Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Елена Грушко
        КУКЛА
        - Знаешь, что меня больше всего удивляет? - спросил как-то Кузьмичев, уткнувшись в тонкие, цвета раннего меда, перепутанные волосы Светланы.
        - Что? - Она повернула голову.
        - То, что ты - женщина не моего типа. Понимаешь? Всю жизнь мне нравились маленькие, тоненькие брюнетки. Я женат на одной из них...
        Светлана чуть надулась. Увидев сбоку оттопырившуюся нижнюю губу, Кузьмичев тронул ее пальцем. Губа смешно булькнула.
        - Не дуйся! Меня раздражали пышные блондинки. Они тяжело идут. У них круглые, как шары, бедра. Их грудь не помещается в платье. Их тела так много...
        Светлана остро взглянула на Кузьмичева золотистым глазом и опустила накрашенные ресницы, похожие на черные торчащие щетинки.
        - Да погоди ты обижаться! Послушай! Всю жизнь предпочитал брюнеток, говорю я. И вот встречаю тебя: рыжую, с рыжими глазами, белую, как молоко, розовую, как роза, мягкую, как масло. И мне противны все на свете брюнетки, особенно маленькие и тоненькие, их худосочные фигурки. Когда их обнимаешь, вспоминаешь Блока: "В его ушах нездешний, странный звон - то кости бряцают о кости". Ты другая. Кажется, я люблю тебя, моя рыжая!
        Время любви, объятий, поцелуев...
        Привыкнув мерить опытным взглядом длину ног, высоту груди, улавливать зовущий взор, Кузьмичев, как, впрочем, и многие другие мужчины нашего времени, перестал обращать внимание на музыку поворота головы, поэзию взмаха ресниц, танец складок на платье... И тем сильнее поразило его однажды выступившее из морозной, колючей - до боли в глазах - полутьмы, возникшее из предрассвета бледное женское лицо, окутанное пышным седым мехом.
        Лицо мелькнуло, женщина миновала Кузьмичева, а он неожиданно для себя повернулся и двинулся следом, зачарованно уставившись в ее спину под черным пальто, завороженный ее поспешной, неровной и в то же время тяжеловато-плавной поступью.
        Он следовал за женщиной до автобусной остановки и там, приткнувшись к обледенелой будке, стал разглядывать незнакомку, уже не таясь.
        У нее было какое-то затаенно-розовое лицо - казалось, кожа подсвечена изнутри. И брови ее были соболиными, и губы напоминали розовую мальву, и влажно блестели зубы, и, погружаясь в золотистое сияние ее глаз, сразу повлажневших, слово бы испуганно вздрогнувших при встрече с его взором, Кузьмичев - тоже почти со страхом, с нервным ознобом, - не нашел сил уйти.
        Ему ли было чувствовать смятение? Несмотря на свою неказистую, как он сам считал, внешность, Кузьмичев нравился женщинам. Но пред неожиданно встреченной тем ранним утром красавицей с золотистыми глазами он словно бы уронил в снег свою стабильную самоувереность и вновь обрел ее, только когда почувствовал, что и эта женщина преклоняется, как и все бывшие до нее, - преклоняется и обожает.
        Светлана - ее звали Светланой, как бы подтверждая сияющую внешность, - была моложе Кузьмичева на пять лет, с мужем успела разойтись, работала в библиотеке и жила в однокомнатной квартире подруги - девицы строгих правил и высокой моральности. Так что встречаться влюбленным было катастрофически негде.
        Сначала обнимались в подъездах. От поцелуев на морозе лихорадка выступала на губах. Наконец - о счастье! - Кузьмичеву удалось уговорить приятеля, артиста театра оперетты Бузакова, давать иногда ключ от его квартирки в общежитии молодых специалистов.
        В этой каморке под самой крышей, больше похожей на скворечник, чем на человеческое жилье; в этой крошечной комнатке, годами не знавшей ремонта, с выщербленным полом и оклеенными старыми и новыми афишами стенами и потолком; в коробочке, где в холод стучали зубы, а в жару было недалеко до обморока, насквозь продутой ветрами и залепленной солнцем; в клетушке, где из мебели имелись только колченогий журнальный столик, два разномастных стула, в равной степени одинаково ободранных, стереосистема и бесстыжий, опытный, развратно скрипящий диван, - они встречались. Они любили друг друга и не видели грязи.
        Кузьмичев и Светлана постепенно привыкли считать эту каморку своей. Кузьмичев приносил новые пластинки, Светлана - цветы. Они умирали от счастья под ругань на общей кухне и хихиканье за стенкой до самого мая месяца, пока не разразилась катастрофа. Бузаков решил жениться! И женился. Первым делом новая хозяйка выбросила на свалку диван.
        Узнав об этом, Светлана заплакала. Кузьмичеву казалось, будто их, как Адама и Еву, изгнали из рая. Подъездная и бульварная жизнь их пугала. Надо было срочно что-то придумать. Но что? Кузьмичев ругался про себя. Он отчаялся. Он не любил решать бытовые проблемы. И тут его послали по заданию редакции в Приморье, на сенсационные археологические раскопки.
        Он вернулся через неделю, оглушенный, ослепленный и ошеломленный тем, что произошло, мимоходом поздоровался с женой и детьми, сдал старшему редактору текст передачи, "Репортер" и пленки - фонотекарю, обговорил с режиссером кое-какие детали и позвонил в библиотеку Светлане. И в тот же день они встретились, взяли на прокат в яхтклубе двухвесельную лодочку, угребли на косу посреди реки, и там, на желтом, жарком, дымящемся под ветром песке, Кузьмичев рассказал...
        Кое-что о приморских раскопках Светлана знала: о них шумела пресса. Найденные в Приморье остатки цивилизации красноречиво свидетельствовали, что здесь когда-то проживал народ древнее самой древней нации, известной человечеству. Гипотезы, предположения, догадки!.. Но было среди вороха сенсаций и то, о чем знал только Кузьмичев.
        Прибыл он на раскопки с опозданием: просидел в промежуточном аэропорту.
        Зона была ограждена, археологи уже смертельно устали отвечать разным журналистам на одинаковые вопросы, но Кузьмичев решил хоть как-то вознаградить себя, наверстать упущенное, - и поздними сумерками пробрался через заранее примеченную щель в изгороди.
        Солнце село. Края облаков еще сияли золотистыми отсветами, но темнота властно заволакивала небо, и Кузьмичев понял, что затея его нелепа: ничего он не рассмотрит, потому что фонарика нет, а что делать здесь в темноте? Того и гляди ногу подвернешь.
        Кузьмичев постоял еще минутку, вдыхая сырой запах разрытой земли, сделал шаг к своему лазу - и тут заметил под ногами неясный промельк света. И почему-то вспомнил Светлану, какой увидел ее впервые. Что же это - стекляшка, блестящая пуговица? Но нет... сердце перехватило в предчувствии неожиданности, и Кузьмичев, испачкав пальцы землей, нашарил наконец что-то длинненькое, шершавое, неровное, вроде... ну, вроде чего? - вроде какой-то трубочки.
        Как оказалось потом, эта штука напоминала тоненькую дудочку из белой коры неизвестного дерева. А может, это была и не кора - Кузьмичев не знал. Материал нежно мерцал в темноте, а на свету принимал цвет того предмета, на котором лежал. Наверное, поэтому никто из археологов не примечал эту странную дудочку днем.
        Кузьмичев долго рассматривал находку. Неодолимо тянуло поднести ее к губам, сыграть на ней. Ощущая всю нелепость своего неожиданного желания - он был начисто лишен слуха, - Кузьмичев вышел из вагончика, в котором его поселили, и спустился по деревянному трапику на землю.
        Утро только что занялось. На влажной высокой траве еще лежала тень сна. Невдалеке паслась грязно-белая коза. Она подняла голову, звякнула колокольчиком и мемекнула.
        Кузьмичев коснулся дудочки пересохшими от волнения губами. Ощущение было такое, будто он прикоснулся к холодному камню. Это было тем более странно, что пальцы холода не почувствовали. Кузьмичев решился - и дунул.
        Он готов был услышать любой звук, самый невероятный и неземной. Но дудочка молчала. Опять ничего не получилось с музыкой! Он разочарованно вздохнул, заглянул в дудочку с одного конца, с другого, и только тогда заметил изменения в окружающем пейзаже. Все вроде было на месте, но чего-то не хватало. Он подумал и сообразил, что не хватало козы.
        Кузьмичев почему-то посмотрел в небо. Высоко-высоко, под редкими белесыми облаками, резал синеву маленький самолетик. В лучах восходящего солнца он казался розовым, и кудрявый след его тоже был розов.
        Кузьмичев обошел вагончик, заглянул под него. Козы там, конечно, не оказалось. Но дело в том, что ей просто некуда было деться. Ровное поле лежало вокруг, до ближайшего дерева далеко, да и не спрятаться козе за тоненькой березкой.
        Коза и впрямь никуда не делась. Кузьмичев едва не наступил на нее. Она окаменело стояла под одуванчиком...
        Кузьмичев присел на корточки и осторожно поставил козу на ладонь. Если бы животные могли терять сознание, она, наверное, в этот момент лишилась бы чувств, но Кузьмичеву показалось, что он держит на ладони не живую козу, непонятным образом уменьшившуюся в размерах, а неподвижную игрушку, сделанную, до последней шерстинки, с удивительным искусством и точностью. Кузьмичев вернул козу на землю, вытер ладонь о траву, поднялся, отошел и, пристально глядя на "игрушку", поднес дудочку к губам.
        Он подождал, пока мигом подросшая коза не очухалась и не умчалась прочь, истерически мемекая и подпрыгивая высоко над травой, и вернулся в свой вагончик. Лег на матрац, набитый сеном, уткнулся в колючую подушку, пряно и томительно пахнущую полынью, и крепко зажмурился...
        * * *
        Ольга, жена Кузьмичева, маленькая, тоненькая брюнетка, работала в роддоме. Дважды в неделю она дежурила: во вторник и пятницу. Ольга любила устойчивость и порядок во всем, даже в графике дежурств. Иногда Кузьмичев удивлялся, как она столько лет терпит рядом такого безалаберного мужчину, как он.
        Впрочем, называя себя безалаберным, он слегка кокетничал сам с собой. Он был как раз очень аккуратен, даже питал слабость к уборке квартиры. Для Ольги было очень удобно, что муж не терпит запыленной мебели и помутневшего стекла, мусора на полу и тусклых от пыли ковров. Но с некоторых пор Кузьмичева больше занимало другое...
        Во вторник и пятницу он приказывал детям пораньше ложиться спать, а себе стелил в кабинете, тщательно заперев дверь туда.
        Под книжными полками стояла низкая тахта. Кузьмичев включал зеленоватого стекла бра и, задыхаясь, все время ощущая толщину своих пальцев, извлекал из внутреннего кармана пиджака маленькую куколку - словно бы изящнейшую фарфоровую статуэтку.
        Трудно было оторваться от созерцания ее точеных черт, и Кузьмичев, смиряя себя, радостно ласкал взором лежащую на его ладони фигурку. Потом осторожно опускал ее на диван и, отойдя, подносил к губам свою находку - дудочку. Он твердо знал, что эта белая дудочка предназначена не для игры, что она молчит, но почему-то в то время, пока фигурка на диване росла, увеличивалась, превращаясь в Светлану, Кузьмичеву казалось, что он слышит неясную мелодию, от которой сердце начинало стучать сильнее.
        Светлана уволилась с работы, сказала подруге, что уезжает. Теперь она всегда была рядом с Кузьмичевым. И в минуты тревог, волнений, больших радостей или неприятностей он спешил слегка коснуться рукой внутреннего кармана пиджака, ощутить сквозь ткань неясное тепло любимой. Он не мог раньше и представить себе такой глубины самопожертвования, такой безоглядной любви. Как можно до такой степени раствориться в своем чувстве, чтобы пожертвовать для любимого всем, даже жизнью - ибо разве можно назвать жизнью то состояние, в котором находилась Светлана? Только на несколько часов она обретала свой нормальный облик, могла двигаться, говорить, целовать... А в остальное время была заключена в крохотной изящной оболочке. Для нее в буквальном смысле слова исчез весь остальной мир, кроме Кузьмичева. За счастье не расставаться с ним ни на миг она поступилась всем. Иногда он спрашивал себя, как, чем мог заслужить подобное, но не мог ответить. Испытывая к Светлане огромную благодарность, он порою начинал бояться этого чувства.
        Как-то под утро они крепко уснули и не слышали будильника, а сын Кузьмичева неожиданно стал ломиться в его кабинет, требуя ручку, забытую здесь вчера. Заглушенно хохоча - какой-то нервный смех вдруг привязался, - Кузьмичев и Светлана торопливо одевались и прощались, то и дело целуясь. Наконец, когда, казалось, защелка с двери вот-вот соскочит, Кузьмичев схватился за дудочку. Он едва успел спрятать крошечную фигурку в карман и открыл дверь. Сын ринулся к столу, схватил свою ручку, но не уходил - шарил вокруг пронзительным оком, а потом вдруг спросил:
        - Это чей чулок?
        Кузьмичев повернул голову и обмер. О Господи! Светланин чулок! Лежит на смятом пледе - тоненький, скомканный, похожий на переливчатую змеиную кожу.
        Кузьмичев сказал очень спокойно:
        - Чей же это может быть чулок, как не мамин?
        И как ни в чем не бывало начал поправлять плед. Сын постоял, как-то странно вращая глазами, и вышел.
        Мальчишка был любопытный и, кажется, проницательный. Иногда в его широких зеленоватых глазах Кузьмичеву чудилось почти товарищеское понимание, но чаще взгляд был неподвижно-пристальным, как у совы, мудрой совы. Нет, похоже было, что он через микроскоп разглядывает какое-то неизвестное науке вещество. Вот именно - не существо даже, а вещество! И все меньше и меньше тайн остается для него.
        Не очень-то приятно сознавать себя чем-то вроде инфузории-туфельки под объективом, и Кузьмичев, внешне оставаясь с сыном спокойным и приветливым, в душе предпочитал дочь. Это была лгунья, кокетка и лакомка, но пока без всяких загадок.
        Кузьмичев очень любил своих детей. Никогда, ни ради кого не бросил бы он их. В них он видел оправдание многим бессмысленностям и нелепостям своей жизни. Нет, дети - это все. Никогда он от них не уйдет. А значит, и от Ольги. Хотя здесь время любви прошло так давно, что иногда казалось, что оно не наступало вовсе.
        Итак, сын вышел. Кузьмичев с запоздалым испугом посмотрел ему вслед и зачем-то принялся разглядывать чулок. Вдруг возникло нелепое желание надеть этот чулок на маленькую ножку куколки. Кузьмичев представил себе эту картину - и им неожиданно овладел приступ неудержимого хохота. Он повалился на тахту, лицом в подушку, чтобы заглушить этот неприличный, кудахчущий, дурацкий смех. Он метался по тахте, пока не спохватился, что у него в кармане куколка.
        В следующую их ночь он рассказал Светлане об этом эпизоде. Она буркнула:
        - Я знаю. - и отвернулась.
        Задумывался ли Кузьмичев над тем. что куколка Светлана слышит и понимает все происходящее в большом мире?..
        Однажды Кузьмичев начал рассказывать ей, как промочил в дождь ноги. Светлана взглянула на него странно, незнакомо. Что-то было в ее взоре такое, чему Кузьмичев никак не мог найти применения. Потом, уже много времени спустя, когда какой-то пижон на улице окинул таким же взглядом его новую куртку, Кузьмичев догадался, что это была зависть. Но чему завидовала Светлана? Что ноги промочил? Удовольствие сомнительное. Но чему тогда?
        Теплая капелька прокатилась по шее Кузьмичева. И тут же он услышал тихий всхлип. Он отстранил от себя Светлану. Ее лицо некрасиво искривилось: глаза были зажмурены, рот расплылся, а брови сложились домиками.
        - Что ты? - спросил он, испытывая одновременно беспокойство, нежность, раскаяние, хотя в чем раскаиваться - не понимал, и летучее раздражение.
        Светлана заплакала громче, задыхаясь, всхлипывая, смешно шмыгая носом. Она пыталась что-то сказать, но была не в силах справиться с голосом. Пришлось Кузьмичеву сбегать за водой на кухню. Он перенес несколько неприятных минут: разбил чашку - собирал осколки, не сразу нашлась тряпка вытереть лужу...
        В спальне хохотали дети. Что если кому-то из них придет в голову заглянуть в его кабинет?!
        Однако бросить все и вернуться к Светлане поскорее Кузьмичев не мог: оставить беспорядок?!
        Когда он пришел, Светлана вытянулась в струнку и поглядела на Кузьмичева с ужасом. Отпила глоток воды и погасшим голосом произнесла:
        - Я больше не могу.
        Кузьмичев принял чашу:
        - Ну не пей.
        - Да я не про это! - воскликнула Светлана, стиснув руки. - Я больше не могу так жить! Не смей больше превращать меня в эту куклу!
        Кузьмичев опустился на пол и уткнулся лицом в ее колени. Он испытывал безмерный стыд, испуг от страшного отчаяния, прозвучавшего в ее голосе.
        - Никогда больше! - клялся он в теплые колени. - Никогда в жизни! Любимая моя... я подлец, эгоист! Я выброшу эту проклятую дудку!
        И тут в прихожей заскрежетал замок. Сын и дочь Кузьмичева пронеслись по коридору, громко шлепая босыми ногами и оглушительно крича:
        - Мама! Мама! Дежурства не было! Ура!
        Такое и у Ольги случалось - раз в несколько лет. Очевидно, кому-то из ее коллег срочно понадобилось высвободить назначенный по графику вечер, и Ольга согласилась поменяться.
        Светлана зачем-то бросилась к окну. Повернулась, с отчаянием глядя на Кузьмичева. В свете уличного фонаря ее волосы словно бы загорелись.
        - Отец дома? - спросила Ольга и пошла к его двери.
        Светлана приоткрыла рот, будто собиралась крикнуть. Кузьмичев схватил ее в объятья, зацеловал, заглушая этот крик, стиснул пальцами одной руки ее запястья, выворачивая ей руки за спину, а другой нашаривал на столе дудочку. Глаза Светланы вспыхнули желтым огнем, но Кузьмичев опередил ее...
        Впервые за эти медовые месяцы он убрал в карман не спокойную задремавшую, умиротворенную куколку, а миниатюрное олицетворение безнадежней ненависти: ноги согнуты бегом, руки изломаны страшным жестом отчаяния, голова откинута, лицо искажено...
        Собственно, почему Кузьмичев так испугался появления жены? У него было одно свойство, которое отлично знала и старалась учитывать Ольга и благодаря которому его семья не распалась. Он совершенно не выносил не только беспорядка в квартире, но и скандалов и выяснений отношений.
        Во сне Кузьмичеву приснилось, что он возвращает Светлане ее нормальное состояние. Больше они не встречаются.
        Он пробудился с чувством острой тоски от потери и с решением еще раз поговорить со Светланой, успокоить ее. Лишиться ощущения ее постоянной близости показалось ему невыносимым. Осознав, что это только сон, он успокоился и уснул, подумав напоследок: "Да так ли уж ей плохо?"
        А между тем время их любви уже истекло.
        * * *
        Ольга вернулась тогда не в срок еще и потому, что почувствовала себя плохо. На следующий день она не встала: грипп. Болела она тяжело и беспомощно. Потом, как ни берег их Кузьмичев, подхватили заразу и дети. Ольге сделалось было лучше, но тут же болезнь пошла по второму кругу. Кузьмичев забегался по аптекам и магазинам. Какая там любовь! Не до Светланы, когда дома трое болящих, настоящий лазарет, а кроме ухода за ними надо и в должность бегать. Не принято ведь, чтобы мужчина брал больничный по уходу. Еще хорошо, что грипп не прилип к нему. Конечно, Кузьмичев устал. И в то же время, когда "это безобразие" кончилось, он чуть ли не с сожалением вспоминал о той поре, когда поистине был главой семьи, все и вся зависело от него... Ведь иной раз он с обидой чувствовал свою оторванность от жены и детей. Этакая поломоечная и деньгозарабатывающая машина, а не муж и отец. Конечно, это гипербола, да и сам виноват, что говорить.
        Сейчас же Ольга была явно счастлива, что муж всегда при ней, занимается детьми, бегает на рынок и даже заводит в свободную минутку разговоры о покупке летом дачи в обществе журналистов-огородников, а стерильностью квартира, пожалуй, превосходит и палаты родильного дома.
        А он сам? В семейной спокойной жизни есть своя прелесть, и эту прелесть Кузьмичев теперь оценил. Он так много думал об этом, что на мысли о Светлане просто не оставалось времени. Опять же не было условий для ее превращения в женщину. Устроит сцену, а им нужно спокойно поговорить. Конечно, она может поставить вопрос ребром, потребовать окончательного превращения. А он ей ответит... Словом, был необходим разговор долгий, а поскольку времени не хватало и на дела, Кузьмичев его все откладывал. К тому же, он был не из тех, кто бросается в неприятности сломя голову, а в том, что Светлана скажет ему много неприятного, сомневаться не приходилось.
        Нет, он думал о ней, иногда с чувством острой вины, горечи, непоправимой ошибки. Как-то раз даже достал тайком из кармана. Ожидал увидеть - забыл, как расстались! - закрытые глаза, смиренное выражение лица... Но посмотрел, и так стало горько, так неприятно, что хоть завой, глядя на ледяной серпик луны! Ведь Светлана сохраняла все тот же облик, в котором ее застигло колдовство: бешенство, ненависть, отчаяние... Нет, лучше выждать.
        Но вот наконец дети и жена выздоровели. Кузьмичев свободно мог взяться за работу, и тут началась новая запарка. Чуть ли не половина сотрудников радиокомитета попала в водоворот того же гриппа, так что приходилось тянуть и за себя, и за коллег, чуть ли не сшибать информацию по телефону для "Новостей дня".
        Но всему приходит конец. И вот как-то раз Кузьмичев вздохнул свободно - и понял, что соскучился по Светлане. "Сегодня. Сейчас же!" - решил он и поспешил домой.
        * * *
        Он открыл дверь своим ключом и сразу окунулся в яркий свет, грохот музыки, сияющие юные лица. И Ольга показалась ему такой же сияющей и юной.
        - Что за шум, а драки нету? - спросил он счастливо улыбаясь, и тут же прихлопнул рот ладонью, увидев разочарование на лице дочери, тоже выскочившей в прихожую.
        Как он мог забыть, ну как?! Вот черт подери! Ведь сегодня у девочки день рождения! Ах ты... как нехорошо...
        - Подарок ты, по крайней мере, не забыл купить? - негромко спросила жена.
        - Подарок?..
        Ждущие глаза девочки синели, наливались слезами. Еще бы! Такое разочарование, такой позор на глазах у друзей!
        - Подарок? Конечно, купил. Уже давно, - промямлил Кузьмичев.
        Не разуваясь, он зарысил в свой кабинет, надеясь там поискать что-нибудь.
        Вот ужас-то! Веселая компания не оставила его в покое, ввалилась следом, гудя от любопытства. А он стоял, бестолково роясь в ящиках письменного стола. Зачем-то похлопал себя по карманам, растерянно и виновато глядя на дочь, и...
        - Вот! Чуть не забыл! Поздравляю тебя, доченька! - Он выхватил из внутреннего кармана изящную куколку, похожую на изумительную фарфоровую статуэтку.
        Дочь была счастлива, что отец не забыл о ней, но на подарок смотрела с сомнением:
        - Спасибо... Какая странная...
        - Что ты понимаешь! - засмеялась Ольга и тут же испуганно вскрикнула: - Осторожно! Смотри не разбей! Поза у нее, действительно, очень странная, но зато какая тонкая работа! Я ее поставлю на пианино...
        * * *
        Раз в месяц Кузьмичев ходил в парикмахерскую, всегда в одну и ту же, на главной улице. Волосы у него отрастали быстро, а беспорядка в своей внешности он не переносил.
        Кузьмичев посмотрел, работает ли Лев Львович, грузный синещекий старик с неряшливыми кольцами седых волос на огромной голове, занял очередь и присел около кассы. Он всегда стригся только у Льва Львовича, безмятежно-спокойного циника, болтуна - и отличного мастера.
        Кузьмичев сидел как раз напротив входа в дамский зал. Дамы выходили со взбитыми, наполненными воздухом, как паруса, прическами, проделывая какие-то замедленные движения, точно были ошеломлены тем, что образовалось на голове. Из зала несло горячим, сырым запахом. Гудели фены. Дамы переговаривались неприятно-тонкими голосами, словно перевоплощение прически обязывало к перевоплощению и голосовые связки. И странно низким показался Кузьмичеву неожиданно возникший голос:
        - Кто крайний?
        Это спросила только что вошедшая молодая девушка, медленно поводя по очереди спокойными черными глазами.
        Очередь оторопело молчала. Еще бы! Такой расшитой бисером дубленки, отороченной по вороту и подолу рыжей лисой, с такими же манжетами, наверняка не было не только ни у одной из них, но и во всем городе.
        - Я последняя! - подчеркнуто ответила наконец, оторвав от дубленки помертвевшие глаза, бесцветная толстушка в слишком коротком платье.
        Девица скользнула по ней абсолютно равнодушным к собственной неграмотности взглядом, бросила на стул пыжиковый малахай, дубленку и подошла к зеркалу.
        Очередь ахнула. Девица осталась в грязно-белом толстом свитере с воротом-хомутом. Свитер доходил до середины округлых бедер, туго обтянутых черными шерстяными рейтузиками. Больше ничего, никакой юбки. На ногах оленьи торбаза, тоже в бисере.
        Оторвавшись от первого, к чему приковывался взгляд, - от стройных ножек, Кузьмичев внимательнее посмотрел на девушку и тотчас понял, что яростный вздох очереди вызван не только рейтузами.
        Девушка была так обольстительно прекрасна, что это казалось нарушением правил приличия. Ее длинная шея выступала из грубого ворота как нежнейший стебель, на котором покоился восхитительный цветок - взлохмаченная головка.
        Очевидно, в венах этой девушки смешалась кровь русского и какого-то северного народа. Кожа ее имела оливковый оттенок, но не болезненно бледный, а прелестно-матовый. В этом юном лице с длинными глазами и пухлым алым ртом была непоколебимая уверенность в себе, сознание власти своей красоты над людьми. И Кузьмичев уже не спускал глаз с девушки. А она спокойно сидела в кресле, вытянув ножки и отрешенно глядя в сторону.
        Ее очередь подошла раньше. А потом отправился к своему мастеру и ошалелый Кузьмичев. Но в зеркале он увидел, когда девушка вышла, и рванулся из рук парикмахера - как был, недостриженный, в обсыпанном волосами пеньюаре, - и бросился за ней:
        - Постойте!
        Девушка, поправлявшая еще влажные волосы, окинула Кузьмичева взглядом с головы до ног, и черные глаза ее блеснули вдруг таким дьявольским, всепонимающим огнем, что Кузьмичев на секунду почувствовал к себе нечто вроде презрения и застыдился.
        - Идите, достригитесь, - сказала девушка своим грубоватым голосом. - Я обожду. И волоса обсохнут.
        Она уселась в холле, а Кузьмичев пошел на ватных ногах в свой зал. Лев Львович так и стоял у кресла, словно ничего особенного не случилось; пощелкивая ножницами, задумчиво поглядел на странного клиента, и вид у него при этом был такой, словно он хотел сказать: "Все это, извините, уже было!"
        * * *
        Так Кузьмичев был околдован Варварой. Она часто пела ему завораживающие в своей монотонности, тягучие и длиннее северные песни, будто опутывала прозрачными тонкими веревочками невероятной прочности. Кузьмичев сам себе казался теперь стреноженным конем, которому, впрочем, и не хочется никуда скакать. Так бы и ходил всю жизнь по лугу, хрумкал сочной травой... "Все б только слушал этот лепет, все б эти ножки целовал". Ее ошибки в русском языке сжимали его сердце в приступах неистовой влюбленности.
        Варвара не терпела его вида в толстом драповом пиджаке. По ее представлениям, настоящий мужчина должен был носить ватные или меховые штаны и толстый свитер. Ни ватных, ни меховых штанов у Кузьмичева не имелось, их заменили джинсы. А свитер был - пестро-расписанный чем-то напоминающим быстроногих оленей. Варвара выразительно фыркнула, увидев их, но, кажется, осталась довольна таким послушанием.
        Бывали минуты, когда Кузьмичев тонул в стыде. Жена, дети - он же любит их! Обращенная в куколку женщина стоит на пианино, и ее окаменевшее лицо кричит о ненависти к нему... Теперь, убирая квартиру, он не трогал "новую статуэтку", когда вытирал пыль с безделушек. Фигурка запылилась. Ольга полагала, что муж осторожничает - все-таки до чего тончайшая работа! - а Кузьмичев думал, что надо выждать, а потом "разбить" статуэтку: вернуть Светлане свободу. Конечно, обида победила в ней любовь, а у него теперь есть Варвара! Когда Кузьмичев бывал склонен к самокритике, он мысленно называл себя папильоном и павианом, но в глубине души знал: он просто не умеет иначе, каждое новое увлечение для него как бы первое и последнее. Бывают такие несчастные - или счастливые? - люди. Их оправдывает то, что предмет их страсти действительно ощущает себя первым и единственным. Но любовь далеко не всегда пробуждает в человеке все лучшее. Иной раз она вызывает к жизни самое худшее. Это бывает, когда человек любит ради себя, а не ради того, кого любит.
        Словом, Светлана стояла на пианино, Ольга, как прежде, ходила на работу, жалея мужа, который просто горит в своем радиокомитете, из командировок не вылазит!..
        Половина этих "комадировок" проходила в квартире Варвары.
        * * *
        Теперь проблем с жилплощадью не возникало: приехав в этот город учиться в институте, Варвара первым делом купила однокомнатный кооператив. Но были другие проблемы. Так, Кузьмичев частенько думал, что в Варваре-то самоуверенности еще побольше, чем в нем. И ее длинные глаза ничего не выражали, когда Кузьмичев исходил стихами, размахивая рукой с погасшей сигаретой. Он опять закуривал, и опять забывал об этом, и сигарета опять гасла... А по сути, Варвара была к Кузьмичеву почти равнодушна. Возможно, ей не хотелось проводить время в одиночестве. Возможно, ей нравились дрожащие, перемерзшие цветы, которые Кузьмичев часто покупал для нее на базарчике, в крытом холодном павильоне, у тоже дрожащих и перемерзших, но куда более стойких, чем розы и гвоздики, брюнетов. Возможно, она любила читать те книги, которые он ей приносил. Возможно, она решила обольстить первого встречного, и это оказался он. Возможно... Нелепость и цинизм предположения могли оказаться правдой, но, скорее, Варвара сама не знала, чего хотела.
        Однажды, когда скучающее выражение ее очаровательного лица стало совсем уж непереносимым и оскорбительным, Кузьмичев взялся вспоминать прежние победы. Куда там! Что об стенку горох!
        - Эй! Ты меня слышишь? - Кузьмичев робко коснулся точеного плеча.
        - Угу, - мурлыкнула Варвара.
        - И тебе все равно?
        Плечико дернулось: а что, мол, тут такого?
        - Да, ревнивой тебя не назовешь.
        Теперь насмешливо дрогнул уголок Варвариного рта.
        - Ну и не называй.
        - У тебя что, рыбья кровь? - нахально спросил Кузьмичев, надеясь, что уж теперь-то она хотя бы рассердится.
        - Кстати, о крови! - Варвара оживленно повернулась к нему. - Я тебе никогда не рассказывала про своего предка? Пра-пра-пра... Он был грузинский князь.
        Давно Кузьмичев так не смеялся! Но Варвара не обиделась.
        - Я тебе говорю! - сказала она настойчиво. - Ну, не настоящий князь, конечно, а князек. Князечек. А может, просто кавказец. Но усы, бурка и кинжал - все как у людей. Однажды он был во гневе и зарезал какого-то человека, приревновав его к своей жене. А человек тот оказался богатым и знатным царским чиновником. И вот моего бедного прадедушку сослали за убийство на Сахалин. Еще давно, понимаешь? Лет сто и больше назад. Он отбыл срок, вышел на поселение, женился на русской, из переселенцев Орловской губернии, а потом этот род перемешал свою кровь с другим родом, из коренных сахалинцев. Вот так-то. Видишь, какая у меня горячая наследственность. А ты говоришь - рыбья кровь...
        - Интересно! - Кузьмичеву было действительно интересно. - Сейчас придумала или давно?
        - Не веришь? - Варвара посмотрела загадочно. - Доказать?
        - Чем? Фамильные драгоценности сохранились?
        - Он пострадал за свою ревность. Показать, что это такое?
        Да уж... Ничего подобного Кузьмичев и представить не мог. Или Варвара была не только кавказская княжна, но и сумасшедшая, или уж такая актриса... Сначала-то ему даже нравились упреки, визги, всхлипы. Он весь вымок в быстрых и прохладных Варвариных слезах! Но видя его любопытствующую, довольную усмешку, она распалилась по-настоящему, разошлась до того, что с истерическим криком: "Вот что ты носишь у сердца, а для моего портрета там нет места!" - выдернула из внутреннего кармана его пальто бумажник с фотографией детишек. Посыпались монеты, две жалкие пятерки были презрительно отброшены не знающей счета деньгам Варварой и взлетели, как последние перышки синей птицы, и упали, а изодранную в клочки фотографию и хранившуюся в том же кармане дудочку Варвара с криком: "Талисман!" - сгребла в пепельницу и подожгла от кузьмичевской же зажигалки, не то всхлипывая, не то истерически хихикая и ретиво раздувая пламя.
        Еще некоторое время Варвара сохраняла паузу гнева, а потом торжествующе взглянула в сторону Кузьмичева: каково, мол, а? видал рыбью кровь? доволен?
        Но Кузьмичева на диване не было.
        * * *
        Варвара не считалась особенно усердной студенткой, но все-таки в институте ее любили. Красивая, не злая, простая... С чего ей вдруг так поспешно понадобилось уезжать? Посреди учебного года. Едва расправившись с первой сессией. Наговорила с три короба, но декан чувствовал: врет. Или привирает.
        - Может быть, хоть на заочное перейдете? - уговаривал он. - Жаль ведь, столько сил потрачено при поступлении, на сессии ("И денег", - мысленно добавил он). - Будете жить дома, коль так уж вам хочется, а на экзамены приезжать.
        Варвара глянула на него с ужасом.
        - Нет, нет! - У нее даже голос сел. - Нет, не надо на заочное, мне... я не приеду сюда никогда!
        Продажа квартиры и переоформление документов отняли полтора месяца. Все это время Варвара жила в общежитии, у подруг - где придется. С собой у нее были два чемодана с одеждой - и все. Ничего, ни книг, ни безделушек, ни тем более крупных вещей, не тронула она в своей квартире. Новые жильцы, молодожены, предложили ей хотя бы частичную плату за обстановку, которую она оставляла, но Варвара категорически отказалась.
        В самолете в начале пути она расплакалась, потом мрачно молчала, потом задремала, а проснулась уже спокойная и даже начала улыбаться в ответ на любезности, которые расточал ей сосед, красивый, томный моряк.
        * * *
        ...На новоселье к Игорю и Тамаре приехала мать молодожена. До этого Тома знала свою свекровь только по фотографиям, письмам, телеграммам и денежным переводам. Эти переводы были столь часты и щедры, что ущемили самолюбие Томиной мамы. Хотелось не отставать от сватьи. Такса за шитье, которым она занималась дома, резко подскочила. В ответ мать Игоря "выколотила" в издательстве, где готовились к изданию книги ее покойного мужа, аванс, причем договор перезаключили по высшей ставке за авторский лист.
        Благодаря принятым мерам, как пишут в газетах, набралась именно та сумма, которой недоставало для покупки жилья "ребятишкам".
        - Что ж, для начала неплохо, - сказала свекровь Томы, обойдя и оглядев квартиру. - Вот только эта рухлядь...
        Под рухлядью свекровь разумела мебель, оставленную прежней хозяйкой. "Ничего себе рухлядь!" - обиделась Тома, но виду не подала.
        Свекровь начала зевать - устала с дороги.
        - Прилягте, - предложила Тамара, - а мы пока со стола уберем. А потом все пойдем к моей маме, она ждет ужинать.
        Свекровь с удовольствием сбросила тапки и забралась на диван.
        - Что-то поддувает, - сонно сказала она, - мне бы шалюшку...
        Тома посмотрела на свекровь и подумала, что шалюшкой тут, пожалуй, не обойтись. Игорь тем временем достал из ниши длинноворсый, мягкий, будто тонкий шелк, пушистый плед. Он был невесомым и теплым, он был красивым, синим в коричневую клетку, он был просто чудо!
        - Ого! - оценила свекровь. - Почем?
        Тамара замялась. Плед, как и диван, как, впрочем, и все остальное, они не покупали. Эта чокнутая красотка, бывшая хозяйка, просто бросила его. Лежал скомканный на диване. Тома аккуратно свернула его и прибрала, ожидая, что хозяйка все же спохватится, - и не желая этого. Они привыкла считать плед своим, потому и не запретила Игорю пофорсить перед матерью.
        Свекровь опустила ноги на пол. Сонливость как рукой сняло.
        - Это что?! - гневно указала она на плед. - Чужие тряпки?! Обноски?! Что, у нас с твоей матерью на новый не наработается?
        И понесла... Сами, мол, не умеете зарабатывать, да с вас и не просят, пока студенты, но уж заработанным пользуйтесь! Не для того, мол, сына растила, чтобы чужим барахлом прикрывался! Ну и так далее.
        Тома вся съежилась. Игорь мечтал спрятаться куда подальше. И только тут понял, какая у них квартира все-таки маленькая. Голос матери был слышен даже в туалете. Разве что на балкон выйти?
        Он надел шапку и проскользнул в дверь, прихватив пресловутый плед. И то, пыли в нем... Осторожно опустил его за перила, несколько раз энергично встряхнул.
        Потом втянул плед обратно, свернул. Постоял еще, любуясь морозным, солнечным небом. Продрог. Уходя, неожиданно для самого себя глянул через перила, с высоты седьмого этажа, - и обомлел: внизу, в сугробе, лежал полуодетый человек.
        * * *
        Ольга открыла входную дверь - и тут же уныние сошло, она, ахнув, бросилась через порог: ей показалось, что в квартире кто-то есть. Дети гуляют у дома, значит, это мог быть только он!
        Не снимая шубки, заметалась из прихожей на кухню, в кабинет мужа, спальню... Стиснула руки, из глаз лились слезы, радость, надежда...
        Напрасно. Его не было. Все эти два месяца, с тех пор, как муж исчез, Ольга ждала его возвращения: каждый день, час, миг! Нет, его нет... Но кто это?!
        Посреди гостиной стояла какая-то женщина. Поза, в которой застала ее Ольга, была более чем странная: женщина потягивалась так, будто все тело у нее сильно затекло. Была она молода, золотоволоса, хороша собой, разве что очень бледна. Ольга могла поручиться, что встречает ее впервые, и тем не менее весь вид ее показался жене Кузьмичева необычайно знакомым.
        "Кто это? Кто?.. Воровка?" - первое, что пришло на ум.
        Однако в комнате был порядок. Все вещи будто на местах...
        - Что это значит? - слабо вскрикнула Ольга. - Что вам надо?..
        Незнакомка подскочила к Ольге, обняла ее, расцеловала, причем ошалевшая Ольга заметила, что глаза странной женщины полны слез, хотя она счастливо улыбалась, потом неудержимо рассмеялась - и бросилась вон из квартиры так, будто выбегала из тюрьмы на свободу. Хлопнула дверь, пролетели по ступенькам шаги, и только тут Ольга осознала, что больше всего поразило ее в облике незнакомки: та была в летнем платьице - и босиком!
        ...Не скоро Ольга пришла в себя. Очнувшись, она обнаружила, что полулежит на диванчике, а на столе исходит звонками телефон.
        Звонили из милиции. Ольге сообщили, что ее муж, Сергей Анатольевич Кузьмичев, пропавший два месяца назад, найден сегодня утром в бессознательном состоянии возле одного из домов в первом микрорайоне. Чувствует он себя неплохо, однако налицо частичная потеря памяти и, конечно, шок. Нет никаких ран, ушибов - его тщательно осмотрели врачи. Несомненно, он в полубреду сам пришел откуда-то к этому дому и здесь лишился чувств. Нельзя же, в самом деле, принимать всерьез слова одного из жильцов, молодого человека, который и вызвал "скорую" и милицию, о том, что он якобы выбросил Кузьмичева с седьмого этажа, когда вытряхивал плед.
        * * *
        А одна вещь все-таки пропала из квартиры Кузьмичевых в тот день. Исчезла фарфоровая статуэтка, стоявшая на пианино. Бить ее никто не разбивал - а как не бывало! Оставалось предположить, что ее унесла странная незнакомка, босиком бегавшая по чужой квартире посреди зимы. Однако зачем ей понадобилась эта фигурка, совершенно непонятно!
        Ну а дудочка, спросите вы? Волшебная дудочка! Она ведь сгорела. Как же без нее?..
        Господи, ну при чем тут вообще дудочка? Было время любви - и минуло. Было время волшебства и...
        1979 г. Хабаровск
        Елена Грушко
        ТО ВЗОР ЗВЕЗДЫ...
        Посвящается памяти протоиерея Георгия Ивановича Дьяченко, самозабвенного изыскателя отсветов сверхъестественного.
        * * *
        ПРОСТОР, ЗВЕЗДАМИ НАСЕЛЕННЫЙ,
        НИКТО ИЗМЕРИТЬ НЕ УМЕЛ.
        НЕ СЫЩЕТ РАЗУМ ДЕРЗНОВЕННЫЙ
        ДЛЯ ЗАМЫСЛОВ ТВОРЦА ПРЕДЕЛ...
        * * *
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.
        ПРОГРАММА: ОБЩАЯ.
        ОРТО: 06-12.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.
        ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 0.30. ОТ НАЧАЛА ДНЯ,
        26.08.812.XIX.
        ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.
        Сиятельная графиня,
        сестрица Лизавета Леонтьевна!
        Покорнейше прошу Вашу милость принять новое донесение с театру военных действий.
        Я, слава Богу, здоров. Грустно иногда бывает, что с матушкою и со всеми вами розно. То есть розно я ныне с сердцем, кое лишь для вас живет и бьется. Скажи сие маменьке, а Катеньке и Сашке-меньшому не сказывай, чтоб не подъял на смех удалаго воителя. Одной тебе поведаю, друг-сестра, что миновалося безвозвратно то время, в которое обманчивое воображение представляло мне блаженством миг, когда оставлю я дом отеческий для новыя жизни. Сердце изменило мне вскоре после разлуки! Без маменьки, без тебя, милый друг Лизанька, даже без Катеньки и Сашки-меньшаго не могу быть счастливым, но... возвратить нельзя ушедшаго, и нахожу утешение в одном: писать к вам. Однако ж по почте кроме как о погоде и о здравии сообщать не должно. Надеюся крепко на оказию, с того и подробен столь. Господин генерал Дмитрий Васильевич (Quell homme quest le Prince! Tres intelligent. Quel caractere!.. Non'ce n'est pus un simple mortel!1 Скажу не хвастался, что он ко мне благоволит и живое участие принимает во всех заботах семейства нашаго, о коих наслышан от меня), наутрие отсылает раненаго человека в свое Арсеньево, пограничное с
дяденькиными Колокольцами, и оный Семен побожился, что послание мое до вас всенепременно доставит. При всех верных случаях буду уведомлять вас обстоятельно, а по почте принужден писать редко и лаконически. Да и война оставляет для сего мало досугу. Вчерась целый день я был в деле, устал как собака, но, слава Богу, невредим. Наши дралися с отвагою; много у нас ранено и убито, но у злодея нашаго несравнимо более. И, не успевши отряхнуть прах Шевардина, мы вновь на пороге сражения. Неведомо, что ждет нас, к чему приведет день грядущий. Всем сердцем Бога молю и на Него, Единаго, уповаю, чтоб не к печальным для Москвы последствиям. Естьли погибнет Москва, то все погибнет. Буонапарте известен, что для русскаго живое сердце есть древняя Москва, Moscou la ville sainte2, а вторая столица, блестящий Петербург, - почти то же, что и все другия города в государстве. И падение Москвы увлечет за собою тягостныя следствия для России! Ведь никому не тайна, что от Москвы для Петербурга войску почти что и нет, разве les melheureux3 мужики с рогатинами, как противу медведей. Французы ж намеренно разсеи-вают слухи об
вольности, для них грядущей в случае победы Наполеоновой. Всемирный враг, сие стоглавое чудовище, несмотря на свое варварское разсуждение и угрюмый разум, знает ясно, что одна связь содержит и укрепляет Россию, а именно - связь Государя с дворянами, поддерживающими его власть над крестьянами.
        Тем паче счастлив я, что все вы отъехали не в нашу подмосковную, а в имение дяденькино, кое, и при самом дурном раскладе, должно остаться безопасным: Но крепко надеюся на нашу удачу! По всему видно, что войска неприятелевы не имеют уже прежняго...
        Лизонька! чу! что такое за окном?! ровно бы пламень взошел в небо! Только что, на миг оторвавшися от пера, видел я лишь тьму, слабо разсеянную кострами наших и неприятельских войск, да вдали курился еще белый дым над спаленною Семеновкою. Как вдруг полыхнуло в небе - не то звезда возгорелася, не то разорва-лася некая безшумная петарда, и толико ярко и ослепительно, что сделалися видны и очертания дального Валуева, где стоит теперь Наполеон, и лес на горизонте, и даже крест и колокольня Колоцкаго монастыря!
        Что сие означает? Не испытывает ли наш супротивник неведомое какое оружие?.. Но пусть так! Бог благословит предприятие наше. Естьли Он защищает сторону правую - нам будет помощником. Желаю, чтоб вселил Он страх и отчаяние в неистовое вражие сердце!
        На сем кончаю. Не ведаю, сомкну ль глаза, однако надобно: с утра в бой!..
        Прощайте, Лизавета Леонтьевна, голубчик Лизанька! Маменьке, дядюшке Петру Данилычу и братцу нижайший поклон. Пишите чаще, письма доходят исправно и служат большим утешением в сердечной об вас тоске.
        Храни вас Господь! Прощай. Твой брат Никита Сумароков.
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ, ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.
        КОМАНДА: ПЕРЕХОД ОРТО 06 В АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.
        ПРИЧИНА: РАЗРЫВ ЦЕПИ.
        ХАРАКТЕР ВОЗДЕЙСТВИЯ: ЛОКАЛЬНОЕ, ВНЕШНЕЕ.
        СУБЪЕКТ: АСТЕРОИД; МАССА 13,964 КЭН, СКОРОСТЬ 907 БОЛЬШИХ ДНИЗ.
        ВЕРОЯТНОСТЬ ВОЗНИКНОВЕНИЯ СИТУАЦИИ: 0,000243 ДЭЛЬ.
        ОЦЕНКА СТЕПЕНИ ПОВРЕЖДЕНИЯ: | | -I, ВТОРАЯ СТАДИЯ АЙДРЭТ.
        ПОСЛЕДСТВИЯ: ВЫБИТО ОРТО 06-12.
        ПРОГРАММА: ОБЩАЯ.
        ХАРАКТЕР ИНФОРМАЦИИ: ГРАФИЧЕСКАЯ, ЭМАНАЦИИ.
        ОСЛОЖНЕНИЯ: КЭЛВИН-СНЕГГ 16; ПОВРЕЖДЕНИЯ КАССЕТ; УВЕЛИЧЕНИЕ РАДИУСА ВРАЩЕНИЯ ДО 1052,777 СЭЗ; НАПРАВЛЕНИЕ ПОЛЕТА НЕ ПРОГНОЗИРУЕТСЯ.
        ВЕРОЯТНАЯ ТОПОНИМИКА ОБЪЕКТА: СМОЛЕНСК, МОЖАЙСК, МОСКВА, НИЖНИЙ НОВГОРОД, ТУЛА, ОБИМУРСК; ПРИВЯЗКА ПО КАРТАМ МЕРЛОУЗ ПРИЛАГАЕТСЯ.
        ПРИНЯТЫЕ МЕРЫ: СВОБОДНЫЙ ПОИСК ОРТО 06-12 В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ.
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.
        ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.
        СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.
        ОРТО: 06-12.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.
        ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 6.00 ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 26.08.812.XIX.
        ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.
        Любезный братец Никитушка!
        Забываете, г-н Сумароков, о своея первейшия обязанности: как возможно часто уведомлять своих домашних командиров о невредимости вашея! За что и объявляю вас наказанным: по прибытии из действующей армии надлежит вам avoir l'oreille tiree4, прежде дяденькою да маменькою, а затем, по ранжиру, мною, да Катенькою, да Сашкою-меньшим!
        А по совести, Никитка, уж вовсю разсвело, но мне, почитай, с полуночи неймется. Вдруг привиделося: сидишь ты в некыя тесныя горенке и при тусклыя лучинке отписываешь мне свои приключения. "Сиятельная графиня, сестрица Лизавета Леонтьевна!.." И так-то ясно, так чудно ясно виделося мне лице твое, и словно бы даже скрип пера слышался, сии слова выводящаго!.. Недаром уверяла маменька, что не бывает душ роднея и ближе, чем у близняшек. Так и есть. Никого нет для меня на свете роднея тебя, mon fere5! И не смейся, гляди, надо мною за сию слезинку, из-за коей расплылися чернилы, не то как воротишься - худо тебе придется! Быть может, вовсе и не в тебе суть - просто сердце, лишенное покою ужасными происшествиями нашаго времени, болит и ноет...
        Нет уж, Никитка, ты уж возвращайся поскорее! Понимаю: долг призвал тебя, и разсудок, и сердце. Но всеж война не для нежных душ, и я уверена, что когда б не пылающая твоя любовь к Отчизне, коя возбуждает и подкрепляет тебя, ты б не бросился на поле брани, не покинул бы нас, бедных!
        Что ж сказать об нас? все по-старому. Маменька плачет да бьет земныя поклоны, чтоб настал конец бедствиям Отечества нашаго, а еще - чтоб любимый сын ея жив и здрав воротился. Дяденька же Петр Данилыч уверяет, что ты лихо в деле отличаешься и бьешь фран-цузишек, которых с самаго Аустерлица, где оставил руку, он безпрестанно посылает zum Teufel6, не желая сквернить себя галлисизмами. Катенька и Сашка радостно капризничают на французских уроках... Я же корпию щиплю: в гошпиталях недостало корпии, и все окрестные барышни трудят ныне свои пальчики до кровавых мозолей.
        А, да что мозоли! что пальцы! чудится, жизни б не пожалела, чтоб враг Вселенной, напавший на нас самым тиранским образом, сгинул. Не верю, что Господь ему поборствовать будет!
        Здесь все ополчается, и многия соседи препоясалися на брань за Отчизну. Росский Бог велик! Уповаю, что Он нас еще помнит; теперь вся надежда на Него, а без того пропадем.
        Прощай! Верь дружбе моей и любви. Молюся за тебя ежечасно - сестра твоя Лиза.
        P. S. Еще маменька перо просит.
        Сын мой, молю тебя от всего мояго сокрушеннаго сердца: побереги себя! Томится душа моя... За нас не бойся - Бог нас не оставит; лишь бы ты жив был. Да сохранит тебя Всевышний, да защитит наше любезное Отечество!
        Твоя любящая матушка.
        * * *
        ЭФИР БЕЗЧУВСТВЕН. БЕЗДНЫ МРАЧНЫ.
        НО ВОТ НОЧНОЕ ТОРЖЕСТВО
        ПРОНЗАЕТ ЛУЧ МГНОВЕННОЗРАЧНЫЙ!
        ПЫТАЕМ МЫ УМОМ ЕГО...
        * * *
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.
        ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.
        СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.
        ОРТО: 06-12.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.
        ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 16.40. ОТ НАЧАЛА ДНЯ,
        26.08.812.XIX.
        ИНФОРМАЦИЯ: ЭМАНАЦИЯ.
        СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: БУРРАГАН 36, КЦ.
        СПОСОБ ЗАПИСИ: КИСМОД.
        ...Блистание разрывов затмевает мое зрение и почти опаляет на голове волосы. Земля брызжет на меня, а я не имею сил отряхнуться, шевельнуть рукою, встать... Что со мною?!
        - Стреляйте! Стреляйте! Feu!7
        ...Теряю спокойное течение мыслей и себя позабываю. Нет, помню! помню икону матушки-заступницы, из Смоленска вывезенную... молебен... потом все началося.
        Жаркое дело! С самого утра я был в поле. Я был свидетелем ужасного сражения...
        - С донесением к фельдмаршалу!
        ...Понятовский должен был обойти наше левое крыло лесом, но там стоял Тучков и помешал ему... Сто батарей били по нашим флешам и редутам, стоящим на равнине, но впустую: были слишком далеко, - пока их не двинули вперед.
        Огонь ужасный! Ядра и гранаты сыпалися как град. Уже прошло известие о ранении Багратионовом. И весь день витало в воздухе: Семеновская, Багратион, флеши... И вот настал наш час. Бригада наша с места вступила в бой!
        Свистали пули. Мы находилися противу густой цепи неприятеля, и я имел счастие быть свидетелем храбрости солдат наших... Для меня были ужасныя минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в одну, то в другую сторону... Я двигался по грудам тел убитых и умирающих, и неприятель был от меня на перестрел. Ужаснее сего поля сражения я в жизни моей не ви-дал и долго не увижу! Ядра свистали над головой, и все мимо. Дело час от часу становилося все жарче...
        - Que diable!8
        ...Внезапно что-то ударило меня в левый бок... и странным образом стихло все вокруг. Почудилось мне, что земля вздыбилася, стала стоймя, словно гора, вершина коей досязала до облак. Нескоро понял я, что земля осталась на месте, а я лежу навзничь.
        - Не по зубам, вражьи дети?! А кто вас звал-то сюды?
        ... Что такое? Сражен картечью? Неужто со мною сие, вподлинну?
        Повернулся, пытаясь встать. Не могу!
        Небо навалилося... Облака... тяжелыя... Они бежали, летели надо мною. Les nuages9. И вдруг одно из них замерло. Белое, чистое. Остальныя, полныя гари, крови, неслися, обгоняя друг друга, а это повисло прямо надо мною, дымяся белыми дымами, словно бы затухающий костер.
        Сердце мое дрожало... все дрожало в глазах моих... сквозь разтекающийся дым я узрел, как в невообразимой глубине, высоко-высоко, непостижимо где, всколебалася ночная мгла... я проницал ея взором... она разсеялася на миг. Что-то золотилося, переливалося округло перламутром, словно ко мне обратилося гигантское око!
        В нем дробилися, дрожали картины - и вдруг словно над собою увидел я эти клокочущия разрывы, блеск выстрелов... кипело сражение в огромном котле войны... Исчезло!
        И виделося мне: реет в небесах сверкающий купол, вроде Колоцкой церкви, что ночью озарена была вспышкою, - или нет, в точности шапка Мономахова, вся унизанная перлами. Но я четко видел, что один из жемчугов отсутствует, словно выклеван хищною птицею.
        Какое-то иное знание пронзило меня. До вечера еще оставалося время, а я точно знал, что вдвое слабейшия силы росских дралися десять часов, истощив неприятеля, и были истощены сами, что вследствие сего Москва... Москва оставлена...
        Нет! Не может быть сего!
        - Господин Сумароков! Никита, брат! О Боже!..
        ...Ваша светлость, Дмитрий Васильич... там... кто-то смотрел на меня с небес...
        - Ничего не говорите, друг мой. Вам сего нельзя. Молчите, au monde Dieu!10 Эй! кто-нибудь! сюда!
        - Эка тебя, барин молодой... Осторожнее! Подымай! Ишь, разворотило!
        ... Ваша светлость, господин генерал... Лизанька... моли Бога за Россию и за нас! Mere... votre obeissant fils...11 Господи, успокой смущенной дух мой!..
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ. ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.
        КОМАНДА: ВСЕМ ОРТО 06 ПРОДОЛЖАТЬ РАБОТУ В АВТОНОМНОМ РЕЖИМЕ ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЦЕПИ. ПРОДОЛЖАТЬ ПОИСК ОРТО 06-12 В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ.
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.
        ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.
        СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.
        ОРТО: 06-12.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10.XX-I.
        ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 20.20. ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 29.08.812.XIX.
        ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.
        Милый друг мой Alexandrine!
        Знаю, что ждала меня, да я и сама чаяла быть у тебя, чтоб застать в ваших предивных местностях хотя бы самый краешек молодаго бабьяго лета... Что делать, милый друг? теперешния обстоятельства сему препятствуют!
        У маменьки сделался la transport au cerverau12, по счастию, в малой степени, однако ж три дни провела она в постеле, не будучи в состоянии шевельнуться, а мы, уповая на милость Всевышняго, от нея не отходили. Теперь, слава Богу, ей весьма полегчало, хотя и слаба еще. Времена скорби и страха, година испытаний надорвали ея силы, а хуже то, что я, кою она мнит опорою своею, старшею дочерью, надеждою, я сама сделалася припадку тому причиною!
        Maus n'est pas comme l'entedez13, не из-за V.H., там все покончено, я уж не отвечаю на его послания. Даже вернея будет сказать, не я виною, а мои неосторожныя слова... нет, не так...
        Il faunt absolument que tovs venie14, иначе, пожалуй, сочтешь то, о чем я сейчас писать стану, причудою воспаленнаго ума и расстроенными мечтаниями. Однако Бога в свидетели призываю, что все сделалося так в точности, как я тебе сейчас отпишу.
        Ах! рука дрожит, сердце стеснилося, вновь переживая ужас того дня!..
        Вообрази, Alexandrine! Как раз три дни тому, 26 августа около четырех часов пополудни, я стояла в дяденьки-ном парке, на крутояре над излукою Обимурскою, глядя в заречныя дали. Весь тот день было мне не по себе и томно; оттого, быть может, что я ночь не спала, думая о брате.
        Жарко было и душно; я прилегла на траву, глядя в небо. Мною завладело дремотное оцепенение. На земле тишь стояла, ни травинка не шелохнется, а в вышине играл средь облак ветер. Я следила их почти уже сквозь сон, как вдруг приметила, что одно странным и чудесным образом оста-новилося, замерло в точности надо мною, словно бы вовсе неподвластное стремительности воздушныя течений.
        Знаю, ты скажешь: c'est impossible15, но погоди! за тем последовало множество другаго, куда более невозможнаго!
        Облако в глазах моих струилося, как бы желая излить из себя все белыя дымы, его соткавшия. И внезапно в нем возникло неописанное сияние! Я увидела что-то округлое, гигантское, отливающее перламутром... словно бы радужка великаньяго глазу, смотревшаго на меня с вышины! Так подумалося мне; хотя, пожалуй, теперь больше сходства я нахожу с округлым боком огромнаго мыльнаго шара, ибо сии, как ты, верно, примечала, имеют свойства отражательныя; таковыми же, верно, обладало и то, что я узрела в небесах.
        Сперва промеж цветных бликов мелькнул изогнутый лук Обимура, зеленыя берега... за тем проплыл белый дядюшкин дом, и его стройныя колонны причудливо дрожали... - но не успела я ахнуть от изумления, как наченшаяся картина исчезла, смешалися краски, а из их переливов, выплыло иное!
        Предо мною, не в дальном разстоянии, была открытая, почти не укрепленная местность, на которой шло ужасное сражение!
        Поначалу все было завешено дымом иль туманом, и, казалося, из онаго вылетают снаряды и пули. А когда сей дым развеялся, сверканье пушечных разрывов помрачило солнечный свет!.. Нет возможности описать всех страхов, что я натерпелася, глядючи, ибо вскоре различила я людей, топчущих мятыя желтыя овсы и ведущих бой друг с другом. Вдали казалися они более духами, нежели человеками; тела их порою насквозь проницали, но постепенно зрелище становилося как бы осязаемым и оно все время менялося: то видела я целиком всю картину сего кроваваго храбрования, словно бы сама летела над ним в огромной вышине, а то приближалися к самому моему лицу искаженныя, окро-вавленныя лица...
        Сраженныя падали повсяминутно, и тогда самый воздух вокруг чудился наполненным стонами раненых и изувеченных от снарядов.
        Я уже сообразила, что мне явилося некое побоище росских войск с полчищами вредоносца нашаго, врага рода человеческаго. До сего времени я лишь предполагала, что от Буонапартовых злодеяний и самый ад трепетать принужден; ныне же я воистину испытывала муки адовы, видя сие безмерное кроволитие.
        Внезапно одно лице ко мне приближилося. Редкий человек может с перваго взгляду измерить хорошия и дурныя свойства незнакомаго; однако ж сей молодой генерал почудился мне человеком отменных душевных свойств, такою заботою и печалию было отуманено его чело. Он стоял на коленях, склоняяся над кем-то... все больший простор открывался взору моему... я слышала его голос: "...au monde Dieu!.." - и вдруг... рука немеет, выводя страшныя строки! увидела я простертаго на земле и облитаго кровию... Никиту! брата!
        Я закричала. В сей миг генерал, озревшись назад, стал звать людей на помощь. Он воздел взор к небесам, как бы моля их об милосердии, и мне почудилося, что глаза наши встретилися, что он увидел меня... толико же чрезъестественно, как видела я его и раненаго Никитушку. Иль он услышал мой крик, как я услышала его голос?..
        Но здесь, словно испугавшися крику моего, видение заколебалося... зашла стремительно серая мгла и все сокрыла, затянула тусклым флером, будто вся Вселенная сделалася исполнена горестию.
        Не вспомню, что потом со мною сталося! Нашли меня меньший, Катенька да твой тезка, уже ввечеру, без чувств. Все всполошилися, а я, едва очнувшися, залилася слезь-ми и, еще не владея собою, тотчас выложила обеспокоенной моим состоянием маменьке о сем чудном в природе приключении... а стало, и о страшной участи братниной, и сие повергло маменьку в болесть.
        Пишу тебе теперь - и вновь плачу от страшных воспоминаний. Нет! не могу поверить вполне, что все правдиво, все au serieux16, что настал плачевной день, злой час и пагубная минута, что немилосердая судьба и от нас, несчастных, потребовала своея жертвы!
        Может быть, Господь не совсем еще нас оставил? может быть, сия мрачная туча пронесется мимо?..
        Пиши мне. Прощай! Твоя несчастная Lize.
        * * *
        ЧТО ЭТО? АНГЕЛЬСКОЕ ЧУДО?
        В ПРОВАЛАХ ЧЕРНЫХ БОЙ СВЕТИЛ?
        ИЛИ ДИАВОЛА ПРИЧУДА?
        КТО БЛЕСК СЕЙ В БЕЗДНАХ ПОРОДИЛ?..
        * * *
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.
        ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.
        СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.
        ОРТО: 06-12.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10. ХХ-ХIII.
        ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 23.26. ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 29.08.812.XIX.
        ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.
        Милостивая государыня, Елизавета Леонтьевна!
        Прошу простить мне то горе, кое принужден я причинить вам и всему семейству вашему, заочно мною любимому и почитаемому. Брат ваш, Никита Сумароков, был смертельно ранен августа 26 дня, в деле при Бородине, в самый разгар бою, и вскоре скончался на моих руках. Гибель его была достойною воина и героя...
        Понимаю печаль вашу и скорблю с вами вместе. Сия потеря была и для меня нежданною и болезнетворною раною, хотя не за тем ли мы явилися на поле брани, чтоб головы свои положить за Отечество?.. Однако клянуся всем, что для меня свято: я скорее бы сам готов был приять пулю, нежели видеть мертвым брата вашаго и воображать то неутешное горе, кое принесла вам несчастливая судьба. Вижу слезы вашея матушки, сестры, братца, моего стариннаго друга и соседа Петра Данилыча... ваше лице, орошенное слезьми... Умолкаю. Сие мысленное зрелище для меня непереносимо.
        Вы вправе спросить, что ж я не тотчас отписал вам об этом непоправимом, о гибели Никиты Леонтьича? Еще стоя над его недвижимым телом, я был ранен в грудь пулею в шестидесяти шагах. Ладанка спасла меня: пуля отклонилася и сделала лишь рану у левой ключицы, неглубокую, но болезнетворную, в том месте, где жилы ручныя сходятся. Обстоятельства наши были таковы, что я пренебрег раною, день провел на ногах, но вчерась лихорадка положила меня в постелю. Рукою левою я покамест не владею: по-счастию, правая невредима. Нет, что я! лучше было б наоборот, чтоб не мне писать вам о сих печальных известиях, когда сердце мое движется другим чувством и к другому, милейшему для меня предмету...
        Знайте ж, Елизавета Леонтьевна, что несчастие ваше есть и мое несчастие; ваши беды суть и мои.
        Не сочтите не к месту и не ко времени сказанным то, что воспоследует далее, но... великия диковинки с нами иной раз приключаются!.. Во времена совсем недальные показывал мне брат ваш, а мой друг, ваши с матушкою, Екатериною Даниловною, портреты в миниатюрах, изумившия меня тонкостию письма и одухотворенностию черт, в них запечатленных. Я наслышан был, что вы с братом близнецы, но не ожидал толикого сходства меж вами - и в то же время различия... Нежность лица вашаго и юношеская суровость Никитина меня тронули. Я ведь всегда мечтал о сестрах да братьях, но все они умерли во младенчестве, и родителей моих Бог призвал слишком рано... Но речь теперь пойдет о другом.
        Когда я, пораженный отчаянием в самое сердце, склонялся над раненым Никитою, внезапно почудился мне невдалеке чей-то вскрик; голос был женской... Я отмахнулся от сего, как от наваждения; обернулся, чтобы позвать людей, и взор мой коснулся небес. Не сочтите бредом! мне почудилося, будто с небес глядит на меня испуганное лице молодыя девушки... то самое лице, кое видел я на миниатюре, бережно хранимыя Никитою... ваше незабываемое лице, Елизавета Леонтьевна!
        Сам не знаю, что пишу и зачем! Но вспоминаю последния слова Никиты: "Кто-то смотрел на меня с небес...", вспоминаю свое видение - и думаю: что ж было сие? игра воздушных огней? бред помутненнаго сознания? иль око звезды дальной глянуло на нас... а сердце мое наделило сей непредставимый, нечеловеческый образ чертами, мне милыми?..
        Прошу простить вольность мою, отнеся ея на счет потрясения, мною пережитаго.
        Я отправляю к вам куриера и полагаю, что не далее как по седмидневном путешествии он представит вам письмо мое - и то, кое было найдено при мертвом Никите: неотправленное, к вам, Елизавета Леонтьевна, адресованное.
        Примите мое глубокое сочувствие в постигшем вас горе. Никита Леонтьевич погиб за Отечество, и сердца наши вовеки память о нем хранить будут.
        Рвуся поскорея в бой: сломать рог строптиваго врага. Верю, что положение наше скоро выправится. Пламенная во всех русских любовь к Отчизне произвесть может чудеса. Quel defait attende nos ennemis!17
        Нижайший поклон глубокочтимыя матушке вашея, Екатерине Даниловне, графу Петру Данилычу. Я себя ласкаю надеждою, что вы соблаговолите сообщать мне о происшествиях в доме вашем, что весьма нужно для успокоения мояго сердца.
        Располагайте мною! Преданный вам Дмитрий Арсеньев.
        МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ. ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.
        ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10. XX-ХХ.
        КОМАНДА: ВСЕМ ОРТО 06 ПЕРЕЙТИ В НОРМАЛЬНЫЙ РЕЖИМ. НЕОБХОДИМ НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕМОНТ КАССЕТ ОРТО 06-12, ОБНАРУЖЕННОЙ В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ, СЕКТОР М, И ВКЛЮЧЕННОЙ В СИСТЕМУ ОРТО 06.
        В 25.00. XX-ХХ. ПРОИЗВЕСТИ ПЕРЕБРОСКУ ГОТОВОЙ ИНФОРМАЦИИ ВСЕХ ОРТО В БОЛЬШОЙ МЕРЛОУЗ.
        * * *
        ИЗ АРХИВА КНЯЗЯ НИКИТЫ ДМИТРИЕВИЧА АРСЕНЬЕВА (ГВБР18, ф.219, к. 45, №
20, л. 7-7 об., л. 8-8 об.)
        Милая моя Alexandrine!
        Вот и сбылися твои предвозвещения. Tount vient a point a celui qui saint attende!19
        Нынче князь Дмитрий Васильич явился к маменьке с просьбою относительно меня, и она дала согласие. Позвали меня... я от смущения едва могла говорить, да и знала, что князь уже давно все понял и по письмам моим, и по тем словам, коими мы обменялися, когда он, не раз быв в руках смерти, воротился из Парижу в рядах победоносных россов. До сих пор одушевляют нас воспоминания о том, как счастие Наполеоново ему изменило и Бог послал нам свою неизреченную милость, пременив плачевную жизнь нашу в благополучную.
        Сердечно бы желала, чтоб ты побывала у нас на свадьбе, назначенной чрез три месяца для устройства всяческих дел.
        Сознаюся тебе: незримою тению стоит рядом с нами погибель незабвеннаго брата... все еще больно об сем говорить. Да что! судьба, определяющая нам жизнь, всегда владеет нами, как сказано в любимом нами с тобою романе "Пересмешник". Знаю одно: Никита был бы счастлив моим счастием, он благоговел пред Дмитрием Васильичем.
        Вспоминали мы наши первыя письма друг к другу, связавшия сердца наши, вспоминали и то неизъяснимое явление, кое сопутствовало смерти брата моего. К случаю пришли на ум и другия слова того же премудраго г-на Чулкова:
        "Человеческое понятие весьма далеко простирается, и можно сказать, что иногда постигаем мы оным совсем невоображаемыя вещи; но естьли коснется оное до божества, тогда, ни мало не возносяся выше человечества, сознаем мы свою слабость и все несовершенства. Разум наш исходит от Всевышния власти, но оной постигнуть не можем; ибо малая часть великую осязать не может, и для того произволение судеб совсем нам не известно..."
        Не правда ль, знаменательный и значительный слова сии куда лучше просветляют суть того, об чем я писала тебе в августе горестнаго 12-го года, нежели чем неловкия стихи, мною для твоего альбома сложенныя.
        Помнишь ли? "Простор, звездами населенный..." И как там далее: "Пронзает взор мгновеннозрачный, пытаем мы умом его..." Уж и не вспомню! "То взор звезды..."
        Мне снится, по сю пору снится, как солнечныя лучи косо пронзали дымы сражения; на желтой, истоптанной земле лежал Никита... и кто-то глядел с высоты звездоубранных небес в его и мои глаза.
        Кто там был, кто играл нашею болью? Или и впрямь посмотрело на нас непостижимое, вселив вечную маяту в мою душу?..
        Прощай. Пиши к нам. Дай Бог тишины и благоденствия для остатних дней наших! Твоя Lize.
        * * *
        ТО ВЗОР ЗВЕЗДЫ
        СКВОЗЬ ОБЛАК ТЕМНЫЙ
        В ОЦЕПЕНЕЛОСТИ НОЧЕЙ
        СЛЕДИЛ С НЕБЕС ХОЛОДНОКРОВНО
        ЗЕМНУЮ СУЕТУ ЛЮДЕЙ.
        1991 г.
        Королевство теней (сборник)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к