскалывать чужую планету на куски нельзя, оболочку им сохранить надо, но недра можно выкачать. Кое?что придется переделать при этом: заменить естественную гравитацию искусственной, подземный подогрев ядерным отоплением, освещение дать на огороды. Само собой разумеется, надо согласовать с хозяевами такие перемены, в обмен на сорок восемь ненужных масс преподнести им всю культуру Звездного Шара. Преподнести можно… но некому предлагать. Какой-то странный мозг у огнеупорцев. Рассуждать способны, но не любят, предпочитают верить на слово. Поверят, а потом разуверятся, проклинать будут.
        - Может быть, природа этих существ такова, против природы не поспоришь. Правильно я вас понимаю? - Лирик задает вопрос.
        - В том-то и дело, что мозг приспособлен к мышлению, а мыслить не хотят.
        - Раньше вы иначе объясняли, - напоминает Граве.
        - Иначе? Да, объяснял иначе, говорил об экономии мышления, о том, что огнеупорные на склонны думать о ненужном. Впрочем, противоречия тут нет. Экономии ради каждый размышляет о собственных делах, а общепланетные принимает на веру. Даже причина есть. Собственную жизнь огнеупорец может организовать: выбрать профессию, жену, дом построить, детей вырастить - об этом он и думает. А изменить весь строй производства не в его силах. Деды и отцы добывали хлеб, воздвигая каменные холмы, еще двадцать поколений будут добывать хлеб каменными холмами. Ничего не меняется в течение одного поколения. Даже в песнопениях изрекается: “Коротка их память, потому что коротка жизнь”. И всем представляется: так было, так будет.
        - Значит, так и будет? Срок жизни-то не меняется. - Это замечание Лирика.
        - Ничего не меняется? - уточняет вопрос Граве.
        - Нет, не меняется, срок жизни тот же. Хотя нет, меняется кое?что. Растет темп перемен. Сейчас холмами продавлено примерно шесть процентов территории. Шесть процентов или восемь - невелика разница, все равно просторно. Но вот будет использована четверть территории, потом половина, три четверти… Придет поколение, которому некуда будет распространяться. Простор или теснота - разница существенная. Этим уже придется придумывать что-то новое: шахты вместо холмов или же какое-то искусственное освещение. Одна выдумка выручит одно поколение, другая - полпоколения, треть. Три перемены за одно поколение, появится психологическая привычка к переменам. И старинное “так было, так будет” сменится на “все течет, все меняется”. Глобальные перемены станут насущной необходимостью. Тогда и придет время для космических переговоров.
        - Не очень скоро? - Опять вопрос Лирика.
        - От шести процентов до сорока - пятидесяти не прыгнешь сразу. Но на Огнеупории развитие идет быстро.
        - А нельзя ли его ускорить? - Техник спрашивает.
        - Вот пробовал я ускорить, получился застой: двадцать поколений жующих и молящихся. И если бы сами они изобрели каменные холмы, все равно двадцать поколений жевали бы и молились. Тут география задает темп, огнеграфия их экономическая. Сколько ни дергай волосы, они не растут быстрее. Если в доме хлеба полно, в булочную не торопятся. Правда, тогда запросы были невелики, теперешних одним хлебом не накормишь, этим подавай комфорт, кино, книги. Как ускорить развитие? Увеличить запросы. Может быть, показать им ваш мир со всей его заманчивостью? Ничего другого не могу придумать. Не знаю.
        - У кого еще есть вопросы?
        Лирик смотрит на Техника, на Граве.
        - Не достаточно ли?
        И, вытянувшись во весь рост, выставив вперед грудь и бородку, говорит неожиданно:
        - Человек с планеты Земля, из второй спиральной ветви, квалификационная комиссия после проведения испытания считает, что ты сдал испытание на “хорошо”; отныне можешь работать в качестве астродипломата на необследованных планетах в Шаре и за его пределами.
        Поздравляют! “Хорошо” за испытание! Сдал, сдал, ур-ра! Гожусь в астродипломаты, допущен на необследованные планеты! Сдал экзамен наравне с земноводными, Земли не посрамил, сдал на “хорошо”! А мне-то представлялось, что я запутался окончательно. Первый астродипломат из людей! Ай да я!
        Благодарю в суетливо-радостном оживлении, порываюсь руки пожать, преисполнен симпатии к Технику, Лирику, Граве и ко всем огнеупорцам, на плечах которых я выбрался в астродишюматы. Хорошо ли я им помогал, не напортил ли чего по неопытности?
        - Но вы не оставляйте без внимания мою Огнеупорию, - прошу я. - У них темп жизни стремительный. Они догонят вас очень скоро, надо следить беспрерывно. И пошлите туда бывалого старого астродипломата, не зеленого новичка…
        Пауза.
        Граве смотрит на меня с удивлением, потом говорит раздельно:
        - Огнеупория давным-давно полноправный член Звездной федерации.
        - ?!
        - Когда же?
        Но тут же все объясняется. И случайно объясняется наглядно.
        За спиной раздаются сдавленные крики, частый стук, трещат электрические разряды. Оборачиваюсь. Бордовая кабина, что стояла рядом с моей зеленой, содрогается, гремит, из?под двери течет вода. Техник, выругав “эту проклятую дряхлую аппаратуру”, рывком вырубает ток. Двери кабины распахиваются, вываливается разбитый бак, в нем, задыхаясь, бьется земноводное. Задыхается, но выпученными глазами смотрит на заднюю стенку кабины, вернее, не на стенку - ее нет. За кабиной овальный экран. Я узнаю его с первого взгляда, точно такой я видел на Полигоне Здарга у бойких физиков.
        - УММПП? - спрашиваю горестно.
        Граве кивает утвердительно.
        - Она самая: универсальная машина моделирования произвольных параметров. “Если-машиной” прозвали ее наши студенты.
        Машина! Моделирующая! И высчитывающая, “что будет, если…”. И показывающая… “что будет, если…” на экране. Значит, никуда я не летал, не ввинчивался и не вывинчивался, сидел в кабине, погруженный в гипнотический транс, рассматривал на экране условного противника, принимал решения, видел их условно-мнимые результаты, вычисленные и смоделированные машиной.
        Но воображал, что это мир подлинный. Волновался, жалел, ненавидел, проклинал, вмешивался, возлагал надежды на тени, мелькавшие на экране. Голову ломал, клял себя, раскаивался!
        - Тьфу!
        Испарилась вся радость.
        - Стало быть, это казус учебно-дипломатический? И нет никакой Огнеупории?
        - Огнеупория есть, конечно, - возражает Граве. - Не могла же в твоем мозгу сама собой родиться невиданная страна. Как условие задачи тебе давались документальные фильмы, некогда снятые там космонавтами. На этом мотиве ты наигрывал вариации. А как же иначе? Разве можно послать на живую планету с учебной целью неопытного астродипломата? Все равно, что студенту-первокурснику поручить операцию на сердце. Огнеупория существует, тебя не было там.
        И еще один вопрос волновал меня. Но только через два дня я решился спросить у Граве:
        - А почему мне поставили хорошую отметку? Ведь я же так и не нашел решения. Сделал вывод, отказался от вывода, переговоры не начинал. Так и не знаю, как следовало действовать.
        - Нам понравилась твоя непредвзятость, - сказал мой куратор. - Ты старался разобраться, не пришел с готовой формулой. У нас ведь тоже нет единого мнения о перестройке планет. И в результате, как ни странно, ты всем угодил своей неудачей. Технику понравилось, что ты не забывал о сорока восьми неиспользованных массах, не отказался от них наотрез. А Лирик даже рад был, что ты зашел в тупик. Он же доказывает, что чужие планеты не надо трогать. И с удовольствием ссылался на тебя на Диспуте.
        - Ах Диспут продолжается? И обо мне говорят там? Гилик, где ты, Гилик? Скорее закажи информацию о Диспуте.
        ДИСПУТ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
        Опять на экране знакомый зал с баками, газовыми и жидкостными. И знакомое лицо на трибуне: пухлое, румяное, с седыми кудрями и холеной бородкой. Таким я запомнил земного Лирика, таким показывает мне анапод их звездного Лирика.
        - Признаюсь, без вдохновения слушал я темпераментные призывы нашего высокоученого докладчика, - так начал Их-Лирик. - Десять миллиардов светил, сверхгалактический материк, сверхдавления, сверхтяготение. И ради этого меня заставляют покинуть милые сердцу родные болота (Их-Лирик так и сказал “болота” - он был из болотных существ). А мне, извините, просто не хочется. И я первым делом думаю: “Нельзя ли обойтись?”
        Как метко сказал докладчик: бывает развитие количественное, плоское - вширь и бывает качественное - ввысь и вглубь. Мне представляется, что наше прошлое и было количественным - недаром в докладе бренчало столько металлических цифр: миллиарды звезд, 79 ступеней материи, 144 слоя сверхпространства. Все количества, все сногсшибательные цифры. А о качестве ни полслова.
        И это не случайность. Это показатель того, что наша техницизированная культура, растекаясь и растекаясь по космосу, очень скромно продвинулась качественно. Вот наглядный пример: недавно в наш мир доставили экземпляр из числа аборигенов весьма отдаленной планеты, не входящей в Звездную федерацию. (“Это я экземпляр? Спасибо, товарищ Лирик!”) Судя по техническому уровню, культура той планеты - почти первобытная (я поежился). О суперсвете там не ведают, отрицают суперсвет, летают на четыре порядка медленнее световых лучей, не проникли даже в первый смежный слой подпространства. Но мы знакомились с этим экземпляром (опять!) и не ощутили большого разрыва (ага, не ощутили!). У него есть понятие о добре, о совести, о долге, о нравственности. Правда, он не умеет подавлять свои эмоциональные порывы ради долга, но разве мы сами безукоризненны? Разве нет у нас, у уважаемого докладчика, да и у меня тоже, самолюбия, самомнения, пристрастия, однобокости? Да, мы некорыстолюбивы. Но вещи у нас доступны, как воздух, нет интереса в вещах. Да, мы вежливы и уступчивы. Но ведь у нас нет повода для столкновений, мы
давно забыли о войнах и насилии. Так в чем же, спрашиваю я, мы превосходим ту отсталую планету?
        Цифрами, цифрами и только цифрами.
        Так было, так предлагается на будущее. Не сто тысяч солнц, а сто миллионов, сто миллиардов. Не квадратные километры, а квадратные светогоды. Миллиарды, биллионы, триллионы, квадриллионы. Единицы с десятью, двадцатью, тридцатью нулями… Жуткое нашествие нулей.
        А не привлекательнее ли противоположное: поменьше, да получше?
        Пусть будет столько же планет и столько же сапиенсов, но давайте подумаем о качестве. Я хочу услышать на следующем совещании доклад о экспоненциальном росте благородства, о том, что любовь становится крепче на 0,7 процента ежегодно и на 1,5 процента красивее. О том, что сапиенсы стали счастливее на порядок. Счастливее у себя дома, а не в сомнительном обществе недоносков.
        Короче, я предложил бы обойтись без Галактического Ядра.
        Сразу послышался говорок Дятла. И на экране он появился. Знакомая поза: голова набок, ухо на плече. Прищурил левый глаз, потом правый. Чувствую: сейчас начнет расковыривать Лирика.
        - У меня частный вопрос, - начал Дятел голосом сладким, но преисполненным ехидства. - Скажите, у вас есть семья?
        Лирик пожал плечами:
        - Какое это имеет отношение к делу? Даже странно. Ну, есть. Жена и четыре дочери. Хорошие девочки, ласковые.
        - Еще вопрос: кто у вас в семье любит сильнее - дети родителей или родители детей?
        - Час от часу не легче. Кто может измерить теплоту чувств? Спросите моего коллегу Физика: есть у него такой термометр?
        - Поставим вопрос иначе - кто скучает, кто горюет больше: дети без родителей или родители, потерявшие детей? Кто кому нужнее?
        - Понял вас, - сказал Лирик. - Вы полагаете, что забота о кровожадных и грязных дикарях подобна родительской. Нет, не подобна. Возясь с безнравственными субсапиенсами, мы сами теряем нравственные принципы, уровень культуры теряем.
        - Нельзя ли наоборот: поднять их уровень, приблизить к нашему?
        - Но дело тут не в линейных измерениях: выше, ниже. Каждая культура оригинальна и своеобразна. Мы не имеем права причесывать всех по своей моде, унифицировать, выпалывать ростки самобытности. Нам давно следует отказаться от менторства и заняться вплотную самовоспитанием.
        - У меня еще один вопрос тогда, - настаивал Дятел. - Уж если речь зашла о самовоспитании, вы, конечно, знакомы с историей яхты Здарга? Учитывали ее опыт?
        - ?!?
        Гилик, что это за яхта? Почему все смеются, переглядываются? Общеизвестный исторический пример, да? Тогда достань мне материалы о Здарге и его яхте.
        ЗДАРГ
        АНАПОДИРОВАННАЯ БИОГРАФИЯ
        Повесть эта - первая из серии ЖЗН - “Жизнь Замечательных Нелюдей”.
        Я задумал такую серию давно, еще в первые дни пребывания в Звездном Шаре, когда, ошеломленный мгновенным перемещением, отлеживался в небесной клинике, и Гилик чирикающим своим голоском повествовал о кодах форм и кодах бесформенного, о видении адекватном, параллельном и касательном, о метаморфозе типа ТТ, типа СЕ и типа Ноль, теттеитации, сессеизации и нулетесации, макробации, миллитации и смещении по лестнице Здарга. И, отупев от бренчания незнакомых слов, в ужасе думая, что вместо путевых заметок мне придется писать комплект учебников, я вспомнил испытанный журналистский прием: если изобретатель сконструировал что-то узкоспециальное и сверхсложное, просишь его рассказать биографию - чем увлекался в детстве, как нашел тему, через какие пробирался трудности, как осенило…
        О иерархической лестнице Здарга я услышал уже тогда. Потом упоминались матрицы Здарга, зигзаг Здарга, преобразования Здарга, энергетика Здарга, полигон тоже был имени Здарга.
        А тут еще и яхта Здарга.
        “Решено!” - сказал я себе. Заказал Гилику биографию Здарга и принялся переводить старательно.
        Вот что начало у меня получаться:
        “Всего час езды под мохом, и, выпрыгнув на сеть, вы залюбуетесь цветущими болотами. Народу полно. У оконец черной воды на глянцевитых листьях глянцевито сверкают тела горожан. Лучи солнца 5219 багровеют в их воздушных глазках. На горизонте - шпалеры кусающихся. Вот за такими шпалерами в скромном гнезде кусаероба и отпочковался детеныш, которому предстояло…”
        Получили представление? И какое?
        Видимо, надо пояснить, что все это происходит на далекой планете Вдаг, с Земли она не видна ни в какие телескопы. Вдаг - третий спутник звезды 5219 по каталогу Шара, название ее неудобопроизносимо, не поддается земной фонетике. Сама планета несколько больше Земли, раза в полтора, а на небесных телах такого размера (в Звездном Шаре это считается закономерностью) атмосфера куда плотнее, тучи, как правило, непроглядные, греться на солнце - редчайшее удовольствие. Океаны же вдвое глубже наших, и только самые высокие хребты поднимаются над водой. Следовательно, сухопутная жизнь не очень развита, развернуться негде. А так как разум развивается в самой активной зоне, где труднее всего бороться за существование (это тоже считается закономерностью), сапиенсы Вдага появились на мелководье, в прибрежных зарослях вроде мангровых. И культуру создали мыслящие земноводные - длиннотелые, плоские, с глазками по всему телу - глазками воздушными и подводными. Здарг был одним из них. И он отпочковался (родился) в доме скромного садовника-кусаероба, разводящего кусающиеся цветы для живых изгородей.
        Кажется, все объяснил.
        - Напрасно стараешься, - сказал Гилик, - пишешь адекватно, а поймут превратно.
        И пожалуй, он был прав. В самом деле, если во всех подробностях описывать черные лентолистья с бахромчатыми фестончиками, черные тела с рядами глазок-пуговичек, не заслонят ли все эти аксессуары основное: ход мыслей одного из величайших ученых Звездного Шара.
        - Ладно, ничего не поделаешь, - вздохнул я. - Пристегни мне анапод, пожалуйста.
        И анапод стер, изгнал из сознания черные листья, черные ленты тел и черные оконца в болоте. Вместо сети появилась дачная платформа, вместо кусающихся цветов - заборы, очертания мирной среднеевропейской деревни начала XX века, помещицы, гарцующие на иноходцах, крестьяне в широкополых шляпах, тележки с брюквой, запряженные мулы. И среди них вышагивает по грязи широкогрудый богатырь, лобастый, губастый, с курчавой бородой, в чересчур коротком плаще. Видимо, подходящего не нашлось в магазине готового платья.
        Таким нарисовал мне его анапод, таким прошу изображать на иллюстрациях, не изобретать переплетение лент с глазками. В Здарге нам важен разум… аналогичный человеческому. И художников прошу: “Рисуйте человека”.
        А нарисуете адекватно, поймут превратно.
        Итак…
        Среди людей, и среди нелюдей тоже, существует ходячее мнение о том, что гениальность - это болезнь, ненормальная гипертрофия одной какой?нибудь функции, развившейся за счет других. Например, слух абсолютный, а сам - дурак дураком.
        Но на Здарга как на характерный пример ссылаться не придется.
        Этому сапиенсу много было отпущено от природы. Всего много: объемистые легкие, зычный голос, могучие мускулы, много энергии, много трудолюбия, много напора, много сил и много ума.
        Научные работники называются одинаково - “ученые”, хотя труд их многообразен и требует различных способностей. Есть среди них добытчики фактов - экспериментаторы, есть знатоки фактов - эрудиты, и есть теоретики - толкователи фактов. Первым нужно терпение рыболова, воображение механика и тонкие пальцы ювелира. Вторым - память, память, память, а кроме того, любовь к порядку и еще уважение к печатному слову. Теоретику же важен кругозор, широта и непредвзятость - оригинальность мышления. Обычно люди не соединяют в себе все эти разнородные дарования. Но Здаргу досталось все: пальцы, память, широта и независимость ума. Он схватывал на лету быстрее других, понимал отчетливее, мыслил яснее. Пока соученики с трудом втискивали в голову условия задачи, Здарг успевал найти ответ. Пока другие, напрягая извилины, искали хоть какой?нибудь подход к решению, Здарг успевал продумать общий метод, составить алгоритм для всех задач подобного типа, подсчитать, сколько методов может быть вообще, и поставить вопрос: где могут быть нужны подобные задачи?
        Биограф замечательного человека или нечеловека всегда немножко влюблен в своего героя (иначе зачем же тратить годы на его жизнеописание?). Биографу хочется, чтобы этот герой был образцом во всех отношениях - не только великим ученым, но и прилежным учеником, добрым товарищем, хорошим семьянином, так, чтобы на всех планетах молодые граждане брали бы с него пример. Надеясь стать великими, становились бы заодно и хорошими.
        Увы, Здарг не оправдал моих надежд.
        Я уже не говорю об учении - пятерки рядом с тройками, нередко и двойки. Впрочем, возможно, тут не только Здарг виноват. Многие педагоги не одобряли его недисциплинированной пытливости, постоянных рывков за пределы программы. Они считали, что студент приходит к ним учиться, знания набирать, рассуждает пусть позже. Но в том-то и дело, что Здарг успевал и выучить, и обсудить, и осудить. Подражатели же его пытались осуждать, не обсудив и даже не выучив. Так что я никого не призываю следовать примеру Здарга. Следуйте, если вы, как Здарг, способны на каникулах от скуки вывести все формулы дифференциального исчисления и прочесть учебники на пять лет вперед.
        Был ли Здарг хорошим товарищем? Воспоминания противоречивы. “Никудышным”, - утверждают одни. “Великолепным”, - по мнению других. Здарг был щедр, ему ничего не стоило подарить товарищу новенький костюм. Причем щедрость эта шла не от богатства. Выше говорилось, что отец его был скромным кусаеробом. Здарг зарабатывал по-студенчески - репетиторством, переводами, разгрузкой вагонов. Но все ему давалось легко, даже работа грузчика. По мнению сапиенсов Вдага, скупость рождается от неуверенности в завтрашнем дне. Здарг не сомневался, что сумеет заработать на новый костюм. Доброта его объяснялась верой в себя.
        Он щедро делился имуществом и столь же щедро знаниями. Однако не все соученики охотно обращались к нему за помощью. Схватив суть мгновенно, Здарг не понимал, как это другие схватывают не мгновенно, удивлялся, возмущался, даже вслух высказывал презрение к тупости. Правда колет глаза; даже откровенному тупице неприятно, когда его называют тупицей. А Здарг судил по себе: кинули тебе намек, и достаточно. Снисходительной деликатности не было у него ни на грош. Он помогал с легкостью и обижал с такой же легкостью. И обиженных словом было не меньше, чем благодарных за действенную помощь.
        Среди студенток было особенно много обиженных. Здарг имел успех у девушек. Он казался им олицетворением мужества со своей широченной грудью, зычным голосом и курчавой бородкой. Здарг и сам не был равнодушен к томным глазкам и тонким талиям, но он немедленно высвобождал свою бычью шею, как только подруга пыталась свить ярмо из своих нежных ручек. Нет, у Здарга не было холодной расчетливости вечного холостяка, берегущего свой покой. Чаще всего он изменял девушкам ради лаборатории. И конечно же, женщины Вдага, которым любовь представлялась наиважнейшим делом жизни, осуждали этого “обманщика”, убегавшего от них к осциллографам.
        Только одна оценила его, только одна не осудила ни разу, прошла всю жизнь рядом, все принимая, все прощая. Нет, не жена. Здарг так и не женился. Я имею в виду Ридду - ассистента кафедры математической физики в том институте, где учился Здарг.
        Ридда была похожа… нет, не буду описывать ее адекватно. Анапод же нарисовал мне плоскую фигуру, бледное лицо с нездоровой кожей, прищуренные близорукие глаза, бескровные тонкие губы, сжатые с выражением брезгливости, словно Ридда только что проглотила ягоду с червячком. Ридда была некрасива и по понятиям Вдага не очень уж молода - лет на восемь старше Здарга. Ей уже грозила опасность остаться бездетной, и ученики постепенно становились ее детьми. Конечно, и Ридду Здарг изводил своими каверзными вопросами. Но в отличие от других педагогов Ридда радовалась его уму, как мать радуется превосходству талантливого сына. Эта безграничная снисходительность к Здаргу объяснялась отнюдь не слабостью характера. К другим ученикам Ридда относилась с жесткой требовательностью, была непримирима к неспособным, хотя бы и старательным, коллег подавляла апломбом, умела быть энергичной, хитрой и даже беспринципной в борьбе.
        Мужчины Вдага не устают удивляться таинственной противоречивости женской натуры. Со своей мужской прямолинейностью они не могут понять, как это в одном существе уживаются лань и львица. Но в сущности, что же тут нелогичного? Женщина по своему биологическому назначению - мать. Мать опекает детеныша, но нуждается в опеке сама. В защите опекаемого она яростная львица, отважная до отчаяния. По отношению к опекающему - лань, ласковая, нежная, мнимо покорная, беспомощная, даже кокетничающая своей беспомощностью. И превращение из лани в львицу происходит мгновенно, как только взгляд переходит с мужа на врагов младенца. А мужья с их узколобой линейностью считают эту двойственность притворством, все гадают, которая натура подлинная.
        Обе подлинные.
        Увы, отцветающей Ридде не пришлось быть ланью в жизни. Вероятно, она мечтала быть ланью Здарга, но ей пришлось удовлетвориться ролью личной львицы. Ученый мир запомнил соратницу, ратницу, неприятно резкую амазонку от науки. И только после смерти Ридды в ее бумагах нашли стихи, писанные ланью, - томные стансы о душе, чувствительной и истерзанной, о широкой спине настоящего мужчины, за которой так хорошо идти, зажмурив глаза, бездумно и беззаботно.
        Но о Ридде-лани мир узнал только посмертно, при жизни же имел дело с Риддой-львицей. И какие же острые когти выпустила она, когда Здарг кончал институт!
        Говорилось уже, что табель у Здарга был не идеальный. На Вдаге ни один педагог не согласится, что какой-то студент знает предмет лучше, чем он сам. Большинству представлялось, что Здарг просто нахал и зазнайка, невоспитанная личность, не понимающая своего места. Можно с такими недостатками стать научным работником? Ну конечно, нет!
        И вышел бы Здарг из института с отметкой “посредственно”, практически закрывающей путь в науку, если бы не Ридда.
        Ридца пустила в ход все свое блекнущее обаяние, чтобы очаровать всех, кого сумела очаровать. Кого не сумела, постаралась одарить, или запугать, или дискредитировать. Упрямых окутывали нашептывания, почему-то на них начинали смотреть косо, почему-то называли некомпетентными, слабыми, устаревшими, с такими и солидаризироваться неприлично.
        Мне лично хотелось бы, чтобы в биографии Здарга не было этой непочетной страницы. Лучше бы он пробился своими силами. Может быть, и пробился бы в конце концов, потратив несколько лет на разборку завалов в предполье науки. Но так или иначе, Ридда ввела его в храм науки за ручку. Единственное оправдание: Здарг не ведал о ее усилиях. Ридда не посвящала его. Она отлично понимала, что Здарг с его стремлением резать правду-матку в глаза только напортит себе в сфере тонких и скользких намеков. Львенок был могуч и глуп, Ридда отстояла его своими силами. Да, она дралась жестоко и не всегда честно, но дралась за будущего льва. А сколько львиц Вдага с таким же усердием проталкивали в науку ленивых сурков, шакалов и даже ослов! К сожалению, все матери Вдага считают своих птенчиков львятами.
        Итак, в один прекрасный день Здарг, выутюженный и напомаженный, переступил порог кабинета Льерля, видного ученого планеты Вдаг, крупнейшего специалиста по геометрии пространства, таланта третьей категории… и научного руководителя Ридды в прошлом.
        - Уберите ваши бумаги, юноша, - процедил талант, небрежно окинув взором переминающегося богатыря. - Уберите бумаги, для меня достаточно рекомендации Ридды. Она была способной девочкой, опрометчивой иногда, но таковы свойства женского характера. Да, я помогу вам. Естественно, у вас нет своей темы, вы будете просить, чтобы я вам подсказал. Как будто у меня каталог тем для начинающих. Ну ладно, если девочка просит за вас, надо ее уважить. Что же я вам предложу? Ну вот, запишите: “Расчет вероятности обнаружения гравитационного взаимодействия на современном ульдатроне (ульдатрон - рекордный ускоритель, построенный на спутнике Вдага - Их-Луне. - К. К.).
        И, не спрашивая согласия, Льерль протянул два пальца на прощание.
        Здарг приступил к расчету вероятности обнаружения.
        Много лет спустя в газетной статье, написанной к своему юбилею, он так характеризовал этот период в науке Вдага.
        “Когда я учился, в ученых кругах господствовал феодализм, иного слова не подберу. В эпоху феодализма исторического великие империи, распадаясь, дробились на королевства, княжества, уделы, улусы и баронаты. И каждый барон, владелец одной жалкой деревеньки, отстаивал свою независимость от центральной власти. В мою эпоху великие науки рассыпались на независимые разделы, каждый раздел объявлял себя самостоятельной наукой, специфичной и неповторимой, издавал собственный журнал, вырабатывал терминологию, непонятную для непосвященных, всячески подчеркивая свою неповторимость.
        Ученые бароны оправдывали это дробление обилием фактов. Твердили, что нельзя объять необъятное, только узкий специалист может быть знатоком. Да, фактов накопилось предостаточно, да, необъятного не обнимешь, это верно. Но кроме того, феодализация была еще и выгодна и лестна. Лестна потому, что каждый микрооткрыватель мог объявить себя творцом новой науки. Выгодна потому, что каждому деятелю науки отводился пожизненный надел, свой личный приусадебный участок, своя золотоносная жилка в монопольное владение. И монополиста полагалось запрашивать, не упоминать о нем считалось неприличным. Хоть крошечная деревенька, а собственная”.
        Вероятно, если бы Здарг мог выбирать год рождения, он предпочел бы другую дату. Дело в том, что Вдаг переживал трудный период своей истории, нашу Землю он миновал, к счастью. Хотя возможность такая виделась самым прозорливым.
        Но на Вдаге история сложилась иначе. Ресурсы его истощились. Почему так случилось? Может быть, потому, что суша там была невелика, горное дело оказалось не в чести, металл добывали из водорослей, как У нас йод. Наука не справлялась с проблемой добычи сырья, и распространилась тенденция ограничительства, теория невозможности новых открытий. Специалисты упорно твердили, что основное в науке уже найдено, остались детали. Считалось, что только ученый очень большого ранга - талант первой или второй категории может предложить существенное, сделать новое открытие. Сложилась иерархия: таланты пишут учебники, знатоки I, II и III ранга учат подающих надежды, те объясняют студентам бесспорные истины, проверенные временем.
        Пишут, учат, объясняют! А что делать такому, как Здарг?
        Но продолжим выдержки из его юбилейной статьи:
        “Ученые феодалы были компетентны, даже полезны, в узких рамках своего феода, но оказывались совершенно беспомощными перед широченными проблемами всей природы, всего организма, всего мозга, всего космоса. Они терялись, выходя на просторы мироздания, рассматривали вселенную с высоты деревенской колоколенки, объясняли законы природы обычаями своего провинциального закутка… Остеологи писали, что человек стареет из?за отложения солей в суставах, гелиологи объясняли войны солнечными пятнами. А гравитологи… в их графство я и попал… И попал в разгар сражения.
        Битва шла за ничье поле - бесхозное гравитационное поле. Всемирное, издревле известное, снабженное формулами тяготение еще не получило объяснения. В результате надел оказался спорным. Не было ясности, какая наука имеет право собирать с него дань. Претензии на безраздельное владение предъявляли две школы- оптическая и геометрическая.
        В свое время оптики открыли и доказали, что свет излучается порциями - квантами. Отсюда был сделан вывод, что все виды энергии вообще должны передаваться порциями: электромагнитная - фотонами, звуковая - фононами, тепловая - термонами, что существуют психоны, бионы, химоны, а также пласоны - кванты пространства, темпороны - кванты времени и, само собой разумеется, гравитоны-кванты тяготения.
        Правда, их никто не обнаружил, но теория вела к тому.
        Геометристы привыкли все изображать на графиках, мыслили графиками. Как известно, любой процесс, где принимают участие две величины (температура и объем, состав сплава и твердость), можно изобразить на листе бумаги графически. Если величин три, график требуется объемный, пространственный. Движение тела в пространстве определяется четырьмя величинами, четвертая - время. Движение надо бы изображать на четырехмерном графике. Геометристы и сделали вывод, что наш мир четырехмерен. Почему же небесные тела движутся в нем по кривым линиям: параболе, гиперболе, эллипсам? “Видимо, мир искривлен”, - решили геометристы. Искривлен, и баста. Геометрия такая.
        Идя в науку, я наивно полагал, что вступаю в армию искателей истины, - писал Здарг далее. - На самом деле я был зачислен не в армию вообще, а в полк геометристов, в батальон Льерля, таланта III категории, и получил конкретное боевое задание: добыть один-два факта для подкрепления геометристов и посрамления оптистов. В этом и был смысл моей темы”.
        Так описывал, так оценивал Здарг свою диссертацию четверть века спустя. Но тогда, в молодости, он был преисполнен старания, даже благоговения. Он работал ревностно, сдал экзамены, прочел и пересказал все причитающиеся “использованные труды” (комплименты по адресу Льерля Ридда вписала сама), вычертил графики на миллиметровке, исправил описки машинисток в четырех экземплярах… и все это сделал на полгода раньше, чем полагалось. Он даже рвался защищать досрочно, как в студенческие времена, но Ридда удержала его. Как правило, подающие надежды не укладывались, просили отсрочку, ссылаясь на необходимость углубленного изучения новых материалов. Торопиться было бы недипломатично. Тут любая описка колола бы глаза: вот, мол, время было, поленился, пренебрег…
        Но Здарг не любил сидеть сложа руки. И, выйдя за пределы своей темы, поставил вопрос: откуда берется энергия притяжения? Кривое пространство? Какие силы его кривят? Гравитоны летят? Откуда берутся, откуда у них энергия, чтобы звезды сближать? Появились выводы. Здарг даже сумел съездить на Их-Луну для проверки. С Луны прислал радиограмму Ридде: “Везу сюрприз”. Но Ридду с ее обыденным мышлением не насторожило слово “сюрприз”. Она поняла по-своему: “Вероятно, умница Здарг нашел убедительное доказательство против гравитонов. Льерлю подготовлена приятная неожиданность”.
        И вот защита. На сцене с колокольчиком в руках благообразный председатель. Рядом Льерль - сухой, высокомерный, застегнутый на все пуговицы, чопорный. Тут же оппонент, толстый, с жирными губами, причмокивающими в ожидании банкета. Свою обязанность он выполнил добросовестно, приготовил два микроскопических замечань-ица о применении букв в формулах, теперь ждет награду за усилия. Члены жюри пьют чай в буфете, чтобы дружно проголосовать “за”, когда кончится церемония.
        Главное достоинство церемоний - краткость. Председатель скороговоркой произносит вступительное слово и не забывает напомнить Здаргу, чтобы он уложился в пятнадцать минут. Затем абитуриент, взгромоздившись на кафедру, ерошит густые волосы, дергает себя за галстук, чтобы он съехал в сторону, и объявляет громогласно:
        - Я повторять не буду, что написано в автореферате. Предполагается, что вы и сами прочли. Нормальная ученическая работа. Там все правильно и ничего ценного для науки.
        Председатель вопросительно смотрит на Льерля. Тот улыбается снисходительно, шепчет “молодо - зелено” и ногтем стучит по стеклу часов, дескать, пусть отговорит свое, сколько положено, а что скажет, не имеет значения.
        Здарг между тем трубным своим голосом излагал вновь добытые мысли. Сначала в пух и прах разгромил теорию оптистов (Льерль удовлетворенно улыбался), затем в том же тоне изничтожил и геометристов (Льерль смолчал, но лицо его покрылось красными пятнами) и в заключение предложил свою собственную точку зрения - энергетической ее можно назвать. Здарг считал, что источник всемирного тяготения - и у них в Звездном Шаре, и у нас на Земле - в самом веществе. Вещество теряет часть массы, энергия ее переходит в поле притяжения. Для земного притяжения тратится миллиардная доля массы, для звездного - миллионные доли. Это привлекательно и даже выгодно. Теоретически можно создавать искусственное поле тяготения, не тратя энергии, только высвобождая ее и даже используя.
        Впоследствии, вернувшись на Землю, я излагал идею Здарга нашим специалистам. Но мне сказали, что, видимо, я не понял что?то, гравитация за счет массы - это ерунда. К сожалению, я не могу сослаться на матрицы Здарга, лестницу Здарга, зигзаг Здарга, преобразования Здарга и опыты на полигоне имени Здарга. Я так и не разобрался в этих матрицах и преобразованиях. Но на защите Здарг упоминал свои матрицы и преобразования, все равно это не произвело впечатления на геометристов, все они сидели с поджатыми губами.
        Однако у Здарга был еще и опыт.
        Был прибор, он называл его “Грави-Вдаг - 1 мм”.
        Имелось в виду, что в центре, в кружочке диаметром в один миллиметр, создается искусственное тяготение. И можно было видеть, как пылинки, пляшущие в солнечном луче, заворачивают к этому кружочку, оседают на него. Можно было приложить палец сбоку или снизу и явственно ощутить притяжение… Чувство было такое, как будто палец кладешь на гвоздь.
        Льерль, конечно, не приложил, отказался. Другие прикладывали, убедились, но не поверили. Говорили, что тяготение тут ни при чем, действует магнетизм… или даже психомагнетизм.
        Степени Здаргу не присудили, но работу начать удалось.
        Следующую четверть века жизни Здарга можно свести к таблице:
        Грави-Вдаг - 1 см
        Грави-Вдаг - 1 дм
        Грави-Вдаг - 1м
        Грави-Вдаг - 10 м
        Грави-Вдаг - 100 м
        Грави-Вдаг - 1 км
        Грави-Вдаг - 10 км.
        Примерно три года уходило на удесятерение.
        На первых этапах получались только показательные опыты: палец кладешь на гвоздь, палец кладешь на орех, руку кладешь на мяч, садишься на шар вниз головой. Десятиметровый Вдаг уже приносил практическую пользу, он работал как насос, воду поднимал на поля; для земноводных жителей Вдага не было изобретения полезнее.
        И грузы поднимал на стройках.
        И цветы растил на потолке.
        Грави-Вдаг стометровый создавал великолепные трехслойные парки: деревья, растущие вверх с суши, деревья, растущие вниз с крыши, а между ними - сплетенные джунгли невесомости. Рекордным же достижением Здарга стал 30-километровый Грави-Вдаг. Целый астероид был преобразован, на нем установили нормальную силу тяжести, приспособили для сапиенсов новое небесное тело.
        Позже Здарг назвал этот астероид “Фтях”, что означает “маленький Вдаг”, “вдажек”. Превращение звонких согласных в глухие в его родном языке имеет смысл уменьшительный. Но “Фтях” для нашего уха звучит как-то неизящно, немузыкально. Поэтому я предлагаю условное название Астрелла - звездочка.
        Итак, астероид с нормальной тяжестью. Но притяжение не все. Для уроженцев Вдага особенно важна была вода. Воду и кислород добыли из минералов, выжигая их. Правда, удержать воздух Астрелла не могла все равно. К сожалению, малому телу труднее удерживать газы, тут короче путь для ускользающих молекул. Пришлось монтировать еще и небо из самозарастающей пленки, не Здаргом изобретенной. Такие пленки изготовлялись и ранее для лунных и космических станций. Когда же небо было натянуто, когда наполнилось кислородом и паром, тут же появилась и плесень. Не привозили спор, не высевали, сами прибыли на одежде космонавтов. И стала Астрелла небесным раем для сапиенсов Вдага, ибо рай в их понимании - это не тенистые сады, а тенистые пруды.
        По мысли Здарга, оживший астероид должен был стать небесным странником, скитальцем межпланетных морей, временным спутником всех планет по очереди. И таскать его от планеты к планете должно было опять?таки искусственное тяготение. У Астреллы был свой собственный маленький спутничек. Установив на нем Грави-Вдаг - 1 км, включая и выключая его по желанию, можно было подтягивать Астреллу. То сходясь, то расходясь, эта небесная пара могла путешествовать по космическим морям в любом направлении.
        Одновременно с Грави-Вдагами параллельно шла и другая работа. Здарг зажигал Грави-Солнца. По его теории, выше говорилось, отнимая у вещества миллиардную долю, можно было создавать земное тяготение, а отнимая миллионные доли - солнечное. Под его влиянием (так считал Здарг, но земные специалисты полагают, что я и тут напутал) загоралось маленькое Грави-солнышко.
        Грави-Солнце - 1 мм - лампочка
        Грави-Солнце - 1 см - подобие вольтовой дуги
        Грави-Солнце - 1 дм - сварка, резка, плавка…
        Грави-Солнце - 1 м - плавильная печь
        Грави-Солнце - 10 м - домна, мартен, а также и… термическая бомба.
        Ради этих бомб, из песни слова не выкинешь, и давались Здаргу деньги на опыты. Военные нужды на Вдаге были первоочередными.
        Впрочем, и в природе получается подобное: яростные солнца питают мирные планеты.
        И увы, не улежали эти бомбы на складах. Милитаристы не смирились, чтобы они пылились в арсеналах. Кто платит, тот и заказывает музыку. Военные марши были заказаны.
        Война была короткой и разорительной. Конечно, термические бомбы имелись и у соплеменников Здарга, и у их противников. Идеи не удерживаются в секрете. Первый же удачный опыт, принцип подтвержден, известно, что искусственную гравитацию можно создать, можно создать искусственное солнышко, все прочее зависит от ассигнований. Обе стороны щедро кидали термические бомбы, и кидали их на самое уязвимое место - на плотины и шлюзы. В итоге половину воды спустили в океан, половину полей оставили без орошения, половину жителей - без хлеба. Мир был вскоре заключен под угрозой всеобщего голода, справиться с голодом так быстро не удалось бы.
        И вот тогда среди прочих призвали и Здарга, предложили ему срочно наладить массовое производство гравинасосов.
        Здарг же предложил иное решение: глобальное, космическое, радикальное и щедрое.
        У Вдага была своя луна, приблизительно такая же, как наша, и от той луны, как и у нас, зависели приливы. В зоне приливов, собственно, и жили и кормились все жители той планеты. Так вот Здарг предложил передвинуть Их-Луну, приблизить к главной планете, так чтобы увеличить приливную волну вдвое, а это означало, грубо говоря, вдвое увеличить посевную площадь и без всяких насосов. Как приблизить? Но в распоряжении Здарга имелось же небесное тело с управляемой гравитацией, небесный буксир, который можно было включать и выключать.
        И это удалось.
        Скороговоркой вынужден я говорить о важнейших планетарных событиях в истории Вдага. В биографии Здарга это целые разделы: 25-летние опыты, оживление Астреллы, термоплавильная война, передвижка Их-Луны (это подумать только: Луну перетаскивали!), а потом еще удвоение плодородных площадей, ликвидация голода. Когда?нибудь я еще напишу обо всем этом подробно, материалы в памяти. Помню и приключения, не все гладко было, Здарг чуть не погиб, чуть не был раздавлен искусственной тяжестью, в больнице отлеживался добрых месяца три. Но сейчас не могу я отклоняться в сторону. О яхте Здарга шла речь на вселенском диспуте, я к яхте тороплюсь, а она была уже на склоне жизни Здарга.
        Вершиной же было перемещение Луны, и оживление полей, и осмотр новых мест: праздник освоения.
        - Здарг приехал! Сам Здарг!
        - Эй, народ, сапиенсы, Здарг у нас в гостях!
        - Спасибо, Здарг, большущее спасибо!
        - И от меня спасибо!
        - И от меня! Можно, я поцелую вас, Здарг?
        И это кульминация, венец жизни Здарга, вершина достижений.
        Очень хотелось бы мне тут и закончить жизнеописание этого замечательного нечеловека, завершить повесть торжественным аккордом.
        Но у нас, биографов, неприятная обязанность. Мы вынуждены писать книги с грустным концом, после кульминации рассказывать о спаде, после высших успехов - о полууспехах, ошибках, неудачах, после взлета и расцвета - о заурядной хилости, вплоть до того неизлечимого недуга, когда врачи признаются, что медицина бессильна. Сколько бы ни было побед в жизни, в конце - неизбежное поражение. Вначале надежды, в середине - букеты, а в конце обязательно слезы. Что-то пессимистическое в самом жанре биографии. Хотя жизнь-то продолжается, личность сходит со сцены.
        Но пока что Здарг победил (Луну!), был прославлен, одарен, награжден. Его самого спросили, какую он хочет награду, и Здарг попросил Астреллу - астероид 4432 в свое личное распоряжение. Набрал ученую команду - несколько сот молодых и немолодых потрясателей науки - и решил с этой командой отправиться в многолетний круиз по планетам. Он не забыл своей собственной трудной научной молодости, хотел облегчить путь к открытиям талантливым согражданам.
        Яхта Здарга - это и есть Астрелла.
        Ниже ее хроника.
        ЯХТА ЗДАРГА
        Конфликт между великой планетой Вдаг и крошечной Астреллой начался с обмена посланиями. Не будь их, не было бы трагической, полной тяжких испытаний, поучительной, но горькой истории. Пожалуй, читатель сразу заметит роковые ошибки составителей нот, хотя самим авторам их рассуждения казались безукоризненными. Но лучше приведем подлинные тексты:
        “Многоуважаемый Здарг!
        Академия Южного Вдага поздравляет вас с третьей годовщиной подчинения Луны и приливного оживления берегов - величественного подвига труда и науки, в котором ваш личный вклад так весом.
        Освоение орошенных земель прошло с полнейшим успехом. Новые площади приобрели важное значение в деле восстановления нормального питания нашей планеты, так тяжко пострадавшей в результате разрушительной войны. Необходимы дальнейшие усилия для полного обеспечения всех народов Вдага, как существующего населения, так и ожидаемого, в соответствии с демографическими нормами естественного прироста.
        В этой связи АЮВ считает рациональным, продолжая начатую работу по освоению сухих земель, повторить серию гравитационных атак, с тем чтобы приблизить орбиту Луны к Вдагу, сократив ее радиус (конкретная цифра подлежит уточнению) и подняв уровень прилива еще выше, затопить новые, ныне не используемые площади.
        С получением настоящего послания предлагаем вам направить астероид 4432, именуемый также Астреллой, на сближение со Вдагом и изготовиться для проведения гравитационных атак. Подробные расчеты будут в ближайшее время проведены вычислительными машинами и контрольные цифры сообщены вам по радио…”
        Ответная радиограмма:
        “Уважаемый господин президент!
        Научный коллектив Астреллы не может согласиться с вашей рекомендацией относительно изменения орбиты Астреллы по причинам, изложенным ниже:
        1. Мы не видим оснований, почему население Вдага должно безропотно подчиняться прогрессии, начертанной демографами. Общеизвестно, что рост количества потребителей вчетверо диктует увеличение промышленной продукции в шесть - восемь раз. И этот восьмикратный рост позволяет всего лишь поддерживать потребление на существующем весьма низком уровне. Согласны, возможны и более высокие темпы. Но согласитесь и вы, что бессмысленно при любых темпах основную долю продукции отдавать на поддержание низкого уровня жизни, вместо того чтобы тратить усилия на развитие культуры, науки, искусства.
        2. Но допустим, мы примем для руководства вашу демографическую статистику. Учетверение населения через сто лет, за два века - увеличение в шестнадцать раз, через пятьсот лет - в тысячу раз, через тысячу лет - в миллион раз, через три тысячи - в миллиард миллиардов. И тогда всей нашей Галактики с ее 1011 звезд не хватит для создания новых домов. За три тысячи лет предстоит перестроить всю галактику с ее диаметром в сто тысяч световых лет, не расселяться, а строить быстрее света.
        Но ясно ли из этого примитивного арифметического расчета, что населению Вдага волей-неволей понадобится приостановить количественный рост? Так не разумнее ли это сделать сейчас, немедленно, вместо того чтобы заниматься поддержанием скудного послевоенного уровня?
        3. Обращаем ваше внимание также и на то, что приливные акватории не сыграют никакой роли в демографических расчетах. Проектируемая зона затопления составляет не более 0,5 процента площади Вдага. Полпроцента не обеспечат даже годичного природа.
        4. Напоминаем также, что Астрелла является единственной в своем роде базой, специально подготовленной для ведения исследовательских работ в космосе. На астероиде создан ряд специальных лабораторий, смонтировано уникальное оборудование, сконцентрированы тщательно подобранные кадры. Все сооружения и оборудование будут уничтожены сверхгравитацией, возникающей в процессе атак, кадры окажутся ненужными, они будут эвакуированы и распылены. Опять?таки вы ведете нас к бессмысленному уничтожению передовой науки во имя животного размножения.
        5. И наконец, чисто юридическое обстоятельство. Согласно акту от… (дата), “астероид 4432 передан в пожизненное и бесконтрольное владение таланту I ранга Здаргу лично и может быть использован им в любом месте космоса по собственному усмотрению для любых целей, не противоречащих законам Южной Федерации и не угрожающих жизни ее граждан”. Таким образом, данный астероид не является инвентарным имуществом АЮВ и вы как президент Академии не можете им распоряжаться.
        Ввиду изложенного выше мы считаем нецелесообразными ваши рекомендации и предлагаем, со своей стороны, обсудить варианты развития цивилизации на специальной конференции. Местом ее может быть Астрелла или любой город Вдага по вашему усмотрению, подходящим сроком нам представляется середина будущего года, когда произойдет ранее запланированное сближение Вдага и Астреллы.
        По поручению сотрудников Здарг, Ридда, Ласах”
        Напоминаем рассказанное в повести “Здарг”.
        За три года до этого обмена нотами, когда Здарг находился в санатории после одиннадцатой трагической и героической атаки, к нему явилась делегация от Академии.
        - Мы ценим твои заслуги, Здарг… твои теории… твою деятельность. Народ Южной Федерации хотел бы наградить тебя… Есть у тебя личные пожелания? Может быть, звание прижизненного гения?
        - Отдайте мне Астреллу в полное распоряжение, - сказал Здарг.
        Просьбу сочли умеренной, и по выходе из санатория Здарг получил дарственную на сорок тысяч кубических километров базальта и оливина, носящихся где-то в околосолнечном пространстве. Академия предполагала, что Здарг устроит там космическую усадьбу, возможно, с лабораторией, будет опыты ставить.
        Но замысел Здарга был обширнее серии опытов.
        Здарг решил устроить на Астрелле городок ученых, поселить там несколько тысяч самых талантливых, предоставить им все возможности для творчества.
        Он кинул клич. Призвал в космос жаждущих уединения и жаждущих спорить о формулах и рифмах, всех, вынашивающих идеи, многообещающих и обещающих.
        И к нему, обеспечивающему условия для творчества, потянулись тысячи и тысячи желающих творить… и желающих обеспеченных условий.
        Шли изобретатели, намеренные прокормить и облагодетельствовать все население Вдага. Шли медики, обещавшие лекарство от всех болезней и вечную молодость заодно. Шли физики, угадавшие новые свойства веществ, и химики, угадавшие новые вещества. Шли непризнанные поэты и признанные переводчики, конструкторы, режиссеры, математики, селекционеры, изголодавшиеся по творческому труду… и просто изголодавшиеся.
        Здарг сам отбирал кандидатов. С прошлыми заслугами и званиями не считался: сказалась его давнишняя неприязнь к обрядовой защите рефератов. Требовал обширных знаний - можешь отвергать и опровергать корифеев, пожалуйста, но знать опровергаемое обязан. Требовал масштабности, размашистых идей.
        - Ты пригреваешь нахалов и пустозвонов, - говорила Ридда. - Болтунов берешь, честным работягам указываешь на дверь.
        - Скромность - украшение девушки, а не ученого, - смеялся Здарг. - Мне не нужны робкие крохоборы, верные последователи авторитетов. Да, скромники не подведут, выполнят обещанное, но они обещают так мало…
        - А нахалы обещают так много, но не сделают и сотой доли.
        - Этого вполне достаточно, Ридда. Если мы один процент обещанного выдадим на-гора, Астрелла оправдала себя.
        И он продолжал набирать непризнанных гениев… а также прожектеров и обманщиков.
        Здарг утешал себя тем, что в дальнейшем всех, не оправдавших надежд, он переведет в сферу обслуживания. Обслуживающих требовалось немало на Астрелле. Ведь вдохновенных творцов надо было вкусно накормить, одеть, согреть, умыть, обеспечить светом, столом, бумагой для записи гениальных мыслей. А исследователям нужны были и помощники: лаборанты, вычислители, чертежники. В общем по два обслуживающих на каждого сочиняющего.
        Среди обслуги много было и женщин, преимущественно молоденьких, хорошеньких. Семейных Здарг не хотел брать; это означало бы привозить детей, “умножать несамодеятельное население”. Все равно дети появились. Не думаю, что молодые уроженки Вдага намеренно рвались на Астреллу, “чтобы устроить свое счастье”. Девушки Вдага не склонны к циничному расчету, просто их тянуло в общество знаменитостей. Они вертелись на глазах у прославленных, старались привлечь их внимание… и счастье устраивалось само собой. В результате уже через год на Астрелле оказалось несамодеятельное население ясельного возраста. Здарг был несколько смущен процентом демографического прироста, но высылать матерей с младенцами не решился. Примирился с голосом природы, объявил о создании на Астрелле экспериментального центра педиатрии и педагогики.
        Но это было позже, когда Астрелла уже плавала между планетами.
        За год с небольшим Астреллу удалось превратить в заповедный сад творчества. Жаждущие уединения получили уединенные усадьбы с гротами, беседками, говорливыми ручейками, задумчивыми прудами. Жаждущие выяснять истину в споре получили помещение в пансионате, где в многочисленных залах поэты нараспев читали стихи, а математики щелкали мелом, выписывая формулы на досках. И архитекторы соревновались, рисуя интерьеры, обеспечивающие сосредоточенность; врачи-диетологи составляли идеальные диеты для мозговой деятельности, врачи-психологи вели наблюдения, искали закономерности вдохновения, заполняли истории талантов.
        Все это происходило в самые первые годы после мировой войны на Вдаге. Война та была кратковременной. Но угроза полного уничтожения цивилизации Вдага стала реальной, и угроза эта заставила наконец сапиенсов взяться за ум. Силы мира победили, пока еще не во всех странах и не окончательно, но самые воинственные генералы были смещены, взяты под стражу жадные любители чужих акваторий и территорий. Начались переговоры о всеобщем мире. Кто-то еще интриговал, саботировал, разрушал и составлял коалиции, кто-то грозил, намекая на некое тайное оружие. Но это были разрозненные реликты старого мира. Многие таланты и знатоки всех категорий были сожжены, отравлены, похоронены под развалинами, бежали из Южной Федерации в Северо-Западную, из Северо-Западной в Южную, томились за колючей проволокой в лагерях для военнопленных или перемещенных, рыли гнилую картошку, корки выпрашивали. И даже те, кто сохранил дом и жилье, разве занимались творчеством? Проводили ночи в очередях, чтобы получить похлебку, собирали щепки для самодельных печурок, меняли мебель на старые штаны, а штаны на кулек муки. Какая тут наука?
Инженеры чинили керосинки, химики торговали кустарным сахарином. И тут, представьте себе, внезапно является с неба громогласный космический архангел с курчавой бородой, приглашает в астрономический рай, где сытно, тепло, светло, бумаги дают без счета, энергию отпускают не по лимиту: профессору- на одну электрическую лампочку, академику - на две, за особые заслуги.
        В ту пору и пришла на Астреллу вторая, главная волна поселенцев, в том числе и Ласах, чье имя стоит третьим под меморандумом Астреллы, а также Гвинг и Бонгр, о них речь впереди.
        Приняв на борт тысячи три талантов разных категорий, космическая яхта Здарга ушла в новый рейс. Глобус с мазками облаков снова стал красноватой звездой, страдания его - радиосообщениями. Новых поселенцев надо было устроить, предоставить всем уютные каюты и уголки для вдохновения, оборудовать им лаборатории, прикрепить обслуживающих. И эти женились, находя свое счастье, и эти радовались покою и сытости, рождали детей, отдавали их в педологический центр… Наконец все разобрались, надели белые или синие халаты, уселись за свои столы, взяли стило и скальпели в руки. И тут как снежная лавина на голову:
        “…Академия поздравляет вас и предлагает все бросить, Астреллу освободить от пассажиров, изготовиться к гравитационной атаке на Луну…”
        Пассажиры единодушно поддержали протестующий меморандум, тот, что подписали Здарг, Ридда и Ласах.
        На сцене появилось новое действующее лицо. Ласаха надо представить.
        Как изобразил его анапод? Удлиненное лицо, выпяченные толстые губы, полуоткрытый рот, выпуклые грустные глаза - облик наивного философа и добряка. Пожалуй, наивным Ласах не был в подлинной жизни. Но добряком был. Ведущей чертой характера была у него доброта.
        В юности Ласах хотел стать священником, поскольку религия Вдага, как и христианская, прокламировала всепрощение, утешение, милосердие. Но на самом деле и там все сводилось к словам: несчастным выдавались векселя, подлежащие оплате на том свете. Ласах же хотел любить ближних всерьез, делать добро живым, а не мертвецам. Разобравшись в пустословии церкви, он перешел с богословского факультета на безбожный медицинский. Возложил надежды на психиатрию, точнее, на психотерапию - лечение словом.
        - Доброе слово дороже денег, - говорил он Бонгру, своему другу-однокашнику и антиподу.
        - Был ты попом, попом и остался, - язвил тот.
        Во время войны Ласах, этот безобиднейший из жителей Вдага, оказался за колючей проволокой. Дело в том, что родной его город был оккупирован. Проходя по улице, Ласах увидел, что солдаты обижают какую-то женщину. Он попробовал воздействовать на них словом, объяснить насильникам, что они поступают нехорошо. Конечно, непрошеного наставника сочли бунтовщиком, выбив несколько зубов, заключили в лагерь. И в неволе Ласах нашел истинное свое призвание. Вооруженный утешающим словом, он бродил среди голодных, больных, умирающих, обездоленных, лишенных родных и родины, отчаявшихся и бодрящихся, сохраняющих и потерявших достоинство, раздавал им ложечки лекарства, раздобывал ломтики хлеба, вручал крошки бодрости.
        Какие-то крохи доставались и талантам. И в дальнейшем, когда Здарг в поисках голодающих ученых проник в этот лагерь, ему настойчиво рекомендовали взять к себе Ласаха.
        На Астрелле Ласах как психолог занимался психологией вдохновения. Он считал, что взлет таланта порождается радостью, ему и поручили обеспечивать радость: выслушивать желания пассажиров Астреллы и удовлетворять их.
        А кто удовлетворяет желания? Обслуга. И постепенно все обслуживающие оказались в ведении Ласаха. Он сделался третьим лицом на Астрелле, и подпись его стоит третьей в полемике с Вдагом.
        Три подписи от имени всех жителей Астреллы, но три отношения к жителям.
        Здаргу некогда было думать о подчиненных, хотя он и неплохо разбирался в них: умел отыскивать искру таланта, умел зажечь огонь творчества. Но со слабостями Здарг не желал считаться. Сам он был ненасытно трудолюбив, невероятно трудоспособен, больше всего на свете ценил свободное время, покой и хорошую библиотеку. И предполагал, что прочие, получив время, покой и книги (или лабораторию, или мастерскую), начнут самозабвенно творить и будут счастливы. К сожалению, на Астреллу попали разные работники: и не столь трудолюбивые, и не столь способные, и даже вовсе бездарные. Но в бездарности ни один уроженец Вдага не признается даже себе. Неуспех он будет оправдывать отсутствием подходящих условий. Именно пустоцветы докучали Здаргу все новыми и новыми просьбами, именно лодыри мешали трудиться трудолюбцу. Ридда первая заметила это и ринулась на защиту своего кумира.
        Для Ридды вселенная была устроена просто: есть Солнце, и есть спутники, светящие отраженным светом. Солнцем, конечно, был Здарг, прочие - в лучшем случае спутниками. Солнце Ридда боготворила, всех остальных делила на полезных Здаргу, бесполезных, упрямо невосприимчивых и вредных. В характерах Ридда разбиралась не хуже Здарга, но совсем иначе. Здарг видел искры таланта, Ридда - только слабости. Легко замечала слабости и умела играть на них. Интересно, что и Ласах прежде всего замечал слабости. Но он был целителем по натуре, хотел бальзам проливать на раны, а не бередить.
        Итак, три подписи, три позиции, три отношения к окружающим.
        Здарг: “Талантлив каждый. Освободите его от забот, он проявит себя”.
        Ридда: “Таланты - исключение. Остальные должны служить лучшему, единственно одаренному, от него получать свет и счастье”.
        Ласах: “Талантлив каждый, и каждый слаб. Излечите слабость, талант развернется”.
        Разные позиции, разные мотивы, а подписи стоят рядом. По разным мотивам Здаргу, Ридде и Ласаху не хотелось ликвидировать летающую колонию. А всем остальным не хотелось покидать ее, возвращаться к неустройству послевоенного Вдага. Не хотелось! Но уроженцам Вдага, тут Ласах был прав отчасти, свойственна некоторая слабость. Они никогда не ссылаются на “хочется - не хочется”. Это считается у них неприличным. Предпочтительнее доказать, что ты поступаешь разумно, справедливо и даже благородно. Хочется остаться на Астрелле… и доказываешь, что ты избранник, особенный, что от тебя зависит культура и цивилизация, что для счастья будущих поколений ты обязан жить в башне из слоновой кости.
        И пишется меморандум с доводами демографическими, историческими, юридическими. Причины для неповиновения найдены веские. Пожалуй, возражения Астреллы выглядят очень логично. И вполне разумным представляется предложение обсудить спорный вопрос на конференции. Правда, срок назван невежливый: Вдаг предлагает поворачивать немедленно, Астрелла же отвечает: “Там посмотрим, поговорим будущим летом, после дождичка в четверг…”
        И в Академии обиделись, ответили резко и безапелляционно: “…мы удивлены, что вместо рапорта о выполнении вы прислали уклончивый ответ. Предлагаем рассматривать предыдущую радиограмму как предписание. Ждем немедленного сообщения о точных сроках исполнения…”
        Позднейшие биографы единогласно отмечают и вызывающий тон, и неоправданную торопливость этого послания. Ведь участие Астреллы в передвижке Их-Луны действительно уничтожило бы все труды ее жителей. Почему бы не приспособить для буксировки небесных тел другой астероид, ненаселенный, незастроенный? В предписании нет никаких доводов. Можно только гадать, были ли веские причины. Некоторые историки подозревают, что на Вдаге снова назревала война и Астреллу хотели использовать как оружие или хотя бы как козырь в переговорах. Именно так и поняли астреллиты. В их личных дневниках мы находим обсуждение слухов о войне.
        Мне представляется правдоподобной также гипотеза того биографа, который обратил внимание на подписи. Президент Академии был болен, вместо него резкую радиограмму подписал исполняющий обязанности… по имени Льерль. Конечно, бывший руководитель Здарга с раздражением относился к успехам взбунтовавшегося ученика. Завидовал? Не то слово. Льерль недоумевал. Он считал взлет Здарга недоразумением, все еще был убежден, что все открытия в области гравитации должен был делать он - Льерль. Его несправедливо отодвинули, в обход порядка поручали Здаргу, а не Льерлю описывать, изучать, конструировать и строить гравистанции. Льерль считал, что это его законная слава, его законные награды достались Здаргу, в том числе и самая почетная из наград - космическая яхта, личный астероид. А теперь Здарг, этот выскочка, превознесенный выше всякой меры, еще смеет своевольничать. Поставить его на место!
        Конечно, Здарг разъярился. Кому предписывают? Ему? Кто предписывает? Кабинетные старички, протоколописатели, прозевавшие все открытия последнего столетия. И Здарг отрубил в ответ: “Подарки не отбирают. Астрелла - моя, куда хочу, туда верчу”.
        Тон делает музыку. Здарга задели, он ответил грубо. Грубостей Академия не могла стерпеть. Последовали репрессии.
        “…Начальник космического филиала АЮВ талант I ранга Здарг с сего числа отстраняется от занимаемой должности с привлечением к ответственности за самоуправство…”
        Приказ был зачитан на общем собрании астреллитов (все население умещалось на площадке стадиона) и встречен возмущенными возгласами: “Долой!”, “Позор!” Затем на судейскую трибуну взошла Ридда и срывающимся голосом зачитала Декларацию:
        “§ 1. Астрелла выходит из подчинения Академии Южного Вдага, перестает быть космическим филиалом, объявляет себя Независимым Сообществом Талантов - НСТ (Здарг отверг льстивое название “Здаргия”),
        § 2. Народ Астреллы сам определяет орбиту.
        § 3. Таланту доступно все. Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, прогресс науки, искусства и культуры”.
        И т. д., вплоть до последнего параграфа:
        “§ … Пожизненным президентом НСТ является Здарг”.
        Декларация была принята единогласно простым поднятием рук. Впрочем, и при тайном голосовании результат был бы таким же. Здарга любили все, на Вдаг возвращаться не хотел никто.
        Возмущенный Льерль обратился в правительство Южной Федерации, требуя решительных мер:
        “…Необходимо немедленно приступить к подготовке эскадры из четырех кораблей, вооруженных ульда-бомбами. Четыре корабля - обязательный минимум, чтобы атаковать Астреллу с четырех сторон одновременно. Бунтовщики небеззащитны: в их распоряжении имеется гравистанция, которая может быть использована как источник сжигающих ульда-лучей, но только в одном направлении. Маневрируя, наступающие легко уйдут из зоны поражения. В худшем случае ульда-лучи уничтожат два корабля на подходе, тогда как остальные два сумеют выполнить свое назначение: привести к повиновению мятежников или уничтожить их ядерным обстрелом”.
        К записке были приложены расчеты выгодных орбит, схемы расположения ракет в бою, тактические варианты, смета… Вся операция должна была стоить около шести миллиардов на наши земные деньги.
        Доклад Льерля обсуждался на секретном совещании два дня. Штабисты, скучавшие без дела, с увлечением уточняли тактику космической войны. Но потом слово взял престарелый Ксатр, глава делегации южан на Конференции вечного мира и полного разоружения. Осторожный и неторопливый, старик считался образцом предусмотрительной рассудительности. “Рассудил, как Ксатр”, - говорят на Вдаге и ныне. Это означает: вдумчиво, толково и справедливо.
        - Шесть миллиардов? - переспросил он дребезжащим голосом. - Я не ослышался? Нам предлагают потратить шесть миллиардов, чтобы привести к повиновению тысячу упрямых ученых. По шесть миллионов на ученую голову? Стоят они столько? И даже если стоят, все равно деньги будут выброшены в вакуум, ведь бунтовщиков-то казнить придется. И это не считая двух космических кораблей с экипажем, которые нам испепелят за ту же цену. Тут говорили, что необходимые жертвы нужны, чтобы другим неповадно было. Кому именно? Потомкам, очевидно. Что именно “неповадно”? Я прошу вас припомнить исходные положения спора. Вдаг растет численно, склонен расти в пространстве, покоряя и переделывая природу дома и в космосе. Астрелла возражает против роста и против переделки. Идет дискуссия о принципах будущего. И на мой взгляд, ульда-бомбы не лучший аргумент в этой дискуссии, не самый убедительный для потомков. Для них, для потомков, убедительнее эксперимент, моделирование вариантов развития. Так не оставить ли нам Астреллу в покое? Пусть она будет экспериментальной моделью. Вдаг - модель неограниченного роста, Астрелла - модель с
четкими граничными условиями. Потомки увидят, у кого получится лучше. Лично я вношу предложение: шесть миллиардов оставить в бюджете, записку сдать в архив, Академии же заняться своим прямым делом: составлять планы увеличения урожайности, не подменять генеральные штабы.
        И всем это решение показалось единственно разумным. В самом деле, думали-думали, как дешевле всего подавить ослушников. А дешевле всего не подавлять. Предоставить решение времени. Может быть, Астрелла сама себя накажет. А может быть, окажется права, тогда тоже карать незачем.
        В космос была послана радиограмма:
        “Вдаг осуждает группу ученых, эгоистически отказавшихся принять участие в срочных заботах населения планеты. Вдаг лишает гражданства научных дезертиров, но полагает, что со временем они осознают свою ошибку, раскаются и будут просить о прощении. Прошения будут рассмотрены в индивидуальном порядке”.
        Итак, Астрелла настояла на своем. По этому случаю был устроен всеастероидный праздник. Музыканты исполняли праздничные симфонии, поэты читали стихи о раскрепощенном таланте, художники изображали этот талант на полотнах и утесах в манере реалистической, символической и абстрактной… А затем “раскрепощенные” с удовольствием отправились в свои кабинеты и лаборатории, взялись за справочники, словари, чертежи и колбы, чтобы довести до конца свои замыслы, которые не сумел сорвать Льерль.
        И Здарг занялся своим замыслом. Персональное светило задумал он сделать для Астреллы. Искусственное солнце! С ним Астрелла могла бы посещать все далекие холодные планеты, даже покинуть планетную систему, уйти в темные межзвездные просторы.
        Собственное солнце зажечь! Для нас, жителей Земли, идея фантастическая и поэтическая, для Здарга - естественный этап.
        Здарг умел управлять гравитацией. Отнимая миллиардные доли массы, изготовлял Грави-Вдаги всевозрастающих размеров. Отнимая миллионные доли массы, изготовлял Грави-Солнца и, балансируя на критической грани, зажигал их, словно настоящие.
        Дециметровые Грави-Солнца служили плавильными печами, метровые обеспечивали энергией электростанций, десятиметровые могли кипятить воду для опреснителей, стометровые - изгонять зиму из целых городов, в полярных странах создавать тропические оазисы.
        Километровое Грави-Солнце могло стать светилом для небольшого бессолнечного мира, такого, как Астрелла.
        Но у Астреллы был собственный спутник - гравибуксир. На нем стояла гравистанция, буксирная. Подтягивала и доворачивала Астреллу, меняя орбиту по разумению Здарга. Та же станция при увеличенной мощности могла и зажечь этот спутник, превратив его в сияющее солнышко.
        Такова общая идея. Всем читающим она приходит в голову. А далее следуют “технические трудности”, занимавшие Здарга не один год. Нарочно напоминаю о них. В литературном повествовании как-то выпадают из поля зрения эти технические трудности, все кажется, о чем тут размышлять, собственно говоря.
        Во-первых, есть разница между Грави-Солнцем и настоящим Солнцем. Грави-Солнце меньше и притягивает не так надежно. Раскаленные газы удирают с его поверхности. Нужно еще удержать их. Грави-Солнце склонно таять само собой.
        Во-вторых, Грави-Солнце зажигается гравистанцией, а гравистанции строятся из металла и керамики, они могут расплавиться при солнечных температурах.
        В-третьих, Грави-Солнце служит, кроме того, и буксиром, а для буксира нужны одни параметры, для солнца - другие. Переставлять надо было с места на место единственный спутник Астреллы. И рассчитать все изменения орбиты при изменении гравитации на этом капризном Грави-Солнце.
        Были еще “в-четвертых”, “в-пятых”, “в-шестых”… “в-сотых”. Хватало головоломок Здаргу. Но в конце концов дело было сделано. К годовщине объявления независимости таланты Астреллы получили подарок - свое собственное солнце.
        Это действительно был торжественный момент, когда на ночном небе бледный круг зажегся ярким огнем. Свет разгорался постепенно, наливаясь алой кровью, спутник-солнышко как бы осветился изнутри, пожелтел, поголубел, раскалился и засиял, насыщая звонким цветом каждый предмет. И травы Астреллы стали зелеными, небо - темно-синим, скалы приобрели все оттенки - от песочно-желтого до черного, прорисовались колонны и капители во всей узорности, лица зарумянились, блондинки стали светлее, брюнетки - чернее. Впрочем, к чему перечислять краски? Мы на Земле видим это чудо каждое утро, когда серый предрассветный сумрак сменяется пестрой палитрой дня. Но астреллитам после полугодового блуждания в поясе вечной прохлады, в отдалении от собственного солнца, возрождение лета казалось счастьем, если не чудом.
        Мерзли, мерзли! И вдруг по мановению Здарга - грейтесь, загорайте!
        Позже художники написали сотни картин с обнаженной натурой под названиями: “Праздник нового Солнца”, “Солнце подарено”, “Первая ласка Солнца”, “Обручение Астреллы с Солнцем”…
        И скульпторы высекли сотни фигур, изображающих Здарга с солнцем в руке.
        И поэты написали тысячи стихов о свете разума, разгоняющего тьму, о солнце, жарком и страстном, как возлюбленная, о солнце, подобном верной жене и даже… верному псу, бегущему за хозяином на край света, в данном случае - на край планетной системы.
        Славная была победа. И время самое славное в истории Астреллы - время покорения вершин. К сожалению, таково правило альпинизма - после покорения вершины следует спускаться.
        И на Астрелле начался спад - возникли раздоры.
        Раздоры возникли в связи с обсуждением устава талантов. Здарг все откладывал это обсуждение: ему организационные дела представлялись маловажными. Предоставили тебе возможности - твори, работай! И Ридда не спешила: к чему устав, к чему свод законов Астреллы, когда сам Здарг - свод законов. Но многие таланты напоминали, даже настаивали на дискуссии. В конце концов Ридда зачитала составленный ею же текст на празднике Рождения Солнца. Думала про себя, что в обстановке всеобщего ликования ненужная ей дискуссия смажется сама собой.
        Споры мог вызвать только параграф третий: “Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, прогресс науки, искусства и культуры…”
        К этому Ридда предлагала добавить разъяснение:
        “…Прогресс качественный, а не количественный, совершенствование чувств и разума сапиенса как высшего достижения природы, создание оптимальных условий для духовного роста”.
        Ридде казалось, что возражений не будет. Формулировка широкая, неопределенная и лестная. Кто же против прогресса, культуры и науки? Кто же откажется считать себя высшим достижением природы? Кто не захочет оптимальных условий для развития собственного духа? И кто же, наконец, захочет отложить праздничное угощение ради уточнения каких-то параграфов? Проголосуют, утвердят, предоставят Ридде самой решать, кто есть талант истинный и что такое оптимальные условия.
        Но отыскался оппонент. Нашелся рьяный спорщик с возражениями: некто Гвинг, изобретатель, инженер-химик. Промышленной генетикой занимался он, живя и на Астрелле.
        “Нескладный”, - говорили о нем сдержанные историки. “Уродиной” называли недруги. Мне анапод нарисовал могучий торс на кривых ногах, длинные волосатые руки, широкое бугристое лицо, черную повязку на поврежденном глазу. Гвинг был земляком Ласаха, даже ровесником, они учились в одном институте. Судьба почти одинаковая… но в одинаковых условиях вели себя по-разному Ласах и Гвинг.
        Ласах отлично ладил с окружающими, каждому умел сказать и сделать приятное. Гвинг всех раздражал своей непримиримостью, его считали сварливым скандалистом, ругателем и циником, не знающим ничего святого. На самом деле был у Гвинга свой кумир: Святая Справедливость; не задумываясь, приносил он в жертву этому кумиру и близких, и себя.
        От рождения Гвинг был здоров и даже благообразен. Его изуродовал, сделал одноглазым взрыв в лаборатории. Неловкая и бестолковая уборщица уронила бутыль с химикалиями. Гвинг кинулся и заслонил женщину от осколков. По его понятиям о справедливости, женщину полагалось заслонять.
        В дальнейшем он работал фармацевтом, аптекарем. На нищем и безграмотном Вдаге эта работа давала некоторый достаток. Семья Гвинга была сыта, одета, девочки учились в школе. Но когда голодающие штурмовали хлебные склады спекулянтов, Гвинг оказался во главе, был схвачен и заключен в тюрьму на долгий срок. Испуганные власти пошли на уступки, несколько ограничили жадность спекулянтов, миллионы голодающих получили хлеб. Но семья Гвинга пошла по миру, его собственные дочери умерли от дистрофии.
        В тюрьме было достаточно времени для размышлений. Сидя в камере, Гвинг написал трактат о производстве синтетической пищи. Синтез мог бы решить проблему прокормления Вдага. Позже, узнав о летающей космической Академии Здарга, Гвинг переслал туда свой трактат, настаивая на том, чтобы ученые астероида энергично продолжали работу по синтезу. Но Здарг верил в головы, а не в формулы. Он сумел вызволить Гвинга из тюрьмы, взял его на свою космическую яхту. Ридда отнесла его к привилегированной группе “самых перепективных”. Гвингу отвели просторный участок; он превратил его в хлев в прямом смысле и в переносном: заставил смрадными свинарниками и еще более вонючими чанами, где варились эрзац-амины, эрзац-углеводы, синтетическое пойло, которое свиньи затем превращали в качественную ветчину. Опыты были в самом разгаре, когда пришло распоряжение Льерля сворачивать работу, перегонять Астреллу к Их-Луне. Тогда Гвинг возмущался громче всех, кричал, что в Академии Южного Вдага засели людоеды, только людоеды могут срывать самую важную из задач науки во имя проблематической погони за жалкими приливными акваториями,
что, если он, Гвинг, не завершит свое исследование, вообще никаких сапиенсов не будет на Вдаге. В ту пору Гвинга называли “большой дубинкой Ридды”.
        И вдруг эта дубинка ударила по руке хозяйки. Гвинг выступил со своей формулировкой параграфа третьего.
        “Целью истинных талантов, - возглашал он своим хриплым голосом, - является развитие науки, искусства и культуры для обеспечения благоденствия всех жителей Вдага.
        Живым существам для благоденствия необходимы: а) еда, б) одежда, в) жилье, г) транспорт, д) связь, е) здоровье, ж) безопасность, в) духовное развитие, знание, просвещение, и) отдых, к) свободное время;
        а) для создания изобилия еды таланты Астреллы разрабатывают…
        б) для создания изобилия одежды таланты Астреллы разрабатывают… и т. д., вплоть до раздела десятого…
        к) для обеспечения изобилия свободного времени таланты Астреллы разрабатывают автоматы, избавляющие от отупляющего, нетворческого труда. Главный вклад в данное время - комнатно-кухонный автомат “киберприслуга”, освобождающий женщину от одуряющего труда по домашнему хозяйству”.
        В общем десять разделов, в каждом перечень тем с указанием “главного вклада” - самой злободневной темы. Гвинг даже предлагал составить список ответственных за вклады и указать сроки выполнения.
        Не скрывая негодования, Ридда отвечала с сердитой иронией. Она сказала, что выступавший, видимо, не очень четко понимает разницу между интуицией и инструкцией, советовала заглянуть в толковый словарь. Сказала, что привлекательная на первый взгляд конкретность Гвинга на самом деле сковывает инициативу; нельзя же из?за каждой новой идеи ученого собирать общее собрание жителей Астреллы, чтобы внести поправку в свод законов. Сказала, что подлинные, “чистые” таланты не пойдут на пустопорожнюю дискуссию о том, какой “вклад” главный и какой - не самый главный; назвала речь Гвинга псевдологическим дляканьем (“для обеспечения”, “для благоденствия”, “для еды”, “для одежды”…). Впоследствии сторонников Гвинга так и называли дляками.
        Приверженцев же Ридды именовали нутристами, поскольку они говорили, что у настоящего таланта есть внутренняя потребность творчества, ему наставление не нужно.
        Полемика дляков с нутристами продолжалась устно и в печати.
        Перебирая статьи, вслушиваясь в раскаты давно отгремевших споров, невольно пожимаешь плечами: к чему столько страсти? Астрелла - питомник свободного творчества. Вот и твори каждый по своему вкусу: дляки - для практической пользы, нутристы - по внутреннему побуждению, от нутра.
        Но в том-то и дело, что отвлеченные, казалось бы, споры о творческих задачах были тесно связаны с насущным вопросом выбора орбиты. Дляки требовали держаться поближе к Вдагу, нутристы предпочитали удалиться. А эта астрономическая альтернатива, в свою очередь, определялась житейскими желаниями. Дляки хотели перенести свои опыты на Вдаг, а “чистые” не нуждались во Вдаге, даже боялись возвращения. Возможно, они опасались, что Вдаг начнет пересортировку. Дляки явно были полезны планете, их оставили бы на Астрелле, нутристы же со своими отвлеченными и эстетическими идеями могли показаться и необязательными.
        Однако по неписаному этикету Вдага о житейских нуждах не полагалось говорить вслух. Рассуждать надо было о нравственности, справедливости, доброте, красоте. И самих себя спорщики убеждали, что “хочется - не хочется” для них не играет роли. Они пекутся только о правде, о всеобщем благе. Толковали о всеобщем благе, а руки поднимали за “хочется”. Большинству не хотелось возвращаться на голодающий Вдаг. Большинство проголосовало за удаленную орбиту.
        Ридда победила, но победа ее не успокоила. Дляки остались в меньшинстве… чересчур влиятельном. Ведь почти все “перспективные” принадлежали к длякам. (О неблагодарные, именно их Ридда окружала особенной заботой!) Такова была логика их деятельности. Практичные изобретения “перспективных” были близки к завершению, пора было переносить их на поля и в цехи. К длякам примыкали и “масштабные”, для которых Астрелла была маловата, например Грд - теоретик управления климатом, инженер Чрз - автор проекта укрощения землетрясений, бесполезного на астероиде, где землетрясений не бывало вообще. Все народ активный, деятельный и настойчивый. И Ридда понимала, что дляки не успокоятся, что-то будут предпринимать.
        Действительно, на следующее же заседание правления дляки явились с петицией. Они хотели покинуть Астреллу, просили им предоставить ракету.
        - И скатертью дорога! - фыркнула Ридда сгоряча. - Без вас воздух будет чище. Копоти меньше, в прямом смысле тоже.
        Хитрый Бонгр, друг Ласаха, однако, переубедил ее. На заседании он произнес речь о благородстве, товарищеской солидарности и трусливой подлости предательского сепаратизма. Позже Ридце объяснил, что раскол бунтовщиков на “раскаявшихся” и “неисправимых” подрывает позиции оставшихся. Дурной пример заразителен. За первой группой побежит каяться вторая, начнется бегство вперегонки, а с немногочисленными оставшимися (“с возвышенными душами, с рыцарями чести и принципа”, - сказал Бонгр) Вдаг церемониться не будет.
        Короче: без дляков нутристы не чувствовали себя уверенно.
        Петицию отклонили под тем предлогом, что ракета на Астрелле единственная.
        Получив отказ, Гвинг подал прошение о том, чтобы длякам разрешили по радио передать результаты своих исследований. Казалось бы, и бескорыстно, и благородно, и для нутристов безвредно. Но Бонгр воспротивился и тут, произнес еще одну речь, на этот раз о скромности, хулил выскочек, старающихся выделиться на общем фоне. Мотив был тот же: не показать Влагу, что на Астрелле раздоры. Проголосовали. Гвинг остался в меньшинстве.
        Но Ридда понимала, что главный дляк не отступится. В просьбах отказали, попробует захватить ракету силой. Ридда уговорила Здарга поставить охрану на ракетодроме, расставила посты и возле дома Здарга. Все предусмотрела она, не догадалась о самом существенном - о том, что глава талантов колеблется сам, сочувствует длякам… даже не прочь покинуть Астреллу.
        Странный каприз, непонятная прихоть гения, даже некрасивая, этакая непоследовательная неустойчивость. Но если проследить ход научной мысли Здарга, вывод получается очень последовательный.
        Всю жизнь Здарга тянуло в неведомое, всюду он хотел быть открывателем, самым-самым первым, пионером мысли, разведчиком разведчиков. Его Грави-Вдаги были лестницей в неслыханное. Грави-Вдаг - 1 м - это лаборатория, Грави-Вдаг - 10 м - новая медицина, Грави-Вдаг - 100 м - новая агротехника, Грави-Вдаг - 10 км - новая астрономия. Рычаги погоды, рычаги природы, рычаги, переворачивающие небесные тела, осуществленная мечта нашего Архимеда. Грави-Вдаг - точка опоры для переворачивания миров. И довольно возни с рычагами! Пусть повторяльщики повторяют Здарга, двигают Их-Луну туда-сюда. Здаргу надоели орбиты и приливы. Здарг увлечен искусственным солнцем. Опять неслыханное, небывалое! Солнца еще не зажигали смертные. Наш античный титан Прометей всего лишь украл готовый небесный огонь.
        Но вот солнце зажглось, сияет, греет, нежит, загаром красит стройные тела астреллиток. Проверено, стало привычным. Повторялыцики, если хотят, могут развлекаться новенькими солнцами. А чем заняться Здаргу? Где еще осталось невозможное?
        И вспоминается то, от чего он сам отказался так недавно.
        Приливами невозможно прокормить Вдаг. Но нельзя ли прокормиться на самой Луне?
        Гравитация мала? Их-Луна не удержит воздух и воду. Увеличить гравитацию? Но для этого мощность гравистанций должна быть в десятки тысяч раз больше, чем на Астрелле, техника не сразу делает такие скачки. Кроме того, нужна еще шахта к центру тяжести Их-Луны, колодец в полторы тысячи километров глубиной. Для водного Вдага что-то невероятное. “Невозможная мощность, невозможная шахта” - так возражал Здарг мечтателям в свое время. Но сейчас он подумал: нет ли других решений? Наука, как и транспорт, не штурмует вершины в лоб, ищет пологие, хотя бы и более длинные, пути. Если сверхглубокая шахта - главное препятствие, нельзя ли обойтись без сверхглубоких шахт?
        “Наоборот нельзя ли?” - как всегда, вопрошает себя Здарг.
        Не одна сверхшахта, а десяток тысяч мелких. Не одна сверхстанция, а десяток тысяч стандартных, таких же, как на Астрелле, давно освоенных техникой. Расставить их можно в шахматном порядке, заглубив километров на тридцать. Горбы тяготения снять добавочными станциями на пересечении диагоналей.
        Удивительное получится небесное тело с усиленным напряжением тяжести только в коре.
        Хватит ли прочности у пород? Не начнет ли кора отслаиваться от мантии? Опыты провести бы. Нет возможности. Их-Луна далеко. Здарг делает расчеты, накладывает сетку станций на карту, делает привязку в зависимости от кратеров и хребтов, составляет пояснительную записку… и кладет папку в шкаф.
        Астрелле этот проект не нужен. И нет возможности опробовать его даже для личного удовольствия Здарга. Имеется одна-единственная станция Грави-Вдаг - 30 км, обеспечивающая все нужды, еще одна - на гравибуксире. Третью и соорудить нельзя. Нет промышленности, рук рабочих нет.
        Остается теоретизирование.
        Предположим, оживление Их-Луны удалось. Добыто нужное количество воды и газов, моря залиты, атмосфера заполнена, почвы созданы, засеяны…
        Вероятно, лет через сорок - пятьдесят потребуется еще одна луна, третья, четвертая. Спутники можно отобрать у дальних планет, гравитационными атаками изменить их орбиту, привести ближе к Солнцу и Вдагу. Но вот вопрос: как располагать их? Системы из трех-четырех тел неустойчивы, орбиты их изменчивы, соседи становятся антиподами, антиподы - соседями. Планировать экономику плавучих островов не так удобно. Еще труднее агротехника на планетах с неопределенными орбитами, изменчивыми сезонами, растяжимыми зимой и летом. Но самое страшное - взаимное притяжение, вечная угроза космического столкновения, страшнейшей из катастроф. Нелегко регулировать движение на магистрали, если автобусы сами собой склонны притягиваться друг к другу.
        Зная все это, Здарг написал в свое время: “Неизбежно мы приходим к необходимости ограничить рост…”
        О росте он подспудно думал все время. И где-то ему вспомнилось ядро нашей Галактики. Ядро вращается как твердое тело. Почему-то оно не сжимается, звезды там не притягиваются друг к другу. Почему? Чтобы расставлять планеты в космосе, надо бы узнать тайну Галактического Ядра.
        К сожалению, Здарг живет в эпоху ядерных ракет, когда сотни километров в секунду - предел для техники. Скорость света для него - далекое-далекое будущее, межзвездные перелеты - научная фантастика, полет в Ядро - фантастика почти ненаучная. Мечтать об экспедиции не приходится. Остаются опыты. Надо расставить в космосе сотни, а может, и тысячи Грави-Вдагов, посмотреть, как они будут двигаться, в каких условиях парализуется тяготение.
        Здарг составляет проект гравитационного полигона.
        Но Астрелле такой размах не под силу, и нет в нем нужды. Астрелле с лихвой хватает своей территории. У каждого таланта усадьба в сто гектаров, а хочешь триста - получай триста. Вот для Вдага расстановка жилых планет - практическая задача ближайших десятилетий.
        Папки лежат в шкафу.
        Здарг томится от невозможности перейти от формул к делу.
        Был бы молодым, бросил бы все и удрал на Вдаг. Молодые легки на подъем; у них багажа мало. Багажом Здарга была Астрелла, он задумал эту школу талантов, привлек в нее ученых, отвечал перед ними. Здарг разрывался, и кто знает, что перевесило бы: чувство долга или тяга к новизне? Но тут Ридда совершила непростительную ошибку: невольно ускорила события, приведя к Здаргу вождя дляков.
        Зачем? По обыкновению Ридда переоценила своего кумира. Она полагала, что Здарг своей логикой, эрудицией, авторитетом раздавит неуклюжего дляка. Просветленный и пристыженный Гвинг превратится в верного здаргиста, прекратит утомительную борьбу.
        Но коса нашла на камень.
        И косой оказался Здарг, потому что сам он колебался.
        Художники Вдага не раз изображали сцену встречи. Если анаподировать ее, перевести на земные образы, получится примерно такое: полумрак просторного кабинета, на большом пустоватом столе (Здарг методичен, не разбрасывает бумаги как попало) - настольная лампа. Она отражается в чистом стекле, скупо освещает две фигуры, такие разные. Рассеченное шрамом лицо Гвинга почти страшно, единственный глаз выпучен, губы закушены. Он уселся в кресле глубоко и прочно, мощными руками держится за подлокотники, всей позой показывает, что его не сдвинешь на волос. А перед ним возвышается статный Здарг, этакий былинный богатырь. Кажется, одной рукой нажмет - и мокрое место останется от противника. Но не нажимает богатырь. Нет в его позе уверенности. Руки убрал за спину, склонился, слушает. Мог бы раздавить - спрашивает вместо того.
        Не было твердости у титана. И кончилась встреча победой мрачного гнома. Здарг обещал помочь длякам, способствовать их победу. Так по крайней мере утверждал Гвинг впоследствии.
        Так утверждал Гвинг. Свидетельства Здарга нет. Он дал слово молчать.
        Все равно тайна не осталась в тайне. Ракета была рассчитана на двенадцать мест; Гвингу нужно было набрать двенадцать участников. Двенадцать ученых готовились к отъезду, этого нельзя было не заметить. У кого-то были жены, жены догадались или выведали, по секрету рассказали лучшим подругам…
        Короче, не прошло и двух дней после той решающей беседы, как Ридда, вбежав к Здаргу, еще с порога объявила, что эти подлецы, эти скоты неблагодарные, эти подонки, выродки, крохоборы безмозглые (в лексиконе Вдага достаточно ругательств) задумали побег.
        И тут она узнает, что Здарг сочувствует безмозглым крохоборам. Больше того, сам хотел бы вернуться на Вдаг.
        Последовала бурная сцена. Ридда стыдила Здарга и умоляла его. Ридда плакала, стояла на коленях и грозила отравиться. Ридда кричала на своего полубога и целовала ему руки. Если вдуматься, пожалуй, в тот вечер Ридда изменила сама себе. Всю жизнь она сражалась за интересы Здарга, поддерживала все его начинания, оправдывала все прихоти, все зигзаги поведения. Почему же именно на этом зигзаге она вступила в спор со своим кумиром? Вероятно, испугалась за него. Испугалась, что от кумира отвернутся и Вдаг и Астрелла, он окажется между двумя стульями. Да, жители Астреллы боготворили Здарга, считали если не богом, то пророком, во всяком случае. Но пророк, Ридда понимала это, должен потакать своим приверженцам. Верующие позволяют вести себя, но только туда, куда им хочется идти. Лидер, сворачивающий слишком резко и часто, рискует остаться без последователей. А потеряв последователей, теряет вес, с ним перестают считаться и противники. Ридда подумала, что академики Вдага будут мстить Здаргу за непокорность, навяжут ему унизительную роль раскаявшегося блудного сына, вместо того чтобы рассматривать проекты по
существу. И превратится он в прожектера, борца с ветряными мельницами. В конце жизни испытает то, чего избежал в начале.
        - Только не бегство, только не бегство! - молила она, ломая руки. - Обещай мне не торопиться. Дай честное слово!
        Здарг дал слово… и нарушил его немедленно. Не было возможности не торопиться. Здарг понял, что Ридда утром, не откладывая, оповестит Астреллу о заговоре. Стало быть, раздумывая и медля, Здарг предаст доверившихся ему дляков. Как только Ридда ушла, Здарг прошелся по комнате раз, другой, все взвесил, решился и снял трубку видеофона, чтобы позвонить Гвингу.
        Ридда вышла от своего любимца расстроенная и заплаканная, с грязными потеками краски, смытой слезами с ресниц. Было уже очень поздно - около часу ночи по нашим понятиям - и очень темно, потому что собственной луной Астрелла еще не обзавелась. Придерживая пальцами виски, Ридда брела по каменистым тропинкам. У нее разыгралась мигрень. Казалось, кто-то залез в мозг и никак не может выбраться, давит на череп изнутри, то ли сверлит кость буравчиком, то ли проломить старается. И всю дорогу Ридда думала только о головной боли: скорее бы добраться до дому, принять снотворное, вытянуться в постели, дождаться, чтобы дурман заглушил боль.
        На все это ушло полчаса. (“Проклятые полчаса!” - писала она позже в воспоминаниях.) Когда боль растворилась, Ридда подумала, что дляки трепыхаются последнюю ночку, завтра поутру их всех приберут к рукам, голубчиков… И вдруг отчетливо поняла, что и Здарг это понял тоже, совесть заставит его предупредить Гвинга, и побег состоится именно в эту ночь.
        Рывком сбросив одеяло, Ридда схватила видеофон.
        Но кому звонить? Ласаху? Разве этот мягкотелый может сопротивляться кому?нибудь? Бонгру? Тот пожестче, но и похитрее, предпочитает жар загребать чужими руками. Эх, мужчины, мужчины, нет на свете мужчин! Напрасно смелость называют мужеством.
        Ридда вызвала охрану космодрома.
        - Да, к ракете прошла группа, - сонным голосом сказал дежурный. - Но сам президент провожал их. Он и сейчас с ними.
        - Задержите! - закричала Ридда не своим голосом. - Любыми средствами не допустите взлета. Здарга похитили. Его увели силой.
        - Есть задержать! Есть не допустить! - Дежурный испуган. Боится, что ему придется отвечать за недосмотр.
        - И осветите ракетодром. И меня подключите к селектору. Я хочу видеть, как вы шевелитесь там.
        Когда экран осветился, Ридда увидела обширное ровное поле, единственное ровное поле на скалистой Астрелле. По нему метались лучи, освещая суетливые фигурки.
        И вдруг фигурки ложатся все разом.
        - Дежурный, в чем дело? Почему охрана залегла?
        - Нарушители отстреливаются, госпожа Ридда. Оказывают вооруженное сопротивление.
        Действительно, экран исчерчен резкими светлыми линиями. Так выглядят трассы смертоносных лучей фотонных пистолетов.
        Оторвавшись от экрана, Ридда сама звонит в штаб, разыскивает командиров десяток, связных.
        А минуты идут. Фигурки все еще лежат. Приподнимаются на миг и тут же падают. Над их головами ходят, скрещиваясь, как бы фехтуют, лучевые шпаги. Фехтуют, пожалуй, все ленивее. То ли батареи в пистолетах иссякают, то ли иссякает живая сила. Некоторые из сражающихся уже не поднимают головы.
        Но вот появилась подмога. По полю мчится машина, за ней другая. Новые фигурки раскатываются горошинами. Расцветают букеты лучей. Все они упираются в кучку беглецов.
        Дляки, видимо, поняли безнадежность своего дела. Кто-то рослый поднялся на их стороне, кричит, размахивая руками. Сдается или зовет в атаку - не разберешь. Луч чиркнул по нему, рослый рухнул разом, как подпиленный. Преследователи поднялись с жидким “ура!”, уцелевшие дляки подняли руки.
        Круглое лицо дежурного заслонило экран. Круглые глаза смотрели растерянно, пухлые губы шлепали беззвучно, не сразу сумели выговорить:
        - Госпо-спожа Ридда. Там убитые. Там Здарг убитый.
        Ридда завизжала и кулаком ударила по экрану. Трубка лопнула с треском.
        Здарг еще не был мертв, но приближался к смерти. Умирал тяжело, страшно и неаккуратно, как умирают рассеченные лучом надвое. Могучее тело еще боролось, руки судорожно удерживали бесчувственную парализованную нижнюю половину, глотка взывала: “Я Здарг. Я ранен. Ко мне! Доктора Здаргу!” Слова перемежались звериным воем боли. И снова: “Я Здарг. Доктора. Ранен Здарг!” Кто-то побежал за врачом, может быть, тот самый, который раскроил Здарга. Кто-то пытался перевязать рану, стянуть артерии. Но кровь лилась наружу и внутрь… и с кровью уходила сила. Крик становился все глуше; Здарг уже не вопил, а подвывал, не требовал, а просил: “Доктора… пожалуйста! Здаргу плохо… худо Здаргу…”
        Стон переходит в хрип, в шепот. И выплывает из самых глубин мозга последняя мольба, последняя надежда, самая сокровенная: “Мама, бо-бо!”
        Так ушел из жизни Здарг, величайший из ученых планеты Вдаг, самый волевой, самый напористый, самый непреклонный. Ушел непреклонный в тот день, когда заколебался.
        Проклятая обязанность у биографов. Вынуждены мы описать смерть своего героя.
        Целый месяц Астрелла была в трауре: ни единой песни, ни кино, ни концертов, по ночам свет вполнакала. У женщин заплаканные лица, у мужчин нахмуренные. Даже молодожены были не очень счастливы в тот месяц.
        Астреллиты искренне любили Здарга. Ему были благодарны за избавление от скудной жизни на Вдаге, им восхищались как ученым и как мыслителем, без зависти признавали превосходство. Здарг был выше корысти и выше зависти. После смерти он стал эталоном добродетели.
        В разгар траура начался суд над убийцами Здарга. Обвинялись трое: Гвинг и два его спутника, захваченные на космодроме. Удивляться тут нечему. Луч не пуля, на нем не написано, из какого ствола он вылетел. В сражении все водили лучом направо-налево, установить, кто именно скосил Здарга, было невозможно. Здарга любили. Считаться даже нечаянным убийцей никому не хотелось. Говорилось уже не раз, что астреллиты очень склонны к самообману. Они легко уговаривают себя, что виноваты другие: “Кто угодно, только не я”. Охранники хором и поодиночке уверяли, что их лучеметы в этот момент бездействовали. Чей же работал? Видимо, лучемет беглецов. Так к обвинению в похищении Здарга было добавлено еще и обвинение в умышленном убийстве: дляки прятались за спину Здарга и в ярости убили его, видя неизбежность поражения.
        Выгораживая себя, дали нужные показания и спутники Гвинга. Испуганные до тошноты, не глядя в сердито гудящий зал, они каялись, проклиная зачинщика. И кто-то припомнил, будто бы Гвинг говорил, что Здарга надо увезти силой, если он будет колебаться, что его присутствие - залог их безопасности.
        Стало быть, похитил, считал заложником, заложника убил.
        Только Гвинг не испугался. Сутулый и корявый, стоял на помосте, сверлил единственным глазом враждебные лица. Он ничего не смягчал, ни на кого не сваливал, себя не выгораживал. Да, он хотел похитить ракету, чтобы бежать от своры эгоистов. Нет, Здарга не собирался похищать, но думал, что Здарг колеблется, сам будет благодарен, если его увезут силой. Нет, не считал Здарга заложником, но понимал, что присутствие Здарга - залог их безопасности, может, и говорил такие слова.
        Конечно, эти полупризнания были приняты за признание вины.
        И держался Гвинг вызывающе, почти грубо. Он оскорбил Ридду, оскорбил Бонгра, назвал его эстетствующим циником, а Ласаха - юродивым. И оскорбил всех талантов Астреллы, сказавши в заключительном слове: “Я ничего не прошу у вас, ханжи. Вы сами убили Здарга нечаянно, но убили бы его умышленно, если бы он повернул Астреллу назад. Все ваши словеса о чистоте и нравственности - болтовня, вы цените только свои тухлые домишки, вонючий ужин и мягкую постель. И меня вы убьете, потому что я ваша совесть, а совесть - неприятное чувство, раздражающее, жевать мешает спокойно”.
        И крикливая совесть была уничтожена. Гвинга казнили, соучастники его отделались домашним арестом.
        “Король умер!” За этим следует: “Да здравствует король!”
        Здарга похоронили, оплакали, отомстили, кто-то должен был занять его место. Ридда была законным заместителем, но Ридда отказалась. Она даже не явилась на общее собрание астреллитов, просила Бонгра зачитать ее послание. Ридда писала, что недостойна управлять Астреллой, потому что не сумела уберечь Здарга, подавлена и понимает свою вину. Вина же ее в том, что она допускала и даже поощряла длячество, вместо того чтобы вырвать самые корни этого ядовитого дерева. Корнем же длячества является, по ее мнению, творческое бесплодие, нескромный гигантизм, заменяющий недоступную бездари оригинальность. И Ридда настаивала, чтобы в дальнейшем гигантизм не допускался, чтобы даже в устав Астреллы в параграф третий внесли слова: “Целью истинных талантов является прогресс науки… качественный, а не количественный”.
        Поправка была принята охотно и без обсуждения. Половину присутствующих вообще не интересовал прогресс: качественный, количественный - какая разница? И только историки задним числом отмечают, что в этот день Астрелла окончательно встала на путь ограничительного развития. Талант превозносился по-прежнему, но тематика творчества направлялась в одну сторону. Нежелательными признавались количественные изобретения, то есть нужные для массового производства, для промышленности. Вся техника отбрасывалась.
        Один из моих редакторов заметил, что я тут должен был бы раздвоить повествование. Вероятно, в Звездном Шаре с его миллионами миров, тысячами и тысячами цивилизаций нашлись и такие, где история сложилась иначе: грубые и фанатичные дляки подавили чувствительных нутристов, казнили какую?нибудь другую Ридду, капитаном поставили другого Гвинга.
        Представьте себе, и я задал этот вопрос моему куратору в Звездном Шаре.
        - Не припомню, - сказал он. - Кажется, не было такого варианта. Пожалуй, и не могло быть. Ведь дляки хотели вернуться на Вдаг. Они и вернулись бы… и влились бы в общепланетную науку. У них не могло быть изолированной самостоятельной истории. За изоляцию стояли нутристы, те, которые могли творить в башне из слоновой кости. Вот они и отстояли изолированность своей космической летающей башни. А дляки ликвидировали бы ее.
        И в президенты Ридда предлагала убежденного изоляциониста - Ласаха. Имя это встретили овациями. Ласаха, мягкого, доброжелательного и снисходительного исполнителя просьб, любили все.
        Бонгр вытащил на трибуну упирающегося друга.
        - Я боюсь не оправдать вашего доверия, - негромко сказал он, глядя на толпу светлыми глазами. - Вы вручаете мне так много: и все имущество Астреллы, и судьбу стольких хороших талантов - это еще дороже. Я постараюсь распоряжаться наилучшим образом, так, чтобы все были счастливы. Какое нужно вам счастье, это мы обсудим с каждым в отдельности. Это хорошо, что вы все рядом. Я всегда полагал, что счастье можно дать только конкретному лицу, соседу, близкому. Далекий далеко, его не видишь, не чувствуешь, не слышишь возражений и поправок. Я всегда удивлялся тем, кто брался осчастливить всю планету Вдаг, но семье своей не дал счастья. Однако разрешите мне не теоретизировать. Позвольте приступить к делу…
        Все были в восторге. Мужчины кричали “ура!”, женщины утирали слезы, восклицали в умилении: “Какой у нас хороший президент! Он гораздо лучше Здарга”.
        Конечно, величественный Здарг, слишком умный, слишком могучий, был далек и непонятен. Куда ближе этот - заботящийся о ближних.
        Ласах в дальнейшем выступал мало, предпочитал делать, а не рассуждать. А разъяснение его позиции и полемику с подавленными, но не переубежденными дляками взял на себя Бонгр.
        Привожу отрывки из его печатных высказываний:
        “…Никто не будет спорить, что сапиенс - вершина достижений природы. Долгим извилистым путем взбиралась материя к этой вершине, сбрасывая в утиль неудачные варианты, пока не сформировала самое совершенное из живых существ - разумное.
        Долгим извилистым путем шла мысль разумных существ, сбрасывая в утиль ошибочные варианты, пока наука не пришла к величайшей из вершин - создала управляемую планету - Астреллу.
        Сапиенсы - авангард природы, таланты - авангард сапиенсов. Здесь, на Астрелле, собран авангард авангарда. Чем мы заняты? Изучением самого сложного, самого увлекательного, самого наиважнейшего: авангарда авангарда. Мы познаем себя…”
        “Мы - авангард, а не буксир, вытаскивающий застрявших в грязи. Мы - разведка. Мы - впередсмотрящие, мы - пример и идеал. Преступно сводить всю науку к вытягиванию отстающих на средний уровень. Это означает топтаться на месте, на этом самом среднем уровне. Быть ли Астрелле ракетой в небе или тягачом, буксующим в грязи, - вот о чем спор у нас с дляками”.
        “…Недоброй памяти дляки обвиняли нас в пренебрежении к простым сапиенсам, к преувеличенной заботе об элите, об исключительных личностях - о гениях.
        Упреки напрасны. Мы лелеем не гениев, а гениальность. В чем разница? Мы считаем, что каждый сапиенс - потенциальный гений, нужно только пробудить скрытые в нем возможности, чудесные резервы мозга, которые мы обнаруживаем так редко и всегда с удивлением.
        Нас потрясают гениальные арифметические способности простых сапиенсов, перемножающих в уме шестизначные числа. Потрясают гениальные всплески памяти, когда из глубины выплывают сценки детства с мельчайшими подробностями: слова, голоса, обивка мебели, узоры на обоях. Еще примеры? А таинственная телепатия: сверхслух, сверхзрение любящих родителей, жены, сестры, брата, узнающих о трагической гибели родных, улавливающих призывы о помощи за тысячи километров! Ведь это все есть в мозгу, только проявляется не всегда, обычно в час смертельной опасности.
        Нет, я не предлагаю подвергать вашу жизнь смертельной опасности, чтобы изучать телепатическую сверхчувствительность. Есть и другие ворота в заповедный сад сверхспособностей. Не только большое горе, но и большая радость рождает вдохновение. Вспомните, сколько стихов, картин, мелодий, танцев породило упоение любви, торжество победы.
        Вдохновение в экстазе счастья - вот наш метод…”
        В идеях Бонгр не расходился с Ласахом. Тон у него был несколько иной: чуточку хвастливый, чуточку льстивый. Но историки не называют Бонгра ни хвастуном, ни льстецом. Его считают циником и дипломатом. Как дипломат Бонгр полагал, что астреллиты падки на лесть. И в самом деле, легко ли устоять, когда тебя убеждают, что ты избранник, авангард авангарда, потенциальный гений. И обещают, что ты проявишь гениальность в экстазе счастья. Кто же откажется от такой теории, таких опытов?
        Возможно, вы заметили также, что высказывания Бонгра противоречивы. Если “мы авангард, а не буксир”, зачем же пробуждать талант у тех, кто не проявил таланта, брать на буксир отстающих. Но тут сказалась противоречивость позиции всех нутристов. Они были противниками дляков, но вместе с тем дляками… для жителей Астреллы. Обещали счастье, но ограниченному кругу: только пассажирам космической яхты. Строили модель с четкими граничными условиями.
        Так или иначе, пока Бонгр занимался теоретизированием, Ласах всерьез приступил к выполнению своей программы пробуждения талантов.
        Щедрые богатства Астреллы позволяли дать очень много. Но что давать? Ласах подошел к проблеме как исследователь. Создал специальный Институт теории счастья (НИИТС) с лабораториями счастья долговременного, мгновенного, внешнего, внутреннего, чувственного, разумного, вдохновенного. И начал обследование, чтобы выяснить, в чем персональное счастье каждого астреллита. Начал, как водится, с анкет.
        Некоторые из них сохранились. Мне доставили их из архива. Я сам держал в руках эти тетрадочки, довольно толстые, 24 странички, несколько сотен вопросов по семи разделам в соответствии с семью лабораториями НИИТС.
        Во введении писалось:
        “Задача анкеты выяснить, какое счастье, долговременное или экстатическое, для вас желательно, которое доставляет вам наибольшее удовольствие, какое вызывает творческий подъем.
        Просим отнестись к анкете внимательно, отвечать продуманно и чистосердечно. Точность ваших ответов будет способствовать и личному вашему счастью, и совершенствованию будущих поколений”.
        Далее следовал вопросник:
        1. О чем вы мечтали в детстве до 12 лет (подвиги, слава, богатство, дом, вещи, одежда, любовь, семья, путешествия, приключения, спортивные успехи)? Нужное подчеркните, ненужное зачеркните, главное подчеркните дважды, не упомянутое впишите.
        2. Сбылись ли ваши мечты (не сбылись, сбылись, сбылись частично, сбылись позже… и т. д.)?
        3. О чем мечтали ваши родители (подвиги, слава, богатство…)?
        4. Сбылись ли их мечты?
        Второй раздел был посвящен экстатическому счастью:
        1. Бывали в вашей жизни полностью счастливые дни, часы, мгновения? Сколько вы можете припомнить?
        2. Что именно доставляет вам наибольшее счастье (любовь, веселье в обществе, опьянение, вдохновение, похвалы, подарки, награды, приобретения, исполнение желаний, самоудовлетворение, красивые вещи, творчество, искусство, восприятие искусства…)? Зачеркните, подчеркните, подчеркните дважды, не упомянутое впишите…
        3. Что вы испытываете в мгновения полного счастья (восторг, тихое блаженство, спокойное удовлетворение, экстаз, прилив энергии, творческий подъем)?
        4. Как вы выражаете радость (песни, хохот, танцы, бурные телодвижения, не выражаете внешне)?
        Привожу также вопросы из последнего раздела анкеты:
        1. Ваша творческая деятельность (находится в активной фазе, в латентной, скрытой фазе, получила признание, признана частично, не получила признания).
        2. Вашу творческую деятельность подготовили (отличные успехи в учебе, любознательность, мечтательность, склонность к фантазии, независимость суждений, самоуверенность, находчивость, богатое воображение, другое - что?).
        3. Наиболее важные результаты у вас получаются (в итоге целеустремленных действий, при размышлении, случайно, по аналогии, в спорах, интуитивно, другим способом - каким?).
        4. Наилучшие идеи приходят к вам (в рабочие часы, на отдыхе, при сильной радости, в опасные минуты, в подавленном состоянии, во сне, в момент пробуждения, при опьянении, в других условиях - каких?) и т. д. и т. д. Не будем переписывать 24 страницы.
        Анкетой обследование не исчерпывалось. Ласах считал, что анкета только черновик истины. Говорил: “Не каждый знает о себе правду, не каждый пишет правду. Кое?что скрывает, грешки оправдывает, себя приукрашивает, нередко переоценивает”. Поэтому за анкетой следовали собеседования с глазу на глаз, с вызовом на откровенность. Последняя беседа проводилась под гипнозом. Из протоколов известно, что не все соглашались на гипноз, особенно неблагонадежные дляки. Видимо, боялись выдать свои симпатии к Гвингу. Женщины шли охотно, легко поддавались гипнозу, подробнейшим образом выкладывали самые интимные тайны. Возможно, пресловутая женская стыдливость утомляла уроженок Вдага, как утомляют нарядные, но слишком тесные туфли. И примерно каждая третья девушка под гипнозом объяснялась Ласаху в любви. Тот был крайне смущен, он совсем не добивался массового успеха. Но, видимо, тут играла роль его должность. Девушки Вдага с детства мечтают о прекрасных принцах. Прекрасным Ласах не был, но по положению - выше принца. Его возлюбленная стала бы первой дамой Астреллы.
        После анкет, бесед и гипноза писалось психологическое заключение: “Путь к личному счастью гражданина Астреллы”. Многие из заключений писал сам Ласах. Любопытно отметить, что этот доброжелатель становился беспощадным в своих психомедицинских выводах. Насмешливый циник Бонгр не мог бы писать жестче. Например:
        I. Скульптор Г. 34 года. Женат. Двое детей.
        Жалобы: пишет, что ему мешают прославить освобожденную Астреллу небывалыми произведениями искусства. Предлагает все горы и утесы превратить в портреты и аллегорические фигуры, изображающие подвиги независимых талантов. Пишет о талантах и Здарге, думает о личной славе, о том, что на веки веков останется в космосе планета, облик которой сформирован скульптором Г.
        Анамнез: действительно погружен в творчество, других интересов не имеет. К семье равнодушен, о детях заботится мало, друзей не нашел. Сходится туго, в обществе молчит, замыкается в себе. Малообразован, слова подыскивает с трудом, за пределами специальности ничего не знает, разговор поддержать не может. В мире искусства авторитетом не пользуется, считается середняком.
        Диагноз: по-видимому, гигантомания - подсознательный реванш за поражения в главном русле искусства. Не сумел превзойти в качестве, надеется выделиться размахом, масштабом. Если не самая художественная скульптура, пусть будет самая грандиозная!
        Разрешить ему уродовать Астреллу?
        Вообще будет ли это красиво, если у гор появятся носы, уши и усы? Будут ли способствовать уважению к Здаргу шоссе, проложенное по переносице, и туристские костры в ноздре?
        Терапия: путь к счастью скульптора Г.
        Поручить ему представить макет пластического оформления Астреллы: для начала метровую, потом трехметровую, потом десятиметровую модель. Макеты выставить, обсудить. Вне зависимости от обсуждения разрешить Г. испортить одну из гор, снабдив его необходимой техникой. Думаю, что этой деятельности Г. хватит на всю жизнь, если он не остынет к своему проекту.
        Так личность за личностью. У каждой как бы история болезни: жалобы, анамнез, диагноз и предписания.
        II. А. С. Хранитель склада. 37 лет. Женат. Трое детей.
        По происхождению - крестьянин среднего достатка. Работал грузчиком на складе, стал кладовщиком. Оказался рачительным, бережливым работником. Со складов Академии Вдага перешел на Астреллу. Необразован, но сметлив. Управляется с вычислительной машиной, не зная алгебры.
        В анкете пишет, что мечтает об исследовательской работе, хочет получить образование, стать психологом, пробуждать дремлющие таланты. Как выяснилось в собеседовании, на самом деле не интересуется наукой, просто подлаживается к общему веянию. Уверен, что отлично разбирается в характерах, хотя всех одинаково считает выжигами и жуликами. Учиться вовсе не хочет, учение и всякий труд считает вынужденной платой за снабжение, научные занятия - платой за самое щедрое снабжение.
        Основная черта характера - жадность. Скопидом по натуре. Именно поэтому был рачительным кладовщиком. Вещи уважает и понимает, о вещах говорит с упоением, знаток мебели и фурнитуры, тканей и одежды: летней, зимней, демисезонной, расцветки, фасона, покроя, подкладки, бортовки. Все свободное время проводит дома: благоустраивает, красит, мастерит шкафчики, вешалки, полочки для книг, книги переплетает, но не читает. Говорит: “Некогда!”
        Путь к личному счастью:
        Поручить А. С. отделку жилья талантов. Объявить его собственный дом образцово-показательным жильем, разрешить ему брать со складов любые предметы обстановки “для обкатки”. Уверить, что это и есть научно-исследовательская работа по психологии быта. Пусть даже пишет диссертацию: “Взаимоотношения личности с предметами домашнего обихода”.
        III. Лаборантка В. 23 года. Незамужняя.
        В анкете пишет, что мечтает стать киноактрисой, играть классические роли, раскрывающие творческие возможности женского сердца. Перечисляет образы молоденьких героинь-любовниц.
        Держится кокетливо, даже вызывающе, как будто каждого мужчину приглашает вступить в любовную игру. В действительности нечувственна, отличительная черта - любовное тщеславие. Хочет, чтобы мужчины соперничали, стараясь привлечь ее внимание, ссорились, еще лучше - дрались на дуэли, даже кончали бы из?за нее самоубийством. О платьях думает больше, чем о поцелуях. По-видимому, кино для нее - возможность показывать себя в разных платьях, позах и ракурсах. Обладая нормальной дозой женского притворства, сумеет на сцене удовлетворительно притворяться равнодушной, ласковой, ревнующей, несчастной, но чувства при этом не выразит, потому что сама В. не способна на чувства, может хорошо сыграть только саму себя: тщеславную притворщицу.
        Рекомендация: написать специально для В. сценарий и дать ей главную роль. Сюжет примерно такой: первая красавица мира, или наследница престола, или наследница миллиардов окружена всеобщим вниманием. Но она всех отвергает, потому что нет среди мужчины, достойного ее, или же (по желанию В.) выбирает идиллического пастушка, ничего не слыхавшего о ее величии и проявившего подлинную любовь.
        Трудно пришлось Ласаху. Всем, не нашедшим себя в творчестве, он обещал счастье для вдохновения. Но как это выполнить практически? Бонгру Ласах говорил с полнейшей откровенностью: “На Астрелле у меня громаднейшие возможности, а результаты меньше, чем за колючей проволокой. Чем богаче сапиенс, тем труднее его осчастливить. Для изголодавшегося корка хлеба - радость, для униженного уважительное слово - благодеяние. А что избалованному астреллиту вежливые слова? Видимо, таковы законы восприятия. От нуля до единицы - громаднейший скачок, от тысячи до миллиона - куда ближе”.
        - Не вернуться ли к нулю? - ехидно улыбался Бонгр.
        Да, у Ласаха были громадные возможности, но какие? Вещи имелись в его распоряжении. Он мог осчастливить тех, кто мечтал о вещах, вроде кладовщика А. С. Но таких уже немного осталось на обеспеченной Астрелле. Большинство насытилось вещами, искало счастья в духовной сфере: хотело признания, власти, любви, славы. Кто-то любил без взаимности, кто-то вздыхал о нежных поцелуях, хотя возраст уже прошел. Кто-то мечтал о победах. А. хотел нокаутировать Б. на ринге, X. хотел нокаутировать У. на конкурсе поэтов. Их победа означала чье-то поражение, их счастье - отказ другого от счастья.
        Как быть? Ласах чувствовал, что он выдает псевдорецепты: не заказ на оформление планеты, а заказ на макет скульптору Г., не признание, а равнодушие к признанию художнику Дв., а тщеславной В. не поклонников, а артистов, играющих поклонение. К видимости счастья склонялся Ласах, и на путь видимости толкал его Бонгр.
        Пожалуй, надо подробнее рассказать о Бонгре - этом сапиенсе, сыгравшем такую важную, по мнению некоторых историков, роковую роль в судьбе Астреллы.
        Как изобразил его анапод? Ничего рокового. Бледное удлиненное лицо, тонкий нос, тонкие губы с легкой усмешкой. Пристальный, проницательный взгляд холодноватых глаз, редкие волосы с белой ниткой пробора, накрахмаленный воротничок, манжеты с запонками, узкие ладони с удлиненными пальцами музыканта. Что сказал бы я на Земле, познакомившись с похожим человеком. Сказал бы, что это сноб, личность равнодушная, очень занятая своей внешностью и своими желаниями, что он никого не любит и не способен к сильной любви, ценит наслаждения, но изысканные, гурман, а не обжора. Тонкие ломтики тонких кушаний на стильных тарелках, тонкий юмор собеседников - вот его стихия, его идеал.
        На Вдаге он был адвокатом, даже преуспевающим. Старался выгородить, избавить от заслуженного наказания разных воров, мошенников, грабителей, убийц, растратчиков и растлителей, если они могли внести хорошую плату, конечно. Выгораживал словом, умным, впечатляющим. “И Бонгр верил в слово, прикрывающее суть, искажающее суть, обеляющее суть. А суть ему представлялась всегда одинаковой: противной и грязной.
        Он владел искусством воздействия словом. Отсюда его интерес ко всякому воздействию искусством: красками, звуками, мелодиями, формами, размерами, позами, жестами, телодвижениями, намеками, тоном, мимикой. Как любитель психологии искусства попал на Астреллу, занимался там психологией искусства, благодаря красноречию начал оказывать влияние, потом заведовал искусствами. Историки отмечают, что Бонгр поддерживал не все направления. Форма занимала его больше содержания. Симфонию он предпочитал опере, балет - драме, архитектуру - скульптуре. А литературу Бонгр вообще не жаловал, ценил только звучные стихи изощренной формы с богатыми аллитерациями и ассонансами, акростихи, буриме, словотворчество. Бонгр отворачивался от изображения жизни. Ибо он верил в слово, но не верил словам.
        Именно он поддержал и распространил на Астрелле квази.
        Что такое квази? Мы бы сказали, что это кино с эффектом присутствия и педалированием сопереживания. Благодаря совершенной стереоскопичности зрителю квази казалось, что он сидит за одним столом с героями, может вступить с ними в спор, может дотронуться до них, чокнуться, тарелку передать. Что касается сопереживания, оно есть и в обычном кино. В квази сопереживание усиливалось особыми химическими таблетками с тем самым ферментом, которого так не хватает шизофреникам. Таблетки эти подавляли критичность зрителя, и он легко верил голосам, уверявшим, что он и есть герой фильма, это он дерется на шпагах, обнимает красавицу, забивает голы под верхнюю планку, надевает лавровый венок.
        Квази распространились повсеместно, сразу же стали любимейшим развлечением астреллитов. Снять квази было легче легкого, тут внушение заменяло качество, маскировало все огрехи артистов и декораторов. Изготовлялись фильмы на все вкусы. “Дочь богини красоты” - фильм по сюжету, предложенному Ласахом, для лаборантки В. брали нарасхват все молоденькие женщины Астреллы. Так приятно было воображать и чувствовать себя желанной, снисходительно дарить мелкие знаки внимания этим “несносным мужчинам”. Тому руку дала поцеловать, тому цветок кинула, вот они и счастливы, глупые.
        Пожилые одинокие женщины вроде секретарши Т. предпочитали квази “Вечерняя песня”. Героиня его - хозяйка придорожной гостиницы. В голове ее одни житейские мелочи: заботы о постельном белье, жуликоватые служанки, пьяные гости. Но вот в гостинице проездом останавливается друг детства хозяйки - ныне пожилой профессор с молоденькой женой из студенток. Жена красива, жадна, расчетлива и развратна, ждет только смерти неразумного ученого. Он заболевает в гостинице, жена его тут же убегает, прихватив все деньги. Но хозяйка самоотверженно выхаживает больного, ученый понимает, кого надо ценить в этой жизни. И последние годы они проводят вместе в увитом плющом домике на склоне горы. Он пишет свои важные книги, она трогательно следит за его диетой.
        Пользовалась популярностью серия “Чемпион мира” по каждому виду спорта - о чемпионах. Смотрелись квази о знаменитых ученых или художниках, в молодости не признанных и осмеянных, к концу фильма увенчанных лаврами. И женщины охотно брали эти квази, если в них вплеталась романтическая история: героя нежно и верно любит школьная подруга (невеста, соседка, бедная родственница, служанка), верит в его талант, поддерживает в минуты уныния. Но первые же успехи кружат ему голову, к перспективному жениху присасывается хищница - “вамп”. Однако за удачей следует неудача, недальновидная хищница предает героя, он возвращается к любящей подруге (невесте, соседке, служанке), чья вера и поддержка обеспечивают окончательную победу таланту, он становится первым музыкантом (математиком, медиком, медиумом) планеты, получает премию из рук короля, представляя ему свою жену (бывшую подругу, соседку, служанку).
        - С такой спутницей и я стал бы великим, - изволит шутить король.
        Года через три квазифильмы стали повальным увлечением и повальным бедствием. Увлеченные таланты смотрели по два, по три, по четыре фильма подряд, смотрели все больше, работали все меньше. Жизнь в квази была куда приятнее и несравненно легче подлинной. В самом деле, зачем спортсмену тренироваться с мешком и прыгалкой, зачем изнурять себя режимом и кроссами, если победить так легко… в воображении. Зачем терзаться в муках творчества, через силу усаживать себя за стол, искать по ночам “слово, величием равное богу”, если квази “Поэт века” сделает тебя признанным гением к концу сеанса?
        И поэты Астреллы забросили свои лиры, музыканты оставили партитуры, высохли мокрые тряпки на глиняных моделях незавершенных статуй, пылью покрылись письменные и лабораторные столы. Таланты бездействовали, воображая себя талантами. Бездействовали, воображая себя талантами, их помощники: печатники, чертежники, секретари. Бездействовали транспортники, снабженцы, садовники. И продукты плесневели на складах, осыпалась в поле неубранная пшеница, гнили опавшие плоды в садах. Все плесневело, осыпалось, дохло, а одуревшие от видений работники смаковали несуществующие яства на квазипирах.
        Конец квазифильма приносил похмельную боль в голове, усталость, опустошение. Квазипища не насыщала, а квазижизнь требовала усиленного расхода нервной энергии. И очнувшемуся зрителю мир казался таким серым, таким невыразительным. Наскоро закусив, если было чем, потребитель квази спешил вернуться к грезам. А если закуски не было в доме, возвращался к грезам натощак. В результате голодные обмороки. Были и случаи голодной смерти. И трупы по неделям гнили в запертых комнатах, потому что соседи перестали посещать соседей, не искали общества, чтобы выяснять истину в спорах. Каждый сидел в своей келье, наслаждался в одиночку персональной квазиистиной.
        И кто знает, может быть, вся Астрелла вымерла бы через несколько лет, искушенная сновидениями, если бы не нашлась в ней здоровая жизнелюбивая прослойка граждан… маленькие дети.
        Для детей редко делали квази, самых младших мнимые существа только пугали, вызывали неудержимый рев. Дошкольников (применяя наш термин) удовлетворяли книжные картинки, воображаемые баталии с подлинными игрушками. А насмотревшись и наигравшись, детишки настырно горланили, требуя каши и молока четыре раза в день.
        И матери, оторвавшись от своих женских квази, с почтительной, возвышенной и сентиментально-красивой любовью слышали этот настырный рев. Материнский инстинкт просыпался, женщины спешили накормить горлопанов натуральной кашкой и подлинным молоком. При этом нередко выяснялось, что в доме нет ни крупинки. И ближайший склад заперт, а муж витает в неких джунглях, геройски спасая от тигра постороннюю красавицу. В результате в самый патетический момент красавица исчезала вместе с тигром, потому что законная супруга вдребезги разносила “распроклятую забаву”, из?за которой ребенку есть нечего. “Ребенок надрывается, а этот сонный бездельник между тем!..”
        Выслушав хорошую нотацию, “сонный бездельник” отправлялся на розыски пищи; с каждым днем это становилось все труднее. И нередко не возращался. В процессе выпрашивания и обмена завязывались новые знакомства, заключались союзы против “этих глупых баб”. Разбитые аппараты чинились втихомолку и… слаба мужская натура, новые друзья удирали в горы, чтобы в какой?нибудь укромной пещере без помех добить тигра и доосвободить бездетную красавицу. Попробуй разыщи блудного кормильца на необжитой Астрелле. Мало ли пещер на четырех тысячах квадратных километров!
        И, проклиная квазифильмы с их изобретателями, изготовителями, распространителями и потребителями, матери сами отправлялись одалживать, выпрашивать, собирать, выменивать и выкрадывать съедобное. Заводили огородики у себя под окнами, поросят откармливали остатками синтетической барды Гвинга, объединялись, помогали друг другу…
        Так сложилось содружество заботливых матерей - Общество пчел-работниц.
        Возглавила его Хитта, директор педологического центра талантов младшего возраста (детского сада, проще говоря) - женщина выдающейся энергии.
        Грудастая великанша (такой нарисовал ее анапод), толстая, но подвижная, даже стремительная, Хитта была возмущена шестнадцать часов в сутки, с перерывом на сон, но без перерыва на обед. Шестнадцать часов в сутки она отчитывала детишек за мокрые штаны и недоеденную кашу, поварих за пережаренные котлеты, нянек за пыль в углах, отчитывала истопников, шоферов, огородников, родителей, бабушек, дедушек, всех, кто имел касательство к детскому саду (то есть к педологическому центру). Ее ядовитого языка боялись все дети, все взрослые, боялся Ласах и даже Бонгр немножко. Но зато ребятишки были умыты, накормлены, здоровы и розовощеки. И обруганные родители благословляли и благодарили ругательницу.
        Но вот с некоторых пор ругань перестала быть эффективной. Шоферы доставляют молоко с опозданием или не доставляют вообще. Детям неделю не меняют белья, потому что сломалась стиральная машина, а механик в какой-то пещере смакует свои квазипобеды на квазистадионе. И самое страшное: у близнецов из малышовой группы расстроен желудочек, но два часа нельзя доискаться педиатра. Хорошо, что простая клизма помогла. А если бы дизентерия?
        Хитта собирает мам. “Ваши чада на краю пропасти! - восклицает она. - Я не ручаюсь за их жизнь. Спасайте потомство, пчелы-работницы, не надейтесь на трутней!”
        Для начала пчелы, избрав делегацию, жужжа, пошли к Ласаху. Хитта требовала полицейских мер. Пусть военная охрана, делать ей все равно нечего, разыщет блудных отцов и под конвоем доставит их в лоно семейства. И пусть квази будут уничтожены, а тайный просмотр фильмов карается принудительными работами на мусорной свалке.
        Ласах, однако, не удовлетворил пчел. Он призывал к терпению. Уверял, что поклонники квази пресытятся, им надоест псевдожизнь (“Как надоела вам всем”, - сказал он.) Ласах был противником насильственных мер, а может, понимал, что его никто не послушает. Бонгр же отшутился. Семья, дескать, испокон веков держалась на любви, на ласке, на привлекательности женщины. Не может быть, чтобы такие очаровательные дамы не сумели удержать при себе мужа. Просто им нужно успокоиться, обрести форму, перед зеркалом посидеть, приодеться к лицу. Он лично верит в их обаяние…
        Наслушавшись комплиментов, женщины удалились умиротворенные. Детишки, однако, продолжали реветь, их надо было кормить. И пчелы, Хитта первая, поняли, что спасение утопающих дело рук самих утопающих. Был задуман День избиения трутней.
        Хитта проявила редкостный организаторский талант. Операция была подготовлена тщательно. С помощью детей были выслежены все убежища беглых отцов, нанесены на карту, составлена диспозиция. И трутней захватили врасплох. Не потому, что удалось сохранить тайну, нет. Каждая пчела выдала секреты операции своему мужу или возлюбленному. Но мужчины в своем мужском самомнении не обратили внимания на предупреждение, сочли все бабьими сплетнями, пустой брехней. Однако ударные отряды обиженных жен были подготовлены, вооружены и однажды вечером подняты по тревоге. Одуревшие от видений, разморенные и истощенные, квазигерои не смогли оказать сопротивления. Свирепые пчелы оттаскивали их за руки и за ноги, награждая тычками и пощечинами, а совершенные квазиаппараты с помощью палок и скалок превращались в груду стеклянных осколков и проволочек.
        Историки не считают, что это женское восстание было действительно задумано как день избиения. Конечно, женщины хотели не уничтожить, а образумить мужской пол, вернуть супругов к семейному очагу. Но, видимо, в разгаре разрушения мстительницы перенесли свою ярость с одуряющих аппаратов на одуревших потребителей.
        И нескольких искалечили, троих забили насмерть, Бонгра в том числе.
        Жестокий день избиения трутней знаменовал начало новой эпохи в истории Астреллы. Эпохой Чистых радостей окрестили ее современники. Естественно, в первые же дни после победы пчелы собрали общее собрание жительниц и приняли поправку к многострадальному параграфу третьему. После слов: “…целью истинных талантов является прогресс… качественный, а не количественный” - было добавлено: “И всестороннее развитие искусства, отражающего жизнь, а не подменяющего ее”.
        И в силу той же удивительной логики астреллитов маленькая добавка, часть придаточного предложения, стала главным содержанием их борьбы на многие годы. Борьба шла за искоренение искусства, подменяющего жизнь, прежде всего против рецидивов увлечения квази.
        Рецидивы были, конечно, но исключительно у мужчин - этой слабохарактерной половины человечества, непрактичной и увлекающейся, склонной жить только чувством. Не раз бывало, что, заскучав от здоровой и правильной жизни в семье, безвольные отцы тайком удирали в горы, собирали кустарные квазиаппараты и в укромных пещерах пробовали предаваться воображаемым оргиям. Но стоило хотя бы одному отцу исчезнуть на ночь, колокол поднимал пчел по тревоге, ударные отряды разыскивали убежища падших мужчин, аппараты уничтожались. Восстановить их было все труднее.
        И распущенность была вытравлена. Не без удивления читал я об этой победе женского здравомыслия над мужской мечтательностью. Усмехался про себя: “У нас на Земле мужчины поставили бы на своем”. Но если вдуматься, поклонники квази ни при каких условиях не могли одержать верх. Они вычеркивали себя из деятельности, были дезертирами, даже духовными самоубийцами. Полк самоубийц не может одержать конечную победу, как бы ни был он силен вначале. Ведь каждое самоубийство уменьшает его живую силу.
        Пчелы изменили и структуру управления. Президента у них не было, а делами заправлял триумвират из Главного Воспитателя, Главного Учителя и Главного Врача.
        Воспитателем выдвинули Ридду. Тут преемственность играла роль. Пчелы хотели подчеркнуть, что они ничего не меняют, только восстанавливают справедливый порядок. Но Ридда возглавляла правление формально. После смерти Здарга она как-то осела, потеряла апломб, даже внешне опустилась, одевалась неряшливо и говорила невнятно, все о Здарге, о принципах Здарга, о чистоте настоящего здаргизма. После нее обычно брала слово Хитта - ее заместитель - и простыми, доходчивыми словами поясняла, как понимать принципы в данном конкретном вопросе.
        Как же она толковала, как понимала Здарга?
        - Здарг вел нас в будущее, - говорила она. - А что такое наше будущее? Это дети, развитые духовно и физически, умные, нравственно чистые, красивые, здоровые. Здоровье прежде всего, потому что красота - это здоровое тело, нравственность - здоровое поведение, ум - здравый смысл. Что же нужно для здоровья? Естественность в первую очередь: чистый воздух, чистая вода, простая сытная пища, физический труд на чистом воздухе. Астрелла достаточно просторна, чтобы прокормить всех своих детей естественными продуктами. Нужно только не лениться, спину гнуть от зари до зари. И не требуются нам фабрики, загрязняющие легкие ядовитой копотью, а желудок - анилиновыми приправами. Меньше химии и больше зерна! Да здравствует простая жизнь, простая пища, простые отношения, простые радости!
        Упрощение стало главным лозунгом при Хитте и ее преемниках, не только лозунгом, я бы сказал, религией. Труд физический, труд с напряжением мускулов считался почетным, умственный труд - блажью, работенкой для ленивых и слабосильных. О закрытии фабрик, ликвидации лаборатории сообщали как о славном достижении. Утонченное называли извращенным, философские споры - пустословием, чтение - потерей времени, сибаритством. И поэты воспевали опрощение простыми словами, их стихи твердили наизусть, пели на простые мотивы. Гирдл-Простак был самым знаменитым из поэтов той эпохи. Приведу несколько его сонетов в прозаическом переводе. Рифмовать не берусь, хотя рифмы в школе Опростителей были простейшие: четкие, точные и привычные типа “день - тень”, “кровь - любовь”.
        Итак, стихи:
        1. “В лаборатории, затхло прокисшей, заплесневелой, как могила, в запаянных колбах, наполненных удушливым дымом, ветхий старец слезящимися глазами пытается подсмотреть тайну рождения жизни.
        Но жизнь рождается не в стеклянной банке, она рождается в поле, когда солнце припекает чернозем, свежий ветер обдувает, говорливые ручейки омывают комочки почвы. Открой глаза пошире, в крыльях бабочки ты увидишь блики солнца; увидишь свежесть ветра в прыжках козочки, в мелькании рыбки - проворство ручейка. Посмотри, старец, на свою внучку, посмотри, мужчина, на жену-хлопотунью. Разве ты не замечаешь в ней порывы ветра, резвость ручья, не чувствуешь жар солнца в ее крови?
        А подслеповатый мудрец что-то ищет в мутной колбе”.
        2. “На стене картина. Роворят, чудо искусства. Девушка на ней словно живая. Словно, да не совсем. Молчит, не дышит, не смеется. Тронул пальцем - заскорузлый холст с буграми липкой краски. Пальцы запачкал, не отмываются. Вот тебе и красавица, “словно живая”!
        Рядом ценительница искусства, знаток, художественная натура. Восхитилась, глазки горят, волнение колышет грудь. Тронул пальцем ручку - не бугристая и не липкая, теплый атлас. И сразу все пришло в движение: щеки зарделись, глазки мечут молнии. Если в гневе так хороша, какова же в любви?
        А ту, на холсте, хоть ножницами режь. Ничего в ней нет, кроме серых волокон и липкой краски”.
        3. “Сладка вода для того, кто спину гнул над плугом. Отдых сладок тому, кто потрудился на славу. Вон старик сидит на завалинке, вокруг галдят внучата. Галдят, а он дремлет, подставив лицо солнышку. На лице покой и довольство. Звенит многочисленное потомство. Не зря гнул спину, жизнь прожита недаром”.
        Таких стихов от Гирдла остались сотни. Их декламировали на свадьбах и крестинах, пели на простые мотивы. И выпало Гирдлу счастье быть знаменитым при жизни, уважаемым и популярным. Его почитали, не потому что Гирдл вел за собой, а потому что шел за почитателями, выражал их точку зрения на жизнь: “Человек живет для будущего, а будущее - это дети. В детях - счастье, много детей - много счастья”.
        Результат нетрудно угадать. Прирост населения на Астрелле был завидный. Число жителей увеличивалось вдвое в каждом поколении. Удвоение за четверть века, за столетие народонаселение выросло в 16 раз, за полтора века - в 64 раза, через два перевалило за триста тысяч.
        И тут встала перед астреллитами проблема, которая у нас на Земле находится в ведении географии: проблема природных ресурсов, их учета, подсчета и расчета. При Здарге Астрелла была просторным вольным парком, но на крошечном астероиде циклы развития завершались быстрее: всего полтора века понадобилось, чтобы плотно заселить просторный парк. Появился обычай, позже он стал правилом, а затем и законом: не жениться, пока не приготовил участок для своей семьи. Земледелие, как известно, требует пологих полей. Некогда, при Здарге, площадки выравнивали плавителями. Но пчелы искоренили технику. За полтора века она была начисто забыта. Ныне астреллиты долбили скалы киркой. Чтобы создать огород, надо было трудиться много лет. Младенец еще чмокал соской, а отец его уже долбил камни, чтобы не задерживать свадьбу сына.
        Там, где три тысячи терялись на просторе, триста тысяч толкали друг друга.
        Времена Гирдла ушли в прошлое. Сам он давно смежил очи, окруженный многочисленными внуками. Гирдла чтили и потомки, но больше по традиции. Властительницей же дум поколения стала поэтесса Нонна. Самопожертвование было ее излюбленной темой. Например: друзья любят одну девушку, она выбрала безземельного, благородный соперник желает ей счастья и отдает свой наследственный участок избраннику. Сестра отдает участок сестре, подруга - подруге, родители убивают себя, чтобы не оттягивать счастье детей. Длинные и сентиментальные поэмы Нонны вызывали восторг и слезы умиления, влюбленные девушки заучивали их наизусть. Едва ли кто?нибудь из них собирался жертвовать своим приданым, вероятнее, они мечтали, чтобы жертву принесли им.
        Горькая нужда и тут изображалась доблестью. Врачи уверяли, что раннее супружество расшатывает неокрепший организм, высасывает соки мозга и пресекает умственную деятельность (как будто она остро необходима для долбежки камней). Воспитатели предостерегали против чрезмерного увлечения телесными радостями, хулили невоздержанных, призывали к радостям духовным. Был даже создан Орден Чистой Духовности. Члены его давали обет безбрачия, отказывались от своего надела в пользу неимущих сирот.
        От культа многодетности к культу безбрачия - любопытный разворот. Полная переоценка ценностей!
        Возможно, переоценка эта прошла бы плавно и незаметно, если бы не впутался тут доктор Дэнтр с его потрясающим открытием.
        Врачи на протяжении всей эпохи Чистых радостей оставались в числе самых почетных граждан Астреллы. Еще при Хитте было установлено, что в триумвират правителей наравне с Главным Воспитателем и Главным Учителем входит и Главный Врач. Естественное решение для директора детского сада, превращающего всю планету в детский сад. В дальнейшем при всеобщем неодобрении умственного труда роль Учителя стала третьей и даже третьестепенной, но Врач оставался в почете. Врачу - избавителю от страданий, Врачу - спасителю жизни, хранителю маленьких детей (сиречь счастья) посвящали свои рифмы и жизнелюбивый Гирдл, и чувствительная Нонна. О подвигах проницательных диагностов слагались легенды и эпические песни. И над чем тут посмеиваться? Разве лучше воспевать подвиги рыцарей, наносящих колотые и рваные раны, заносящие инфекцию в кровь с помощью нестерильного копья?
        Но самое важное: для врачей, спасителей младенцев, было сделано исключение. На фоне общего увядания наук медицина кое?как поддерживалась. Гирлд мог сколько угодно проклинать дымные колбы, во врачебных кабинетах они сохранились. Врачи делали анализы, писали диссертации, продолжали поиски. Самые даровитые дети шли к ним в ученики. Если у ребенка проявлялись способности в начальной школе, о нем говорили с похвалой: “Этот станет доктором”. Не было иного пути для живого ума на Астрелле.
        Дэнтр был даровит, любознателен, трудолюбив, а кроме того, еще и жалостлив. Он сочувствовал каждому больному, ощущал его боль, горевал, провожая в могилу. Детским врачом он так и не сумел стать, выше сил его было смотреть на страдания несмышленышей, занялся гериатрией - лечением стариков. Но в работе детского врача есть нечто оптимистическое: несмышленыши легко заболевают, легко и выздоравливают, как правило, болезни у них проходят бесследно. Старик же болеет нудно, натужно и длительно, никогда не излечиваясь до конца. Он как бы спускается по лестнице, пятясь и цепляясь за перила. Врач может только продлить, растянуть этот спуск, оттянуть на пять лет, на год, на полгода последний вздох.
        Мириады врачей на миллионах планет Звездного Шара мирились и мирятся с этой грустной ролью, даже гордятся своей выдержкой, подбадривая себя сентенцией, что “врач не имеет права умирать с каждым больным”. Но Дэнтр продолжал умирать с каждым, корчиться от чужой боли, терзался, искал выход… и нашел. Нашел причину старости, а следовательно, и путь к ее устранению.
        К величайшему сожалению, нет возможности изложить суть открытия Дэнтра во всех подробностях. Его записки были тщательно уничтожены (ниже рассказано, как и почему). Но, судя по устным воспоминаниям, Дэнтр нашел в мозгу своих соплеменников некий центр переключения жизненных стадий: от юности к зрелости, от зрелости к старости (именно к этому центру пробивались проглоченные хирурги). И сумел найти способ для обратного переключения - с режима старости на режим молодых лет.
        Первый опыт, не безукоризненный, но достаточно наглядный, он сделал на собственной матери. Ветхая старушка в течение одного месяца стала моложавой, интересной, даже кокетливой женщиной. Стан ее выпрямился, волосы почернели, морщины разгладились.
        На маленькой Астрелле такое событие не могло остаться незамеченным. Сотни свидетелей знали старушку, рассказали всем остальным тысячам. И тысячи и тысячи повторяли слова Дэнтра: “Если мне дадут сотню учеников и выстроят сотню больниц, смерть навсегда распростится с Астреллой”.
        Когда пишешь о Дэнтре, очень хочется порассуждать: “Что было бы, если бы…” Что было бы, если бы Дэнтр оказался современником Здарга? Наверное, он стал бы гордостью Астреллы, ему при жизни поставили бы памятник. Наверное, и при Ласахе его носили бы на руках, и Гирдл посвятил бы ему немало вдохновенных строк. Но что гадать попусту? Дэнтр выступил, когда основной добродетелью Астреллы становилось воздержание: воздержанность в пище, воздержанность в браке, еще лучше - воздержание от брака. И вдруг на этом фоне появляется расточительная идея всеобщего и многократного омоложения.
        А чем кормить всех выживших? Наделы где брать для их потомства?
        И у победителя смерти нашлись, как ни удивительно, враги. Самым непримиримым был Тот - глава Ордена Чистых Душ.
        В хронике приводился портрет этого Тота, конечно, я тут же наставил анапод. И увидел высокого иссохшего мужа с безбородым лицом, поджатыми старушечьими губами и громадными горящими глазами: лицо пророка, фанатика или шизофреника. Дэнтр же выглядел очень заурядно: плешивый толстячок, рыхловатый, с толстыми губами простодушного любителя покушать и добрыми, немножко грустными глазами над обвисшими веками сердечного больного.
        Случилось так, что оба соперника выступили почти одновременно: Дэнтр с призывом ко всеобщему омоложению, а Тот со своей мистической книгой “Откровения Здарга”. В ней утверждалось, что Здарг не был рожден на Вдаге, точнее, был “как бы рожден”, но душа его явилась с неба, с одной из звезд, чтобы принести счастье обездоленным и тоскующим. Был ли Здарг богом или только космонавтом, у Тота разобрать невозможно. Книга его написана темно и замысловато, каждую фразу можно толковать и так и этак.
        Итак, если верить Тоту, Здарг хотел спасти население Вдага, но, увидев, что оно погрязло в грехах и нечисто в помыслах, отобрал самых достойных. Однако и эти достойные тоже не оказались достаточно чистыми. Поэтому Здарг назначил испытательный срок - десять тысяч лет. По истечении его Астрелла прибудет к месту назначения, где выдержавших испытание ожидает вечное блаженство.
        Между прочим, срок взят не с потолка. Здарг действительно направил Астреллу к одной из ближайших звезд. Путь должен был занять около десяти тысяч лет.
        - И все эти годы будет продолжаться великая сортировка, - уверял Тот. - Жизнь - это экзамен. Выдержавшие после смерти устремятся вперед на звезду Здарга, будут приняты в сонм блаженных; провалившиеся, погрязшие в грехах, падут обратно на Вдаг, в юдоль вечного страдания. При жизни надо очищать душу, освобождаясь от нечистых помыслов о питании, размножении и житейских радостях, от забот о временной телесной оболочке. Долголетие же - нечто ненужное, даже опасное. Ведь это затягивание испытательного срока, лишний риск загрязнить душу телесными заботами.
        Тот был достаточно последователен. Если долголетие - рискованная отсрочка блаженства, значит, Дэнтр - враг номер один. Тот назвал Врача Антиздаргом, исчадием мрачного Вдага, змеем, отравителем душ. Пророка слушали, верили, отрекались от Дэнтра публично, но по ночам пробирались к нему за советом. Пациентов и учеников становилось все больше.
        И тогда Тот решился взять на свою чистую душу грех кровопролития. “Пусть моя бессмертная душа погибнет, - сказал он единомышленникам, членам Ордена, - но зато спасутся тысячи и тысячи невинных душ”. И однажды ночью во главе сотни “душевников” Тот окружил домик Врача, завалил двери камнями и сжег дотла лабораторию, самого Дэнтра, его омоложенную мать и двух очередных пациентов. В ту же ночь были убиты все до единого ученики Дэнтра, а заодно и большая часть врачей Астреллы, записи Дэнтра уничтожены, имя его проклято, предано забвению, его даже запрещалось произносить вслух. Потому память о Дэнтре и сохранилась, что его уж слишком часто проклинали.
        Итак, Тот победил, и Астрелла приняла единогласно (под страхом проклятия и казни) поправку к пресловутому третьему параграфу: “Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, качественное, а не количественное, духовное, а не телесное”.
        И понималось это в том смысле, что на Астрелле ведется борьба против количественного роста населения и количественного удлинения жизни.
        Таковы факты истории. Излагая их последовательно, я как-то не очень удивлялся: одно вытекало из другого. Сначала ограничили научную тематику, потом ограничили тематику искусства, потом ввели ограничения в брак, теперь еще одно. Но, дойдя до этого ограничения, я руками развел. Как это астреллиты сожгли своего лучшего врача, продлевателя жизни? Жить им не нравилось, что ли?
        Допустим, Тот - маньяк, психически больной, на это похоже. У него были явные галлюцинации зрения и слуха. В своем “Откровении” он описывает личные беседы со Здаргом. Но почему за этим маньяком дружно идет весь Орден Чистых Душ, почему население Астреллы столь единодушно и безропотно поддерживает смерть против жизни?
        Странно!
        Единственное объяснение: практически Астрелла могла принять путь Тота и не могла последовать за Дэнтром. Всеобщее продление жизни еще усиливало бы бурный рост населения, а на Астрелле каждый рот был лишним. Правда, в головах еще хранились смутные воспоминания о некоем дьяволе, кормившем скотину пойлом, сделанным из воздуха (речь идет о Гвинге, видимо). Дэнтр поручил ученикам поискать материалы о химической пище. Но полтора века упрощения не прошли бесследно. Полтора века астреллиты декларировали презрение к науке, истребили математику, химию, технику, уничтожили вкус к изобретательству. Возвращение к технике представлялось им сказкой. Тот же предлагал знакомый путь самоограничения. Астрелла встала на него полтора века назад, отказавшись от сложностей покорения природы, потом от сложной техники, потом от сложного искусства, от науки, образования. Так естественно было отказаться и от трудностей продления жизни.
        Да, Тот проявил жестокость, истребив сотни три невинных и виноватых, но тем самым он освободил три сотни наделов. Кому-то подарок, кому-то облегчение - вот уже тысяча довольных и благодарных. Получалось, что Тот щедрее Дэнтра. Врач доставлял одни хлопоты, а пророк давал синицу в руки… некоторым, а прочим сулил журавля в небе… бессмертие за могилой.
        Бессмертие проблематичное, но без трудов, без необходимости сегодня ломать голову, изобретая новые способы прокормления.
        Астреллиты поддержали поправку насчет духовности. И эпоха Чистых радостей кончилась, неприметно началась новая - эпоха Высокой нравственности.
        Именно нравственность считалась качественным началом у астреллитов. Все остальные начала осуждались и подавлялись. Запреты стали главным содержанием эпохи. Тот организовал гонение на искусство, на изобразительное прежде всего, поскольку оно привлекало внимание к красотам жизни, уводя от нравственного совершенствования. Танцы осуждались тоже как пустая трата сил, которые с пользой можно употребить на дробление камней. По той же причине осуждался спорт (игрища). Тот говорил, что нравственный астреллит целиком выкладывается на работе, он не может прыгать попусту как бесенок.
        Но строже всего запрещалась наука (суемудрие), отвлекающая от нравственного самоочищения. Школа свелась к минимуму: грамота, сложение, вычитание. На всех остальных уроках дети твердили наизусть целые главы из “Откровений” Тота, бубнили, не понимая, не вдумываясь, щеголяя механической памятью.
        Кровь не терпит застоя; застой - это загнивание. Не терпит застоя природа, и техника тоже не терпит. Существование Астреллы зависело от технических устройств. У нее было искусственное солнце, искусственная гравитация, искусственная атмосфера с синтетическим небом из самозарастающей пленки. Два века все это поддерживалось автоматически, по инерции, не проверяясь, не ремонтируясь. Изнашивалось без обновления. И должно было сдать когда?нибудь. Одно раньше, другое позже.
        Сдала гравитация.
        Еще Здарг установил, что повышенное тяготение неустойчиво, склонно к самораспаду. При всех гравистанциях с самого начала ставились автоматические устройства, предупреждающие переход в критический режим. Имелось, кроме того, и ручное управление на случай, если автоматы не сработают. И к тому прилагалась инструкция, составленная для инженеров с высшим образованием и с головой на плечах.
        Но в эпоху Тота инструкция излагалась так:
        “Если Здарг Всемогущий чудотворно вселил в твое тело невиданную легкость, если монета не успевает упасть со стола на пол, пока ты произносишь “Тот мудрее всех”, нажми с молитвой рычаг черного щита (молитвой в данном случае измерялось время. - К. К.) и не отпускай рычаг, пока не исчезнет наваждение”.
        Так вот с некоторых пор рычаг перестал помогать.
        Почему перестал помогать, можно лишь гадать сейчас. Возможно, очередной блюститель рычага ощущал легкость от вина, а не от чудес Здарга, жал и жал на рычаг, пока не испортил. Возможно, виновато было не вино, а благочестие; полагая, что избыток религиозного рвения не повредит, блюстители нажимали с пятью молитвами вместо одной. Может быть, сыграли роль время, усталость металла, сырость, ржавчина. Но так или иначе гравитация стала таять, и Астрелла начала возвращаться в свое первобытное состояние - в ранг обыкновенного астероида.
        Сначала жители даже радовались. Легче стало работать, легче оттаскивать и перекатывать валуны. “Здарг-милостивец сжалился и облегчил наш труд”, - говорили они. Оптимисты ждали, что заодно и скалы станут мягче, вскоре можно будет резать их ножом.
        Вышло, однако, иное. Здарг-милостивец облегчил не только труд, но и амбары. Колосья вытянулись выше головы, видимо, их высота регулировалась весом, давлением на корни. Тощие стебли оказались непрочными, хлеба полегли. Зерна не вызрели или осыпались. Астрелла встала перед угрозой всеобщего голода.
        На Вдаге об этом ничего не знали. На Вдаге давным-давно перестали интересоваться Астреллой. В первые недели бунта Астрелла действительно была сенсацией номер один. Тогда во всех газетах на первой полосе печатались астрономические карты, крестиком отмечалось положение непослушного астероида, на всех бульварах стояли телескопы, желающим можно было за мелкую монету поглядеть на непоседливую звездочку. И специалисты ежечасно производили измерения, высчитывали кульминации, противостояния, элементы орбиты и возможные изменения элементов; научные обозреватели помещали статьи, строя прогнозы намерений Здарга.
        Потом Вдаг узнал, что Астрелла удаляется из планетной системы прочь, зажгла собственное солнышко, уходит с ним в межзвездные дали по направлению к Альфе Крокодила. Движется месяц, другой, третий все к той же Альфе, прибудет к ней через десять тысяч лет, видна на фоне созвездия Крокодила. Сегодня, завтра, ежедневно видна на фоне созвездия Крокодила как звездочка восьмой величины. Сегодня, завтра, через месяц и через год - одно и то же. Читателей это уже не волновало.
        На седьмом году после разрыва Вдаг предпринял попытку возобновить отношения. На Астреллу прибыла экспедиция (было это во времена Хитты). Но гостей приняли недружелюбно, окружили кордоном, не выпускали с космодрома, препятствовали общению с астреллитами и настойчиво требовали, чтобы они удалились. Капитан счел за благо отчалить. У него было предписание вести переговоры мирно, силу не применять. Единственный результат экспедиции: Ридда, она была еще жива тогда, передала капитану звездолета последние проекты Здарга. И реконструкция луны Вдага проводилась по схеме Здарга. А с галактическим полигоном пришлось подождать. Тут Здарг опередил свое время на века. Полигон Физических Законов строился гораздо позже, уже силами Межзвездной Федерации.
        Упрямых же астреллитов Вдаг оставил в покое. Большой планете - теперь она называлась Планетой Дружных Народов - хватало своих забот. Каких? Да первейших: прокормить все население, и не три-четыре тысячи, а шесть миллиардов; расселить эти шесть миллиардов с растущим потомством не только на Вдаге, но и в космосе, обеспечить им всем здоровую жизнь, долгую жизнь, продленную жизнь, увеличивать ее количественно и улучшать качественно, материально и духовно и т. д. и т. д. (см. все декларации Гвинга, Ридды, Бонгра, Хитты…).
        За всеми этими трудами Астрелла забылась. Межзвездные экспедиции к ней не снаряжались, случайные звездолеты не заглядывали, даже если пролетали мимо.
        Земному читателю, мыслящему пока в масштабах одной планеты, может, и покажется странным’ как это, пролетали мимо и не заглядывали? Но у морской и космической навигации различные законы. Морское судно тратит топливо на километры, для него тысяча километров - крюк, а остановка в пути - ничто, приятное развлечение. Судно же космическое тратит топливо на разгон и торможение, ему лишний километр - ничто, а остановка в пути - двойной расход топлива. Морской рейс планируется на расстояние, а космический на посадки - на одну, реже на две. Лишняя посадка на Астрелле удваивала бы стоимость и сложность рейса.
        В результате только раза три за все двести лет Вдаг получал какие-то сведения, да и то косвенные, относительно Астреллы. Проходящие мимо звездолеты делали съемки с ходу. На кадрах удавалось различить ниточки дорог, лоскуты пашен, ухоженные сады, не было никаких намеков на технические сооружения. Космонавты докладывали: “Земледельческая культура, медлительно развивающаяся”. Даже в школьных учебниках Вдага писалось: “В изолированных обществах, например в обособленных горных долинах, на островках или на одиноких малых планетах, таких, как Астрелла, хозяйство приобретало консервативный характер, сохранялись патриархальные, архаические черты в быту, обычаях, устаревшие языковые формы…”
        Да, вероятно, по прошествии двух веков Астрелла могла бы служить живым музеем старины для Вдага. Но историки помнили, что астреллиты негостеприимны, склонны запирать двери перед носом любопытных. Стоит ли лететь за миллиарды километров, чтобы замок поцеловать?
        И за Астреллой следили только астрономы, ловили красноватую точку в созвездии Крокодила, вписывали эфемериды в каталоги блуждающих тел, выверяли скорость по доплеровскому смещению. Цифры менялись мало. С годами Астрелла стала своего рода опорной точкой для астрономических измерений.
        Но вот однажды один из астрономов-наблюдателей отметил, что красноватая точка мигает: становится ярче и слабее, ярче и слабее. И мигает не случайно: три вспышки - пауза, четыре вспышки - пауза, три вспышки - долгий перерыв. 3-4-3! По радиокоду Вдага - это сигнал бедствия, наш SOS.
        Отправлять спасательную экспедицию? Есть ли смысл? Двести миллиардов километров - полтора месяца пути для самой совершенной ракеты того времени. Плюс время на снаряжение - столько усилий, столько затрат из?за каких-то миганий. Нет же уверенности, что это сигнал бедствия, может, иные причины. Но если Астрелла просила о помощи, стыдно же игнорировать.
        И гуманность победила сомнения. Два месяца спустя ракета прибыла на Астреллу. Спустилась на алых клубах дыма и встала свечкой на перепаханном космодроме, на том, где некогда убили Здарга. Первым делом прибывшие инженеры отремонтировали тяготение. Привели в порядок небо, подкачали кислорода в атмосферу. Потом желающим было предложено переселиться на Вдаг.
        Блюстители нравственной чистоты, фанатичные слуги Тота, сопротивлялись как могли. Власть их пала не сразу, но авторитет был подорван. Пришельцы наглядно демонстрировали силу инженерии, исправляя то, что блюстители не могли отремонтировать молитвами. А через полгода, когда со Вдага вернулись делегаты и, захлебываясь от восторга, перечисляли его достижения, решено было переселиться на планету.
        Так завершилась самостоятельная история Астреллы. Непокорная струйка попетляла, поплутала и влилась наконец в главное русло. Влилась и растворилась. Тысячи астреллитов рассеялись среди миллиардов. Едва ли они, отставшие на два века, могли внести что?либо весомое в цивилизацию большого Вдага. И наследственность истинных талантов никак не сказалась. Во всяком случае, не встречал я в анналах истории Вдага имен потомков бывших астреллитов. Впрочем, на новом Вдаге вообще не очень интересуются именами.
        Спрашиваешь их: кто открыл, кто изобрел, кто построил? Отвечают: “Мы сделали”.
        И гордятся этим дружным словом “мы”.
        И ОПЯТЬ ДИСПУТ
        Дятел выступает:
        - Спорим мы давно, а итог можно изложить в трех словах: “Простое оказалось сложным”.
        То есть сложности технические были нам понятны и раньше, но сам маршрут представлялся простым и прямым. Мы - здоровое, активное, динамическое сообщество звездных миров. Мы ратуем: растет население, растет срок жизни, растут запросы. Вот мы выросли за пределы родимого шара ОЭ, ищем направление для дальнейшего роста. Предлагается выбор: соседний шар ОГ или же сразу еще более заманчивая цель - Галактическое Ядро. Мы взвешиваем и выбираем. Что может быть логичнее?
        Однако… и это слово я буду повторять чаще других, всю мою речь можете озаглавить “однако”… Однако у цели емкой и заманчивой выявляются сложности, столь основательные, что, по мнению группы товарищей (кивок в сторону Лирика), духовный рост наших потомков оказывается под сомнением. И некоторые предлагают отказаться от количественного роста, пространственного во имя роста духовного.
        Однако (опять “однако”!) отказ от роста пространственного, от производственного другими словами, от возрастного и потребительского, грозит общим застоем, застоем мысли и даже духовной деградацией, как мы видели на примере Астреллы - яхты Здарга. Убедительный пример, как по-вашему?
        Это уже прямое обращение к Лирику. Мой земной Дятел тоже любил в лекции вдруг переходить на беседу. “Как по-вашему?” И сразу видно, что ты не слушаешь.
        Лирик слушает, конечно, а Их-Дятел рассчитывает, что тот не сразу соберется с мыслями, может быть, ему и ответить нечего. Но Лирик наготове.
        Лирик. Пример Астреллы нельзя считать убедительным. Он относится к эпохе варварства. Субсапиенсы, насквозь испорченные войной и нищетой, считавшие убийство обиходным, даже доблестным деянием, оружие путавшие с орудием, взялись продемонстрировать нравственность. Конечно, кроме декларации, ничего не получилось. Нравственность не могут создать безнравственные.
        Дятел. Но мы живем в нравственное время. Возьмитесь повторить опыт. Астероид мы вам предоставим любой на выбор, изготовим по вашим чертежам, если предпочитаете искусственный. Подберите тысячи две единомышленников…
        Лирик. Все равно это будет опыт в пробирке. Нравственность нужна всем звездожителям всех миров. И учтите время: результат будет виден через несколько поколений.
        Дятел. Но ваш оппонент считает, что у нас нет времени для векового опыта. Я тоже думаю, что к работе надо приступать сейчас: отбирать подходящие планеты…
        Лирик. Поиски нравственности не имеют отношения к поискам подходящих планет. Я повторяю, что мы не имеем права вмешиваться в развитие жизни. Жизнь повсюду оригинальна и неповторима. Не следует видоизменять ее по нашим предначертаниям.
        Физик. Разрешите мне высказаться. Признаюсь, унылая позиция моего оппонента повергает и меня в уныние. Перед нами бесконечный космос, а тут на каждом шагу расставляются рогатки: туда нельзя, и туда нельзя. Если прислушиваться - никуда нельзя.
        Да, возможно, мы встретим равных нам сапиенсов, так бывало и в прошлом, мы считались с ним. Но тут предлагают не трогать и субсапиенсов в звериных шкурах, потому что со временем они научатся говорить и создадут некую оригинальную культуру. И предлагают не трогать досапиенсов, рогатых и хвостатых, потому что авось когда?нибудь, через миллионы лет, от них произойдут разумные существа Но поскольку жизнь, та или иная, может возникнуть везде, где есть подходящие условия, выходит, что мы обязаны во имя гуманности обходить сторонкой все зоны, пригодные для жизни.
        Гуманность ли это?
        Не оборачивается ли эта снисходительность к обезьянам, червям и амебам антигуманностью по отношению к своим соотечественникам? Не жертвуем ли мы своей наукой и культурой ради сомнительной перспективы возникновения новых самобытных культур? Уж если мы научились мыслить и рассуждать, давайте рассудим, кто нужнее для развития: ученый звездожитель или обезьяна с дубинкой?
        Дятел. Итак, мы с вами будем судить, кому жить, кого уничтожать? По какому же праву мы присваиваем себе это право?
        Физик. По праву более разумных.
        Дятел. А вам понравится, если предположительные суперсапиенсы Галактического Ядра начнут рассуждать, не уничтожить ли им жителей нашего Шара, отсталых представителей досуперсапиенсовой культуры?
        Физик. Тут совсем иное. Мы явно разумные.
        Дятел. Относительно разумные, относительно неразумные. Где мера разумности?
        Физик. Давайте я теперь задам вопрос. Странную позицию вы выбрали себе. Опровергаете меня, потом моего оппонента, потом опять меня. А вы сами за что стоите? Или только возражаете всем подряд?
        Дятел. Я же сказал вначале: простое оказалось сложным. В ясном решении переселения в Ядро оказалась сложность - возможная жизнь. Как же нам обойти эту сложность? Может быть, целиться только на миры, не приспособленные для жизни?
        Физик. Это увеличит трудности в пять - десять, не знаю во сколько раз. Мы просто не обеспечим нужное количество миров.
        Дятел. Не обеспечим с имеющейся наукой. Надо поискать иные решения.
        Физик. Наука не сундук фокусника, чтобы вытаскивать из нее все, что хочешь, по заказу. Мы знаем, что есть в наших руках, что появится вскоре, что разрабатывается в лабораториях, что выйдет из лабораторий лет через двадцать. У науки есть определенный шаг, интервал освоения. Открытия не валятся с неба, их выращивают в колбах, как кристаллы. Только безграмотные дилетанты надеются на озарения. Наука не знает прыжков с тройным сальто. Прыжки и рывки - это из области цирка.
        Дятел. Ну не скажите. Как историк я могу напомнить вам рывки и в прошлом. Поясняю примитивнейшим.
        Некогда в ОЭ - нашем милом Шаре - обитали бравые татуированные молодцы в плащах из звериных шкур. Их пищевые запасы разгуливали в лесу. Метким копьем они добывали себе и обед, и одежду. Вели жизнь здоровую, естественную, гармоничную. Дышали чистым воздухом, пили ключевую воду, занимались спортом охотничьим ежедневно.
        Однако (я же говорил, что буду твердить “однако”), однако их мясные и меховые склады пополнялись стихийно, беспланово. Молодняк рос без присмотра, большая часть его кончала жизнь в зубах хищников, ненужных соперников наших охотников. И вообще не так уж много дичи было в лесах. На прокорм одного охотника нужно было около 10 ку леса (ку - мера площади, близка одному квадратному километру. - К. К.).
        А планеты же не резиновые. У каждой есть свой радиус.
        И вот наши предки нашли выход. Не сразу, но нашли. Свернули с охотничьей тропы на пастушескую, приручили мясо и шерсть, стали охранять от хищников. И одна эта мера - охрана от хищников - обеспечила десятикратный прирост пищи. На один охотничий рот требовалось десять ку, на один рот скотоводу - только одно ку.
        Однако скотина не такой уж идеальный трансформатор солнечной энергии. Скотина жует стихийно растущую траву, не самую урожайную, превращает ее не только в мясо, но еще и в требуху, шкуру, рога, копыта и навоз, а также в движения ног, рогов, хвоста, в нагревание воздуха в конечном итоге. Поэтому стада могли прокормить десятикратное население, а стократное не могли. Однако наши предки нашли выход. Вместо стихийно растущей и не очень питательной травы начали сеять злаки. И отныне один ку кормил уже не один рот, а сто ртов - земледельческих.
        Продолжать? Рассказать вам, как искусственное орошение - замена природного дождя техническим - увеличило производительность ку еще в пять - десять раз? Рассказать вам, как замена лугов микробиологическими белками увеличила производительность животноводства… во сколько раз? Все это рывки и повороты, экономические сальто, как вы изволили выразиться иронически.
        Такая же лестница была и с материалами: каменный век - бронзовый век - железный век - век бетонно-синтетический. То же было и с одеждой: своя шкура - звериная шкура - шерстяные ткани - растительные - химические. То же и в транспорте: свои ноги - лошадиные - паровоз - автомашина - самолет - ракета - зафон. То же в энергетике: дрова - уголь и нефть - водопады - атом… Предложите что?нибудь столь же радикальное, как переход от конной кареты к паровозу.
        Физик. Все ваши примеры относятся к древним временам. Тогда открытия лежали на поверхности. Нефть сочилась, ее не догадывались поджечь. Сейчас догадкой ничего не возьмешь. Нельзя приставить палец ко лбу, чтобы заказать открытие. У науки тоже есть своя логика, мы представляем себе, куда она идет.
        Дятел. А вот не все, представьте себе, согласны с вами. К нам поступают целые пачки предложений. Я даже распорядился размножить их и раздать участникам диспута. Вы получили, вы посмотрели брошюру “Мы предлагаем”? Между прочим, там есть предложения с вашего же полигона.
        Гилик, эту брошюру мне надо посмотреть обязательно. Добудь поскорее. Что там предлагают, да еще и с полигона?..
        МЫ ПРЕДЛАГАЕМ
        Мы предлагаем. “Мы” - не просто вежливая формула. В Шаре принято мыслить коллективно. Кто-то предложил гипотезу, загорелись, заспорили, переиначили, высмеяли, вывернули, сформулировали… И тут уж не разберешь, кому какая запятая принадлежит. Шлют общее письмо. Подписывают все, кто хочет идею проводить в жизнь. Итак:
        1. СВЕРХСКОРОСТИ
        Мы предлагаем сосредоточить усилия на изучении подпространства.
        На диспуте стало ясно, что главное затруднение в расстояниях. Высказывалось опасение, что переселенцы на очень далеких мирах оторвутся от метрополии, утратят общие интересы. В результате близкие, но неудобные миры предпочитаются далеким, хотя и удобным. Конечно, неудобные требуют больше труда на освоение.
        Некогда, в однопланетную эпоху (географическую), путешествие и за океан казалось подвигом. Отплывающие на другой материк прощались с родными навеки. А потом появились самолеты и слили материки.
        Некогда, в односолнечную эпоху, путешествие к другой звезде казалось подвигом. Улетающие прощались с родными навеки, оставшиеся заводили другие семьи. Не имело смысла ждать двадцать или сорок лет. Но вот было открыто подпространство, в нем тридцать девятый слой, весь Шар мы пересекаем за один месяц… всю Галактику - за полсотни лет. Полсотни лет, конечно, многовато… но не доказано же, что тридцать девятый слой - самый удобный для путешествий, самый скоростной. Надо направить усилия на изучение подпространства, пронизать тысячу, десятки тысяч слоев, найти такой, где скорости будут еще на пять порядков выше. Это трудная задача, но осваивать неудобные планеты куда труднее.
        А сверхскорости вынесут нас практически в любую точку Вселенной. Пора переходить от галактического мышления к вселенскому - метагалактическому.
        2. ВТОРАЯ ВСЕЛЕННАЯ
        Мы также предлагаем думать в метагалактическом масштабе, но не о пределах Вселенной в пространстве, а о начале во времени. Принято считать, что то, что называется Вселенной (неудачно. - К. К.), возникло 15-20 миллиардов лет назад и с тех пор беспрерывно расширяется. Похоже на круги на воде от упавшего камня. Некий камень упал в наше пространство 15 или 20 миллиардов лет назад. Откуда упал? С тех пор как открыто четвертое измерение, считается, что этот “камень”, этот заряд энергии прибыл оттуда.
        Если такая точка зрения справедлива, встает вопрос: нельзя ли повторить удар из четвертого измерения или лучше - серию мелких ударов, чтобы в нашем пространстве возникали солнца и планеты в необходимых точках.
        Не искать земли невесть где, а ставить их по соседству в нашем пространстве.
        3. МИРЫ ПОД БОКОМ
        Мы предлагаем направить усилия науки не в дальние дали и не в далекое прошлое, а внутрь, вглубь.
        Предлагаем вспомнить, что бесчисленные миры у нас имеются под боком… в боку… рядом… внутри. Мы имеем в виду атомы.
        Каждый атом - мир!
        Миллитация бурно развивается в наше время. Миллитация кибернетических хирургов - бытовые будни. Удавалась и миллитация живых сапиенсов - их переправляли и в живые клетки, и в молекулы. Еще шаг - и миллитация в атомы. Да, об условиях жизни в атоме пока ничего не известно. Да, трудности будут немалые. Но исследования провести необходимо. Зачем заниматься преодолением бесконечных пространств в поисках подходящего мира, когда рядом, в непосредственной близости, нас ожидают бесчисленные неосвоенные микромиры?
        4. ГОВОРИТ ПОЛИГОН
        А вот и послание, о котором упоминал Дятел, письмо моих добрых знакомых с полигона имени Здарга.
        Мы в последние годы разрабатывали идею переселения сапиенсов Шара в Галактическое Ядро.
        Мы понимали, что на Диспуте возникнет возражение насчет трудностей освоения уже населенных планет. Есть возможность обойти эту трудность.
        Дело в том, что Ядро вращается как твердое тело. По каким-то причинам оно несжимаемо. Звезды должны бы притягиваться, но не притягиваются друг к другу. Есть предположение, что вокруг каждой этакая оболочка, как вокруг атома.
        Достаточно плотные, достаточно прочные оболочки вокруг звезд и оболочка вокруг всего Галактического Ядра - этакая планета радиусом в четыре тысячи световых лет.
        Вот на ней и можно, и стоит строить единую цивилизацию будущего. Миллион миллионов планет можно разместить. И все вплотную друг к другу, все - единая цивилизация.
        Правда, оболочка та не получает света и тепла, кроме звездного, придется снабжать ее искусственными солнцами. Но техника умеет делать это.
        Если же искусственная энергетика при естественной оболочке окажется слишком накладной, мы можем предложить и противоположное решение: искусственная оболочка при естественной энергии.
        Недавние опыты на полигоне показали, что есть возможность уплотнять вакуум, создавать в нем морщины, и по уплотнениям этим сапиенсы ходят как по твердому полу. (Ага, вспомнили, как людей вклеивают в пустоту, словно мошек в янтарь! - К. К.) Теоретически вокруг каждого солнца могут быть созданы прозрачные твердые сферы, не такие обширные, как вокруг Ядра, но все же довольно просторные: вокруг каждого солнца на миллиард планет, на тысячу миллионов. Достаточно для весьма долгого развития. И прежнее солнце будет снабжать энергией всю эту тысячу миллионов.
        Мы предлагаем сосредоточить усилия наук на изучении звездных оболочек - природных или технических.
        5. ПРИРОДУ ИЛИ СЕБЯ?
        Когда наука заходит в тупик, полезно вернуться к корням, проверить основы: справедливы ли исходные истины?
        Считается, животные приспосабливают свое тело к среде, сапиенс приспосабливает среду к своему телу. Так было веками. Но вот мы видим, что физики в затруднении. Они предлагают приспосабливать для нас четвертое измерение, сверхскорости, атомы, гадательные оболочки. Все это трудоемко и даже сомнительно, можно искать и не найти ни слоя для сверхскоростей, ни оболочки для хождения по эфиру. Так трудоемко, что возникают споры: рационален ли издревле сложившийся путь! Не стоит ли вернуться к противоположному: себя приспосабливать, генетически тело свое изменять для новых условий?
        Звездный Шар - федерация разных рас. Среди них есть сухопутные, водные, земноводные, подводные, ледяные и огненные. Разница во внешности не мешает содружеству. Так пускай к этим расам прибавится сознательно сотворенная раса для жизни в вакууме. Эфирные существа, живущие в эфире! (Как не вспомнить, что о жизни в эфире писал еще Циолковский! - К. К.) И почему обязательно планеты, почему мы везде ищем планеты? Мы, планетолюбы, уподобляемся чудакам, которые обязательно селятся на шпилях башен, в поисках шпилей отправляются за океан. Зачем шпили, когда в океане так много места? В межпланетном пространстве просторы неисчислимы, энергии полно, - ведь планетам достаются только миллиардные доли. Атомов мало? Атомы для тела можно добывать и на планетах, можно организовать круговорот атомов, в природе он есть. Где строить дома? К чему дома, если везде тепло, светло и просторно?
        Мы предлагаем сосредоточить усилия науки на создании эфирной расы сапиенсов.
        5А. ВОЗРАЖЕНИЕ
        Мы категорически предлагаем не обращать внимания, игнорировать, забыть идею о переселении в эфир.
        Как не понимают авторы ее: они же толкают разум к самоубийству. Стол и дом в любой точке пространства! - это же означает, что не нужен труд. Сыты, согреты, счастливы, довольны, и разумные существа уподобляются червякам в яблоке, глистам в чужом животе. Им не нужны ноги, не нужны глаза, не нужен рот даже. Купаются в пище! Всасывай всеми порами!
        Да это противоречит всей истории жизни на всех планетах! Нигде сапиенсы не произошли от травоядных, сосредоточенно жующих обильную пищу. У всех у нас предки плотоядные или плодоядные, вынужденные ловить, искать, выбирать пищу. Мы все - потомки сложно живущих, сложно живущие существа. Не хотим носиться по эфиру без сожаления, без раздумья. Не хотим деградировать! Единственное утешение: идея переселения в эфир просто неосуществима.
        6. ПСИХОПОЛИГОН
        Физики предлагают переделать физический мир, биологи - тело сапиенса. А почему молчат психологи?
        Мы же видим, что главные осложнения возникают из?за психологических противоречий, из?за неразумности нашего разума: надо, но не хочется, надо, но неприятно. Все оттого, что “приятно” связано с нашим собственным телом, а “надо” - с отдаленным, с далеким будущим, с далекими существами, с далекими мирами.
        Но тело-то у нас унаследовано от животных.
        Мы читаем: надо бы переселяться в далекие галактики, опасаемся, что переселенцы разорвут связь со старой родиной, потерявши экономические интересы.
        Надо бы переселяться в межпланетное пространство, но опасаемся, что слишком сытые и уютно устроенные потомки потеряют интерес к работе, деградируют. Надо бы перевоспитывать субсапиенсов, но опасаемся, как бы сами мы не заразились от них грубостью.
        Опасаемся, опасаемся, опасаемся! Боимся своей собственной нестойкости.
        Видимо, пришла пора перестраивать психологию, свой строй эмоций, слишком связанных с собственной личностью, со своим телом.
        Всегалактическому населению нужна всегалактическая психология.
        Нужны сапиенсы, принимающие к сердцу одинаково интересы близких и интересы далеких.
        Не теряющие жажды деятельности, когда сыты и обогреты.
        Не теряющие интереса к прогрессу, даже если нет материального кнута. Давно пора создать психополигон для создания новой психики.
        7. ТЕМПОПОЛИГОН
        Мы, работники полигона имени Здарга, вносим еще одно конкретное предложение.
        Деятельность наша общеизвестна: мы проверяем, подсчитываем, как увязаны константы пространства, времени и энергии.
        Мы моделируем иные миры, с иными законами, прикидываем, какие вам придутся по душе. И среди наших “безумных” моделей есть очень соблазнительная - модель с двухходовым временем. Пусть рядом будет два мира - с нормальным, медленно ползущим и тут же - с быстротекущим. Пусть для начала будет полигон быстротекущего времени.
        В нормальном, даже замедленном, будут жить рядовые сапиенсы. Будут медленно расти. Медленно есть.
        Медленно расселяться. Медленно рождать новые потребности.
        А в быстротекущее время мы переведем науку. Переселим туда ученых, чтобы они успели быстро-быстро решить все насущные вопросы: найти или предложить новые миры для поселения, новые пути для удовлетворения, чтобы успели провести те долговременные опыты для создания новой нравственности, новой этики, новых эмоций и новых стремлений, которые требуют нескольких поколений, по мнению уважаемого делегата планеты ТСТ-237 (Их-Лирика. - К. К.).
        Два времени - житейское и исследовательское!
        Мы предлагаем для опыта создать быстротекущий мир на нашем полигоне имени Здарга. Увидите, сколько умственной продукции мы выдадим через годик по вашему медлительному счету.
        Факты покажут.
        ЗЕНИТ-ЗЕМЛЯ
        Как, уже?
        Совсем не собирался я отбывать, иные были планы. Я захлебнулся в потоке идей, хотел поприсутствовать, поглядеть, пощупать. В Галаядро хотелось бы слетать хоть разок, и в атомное ядро спуститься самолично, и в подпространство проникнуть, и в надпространство. И на Психополигон попасть бы, и Темполигона дождаться. Как успеть всюду? Не разорвешься.
        Впрочем, для звездных сапиенсов и такое возможно. Не разорвешься, но можно удвоиться… учетвериться. Вчетвером мы (четыре “я”) увидим вчетверо больше.
        - А к жене вы тоже вернетесь вчетвером? - спросил Граве.
        Я замялся. Верно, это затруднение я не обдумал. Не страшно, если в Шаре будет четыре одинаковых корреспондента, все с длинным носом и покатым лбом.
        Но на Земле им будет неуютно. У всех одинаковые воспоминания, все четверо будут считать себя мужьями моей жены, хозяевами моей квартиры, авторами моих книг.
        - Мы бросим жребий, кому возвращаться, - сказал я бодро. - Один поедет сразу же, прочие задержатся здесь, будут собирать материалы.
        - И скучать не будут?
        - По-моему, наш Человек вовсе не рвется на свою разлюбезную Землю, - съехидничал Гилик. - Он за любовь на расстоянии. Сочувствует непросвещенным землякам, но жить предпочитает с нами, в высококультурном небе.
        Жизнь прожить в Звездном Шаре? Весь век быть зевакой в музее, копить материалы, учиться и учиться? А учить когда, когда отдавать накопленные материалы? Нет, нет, я здесь временно, я космический корреспондент. Насобираю сведений и засяду за машинку, отчет писать. Но нелепо уезжать сейчас, в самом начале, уподобиться студенту, бросающему институт после первого семестра.
        Однако это не значит, что я не скучаю, не мечтаю о возвращении. Каждый вечер перед сном, если только выдается четверть часика свободных, мысленно смакую возвращение. Вот я на вокзале, из Ленинграда приеду же, спешу по подземному переходу в метро, с удовольствием вдыхаю запах сыроватой штукатурки. Покачиваются синие вагоны на стыках, пассажиры покачиваются в лад. Все настоящие люди, и без анапода выглядят людьми, и пахнут по-людски, и разговаривают по-человечески. И я покачиваюсь с ними в одном ритме - равноправный пассажир, смотрю, как прыгает кабель вверх-вниз на полуосвещенных стенах, жду, пока не замелькают за окнами розово-мраморные лотосы. Лотосы - это моя станция! Тоннель всасывает синие вагоны, а я торопливо скольжу меж лотосами, бегу по шахматному полу, розовому с серым.
        До чего же приятно перебирать подробности!
        Преодолевая упругий ветер, открываю дверь из вестибюля на площадь. Справа киоски, и слева киоски - цветочный, справочный, газетный. Приветливый инвалид предлагает сегодняшние. Газеты как газеты - бумажные и все одинаковые. Общественные газеты, не эгоистические листки звездного информатория. Мороженщицы в белых халатах поверх ватников, поеживаясь от холода, предлагают “стаканчики” и “на палочке”. Мимо, мимо! У чугунной решетки не забыть бы посмотреть направо. Осторожно, переход! Земные машины не умеют перескакивать через прохожих. Дальше сад, наполненный мамами и колясочками. Подъезд номер три. Крутая обшарпанная лестница. Отчаянное воззвание на эмалированной пластинке: “Дети, не допускайте порчи стен, окон, дверей и перил в лестничной клетке!” Скорее, скорее, как лениво тянется лифт на шестой этаж! От звезды к звезде я перемещался в зафоне проворнее. Рыжая дверь с потускневшей латунной планочкой. Моя фамилия! Не снята! Звоню! Переминаюсь от нетерпения! Ох, знакомая походка. “Кто там?” Отвечаю: “Свои”. Жена открывает, круглолицая, круглоглазая, милая такая! Ахи, охи, вздохи, слезы, упреки: “Где
был, почему не писал, разве можно так?” И тут же волнение: “В доме шаром покати Я сейчас в магазин, одна секундочка”. Как будто самое главное на свете: немедленно накормить до отвала.
        Это вариант оптимистический, оптимальный. Сладкие мечты!
        Есть и другой вариант: грустный,
        Те же колонны-лотосы, те же мороженщицы в халатах, чугунная решетка, мамы с колясочками. “Дети, не допускайте порчи…” Журчит лифт, перевожу дух. Звонок…
        За дверью шаги, непривычные, тяжеловесные.
        Открывает незнакомец. Пожалуй, он напоминает меня немного. Комплекция, проседь, горбатый нос, лоб покатый. У моей жены стойкий вкус.
        - Вам кого?
        Называю жену по имени-отчеству.
        - Тебя тут спрашивают, Леля.
        Круглолицая, круглоглазая. Но ни ахов, ни охов. На лице испуг. Недоумение. И поджатые губы. Овладела собой.
        - Зайди, поговорим.
        Сажусь как гость у собственного стола. Локоть кладу на плексиглас. Отодвигаю какие-то книги о контрапункте и полифонии. Сроду не разбирался в музыке.
        - Поговорим спокойно, - говорит она. - Ты сам виноват. Я не спрашиваю, где ты был и с кем, это меня не касается. Но Он, - кивок на горбоносого, - хороший человек и хорошо относится к мальчику. Костя привык считать его вторым отцом. Незачем вносить сумятицу, склеивать разбитое, заново травмировать ребенка. Лучше тебе не приходить сюда. Останемся друзьями.
        - Ты бы к столу пригласила человека, - говорит Он со снисходительным добродушием победителя.
        Кирпичиной бы его. Не трахну. Интеллигентное воспитание.
        И выхожу, скрипя зубами, на лестничную клетку, где дети не допускают порчи.
        Если день в космосе был удачен, побеждает радужный вариант. Если я устал или нездоров, преобладает меланхолический. Но в тот вечер после разговора с Граве я больше думал о расписании экскурсий. Итак: Галаядро, атом, подпространство, надпространство.
        А поутру, разлепив глаза, опять увидел Граве.
        - Вставай скорей, Человек. С тобой хочет говорить председатель Диспута.
        Пока Граве ведет меня по никелированным коридорам, лихорадочно собираю мысли. Такой редкий случай, а вопросник не заготовил. Ладно, положусь на вдохновение. Перед дверью нацепил анапод. Интервью надо вести на равных, разговор человека с человеком. Не отвлекаться на рассматривание. Уходя, сниму анапод, погляжу, каков есть этот звездный Дятел.
        И чуть не брякнул: “Здравствуйте, Артемий Семенович”!
        Очень уж похож был (в анаподе). Как вылитый мой учитель. Видимо, совершенно одинаковые характеры. Потом уж я заметил ванну вместо письменного стола. Водным был тот космический Дятел.
        - Как вам понравилось у нас? - спросил он.
        Я ответил в том смысле, что мои сложные впечатления не укладываются в схему “нравится - не нравится”.
        - Ну и каков итог? Хотели бы вы жить в нашем сообществе? Не вы лично, а ваша планета? - И, склонив голову, посмотрел на меня хитровато сбоку. Я понял, что задан самый главный вопрос.
        - Я не уполномочен отвечать за всю планету, - сказал я. - Здесь я как бы корреспондент. Мое дело набрать впечатления и изложить факты земным читателям.
        - И когда вы собираетесь отбыть на Землю?
        Я сказал, что считаю себя студентом-первокурсником. И предложил программу учетверения.
        - Едва ли это целесообразно, - сказал Дятел. - В Шаре миллионы жилых планет. Ни четыре человека, ни четыре тысячи не изучат их досконально. К тому же у копий одинаковая эрудиция, неизбежен однобокий подход. Для всестороннего изучения Шара нужны специалисты с разным образованием. Вас, литератора, пригласили для общего впечатления. И по-моему, оно уже сложилось. - Помолчал и добавил жестко: - Назначайте дату отбытия.
        - Как, уже?
        - Ему вовсе не хочется домой, - опять вылез Гилик. - Он предпочитает тосковать на дистанции.
        Я оторопел. Очень уж неожиданно получилось. Составлял экскурсионную программу, настраивался на долгие годы странствий… А впрочем, домой так домой. Пусть станут явью бумажные газеты, мороженщицы в ватниках и троллейбусы, не умеющие перепрыгивать. Пусть зазвенит восторженный вопль сына:
        “Папа, а что ты мне привез такого?”
        Мне уже не терпится. Я даже рвусь домой. Настраиваюсь на сборы. Что бы захватить, чего не забыть?
        Я готов хоть сейчас. Прошу приготовить мне “Свод знаний”.
        Я давно присмотрел этот “Свод” - нечто среднее между энциклопедией и комплектом вузовских учебников, - портативные микрокнижечки, сто один том убористым шрифтом. Все там систематизировано: основные знания звездожителей, открытия, факты, схемы машин. Так у меня и было задумано: после первых восторгов, встречи сяду я за стол, тот самый с плексигласом, водружу машинку - орудие производства и, заправив первую страничку, начну переводить строка за строкой.
        Впрочем, первые строчки я знаю наизусть:
        “Том посвящен общему обзору мира.
        Сначала перечисляется все существующее. Факты.
        Факты добыты чувствами, а также чувствительными приборами. Оценены разумом, а также вычислительными машинами.
        Выводы разума излагаются словами, а также графиками, формулами и другими системами знаков.
        Следует учитывать возможные ошибки чувств, разума и слова…”
        И сразу напрашивается (я бы статью написал об этом) сравнение с Библией. Там “В начале было слово”, здесь слово на четвертом месте. Закономерное различие между религией и звездным материализмом.
        Впрочем, возможно, практичнее начать со второго тома. Он называется “Бескачественные количества”, проще сказать “Математика”. Пожалуй, есть даже смысл пропустить первые разделы, излагающие арифметику, среднюю и высшую математику, науки, известные на Земле. Приступлю сразу к разделу второму. Там уже каждая формула будет откровением. С утра переведу абзац, и сразу в Академию наук, в Институт математики. Там соберутся знатоки, прочтут вслух, начнут толковать, кто как понимает…
        Блаженная перспектива!
        Дятел переложил голову с правого плеча на левое, поглядел на меня правым глазом.
        - Вы считаете это целесообразным? - спросил он. - Хотите давать решебник вместо учебника? У вас это практикуется в школах?
        И Граве предал меня тут же:
        - Вспомни, Человек, как ты сдавал астродипломатию. Ты же сам говорил: “Я ошибся, дал им слишком много хлеба, отучил доставать и догадываться, думать отучил”. В “Своде знаний” решения всех земных задач на тысячу лет вперед.
        - Нет, мы не дадим вам “Свода знаний”, - резюмировал Дятел.
        Сговорились они, что ли? Может, и сговорились.
        - Тогда дайте хотя бы… (Что бы попросить существенного?) Дайте мне с собой УММПП, “Если-машину”, как ее называли на курсах. Мы на Земле будем рассуждать самостоятельно, а выводы проверять на “Если-машине”, как студенты-астродипломаты.
        Вот это я правильно придумал. “Если-машина” - вещь полезная, может быть, самая полезная из всех, что я видел на Шаре. Великолепный способ наглядного предостережения в делах вселенских и домашних. Скажем, сидим мы за ужином в доме, сын нудит, как обычно: “Папа, почему у нас нет “Волги”, папа, запишись на “Волгу”. А я включаю УММПП, надеваю ему зажимы на лоб: “Что ты видишь, Костя?”
        - Я вижу, папа, ты весь забинтованный, лежишь в больнице. Доктор говорит, что у тебя замедленная реакция. Что такое замедленная реакция, папа?
        - И ты еще хочешь записываться на “Волгу”, Костя?
        Или, скажем, в газете дискуссия о выращивании человека из мышечной клетки. Одни считают это величайшим достижением, другие ворчат: “Антигуманно, неэстетично!” Обращаются ко мне. Я включаю УММПП…
        Приятная роль у обладателя “Если-машины” - консультант по любым вопросам.
        - Он хочет быть пророком в своем отечестве, - язвит Гилик.
        А Дятел (вредный этот космический Дятел, совсем не похож на моего ироничного, но доброжелательного учителя) тянет свое:
        - Вы полагаете, что это целесообразно?
        - Но мне же не поверят! - кричу я. - Мне просто не поверят, если я явлюсь с пустыми руками.
        - А зачем нужно, чтобы вам верили?
        Опять вступает Граве:
        - Еще раз вспомни, Человек, свой экзамен по астродипломатии. Ты сам говорил: “Этим огнеупорным рано вступать в Содружество Звезд; они еще не научились рассуждать, доверяются чужому разуму, ищут пророков и слепо следуют за ними”. Мы не собирались превращать тебя в пророка, нам, звездожителям, нужны товарищи, а не приверженцы. Нарочно пригласили в Шар не политика, не ученого, а литератора - глаза и язык планеты, профессионального рассказчика. И нарочно приглашали фантаста, чтобы раз и навсегда снять вопрос “было или не было?”. Пусть твои читатели не доверяют тебе, пусть считают все выдумкой, пусть даже не обсуждают: было или не было? Нравится или не нравится? - вот что важно. Рвутся ли они в такое будущее? Согласны ли заботы наши делить, не только открытия, но и заботы? Хочется ли им ломать голову над переустройством природы, проектировать солнца, планеты, климаты, океаны, сочинять сто тысяч географий ежегодно или же они довольны одной-единственной географией, склонны лелеять каждый островок, каждую протоку, закат на Финском заливе, Невку Большую, Невку Малую, рощицы, пруды, болота, кочки?
Переделывать или беречь? Или и беречь и переделывать? Пусть обсудят, поспорят. Споры возбудить - вот твоя задача.
        - А ему так хотелось быть пророком, - подковыривает Ги-лик.
        Я подумал, что сувенирчики какие?нибудь я все равно прихвачу. Гилика хорошо бы “забыть” в кармане в наказание за его ехидство.
        Но Дятел как бы услышал мои мысли. Вероятно, в самом деле слышал. Сапиенсы это умеют.
        - Мы попросим помочь нам выдержать принцип. Вам придется надеть земную одежду, тщательно проверить карманы. Впрочем, при перемещении в зафон все лишнее устранится автоматически.
        - Может быть, вы и память сотрете? - зло сказал я.
        - Наоборот, зафиксируем насколько возможно. Вот записи придется оставить тут. Кроме тех, что в земном блокноте. Записи перечитай, запомни как следует…
        - А что мне записи? - обозлился я. - Меня позвали сюда, чтобы вынести впечатление. Впечатление сложилось: черствый вы народ, господа звездожители. Пригласили в гости, теперь гоните. Ну и пожалуйста. Часу не хочу быть у вас. Отправляйте немедленно.
        - Немедленно? Ты говоришь обдуманно?
        - Обдуманно. Нечего мне делать у таких хозяев. Отправляйте.
        И тут оказалось, что и они готовы к отправке. В моей комнате меня уже ждет земная одежда: костюм с голубой ниткой и драповое пальто, еще сохранившее в себе ленинградскую сырость. Переодевшись, я демонстративно вывернул карманы. Душу отводил. Все равно операторы исключили бы при перезаписи любой сувенир, даже если бы я проглотил его.
        Знакомые, сто раз исхоженные коридоры ведут меня к межзвездному перрону. Направо, налево, еще раз налево и опять направо. Вот и платформа с рядами раздвижных дверей, похожая на переговорную Телефона - Телеграфа. Из той синей двери я столько раз отправлялся на Оо, из той крайней - на Эароп к восьминулевым…
        - Прощай, Человек, - говорит Граве. - Привык я к тебе, скучать буду. И волноваться. Как ты там уцелеешь на своей Земле без страховочной записи? Прощай! А может, и встретимся. Ведь я куратор твоей спиральной ветви. Может, и окажусь на Земле.
        - Будь последовательнее, Человек, - важно говорит и Гилик, протягивая по-земному лапку.
        Двери кабины сдвигаются, и исчезают за ними навеки пятнистый скелет и металлический чертенок на его плече, хвостиком обхвативший свою талию.
        Зажигается табло с надписью: “Набирайте на диске место назначения. Не ошибайтесь в буквах”.
        Набрал. Остается нажать клавишу.
        Вздохнул тяжело.
        Нажал.
        Знакомое испытание. В кромешной тьме нечто хватает тебя за руки и ноги, начинает выкручивать. Суставы выворачивает, шею выламывает, глаза выдавливает. Терплю, столько раз терпел, в последний раз терплю. Вот уже назад крутит. Еще немножечко!
        И обалдевший, потерявший дыхание от боли, с вытаращенными глазами…
        Сижу на мокром камне в пустынном осеннем парке.
        Сумерки. Ветер несет облака, разорванные на клочья, горстями сыплет брызги в лицо. Уныло гудят, качаясь, голые стволы осин. Почерневшие листья плавают в пруду. Затоптана в грязь мокрая мочалка сгнившей травы. Осень. Ленинград.
        Словно и не было приглашения в зенит.
        Было ли?
        Путешествие завершилось, и книга моя закончена, в сущности. Но очень мне хочется описать во всех деталях возвращение, описывая, пережить все треволнения первых часов на Земле.
        Сначала ведущим чувством было умиление. Все вызывало умиление: пронзительная свежесть сырого воздуха, запах почвы, бурые пальцы корней, чистота осиновой коры, умытой дождем. Я вел себя несолидно. По-есенински обнимал встречные березки и, кажется, прыгал на одной ноге, приговаривая: “Зем-ля, зем-ля, земля!” И умилился облаявшей меня дворняге - настоящему земному псу, сварливому, со свалявшейся в космы мокрой шерстью.
        Неизменности я радовался больше всего. Дым Отечества сладок, если он пахнет, как в детстве. Странника огорчают перемены, он хочет, чтобы жизнь поджидала его. Пусть на прежнем месте будет прошлое.
        Умилительное вчера! Те же серые от дождя заборы вдоль заколоченных дачек. Те же голенастые краны во втором ряду за дачками. Такие же струи в колеях и кюветах, и так же дождь шелестит, и так же скрежещет трамвай на кольце, кажется, та же кондукторша в пустом прицепе с сумкой и ремнями крест-накрест, как у санитарки - боевой подруги. Прекрасный подлинный земной человек! Надень анапод, сними анапод, все едино - останется человеком. Расцеловать бы ее, первого встреченного человека, да боюсь, не оценит порыва, расшумится, милицию вызовет. Не хочется тратить время на протокол о причинах целования кондуктора при исполнении служебных обязанностей.
        - А деньги будем платить, гражданин?
        - Ах да, деньги! Я и забыл, что на Земле полагается платить деньги. Да есть ли у меня? - Лезу в карман, нащупал кошелек. Прекрасно! Мелочь есть и еще четыре трешки. Откуда же столько? Помнится, я почти все деньги оставил в гостинице на билет. Может быть, сапиенсы наделали мне атомных копий? Это хорошо бы: атомные копии - доказательство, все точечки одинаковы, все ворсинки и потертости сходны. Нет, не копии! Даже номера различны. Видимо, Граве привез деньги, сунул мне на дорогу в кошелек. Ну что ж, спасибо за заботу, дружище. Могу ехать прямо на вокзал.
        Вокзальная сутолока. Журчат тележки носильщиков, бегут женщины с узлами, волокут детишек. И я бегу, поддаваясь темпу, хотя времени предостаточно. Душная полутьма купе, номер четный, верхняя полка, что может быть лучше? Поднял, как полагается, не разучился, расстелил наматрасник, подоткнул суровую вагонную простыню, лег, потянулся, лопатки расправил. И вспомнилось, как мечтал об этом мгновении давным-давно, когда брел под дождем в пустынный парк за непонятно-подозрительным Граве. Долог оказался путь от того парка до вокзала через созвездие Геркулеса. Пожалуй, это были лучшие минуты того дня. Я ощущал себя победителем. Ждал, добивался и достиг! Странствовал и вернулся! Видел невиданное! Молодец! Такое еще никому из людей не довелось пережить. Соседи даже не подозревают, что рядом с ними галактический посланник. На боковой полке мать ребенка укладывает, расправляет одеяльце. У столика убивают время картами. Слышится: “без червей”, “без мальчиков”, “без дам…”
        А что, если свесить голову и брякнуть: “А я, товарищи, из космоса сегодня!”
        Не поверят. Знают, что прибывают из космоса не на верхней полке в жестком плацкартном.
        Спал я беспокойно. Проснулся в два часа ночи, еще раз в три, в половине четвертого и больше не засыпал. Умиление прошло, испарилось горделивое торжество, все вытеснило волнение. Как-то меня встретят, по варианту радостному или ледяному? Родные откроют дверь или этот заместитель, напоминающий меня? Не ждут того, кто не просил ждать. И сколько ждать? Вчера, покупая билет, я узнал число - 11 ноября. Но какого года? Спешил на поезд, газеты не рассматривал, у соседей спросить постеснялся. Сколько я прожил в Шаре: год, два или три?
        И волнение съедает встречу с Москвой, все пленительные детали, которые столько раз смаковал мысленно. Все на месте - и канал у Химок, и Останкинская игла, вонзившаяся в тучи, подземные переходы, пахнущие сырой штукатуркой, кабель, прыгающий на стене тоннеля. Все есть, и ничто не радует. Воспринимается как километровые столбы, как стрелки на часах. От башни двадцать пять минут до дому, от вокзала - пятнадцать, от колонн-лотосов - пять минут. Киоски, мороженщицы, желтый шар перехода, троллейбус с искрящими усами… Мимо, мимо! Лифт не работает, на ремонте. Ладно, обойдусь! Бегу по лестнице, теряя дыхание. Сто одна ступенька до моей квартиры. Дверь цвета красной глины. Звонок! Сейчас решится!
        Слышу за дверью шаги. Размеренные. Мужские.
        - Кто там?
        И голос мужской.
        Не очень знакомый долговязый подросток с неожиданно маленькой головкой смотрит на меня сверху вниз. Неужели мой сын?
        - Вам кого?
        Тут что-то теплое, круглое, мягкое кидается на меня.
        - Папа приехал, папа! Костя, ты не узнал папу?
        …
        Перо сломалось.
        Непрочные ручки делают на Земле…
        Потом мы все сидим за столом, глядим друг на друга и радуемся, что мало перемен. Конечно, прибавилось морщинок, но кто их пересчитывает? А круглые глаза сияют, и на круглых щеках румянец.
        - Значит, ждала?
        - Ждала, конечно, но не так рано.
        - ?!?
        - В телеграмме не сказано, что ты приедешь к семи утра.
        - Какая телеграмма? Откуда?
        - Оттуда… где ты был. - И губу закусила. Вид почему-то виноватый, как будто проговорилась. И засуетилась сразу: - Костя, что же ты стоишь, Костя? Беги в молочную, молочная уже открыта. Сыру купи. “Российский” папа любит, и ветчины, если есть нежирная… и забеги на обратном пути в булочную, там с утра привозят свежие торты. “Полет” возьми или “Трюфельный”… Телеграмма? Я потом покажу, куда-то засунула. Наверное, ты хочешь ванну принять, сейчас я дам тебе полотенце. И кофе поставлю. Костя, где спички, дай спички. Я уверена, что ты куришь тайком, почему у тебя спички? Беги скорей, папу надо накормить с дороги.
        Как будто я не ел в космосе ни разу.
        - Ах, боже мой, и кофе нет! Кажется, соседи уже проснулись. Я сейчас…
        Хлопнула дверь. Тишина, я один в квартире. Нерешительно прохожу в синюю комнату, мой бывший кабинет. Все как прежде: у окна стол с пресловутым плексигласом. Где тут выцарапано Ю? И чистая бумага на столе, и машинка наготове. Будто я и не отлучался, будто не было приглашения в зенит.
        Было ли?
        С годами я и сам как-то начал сомневаться. Вот я пишу и пишу, уже который год пишу, переводя в слова воспоминания; и образы выцветают, вытесняются строчками и страничками. Блекнут картины, становятся туманными, недостоверными.
        Было ли?
        А может быть, и правы сапиенсы: не так важно, “было или не было?”. Важнее - нравится ли? Хочется ли к звездам? И очень ли хочется, согласны ли мы силы вкладывать, чтобы проникнуть в звездный мир, и тройные силы, чтоб принять участие в его заботах?
        Было ли?
        Но если было, надо думать, что будет и продолжение. Едва ли звездожители полагаются на меня одного, наверное, есть и их представители, младшие кураторы. Проследили же они, как я брал билет на вокзале, прислали жене успокоительную телеграмму, до сих пор не могу найти: спрятана или растворилась сама собой. Конечно, ходят они по Земле невидимками или под личиной обыкновенных людей, приглядываются, дозреваем ли мы до космической связи, даже следят, как воспринимается мой литературный отчет, сколько людей рвется в небо, сколько - за однопланетный изоляционизм. И сколько равнодушных, вообще не рассуждающих о будущем. А может быть, и сам Граве здесь уже - главный куратор спиральной ветви, астродипломат, имеющий право выбирать время для переговоров. Ведь он сказал. “Может, и встретимся”.
        В любую минуту может зазвонить телефон. В наше время неожиданное входит в жизнь с телефонным звонком.
        Тр-р!
        Звонят!
        ГЛОТАЙТЕ ХИРУРГА!
        Своего хирурга глотайте быстро и решительно; чтобы не застрял в горле, запейте его водой…
        Свод Космических Знаний, т. XVII
        Я отшатнулся.
        Серебристый блестящий змей проворно скользнул в угол и, позванивая чешуей, свернулся в кольца. Кольцо на кольцо, кольцо на кольцо; мгновенно на уровне моего лица оказалась небольшая головка с матовыми, совершенно бессмысленными глазами. Глаза были пустые, как экраны испорченного телевизора, а чешуйки, отражая свет, поблескивали словно тысячи живых глазок.
        - Знакомьтесь, - сказал Граве, - это и есть прикрепленное к вам ису 124/Б/569.
        Ису - искусственное существо. В Звездном Шаре[3 - О том, как я оказался в шаровом скоплении М 13, я еще напишу особую книгу.], где полным-полно машин, самых причудливых, даже человекообразных, а живые собеседники могут быть похожи и на ленту, и на стол, и на любую машину, принято, представляясь, объяснять происхождение: кто ты есть - искусственное существо - ису или естественное - есу. Граве - мой куратор - есу, среди его помощников - три есу и три ису. А Гилик - карманный гид-переводчик, конечно, ису. ИI вот еще одно ису - 124/Б/569.
        - Твой лейб-медик, лейб-целитель, лейб-ангел-хранитель, - пояснил Гилик, высунувшись из кармана. - От него зависит твое будущее благоденствие. Постарайся завоевать расположение этого ису, Человек. Как это проявляют дружелюбие у вас на Земле?
        Я неуверенно протянул руку. Как-то неприятно было прикасаться к змею, хотя бы и с высшим медицинским образованием. К тому же неясно было, что именно пожимать. Рук у змея я не видел, были только какие-то лопаточки, прижатые к телу.
        - Но вы, кажется, брезгаете, господин Человек… - Гилик тут же заметил мою нерешительность. - Вам не понравился облик личного ангела. Вы рисовали его себе в виде красавицы землячки с нежными губками, розовыми щечками и наивными глазками. Но вы же сами объясняли, что у ваших земляков форма тела унаследована от обезьян - древесных прыгунов. А этому хирургу негде будет прыгать, ему придется, как червяку, вползать во все щелочки, вот он и выглядит как червяк. Внешность ису определяется назначением - это твердое правило Чгедегды. А на Чгедегде делают самых лучших ису. Я сам родом оттуда.
        - На что жалуетесь? - гнусаво протянуло змееподобное.
        - Я жалуюсь на старость, - сказал я. - Я старею. Что такое старение? Это спуск с вершины. Моя вершина позади, я с каждым годом становлюсь ниже… по качеству.
        Мои мускулы слабеют, реакции замедляются, ум становится неповоротливее, я запоминаю меньше, чем забываю. Я ни в чем себя не превосхожу, мечтаю удержаться на вчерашнем уровне, сам себя утрачиваю по кусочкам и не приобретаю ничего, кроме болезней - одной, другой, третьей. Мое завтра неизбежно хуже, чем вчера, - вот что самое грустное.
        Гилик вмешался и тут.
        - Ты должен гордиться, ису, - сказал он змею. - Тебе поручают необыкновенно ответственное дело. Этот человек с планеты Земля - существо особенное, космического значения. Он единственный экземпляр разумников из второй спиральной ветви. Только на нем наши ученые могут изучать биологию того рукава Галактики. И еще важнее он для своей планеты. Он один прибыл сюда для обмена информацией, избран из трех миллиардов жителей, потому что он лучший из мастеров образного описания. Каждое выражение его - находка, каждая строка - открытие, каждая страница - откровение.
        - Что ты плетешь? - воскликнул я, хватая болтуна за хвост. - Прекрати это гнусное славословие. Не смей издеваться!
        Но он выскользнул, ловко вскочил мне на плечо, зашипел в ухо:
        - Тс-с, молчи, так надо. Ему не следует знать твои подлинные параметры. Лейб-ангелов полагается программировать на обожание. Ведь он всю жизнь тебе посвятит. Пусть воображает, что обслуживает исключительную личность.
        - Мне необходимо знать строение вашего тела, - прогудел мой змееподобный ангел.
        Не без труда вспоминая далекие школьные уроки, я начал:
        - Внутри у меня твердый каркас из фосфорнокислого кальция. Называется скелет. Он определяет форму тела, все остальное крепится к нему. Всего в скелете двести восемнадцать костей. Кости соединяются между собой жесткими швами или шарнирно, с помощью гибких хрящей…
        Несколько странный способ знакомиться - читать лекцию по собственной анатомии. К тому же, как выяснилось вскоре, я не так уж много знал о своих внутренностях. Часа через два лекция иссякла, и я вынужден был предоставить в распоряжение моих целителей капли крови, кусочки кожи и всего себя для просвечивания.
        Начиная с этого дня, добрый месяц по земному счету, мы только и занимались моим организмом. Не знаю, как это программируется обожание на Чгедегде, но змей вел себя так, как будто действительно преисполнился обожания. Он не отползал от меня с утра и до вечера, терпеливо, со вниманием и жадным интересом расспрашивал, как я сплю, что ем, что мне нравится и что не нравится, что меня интересует, что претит, чего не хватает. Это было несколько надоедливо, но не могу сказать, что неприятно. В сущности, это же самый животрепещущий разговор - о самом себе.
        Со временем мой лейб-ангел далеко обогнал меня в “я-ведении” - в изучении моего Я. Правда, сам я попутно ел, спал и занимался делом (слова подбирал для описания чужих миров), а он, не ведая сна и отдыха, неустанно и сосредоточенно трудился над познанием моей личности, запоминал все слова, которые я обронил случайно, заучивал все анализы наизусть. И вот настал день, когда мне был задан главный вопрос:
        - А почему вы заболели старостью, как вы полагаете?
        - Закон природы! - сказал я. - У нас стареют все. По словам поэта: “В этой жизни все проходит, в том числе и жизнь сама”. Естественное накопление ошибок. Вселенский рост энтропии.
        К моему удивлению и удовольствию, Граве не согласился.
        - Мы в Звездном Шаре не считаем рост энтропии таким уж повсеместно обязательным. Когда возникают звезды, планеты и горы, местная энтропия уменьшается. Жизнь также преодоление энтропии. Вопрос в том, почему преодоление сменяется капитуляцией. Конкретная причина должна быть. Разная у разных звездных рас. Какая именно у твоих земляков? - вот что нам важно выяснить.
        Я сказал, что наши земные ученые называют двести причин старения. Но мне лично представляется самой правдоподобной двести первая - вытекающая из дарвинизма. Жизнь на нашей планете развивалась в жестокой борьбе за существование, и тут роль играл высокий темп развития, а для высокого темпа полезна была частая смена поколений. И природа спешила убрать родителей, выключала их из жизни, чтобы поскорее освободить сцену для детей.
        - И известен орган выключения жизни?
        - Нет, я только предполагаю, что он имеется…
        - Но какие?нибудь переключатели есть у тебя в организме? Вот, например, ты рос в детстве, а потом прекратил расти.
        - Вот именно этот выключатель известен, - сказал я. - Это гипофиз - железа, управляющая другими железами. Когда она больна, получаются коротконогие карлики или тощие гиганты. А при ее атрофии бывает что-то вроде ранней дряхлости.
        Лейб-змей извлек из своей памяти сведения:
        - Гипофиз - железа под нижними отделами мозга. Размер около полутора сантиметров, связана густой нервной сетью с соседним бугром мозга.
        - Он называется гипоталамус, - сказал я. - Припоминаю. Это как будто бы центр, управляющий температурой, кислотностью и еще эмоциями - горем и радостью.
        - А горе и радость у вас не влияют на старость?
        - Горе старит человека - так говорят.
        - Пожалуй, здесь и надо искать, - решил Граве. - Запоминай, ису-врач. Твоя цель - разобраться в узле гипофиз-гипоталамус. Записал в памяти? Теперь давай наметим маршрут.
        Это было уже в самые последние дни обучения. Затем мой лейб-ангел куда-то уехал, сдал там экзамен по “я-ведению”, а когда вернулся, Граве сказал: “Завтра приступим к операции”.
        Завтра операция! Помню наш прощальный ужин, если можно назвать ужином одновременное питание человека и машины. Я сидел за столом, ковыряя синтетические блюда, не очень похожие на земные кушанья, и запивал все это напитком, совсем похожим на водку (поскольку этиловый спирт на всех планетах одинаков). А змей, навернув кольца на хвост, заряжал свои блоки один за другим. Металлическое лицо его не выражало ничего, но в голосе - я уже научился различать оттенки - чувствовалось удовлетворение.
        - Приятно заряжаться? - спросил я.
        - Да, у нас положительная реакция на питание. Все ису запрограммированы так. А вы, есу, иначе?
        - Пожалуй, и мы так запрограммированы. Грешен, люблю поесть. И у меня положительная реакция на бутерброд с икрой.
        - Экстремально положительная? - Он изучал меня до последней минуты.
        - Нет, ису, не наивысшая. Для нас, людей, есть вещи поважнее еды. Мы запрограммированы так, что дорога к цели для нас приятнее цели. Есть приятно, но добывать пищу интереснее - ловить, находить, делать своими руками. Пожалуй, самое приятное побеждать - зверя, противника, самого себя, даль, высоту, неведомое, неподатливое. И чем труднее, тем радостнее победа. Так в работе, так в борьбе и так же в любви.
        - А что такое любовь? Объясни, Человек.
        Немножко пьяноват я был, должно быть, иначе не пробовал бы рассказать машине про любовь.
        - Представь себе, ису, радостное волнение, высочайшее напряжение души, зарядку на полную мощность. Чувствуешь в себе силы сказочные, таланты небывалые. Не идешь, а паришь, горы тебе по колено, розовые облака по плечи. Все краски звучнее, все ароматы полнее, все звуки мелодичнее. В ушах хоралы, чуть-чуть кружится голова…
        - Типичная картина психического расстройства. Несоответствие между внешним миром и его отражением. Фотография с передержкой. - Это Гилик высунулся из кармана, чтобы вставить свое слово.
        - Продолжай, Человек, - сказал змей.
        - Я могу продолжать сто лет, но ничего не объясню вам, металлическим. Слепому нельзя растолковать, что такое радуга. У нас громадные здания заполнены книгами о любви, и все они ничего не объясняют, только вызывают резонанс. Вот и я, читая о любви, вспоминаю свое: ранний летний рассвет, белесую полоску тумана - невесомое одеяло луга, и невнятные тени кустов, и бледное лицо девушки, такое доверчивое, такое успокоенное. И в груди столько острой нежности, столько бережливой жалости. Дыхание придерживаешь, чтобы ее не расплескать. Это у меня было, в моей молодости. А тебе вспомнить нечего. Для тебя любовь только слово. Сочетание звуков: “бо-бо-бовь”, “блям-блям”.
        - Это ради любви ты хочешь стать молодым, Человек?
        До чего же приятно копаться в самом себе! И еще приятнее, что кого-то интересует это копание.
        - Нет, ису, не для любви. Точнее, не только для любви. Главное - то, о чем я говорил в первый день: главное - перспектива. Хочется, чтобы вершина была впереди, а не позади, чтобы мое будущее было длиннее прошлого. В юности жизнь кажется бесконечной. Мечтаешь обо всем, берешься за все, воображаешь, что успеешь все. Я хотел быть ученым, токарем, летчиком, инженером, астрономом, атомщиком, кем угодно - смотри каталог профессий. Стал выбирать, узнал, что выбор - это отказ, отказ от всего во имя одного. Решил: буду писателем, опишу хотя бы ученых, токарей, летчиков и так далее. И опять узнал, что выбор темы - это отказ от всех остальных. Остановился на науке, захотел писать “Книгу обо всем” - о галактиках, микробах, электронах, слонах, амебах, предках, потомках. Но и этого не успею. Теперь собираю материал для одной подтемы - для книги о вашем шаровом скоплении. Увы, и тут миллион солнц, десять миллионов планет. А голова уже трезвая и понимает простую арифметику: на знакомство с планетой, самое поверхностное, не меньше месяца. Сколько месяцев в моей жизни? Сто? Полтораста?
        - Значит, время - главное для тебя в молодости?
        - Время и силы, дорогой ису. Пойми всю несправедливость старости: у меня времени меньше, а КПД ниже. На каждый час полновесной работы я должен копить силы два часа. Прибыв на новую планету, с чего начинаю? Ищу, где бы прилечь. Сил должен набраться для новых впечатлений. Набрал, записал, что делаю. Ищу, где бы прилечь. Силы надо накопить для завтрашних впечатлений. В старости жизнь сводится к самосбережению - вот что наисквернейшее. А это так неинтересно и бесперспективно - заботиться о себе.
        Тут, выдернув все штепселя из розеток, мой змей вытянулся, как на параде.
        - Я рад, что мне поручено чинить тебя, Человек. Твои мечты заслуживают одобрения.
        Гилик опять высунулся из кармана:
        - Неудивительно, ису. Ведь ты запрограммирован на одобрение. У тебя огромнейший блок одобрения, уважения, почтения, преклонения, поклонения и умиления. Без того блока ты был бы вдвое короче и вдвое логичнее.
        - Возможно, - ответил змей с достоинством. - Тебе этого не понять. В таких тщедушных машинах нет места для высших эмоций.
        - Завтра ты будешь мельче меня, - отпарировал бесенок и скрылся в кармане, довольный, что последнее слово осталось за ним.
        - Можешь начинать свою “Книгу обо всем”, - продолжал змей, все так же торжественно вытянувшись. - Обещаю тебе: в порошок разотрусь, но молодость у тебя будет.
        А назавтра и началась операция - то самое измельчение, на которое намекал Гилик. В шаровом эту операцию называют “шшаркхр”. За неудобопроизносимостью такого слова я предлагаю термин “миллитация” в смысле деление на тысячу, взятие одной тысячной.
        Принцип миллитации таков: во время атомной копировки предмета воспроизводится не каждый атом, а только один из тысячи. Для этого образец разбирают, из тысячи атомов 999 сбрасывают, один оставляют. Каким способом атомы разбирают, как сбрасывают, как оставляют и соединяют, откуда берут энергию и куда направляют излишки, ничего я вам объяснить не смогу, потому что для этого надо изложить основы атомно-физической техники шарового - три объемистых тома. Мне пробовали пересказать популярно, но я не все понял и боюсь напутать. Но как это выглядит внешне, расскажу, поскольку сам был свидетелем.
        Мы пришли, а змей приполз в лабораторию, где стоял емкий посеребренный шкаф, весь опутанный проводами и шлангами и с небольшим ящичком на боку, как бы будка с милицейским телефоном снаружи. И змей заполз в большой шкаф, встал на хвост, свернул кольца и застыл в своей любимой позе.
        - Надеемся на тебя, ису, - сказал Граве.
        Змей повернул ко мне головку со своими матовыми глазами, сказал:
        - Человек, будь спокоен. Начинай “Книгу обо всем”.
        Граве захлопнул дверцы шкафа, что-то загудело, заныло, зашипело и засвистело внутри, со звоном открылась дверца ящичка-почки, и змей оказался там, но не вчерашний, не утренний, а совсем маленький, изящная металлическая статуэтка. И, глянув на меня глазами-бусинками, она вдруг пискнула тонюсеньким голоском:
        - Селовек, будь спокоен. Насинай обо всем.
        Граве спросил:
        - Ису-врач, помнишь ли ты маршрут? Ису-врач, помнишь ли ты задачу?
        - Задаса - излецить от старости Селовека. Для этого я обследую…
        Такие вопросы задавались, чтобы проверить, не утерялись ли какие?нибудь качества при миллитации, не ускользнуло ли что?нибудь из памяти вместе с выброшенными 999 атомами? Но копия отвечала безукоризненно. Как мне объяснили, обычно машины выдерживают безболезненно уменьшение в тысячи, миллионы и миллиарды раз, поскольку их кристаллы и транзисторы состоят из однородных атомов. Другое дело - мы, живые существа, естественные - есу. Наши белки и нуклеины невероятно сложны и своеобразны, нередко один атом играет в них важную роль, например атом железа в крови. И эти важные атомы могут потеряться при первой же миллитации. Так что метод “шшаркхр” для нас не годится, для живых существ применяют совсем другой, недавно открытый способ “эххордх”. Но о нем в другом рассказе. Не будем отвлекаться в сторону.
        Задав еще несколько вопросов, члены комиссии подставили змею белую тарелку. Он проворно скользнул на нее, улегся блестящим браслетом и пискнул в последний раз: “Надейся, Селовек”. Тарелку внесли в большой шкаф, откуда давно уже были отсосаны 99,9 процентов атомов, вновь закрыли посеребренную дверь, опять загудело, заныло, засвистело, звякнув, открылась дверка малого ящичка; на полочке там стояло кукольное блюдечко с металлическим колечком. И колечко то подняло булавочную головку, что-то просвистело. Приблизив ухо, я уловил: “…дейся”.
        Ассистенты Граве, три есу и три ису, поспешно приставили к ушам усилители.
        - Ису-врач, помнишь ли ты маршрут? Ису-врач, помнишь ли ты задачу?
        И, к удивлению, металлическое колечко свистело что-то разумное и членораздельное.
        Белое блюдечко ставят на золотистую тарелку. Гудит, шипит, звенит…
        После третьей миллитации я с трудом разглядел волосок на белом кружочке, подобном лепестку жасмина. Голос уже не был слышен, перешел в ультразвуковой диапазон. Граве не спрашивал, экзамен вели специальные ису со слоноподобными ультразвуковыми ушами. А волосок на лепестке отвечал, как разумное существо, - о гипоталамусе и гипофизе.
        Четвертая миллитация - последняя. Мой доктор уже не виден. Я знаю, что он находится на той белой точке, что лежит на золотой монетке, что лежит на голубом блюдце, поставленном на синюю тарелку. Знаю, но, как ни таращу глаза, ничего не могу разглядеть. Теперь и ушастые ису ничего не слышат. Разговор ведется по радио. Включена и телевизионная передача. Иконоскопами в ней служат глаза змея, его оком мы смотрим на микромир, как бы сквозь микроскоп с увеличением в 10 тысяч раз. И в мире этом всё не по-нашему. Там дуют ураганные ветры, которые гонят по воздуху целые глыбы и скалы. Некоторые из них ложатся рядом со змеем, одна катится по его телу. Но он выбирается из?под скалы не поцарапавшись. В мире малых величин иные соотношения между размерами, тяжестью и прочностью. Для амебы песчинка - целый утес, весит этот утес как валун, а давит как песчинка.
        Глыбы, которым мы удивлялись, были обыкновенной пылью. Угловатые, черно-серые, с плоскими гранями - пылинки металла. Желто-серые со стеклянным блеском - песчинки, бурые плоские - чешуйки глины, лохматые коричневые и красные канаты - шерстинки моей рубашки. Идеально ровные бурые шары - капельки масла, шары прозрачные - может быть, капли слюны. Да, вероятно, слюна, потому что в этих шарах плавали студенистые, как медузы, палочки, бусы и змейки - бактерии, конечно. Рядом с кольцами змея они выглядели как слизняки или гусеницы.
        Пока я рассматривал все это с любопытством, шел экзамен, самый продолжительный из всех. Комиссия настойчиво искала ошибки миллитации.
        - Превосходно, энтропия приближается к нулю, - сказал наконец Граве. - Действуй, ису.
        И опять я услышал:
        - Человек, надейся на меня.
        - Счастливого пути, друг мой искусственный.
        - Внимание, подаем шприц.
        Тонкая игла коснулась цветных блюдечек. Как я ни старался, никакого движения не мог уловить. А на экране отлично видно было, как к белому валику приблизилось нечто зазубренное и мозаичное, состоящее из плиток разного оттенка, от грязно-белого до угольно-черного. И, когда срезанный край этого зазубренного подошел вплотную, мы увидели мрачную трубу, наподобие тоннеля метро. Так выглядела для микропутешественника игла обыкновенного шприца. Скрежеща лопатками, скользящими на гладких микрокристаллах, змей решительно двинулся в глубь тоннеля. Мигали вспышки, озаряя экран и слепя нас. То ли змей не мог наладить свои прожекторы, то ли выжигал что?то. Последнее предположение оказалось правильным.
        - Не слишком хорошо прокипятили вы шприц, - послышался ворчливый голос. - Здесь полно нечисти.
        - Ису, продвигайся вперед. Будет еще обработка ядом.
        - Подождите, я наведу порядок.
        - Ису, нельзя ждать до бесконечности. Все равно ток воздуха заносит инфекцию. Человек справится с сотней-другой микробов.
        - А я не двинусь дальше, пока не наведу порядок. Человеческий организм требует стерильной чистоты.
        Вспомнилось, что эту фразу я слышал на Земле в своем доме. От кого? От тети Аси - семнадцатой по счету и самой старательной из семнадцати нянек моего сына. Тетя Ася была помешана на чистоте, вылизывала дом до последней пылинки. Во имя чистоты трижды в день выгоняла меня из кабинета и раза три в неделю из дома. В комнате все блестело, на столе блестело, но письменного стола не было у меня. Я ютился в читальнях со своими черновиками.
        - Ты, как тетя Ася, все сводишь к уборке. А дело когда?
        - Тетась, кончай, - подхватил Гилик.
        Впоследствии это звукосочетание стало именем змея - Тетеас. Он не обижался, даже гордился, что приобрел, помимо номера, собственное имя, как живой человек. И звучало солидно - Тетеас. Нечто латинско-медицинское, как тетанус, таламус, тонус.
        Наконец он угомонился - Тетеас, номер 124/Б/569, сказал, что готов к инъекции. Начались обычные лабораторные манипуляции: шприц обожгли ультрафиолетом, мне обожгли, а после этого смазали синюю жилку на сгибе левого локтя, прицелились иглой…
        Укол.
        - Я в вене. Все нормально, - доложил змей деловито.
        - Ну вот твоя внутренняя сущность, Человек. Изучай себя углубленно, - добавил Гилик.
        Честно говоря, я побаивался этого момента. К сожалению, я принадлежу к тем людям, которые не выносят крови. Меня мутит даже в кино, если на экране идет медицинский киножурнал.
        Но я увидел нечто настолько несходное ни с живым мясом, ни с кровью, что никак я не мог отнести происходящее к самому себе. И в тот момент, и позднее я воспринимал кадры и впечатления Тетеаса как историю приключений в некоем чуждом мире, ко мне не имеющем никакого отношения. Никак не мог почувствовать, что этот странный мир и есть я.
        Судите сами: Тетеас плыл в вязком, пронизанном какими-то нитями киселе, наполненном бесчисленными лепешками, слегка вмятыми в середине, темно-красными в свете прожекторов. Толкаясь, переворачиваясь, обгоняя друг друга, все эти лепешки стремительно неслись по трубе, мозаичные стены которой появлялись на мгновение, когда сам змей натыкался на них. Изредка среди лепешек попадались полупрозрачные, неопределенной формы амебоподобные куски студня, не более одного куска на тысячу лепешек. И еще время от времени мелькали тупоносые чурочки, отдельные бусы и цепочки бус. Так выглядела моя кровь в глазах-микроскопах Тетеаса. Это красные кровяные шарики были лепешками - неутомимые почтальоны крови, доставщики кислорода, уборщики углекислоты. Амеб напоминали лейкоциты - строгая охрана больших и малых дорог организма, гроза непрошеных гостей. А чурки, бусы и цепочки и были непрошеными гостями - бактериями, пробравшимися в кровь.
        Я пишу обо всем этом добрых полчаса, вы читаете около минуты, в действительности прошло несколько секунд. Только-только отзвучал голос Тетеаса: “Я в вене, все нормально”, одновременно на экране появился суп с красными лепешками, и тут же Тетеас доложил: “Прошел сердце, нахожусь в легочной артерии”. Еще две-три секунды - тюбинги кровепровода приблизились вплотную, открылись трубы поуже, и змей нырнул в одну из них. От этой трубы ответвлялись совсем узкие, как водопроводный стояк. Красные шарики, напирая на впереди плывущих, с трудом втискивали их в эти стояки. Самая форма эритроцитов менялась, тарелки превращались в валики. И Тетеас сунулся за одной из тарелок, но труба оказалась узкой для него, и, прорвав стенки, он ввалился в пустой просторный мешок. Мне показалось, будто бы что-то кольнуло под левой лопаткой.
        - Черт возьми, доктор, вы порвали легкое своему пациенту, как он будет дышать теперь? - воскликнул Гилик.
        Граве был смущен немножко.
        - Конечно, не легкое - попортили стенку одной альвеолы. Капилляр был недостаточно эластичен.
        - Ну да, капилляр виноват.
        - Вы уж потерпите, - продолжал Граве, обращаясь ко мне. - Некоторые повреждения неизбежны. Мы же советовались с вами о маршруте, вы не предложили ничего лучшего.
        Да, мы не один день обсуждали маршрут для проникновения в мой мозг. Прямой и ближайший отвергли сразу - я и сам не хотел, чтобы мне сверлили череп, оставляли в нем дырочку хотя бы и тоньше волоса. Ввести пилюли в нос? Но тут Тетеас попадет в передние доли мозга и будет ползти сквозь нервные узлы к гипофизу - кто его знает, что он повредит по пути? Я сам предложил привычную инъекцию в вену с маршрутом самым длинным, но и самым безболезненным: по готовым дорогам организма - венам и артериям. Недаром и на Земле наилучшие дороги называют транспортными артериями.
        Итак, намечен был такой путь: вена левой руки - сердце (правая половина) - легочная артерия - легкое - легочная вена - сердце (левая половина) - аорта - сонная артерия - мозг. И вот через минуту Тетеас в легком - и тут же первая травма.
        Мое легкое, точнее, один из многочисленных пузырьков его - альвеола, - выглядело как мягкий мешок с выростами - карманами. Мешок этот то расширялся, то спадал, поскольку, глядя на экран, я хотя и волновался, но все же дышал попутно, наполняя легкие воздухом. При этом в поле зрения время от времени влетали какие-то обрывки канатов и даже камешки. Потолкавшись в воздухе, они оседали на дне карманов, прилипая к куче мусора, уже накопившегося там за долгие годы дыхания.
        Оказывается, легкие не умеют проветриваться, так и собирают на стенках всю случайно залетевшую мелкую пыль. Хорошо еще, что я не курильщик, а то пришлось бы мне ужаснуться, увидев плотный слой желто-коричневой копоти.
        - Ты в порядке, ису? Тогда продолжай движение, - напомнил Граве.
        Опять у меня кольнуло под лопаткой, и, разрывая капилляр, Тетеас просунулся в ближайший сосудик - на экране он выглядел широкой трубой. Снова замелькали впереди, сбоку, сзади лепешки эритроцитов, все ярко-алые, с полным грузом кислорода, и через три-четыре секунды мы услышали: “Все нормально. Я в сердце. В левом желудочке”.
        На этот раз змей не проскочил сердце с ходу. “Осмотрюсь немножко”, - заявил он, выгребая из общего потока.
        Я увидел свое сердце изнутри. Тоже не похоже оно было на сердце.
        Мутно-белая стенка, выложенная многоугольными плитками, словно ванная комната, но не гладкими плитками, а шершавыми, волокнистыми. Впереди, там, где был клапан, плитки эти сминались складками, вздымались буграми, целыми горами, и бугры эти ходили ходуном, когда клапан приоткрывался, выпуская кровь в аорту. А лепешечки так и плясали вокруг, образуя завихрения, кровевороты, и вдруг, устремляясь вперед, высыпались наружу в аорту, словно зерно из зева комбайна.
        Тетеас наблюдал эту картину несколько минут, потом предложил:
        - Давайте я срежу эти бугры. Они на клапане лишние. Жесткие, торчат, мешают потоку крови, совершенно безграмотны с точки зрения гидравлики.
        Граве сказал:
        - Ису, не отвлекайся. Выполняй свое прямое задание. Ты застрянешь тут на неделю.
        - А мне трудов не жалко. Меня послали навести порядок, я и наведу порядок. Неисправный шлюз на главном кровоспуске! Это же ужасно!
        Пока что в ужас пришел я. Впервые почувствовал, какую неосторожность я совершил, впустив в свое тело эту металлическую тетю Асю. Вспомнил, как, бывало, вернувшись после генеральной уборки в свой кабинет, по неделям разыскивал свои же рукописи в дальних углах шкафа, изучая идеальный “новый порядок”, установленный ретивой ревнительницей чистоты. Но тогда я мог хотя бы убегать из дому, спасаться в городской читальне. А куда убежишь из своего тела?
        Граве проявил твердость:
        - Ису, выполняй прямое задание. Тебя послали сделать человека молодым. Следуй по назначению.
        - Но пойми, есу Граве, этот обросший бляхами клапан не сможет снабжать молодое тело кровью - не справится.
        - А в старом теле бляхи вырастут снова, и вся твоя работа пойдет насмарку. Ису, начинай с первопричины, не разменивайся на борьбу с последствиями.
        После некоторого размышления Тетеас сдался. Логика победила в нем старательность.
        - Хорошо, пусть будет по-вашему. Но я еще вернусь сюда.
        У меня отлегло от сердца, когда он покинул мое сердце. Я начал думать даже, что идея Тетеаса не так плоха. В самом деле, сколько мы тратим героических усилий, стараясь великанскими нашими руками починить микроскопические прорехи тканей. Сколько мы режем и рвем напрасно только для того, чтобы добраться ножом и пальцами до больных внутренностей. Ведь для того чтобы исправить порок сердца, вспарывают кожу и мускулы, перекусывают ребра, сердце прорезают насквозь. Нам нужно, собственно, расширить дверь в комнате, а мы ломаем наружные стены, крушим перегородки, водопровод, телефонную связь. Насколько удобней было бы присылать хирурга внутрь, даже не обязательно такого миниатюрного, как Тетеас. Хирург по сердечным порокам мог бы быть раз в десять больше, хирург по желудочным болезням или по раковым опухолям даже в сто раз больше. Это уже приближается к возможностям земной техники. Обязательно нужно будет захватить чертежи Тетеаса, когда я вернусь на Землю.
        Мой лейб-врач между тем пробирался к выходу из сердца, преодолевая бугорки и бляшки, словно скалы, переплывая застойные заводи карманов, где сонно колыхались попавшие в тупик эритроциты. Но вот и основное русло. Течение все быстрее, стремительнее. Тетеас кидается в густой поток лепешек. Кричит: “Выскочил! Аорта!”
        Через секунду: “Дуга аорты!” Мелькает темное жерло. “Это, что ли, сонная артерия?” И мчится куда-то вперед и вперед во тьму.
        Так совершались его путешествия по телу. Бросок! Вынесло куда?то. Осмотрелся. Кидается в русло опять. Вынесло, осмотрелся. И снова вниз головой в кисель с красными лепешками.
        Ну, куда занесло на этот раз?
        Темно что?то. Экран померк, и голос не слышен.
        - Тетеас, где ты?
        Молчание.
        - Ису-врач, я Граве, есу Граве. Тебя не слышим, не слышим. Перехожу на прием.
        Молчание.
        - Затерян в дебрях тела, в джунглях клеток и капилляров, - мрачно сказал Гилик. - Ну где он? Он же в тебе, Человек. Не знаешь^7^ Тоже мне венец творения!
        Весь вечер и весь день после этого я слышал только одно: “Ису, ису-врач, где ты? Тебя не слышим, тебя не видим. Где ты, где ты? Перехожу на прием”.
        И ночью, когда полагается спать человеку, Граве, или Гилик, или кто?либо из незасыпающих ису, сидел возле меня и, прикладывая шарик антенны к моей голове, шее, затылку, шептал монотонно: “Ису, ису, перехожу на прием”. Шептали, чтобы не помешать моему сну. Все равно я не спал. Как я мог заснуть, когда рушились лучшие мои надежды? Ведь я уже настроился на молодость. Мысленно распорядился будущими десятилетиями, отобранными у старости, и часами, отобранными у отдыха. Составил расписание - страсть как люблю составлять расписания! Обдумал предисловие для “Книги обо всем”, написал первую страничку.
        И вот все идет прахом. Ничего не добившись, еще не разобравшись, даже не дойдя до места назначения, мой целитель теряется, терпит аварию. Хоть бы бляшку с сердечного клапана сорвал, и то был бы толк.
        Плакала моя молодость!
        И, наконец, просто жалко было (не упрекайте меня за эгоизм; я эгоист, но не стопроцентный), жалко было моего стального, змееподобного телоправителя, такого ревностного, преданного, ко мне внимательного, не по-людски бескорыстного. Вот сидит он сейчас в темноте, один, беспомощный, и на помощь не надеется, может быть, знает уже, что жизнь кончена, “поломки” безнадежны…
        Так рано погиб, так мало успел, так ничтожно мало видел хорошего.
        Сутки напрасных поисков. Радио молчало, малый рентген не брал такую мелочь, большой рентген для меня был небезопасен. Но вот на вторую ночь я почувствовал, что у меня чешется левая ладонь. Деньги в шаровом не в ходу, так что я не воспринял этот зуд как благоприятную примету. Часа через два ладонь покраснела, припухла, а потом как начало гореть и дергать, словно кто-то у меня внутри, уцепившись за нерв крючком, старался его порвать. А снаружи ничего - ни царапины, ни ссадины, ни прыщика.
        Я поспешил вызвать Граве, сообщил радостно:
        - Нарывает! Левая ладонь. Как вы думаете, не могло его занести в левую руку?
        Рассмотрели схему моего тела; оказалось, что от дуги аорты в непосредственной близости ответвляются сонная артерия, идущая в мозг, и левая плечевая, снабжающая кровью левую руку. Стремительно проносясь в токе крови, Тетеас легко мог спутать эти сосуды. (“Надо будет повесить указатели со светящимися надписями”, - заметил Гилик по этому поводу.)
        - Попробуем наладить связь, - сказал Граве.
        Он миллитировал иглу и ввел ее, тончайшую, почти невесомую, в самый центр нарывчика - я ахнул от боли. И почти сразу же передатчик, молчавший больше полутора суток, загрохотал на всю лабораторию:
        - …кусаются, как собаки! Они отгрызли мою антенну, глаза и все, что можно отгрызть. Какой дурак сделал мне эластичные, неметаллические тяжи? Боялись, что металл устанет через год, а эластик тут перегрызли за день. Алло, алло, да это я, ису-врач 124/Б. Пришлите мне запасные фотоглаза. Да, я чувствую иглу. Наклейте глаза на иглу, я их нащупаю.
        Нашелся! Ура, ура, трижды ура!!!
        Глаза были наклеены, игла вошла в нарыв, опять я закряхтел от боли. Тетеас прозрел, но на том приключения не кончились. Оказывается, в джунглях моего тела, в каком-то закоулке ладони, он вел бой не на жизнь, а на смерть с полчищами амебоподобных лейкоцитов. Уже тысячи Тетеас раскромсал своими лучами и лопатками, но все новые лезли в драку, обволакивали членики змеиного туловища, стараясь оторвать и переварить все, что можно было оторвать и переварить. И доктор мой явно изнемогал в этой борьбе.
        - Человек, что ты смотришь? Прекрати немедленно! Это же твоя внутренняя охрана. Отзови ее!
        - Но они не подчиняются мне.
        Гилик воздел лапки к небу:
        - О разумный, образумь себя для начала!
        - Помогите, они залепили мне глаз. Ой, кажется, опять оторвут!
        Граве спросил:
        - Слушай, Человек, почему они кидаются так на него?
        - Но он же чужеродное тело.
        - А как они распознают чужеродное тело?
        - Да-да, у них же нет ни глаз, ни ушей, ни носа, - подхватил и Гилик.
        - Не знаю, какая-то антигенность есть. Свои белки не принимают чужие.
        - Но как они узнают чужих, как? Как отличают красные шарики от бактерий?
        - Знать надо, а потом уж лечиться! - проворчал Гилик.
        Граве прекратил бесполезные сетования.
        - Слушай, ису-врач, слушай меня внимательно и действуй быстро. У организма человека есть какой-то способ распознавать чужих. Тебя грызут потому, что тебя воспринимают как чужака. Но своих лейкоциты не трогают. Постарайся замаскироваться под своего. Налови красных шариков, обложись ими, натыкай на все шипы и лопаточки и удирай - тебя пропустят. Позже в дороге разберешься, что там ощупывают лейкоциты. По всей вероятности, есть какая-то группа молекул или часть молекулы - некий отличительный знак, пароль.
        Совет оказался удачным. Мы и сами на экране увидели, как неразумно вели себя слепорожденные стражи моего тела. Как только Тетеас унизал себя красными тарелочками, лейкоциты перестали его замечать. Под эритроцитовым плащом-невидимкой он спокойно привинтил себе глаза и антенны, неторопливо отремонтировал ходовую часть и двинулся вперед. И лейкоциты расступились, словно “руки” у них не поднимались на этого бесчестного агрессора, который уходил, прячась за спины пленников.
        Вот где идет война без конвенций и запрещенных приемов - в нашем собственном теле!
        И еще я подумал, что в этой войне, где все позволено, наверное, природа уже испробовала все хитрости и контрхитрости. Возможно, некоторые бактерии научились прикидываться своими, приклеивая опознавательные знаки эритроцитов или имитируя их. Не потому ли так заразительна чума для человека, а для животных сибирская язва. Ведь одна-единственная бацилла сибирской язвы смертельна для мыши. Почему мышиный организм не может побороть одну бациллу? Может быть, потому, что не борется, считает своей клеткой?
        А путешествие Тетеаса пока что возобновилось. Чтобы не заблудиться вторично, он решил не пробиваться в ближайшую вену, а возвращаться к нужному перекрестку назад по артерии, против тока крови.
        Путешествие возобновилось, но совсем в ином темпе. Забылись стремительные броски, кидавшие Тетеаса то в легкое, то в сердце, то в руку. Теперь мой доктор медлительно полз вдоль стенки артерии, упираясь лопаточками в эпителий. Содрогаясь, выдерживал бомбардировку встречных эритроцитов, сыпавшихся сверху, словно из мешка. Полз медлительно, по миллиметру за минуту, в час сантиметра три, с остановками - сутки от ладони до локтя, еще сутки - от локтя до плеча. Впервые я ощутил всю громадность моего тела. Шутка сказать: по одной руке два дня пути. Обширное государство!
        Впрочем, Тетеас не потерял времени напрасно. За эти два дня он разобрался, какие именно группы атомов служат опознавательными знаками для моего организма. Формула записана у меня, но для вас она не представляет интереса, у вас формула иная. И теперь вместо красных тарелочек он мог понавешать на себя маленькие кусочки их тела. Все вместе они так громко кричали “Я свой, я свой!” на биохимическом языке, что встречные лейкоциты даже отшатывались, минуя Тетеаса.
        Для безопасности Тетеас нанизал на себя добрую тысячу кусочков, перепортил тысячу эритроцитов. Мне даже захотелось крикнуть: “Осторожнее, что ты там распоряжаешься чужим добром?” Как?никак мои эритроциты, моя кровь и плоть. Умом-то я понимал, что эта скупость неосмысленная. В теле 25 триллионов эритроцитов, донор жертвует без вреда триллион сразу, в поликлинике для анализа мы отдаем миллионов сто. Естественным порядком ежедневно умирает четверть триллиона эритроцитов и столько же рождается взамен. Что там скупиться на тысячу, когда счет идет на триллионы? А все?таки жалко было. Свое!
        Итак, к концу второго дня пути по руке Тетеас вновь достиг развилки артерий: из артерии плечевой выбрался в дугу аорты. Из плечевой выбрался, вторично по ошибке попасть туда уже не мог. Столь же неторопливо пробираясь против тока крови, через некоторое время оказался на следующем кроверазделе. Завернул туда. Удержался от соблазна кинуться в плазменные волны и в мгновение ока очутиться в мозгу. Плыл у самого берега - я подразумеваю: возле стенки сосуда. Отцепившись на долю секунды, тут же хватался за эпителий и ждал, ждал терпеливо, пока Граве не удавалось запеленговать его сигналы, подтвердить, что он движется правильно - вдоль шейных позвонков, от ключицы к черепу.
        - И ты ничего-ничегошеньки не чувствуешь? - допытывался Гилик.
        Нет, я не ощущал ничего. Если напрягал внимание, казалось, что в шее легкий зуд. Вероятнее, воображаемый.
        - Вступаю в мозговую ткань, - сообщил Тетеас час спустя.
        - Ну-с, теперь святая святых, - сказал Гилик. - Мозг! Храм мысли! Картинная галерея воспоминаний и образов. Посмотрим, где у тебя там образ лаборатории и образ экрана, и на том экране мозг, и в мозгу экран, и на экране мозг, и в том отражении отражение экрана…
        Почему-то нравилось ему жонглировать словами.
        Конечно, ничего такого мы не увидели на экране. Проплывали перед нами подобия амеб, распластанных, как бы приколотых булавками, с заостренными отростками различной длины, от которых отходили нити нервных волокон, длиннющие и коротенькие со спиральными завитушками, подходящими к спиральным завитушкам соседних клеток. И это был мой мозг. И не ощущал я, что это мой мозг. И даже не доверял как?то, что это и есть мозг, потому что выглядело все это как сборище амеб.
        Но Тетеас вскоре дал мне почувствовать, что он действительно в моем мозгу, не в чужом.
        Началось с изжоги, но какой! Как будто в желудке у меня затопили плиту и пекут на ней блины. Пламя ползет по пищеводу, выше и выше; ловлю ртом воздух, хочу охладить воспаленное нутро. Но жар побеждает, перехватывает дыхание.
        - Граве, пожалуйста, немножечко соды. Неужели нет двууглекислого кальция на всей вашей планете?
        Но космический мой друг лечит меня совсем иначе. Он берется за радиомикрофон:
        - Ису Тетеас, все идет нормально, ты в гипоталамусе. Находишься в центре регулировки кислотности. Вызвал повышенную кислотность. Выбирайся скорее, а то наш пациент наживет язву желудка.
        Спустя несколько часов Тетеас - в центре терморегуляции. И снова я узнаю об этом на своей шкуре. Мерзнут губы, нос становится твердым и каменно-холодным. Руки и ноги зябнут, одеревеневшие пальцы не подчиняются мне больше. Вместо пальцев белые восковые слепки приставлены к кистям. Я даже чувствую, в каком месте приставлены: оно как бы перетянуто ниткой. Нитки ползут вверх по рукам и ногам, холод течет по венам в туловище, к сердцу, к черепу. Замерзает мозг. Мне видятся отвердевшие борозды, подобные заиндевевшей пашне в бесснежном декабре. Замерзшие мысли, словно снежинки, тихо-тихо оседают на одубевшие валики. Спать, спать, спать!
        И почти без перехода лето. Пульс стучит в висках вагонным перестуком, горят уши, горит лицо. Тугие нитки растворяются, кровь мурашками бежит в приставленные кисти рук и ступни. Жаром пышут румяные щеки, горячо глазам, горячо во всем мире. Все звуки становятся напряженно-гулкими, краски насыщенными, а очертания смутными, формы как бы тают в горячем воздухе. Чувства обострены, я вижу невидимое. Вижу, как в моем черепе плещется горячее озеро, и на берегу его извилистый Тетеас.
        Он суетится, разжигая костер, он колет клетки на дрова, щепки летят брызгами, топор тук-тук. Дымят поленья, искры прочерчивают темнеющее сознание. “Тетеас, не надо! Тетеас, больно!”
        Просыпаюсь в поту. Слышу встревоженный голос Граве:
        - Ису, осторожнее, температура сорок и девять. Человек в бреду, у него мутится сознание. Отметь, что это центр терморегулировки, и покидай его немедленно.
        Затем черная меланхолия. Лежу в прострации, глаза полузакрыты, ладони на простыне. Все противно, все гнусно, никчемно и безнадежно. Я сам ничтожный, жалкий старичишка, надежды на омоложение беспочвенны. И вообще омолаживать меня незачем, потому что все мысли мои банальны, все слова бездарны, все планы необоснованны. Никому не нужен я ни в космосе, ни на Земле. Единственно разумное - немедленно удавиться. Но я не удавлюсь - не хватит воли и энергии, так и буду прозябать жалко, позорно, гадко.
        Почему я скис? Реакция после жара?
        Бывало у меня такое настроение после тяжкой усталости, часам к десяти вечера, а в последнее время и к шести. Я знаю, умом знаю, мыслям наперекор, что спорить с самим собой не надо, надо выспаться - к утру пройдет. Утро вечера мудренее и жизнерадостнее.
        Но обхожусь без сна. Вдруг утро начинается само собой. Мир превосходен и захватывающе интересен. Моя спальня - сад, вся она в гаммах ароматов, песнях шелеста, шороха и перезвона. Я сам молодец, я умница, я все так хорошо понимаю и чувствую. У меня дар сверхсознания, мне открыто истинное великолепие вещей. Как хорошо любоваться, как хорошо дышать, ходить, стоять на ногах и на голове! А ну?ка, встану на голову. Вот так - мах ногами, ступни вытянуты. Получилось! До чего же занятен мир, когда смотришь на него снизу вверх! Восторг! Экстаз! А петь я смогу в такой позе? Ну?ка: “Не счесть алмазов в каменных пещерах…”
        Господи, что это я разыгрался? На каком основании?
        И вспоминается основание. Где-то в мозгу у меня копошится стальной волосок по имени Тетеас. На этот раз он докопался до центра эмоций, до клеток горя и радости. Как раз незадолго до моего отбытия ученые Земли нашли эти центры у крыс и кошек. Научились вводить туда электроды, вызывать наслаждение электрическими импульсами. И подопытные крысы сутками нажимали педаль, включая ток. Жали и жали, отказываясь от сна, отказываясь от пищи. Наслаждались ничем и падали в изнеможении, упившись ничем.
        И вот я в роли подопытной крысы. Я - не я лично, я - паяц, которого дергают за ниточку. Я рояль, я обязан издавать звуки, когда нажимают клавиши. Нажали “до” - я веселюсь, нажали “ре” - плачу. На “ми” жадно глотаю пищу, на “фа” меня тошнит от сытости, “соль” - мечтаю о свиданиях, “ля” - хочу спать…
        - А я не желаю подчиняться. На “ля” не буду спать.
        - До! До-диез! До-до-до!
        Не рояль. Не намерен радоваться. Напрягаюсь. Кусаю губы, чтобы сдержать дурацкую улыбку. Стараюсь думать о неприятном. Как скверно, что я пустил к себе в мозг эту бесцеремонную змейку. Я больше не Человек, я раб ее экспериментов. Кончена разумная жизнь. Попался на приманку молодости, обманули, теперь плачь об утерянной свободе! Ага, я хочу плакать, а не радоваться! Не будет кретинских смешков. Чья взяла?
        Голос Тетеаса:
        - Есу Граве, докладываю, что клетки центра почему-то теряют чувствительность. На прежние импульсы реагируют гораздо слабее. Повысилось электрическое сопротивление. Может быть, объект устал, опыт надо отложить?
        - Ты устал, Человек, хочешь отдохнуть?
        Гилик выдает меня:
        - Ничего не устал. Это он напрягается, чтобы удержаться от смеха.
        - Человек, это очень важно. Значит, ты можешь усилием воли подавить центр радости? Ису Тетеас, надо исследовать, по каким каналам приходит в таламус торможение. Напрягись, пожалуйста, Человек. А теперь расслабляйся, старайся не гасить радость.
        Радуюсь по заказу. Радуюсь по просьбе.
        Крыса! Если не рояль, то крыса.
        Но вот приходит день, когда Тетеас, пока еще не очень уверенно, объявляет:
        - Есть гипотеза. Мне представляется, что я разобрался. Главную роль тут играет центр горя, он и расположен в самом средоточии информации, на перекрестке нервных путей. В момент перенапряжения сильные токи разрушают соседние центры - кислотности, терморегуляции и прочие.
        - Это правдоподобно, - сказал я. - У нас считают, что язва желудка - болезнь нервного происхождения.
        - Еще я заметил, - продолжает Тетеас, - что оболочки нервов здесь особенно тонкие. Похоже на электрические предохранители: вставляется в цепь слабое звено; всегда известно, где перегорит в первую очередь. Видимо, пароксизмы горя пережигают нервную связь мозга с гипофизом, прекращается регулировка желез, и отсюда старческие болезни.
        Граве замечает, что такое правило было бы целесообразным и с точки зрения естественного отбора. Законы Дарвина действуют на всех планетах. Многочисленные горести означают несоответствие организма внешней среде, неприспособленность. И природа спешит списать неудачника, чтобы он поменьше жил и поменьше оставил бы потомства.
        - Гипотезу можно принять за основу, - заключает Граве.
        - Но ее проверить надо, - говорит Тетеас скромно. - Мне нужно большое, чрезмерное горе. Я пробовал вызвать его механическим раздражением, но Человек тормозит. Человек, не сопротивляйся! Прошу тебя, помоги мне! Усиль горе. Как ты возбуждаешь себя? Воображением? Вообрази что?нибудь очень горестное.
        “Рояль, сыграй печальное! Траурный марш, пожалуйста!”
        Я полагал, что мне ничего не стоит вообразить тоску. Воображать - моя профессия. Допустим, я потерял деньги, крупную сумму. Впрочем, деньги - дело наживное. Допустим, я потерял рукопись. Работал пять лет и потерял.
        Но тоска почему-то не получается. Я представляю себе, как я сижу, обхватив голову руками, и думаю, что мужества терять не надо. Остались черновики, остались планы, образы, мысли. То, что сочинялось пять лет, за два года может быть восстановлено. Словесные находки забудутся, ну и что ж? Те находки я нашел, найду другие.
        - Человек, ты опять тормозишь!
        Нет, надо вообразить что?нибудь безнадежно непоправимое. Смерть, например. Что может быть непоправимее смерти? Что может быть огорчительнее для меня лично?
        Вот я умираю, лежу на больничной койке. Вокруг стерильная белизна больницы, кислый запах лекарств, пролитых на блюдечко. Изможденное лицо жены, постно-меланхоличные физиономии прочих родственников, вымученные слова о том, что я сегодня выгляжу гораздо лучше. Внуки, томясь, косятся на часы, прикидывают, сколько еще надо высидеть для приличия. У сына лицо озабоченное, притворяться ему не надо, хлопот предостаточно: паспорт сдавать, справку получить, венок заказывать, мамочку утешать, поддерживать. Жена плачет искренне: со мной уходит ее самостоятельная жизнь, уходит в прошлое, в воспоминания, теперь она будет бабушкой при внуках, придатком к семейству. За ней суровое лицо медсестры: сестра недовольна - кажется, этот больной затеял умирать ночью, на дежурстве не поспишь. О чем думаю я? Ни о чем. Я дышу, вкладывая усилия в дыхание, во вдохи и выдохи. Что-то клокочет, царапает, давит, душит, но я дышу, уповая (единственная мысль), что потом будет легче.
        - Человек, ты мне не помогаешь ничуть.
        Да, верно, тоски я не ощущаю. Подавляет профессионализм - я занят подысканием слов. Оказывается, не такое у меня воображение: нужно артистическое вживание в образ, а я воображаю, как выглядит неприятное, какие сравнения подобрать для описания.
        Гилик говорит:
        - Слабовата фантазия у этих хилых фантастов. Я бы надеялся больше на физические действия. Если дать по шее как следует, он огорчится сильнее.
        И эти инквизиторы всерьез начинают рассуждать, какую боль мне надо причинить, чтобы пронять до глубины гипоталамуса. Достаточно ли пощечины? Или содрать кожу? Или лучше обжечь? И какого размера ожог даст необходимый эффект?
        А я соглашаюсь на мучительство. Сажусь в кресло пыток и отдаю им свою левую руку, как Муций Сцевола. Скорее как христианский мученик, всходящий на костер во имя второй загробной жизни. Я же надеюсь получить вторую молодость, подлинную, полнокровную. И употреблю ее со смыслом. Говорят: “Если бы юность знала, если бы старость могла…” Я уже знаю, чего хочу, а кроме того, смогу.
        Дикая боль. Это Гилик прижег меня раскаленными щипцами. Раскалил и прижег, как заправский чертенок в аду.
        Фух! Отдуваюсь, стираю пот со лба. Дую на ожог.
        - Что же ты улыбаешься, Человек?
        - Извините, Граве, я подумал, что самое скверное позади. И за это предстоит приятная молодость. И еще я думал, как я на Земле начну омолаживать. Сколько радости будет! Как я жене скажу: “Ну?ка, матушка, хочешь быть восемнадцатилетней?”
        - Ису 124/Б, ты получил нужный эффект?
        - Кратковременный и непрочный, - отвечает Тетеас.
        - Без членовредительства не обойтись, - говорит кровожадный Гилик. - Давайте руку отрубим или вырвем глаз.
        Граве предпочитает вернуться к моральным несчастьям:
        - Ну, вообрази что?нибудь очень скверное, Человек. Представь себе, что наши опыты провалились, надежда на молодость лопнула.
        Я сказал, что они смертельно надоели мне со своими опытами, я готов обжечь руку вторично, лишь бы они отвязались от меня раз и навсегда.
        А потом пришел тот страшный день, 23 марта по нашему земному календарю.
        Они явились ко мне раньше обычного - Гилик и Граве со всеми своими помощниками, естественными и искусственными. На лицах у естественных я уловил выражение старательного сочувствия. У ису, само собой разумеется, выражения не было: на их физиономиях нет лицевых мускулов.
        Граве начал какой-то туманный разговор о некоторых обстоятельствах, которые бывают сильнее нас, и о том, что каждый исследователь должен ограничить себя, чтобы результаты, хотя бы и не окончательные, поступили своевременно. Он говорил еще о том, что я, наверное, наметил себе срок пребывания в шаровом и надо бы привести планы в соответствие с этим сроком…
        - К чему вы клоните? - спросил я. - Не выходит с молодостью? Так и скажите. Ну и не будем тратить время…
        И тут влез этот чертенок Гилик-переводчик:
        - Не тяните, есу Граве. Зачем ходить вокруг да около? Человек - взрослый человек, он умеет переносить удары. Суть не в опытах. Суть в том, что налажена связь с твоей Землей. Получены известия. Плохие. У вас там атомная война.
        Граве сказал:
        - Ты, Человек, не торопись с решением. Ты подумай, как тебе действовать. Если хочешь, оставайся с нами; если хочешь, вернешься позже, когда твои соземляне образумятся.
        - Нет.
        Ни минуты нельзя было терять, ни секунды.
        - Давайте составим радиограмму в Главный Звездный Совет. Пусть мне дадут энергию, самую грозную, которой у вас режут пространство и гасят звезды. Я наше солнце погашу на время. Только потрясением можно остановить войну сразу. Пишите!
        И в ответ услышал глуховато-гнусавое:
        - Спасибо, есть нужный эффект. Можно снимать напряжение. Скажите ему, что это был опыт гореобразования.
        - Сво-ло-чи! Сво-ло-чи!
        Как я бушевал! Гилика я выкинул в окно - живое существо разбилось бы насмерть на его месте. Старика Граве загнал под кровать, он у меня там икал от страха. Я разбил физиономии всем троим есу и разбил собственные кулаки о физиономии ису. И бился головой об стенку: очень уж мне хотелось, чтобы стало муторно этой спирохете, засевшей в моем мозгу. Только одно меня утешало: как хорошо, что все это вранье!
        Итак, Тетеас получил нужный эффект. Издевательский опыт подтвердил его гипотезу. Действительно, токи сильных огорчений разрушали близлежащие клетки и нервную проводку, в частности ту, которая управляла работой гипофиза. Задача состояла в том, чтобы восстановить мертвые клетки. Тетеас составил проект капитального ремонта: там была и пересадка нейронов, и замена аксонов проводами. Но думаю, что подробности не представляют интереса: они у каждого человека своеобразны. Проект обсуждался довольно долго; наконец Тетеас получил “добро” и приступил к манипуляциям.
        Признаюсь, я был несколько огорчен даже, когда, проснувшись на следующий день, увидел в зеркале седые виски и морщины. Умом-то я понимал, что “не сразу Москва строилась”, но очень уж хотелось увидеть явные приметы стройки. И в первые дни я подходил к зеркалу ежечасно, вглядывался, удалялся разочарованный. Потом отвлекся, забыл, перестал следить… а приметы появились.
        Омоложение шло, как и старение, медлительно, вкрадчиво, но в обратном направлении. Старея, я терял, сейчас приобретал утерянное. Год назад, пройдя десять километров, - лежал в изнеможении, а сейчас и двадцать пустяки. Месяц назад проработал лишний час, лег не вовремя - голова болит поутру. А тут ночь просидел, сунул лицо под кран, и начинай сначала. Заблудился в горах, попал под дождь, промок до нитки, шел и думал: “Ах, как бы не слечь, ванна, горчичники, в постель поскорее!” Но повстречался Граве, что-то мы обсудили, не договорились, заспорили. Пока спорили, одежда обсохла. Хватился: а как же ванна, горчичники? Обошлось.
        Потом стал замечать: хожу иначе. Если думаю о направлении - выбираю путь покороче, поровнее. Если не контролирую себя, прыгаю через канавы с разбега. Зачем? Просто так, от избытка сил.
        И еще (пусть жена меня извинит)… женщины в голове. Не местные, конечно. У чгедегдинок хоботок вместо носа. Лично я не способен влюбиться в слониху. Но о возвращении на Землю начал я думать иначе… Прежде представлял себе одно: зал заседаний академии, я на кафедре, в руках у меня указка… А сейчас начинаю с иного: улица Горького, зной, разгоряченная толпа, горячий асфальт утыкан следами каблучков, и плывут, плывут навстречу овальные купола причесок - соломенные, шатеновые, русые…
        И вернулось то, что казалось мне главным, - утерянное ощущение перспективы. Все успею, все сумею, не сегодня, так завтра или через десять лет. И даже имеет смысл отложить, потому что завтра я буду лучше: опытнее и умнее.
        - Тетеас, вылезай из меня! - кричал я своему целителю. - Хочу поблагодарить тебя лично. Посидим за штепселем и кружкой, вспомним мои переживания и твои приключения. Вылезай, мегатация подготовлена.
        Мегатация - это увеличение, противоположность миллитации. Надеюсь, вы догадались? Выполнив свою задачу, микрохирург должен был укрупниться и в дальнейшем работать со своими собратьями нормального размера в лабораториях.
        Но Тетеас не спешил к праздничному столу.
        - Подчистить надо, - твердил он. - Проверить. Я не уйду, пока тут останется хотя бы одна пылинка. Организм требует стерильной чистоты…
        И даже обижался:
        - Почему ты гонишь меня? Я тебе надоел, наскучил?
        - Нет, я бесконечно благодарен тебе, я думаю, что ты заслужил отдых и награду.
        - Тогда почитай мне в награду главу из “Книги обо всем”.
        Я читал. Тетеас слушал и восхищался. К сожалению, его восторги нельзя было принимать всерьез. Ведь он был запрограммирован на восхищение.
        Покончив с ремонтом в мозгу, Тетеас теперь инспектировал все тело, устраняя мельчайшие неисправности. Он отрегулировал рецепторы давления, в сонной артерии срезал какие-то бугорки на клапанах сердца - у меня действительно исчезла одышка, к которой я уже привык. Побывав во рту, запломбировал один зуб, продезинфицировал миндалины, выгреб какую-то дрянь из аппендикса. Право, мне благодарить следовало бы, а я ворчал. Но очень уж бесцеремонно распоряжался в моем организме Тетеас, поистине как та рачительная тетя Ася, глубоко уверенная в том, что порядок на столе важнее работы за столом.
        - Сегодня ешь поменьше и ложись сразу после обеда, - командовал Тетеас. - Буду накладывать шов, потом полежишь недельку.
        - Но я обещал прилететь на планету Кинни.
        - Кинни подождет. Если шов разойдется, никуда лететь не сможешь.
        Все это умиляло и раздражало. Хотелось все же быть хозяином самому себе, выписаться из больных раз и навсегда. Однажды я так и сказал прямо:
        - Тетеас, кончай с мелкими доделочками. Главное ты совершил: дал организму молодость, теперь хозяин справится сам.
        На мое несчастье, Гилик слышал это заявление. И какую отповедь я получил! Давно уже мой гид не был так речист и зол.
        - “Хозяин”! - вскричал он. - Это кто хозяин? До чего же бездонно самообольщение человеческое! Да вспомни всю историю твоего лечения. Ты не хотел стареть, но не мог приказать себе не стареть. Ты не хотел седеть, но волосы твои выцветали, потому что фагоциты - твоего же тела стражники - пожирали черный пигмент. И ты не мог приказать своим кровеохранникам оставить твои же волосы в покое. И не мог приказать им допустить в организм лекаря-целителя: они на него напали, пытались сгноить и вытолкнуть. А если по легкомыслию ты потеряешь руку, или ногу, или почку и доктора попробуют прирастить тебе чужую, твой упрямый организм будет отторгать и рассасывать чужую почку, потому что она чужая; умрет, а помощь извне не примет. Ты считаешь себя хозяином тела? А разве можешь ты выпрямить свой горбатый нос, сделать карие глаза голубыми, прибавить себе хотя бы пять сантиметров роста? Поздно? А в юности ты мог остановиться, прекратить рост по желанию? И еще раньше, когда ты был зародышем, твоя мать могла выпрямить тебе нос или сменить цвет глаз? Ты, кажется, говорил, что она мечтала о девочке? Мечтала об одном -
вырастила другое. И разве нет у вас на Земле женщин, которые не хотят вообще детей, не хотят, но растят в себе? Какие вы хозяева? Автоматы!
        И пошло с того дня:
        - О всезнающий, скажи, какие запасы пищи в твоей печени? Владыка тела своего, прикажи своему горлу не кашлять!
        Даже Тетеас однажды вступился за меня:
        - Что толку надоедать Человеку? Упражняешься в словосочетаниях…
        Гилик сказал важно:
        - Я за истину, неприкрашенную и математически точную. Эти заносчивые есу воображают себя высшим достижением материи, а на самом деле они конгломерат ошибок природы, ее бездумной инерции, вчерашний день развития.
        - Опять словосочетания. Ты лучше придумай, как помочь.
        - Я помогаю установить истину. Пусть человек поймет, что он вчерашний день развития. А помочь вчерашнему нельзя. Вчера кончилось вчера.
        Но Тетеас, этот старательный волосок, блуждающий между моих клеток, придумал, представьте себе.
        - Я понял, в чем твоя беда, Человек, - сказал он мне несколько дней спустя. - Твоя беда в многовластии. У твоего тела много хозяев, и не все они подчиняются уму.
        - Что ты имеешь в виду? Желудок, сердце?
        - Ни то ни другое. У тебя пять систем управления, я их перечислю. Самая древняя - генетическая, наследственный проект тела. Вторая система - кровь с эндокринными железами, ведает этапами развития, ростом, зрелостью, а также временными режимами. Система третья - нервы, командует автоматическими движениями и органами. Четвертая - условно-рефлекторная, опыт, привычки, чувства: гнев, радость, горе. И ум твой, сознание, - только пятая из систем, самая разумная, самая новая, созданная для общения с внешним миром и не очень вникающая в дела внутренние.
        - То есть ты хочешь подчинить сознанию чувства?
        - Не только чувства, но органы, кровь и гены, температуру, давление, борьбу с болезнями, рост, внешность. Чтобы ты мог сказать: “Хочу нос поменьше”, - и нос укоротится. “Хочу, чтобы череп раздался, в нем поместилось бы побольше мозга!” Или: “Хочу, чтобы у меня были жабры!” - и вырастут жабры, будешь дышать под водой, как рыба. Вот когда ты поистине станешь хозяином своего тела, тогда и я покину тебя со спокойной совестью.
        - Но это значит никогда! - воскликнул я. - Жабры вырастить! Сказка!
        - Почему сказка? Жабры состоят из обычных клеток, примерно таких, как в легких, и из кровеносных сосудов. И ты сам говорил, что у человеческого зародыша есть зачатки жабр. Значит, организм матери мог вырастить жабры. Не вырастил, потому что программа была иная и никакой возможности вмешаться в программу: не связаны гены с сознанием матери. Не было связи, только и всего. Вот я и хочу наладить подобную связь в твоем теле.
        “Бред”, - подумал я.
        Но заманчивый бред между прочим.
        Последующие дни я провел в тяжких спорах. Не с Тетеасом, миниатюрным прожектером, - с самим собой. Во мне самом спорили трезвый скептик: “Не может быть”, и энтузиаст-мечтатель: “Очень хочется”.
        - Не может быть такого, - говорил Не-может-быть. - Черты лица зависят от собственного желания? Ненаучная фантастика. Нельзя переделать свое лицо, каждый знает.
        - Да, но… - возражал Очень-хочется, - но и в космос летать нельзя было. Люди стали разбираться: почему нельзя? Разобрались. Летают. А внешность почему нельзя менять по собственному желанию? Тетеас говорит: “Потому, что нет связи между волей и клетками”. Ну а если наладить связь?
        - Ничего не выйдет хорошего, - твердил скептик Не-может-быть. - Если бы связь была полезна телу, природа проложила бы ее. Мало ли что взбредет в голову: кому захочется три глаза, кому четыре уха. И хорошо, что нет возможности лепить по капризу нежизнеспособных уродов. Нельзя давать скальпель в руки несмышленышу.
        - Да, но, возможно, природа не успела дать скальпель, - отстаивал мечту Очень-хочется. - Разум - полезный инструмент, но он изобретен всего лишь миллион лет назад. Еще не распространил свою власть на глубины тела.
        - Необъятного не обнимешь, - твердил скептик. - В теле сто триллионов клеточек, в мозгу всего лишь пятнадцать миллиардов, сознанию отведено миллиардов пять. Как может разум уследить за каждым лейкоцитом, за каждой растущей клеткой, за каждой белковой молекулой в клетке?
        - А разум и не должен следить, не должен распоряжаться каждой клеткой. Разве командующий фронтом дает приказ каждому солдату в отдельности? Он определяет общую задачу, а генералы, офицеры и сержанты конкретизируют, уточняют, доводят.
        Скептик возражал:
        - Но командующего понимает вся армия, от генералов до солдат, все они объясняются на едином языке. А солдаты твоего тела, если молекулы - это солдаты, не понимают разумных слов, и ты не знаешь четырехбуквенного шифра генов. Как ты скажешь: “Делайте мне голубые глаза!”? В какой из ста тысяч ДНК записана голубизна глаз и какими из миллиона букв? И даже если ты произнесешь “цитозин-тимин-цитозин”, разве тот ген поймет тебя и перестроится?
        Только сутки спустя, накопив новые соображения, оптимист Очень-хочется снова вступил в спор:
        - Верно, языки разные в теле, не все доступные разуму, но есть многостепенный перевод. Клетки понимают химические приказы гормонов крови; железы, посылающие гормоны, понимают электрические сигналы спинного и головного мозга, реагируют на страх, гнев и восторг. А страх и гнев можно подавить или вызвать воображением. Вот как: с воображения начинаются приказы телу. Должен буду я, Очень-хочется, воображать то, что мне хочется. Если не желаю стареть, должен представить себе, что не старею. Иду по улице статный, легконогий, грудь колесом, кудри колечками. И если попал в катастрофу, остался без ноги, тоже начинай работать воображение! Представим себе, что у меня растет потихоньку нога: припухло, а вот уже и кость прощупывается сквозь повязку, вот образуется коленный сустав…
        Скептик Не-может-быть возмущен:
        - Вообразить можно что угодно, но невыполнимого не выполнишь. Человек не способен к регенерации. У взрослого кости жесткие, окончательные.
        - Но ведь есть же такая болезнь акромегалия, когда растут кости лица, ступни, кисти рук у взрослого.
        - Там простой рост, увеличение. А тут сложное развитие. Такое только у зародыша возможно.
        - Надо еще разобраться, почему вырастают ноги у зародыша.
        - Так то зародыш.
        - Пусть так, начнем с зародыша. Ведь он весь происходит из одной клетки. Из нее возникают и кости, и мозг, и ноги. Возникают по генетической программе. Но разве нельзя ее подправить? Чем? Хотя бы материнской кровью, ее химическим составом. А как регулировать состав? Воздействуя на железы. А как приказывать железам? Не воображением ли?.. И может быть, будет так: “Дорогая мамаша, кого вы хотите: дочь или сына? Сына? На вас похожего или на отца? Блондина, брюнета, стройного или крепыша, смелого или осторожного, бойкого или спокойного, математика или поэта? А теперь представьте его себе, вообразите как можно яснее. Думайте о нем почаще, закройте глаза и думайте. Или нарисуйте и смотрите на портрет. Главное, образа не меняйте”.
        - Ужас какой! Каждая дурочка будет лепить оперного тенора.
        - А разве лучше лотерея, кот в мешке?
        В общем, я загорелся и разрешил Тетеасу изучать мою внутреннюю администрацию на всех пяти ступенях. И заключили мы с ним договор, что двадцать три часа в сутки он меня не тревожит, копается молча и осторожно, так, чтобы меня не тошнило и нигде не болело, а один час я в его распоряжении, выполняю тесты, тренирую волю, отдаю приказы, воображаю…
        Важен заведенный порядок. Когда этот медицинский час вошел в привычку, я перестал тяготиться присутствием ису, не думал больше об избавлении от внутреннего врача. Ну и пусть он живет в моих сосудах, внимательный и хлопотливый, незаметный и необходимый. Час в сутки можно уделить своему здоровью, биологической мечте и беседам с неутомимым другом, запрограммированным на материнскую заботу обо мне.
        Интересно, а вы, читающие эту историю, согласились бы впустить в свою кровь этакого миниатюрного доктора?
        Мальчишки, конечно, пришли в ужас: “Ни за что! И так хватает менторов. Будет поучать изнутри: “Не лезь в холодную воду, не ешь конфет, не ковыряй болячку”. Ну а женщины? Кто из них откажется от ежедневного домашнего врача, с которым можно поговорить о том, что волосы секутся и кожа лоснится? Матери в особенности. Так удобно иметь при, ребенке постоянного опытного доктора, личного куратора, всецело посвятившего себя младенцу.
        Так что, я думаю, со временем одноплеменники Тетеаса станут необходимостью быта на Земле, и никого не удивят слова, приведенные в эпиграфе: “Хирурга глотайте быстро и решительно; чтобы не застрял в горле, запейте его водой!”
        У меня же был интерес особый. Мой доктор не только лечил меня, но и собирался усовершенствовать, сделать сознательным скульптором своего тела, волеваятелем. И каждый день, не без нетерпения, я расспрашивал, как идет его работа, а он с таким же любопытством пытал меня, как я переделаю себя, когда получу дар волеваяния.
        И я фантазировал…
        Нет, не буду рассказывать, какие планы я строил, потому что не суждено было им осуществиться…
        Я все?таки собрался на Кинни. Это приятная планета земного типа с температурой около трехсот по Кельвину, с прозрачной атмосферой, бледно-зеленым небом и морем малахитового оттенка. И жизнь там, как на всякой планете земного типа, белковая, стало быть, съедобная. А я смертельно устал от цивилизованной курятины, рожденной в ретортах, соскучился по живому мясу. Так что на Кинни я все время жевал, набивал рот то котлетами, то ягодами, то желудяками - это такие морские животные, не то моллюски, не то ракообразные, по виду похожие на желуди, а по вкусу - на икру. Их неисчислимые стада в киннийских морях. Когда плывешь на лодке, опускаешь шляпу за борт и черпаешь, словно фрикадельки половником. И я черпал, наслаждался жирно-солененьким, жевал, сосал, глотал…
        Совсем забыл, хотя меня и предупреждали, что среди желудяк попадаются старые экземпляры со скользкой, жесткой кожей, которую не прокусишь.
        И вот я сидел в лодке, лакомился: хруп-хруп-хруп… Вдруг, словно старый орех, аж зубы затрещали. Вздохнул от боли. И желудяк этот скользнул прямо с зуба в дыхательное горло.
        Я так и застыл с открытым ртом. Хриплю, давлюсь, кашляю…
        Руки поднял, как меня учили в детстве… Не выскакивает.
        Граве был со мной в лодке, но мы на прогулку поехали, инструментов не взяли. Хлопает он меня по спине, толку никакого. Вспомнил про радио. Слышу, кричит:
        - Ису 124/Б, срочно в дыхательное горло! Человек подавился. Спеши прочистить!
        А я уже задыхаюсь. Небо позеленело окончательно, и перед глазами огненные круги.
        Вдруг вытолкнул. Тьфу, сплюнул за борт. Сижу, дышу, отдуваюсь. Дух перевел, тогда спрашиваю:
        - Ису Тетеас, нет ли в горле царапины? Молчание.
        - Ису, ису, радио у тебя заглохло, что ли? Молчит. Что за причина?
        И тут меня словно током ударило:
        - А не упал ли он в море вместе с желудяком?
        Я нырял до заката, я нырял весь следующий день, я вытаскивал горсти желудяк и каждый пробовал на зуб. Но, сами понимаете, все это было актом отчаяния. Найдешь ли иголку в стоге сена, пылинку на болотной ряске, монетку в песчаной куче? Если бы хоть радио у него говорило. Но, видимо, вода глушила волны. Первое время нам чудилось что-то вроде 508, потом и эти сигналы смолкли. Вероятно, сели аккумуляторы. Ведь заряжался-то Тетеас от моей нервной системы.
        Будь у него нормальный рост, может быть, он и выплыл бы.
        Но три сантиметра в час, разве это темп для моря? Конечно, он не захлебнулся, дышать ему не требуется. Он остался на дне и лежит там и будет лежать, пока не проржавеет.
        Ржавеет! Разумный ису, врач с высшим образованием. Исследователь. Автор идеи о людях будущего - волетворцах.
        Нет справедливости в природе.
        Я не мог успокоиться, не мог простить себе. Сокрушался. Клял себя. Нырял снова. Перебирал желудяки. Твердые рассматривал под микроскопом. Совал в них булавку с антенной. Мегатировал.
        Попусту!
        Конец мечте!
        Граве старался утешить меня, говорил, что чертежи сохранились, на Чгедегде смонтируют другого эндохирурга, обучат его, проинструктируют, я получу другого лейб-ангела, который продолжит начатые исследования, сделает меня всесильным волетворцем.
        Разве в одной мечте дело?
        Друга я загубил, маленького, но самоотверженного, запрограммированного на любовь и заботу обо мне.
        Часто ли встречаешь таких среди людей?
        А чем отплатил я за заботу?
        Потерял.
        Потерял!
        Люди уходят тоже. И забывается облик, голос, любимые выражения, манеры… Что остается надолго? Незавершенное дело.
        Я постепенно забываю говор Тетеаса, его повадки и слова, стираются в памяти кадры с палочками, шариками, тяжами и овалами, но все чаще, все настойчивее думаю я о незавершенном: “Хочу, чтобы ты стал хозяином своего тела!”
        - Ты хочешь быть талантом? Будь! Хочешь быть красавцем? Будь красавцем. Вообрази себя Аполлоном: пусть нос будет прямой, зубы ровные, плечи широкие, стройный стан, глаза большие, брови густые, лоб высокий! Еще выше, еще! Представь, какой именно! Напряги воображение, напряги волю!
        - Не выйдет.
        - А если попробовать, потренироваться, поднатужиться?
        - Не выйдет все равно.
        - А если нечеткую волю подкрепить техникой?
        - Как?
        - В том-то и дело - как?
        ТОЛЬКО ОБГОН
        (ПО МОТИВАМ МЕМУАРОВ ЙИЙИТА ГЭЯ)
        Среди дорожных знаков различаются предупреждающие, запрещающие и предписывающие. К числу последних относятся стрелки, указывающие: “только прямо”, “только налево”, “только направо”.
        Спутник автомобилиста
        ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
        В подзаголовке написано “по мотивам”. Я взял на себя смелость первую для земного читателя йийитскую книгу дать в собственном переложении. Для литературы это непривычно, в кино же случается сплошь и рядом. “Борьба миров” по мотивам Уэллса, но перенесенная в Америку середины XX века. “Идиот” по Достоевскому, но герои - японцы и действие в послевоенной Японии. Я сам настороженно относился к этим вольностям “по мотивам”, даже возмущался искажением классиков, обижался за них. И за книгу Гэя я взялся с искренним желанием скрупулезно донести до людей все оттенки смысла, каждому слову найти точнейший эквивалент. И вот что начало получаться:
        “ - Йийиты, хаффат!
        Мы лежали в пахучей грязи, постепенно зеленея, когда я ощутил в пятках знакомое дрожание.
        - Неужели Рэй? - дрогнул я.
        Да, это был Рэй, весь серый и красно-сетчатый.
        - Йийиты, - воскликнул он, - хаффат!”
        Вы поняли что?нибудь?
        Конечно, можно все это пояснить примечаниями. Сообщить, что дело происходит на планете Йийит, жители ее йийиты, слово употребляется в значении “люди”, а также “друзья”, хаффат - маленькое животное, самка которого имеет обыкновение после свадьбы съедать мужа, подобно нашим паучихам. В переносном смысле - измена, предательство, но не просто измена, а самая подлая, измена под личиной нежнейшей любви. Почему йийиты лежали в грязи? Потому что атмосфера на их планете разреженная, воздухом они не дышат, а кислород получают из воды, обычно из болотной, богатой перегноем и азотнокислыми солями (пахучая грязь). Для отдыха укладываются в ил, чтобы запасти себе кислород и соли на несколько часов, накапливают их в горбу на спине. При этом кровь у них зеленеет; она вообще зеленая, поскольку в гемоглобине у йийитов не железо, а магний, как у наших растений. Посвежевший йийит зеленеет, усталый - сереет, и сквозь кожу у него начинает просвечивать красноватая сеточка сосудов. Надо пояснить еще “знакомое дрожание”. Тут опять виноват разреженный воздух. Звук он проводит плохо, поэтому у йийитов на голове нет ушей,
орган слуха у них на пятках. Впрочем, и у нас следопыты ложатся на землю, чтобы уловить дальний топот. Чтобы слышать лучше, йийиты прижимают подошву к твердому грунту. В концертных залах разуваются и вставляют ноги в особые металлические галоши, обычно медные, в кабинетах же у них ради тишины мягкие пробковые ковры. Естественно, йийиты хорошо различают походку, слышат походку (“ощутил… знакомое дрожание”) и сами разговаривают, прижимая пальцы к земле (“дрогнул я”).
        Видите, что получилось: целая страница примечаний к шести строкам. Но это еще не беда. В первой главе всегда много примечаний. Дальше читатель входит в материал, новое, незнакомое встречается все реже. Беда в восприятии. Не так уж неразумен был японский режиссер, перенося в Японию сюжет Достоевского. Возможно, он опасался, что антураж чуждой эпохи и страны, старинная мебель, дворцы с колоннами, бороды, эполеты, аксельбанты, рысаки будут мешать японскому зрителю. Вместо фильма о душах человеческих получится изображение экзотического русского быта. Вот я и усомнился: не помешает ли вам следить за сутью повествования зеленая кровь и пахучая грязь. Не будет ли смешно и противно, когда эти зеленокровные с ушами на пятках начнут страдать и любить, как люди. Не лучше ли сменить декорации и написать “по мотивам”, как будто бы о людях, как будто бы о Земле.
        Конечно, на самом деле ничего подобного быть на Земле не может. У нас совершенно иная история науки, принципиально иная. Но в личных отношениях какое-то сходство есть, и я не буду искажать суть дела, называя дружбу йийитов дружбой, любовь любовью.
        При желании, если это не мешает вам, можете представлять себе мысленно сухоногих, зеленоватых, с подрагивающими ступнями и солевым горбом на спине. Если не мешает.
        Итак:
        - Ребята, нас продали!
        В пыльном сквере, что против Академии космоса, мы сидели на скамейках, вдыхая кислород пополам с пылью, усталые, опустошенные, бездумные, и молча провожали глазами звезду, уносящую наши несбывшиеся надежды.
        Несбывшиеся!
        Литература любит описывать победителей, тех, кто стоял во главе, с триумфом вернулся домой, получил ордена, премии, лавровый венок и призы, кто на стадионе поднялся на пьедестал почета, заняв место на тумбочке с номером один. Но оставляет без внимания всех остальных - десятых, сотых, тысячных, не прошедших по конкурсу, уступивших на каком-то этапе. В сущности это несправедливо, даже не реалистично писать только о призерах. Чемпионов - единицы, чемпионы - исключение. Правило - кого-то победить и кому-то проиграть; рано или поздно перейти с гаревой дорожки на трибуны болельщиков, чтобы аплодировать более сильным с тоской и завистью (хорошей).
        Так вот, призеры уходили в дали на сияющей звезде, сверкавшей даже на дневном небе, а мы, второразрядники, не добравшие проходного балла, сидели в пыльном скверике, провожая глазами счастливчиков.
        Мы все были здесь, вся наша компания: Кэй, Лэй и Мэй, озабоченный Юэй - мы считали его стариком, поскольку он уже женился и стал отцом двух писклявых девочек, - братья Сэиты - Сэй Большой и Сэй Маленький - и Сэтта, в которую они влюблены оба, и Пэй - мой закадычный друг, и я - Гэй мое имя, - и, конечно, Гэтта тоже. Не было только Рэя - самого удачливого, самого талантливого, баловня женщин и экзаменаторов, потому что изо всех нас Рэй один получил проходной балл, заслужил право на внимание бардов. Это ему мы завидовали (по-хорошему) и желали успеха, глядя на дневную звезду.
        И вдруг Рэй оказался перед нами, бледный, запыхавшийся, с красными пятнами на щеках.
        - Ребята, нас продали! - вскричал он. - Они не намерены возвращаться от фей.
        Планету невидимых фей звездолетчики открыли случайно. Не туда они летели, не то искали. Но экспедиция была одна из первых, фотонная техника еще не была отработана как следует, отшлифована до блеска. В пути отказывал то двигатель, то автоматика, не вовремя остановили разгон, не вовремя начали торможение, перерасходовали топливо и пролетели мимо цели на высокой скорости, исключающей возможность посадки.
        Межзвездные полеты всегда полны драматизма, там речь идет никак не меньше, чем о целой жизни. Та экспедиция была рассчитана на двадцать лет, стало быть, участники посвятили полету всю свою молодость. Подвиг терпения превратился как бы в пожизненное заключение. В перспективе оказались годы в космической бездне… И вдруг впереди по курсу - не известное астрономам тело, одинокая, не принадлежащая никакому солнцу, планета из числа так называемых “космических сирот”. На планете можно запастись топливом - это как бы надежда на бегство из космоса. Два инженера налаживают двигатель. И оба гибнут от лучевых ожогов: самопожертвование для спасения товарищей. Но посадка неудачна, ракета падает и разбивается, для большинства бегство из космоса кончается смертью. Спасаются только четверо, заблаговременно выброшенные катапультой, не нужные при посадке: врач, кладовщик, младший астроном и младший техник Тэй. Именно от него мы и узнали всю историю.
        И вот на планете-сироте четверо осиротевших. Вокруг обледеневшие скалы, изморозь, мутные сугробы водяного и углекислого снега. В скафандрах неприкосновенный запас на неделю, но за неделю не восстановишь космический лайнер. Бегство не удалось, одну космическую тюрьму поменяли на другую, пожизненное заключение на медлительную казнь - смерть от удушья примерно через неделю. Если дышать экономнее - через две недели.
        Почему они забрались в пещеру? Объяснение простейшее: искали убежище от метеоритов, все?таки хотели оттянуть казнь. Почему именно в ту пещеру? Еще проще: она бросалась в глаза, потому что свод над входом светился. Когда подошли поближе, оказалось, что искрились кристаллы, отражая звездный свет и лучи фонарей. Ну и пусть искрятся, не было оснований уходить от этого убежища, искать другое.
        Итак, потерпевшие крушение сидят на каменном полу, уткнув голову в колени. За спиной у них известковые натеки, над головой игольчатые кристаллы, мокрые пальцы сталактитов, а в будущем ничего, кроме нескольких суток затрудненного дыхания, затхлого, кислого, подогретого воздуха, с каждым вздохом теряющего вкус.
        У влюбленного все мысли о свидании, у голодного - о столе, у задыхающегося - о воздухе.
        - Эх, надышаться бы перед смертью, - сказал кто?то.
        И Тэй - он был уроженец побережья - стал думать о морском ветерке. Хоть бы раз пахнул в лицо прохладой, обдал солеными брызгами ветер, пахнущий свежестью, водорослями и рыбой.
        Сосед его чиркнул зажигалкой - может быть, на часы хотел поглядеть - и вдруг произнес с удивлением:
        - Э, да тут кислород!
        - Верно, ребята, огонь.
        - Горит, не гаснет!
        - Осторожно, осторожно, не снимайте скафандр сразу, могут быть ядовитые примеси.
        - А, все равно, сейчас или через неделю.
        Тэй сорвал скафандр… и вздохнул. Воздух был настоящий, насыщенный озоном, прохладный и влажный, чуточку соленый, почему-то с легким запахом водорослей и рыбьей чешуи. Тэю даже показалось, что он слышит шум волн.
        Немножко сырой был воздух: с пронизывающим холодком, как полагается у моря. И уже через несколько минут сосед Тэя, зябко поежившись, сказал:
        - Погреться хорошо бы. Дровишек тут нет, конечно.
        - А вот… чем не дрова?
        В полутьме прямо перед ними лежала кучка сучьев. И были они совершенно похожи на сосновые, усохшие, ненужные дереву ветки, те, что сами собой отваливаются на ветру и служат топливом всем туристам в сосновом бору.
        Костер разгорелся на славу, но питьевая вода из талого льда не получалась: лед здесь был вонючий, метаново-аммиачный, от него несло гнилью и кухонным газом. Путники с огорчением выплеснули котелки с отвратительной жижей. Они еще не знали, что на планете фей надо не действовать, а желать.
        - Эх, газировки бы за одну монетку! - вздохнул Тэй.
        И увидел стакан возле ног. Обыкновенный граненый стакан, наполненный шипучей влагой. Пузырьки, как и полагается, подскакивали над поверхностью воды.
        Четверо разделили газированный нектар по-братски, каждому досталось по глотку.
        - Маловато, - сказал доктор. - Еще бы один.
        И стакан появился.
        - А я бы горяченького предпочел, чайку покрепче, - сказал кладовщик.
        И увидел в воздухе стакан чаю.
        Путники были ошеломлены. Конечно, подумали о голодной галлюцинации. Но галлюцинировали все четверо, все четверо видели чай, а пил и согревался один. Тэй крикнул:
        - Добрые феи, спасибо за угощение, выходите из темноты!
        Но инопланетные подавальщицы предпочитали обслуживать своих гостей молча. Гости были слишком измучены, чтобы допытываться, что и почему, решили принимать чудо как факт. Они заказали обеденный стол - и стол появился, накрытый накрахмаленной скатертью, белой с голубыми цветами, в точности такой же, как у матери Тэя. На столе стояли фарфоровые тарелки и фамильная суповая миска в форме каравеллы, лежала горка нарезанного хлеба, пышного, пшеничного, с большими порами, слишком свежего, чтобы ломти получались тонкими. Это все Тэй продиктовал, вообразив обед в родительском доме. А второе каждый заказывал по своему вкусу: баранью отбивную, обжаренную в сухарях, бифштекс под желтым одеялом яичницы, или нанизанный на острые прутья, напористо пахнущий шашлык, или куриные котлеты с топленым маслом внутри и бумажным хвостиком на палочке.
        Наевшись до отвала, захотели поспать. Вкусы были еще дорожные, скромные, никто не пожелал роскошной перины. Звездолетчики затребовали привычные раскладные кресла из космических кают, одеяла потеплее, комплекты чистого белья и постелились тут же у костра. Доктор, самый предусмотрительный, попросил еще и палатку, хотя дождя не могло быть в пещере под каменным сводом.
        Проснувшись, не поверили вчерашнему. Не может быть такого, приснилось… Но ведь кресла и подушки были налицо, не исчезали. Сохранился ли чудесный дар? Каждый про себя попробовал попросить чего?нибудь: кто - яблоко, кто - пачку папирос, кто - умывальник и зубную щетку. Феи отозвались с готовностью, они как бы дежурили во тьме, все было исполнено незамедлительно.
        А там пошло и пошло. Пировали, отсыпались; проснувшись, закусывали. Насытившись, придумывали редкостные блюда: двенадцатицветный пломбир со сливками и орехами, заливное из соловьиных язычков, анчоусы в масле авокадо. Впрочем, экзотические лакомства оказались не вкуснее обычных. Возможно, что феи не умели готовить их, а заказчики не смогли поправить поварих, сами не пробовали ни разу соловьиных язычков.
        После третьего пира, когда еда чуть ли не из глаз сочилась, робинзоны занялись благоустройством. Палатку заменили сборным домиком, сначала двухкомнатным, потом пятикомнатным, с личными спальнями и общей столовой. Сказали: “Да будет свет”, подвесили к своду пещеры сотню люстр. Как же засверкали, заискрились в их лучах бесчисленные кристаллы! Волшебная пещера фей оказалась не так уж велика, с полкилометра длиной, шириной не больше двадцати метров - примерно один гектар каменных глыб, столбов, натеков, сосулек. Камни выглядели живописно, но неуютно. Новоявленные сибариты решили благоустроить и украсить пещеру: заказали феям растительность - цветочные клумбы, ягодник, фруктовый сад и десять соток дикого, запущенного леса с мхом, плесенью и трухлявыми поваленными стволами. Трухлявость тоже была выдана безупречная, с тысячами личинок и муравьев под ржавой корой. И ржаное поле было в четверть гектара, и жаворонки над ними - для бодрого утреннего хора.
        А что бы придумать еще?
        Нечего!
        Сытые и отоспавшиеся путешественники заскучали. Стали вздыхать. Хорошо бы домой - к женам и детишкам. Или к невестам, к девушкам - у кого не было семей. И пресной показалась вычурная еда, пустым пятикомнатный дом, слишком тесным псевдолес и квазиполе. Одно осталось в голове: домой, домой, на родную планету!
        К сожалению, феи не воспринимали прямого приказа: “Доставьте меня домой!” То ли могущество их не распространялось на космические просторы, то ли не хотели они расставаться со своими гостями. Пришлось загрузить их громоздкой технической работой: дать наряды на стенки для ракеты, на аппаратуру, агрегаты, приборы, припасы… И начать это все с крана грузоподъемностью в девять тонн.
        И конечно, требовалось топливо. Вообще-то топливом для фотонного звездолета могло служить любое вещество, любые атомы. С базы ракета стартовала, нагруженная чугунными чушками, но феям были заказаны чушки из золота. И не без технического основания. Ведь золото плотнее железа, стало быть, компактнее, требует меньше места на килограмм веса, а выдает тот же килограмм фотонов. Кроме того, золото, подобно свинцу, хорошо поглощает лучи, служит надежной защитой от радиации. И плавится золото легче, требует меньше тепла для подачи в двигатель. Но самое главное - золото есть золото: всеобщий эквивалент товаров, мандат на изобилие, силу, власть, наслаждения и почет, чековая книжка на исполнение желаний любых, в том числе и тех, которые не входили в ведение фей.
        Естественно, Тэй и его спутники рассчитывали не все золото сжечь в пути, тысячу-другую слитков сэкономить. И долгое возвращение их превратилось в испытание жадности. Экономить было можно только за счет малой скорости, а малая скорость отодвигала срок прибытия. Сохраняя золото, путники платили днями своей жизни. Альтернатива: либо нечего будет тратить, либо некогда будет тратить. И видимо, скупость побеждала. Ракета могла бы вернуться и раньше, в пути провела лишних пять или шесть лет. И из четверых к финишу прибыл только один, самый молодой по возрасту - Тэй. Прибыл уже стариком, но с тремя тоннами нерастраченного золота.
        Все равно сила, власть и почет ему не достались. Торговый дом “Космос и К°” наложил арест на золото, заявил, что это остатки топлива и механик обязан сдать их. Даже иск еще предъявили Тэю за перерасход горючего. Адвокаты же Тэя в суде доказывали, что топливом можно считать только чугун, загруженный при старте, и он был израсходован полностью, а золото закуплено иждивением команды и является собственностью команды, Тэя в первую очередь. Одна инстанция решала так, другая - иначе. Сам Тэй умер, заблудившись в чащах кассаций и апелляций. Кажется, наследники его ведут тяжбу по сей день.
        Не в золоте суть. Тэй привез мечту. Есть, оказывается, где-то на небе уголок, где исполняется “хочу”. Все, что в практической жизни требует терпеливого накопления, долгих лет ожидания, там дается запросто. И разговоры о том, что я купил бы, если бы выиграл десять тысяч по лотерее (в какой семье они не ведутся!), сменились новейшим вариантом: что я затребовал бы на месте Тэя? Каждому казалось, что он был бы гораздо умнее, не тратил бы силы фей на соловьиные язычки, на детали к подъемному крану тем более.
        А что заказали бы вы?
        Возьмем нашу компанию - с инженерно-космического. Принято считать, что студенты - народ развеселый, в кармане у них пусто, а голова набита идеями и ничего им не нужно, кроме идей. Но все?таки у каждого есть и осязаемые мечты. Пэй, к примеру, вздыхает о библиотеке старинных книг. Ему все кажется, что древние знали что-то сверхмудрое о жизни. Надо только разыскать нужную книгу, выучить наизусть - и сам станешь сверхмудрым. Братья Сэиты хотят иметь спортивный зал на ферме своего отца. Если будет зал, они смогут заниматься часок после работы и станут знаменитыми акробатами, возможно, даже бросят инженерное дело, которое так туго лезет в голову. Рэй мечтает о стильной квартире, ему зачем-то нужны занавески красного бархата и рояль из черного дерева, а на стенах портреты великих артистов с небрежной надписью: “Рэю, дружески” или “Рэю на память о задушевных беседах”. Пусть каждый входящий, каждая входящая в особенности, сразу бы видела, что здесь живет незаурядный, душевно тонкий человек. А что сегодня видит студентка, забежавшая к Рэю в общежитие одолжить трешку до стипендии? Четыре неубранные койки с
казенными одеялами, корки и недоеденную колбасу в бумажке на столе. Что она слышит? Громкий шепот: “Ребята, ко мне пришли, поболтайтесь в коридоре полчасика!” Располагает к интимности такая обстановка?
        Ну а Гэтта? Я знаю, что заказала бы Гэтта: кресло на колесиках для парализованной бабушки, новое пальто обеим сестричкам, маме электрическую кухню-чудо, которой можно поручить приготовить обед из трех блюд: нельзя париться целый день у плиты с маминым сердцем. А после всего, когда и бабушка, и сестры, и мама будут совершенно довольны, Гэтта возьмет у фей шубку, короткую, на две ладони выше колен, но из настоящего меха, темно-бурого с благородной сединой, натурального, который так ласково гладит щеки.
        Что же касается меня, я дольше всех надоедал бы феям. Дело в том, что я люблю делать подарки - все равно кому, незнакомым тоже. Меня дразнят Дедом Морозом, потому что у меня всегда полны карманы карамелек и солдатиков. Ну и что тут постыдного? Люблю смотреть, как загораются глаза у какого?нибудь замурзанного карапуза, когда ему преподнесешь подтаявшую конфету, размазанную по липкой обертке. Малыши скромный народ, их легко обрадовать. И еще хотелось бы мне посмотреть, как загорятся глазищи у одной девицы, если ей принести куцую шубейку с сединой на ворсе. Воображаю себе… могу только воображать. Если бы я три года откладывал всю стипендию целиком, как раз набрал бы на шубку. Вот ее-то я и заказал бы феям. И еще было у меня эгоистическое желание, признаюсь. Мне хотелось, чтобы я попал к феям первым, раньше других йийитов, мог бы сообщить их желания феям и выдавать потом подарки. Желание эгоистическое и, в сущности, неправомерное. Ведь я был бы только посредником при таинственных изготовителях, получал бы благодарности, предназначенные невидимкам.
        Что говорила о феях наука? В свое время я собирал вырезки, накопил больше двухсот статей из специальных, научно-популярных и общих журналов и газет. Две сотни статей, две сотни мнений! Впрочем, все они сводились к двум основным:
        1. В пещере Тэя имеются особые вещества, минералы или горные породы, обладающие специфическими феерическими свойствами, которые проявляются в способности улавливать парапсихологическую информацию и на основе ее создавать из окружающих атомов материальные предметы.
        2. В пещере Тэя, в ее воздухе или в стенах, обитают некие существа “феиды”, которые для ознакомления с прибывшими инопланетянами или для иных непонятных целей записывают пара-психологическую информацию и на основе ее создают из окружающих атомов материальные предметы.
        Либо вещества, либо существа. Пожалуй, не надо было быть ученым специалистом, чтобы выдвинуть эти два предположения. Не было недостатка и в скептиках. Скептики твердили: “Галлюцинация или Дезинформация!” Обман чувств или обман слушателей! И ссылались на отсутствие доказательств: устный рассказ Тэя, и больше ничего. Правда, были золотые слитки… Но ведь золото можно добывать и не таким чудесным путем. Скептики полагали, что Тэй открыл где-то богатое золотом небесное тело и скрывал его местонахождение, чтобы не обесценить свое сокровище. Самые подозрительные намекали, что месторождение было в каком?нибудь банковском сейфе на планете Йийит. Совершив ограбление, команда два десятка лет возила слитки по космическим далям, ожидая, чтобы преступление забылось. Попутно стреляли друг в друга, чтобы росла доля оставшихся. Даже фильм был поставлен на эту тему… и пользовался успехом.
        Тэй утверждал, что у него есть и записи, и кинолента, но показывать не соглашался, пока ему не вернут слитки. Получалось, как в детском споре: “А у меня есть настоящий пистолет”. - “Врешь!” - “Не вру”. - “Покажи!” - “Не покажу”. - “Значит, врешь”. - “Нет, не вру” и т. д.
        Люди религиозные поверили Тэю сразу и безоговорочно. Проповедники во всех церквах объясняли, что чудо пещеры Фей давным-давно предсказано и описано в священных книгах, что это всего лишь новое проявление всемогущества божьего. В книгах сказано, что есть на небе рай, где награждаются праведники. Вот и нашелся вход в рай. Впереди еще и не такие чудеса. Сомнений у проповедников не было и доказательств тоже. У религии вообще с доказательствами туго, там больше бьют на доверие. Любое свидетельство, самое неосновательное, в цене. Было видение во сне - и то хорошо. А тут рассказ живого свидетеля, современника, да еще звездолетчика.
        Впрочем, и среди атеистов было не так много скептиков. Понимаете, очень уж хотелось поверить Тэю. Заманчиво было думать, что мечты исполняются где?то. Хотелось верить - и верилось. Джэй - старая лисица - понял это из первых. Пока там в сенате спорили, отпускать ли средства или не отпускать на новую экспедицию, Джэй основал акционерное общество на паях под названием “Благочестивые паломники” и объявил, что каждый пайщик сможет попользоваться дарами фей, минералов или божьих ангелов - дарами пещеры, короче говоря.
        Естественно, никакой флот не мог бы поднять всех желающих. Поэтому в уставе было записано, что пайщики имеют право заказать феям что угодно на сумму своего вклада. Акции же были дешевые, доступные каждому, и оплачивать их можно было не только деньгами, но и материалами и своим трудом. Даже такое правило было введено, либеральное: деньги считаются из расчета один к одному, материалы - по двойной цене, а труд - по пятикратной. Вот и потянулись к Джэю толпами бездомные безденежные голоштанники, все, кто мог предложить только руки и спину. И среди тысяч и тысяч записались в пайщики Пэй, Рэй, Юэй - вся наша компания. Записались и практически бросили учебу даже. Очень уж хотелось наработать побольше трудовых акций. Тем более что наш труд ценился высоко. Мы были студентами старшего курса в инженерно-космическом, почти инженерами, и работали на Джэя инженерами. В результате очутились в первой сотне акционеров. А первый десяток по уставу мог рассчитывать на место в ракете. Одно время мне казалось, что я вот-вот дотяну до первой десятки: мой пай был семнадцатым. Я уже ходил по комиссионным, присматривал
шубку с седым ворсом. Но потом меня и всех нас обогнал Рэй. Тут особое обстоятельство сыграло роль: Рэй водил грузоле-ты в космос, на монтажную базу, и в пути свел знакомство с Джэттой, единственной дочерью старика Джэя. А наш Рэй парень не промах. В общем, посовещавшись, мы все перевели свои паи на Рэя, сложились и обеспечили нашему представителю место в ракете.
        Три дня назад Рэй простился с нами, улетел на последнем грузоле-те, на том, что увозил заказы пайщиков. Я сам видел эти списки - громаднейшие фолианты с графами: фамилия, размер пая, заказ, заказ, заказ… На каждого пайщика строка, иногда две, иногда целая страница, всего около миллиона страниц. И вот ушла в космос эта библиотека, энциклопедия затаенных желаний, тайных и явных надежд. Ушла, стала звездой на дневном небе. А миллионы уповающих провожали ее миллионами вздохов, мои товарищи в том числе. Вздыхали, но думали: “Там Рэй, наш собственный делегат. Мечты в надежных руках”.
        И вдруг этот делегат вбегает в скверик, растрепанный, бледный, с красными пятнами на щеках.
        - Ребята, нас продали!
        И протягивает скомканное письмо.
        “Дорогой мой, ненаглядный, любимый, радость моей жизни!
        Прощай навеки, прощай навсегда-навсегда!
        Я обливаюсь слезами, не соображаю ничего, еле вижу буквы, прости за мои каракули. Все произошло так неожиданно. Час назад я ничего не знала, приехала на проводы… И вдруг папа объявил, что я лечу, а ты не летишь, что он внес за меня пай в пять раз больше твоего… И мы не увидимся никогда-никогда!
        Конечно, у папы все давным-давно было рассчитано, предусмотрено и подготовлено. Папа умница, он величайший комбинатор мира, только о сердце дочери ему некогда подумать. Папа купил у Тэя право один-единственный раз посмотреть пленку, убедился, что все про пещеру абсолютная правда, и решил сделать ставку на фей. И еще папа заплатил Тэю в три раза больше, чтобы он никому-никому не показывал свои фильмы. Заплатил, но такие расходы всегда оправдываются. Другие сомневались и жмотничали, а папа один играл наверняка. Он вложил все свои миллионы в фей, оказался выше всех других пайщиков в сорок раз, и он один мог назначить весь экипаж, всех пассажиров. И он вписал маму и меня, и генерала Цэя, и еще трех майоров для охраны, и жену геолога, и жену физика, и жену штурмана, и семьи инженеров, чтобы все служащие всегда и везде стояли за папу. А семьи брать надо, потому что мы не вернемся. Папа говорит, что он не извозчик и не Сайта Клаус. Его амбиция не в том, чтобы возить подарочки нищим - шесть лет туда, шесть лет обратно, - тратить на это свои последние годы. Папа говорит, что остаток жизни он хочет прожить
в свое удовольствие, а не мотаться по космосу туда и обратно. А я ужасно рыдала и просила взять тебя тоже. Но папа очень сердился, топал ногами и кричал, что я дура, сама не понимаю своего счастья, что он выдаст меня замуж за солидного и богатого человека, такого, как генерал Цэй, я еще благодарить его буду. Но я ни за что, ни за что не стану женой этого плечистого солдафона, я люблю тебя и только тебя, мой кудрявый, ясноглазый. Те наши святые часы в рубке - это счастье всей моей жизни. И я плачу, думая о тебе, и целую тебя тысячу раз, и целую каждую букву этого письма, которое будут держать твои сильные руки. Я так хочу к тебе, хотя бы проститься с тобой, но папа меня не пускает. Говорит, что нипочем теперь не пустит, когда я знаю его тайну. Но я все равно перехитрила его, я попросила прислать мою горничную с платьями, а на самом деле я отдам ей все платья, чтобы она передала тебе это письмо. Не знаю, на что я надеюсь, просто я люблю, люблю, люблю и хочу быть твоей, только твоей и ничьей больше. Прощай, мой любимый, славный. Помни обо мне хоть немножечко.
        Твоя маленькая Джэтта”.
        - Все?таки это не настоящая любовь, - сказала толстушка Сэтта. - Если бы она любила всерьез, нашла бы способ убежать.
        А мы, остальные, думали не про любовь. Подлость потрясала нас, неизмеримая гнусность, жившая рядом с нами. Нет справедливости на этом свете. Остро нужен, просто необходим был нам, безбожникам, бог, чтобы громом поразить Джэя - эту мразь в образе йийита.
        - Своими руками разорвал бы! - сказал Сэй Большой, тот, что работал в партере, брата своего держал на вытянутых руках.
        А Сэй Маленький только зубами скрежетал, думая об украденном спортзале.
        - Что делать будем? - спросил Пэй, глядя на меня.
        Библиотека его развеялась в небе, мудрость древних еще не была впитана, а в житейских делах Пэй полагался на меня.
        Я и сам не знал, что делать. Я только жалел бедняков, которые отдали свои последние гроши и последние силы, чтобы записать надежду в бесполезные книги пожеланий.
        - Может быть, я зря разболтал вам, ребята? Может быть, надо скрыть письмо? - сказал Рэй неожиданно. - Пусть люди надеются! Пусть хотя бы радуются, надеясь! Ведь сделать-то ничего нельзя. У Джэя единственный звездолет, новейший, лучший, его не догонишь.
        - Лгать, обманывать, сеять напрасные надежды? Чем же это лучше религии, Рэй?
        - Но какой толк, Гэй, от твоей горькой правды?
        - А нельзя ли догнать их на ракете Тэя, ребята?
        Это Гэтта спросила. Пока мужчины сетовали и разглагольствовали о принципах, девушка искала выход.
        Возражения посыпались градом: у Тэя старая галоша, мощность ее ничтожна - сто граммов фотонов в секунду, у “Благочестивых паломников” - килограмм в секунду. И новенькое оборудование, и аппараты, и лучшие специалисты, и они уже в пути, набирают скорость, у них форы несколько месяцев.
        Но другого звездолета не было на планете Йийит. У ракеты Тэя двигатель маломощный, но зато и масса малая, ускорение получается примерно одинаковым. Если нет новейшего оборудования, можно обойтись старым. Специалисты? Мы сами специалисты. Фора? Нагоним. Неужели дадим уйти преступнику?
        А главное, стояла перед глазами у меня очередь: видел я этих старушек, робких женщин в стираных платьях, старательно и благоговейно вписывающих свои пожелания в книги напрасных надежд.
        - Ребята, надо разбиться в лепешку, - сказал я. - Разбиться, но обогнать “Паломников”, прибыть к феям раньше. Для такого дела жизни не жалко.
        - И мне, - сказала Гэтта.
        - И мне, - присоединился Сэй Большой. - Жизни не жалко, чтобы раздавить этих идиотов, на части их разорвать.
        - И мне… чтобы опередить их, - сказал Рэй.
        - Ребята, давайте дадим клятву. Пусть это звучит напыщенно, но поклянемся не думать о себе, о дипломе, о личных делах, о любви, пока справедливость не будет восстановлена.
        - Клянемся!
        Пэй протянул мне руку, и Рэй, и Сэиты… и Юэй после некоторого колебания, и девушки тоже. Повторяли за мной как заклинание: “… Не отвлекаться, не учиться, не любить…”
        - А ты сумеешь не любить ничуточки? - спросила Гэтта лукаво. И Юэй добавил:
        - Мне, как женатому, исключение. Клятва жене была дана раньше. О своей троице я обязан думать.
        Клянемся!
        Пустым звуком была бы наша клятва, если бы не поддержали ее миллионы - оскорбленные и взбудораженные пайщики.
        Казалось бы, все, что могли, отдали они ради мечты. Нет. Снов нашлись и вещи, и силы, и даже гроши какие-то для снаряжения второго звездолета, обновленной и переделанной ракеты Тэя.
        Рэй предлагал назвать ее “Лидером”. Пусть самое имя говорит о нашем намерении прийти первыми.
        Сэиты предпочитали “Возмездие”.
        - Ведь гнев оказался сильнее мечты, - говорили они. - Ради подарков люди давали деньги с расчетом, что-то припрятали на черный день, а во имя мести несут последнее.
        А по-моему, не месть и не гнев вдохновляли людей, а чувство истины, жажда справедливости. Я хотел, чтобы ракета называлась “Справедливость”. И меня поддержало большинство.
        Во имя справедливости был изменен и устав пайщиков. Ведь это не так уж правильно, чтобы больше всего подарков получали самые богатые, самые ученые и самые сильные, способные лучше и дольше трудиться. Как раз наоборот: бедным, неученым и слабым требуется больше. И совсем уж несправедливо, чтобы ничего не получали дряхлые, немощные и больные, неработоспособные. Мы объявили, что наша “Справедливость” принадлежит всем-всем жителям планеты до единого. И так как всем-всем-всем невозможно привезти подарки, мы записали в устав, что подарков не привезем никому, а задача наша - раскрыть тайну пещеры. Пусть такие пещеры построят во всех странах, общедоступные, как питьевые фонтанчики на перекрестках.
        “Не пайщикам - всем подряд!” Возможно, из?за этого лозунга мы собрали меньше денег (от богатых ни гроша), но гораздо больше честного труда. Паев у нас не было, но не было и дутых работников, которые болтались бы на глазах десятников, чтобы получить отметку об отработанном дне. Обошлось без лодырей, и обошлось без учетчиков. Думаю, что мы остались в выигрыше.
        Очень помогло и то, что работа делалась повторно. Мы получили готовую оборудованную базу - космический док, где строился “Паломник”, получили все мастерские с остатками материалов, обученных инженеров и обученных рабочих. И унаследовали готовый набор решений: схемы управления, двигателя, рулей, системы наблюдения, обеспечения и прочее. Ничего не пришлось изобретать принципиально нового; мы только приспосабливали, “привязывали” чертежи к корпусу скромной ракеты Тэя. Допустим, требуется рубка управления. “Рэй, вспомни, как была устроена рубка в “Паломнике”. Оборудуется медицинский кабинет. “Рэй, вспомни, как выглядела клиника на “Паломнике”. “Сэтта, ты монтировала антенны, вспомни…” “Юэй, ты делал расчеты, вспомни!..” Рассеянные авторы знают, что потеря рукописи - не катастрофа. Восстановить ее - не удвоенная работа. “Паломник” строился четыре года, нашу ракету мы оборудовали за четыре месяца.
        И справились бы еще быстрее, если бы нам не ставили палки в колеса. Львиную долю времени у нас отняли бюрократические барьеры. Целый месяц (месяц из четырех) прошел, прежде чем нам разрешили использовать ракету Тэя. Недели, недели, а не часы проходили, прежде чем нам выдавали со складов без дела лежащие аппараты. Есть скафандры на складах - нет разрешения на выдачу. Вольфрам и германий есть на заводах - нет разрешения на выдачу. Увязки, утверждения, ассигнования, сомнения, запросы, проверки… Не сразу мы поняли, что у Джэя остались сочувствующие в сенате. Да, он обманул их тоже, но богачам этот обман не казался подлым. Лживая реклама, дутые акции, бегство от пайщиков, мнимое банкротство - все это соответствовало биржевым обычаям. С точки зрения спекулянтов, Джэй блефовал по правилам игры. Сегодня он обыграл их, завтра они отыграются на других простофилях. Практически уже отыгрались, ведь бегство Джэя повысило акции всех оставшихся фирм. Стало ясно: подарков от фей не дождешься, магазины не обойдешь мимо; и все товары повысились в цене. И вообще жулик Джэй был душевно своим для сенаторов, мы же с
лозунгом “Феи для каждого” выглядели чуждыми и опасными уравнителями. Сегодня - “Феи для всех”, завтра - “Земля для всех, заводы, банки, железные дороги для всех”. А где же права рождения, завещания, текущего счета, наследственного имущества? Всем выполняются все желания! Но ведь это разорение для фабрикантов белья, игрушек, туфель и пулеметов. Нет уж, пусть себе Джэй флиртует с невидимыми красавицами, а на планете Йийит все останется по-прежнему: деньги, покупка, продажа и прибыль, нищие с дырявым карманом и чековые книжки у богатых.
        Так вот, когда мы поняли все это, пришлось заговорить вслух, прямиком. Юэй оказался мастером такого разговора. У него была практическая сметка озабоченного отца семейства, перегруженного, замороченного, не имеющего лишнего времени на словесную шелуху. Он сразу ухватывал суть. Толкуют ему велеречиво о бережливости, ответственности, коллегиальности, демократичности, необходимости согласовать, утвердить, апеллировать и проверить, а он в ответ одно:
        - На сколько дней мы отстанем из?за проверки? Вы стараетесь ускорить или замедлить старт? Ускорить, безусловно! (Кто же признается, что тормозит намеренно?) Тогда не мешайте нам спешить, выдавайте материалы авансом и проверяйте задним числом.
        А если проволочки продолжались, Юэй выходил прямо на балкон парламента и кричал толпе:
        - Сенаторы медлят. Мы с вами потеряли еще три дня.
        И на площади собиралась демонстрация. На плакатах писали: “Экономьте время!”, “Довольно слов!” и “Да здравствует справедливость!” и даже “Справедливых - в сенат!” Так что в конце концов президент однажды сказал на закрытом совещании:
        - Ну их к черту, этих “справедливых”, господа! Пусть проваливают в космос. Туда и обратно - двенадцать лет, на пути метеориты, радиация и прочее. Бог даст, не вернутся. А если и вернутся, передышка наша, двенадцать лет поживем спокойно без смутьянов в своей стране.
        Почему-то все президенты мира уверены, что бедняков смущают смутьяны, а не бедность.
        После этого выступления ворота складов открылись для нас, только поспевай принимать продукцию. И проверять. Вдоволь подсовывали нам гнилья и брака. Видимо, не очень надеялись на нечаянные метеориты, хотели подбавить приключений с авариями. И мы не всегда проявляли должную требовательность, стремясь отчалить поскорее. Лишь бы отчалить, там исправим.
        Не налажено автоматическое управление? Обойдемся, будем управлять вручную. Неисправен радиотелескоп? Пока обойдемся, в пути исправим сами. Не можем подыскать опытного геолога? Обойдемся, изучим геологию по книгам. Лишь бы стартовать, оставить Йийит за кормой, набирать километры, километры, километры…
        И, вздыхая, мы смотрели на табло, где светились неподвижные нули. Ноль пути, ноль скорости, ноль ускорения, и после запятых одни нули.
        Помню последнюю неделю перед стартом - семь суток бессонного безумия. Мы на базе. Перед глазами какой-то абстрактный пейзаж: треугольники и квадраты, пересеченные диагоналями на черном фоне. Как будто решается задача по геометрии на классной доске. Так выглядят фермы космического монтажного дока, обходящего Йийит по дальней орбите. К сквозным клеткам ферм прилепилась металлическая акула, жадно распахнувшая пасть. И сплошным потоком плывут в ее чрево баллоны, мешки, бутыли, тюки, ящики, ящики, ящики. Не кантовать, не бросать, не переворачивать! Почему не кантовать, что внутри - разбираться некогда. Ладно, в пути рассортируем, время будет. Лишь бы отчалить поскорей!
        Я в скафандре с двумя наушниками, как полагается. Правый - мой личный, для персонального вызова; левый настроен на общую волну, и в нем сплошной гул: “Куда смотришь, черт?”, “Вира помалу!”, “Осторожно, ногу!”, “Внимание, радиограмма из центра!” Срок назначен, названы часы и минуты, но еще ничего не готово, не погружено, не разобрано… Где лекарства, где инструмент, где навигационные приборы? Ладно, потом, в пути будет время, разберемся как?нибудь. Отказался лететь врач? Что с ним? Заболел или струсил? Ладно, обойдемся. Народ молодой, авось болеть не будем. Нет автоматов обслуживания? Обойдемся, народ крепкий, неизбалованный, обслужим сами себя, руки не отвалятся. Нет памяти для вычислительной машины? Обойдемся, сами смонтируем, запомним, запишем результат на бумажке. Лишь бы отчалить скорее, лишь бы набирать километры, догонять наконец, догонять!
        Доходит до слуха, что наши противники в сенате не успокоились. Отменить старт нельзя, народ не допустит. Но возникла идея заменить экипаж. Дескать, мы молодые, неопытные, горячие, нам нельзя доверить звездолет. Но нет веры людям доверенным, угодным сенату, поводят-поводят корабль по космосу и вернутся под предлогом аварии. Всегда же можно найти предлог. Вопрос о новом капитане уже внесен в сенат. Надо спешить, пока они не отменили старт. Скорей, скорей, скорей! Что там еще не погружено? Запасной локатор? Обойдемся без запасного. Юэй, старший, ты уже заготовил прощальную речь?
        Юэй заготовил… но только для троих слушателей: для круглолицей жены и круглолицых дочурок с круглыми от любопытства глазами.
        - Трудно тебе придется, Юя, - говорил он, держа жену за руку. - Но ты уж потерпи, ради такого дела всем надо терпеть.
        - Потерплю, - отвечает она, - деваться-то некуда. Вот у меня два якоря-анкерка, два залога терпения и верности.
        А “залоги” только глаза таращат. Всё им удивительно, всё непонятно, и страшновато, и привлекательно. Очень уж много грохота и мелькания вокруг.
        Передо мной тоже глаза, голубовато-серые глаза Гэтты. Куда ни повернешься, ее глаза. В них напряженное ожидание, немой вопрос: “А ты мне что скажешь, прощаясь?”
        “Гэтта, родная моя, ты же знаешь, что я люблю тебя, люблю так, что в груди жарко”.
        - Да-да, сюда кладите и крышкой кверху обязательно…
        “Гэтта, сказать тебе о любви вслух, всеми словами, а потом что? Ведь расстанемся-то на двенадцать лет. Юя будет ждать, вынуждена ждать, у нее два якоря в юбочках…”
        - Да-да, и седьмой, и восьмой номер кладите. Десятый? А где же девятый? Опять некомплект!
        “О чем это я? Да, Юя обязана ждать, но ты же девушка. Имею ли я право сказать девушке: “Жди меня двенадцать лет и, если я вернусь живой…” Все равно ты забудешь меня. Наверное, без этих слов легче забыть”.
        Но серые глаза настаивают, серые глаза просят и требуют. Они считают, что Гэтта сама решит, что легче.
        - Послушай, Гэтта…
        Что это? Вспышки! Скачущие лучи! Похоже на лазерную перестрелку. В наушниках слышу: “Именем закона!” Чей-то надрывный крик: “Справедливые”, отчаливайте, вас хотят арестовать!” И сразу же: “Братцы-монтажники, не допустим полицию! Да здравствует справедливость!”
        Юэй соскакивает с трибуны, отталкивая испуганную жену. Кидается ко мне:
        - Гэй, где оружие? Никого не подпускай, стартуем немедля!
        Откуда я знаю, где лучеметы? В отсеках, в ящиках, на стеллажах? В пути хотели разобраться. А вспышки все ближе, ближе, в нашем распоряжении минуты. Отцеплять конвейер некогда, я отсекаю его лучом и сбрасываю ближайшие ящики в пространство. Медлительно сдвигаются тяжелые створки грузового зева. А Гэтта, а Сэтта - провожающие, - они же на корабле! Ну и пусть летят с нами, не гнать же их под лучеметы.
        - Сэиты, вы уже внутри оба? Рэй, заходи.
        И тут полиция пускает в ход большой луч. Это мгновение, и в памяти остается только один кадр, неподвижный. Я вижу ферму, рассеченную наискось, - так режут колбасу. Алые, как бы облившиеся кровью, оплавленные обрубки балок, несколько скорченных опаленных фигур монтажников, их общий вопль в моем левом наушнике, Юя с протянутыми руками, руки протянуты, но девчушек держат крепко, а в двух шагах от нее Юэй, рассеченный лучом надвое, мертвый. И мертвой рукой он мне показывает на шлюз.
        Всего одно мгновение… Я рассказываю куда дольше. Даже движения не запечатлелись в памяти, осталась как бы фотография. Я вскочил в шлюз. Не кинулся к нашему капитану, не мог ему помочь. Ведь мы же были в безвоздушном пространстве, где даже маленькая дырочка в скафандре означает смерть.
        Палец Рэя на кнопке:
        - Все готовы? Даю старт!
        Конечно, герметичность не проверена, но мы же в скафандрах, герметичность можно проверить потом.
        Зал наполняется дрожью и шелестящим свистом. На обзорном экране тотчас же гаснут вспышки. Преследователи в панике, знают: сто граммов фотонов - не шутка. Бушует снаружи испепеляющий радиоураган. И наши враги, и наши защитники наперегонки спешат в укрытия. Наклоняются обрубленные балки на экране. Это док отводят в сторону, подальше от нашего лучевого потока. Рэй ведет ручку по реостату, дрожь становится мельче, ровнее, свист превращается в монотонный гул…
        - Летим, ребята!
        - Неужели летим?
        Обзорные экраны ничего не могут сказать, на экранах звезды и звезды. А вот на табло видно, как самые последние нули, те, что после запятых, дрогнув, сползают вниз, на их место просовываются единички.
        Признаюсь, даже гибель товарища, даже сочувствие его вдове не могли угасить всю торжественность этой минуты.
        По-моему, это была лучшая минута в моей жизни.
        Старая поговорка гласит: “Нет хуже - ждать и догонять”. Увы, мы были поставлены в это неприятное положение. Целый месяц добивались разрешения снаряжаться, три месяца снаряжались, ждали и ждали старта. А преступный “Паломник” все это время уходил, набирая фору, успел оторваться от нас на 20 световых суток, развил скорость около 0,3 с - девяносто тысяч километров в секунду. И пока мы ликовали, глядя, как выползают на табло самые первые километры - первый, второй, третий, “Паломник” все удалялся, прибавляя по 90 тысяч километров ежесекундно. Он превосходил нас в пройденном пути, превосходил и в темпе, увеличивая разрыв почти на треть световых суток каждые сутки. И единственная наша надежда была на темп увеличения темпа - на вторую производную, говоря математическим языком; на то, что капелюшечная наша скорость растет быстрее, чем у удирающего гиганта.
        Но темп увеличения темпа, вторая производная пути, если вам так понятнее, диктует вес путника… Взявшись догонять, мы навалили на себя добавочный груз, двойной, сразу же со старта.
        Казалось, велик ли подвиг - двойной вес. До четырехкратной перегрузки - до 4 g, говоря языком физики, - дотягивают любые самые нетренированные люди. Сильные, опытные летчики управляют пикирующим самолетом при 8 и 10 g. На центрифугах чемпионы выносливости выдерживают 12 g и более. Но ведь там испытание продолжается секунды, минуты, а мы перегружались на месяцы. Удвоенный вес. Наши юные подруги стали матронами по семь-восемь пудов каждая. Девять и десять пудов тянули мужчины. Сэй Большой таскал тринадцать. У каждого как бы еще один человек на плечах. Мы приобрели одышку и отечные ноги, не бегали, а переступали, не вскакивали со стула, а выпрямлялись, кряхтя принимали вертикальное положение. И невольно оглядывались все время, нет ли рядом кресла, нет ли койки, чтобы свалить на нее свои пуды.
        - Мужайтесь, ребята! Потерпите ради справедливости!
        К сожалению, нужно было не только терпеть, но и работать: разбирать и размещать по местам все эти ящики, мешки, пакеты, сваленные кое?как, где попало в суматошные часы предотъездной спешки. Но сейчас ящики, мешки, пакеты, баллоны, бутылки и все прочее весили в два раза больше. Подавленные собственными пудами, мы таскали отяжелевшие вещи. И кляли “этих идиотов” (самих себя), которые пришивают пуговицы к шубе на морозе. Столько раз мы твердили перед вылетом: “В пути будет время, разберемся”. Да, времени здесь хватало, но сил мы тратили втрое, вчетверо больше.
        Впрочем, сие не от нас зависело. Мы с радостью пришили бы пуговицы заблаговременно - обстоятельства не позволили.
        - Рэй, а на “Паломнике” тоже таскают грузы вручную?
        - Там, ребята, роботы-грузчики с лапами-домкратами.
        - Эх, нам бы хоть один!
        - Веселее, братва, улыбочки на лицо! Планета смотрит на нас в телескопы. Гэй, у тебя уныло-длинный нос. Подрежем ножичком? Все легче, вес поубавится.
        Только вечером мы давали себе передышку - от ужина до полуночи, чтобы дух перевести, лечь в кровать - и заснуть при нормальной тяжести. Собираемся за столом и первым долгом глядим на табло. Сколько прошли? Два световых часа, все еще в пределах родной планетной системы. Ну а “Паломник”? Двадцать три светодня отмахал, еще трое суток отыграл у нас. И со скоростью тоже: у нас - две сотых скорости света, у них - 0,34 с, в семнадцать раз больше. Ничего, ребята, ничего, нос вешать незачем: ускорение выше у нас, вторая производная в нашем кармане.
        На самом деле все это на табло читалось косвенно. Ведь прямые данные мы получали с опозданием. Свет от “Паломника” шел со скоростью света, попадал в наши приборы через двадцать три дня. Но я не буду всякий раз упоминать: “По расчетам, по расчетам…”
        Вторая производная у нас в кармане, когда?нибудь мы обгоним. И тут же, победив “Паломника” мысленно, мы начинаем спор о методах изучения пещеры Тэя, о природе фей. Существа или вещества? Есть у нас сторонники феодальной теории, есть и сторонники феерической. Первые изучают линкос, психологию, философию истории; вторые увлечены анализом, возятся с призмами, вымеряют спектральные линии, обжигают пальцы кислотами, изучают оттенки цвета.
        - Надо доказать наглядно, что мы существа с развитой нравственностью, - говорит Гэтта, главная феидистка.
        А мы с Пэем убежденные фееристы, мы придумываем опыты, которые сумеют выявить границы чудотворных возможностей пещеры. Ведь границы возможностей дают намек на механизмы волшебства. Допустим, перед глазами возникает текст. Если в минуту появляется сотня знаков, видимо, печатание идет вручную, если тысяча знаков - вероятно, работает диктофон, если миллион знаков - идет лента с записью.
        - Сколько подарков изготовляли феи в секунду, ты не слыхал, Рэй?
        Рэй у нас главный авторитет, к нему чаще всего обращаются за справками. Ведь он частенько бывал на “Паломнике”, немало слышал от Джэтты, больше, чем хотелось бы ее хитрому отцу. Оказывается, у фей действительно была своего рода норма: около трех килограммов в секунду. Гости не замечали ограничений, пока требовали мелкие предметы: воду, пищу, одежду. А когда заказали дом, он появился не сразу. Стены как бы вылезали из грунта, пухли, вздувались опарой, и от них, словно ветки, вырастали лаги, половые доски, балки перекрытия, стропила, кровля. Все это продолжалось несколько минут. Временами конструкция получалась явно несообразной, должна была обвалиться, но не рушилась. Должно быть, на самом деле феи строили не из досок, а из чего-то более прочного, только по виду похожего на доски. И особенно неприятна была медлительность, когда космонавты начали восстанавливать ракету. Тут им требовались многотонные детали, а феи возились с каждой по полчаса.
        - Ну конечно, фееризм, - говорю я. - Чувствительный слой определенного размера, определенной мощности. Феи сказочные выполняют все желания в мгновение ока: махнула палочкой - и готово! И отсчет примитивный - весовой, на килограммы. Что-то механическое.
        - Все равно это существа, феи, - горячится Гэтта. - У сказочных фей тоже свои ограничения. Эта выполняет три желания на выбор, но только три категорически, а другая - любое количество желаний, но не разрешает пользоваться дарами, пока не скажешь: “Довольно мне”, скромность проявишь. Феи - женщины, а у всякой женщины свои причуды.
        - И ты веришь в каждое слово сказки, девочка?
        - Нет, не верю, конечно. Но в какой-то мере сказки отражают действительность. Возможно, наши предки изредка встречались с феидами
        Рэй вспоминает еще одну причуду. Феи принимали заказ любого размера, но только по очереди: пока не выполнят одно, за другое не принимаются. Когда любители дикой природы заказали нетронутый лес, им пришлось сутки сидеть не евши. Феи делали трухлявые стволы, кору, источенную личинками, муравейники, тину и не слушали просьб о бифштексах.
        - Конечно, живые. Не хотели отвлекаться, - восхищается Гэтта.
        - А по-моему, типичный телефон-автомат. Занято, и баста. Содержание разговора автомат не разбирает. Пустая болтовня, но занято.
        - Слушай, Рэй, а как же получалось изготовление леса? Ведь в дереве центнеры, тонны, кряжистый дуб должен был формироваться больше часа. Что же, ствол стоял без кроны целый час и все время истекал соком?
        Оказывается, у фей это было предусмотрено. Гости пещеры заказывали не только деревья, но и животных, собаку в частности. Живое существо получалось не мгновенно, оно тоже нарастало: лапы, живот, хвост, спина, потом голова. Но пока собака росла, она была недвижна, как статуя, даже холодная на ощупь. И еще секунды две стояла как бы ошеломленная, а потом встряхнулась, завиляла хвостом, залаяла.
        - Ну конечно, только разумные феиды могли придумать предосторожности, чтобы живое существо не погибло при формировании.
        Я не сдаюсь:
        - Это просто свойство жизни, Гэтта. Феерические минералы создают точную копию животного. Но точная копия живого способна жить. Как только возникает мозг, он сигнализирует сердцу, сердце качает кровь и прогревает все тело.
        - Гэй, не так просто. Минералы не могут знать о мозге и сердце. Ведь заказчик воображает внешний вид собаки: мокрый нос, висячие уши, лохматый хвост. Никто не думает о ее мозге и сердце. Феиды создают даже то, о чем заказчик не помышляет.
        Однако Рэй вспоминает, что феям удается не все. Забавляясь, Тэй и его друзья пробовали творить сказочные чудища: пятиголового пса, огнедышащего дракона, сказочного тяни-толкая. Но страшный пес, лохматый, клыкастый и красноглазый, лежал словно тряпка, парализованный. Его единственное сердце не сумело обеспечить кровью пять мозгов. Огнедышащий дракон сдох немедленно, спалив себе глотку, а тяни-толкай провел сутки, вертясь волчком в безнадежных попытках забодать передней головой заднюю, и погиб от заворота кишок.
        Младший астроном, самый романтичный из четверых, заказал живого ангела. Как и полагается ангелу, это было бесполое миловидное существо с локонами, в длинной рубахе и со снежно-белыми крыльями. Летать ангел не сумел: крылья оказались бутафорскими. Трое суток он плакал крупными слезами, попрекал астронома, потом, к счастью, дематериализовался. Все создания фей были временными, в пещере они исчезали через три дня. Чтобы сохранить, нужно было или подновлять заказ, или вытаскивать срочно за пределы пещеры.
        Выходит, что феи выполняли любые задания, но формально: выдуманные организмы оказывались нежизнеспособными.
        И бездействовали невежественно задуманные конструкции. Можно было заказать киноаппарат, но без ленты он не показывал ничего, а кинофильмы феи не делали самостоятельно. По первому же слову: “Да будет свет” феи зажгли дуговые лампы под сводом, однако через несколько секунд лампы померкли и не загорелись, пока заказчики не добавили “Да будет проводка, да будет генератор тока с движком, да будет бензин в баке движка!” И в дальнейшем надо было напоминать “Да будет полон бензиновый бак!” Сами по себе, без подсказки, феи не делали ничего.
        Если же заказчик не знал, как устроена машина, ему выдавалась форма и более ничего. Доктор попросил телескоп, чтобы увидеть родной дом. Феи изготовили гигантскую трубу, побольше фабричной, с окулярами, сервомоторами, пьедесталом и куполом. Но планета Йийит не была видна в окуляр, а когда доктор увеличил линзу, труба рухнула от собственной тяжести. Феи сделали то, что доктор представил себе, но представил он неработоспособный телескоп.
        - Слушай, Рэй, ты не слыхал, какая была анатомия у ангела? Пусть крылья нелетающие, но должны быть все?таки кости, мускулы и сосуды. У птицы крылья вместо рук, а тут вместо чего?
        - Нет, Тэй ничего не говорил.
        - Надо будет попробовать, ребята. Закажем феям ангелочка?
        - Спать, спать пора, кончайте треп, через полчаса ночь!
        И мы торопимся в постель, чтобы хотя бы заснуть при нормальной тяжести, ибо в полночь автоматы включат ускорение 2 g, на каждого из нас навалится второе “я”, под его грузом будешь кряхтеть до утра, а потом с утра до вечера - под удвоенным грузом ящиков.
        Баллоны, мешки, тюки, аппараты, агрегаты, бутыли… Ящики, ящики, ящики, оказавшиеся не на месте, брошенные как попало при срочной погрузке, некомплектные!
        Наконец-то из всего этого хаоса стали вырисовываться самые необходимые для нас приборы. Недели три прошло, прежде чем осветился экран радиотелескопа. И тогда мы увидели самое важное для нас: радиозвезду в зените - “Паломник”. Двадцать шесть световых суток было до него. На самом-то деле мы видели не “Паломник”, а его свет, вышедший давным-давно, недели три назад. Но так или иначе, уверенно шли по следу. В космосе не спрячешься же, там нельзя завернуть за угол. Нет углов, пустота. И вообще ракета не приспособлена к зигзагам. Описывает плавные кривые, и чем выше скорость, тем меньше кривизна.
        А еще через несколько дней Рэй заметил, что сияние “Паломника” мигает, временами становится прерывистым, как будто двигатель работает с перебоями. Причем вспышки были неравномерными, длинными и короткими, словно знаки телеграфной азбуки: точки и тире Рэй записал эти точки и тире, подставил буквы, и получилась осмысленная радиограмма: “Рэй, любимый, ты ли это? Отзовись! Отзовись! Целую тысячу раз. Отвечай нашим шифром!”
        Любовь или провокация? Джэтта радирует или ее хитрый отец? Мы собрали совет, целый вечер спорили: стоит ли отвечать? На шифр-то мы не надеялись, шифр у Рэя с Джэттой был самый примитивный, детский, каждая буква заменялась следующей по алфавиту. Но в конце концов мы решили, что ничем не рискуем, отвечая. Все равно на “Паломнике” известно, что кто-то их преследует. Рэй преследует или другой кто, разница для них не велика. Если же Джэтта радирует по своему почину, это может быть полезным для нас, упускать такой случай не стоит.
        И с общего разрешения Рэй ответил таким же способом, прерывая работу фотонного двигателя: “Любимая, это я, твой Рэй”. На их шифре получилось: “Мявйнба, юуп а, угпк Сюк”.
        Долго мы еще дразнили его: “Сюк-Сюсюк”.
        Для космических просторов даже радиопочта непомерно медлительна. Месяцы надо ждать влюбленным, чтобы получить ответ. К счастью, Джэтта удовлетворялась монологами. Уверенная, что за ней спешит Рэй и никто другой, она продолжала изливать свою душу в пространство. Каждые три дня, видимо, дежуря, Джэтта наводняла космос радиокриками о своих чувствах. Впрочем, через некоторое время мы получили и важное практическое предупреждение: “На вашей трассе газовое облако, обходите его правее!”
        Газовое облако для звездолета хуже, чем пулеметный обстрел для автомашины. При космических скоростях каждый атом превращается в пулю, и особо зловредную - радиоактивную. Если же атомов много, ни магнитная защита, ни вакуум-защита, ни броня не спасают от лучевого ливня. Опять мы собрали совет и спорили битый час: любовь или провокация? Послушаться или поступить- наоборот? “Паломник” шел несколько правее, не было ясности, где газ: на его пути или на нашем? В конце концов мы решили, что меньше рискуем, следуя за ним в кильватере. Если Джэй прошел по какой-то траектории, значит, она проходима.
        Мы отвернули слегка и не пожалели. Локатор нащупал слева от нас плотное сгущение межзвездного водорода. Если бы пронизывали его в лоб, без лучевого поражения не обошлось бы.
        После этого мы поверили в Джэтту, даже установили круглосуточное дежурство. Радиосюсюканье увеличилось вчетверо, когда ответ возлюбленного Сюка дошел до Мявйнбы. Излияниями переполнился весь космос. Мы узнали, что соперник Рэя - противная заносчивая тумба, что стальные руки Рэя обнимают Джэтту каждую ночь во сне, и еще ряд подробностей, о которых не принято говорить вслух, не то что радировать. Впрочем, если подслушивать лепет влюбленных некрасиво, обсуждать тем более. Ничего не поделаешь, дежурные вели журнал и записывали все сообщения Джэтты, в том числе и интимные. И в потоке сентиментальной болтовни мы чуть было не пропустили важное предупреждение: “0,5 с - опасность!”
        Как раз в это время “Паломник” преодолевал 0,5 с - половину скорости света. Мы все еще отставали, у нас было 0,33 с, так что разрыв пока увеличивался. Но разница между 0,33 и 0,5 с уже не принципиальная. Мы надеялись вскоре овладеть и первой производной, превзойти “Паломник” в скорости, и тогда уж…
        И тут радиозвезда в зените исчезла. Что это могло означать? Только одно: на “Паломнике” выключили двигатель. Авария. Ура! У них кризис, они не наращивают темп, мы скоро догоним их по скорости, начнем сокращать разрыв!
        Мы устроили праздник по этому поводу: дали себе передышку - целый день нормальной тяжести! И девушки затеяли торжественный ужин, а после него танцы; и на танцы их хватило! А после был нормальный сон до утра, без двойника, навалившегося на одеяло. Наутро встали все розовощекие, веселые, отоспавшиеся, даже рабочую перегрузку встретили шуточками.
        Только Рэй ходил бледный и мрачный. Мы все приставали к нему: “Сюк, тебе не приснилось ли что?нибудь скверное? Может быть, Джэтту замуж выдавали во сне?”
        Оказывается, в самом деле приснилось.
        После завтрака он зашел ко мне в аппаратную, помялся, потрогал рукоятки без надобности и выдавил наконец:
        - Гэй, я тебе одному скажу, только не насмехайся. Я действительно видел сон, три раза подряд одно и то же. Видел центральный коридор “Паломника”, двери, двери, и в каждой любопытствующая морда. И Джэтту тащат куда?то, она отбивается и кричит: “Рэй, спаси, спаси!..” И потом она лежит в гробу, рот полуоткрыт, а глаза смотрят с мольбой. Гроб странный какой-то - стеклянный, а венков нет совсем. На гроб надвигается черная крышка, медленно ползет, закрывает шею, рот, глаза… А глаза смотрят с мольбой и болью. И как шелест: “Рэй, прощай!” И чей-то голос холодный и жесткий: “Ну и пусть! Для нас она все равно потеряна”.
        Я попробовал отшутиться, дескать, по бабушкиным приметам сны надо понимать наоборот: деньги к слезам, а слезы - к деньгам. Рэй обиделся:
        - Чуткости у тебя ни на грош! А все хвалишься: “Я о несчастных, я для несчастных!” Там же авария - на “Паломнике”. Джэтта в опасности, в смертельной, возможно.
        Так что мне пришлось сменить пластинку, доказывать, что сон никак не может оказаться пророчеством. Во-первых, авария была фактически месяц назад, едва ли пророческие сны придерживаются скорости света. А во-вторых, стеклянный гроб и борьба в коридоре едва ли соответствуют аварии. При катастрофе могут быть ожоги, травмы, но никак не стеклянные гробы. Стало быть, как ни верти, сон лживый, и незачем придавать ему значение. И вообще за это время аварию, наверное, уже ликвидировали…
        Вот тут, к сожалению, я оказался прав. Прошло несколько дней, и опять зажглась радиозвездочка в зените. Преодолели кризис, снова начали разгоняться. Так что не успели мы отобрать у них первую производную. Правда, приблизились вплотную по цифрам: у нас - 0,44 с, у них - 0,51 с.
        А затем и Джэтта подала голос. Пришло послание, короткое и не очень внятное:
        “Подозревают. Никогда никого другого. Буду в эфире редко. Принимайте ледотаин. Беда!”
        Странным показалось нам это все. Какая беда? Подозрения - это беда? И почему ледотаин? Мы знали, что такое ледотаин: химическое вещество, жидкость, мутно-голубоватая, которой поливают лед в портах, чтобы весной таял быстрее. Я видел, как это делается. Устанавливают дождеватели, такие же, как на огородах: облитый лед становится серым, мутноватым, рыхлым, постепенно распускается, словно сахар в горячем чае; из?под белых полей проглядывает дымящаяся на морозе мрачно-свинцовая зимняя вода. Но нам-то к чему ледотаин? Как лекарство его никогда не прописывают. Может быть, Джэтта ошиблась? Следовало читать: “применяйте”, а не “принимайте”? Но где применять? Стенки у нас промерзнут, что ли? Непонятно!
        Однако объяснение мы получили. И быстро. На следующее утро.
        Меня разбудили тревожные восклицания. Заставил себя проснуться, рывком усадил на койку свои восемь пудов, разлепил глаза… и глазам не поверил. Бело было в комнатке, все стены и потолок покрыты инеем. Глазам не поверил, потрогал рукой. След пятерни остался, а холода не почувствовал, теплая была стена. Кинулся к умывальнику. На кране сосулька, в бачке игольчатый лед. Отломил сосульку - никакого ощущения холода, нормальная комнатная температура. И на градуснике плюс восемнадцать, как полагается.
        Так повсюду: в баках, в баллонах, в трубах вода замерзла при плюс восемнадцати.
        - Греть будем? - спросил Сэй Большой, всегда склонный к активным действиям.
        - Обожди, надо разобраться. Не эффекты ли это релятивизма? Давайте попробуем сбавить скорость. Пожертвуем деньком для ясности.
        И мы попробовали. Развернули корабль кормой вперед, сменили знак у второй производной, сбросили сотую долю с. И что же? Через какой?нибудь час иней исчез сам собой, растворился, как дымка; сосульки изошли слезой и отвалились от кранов, в трубах заурчала вода.
        Задним числом-то мы нашли объяснение. При субсветовых скоростях растет масса, массивные атомы менее подвижны, массивные вещества, как правило, легче замерзают, труднее тают. Всем же известно, что тяжелый лед тает при 3,8 градуса тепла. Задним числом все понятно. А вот теоретиков относительности гипнотизировали формулы, им все представлялось, что приращение массы - математическая абстракция, что оно не будет чувствительно для живых пассажиров. Масса растет, секунды убывают, время сокращается, а команда ничего не ведает. И никто не предупредил нас, Тэй не мог рассказать о чудесах с горячим льдом, он все экономил золото, вел ракету на дорелятивистских скоростях, ниже полусвета. На “Паломнике” же, позже мы узнали об этом, неожиданность чуть не обернулась катастрофой. Когда вода замерзла, они стали греть трубы, просто согревать, как Сэй собирался. И воду они оттаяли, но себя подогреть не догадались. Между тем температура замерзания все поднималась и вскоре дошла до плюс тридцати шести. Тогда кровь начала застывать в жилах, тромбы возникали. И один из консультантов Джэя погиб от инфаркта, а у другого
жена потеряла ногу. Тромб, закупорка сосудов, гангрена.
        Мы, к счастью, спохватились вовремя. И даже ни одного дня не потеряли, потому что знали от Джэтты готовый рецепт лекарства: “Принимайте ледотаин”. Посмотрели в химический справочник, составили препарат, приготовили, очистили, отфильтровали, подсчитали дозу… и в путь! Стало быть, есть выгода и в неприятном положении догоняющего. Идущий впереди прокладывает дорогу, и преследователь всегда знает, что здесь можно пройти. Кроме того, заранее предупрежден, где нужно остеречься… если его предупреждает хорошенькая союзница, конечно.
        Рэй в ту пору ходил именинником, принимал от нас благодарности и поздравления. Гэтта сказала:
        - Ах, Рэй, как хорошо, что ни одна девушка не может устоять перед тобой!
        Я даже приревновал немножко. А бедная Джэтта в это время уже поплатилась за сочувствие к нам. Только мы не знали ничего, радиограмма еще не дошла, не преодолела дистанцию в световой месяц.
        Но вот однажды радиозвезда начала мигать. Точки-тире и тире-точки складываются в буквы. И мы читаем:
        “Эй, вы, жалкие космические улитки! Это я радирую, Джэй, самолично. Мне не нужны предатели на моем звездолете, и я выбрасываю в космос бывшую дочь, подлую изменницу Джэтту. Можете подобрать ее. Автомат ботика будет подавать сигналы SOS”.
        Все?таки, при всей своей жестокости, он не убил дочь, дал ей шанс на спасение, отправил к нам в малой посадочной ракетке, снабженной автоматической наводкой на цель и аварийной сигнализацией. Ничтожный, по правде сказать, шанс. Десятки световых суток было тогда между нами, это в сто раз больше, чем вся Солнечная система. Попробуйте найти ракету в сотне солнечных систем! Почти безнадежно.
        Мы все сгрудились у вычислительной машины. Пока она там считала, помаргивая лампочками, прикидывали в уме и на линейках. Но как мы ни прикидывали, выходило, что Джэтта проведет в космосе месяца полтора, одна, без надежды на спасение. Бедняжка, хорошо еще, если она с ума не сойдет.
        И еще я подумал - наверное, только я подумал, расчетчик по профессии, логик по складу ума, - что Джэй отыграл у нас полтора месяца. Мы уже близки были к тому, чтобы перехватить первую производную, превзойти “Паломник” в скорости. Но теперь мы вынуждены заморозить темп. Если ботик был спущен, когда “Паломник” шел со скоростью 0,53 с, значит, и подобрать Джэтту мы обязаны на той же скорости, метр в метр. Каждый знает: столкновение даже при двадцати метрах в секунду - катастрофа для машины и пассажиров. Следовательно, через полтора месяца мы должны идти со скоростью 0,53 с. А на “Паломнике” уже знают о погоне, времени терять не будут.
        Ну и пусть! Наверстаем. Сначала будем жать что есть силы, нагоняя скорость, потом начнем снижать, тоже нажимая что есть силы, а когда поравняемся, выручим девушку, нажмем вдвойне. И обгоним все?таки подлого Джэя. Не уйдет!
        И мы начали жать: 3 g; вес довели до десяти пудов. Сэю Большому до девятнадцати. Работу отменили всю, кроме самой необходимой, лежали и дышали. Сэтту от кровати к столу водили под руки, как старуху. Все мы выглядели стариками: щеки обвисшие, глаза подпухшие, походка шаркающая. И в голове мыслей никаких. Одна только, полусонная: “Где ракета Джэтты? Откуда приходит SOS? Надо бы посчитать координаты…”
        Еще счастье, что аварийный сигнал поступал безукоризненно. Не будь сигнала, разве нашли бы мы ракетный ботик в черном космическом океане? Но сигнал не смолкал, и чем ближе, тем точнее получался пеленг. Когда расстояние сократилось до нескольких светочасов, некое тело в пространстве засек и наш локатор. С этих пор мы не выпускали его из креста нитей. Ближе, ближе, ближе! Между нами уже не световые часы, а световые минуты, а там и световые секунды. (Одна световая секунда - примерно расстояние от Земли до Луны. - Примеч. автора). И вот настает торжественный момент, когда мы с Сэем Маленьким вдвоем садимся в нашу спасательную реактивную шлюпку. Я настоял, чтобы Рэй не поехал с нами. Коварный Джэй мог придумать какие?нибудь каверзы, требовалась величайшая осторожность и неторопливость, тут пылкий влюбленный был бы неуместен, рвался бы рисковать.
        И вот мы подводим нашу шлюпку к шероховатому, изъеденному космической пылью борту бота Джэтты, присасываемся к шлюзу, через тамбур проникаем внутрь. Перед нами в гулком пустом помещении стеклянный бак на ножках, стеклянный гроб - иначе не назовешь. И в гробе том… спящая красавица!
        Это поразило нас: какая красавица! Мы думали о Джэтте как о жертве, несчастной, замученной, ожидали, что встретим в каком?нибудь закутке одичавшую от одиночества, полубезумную женщину, распатланную, с седыми космами и потухшими глазами. А перед нами лежала в саркофаге золотоволосая наяда с точеным носиком и крохотными губками, с длинными ресницами, как бы нарисованными на стеариновом бескровном, неживом, но очень спокойном лице. Джэтта спала все эти недели, пока, волнуясь и надсаживаясь, мы спешили к ней. Гибель угрожала ей ежесекундно, но она проспала бы и свою гибель. И Джэтта спала, когда мы внесли ее в салон нашей “Справедливости”. А когда пробудили, в точности следуя инструкции (инструкция была приложена), и начерченные ресницы распахнулись, открыв зеленоватые глазищи, томный голос проворковал:
        - Рэй, ты опять снишься мне? Не уходи, пожалуйста. Я не хочу просыпаться.
        - Вот это настоящая любовь! - вздохнула Сэтта.
        Праздничный был момент, вероятно, самый радостный после старта. Приятно спасти живое существо от гибели, спасти настоящую любовь, увидеть сияющие, совершенно счастливые глаза товарища, хмельного от радости, растерянного, поглупевшего. И слышать девичью суету вокруг влюбленных: “Ах, свадьба!.. Ах, не по правилам!.. Ах, мне нечего надеть!.. Ах, что мы приготовим, что на стол поставим? Сервировки нет никакой!.. Сэтта, ты ночуй в лаборатории, пусть у невесты будет отдельная комната!.. Ребята, распределите между собой дежурства, Рэя нельзя тревожить!.. Гэй, а ты возьми на себя расчеты. Рэй не может считать, у него медовый месяц…”
        Девушки суетились и щебетали, ребята дежурили, я рассчитывал трассу, делал штурманскую работу Рэя. И может, потому я первый понял, какого троянского коня подослал нам Джэй.
        Не верьте ходячему лозунгу: “С милым рай и в шалаше”. В шалаше тесно, сыро, холодный ветер дует в щели, можно простудить ребенка. Подлинная мечта девушки - это любовь принца. Пусть милый совершит чудеса геройства, чтобы вызволить меня из дома черствого отца, и отведет в свой дворец, а не в шалаш.
        Геройство было налицо. Во всяком случае, наш полет Джэтта воспринимала так: Рэй снарядил корабль для того, чтобы догнать и отбить любимую. И отбил… Но дворца не было явно. Наша старая чиненная калоша выглядела шалашом даже по сравнению с “Паломником”. Там Джэтта была дочерью короля, владела апартаментами в три комнаты, три кибергорничные убирали их. В распоряжении принцессы был рояль, набор пластинок, кинолент и двадцать четыре часа в сутки, чтобы лелеять собственную красоту и вздыхать о любви. Временно, ради медового месяца, мы могли разрешить ей безделье, хотя это и было несправедливо по отношению к нашим девушкам, замученным вечным напряжением и перегрузкой, поблекшим от усталости. Но мы никак не могли предоставить дворец Джэтте, хотя бы содержать ее в приличных условиях. Для приличных условий нужна прежде всего нормальная тяжесть, а мы жили при 2-3 g. Ведь перегрузка была нашим единственным козырем в гонке с “Паломником”.
        И вот началась подспудная борьба почти с первого часа. На словах-то все соглашались, что перегрузка необходима. Но Джэтта жаловалась молодому мужу на недомогание (вообще-то она считала, что его задача выполнена и надо поворачивать домой на Йийит), и смущенный Рэй говорил:
        - Я прошу вас, ребята, повремените. Дайте Джэтте прийти в себя.
        - Да-да, повременим, она столько перетерпела, бедняжка, ей нужен отдых, - подхватывала Сэтта.
        А в сущности, от чего отдыхать? Ото сна?
        Но не хотелось быть бесчеловечными, как Джэй. Мы дали себе поблажку: три свободных дня в нормальных условиях, потом добавили еще два дня на свадьбу, потом определили скромненькую полуторную перегрузку, и только на ночное время. А у Джэя скорость по расчетам уже дошла до 0,67 с (у нас - 0,53 с), и он оторвался на сорок световых суток.
        - Перегрузка необходима, безусловно, - говорили наши девушки.
        И говорили искренне, думали так же. Однако чувствовали иначе, примерно в таком духе: “Мы тоже молоды и миловидны, можем и должны нравиться. Но Джэтту молодой муж бережет, пылинки сдувает, а наши мальчишки черствы, погрязли в бездушной математике, нас не жалеют совсем, замучили непосильной работой. Дайте нам передышку, мы будем выглядеть не хуже этой холеной красавицы. Ведь у нас заслуг больше, больше прав на уют и любовь”.
        Повторяю: они не говорили, не думали, но чувствовали так. И однажды Гэтта пришла ко мне в аппаратную; здесь между приборов, рычагов и пультов, в атмосфере, насыщенной озоном и машинным маслом, состоялся у нас неожиданный разговор:
        - Сэтта просила меня поговорить с тобой.
        - Сэтта? У нее своего языка нет?
        - Она смущается. Как-то неудобно объяснять, что хочется выйти замуж.
        - Она собирается замуж. За кого?
        - За Сэя Верхнего, конечно.
        “Вот как, за Верхнего?” Я знал, что оба брата добиваются любви Сэтты, и был уверен, что она предпочитает Нижнего, Сэя Большого, настоящего мужчину, колосса с чугунной грудью и вздутыми бицепсами, силача, который шутя держал брата на вытянутых руках. Но вот поди ж ты, статуя понравилась ей больше пьедестала. Мы живем в век торжествующего ума. Сэй хитрый победил Сэя могучего, разговорчивый - делающего. А может быть, тут влечение противоположностей? Сэтта крупная, рыхловатая, малоподвижная, вот ее и увлек жилистый, верткий Сэй Верхний.
        Но все эти рассуждения я оставил при себе. Вслух сказал:
        - Ну пусть выходит. При чем тут я?
        - Мы же все давали клятву не любить, пока не победит справедливость. Но до победы еще так далеко! И время не сокращается, как полагается по теории относительности. Сэтта не может ждать… Но она боится, что ты будешь стыдить ее.
        - Нет, почему же? Я не буду стыдить, конечно. Нельзя заставить не любить. Сэтта давала слово и может взять слово назад. Это вопрос личной совести… твердости характера тоже.
        - А ты, Гэй, не проявишь слабохарактерность?
        Вот столько лет прошло, а сейчас помню взгляд Гэтты. Необыкновенные были у нее глаза, выразительности потрясающей. Целая речь в одном взоре. И никогда она не смотрела так на меня, ни раньше, ни после. Взгляд был теплый, и влажный, и глубокий… зовущий… нет, задорный, дерзкий и ласковый. В нем вызов был: “А ну?ка покажи, чего ты стоишь, на что способен!”
        Но зачем она произнесла это слово - “слабохарактерность”? Я клюнул на него, как голодный карась на червячка.
        - Гэтта, ты в меня веришь? - сказал я напыщенно. - Слово Гэя стальное. (О, пустоголовый идиот этот Гэй!) Дай руку, товарищ, мы с тобой выполним клятву до конца.
        И потом я еще добрый час пыжился, вздыхал, набирал полную грудь масляных паров, все мечтал о тех временах, когда обет будет выполнен, придет час для личных чувств. И еще бил себя кулаком по голове, вслух кричал:
        - Рано, рано размечтался, остолоп! Делом надо заниматься, делом! Гони любовь из головы. Других забот нет, что ли?
        Забот было полно, в самом деле. Все складывалось сложно, гораздо сложнее, чем рисовалось на Йийит, до старта.
        Я представляю себе, что изобретатель воздушного шара, простегивая полотнища своего корабля, воображал себе такую картину:
        “Вот сошью я шар, надую газом, и поднимет он меня выше колоколен, выше холмов и самых высоких гор, все выше и выше, пока я не долечу до Луны, осмотрю ее…” И не ведал, что его ожидает холод леденящих высот, разреженный воздух, горная болезнь, азот, закипающий в крови, потеря сознания, а в финале - безвоздушное пространство, где любой газ окажется тяжелее вытесненного им объема. И шар перестанет подниматься, хорошо еще, если не лопнет.
        Мы пустились в путь, рисуя себе примерно такие же благополучные картины. Нас благословляла формула, где все получалось так гладко и славно: скорость будет расти, масса тоже, а время укоротится, пять световых лет превратятся в каких?нибудь полтора года. Глядь, перед нами пещера Фей, исполнение желаний, победоносное возвращение.
        Возможно, так оно и получилось бы, будь мы не живыми йийитами, а какими?нибудь маятниками, лучше бы даже электрическими, а не механическими. Маятник стал бы массивнее, качался бы медлен-яее, качаний меньше…
        Действительно, масса возрастала. Но мы это замечали, мы ощущали массу как прибавку к весу, как добавочную перегрузку. Мы и до сих пор перегружали себя двойным ускорением. Теперь к двойному ускорению прибавлялся избыток массы; перегрузка стала невыносимой. Ускорение пришлось снизить. К счастью, на “Паломнике” тоже снизили - до 0,8 g, потом до 0,6 g. Возросшая масса затрудняла нам все движения. Труднее стало перемещать предметы, медленнее перемещались мы сами. Мы двигались медлительнее, но не воспринимали это как укорочение времени. И начали понимать, что до пещеры Фей не приведенных полтора года пути, а полновесных шесть в один конец и столько же на возвращение. Возможно, скоропалительная свадьба Сэтты и объяснялась этим разочарованием. На двенадцать лет Сэтта не могла отложить семейную жизнь.
        Почему получилось так непросто? Не знаю. Думаю, что виновата сложность нашего организма, он у нас не чисто механический, а механо-термо-хемо-электро-радио-нервно-психологический. И все составляющие этого длинного слова изменяются по разным законам. При том же играет роль прерывистость, этакая ступенчатость, свойственная природе.
        Математика любит плавные кривые, природа предпочитает ступени: пороги при переходе жидкого в твердое, дня в ночь, жизни в смерть. Так вот эти пороги перемещались вразнобой. На один из них мы наткнулись, когда у нас замерзла вода при плюс восемнадцати. В дальнейшем могла замерзнуть и кровь. Спасибо Джэтте, она предупредила своевременно. Но теперь предупреждать было некому. Сам я ломал голову, стараясь угадать, какой порог следующий.
        Масса крови растет, движение замедляется, но запас энергии неизменен. Значит, с теплом благополучно, мы не закоченеем ни в коем случае.
        Но вот что изменяется: количество крови, притекающей в клетки. Кровь движется медленнее и меньше переносит кислорода. Нам угрожает подобие горной болезни: вялость, головокружение, тошнота, потеря сознания, в конце концов.
        Допустим, мы справимся с этим, постепенно заменяя нормальную атмосферу чисто кислородной. Только не забыть бы о пожарной опасности. Что еще?
        Кровяное давление. Массивная кровь сильнее давит на стенки сосудов. Мы все постепенно становимся гипертониками. В перспективе разрывы капилляров, подкожные кровоизлияния, кровоизлияния во внутренние органы, в сердце и в мозг. Инфаркты! Инсульты!
        Чем предупреждать? Невесомостью. Но невесомость - это отказ от приращения скорости, от борьбы с ускользающим “Паломником”. Есть ли другой выход? Сон. Временное прекращение жизни. Но кто будет управлять ракетой, пока мы будем спать?
        В одиночку терзался я этими страхами. Слушать меня не хотел никто.
        - Что ты пугаешь сам себя? - говорили ребята. - Посмотри на “Паломник”. Идет себе благополучно. А у них ведь скорость выше нашей.
        И напрасно твердил я, что мы их обгоним когда?нибудь. Тогда станем впереди идущими, невольными испытателями. На себе будем опыты ставить, пробовать, никто не предупредит нас о неожиданностях.
        - Когда обгоним, там будет видно, - отвечали мне. - Пока что просвет растет.
        Не с кем было посоветоваться. Молодожены, обе пары, были заняты друг другом. Сэй Большой стал почти невменяемым после свадьбы, сходил с ума от ревности, просто опасались мы, что он в припадке ярости пришибет брата или новобрачную. Впрочем, Сзй Нижний никогда не был мыслителем, я на него и не рассчитывал. Гэтта почему-то избегала меня после того разговора о твердых характерах. И остался у меня один Пэй, мой верный друг и оруженосец со школьной скамьи.
        Но у Пэя - даже у Пэя - свои недостатки, те самые, которые являются продолжением достоинств.
        Пэй идеальный помощник. Он исполнителен, точен, трудолюбив, вынослив и бескорыстен. Положиться на него можно всецело, если знаешь, что положить. Но Пэй по натуре религиозен, а это недопустимо для конструктора.
        Нет, в бога он не верит, конечно. Пэй религиозен по натуре, а не по взглядам. Он не верит в бога, но верит в гениев. Верит, что есть на свете умные люди, которые по-мудрому выбирают самых умных - докторов наук, а те выдвигают из своей среды мудрецов в академики, что самые сверхмудрые из всех пишут монографии, а наше скромное дело - читать, запоминать и повторять, в лучшем случае - дополнять по мелочам. Поэтому, когда беседуешь с Пэем, кажется, будто ты сидишь в библиотеке и перелистываешь справочник.
        В тех же редких случаях, житейских преимущественно, когда в памяти Пэя нет руководящей цитаты, он верит в меня. И это еще хуже. Это уже не библиография, а мистика какая?то, беседа с зеркалом наедине.
        - Разве ты думаешь, что на “Паломнике” готовят погружение в сон? - Вот первый вопрос, который я услышал от Пэя.
        - А ты разве думаешь, что мы во всем должны подражать “Паломнику”? Как же мы обгоним, если будем подражать?
        - Но Джэй собрал у себя лучших ученых планеты. Если они не планируют сон, значит, сон и не нужен.
        - Они планируют сон, - заявил я с деланной уверенностью. - История с Джэттой - прямое доказательство. Ведь вся эта автоматика не создавалась же срочно, специально для Джэтты, чтобы наказать ее за тайную связь с нами. Видимо, технология усыпления была разработана на “Паломнике”, подготовлена и при случае ее испытали на Джэтте. Возможно, сейчас все паломники уже погрузились в сон, мы только не узнали еще. И нам нужно готовиться тоже. Как? Скопировать хотя бы стеклянный гроб Джэтты.
        Мы с Пэем распределили обязанности. Он разбирается в схемах, я привязываю эти схемы к возможностям наших мастерских, и оба мы изготовляем копии стеклянных саркофагов для гипотермического сна.
        Прошло не так много времени, одно из моих предположений оправдалось. “Паломник” исчез из виду. Что это могло означать? Только одно: снова кризис, двигатель включен, скорость невозможно прибавлять, наткнулись на некий порог.
        Но через несколько часов радиозвезда “Паломника” снова замигала. Мы получили радиограмму такого содержания:
        “Капитану Рэю от капитана Джэя.
        Дорогой зять! Поздравляю со свадьбой, желаю счастья тебе и дочери. Я проверил и оценил твою храбрость, а теперь хотел бы проверить и разум. Ты должен понять, что у вас нет ни единого шанса обойти мой корабль. Нет смысла истощать обе команды напряженной гонкой, и потому мы предлагаем мирное соглашение: нам, как первооткрывателям, три четверти пещеры, вам - одна четверть, и можете делать с ней что хотите, использовать или выламывать и вывозить. Лягу в дрейф, как только увижу, что вы легли в дрейф. Выключение двигателя считаю согласием”.
        Мы обнимались, крича: “Ура! Они струсили”. Мы изощрялись, придумывая едкий ответ, например: “Охотно возьмем вас на буксир”. Или: “Арестуйте Джэя и поворачивайте домой!” Или: “Встретим в пещере подарками”. Однако в конечном итоге склонились к суровой простоте, ответили: “Нет! Нет! Нет!”
        Вероятно, Джэй догадался, как мы ответим, потому что, не дожидаясь нашей радиограммы, сутки спустя “Паломник” замигал снова:
        “Дорогой зять! Возможно, наше мирное предложение ты счел признаком слабости. Но не обманывай себя пустыми надеждами. Ты же видишь, что двигатель работает снова и мы набираем скорость. Наш ученый совет обеспечил наращивание скорости вплоть до третьей девятки (то есть до 0,999 с). Вы никогда не обгоните нас…”
        Еще несколько передач было в том же духе. Мы регулярно отвечали: “Нет, нет, нет!” И в стандартных радиосигналах невозможно было почувствовать - даже я понял не сразу, - что в наших “нет” было все меньше уверенности. Чтобы заметить это, нужно бы наблюдать нас со стороны изо дня в день.
        Вот сидим мы за ужином - семь замученных, отяжелевших от усталости существ в одинаковых сизо-голубых комбинезонах и одна элегантная дама в белом атласе с гипюром - Джэтта. Мы вымотаны, тяжко дышим, лениво ворочаем челюстями. Разговор ведет Джэтта.
        - Вам нравится мое платье, девочки? К сожалению, я не успела спороть кружева. Кружева выходят из моды, последний шик - это отделка натуральным мехом. Гарнитур в одной тональности: черный бархат с чернобуркой, белый атлас с горностаем. Сдержанность - признак утонченного вкуса. Я обязательно закажу феям отделку из горностая.
        Я смотрю на Рэя выжидательно. По-моему, он, а не я должен воспитывать свою принцессу, внушать ей, что мы летим не за нарядами для наших жен.
        И тут Слово берет Сэтта:
        - Ах, миленькая, у каждой свой стиль. Я брюнетка, мне к лицу яркое. Лично я возьму что?нибудь броское: скажем, терракота с отделкой из рыжей лисы. Два хвостика крестом на груди.
        Кто же кого перевоспитывает в нашем корабле?
        - “Не думать о себе, не учиться, не любить… Для всех, для всех, не для себя…” - напоминаю я слова клятвы.
        И ожидаю, что меня поддержат мужчины. Но они принужденно молчат. Прячут глаза. Всем неловко, как будто я сказал какую-то банальную пошлость. После долгой паузы Гэтта открывает рот:
        - Гэй, нельзя быть таким ортодоксальным, таким неуклонно правильным двадцать четыре часа в сутки. Женщина несчастна, если хотя бы полчасика в день она не проводит перед зеркалом.
        Я молчу потрясенный. Не слова Гэтты поражают меня, а тон: не дружески-насмешливый, не шутливо-кокетливый, а раздраженный. Гэтта сердится на меня. За что?
        За что Гэтта сердится? Невольно я думал об этом, ворочаясь, и думал днем во время работы, монтируя очередной гипотермический саркофаг, четвертый по счету.
        - Почему ты не возражал Гэтте? - сказал я Пэю. - Что это за фигура умолчания? Разве я единственный помню цель полета?
        Друг мой тяжко вздохнул, набрал полную грудь воздуха, как будто собрался нырнуть:
        - Гэй, мне надо поговорить с тобой.
        - Здрасте! А чем мы занимаемся сейчас?
        - Нет, поговорить принципиально. Есть обстоятельства, Гэй, когда трудно сохранить объективность… Впрочем, я надеюсь, ты поймешь меня… и это не помешает нам в дальнейшем… как и в прошлом, сохранить, одним словом… Понимаешь, что, живя столько времени рядом, не мог же я остаться равнодушным… Тем более что ты обращал мое внимание на достоинства и сам виноват отчасти, поскольку я не мог не прислушиваться и не согласиться в конце концов…
        - Остановись, Пэй, тебя что-то заносит на обочину. Ты запутался во вводных предложениях. Вздохни еще раз, соберись с мыслями. Вспомни суть. Теперь излагай. Суть в том, что…
        - Суть в том, что я полюбил Гэтту и сделал ей предложение.
        - Ишь ты какой храбрый! - Не принимал я всерьез мое зеркало. - А она что?
        - Она согласна. Завтра свадьба. Все уже знают, кроме тебя.
        - Что? Что-о-о?
        Я без стука ворвался в комнату девушек. Кто?то, взвизгнув, скрылся под одеялом…
        - Гэтта! - заорал я. - Это недоразумение! Ты же знаешь, что я люблю тебя, мы любим оба, всегда любили. Не делай глупости со зла, от нетерпения, от дурости. Опомнись, Гэтта, нельзя быть женой кого попало: тени, зеркала, библиографического справочника. Гэтта, одумайся!
        И вдруг я захлебнулся, увидев ее глаза, такие усталые, такие грустные и… спокойные.
        - Не кричи, Гэй, не кипятись, - сказала она. - Нет никакого недоразумения, все продумано и прочувствовано. Верно, я любила тебя прежде, но очень устала любить. Ты трудный товарищ, Гэй, неприятный даже со своей рациональной одержимостью. Ты смотришь поверх головы, в далекие дали, озабочен делами всех народов планеты и не замечаешь живущих рядом, для близких тебе не хватает тепла. Тебе в жены нужна какая-то сверхгероиня, полная самоотречения, готовая любить, ничего не получая взамен, такая, чтобы взвалила себе на плечи все заботы обоих, стояла бы на страже при твоей персоне, грудью прикрывала бы тебя от мелкой житейской ряби. А я? Я обыкновенная девушка, хочу внимания и ласки, не согласна быть третьестепенным придатком мужа, хозяйственной деталью его славной биографии. И не согласна ждать десять лет, пока он соизволит заметить, что я уже увяла, старею, пока соблаговолит жениться на мне из жалости и чувства долга.
        - Гэтта, все это ерунда! Ты устала, у тебя минутная слабость. Опомнись! Если только есть любовь…
        - В том-то и дело, что любви нет, Гэй. Была, а теперь нет. И прошу тебя, не устраивай сцен. Посторонись, дай дорогу моему будущему мужу. Пэй, не надо сжимать кулаки, меня не придется защищать. Вот Гэй уже успокоился. Ты слышал, Гэй? Выйди за дверь, я тебе сказала.
        Подлая, подлая, подлая! Изменница! Джэй в юбке! Хаффат!
        А Пэй-то хорош! Верный друг, опора и зеркало! Ну почему, почему он влез между нами со своей любовью? Собственного мнения нет, собственного вкуса нет, мой позаимствовал. Этакий подсознательный комплекс: подражатель завидует своему образцу; отбить у образца невесту - значит превзойти, отомстить за превосходство. Старинная сказка: тень побеждает и губит своего хозяина.
        Ерунда, ерунда, литературщина! Гэтта права: сам виноват, виноват сам. Верхоглядствовал, глаза уставил в бинокль и споткнулся на первой жизненной кочке. Дали видел, души ближнего не принимал во внимание. Сам виноват, сам, сам, сам!
        Ну вот и будь сам собой: личностью без личной жизни. Кажется, ты проверял блок управления термостата? И проверяй, будь добренький, проверяй со вниманием, пожалуйста! Омметрик к зажимчикам? Еще раз. Вот так, теперь наоборот. Сними показания, запиши в журнал для порядка. А что там сейчас в комнате Гэтты? Цыц, не смей скрежетать зубами! Там личность с личной жизнью, а ты безличная. Твое дело - цифры в журнале испытаний. Не в ту графу, идиот!
        Слишком занятый собственными переживаниями, я избегал товарищей, не слышал их бесед и не замечал, как идет в умах брожение. И был поражен, когда однажды за ужином до меня донеслось воркование Джэтты:
        - Мы с Рэем очень любим цветы, на всем участке у нас будут клумбы. Никаких ягодников и яблонь, ведь феи и так доставляют свежие ягоды в любое время года. В центре сада - куртина с крупными цветами: астры, георгины, гладиолусы и яркий бордюрчик - конечно, настурции или анютины глазки. Даже незабудки хороши на бордюре, они такие простенькие, непритязательные, стыдливо-наивные. Конечно, двадцать соток на семью - скромненький участок, особенно не развернешься. Но думаю, что папа не будет упрямиться, уступит нам не четвертую долю, а треть или даже половину.
        Я был настолько взбешен, что орать не стал.
        - Прошу объяснить мне, капитан Рэй, что происходит на вашем корабле, - начал я ледяным тоном. - Мне помнится, что мы радировали “Паломнику” совершенно решительно: “Нет, нет, нет!” Когда же было послано “Да, да, да!”? И на какой стадии находятся наши дружеские переговоры с преступниками?
        Уставив глаза в стол, Рэй мрачно ответил:
        - Никто не ведет переговоров, Гэй, и не будет вести без твоего согласия. Мы просто обменивались мнениями, трезво оценивая реальную обстановку. Ты, Гэй, немножечко фанатик по натуре, ты склонен игнорировать реальные факты. А факты есть факты, хотя бы и неприятные. Мы гонимся за “Паломником” уже полгода. Мы перенапрягаемся, замучили себя, потеряли здоровье, а разрыв все увеличивается, и скорость у них все?таки выше… Увеличить же перегрузку мы не можем, мы йог нашей перегрузки больны.
        - Вот именно, - подхватил Сэй Маленький, Сэй-молодожен. - Мы нуждаемся в отдыхе. Мы заслужили отдых в конце концов.
        - И ради отдыха хотите признать поражение, сдаться? - напирал я.
        - Никто не говорит о сдаче, не передергивай, Гэй. Просто логика вещей ведет нас к какому-то компромиссу, хотя бы для того, чтобы сэкономить силы для решающего броска. Так поступают велосипедисты на дальних дистанциях. Идут кучно, колесо в колесо, а на последнем километре делают рывок. Там уже выясняется, кто победит. Победитель диктует, второму волей-неволей приходится вступать в переговоры. И может быть, лучше договориться заранее о цене первого приза и второго.
        - Вот именно, - сказал Сэй Маленький. - Важно проникнуть в пещеру, каким путем - не имеет значения. И нет греха, если мы поживем там полгодика в свое удовольствие. Разве мы не заслужили награду в конце концов? Йийиты швырнули нас в космос, заставили отдуваться за всех и занялись собственными делами - вероятно, забыли давным-давно. Вернемся мы через двенадцать лет или через двенадцать с половиной - не составляет разницы.
        - И ты решил вступить в переговоры, Рэй?
        - Нет, не решил… Но похоже, что мы вынуждены. Логика вещей…
        - Вступить в переговоры и поверить на слово Джэю, который обманул всех, помогавших ему, увел чужие деньги и чужие материалы, чужой труд оплатил дутыми акциями, пустыми обещаниями, он даже не собирался их выполнять. Поверить Джэю, который не остановился перед тем, чтобы собственную дочку выбросить в космос, почти на верную гибель. Да он пообещает вам что угодно: треть пещеры, половину, три четверти, а прибывши первым, закажет феям тысячу солдат, только вы и видели эту пещеру…
        Кажется, в тот раз я переубедил товарищей, но ненадолго. На Джэя работала физиология. Мы устали, телу хотелось отдохнуть от перегрузок, и мозг, мнимый владыка тела, подыскивал подходящие оправдания для отдыха. Снова и снова слышал я все те же доводы: “Логика вещей… Трезвая оценка фактов… Цифры показывают… Вынуждены считаться…”
        - У них собран цвет науки, лучшие ученые мира. У них обеспечены идеи для трех девяток.
        - Разрыв все увеличивается. Полгода гонимся, не можем догнать.
        - Хорошо, допустим, прибыв раньше, Джэй выставит у входа тысячу солдат. Ну а если мы прибудем раньше? На “Паломнике” двигатель на килограмм лучей в секунду. Джэй направит его на пещеру и пришлет ультиматум: “Сдавайтесь - или сожгу с феями вместе”.
        - И вы согласны капитулировать?
        - Нет, но логика вещей…
        Однажды к нам в аппаратную, где мы с моим счастливым соперником, не глядя друг другу в глаза, мрачно монтировали саркофаги, зашел капитан Рэй…
        - Хочу познакомить тебя с одной тетрадкой, - сказал он, покусывая губы. - Мне кажется, что твое… наше упрямство отчасти связано с недостатком информации. Вот тут Джэтта записала по памяти подробные рассказы Тэя. Ты прочти, как складывалось на самом деле пребывание в райской пещере.
        Я прочел. Поскольку это был пересказ рассказов, я и не стараюсь сохранить стиль Джэтты, ее претензии на литературное изящество. Излагаю суть…
        После третьего пира, когда еда чуть ли не из глаз сочилась, Тэй и его спутники занялись благоустройством. Палатку заменили сборным домиком, сначала двухкомнатным, потом пятикомнатным. Подвесили к своду пещеры сотню люстр. Заказали растительность: клумбы, ягодник, фруктовый сад и десять соток дикого запущенного леса. Выспались, нагулялись, налюбовались и заскучали.
        Что бы придумать еще?
        Ничего!
        В самом деле: что хочется сытому, отоспавшемуся, одетому, обеспеченному, избавленному от всех житейских хлопот?
        Видимо, нужны блага духовные, во всяком случае - невещественные: любовь, дружба, почет, слава, сила, талант…
        А как выразить словами заказ на талант? “Феи, заверните мне, пожалуйста, полкило таланта”.
        Феи таких приказов не выполняли. Не понимали.
        Врач, старший из четырех, естественно, раньше всего подумал о здоровье. С удовольствием он потребовал бы у фей молодость, но как объяснить им, что это такое, как овеществить, перевести на килограммы? Доктор попробовал заказать себе молодое сердце, но, видимо, не все слабости организма знал, не все учел; вероятно, нельзя было менять только сердце. У доктора начались головокружения, спазмы, обмороки. И он не понимал отчего. С трудом спас себе жизнь, потребовав прежнее сердце. Очевидно, оно было записано каким-то образом в архиве у фей, старое сердце вернулось со всеми своими невротическими болями, но доктор был рад, стал чувствовать себя привычно. А вот Тэя удалось излечить. В пути ему оторвало палец при мелкой аварии, теперь он потребовал новый. И получил палец, приехал с новым пальцем на Йийит, демонстрировал его медицинским светилам. Светила не нашли ничего патологического, но и доказательством не признали. Ведь не было свидетелей, видевших Тэя без пальца.
        Любовь захотел материализовать молодой астроном. Вернее, не любовь, а наслаждение. Уединившись в дальнем углу пещеры, он завел себе целый гарем из разноцветных и разнокалиберных одалисок. Но темпераментные любовницы отравили ему жизнь. Скучая, они ссорились друг с другом, требовали, чтобы султан беспрерывно обнимал их или придумывал и заказывал у фей подарки; всем одинаковые и каждой - самый лучший. Юный многоженец решил (как жестокий шах из “Тысячи и одной ночи”. - Примеч. перев.) после ночи страстных объятий избавляться от возлюбленных, командовал феям: “Убрать!” - и те демонтировали очередную красавицу. На следующий же вечер, распаляя воображение, астроном придумывал красавицу другого типа. Придумывал и разочаровывался, придумывал и пресыщался. Пробовал он вызвать и ту единственную, о которой мечтал до отлета. Но та девушка отвергла астронома на планете Йийит, отвергла и в пещере копия, созданная феями, явилась равнодушная, холодная, насмешливая. Какой помнилась, такой и явилась.
        Хуже всего получилось у того, кому не хватало в жизни почета.
        Это был кладовщик экспедиции: император продовольствия, запасных частей и горюче-смазочных материалов. Правда, в пути он носил громкий титул заместителя командира по общим вопросам, и, поскольку капитан погиб, заместитель требовал теперь, чтобы его признали начальником. Требовал, хотя не способен был командовать. Исполнительный аккуратист, мелочно-заботливый, педантичный в отчетности, лишенный инициативы и воображения, он совершенно не годился для роли руководителя. Кладовщиком был великолепным, а командиром оказался тупым, упрямым и заносчивым. Его высмеяли и разжаловали, по предложению доктора объявили в феерическом раю республику четверых равноправных. Тогда мрачный кладовщик потребовал самоопределения, получил в свое распоряжение четверть пещеры и заселил ее покорными, раболепными слугами. Самыми раболепными были копии доктора, астронома и Тэя.
        Но даже до ограниченного сознания честолюбца вскоре дошло, что он получает не почет, а суррогат почета. Созданные им псевдосущества повторяют его же слова, в сущности он сам себя хвалит перед зеркалом. Так что через несколько дней, разогнав сонм рабов, кладовщик вернулся в общий дом, вернулся злой, непримиримый, оскорбленный, вынашивая планы мести этим зазнайкам, узурпаторам пещеры, которой владеть и распоряжаться должен только он, законный заместитель командира экспедиции по общим вопросам.
        Фантазия у него оказалась изощренная, времени на хитроумные выдумки хватало.
        К сожалению, в мире фей завхоз обладал еще и могуществом. Он мог сказать: “Провалитесь вы все!” И ножки стульев, на которых сидели его недруги, начинали погружаться в землю. Он мог сказать: “Пусть колбаса прирастает к носу мальчишки Тэя!” И у Тэя на носу оказывался ломтик колбасы, розовый, с сальными глазками. “Пусть колбаса отвалится и прирастает к его носу!” - отбивался Тэй. Так началась дуэль каверз. Жители райской обители отравляли друг другу жизнь, пугая невиданными чудовищами. Среди ночи в спальнях появлялись гремящие скелеты, позеленевшие мертвецы садились на подушки, по кущам разгуливали вампиры, великаны и драконы, не только страшные на вид, но и опасные. И в этой дуэли каверз порядочные терпели поражение, они не позволяли себе вредоносных выдумок, тогда как хитрец изводил их живыми кошмарами, лишил покоя и сна, заставил нести круглосуточное дежурство, всегда быть наготове с обезоруживающим “сгинь!”. К тому же по правилам фей “сгинь” не всегда действовало. Феи отказывались разрушать, если в этот момент они сооружали что?нибудь. Как бы отвечали: “Мы заняты, обратитесь в другое время”.
Хитрый завхоз вскоре распознал это правило, научился загружать фей на много часов вперед, заказывая им сразу целое семейство драконов. В результате однажды, увидев страшную морду с раздвоенным языком, астроном (тот, что пробовал стать султаном) произнес спасительное “сгинь”, но дракон не сгинул, потому что феи в это время творили ему подругу. И несчастный султан был проглочен чудовищем. А Тэй и доктор, захватив скафандры, бежали из рая, превращенного хулиганом в ад.
        Несколько недель они ютились в обломках ракеты, мечтая только о возвращении. Времени было достаточно, они осмотрели все повреждения, поняли, что с помощью фей ракету можно восстановить и загрузить горючим. Тогда и возникла идея о золоте в роли топлива. Но взбалмошный владыка рая не желал превращаться в исправного завхоза, выдавать феям наряды на реле, электроприводы, блоки и станины. Он даже оградил пещеру колючей проволокой и поставил цепных тигров у ворот. К счастью, желания проникали сквозь проволоку. Подобравшись тайком к ограде, Тэй и доктор заказывали воду, пищу, баллоны с кислородом. Если в этот момент завхоз спал, вода, пища и кислород появлялись, изгнанные из рая были обеспечены еще на несколько дней.
        И вот однажды, приближаясь крадучись к ограде, Тэй и доктор заметили какое-то шевеление в траве. Присмотрелись. Среди лопухов гонялись друг за другом, перескакивая через кочки, небольшие, изящные и все одинаково ослепительно зеленые чертенята. Именно такие, как в детских сказках: остролицые, остробородые, с крысиным хвостиком и копытцами.
        - Все понятно, - сказал старый врач. - Подозревал я, что он не в себе. Тронулся наш император. В больном мозгу бредовые видения, а феи принимают их за приказ.
        Проворные чертенята не обладали никакими чудесными силами. Они были безвредны, как всякие мелкие животные такого размера; словно тушканчики, они прыснули в разные стороны, как только Тэй и доктор перебрались через проволоку (“сгинув” предварительно тигров). Опаснее оказалось у самого дома. Клумбы, терраса и комнаты кишели змеями, тоненькими, проворными и такими же пронзительно зелеными, как черти. Целые клубки их, перешибленных и раздавленных, валялись в спальне и на кровати завхоза. Но, видимо, многие все?таки укусили его, и, так как змейки представлялись мозгу ядовитыми, феи и сотворили их ядовитыми. На кровати лежал посиневший труп.
        Тэй утверждал, что им с доктором не удалось оживить кладовщика… Возможно, они и не очень старались, предпочли обойтись без безумца, строящего козни.
        - Обидно! - сказал я, закончив чтение - Даже совестно перед феями. Мы, йийиты, показали себя не с лучшей стороны, продемонстрировали такого редкостного дурака.
        Рэй прищурил глаза, выражая сомнение:
        - Дурак, но такой ли редкостный? Не надо витать в облаках, Гэй. Три четверти, если не девять десятых, даже девяносто девять процентов мужчин, уроженцев Йийит, наевшись до отвала, будут от скуки спорить и ссориться.
        - Потому что у них нет других запросов. Джэй и ему подобные не допускали их к культуре.
        - Потому ли, по-другому ли, но запросов нет. Сначала надо поднять культурный уровень. Может быть, пойти на то, чтобы допускать в пещеру с разбором, только воспитанных, культурных, выдержанных.
        - И кто будет экзаменовать, устанавливать должный уровень воспитанности?
        - Хотя бы мы, Гэй, по праву первооткрывателей заслужившие этот пост риском, напряжением, выстрадавшие его, - не боюсь сказать откровенно. Мы даже обязаны сделать это, чтобы не опозорить лицо нашей планеты. Если не ввести ограничений, мы превратим фей в прислужниц грязного трактира: “Еще полпорции, девушка, и проворнее!”
        Тут я взял Рэя за плечи и сказал ему в лицо, довольно грубо:
        - А это не твое свинячье дело, Рэй, разбираться в морали, воспитании и престиже. Ты не владелец ракеты, зять и второе издание Джэя. Ты только служащий в обществе “Справедливость”, капитан корабля, принадлежащего пайщикам, всем жителям планеты. Маршрут определяешь ты, а не порт назначения; средства, а не цель. Цель тебе указана перед стартом: обогнать Джэя, войти в пещеру раньше его, овладеть тайной пещеры в интересах всех граждан поголовно. Овладеть любыми средствами - об этом и думай. А как навести порядок в пещере, позаботятся владельцы, те, кто снарядил ракету, те, кто кровь проливал, чтобы она стартовала.
        - Если любыми средствами, значит, и путем соглашения, - сказал Рэй, высвобождая плечи.
        И вышел, оставив последнее слово за собой.
        Он сказал последнее слово, я сказал резкую истину - все равно разошлись мы неубежденные. Каждый подбирал доводы для следующих споров. Назревал взрыв… И взрыв произошел из?за цифр, даже не очень разительных. Решался вопрос все о той же перегрузке.
        Опять вынужден я приводить цифры. Без примитивной арифметики непонятна суть спора. Кто забыл арифметику, пропускайте!
        Итак, наша скорость в то время дошла до 0,75 с. Согласно теории относительности, эта скорость сама по себе создавала полуторную массу и давала полуторную перегрузку при нормальном ускорении - 1 g. В дальнейшем, согласно той же теории относительности, масса должна была расти все быстрее, и все труднее было бы догонять “Паломник” за счет ускорения. Поэтому я предложил не терять времени, закончить наши санаторные вакации, дать 2 g (тройная перегрузка при полуторной массе), и немедленно, пока масса не возросла. Позже будет труднее.
        Соображения были неоспоримы, но…
        - Довольно мы мучили себя, 1,5 g достаточно, - возразил Сэй-молодожен.
        А капитан сказал вот что:
        - Ребята, у меня противоположное предложение, точнее сказать, личная просьба. Об интимном говорить не принято, но мы все свои здесь, одна семья. Дело в том, что Джэтта ждет ребенка. И ребенку, сами понимаете, нужны нормальные условия для развития: при полуторной массе, ускорение - 0,66 g. Именно такой режим соблюдался на “Паломнике”: при повышенной массе пониженное ускорение, в результате обычный вес, привычный и неизменный. Но если соблюдать его, за счет чего же мы будем обгонять?
        - За счет чего обгонять будем? - спросил я. И добавил, что все равно при полуторной массе нормальных условий для развития ребенка быть не может, разумнее всего уложить Джэтту в саркофаг.
        Но был встречен бурными нападками всех женщин. Джэтта обозвала меня бесполым чудовищем, Сэтта - живой машиной, Гэтта - всего лишь ходячим сухарем. Но так как догонять нам все?таки надо было, остановились на скромном ускорении - 0,9 g (перегрузка - 1,35), какой-то видимости обгона. Так настроили двигатель и легли спать.
        Что-то хорошо мне спалось в ту ночь, несмотря на нервозные споры, оскорбления и ревность. Проснулся я бодрый, освеженный. Когда сознание прояснилось, подумал: “Какими же мы стали чувствительными - живые весы. Перегрузка 1,5 тяжеловата, а 1,35 ощущается как заметное облегчение”.
        И глянул на приборы. И увидел 0,7. Ускорение - 0,7, перегрузка - 1,05!
        А тогда… тогда я нажал кнопку “Тревога”.
        Через несколько минут мои друзья сбежались в рубку, на ходу протирая глаза и застегивая комбинезоны.
        - В чем дело! Где авария? Кто дал сигнал “Тревога”?
        - Ребята, хаффат! - сказал я с деланным пафосом. - Измена на “Справедливости”! Пока мы спали, кто-то снизил скорость.
        Рэй сказал, зевая:
        - Нас тошнит от твоих фокусов, Гэй. Скорость убавил я, потому что Джэтта не могла заснуть. Не будить же вас всех, устраивать общее собрание ночью из?за такого пустяка. На то я и капитан, я отвечаю за здоровье каждого.
        - В таком случае, - сказал я, - предлагаю выбрать другого капитана. Другого! Который будет отвечать за победу, а не за здоровье.
        Рэй был огорчен, не подготовлен к таком выпаду, поэтому от неожиданности стал злиться и глупить.
        - А кто достойнее? - закричал он. - Я единственный космонавт среди вас. Я единственный, кто постоянно бывал на “Паломнике”, я для вас живой справочник. Без меня “Справедливость” не вышла бы из дока. Без меня вы вообще ничего не знали бы о замыслах Джэя, сидели бы по домам, уповали на звездочку в зените.
        - Святая истина, - подтвердил Сэй Нижний, моргая сонными глазами. - Рэй самый достойный. Вся экспедиция - его заслуга. Ты зря бренчишь, Гэй.
        Семь пар глаз смотрели на меня с раздражением, с осуждением, с презрением даже (“Экий честолюбец! В капитаны лезет, туда же!”). Но я сказал… Помню, как нелепо зазвучал мой голос, со слезой, с каким-то надрывом, мне несвойственным:
        - Ребята, вы правы. Рэй самый знающий, самый толковый, самый заслуженный, самый достойный, самый-самый… Но подождите минуточку, не торопитесь в спальни. Припомните: для чего мы в космосе? Кто послал нас и зачем? Обиженные Джэем послали нас, на свои пятаки снарядили ракету, кровью прикрыли старт. За что отдал жизнь наш товарищ Юэй, чего ради осталась вдовой с двумя близнецами Юя? Во имя чего были располосованы лучеметами докеры и монтажники, не допустившие к нам полицейских? Во имя того, чтобы улетели мы, достойные доверия, надежные, неспособные обмануть, чтобы летел Рэй - самый из нас достойный, прирожденный капитан, первый разоблачитель Джэя. Никто лучше Рэя не может вести корабль к победе… Но хочет ли Рэй победы? - вот в чем проблема. Он говорит о соглашении, о нравственности, о порядке использования пещеры, о своем престиже, о праве быть капитаном, о своем ребенке и своей жене, но только не о победе. За наше здоровье, за наши жизни он согласен ответить - за успех отвечать не берется. А что такое наши жизни в деле справедливости? Дороже жизни Юэя, что ли? Если восемь жизней выигрывают войну, это
же дешевка, даровая победа. И я клянусь - это звучит помпезно, но вы знаете, что я выполняю свои клятвы, - клянусь, что дал бы изжарить себя на медленном огне, если бы это помогло обогнать Джэя. И клянусь еще, поскольку самовольство процветает на этом корабле, что каждый раз, как только вы заснете, отвернетесь, зазеваетесь, я буду пробираться в рубку и ставить рычаг двигателя на 3 g. Можете выламывать двери, можете запереть меня и даже убить, но тогда уж будьте честными. Радируйте домой на Иийит: “Справедливость” меняет название. Отныне мы - “Обманутые надежды”. Намерены поделить пещеру с Джэем и в личных усадьбах разводить цветочки для собственных жен. Каждый заботится о себе!”
        Я выпалил все это единым духом, потому что за долгие вечера сто раз обдумал свои доводы и подыскивал формулировки. У нападающего есть преимущество внезапности. Он знает, что намерен говорить и делать, он наступает, навязывает свой план битвы. Вынужденный обороняться, Рэй собирался с мыслями, постепенно понимая, что защищает бесславное дело. Остальные молчали, но я видел в их глазах колебание, а не осуждение. Только Джэтта надула губки с презрительным высокомерием. Она ничего не поняла, ничего не слышала и не хотела слышать. Для нее я был гнусный раб, бунтующий против господина, мои слова не имели смысла.
        Я продолжал, воспользовавшись молчанием:
        - Ребята, мы устали, мы при последнем издыхании, наших человеческих сил не хватает. Но есть выход: гипотермический сон. Шесть ванн готовы, только включай охлаждение. Автоматика еще не отработана, правда. Но все равно двое останутся дежурными, кто покрепче, пожилистее.
        - А ты гарантируешь, что мы выйдем из сна благополучно? - спросил Сэй женатый.
        - Когда ты отчаливал в космос, кто гарантировал тебе благополучное возвращение? - ответил я.
        Молчание.
        - Думайте, ребята, думайте. Чем мы занимаемся? Себя бережем или обгоняем Джэя?
        И Гэтта, изменница Гэтта, считавшая меня бессердечным, черствым сухарем, первая сказала со вздохом:
        - Гэй прав. Будем гипотермироваться. Я согласна.
        - Я тоже, - присоединился Пэй. Женившись, он перестал быть моим эхом, но стал эхом жены.
        Сэй женатый сказал:
        - Эх, была не была, риск благородное дело. Только дайте нам с Сэттой три дня отсрочки, чтобы проститься как следует.
        А Сэй холостой, Сэй обойденный буркнул:
        - По мне, хоть сейчас. Смертельно надоели вы мне со своими сварами и ухмылками. И будите меня попозже, прямо у ворот пещеры.
        Тогда и Рэй выдохнул:
        - Мы тоже, я и Джэтта.
        Самолюбив он был. Понял, что рискует войти в историю в бесславной роли разумного и трезвого генерала, отстаивавшего капитуляцию.
        - Ты подлец! - взвизгнула Джэтта. - Ты трус, обманщик, ты не мужчина. Я тебя ненавижу, презираю, ненавижу, ненавижу! Дурой была, что любила тебя, все отдала, всем пожертвовала. Могла быть женой Цэя, генеральшей, хозяйкой. Он бы меня защитил, не совал в гроб ради подонков-демагогов.
        Удивляться Джэтте нет причин. Так ее воспитывали, с пеленок внушали, что мир состоит из хозяев и слуг. И Рэя она считала хозяином, владельцем космической яхты. “Хочу - дальше лечу, хочу - поворачиваю”. Невесту догнал, выручил, спас - и конец приключениям. Вместе с верными преданными слугами любящие спешат домой.
        И вдруг преданные предают сюзерена. Голос возвышают, требуют жертв. И господин уступает им почему?то. Слякоть, а не принц!
        И оказалось в ракете только двое живых, а при них - шесть тел. Шесть ни живых и ни мертвых, бескровно-бледных, со стеариновыми лицами и синеватыми щеками, колыхающихся в насыщенном растворе, словно мертвые рыбы, не способные ни всплыть, ни утонуть.
        Шесть колыхающихся и двое ползающих, перемещающихся, бессменные вахтеры: я и Пэй.
        Пэй остался со мной, так получилось. Я-то предполагал взять в пару Сэя Большого, второго холостяка. Но Сэй считал себя и без того обиженным, обойденным, не желал жертвовать еще, взваливая добавочно тяжкое многолетнее дежурство.
        - Пусть молодоженчики отрабатывают, - сказал он.
        - Может, и правда тебе подежурить, Пэй? - предложила Гэтта. - Наверное, это нехорошо с моей стороны, но мне кажется, я так засну спокойно.
        И Пэй согласился блюсти покой молодой жены. Допускаю, что и о своем спокойствии подумал. Побаивался, что, оставшись в одиночестве, я разбужу Гэтту… И кто там знает, не вспыхнут ли старые чувства, когда мы останемся с глазу на глаз.
        Признаюсь честно, думал я о такой возможности.
        Мечтал немножко, осуждая и стыдя себя. Не могу поручиться, нет у меня стопроцентной уверенности, что, оставшись один, я выдержал бы характер, не разбудил бы именно Гэтту. Когда очень хочется, мозг находит самые основательные доводы, убеждая себя, что желание допустимо, разумно, полезно, необходимо, даже остро необходимо, преступно было бы не выполнить его.
        Так или иначе, остались мы с Пэем.
        И была у нас скорость - 0,77 с, а у “Паломника” - 0,79 с. И разрыв - 42 световых дня. По расчетам, по расчетам…
        Конечно, мы сразу же взялись за вторую производную. Форсировали режим, дали себе двойную перегрузку, на следующий день - двухсполовинную, потом тройную. Чтобы переносить ее лучше, оборудовали баки с тяжелым раствором, залезали туда с утра, потом сидели от обеда до ужина… И спали тоже в баке. Перегрузку отключали только в утренние часы - для профилактического осмотра и ремонта.
        Итак, два бака, наполненных мутноватой, сизо-голубой от ледотаина плотной водой, два отделения аквариума. В каждом вместо рыбы - четырехлапое существо с лупоглазой маской, пристегнутое ремнем к креслу. Надоедает же болтаться - то всплывать, то тонуть. Существо тяжко дышит через гофрированную трубку и время от времени приподымается, чтобы взглянуть на табло. Потому что это единственное наше занятие: выдерживая перегрузку, догонять.
        - У нас 0,8 с, у них - 0,82 с.
        - Пэй, прибавим еще 0,2 g?
        Под маской наушники и микрофон, но разговариваем мы редко. Дел мало, все сводится к терпению и ожиданию, а просто так беседовать неохота. С тех пор как Пэй отнял у меня Гэтту, дружба разладилась, и не только по моей вине. Оказывается, мы дружили потому, что не спорили, а не спорили, так как Пэй всегда соглашался со мной. Но монолог перед зеркалом кончился, верное зеркало помутнело. Я говорил уже, что Пэй - верующий по натуре, а верующие либо верят каждому слову, либо не верят ни единому. Почему?то, отбив у меня невесту, Пэй потерял в меня веру. Он не доверял более моему вкусу, моим суждениям и решениям, он сомневался в моих предложениях. Каждое приходилось сопровождать доказательствами. Это было полезно для самопроверки, но утомительно. И я разговаривал с Пэем только о нуждах дела.
        - Слушай, давай прибавим 0,2 g.
        - Но мы же условились, что 3,2 - на пределе безопасности. Мы обязаны сберечь свое здоровье и работоспособность.
        Сберечь обязаны. Но велика ли разница: 3,2 или 3,4? Очень уж медленно ползут цифры на табло. И первая производная еще в их руках. Дистанция-то растет между нами.
        Жду час, потом пробую противоположный подход:
        - Пэй, я был прав: 3,2 - явный предел. Видимо, на этом мы и остановимся. Большего нельзя требовать от организма.
        - Нет, это вопрос привычки, - отвечает он. - Пластичность организма безгранична. Вспомни, какие перегрузки переносят летчики-испытатели. Будем тренироваться, прибавляя малые порции. Давай попробуем 3,4 g! Притерпимся, сам увидишь.
        Подействовало!
        Прибавляем. Форсируем. Сгибаемся от добавочной тяжести, еще двенадцать кило навалилось. Дышать тяжело, заметно тяжелее, чем раньше. Грудь давит на живот, плечи - на сердце. Побаливает, проклятое. А что на приборах? Ага, интерферометр дрогнул, красное смещение все меньше. Выравниваем скорости, выравниваем.
        Ждем. Терпим. Дышим. Улыбаемся, глядя на стрелки.
        Наконец наступает торжественный момент, когда красное смещение исчезает совсем. Скорости сравнялись: у нас - 0,84 с и у них по расчетам 0,84 с. Дистанция 45 световых суток. Но отставание кончилось. А теперь, набирая темп, потихонечку, полегоньку мы начнем сокращать просвет, сближаться, сближаться, пока на каком-то этапе мы обойдем Джэя, покажем ему корму…
        Даже дышать легче, несмотря на перегрузку. Даже не жалко усилий, чтобы вылезть из бака, разыскать деликатесы, закатить торжественный обед. С тостами за первую производную. Теперь беспокоиться не о чем. Пожирая атомы, верный фотонный конь несет и несет нас по беговой дорожке космоса к заветному финишу. Догоняем, догоняем, догоняем. Уменьшается и уменьшается отставание. Сегодня 45 световых суток, а там 44… 43… А там поравняемся, а там обойдем…
        Единственная забота - время убить. Не знаю, чем занимал голову Пэй. Лично я вспоминал тома с поручениями. Надо же будет вообразить себе все эти шубки, платьица, туфельки, сапожки, браслеты и серьги, очки, протезы, слуховые аппараты, механические игрушки, кухонные автоматы, кресла для безногих, заказанные пославшими нас Ведь феям надо это изобразить толково, зримо: форму, расцветку, покрой, устройство, материал… Но это потом. До того прежде всего разобраться в тайне пещеры. Серия опытов. Опыты и начнутся с заказов. Что феи выполняют, что не способны выполнить? Тут мы и поймем, как организована эта феерия.
        Недели две прожил я в блаженном благодушии. За Пэя не ручаюсь, он все вздыхал, ворочаясь в своем баке. А дальше в покой вторглось нечто несуразное.
        Наблюдения не подтвердили расчетов.
        Ничего мы не выиграли на самом деле. Когда у нас было 0,84 с - и у них было 0,84 с. У нас стало 0,85 с - и у них 0,85 с. Сегодня у нас 0,88 с, значит, и у них 0,88 с. Как бы надетые на жесткую ось, мчатся в пустоте две ракеты, сохраняя все ту же дистанцию - 45 световых суток.
        Что это означает? Только одно: “Паломник”, как и мы, ввел тройную нагрузку. Но не могли же эти неженки и сибариты вдруг, без подготовки, взвалить на себя тройную тяжесть! Следовательно, как и мы, они легли в анабиоз, оставив только двух-трех дежурных инженеров.
        - Вероятно, все управление поручили автоматам, - говорит Пэй. - Этого надо было ожидать. На “Паломнике” лучшие конструкторы мира. Джэй недаром их взял с собой. Конечно, они не сидели сложа руки.
        - Тогда и нам нужна полнейшая автоматизация, Пэй. Прошляпили мы с тобой. Пускай роботы уложат нас спать, и кончатся споры, прибавить или не прибавлять две десятые. Машинам и пяти- и десятикратная перегрузка ничто.
        Пэй хмыкает с насмешливым сомнением:
        - Берешься? Справишься?
        Прикидываю мысленно.
        Сейчас мы с Пэем все контролируем, проверяем, устраняем неполадки и принимаем решения. Если мы спим, надо дублировать все наши действия. Ко всем важным узлам пристроить автоматы контроля, смонтировать ремонтные роботы - сегодня у нас их всего два. В роботехнике я не очень силен - это специальность братьев Сэев. Но самое сложное - принимать решения. Надо предусмотреть и ввести в программу все возможные неожиданности, все причины аварий, а также все каверзы, которые могут придумать для нас на “Паломнике”. Программу лучше бы поручить Рэю, тут он мастер. И наконец, программа для пробуждения. Предполагалось, что я разбужу Гэтту и Сэтгу, а потом уже под наблюдением наших медичек мы вернем к сознательной жизни всех остальных. Как же проинструктировать автоматы, чтобы они ничего не упустили в тонком и рискованном процессе выхода из анабиоза? Тут нужны все знания Гэтты и Сэтты.
        - Будить придется, - говорю я Пэю. - Всю команду, кроме Джэт-ты только.
        - Буди, буди, и поскорей! - В тоне Пэя насмешка. - И подготовь честное признание, что зря терзал всех нас, а теперь не знаешь, как выбраться.
        Я представил себе мрачные лица просыпающихся, вообразил, как это каждому в отдельности заново объясняю, почему не сумел обойтись без их помощи, покорно сношу ворчание Сэя Большого, язвительные насмешки Малого, презрительную улыбку Рэя. И после всего, испив чашу унижений до дна, начинаю оправдываться, что я не виноват, не мог предусмотреть все финты “Паломника”.
        “Ну и что же ты предлагаешь теперь? - спросит Рэй с кислой миной. - Полную, стопроцентную автоматизацию? Что это даст?”
        В самом деле, что даст?
        Помню, наш профессор по теории изобретательства говорил, что всякий конструктор должен начинать с вечного двигателя, то есть мысленно представить себе идеально выгодную машину, не потребляющую энергию, без трения, без веса, невозможную машину, которая ничего не тратит и дает все, что нужно. На практике-то будет что-то похуже этого идеала. Но иной раз видишь сразу: выигрыш от идеала так мал, что и тужиться, изобретать подобное не стоит.
        Допустим, стопроцентная автоматизация смонтирована. Что это даст в итоге?
        Мы не отстанем, только и всего.
        А нам обогнать надо.
        “Раздумье в баке” - так назвал бы я следующую главу, если бы делил свою жизнь на главы.
        Почему раздумья в баке, а не действия? Потому, во-первых, что тело протестует. Так трудно выбираться наружу, так утомительно перемещать себя, поневоле прежде всего спрашиваешь: “Стоит ли двигаться? Нельзя ли обойтись? Подожди, подсчитай, взвесь, не пори горячку!” И расчет неизменно показывал: горячку пороть незачем, можно и не вылезать из жидкости.
        Лишний вес развивал вдумчивость. Интересно бы провести анкету: кто вдумчивее, тощие или толстяки?
        Раздумья преобладали еще и потому, что мы с Пэем вдвоем не способны осуществить радикальные переделки. За каждым предложением неизбежно следует: “Придется разбудить ребят”. Но лишний раз будить лежащих в анабиозе не просто и не безвредно. Не скажешь, посоветовавшись: “Ладно, обойдется без тебя, спи дальше!” Нужны серьезные основания, следует все продумать, предусмотреть, рассчитать… И: “Сиди, Гэй, нечего горячку пороть!”
        Итак, на сцене все те же лохани с мутноватой жидкостью. Лупоглазые существа в черных трико, пристегнутые за пояс к стенке. Лениво шевелятся руки, лениво всплывают пузырьки из?под воротника, лениво барахтаются в тяжелой голове неповоротливые мысли, неуклюжие, нечеткие, словно спросонья. Из этих медлительных мыслей надо выстроить что-то разумное, изящное, оригинальное, до чего не додумались на “Паломнике”.
        - Тужишься понапрасну, там же лучшие умы собраны! - бубнит Пэй. - Мы против них кустари, мы подмастерья. Не тебе тягаться с ними, самонадеянная ты личность, Гэй.
        - Согласен, мы кустари, мы подмастерья. Но тягаться взялись, обещали обогнать. На каждый их выпад должны придумать ответ. Кто придумает за нас?
        - А ты воображаешь, что там будут сидеть сложа руки? У Джэя лучшие конструкторы мира. Они давно продумали всю партию на десять ходов вперед. На что ты надеялся, собственно говоря?
        Вот именно, на что мы все надеялись?
        Говоря коротко, на выносливость. Надеялись на энтузиазм и возмущение, на то, что мы, молодые, крепкие и сердитые, больше приложим усердия, больше усилий, чтобы обогнать, и в конце концов обгоним.
        С самого начала так складывалось, что мы все время видели только ближайший порог. Мы рвались на старт, а нам не давали вступить в гонку, старались удержать волокитой и лучеметами. И нам все казалось тогда: только бы переступить порог космоса, только бы отчалить, дальше пойдет само собой.
        Само собой не пошло. Мы напрягались месяц, второй и полгода, но отставали и уставали, и большинству не хватило терпения, выдержки, желания обязательно обогнать. Пришлось мне вступить в борьбу, в трудную борьбу с друзьями, соратниками. И мне казалось: лишь бы убедить их, лишь бы устранить павших духом, уложив в саркофаги, дальше пойдет само собой.
        Павшие духом заснули, несгибаемые остались. На что ставили мы с Пэем, на что надеялись? На нашу несгибаемость, на мягкотелость соперников? Но вот и соперники уложили своих мягкотелых в саркофаги, выставили против нас несгибаемые автоматы. На что нам надеяться теперь? За счет чего обгонять?
        Думай, Гэй, думай что есть силы!
        Итак, главный козырь вырван у нас. Автоматы заведомо выносливее. В лучшем случае мы сравняемся с ними, не отстанем. Борьбу за скорость мы проиграли в результате или - не будем прибедняться - не выиграли. Но впереди возможна еще борьба за потолок - за окончательную, наивысшую, экстремальную скорость.
        Потолок же всех возможных скоростей в природе - с - скорость света.
        С - идеал, к нему можно только стремиться, никогда не достигая. Для с надо затратить бесконечную энергию - бесконечную в математическом смысле, не в поэтическом: бесконечное количество тонн топлива на каждый килограмм груза.
        Бесконечных запасов, конечно, нет ни на “Паломнике”, ни у нас.
        И “Паломник”, и наша “Справедливость” рассчитаны примерно на 0,95, как предел - на 0,96 с.
        Однако для фотонной ракеты все - топливо: стенки, перегородки, мебель, аппараты, одежда, консервы, мы сами.
        Снова пустим в ход излюбленные и привычные наши козыри: выносливость, невзыскательность, долготерпение, самоотречение. Отправим в топку все лишнее, не самое необходимое. Спалим даже нужное, даже нужное, но не ежечасно, но не каждую минуту: перегородки, полы, столы и кресла, запасные инструменты, запасы пищи, теплую одежду… Спящие спят, им наряды не нужны. Что мы получим в идеале?
        В идеале - 0,98 с.
        Все равно крохоборство! Беда в том, что при околосветовых скоростях топливо тратится не только на разгон. Заметная часть его - все более заметная - идет на ненужное приращение массы. С чем это сравнить? Проще всего с обжорой: лишь часть пищи он сжигает в работе, а из прочего наращивает жир, ему же, обжоре, мешающий двигаться, дышать, жить. Но в отличие от толстяка, который может, попостившись, за счет своего жира прожить недельку-другую, наш субсветовой жир бесполезен, он накапливается с большими затратами, а потом сам собой исчезает при торможении, не производя никакой работы. Но именно он, этот бесполезный жир, определяет предельную скорость ракеты. Для скорости 0,96 с масса ее вырастает в три раза с половиной, для скорости 0,98 с - в пять раз. В семь раз надо увеличить массу для 0,99, а для 0,999 с - в 23 раза.
        Но нет у нас 23-кратной массы и нет даже семикратной. 0,98 с - наш потолок, практически даже недостижимый.
        Снова строю в уме идеальную машину “Допустим”. Допустим, получилось все задуманное. Допустим, мы спалили все и даже самих себя. Скорость у нас 0,98 с - на самом-то деле меньше, но допустим. За четыре года пути - четыре года у нас до торможения - мы выигрываем 8 процентов от светового года, то есть один световой месяц.
        А “Паломник” опережает нас на полтора месяца сейчас.
        Кроме того, и на “Паломнике”, увидя, что мы догоняем, тоже кинут в топку какие?нибудь перегородки. И если они выжмут 0,97 с, нам уже не обогнать их, тогда и при скорости света мы выйдем к цели одновременно.
        Но это же невозможно - достичь скорости света. Это и означает вечный двигатель - бесконечные запасы энергии неведомо откуда, идеальная машина без трения, без потерь.
        - Пэй, а Пэй! Пэй, ты не спишь? Ты знаешь, Пэй, что мы проигрываем?
        Зашевелился в своем баке.
        - Я рад, что твоя неуемная наивность выдохлась наконец. Я-то давным-давно знаю, что мы проиграли.
        - Вот как? С каких пор ты знаешь это?
        - С тех самых пор, когда паломники заметили нас. У Джэя лучшие умы мира. Смешно было думать, что они не найдут способ, как превзойти нас - дилетантов.
        - Вот тебе на! Оказывается, все это время я сижу рядом с унылым пораженцем. Для чего мучается, задыхается, хватается за сердце, высунув язык, предлагает увеличить перегрузку на две десятых?
        - Так зачем же нам терзаться, Пэй? Давай повернем домой!
        Нет, он не согласен поворачивать. Он считает, что долг надо выполнить до конца. Если нас послали, мы обязаны отдать все силы, всю кровь до последней капли.
        Что это означает практически? По мнению Пэя, мы должны высадиться на планете Фей и пробиваться в пещеру с оружием в руках. Но ведь Джэй дремать не будет, он закажет сколько угодно солдат и выставит охрану, нас перестреляют, как зайцев. Пэй не сомневается, что перестреляют, но считает, что мы обязаны отдать свою кровь до последней капли.
        Никогда я не мог представить себе психологию мучеников, добровольно всходящих на костер. Мне кажется, я бы боролся до последней секунды, лягался, кусался, хоть бы стукнул своего палача. Не мог понять, что это за существа - мученики: герои, энтузиасты, увлекающиеся натуры, рабы минутного порыва или же тупые фанатики, упрямо отказавшиеся рассуждать. И вдруг в соседнем баке оказался подвижник, мой же давнишний товарищ, и он собирается взойти на костер… из?за унылой добросовестности, из?за серой беспомощности. Нет, это поразительно! Вникните во всю глубину переживаний Пэя. Годы и годы заточения в душном баке, долготерпение, разлука с милой женой - и все это без надежды, без цели, только в ожидании того дня, когда придет срок отдать жизнь просто так, чтобы долг выполнить.
        Но самое смешное в том, что подвиг Пэя никому не нужен. Он может взойти на свой костер с гордо поднятой головой или с трусливыми слезами, умоляя о пощаде, - для йийитов это безразлично. Они послали нас не на смерть, нас послали обогнать и занять пещеру Фей. Пещера им нужна - не безрадостный подвиг Пэя.
        Осудим безнадежное уныние пораженца. Осудим. А как победить?
        Неужели уповать только на случайность, на аварию “Паломника”, на встречный метеорит, на перегоревшие автоматы, на то, что испортятся и основные, и дублирующие, страхующие одновременно, на ошибку чужих локаторов, на перегрев чужого двигателя? Выйти на - старт в надежде, что у лидера вдруг соскочит колесо, а мы, целые и свежие, обгоним его на вираже.
        А если колесо соскочит у нас?
        И разве за тем нас послали, чтобы мы пассивно следовали в хвосте, уповая только на аварию в ракете убегающих? Да нет же, нас обгонять посылали, а не следовать. Но как-то не доходило до меня раньше, что погоня за преступником не спорт. Тут неуместны равные шансы, туфли одинакового образца, вес не свыше нормы, объем бака в пределах… Преступник должен быть пойман, даже если он бегает лучше. Бегущего преследуют на автомобиле, автомобилиста на самолете, вслед самолету летят радиограммы… На чем же догонять фотонную ракету, развивающую скорость света, предел всех возможных скоростей?
        Бак. Мутно-сизая жижа. Словно потревоженные пузырьки, неторопливо всплывают мысли. Неуклюжие. Несобранные. Неоформленные. Но времени достаточно. Четыре года для размышлений. Все? можно додумать до конца.
        До конца и с самого начала. Ошибку мы допустили еще на Йийит, еще до старта, решив на ракете преследовать ракету. Впрочем, нет, не ошибку, я неточно выразился. Мы проявили инертность мышления, мы рассуждали пассивно и потому выбрали самый ненадежный вариант. Бегуну трудно догонять бегуна, автомашине - автомашину, ракете - ракету. Обгон - иное качество. Обгонять лучше по другой дороге и лучше бы на другой машине. Не на ракете, у которой скорость света - предел.
        Но считается же, что скорость света вообще предел всех возможных скоростей. Предел! Не кажется ли вам, что странноватый это закон природы? Как это скорость может быть предельной? Скорость - понятие относительное. Кто ограничит скорость моего движения по отношению к дальней галактике, к которой я никакого отношения не имею? А если та галактика разгоняется?
        Еще такое рассуждение: я зажег фонарик. Одни фотоны полетели со скоростью света направо, другие - налево. Какова скорость удаления правых фотонов от левых?
        Задаю этот вопрос соседу.
        - Гэй, ты сходишь с ума от безделья. Фи? жа давно ответила на эти детские “почемучки”. Скорость света - это предел скорости взаимодействия, предел движения вещества и предел скорости передачи энергии в вакууме. Между твоими разлетающимися фотонами нет передачи энергии и не может быть взаимодействия. Нет физического смысла в вопросе об их взаимной скорости.
        Пэй прав, как всегда. Есть такая формулировка в учебнике для первого курса.
        Но сейчас я замечаю: в этой уточненной формулировке по крайней мере две лазейки. Вот что значит искать лазейки настойчиво.
        Скорость света - предел для движения в вакууме. Но что такое физический вакуум? Нельзя ли его уничтожить? Или хотя бы переделать вакуум, видоизменить его свойства? Или найти его пределы и вырваться за пределы?
        Будь я дома, на Йийит, я бы занялся этим - изучением свойств физического вакуума, воздействием на вакуум.
        Но здесь у меня нет хорошо оснащенной лаборатории, в моем распоряжении мысли и бак.
        Я нахожу вторую лазейку.
        Скорость света - предел скорости движения вещества.
        А если не вещество?
        Вспоминается фантастическое: передача человека по радио. В романах это делается так: человек развертывается атом за атомом, как изображение в телевидении, каждый атом превращается в лучи; где-то в другом месте, в приемнике, лучи превращаются обратно в атомы, атомы выстраиваются ряд за рядом, возникает тот же человек, но на другой планете.
        Заманчивая фантазия. Но и она требует своей техники: на нашей планете - передатчик, в пещере Фей - приемник…
        Стойте! Кажется, идея? Минуточку! Соберу мысли!
        “Хочу пить!” - подумал Тэй, и стакан с водой появился рядом. Именно такой, какой был у него в воображении: граненый, запотевший, с толстым мутноватым стеклом…
        Значит, пещера Фей - приемник воображаемых образов, приемник мыслей, природный, естественный или оборудованный кем?то.
        С какого расстояния принимаются мысли?
        В популярных книгах пишут о бабочках, чуящих друг друга за десять километров. Да что бабочки? Сколько есть преданий о чувствительных женах и матерях, ощутивших гибель любимого на фронте за тысячи километров.
        Тысяча километров - маловато, тысячи километров для нас - ничто. Триллионы бы…
        И тут всплывает в памяти:
        “Гэй, я тебе одному скажу, только не насмехайся. Я действительно видел сон, три раза подряд одно и то же. Джэтту тащут куда?то, она отбивается и кричит: “Рэй, Рэй, спаси!” И потом она лежит в гробу. Гроб странный какой?то, стеклянный…”
        Да, я посмеивался тогда, но ведь потом мы узнали, что все это на самом деле происходило на “Паломнике”, за сорок световых суток от нас, за триллион километров примерно. С такого расстояния несовершенный мыслеприе. мник в черепе сонного Рэя принял сигналы бедствия от Джэтты.
        - Пэй! Слушай, Пэй! Есть разговор. Ты не спал?
        - Нет, я задумался просто.
        - О чем?
        - Ни о чем, просто так. Вспоминал дачу родителей. Как там хорошо было лежать на лужайке, смотреть на кроны, бороздящие облака. Стебельки тебе спину щекочут; славно пахнет сыростью, землей, прелыми листьями, мураши балансируют на травинках. И облака в небе меняют форму; какое-то похоже на лошадь, а потом оскалилось, две собаки грызутся, а потом вообще растаяло, распустилось в голубизне. Хорошо!
        - Подумай, старик, секунду назад ты был у себя на даче и мгновенно перенесся в космос, в ракету. Вот это скорость! Нам бы такую.
        - Но это же псевдоскорость, Гэй. На самом деле я не вылезал из бака.
        - А как ты полагаешь, какова подлинная скорость мысли?
        - Не знаю, надо бы посмотреть “Справочник психолога”. Вероятно, не так велика. Когда думаешь, часы проходят незаметно.
        А ведь это все в мозгу происходит, внутри черепа, в тысяче с чем-то кубических сантиметров.
        И добавил с тяжким вздохом (в наушниках я услышал этот вздох):
        - Завидую я тебе, Гэй. Завидую твоей непробиваемой наивности, твоему непреходящему умению жить мыльными пузырями. И не замечать, что они лопаются тут же, все твои мыльные пузыри.
        “А я не завидую тебе, - подумал я про себя. - Не завидую, дорогое мое, нормальное и трезвое бывшее зеркало. Какую судьбу избрал ты себе, Пэй? Четыре года сидеть в баке, считая себя безнадежно проигравшим и гордясь трезвостью. Сидеть, ничего не ожидая, ни на что не надеясь, чтобы через четыре года выйти со склоненной шеей на плаху. Тоска! Предпочитаю мыльные пузыри”.
        Итак, Рэй уловил мысленный зов Джэтты на космическом расстоянии в 40 световых суток. И уловил (вот что самое важное!) раньше, чем мы узнали об этом по радио. Биоинформация шла быстрее радиоинформации. На сколько? Сейчас нелегко выяснить, в корабельный журнал я не записал про сон Рэя. Но на глазок это было дней за десять до прибытия послания от разгневанного папаши Джэя.
        Получается раза в полтора быстрее. Не на пятьдесят семь ли процентов? Тогда фазовая скорость играет тут роль.
        В полтора раза быстрее света. Достаточно.
        Не знаю, как вел бы я исследования, будь я дома, на родной планете. Вероятно, занялся бы изучением вакуума, опытами по уничтожению вакуума, свойствами безвакуумности. Но здесь отсутствие лаборатории, и перегрузка, и бак толкали меня к мыслепередаче, только к ней. Генератор же мыслей у меня был при себе, в черепной коробке, и была неограниченная возможность проводить опыты с ним.
        Первый вопрос: может ли излучать образы мой собственный генератор, мой лично? Как известно, далеко не у всех йийитов способности к телепатии.
        Попробуем.
        В соседнем баке дремлет мой несочувствующий друг, обладатель внутричерепного приемника. И хорошо, что дремлет. Мозг, освобожденный от собственных мыслей, чувствительнее к чужим. Большинство телепатических откровений принимается в гипнозе, во сне, в бездумном полусне. А ну?ка, Пэй, принимай текст!
        Передаю такую картину: на обрыве над озером мы сидим втроем: Гэтта, Пэй и я. Себя стараюсь показать со стороны, в профиль, как бы глазами Пэя. Вот такой сидит, длинноносый, с покатым лбом, и вихры на мокром лбу. День жаркий и томный, лесные полянки в пестрых пятнах от бликов и листьев, а вода вся в блестках толченого солнца. И у Гэтты блестки в глазах. Ей весело, у нее припадок развеселой нежности. Вдруг она начинает целовать меня, щедро, быстро, жадно, словно клюет лицо.
        “Гэтта, что с тобою, мы же не одни!”
        “А мне наплевать, пусть смотрит, как я люблю тебя, пусть знает, что одного тебя люблю. И не стыжусь, я по-настоящему люблю”.
        И целует, целует жадно, приговаривая: “Этому глазу еще не досталось… и носу обидно, и верхней губе, и нижней тоже…”
        Дошло! Дошло, честное слово! Пэй сопит, скрежещет зубами. Даже привстал в своем баке, зло таращит глаза.
        - Что с тобой, старик? Приснилось что?нибудь?
        - Нет… так… ничего особенного!
        Жду, чтобы Пэй задремал. Изобретаю следующий сценарий.
        Вот сидим мы оба в баках, Гэй в профиль, длинный нос торчит между выпуклых очков. Вдруг он поворачивает голову к двери. Гэтта выходит из коридора. Вся мокрая, раствор стекает с нее, мокрые следы на полу.
        “Гэтта, что с тобой? Кто тебя разбудил?”
        “Никто, я сама. Тоскливо очень. На самом деле мы не спим, все понимаем”.
        “Твой муж в соседнем баке, Гэтта. Растолкать его?”
        “Нет, к тебе хочу, Гэй. Я не люблю мужа. Он скучный”.
        Сработало, Пэй опять сопит и стонет.
        Для чего я мучил несчастного Пэя? Не из мести. Мне нужно было установить наилучшие, оптимальные условия мыслепередачи. В дальнейшем, уже с согласия Пэя и при его участии, я разнообразил опыт, внушая соседу нейтральные образы: кресты, треугольники, зигзаги и прочее. В общем, биопередача получалась, и очень яркая. Ничего такого в прошлом у нас не бывало. Возможно, благоприятствовали особые условия субсветового полета с утроенной массой и перенапряженным вакуумом в ракете и вокруг нее. Еще я замечал, что металл помогает информации, в особенности тяжелый - свинец, висмут, золото, ртуть. Когда я прислонялся головой к свинцовым стойкам бака, образы становились явственнее. Перегородки же, в особенности деревянные, и всякие сетки экранировали психические волны, отводили их в стороны; кресты и треугольники расплывались, очертания их становились размытыми. Еще замечали мы, что увиденное глазами передается легче, чем воображаемое. Если я смотрю на рисунок, Пэй принимает отчетливее. И вот что я сделал: я подобрал копии фотографий, снятых Тэем в пещере, увеличил их, вмонтировал свой собственный портрет.
Смотрел и воображал: вот стою там, среди скал, поросших мхом, разглядываю друзы кристаллов на своде, возможно, что кристаллы эти и есть мыслеприемники. Это я стою, задрав голову, я, Гэй, стою в мокром трико и лупоглазых очках, я очень хочу стоять там. Принимайте меня, феи. Пусть будет живой Гэй в вашей пещере!
        Кто знает, на каком расстоянии действует мыслеприемник фей? Уж наверное, он не слабее, чем в голове Рэя.
        Попытка - не пытка. Я ничем не рискую. Да и нет другого выхода.
        Не удалось сегодня - через месяц попробую еще раз.
        Та же проекция на экране. Скалы, поросшие мхом, друзы кристаллов на своде, весь свод - сплошная люстра в переливах, в сверкании подвесков. Небывалые, неестественные, Тэем придуманные кусты в форме скрипок, лир и винтов. Ручеек меж камней, и у ручья я сам - в черном трико, в лупоглазой маске…
        Не вышло? Тогда еще раз, через месяц: крутые скалы, поросшие мхом… друзы… свод-люстра… скрипки, лиры и винты. Я в лупоглазой маске.
        А через месяц опять: мох. Друзы. Люстра. Скрипка. Маска.
        И Пэя я уговаривал пробовать. Но он не верил в успех. Потаращится минуту и рукой махнет: “Все равно не выйдет”.
        Но мы же ничем не рискуем. Терять нам нечего.
        Повторяю через месяц: мох, люстра, скрипка…
        И опять. И опять.
        И вдруг, не помню уж в какой раз, в десятый или двадцатый, образ не исчез, закрепился в воображении. Остались покатые скалы с пушистыми пятнами мха и плоскими лишайниками, геометрические букеты кристаллов, прозрачный ручей, бегущий по цветным камешкам. Неужели я навообразил столько разных оттенков и форм?
        А обрамление, наоборот, растворилось, ушел куда-то проекционный экран в матово-чугунной раме, зеленоватая стенка бака, соседний бак…
        - Пэй, где ты?
        Повернул голову. Нет Пэя. Слева дорожка, огибающая скалу, похожую на слона. Не видел я такой скалы, не воображал такой.
        Жарко. Пить хочется. Соку бы.
        На траве у моих ног стакан с прозрачным апельсиновым соком. Подношу к губам. Ароматно. Сладко и кисловато. Приятно холодит.
        Конец испытаниям. Приняли меня феи.
        ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
        “Приняли меня феи”. После этих слов было написано: “Конец”.
        Признаюсь, я с беспокойством дочитывал записки Гэя. Длился полет, полет со всеми перипетиями разгона, потом размышления в баке, все меньше страниц оставалось до переплета, на этом скудном пространстве могло уместиться только сообщение о неудаче. И вдруг: “Приняли меня феи”. Ну а дальше что?
        - Есть продолжение у этой книги? - спросил я у киберсправочника, моего постоянного гида в библиотеках чужих планет.
        - Зачем продолжение, Человек? Ясно все. Чего не хватает тебе?
        Но я считал, что не хватает многого. По-моему, самое интересное только начиналось. Столько напряженных ситуаций, столько сюжетных возможностей! Успел ли Гэй подготовить пещеру к обороне? Как отбился от нападения приспешников Джэя? Ведь он был один там, разочарованные джэисты могли уничтожить всю пещеру фотонным огнем. И что стало с пассажирами “Справедливости”? Что они сказали, как повели себя, увидев в пещере Гэя? Удалось ли им вернуться на родную планету и там понаделать таких же пещер? И как сложилась жизнь на планете Йийит, когда каждый житель смог запросто заходить в пещеры и требовать: “Хочу…”
        Кибер бесстрастно смотрел на меня своей цельносварной физиономией.
        - Удивительное множество посторонних вопросов у тебя, Человек. Кажется, у вас - людей - есть пословица: “Один… э-э… литератор столько вопросов задаст, что десять ученых не ответят”. Ты же просил отчет Гэя, инженера, представителя точного знания. Гэй уяснил себе, что фотонная ракета не может обогнать фотонную ракету, и нашел принципиально иной способ обгона. И сообщил, что этот способ удался. Что еще?
        - Сколько угодно “еще”. А судьба Гэя? Ведь в пещере-то оказался не он сам, а его двойник, копия. С двойниками всегда столько конфликтов, кинематографических поворотов! Пожелал ли двойник Гэя, чтобы в пещере появился двойник Гэтты? Кого она любила на самом деле? Были они счастливы? А кроме того, ведь оригинал?то, сидя в баке, не ведал, что опыт удался. Вероятно, он продолжал свою мыслепередачу, и каждый месяц в пещере появлялся новый Гэй. Несколько Гэев, все одинаковые, штампованные, с одинаковыми вкусами и воспоминаниями, все влюбленные в Гэтту. Подумай: десятка два двойников с цветами встречают своего прародителя, прообраз и эталон.
        - Не было этого.
        - Почему?
        - Предусмотрено было. Зачем же допускать такую бестолочь?
        - Ага, значит, в пещере жили такие разумные существа, некие феи? Она была феидальной, а не феерической.
        - Не совсем так. Но разве ты не понял еще?
        Молчу.
        - Не слишком сообразительны твои соплеменники, Человек. Или ты не лучший представитель своего мира?
        Униженно признаю себя не лучшим представителем. Прошу разъяснений.
        - Удивляюсь, как можно не догадаться! Пещера была космической гостиницей, аварийным складом на большой трассе. Такие мы расставляем на безлюдных планетах. Но в Галактике же тысячи цивилизаций, тысячи рас и биологических типов, невозможно на каждом складе хранить баллоны с воздухом тысячи сортов и продукты на тысячи видов желудка. Ну вот, вместо гигантских хранилищ сооружается автомат-закусочная на все вкусы. Странники заказывают нужного состава среду: кислород, или аммиак, или воду, или расплавленный кварц - кому что требуется. И продукты любого сочетания, строения, консистенции… В конечном итоге ведь всякие продукты состоят из атомов. На планете Йийит не знали про космические гостиницы. Это была окраинная отсталая планета, примерно на вашем уровне цивилизации. Для них и субсвет был великим достижением, о суперсвете они не помышляли даже.
        - Не помышляли, а изобрели все?таки. Голова у них работала. - Я обиделся на “отсталых, на нашем уровне цивилизации”.
        - Изобрели, что сумели. 1,5 с - не бог весть какое достижение. Мыслепередача всего лишь первая ступень суперскорости. Но Гэй ничего другого не мог сотворить. Впрочем, он упоминает и о главном пути, о том, который приводит к подлинному техническому решению: об уничтожении вакуума или выходе за пределы его - в другое пространство. Умозрительно догадывался, примитивная техника йийитов не позволяла вырваться из вакуума.
        - А все же догадался.
        - Догадывался. Такое бывает в космической истории. Закон неравномерного развития мысли. Изобретает тот, кому необходимо изобрести. Выход находит оказавшийся в безвыходном положении. Консультанты Джэя считали себя победителями, они и не помышляли о суперсвете. А Гэю иначе нельзя было обогнать. Ведь его устраивал только обгон. Только обгон!
        Вот такая история произошла в дальнем космосе, на некой планете Йийит. Конечно, на Земле ничего подобного быть не могло: иные условия, иная обстановка. На земных дорогах скорость ограничена, запрещено обгонять в населенных пунктах, на пригорках, поворотах, в узких местах - в общем, не рекомендуется обгонять. Даже и знака такого нет среди предписывающих:
        “Только обгон”.
        КРЫЛЬЯ ГАРПИИ
        Некоторые писатели полагают, что название должно скрывать смысл книги. У захватывающего приключенческого романа может быть скромный заголовок: “Жизнь Марта” или “В городе у залива”. Пусть читатель разочаруется приятно. Скучным же мемуарам разбогатевшего биржевика следует дать громкое название: “Золотая рулетка” или “Шепот богини счастья”. А иначе кто же будет их покупать?
        Эта повесть названа “Крылья Гарпии”. Естественное название, соответствующее содержанию, оно само собой напрашивается. Конечно, можно было бы озаглавить ее “Крылья любви”, но это напоминало бы мелодраматический киносборник. Если же в заголовке стояло бы просто “Крылья”, люди подумали бы, что перед ними записки знаменитого летчика или же сочинение по орнитологии.
        После заголовка самое важное - вводная фраза. Она должна быть как удар гонга, как отдернутый занавес, как вспышка магния в темноте. Нужно, чтобы читатель вошел в книгу, как выходят с чердака на крышу, и увидел бы всю историю до самого горизонта. Как это у Толстого: “Все смешалось в доме Облонских”. Что смешалось? Почему? Какие Облонские? И уже нельзя оторваться. Вводная фраза должна быть…
        Но кажется, давно пора написать эту фразу.
        1
        На четвертые сутки Эрл окончательно выбился из сил. Он, горожанин, для которого природа состояла из подстриженных газонов и дорожек, посыпанных песком, четверо суток провел лицом к лицу с первобытным лесом. Эрл не понимал его зловещей красоты, боялся дурманящего аромата лиан, хватающих за рукава, трухлявых стволов, предательски рассыпающихся под ногами. При каждом шаге слизистые жабы выскакивали из?под ботинок, под каждым корнем шипели змеи, может быть, и ядовитые, в каждой заросли блестели зеленые глаза, возможно - глаза хищника. Эрл ничего не ел, боялся отравиться незнакомыми ягодами, не спал ночами, прижимаясь к гаснущему костру, днем оборачивался на каждом шагу, чувствуя на своей спине дыхание неведомых врагов.
        Ему, уроженцу кирпичных ущелий и асфальтовых почв, тропический лес казался нелепым сном, аляповатой, безвкусной декорацией. Шишковатые стволы, клубки змееподобных лиан и лианоподобных змей, сырой и смрадный сумрак у подножия стволов, сварливые крики обезьян под пестро-зеленым куполом - все удивляло и пугало его. Он перестал верить, что где-то есть города с освещенными улицами, вежливые люди, у которых можно спросить дорогу, какие?нибудь люди вообще. Четвертые сутки шел он без перерыва и не видел ничего, кроме буйной зелени. Как будто и не было на планете человечества; в первобытный мир заброшен грязный и голодный одиночка с колючей щетиной на щеках, с тряпками, намотанными на ногу взамен развалившегося ботинка.
        Всего четыре дня назад он был человеком двадцатого века. Лениво развалившись в удобном кресле служебного самолета, листая киножурнал с портретами густо накрашенных реснитчатых модных звезд. Был доволен собой, доволен тонким обедом на прощальном банкете. И когда смолк мотор, тоже был доволен: тише стало. Внезапно пилот с искаженным лицом ворвался в салон, крикнул: “Горим! Я вас сбрасываю”. И ничего не понявший, ошеломленный Эрл очутился в воздухе с парашютом над головой. Дымные хвосты самолета ушли за горизонт, а Эрла парашют опустил на прогалину, и куда-то надо было идти.
        Он шел. Сутки, вторые, третьи, четвертые… Лес не расступался, лес не выпускал его. Эрл держал путь на север, куда текли ручьи, надеялся выйти к реке - хоть какой-то ориентир, какая-то цель. На второй день развалился правый ботинок, Эрл оторвал рукава рубашки и обмотал ногу, но почти тут же наступил на какую-то колючку; а может, это была змея? В траве что-то зашуршало и зашевелилось - то ли змея уползала, то ли ветка выпрямлялась. Эрл читал, что ранку полагается высасывать, но дотянуться губами до пятки не мог. Давил ее что было сил, прижег спичками, расковырял ножом. И вот ранка нагноилась, от яда, от ковыряния, от спичек ли - неизвестно. Ступать было больно, куда идти - неизвестно. Эрл смутно представлял себе, что океан находится где-то западнее, но никак не мог найти запад в вечно сумрачном лесу. Быть может, он никуда не продвигался, кружил и кружил на одном месте.
        Так не лучше ли сесть на первый попавшийся ствол и дожидаться смерти, не терзаясь и не бередя воспаленную ногу?
        А потом забрезжила надежда… И надежда доконала Эрла.
        Сидя на трухлявом бревне, он услышал гул, отдаленный, монотонный, словно гул толпы за стеной или шум машин в цеху. Толпа? Едва ли. Завод? Едва ли. Но может же быть лесопилка в джунглях, или автострада, или гидростанция - жизнь, люди! Собрав последние силы, Эрл поплелся в ту сторону, откуда слышался гул, а потом просочился и свет. Эрл оказался на опушке, у крутого известкового косогора, упиравшегося в небо. Натруженную ногу резало, на четвереньках Эрл взбирался на кручу, переводя дух на каждом шагу, взобрался, поднялся со стоном и увидел… водопад! И без гидростанции! Гудя, взбивая пену, крутя жидкие колеса и выгибая зеленую спину над скалистым трамплином, поток прыгал куда-то в бездну, подернутую дымкой, сквозь которую просвечивали кроны деревьев.
        И обрыв был так безнадежно крут, а даль так беспредельно далека, что Эрл понял: никуда он не уйдет, никуда не дойдет, лучше уж сдаться, тут умереть.
        Нет, он не бросился с кручи, просто оступился на скользких от водопадной пыли камнях, упал, покатился вниз по осыпи и ударился головой. Бам-м! Черная шторка задернула сознание, и больше Эрл ничего не видел. Не видел даже, как белокрылая птица, парившая в синеве, осторожными кругами начала приближаться к нему, как бы присматриваясь, готов ли обед, не будет ли сопротивляться пища.
        1А
        Муха села на край чернильницы, и Март кончиком пера столкнул ее в чернила. Как раз под конторой помещалась кухня, и сытые мухи, глянцевито-черные, с зеленым брюшком, заполняли комнату младших конторщиков. Мухи водили хоровод вокруг лампы, разгуливали по канцелярским бумагам, самодовольно потирая лапки, с усыпительным жужжанием носились над лысиной бухгалтера. Никакие сетки на окнах, ни нюхательный табак, ни липкая бумага не помогали.
        Конторщик поглядел, как барахтается утопающая в чернилах, и написал каллиграфическим почерком на левой странице:
        “Пшеница Дюрабль IV категории.
        Остаток со стр. 246: кг… 6529, гр… 600”.
        Девять лет изо дня в день Март записывал зерно. У зерна была категория, сорт, влажность, вес, цена, сортность, клещ. Конторщик в жизни не видел клеща, с трудом отличил бы пшеницу Дюрабль от ячменя Золотой дождь. Его дело было не различать, а регистрировать наличность. Девять лет изо дня в день зерно, записанное слева в приходе, медленно пересыпалось на правую страницу, в расход, и выдавалось по накладным за №… Потом приходила новая партия по наряду №… тоже с сортом, влажностью и клещом.
        Девять лет текло зерно с левой страницы на правую. Девять раз в конце толстой книги Март подписывал: “Остаток на 31. XII… кг…… гр…” Это означало, что год прошел и до конца жизни осталось надписать на одну книгу меньше.
        Муха выбралась все?таки из чернильницы и поползла по стеклу, волоча за собой лиловый след. Неприятно было смотреть на нее - горбатую, со слипшимися крыльями. Март поддел ее пером и стряхнул обратно в чернильницу.
        - Ужасно много мух у нас, - заметил счетовод. - И с каждым годом все больше.
        Бухгалтер поднял голову:
        - Что ж удивительного? Плита прямо под нами, чуть повар начнет гонять мух, все они летят к нам.
        - Житье этому повару, - вставил контролер. - Сыт, семью кормит еще. Жена к нему три раза в день с кастрюлями ходит. Если считать, что в каждую порцию он не докладывает ложку масла, - сколько же это выйдет к концу года? Тысячи и тысячи!
        - Да, от честного труда не разбогатеешь, - подхватил счетовод. - Порядочную девушку нельзя в театр пригласить. Водишь, водишь ее сторонкой мимо буфета, фотографии на стенках показываешь. Вчера познакомился с одной, - добавил он, проводя кончиком языка по губам. - Блондиночка, но чувства огненные. Порох!
        Контролер продолжал бубнить свое:
        - Черт знает, ухитряются же люди! Я знал одного кладовщика, который списал по акту две тысячи метров первосортного сукна и спустил налево за полновесные монеты. И заработал на этом пятьдесят тысяч чистоганом. Вот вам - без образования, без диплома, без светских манер и иностранных языков.
        Март вздохнул и обмакнул перо. Девять лет он слушал мечты контролера о махинациях с сукном, о поджоге застрахованного дома, о подделке выигравшей облигации. На одних только колебаниях влажности, уверял тот, можно заработать золотые горы. Девять лет счетовод - видный мужчина с мокрыми усиками - хвастался своими шкодливыми романами. И бухгалтер, потирая лысину, девять лет рассказывал, сколько выпил вчера и сколько выиграл в преферанс.
        Перо брызнуло, и на букве “о” расплылась большая клякса. Из кляксы выползла муха и заковыляла через все графы. Март в сердцах сбросил ее на пол и раздавил. Страница была испорчена. Надо было начинать новую и писать терпеливо:
        “Пшеница Дюрабль IV категории…”
        Он уже не надеялся на мошенничество и встречу с пылкой блондинкой. У него была жена, а способностей к аферам не было. Он писал: “Остаток со стр…”
        2
        Теперь, когда Эрл был мертв, он удивлялся, почему люди боятся смерти. Со смертью кончается страх, голод, тоска и неуверенность, на душе становится покойно. Если бы он мог, всем знакомым сказал бы: “Не бойтесь смерти! Страшен только страх”.
        Только непонятно было, почему после смерти так горит правая нога. Огонь распространялся по мышцам, захватывая клеточку за клеточкой. Глядя на себя со стороны, Эрл видел, как пылает огромное человеческое тело, и ветер тянет полосу черного дыма, словно от горящего самолета. Вместе с пожарными Эрл лез на свое тело и тушил его, направляя струю прямо в пламя. Вот взметнулись оранжевые языки, опаляя Эрлу брови и ресницы. Он закашлялся, пошатнулся и, дико крича, полетел в пекло.
        Огонь в пекле горел оттого, что в самом низу у костра сидела девушка, старательно ломала сухие ветки и подкладывала их в огонь. Потом она становилась на колени и, смешно вытягивая губы, изо всех сил дула на ветки. Ее золотистые щеки наливались краской, становились похожими на зрелые абрикосы. Эрл любовался девушкой. Одна черта не нравилась ему: у нее, как у греческих статуй, не было переносицы. Лоб и нос составляли прямую линию. И это придавало лицу непреклонное, строгое и вместе с тем лукавое выражение.
        Когда костер разгорелся, девушка вытащила нож и стала точить его, поглядывая на Эрла. Эрлу стало страшно, он вспомнил, что находится в стране людоедов. Неужели золотистая девушка точит нож, чтобы зарезать его? Он хотел бежать, но, как это бывает во сне, не сумел даже шевельнуть пальцем. Мучительно морща лоб, с замирающим от ужаса сердцем Эрл старался приподняться и не мог. Набитые хлопком мускулы отказались повиноваться. Тогда он понял, что он не Эрл, а только чучело Эрла, и жалобно заплакал…
        Действительность постепенно входила в его мозг, перемешанная с бредовыми видениями, и выздоравливающий разум сам очищал ее от галлюцинаций. Задолго до того, как Эрл окончательно пришел в себя, он уже знал, что лежит один в прохладной пещере, отгороженный от входа сталагмитами, что ксилофон, который он слышит, - это музыка падающих капель, что в пещеру его принесла девушка с греческим профилем, та самая, которую он видел в бреду у костра. Ее звали Хррпр, если только можно передать буквами странные рокочущие и щебечущие звуки ее языка. Словом “хррпр” назывался и весь ее народ, затерянный в тропических лесах, между чужими и враждебными племенами. Освоить произношение Эрлу не удалось, и он окрестил свою спасительницу мало подходящим, но сходным по звучанию именем Гарпия.
        Два раза в день, утром и вечером, Гарпия приходила к нему с фруктами и свежей водой. Она разжигала костер, обтирала Эрлу лицо, кормила его незнакомыми плодами, очень ароматными, но водянистыми и безвкусными, и еще какими-то лепешками, пресными и вывалянными в золе. Как потом оказалось, соплеменники Гарпии употребляли золу вместо соли.
        Не сумев овладеть гарпийской фонетикой, Эрл стал учить девушку своему родному языку. Внимательно глядя ему в рот, Гарпия повторяла за ним слова, смешно коверкая их и проглатывая гласные: “Эрл… члвек… вда… хлб”. Эрлу очень хотелось расспросить, как добраться до моря, но слов пока не хватало.
        - Где блит? - спрашивала Гарпия. - Кшать? Пить?
        - Все хорошо, - отвечал Эрл. - Ты хорошая.
        И, исчерпав запас слов, они дружелюбно смотрели друг на друга. Иногда, протянув загорелую, покрытую золотистым пушком руку, девушка осторожно поглаживала Эрла по щекам, уже заросшим курчавой бородой. “Неужели я нравлюсь ей? - думал Эрл. - Вот такой, как есть, - грязный, заросший, с исцарапанной мордой? Неисповедимы тайны женского сердца! Впрочем, бедняжка горбата, вероятно, никто не хочет взять ее в жены”.
        А ум у девушки был светлый, жадно впитывал новые сведения. За один визит она запоминала сотни две слов. Уже через неделю Эрл рассказывал ей целые истории о волшебном мире телефона и авто. Гарпия понимала и отвечала сносно, если не считать акцента.
        Гарпия проводила возле Эрла часа два в сутки. Пока она сидела у костра, в пещере было весело и уютно. Но затем костер угасал, тени выбирались из своих углов, чтобы затопить пещеру сыростью и мраком. Сталагмиты угрожающе сдвигались, и капли гремели, как барабаны, заглушающие крики смертника на эшафоте.
        Эрл твердил Гарпии, что не может жить без солнца. Она не понимала или не хотела понять. Эрл указывал на выход. Гарпия отрицательно мотала головой и стучала ладонью по шее, словно хотела сказать: “Пойдешь туда - голову потеряешь”. И Эрл решил сам пробраться к выходу. Однажды, когда девушка ушла, он пополз за ней на четвереньках. Белое платье, мелькавшее впереди, указывало ему дорогу в лабиринте сталагмитов. Вот платье мелькнуло где-то справа и исчезло. Но там уже брезжил свет. Эрл прополз еще несколько десятков шагов навстречу солнечным лучам…
        Тот же обрыв был у него перед глазами, но не затянутый дымкой; сегодня можно было разглядеть все подробности. Белые и полосатые горы окаймляли плотным кольцом глубокую котловину километров около двадцати в поперечнике. Морщинистые скаты гор были испещрены черными пятнами пещер, перед некоторыми дымились костры. Да и долина была вся густо заселена, повсюду сквозь шерсть лесов пробивались дымки, на полянах виднелись прямоугольники огородов.
        Силясь разглядеть селения внизу, Эрл заглянул через край известковой площадки. Отвесная круча уходила вниз, в туманную мглу. Голова закружилась, как на крыше небоскреба у перил. Потянуло прыгнуть в бездну. Эрл в ужасе отпрянул.
        Но как же Гарпия взбирается сюда? Неужели два раза в день она карабкается на эти опасные кручи?
        Он оглянулся в поисках тропки и вдруг увидел девушку неподалеку. Не замечая Эрла, она стояла на обособленной скале, остроконечной, похожей на рог. Эрл удержал крик ужаса: Гарпия могла вздрогнуть и сорваться. Смотрел на нее, шептал: “Осторожнее!”
        Гарпия не мигая глядела на горизонт, заходящее солнце золотой каймой обвело прямой профиль, тонкую шею, высокую грудь. Потом девушка медленно подняла руки над головой, свела их, словно собиралась прыгнуть с вышки в воду. Эрл замер.
        - Не надо! - только и успел он крикнуть.
        Но было уже поздно. Стройное тело летело вниз, на хищные зубы скал. Такая молодая - и самоубийство! Зачем? И вдруг Эрл увидел, что за спиной девушки, там, где был уродливый горб, выросли крылья. Не ба-бочкообразные, как у фей, и не такие, как у ангелов - маскарадные, не способные поднять человека. Крылья у Гарпии были совсем особенные - из тонкой прозрачной кожицы, просвечивающие перламутром. Пожалуй, они напоминали полупрозрачные плащи-накидки, но громадные, метров восемь в размахе, целый планер. Почти не взмахивая ими, девушка спикировала вниз и теперь плыла где-то в глубине над дымными кострами и пальмовыми рощами.
        Крылатая девушка! Как это может быть?
        2А
        - Другие мужья, - говорила Гертруда, - давно бы имели собственный домик за городом.
        Квартира у них и правда была не очень удачная: на самом углу, у оживленного перекрестка. Рычание грузовиков и зубовный скрежет трамваев с утра и за полночь мешали им слышать друг друга. А над окном висел уличный рупор и целый день убеждал их чистить зубы только пастой “Медея”. Гертруда говорила, что она с ума сойдет из?за этой античной девки, что у нее начинается зубная боль от слова “Медея”. Но можно ли было рассчитывать на лучшую квартиру при заработке Марта!
        У них были две комнаты, раздвижной диван-кровать, круглый обеденный стол и еще другой - овальный, за которым Герта писала письма своей сестре, несколько разнокалиберных стульев, кресло-качалка, пузатый шкаф оригинальной конструкции, но без зеркала. Трюмо не хватало.
        - Другой муж, - говорила Гертруда, - давно купил бы трюмо.
        У Герты были мягкие густые волосы с золотистым отливом, здоровый, свежий румянец. Она любила покушать, но обычно жаловалась на отсутствие аппетита, полагая, что всякая интересная женщина должна быть эфирным созданием. И хотя Герте уже исполнилось двадцать девять, никто не давал ей больше двадцати трех. Поэтому Гертруда с большим основанием считала, что заслуживает лучшего мужа.
        - Другие мужья, - говорила она, - не заставляют ходить своих жен в отрепьях.
        В третий раз уже упоминается в нашей повести о “других мужьях”, и это становится навязчивым. Март же изо дня в день вот уже шесть лет слышал, что другие мужья сумели бы найти средство, чтобы лучше отблагодарить жену за ту жертву, которую она принесла, “отдав Марту свою молодость”.
        Они познакомились шесть лет назад. Гертруда была очень миловидной девушкой, еще более миловидной, чем сейчас (тогда ей давали не больше восемнадцати). Она пела приятным голоском опереточные арии и мечтала или говорила, что мечтает о сцене. Но артистическая карьера не состоялась. В театр приходили сотни миловидных девушек с приятными голосами, Герта не выделялась из общей массы. Режиссеры - люди, произносившие всю жизнь напыщенные речи о высоком искусстве, - отлично знали, что не боги горшки обжигают. Любая средняя девушка сумеет более или менее естественно закатывать глазки, целуясь на сцене. Из множества девушек режиссеры выбирали тех, которые соглашались целоваться не только на сцене… Но Герта была из добропорядочной семьи и хотела выйти замуж.
        Тут и подвернулся Март. Гертруде было двадцать три, она уже побаивалась, как бы ей не остаться в девушках. Мать с ее претензиями, подагрой и мнительной боязнью сквозняков порядком надоела Герте. Ей хотелось наконец уходить из дому, когда вздумается, и не просить денег на каждую порцию мороженого. Март был достаточно хорош собой, носил черные усики, писал стихи и, кроме того, выражал желание жениться, что выгодно отличало его от режиссеров театра “Модерн-Ревю”. В довершение всего у него был приятный мягкий характер, и опытная мама сказала Герте незадолго до свадьбы:
        - Только не бойся скандалов, деточка, и ты свое возьмешь. В браке командует тот, кто не боится скандалов.
        Герта была возмущена и шокирована. Тогда она представляла себе замужество розовой идиллией. Но в дальнейшем достаточно часто применяла мудрый совет матери. Март действительно боялся скандалов, соглашался на все капризы Герты, но беда в том, что он был слишком беден, чтобы выполнять эти капризы. Право, он оказался бы приличным мужем, если бы зарабатывал раза в три больше.
        Месяцами они откладывали деньги на новое платье, на трюмо, на холодильник, на летнюю поездку к морю. Серьги ожидали мифической прибавки к рождеству, переезд на новую квартиру зависел от выигрыша по займу. Кроме того, у Марта были еще две акции серебряных рудников в Гватемале, которые должны были принести чудовищные дивиденды. Гертруда аккуратно покупала газеты только для того, чтобы на последней странице разыскать телеграммы из Гватемалы, а в хорошие вечера, вооружившись карандашом, подсчитывала будущие доходы, дивиденды, проценты и проценты на проценты. У нее получалось, что лет через десять Март сумеет преподнести ей автомобиль из гватемальского серебра.
        Только будет ли она моложава в ту пору? Станут ли ей давать не больше двадцати трех?
        Да, конечно, Герта заслуживала лучшего мужа.
        3
        - А разве у ваших девушек нет крыльев?
        Гарпия с полчаса лежала молча, не мигая глядела в костер, где седели и с треском лопались смолистые сучки.
        - Мне очень жаль ваших девушек, - продолжала она. - У них серая жизнь. Столько радости связано с крыльями! Еще когда я была девочкой и крылышки у меня были совсем маленькие и усаженные перьями, как у птицы, я каждый день мечтала о полетах и все прыгала с деревьев, сотни раз обдиралась и ревела. А потом я стала взрослой, и крылья у меня развернулись в полную силу, я начала учиться летать. Нет, это ни с чем не сравнимо, когда ты паришь и воздух покачивает тебя, как в колыбели, или когда, сложив крылья, камнем ныряешь вниз и тугой прохладный ветер свистит в ушах. У нас каждая девочка только и мечтает скорее вырасти и начать летать. Нет, ваши девушки несчастные. Это очень странно, что у них нет крыльев.
        - Почему же ты удивляешься? - спросил Эрл. - Разве ты не видела, что у меня нет крыльев?
        - Но ведь ты мужчина, - протянула Гарпия, все так же глядя в огонь. - Мужчины крылатыми не бывают. Они совсем земные, даже мечтать не умеют. Живут в другой долине, копаются там в земле. Они неприятные, мы не летаем к ним никогда.
        - Но твоя мать летала же, - сказал Эрл, улыбаясь наивности девушки.
        - Может, и летала, - произнесла Гарпия, подумав. - Потому что у нее уже нет крыльев. Все девушки, которые побывали у мужчин, приходят от них пешком. Мужчины обрывают крылья. Они завидуют нашим полетам. Они вообще завистливые. Всегда голодные и ссорятся между собой. Один кричит: “Подчиняйтесь мне, я всех умнее!” А другой: “Нет, мне подчиняйтесь, я всех быстрее бегаю!” А третий: “Я всех сильнее, я могу вас поколотить!” И они дерутся между собой, им всегда тесно. Все потому, что крыльев нет. Были бы крылья, разлетелись бы мирно.
        “Какая смешная карикатура на общество! - подумал Эрл. - Действительно, вечно голодные и всегда нам тесно. Ходим и толкаем друг друга: “Посторонись, я тебе заплачу. Посторонись, я тебя поколочу!”
        - У нас и женщины такие же, - сказал Эрл. - Каждая хочет, чтобы все другие ей подчинялись и завидовали и чтобы она лучше всех была одета - красивее и богаче.
        - Понимаю, - отозвалась Гарпия. - Когда девушка возвращается от мужчин, она тоже становится злой. И сторонится подруг, и все смотрится в блестящие лужи, вешает на себя ленты и мажет красной глиной щеки. И тоже ей тесно, она все плачет и жалуется. Все оттого, что крыльев нет уже.
        - Очень странно! - повторил Эрл. - Какая-то нелепая игра природы.
        - Почему же нелепая? - возразила Гарпия. - Ведь у муравьев точно так же. А муравей, можно сказать, человек среди букашек.
        В ее огромных зрачках, зеленовато-черных, как у кошки, извивалось пламя. Она напряженно думала. Наверное, за всю жизнь ей не приходилось так много думать, как последние недели.
        - Ты не похож на наших мужчин, - произнесла она после долгой паузы. - Они маленькие, сутулые, а ты большой. Ты не станешь драться за ветку с плодами, за хижину. Возьмешь, что понадобится, и уйдешь. Я как увидела тебя, сразу поняла, что ты лучше всех. Наши мужчины такие скучные, такие крикливые. Скажи, зачем девушки летают к ним?
        - Не знаю… Любовь, наверное…
        - А что такое любовь? - Брови Гарпии очень высоко поднялись над громадными глазами.
        Что такое любовь? Столько раз в жизни Эрл повторял это слово, а сейчас не мог ответить. Что такое любовь? Все называют этим емким словом неукротимую страсть, и похрапывание в супружеской постели, и встречу в портовом переулке, и салонный флирт, и всепоглощающее чувство, ведущее на подвиг, или на самоубийство, или на самопожертвование.
        - Вот приходит такая пора в жизни, - невнятно объяснил Эрл, - беспокойство такое. И в груди щемит - здесь. Ищешь кого-то ласкового, кто бы стоял рядом с тобой. И горько, и радостно, и места себе не находишь. Так начинается любовь.
        - Понимаю, - прервала его Гарпия. - У меня бывало такое беспокойство раньше. Тогда я улетала за горы, далеко-далеко, носилась вверх и вниз, уставала, тогда успокаивалась. А теперь я прилетаю сюда, сажусь у костра, смотрю на тебя, и больше мне ничего не нужно.
        Она подняла на Эрла большие чистые глаза, как бы с немой просьбой объяснить, что же такое творится в ее душе, и Эрл отвернулся, краснея. Там, в цивилизованных странах, его считали красивым. Не раз он выслушивал полупризнания светских женщин, уклончивые, расчетливые и трусливые. Он наизусть знал, какими словами принято отвечать кокеткам, произносил их машинально. Он никогда не смущался, сегодня это случилось в первый раз. Девушку, которая не знала, что такое обман, стыдно было бы обмануть.
        3А
        После Нового года в конторе начались тяжелые дни. Оказалось, что хозяин получил на четверть процента меньше дохода, чем в прошлом году. Рождественские премии урезали. Поговаривали о больших сокращениях, каждый служащий из кожи нон лез, чтобы доказать, что именно он незаменимый работник, а все остальные - лодыри и дармоеды, без них можно обойтись шутя.
        - Знаете, какая сейчас безработица? - говорил контролер. - Люди по два года ищут место, теряют квалификацию, ходят целыми сутками по бюро найма. Лично я стар для того, чтобы поденно грузить хлопок в порту. Стар… и не сумел вовремя украсть. Был бы я вор, не дрожал бы сейчас из?за конверта в субботу.
        Счетовод вздыхал о своем:
        - По радио объявили: Манон - королева экрана - выходит за Ван-дербильта-младшего. Вот жениться бы на такой, и никакие шефы не страшны. Сколько стоит Манон? Миллионов шесть.
        - Сто тысяч за одну улыбку, - уточнил бухгалтер, - я сам читал в воскресном номере.
        - Вот видишь - сто тысяч. Улыбнулась - и обеспечила.
        Март внимал им со скукой, похожей на зубную боль. Девять лет слышал он мечты контролера о мошенничестве и рассуждения счетовода о женитьбе на богатой. И знал, что контролер никогда не решится на подлог, а на счетовода никогда не польстится владелица миллионов. Сам он давно уже не мечтал. Макал ручку в чернильницу и выводил каллиграфическим почерком: “Ячмень Золотой дождь. Сорт 2…”
        Он мало разговаривал со служащими. Мысли его спали от десяти до четырех, пока он был в конторе. Глаза тоскливо следили за часовой стрелкой: почему не двигается? Он почти не замечал, что товарищи придираются к нему, а мошенник-мечтатель (он же контролер) громко отчитывает его каждый раз, когда в контору заходит хозяин.
        И в ту субботу все было именно так, как в предыдущие дни. Март шелестел нарядами и накладными, поскрипывал пером, выводя бесстрастные, очень красивые и очень одинаковые буквы. Он был настроен благодушно, потому что была суббота, работа кончалась на два часа раньше, на два часа меньше скрипеть пером.
        Служащие писали особенно усердно. Из?за тяжелой дубовой двери, где был кабинет управляющего, доносился сердитый голос хозяина. Это было похоже на отдаленные перекаты грома в летний день.
        Потом в коридоре хлопнула дверь. Угодливо согнутая тень контролера проскользнула за перегородкой из матового стекла. Он заглянул в контору и кашлянул. Не то кашлянул, не то хихикнул:
        - Господина Марта к управляющему. Хе-хе!
        Март с замирающим сердцем взялся за медное кольцо тяжелой двери. Он переступал порог этого кабинета раза четыре в год, и всегда это было связано с ошибками, разносами, угрозами…
        Что же сегодня? Ведь он так старается сейчас, когда не стихают слухи о сокращении. Правда, ошибки могли быть. Всегда у него в голове постороннее, никак он не избавится от этой привычки.
        В кабинете управляющего высокие окна с тяжелыми занавесками из красного бархата, стены, отделанные под орех, гигантский тумбообразный стол. Обстановка внушительная, все выглядит таким устоявшимся, утвердившимся навеки. Но, войдя, Март увидел, что управляющий усмехается и на каменном лице хозяина тоже мелькает слабое подобие улыбки.
        - Мексиканец в бархатном сомбреро, - неизвестно к чему сказал управляющий.
        Контролер, проскользнувший в дверь за спиной Марта, угодливо кашлянул за спиной.
        И тогда управляющий начал читать стихи… Поэму об удалом мексиканце, который увез любимую девушку на вороном коне.
        Обернув красавицу портьерой,
        Он ее забросил на мустанга…
        Рифмованные строки очень странно звучали в устах управляющего. Он неправильно ставил ударения и терял рифму. Видно было, что после выпускного экзамена в школе ему ни разу не приходилось читать стихи. Март между тем соображал, каким образом эти куплеты могли попасть сюда. Ведь они лежали дома. Неужели он сам положил их в папку с делами? Проклятая рассеянность!
        - Так вы поэт, господин Март? Так вы поэт, спрашиваю я? Почему не отвечаете?
        Март пробормотал что-то в том смысле, что он не поэт, но иногда сочиняет из любви к прекрасному.
        - Прекрасное! Вот этот мексиканец - прекрасное?
        - О вкусах не спорят, - робко пролепетал Март.
        Он остро презирал управляющего за то, что тот нагло рассуждал об искусстве, а еще больше себя за робкий, извиняющийся тон.
        Контролер кашлянул за спиной - не то кашлянул, не то хихикнул. Март понял наконец, каким образом его стихи попали сюда.
        - Я из вас эту поэзию вышибу! - орал управляющий.
        И тогда, неожиданно для всех и для самого себя, Март отчетливо сказал:
        - Поэзию вышибить нельзя. Это врожденный дар. У некоторых его нет совсем.
        Вот такой был Март. Девять лет он терпеливо сносил мелкие придирки контролера, а сейчас самому управляющему, и при хозяине, кинул в лицо: “У некоторых… у некоторых его нет совсем”.
        Хозяин, молчавший все время, впервые шевельнул челюстью.
        - Какое разгильдяйство! - сказал он. - Тратить рабочее время на вирши. Гоните его в шею, мне в конторе не нужны поэты.
        Март ничего не ответил. А надо бы! Сказать бы что?нибудь ядовито-умное. “Вам поэты не нужны, но человечеству необходимы. А нужны ли вы - вот что сомнительно”.
        Когда?нибудь биографы напишут про Марта, как его выгнали с работы за поэзию. Имя хозяина станет нарицательным, станет синонимом невежества и тупого чванства. В полном собрании сочинений обведут рамкой поэму о мексиканце и мустанге. А потом когда?нибудь в виллу Марта придет разорившийся хозяин просить взаймы, и Март скажет ему: “Эх вы, пародия на человека! Поняли теперь, как нужны людям поэты?”
        Март шел крупными шагами, высоко нес голову, довольно улыбался. Он так ясно представлял себе униженно-просительное выражение на топорном лице босса. Молодец Март, что ничего не сказал. Повернулся и ушел с презрением. Так лучше всего.
        Весело бренча, он поднимался по лестнице к себе на четвертый этаж. И только на последней площадке подумал:
        “Все это хорошо. Но что я скажу Гертруде?”
        4
        Они принесли с собой факелы, наполнив пещеру дымом и копотью. Тени от сталактитов ушли высоко под своды, там дрожали, сталкивались, переплетались. Дальний конец пещеры скрылся в ржаво-буром тумане. И всюду на глыбах и обломках сталактитов сидели гарпии, но исключительно бескрылые: жирные неопрятные старухи или старые девы с ссохшимися палками вместо крыльев за спиной. И мужчины собрались. Видимо, сюда их провели тайными ходами. Мужчины были все низколобые, кривоногие и лохматые, тоже большеглазые и Прямоносые, но милый облик Гарпии как-то карикатурно искажался в них. Бросался в глаза вождь - с выпяченной челюстью и покатым лбом гориллы. Возле него стоял жрец в соломенной юбке, расписанный от макушки до пят, и еще какой-то худосочный юноша, глаз не отрывавший от Гарпии, Гарпии Эрла. Она была единственная крылатая тут, прочих девушек не допустили - видимо, оберегали от соблазна.
        Высокая седая старуха с палками, болтавшимися за спиной, ударила в барабан.
        - Горе тебе, чужеземец, - воскликнула она. - Горе тебе, укравший крылья!
        Потом жрец вышел вперед. Время от времени подскакивая и завывая, он произнес речь. Так как фразы были короткие и каждая повторялась раз по пять, Эрл кое?как уловил смысл. Жрец говорил, как счастливы птицы-девушки, собирающие цветы на лугах, порхающие в свежих дубравах, и как подл, как гнусен, как зловреден хитрый чужеземец, тайком пробравшийся в их страну, чтобы обманом втереться в доверие девушки Гарпии и лишить ее крылатого счастья, возможности порхать в дубравах и собирать цветы.
        - Вы посмотрите на это чудовище! - кричал колдун. - Посмотрите на этого зверя! Только злыми чарами мог он привлечь к себе сердце невинной девушки. Но мы лишим колдуна силы… Выбьем из него волшебные чары.
        Сначала Эрл хотел оправдываться, собирал весь свой запас гарпийских слов, чтобы объяснить, что он попал в их страну не нарочно, жаждет отсюда выбраться и больше ничего. Но где-то в середине речи жреца он понял, что оправдания не имеют смысла. Он приговорен заранее, все это сплошная комедия, такая же, как и в цивилизованных судах. В чем его обвиняют, в сущности? В том, что он хотел лишить Гарпию крыльев. Но ведь сами же они обрывают крылья у своих девушек, только об этом и мечтают. Просто он соперник, чужак, и его хотят уничтожить. Так что же он будет спорить с похотливыми ревнивцами, со своим соперником, который глаз не сводит с Гарпии, со всеми этими ханжами, охотно отдавшими свои крылья, и с теми, которые жаждали, но не сумели отдать? Он культурный человек, не к лицу ему унижаться перед этим первобытным сбродом.
        - Признаешься, что ты колдун? - спросил жрец.
        Эрл молчал презрительно.
        И тогда похожий на гориллу вождь шевельнул челюстью:
        - Смерть ему! Мне не нужны колдуны в моей стране.
        И вся толпа завыла, заревела, заулюлюкала:
        - Смерть! Смерть! Смерть!
        Эрл молчал презрительно. Думал только об одном: не унижаться!
        Десятки крючковатых пальцев впились в мускулы Эрла. Его поволокли по воздуху. В яростном экстазе женщины кусали и щипали его. Кто-то затянул хриплым голосом песню, где повторялись одни и те же слова:
        Ты украл мои крылья,
        Попробуй на них улететь!
        Толпа вынесла Эрла на площадку, подтащила к краю пропасти. Эрл вновь увидел подернутую дымкой цветущую долину гарпий и кольцо неприступных гор, за которыми скрывалось заходящее солнце. Для Эрла навсегда скрывалось.
        И он понял, какая ему уготована казнь. Сейчас его сбросят со скалы, именно об этом и говорила песня. Он жадно вдохнул воздух, свежий, насыщенный горной прохладой, протянул руки к уходящему малиновому закатному солнцу. Остро захотелось жить. Эрл невольно рванулся…
        Гарпии захохотали. Смех их был похож на зубовный скрежет.
        И в эту секунду Эрл перешел мысленно черту жизни. У него осталось только одно желание: умереть так, чтобы не было стыдно.
        - Поставьте меня на ноги, - тихо сказал он. Почему-то эти спокойные слова были услышаны за всеобщим улюлюканьем.
        С трудом сохраняя равновесие на связанных ногах, Эрл сделал несколько шажков к краю бездны.
        - Вы еще пожалеете, прокля… - крикнул он. И тогда жрец с хохотом толкнул его в спину.
        Воздух расступился с резким свистом. Летя вниз, на острые камни, Эрл в последний раз услышал:
        Ты украл мои крылья,
        Попробуй на них улететь!
        4А
        Каждый день с утра Март надевал свой последний приличный костюм и отправлялся на поиски работы. Входил в бесчисленные двери, робким голосом осведомлялся, нет ли места. Это было унизительно - просить незнакомых людей. Ему казалось, что он протягивает руку за куском хлеба. А незнакомые люди - работовладельцы, - глядя на него свысока, смеялись почему?то: “Работу? Да ты, парень, как видно, шутник. Какая же работа в наши времена?” Другие отвечали раздраженным деловым тоном: “Нет работы, нет, идите, не мешайте!” Март извинялся и уходил, смущенно краснея, - помешал занятым людям, неудобно.
        Почти всюду у Марта спрашивали рекомендации и, в сотый раз рассказывая, почему их нет, Март все еще смущался и бормотал что-то невнятное. Конторщики глядели на него подозрительно, говорили: “Подумайте, как интересно! Ну что ж, зайдите к нам в конце лета, а еще лучше - в ноябре, если не найдете к тому времени места”. Не сразу решился он отнести в редакцию свои стихи. Редакторы были очень вежливы. Никто не сказал Марту, что он бездарность. Редакторы отказывали иначе. “Стихи? - говорили они. - Стихами мы обеспечены на три года вперед. Каждый мальчишка пишет стихи, и все про любовь. Вы нам принесите фельетончик позабористее, скажем, о деревенском остолопе, впервые попавшем в столицу. Такой, чтобы все за животики держались”. Или же: “Эти стансы-романсы-нюансы всем надоели, их никто не покупает. Дайте нам роман о ловком шпионе, побольше крови и секса. И покажите рядом сыщика, благородного, смелого, сверхчеловека. Парни не хотят идти в полицию, надо их привлечь”. Или: “Выдумки нынче не в моде, читатель требует подлинности. Вы раздобудьте подлинный материальчик о простом нашем парне, который волей и
настойчивостью сделал себе миллионы. Факты, снимки, документы!”
        Разве Март не пробовал? Пробовал. Не получалось. Вот материальчик о том, как люди теряют последние гроши, он мог бы принести хоть сейчас.
        А недели шли, и деньги текли, и работы не находилось.
        Наконец Маргарита, сестра Герты - та, что танцевала в обозрении “100-герл-100” седьмой справа во втором ряду, - вспомнила, что у нее есть хороший знакомый, брат которого встречается в одном доме с бывшим хозяином Марта. Март возмутился: “Унижаться перед старым хозяином? Ни за что!” Но у Герты были такие печальные глаза, что Март не выдержал, дал согласие. И Маргарита поговорила с хорошим знакомым при первом же удобном случае, и знакомый поговорил с братом, и брат поговорил…
        Однажды, это было в тот день, когда в Стальной компании он дожидался шесть часов, чтобы услышать: “Приходите через полгода, мы будем строить новый корпус, возможно, понадобятся люди”, Герта встретила его на пороге с поджатыми губами. И она вошла за ним в комнату молча, и каблуки ее стучали жестче, чем обычно.
        - У Маргариты ничего не слышно? - устало спросил Март, вешая шляпу на вешалку.
        Герта уперлась руками в бока. На щеках ее проступили красные пятна.
        - Слышно! - недобрым голосом произнесла она. И добавила без перехода: - Значит, ты все еще пишешь стихи?
        Март с удивлением посмотрел на нее. Ведь Герта знала, что он пишет стихи. Он столько посвящал ей, когда они еще не были женаты! И Герта гордилась этими стихами, переписывала себе в альбом, читала на любительских вечерах.
        - Пишешь стихи! - кричала Герта. - Женатый человек, виски седые - и туда же… Как мальчишка! Вот полные ящики бумажек… Вот они… Вот они! Или ты думаешь кормить меня, продавая эту макулатуру сборщику утиля? Красотка, завернутая в занавеску! В каком притоне повстречал ты эту цветную потаскушку?
        Герта рванула ящик стола, аккуратно сложенные стопки листков разлетелись по полу. Выхватила другой ящик, не удержала, уронила.
        Надо было знать Марта, чтобы понять, какая ярость охватила его. Он никогда не возражал Герте, соглашался, что он неумный, неловкий, неудачник. Но эти бумаги были лучшей частью его “я”. Они оправдывали его существование. И вот теперь Герта топчет ногами это лучшее “я”.
        Он оттолкнул ее. Герта упала, вероятно нарочно, ударилась головой о стену и некоторое время смотрела на мужа больше с удивлением, чем с обидой. Никогда она еще не видела его в таком гневе. Потом, спохватившись, Герта заплакала громко.
        Март молча подбирал и складывал листки.
        - Несчастная я, - всхлипывала Герта. - Вышла замуж за лодыря, за сти-ихоплета… Загубила свою молодость… Режиссеры делали мне предложение, умоляли выйти замуж. Всем отказывала ради этого… этого…
        Она плакала и время от времени поглядывала на мужа. Почему Март никак не реагирует на слезы? И почему смотрит таким странным взглядом? Он же извиняться должен, вымаливать прощение, обещать исправиться.
        А Март смотрел на Герту с ужасом, не понимая, не узнавая, и думал, сокрушаясь: “Совсем чужая, совсем чужая!”
        5
        “Раз… два… три…”
        Кто знает, почему мозг Эрла вздумал отсчитывать секунды падения. И кто сочтет, сколько воспоминаний пронеслось в мозгу, пока Эрл летел, кувыркаясь и ведя счет.
        Перед глазами кружились в беспорядке мазки белого, голубого, охристого, зеленого… И точно так же кружились обрывки воспоминаний: Эрл на крикетной площадке, Эрл у гроба матери, Эрл у классной доски, Эрл в тропическом лесу… А мозг продолжал отсчитывать: “Пять… шесть… семь…”
        Солнце блеснуло в глаза, затем тень закрыла его. Сзади что-то ударило, подтолкнуло. Совсем близкая земля мелькнула рядом и ушла. Эрл закрыл глаза.
        - Не бойся, милый… - Голос юной Гарпии звучал над ухом. - Я унесу тебя далеко-далеко. Глупые, они заперли всех крылатых девушек. Мы одни в воздухе, нас никто не догонит.
        Сердце Эрла наполнилось благодарностью и нежностью. Какая смелая, какая самоотверженная девушка! Она вовремя прыгнула со скалы, догнала Эрла, пикируя, подхватила на лету…
        - Ничего, - шептала Гарпия, задыхаясь. - Мне совсем не тяжело. Мне так радостно! Только не двигайся, прошу тебя.
        Эрл старался не двигаться, старался не дышать. Так стыдно было, что он совсем не может помочь нежной девушке, висит в ее руках, как мешок, связанный веревками.
        Он глядел вниз как бы с невидимой башни. Под ним, метрах в десяти от его ног, медлительно проплывали верхушки деревьев, щербатые скалы, водопады, лужайки. И когда прошел первый страх и прекратилось головокружение, Эрл понял, какое счастье досталось девушкам-гарпиям вместе с крыльями.
        Это не имело ничего общего с полетом в пропахшей бензином кабине натужно ревущего самолета, откуда леса и поля выглядят лиловатыми пятнами разных оттенков. Отсюда, с малой высоты, лес показывал им свои интимные тайны. Эрл увидел огромную кошку - ягуара, который точил когти, царапая кору. Деревья повыше они огибали, плыли по извилистым лесным коридорам. И обезьяны, лохматые лесные акробаты, сопровождали их, прыгали по веткам, перебрасывая тело с руки на руку. Питон, дремлющий на суку, приподнял голову. Эрл поджал ноги, чтобы не задеть его.
        Гарпия дышала с хрипом, ее горячее дыхание грело затылок, пальцы все больнее впивались под мышки. Несколько раз она пробовала ногами обхватить нога Эрла, но ей не удавалось это. При последней попытке она чуть не выронила Эрла, даже зубами ухватила его за волосы.
        “Боже, как она удерживает меня? - думал Эрл. - Целых семьдесят килограммов на вытянутых руках”.
        - Брось меня, лети одна!
        Гарпия лишь тихонько рассмеялась:
        - Бросить? Ха! Мне тяжело, но… я люблю.
        …На следующий вечер они сидели на берегу океана. Гарпия задумчиво смотрела, как валы набегают на берег, крутыми лбами стараются протаранить скалы и разлетаются каскадами шипящих брызг. Морская даль отражалась в синих зрачках Гарпии.
        - Как велик твой мир! - говорила она Эрлу. - Какая я крошечная у твоих ног! У меня жжет в груди и сердце ноет, когда я смотрю на тебя. Это и есть любовь, да?
        Что мог сказать Эрл? Он и сам не разобрался в своих чувствах. Любил ли он? Да, да, да! Но ведь еще вчера поутру он снисходительно посмеивался над Гарпией, мысленно называл ее наивной дикарочкой. Нет, это было не вчера. Тогда он не знал еще, что такое подвиг любви. Всей его жизни не хватит, чтобы отплатить Гарпии. Он покажет ей мир, приобщит к культуре, научит всему… Он обеспечен, у него есть все, чтобы осчастливить любую девушку.
        - Я хочу смотреть тебе в глаза, - шептала Гарпия, - днем и ночью. И завтра, и всегда… Только смотреть в глаза. Это и есть любовь, да?
        Эрл нагнулся и поцеловал ее в губы.
        - Еще, еще! - Голос ее был сухим и жадным. - Милый, это и есть любовь, да? Я хочу быть счастливой, целуй меня, рви крылья, мне они не нужны больше.
        Эрл увидел у самого лица бездонные расширенные зрачки, и на мгновение ему показалось, что он чужой здесь, что Гарпия тут одна, наедине со своей беспредельной любовью…
        Через три дня они пешком добрались до порта, а еще через неделю пароход увез их на родину Эрла.
        5А
        У Марта были золотые часы, у Гертруды - браслет и жемчужное ожерелье. Конечно, все это пришлось заложить. Потом Март продал пальто, затем кое?что из мебели. В комнатах стало просторно и неуютно. Они перебрались в другой квартал, чтобы меньше платить за квартиру.
        Потом пришлось продать выходной костюм, выкупить драгоценности и тут же продать их. Почему-то эта операция кормила их не больше месяца. Где-то рядом, в том же городе, жили сотни людей, которые наживались и богатели, продавая и покупая. Как они богатели, для Марта оставалось тайной. Он продал все, что у него было, но не нашлось вещи, за которую он выручил бы больше четверти цены. Даже знаменитые акции гватемальских рудников пошли за пятнадцать процентов номинала.
        История падения Марта была долгой и скучной. Для всех - скучной, для Герты - раздражающе-глупой, а для самого Марта - полной горьких переживаний. К двум часам дня обессиленный от унижений Март возвращался домой. Гертруда встречала его на пороге настороженным взглядом. Но не спрашивала ничего. По лицу видела, что он вернулся ни с чем.
        И легче было, когда Герты не было дома, не было молчаливого упрека в ее глазах. К счастью, в последнее время это случалось все чаще. Герта уходила к своей сестре Маргарите. И на здоровье! У Марта не было никаких претензий. Там она могла по крайней мере сытно пообедать.
        Дома Март садился у окна, глядел на серое городское небо и мечтал. Мечтал о тех временах, когда его признают и люди будут гордиться, что встречали его, пожимали руку, жили на одной улице с ним. В предвкушении будущей славы Март счастливо улыбался. Жаль, что Герта не могла разделить его мечты. Во-первых, она не верила в них, а во-вторых, счастье ей нужно было сейчас, немедленно, пока не ушла молодость.
        А однажды Март не пошел искать работу, просто не пошел. Был жизнерадостный весенний день, когда счастливое солнце улыбалось в каждой лужице, и Марту не захотелось в этот день унижаться. Он выбрал далекий скверик, подобрал старую газету, уселся на скамейку. Улыбался солнцу и думал, что ничего не скажет жене. Сил не было, и мужества не было. Пусть будет однодневный отпуск. Днем больше, днем меньше, какая разница?
        И вдруг в конце аллеи он увидел Гертруду. Она шла рядом с сестрой, оживленно разговаривала с ней. У обеих в руках были новенькие желтые чемоданы. Наверное, Маргарита уезжала на гастроли, как обычно, и Герта провожала ее. Март едва успел закрыться газетой. Женщины прошли совсем близко и не узнали его. Удалось избежать ненужных объяснений с женой и язвительных колкостей свояченицы. Солнце погасло. Март вышел из сквера. Часы на перекрестке показывали без пяти час. Пожалуй, можно идти домой. Вряд ли Герта вернется скоро.
        Через четверть часа он был в своей пустынной квартире. Какой мрачной стала она! В последнее время Герта даже не убирала, говорила, что не стоит трудиться ради такого мужа. Март не обижался. Верно, он виноват перед ней, но вину он исправит. Нужно только немножечко терпения и спокойной работы.
        Он воровато глянул в окно, не возвращается ли жена, вынул из?под макаронного ящика клеенчатую тетрадь и начал писать.
        6
        Эрл встретился с Риммой ровно через год после своей свадьбы с Гарпией.
        В первый раз расстался он тогда с молодой женой. Гарпия не переносила морской качки, и Эрл воспользовался этим (да, воспользовался!), чтобы поехать на курорт одному
        Стыдно сказать, но он немножко стеснялся появляться в обществе с Гарпией. Гарпия была мила, но чудовищно наивна и невоспитанна, она всегда ставила его в неловкое положение. Притом у нее не исчезли еще мощные мясистые наросты на спине, где прежде были крылья, и Эрлу приходилось постоянно слышать недоуменные вопросы, что он, собственно, нашел в этой горбатой красавице с греческим профилем.
        Конечно, Гарпия любила его, очень любила. Так забавно было возиться с ней, словно с маленькой девочкой, показывать, как обращаться с водопроводным краном и со штепселем, пугать ее радиоприемником, катать в автомобиле по городу, ошеломлять магазинами. Незаметные детали нашего быта: стул, карандаш, мыло - все это было проблемой для нее.
        Гарпия очень старалась приобрести навыки культурной женщины, ей так хотелось угодить мужу! Но почти каждый день, приходя домой, Эрл получал доклады от экономки: “Мадам изволит спать на полу в гостиной. Она говорит, что так прохладнее… Мадам напустила воды в ванну и забыла закрыть кран. Паркет испорчен в трех комнатах…”
        И в строгих глазах старушки Эрл читал осуждение: “Человек из хорошей семьи… и такая жена!”
        Гарпия была необычайно мила, но Эрлу не с кем было посоветоваться о делах, получить поддержку в трудную минуту, не с кем поделиться удачей. Гарпия просто не понимала, чем он занят. Поцелуи… и только.
        И сюда, на курорт, два раза в неделю приходили реляции экономки: отчеты о затратах и сообщения о проказах жены. А в конце старательные и корявые буквы: “Дарагой муш. Я тибя очень лублу. Прии-жай скорей”.
        Эрл с умилением читал эти каракули и чувствовал, что на расстоянии он любит Гарпию гораздо больше.
        Римма Ван-Флит была очень богата, богаче Эрла, и очень умна, пожалуй, умнее его. Она великолепно плавала и играла в теннис, немножко пела, немножко рассуждала о литературе, все это делала превосходно для дилетанта, но всерьез она занималась только любовью.
        Она была хороша собой: огненно-рыжие волосы, тонкий острый нос, красота острая, вызывающая. И брови, подбритые чуть тоньше, чем нужно, губы, намазанные чуть ярче, декольте чуть глубже, чем принято, платье чуть прозрачнее, чем прилично. Зато каждый мог видеть, какая у нее красивая спина и плечи. А спина была человеческая, нормальная, без мясистого горба.
        - Все говорят о вашей будущей пьесе, - сказала она Эрлу при первом знакомстве. - Твердят, что вы затмите Шекспира и Эсхила.
        И Эрл получил возможность, такую приятную для автора, рассказать о своих замыслах и затруднениях. Римма слушала, неумеренно восхищаясь, и время от времени вставляла замечания, которые поражали Эрла меткостью и остроумием.
        - Вам нужно самой писать, - сказал он Римме.
        Собеседница его засмеялась особенным грудным смехом, воркующим и многозначительным:
        - Что вы, ведь я только женщина, и ум у меня женский, пассивный. Мое дело чувствовать талант, понимать, восхищаться, любить его… творчество.
        Римма была возбуждена, у нее блестели глаза, щеки заливал румянец. Говорили как старые знакомые, переходя с темы на тему, все не могли наговориться. И о любви с первого взгляда, и о родстве душ, и о взаимном понимании, и о том, как редко встречается в жизни настоящее чувство…
        Потом они каким-то образом оказались на пляже. На жемчужном песке лежали четкие тени пальм. Луна расстелила свой золотой коврик на стеклянной поверхности моря. Зыбь колыхалась у берега, рокотали камешки. Римма на тонких каблучках не могла идти по песку, завязла и хохотала над своей беспомощностью.
        Эрл взял ее на руки. Бледное лицо женщины сразу стало серьезным. Эрл понял, что пора ее поцеловать.
        Утром он послал жене телеграмму:
        “Доктора настойчиво советуют морское путешествие. Знакомые приглашают на яхту. Напишу подробно”.
        Но он так и не написал. По телеграфу легче было лгать.
        Прошел еще год. В отдаленном австралийском порту Эрл, не простившись с Риммой, сел на встречный пароход, чтобы вернуться домой. У него было чувство, будто он выбрался из гнилой лужи и никак не может отмыться. Вся эта грязь с Риммой, ее мужем, предыдущим любовником, случайными знакомствами. И скандальные статьи о мнимых оргиях и выдуманных дуэлях. И все - на первых страницах газет… Как он мог попасть в эту трясину?
        Но по мере того как пароход приближался к дому, настроение Эрла улучшалось, будто морские ветры стирали с его губ следы поцелуев Риммы. Как-то поживает его Гарпия? “Дарагой муш, приижай скорей”. Вот и приезжает… с опозданием на год.
        Только бы Гарпия ничего не знала. Счастье еще, что она не читает газет. Эрл не верил в бога, но сейчас он горячо молился, упрашивая небесные силы скрыть его похождения. Давал обещание любить жену вечно, сделать ее жизнь радостной. И хорошо бы, чтобы у них были дети, лучше девочки. Пусть порхают по саду, а они с Гарпией будут стареть и радоваться, на них глядя.
        И вот с замирающим сердцем Эрл вступает в собственный дом.
        Старая экономка хмурит брови, встречая его. Взгляд у нее укоризненный. Уж она-то читает газеты. Наверное, знает все.
        Эрл отводит глаза, небрежным тоном спрашивает:
        - Ну, что дома? Наша проказница здорова?
        И ему страшно хочется услышать что?нибудь о наивных проделках Гарпии: посадила цветы в картонку от шляпы, поливала сад горячей водой.
        Экономка медлит, зачем-то подводит Эрла к диванчику, придвигает сифон с содовой, уговаривает держать себя в руках. Эрл начинает догадываться.
        - Она… она узнала? Экономка кивает головой.
        - Ничего не поделаешь, все говорили об этом. Я старалась скрыть, как могла. Но однажды ночью она прибежала ко мне в слезах и сказала: “Я знаю, он не любит меня больше”. И она плакала целую ночь, и у нее сделалась горячка, и мы боялись за ее жизнь целый месяц. А потом она выздоровела и стала, извините меня, довольная и веселая. И песни пела, звонко так, и в спальне запиралась. А я, простите, поглядела однажды в щелку, что она делает. Представьте себе: она шила платье из белого муслина и все примеряла перед зеркалом. А на спину сделала крылышки, сначала маленькие, как у бабочки, а потом побольше, а потом уж совсем громадные. И мы не знали, что она не в себе, даже радовались, что занятие нашла. А как-то ночью она поднялась на башню и прыгнула в воду.
        Эрл вскочил и обнял плачущую старушку.
        - Она жива! - воскликнул он. - И я найду ее. Просто у Гарпии выросли крылья, и она улетела.
        Старушка положила ему на лоб сухую руку.
        - Что вы, побойтесь бога! Разве она птица, чтобы летать?
        6А
        Солнце зашло за кирпичную стену, и в комнате стало сумрачно. В предвечерней тишине особенно явственно звучали голоса мальчишек, игравших в войну на мусорной куче. Издалека доносился благовест. А Март все писал и писал, горбясь над подоконником, почти не видя букв и не желая отвлечься, чтобы зажечь свет. Никогда ему не писалось еще так легко и свободно. Он отчетливо видел перед собой эту ненавистную рыжую Римму и заурядного Эрла, похожего на него самого, только богатого и благополучного, и удивительную Гарпию, несущуюся над морем на перламутровых крыльях.
        Наконец Март дописал заключительные слова главы, выпрямился, провел ладонью по лбу, как бы стирая фантастические образы, и сладко потянулся, возвращаясь к действительности. Несколько секунд радостный подъем творчества еще бодрил его. Потом он вспомнил о бедности, безработице и Герте.
        Где же Гертруда? Сколько времени можно провожать сестру?
        Он зажег свет и заметил возле зеркала приколотую к салфетке записку:
        “Дорогой Март!
        Я долго ждала и терпела, но больше не могу. Ты сам понимаешь, что жить так невозможно. Тебе самому без меня будет легче. Если бы ты любил меня достаточно и думал обо мне, ты давно нашел бы в себе энергию, чтобы устроиться как следует.
        Прощай, будь счастлив по-своему. Не старайся отыскать меня. Это будет неприятно нам обоим.
        Герта”.
        Март перечитывал записку и никак не мог пенять, что это значит: “неприятно обоим” или “устроиться как следует”? И, только взглянув на разбросанные вещи, он все осмыслил и застонал, схватившись за голову!
        Ушла! Убежала! Улетела, как Гарпия!
        Он недостаточно любил Герту, и она улетела.
        7 И 7А
        Больше Март не написал ни слова. Он не знал, как кончить рассказ.
        По первоначальному замыслу Эрл должен был очнуться после болезни, вся история Гарпии оказывалась бредовым сном. Но теперь Март понял, что такой конец был бы фальшивым. Гарпия не была, не могла быть миражем. И Эрл не должен был отступиться, легко расстаться с ней, как с сонным видением. Он обязан был искать ее, как Март искал Герту.
        Должен был ходить к Маргарите и что-то выведывать, стойко вынося насмешки. Должен был навещать дядей, теток и прочих самодовольных родственников, хитря, задавать им наводящие вопросы, ловить на противоречиях, внимательно осматривать комнаты в поисках забытой на диване косынки - улики, свидетельствующей о спрятанной Герте. Должен был, притаившись за оградой, ждать, не мелькнет ли за окошком силуэт жены. И дарить медяки соседским мальчишкам и выспрашивать, не видали ли они блондинку в клетчатом жакете.
        “Если бы ты любил меня достаточно…” - писала она. Март и сам только теперь понял, как он любит жену. Он мог быть резок, мало говорил ей ласковых слов, но как же она не понимала, что и нудная работа в конторе, и сверхурочные, и подарки родственникам, и унизительные поиски работы - все делалось ради нее. И даже стихи, которые она не ценила, и даже эта тайком написанная повесть о Гарпии - все было для того, чтобы получить ее признание.
        А теперь Март перестал искать работу. Работа больше не интересовала его. Он продавал последние вещи и на вырученные деньги давал объявления в газеты. А время тратил на хождение по знакомым, у которых мог случайно встретить Герту.
        Они с Эрлом очень беспокоились о своих женах. Ведь и Герта, как Гарпия, совсем не знала практической жизни. Что она видела, в сущности, кроме кухни, портних и универсальных магазинов? Каждый мог ее обмануть, каждый мог обидеть.
        Март часами ломал голову, угадывая, куда они делись. Он ходил на вокзалы и в порт. В порту кто?нибудь мог видеть Гарпию. По всей вероятности, она полетела на родину. Это было безумие - лететь за тысячи километров на слабых, заново выросших крыльях, но ведь у нее не было ни малейшего понятия о географии. А если буря? А если она потеряла направление? Сколько может лететь над океаном слабая женщина? Она была такая нежная, лицо еще хранило воспоминание о ласке ее мягких рук.
        Нужно было побороть застенчивость и каждого служащего, каждого матроса в порту спрашивать о Гарпии. И ничего, если люди смеются в глаза и отвечают издевательски: “Крылатая женщина? Как же, знаю. Она подает пиво в баре за углом”. И не надо бояться насмешек в отделах объявлений. Пусть печатают слово в слово: “Размах крыльев шесть - восемь метров, клетчатый жакет, блондинка высокого роста, греческий профиль”.
        Пусть смеются. Прочтет кто?нибудь, кто ее видел…
        Днем и ночью Эрла мучил кошмар. Он видел, как истомленная Гарпия, тяжело двигая крыльями, летит над волнами. Полет ее неровен. Она рывком набирает высоту и устало планирует к воде. Грузные валы протягивают жадные губы, лижут кайму платья. Пена, как голодная слюна, течет по гребням. Гарпия отдергивает ногу, коснувшись холодной воды, судорожно машет тяжелыми, набухшими от брызг, разъеденными солью крыльями, шлепает ими по воде, бьется в смертельном испуге…
        - Эрл! - кричит она пронзительно. - Эрл!
        …Марту было до слез жалко Гарпию. Он сидел с ногами на неубранной кровати, жадно тянул окурки, чтобы успокоиться. Он не хотел, чтобы Гарпия утонула. Ведь она же такая сильная, целый день несла по воздуху Эрла - взрослого человека. Правда, тогда была любовь… и хорошая погода.
        А какая была погода на этот раз? Впрочем, путь дальний, всякие могли быть перемены. В тропиках часты циклоны. Вспомнить бы число, послать запрос в бюро погоды. Какое же было число?
        Ах да, никакое. Он все выдумал.
        А когда ушла Герта, был весенний день, солнечный и ветреный. В городе-то было приятно, свежо, а в океане, наверное, разыгралась настоящая буря. Клетчатый жакетик Герты в мгновение превратился в холодный компресс. Герта так боялась простуды…
        Но ведь не она летела. Летела Гарпия.
        А если Герта не улетела, почему же он не может ее разыскать?
        Однажды Марту приснился сон. Он шел с Гертой по волнолому. И вдруг у Герты за спиной оказались перламутровые крылья, громадные, метров восемь в размахе. И Герта была оживленна.
        “Сейчас я полечу, - говорила она. - Вам, мужчинам, не дано такое счастье. Вы слишком много едите, у вас животы тяжелые. Жадность держит вас на земле. Если бы ты научился не есть…”
        Вот такой был сон. А может, это был и не сон, потому что дня через два на том же волноломе Март встретил зеленого матроса, который сказал ему, что он замечал, не раз замечал крылатую женщину над заливом. “Вы можете видеть ее в сумерки, - добавил он. - Она часто залетает сюда”.
        Очень странный человек был этот матрос. Лицо у него было какое-то мутное и меняющееся, по нему струилась вода. И, поговорив с Мартом (правда, он называл его Эрлом, но Март не протестовал, он, в сущности, имел право на это имя), матрос, как был, в одежде, спустился с волнолома в воду. Рядом стояли кочегары с французского парохода и негритянка - торговка бананами, но никто из них не удивился. Видимо, таковы были повадки зеленого матроса.
        После этого, выполняя совет Герты, Март старался не есть ничего. В голове у него было светло, как-то по-праздничному чисто. А тело стало легким, невесомым, по земле уже трудно было ходить, ветер отрывал его от асфальта. И Март понимал, что скоро, когда ветер будет посильнее, он сможет полететь за женой.
        Однажды поздно вечером он сидел в порту (теперь он уже никуда не уходил отсюда). Разыгрывалась непогода. Тяжеловесные оливковые валы напирали плечом на волнолом, и брызги летели шрапнелью в небо, где неслись, задевая за мачты, клочья дымчатых туч. Барки со спущенными парусами топтались у причалов, стонали, охали, лязгали якорными цепями.
        И вдруг Март увидел ее. Она летела над водой очень низко, задевая гребни намокшими крыльями. Волны лизали кайму ее платья, клетчатый жакет намок, превратился в холодный компресс. Герта кашляла, испуганно поджимала ноги, рывком старалась набрать высоту и тут же устало планировала вниз.
        Вот она над самой водой. Черный вал нависает над ее спиной… Обрушился! Герта бьется на воде, беспомощно ударяя слипшимися крыльями.
        - Март, - кричит она пронзительно. - Март!
        Март протягивает к ней руки. Порыв ветра поднимает его. Март летит, Март плывет на помощь любимой.
        Горькая вода плещет в лицо, льется в рот, соль ест глаза. Март бьет руками по воде и по воздуху…
        И это конец рассказа о крыльях Гарпии.
        МЕСТОРОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ
        Некогда, в середине XX века, жил да был в Крыму скромный учитель химии по фамилии Десницкий. Будучи энтузиастом науки, старшего своего сына он назвал Радием, второго - Гелием. Третий должен был стать Калием или Фосфором, но он родился, когда отец был в области на курсах повышения квалификации. И отсталая бабушка-ретроградка самовольно записала младенца Иваном.
        Впрочем, все это присказка. Лично я не встречался с Радием Десницким - он работает зоотехником где-то в Белоруссии, награжден орденом за отличные показатели по привесу. Только на фото я видел Ивана Десницкого; Иван служит на действительной в Тихоокеанском флоте и намерен остаться на сверхсрочную. Речь пойдет о Гелии Десницком, исключительно о Гелии.
        Мы познакомились заочно, и знакомство это было крайне неприятным. Мне было 26 лет тогда, я только что поступил в аспирантуру по кафедре цетологии. Не путайте, пожалуйста, с цитологией, все путают обычно. Цитология - наука о клетке, а цетология - наука о китах. Так вот я не клетковед, а китовед. И шеф мой, главный кит в китоведении, сказал мне на одном из первых же занятий:
        - Юноша, тут ко мне пристают журналисты, чтобы я написал что?нибудь забавное о китообразных. Некогда мне, честное слово. Сделайте это за меня, дружок.
        Я воспринял это как учебное задание. Шеф мой был знаменит как своеобразный педагог: он считал основной своей задачей затруднять жизнь подшефным. Так и говорил: “Кого я не обескуражу, тот от науки не отступится”. Возможно, писание популярных статей входило в его систему воспитания твердости духа у аспирантов.
        Но в данном случае я взялся за дело с охотой. В моей семье к печатному слову относились с благоговением, писательский труд почитали наиблагороднейшим. Теперь и я как-то прикасался к элите пишущих. С удовольствием я подбирал наглядные примеры и наглядные иллюстрации, старательно считывал типографские черновики, всякие там гранки, верстки, сверки. Очень солидно выглядел мой текст в наборе, гораздо солиднее, чем в рукописи. А когда вышел журнал, я нарочно положил его на стол, чтобы все знакомые (девушки, в частности) сразу увидели четкую подпись: “Ю. Кудеяров” - и прониклись бы ко мне почтением.
        Недели не проходит, присылают из редакции пакет: “Уважаемый тов. Кудеяров, просим ответить читателю…” И прилагается письмо какого-то Г. Десницкого, директора Дома техники в Приморском, Крымская область. Этот юный техник, видите ли, считает, что я неясно излагаю принципы борьбы за существование.
        Ну, если человек не понимает, надо растолковать. Я послал ему письмо на шести страницах с подробнейшими цитатами из Дарвина и Тимирязева. В ответ получаю десять страниц, тоже с цитатами из Дарвина и Тимирязева, примерно в таком тоне:
        “Не желая считаться с фактами, автор бездумно изображает мир животных какой-то свалкой горлодеров, игнорируя многочисленные факты взаимопомощи в семье, стае, стаде, сожительства разных видов… Единственное оправдание Кудеярова в том, что и более компетентные авторы склонны, не вдумываясь, цитировать Дарвина, прикрывая отсутствие собственных наблюдений авторитетом великого ученого…”
        И далее: “Если бы автор взял на себя труд просмотреть последние материалы по бионике, в частности мой патент № …, он не позволил бы себе придерживаться устаревшего, давно разоблаченного взгляда на причины обтекаемости кожи дельфинов…”
        Сейчас?то, задним числом, успокоившись, я понимаю, что мой злопыхатель был прав по крайней мере наполовину. Природа так обширна, что в ней хватает места и для правил, и для исключений. Есть в мире животных борьба, есть и содружество, как и среди людей. И все это связано и спутано. Голодные волки объединяются в стаю, чтобы совместно добыть оленя, но если олень ранит одного из волков, собратья рвут на части раненого собрата. Быки отважно охраняют телят, а крокодилы пожирают свое потомство. Львица кормит своего супруга, а паучиха съедает. Всякое бывает в природе.
        Но тогда, обиженный и распаленный, я написал читателю Г. Десницкому огромный трактат, доказывая, что он не понимает Дарвина; ответный трактат был в сто раз злее. И на следующую статью, появившуюся уже в специальном журнале, я немедленно получил ехиднейшее письмо. Так что пришлось мне отныне, приходя в редакции, всякий раз предупреждать: “Извините, я вам напишу, но, к сожалению, меня преследует некий совершенно некомпетентный, малограмотный гражданин…”
        И нередко узнавал, что этот некомпетентный гражданин не оставляет вниманием и других авторов.
        Прошло года полтора. За это время я сдал минимум и выбрал, преодолевая сомнения шефа, тему для диссертации: “К вопросу о физиологии контактов в сообществе некоторых китообразных”. В переводе на русский это означает: “Изучение языка дельфинов”. Но в науке не принято давать чересчур определенные названия - это несолидно выглядит. А вдруг языка-то нет?
        И вот, когда мы обсуждали сроки, весьма сжатые, шеф сказал небрежно, как бы между прочим:
        - Юноша, тут ко мне звонят из кино, просят, чтобы я выступил у них на конференции. Некогда мне, честное слово. Поезжайте, скажите там, чтобы нашу тематику не игнорировали. Вы же у нас специалист по художественному слову и образу.
        Поехал я без особенного удовольствия. Моя тяга к искусству поубавилась за последние годы, не без помощи Г. Десницкого. Но просьбы шефа надо было понимать как приказы. Может быть, умение выступать на конференциях входит у него в программу обучения аспирантов…
        Ну вот, сижу я в президиуме, слушаю, как выступают опытные люди: режиссеры, директора студий, операторы, кинодраматурги, толково и со знанием деталей объясняют, что фильмы о науке, конечно, необходимы, но нет для них фондов, нет артистов, нет сценариев и сценаристов, нет съемочных площадок и нет аппаратуры для комбинированных съемок. И надо добиваться, чтобы все это дали…
        И вдруг слышу:
        - Слово предоставляется представителю Крымской области, товарищу Десницкому из Приморского Дома техники.
        Я насторожился. Наконец-то увижу этого монстра.
        Выходит на трибуну молодой человек моего возраста или старше года на три, худенький, стройный, курчавый, с высоким лбом, благообразный на вид, и негромким тенором, почти нежным голоском говорит:
        - Я займу у вас только пять минут, уложусь в регламент. В течение пяти минут я попробую доказать с цифрами, что настоящая конференция вообще не нужна. Фильмы о науке можно делать без артистов, без площадок и без комбинированных съемок…
        Потом-то я разобрался, что предложение Гелия было нестоящее. Он думал, что можно просто снимать на пленку уроки лучших учителей. В сущности, это был отказ от всех возможностей кино - кинофильм без киноискусства. Но не в этом дело. Представляете себе, как были возмущены все эти маститые специалисты, знатоки тонкостей, когда им вдруг в лицо заявили, что можно без них обойтись! Они конференцию готовили полгода, и вдруг какой-то мальчишка, выскочка, кричит, что конференция не нужна совсем. Помню, как очень известный оператор с трясущимися губами и красными пятнами на лице, дрожа от гнева, говорил:
        - Я не понимаю, зачем вы приехали сюда, молодой человек, почему вы живете в гостинице за счет государства?
        Десницкий тут же поднял руку:
        - Разрешите в порядке реплики два слова. Я согласен с выступающим товарищем. Действительно, мое присутствие на этой бессмысленной конференции не имеет смысла. Я уеду сегодня. От командировочных и гостиницы отказываюсь.
        В перерыве я разыскал этого возмутителя спокойствия, догнал уже в раздевалке, представился:
        - Я Юрий Кудеяров. Я очень обижался на вас, потому что считал вас беспардонным карьеристом, который лезет вперед, толкая всех локтями, унижая людей, хочет составить себе авторитет. Но сегодня я понял вашу натуру. На самом деле вы искренний и бескорыстный озорник, который просто любит совать палку в муравейник. Вы тот самый скорпион из анекдота, который утонул, потому что ужалил лягушку, переправлявшую его через ручей. Утонул, но ужалил, поскольку характер требовал жалить. Будем знакомы, я тоже один из ужаленных.
        С того дня и началось наше знакомство - дружба, смею сказать. Поскольку от гостиницы Гелий отказался, пришлось ему ехать ночевать ко мне в Одинцово.
        Характеристика моя оказалась справедливой: Гелий на самом деле был бескорыстным воином, любителем словесных сражений, фехтовальщиком на формулах, ценителем метких возражений, сокрушительных доводов, колючих насмешек. И темперамент его как нельзя лучше подходит к его основному занятию. Он - изобретатель. Уж не знаю, любимое дело сформировало характер Гелия или призвание он выбрал по характеру.
        Гелий воюет всегда: с косной природой, уклоняющейся от выполнения заданий человека; с косным материалом, отказывающимся от перегрузок; с косной конструкцией, не способной удовлетворить Гелия; с косными экспертами, не оценившими мгновенно всей оригинальности его мыслей; с косными плановиками, откладывающими реконструкции отраслей; с косными инженерами и директорами, не бросающими все свои дела, чтобы продвигать идеи Гелия, и с косностью ума человеческого, своего собственного в частности, не умеющего быстро решать все возникающие проблемы.
        Косность и робость - главнейшие враги Гелия. Я имею в виду робость мысли: неуверенность в себе, в своей возможности понять, решить, разобраться, придумать. Гелий ненавидит слово “недостижимо”, считает, что пределов нет ни в каком направлении. Любимая его фраза: “Все, что сделано, сделано человеком. Все, что не сделано, может быть сделано только руками”. Сам он мастер на все руки: механик, электрик, радист, плотник, каменщик, - мало ли что нужно в изобретательском деле? И еще он любит говорить: “Все, что придумано, придумано людьми. Все, что не придумано, придумаешь только головой”. Он насчитывает 144 логических приема для изобретательства. Но как я заметил, самым употребительным был прием номер один: “Попробуем наоборот”.
        В сущности, на этом приеме построен его самый первый спор со мной. Я написал о жестокой борьбе за существование в мире китообразных. Гелий прочел и немедленно задумался: “Нельзя ли наоборот? Нельзя ли прогрессировать и развиваться на основе содружества, без жестокой борьбы?” И многообразная природа, перепробовавшая все варианты, предоставила факты и Гелию.
        А выступление на киноконференции? Оно построено на том же приеме: нельзя ли наоборот? Вы печалитесь, что нет артистов, драматургов, съемочных площадок, нужной техники? Так нельзя ли обойтись без артистов и без площадок? И многообразная практика предоставляет Гелию и такие варианты.
        Нельзя ли все переделать, нельзя ли запустить наоборот? - эти вопросы не покидали голову Гелия. Помню, однажды возвращались мы с ним из Москвы в Одинцово. Только вышли на асфальтовую спину перрона, двери вагонов сомкнулись, заискрили пантографы. Десяти секунд не хватило нам.
        - Жалость какая! - сказал я. - Следующая электричка со всеми остановками. Лишних четверть часа в пути.
        - Лишних четверть часа на остановки? - переспросил Гелий и взялся пальцами за виски.
        Я уже знал: такая у него манера - думая, потирать виски пальцами, как бы кровь подгонять к мозгу.
        И, прежде чем поезд дошел до Одинцова, я услышал:
        - Есть возможность отменить остановки. Никакой реконструкции, никаких перестроек, только за счет иной организации поезда будут идти вдвое быстрее.
        Догадались?
        Гелий предложил, чтобы поезда шли полным ходом от начальной станции до конечной, но каждый вагон мог бы управляться автономно. На подходе к очередной остановке последний вагон отцепляется, тормозит и высаживает пассажиров. Местные же пассажиры, желающие ехать дальше, садятся в этот вагон. При подходе следующего поезда вагон трогается, набирает скорость и пристраивается в голову. Состав мчится, беспрерывно обновляясь: приобретая вагоны спереди и теряя сзади. Перед высадкой нужно переходить в последний вагон.
        Как видите, тот же логический прием: нельзя ли наоборот?
        Поезда со множеством остановок плохи? Нельзя ли без остановок?
        Но тогда, честно говоря, я принял этот проект без энтузиазма. Я представил себе, как по проходу из вагона в вагон пробираются хозяйки с сумками, как волнуются, пробивая дорогу, рабочие очередной смены, как семенят растерянные бабки, допытываясь: “Милок, это последний вагон али предпоследний? Ахти, не успеть!”
        - Уж лучше посидеть спокойно лишних четверть часа, - сказал я.
        - Лишних четверть часа? - воскликнул Гелий. - Но в поезде около тысячи пассажиров. Тысяча человек теряет четверть часа! Двести пятьдесят рабочих часов губит каждая электричка. Рабочий месяц в каждом поезде! Это же клад!
        - Но мне лично приятнее посидеть с книжкой, чем толкаться в проходе. Я за эти четверть часа прочту что?нибудь полезное. Вы за эти четверть часа родили техническую идею.
        Вот этот довод показался ему убедительным.
        - Пожалуй, четверть часа для размышлений - это не потеря, - согласился он. И с осуждением покосился на соседнюю скамейку, где шумные парни убивали эти четверть часа подкидным дураком.
        Гелий не мог представить себе, что есть люди, у которых время лишнее.
        После конференции у нас с Гелием установилась постоянная связь. Он регулярно писал мне письма. Они походили на военные сводки: “На фрезерно-станковом направлении наши войска, сломив сопротивление экспертизы, развивают успех; на участке цементного обжига мы отошли на заранее подготовленные позиции и накапливаем силы для решающего удара”. По-моему, пробивать изобретения Гелию нравилось больше, чем изобретать. И раза четыре в год Гелий приезжал в Москву, чтобы пробивать идею лично. Обычно он останавливался у меня в Одинцове, тогда я выслушивал полный отчет за истекший квартал
        В один из таких приездов мы возвращались с ним с Юго-Запада, от одного из моих знакомых, тоже цетолога. Гелий интересовался физиологией кашалотов. Эти зубатые чудища ныряют за добычей километра на полтора без всяких скафандров, играючи выдерживают перепад давления в полтора километра и не ведают кессонной болезни, азотных отравлений, губящих наших водолазов. Человек и кашалот одинаково дышат воздухом, но почему-то у человека в крови азот закипает, а у кашалота нет. Нельзя ли перенять кашалотову физиологию - вот что волновало Гелия.
        Возвращались мы вечером в почти пустом вагоне, неторопливо обсуждали перспективы окашалотывания водолазов. Вдруг на станции “Спортивная” в двери ворвалась возбужденная толпа. Десятки мужчин, молодых и среднего возраста, мигом заполонили скамейки и туго забили проходы. Вагон наполнился взволнованным гомоном. Говорили все сразу и все об одном.
        - “Спартачки” напортачили.
        - Они были, есть и будут мастерами.
        - Мастера, мастера, а штуку всунуть не могли.
        - Если бы Галимзянчик не затыркался, перекидывая с правой на левую…
        - “Нефтичи” - портачи!
        - Но-но, полегче. Видали, как Бекназаров прошел по левому краю! Троих обфинтил.
        - Офсайта не было. Я сам сидел против линии.
        В общем, по репликам вы уже сами поняли трагедию. Московский “Спартак” сражался с бакинцами и безответственно проиграл на своем поле, “не сумел всунуть штуку в ворота”.
        - Счет какой? - спросил я ближайшего соседа, навалившегося мне на колени.
        И вдруг заметил укоризненный, почти горький взгляд Гелия. “И ты, Брут, продался болельщикам!” - как бы говорил этот взгляд.
        - А вы равнодушны к футболу? - спросил я, невольно оправдываясь. - Но это же игра века. Видите, сто тысяч человек ездили на стадион, чтобы своими глазами посмотреть…
        Пальцы Гелия медленно поползли к вискам.
        - Вы что задумали?
        Не ответил.
        - Что вы придумали, Гелий? - спросил я снова, выходя из метро на вокзальной площади.
        - Пока не придумал ничего. Я занимался арифметикой. Сто тысяч болельщиков провели на стадионе два часа. Двести тысяч человеко-часов потрачено на один гол. А знаете ли вы, что взрослый мужчина в течение всей своей сознательной жизни успевает проработать не более ста тысяч часов. Значит, две жизни убито на стадионе. Ценой двух жизней забит гол. Искусно пройдя по левому краю, Бекназаров укокошил двух работников.
        - Так нельзя рассуждать, Гелий. На самом деле, пройдя по левому краю, Бекназаров продлил жизнь ста тысяч людей.
        - Это каким же способом?
        - Они увлекутся спортом, будут заниматься регулярно. Если хотя бы два часа в неделю…
        Гелий был непробиваем:
        - Сто тысяч человек по два часа в неделю! Но это же еще хуже. Это убиение двух работников еженедельно. Сто человек в год загублено ради времяпрепровождения.
        - Вы говорите ерунду, Гелий. Игра - не времяпрепровождение, игра необходима живому существу. Я как биолог могу вам сказать, что играют все животные, и не от нечего делать. Играют, чтобы учиться жить, чтобы мускулы тренировать. Телята бодаются, чтобы подготовиться к будущим битвам, волчата прячутся, нападают, борются, котята ловят клубок, чтобы научиться ловить мышей. И взрослая кошка тренируется, жестоко играя с мышью.
        - Каких мышей собираются ловить футболисты?
        - Гелий, не острите. Футболисты тренируют ноги.
        - Зачем им бегать? Они же ездят на метро.
        - Гелий, не надо задавать наивных вопросов. Ноги отсохнут, если их держать на подушке.
        Мы спорили всю дорогу до Одинцова - ив электричке, и по пути от станции. Придя в дом, Гелий по-новому осмотрел комнату, тоном прокурора-обличителя сказал:
        - Юра, я вижу теперь, вы из той же породы убийц времени. Вот лыжи. Гири! Ружье и охотничьи трофеи. Зачем вы охотитесь? Сколько обедов добываете охотой? Я скажу, я разоблачу вас! Ваши далекие предки оставили вам ненужное наследство. Они добывали мясо насущное охотой, а вы в охоту играете, вы трех дней не прокормитесь дичью. Они гонялись на лыжах за оленем, а вы ходите на лыжах просто так, вы играете в гонку. Для чего? Потому что вам досталось тело первобытного охотника и вы его холите, вы лелеете, вы тратите время на поддержание тела лесного охотника, хотя сами вы добываете свои отбивные и шашлыки, исписывая бумагу за письменным столом.
        - Ну и что вы предлагаете? Отсечь ноги и руки?
        - Я ничего не предлагаю пока. Я только вижу проблему. Вижу пласт человеко-часов, пропадающих втуне.
        Тот разговор был осенью, в конце футбольного сезона, а в начале лета я получил письмо:
        “Есть решение, - писал Гелий. - Приезжайте - продемонстрирую. Обеспечиваю виллу на берегу моря, отдых в масличной роще и сколько угодно разговоров о будущем человека и техники”.
        Я подсчитал свои возможности и согласился. Дел особых у меня не было: минимум я сдал, а тему должны были утверждать осенью. Путевки не было тоже, а денег… Какие же деньги у аспиранта? Да и велик ли труд в наше время посетить Крым? Под Москвой вы выходите на просторное поле, разлинованное бетонными дорожками, поеживаясь от прохладного ветра, разгоняющего рябь на зеленой траве, два часа сидите в трясущейся от рева алюминиевой трубе, глядите, как за круглым окном проплывают очень белые, очень туго набитые и очень однообразные подушки, затем пристегиваетесь, перестаете курить и выходите на просторное поле, разлинованное бетонными дорожками. Вся разница, что это новое поле желтое от засохшей травы и мелкой рябью дрожит от густого зноя.
        Не без удивления увидел я среди встречающих за загородкой сухонькую фигуру Гелия. Изысканной вежливости я как-то не замечал в его натуре. От аэропорта до Приморского надо было ехать километров полтораста на автобусе. Право же, не имело смысла тратить целый день на то, чтобы указать мне дорогу к автостанции.
        - Я тронут, но, честное слово, мог доехать и без вас, - сказал я, здороваясь.
        - Я довезу вас на машине.
        - На собственной? Вы обрастаете, Гелий.
        - Руки надо приложить, - ответил он, как обычно.
        Собственность Гелия выглядела очень скромно в ряду блистательных курортных машин: крошечный старой марки “Запорожец”, кургузенький, горбатенький, пронзительно-голубой. Но густой слой свежей краски не мог скрыть вмятин и швов залатанного кузова. Видно было, что он не один год провел на свалке, прежде чем Гелий выкопал и вернул его к жизни.
        Не без труда я боком влез в машину и долго размещал там свои ноги. Гелий приспособил еще какой-то ящик перед сиденьем, так что колени пришлось подтягивать чуть ли не к подбородку. Занятый размещением своих ног, я не сразу заметил всех новшеств. Гелий вынес все управление на щит - и тормоза были кнопочные, и сцепление. Но зато ноги были заняты педалями. Все время Гелий накручивал их, словно на велосипеде сидел.
        - Это зачем? - спросил я.
        - Потом объясню. За городом.
        Видимо, Гелий был не слишком опытным автомобилистом. С напряженным лицом следя за светофорами и круглыми знаками, разрешающими, запрещающими и предписывающими, Гелий довольно медленно вел машину по городу, пробираясь в сутолоке симферопольских улиц, заполоненных трамваями, курортными машинами и курортниками. Но вот мы миновали центр с тенистыми акациями и двухэтажными домами губернского стиля, миновали окраины с пятиэтажными зданиями современного черемушкинского стиля, открылись просторы степей, асфальт запрыгал с холма на холм. И тут Гелий, нагнувшись, откинул крышку ящика, из?за которого я сидел скрючившись. Под ней оказались педали, такие же как под рулем, - вторая пара.
        - Работайте, - сказал Гелий. - И как следует работайте, если не хотите ночевать в дороге.
        Я крутанул, стрелка спидометра тут же дрогнула, отмечая мои усилия. Нажал - кусты рванулись навстречу. Убрал ноги - машина тут же сбавила ход.
        - Но-но, не ленитесь, не так уж вы устали, - подзуживал Гелий. - Вон грузовик впереди, неужели мы не обгоним грузовик?
        Я потрудился на совесть. Ветер свистел в левом ухе; разбившиеся мошки желтыми крапинками забрызгали стекло. Грузовик мы обошли как стоячий.
        - А “Волгу” догоним?
        Дорога здесь ныряла в долинку ручья, черная “Волга”, распластавшись, словно жук, взбиралась по той стороне по склону. Я нажал на педали, колени так и мелькали. Грохнул под колесами настил моста, с разбега мы выскочили на перевал. Черная машина вырастала на глазах, как бы толчками увеличивалась. Нагнали, поравнялись. Удивленный водитель уставился на нашу крошку, уверенно обгонявшую его новую машину. Я не удержался и ладонь протянул: дескать, на буксир не взять ли?
        - Сколько дает? - спросил я, кивая на спидометр.
        - Дорога лимитирует, - сказал Гелий. - Мотор я поставил полнолитражный. Конечно, все пришлось переделывать, но это к лучшему. Ручная работа может быть точнее конвейерной. Когда приложишь руки, резервы находятся. В общем, на шкале у меня двести километров, все остальное зависит от вас. Крутите с прохладцей, как на прогулочке, имеете сорок - пятьдесят километров в час. Жмете на совесть, получаете сто, сто двадцать, сто пятьдесят. Но на сто пятьдесят вас не хватит надолго. Захочется дух перевести.
        Конечно, и дух перевести хотелось тоже. И полюбоваться хотелось. Бежали навстречу пестрые, желтые, зеленые всех оттенков поля. Даже матово-лиловые были - полосы цветущей лаванды. А обочины были забрызганы каплями крови: маки цвели на обочинах, как у нас одуванчики. Послышался гудок. Та же черная “Волга” обогнала пас, пахнула перегаром. Торжествующий водитель мне протянул руку: на буксир не взять ли?
        - Не сдадимся?
        - Ни в коем случае!
        Так мы гонялись с этой “Волгой” всю дорогу до Старого Крыма. Там уже поотстали, когда горы придвинулись ближе, шоссе начало петлять. Надо было вести поосторожнее.
        А потом мы свернули в сторону, и дорога запетляла по склонам, обходя каждый овраг. Красоты открывались за каждым поворотом - так хотелось выйти из машины, посмаковать, впитать живописность. То появлялся откос с кизиловыми кустами, оплетенными колючками; то лужайка с ручьем, сбегающим вприпрыжку; то голый обрыв, истекающий родниковой водой; то изъеденные ветром скалы с капюшонами, шлемами, шляпами, коронами, скалы-близнецы, скалы-пальцы, скалы-собаки.
        В каждой скале была своя фигура, лишь бы фантазии хватило.
        - Работайте, Юра, ножками работайте! Как бы нам назад под уклон не покатиться.
        На подъемах ощутимо труднее было гнать машину вверх. Мускулами чувствовал я крутизну.
        - Передохнуть хотите, Юра?
        - А далеко еще?
        - Ну и где же ваша спортивная закалка? Два часа покрутили ногами - и пшик!
        Наконец среди скульптурных скал открылся синий треугольник. Дорога свернула к нему, машина резво покатилась под уклон. Теперь уже педали сами раскручивали мои ноги. Замелькали белые домики, частоколы палок, поставленных для винограда. Еще два-три поворота, и Гелий затормозил перед красочной вывеской: “Дом юных техников”. Вывеска была, а ворот и забора не было. Впереди в пыльно-желтых скалах стояли навесы. И сверкал ярко выбеленный домик в два окна: “вилла” Гелия. И ютились под окнами пятнышки редкой тени от трех бескровно-зеленых, как бы запыленных масличных деревьев - оливковая роща, обещанная мне для отдыха.
        - Ну и как вам понравилась моя машина? - спросил Гелий за обедом.
        Обед был обыкновенный, холостяцкий, самодеятельный: помидоры, хлеб, рыбные консервы и кофе растворимый. Я сам в Москве трижды в день ем хлеб и консервы, если некогда ходить в столовую. Никому не рекомендую подобную диету, но в холостяцкой кухне важнее всего экономия времени.
        - Машина превосходна, - сказал я. - Спортсмены ухватятся за нее с восторгом. Такое своеобразное сочетание авто и вело. И техника работает, и мускулы, и сила нужна, и уменье. Превосходно!
        Я хвалил от всей души и с удивлением увидел, что лицо Гелия вытянулось.
        - Я делал ее не для спортсменов, - сказал он. - Это машина “вместо спорта”. Человек едет домой с работы и по дороге разминается. Пятнадцатиминутная зарядка в пути.
        - А если он не ездит на работу? Если у него служба рядом с домом?
        - Но не в колесах же суть - суть в педалях. Я сконструировал педальный регулятор скорости, его можно приладить к любой машине, к любому мотору, тепловому или электрическому. В результате спорт в рабочее время. Нужны тебе киловатт-часы - покрути, поработай руками или ногами. Что вы скажете на это, великий разбазариватель часов?
        Я - разбазариватель часов? Клевета какая!
        - Что я скажу? Я скажу, что ваше изобретение направлено не по адресу. С машинами имеют дело шоферы, машинисты, мотористы, но они и так не избавлены от физического труда: таскают, ворочают, поднимают. А спорт нужнее всего белым воротничкам - бумажным труженикам. Им что прикажете крутить, какие регуляторы? Ручку арифмометра, что ли?
        - А у них регуляторы будут в быту. Вот поглядите, как это организовано на нашей станции. Ладно, кофе потом допьете, не ради кофе сюда приехали. Пошли покажу.
        Станция юных техников была довольно обширна. В Восточном Крыму, где воды маловато и почти нет зелени, полным-полно сухих пустырей, и Гелию отрезали площадь не скупясь. Между скал там ютилось десятка два просторных навесов, будочек, сараев, носивших гордые названия мастерских и лабораторий. Впрочем, все строения были аккуратно выкрашены, даже украшали яркими красками одинаково бесцветные известковые скалы. Внутри будочки были чисто убраны и оформлены в основном лозунгами с любимыми изречениями самого Гелия, например:
        “Надейся на себя!”
        “Руки приложи!”
        “Все, что сделано, сделано людьми. Все, что придумано, придумано людьми. Все, что не придумано, можешь придумать ты”.
        “Головой думай, головой!”
        “Не ищи там, где все ищут; не шарь там, где все шарят. Открытия прячутся в тупиках, куда никто не заглядывает, куда не считают нужным заглянуть”.
        “Думай об узком месте. Где загвоздка, там и гвоздь решения”.
        “Усложнение - не откровение”.
        “Не бойся материала - он мертвый. Руки приложи!”
        “Сделай, что задумал. Наоборот попробуй тоже”.
        Под этими изречениями, запоминая их невольно, трудились до полусотни юных конструкторов: пионеры из ближайшего лагеря, нарядные пионерки в ослепительно белых блузках и синих юбках, босоногие аборигены, загорелые до синевы, и приезжие “дикари”, розовые, как бы ошпаренные солнцем. Многие, как я узнал позже, уже третий год подряд заставляли своих родителей приезжать в Приморское. Им интересно было проводить дни в цветастых сарайчиках, где Гелий обрушивал на стриженные под машинку головы град своих идей. В свою очередь, сам он получал целую команду добровольных помощников. Некоторые уже приобрели известное мастерство и в моделировании, и в конструировании даже. Я не удивлюсь, если лет через десять появятся в разных ОКБ молодые инженеры, которые на производственных совещаниях будут изрекать с апломбом: “Главное, определить узкое место. Где загвоздка, там и гвоздь решения”.
        Пока что все эти потенциальные изобретатели усердно крутили ручки руками и педали ногами. Крутили, пуская в ход станки, крутили на кузне, раздувая мехи, крутили у циркулярной пилы; чтобы зажечь каждую лампочку, что?нибудь накручивали. Ребята старались: крутили добросовестно, самоотверженно, я бы сказал - истово. Иногда это выглядело комично. Я вспоминал индукционные телефоны времен гражданской войны. Их тоже надо было накручивать, прежде чем начать кричать в трубку: “Алё, барышня! Барышня, алё, вы оглохли, что ли?”
        - Вы что улыбаетесь? - спросил Гелий подозрительно.
        - Гелий, извините меня, но это игра. Вы придумали хорошую, веселую игру для не очень занятых ребят. Рабочий на заводе предпочтет щелкнуть выключателем, не станет терять время на накручивание.
        - Это не трата времени, а сбережение.
        - Но ведь накручивание - добавочная работа. И без нее обойтись можно.
        - Добавочная, но полезная. Вы, например, заряжали аккумулятор, крутя педали. Ребята, крутя ручки, накачивают воду в душ.
        - Усложнение - не откровение, - съязвил я.
        - Ну хорошо, допустим, это условность, допустим, это игра. Но и экономия времени. Сто миллионов человек в стране ежесуточно тратят полчаса на приседание и нагибание. Так пусть приседают и нагибаются, заряжая аккумуляторы и накачивая баки. Сто миллионов человек по полчаса, пятьдесят миллионов человеко-часов, шесть миллионов работников в строю. Это же целое богатство, непочатые залежи труда.
        - А вы уверены, Гелий, что основная работа не пойдет медленнее от ваших ручек и педалей?
        Нет, я вовсе не унылый скептик-злопыхатель. Многие из конструкций Гелия мне просто нравились. Думаю, что они войдут в спорт, если не в быт.
        Я с удовольствием катался на его моторно-педальном гибриде автомобиля с велосипедом. Он на самом деле давал ощущение пробежки по горным дорогам. На крутых подъемах мускулы тяжко работали, выжимая скорость, на спусках я отдыхал вместе с мотором. Чувствовал напряжение на извилистом серпантине, вздыхал с облегчением, когда дорога вырывалась на степной простор. Пыхтел и потел, обгоняя; отдыхал, снижая скорость.
        Хороши были и педальные лодки Гелия, особенно в тихую погоду. На море привольно, руль можно почти не трогать, все внимание отдавать скорости. Я чувствовал себя бегущим по волнам, властелином и покорителем бескрайней синевы. В доме юных были две лодки, обе одинаковые, на основе обычных “казанок”, и мы могли устраивать гонки. Я неизменно побеждал Гелия. Ноги у меня были крепче, поскольку я - то занимался спортом, а он боролся против спорта.
        На очереди было покорение третьей стихии - воздушной. Нет, речь шла не о педалях в самолете. Гелий соглашался, что можно представить себя бегущим по шоссе, можно вообразить бегущим по волнам, крутя педали, но воображать себя бегущим по воздуху - нечто противоестественное. В воздухе надо летать. Конечно, ни самолета, ни вертолета достать Гелий не мог. В его распоряжении были только два автомобильных мотора марки ГЦ (переборка, переделка и усовершенствования Г. Десницкого), которые Перетаскивались из автомашины в мастерские и из мастерских на лодки. Теперь эти же моторы должны были махать крыльями. Орнитоптер конструировал Гелий.
        У орла беркута, весящего шесть килограммов, размах крыльев более двух метров. Гелию с его шестьюдесятью килограммами нужны были крылья с размахом не менее шести метров. Прибавьте вес мотора, собственный вес крыльев, вес механизмов, коэффициент несовершенства. В общем, требовались крылья такие, как у планера. И Гелий достал планер. Нашел в авиационной школе разбитый аппарат, который списывали как лом; добился, чтобы этот “лом” передали юным техникам, и с торжеством привез его на крыше грузовика, доставлявшего продукты в пионерлагерь. Уже через час в “виллу” явился взволнованный старший вожатый, потребовал, чтобы Гелий дал письменное обязательство ни одного пионера в воздух не поднимать. “Но сами вы, конечно, мечтаете о полете?” - спросил Гелий. Затем неорганизованно, мелкими группами и поодиночке приходили “дикие” мамы, тоже требовали расписки.
        Но на меня как на совершеннолетнего запрет не распространялся. И я был зачислен в список допущенных к полету в качестве “птицы номер два”, с откровенным нетерпением дожидался, когда же крылья взмахнут и поднимут меня к облакам. Ведь самолет - тут Гелий прав - не дает ощущения полета. Лишь отчасти осуществляет он мечту “рожденного ползать”. Я сам не чувствую себя свободной птицей, сидя в содрогающемся от рева мягком вагоне, который перемещает меня с одного аэровокзала на другой. Мне для полноты ощущения подайте простор и ветер в лицо, и чтобы я нырял в облачную дымку, и чтобы над крышами парил, поджимая ноги, стараясь не задеть за трубы, чтобы присаживался на открытые окна, деревья облетал в парке. Хочу парить, хочу порхать и пикировать, хочу крыльями махать! И пускай эти крылья будут громадными, пускай даже неживыми. Важно, чтобы они к плечам были привязаны, чтобы они подчинялись движению рук, взмахивали, когда я машу, кренились, когда я ладони опускаю.
        В общем, Гелий приобрел еще одного помощника, неумелого, но старательного. Я тоже трудился в мастерских с утра до вечера, главным образом в роли Помогайченко, как выражались пионеры. Поднимал, поддерживал, таскал, прибивал, привинчивал, мыл и отчищал… мечтая о полетах.
        И вдруг телеграмма:
        “Приморское. Дом юных техников, Кудеярову.
        Пятницу 11 утра утверждение темы. Ваше присутствие желательно”.
        И подпись шефа.
        Шефа я уже представлял читателю. Если шеф говорит “желательно”, это означает: разбейся в лепешку, но явись. Возможно, на самом деле мое присутствие и не так уж необходимо, но шеф запомнит, что я не разбивался в лепешку ради науки, что у меня были какие-то другие интересы интереснее науки. Запомнит… и сделает оргвыводы.
        Так что у меня не было сомнений насчет необходимости отъезда. Но беда в том, что телеграмма попала в мои руки очень поздно. Приняли ее ребята, моей фамилии они не знали, стали искать Кудеярова среди пионеров, потом начали “диких” опрашивать. Хорошо, что кто-то из взрослых догадался посмотреть текст и сообразил, что “утверждение темы” к школьникам не относится. В результате я получил телеграмму в четверг около девяти вечера.
        Только утренний пятичасовой самолет мог меня спасти. Мысленно я посчитал: вылет в пять, посадка в четыре, в кассе надо быть не позже трех ночи. До аэропорта полтораста километров. Вечерних автобусов из Приморского нет.
        - Ничего, поспеем, - сказал Гелий. - Если ножками поработаете как следует, поспеем. Ночью на шоссе просторно.
        Мы выехали заблаговременно, часов в одиннадцать вечера. Дорога была пустынна, никто не мешал, и ночная свежесть бодрила - я с удовольствием крутил педали. Стремительно бежали навстречу одинаково черные силуэты деревьев и скал, слишком стремительно бежали, чтобы казаться таинственными или страшными. Свет фар метался на поворотах, вырывал из черноты белые столбики или неестественно зеленые лужайки. Миг - зелень пряталась во тьму, свет снова упирался в асфальт.
        - А почему мы ползем еле-еле? - поддразнивал Гелий. - Силенки бережете, что ли?
        - Сил хватит! - кричал я. - Рули давай, поспевай.
        Может, руль заклинило? Силы есть и на полтораста километров, и на триста.
        - Не пробежаться ли нам до Москвы, Юра? Стоит ли возиться с кассой, посадкой, самолетом этим? Выйдем на магистраль - и ходу! Вот это рекордик будет: пробежка Крым - Москва за одну ночь.
        - В следующий раз, Гелий. Я-то смогу, машина сдюжит ли? Опять же водитель у меня мешковат, баранку крутить за мной не поспевает.
        И сглазил. Кто виноват был из нас, сказать затрудняюсь. То ли Гелий в темноте не заметил резкого поворота, то ли я вертел что есть силы, когда надо было снять ноги с педалей. Жал и жал, упиваясь скоростью и собственной мощью, и, возможно, не расслышал слишком тихо сказанного: “Хватит, Юра”. Так или иначе, внезапно фары уперлись в кусты, тормоза взвизгнули, машина подпрыгнула, закряхтела и медленно завалилась набок. Я инстинктивно сжался в комок.
        Фары погасли. В смоляной тьме что-то тяжеловесное легло на меня.
        Больно не было. Я пощупал руками ноги. Неосознанно пощупал. Бессмысленный жест какой?то, в книгах вычитанный. Уж если не больно, ясно, что ноги при мне. Раскрыл глаза шире. Все равно ни зги.
        - Вы живы? - спросил Гелий сверху. Это он лежал на мне.
        - Жив, кажется.
        Гелий зашевелился, уперся коленкой в бок, чуть не продавил мне ребра. Выбрался наконец. Брякнула наружная дверца. Я тоже вылез за ним. Поверженная машина лежала в кювете на боку.
        - Причалили, - сказал Гелий мрачно. - Нам еще повезло.
        - От дома далеко? - спросил я. Спросил опять?таки инстинктивно. Я был очень потрясен, и почему-то мне казалось, что надо скорее вернуться назад. Назад, в безопасное Приморское, где не бывает аварий, ночью люди лежат в постели, лампа у них стоит на столике.
        У Гелия, видимо, не было такого ощущения. Вероятно, привык к авариям, закалился. Гелий даже помнил, что я спешу на самолет.
        - До развилки километров пятнадцать, - сказал он. - Вам стоит идти вперед, на магистрали бывают машины и ночью. Только помогите перед развернуть. Ну и все. Дальше я сам справлюсь. Счастливо!
        Все еще дрожа от возбуждения, я вышел на дорогу. Пахнуло ароматом южного леса, и тут же я нырнул в черноту. Черные силуэты скал нависли над дорогой, в черных купах кустов слышались какие-то вскрики, всхлипы, стоны, шорохи. “Чего бояться? - уговаривал я себя. - В Крыму нет опасных зверей”. Впрочем, бывают медведи. А люди опасные не бывают?
        Все мы, горожане XX века, - питомцы техники, все живем под крылышком мамы-техники, каменными или стальными заборами отгораживаемся от природы. По лону природы путешествуем, лежа на мягком матраце под чистой простыней в купе вагона или в каюте. И только авария выбрасывает нас в лапы природы: из каюты в море, из автомашины в лес. Только авария напоминает, как же мы беспомощны, если не держимся за юбку техники.
        Уповая на технику, я к утру рассчитывал прибыть на заседание в Москву, за ночь преодолеть полторы тысячи километров. В сущности, я даже не принимал во внимание километры, я отсчитывал часы: час на посадку, два часа на полет, час до метро, столько-то на метро… Но вот авария выбила меня из седла, и километры получили подлинную протяженность. Десять минут от столба до столба, десять минут на километр. А до развилки пятнадцать километров, до аэродрома - сто пятьдесят. И где-то в невообразимой дали - шеф, поглядывающий на часы. За полторы тысячи километров я спешу к нему пешком. Нереально! Бессмысленно!
        Раза два за все время позади загорался свет, меня обгоняла попутная машина. Я махал платком, словно потерпевший крушение, но корабли асфальтовых рек пролетали мимо. Не замечали или не хотели вступать в переговоры глубокой ночью.
        Проносилась мимо могущественная техника, оставляя меня тонуть в лесном океане.
        Спасение пришло часа через два, уже далеко за полночь. Опять я увидел луч света в горах, где-то высоко и даже впереди. Минуты через три свет оказался гораздо ниже и сзади. Видимо, дорога спускалась здесь зигзагами, я и сам петлял, не замечая поворотов в темноте. Еще минута-другая, и фары уперлись мне в спину. Без особенной надежды я протянул руку к слепящему свету.
        - Садитесь, - сказал Гелий. - Хорошо, что я догнал вас. Теперь успеете.
        Трогательный человек! Чинился часа два, устал, наверное, мог бы возвращаться со спокойной совестью, убеждая себя, что я давно уже сижу в кузове какого?нибудь попутчика. Нет, поехал догонять на всякий случай.
        Слишком усталый, чтобы благодарить многословно, я кряхтя начал втискиваться на привычное место.
        - Ноги горят с непривычки, - признался я. - Чуточку отдохну и начну нажимать. Сейчас.
        - Нажимать не надо, - сказал Гелий мрачно. - Я снял педали. Так мы доедем быстрее. Сегодня не до игры.
        Тогда я даже недооценил это торжественное признание. Не до игры! Гелий вынужден был вслух сказать, что его педальные приспособления - только игра. Когда же человеку некогда, ему не надо вмешиваться со своими хилыми ногами. Машина справится лучше.
        На аэродром мы успели вовремя, билет я достал, на обсуждение темы успел. И тему мою утвердили - ту самую, о контактах между некоторыми представителями семейства зубатых китов. Но ныне диссертация моя давно опубликована, обязательный экземпляр хранится в Ленинской библиотеке, так что интересующиеся контактами с зубатыми китами могут взять ее в читальном зале. О зубатых китах я расскажу в другой раз. Сейчас о Гелии.
        Крылья все?таки волновали меня, и месяца через два я спросил в очередном письме, не подходит ли очередь “птицы номер два”.
        Ответ пришел быстро:
        “Я отказался от этой идеи, - писал Гелий. - Отказался от игры в помощников машины. Да, признаю, что это игра, я сказал вам это еще в пути, а поутру увидел в Приморском наглядную иллюстрацию. Помните колонку против нашего дома, откуда мы таскали воду все время? Вот я остановился у колонки, чтобы залить радиатор, и как раз подошла женщина с девчуркой лет семи. У женщины два ведра на коромысле, у девочки игрушечное ведерко примерно на пол-литра. Женщина накачала себе воды, нацепила ведра на коромысло и дочке налила ведерко, еще по головке погладила, приговаривая: “Ты моя помощница!” И пошли они вдвоем, понесли свою ношу каждая. Так продемонстрировали мне наглядно, что такое мои педали. Тоже детские ведерки. Может быть, нам они и полезны и для гигиены, и для воспитания. Но все равно это детские ведерки - воды на стирку в них не принесешь.
        Читал я не раз в популярных книгах, что машины - это продолжение рук и ног человеческих, продолжение глаз и ушей. Но вижу, продолжение-то получается длинноватое, куда объемистее пролога. Вот уже и все пути-дороги отданы продолжению, а ноги, родоначальники транспорта, бегают только по футбольному полю. Продолжение дело делает, а зачинатели в игры играют. И не получится ли так со временем, что, создав продолжение мозга, мы и ему передадим мозговую работу, а себе оставим шахматы и кроссворды. Голы будем забивать, чтобы ноги не отсохли, козла забивать, чтобы мозги не усохли? Вот, Юра, проблемка, хочу к ней голову приложить”.
        Голову, видимо, он уже начал прикладывать, потому что в том же письме рассказывалось про изучение физиологии нервной системы, задавались вопросы, в том числе и такой:
        “Как вы полагаете, Юра, в чем основная причина: почему электрические моторы делают тысячи оборотов в секунду, колеса - десятки оборотов, а бегун, самый лучший, - несколько шагов? Где тут узкое место, где загвоздка? Что сдерживает темп жизни: мускулы или нервы?”
        Я вспомнил: “Где загвоздка, там и гвоздь решения”.
        И ответил, в соответствии с учебником, что, возможно, скорость тут лимитирует нервы. Электрический ток проходит 300 тысяч километров в секунду, нервный ток - от силы метров сто - сто двадцать. Дело в том, что нерв не проводник, скорее он похож на стопку конденсаторов, где возбуждение передается индукцией. Одна сторона каждой части заряжается, в противолежащей стороне возникает противоположный заряд, по нерву спешат ионы натрия и калия, скорость их перемещения обычная для атомов - тепловая: сотни метров в секунду в лучшем случае. В результате от ступни к голове сигнал идет заметную долю секунды, столько же от головы в мускулы, плюс обработка сигнала в центре, плюс приведение мышц в движение. Вот и получаются десятые доли секунды на шаг.
        “Это я все читал уже, - ответил Гелий в следующем письме. - Я полагал, что вы как специалист знаете какие?нибудь новинки. А читая про натрий и калий, я задумался: почему природа выбрала для передачи сигналов эти тяжелые ионы? Почему не взяла чего?нибудь полегче, литий например? Наверное, потому, что жизнь зародилась в океане, где было полно хлористого натрия и калия, вот жизнь и использовала подручный, хотя и не лучший, материал. А где?нибудь на другой планете, где в воде достаточно хлористого лития, жизнь обязательно должна была ухватиться за литий. Шутка сказать: ионы в три раза легче натрия, в шесть раз легче калия, они же движутся быстрее при том же напряжении. Почему я говорю именно о литии? Потому что элемент этот из первой группы, сродни калию и натрию, он должен так же легко усваиваться кровью и нервами вместо натрия, как пресловутый стронций усваивается костями вместо кальция - родственника своего по второй группе. И в итоге должна бы получиться скорость движения раза в четыре выше, чем при нашем обычном нервном токе. Четыре раза - неплохой выигрыш! Как по-вашему, стоит приложить руки?”
        Я достаточно хорошо знал Гелия, чтобы догадаться, что руки уже приложены. Вероятно, и цифра “в четыре раза” взята не с потолка. Неужели получается четырехкратное ускорение нервной связи? А ведь это заманчиво, честное слово!
        Возбуждение в четыре раза быстрее, торможение в четыре раза быстрее! Ускоренная связь, ускоренная обратная связь. В четыре раза быстрее прибывает донесение в мозг, в четыре раза быстрее ответная реакция. Сколько предотвращено несчастных случаев! Сколько человек успело отдернуть руку, ногу, вовремя отскочить от бешеного зверя или взбесившейся машины, уклониться от падающего сука, кирпича, цветочного горшка! Ради одного этого стоит постараться.
        Движение вчетверо быстрее: в минуту не 75 шагов, а триста. Отныне нормальный скорый шаг - 25 километров в час, бег на дальние дистанции - километров 70. Полчаса ходьбы от границы города до центра. И этот темп меняет облик современного города. Почти не нужен пассажирский транспорт: все эти неповоротливые троллейбусы, автобусы, личные комнаты на четырех колесах, отравляющие город продуктами неполного сгорания. Только для перевозки чемоданов понадобятся машины. И улицы можно превратить к бульвары, мостовые - в беговые дорожки. Пробежка по дороге на службу. И чистый воздух в городах.
        Не только ходьба - и все другие движения становятся проворнее. Движения быстрее, работа идет быстрее. Там, где было четверо рабочих, справляется один. Или же, если это предпочтительнее, все четверо справляются за два часа со сменной нормой. А дальше, свободное время - главное богатство коммунистического общества - время для самообразования, самоусовершенствования, для творчества.
        Стоит постараться?
        И думал я еще, что при кажущейся разбросанности Гелий все эти годы бил в одну точку: настойчиво искал резервы времени. Началось с электрички; там он подсчитал, что упразднение остановок могло бы подарить лишний человеко-месяц на каждый поезд. Потом Гелий замахнулся на болельщиков: две человеко-жизни обнаружил на трибунах. Когда речь пошла о зарядке, там уже были миллионы человеко-жизней - “залежи труда”, как выразился Гелий. А теперь идет речь об учетверении работников. И все они без предварительной подготовки, сразу становятся к станку, умелые, обученные. Это уже сотни миллионов человеко-жизней - целое месторождение труда или месторождение времени, как распорядитесь.
        Интересно бы узнать, касается это ускорение только мускулов или умственной работы тоже? Наверное, и ума тоже: ведь в основе всякой мысли лежат нервные процессы, передача сигнала прежде всего. Может быть, не вчетверо, но раза в три и умственная работа ускорится. И вот мы в три раза быстрее считаем. В три раза больше успеваем прочесть перед экзаменом или перед докладом; сообщение получается в три раза содержательнее. Мы рассуждаем в три раза быстрее, в три раза больше охватываем, видим три линии развития там, где раньше различали одну. Вместо тянучего “с одной стороны, с другой стороны” описываем шесть сторон, шесть измерений. Мир предстает совсем иным, выпуклым, движущимся, развивающимся сложно.
        Рождается новая ступень понимания природы, искусства, человека.
        “Гелий, признайтесь откровенно, - написал я, - вы уже делаете опыты на пионерах или только на вожатых? Удалось ли вам вывести быстроумного ученика? Шестиклассники ваши уже поступили в институт или только заканчивают десятилетку?”
        Гелий отвечал с непривычной сдержанностью:
        “Не по каждому поводу надо хохмить, Юра. Вы же биолог, знаете сами, как делаются опыты. Да, я завел аквариум и держу в нем всякую морскую рыбешку: тюльку и бычков. Да, постепенно добавляю хлористый литий в воду, а хлористый натрий убавляю. Сначала рыбки мои бастовали, погибало более девяноста процентов. Но выжившие дали устойчивое поколение, появились довольно верткие рыбки. Я делал киносъемку; получается скорость движения раза в четыре больше, чем у обычной тюльки. Так обстоит дело с рыбами. А дальше сами знаете порядок: лягушки, цыплята, мыши, морские свинки, собаки, обезьяны… и после всего человек. А сейчас говорить об успехах рано, несолидно”.
        Да, как специалист я знал порядок опытов: рыбы, лягушки, цыплята, мыши…
        Долог путь от пробирки до прилавка. Но как друг Гелия сомневаюсь, чтобы путь этот был пройден последовательно.
        Вот я перелистал его письма за последний год, перечитал и выписал все, что Гелий успел за год:
        23 изобретения - на 19 получены патенты. Значит, не пустое прожектерство. Две книги: одна по истории изобретательства, другая по теории. Обе издаются. Значит, не пустое бумагомарание.
        Перевод с немецкого двухтомного “Пантеона великих изобретателей”.
        Методика работы с юными изобретателями. Ротопринт.
        Четыре доклада на методических конференциях.
        Одиннадцать статей в газетах и популярных журналах.
        Лекции по методике изобретательства.
        Четыре поездки в Москву, одна в Новосибирск.
        Руководство Домом юного техника.
        Письма юным и взрослым техникам. Письма знакомым. Критические письма в редакции с обстоятельными разносами разных авторов.
        Чтение литературы: научной, специальной, популярной и художественной.
        Ухаживание за девушкой по имени Аля (очень своенравная девушка и с большими запросами), предложение, свадьба, пристройка второй комнаты и кухни к “вилле”.
        Свадебное путешествие на Байкал…
        Как вы полагаете, может обычный человек все это успеть за один год?
        Лично я думаю, что Гелий ставит опыты не только на рыбках.
        КОГДА ВЫБИРАЕТСЯ “Я”
        ГЛАВА 1
        Есть у меня в столе, в запертом ящике, заветный альбом в ледериновом, шоколадного цвета переплете, на котором вытиснена одна буква “Я”. Сто фото в этом альбоме. Сегодня я вклеил сотое - юбилейное.
        Первое, конечно, самое симпатичное. На нем пухлощекий младенец совершает трудное путешествие от стула до стула. Ножки у него заплетаются, язык высунут от усердия. Гордые родители держат его за лапки, улыбаясь с умилением. Нелегко поверить, но этот младенец - я в возрасте одного года.
        Фото номер дна. Школьник в громадной фуражке, налезающей на оттопыренные уши, старательно таращит глаза, чтобы не мигнуть во время выдержки. Вид у него подавленный и запуганный, что действительности не соответствовало. Дитя было предприимчивое и озорное. Это тоже я, но в возрасте десяти лет.
        Третье фото. Юноша в небрежной позе, с небрежно расстегнутой “молнией” на замшевой блузе, с папироской, засунутой в угол рта, и аккуратно подстриженной бородкой. И это я, но уже двадцатилетний. Вид у меня скучающе-снисходительный, горько разочарованный, что опять?таки действительности не соответствовало. Но я сам считал себя человеком пожившим, все испытавшим, познавшим суету и тлен. Разочарованность мне представлялась взрослее жизнерадостности.
        На фото четвертом мужчина с не очень запоминающейся внешностью. Лицо бритое, очки, стрижка под “полечку”, белая рубашка, галстук, пиджак. Это я в тридцать лет. Тогда я начал считать, что дельного человека ценят по делам и неприлично иметь броскую внешность и броскую одежду, как бы предупреждая при первом знакомстве, что у меня все снаружи - внутри ничего не ищите. А мне очень захотелось быть дельным человеком с основным содержанием внутри.
        Вероятно, читатель ждет последовательного ряда: грузнеющий мужчина в начале пятого десятка, с самоуверенной улыбкой и залысинами над висками, седоватый и толстый в пятьдесят, еще два или три беззубых, морщинистых старика со слезящимися глазами. Будет, будет и такое в свое время, будет и неизбежное грустное фото в обрамлении цветов и деревянного ложа. Но до этого еще не дошло. Пока что я таков, как на фото четвертом. С пятого номера логика нарушается.
        Вот я перелистываю альбом, раскрываю наугад там и тут, мелькают лица всё новые и новые. Сухопарый, ходуленогий бегун на гаревой дорожке. Широкогрудый штангист с налитыми мускулами, каждый виден, хоть анатомию изучай. Акробат, просунувший голову меж колен, человек-веревка, хоть узлом его завязывай. Гигант, кладущий мяч в баскетбольную корзину. Вы не поверите, но это все я. Я пробовал спортивные возможности моего тела тогда. И кудрявый красавец с соболиными бровями и ярким, словно гримом подкрашенным ртом, хорошо известный тем, кто покупает в киосках портреты кинозвезд, - это не Михаил Карачаров, это тоже я. И я - неприятный тип с острыми зубками и опухшим носом картошкой. Это я, номер двенадцать.
        Номер девятнадцать - миловидная девушка, скуластая, с чуть узковатыми глазами и длинными черными кудрями до плеч. Нет, не жена, не возлюбленная, не невеста - опять я. Негр, монгол, суровый индейский воин - все я. Сотня ролей, как у бывалого ветерана сцены. Серия снимков зверей - целый зоопарк. Дельфин с извилистыми, ироническими губами и очень лукавыми глазками в уголках рта - я. Лев, величественный, с бороздой посреди премудрого лба. Головастый слон с поперечно-полосатым хоботом, только часть его влезла в фотографию. Мохнатая морда, не то пудель, не то медведь. И нелепое существо вроде птицы феникс с человечьим лицом, обрамленным крыльями. Тут уж вы не поверите, что это все - я…
        Сотня фото, сегодня я вклеил юбилейное. Сотня историй, все они хранятся в моей памяти. Связанный торжественным обещанием, я все эти годы копил наблюдения, не имея права рассказать, как, почему и откуда пришел ко мне чудесный дар метаморфоза. И, попадая в переплет - а дар мой не из числа безопасных, - я боялся не только того, что жизнь моя оборвется, страшился не только за будущее, но и за прошлое. Столько вложено труда, столько добыто фактов, и все это прахом пойдет, если я стану прахом. Полезную тайну нельзя Доверять одному человеку - слишком это ненадежное хранилище. Видимо, надо записать все пережитое, иначе смысла нет во всех стараниях. Не для себя же рисковал.
        Конечно, испытывая дар там и тут, я не всегда мог скрывать его от людей. Приходилось идти на полупризнание: дескать, да, есть у меня такой талант, от рождения не было, а к тридцати годам проявился. Разве так не бывает, чтобы талант проявился к тридцати годам?
        И вас, читатели моего отчета, прошу примириться с недомолвкой. Я расскажу вам, как я выбирал свои “Я”, а почему и откуда пришел ко мне этот дар, не расскажу. Пока не имею права.
        С чего начать? Надо бы с самого начала, но именно начало теснее всего связано с секретом. Стало быть, придется выбирать из середины что?нибудь позанимательнее. Поведать хотя бы историю номера двенадцатого, некрасивого, с острыми зубами и носом картошкой, - у него было порядочно переживаний. А для разбега, для введения в курс дела, придется еще изложить историю номера одиннадцатого, того, что похож на киноартиста с томными очами. Он появился на свет из?за любви и ради любви. Недаром такой красавчик.
        В ту зиму я был влюблен без памяти, влюблен, как мальчишка, в пышноволосую русалку с округлыми плечами и стройными ногами балерины. Фигура у нее была удивительная и осанка женщины, знающей себе цену, но всего лучше глаза, глубокие и невозмутимые. В них хотелось смотреть и смотреть, как в озерную глубину, и при этом в душу входило такое спокойствие, такое непоколебимое равновесие обреталось… Сам становился увереннее, мудрее, чище.
        И все вокруг становилось яснее.
        Невозмутимая ясность была главной чертой Эры (так она себя называла: Валерия, Лера, Эра). Она всегда точно знала, что ей хочется и что не хочется. Хочется веселиться или молчать, танцевать или посидеть в кресле, загорать или кушать мороженое.
        И с милой откровенностью она, не стесняясь, объясняла нам, гостям и поклонникам, что сейчас ей хочется соснуть, или уйти из дому, или заняться шитьем и “не пора ли вам по домам, милые гости?” И мы уходили, не обижаясь ни чуточки.
        Хочется же!
        У меня, человека неуверенного, взволнованно ищущего, пробующего, спрашивающего, эта кристальная ясность вызывала восхищение и зависть. Я выразил восхищение в первый день знакомства: в поезде мы познакомились, по дороге в Крым, и продолжал восхищаться на берегу моря и в Москве, несколько месяцев беспрерывно. Забыл простейшее правило политэкономии (и психологии): люди ценят прежде всего вложенный труд. Дорого трудно добытое, легко доставшееся - дешево. Слишком верных поклонников девушки склонны пересаживать на скамейку запасных, там и придерживать.
        Вот я сидел на скамейке запасных всю зиму, пока не расхрабрился на решительное объяснение.
        Умом-то я понимал, что мои перспективы безнадежны. Приятелю своему, даже постороннему, глядя со стороны, сказал бы: “Друг мой, шансы твои равны нулю, не позорься, уйди, здесь ты не добьешься ничего”. Умом я понимал, но сердце хотело надеяться и заставляло ум придумывать контрдоводы: “Ты ошибся, ум, ты перемудрил, с тобой играют в холодность, а ты игру принимаешь за равнодушие, уйдешь молча, порвешь из?за недомолвки, надо поговорить откровенно, надо объясниться…”
        И под предлогом срочной переписки (Эра работала машинисткой и охотно брала заказы на дом) я отправился к ней в середине дня, когда соперников быть не могло, никто не помешал бы.
        Эра лежала на кушетке в кимоно, черном, с громадными бледными розами, покуривая сигарету и поглядывая на телевизор. Как раз на экране чаровал зрительниц Михаил Карачаров - герой фильмов “Самая первая любовь”, “Ей было шестнадцать”, “Сердце - не камень” и прочих в том же духе.
        “Но если это настоящая любовь?” - убеждал свою партнершу Карачаров.
        Я попросил разрешения выключить. Смешно было бы говорить о чувствах дуэтом: один - в комнате, другой - в рамке экрана.
        - Звук убавьте, - сказала Эра. - Мне досмотреть хочется.
        И закинула руки за голову, позволяя мне любоваться своими великолепными локтями.
        Недовольно косясь на экран, где артист шевелил черными губами, я заговорил о своем чувстве.
        Эра слушала, не отводя глаз от телевизора. Карачаров проповедовал что-то умудренно-черствое. Его партнерша ушла в слезах. Лицо моей партнерши не выражало ничего.
        - Вы меня не слушаете, Эра?
        Пауза.
        - Слушала.
        Пауза.
        - Ну что вам сказать, Юра? Человек вы хороший, умный (подслащенная пилюля?), ученый… и внешне вы ученый, очкарик, как говорят. А мне нравятся мужественные и красивые. Вы не верьте женщинам, когда они говорят, что внешность для них не играет роли. Некоторые любят некрасивых, но это компромисс, уверяю вас. А я не хочу сделок с сердцем. Хочу гордиться, идя под руку с мужем. Хочу, чтобы оглядывались на меня, хочу зависть вызывать, а не жалость. Вот за таким, - она показала ресницами на экран, - я пошла бы на край света.
        - Значит, все дело во внешности?
        Пауза.
        - И, будь я похож на Карачарова, вы ответили бы иначе?
        Эра кивнула ресницами.
        - И пошли бы со мной на край света, со мной - Юрием Кудеяровым, аспирантом по кафедре цетологии?
        Эра пожала плечами:
        - Не понимаю, чего вы добиваетесь? Пошла бы, вероятно. Но ведь это теоретический разговор. Вы Юра Кудеяров с лицом Юры Кудеярова.
        Я промолчал многозначительно. Ведь Эра не знала, что я - человек, выбирающий “Я”.
        И, не откладывая дела в долгий ящик, я отправился прямо от Эры в кино на “Любви все возрасты покорны” с Михаилом Карачаровым, в обычной для него роли эгоистичного, отрицательного юноши-соблазнителя, ставящего свои удовольствия или интересы выше семейных обязанностей. Взял билет в последнем ряду, уставился на тупые носы туфель и начал настраиваться.
        Как настраиваешься на перевоплощение? Обыденно. Стараешься изгнать все разумные мысли из головы. Думаешь о носках туфель, думаешь о своем дыхании. Четыре удара сердца - вдох, два удара - пауза, четыре - выдох. Вот уже сердце и пульс введены в ритм, можно ускорить, можно замедлить, можно остановить. Все тело в ритме, ты сам качаешься на волнах, мысли тоже на волнах, колышутся, как на надувном матраце. Странное ощущение! Нельзя сказать, что оно неприятное, но в мире исчезает определенность. Пространство не трехмерно, прошлое не отличается от будущего, зрительный зал - от экрана. И я уже не я, я - кто угодно и где угодно. Смотрю сам на себя из соседних кресел, равнодушно скольжу взглядом по этому невзрачному очкарику в последнем ряду, уставившемуся на собственные ботинки. А сам я - встрепанный парнишка с леденцом за щекой, я - девушка со стрельчатыми ресницами, я - ее лохматый спутник, я - толстая дама, заботливо развязывающая шарф своей дочурке, я - тени, мелькающие на экране, я - бегуны на старте, ракета, взлетающая в клубах дыма, я - рабочий и колхозница, стоящие на пьедестале перед выставкой, я -
артист Михаил Карачаров, черноротый, соболино-бровый… Тут надо зацепиться, на этом сосредоточиться.
        То, что я рассказываю здесь, не рецепт. Это внешние приемы, которые помогают мне. Вам они не помогут, потому что у вас нет некоторого секрета, того, о котором я вынужден умолчать. Итак, я - артист Карачаров. Это мои блестящие брови, мои кудри, прилипшие к потному лбу, мой нос с горбинкой, мои безупречные зубы, моя ироническая улыбка. Я - Карачаров, а не Кудеяров. Я должен вжиться в этот образ.
        Вообще-то я видел его в жизни, как-то встречался на дне рождения у общих знакомых. От хозяев дома знаю, что в быту Карачаров совсем не такой, как на экране. Да, он кумир истеричных девиц, но девицы - не суть его жизни. Карачаров - работяга. Он встает в семь утра, плавает, ездит верхом, работает на кольцах и на брусьях. Он знает свои роли нередко глубже, чем авторы, подсказывает реплики сценаристам и трактовку режиссерам. В кино он пошел со сцены, но, считая работу в театре основной, не оставил прежней труппы. В прошлом сезоне он снимался и Ленинграде и три раза в неделю ездил туда на съемки. Шесть ночей в поезде еженедельно - это весомая нагрузка. Его мечта - образы Шекспира: Гамлет, Отелло, король Лир даже. Но ему не дают этих ролей - внешние данные не те. Карачаров редкий, если не единственный человек, который ждет с нетерпением, чтобы годы провели борозды на его лбу.
        Это я жду с нетерпением, чтобы годы провели борозды на моем лбу. Это я хочу сыграть короля Лира, а мне твердят про внешние данные. Я вынужден изображать пошлого красавца, хотя по натуре я труженик. Это я топчусь на игровой площадке, на пятачке, прожаренном “юпитерами”. Это мне кричат: “Ваша реплика, Миша!” - “Любви все возрасты покорны”. - “Не так, Миша, ироничнее”, “Еще раз, Миша, с другой съемочной точки”, “Нет, Миша, вы заслонили Танечку, еще разок…” Журчит кран, оператор чуть не вываливается с аппаратом вместе. Вживаюсь в пошлость: “Любви все возрасты…” - “Мишенька, еще раз, так получается в профиль”. Не надо раздражаться, не раздражение нужно, а самоуверенная пошлость…
        Так я вживался в образ артиста три часа - на сеансе 18.30 и сразу же на следующем сеансе, 20.15. Больше трех часов подряд выдержать трудно. Вживание - занятие утомительное. Три часа надо воображать себя не собой и не соскользнуть на прежнее “Я”. Конечно, соскальзывание - не катастрофа. Это не сказочная белая обезьяна, о которой нельзя думать ни разу, чтобы не загубить все колдовство. Мое колдовство не губится от посторонних мыслей, оно только тормозится. Но если все время вспоминать, что ты Кудеяров, не получится ничего.
        Мне очень помогло бы, если бы я достал какие?нибудь вещи артиста: его письма или, лучше, авторучку, носовой платок, белье, одежду, еще лучше - кусочек кожи или ткани (но не каплю крови, кровь не годится). Хороши ботинки, подходят стельки, на худой конец, годится даже земля, по которой он ступал босыми ногами (невольно вспоминается обычный прием колдовства - след вынимать из?под ноги). Вещественное подкрепление очень ускорило бы метаморфоз, было бы почти необходимо, если бы я хотел приобрести характер артиста, строй его мыслей, его конституцию. Но в данном случае речь шла только о внешности, о форме лица. Тут можно обойтись (я могу обойтись) одним воображением.
        Вообще-то превращение идет довольно быстро. Темп изменений примерно такой, как у набирающего вес после болезни, - полкилограмма-килограмм в сутки. Вес головы примерно три килограмма, в том числе полтора килограмма мозга. Мозг я не собирался менять: мне надо было переделать только ткани лица. Я рассчитывал сделать это за шесть вечеров в кино.
        Даже в самый первый вечер, внимательно разглядывая себя в зеркале, я заметил, что нос у меня чуть-чуть удлинился и припух посередке, там, где требовалась горбинка. Приободрившись, я наклеил на зеркало портрет Карачарова (афишу сорвал, каюсь: где же еще достанешь?). Портрет, конечно, условность, но стимул для воображения. И, засыпая, еще новоображал себя артистом. Если настроишься так, что снится новое “Я”, значит, процесс идет и во сне.
        На второй день я предупредил соседей по лестнице, что сам я уеду в командировку, вместо меня будет жить мой приятель, описал его. Так и сказал: похож на знаменитого Карачарова. Дня три после этого, в самый разгар перемен, ходил с завязанной физиономией, потом ушел с чемоданчиком на виду у всех… и вернулся в другом костюме, в шляпе, позвонил соседке, спросил, оставлены ли мне ключи от квартиры. Меня не узнали, точнее, узнали артиста, спросили, не близнецы ли мы со знаменитостью. Смешно было разговаривать с соседкой, притворяясь незнакомым. Мы поговорили обо мне; я узнал о себе много лестного: непьющий, солидный, вежливый, скоро буду кандидатом наук, но пропадаю в бобылях, хожу с оторванными пуговицами, неухоженный, жениться надо бы. Затем меня (нового меня) познакомили с девушкой со второго этажа, забежавшей за утюгом. С ходу она начала со мной кокетничать, в точности так, как кокетничала с прежним “Я”.
        Забота была: не перепутать, с кем я познакомился в новой ипостаси, с кем был знаком раньше. Я решил на всякий случай кивать всем встречным. Юрием Андреевичем меня не назвал никто.
        Прошелся по улице. Прохожие оглядывались. Пожилые хмурили лоб, припоминали знакомое лицо, молодые радостно улыбались, мальчишки обгоняли, чтобы разглядеть получше. Покупая газету, услышал за спиной:
        - Гляди, Карачаров. Настоящий! Газету покупает. Куртка бежевая, на “молнии”. Не иначе, с фестиваля привез, из Венеции.
        “Пять с плюсом”, - сказал я себе и направился в телефонную будку.
        - Эрочка? Можно я пришлю вам с работой моего знакомого? Да-да, хороший знакомый, я за него ручаюсь. Да вы и сами знаете его, наверняка узнаете, сразу.
        Эра узнала Карачарова. Я не узнал ее.
        Я знал и любил величественную, томную грацию с плавными движениями, милостиво разрешавшую любоваться своей красотой благоговейным воздыхателям.
        Я увидел суетливую ломаку, которая не знала, как сесть, как повернуться, какие слова сказать, каким смехом смеяться, чтобы понравиться знаменитости.
        Эра выбрала пошлейшую роль молитвенно восхищенной дурашки. Сказала, что она семь раз смотрела все фильмы с Карачаровым, что сегодняшний день - самый замечательный в ее жизни, она всем подругам расскажет, какое событие произошло с ней; что для нее артисты - особенные люди, люди высшего класса. Она совершенно не представляет себе, как это можно играть столько ролей, откуда взять столько жестов и выражений лица, что он (я) обязательно должен рассказать и показать ей, как он играет, хотя она едва ли поймет, потому что это особенный талант, редкостное дарование…
        И мне стало скучно.
        Дело в том, что смена лица не проходит бесследно для психики. Целую неделю я вживался в образ известного артиста… и вжился немного. Внушил себе, что я труженик, что я мечтаю о шекспировской роли и что я одурел от букетов, записочек, визгливых поклонниц, комплиментов, восторгов, неумеренных и необоснованных похвал. Пришел к машинистке по делу, роль перепечатать… а тут еще одна визгливая поклонница.
        - Внешность у меня киногеничная, - сказал артист моими губами. - Остальное - опыт. Учат же нас.
        - Ах, не принижайте себя! - всплеснула руками Эра - Внешность ничто без таланта. Мы, женщины, вообще не обращаем внимания на внешность. Для нас важна только душа человека.
        Вот как?!
        - А неделю назад, - напомнил я, - вы говорили одному моему знакомому, что не безразличны к внешности. И полюбили бы, даже на край света пошли бы за человеком, будь у него внешность одного артиста.
        Она покраснела от раздражения. Но и гнев украшал ее.
        - Ваш друг - ужасающий болтун.
        - Эра, - сказал я проникновенно, - послушайте и поверьте. Я и есть тот друг, я Юра и вовсе не киноартист Карачаров. Это мне вы сказали, что полюбили бы меня, будь у меня внешность Карачарова. Я изменил лицо - в нашем институте научились делать такие операции. И вот я перед вами, в новом облике. Как вы примете меня такого?
        Она усомнилась. Не потому, что встретилась с неслыханным. В наше время люди верят в любые чудеса науки. Превращение так превращение - это не удивительнее полета на Луну. Разочарование было написано на ее лице.
        - Вы артист, вы можете сыграть любую роль, - сказала она. - Нехорошо при первой встрече разыгрывать незнакомую девушку.
        Я протянул ей паспорт. Она не поверила.
        - Паспорт Юра мог дать вам, это ничего не значит.
        И тогда я вспомнил про заметку в “Вечерке”. Газета была у меня в кармане. Я вынул ее и показал интервью с Карачаровым. Он снимался в советско-немецком совместном фильме в ГДР, говорил, что пробудет в Потсдаме еще месяц.
        Эра прочла заметку дважды, кусая губы.
        - Предположим, я с вами говорила неделю назад, товарищ Кудеяров-Карачаров, - процедила она. - Но что это меняет? Значит, вы хотели поймать меня на слове? Напрасно старались. Бездарная копия не заменяет оригинала. Эрзац остается эрзацем.
        Несется по московским проспектам обыкновенный троллейбус, стремительно неповоротливый, мчит над асфальтом свое брюхо, нашпигованное пассажирами, бочки-колеса разбрызгивают лужи, искрят усы, дергаясь на проводах, цокают рычаги, двери журчат, сминаясь гармошкой, медяки трясутся в кассе… а возле нее сидит с угрюмым видом рядовой пассажир, четыре копейки ему цена, и в груди его буря бушует… Буря!
        Ревность, зеленоглазое чудовище, рвет сердце когтями. Юра ревнует к Юре, лицо прежнее к новому, Я-четвертое к одиннадцатому Я. Юре обидно, что недоступная снежная вершина оказалась такой легкой для смазливенького красавчика. А если бы он не признался, что он - это не он? Что тогда? Эра стала бы его женой? Чьей?
        “Эрзац остается эрзацем”, - сказали ему. Юра - четвертое Я - скрипит зубами от досады. Его обманули. Он старался, ломал себя, переделывал, подвиг терпения совершил и в ответ услышал одни оскорбления. Эра с легкостью нарушила слово. На что же надеяться, если слово любимой ничто?
        Но не глупо ли, не стыдно ли взрослому человеку надеяться на любовь по договоренности? Смешно перечислять пункты условий. Как будто можно полюбить из честности… Эрзац остается эрзацем. Я - не то, о чем мечтала Эра.
        Допускаю, что она сама себя не понимала толком, в своих мечтах ошибалась. Думала, что требования у нее эстетические, а на самом деле в глубине лежало тщеславие. Под руку со знаменитостью хотелось ей идти по жизни. “С кем это идет наша Эра?” Не с безвестным красавцем, а с прославленным деятелем кино. “С самим Карачаровым!” А что я мог предложить ей? “С кем это наша Эрочка? Не с Карачаровым ли?” - “О нет, это один тип из нашей лаборатории, серая личность. Ужасно похож на знаменитого артиста, но сам по себе ничто. Забавное сходство, правда?”
        Быть подругой забавной копии? Естественно, Эра разъярилась.
        Разъярилась, прогнала меня, велела не являться больше, но не это самое грустное. Самое грустное, что мне не хочется туда, в заветную квартирку на Кутузовском. Эры там нет. То есть там живет женщина с ее прической, плечами и ногами, но нет безмятежного спокойствия, нет кристальной чистоты, омывающей душу. Ясность была от равнодушия, оказывается, а когда затронули за живое, все замутилось. Словно лесной пруд: небо в нем отражается, синева, голубое зеркало в рамке елей, сапфир в полгектара. А черпнешь воды - и нет зеркала, бурая муть, ил от дна до поверхности.
        Нет идеала - вот что самое грустное.
        - Гражданин, ваш билетик?
        - У меня сезонка.
        - Предъявите, пожалуйста.
        Лезу в карманы. В грудном нет, в куртке нет. Где же моя сезонка? Наверное, в паспорт положил. Глупая привычка - паспорт использовать как бумажник. Стой, а паспорт где? Вынимал же у Эры, показывал. Вынимать-то вынимал, а куда сунул?
        - И долго будем комедию ломать, гражданин? Трудно, конечно, найти то, что не прятал. Платите лучше штраф, не задерживайте.
        Я вскипел. Сказал, что не имею обыкновения экономить за счет государства, что человек мало-мальски наблюдательный мог бы понять, что для меня четыре копейки не играют роли, что вообще люди порядочные склонны верить своим согражданам и нужен особо склочный характер, чтобы в каждом подозревать четырехкопеечного жулика, спорить из?за такой ерунды, нервы людям дергать.
        В общем, наговорил лишнего должностному лицу при исполнении служебных обязанностей. Сами понимаете: грусть, обида, стыд, ревность, а тут к тебе с билетиком пристают.
        Но, возможно, у контролера были свои душевные переживания или недовыполнен план по вылавливанию “зайцев$1 - безбилетников. В общем, на ближайшей остановке он сдал меня постовому с безапелляционным:
        - Нарушал. Штраф платить отказался.
        С этим должностным лицом я уже не решился пререкаться и смиренно поплелся в милицию.
        К счастью, отделение находилось неподалеку, так что мне не пришлось долго шагать по улицам сквозь строй встревоженно-укоряющих женщин: “Кого это помели? Бандита? Шпиона?”
        Милиция у самого дома, а побывать не приходилось. Не без любопытства вошел в приемную. Пустоватая, чисто вымытая комната, даже выскобленная, но со стойким запахом махорки, карболки и сырых шинелей. Широкая деревянная скамья без спинки, вероятно, на нее кладут мертвецки пьяных. Милицейские начальники за решеткой, перед ней топчется пьяноватая, замызганная женщина в грязной спецовке, объясняет заплетающимся языком:
        - А что я? Я ничего. Я сижу тихо. Я никого не оскорбляла.
        Дежурный, в нарядной новой форме, с гербом на околыше, заполнял анкету, с трудом вырывая ответы. Кое?как удалось выяснить, что женщина тут временно, остановилась у родни, а прописана в Чувашии, в деревне, там у нее двое детей, соседка обещала присмотреть, да и не надо так уж присматривать, потому что старшенькой двенадцать, самостоятельная уже…
        - И почему же ты пила на вокзальной скамейке?
        - Я, гражданин начальник, никого не оскорбляла. День рождение мое сегодня. Отметила малость и пела потихонечку. Я - человек свободный.
        - Ну вот и посоветуй мне, человек свободный, - ласковым голосом сказал майор, подошедший из глубины. - Двое детей у тебя, дети заботы требуют, в школу должны ходить, как полагается. Ну чего ради понесло тебя в Москву, вино пить из горлышка, на вокзале песни распевать? Что нам делать с такими матерями?
        - Пятнадцать суток дашь, начальник?
        Я уж не заметил, чем кончилась эта дискуссия, потому что именно в этот момент произошло радостное событие.
        Я все шарил по карманам, соображая, где может быть паспорт. Очень уж не хотелось мне, сразу после окончательного разрыва с Эрой, бежать к ней же: “Извините, ссорясь с вами, я паспорт не забыл ли на столе?” Шарил по карманам, по куртке хлопал. Вдруг чувствую: что-то твердое под рукой, прямоугольное. Вот он, миленький!
        Короче, подкладка отпоролась у внутреннего кармана. Я вовремя не зашил - такое бывает у холостяков; когда совал паспорт, он провалился мимо кармана под борт. Вот хорошо, ничего не пропало. И сезонка тут же.
        И, когда до меня дошла очередь, я уверенно протянул документы дежурному:
        - Извините за беспокойство, товарищ лейтенант, произошло недоразумение. Билет у меня был, но провалился под подкладку.
        Еще добавил какие-то речи укоризненные, что все?таки в людях разбираться надо, не подозревать в каждом четырехкопеечного жулика.
        Дежурный взял билет, внимательно прочел, зачем-то посмотрел на меня еще внимательнее, изучил все страницы паспорта, еще раз пытливо оглядел меня, передал майору, процедура повторилась.
        - Где вы работаете? - спросил майор.
        - В институте зоопсихологии, аспирант.
        - Где родились?
        - Там же написано.
        - Но я вас спрашиваю.
        Ответил.
        - И вы утверждаете, что это ваш паспорт? - спросил майор своим ласковым голосом.
        И тут я сообразил, что попал в историю. Паспорт-то был мой, а лицо у меня чужое - лицо артиста Карачарова.
        - Я наклеил очень неудачное фото, - сказал я. - Вы, наверное, обратили внимание, что сходства мало? Действительно, бывают недоразумения.
        - Справедливо, очень и очень неудачный у вас фотограф, - согласился майор охотно. - Вы черноглазый, горбоносый, у вас тип южный, не кавказский, но близкий к тому, донской, пожалуй, ростовский. А фотограф сделал бледного ленинградца в очках, глаза светлые, светлые волосы ежиком. Неужели ретушировать нельзя было как следует? Большая небрежность с вашей стороны наклеить такое фото. Безусловно, были и будут недоразумения. Давайте, уж если мы встретились с вами, выясним все до конца. К счастью, вы живете недалеко. Сейчас мы вызовем дворника, опросим соседей, установим вашу личность…
        В общем, я попался безнадежно. Личность мою никто не установит. Для соседей я - гость Юры Кудеярова. Гость разгуливает с паспортом хозяина - это еще подозрительнее. Единственный выход сказать правду.
        - Товарищ майор, - сказал я, - с этим фото связаны некоторые очень серьезные обстоятельства. О них не расскажешь сразу, и нельзя рассказывать всем. Можете вы меня пригласить в свой кабинет, чтобы я изложил все по порядку.
        И поведал я этому внимательному, мягкому майору истину. Нет, не всю. Примерно в том объеме, как вам, то, что имел право сказать. Сказал, что я - единственный в мире человек, могущий менять свою внешность по желанию, что, думая о Карачарове, глядя на его фильмы, я становлюсь похожим на него. Вот такой у меня дар или, можно сказать, болезнь, ненормальность. И до сих пор я его скрывал, испытывал, потому что сам не знаю: на пользу этот дар человечеству или во вред?
        Майор выслушал меня с выражением серьезного сочувствия.
        - А теперь войдите в мое положение, - сказал он. - Допустим, я вам поверил, я даже склонен поверить. Из практики знаю, что задержанные придумывают правдоподобные оправдания. Вы приводите неправдоподобное, сверхфантастическое объяснение - это уже подкупает. Но войдите в мое положение. Сидит у меня в отделении человек, не похожий на фото в паспорте. Что приходит в голову мне, практическому работнику милиции, чье мышление очень испорчено постоянным общением с правонарушителями? Мне приходит в голову, что вы - некто, скрывающий свое подлинное имя, и что Кудеяров одолжил вам свой паспорт. Мне приходит в голову, что вы добыли паспорт Кудеярова недозволенными средствами, может быть, применив насильственные действия. Я обязан, просто обязан провести дознание. Как вы опровергаете мои подозрения? Сказкой. И признаете, что никто этой сказки не подтвердит: ни сослуживцы, ни соседи по дому. Вот и рассудите, как должен я поступить, охранитель покоя честных граждан? Посоветуйте.
        Я вздохнул, вспомнив ту женщину, которая посоветовала посадить ее на пятнадцать суток.
        - Посадите меня на трое суток, - сказал я. - Через трое суток у меня будет прежнее лицо, как на карточке.
        - Без предъявления обвинения я могу задержать вас только на двадцать четыре часа для выяснения личности.
        - Изменения будут заметны через двадцать четыре часа, - сказал я. - Даже к утру будут заметны.
        Я знал, что обратный метаморфоз идет гораздо быстрее, почти автоматически, даже без напряжения. Мне легко было думать о себе как о себе,