Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Гринштейн Борис: " Земля За Океаном " - читать онлайн

Сохранить .
ЗЕМЛЯ ЗА ОКЕАНОМ Борис Владимирович Гринштейн
        # Великое княжество Русской Америки * Территория - 2 661,3 тыс.кв.км. * Население -
22,6 млн. человек. * Столица - Новороссийск (318 тыс). * Государственный язык - русский. * Этнический состав - русские(включая креолов)- 54%, аборигены(индейцы, алеуты, эскимосы)- 13%, выходцы из Японии- 8%, из Китая и Кореи- 8%, англо-саксы и выходцы их других европейских стран- 6%, евреи-5%, латинос- 4%, прочие- 2%. * Религия - православные- 71%, язычники и анимисты- 6%, иудеи-5%, католики- 4%, протестанты (приверженцы англиканской церкви, баптисты, просвитериане, лютеране, пятидесятники, др.)- 4%, старообрядцы- 3%, синтоисты- 2%, буддисты- 2%, бахаи- 1%, прочие- 2%. * Государственное устройство -парламентаристская монархия. * Глава государства - Великий князь и Престолоблюститель * Глава правительства - премьер-министр, им становится лидер партии, получившей на выборах большинство в Думе. * Высший законодательный орган - двухпалатный парламент, состоит из Сената (104 сенатора) и Дума (301 место). Избираются всеобщим голосованием сроком на 5 лет. * Административное деление - 4 губернии (Аляска, Московская, Орегон и Новый Альбион) и территория Ванкувер-Куадро. * Крупнейшие города - Новоархангельск
(2,4 млн.), Сиэтл (1,64 млн.), Москва (1,5 млн.), Спокан (0,84 млн.), Новороссийск (0,
2 млн.) * Валюта - рубль (на 31.12.00- 0,988 долл. США). * ВВП на душу населения -
24,718 долл. США на 2000г. * Горнодобывающая промышленность - нефть, природный газ, руды цветных металлов и железа, золото, платина. * Важнейшие виды выпускаемой продукции - авиационное оборудование, цветные металлы(медь, алюминий, цинк, свинец), нефтепродукты, пищевые продукты, продукты деревопереработки, бумага и целлюлоза, рыба и морепродукты, электроэнергия(94% гидро), промышленное оборудование, бытовая техника, электроника, морские суда, цемент. * Сельское хозяйство - интенсивное ориентированное на экспорт, производство фруктов, ягод и овощей, мясомолочное животноводство, оленеводство. * Туризм - 27,11 млн. гостей в
2000году. *** Несколько лет подряд по ежегодной статистике ООН Русская Америка называется лучшим местом в мире для проживания по совокупности важнейших критериев (общий уровень жизни, экология, культура и искусство, образование, уровень преступности и т.д.). Женевская єГруппа корпоративных ресурсовЋ (Corporate Resources Group) каждый год определяет лучший в мире город для жизни человека (CRG Quality-of-life Reports). В 1995 году в десятке лучших городов было названо города, причем Москва была второй (после Женевы), а Сиэтл - четвертым (третьим была Вена), а по итогам 1996 года Москва и Сиэтл заняли два первых места. *** Здесь первые главы книги. К сожалению, получается скорее учебник истории. Довёл его (подробно) до 1825 г. теперь вот думаю, стоит ли продолжать… Почему я стал это писать? Прочитав как-то мемуары Хлебникова я задумался. Почему такие несомненно умные, сильные и образованные люди не смогли построить ничего подобного Ост- и Вест-индские компании или, если быть ближе к теме пушнины, Гудзоновой или Северо-западной? Ведь русские промышленники в Северо-западной Америке имели большую фору. Кук
добрался до тех мест через 37 лет после Чирикова и Беринга, а Астория была заложена 35-ю годами позже Капитанской Гавани. Объяснения типа отдалённости или незаинтересованности правительства притянуты за уши. И только прочитав письмо Шелихова к иркутскому генерал-губернатору с проектом отправить из С.Петербурга казённое судно в Камчатку я понял, что корень в психологии. Британский или голландский негоциант шёл бы иным путём: кредит, фрахт судна, страховка и вперёд, за богатством. Тут же появилась идея просчитать, как повернулось бы дело, если среди основателей Компании оказался толковый менеджер. И никакой мистики, путешественников во времени, суперменов или невероятных изобретений. * Все персонажи, названные по именам, исторические личности и находились в указанном месте в указанное время или могли находиться, исходя из логики событий. Исключение - голландцы. Типичных семей, подобных Ван-Майерам, в тот исторический период в Голландии было сотни, а из-за англо-голландской войны
1780-84гг. многие молодые и честолюбивые негоцианты искали применение своим способностям в России.
        Борис Владимирович Гринштейн
        ЗЕМЛЯ ЗА ОКЕАНОМ
        От редактора.
        Александр Берг - приват-доцент Новоархангельского Университета по кафедре славистики и автор нескольких значительных исследований по сравнительной лингвистике. Книга "Deridishe- English Язык. Влияние идиша и русского языков на западно-американский диалект английского" написанная легким и простым языком, оказалась доступной даже мне, дилетанту. При этом эксперты считают ее крупнейшей работой в области диалектологии, что несомненно подтверждает многосторонний талант автора как знатока своего дела и, с другой стороны, как истинно интеллигентного исследователя, умеющего излагать сложные вещи простым, понятным языком.
        Александр Берг приехал в СССР в 1989г., как только Советская Россия признала наконец существование России Американской. Его целью было изучение в живую, а не по книгам и фильмам, лингвистических флуктуаций. Но, варясь в советском, а позже в российском, котле, А.Берг с удивлением узнал, что подданные 1\6 части суши почти ничего не знают о "другой России". России, которая, удачно устроившись на другом континенте, избежала революционных пертурбаций. Для них имена: Шелехов, Ван-Майер, Баранов, Резанов, Кусков, Вольф- ни значили ничего. Джек Лондон, для них был "американским пролетарским писателем". А весь его "северный цикл" сводился к тощему сборничку рассказов и повестей, из которых было всячески вымарано любое русское присутствие. Эти рассказы сохранились в советской литературе благодаря Ленину. Больной вождь любил, когда ему их перечитывали, особенно - "Любовь к жизни". Правда, в последующих изданиях, юконская каботажная шхуна, спасшая главного героя, превратилась в корабль научной экспедиции США. В обществе обнаруживалось полнейшее невежество относительно всех вопросов связанных с историей,
культурой и действительностью современной Русской Америки.
        Так получилось, что для бывших советских граждан, длительное время отрезанных от источников объективной информации эта книга окажется явным "открытием Америки". В отличие от предыдущих работ она написана в жанре исторического повествования, что немного неожиданно для этого ученого, никогда ранее не занимавшегося собственно историческими вопросами.
        Строя свое повествование А.Берг, несомненно, учитывал полную неосведомленность в среде русскоязычной публики ко всем аспектам истории Русской Америки. Поэтому книга, охватывая период с 1781 по 1991 гг. должна, по идее автора, донести до широкой аудитории максимально полную и подробную картину исторического процесса зарождения, становления и развития государства. Авторская манера изложения следует малознакомому российским читателям ритму "морского стиля", напоминающем документально - художественные просветительские киноленты и, несмотря на высокую насыщенность техническими подробностями и цитатами, воспринимается вполне образно.
        Стиль этот, несколько архаичный, определился в середине XIXв. В России в то время имелся значительный слой образованного населения, который не принято упоминать в письменной культуре как массовый источник авторов литературных произведений. Это каста военных, прямо обязанная отмечать события своих походов в тщательно охраняемых вахтенных журналах.
        Головнин, Крузенштерн, Беринг были людьми военными и писали то, что видели, без литературных украшений, а проще говоря, плодов собственного воображения, чем грешили романисты Скот, Дюма, Верн, Рид и другие. Можно вспомнить, что военные люди постоянно фиксируют свою деятельность письменно. На каждом корабле имеется вахтенный журнал, в каждом воинском подразделении имеется журнал дежурного. В эти книги заносится всё, достойное упоминания. Содержание этих книг регламентировано, и дежурный офицер точно знает, что следует записывать в данную книгу.
        Т.о. литературный труд был одной из основных, массовых служебных обязанностей военных и гражданских руководителей той эпохи. Они отмечали особенности вновь открытых и колонизованных земель, записывали все происходившие с ними события, попутно отмечали интересные особенности местного населения. Мелочей не было, отмечалось всё, что фиксировал глаз наблюдателя, а для этого наблюдениями занимались все офицеры, которые несли вахты по очереди, и специальный натуралист, который чаще всего присутствовал на корабле - первопроходце. Ежедневные записи обо всех, происходящих в поле зрения наблюдателя, событиях велись у военных всегда. Вспомним "Записки о галльской войне" Цезаря. Ведь это литературная обработка того же самого вахтенного журнала. В сухопутных частях любой армии мира такой журнал тоже имеется, просто называется по-другому.
        Сама специфика военной жизни, в которой одновременно можно стать героем или преступником, в зависимости от угла зрения на событие, заставляет и заставляла всегда военных тщательно фиксировать свои действия, происходящие события, принимаемые решения, чтобы было чем оправдаться перед всегда возможным обвинением. Судьба офицера часто зависит от того, насколько грамотно и талантливо он смог литературно описать события, в которых его можно представить равно и героем и изменником. Таким образом, литературные таланты и грамотность были жизненно необходимы для каждого офицера, когда его единственным свидетелем и оправданием могла быть только его же собственная запись в вахтенном журнале.
        Исторически сложилось так, что первичную разведку территории Рус-Ам проводили служащие РАК: приказчики, передовщики, байдарщики, люди как правило неглупые, но малообразованные. Однако вслед за ними приходили новые люди целью которых было именно исследование и описание новых берегов и земель. Большинство из этих исследователей были морские офицеры: мичмана, лейтенанты. Они в каждом походе ежедневно вели дневники, с умеренным литературным талантом, зато добросовестно и ответственно перед своими коллегами офицерами, которым, возможно, судьба уготовит оказаться где-нибудь в верховьях Орегона или в дельте Макензи, имея в виде запасов только описание съедобных корней из дневника предшественника. И почти каждый из них впоследствии написал книгу. А Иван Фёдорович Крузенштерн даже поставил эту идею в качестве эпиграфа: "Моряки пишут худо, но с достаточным чистосердечием".
        Их современники- литераторы с удовольствием читали эти книги, но слегка презирали за солдафонство, несовместимое, якобы, с литературными талантами нарождавшейся в это самое время касты профессионалов - журналистов, из которой вышли все известные широкому кругу читателей русские писатели, романисты XIX века. Отличительной чертой мировоззрения и соответственно, языка этой новой прослойки общества, является допущение определённой безответственности, фантазий и неоднозначности сказанного и написанного. В отличие от офицера, столичный журналист не обязан вникать в особенности прохождения порогов на конкретной реке. Его творчество склоняется в пользу занимательности и гладкости слога. Прочитав книгу Лаврентия Загоскина можно было собирать и посылать экспедиции на Юкон или в Восточные пустоши, чего совершенно нельзя сделать, пользуясь книгой Жуль Верна. Практически, русские морские офицеры были энциклопедистами, разбиравшимися и в этнографии, и в ботанике, и в зоологии и в геологии и во множестве других научных дисциплин.
        Берг признался мне, что начал писать именно так по аналогии с работой проводившейся офицерами- исследователями, которые в одном лице совмещали знания и обязанности, которые в наше время соответствуют кандидатским ученым степеням специалистов доброго десятка дисциплин. Александру в свою очередь для задуманной работы также потребовались энциклопедические знания.
        В конце XIX в. века русские американцы начали осознавать и отстаивать самобытность своего языка в отличие от официального русского. А в 1886г. редактор "Новороссийских Новостей" Зиновий Смит заявил о самобытности американской литературы и в качестве примера привёл "морской стиль". Самое мощное противостояние русской классики с американской пришлось на 20-е годы XX в., когда "морской стиль" стал знаменем борьбы "старовояжных" против засилья "казар".*
        В целом просветительскую попытку А.Берга можно назвать удачной. Хотя автору не откажешь в отменном умении работать с архивами, в нескольких местах встречаются явные огрехи, простительные, впрочем, для автора, который, как мы уже указывали выше, не является профессиональным историком. Значительную долю своего внимания, что незнакомо для бывшего советского читателя, А.Берг уделяет деталям финансовой и политической атмосферы каждого описываемого им периода, щедро вводя в своё повествования цитаты и даже целые главы иных авторов.
        "Земля за океаном" с одной стороны производит впечатление фундаментального труда, но с другой - более чем доступна для восприятия широкого круга читателей в качестве развлекательного чтения. Этому способствует так же и то, что повествование насыщено на удивление живыми лицами реальных исторических персонажей, хотя, никакой лирики автор не привносит и, похоже, нарочно избегает её даже там, где, будь это художественное произведение, лирический мотив неизбежно развился бы.

* Первоначально, в XVII-XVIIIвв., "казары"- уничижительная кличка казаков в Сибири и Южном Урале. В Американских поселениях казарами стали называть новых, неопытных, недавно завезённых работников в противовес старовояжным, уже отслуживших семилетний контракт. В начале XXв. казарами стали послереволюционные эвакуанты, а старовояжными- стали граждане Рус-Ам до 1918г.
        Глава 1
        Встреча в С.Петербурге
        Якоб ван-Майер стоял у аналоя церкви св.Николая рядом со своей невестой и с тоской всматривался в мрачные лики святых на закопченных иконах. Как, наверное, и любой привыкший к свободе мужчина в 31 год внезапно вынужденный жениться под давлением семьи и компаньона. Разумеется, Агафья , племянница Григория, девушка симпатичная, да и семейное объединение ван-Майеров и Шелиховых обеспечит им главенство в Компании. Недаром его отец и Григорий так быстро сговорились. Но все же страшно вот так резко менять всю свою жизнь. С другой стороны вся его жизнь была чередою резких изменений.
        Господину Якобу ван-Майеру недавно исполнился двадцатый год, когда он прибыл в С. етербург из своего родного Амстердама, где он родился в августе 1760 г. в семье потомственных негоциантов.
        По семейной традиции, он уже в 13 лет стал работать в торговой и арматорской*(1) фирме "Майер, Майер и К". Дома, по старинке, считали, что лучшее образование получается на практике, а если очень хочется можно прослушать пару курсов в университете, но без отрыва от работы. За четыре года Яков сделал карьеру от младшего клерка до старшего шипчиндера*(2) и был отправлен работать в партнерскую фирму "Глобб и К" в Лондоне - повышать образование и расширять кругозор. После двух лет стажировки, из-за англо-голландской войны, Якоб вернулся домой и очень быстро понял, что продвижение в семейной компании ему не грозит. Шесть судов среднего тоннажа, традиционная европейская торговля и многочисленные братья, дяди, кузены гарантировали безбедное, стабильное и бесперспективное существование. Для молодого, честолюбивого человека это тупик. Отметив в домашнем кругу свое двадцатилетие, Якоб вынес на семейный совет предложение о расширении деятельности компании в России. Эту идею он выносил в Англии, изучая историю британской торговли в Северной Европе. После неспешных дебатов семья решила дать молодцу шанс (и
деньги) дабы он мог начать свое дело. В начале октября 1780 господин Якоб ван-Майер сошел на берег в порту города Санкт-Петербурга, вооруженный пачкой рекомендательных писем и гарантией Ост-Индского Банка на 12 тыс. рублей. "Никогда не видел прекраснее Невы- река полноводная, чистая и спокойная но между баром*(3) и руслом на несколько миль тянется мелководье. Прошлой ночью, даже при нашей восьмифутовой осадке, мы трижды садились на песчаное дно, но снимались легко, так как шли против течения".
        Столица великой империи произвела на него впечатление своими размерами, неустроенностью, лачугами по соседству с дворцами и наглыми нищими. "По большой карте изучил Петербург почти наизусть, а кроме того, поднимался на колокольню Петропавловской крепости, дабы взглянуть на город с высоты. Нева великолепна и выше мелей всегда полноводна, поскольку нет приливов и отливов. Думаю с ней не сравнится ни одна река в Европе! Петербург расположен на небольших островах, окружающая местность совершенно равнинна, а огромные новые здания и общественные парки действительно изумительны. Адмиралтейство превосходно, однако построено в неудобном месте. Из-за мелей на верфях его сооружают лишь корпуса кораблей, которые затем с великими трудом и расходами заключают в камели*(4) и перетаскивают в Кронштадт".
        Молодой человек с головой погрузился в работу. Он изучал российскую кредитную систему, законы и традиции торгового сословия, основные пути сообщения и цены на различные товары. Он курсировал между банками и ссудными конторами, торговыми домами и Гостиным Двором, портом и биржей. Отрывая на сон 3-4 часа в сутки, разделял остальное время между изучением рынка и русского языка. "Тружусь как вол с нудным делом- учу грамматику: существительные, местоимения, глаголы. Чёрт бы побрал вавилонское столпотворение!".
        Он заводил множество полезных знакомств, проявляя при этом редкий талант, находить приятные черты в новых людях и умение приспосабливаться к ним. "У русских чрезвычайно развито гостеприимство, но что является его основой, искренне ли оно, будет ли дружба прочной или это просто пустое любопытство к новому лицу, определить я пока не смог". Один из таких знакомцев, калужский купец Александр Юдин и свел Якоба с 1-й гильдии купцом Григорием Ивановичем Шелиховым.
        "Всё, что я узнал о Григории Шелихове, говорит в его пользу. Он происходит из старой, но не богатой купеческой семьи из города Рыльска. Ему нынче 34 года. Он изрядно умён хотя регулярного образования не получал. Карьеру свою Григорий начал в 10 лет с чина мальчика (maltshik), а к 24-м годам стал приказчиком. (Мне, думаю, следует Вам пояснить, что в России служба у купца начинается со статуса "мальчика", который выполняет самую черную работу. Мальчик переходил в статус "молодца" (molodets), который в свою очередь может вырасти до приказчика и в перспективе стать купцом.) Будучи приказчиком он удачно женился, злые языки поговаривают, что соблазнил хозяйскую племянницу. А на женино приданное, в компании с таким же, как и он сам молодым купцом из Якутска, Павлом Лебедевым-Ласточкиным и другими компаньонами из охотских купцов, в 1773 г. снарядил на Алеутские о-ва бот "св.Прокопий". Им баснословно повезло в тот год - вот, что значит судьба! - воспользовавшись ссорой главных компаньонов, они скупили за бесценок основную часть паев и стали хозяевами промыслового судна. А бот в том же году вернулся с
добычей в 250 бобров. В 1775 году Шелихов и Лебедев-Ласточкин договорились с командиром Камчатки Магнусом фон Бемом о плавании к Южным Курильским островам и далее в Японию. (Мне очень кстати удалось поговорить с г. емом т.к. он вышел в отставку и прибыл в С.Петербург отчитываться).
        Шелихов был оборотист и удачлив. После "св.Прокопия" он снарядил еще 7 судов. Три из них уже вернулись с добычей, а "св.Наталья", строенная в компании с тем же Лебедевым-Ласточкиным, обернулась уже три раза….
        Как я понял, крупных капиталов в этом деле нет. Каждое судно имеет до нескольких десятков владельцев паёв (что-то вроде дубровницких каратов), но которые объединяют свои средства лишь на одну экспедицию. Такого рода промысел ведётся уже более 40 лет и, с каждым годом, за добычей приходится забираться всё дальше в неведомые воды. Подробно описывать это не буду. Достаточно подробностей Вы можете найти в работе Бюффона, вышедшей в 1778г., "Обзор русских походов в Тихом Океане" и в книге "Русские открытия в море между Азией и Америкой 1745-1770гг." изданной в Гамбурге анонимно под подписью I.L.S. .
        Последние годы промышленники поумнее начали понимать, что мелкие, временные объединения промышленников не способны освоить и защитить богатейшие земли. Необходимо введение регулярных промыслов, постоянного сбыта пушнины, требуется осуществление очень быстрого оборота денег. А для этого нужна компания, обладающая значительными финансовыми ресурсами
        Из того, что мне рассказал Григорий, а также из того, что он мне не рассказал, я понял, что в Иркутске и Охотске начали складываться несколько подобных объединений. Но для не слишком богатого и влиятельного Шелихова не нашлось в них места, достойного его амбиций. Потому и приехал он в столицу в поисках капиталов и соратников".
        Первый разговор Якова с Шелиховым продолжился в ближайшем трактире и затянулся далеко заполночь. Эти двое удачно дополняли друг друга. Сильный, жесткий, упорный Шелихов прекрасно ориентировался на восточном базаре, но был дилетантом в международной торговле. Да, он мечтал о кораблях с грузом алеутской и курильской пушнины, идущих через Тихий океан в Макао и далее в Европу. Но мечты эти были похожи на воздушные замки, они не имели под собой фундамента знаний и опыта. Напротив, Якоб ван-Майер вырос, по сравнению с Шелиховым, в тепличных условиях и не имел его медвежьей хватки. Зато владел шестью языками, считая русский и не считая латынь и древнееврейский; как рыба в воде ориентировался в коносаменте, фрахте, портовых сборах, морских и береговых законах. В их беседах долгими январским вечерами закладывались первые камни в фундамент "Американской Северо-Восточной, Северной и Курильской Компании". Дело двинулось на удивление быстро. Уже через три недели определились основные компаньоны. 11 марта Якоб и Шелихов ужинали в доме номер 14 по Сенной улице.
        "Хозяин дома, Михаил Голиков, человек образованный и светский, служит в армии в чине драгунского капитана. Здесь же присутствовал его дядя Иван Ларионович Голиков, компаньон Шелихова по двум судам. Семья курских купцов Голиковых хорошо известна в торговле, особенно сибирской, но основные доходы имеет от винных откупов. На этом и пострадала. Надо сказать, что винный откуп в России - есть право монопольной торговли водкой в отдельном регионе с обязательством продавать не менее определенного minimum. Само собой откупщики повышают свои доходы завышая казенные цены, разбавляя водку или заменяя её спиртным низкого качества. В прошлом
1780 г. кузен Михаила, Иван Голиков попался на махинациях и теперь находился под следствием. Ему грозила каторга, да помогла тугая мошна. Дело тянется скоро год, Иван может отделаться ссылкой, а там и под амнистию можно попасть*(5).
        Присутствовал так же Никита Акинфиевич Демидов, знаменитый заводчик. Известный своей образованностью, много путешествовал, гостил у Вольтера в Швейцарии и с тех пор состоит с ним в переписке. По возращении из Англии в 1779 г. учредил на английский манер премию-медаль "За успехи в механике"…
        Ужин этот завершил переговоры об условиях нашего компанейства и долей капитала. Иван Ларионович вложил 35 тыс.рублей, Михаил 20, Григорий 15, я - 10 тысяч рублей. Юдин, по безденежью, вошёл с 1,5 тыс. рублей. Никита Акинфиевич в компанию не вошел, но кредитовал 50 тыс.рублей. Все деньги делятся на 120 паев. Паем называется прибыль, которая не покупается, не продаётся и не представляет собой части капитала, а является частью конечной добычи компании. Практикуются два вида паёв : "валовой" (или "основной") и "суховой" (или "не владельческий"). Большинство паёв первого типа, делящиеся пополам между промышленниками и судовладельцами (полупай). "Суховых" паёв значительно меньше и они распределяются следующим образом : 1 пай - для церкви, 1 пай - "за мореходство" (т.е. - за командование судном), 1 пай - передовщику (приказчику и распорядителю промысла), 1 пай - кузнецу и 1 пай - на общие компанейские расходы. Средний полу-пай составляет обычно 390 руб. в год".
        Шелихов обязался доставив в Охотск необходимые товары и материалы, построить три судна и, не позднее сентября 1783 г., отправиться за океан и на американском материке или на острове вблизи поставить крепость. Якоб должен зафрахтовать соответствующее судно, загрузить его товаром и, не позднее лета 1786, прибыть в Петропавловскую гавань на Камчатке где и ожидать известий от Шелихова. За это они должны были получить сверх своих паев ещё 1\3 с доли своих компаньонов в первом промысле. О своих обязательствах Якоб домой не писал, не желая раньше времени беспокоить семью, потому же копии договора не выслал.

23- го июня Шелихов выехал из С.-Петербурга в Охотск. Вместе с ним отправился Якоб. Молодой человек рассчитал, что до лета 85-го года, крайнего срока отправки его судна на Камчатку, времени ещё достаточно. А раз он решил изучать Россию, лучшего случая, чем проехать через всю страну в компании с бывалым купцом и не придумать. Кроме того, он думал, что дорожные записки, которые будут рассказывать о безбрежных пространствах России и великолепных перспективах торговли, поможет убедить семейный совет финансировать предстоящий ему кругосветный вояж.
        Первый урок из серии "Как это делается в России" он получил ещё в столице. "Я весь кипел из-за паспорта, который отдал для внесения в него разрешения на путешествии в отдалённые пределы империи. Надеялся получить его утром, но чиновники делали вид, будто бы никто из них об этом ничего не слыхивал. В следующие три дня я продвинулся не дальше, чем в первый. Однако Григорий всё уладил за час и 10 рублей".
        Начало пути приятно удивило Якоба. Он был наслышан о русском бездорожье, но Московский тракт оказался хотя и не лучшей, но вполне пристойной дорогой. "Клянусь, если дорогу, тянущуюся по плоской равнине, сравнить с тростью, с которой ваша милость всегда гуляет, то вряд ли она будет прямее, чем первые 100 вёрст пути от С.-Петербурга. Почти вся дорога покрыта толстыми досками, а по обеим сторонам её тянутся бесконечные леса". Сплав же по Волге "от замечательно красивого нового города под названием Тверь"(Так в тексте-А.Б.)*(6) оставил после себя восторженные письма о величественной реке, красивых берегах и целых караванах судов. "Поражаясь ранее величием Невы, ныне я прибываю в великом восхищении. Корчева, Углич, Ярославль, Рыбинск, Плёсы, Нижний Новгород и прочие города, многомильные вереницы плотов с шалашиками, новыми избушками (srub) и кострами посреди плота; бесчисленное количество различных барж и невероятных на рек белян, несущих по течению до 500 тонн груза; нескончаемые берега, где горы сменяются равнинами. Мы часто выходили в такие затоны, что не могли даже угадать, в какой стороне этого
необъятного озера окажется продолжение этих исполинских извивов Волги…"
        Описываемая Якобом череда барок, барж и белян объясняется приближением срока Макарьевской ярмарки*(7). Именно к Макарию так спешил Шелихов, чтобы закупить необходимые для экспедиции товары, а также по своим торговым делам.
        Самый большой в России рынок произвёл на молодого человека огромное впечатление. "Настоящий торговый город! Тысячи лавок, десятки тысяч купцов со всей России и всей Азии, кроме, разве что Японии… Я приятно удивился, встретив купца из нашей Малакки. … Во время первой же прогулки по этому вавилону воры порезали мне камзол, добираясь до кошелька, верблюд плюнул на парик, а туфли так пропахли навозом, что мне пришлось пересмотреть свои туалеты и купить сапоги и одежду более пригодные для странствий".
        По окончании ярмарки, погрузив закупленные товары на барку, через четыре дня были уже в Казани. Пока Шелихов с помощью двух приказчиков нанятых на ярмарке, договаривался с ямщиками и перегружал товары, Якоб успел прогуляться по Казани. "Я рассчитывал увидеть настоящий восточный город, но Казань оказалась городом русским, с кремлём поврежденным при пугачевском разорении, случившемся 10 лет назад и большим количеством церквей. …О величии Казанского ханства напоминают только башня Сюнбике в центре кремля, с неё открывается величественный и живописный вид на реку, и богатые татарские торговые дома, что ведут обширную торговлю с Индией, Персией и с закрытыми для европейцев Бухарой и Хивой…".

9-го августа двинулись обозом по Сибирскому тракту. Тут же Якоб убедился на собственном самочувствии, что рассказы о качестве российских дорог отнюдь не преувеличенны. "… дорога является чередой холмов, через которые нужно продвигаться, с глухим стуком проваливаясь в ямы такого же размера. В этих ужасных ухабах приходится сидеть иногда минут по двадцать. Несчастные лошади падают от усилий, стараясь вытянуть возы …
        Несмотря на необходимость спешить, в Перми пришлось задержаться на три дня. Утром
17-го на постоялый двор прибежал ямщик с известием, что его воз вскрыт и часть товара украдена. Проверка показала, что исчезли восемь кип сукна, а Пётр Иванов, крепостной человек Ивана Ларионовича*(8), который поставлен был ночью стеречь товар, отсутствует. Его нашли через пару часов у дверей кабака, пьяного до беспамятства. Обращение к полицмейстеру с просьбой по отысканию украденного и само следствие заняли три дня и не дали никаких результатов".
        Как ни странно, именно эта неприятность оказала огромное влияние на отношение семьи ван-Майер к авантюре своего представителя в России.
        Во время вынужденной остановки Якоб познакомился с очень интересным человеком. Инженер Ридер был командирован в Пермь для строительства присутственных зданий, так как в этом, 1781 году было образованно новое наместничество со столицей в Перми. По специальности Ридер был гидравлик и занимаясь не своим делом рад был поговорить на родном немецком с европейски образованном человеком. А то единственный собеседник его, с которым можно отвести душу, земляк- баварец, поручик фон Штейнгель. Но тот в настоящее время влюблён и для разговоров о высокой науке гидравлике не пригоден. Ну а свежему человеку можно рассказать о посланном в С.-Петербург проекте соединения речной системы Северной Двины с Камской системой. "Для этого надо будет прорыть 17-и верстный канал через болото Гуменцо и соединить реки Южная Кельма, впадающую в Каму с Северной Кельмой, что впадает в Вычегду и, далее - в Северную Двину. Таким образом, этот канал сможет соединить Белое и Каспийское моря"*(9).
        В Амстердаме решили, что проект выполним и что информация о возможности прокладки канала частично окупает затраты на авантюру Якоба. А раз так - можно продолжить финансирование.
        Распрощавшись с инженером Ридером и украденным сукном, двинулись на восток, стараясь наверстать потерянные дни. В Екатеринбурге остановились лишь на одну ночь. По сему обстоятельству Якобу не удалось побывать на императорской гранильной фабрике и берёзовских золотых рудниках, хотя о перспективах закупки изделий из яшмы, малахита и порфира он отписал.

6-го сентября прибыли в Тюмень. Первый город, основанный русскими в Сибири произвел на Якоба отталкивающее впечатление. "Узкие, невероятно грязные улицы, окрестности, неочищенные после ярмарки, вонь дубилен. Одно радует, товары, заказанные графом Демидовым на его заводах, уже ожидали нас на складе и всё лучшего качества. Пушки, ядра, якоря, гвозди, котлы…" Управляющий стлался, не зная чем угодить друзьям всесильного хозяина. Но задерживаться было нельзя - зима наступала на пятки. Поэтому, на другой день, сменив ямщиков, двинулись через Барабинскую степь на Томск. Из-за тяжелого груза пушек, якорей и прочего железа, добрались до реки Томь только 12-го октября. Река уже стала и паром вмёрз, но лёд был ещё слаб. Пришлось неделю с лишним стоять в пяти верстах от Томска и ждать пока лед не окрепнет. Рисковать не было смысла, в самом Томске сидели ещё неделю ожидая зимнего пути. "Здешние печи горят не так весело, как камины, но должен признать, что комнаты от них нагреваются значительно лучше и жар сохраняется в них до двух и даже трёх часов ночи… Стены в домах очень толстые. Окна похожи на наши, только с
двойными рамами, словно два ряда солдат на параде. Они отстоят друг от друга на пол фута, поэтому холод снаружи в комнаты не проникает". Наконец, 29-го октября стал зимник и обоз смог тронуться дальше через Ачинск, Красноярск и Нижнеудинск. К Иркутску подошли 2-го декабря и переправились через Ангару на судах.
        По свидетельству Якоба ван-Майера, "Иркутск - самый красивый и гостеприимный город Сибири, средоточие деловой и политической жизни. В этом городе дома и конторы богатейших купцов и крупных чиновников, людей, если и не образованных, то знающих и бывалых, понимающих цену хорошего образования. Об этом говорили три городские школы, духовная семинария и школа навигации и геодезии. Поэтому я, иностранец, путешествовавший по "Европам", учившийся в Англии, принят в лучших домах, включая дом генерал- губернатора…
        Изо всех своих новых знакомых, я ближе всего сошёлся с секунд-майором Михаилом Татариновым. Этот пожилой чиновник является большим знатоком географии. Именно к нему стекаются вести из Охотска, с Камчатки и Америки, он уточняет старые карты и первым узнаёт о последних открытиях. Часами просиживая с ним над картами, я узнал много нового, чего не знали ни Бюфон, ни таинственный I.L.S".
        В конце января Якоб съездил в Кяхту с шелиховскими мехами и, разумеется, подробно рассказал в письме о торговле и политике в регионе. "Кяхта не город, а торговая слобода основанная в 1728 г. и расположенная в 80-ти саженях от такой же китайской слободы Маймачен. По рескрипту императора Кхян-си разрешается менять русские товары, в основном меха - на чай; в отличии от Кантона, где чай продаётся исключительно на серебро. Кроме того, в Кяхте (в отличии от Кантона), разрешается продавать чай самых ценных сортов. Время от времени китайская сторона пытается пересмотреть договор 1728 г. и закрывает торговлю. Когда шантаж не срабатывает, торговля вновь открывается. До нынешнего года было сделано семь таких попыток… Байкал мы переехали по льду, на котором ни снежинки; снег никогда не удерживается на Байкале, так как он замерзает гладко, подобно нашим каналам. Несмотря на толщину, вода была видна на порядочную глубину. Переезд этот вёрст в 50 мы сделали в на одних лошадях, с небольшим в 2 часа и тройки специально выдерживаемых лошадей неслись почти всё это расстояние в карьер с небольшими роздыхами. … На
обратном пути лёд по нашей дороге треснул и образовался довольно широкий канал. …наш ямщик, отъехав на некоторое расстояние, поворотил и, сказав: "Ну, теперь держитесь крепче",- погнал лошадей во весь дух. Я не успел ещё сообразить, что он хочет делать, как мы уж перелетели через трещину. Это был истинный сальто-мортале".*(10)

23-го апреля 1782 г., как только подсохли дороги, сильно разросшийся компанейский обоз, вышел из Иркутска. С ним шли енисейский купец Константин сын Александров Самойлов, решившийся вложить деньги в компанию, а так же завербованные на пять лет работные. "Известно, что в Англии и Франции да и у нас завербованные в колонии находятся под тщательным присмотром, иногда на них даже надевают цепи. Компанейские же работники, в день отправки обоза, пришли сами, кроме нескольких, напоследок упившихся в лёжку. Последних нашли в кабаке и погрузили на возы. Я спросил об этой странности у Самойлова и получил ответ, что система оплаты через полупаи, в случае удачного вояжа, даёт работным хороший доход. Поэтому, несмотря на малолюдство Сибири, найти желающих отправиться за океан несложно. Перед отправлением судна в плавание составляется валовой контракт, в котором перечислены все участники. Он подписывается как судовладельцами, так и промышленниками, передовщиками, капитаном и писарем. Туземцы (камчадалы и алеуты) считаются частью экипажа, однако не состоят в участниках предприятия. Им платят жалование, но они не
участвуют в прибылях по окончанию плавания. Все же участники составляют компанию, которая существует до тех пор, пока судно не вернётся из плавания и меховой груз (натурой) не будет разделён между пайщиками".
        Не смотря на тяжелую дорогу, уже через пять дней обоз прибыл на Кучугинскую пристань на Лене, а 30-го погрузили на плоскодонные павоски. Торопливость оправдалась - вода стояла высоко, даже на перекатах, где летом было не более аршина*(11). 2700 верст сплава по Лене прошли удачно, только в Щеках, в 250 верстах ниже Киренска, один павосок чуть было не опрокинулся, но опытные сплавщики выправились. "Schioke- величественные утёсы до 500 футов высоты, сужающие берега Лены на протяжении около 60 миль. В таком обрамлении течение стремительное, глубина фарватера 7 сажен, плавание небезопасно и требует значительной сноровки. Прослышав о необыкновенном эхе, которым знаменито это место, я выстрелил из ружья. Звук его отражался вновь и вновь. Я насчитал дюжину пока не сбился. …Если Волга величественна, то Лена грандиозна хотя и дика. Левый берег её составляют высокие горы, покрытые густым лесом. Правый берег имеет бичевник …".

16-го мая были в Якутске.
        По описанию Якоба : "Город Якутск на удивление грязная деревня. Наличествуют: заплывший ров, оплывший вал, пьяный частокол, и пять башен, построенные более чем сто лет назад и с тех пор не чиненных". В этом городишке пришлось задержаться на неделю, ожидая пока якуты не подведут нанятых лошадей. За это время весь груз разделили на вьюки, лафеты пушек разобрали, а стволы увязали в волокуши.
        Наконец лошади прибыли и 24-го мая караван вышел. Путь через горную тайгу был нелёгок, но большое количество людей и сменных лошадей позволило без потерь пройти за 32 дня 1013 верст. За это время Якоб научился ладить с полу-диким якутскими лошадками, до ночи ходить в одежде и сапогах, размокших от переправ через речки и ручьи, терпеть днем облепляющую и кусачую мошку, а ночью не менее злющих комаров. "… когда же наступал вечер, то необъятные тучи комаров, как полог, закрывают всё, так что нет возможности дышать. Работники все вымазались дёгтем, а мне Григорий выделил полог, под которым я скрываюсь ночью, но и там мне приходится сдувать слой насекомых с чая, прежде чем отхлебнуть глоток (от утреннего кофе я отказался ещё на европейской стороне Урала)".
        Немного отдохнув и изучив окрестности, Якоб так описал Охотск: "Охотский острог заложила экспедиция Беринга, построив в устье Охоты и Кухтуя магазины и казармы для команды. Порт возле экспедиционной слободы. Место неудобное, подвержено постоянным наводнениям в следствие разливов Охоты. Хотя в двух сотнях саженей на противоположном берегу Охоты есть хорошее место для порта. Устье реки узко и загромождено каменистым баром. Вход в устье при ширине фарватера 30-40 саженей в малую воду имеет глубину всего 4 фута. в большую - 10-12 фут. Течение во врем прилива достигает 6 узлов; в отлив - 7 узлов. Рейд же совершенно открыт. В двух- трёх милях от устоя глубина 5-7 саженей, илистый грунт. Река вскрывается в мае, но весь июнь перед устоем носятся льдины. Навигация прекращается в октябре. Господствующие ветры : летом Z-Z.O. и O с туманом, зимой - N и N.O. Вода в реке солоноватая, сладкую же воду привозят за четыре версты. Населения - 200 душ…
        Русские, несомненно, великие мореходы, иначе как объяснить, что они умудряются пересекать океан в скверно просмоленных кадушках, срубленных из сырого леса и называемых отчего-то, галиотами. Грот-мачта у них прямая и несёт грот и марсель, брамселя же и грота- трисселя нет. Маленькая бизань- мачта несёт небольшой бизань- трисель с гафелем и гиком. Корма этих "галиотов" транцевая. Всё это из-за отсутствия хорошего леса и профессиональных судостроителей. Но вынужден признать, что эти суда плавают и даже возвращаются с добычей. В порту Охотска мы застали "св.Варфоломея и Варвару", судно, долей в котором владеет мой друг Григорий.
        В прошлом 1781 г. "В. и В." вернулся с грузом мехов на сумму 57 860 руб. (именно эти великолепные меха мы вывозили из Иркутска в Кяхту, как я описывал в письме от
05.02.82 г.) Через 2-3 месяца это судно выходит в очередной вояж… Лес окрест Охотска изрядно вырублен. В верховьях Охоты хорошего леса тоже нет. Посему верфи заложены в устье реки Урак, в 24-х верстах от Охотска, там же, где была верфь командора Беринга… Мой старый знакомец, купец Юдин заготовил лес зимой. Ещё осенью он добрался до Охотска и, закончив торговые дела, навербовал 40 работников. Они до самой весны валили лес в верховьях Урака, а с паводком сплавили его. Представляете, что это за лес? …Устье Урака образует небольшой залив 200х600 саженей с хорошим дном. Кстати, Григорий там уже строил два судна в компании с другими купцами*(12)".
        Якоб задержался в Охотске из чисто профессионального любопытства, чтобы наблюдать за снаряжением "Варфоломей и Варвара". 12-го августа судно отправилось в очередной вояж на восток, а 14-го Якоб отправился на запад "в сопровождении двух якут". Двигались налегке, со сменными лошадьми и уже 5-го сентября были в Якутске.
        Обычно в сентябре и первой половине октября Лена вполне судоходна и до осенних дождей павоски успевали подняться хотя бы до Олекмы, а до первого льда были уже на Кучуге. Но в 1782 году осень началась очень рано. "Проскучав неделю в обществе подзадержавшихся купцов и, поняв что до ледостава они с места не двинутся, я нанял в почтовой конторе эстафету в шесть лошадей и при них казака- почтальона и 11-го сентября продолжил свой путь…
        Дорога была тяжела из-за плохой погоды и большого количества мелких речек….В начале октября скорость нашего движения ещё замедлилась. Подморозило, и теперь, перед тем, как перейти речку вброд, приходилось разбивать прибрежный лёд. Перед ночлегом необходимо было расчистить снег для установки палатки и нарубить дров на всю ночь для готовки и для просушки одежды и обуви. Несмотря на это за 28 дней мы проехали 1600 верст до Киренска, где и задержались для отдыха и ожидая крепкого льда чтобы далее, уже на санях выехать в Иркутск… Езда по льду Лены удобна и покойна. Станции располагаются в 40-50 верстах, но мы обычно проделывали по два перегона за день".
        В столицу Сибири Якоб прибыл 2-го декабря, отдал необходимые визиты, забрал свой европейский гардероб, хранившийся в дом Шелихова и, со всей возможной поспешностью выехал в столицу империи по уже знакомому пути. "Ни за что не соглашусь более на такую быструю езду при таком ужасном холоде. Из Иркутска до С.Петербурга я доехал в 22 дня и потом узнал, что так ездят только фелдъегеря. Зато однажды меня едва не убили лошади, в другой раз я чуть-чуть не отморозил себе всё лицо и, если бы на станции не помогла мне дочь смотрителя, то я, наверное, не был бы в состоянии продолжить путь. Эта девушка не дала мне взойти в комнату, вытолкнула на улицу, потом побежала, принесла снега в тарелку и заставила тереть лицо, тут я только догадался- в чём дело. В тот день было 39 С". Когда Якоб вылез из кибитки на Сенной улице, его качало как моряка сошедшего на берег.
        Первым делом он хорошенько пропарился в голиковской бане. К этому непонятному для европейца времяпрепровождению, он пристрастился ещё в Иркутске. Затем, за ужином, рассказал Михаилу и подъехавшему Ивану Ларионовичу последние новости из Охотска. Новости были хорошие. Товары и снасти дошли почти без ущерба, леса заготовили достаточно, суда заложены и, если ничего не случится, к осени выйдут в море. Учитывая эти обстоятельства компаньоны порешили, что пора начинать атаку на Сенат. Через несколько дней было составлено прошение по всем правилам российского чинопочитания :
        "С 1781 года пожертвовав нашим иждевением и отважа собственную жизнь, отправился из компании нашей товарищ Григорий Шелихов в Охотский порт, дабы построив три корабля отправиться на них до острова Кыгтака для построения на нем в приличном месте крепостцу и приведение тамошнего народа Её Императорского Величества в подданство. Затем, простирая далее плавание, приобретать другие острова и земли, ещё не открытые. На исполнение ж вышедонесенного употребляем мы более 250 тысяч рублей*(13) не получая возврата не одной копейки.
        Дерзаем испрашивать высокомонаршего милосердия, разрешить нам отправить корабль под российским флагом из Санкт-Петербурга в Камчатку с грузом для новооткрытых земель : острова Андрияновские, Лисии, Крысии и Кыгтак и другие, кои будут найдены нашим иждевением. Дабы далее сей корабль шел в Кантон и Макао для наряжения китайской торговли в место Кяхты.
        Достаток наш не соответствует ревностному нашему желанию, а препоны кяхтинской торговле лишают надежды вскоре вернуть наши издержки. В таком случае единственная остаётся нам надежда прибегнуть к Высочайшему Её Императорского Величества милосердию и всеподданейше просить о снабжении нас 500 тысяч рублей…"
        Кроме 500 тыс. на 20 лет господа компаньоны просили продать им по казенной цене хлеб, соли, пушек, ружей, пороху и свинца, а так же гарантировать право монопольной эксплуатации всех земель, приведенных ими в российское подданство. В написании сей слезницы принимал непосредственное участие сосед и большой приятель Михаила Голикова - Гаврила Романович Державин, коллежский советник сенатской экспедиции доходов. Известный в Петербурге поэт, недавно жалованный золотой табакеркой от императрицы, Гаврила Романович интересовался путешествиями, с удовольствием слушал рассказы Якоба о тихоокеанских мореходах и обещался провести прошение через все препоны и получить хотя бы половину от запрошенного.
        Придя в себя после сибирских дорог и оставив все хлопоты на Голиковых, в начале марта Якоб выехал в Амстердам. Кронштадтский порт был ещё покрыт льдом, поэтому его путь лежал в Ригу, оттуда на провонявшей рыбой попутной шхуне - в Данию. За сутки пересек её на почтовых от Балтийского моря до Северного, а там, через германские земли, до Амстердама, куда и прибыл 22 марта. В нем явно прорезалась несвойственная почтенному негоцианту авантюрная жилка. Лететь через пол дюжины стран и два моря, рискуя утонуть в грязи, пропасть в шторм или нарваться на английского капера, чтобы, не имея ничего, кроме туманных надежд на кредит, уговорить семейный совет выделить судно для кругосветного путешествия!
        Всю дорогу Якоб готовил речь, которую он произнесет на собрании компании. Но великолепная речь, составленная по всем правилам риторики, с упоминанием великих голландских мореходов и отважных купцов; открывателей новых морских путей и богатых рынков; основателей Ост- и Вест- Индских компаний… не понадобилась. За ужином, устроенном в честь возвращения "блудного сына", юного низвергателя основ огорошили сообщением, что собрание уже состоялось, а опытные коммерсанты ван-Майеры (понесшие значительные убытки от английской блокады) оценили идею, просчитали логику развития новой компании и приняли решение предоставить фрахт с отсроченным платежом. Письмо с предложением уже было готово и Якобу оставалось только перевести его на русский.
        Активная переписка в течение весны- лета 1783 года между ван-Маерами и Голиковыми привела к положительному результату. Согласно договоренности "Американской Северо - Восточной, Северной и Курильской Компании" предоставляется фрахт судна не менее
400 тонн сроком на 2 года взамен на участие в доходах компании из оценки вклада 15 тысяч рублей. (Кроме того ван-Майеры под это дело перевели 3 своих судна под российский флаг, что позволило вывести их из блокированных англичанами голландских портов и наладить весьма прибыльную торговлю между Россией и США)
        Паралельно с этим Якоб, через Францию, вел переписку со своими английскими друзьями. Осенью 1780 года, перед самым отъездом из Лондона, он видел корабли экспедиции Кука, вернувшиеся из похода после гибели капитана. И теперь, зная что капитан Кук исследовал воды Северо- Западной Америки, пытался получить карты и описания этих берегов. Гарольд Глобб, младший сын владельца компании, сообщил о находящейся в печати книги о последнем путешествии Кука и обещал достать те данные, что не войдут в это издание.
        Довольный результатами своей эпистолярной деятельности, Якоб в октябре вернулся в Санкт-Петербург. Столица встретила его промозглым дождем и плохими новостями. Несмотря на всемерную поддержку Державина, их прошение прочно запуталось в бюрократической паутине имперских канцелярий. Якоб тут же присоединился к героической битве Голиковых с "приказным монстром" за казенные деньги и льготы. После полугодового противостояния стало ясно, что по непонятным причинам их прошение бесконечно путешествует по канцеляриям, ходит по кругу или просто теряется. Даже традиционное русское средство - "барашек в бумажке" - не помогало*(14).
        Сроки поджимали. Господа компаньоны решили рискнуть и пустить в действие "тяжелую артиллерию". С превеликими трудами Демидов добился для Иван Ларионыча и Якоба приглашения на утренний приём к князю Потемкину. Несмотря на плохое самочувствие "после вчерашнего", светлейший уважил Никиту Акинфича и принял просителей. Через пять минут князь был почти в норме. Новая перспективная идея вместе с рассолом произвели целительный эффект. Умный и дальновидный Потемкин сразу понял, что предложение купцов позволит решить сразу несколько проблем, причем, без казенных расходов.
        Во- первых : наладить снабжение Камчатки, всё одно там появились англичане*(15), так пусть уж лучше голландцы под российским флагом. Во- вторых возможность снизить давление китайских властей на кяхтинскую торговлю. В- третьих на голландских судах смогут проходить обучение русские офицеры и матросы. Переход 1769 года из Кронштадта в Средиземное море в последнюю турецкую войну, показало неготовность флота к дальним походам; за время этого похода флот потерял только больными до 40% личного состава. И, в- четвертых, развитие промыcлов на востоке само по себе немаловажно.
        В тот же день секретарь Потемкина отправил в Сенат послание с просьбой прислать прошение "Американской, Северо-восточной, Северной и Курильской компании". Уже на другое утро посыльный с двумя помощниками прибыли во дворец светлейшего князя. Прошение сильно обросло за последний год рецензиями, рекомендациями , примечаниями, резолюциями - пять толстенных кип разных бумаг. Потёмкин взял первую кипу, оторвал подшитое сверху прошение, бросил остальное в камин (чиновник канцелярии, присутствующий при таком святотатстве, чуть не упал в обморок) и размашисто написал понизу "В кабинет е.и.в-ва.".
        Несмотря на эту поддержку прошло ещё два месяца прежде, чем была наложена последняя резолюция. Компания получала 200 тысяч рублей на 10 лет из 2%; право монопольной эксплуатации новоосвоенных земель до 1791 года; единовременную закупку по казённым ценам :

300 пудов соли, 200 пудов пороху, 12 однофунтовых пушек, четыре 12-и фунтовых единорогов, 120 гартмановских*(16) ружей со штыками и 1500 вёдер водки*(17).
        Половина экипажа компанейского судна должна быть русской, командированной из флота; жалование им должно идти от компании.

4-го июня 1785 г. Якоб встречал в Кронштадтском порту пришедший из Сан-Доминго "Моргенштерн", судно предназначенное компанией "Майер" для кругосветного плавания. Это был добротный, хорнской постройки восьмилетний флейт*(18) водоизмещением 450 тонн. Командовал им капитан Анкель Бурманн, водивший суда Майеров уже не один десяток лет.
        Сразу после разгрузки судно стали готовить к дальнему вояжу. Экипаж временно увеличился за счет 18-и русских матросов, подлекаря и двух унтер-офицеров. Офицеров в этот рейс Адмиралтейство не отправило (не должно благородным людям подчиняться купчишке). От Академии Наук был командирован Тертий Степанович Борноволоков, молодой, но подающий надежды ученый, ровесник Якоба.
        Капитан Бурман заставил совместный экипаж перетянуть снасти, педантично проверить на прочность и гниль каждую доску палубы, каждый бимс и шпангоут, тщательно вымыть и высушить трюм. И только после этого встал под загрузку.
        Всё это время Якоб находился в Кронштадте, во временной конторе компании. Он принимал грузы отправленные Иваном Ларионовичем из Санкт-Петербурга и дотошно проверял товары, чтобы складские чиновники не всучили заваль.
        "Во время погруски корабля стоящево еще в усть канале, ея императорское величество государыня императрица намеревалась удостоить оный своим присудствием: таковое ея величества благоволение и лиш жестокая непогода не позволила достич верха своего щастия толь благодетельсвующее монархини своего посещения".
        Кроме этого упоминания в "Записках Федора Шемелина", компанейского приказчика на "Моргенштерне", а в последствие- фактора в Макао, никто не утверждает, что императрица Екатерина II намеревалась посетить судно. Фактом остаётся, что 2-го июля е. и. в. Екатерина Алексеевна посетила Кронштадт. Для старших офицеров флота был устроен приём, куда был приглашен и Якоб ван-Майер. "…Я был препровождён к е. и. в. и допущен к руке. По русскому обычаю, в то время как я облобызал протянутую мне руку (надо сказать очаровательной формы) е. в. поцеловала меня в голову …В течение почти двадцати минут я имел честь беседовать с императрицей … е. в. милостиво одобрила мои знания русского языка и задавала мне вопросы, свидетельствующие о её непритворной заинтересованности предстоящим плаванием. … В конце аудиенции, будучи в восхищении этой великой женщиной, я поклялся назвать в её честь первую же вновь открытую землю. На что е. в. рассмеялась и сказала, что царствующие особы время от времени меняются, а Россия остаётся в веках и потому просила назвать сии ещё не открытые земли "Российскими", что я и обещал сделать".
        После этого акции Якоба среди, в большинстве своём, снобистски настроенных морских офицеров резко пошли в гору. "Как здесь говорится я "попал в случай". В России нет среднего класса. Для здешнего общества характерно деление на высших и низших и до того случая мне было сложно убедить столичный свет что, принадлежа к среднему классу я не плебей. Это при том, что здесь, среди множества титулованных особ какой ни будь граф часто производит впечатление поразительно дурно воспитанного человека, едва ли не дикаря".
        Наконец хлопоты закончились и 26-го июня "Моргенштерн" поднял якоря и "с выстрелом пушки поднял марсели при тихом ZZW ветре". Капитан во всю гонял русских членов экипажа, проверяя их умение и сноровку. Как и ожидалось, выучка моряков оказалась не на высоте. "Утром 3-го августа матрос Усов не удержался на русленях и сорвался в море. Спасти его не удалось. Расследование показало, что матрос Усов был пьян с вечера. Подлекарь Мальцев, как выяснилось по расследованию, продавший Усову водку, был выпорот в 50 линьков".
        За двенадцать дней дошли до Копенгагена и столько же стояли на рейде, ожидая ветра. Северное море встретило "Моргенштерн" штормом, но "свирепость" капитана и помощников дали свои результаты. Матросы ловко управлялись со снастями, не зевали и судно, без повреждений и потерь, дошло до берегов Англии (во время этого перехода "Моргенштерн" дважды встречал суда терпящие бедствие, но по причине шторма оказать им помощь не смог).
        Стоянка была назначена в Фальмуте. Оставив компанейского приказчика Шемелина закупать заранее заказанные, "сахару в головах 312 1\2 пуда и свинцу в свёртках
187. 1\2 пуда" и пополнять запасы продовольствия товары "150 пудов англинской-ирляндской солонины и 20 бочек пива", Якоб срочно отбыл в Лондон. Он спешил туда не для встречи с друзьями и не для посещения театров, которые очень любил. Ещё в ноябре 1784 г. он получил по почте только что отпечатанную книгу "Путешествие к Южному полюсу и вокруг Света 1776- 1780." - записки о последней экспедиции капитана Кука, значительная часть которой проходила в Северо-Восточной части Тихого океана. Книга была интересна, но точной информации в ней было недостаточно. Поэтому Якоб просил своего друга Генри Глобба, младшего сына хозяина фирмы где он работал, подыскать к своему приезду дополнительные данные : карты, описи побержья, путевые заметки. Поездка оказалась успешной - Якоб нашел всё, что искал, плюс словарик языка туземцев Сандвичевых островов. Тем не менее Якоб сделал несколько визитов. В доме Джона Тэрнбулла, одного из торговых партнёров ван-Майеров (он контролировал большую часть контрабандной торговли с Испанской Америкой) Якоб познакомился с политэмигрантом Франсиско де Миранда. Этот креол из Венесуэлы,
полковник испанской армии и сторонник независимости колоний привлёк Якоба как личность и как потенциальный союзник. Рассказав Франсиско о российских интересах в Америке, Якоб посоветовал ему съездить в Россию и написал рекомендательное письма к И.Л Голикову, Г.Р.Державину и Н.Н.Демидову.

17-го сентября он вернулся в Фальмут. Вечером того же дня "Моргенштерн" снялся с якоря и через три недели спокойного плавания, при попутном ветре, стал на рейде Санта-Крус острова Тенерифе. Несмотря на спешку, решено было дать команде отдых и пока матросы развлекались на берегу и упивались первоклассной мадерой, Якоб и Тертий, сдружившиеся за время плавания, устроили себе экскурсию на гору Пика - высочайшую вершину Канарских островов.
        По существу, первая кругосветная экспедиция судна под российским флагом оказалась малоосвещенной. Через несколько лет почти все офицеры кругосветных барков, от командира до мичмана, если и не писали книгу о своих странствиях, то оставляли подробные дневники. Это плавание осветили только двое очень непохожих людей, которым предстояло сыграть немалую роль в будущем: восторженный юнец Борноволоков и не многим старший, но значительно более выдержанный и педантичный Шемелин.
        "Здесь (в Санта-Крус) нас весьма гостеприимно встретили разные просвещенные мужи и пригласили осмотреть сады, собранные ими коллекции, мумии гуанчей. … В садах городка поднимает в высь кроны лишь несколько финиковых пальм да бананы свешивают широкие листья через выбеленные стены оград. Местность вокруг пустынна, высокие зубчатые скалы чернаго базальта от побережья уходят к востоку и лишены растительности по причине смывания почв сильными дождями. Лишь кое-где они покрыты зарослями канарскаго молочая. … Вокруг немногочисленных селений растут драконово дерево, американская агава и кактус опунция. Большинство встретившихся нам форм тропической флоры некогда были завезены человеком. Из крупных представителей дикой фауны нам встретился лишь одичалый верблюд, единственно способный выжить в горах, на пол года лишенных воды".
        А это уже Шемелин. "Город Санто-Круз лежит под 281\2 градусом северной широты и
161\4 от Гринвича долготы на ZO-ом берегу. Укреплен с моря довольным числом построенных из камня при берегах небольших батарей, а от NW-та прикрывается высокими горами сего острова. … Города строение 2-х и 3-х етажное, состоящее из мелкаго камня и довольно порядочно расположенное. … Фруктовых произрастание находится в довольном количестве, как то: яблоков, лимонов, персиюков, априкосов, ананасов, сливов и винограду. Из последних довольную пропорцыю выделывают большею частию белых вин. … занимаются отчасти и хлебопашеством, которое, по причине каменистаго грунта большого стоит затруднения. Также и скотоводство по причине малаго количества в произрастении травы состоит в небольшом количестве, как то: лошаков, волов, ослов и верблюдов…"
        После выхода из Санта-Крус удача не оставила мореходов. Попутные ветры, редкие шквалы. Даже штили "лошадиных широт" их миновали. "16 сентября мы пересекли Северный тропик, а на следующий день впервые увидели летучих рыб. … Вполне понятно, что наши русские матросы, не знающие о существовании такого чуда, наблюдали за их полетом со страхом, полагая, что встретили нечто противоестественное. Первую же упавшую на палубу рыбу они в полном молчании разорвали на куски и разбросали в разные стороны по морю, чтобы отвести беду. "15-го сентября пересечён был нами экватор. В честь российского флага, впервые вступившего в Южное полушарие, дан был пушечный салют, а затем все русские члены экипажа, а с нами и г. ван-Майер, так же не пересекавший доселе экватор, оттеснены были на бак. Боцман ван-Дейч, в короне и с трезубцем ставший морским владыкой, объявил о начале обряда крещения. Г.ван-Майер, хорошо осведомлённый в морских обычьях, предупредил меня и г.Шемелина, так что мы вместе выставили Его Величеству четверть водки. Нептун смилостивился и мы отделались кружкой воды на ноги и полоской сажи на лбу. Остальным
же новичкам досталось: их измазали сажей с маслом, окунали головой в бочку с забортной водой, чтоб там они достали со дна зубами мелкую монету, а затем Нептун лично ставил печать, сделанную из старого сапога, на зад каждому из крестников, как свидетельство о пересечении экватора…"
        Дальнейшее плавание продолжалось так же спокойно, лишь ночной сон матросов, расположившихся на палубе, несколько раз прерывался внезапным ливнем. 6-го декабря "Моргенштерн" подошел к острову Св. Елены у берегов Португальской Бразилии, но из за сильного ветра с дождем не смог зайти в порт, а ночью разразился сильнейший шторм. Лишь 9-го декабря судно встало на якорь на рейде. Двое суток болтанки не прошли даром. Не слишком хорошо закреплённым "свертком свинца в фальмуте купленаго проломило палубу в 2-х местах и бимс лежащий меж оными проломами изломало". Ремонт отнял слишком много времени и только 27-го числа "Моргенштерн" с сильным северо-восточным ветром вышел в море. Уже на второй день плавания ветер ещё более сместился на восточный и держался так до 26-го февраля. К тому времени "Моргенштерн" спустился на юг до 42? при этом почти не продвинувшись на восток. Пора было принимать решение. Почти месяц судно находилось в плавании. Можно было продолжать пробиваться против ветра к южной оконечности Африки, можно было вернуться и переждать в бразильском порту. Оба эти решения были чреваты потерей
времени и грозили опозданием. Якоб предпринял самый рискованный шаг - он приказал идти на запад вокруг мыса Горн*(19).
        На этот раз ветер не подвёл. К 16-му февраля "Моргенштерн" обогнул мыс Горн и, несмотря на обычные здесь сильные шквалы со снегом градом, к 28-му февраля обогнув Южную Америку и повернул на север уже в Тихом океане.
        "15 и 16 числа на траверзе Кап-Горн ветер был попутный, крепкий, со шквалами, снегом и градом, а вечером того же дня с юго-запада налетел шторм, который почти непрерывно на протяжении четыре суток преследовал нас. Много раз страшные волны перехлестывали чрез палубу проломили в нескольких местах ограждения по бортам, носовую пушку перебросили на другую сторону палубы и смыли всех оставшихся у нас кур, трех баранов и свинью".
        За два месяца плавания в тяжелых условиях люди вымотались, свежие продукты давно закончились, идти прямо на Камчатку означало потерять от болезней половину экипажа. Посоветовавшись с капитаном, Якоб решил идти на Маркизские острова, а по дороге зайти на остров Пасхи чтобы запастись продовольствием.
        Удача не покинула их и на этот раз. К 4-му апреля "Моргенштерн" без каких- либо приключений добрался до первого пункта.. "Я искренне обрадовался, когда из моря поднялась высокая вершина острова Пасхи покрытая красивой зеленью. На склонах раскинулись разноцветные поля, вероятно хорошо возделанные, с холмов поднимался дым. … Зная, что пригодной бухты на острове нет, капитан Бурман приказал помощнику Граубу подойти на шлюпке к берегу и дать знать туземцам, что мы желаем купить у них продовольствие. Мне удалось добиться разрешения отправиться в шлюпке вместе с Граубом и четырьмя матросами, а перед тем капитан приказал выпалить из пушек для их прочищения и зарядить затем ядрами. Так что отошли мы от борта под орудийный салют. … В том месте берег оказался очень каменистым, а прибойный бурун мог опрокинуть и большой баркас, поэтому мы стали на дрек в полутора кабельтовых от берега. К тому времени там собралось до 500 островитян приветственно махавших нам руками и знаками приглашая к себе. Грауб, в свою очередь, стал изображать пантомимой гостеприимство и показывать набивной платок, зеркальце и нож, делая
вид, что откусывает от них и ест. Островитяне оказались очень сообразительны и вскоре около 20 их бросилось в море прямо в бурун и не с пустыми руками … Вскоре шлюпка наша была заполнена бананами, картофелем и сахарным тростником. Грауб щедро платил им теми же платками, зеркальцами и медалионами из русских монет на цепочке, однако ножи соглашался отдавать лиш за мясо. Сие он объяснял очень достоверно кудахча".
        Трое суток "Моргенштерн" дрейфовал у берега, закупая продукты и явно переплачивая : туземцы требовали за пару кур хороший нож. Подкормив людей и заготовив продукты,
7-го апреля ушли с попутным ветром. Уже 27-го были в виду острова Магдалена (Фату-Хива), самого южного в архипелаге. Далее капитан взял курс на остров Монтана, оставил его с левого борта и 29-го бросили якорь в бухте Мадре-де -Дьос
        Туземцы оказались людьми добродушными и не воинственными. Они уже встречались с европейцами и знали их потребности. Тут же стали предлагать бананы, кокосы, бататы, плоды хлебного дерева, но требовали взамен ножи и куски железа (основной валютой им служили четырёхдюймовые обрезки бочечных обручей). Свиней продавать не хотели. С превеликим трудом уговорили отдать трех за дюжину топоров. Зато дешево доставляли дрова и воду, причем с удивительной ловкостью перетаскивали вплавь
10-вёдерные бочки. Другой статьёй дохода туземцев были женщины. С утра и до вечера они плавали вокруг судна, предлагая себя матросам. Учитывая многомесячный отрыв экипажа от женского общества и туалеты местных красавиц (точнее полное отсутствие оных), кто бросит камень в бедных мореплавателей? За свои услуги женщины брали только ножи и железо. Несмотря на добродушие и гостеприимство туземцев, команду на землю не спускали, запаслись свежим продовольствием, перетянули такелаж и 6-го мая подняли паруса.
        В первые дни стоянки в бухте Мадре-де-Дьос капитан Бурман обратил внимание Якоба на странное явление. В очень ясную погоду, на закате, у горизонта наблюдалось неподвижное, тёмное пятно. По мнению капитана это был верный признак какой-то земли. А так как на картах в этом направлении ничего не было указано, дело могло идти лишь о неведомом острове. Якоб ван-Майер решил сделать небольшой крюк, дабы проверить предположение опытного капитана. И действительно, на второй день плавания в северо-западном направлении, на 7? ю.ш. они наткнулись на неизвестную ранее группу островов, которую капитан Бурман хотел по старой традиции назвали в честь своего судна. Но Якоб, помня обещание, данное императрице, окрестил архипелаг Русским. Всего ими было открыто четыре острова. Самый большой назван в честь С.Петербурга, а остальные по именам иных российских столиц: Москва, Киев, Иркутск.*(20)
        "Сбылись прекрасные мечты нашего плавания. … Мы подошли к гористому и сплош покрытому яркой зеленью берегу не нанесенному еще не на одну карту. .. в бухте укрытой выступающим мысом к нам подошли четыре лодки в которых находилось до 50 островитян. Не доходя до нас футов 300 они остановились. Мы все тут же стали делать пригласительные знаки. В лодках поняли наши пантомимы и с каждой из них бросился в воду пловец с подарками из различных плодов, кои и подали нам на борт прежде чем подняться самим. … Вскоре, ободренные их примером лодки подошли к Моргенштерну и все туземцы поднялись на палубу. Так как некоторые из них были вооружены пиками из твердого красного дерева капитан приказал свободной вахте вооружиться и занять место на шкафуте. Наши гости производили впечатление людей сильных, не знающих недостатка в пище, настроенных мирно и уверенных в своем оружии хотя и не знакомых с нашим. Они было в большинстве своем наги и лиш некоторые из них имели "платье" из ткани, похожей на картузную бумагу которое носили на манер кушака с небольшим передником. Одному из таких "одетых" все отдавали знаки уважения
признавая, очевидно, своим королем. Главным же платьем служит им изощренная роспись по телу, нанесенная черной краской по разрезам. Руки, ноги, груди, спины и даже лица их покрыты богатыми рисунками, коими они, как мне кажется, очень гордятся

… Женщины их подобной росписи не носят но зато они взамен натираются для красоты мазью цвета орандж имеющей при том отвратительный запах. Платье их состоит из травяного передника и лиш женщины благородного происхождения носят покрывало от плеч и до колен … Несомненно мы первые европейцы пришедшие на Русские острова но туземцы, имеющие постоянную связь с Маркизскими островами, знают цену нашим товарам особенно желая получить ножи. Первые слова мною записанные на их языке "токи коги", означающие: первое- железо, а второе нож".
        Якоба более интересовали иные реалии. "За восточным мысом располагается удобнейшая на острове якорная стоянка в бухте, именуемой туземцами Жегнунской. Она со всех румбов прикрыта от ветра высокими горами. Вход шириной не более 250 саженей при глубине от 30 и не менее 20 саженей. Поместиться там могут свободно до 10 линейных кораблей. В бухту впадает речка с хорошей водой на берегу которой располагается селение с населением в 2000 человек возделывающих вокруг поля не менее 1000 акров".
        Легкий юго-восточный ветер нес судно до экватора и дальше на север. За 22 дня пути до Сандвичевых островов почти не меняли парусность. Офицерам приходилось придумывать работу, чтобы занять команду. 30-го мая судно встало на якорь в бухте Карекайо на острове Оаху. Помятуя о судьбе Кука, капитан приказал ограничивать контакты с туземцами лишь торговлей.

4-го июня "Моргенштерн" вышёл на последний этап в этом дальнем плавании. Большую часть 34-х дневного перехода его сопровождали переменные ветры, туманы и дожди.
8-го июля марсовый увидел вершину Ключевской сопки, а 9-го "Моргенштерн" при попутном ветре узким, извилистым проливом вошёл в Петропавловскую бухту. Плавание длиною в год закончилось.
        В бухте уже стояло одно судно. Якоб даже подумал, что Шелехов пришел раньше намеченного срока, но это оказался бриг "Ларк" под британским флагом.

* Примечания к глава 1

1*Арматор - владелец судна, транспортирующий чужой груз.

2*Шипчиндер - портовый снабженец, поставщик провизии, инструментов, снастей.

3*Бар - песчаный нанос в устье реки.

4*Камели- пара плоскодонных судов, служащих для подводки под корабль, подъёма его и проводки по мелководью.

5*Иван Иванович Голиков - в 1782 г. был осужден на ссылку, но в том же году был амнистирован в связи с установкой памятника Петру 1 в СПб (Медный всадник). Получив помилование И.Г. принародно поклялся восславить Петра Великого, описав его деяния. Обширное сочинение, названное автором "Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам" вышло в 15-ти томах в 1788-89гг. на деньги Николая Демидова. Книги пользовались успехом, и в 1790-97 гг. были выпущены 18 томов второго издания - "Дополнения к деяниям Петра Великого". Главную ценность сочинения составляют многочисленные документы и более двух тысяч писем Петра1. До середины XIX в. "Деяния" являлись основным трудом и собранием документов по эпохе Петра1.

6*Автора смутило то, что Якоб назвал старинную Тверь "новым городом", но после большого пожара 1763г. Тверь была полностью перестроена (архитекторы П.Р.Никитин и М.Ф.Казаков) и снискал славу одного из самых красивых городов России. (Прим.ред.)

7*Макарьевская ярмарка основана в 1524 г. у Макарьевского моныстыря (60 км ниже Нижнего Новгорода) на середине волжского пути. Главный торг Поволжья, Сибири, Закавказья, Ср.Азии и Ирана. После пожара 1828 г. место ярмарки было перенесено в Н.Новгород.

8* И.Л.Голиков включил в состав экспедиции трёх своих дворовых- крещёных калмыков. Один из них был отчислен "за непригодность", другой- "за неблагонадёжность", а выпоротый в Перми Пётр(Зайсан) Иванов проделал с Шелиховым весь путь, участвовал в промыслах, в 1796г. бежал, затем выкупил вольную и вернулся. Первым занялся промышленным скотоводством. Ивановы, владельцы крупнейших на Гавайях и Алеутах ранчо и калифорнийская семья Декалма- его прямые потомки

9*Прокладка канала началась в 1787 г. и закончилась в 1822 г. До конца XIX в. являлся важным транспортным путем. Другие гидрологические проекты инженера Ридера - соединения рек Чусовая и Тагил и Печорский канал - не были осуществлены.

10*Во время этой поездки по Байкалу, Якоб убедился что лёд на озере ровен и чист и, по возвращению в Иркутск, заказал у кузнеца коньки по своим чертежам. После выполнения заказа, в свободное время он стал кататься невдалеке от берега. По прошествии около недели, у него появились подражатели, а к весне коньков не было только у безногих и завзятых ретроградов. С тех пор и до сего дня коньки оставались очень популярны в Иркутске. Именно в увлечении Якоба лежат корни иркутской конькобежной школы, из которой вышла целая плеяда спортсменов мирового класса

11* 1 аршин. = 4 пяди = 16 вершков = 1/3 сажени мерной = 51 см.

12*"Св. Алексей человек Божий" в компании с тотемским купцом Алексеем Пановым и "Св. Александр Невский" с тульским купцом Иваном Ореховым.

13* Это легкое преувеличение компаньонов. На самом деле - 131,5 тысяч рублей

14* Деятельности Державина противодействовал Генеральный прокурор Сената князь Александр Андреевич Вяземский. Дело в том что князь намеревался женить молодого чиновника, бывшего на виду у императрицы, на своей племяннице. Но Гаврило Романович влюбился с первого взгляда и женился (кстати, очень счастливо) на Екатерине Яковлевне Бастидон… Позже к этому прибавились трения по бюрократической части. В результате, в феврале 1784 г., Державин вынужден был подать в отставку.

16* Имеются в виду корабли экспедиции Кука. Известие о европейских судах в российских водах произвело политический взрыв. Губернатор Камчатки М.К.Бем, получив от алеутских промышленников известие весной 1779 г. отправил донесение в Иркутск. Губернатор Ф.И.Кличко отправил депешу в С.-Петербург. В октябре того же года министр иностранных дел, граф Н.И.Панин отправил письма в лондонское посольство и в Париж к посланнику И.С.Барятинскому дабы тот сделал запрос об этих кораблях у "поверенного американских селений" д-ра Беньямина Франклина.

16*В 1701г. на вооружении русской армии была принята фузея, конструкцию которой вывез из враждебной Швеции купец (и по совместительству шпион) Гартман. Фузея, сохранив название гартмановская, с небольшими изменениями оставалась на вооружении до середины XIXв. (Крымская война). Фунтовые пушки и 1/4-х пудовые единороги. Единорог был разработан М.В.Мартыновым и М.Г.Даниловым в 1757 г. как универсальное орудие. Мог стрелять навесным огнем. Благодаря укороченному стволу и конусной камере сгорания был легче пушки. 1 1/4-пудовый (8-и фунтовый) единорог был легче
4-х фунтовой пушки. (В названии учитывается не калибр, а вес ядра!)

17* Ведро = 12,3 литра = 0,47 четвериков = 0,34 бушеля = 2,71 английских галлонов
= 21,65 пинты = 20 бутылок.

18*Флейт - тип голландского трехмачтового судна. Мачты фок и грот несли по три ряда прямых парусов, а бизань - латинский парус. "Моргенштерн" был судно класса штроэц-ведер - более серьезный и тяжеловооруженный флейт. Хорн - город в заливе Зендер-Зе, центр голландского судостроения. Все суда компании Майера и К, носили (и до сих пор носят) "звёздные" имена - "Моргенштерн" - утренняя звезда, "Нортештерн" - северная звезда, "Гулдештерн" - золотая звезда, и т.д.

19*Капитан Бурман был вынужден подчиниться приказу Якоба, т.к. на судне действовало голландское морское право. По английским (а позднее и по российским) морским законам - капитан на борту "первый после Бога" и все, включая хозяина судна, обязаны (теоретически) ему подчиняться. По голландским законам капитан - наёмный работник и обязан подчиняться распоряжениям хозяина. В случае несогласия с решением хозяина, капитан имеет право записать свое мнение в судовой журнал, каковым правом капитан Бурманн и воспользовался.

20*Впоследствие острова Русского архипелага вернули себе туземные наименования: Нукухива, Эиао, Хатуту.
        Зимой 1791г. в Макао Якоб познакомился с Этьеном Маршан, капитаном "Солида", компании Бо из Марселя. Маршан утверждал, что он открыл новый архипелаг к северо-западу от Маркиз и назвал его Революционным. Пришлось огорчить беднягу. В течении лета 1791г. этот Маршан скупал меха у индейцев и даже зашёл в Ситкинский зал. где встречался с Медведниковым.
        Глава 2
        Поход Шелихова
        Утром 16 августа 1783 г. галиоты Американской Северо-Восточной, Северной и Курильской Компании с хорошим западным ветром покинули устье Урака. Галиоты получили имена по святкам. Первым был заложен "Св.Архистратиг Михаил", затем "Три Святителя: Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст" и последним "св. имеон Богоприимец и Анна Пророчица".
        Шелихов с женой шли на головном "Три Святителя". Наталья Алексеевна решив что отпускать мужа на несколько лет невесть куда опасно, оставила дочерей*(1) на бабушку, Фёклу Яковлевну, вместе с сыном Михаилом, пяти лет, отправилась за океан. С собой хозяйственная женщина прихватила семена для будущего огорода и четырёх коз. Командовал судном Герасим Измайлов - мореход опытный, но ненадежный. "Симеона и Анну" вел Дмитрий Бочаров. Нрава был он трезвого, а по мореходному опыту Бочаров превосходил многих. Подштурманом участвовал в экспедиции Креницина и Левашова*(2), а в 1771 году прошел на боте "св.Николай" с бунтовщиками Беньевского от Большерецкой гавани до Макао*(3) Мореходом на "Св.Михаиле" шёл охотский подштурман Николай Олесов, а предовщиком- Пётр Сокутин. Люди для Шелихова новые и взятые за отсутствием в Охотске известных мореходов (в том году на Алеутах и Курилах промышляли 11 судов из Охотска).
        Почти месяц флотилия без приключений шла к цели, а цель у неё была - остров Кадьяк. Решение укрепиться там было совершенно логично. На Алеутах тесно, да и зверь повыбит. На материке оседать опасно, кроме того "меховая головка" - морской бобр гнездится на островах. Мореходы постоянно были в поисках новых земель. Дмитрий Пайков на "Св.Владимире" зимовал на Кадьяке и вернулся с добычей. Фёдор Молев на "Тотьме" попытался так же зазимовать и был бит катмакцами*(4).
        На другой год Степан Глотов и Пётр Шишкин на "Св.Николае" высадились на Кадьяке. После смерти Шишкина, Глотов ушёл. Через год вернулся и снова неудачно. Иван Соловьёв на "Св.Михаиле" промышлял у берегов Алхаскии, заходил на Кадьяк, но осесть не смог.
        Горький опыт предшественников не мешал Шелихову строить планы освоения острова. Их неудачи дали ему бесценную информацию о берегах, бухтах, племенах. Никто не имел таких сил, подобных тем что имелись у него - три судна, без малого 200 человек, пушки…
        Десятого сентября, ввиду первых Алеутских островов, ветер резко изменил направление. В течение двух суток суда пытались лавировать, но не продвинулись ни на кабельтов. 12-го резкий северо-восточный ветер усилился и перерос в шторм. Сопротивляться ему было невозможно. На судах задраили люки, подняли штормовык кливера, и "положились на волю Божью". 15-го сентября, когда буря улеглась, потерявшие друг друга суда направились к заранее обговоренному на такой случай месту встречи, бухте Беринга на Командорах. 21-го туда зашёл "Симеон и Анна", а
24-го "Три Святителя", "Св.Михаил" с 62 людьми на борту исчез.
        Уже 25-го сентября Шелихов отправил байдарщиков*(5) с обоих судов обойти вокруг острова. Остальные члены экипажа стали готовиться к зимовке. Разоснастили суда, вынули мачты, корпуса по каткам вытащили на берег и накрыли крышами чтобы капля воды не попала на палубу. Строили землянки, собирали саранный корень (луковицы камчатской лилии), ловили рыбу, охотились на тюленя и сивуча. Когда парусиновые крыши землянок засыпало снегом, Шелихов заставлял работных непрерывно трудиться: ставить ловушки на песца, охотиться на тюленя, переплетать снасти, пересушивать паруса и товары. Опытный промышленник, он знал что праздность - лучший друг цинги, но охота была бедной. За сорок лет промышленники истребили на Командорах почти всю живность, а лучшее средство от цинги - свежее мясо и кровь. Несмотря на все предосторожности и старания нанятого в Охотске подлекаря сержанта Мирона Бритюкова к весне двое промышленных умерло. Но жизнь брала своё. В мае Наталья Алексеевна родила крепкую, здоровую девочку, которую Григорий крестил Аграфеной.
        В июне 1784 года, суда были спущены на воду, заново оснащены и 16-го числа пустились в дальнейший путь. На случай, если "Св.Михаил" уцелел в брошенном лагере сложили пирамиду из камней , а под ней оставили бутылку с письмом. Уже 19-го "Три Святителя" и "Св. Симеон и Анна" потеряли друг друга в густом тумане. Дальнейший путь судна Шелихова пролегал вдоль цепи Алеутских островов: Атха, Амля, Сегуам, Амуха.

10-го июля произошла трагедия. Шелихов послал четырех человек во главе с Иваном Штанниковым на байдаре на берег за травой для коз. Люди не вернулись. Их ждали двое суток, стреляли из пушек, но безрезультатно.

13-го июля "Три Святителя" подошел к острову Уналашка, одновременно с ним туда пришел и "Св. Симеон и Анна". В Натыкинской бухте, в Капитанском заливе запаслись водой и взяли на борт десять алеутов- охотников и двух толмачей. Один из них бывший пленным с острова Кадьяк, неоднократно нанимался в различные партии и был даже толмачём в казённой экспедиции Креницына и Левашова.
        Остров Уналошка был центром русских морских промыслов в регионе, на нем обычно собирались промышленники конкурирующих компаний. Там Шелихов встретился с мореходами Мухоплётовым и Деларовым и узнал о последней попытке закрепиться на американском берегу.
        Летом 1783 года три судна разных компаний: "Св. Михаил" купца Холодилова под командой Фёдора Мухоплётова, "Св. Алесандр Невский" купца Орехова во главе с Потапом Зайковым и "Св.Алексей Человек Божий" купца Панова под командой Евстратия Деларова (в двух последних Шелихов имел долю) объединились и к августу добрались до Чугачского залива. Построили крепостцу, разослали артели на разведку, но из за жестокости и грабежей быстро рассорились с эскимосами- чугагачами. В результате непрерывных нападений потеряли более 30 человек и ещё столько же от цинги. Весной
1784 г. суда ушли из залива на запад и вернулись на Уналашку, где и встретились с Шелиховым.

16-го июля оба компанейских судна вышли в море. Погода благоприятствовала, и в последних числах июля галиоты были вблизи Кадьяка, а уже 3-го августа приступили к строительству крепости в удобной гавани на южной стороне острова, назвав и крепость и бухту Трехсвятительская. На другой день были отправлены на разведку две партии вдоль берега. Одна вернулась с сообщением, что видела несколько человек, а другая привела, туземца. Шелихов встретил его радушно и молодой калга (раб) решил остаться жить среди промышленников. Позже он крестился именем Николай и долгие годы служил компании. Местные племена конягов, ободренные многочисленными победами над промышленными ватагами, несколько раз нападали на строителей. Шелехов дважды посылал к конягам толмача Кашмака, с требованием выдать заложников, но те оба раза ответили отказом и в последнее посещение предупредили Кашмака, что если он еще раз появится с такими требованиями, то с ним поступят как с врагом. После этого Кашмак предал свой народ, показав людям Шелихова неохраняемый путь к утесу, на котором укрылись коняги, готовясь к войне. Уж не мирных охотников и
рыболовов, но воинов. Борноволоков так описывал их воинское снаряжение. "Коняги на войне употребляли щиты из деревянных, толщиною менее полвершка, шириною в вершок и длиною на спине в
3 1/2, а напереди в 2 четверти, крепко меж собою жильными нитками связанных дощечек, к которым еще прикрепляется нагрудник из тоненьких палочек в 1 четверть длины, так искусно и прочно между собою теми же нитками переплетённых, что копье сильного ратника удерживать мог. Есть также щиты, подобные нагруднику: ими прикрывали одно только тулово. Сверх сих щитов надевают еще накидку, таким же образом из длинных дощечек сделаную, смотря по росту человека. Ошейником служила жильная сетка, коею, крепко скрутив, обвертывют шею. Шапку имеют из топольного дерева или из толстой звериной кожи. Вымарав краскою все лицо, выходят на войну, держа в правой руке костяное копье, а в левой лук. Колчан со стрелами повешен также на левой стороне. Лук бывает сделан в 2 аршина длины из дерева рода кипариса, промышленными именуемое духмяным … У стрелок древко бывает длиною в 3 четверти и более, с наконечником оленьей кости, при трёх в одну четверть насечках и с каменным или медным на нем копьецом в полтора вершка. костяным носком или копьём, на котором нарезано несколько зубцов … здешние стрелки Бросаются также здешние стрелки
с узких дощечек (правою либо левою рукою), которые держать должно большим пальцем с одной стороны, а тремя меньшими с другой, для чего вырезаются ямки. Они кладутся перяным концом в небольшой желобок, вырезанный посреди вышеозначенной дощечки, и бросаются прямо с плеча"
        Утёс этот считался священным, находился на берегу и большую часть времен отделён от берега морем. Лишь дважды в сутки на пол часа обнажалась отмель. Это была надёжная крепость против равных врагов, но на этот раз о равенстве разговора не было. 9 августа промышленные во главе с самим Шелиховым выволокли на берег, против скалы- убежища, превратившегося в ловушку, 6 пушек.
        В результате последовавшей бойни около трехсот конягов, среди них много родственников Кашмака, погибло и лишь немногим удалось бежать. Из числа пленных молодые мужчины были убиты, а оставшиеся около четырехсот человек превращены в калгов, которых объединили в особое селение и заставили добывать меха. После этого все вожди ближайших селений отдали Шелихову своих детей в заложники- аманаты. Всего их было около двадцати
        Благодаря преимуществу в оружии было ранено лишь шестеро промышленных. В "бою" "отличились" Нестор Бакуринский, Афанасий Лисенков и Егор Баранов. Сразу же после побоища Григорий Иванович не поскупился на бочонок пороху и подорвал вершину священной скалы, опрокинув её в море. Эта жестокость, а также хорошая стража, кулибинский фонарь*(5) и картечь приучила кадьякцев к осторожности.
        Закончив строительство крепости, вытащив суда на берег и так же окружив их валом, Шелихов разделил всех работных на два отряда: пока один отряд занимался добычей продовольствия на зиму, второй охранял крепость. Не смотря на заложников- детей он опасался нападения. Охотничьи и рыбацкие команды несли потери от кованных из трофейного железа, а чаще каменных наконечников копий. Армяк*(6) не панцирь. Им приходилось передвигаться большими группами, потому и добыча была скудной. Как следствие уже к декабрю началась цинга.
        Всячески скрывая, что половина промышленных более напоминает инвалидную команду, Шелихов регулярно посылал партии к ближайшим поселениям конягов. Возглавляли эти партии, как правило, он сам или Самойлов, люди бывалые и знакомые с языком лисьевских алеутов, который некоторые кадьякцы понимали. Кроме демонстрации силы эти походы давали возможность общения. В начале торговые - меняли котлы, ткани и бисер (но не железо и не водку) на меха и продукты, а затем и союзнические - предлагая свою защиту от врагов. Было известно, что кадьякские племена ведут друг против друга непрерывную войну.
        Благодаря такой политике, к весне 1785 г. все соседние племена смирились с подчинённым своим положением, а более отдаленные уже знали, что с "касаками"*(7) лучше не связываться. Поэтому той же весной смогли отправить на северную сторону острова партию под управлением Самойлова для исследований и расширения торговли. Поход удался. Были заключены новые союзы, а в северной бухте было заложено Карлукское поселение, в котором Самойлов и зазимовал. Летом передовщик Поломошин с двумя работными и аманатом- толмачем дошел на байдарках до Кенайского залива на материке и составил карту тех мест.
        Зима прошла без столкновений. К весне 1786 г. количество аманатов приблизилось к четырем сотням. Многие работные завели себе женок. Население русских поселений перевалило за 700 человек. В Трехсветительской гавани открылась школа, в которой
25 мальчиков обучались русскому языку и другим наукам. Шелихов уделял большое внимание распространению христианства среди туземцев. В первую очередь это относилось к детям- аманатам, он с удовольствием отмечал "склонность коняг к учению".
        Чтобы накормить всех, артельные котлы сутками не снимали с огня и не раз прогорали. Закончились мука, крупы и соль. Хлеб не родился. Из овощей росли только репа и редька, но козы чувствовали себя хорошо.

11-го декабря 1785 года приняли решение отправить судно в Петропавловскую гавань раньше срока встречи с Якобом, чтобы, если судно с грузом не подойдет вовремя, отправится в Охотск и закупить необходимое. Так как и на Камчатке и в Охотске пришлось бы принимать решения не "стряпаясь", возглавить судно мог только Шелихов.
        Спокойно подготовиться к походу ему не удалось. Ещё осенью с Уналашки пришло известие о "св.Михаиле" Из-за бездарности морехода Олесова "Св. Михаил" потерял оба якоря и его выбросило на берег. Передовщик Сокутин не смог поддерживать порядок. В пьяных драках погибло трое работных, а остальные совсем распустились без власти. Поэтому, уже в марте 86 г., Бочаров и Деларов на трехлючных байдарках*(8) собрались на Уналашку с указаниями: отправить Олесова на "Св. Георгии" штурмана Прибылова в Охотск*(9), а Сокутина перевести в работные; Бочарову - принять "Св. Михаила", починить его и выйти в море для охоты и разведки новых островов с экипажем в 25 человек; Деларов (он закончил службу на "св. лексее" и теперь служил в Компании) берет остальных работных, вербует сколько сможет новых с уходящих судов и нанимает алеутов. Всех этих людей переправляют на Кадьяк байдарами.
        Одновременно с Деларовым и Бочаровым были отправлены на байдарах три партии под руководством передовщиков Максимова, Паламошина и Алисова для закладки крепостей соответственно на о-вах Семида, Афогнак и в Кенайском заливе.
        На время своего отсутствия Шелихов назначил директором компании Константина Самойлова, а главным приказчиком Василия Петровича Меркульева.

5-го мая 1786 г. "Три Святителя" с экипажем из 12-ти работных и 40 пассажирами, детьми- аманатами и грузом мехов вышел в море. Но одного пассажира на борту не было. За полтора месяца до отплытия Михаил Григорьевич Шелихов семи лет был похоронен на кладбище Трехсвятительской гавани.
        Вояж был неспешен из-за встречных ветров, но завершился удачно и 28 июня галиот встал на Петропавловском рейде.
        Якоб радостно приветствовал Шелихова на берегу. "От морехода Меншикова, что привел шелиховский галиот "Св. Симеон Рыльский" из шестилетнего вояжа, я уже знал, что Григорий должен прибыть в ближайшее время на "Трех Святителях", но только сей час, увидев его мощную фигуру на борту баркаса, понял как соскучился по старому товарищу, с которым не виделся более четырёх лет".
        Бурные объятия, баня, обед, плавно перешедший в ужин и до глубокой ночи рассказы о своих приключениях. Утром Якоб повёл Шелихова на берег, чтобы похвастаться своим приобретением - 250- тонным бригом "Ларк". "Придя в Петропавловскую гавань, я нашёл капитана Вильяма Питерса в глубокой печали. Мистер Питерс выступал в роли арматора у Британской Ост-Индской Компании. Его судно было зафрахтовано и отправлено из Бомбея в Малакку, оттуда в Кантон, а из Кантона на северо-восток, к русским портам. Целью этого последнего рейса была попытка завязать торговые отношения. Но поход не задался. Сначала, во время шторма в Китайском море пострадала часть товара, а теперь, вот уже две недели он не может продать оставшееся.
        Нет. Товар был не плох. И цена приемлемая. И камчатские купцы заинтересованы. Просто "Ларк" оказался первым иностранным торговым судном, зашедшим в порт Св. етра и Павла и местные власти не знали как поступить без санкции свыше. Сложилась странная ситуация : продавец хочет продать, покупатель хочет купить, и власти заинтересованы в сделке, но ничего нельзя сделать. Оценив ситуацию я решил выступить в роли Александра Македонского, чтобы разрубить этот узел (заодно провернув неплохой гешефт).
        Как представитель компании "Майер…", я купил весь груз "Ларка", оплатив его векселем из 6%, с уплатой в Амстердаме или С.-Петербурге. И тут же как русский промышленник продал всё тотемскому купцу Петру Панову с 50% наценкой и уплатой наличными мехами. Так что ныне я являюсь владельцем партии мехов в 10 406 рублей
75 копеек по местным ценам. Более того, услышав во время "обмывания" сделки, что капитан Питерс подумывает удалиться от дел и вернуться в Англию, я тут же предложил купить его судно на тех же условиях. Мы почти не торгуясь сошлись на 15
000 рублей. Эти сделки стали возможны благодаря тому, что капитаном- исправником Камчатки уже второй год является Иоганн- Готфрид Штейнгель, мой пермский знакомец. Тогда, в 1782 году, он женился на предмете своей страсти, перевёлся в статскую службу и теперь в чине коллежского асессора управляет Камчаткой".
        Поболтав как друзья, Григорий и Якоб сели беседовать как компаньоны. Договорились быстро: "Ларк" переходил к компании за свою цену, а товары, выменянные в Кантоне на пановские меха отправятся в С.-Петербург вместе с компанейскими.
        На судах и на берегу закипела работа. Шелихов заставлял всех вокруг крутиться с удвоенной скоростью. Сам он поспевал везде - наблюдал за перегрузкой товаров, проверял сохранность мехов, готовил суда к новому вояжу, торговался с камчатскими купцами, продавая им излишки хлеба, привезенного "Моргенштерном". Рынок благоприятствовал. Хлеба на Камчатке, как всегда, не хватало, а цены на меха упали из-за кяхтинских неурядиц. У одного только Панова скопилось мехов на 100 000 рублей. Большая же часть хлеба должна была отправиться на "Трёх Святителях" и "Св. Симеоне" на Кадьяк.
        Якоб тоже работал за двоих, но всё же успевал осмотреть окрестности Авачинской губы. "Страна вокруг залива скалистая и гористая, но, кроме горных вершин, она вся покрыта лесом, преимущественно березовым, и лес этот идет и на постройки, и на топливо. Селение, или острог Св. Петра и Св. Павла стоит на узкой песчаной косе, которая образует гавань и отделяет ее от залива Авача, и в эту гавань ведет узкий проход между скалами. Селение состоит из пяти или шести русских бревенчатых домов и примерно пятнадцати балаганов и трех или четырех юрт. Балаганы имеют форму конуса на широком основании и поддерживаются столбами высотой около четырех ярдов. В них поднимаются по лестницам из толстых брусьев, в которых врезаны ступеньки. Юрты частично углублены в землю и покрыты землей. Раньше в них входили сверху, но с тех пор, как здесь поселились русские, в юртах сбоку делаются двери. В этом селении юрты совсем заброшены, и камчадалы живут в балаганах. Перед балаганами устроены помосты, на которых сушат много рыбы для собак, а под балаганами висит и сушится рыба для собственного употребления.
        В селении масса собак, и везде (в частности, и в самих домах) сильно воняет рыбой. В верхнем конце гавани Петра и Павла находится барак для солдат и склад, и это самые большие здешние здания. В селении около сорока солдат и шестьдесят матросов со стоящего здесь шлюпа. Русские женятся на камчадалках, и многие из русских живут в балаганах. Большинство русских - подряженные люди, и им платят по тринадцать рублей в год. Эти люди в летнее время питаются икряным хлебом и рыбой, в их рацион входят ягоды. Большинство из них - казаки. Многие одеты в собачьи шкуры подобно камчадалам. Цены на продовольствие очень высокие: корова стоит 100 руб, а пуд муки от 8 до 10 рублей".
        Он также, наняв ламутов с оленями, вместе с Тертием, съездил в таинственную Долину Тысячи Дымов. Восторженные описания этого природного феномена заняли три листа очередного письма.
        В первых числах августа галиоты вышли в море. На "Трёх Святителях" в качестве пассажира обретался Тертий Борноволоков. Он отправлялся исследовать новые земли, чтобы затмить славу Стеллера*(10). Кроме того в этом плавании он сопровождал особый груз, заказанный Шелиховым: тщательно оберегаемые от всех невзгод кругосветного плавания: пять мешков семенной картошки.
        Через две недели и "Моргенштерн" со "Св. Павлом" (так стал называться бывший "Ларк"), снялись с якоря. Экипажи судов перемешали: капитан Питерс стал помощником капитана "Моргенштерн" а "Св. Павлом" командовал бывший старпом ван-Зейдер. По договору экипаж бывшего"Ларк" доходит до Макао, где матросы, в основном индийцы, смогут наняться на попутное судно, а капитан Питерс отправиться бесплатным пассажиром в С.-Петербург на встречу со своими деньгами.*(11) Кроме экипажей на судах следовали: сам Григорий Шелихов с Натальей Алексеевной, его племянник Сидор и 15 детей-аманатов с Кадьяка. Этих мальчиков Шелихов намеревался определить на обучение в Иркутске. Хотя их обучение обещало стоить не дешево, купец дальновидно полагал что это окупится и принесет пользу Компании.
        Все пассажиры сошли на берег в Охотске, преодолев прибойную волну на шлюпках. Эта операция была проведена дабы избежать встречи с начальником охотского порта Иваном Гавриловичем Кохом. Этот Кох был всем известен как страшный мздоимец, а такая слава в ко всему привыкшей Сибири, говорила о многом. О себе, любимом, он говаривал так - "На небе Бох, а в Охотске - Кох". На этот раз обломилось, однако. Прискакав на берег для встречи груза мехов, Кох был встречен широкими улыбками и радостными заявлениями об отсутствии товара. "Моргенштерн" и "Св. Павел", тем временем, показав безутешному Коху корму, двинулись в Макао.
        А, Шелиховы, отдохнув три дня от океанского перехода, двинулись в Иркутск, куда и добрались 1-го ноября 1786 г. Перецеловав дочерей, Наталья Алексеевна тут же взялась за хозяйство и обустройство алеутских детей, а Григорий Иванович, проверив счета своего иркутского приказчика Маслова, сел писать пространное и обстоятельное доношение иркутскому и колыванскому генерал-губернатору Ивану Васильевичу Якоби. Целью его было заявление приоритета компании и достижения права монопольной экплуатации американских земель. Кроме того, Шелихов стремился поставить компанию под формальное руководство иркутского генерал-губернаторства "дабы ниоткуда, а паче от правительств устроенных в Охотской области и в Камчатке не последовало помешательств". Настаивал на отправке двух священников и диакона, обязуясь содержать их за свой счёт. Просил так же послать в Америку мастеровых и военных до
100 человек ну и денег, конечно.
        Якоби не отказал Шелихову в протекции и во всеподданнейшем рапорте от 30-го января
1787 г. высказался в пользу предоставления компании монопольных привилегий. Сей рапорт дошёл до С.Петербурга в конце мая, почти одновременно с прибытием в столицу самого Шелихова.
        В поддержку купцов высказалась и Комиссия коммерции в докладе представленном императрице и подписанным сенатором А.Р.Воронцовым и членами совета Г.Х.Минихом и П.А. Соймоновым, одобрительно высказался и совет при Высочайшем дворе и Франсиско де Миранда, ставший при императрице негласным советником по Испанской Америке.
        Ознакомившись с докладами государыня изволила пожаловать Г.И.Шелихова и И.Л. оликова почетными шпагами, золотыми медалями и именными грамотами, но в остальном отказала. Мотивировался отказ войной с Турцией, но в личном архиве императрицы сохранились записи из которых становится очевидно что Екатерина II не доверяла купцам и паче того, всерьёз опасалась повторения в русском варианте событий аналогичных войне САСШ за независимость .
        Неудачи не обескуражили компаньонов потому что 4-го сентября 1787 г. "Моргенштерн" вернулся в Кронштадт с полным грузом. Оценили товар и прикинули доходы. Получалось что прибыли на вложенный капитал превышали 100%. Правда, без учета кредита, но при том, что лишь половина груза причиталась компании, вторая принадлежала лично Шелихову и Якобу. Дело, которое начиналось как обычный промышленный вояж, стало явно попахивать миллионами. Стоило лишь ежегодно пустить хотя бы одно судно в такой же кругосветный рейс.
        Кроме того, необходимость постоянной связи с Америкой исходила из письма Якоба, которое капитан Бурман передал в правление компании (а второе в контору Майеров). Якоб сообщал о высоких ценах на меха в Макао и ещё более высоких в Кантоне. Но предупреждал что этот праздник может очень скоро закончиться. "Здешние купцы и капитаны судов в порту очень интересуются откуда привезён товар. Ну а после того, как французы стали сбывать меха выменянные у индейцев (одних морских бобров более
600), город буквально залихорадило. Ныне по крайней мере 2 английских капитана собирались весной отправиться выменивать меха на куски железа. Если они вернутся с прибылью, а так скорей всего и будет, через год-два уже десятки судов под разными флагами будут курсировать вдоль берегов северо-западной Америки. Это чревато жесткой конкуренцией при скупке мехов и падением цен в Кантоне… Ради защиты своих интересов мы должны максимально ускорить приведение этих берегов в российское подданство". А для того, по утверждению Якоба требовалось срочно построить цепь крепостей вдоль побережья и завести небольшой, мобильный флот. Именно этими соображениями, а не взыгравшемся колумбовым комплексом Якоб ван Майер объяснял свое желание остаться на Тихом океане.
        Его размах заставил купцов призадуматься, но ещё раз прикинув предстоящие доходы, они пришли к выводу, что если уж погнал коня вскачь, то надо держаться в седле. В этом году снаряжать судно было уже поздно. Огибать мыс Горн надо в январе-феврале, а идти вокруг Африки в эту пору означает пересекать Индийский океан против муссона. Якоб писал, что рейс "Моргенштерна" оказался оптимальным - выходить из Кронштадта следует в августе- сентябре; в январе- феврале обогнуть мыс Горн; прибыть на Камчатку или на Кадьяк в июне- июле; в ноябре-декабре быть в Макао, чтобы в январе-феврале поймать восточный муссон и к осени вернуться в Кронштадт.
        Но и в следующем году с отправкой были сложности. Сначала Адмиралтейство, воспользовавшись тем, что Потемкин руководил военными действиями на юге, отказалось выделить людей для вояжа. Мол, в связи с войной, эти 20 матросов необходимы флоту, а затем началась война со Швецией и Балтийское море оказалось закрытым. Судно в Америку все же отправили. Тот же "Моргенштерн", с голландским экипажем вторично ушел в кругосветку . Но завезти на Кадьяк хлеба он не смог - из за войны цены в Европе подскочили до небес.
        Осенью 1788 г. Шелихов вернулся в Иркутск и затеял строить себе новый дом в самом престижном районе города, в приходе Тихвинской церкви, а закончив строительство в мае1789 г. отправился в Охотск. Все компанейские дела в Иркутске легли на плечи Натальи Алексеевны, и лишь письма особо- важных персон она пересылала мужу. Наталья Алексеевна поддерживала тесные отношения с домом уже нового генерал-губернатора и частенько имела честь бывать у госпожи губернаторши. Хотя Иван Андреевич Пиль и прослыл строгим начальником, но с Шелиховыми у него сложились добрые отношения. Летом генерал-губернатор отправил в С.Петербург рапорт, основанием которому послужило новое прошение Шелихова. Пиль ничего не утверждал напрямую, но ограничивался формулировкой того, что усердие компании Голикова - Шелихова может заслуживать внимания императрицы "особенно в деле снабжения Камчатки и Охотска всякого рода припасом и по части расширения торговли с Китаем", учитывая вот уже четвертый год закрытую Кяхту …
        По сибирскому тракту исправно приходили письма из Америки. Добыча исчислялась сотнями тысяч рублей, но сообщения об английских судах, скупающих пушнину, участились. В 1788 г., по словам Шемелина, в Кантоне продано англичанами 6643 бобровых шкурок. Цены заметно понизились. "Ежели в запрошлом годе 3 остиндские шхуны из Бомбея привезли 957 бобров при цене от 50 до 90 пиастров, то ныне хороший бобр редко продаётся более 20-ти". Последний отчет Деларова также свидетельствовал о необходимости принимать срочные меры:
        "В течении 1788 г. приставал в Кенайской губе англинский ялбот и производил с кинайскими народоми торговлю и потеряв шесть человек от нападения принужден был оставить ещё двух в совершенном плену. В чугацкой губе простояло три корабля. Одному из них не более послужила удача, подвергнув всех людей своих от рук диких смерти, остался там жертвою огня.
        Сего же года июне и июле месяцах пришли 1 фрегат и 1 пакебот гишпанские, и остоновясь у острова Шелидак производили островитянам подарки и раздавали им же серебряные медали. Фрегатом командовал дон Зончало Лопес Дегаро, а пакеботом - Стефан Мондофия, Рагужской республики офицер. Сии иностранцы вышли в море с Калифорнии по повелению вице-короля в Мексике находящегося, дабы обозреть Чухотский нос и побывать в Петропавловской гавани. Главный из экспедиции оной начальник дон Мартинец был ещё в 1774 году у берегов Америки, где со стороны России ещё в 1741 году имел плавание капитан Чириков. Сии плаватели отправясь далее оставили мореходу Измаилову письма. Сами же дошли лишь до Уналошки и, освежившись там в Капитанской гавани, вернулись в Калифорнию.
        Кенайцы же обольстясь как видно делаемым от иностранцев им посещениям отважились на истребление российских промышленных и десять человек компании умертвили. А потом и в другом месте компании якутского купца Лебедева- Ласточкина четырех работных предали смерти же.
        К сему прилагается письмо на имя министра по делам индейским дона Антонио Вальдеца, купно с тремя выменянными у островитян из вышепоказанных медалей*(12)"
        Завести свой военный флот - нереально, а правительственный проект создания Тихоокеанского флота отложен в долгий ящик.
        В 1785 г. президент Коммерц-коллегии граф Воронцов и секретарь канцелярии е. и. в. Безбородко подали доклад в котором говорилось о способах устранения соперничества иностранцев в Тихом океане. На основании этого доклада правительство Екатерины II решило в конце следующего 1786 г. построить порт на Охотском море, для чего произвести точное исследование на месте "а покамест объявить официально о наших открытиях у северо-западных берегов Америки (чего ещё не было сделано) и тем утвердить право на обладание открытых земель. Но как таковое объявление, без существенного подкрепления едва ли достаточным будет, то завести на том море несколько военных морских судов, которые б на самом деле выполнить запрещение могли. Послать 2 вооруженных судна и при них 2 вооруженные морские шлюпки… Кроме защиты владений, открытых российскими мореплавателями, эти суда могут быть употреблены для открытия новых земель". 22-го декабря 1786 г. указы за подписью императрицы были направлены: Коллегии Иностранных Дел, Адмиралтейств Коллегии и иркутскому генерал- губернатору, которые были призваны обеспечить охрану вновь
открытых земель. Адмиралтейств Коллегия назначила капитана I-го ранга Муловского в кругосветное путешествие и выделило ему 4 корабля: "Холмогор", "Соловки", "Турухтанск" и "Сокол". В соответствии с наставлениями, Муловский должен был обогнуть Африку, достигнуть Камчатки, а затем, и Америки. Цель плавания состояла в первую очередь в том чтобы сохранить "… право на земли российскими мореходами открытые на Восточном море, утвердить и защитить торги по морю между Камчаткою и западно-американскими землями". На вновь открытых землях "которые ещё никакой европейской державе не покорены" Муловский уполномочивался "торжественно поднять Российский флаг по всей урядности". Учитывая, что весь Тихоокеанский флот Испании состоял из 4-х линейных кораблей и 4-х фрегатов, намерения императрицы были весьма серьёзны. Из за начавшейся в том же году войны с Турцией и намечавшейся войны со Швецией, экспедиция была отменена.
        Но, как ни странно, именно правительство и помогло в решении этой проблемы. Из действующего флота был уволен контр-адмирал Павел Жонес. Его настоящее имя было Джон Пол Джонс- шотландец и ярый англофоб. С 1775 года самый отчаянный американский корсар, захвативший десятки английских судов. Не раз он высаживал десантные команды на берег, на тот самый берег Британии, куда не ступала вражеская нога со времен Вильгельма Завоевателя. Лондонскую биржу лихорадило, цены росли, суда простаивали в гавани. Понятно, что каждый честный британский моряк исходил пеной от бешенства, но предпочитал отсиживаться в хорошо защищённом порту.
        "Гибкий и смуглый, совсем не похожий на шотландца, он напоминал вождя индейских племен, щёки, пробуравленные ветрами всех широт, были почти коричневыми". Париж носил его на руках, король посвятил в рыцари, знатные дамы осыпали любовными посланиями, но американский Конгресс даже не дал чина адмирала. Политики завидовали его славе и популярности. Россия нуждалась в молодых, но опытных капитанов и Джонс был приглашен на службу в чине адмирала. Он был принят в Петербурге, и тут же англичане- моряки, служившие в российском флоте - подали в отставку, а купцы, в знак протеста, закрыли свои конторы. Командуя флотом на Черном море, Джонс отличился в сражении в днепровском лимане при Очакове. На Кинбурнской косе он действовал совместно с Суворовым. "Как столетние знакомцы", как писал великий полководец. Они были похожи характерами: непосредственные и прямые, скверные политики. Оба из за этого страдали. Пол Джонс разругался с Потёмкиным, рекомендовал императрице ввести республиканское правление и, разумеется, уже через год был отправлен в отставку. Вот тут то к нему и обратились с предложением поступить на
службу "дабы охранять берега компанейских владений от контрабандистов и браконьеров". Адмирал дал свое согласие. Другого пути остаться на море у него не было. Есть люди влюбленные в лошадей, в женщин, в игру. Любовью Джонса были корабли, на суше он задыхался. Но англичане никогда бы не простили ему своего позора и капитан любого фрегата Его Величества с огромным удовольствием вздернул бы Пола Джонса на рее.
        Трястись несколько тысяч миль до Охотска, чтобы принять там невесть что, адмирал отказался. Взамен предложил купить небольшое быстроходное судно, на котором он может проскочить через Балтийское море. Стоял июль, времени на размышление не было. По случаю войны судов на продажу было много. Уже через неделю была куплена выбранная Джонсом 80-тонная бригантина шведской постройки. Её цвет, низкий силуэт и стройные мачты сольются с береговым фоном, а малая осадка позволит пройти над мелями. Бывший "Карл Густав" превратился в "Рейнджера", имя очень памятное англичанам - именно так назывался корвет Джонса, блокировавшего английское побережье.

29-го августа "Рейнджер" вышел в море с небольшим грузом и с самым невероятным экипажем. Первым помощником шёл Дмитрий Ильин, герой Чесмы, стараниями завистников и по слабости к водке отправленный в отставку в чине лейтенанта и прозябавший в нищей деревушке. Вторым - Матвей Бураков, также лейтенант, выбравший отставку перед разжалованием в матросы за буйство и нанесение побоев старшему по званию. Команда состояла из семи отставных морских унтер-офицеров, законченных алкоголиков, которые согласились идти в рейс с условием выдачи двойной водочной порции, и одиннадцати мужиков на оброке, которым заплатили за год вперёд(большинство из них оказались беглыми).
        Пол Джонс показал высший класс пиратской науки, пройдя незамеченным до Скаггерака. В проливе, прикрываясь штормом, он удрал от патрульного фрегата. В июне 1790 г. "Рейнджер" вошёл в Трехсвятительскую гавань с уменьшенным экипажем. Один из унтеров по пьяни свалился за борт, а второй помощник начал буйствовать и получил от Джонса по голове вымбовкой, отчего и скончался на другой день. Зато оставшиеся превратились в отличную морскую команду.
        А над головой Григория Ивановича, тем временем, начали сгущаться тучи.
        "Как все за Шелихова старались для доставления ему монополии: он всех закупил и, буде таким же образом открытия свои продолжать станет, то привезут его оковах."- грозно заметила государыня и приказала Совету при Высочайшем дворе рассмотреть только что прочитанное ею доношение Биллингса. Иосиф(Джозеф) Биллингс- глава казённой экспедиции в 1789-90гг. проводил опрос свидетелей: алеутов, конягов, руских промышленников и мореходов о злоупотреблениях Компании и собрал показания об эксплуатации и жестоком обращении с аборигенами. О неблаговидных поступках Шелихова были извещены Адмиралтейств-коллегия, Правительствующий сенат и генерал-губернатор Иркутский и Колыванский Иван Андреевич Пиль, который всегда защищал именитого рыльского гражданина.
        Были все куплены или нет, сие есть тайна великая. Положим генерал-губернатор был кровно заинтересован в расширении российских пределов на восток, ведь это расширяло также область его юрисдикции и, соответственно, доходы. Кабинет-секретарь е. и. в. Державин, славный своею честностью и принципиальностью, поддерживал Шелихова с самого основания Компании, видя в нём истинного гражданина. Граф Ворнцов не ложно интересовался географическими открытиями и даже собирался отправить в Тихий океар судно своим коштом. А Голенищев- Кутузов, Безбородько, Зубов?
        Так или иначе дело не получило дальнейший ход. Иркутские власти и могущественные петербургские покровители встали на защиту Шелихова, который, очевидно так же приложил к этому свои недюжинные способности. Во всяком случае не смотря на убытки: "Бумажные товары есть товары главные, а шелковые почти ничто, ибо сии последние за сколько выменяеш, за столько и продаш", с каждым китайским судном приходила партия самолучших шелков. Все обвинения были сведены к личной вражде иркутского прокурора Битюкова к Шелихову и ненависти англичанина Биллингса к Полу Джонсу (который ко времени составления доклада ещё даже и не прибыл к месту назначения).
        Весной 1791г. петербургский издатель Василий Сопиков выпустил книгу, в духе тех лет названую: "Российского купца Григория Шелихова странствование в 1783 году".
        Книга мгновенно стала бестселлером так что потребовалось дополнительное издание. К открытиям у читателя интерес был великий. Книга Кука, за год до того переведённая, разошлась в миг. И вдруг свой Кук- путешественник в доселе неведомых землях Американских. Были сделаны английский и немецкий переводы. Державин назвал Шелихова "Колумбом Российским" и посвятил ему стих. Книгу со вниманием читала императрица.
        Что делать? Не сажать же в острог российского Колумба?
        Да и господа компанионы шли навстречу. Государыня-матушка не желает монополии? И
14 августа 1790г. в один день организованы аж две компании: Предтеченская и Северо-Восточная, а в августе же 1791-го-Уналашкинская. И новые пайщики появились. Правда были эти новые в основном родственниками старых и владели лишь десятой частью паёв. Да кто же в этом разбираться будет?
        В то же время, стремясь завоевать расположение императрицы, Шелихов с Голиковым воспылали вдруг необычайной ревностью к проповеди слова Божия в Америке. Они обратились в С.Петербург с просьбой послать для проповеди евангелия и за компанейский счёт "мирского священника и позволить учредить на Кадьяке церковь" На этот раз государыня оказалась удивительно щедрой (тем более, что все расходы Компания брала на себя): "…благонамерение купцов осчастливлено было особенною волею императрицы, повелевшей вместо одного священника определить большую духовную миссию"*(13)
        Шелихов перебирается в Иркутск и активно занимается коммерческой деятельностью: берёт огромные кредиты, строит на заёмные деньги новые суда, скупает паи в судах других промышленников. При это он искусно опутывает иркутского приказчика Голиковых (племянника Ивана Ларионыча Алексея Евсеевича Полевого) и с его помощью хорошенько греет руки на Компании, полностью контролируя скупку мехов взамен на китайские товары из Макао.
        В 1791г. Иван Ларионович заметил неладное и вызвал племянника в Курск. Там между ними состоялся жёсткий разговор о ценах на меха, чай и китайку и о разделе прибыли. Полевой вынужден был сознаться в злоупотреблении доверием своего дяди, присвоении крупной суммы денег и выставлении ложных счетов.
        Слишком добродушный Иван Ларионович не только простил племяннику весь его обман, но, поверив в якобы искреннее раскаяние, вновь доверил ему исполнять обязанности приказчика в Сибири. На деле же, прибыв на место службы, Полевой вместе с Шелиховым приступил к прежней деятельности. Кроме махинации с паями (Шелихов получал доходы с паёв умершего в 1788г. Михаила Голикова) имел место наглый кидок на деньги. Сложно объяснить почему Иван Ларионович должен был заплатить за снаряжение в 1790г. "Трёх святителей" 47654 рубля, если все расходы составили
30896р. А предъявленный Голикову ультиматум: если он не выплатит за отправленный в том же году "Иоана Предтечу" 22500 р., то всю пушнину с этого судна Шелихов предлагает считать своей собственностью. Кроме того в 1791г. он выдал за муж за Якоба свою племянницу, а против кого будут дружить новые родственники было ясно.
        Между компаньонами наметился разрыв. Осень и зима прошли в напряжённой переписке. Иван Ларионович, поняв, что племянник и компаньон с ним опять не честны, требовал раздела капиталов, Григорий Иванович тянул время.
        А пока суть да дело, благодаря то ли редким шелкам, то ли каким другим "случаям" Совет при Высочайшем Дворе положительно воспринял рапорт генерал-губернатора Пиля, в котором он описывал успехи именитого рыльского гражданина И.Г.Шелихова на северо-западе Америки и на Курилах. По высочайшему указу от 31 декабря 1793г. ему разрешалось вывезти для работ на новой корабельной верфи у мыса св. Ильи до 20 человек мастеровых и для заведения хлебопашества в подходящих местах американского побережья и на Курилах до 10 семей. Кроме того, императрица повелела чтобы время от времени ей доносили о деятельности Компании.
        Высочайшая воля была исполнена в августе 1794г. "Имею довольный повод поздравить Вас с гостьми,--писал Шелихов Баранову-гости сии суть: священноархимандрит Иосааф с братиею, все они определены по Высочайшей Ея И.В. воле для проповеди слова Божия в Америке и просвящения тамошних народов в вере христианской. Уверенным остаюсь увидеть теперь в приехавших к Вам гостях надёжную подпору будущего благополучия." И, не очень надеясь на надёжность "подпоры", посылает также "тридцать семей нещастных для кораблестроения и произведения хлебопашества".
        Далее он рекомендует построить новый колониальный центр и назвать его Славороссия. И "завести селение сколь можно со вкусом" чтобы "оно за город в самом своём начале ответствовать могло, а не за деревню" и чтобы иноземцы не думали "что и в Америке также гнусно живут русские, как и в Охотске при вонном воздухе и недостатке всего нужного".
        Год этот был для Григория Ивановича особо благоприятным.
        Он окончательно повернул поток пушнины из Охотска и с Камчатки в сторону Кяхты, увеличивая тем свои доходы в ущерб компанейским. Договорился об основании давно задуманной Курильской компании и подготовил партию для основания в будущем году на острове Итуруп поселения. Подал генерал-губернатору ряд проектов: о посольстве в Японию, о снаряжении экспедиции на поиск хорошей гавани близ устья р. Амур, о торговле с Батавией, Филиппинскими и Марианскими островами. (Все эти проекты будут осуществлены, но уже без него)
        В том же 1794г. Шелихов удачно выдал старшую дочь Анну за Николая Петровича Резанова.
        Из доклада барона Штейнгеля: "Г.Резанов, сын здешнего председателя гражданской палаты губернского суда, очень хорош собою: статен, белокур, с благородным лбом, умным проницательным взглядом. Хорошо образован. Отличается способностью к языкам. Вкрадчивого нрава, весёлость и простота в обхождении составляют ему большой круг приятелей. Однако тщеславен и честолюбив.
        В 1778г, четырнадцати лет от роду он поступил в лейб-гвардии Измайловский полк но прослужив там два года службу оставляет. A ce quil dit* из желания идти по стопам отца, но вероятнее всё же из-за нехватки средств. Тем не менее по выходе в отставку Николай Петрович поступает на службу в псковский гражданский суд, а вскоре становится начальником канцелярии у графа Николая Григорьевича Чернышова. Подобный служебный рост свидетельствует не только о деловых качествах молодого человека, но и о чьей-то достаточно мощной поддержке. Насколько я понимаю для обычного чиновника из провинциальных незнатных дворян такие "прыжки" по служебной лестнице "через две ступеньки" маловероятны. В 1791 году после назначения Гавриила Романовича Державина кабинет-секретарем при е.и.в. г.Резанов перешёл к нему на службу в качестве правителя канцелярии, что открыло ему двери кабинетов и домов самых высокопоставленных вельмож. По его словам ему приходилось выполнять личные поручения императрицы, что позволило молодому человеку войти в штат графа Платона Зубова, а всемогущий граф, пользующийся благосклонностью императрицы,
дабы не рисковать своим положением, поспешил отправить г.Резанова инспектировать Вашу торговую компанию, да ещё и с условием, чтобы тот вернулся женатым. Il en a dit des horreurs, mais ji crains de les repeater, pour ne pas compromettreni lui ni moi.**
        Прибыв в Иркутск вместе с духовной миссией архимандрита Иосафа, г.Резанов сблизился с Григорием Ивановичем Шелиховым, деятельность которого он должен был инспектировать. А тот, стремясь упрочить свое положение, сватает за него свою дочь, Анну…. Свадьба состоялась 24 января 1795 года…. Брак этот, вероятно, сложился и по любви, столичный красавец с прекрасным образованием и светскими манерами просто не мог не поразить сердце девицы из далекой, глухой провинции, а пятнадцатилетняя прелестная Аннушка, стройная и грациозная, обещает превратиться в изысканно красивую женщину… Но и по обоюдовыгодному расчету: не очень богатый жених становился фактически совладельцем огромного капитала, а невеста из купеческой семьи и дети от этого брака получат родовой герб и все привилегии титулованного дворянства. … Прошу учесть также немалое влияние г.Резанова при дворе…"
        Через полгода после бракосочетания дочери, 20 июня 1795г, этот великий во всех своих проявлениях человек неожиданно умирает в возрасте сорока семи лет от грудной жабы. Тогда, как и сейчас, инфаркт был профессиональной болезнью бизнесменов. Николай Петрович, став одним из наследников, прилагает все свои силы, используя влияние и связи в Петербурге, к созданию на Тихом океане мощной единой российской компании.
        Этот человек сумел на практике воплотить некоторые из самых честолюбивых замыслов своего тестя. К нему стекались сведения о положении дел в Иркутске и
*Как он утверждает(фр.)

**Он рассказывал всякие ужасы, но я не решаюсь их повторить, чтобы не компрометировать ни его, ни себя(фр.)
        районах промыслов, сообщения о торговле на различных ярмарках. Все было поставлено на Резанова, и каждый из членов клана Шелиховых с нетерпением ожидал вестей из столицы. Успешные действия Резанова во многом объяснялись безошибочным выбором рычагов воздействия на императора через знакомство и даже дружбу с людьми в высших эшелонах власти. Примечательно, что Павел I пошел навстречу всем прошениям семьи Шелиховых. Более того, с 1797 г. ощущалось заметное покровительство императора этому семейству. Николаю Петровичу с помощью, по всей видимости, графа Палена удавалось своекорыстно и очень тонко использовать некоторые тенденции в политике Павла I, отличные от тех, которые были заметны во время царствования Екатерины II: наиболее важным было то, что император достаточно равнодушно отнесся к принципу свободной торговли - одному из наиболее важных для его матушки.
        - ------
        Примечания к главе 2
        - ------

1* Анна- четырёх лет и Екатерина - двух лет

2* Экспедиция лейтенанта флота П.Креницина и М.Левашева проходила в 1765-69 гг. и исследовала Алеутские о-ва и берега п-ова Аляска.

3* В апреле 1771 г. в Большерецком остроге группа ссыльных во главе с бывшим польским офицером Морицом Беневским с помощью нескольких служащих захватили казенные магазины и приписанный к гавани бот "Св.Пётр". В мае того же год бунтовщики вышли в море на захваченном боте. "Св.Пётр" за три месяца дошел до Макао. Там Беневский продал судно и на вырученные деньги переправился вместе с остальными беглецами во Францию. В Париже Бочаров и ещё 14 бунтовщиков обратились в российское посольство, утверждая, что были захвачены силой. (Они были "прощены" и вновь отправлены на Камчатку). Остальные осели во Франции. Беньёвский впоследствии организовал французскую экспедицию для колонизации Мадагаскара. Вместе с ним отправились некоторые из беглецов. Попытка колонизации оказалась неудачной: Беньевский был убит, судьба его товарищей неизвестна.

4* катмакцы - одно из южно-эскимосских племен на Кадьяке.

5*кулибинский фонарь - прожектор, изготовленный в мастерской И.Кулибина - механика Академии наук Е.И.В., основан на системе зеркал.

6* армяк - основная одежда промышленных. Длинной почти до пят, несколько расклешенный к низу, с запахом одной полы на другую и без застежек; воротник простроченный и стоячий. Летний - из домашнего сукна овечьей шерсти, чаще серый, но так же чёрый и коричневый. Зимний - из овчины.

7* касак - на алеутском - любой европеец; "русский" - касак-пиак (пер.-"настоящий казак"); в современном языке понятие - пИковый (производное от раннего "пиаковый") носит значение "настоящий, подлинный, крутой" и близко к американскому эквиваленту "cool".

8* байдара - многовесельная открытая лодка. Обшита шкурами морских животных, каковые шкуры назывались "лавтаки". Каркас из деревянных планок скреплен лавтачными ремнями или полосками китового уса.
        Вмещали до 30-40 человек. Русские иногда ставили на байдару мачту с парусом и навесной руль. байдарка - длинная узкая плоскодонная кожаная лодка с каркасом из деревянных планок; распространена среди эскимосов и алеутов. В отличии от байдары обтянута кожей сверху. Встречаются одно-, дву-, и трёх- лючные байдарки. Одно- и двулючные применялись для морской охоты. Трёхлючные байдарки широко применялись в РАК для перевозки людей (пассажира устраивали в средний люк, а гребцы-алеуты соответственно располагались в носовом и кормовом люках) и для исследования береговой линии.

9*Шелихов давал указания мореходам и передовщикам, так как имел паи в шести судах, промышлявших на Алеутах. Кроме того, Павел Лебедев, крупный судовладелец, передал Шелихову письмо для своих мореходов "о вверении компании в его (Шелихова) опеке". Очевидно Шелихов и Лебедев вели переговоры об объединении.

10* Стеллер, Георг Вильям - адьюнкт Петербургской Аккадемии Наук. В 1740-41 и
1742-43 гг. проводил исследования на Камчатке. В 1741 г. участвовал в экспедиции Бериинга- Чирикова к берегам Америки; в 1741-42 гг. зимовал на о-ве Беринга (Командорские о-ва) и дал первое его описание. Там же написал работу "О морских животных" (1753 г.). Автор трудов "Путешествие от Камчатки к Америке вместе с капитан- командором Берингом" (1793 г.) и "Описание земли Камчатки" (1774 г.).

11* Капитан Питерс благополучно получил в Петербурге по векселям, но деньги за проданные товары Ост-Индской Компании не перевел. Кроме того оказалось, что проданный им "Ларк", служил залогом за 1 900 фунтов, взятых в долг у той же Ост-Индской Компании. В результате английская Ост-Индская Компания подала в суд на Русско-Американскую Компанию, как восприемницу Американской Северо-Восточной Северной и Курильской Компании купившей "Ларк". Процесс длился более 30-и лет и закончился после пожара в архиве Сената, где и сгорели все документы.

12*Дальнейшая судьба письма и медалей неизвестна, в архивах Компании они не обнаружены

13*Оставим сей пассаж на совести автора. Для Г.И.Шелихова и И.Л.Голикова, выходцев из старинных купеческих фамилий, русское поселение было немыслимо без храма. Кроме того священник нужен был служить требы православным работникам Компании. Уезжая с Кадьяка в 1786г. Шелихов писал в наставлении управляющему Самойлову, что постройка церкви есть дело первой необходимости.(Прим.ред.)
        Глава 3
        Походы Якоба
        "Простояв ночь на рейде о-ва Макао, утром я съехал на берег для разведки. Поговорил с фактором ван-Эйком, приценился к товарам, узнал кантонские цены. В Макао груз мехов стоил дешевле и, кроме того, пришлось бы платить вместе с китайским налогом ещё и португальский. Ван-Эйк мог бы получить для обоих судов разрешение подняться вверх по реке до Вампуа чтобы провести торг на китайской территории, но это удовольствие стоило бы ещё 5% комиссионных и прибавить высокие портовые обмерные сборы. Кроме того потеря времени могла помешать нашим планам. Поэтому я решил без лишнего риска торговать в Макао". К вечеру оба судна вошли в порт. На следующее утро зажужжала обычная портовая жизнь : нашествие чиновников, покупателей, посредников, продавцов, снабженцев… Торговля, проверка товара, перегрузка, опять проверка, каждой шкурки, переговоры, разрывы и возвращения к переговорам. В такой обстановке, как ни странно, лучше всех ориентировался приказчик Фёдор Шемелин. На вопрос Якоба, как он умудряется не зная толком ни одного языка, кроме русского, удачно вести дела в этом вавилоне, Фёдор ответил "Что вавилон… Я ж
с мальчиков, почитай кажный год к Макарию ездил".

26-го декабря вся портово-торговая круговерть приостановилась - подошло Рождество. Экипажи получили жалование за год. Пить начали, невзирая на конфессии, с Рождества по католическому стилю, а закончили похмеляться по прошествии православного. В промежутках между здравницами как-то затерялось Рождество протестантское. Люди вольно расслаблялись после многомесячной непрерывной работы. "Утром 1-го января нового года я выполз на берег, чтобы немного проветрить раскалывающуюся голову, и увидел как в порт заходят два фрегата под французским флагом… К обеду весь город знал, что это корабли французской экспедиции "Буссоль" и "Астролябия" под командованием Жан-Франсуа де Гало, графа де ла-Перуз. Корабли пришли от берегов северо-западной Америки, где они искали долженствующий там быть пролив между Тихим и Атлантическим океаном. Мучимый любопытством и желанием получить новые сведения об интересующих меня землях, я написал графу письмо и на следующий день получил от того ответ с приглашением на ужин".
        Якоб, как и большинство владельцев торговых судов, недолюбливал военных моряков, но граф ла-Перуз оказался очень умным и образованным человеком. Кроме офицеров в кают-компании "Буссоли" находились известные учёные: физик ла-Маном, ботаник дю Френ, географ Бернизе, крупнейший астроном Франции де Жале. Душой компании был Бартоломео Лессепс - маленький, полный человечек, не способный и минуты просидеть спокойно и все время норовивший говорить с гостем по-русски (он одно время служил посланником в Ст.-Петербурге). Увидев такое представительное научное общество, Якоб пожалел что Тертий ушёл на "Трёх святителях". В этой компании он быстро бы стал своим.
        Как обычно, среди моряков, завязался разговор о последнем плавании. И тут оказалась, что "Моргенштерн" и "Буссоль" и "Астролябия" буквально преследовали друг друга:
        Французская экспедиция вышла с Тенерифе 30-го августа, а 8-го октября туда пришел "Моргенштерн";
        К бразильскому берегу разрыв сократился до 20-и дней - 16-го ноября и 6-го декабря соответственно;
        Французы обогнули мыс Горн 1-го февраля, а руссо-голландцы - 16-го.
        Самое смешное началось в Тихом океане.
        Из-за задержки в Перу ла-Перуз отстал от ван-Майера и пришёл на остров Пасхи 8-го апреля, ровно через сутки после того как ван Майер ушел оттуда;
        На островах Сандвича они сравнялись - с 28-го мая по 6-е июня "Буссоль" и "Астролябия" стояли в бухте острова Мауи, в то время как "Моргенштерн" с 30-го мая по 4-е июня закупал продукты на острове Оаху.
        Моряки посмеялись над этими совпадениями, а восторженный Лессепс поднял тост и заявил, что эти случайные "невстречи" явно говорят, что судьбы ла-Перуза и ван Майера связанны между собой и , даже разойдясь в океане, они следуют одним курсом. Да, ван-Майер отправился на Камчатку, а ла-Перуз - к берегам Америки. Но после стоянки в Макао, французская экспедиция продолжит свои исследования в Северо-Восточной Азии и несомненно зайдет на Камчатку. А ван Майера судьба так же несомненно занесёт к берегам Америки, где ходил ла-Перуз.
        Слова этого весельчака и балагура, как не странно, запали в память Якоба - человека скептичного и не суеверного. Он продолжал готовить"Моргенштерн" к плаванию, но все свободное время проводил в обществе французов, между делом помогая им, как людям не коммерческим, продавать меха скупленные у индейцев. При этом часто задумываясь о словах Лессепса.

14-го января Якоб собрал офицеров "Моргенштерна" и приказчика Шемелина и объявил, что не возвращается в Европу, а принимает командование "Св. Павлом". 18-го января "Моргенштерн", с грузом чая, китайки и фарфора на сумму 89 764 пиастров, с муссоном отправился в Санкт- Петербург, а 5-го февраля "Буссоль" и "Астролябия" и "Св. Павел" вместе вышли из кантонского залива чтобы разойтись навсегда. "Св. Павел" с грузом муки, риса, чая и сахара на 4 985 пиастров ушёл на Сандвичевы острова, а оттуда - на Кадьяк. А французская экспедиция отправилась на Филиппины, оттуда, вдоль берегов Азии - до Камчатки, а затем - строго на юг до Австралии. Там в безлюдной Сиднейской бухте граф де ла-Перуз оставил под пирамидкой из камней своё последнее письмо, перед тем как навсегда исчезнуть в безбрежном океане.

23-го мая 1787 г. "Св. Павел" вошел в Трёхсвятительскую гавань. Плавание было удачным, несмотря на разномастную команду: 3 моряка с "Моргенштерн", 4 индийца с "Ларка", дюжина кантонских китайцев и 3 сандвичан с острова Оаху. Офицерами шли Грауб, 2-й помощник с "Моргенштерна" и боцман ван-Дейч. Китайцы были плохими моряками, что не особенно беспокоило Якоба. Он завербовал этих кули за 10 пиастров в год рассчитывая использовать как работников, зная от Шелехова о нехватке рабочих рук. Был, правда риск, что некоторые из них окажутся засланные от местных пиратов, но на Кадьяке это уже будет не важно.
        Сандвичане же оказались прирожденными мореходами и в дальнейшем Якоб собирался навербовать ещё несколько рекрутов, но уже на другом острове. Молодой купец хорошо помнил проповедь пастора, где говорилось "не вводи во искушение". А искушение обладать быстроходным судном и огнестрельным вооружением было слишком велико. Так что, лучше нанимать матросов у враждующих вождей…
        "Трёхсвятительская Гавань встретила нас мёртвой тишиной. Первая мысль была о налёте диких, но следов боя и пожаров, при ближайшем рассмотрении не наблюдалось. На берегу валялось несколько тел, подававших признаки жизни. Приблизившись к одному из них вплотную я понял - было много водки…
        Облитый холодной морской водой работный пришёл в разум и смог, связно рассказать, что управляющий болен и что главный приказчик у себя в конторе, после чего вновь упал…
        Управляющего Самойлов мы нашли в жару и без памяти. Присматривала за ним жена главного приказчика Василия Петровича Меркульева. Сам же он был обнаружен в конторе и я смог наконец узнать, что же произошло в действительности.
        В конце зимы управляющий свалился в горячке. К весне вроде бы встал на ноги, а в первых числах мая свалился вновь и вот уже третью неделю почти не приходил в себя. С тех пор в гавани царило безвластие. Штурман Измайлов со своей командой взломали склад и дорвались до водки, за ними остальные Из 83-х русских и 200 кадьякцев, что были в гавани, только сам Меркульев и его жена оставались трезвы. Даже 25 учеников школы открытой Шелеховым перепились…
        Свистав всю свою команду, кроме вахтенных, я отправил матросов собирать упившихся промышленных. По указаниям Меркульева они отбирали членов экипажа "Трех Святителей" и сносили их в освобожденный по такому случаю магазин, где обыскивали, изымали огнива, ножи и другое оружие и складывали там. Закончив сбор "урожая" матросы были отряжены устранять разор, учиненный за время 2-х недельной пьянки. Тем временем мы с Меркульевым подсчитывали убытки. Выпито водки, раскрадено и попорчено оказалось ни много, ни мало на 1138 рубля 24 копейки".
        На следующее утро, когда мучимые похмельем русские, алеуты и коняги сползались к винному складу, их встретила там пестрая группа черно-бело-желтых матросов, вооруженных дубинками. Перед наглухо закрытыми дверьми сидел на бочонке Якоб, а за его спиной стоял Меркульев. Каждый вновь подходивший получал по чарке и, подлечившись, тихо вставал в сторонке. Один, попытавшийся было возмутиться, получил по хребту дубиной от саженного роста черного арапа, и тоже успокоился.
        "После того как все собрались, из склада вывели команду "Трех Святителей" во главе с Измайловым. С изощрённой жестокостью я отказал им в "опохмелке" Им похмельнуться не дали. Я величественно приподнялся с бочонка и объявил себя, как единственного полноправного компаньона, временным управляющим на острове, а затем начал суд сразу с объявления приговора. С туземцев спросу нет. Передовщик Малахов, разбивший дверь в винный склад, переводится в работные. Все работные выплачивают штраф в десять рублей с полупая. Экипаж "Трех Святителей", кроме того, выплачивает три четверти от убытков компании, а оставшуюся четверть заплатит Герасим Измайлов. Здоровенный мореход, услышав также, что его матросы получают по 20 линьков, а он сам 50 матюгнулся и бросился было на меня с кулаками. Пришлось свалить его моим коронным аппекотом. С благодарностью теперь вспоминаю деда Клааса, его крепкую руку и длинную трость, которые заставляли меня исправно трижды в неделю посещать школу г.ван дер Хольма"(1)*.
        Закончив с наведением порядка, Якоб принялся за хозяйственные дела. Провел инспекцию 5 поселений и 2-х крепостей, наградил достойных, особо выделив при этом передовщиков Поломошного и Петракова. Они получили премию по 500 рублей каждый. А передовщика Максимова перевел в работные, ибо тот "за леностью и нерасторопностью на перешел на остов Семида и не укрепился на нем".
        Затем, совместно с Меркульевым и штурманом Бочаровым, стал обдумывать новые, открывшиеся этой зимой, перспективы. "В конце 1786 г. на Кадьяк прибыли и зазимовали промышленные компании Лебедева-Ласточкина на судне "Св. Павел" во главе с камчатским мещанином Петром Коломиным. Мореходом на "Св. Павле" был Степан Кузьмич Зайков, брат первопроходца Чугацкого залива. Самойлов щедро принял людей компаньона одного из хозяев (Шелихов также владел 11-ю паями из 90 в этом судне). Мяса и рыбы было заготовлено с излишком, водки, спасибо "Моргеншерну", тоже хватало. Размягчённые мореходы рассказали, что в июне лебедевский штурман Прибылов на судне "Св. Георгий" открыл богатый лежбищами морских котиков остров, названный им по имени собственного судна. По словам мореходов там камней не было видно под тушами Прибылов оставил на острове небольшую промысловую артель, а сам ушёл зимовать на Андреяновские острова, рассчитывая следующей весной снять зимовщиков острова Св. Георгия с богатой добычей".
        Впрочем, проболтавшись, лебедевцы в накладе не остались. Из разговоров с компанейскими они прознали о пушных богатствах Кеная, куда и направились весной.
        Бочаров и Меркульев безоговорочно признали эти рассказы. По алеутской легенде, где-то посреди океана лежал заповедный остров, безлюдный и облюбованный морским зверем. Мореходы в сказки не верили, но мечтали о неведомой земле как испанцы об Эль-Дорадо. А дабы не тратить зря время и компанейские средства, независимо от того, будут найдены новые лежбища или нет, Бочаров должен был "…подняться до 62-го градуса и проведать матерую землю". В судовых журналах кораблей экспедиции капитана Кука за сентябрь 1778г. сообщалось, что в большом заливе, названом Нортон, наблюдалась мутная вода и иловатый грунт. На этом основании можно было предположить, что в залив впадает очень большая река.
        Чтобы быстрее выйти в море, по совету Меркульева, разобрали один из магазинов, пронумеровав брёвна для простоты сборки на новом месте. (По сведениям Прибылова леса на тех берегах не было.) Тертий Борноволоков многое бы отдал за то чтобы побывать на островах не тронутых человеком, но он к сожалению Якоба, был недостижим. Исследовав за зиму весь остров, Тертий ещё в апреле, вытребовал у Самойлова 2-х промышленных и толмача и, сманив ещё десяток конягов из карлукского поселения, отправился на байдарах исследовать берега Аляски. Известия от него с тех пор так и не было.
        Судно снарядили за неделю. Для усиления партии Якоб выделил Бочарову 6 своих китайцев. Следуя указанию не заходить ни в Капитанскую гавань, ни в какую либо другую гавань на Алеутах, "дабы не плодить слухов и подозрений", 2-го июля "Св. Михаил" был в указанных координатах, на "цыпочках" пробираясь в густом тумане и непрерывно забрасывая лот. На третьи сутки этого поиска вслепую до лотового с левого борта донесло запах. Для любого человека это была бы страшная вонь, но для промышленника - запах денег. Запах огромного котикового лежбища.
        Отправив "Св. Михаила", Якоб с Меркульевым приступили к снаряжению самого большого похода в истории Руской Америки, и почти обезлюдив Уганатское, Гешетское, Олитакское, Карлукское и Катмакское поселения. 26-го июня из Трехсвятительской гавани вышел флот в составе: "Св. Павел", "Три Святителя", "Св. Симеон и Анна" и
500 байдарок. Обогнули Кадьяк и вдоль южного берега Аляски пошли на восток. Шли не спеша - берегли силы и демонстрировали мощь. Задержались на днёвки в Афогнакской и Кенайской крепостях. Зашли, так же в Николаевскую крепость, заложенную людьми Лебедева- Ласточкина. Поэтому к острову Каяк, что при входе в Чугачский залив, пришли только 17-го августа. Пока русские и половина алеутов и конягов закладывали крепость, вторая половина морских охотников отправилась на поиски бобровых гнёзд. Когда русские палатки и алеутские бараборы оказались окружены частоколом, все 500 байдарок вышли на охоту. Сам же Якоб, оставив последних китайцев на строительстве и взяв взамен работных двинулся на восток. Шел не спеша, ложась на ночь в дрейф и стараясь делать опись побережья. "Беспрестанная мрачность, мелкий дождь и сырость воздуха - обыкновенное явление атмосферы в здешних водах. Зимой так же более дождь, чем снег, то есть круглый год осень". На третий день плавания вышли к широкой бухте, усеянной мелкими островками. В бухту впадала река, образуя дельту. На другое утро, вверх по течению отправилась байдара с партией из
восьми человек, во главе с Василием Медведниковым. Вернулись они через два дня с донесением, что за дельтой река судоходна, на берегу встречаются чугачи, и имеют те чугачи на продажу самородную медь, которую сами добывают. "Найти залежи меди конечно интересно, но это не уйдет, а вот разведка побережья - дело не отлагательное… Несомненно, что Николаевский острог, это лишь первая ласточка - меня более беспокоят британские суда, которые если и не появились уже привлеченные запахом мехов, то заявятся в ближайшее время".
        Продвижение на восток продолжалось в опасных водах: скалистые берега, без малейших следов залива, множество отмелей и скал, резкие смены направления ветра. Якоб старался держаться подальше, лишь время от времени приближаясь к берегу. На ночь не рискуя ложиться в дрейф, вставал на якорь. "Прошли таким образом более 150 миль, и были уже в районе, где согласно лаперузовой карте должна была быть Французская гавань, но обнаружить её не смогли… Собрался повернуть назад, как вдруг скалы расступились и по левому борту судна открылся залив, а в глубине его неплохая бухта. На берегу раскинулась деревня- 6 больших домов, вешала для рыбы и лодки… Осторожно зайдя в залив, спустили байдару с толмачем Егором. Чугач, бывший калга на Кадьяке, он немного знал язык южных соседей". Посланца доброй воли встретили на брегу и отвели в деревню. Его познаний в языке оказалось достаточно чтобы рассказать вождю Коткеику, что его хозяева - торговцы, охотно берут меха и рабов и щедро платят; что на борту большой лодки много товаров; и что нападать на них не стоит из за страшного огненного оружия; и что они спешат домой на
север и задержатся на 2-3 дня не более.
        "Этот народ именуется колюжи, люди высокорослые нередко шести футов, имеют длинное, почти круглое туловище, сильно развитую грудь и руки, несколько вогнутые в коленах наружу ноги, как у истых наездников степи бурят. Вероятно на кривизну ног влияет постоянное сиденье в узкой лодке. Походка медленна и некрасива с покачиванием в стороны … Безобразие нижней части тела скрашивается верхнею - головой, прямо и гордо сидящей на толстой шее поверх широких могучих плеч. Лицо типичного колюж выразительно, сильно очерчено и подвижно. В большинстве случаев лицо кругло и безбородо, но встречаются нередко лица продолговатые, сухие, с орлиными хищными носами … Если бы не цвет кожи, слегка отливающей медью, иного статного индейца трудно было бы распознать и отличить от европейца. Они носят платье сделанное из грубой шерсти или меха в виде плаща на одном плече, наподобие римской тоги, под ним держат они всегда большой кинжал на ремне через плечо… Женщины одеяние носит такое же как и мужчины … нижнюю губу прорезают вдоль во весь рот и закладывают прорез деревянной палочкой, вырезанной наподобие ложки длинно в
2 дюйма и шириной в 1\2 .. Весьма неприятно…
        Ближе к вечеру тойон Коткеик нанес визит на борт. Муж высокий, седой, с длинною седою же бородою. Имеет 10 сыновей. Вручил подарки - 2 бобровых меха и 6 оленьих ровдуг*(2); получил ответные подарки 12 аршин красного сукна, 1 фунт табаку, 2 фунта сахару и нож…"
        Вождь просил продемонстрировать страшное оружие и с удовольствием наблюдал как чугунные ядра дробят береговые камни. Решив, что бизнес выгоднее, предложил начать с утра торговлю. Затем накрыли стол прямо на палубе и щедро накормили и напоили гостей, а когда их, упившихся, разобрали по каноэ, Якоб, на всякий случай "отвел "Св. Павла" на ночь в море и приказал команде спать по вахтам, при оружии и с тлеющими фитилями…".
        Очевидно Коткеик тоже не спал ночью, чтобы успеть оповестить всех соседей, и к утру берег был запружен индейцами. Но торг не начинался по причине приёма в честь посещения судна " главным якутатским тойоном Илхаком". По крайней мере так его представил Якоб в своём отчёте.*(3) Тойона изрядно угостили и в знак того, что отныне здешние земли находятся под покровительством Российской империи вручили ему медный российский герб. Приняв двуглавого орла за тотем русских, аналогичный тлинкитским геральдическим клановым реликвиям, Илхак преподнёс взамен равноценные дары: железное геральдическое изображение Ворона (йэл) - реликвию собственного клана, мешочек с колдовской травой и барабан.
        Как только вождь с почётом сошёл на берег, к судну рванулись десятки каноэ и закипел торг. За день Якоб разменял все свои товары и разбогател на 320 бобров и большое количество "земляного зверя": красных и черных лисиц, выдр, куниц и речных бобров, а так же задорого приобрел 2-х рабов (за каждого отдал цену 6-и бобров). Тем же вечером, извинившись пред гостеприимными хозяевами, подняли паруса и поторопились до темноты уйти подальше.
        Обратная дорога заняла 6 дней. К 29-му сентября Якоб увидел новопостроенную Симеоновскую крепость. Охота была удачной, добыли 1809 бобров. Оставив в крепости
25 промышленных и 40 алеутов, включая женщин и назначив начальником Фёдора Острогина, хорошо проявившего себя байдарщика с Афогнака, Якоб повел флотилию домой, на Кадьяк.
        В Трехсвятительской гавани промышленников встретил Евстратий Деларов, вернувшийся с Уналашки. Выполняя указания Шелихова он завербовал 44 работных из паёв и 20 - за жалование. Кроме того он сманил на Кадьяк два клана(70 семей) лисьевских алеутов.
        Эта встреча несказанно обрадовала Якоба. По рассказам Шелехова он знал Деларова как дельного и опытного человека, которому можно доверит управление компанейскими поселениями. По необходимости взвалив на себя должность управляющего, Якоб хотел побыстрее от неё отделаться. Его мечты об открытиях и исследованиях отодвинулись на задний план хозяйственными заботами. Он, правда, уточнил карту побережья от Чугачского залива до залива Якутат, но эти воды уже не раз посещались европейскими моряками.
        С удовольствием передав свои полномочия и перевалив заботы на Деларова, Якоб загрузил "Св. Павла" мехами добычи 1786-87 гг. и ушёл в Макао. В Охотск решил не заходить - до Кадьяка дошло уже известие о том что Кяхтинский торг закрылся, а необходимые товары дешевле было купить в Кантоне.
        Рождество экипаж "Св. Павла" отмечал уже в Макао. Торговля не отняла у Якоба много времени. Суда, шедшие в Европу были загружены под завязку и попутный фрахт не брали. Потому, продав меха оптом за 129 000 пиастров, Якоб вложил 100 000 в местную голландскую факторию, а вексель отправил почтой в СПб. На остальные деньги он закупил товары необходимые для компании, делая упор на рис, сахар и сухофрукты. Якоб заметил как вождь Игайю поглащал сладкую рисовую кашу, резонно предвидел, что эти товары найдут сбыт. Кроме того были закуплены чай и ткани для продажи в Охотске, Учитывая закрытие Кяхты, цены на эти товары должны были взлететь.
        В конце февраля 1788 г. "Св. Павел" с полным грузом вышел на Кадьяк. На Сандвичевы острова он решил не заходить. За последний год Якоб успел с помощью своих матросов немного изучить язык сандвичан и узнал от них о политической ситуации на архипелаге. Он понял, что на главном острове вот уже 5 лет идет междоусобная война, а остальные острова наблюдают за этим и готовятся к дележу. Поэтому единственный товар, которой найдет сбыт, будет оружие, но Якоб имел на острова далеко идущие планы и не хотел вмешиваться в внутренние склоки. 4-го апреля 1788 г. он вернулся в Трёхсвятительскую гавань.
        Шелихов не ошибся в своей характеристике Деларова: не слишком инициативный, он был отличным исполнителем. "В поселениях порядок, люди здоровы, суда полностью оснащены, охотники могут быть собраны в любой момент. За зиму оба раба, купленные в заливе Якутат, были тщательно опрошены, а знали они не мало. Читая опросные листы, я начал понимать обычаи индейцев, взаимоотношения между племенами, их политические и торговые связи, кто может стать союзником, а кто неизбежным врагом… Эяки, живущие на побережье между заливом Якутат и Медной рекой, племя воинственное но немногочисленное. С востока от них атене, с севера- чугачи, а с юга многочисленные колоши. Южные эяки находятся в вассальной зависимости от колошей и платят им дань. Колоши же являются самыми сильными в регионе торговцами и конкурентов на территории, которую они считают своей, не потерпят… Крепость на Якутате строить необходимо, так как к югу от залива еще на 150 миль тянется такой же скалистый, неудобный берег, как от Якутата до реки Медной и если мы желаем посылать охотников на богатые зверем южные острова, надёжное прибежище в пути
необходимо, а другого места, кроме как в заливе Якутат, на протяжении 300 миль нет".
        Сразу же началась подготовка к весеннему походу. В него были назначены "Св. Павел" и "Три Святителя" (Якоб хотел держать штурмана Измайлова под присмотром). Товары, закупленные в Макао, закладывались в магазины, а предназначенные на продажу - прямо в трюм "Симеона и Анны". Мореход Григорий Коновалов должен был отвести судно в Камчатку, там передать часть груза компанейскому приказчику Фёдору Выходцеву для обмена на меха, нанять сколько можно людей и идти в Охотск. Там передать оставшийся груз приказчику Емельяну Ларионову и в новь собирать людей. Затем с грузом мехов и новыми работными возвращаться на Кадьяк.

12-го мая "Св. Симеон и Анна" ушел на запад, 14-го "Св. Павел" и "Три Святителя" на восток. У мыса Восточного их встретило 600 байдарок. В этом году шли быстрее: в три дневных перехода до Симеоновской крепости, передохнули (200 байдарок осталось там для охоты), один день до Медной и оттуда в один длинный переход без отдыха до Якутата. Индецы встретили русских, а особенно алеутов неприветливо. От своих северных родичей эяки и колоши уже знали как эта орда охотится на морского зверя и не хотели пускать их в свои угодья. Но у Якоба было готово предложение, от которого невозможно было отказаться: "За каждого добытого нами бобра индейцы получат товарами цену; равную половине ровдуги, за кошлока -1\4, а за медведка -
1/8 ровдуги". Вожди умели быстро соображать (иначе они не были бы вождями) и тут же поняли, что эти товары прежде всего поступят к ним, и не смогли устоять перед соблазном. Сразу после подписания соглашения устроили грандиозный патлач.
        Были пригашены все сколь ни будь значительные люди округи. Учитывая любовь индейцев к сладкому главным блюдом была рисовая каша, щедро сдобренная сахаром и сухофруктами. А главным напитком - очень сильно разбавленная водка с ягодным соком и сахаром. Непривычным к спиртному индейцам хватило для веселья, но не для кровавой резни с хозяевами и между собой.
        На третий день празднестве гости были щедро наделены подарками: одеялами, бисером, табаком и даже запрещёнными к продаже стальными ножами и топорами. Все остались довольны и разъехались по своим селениям уверенные, что вождь Якоб достойный человек.
        Сразу же после патлача, оставив Деларова строить крепость, руководить промыслом и торговать с индейцами, Якоб прихватив с собой Тертия, пошёл на юго-запад. К вечеру второго дня по борту обнаружился узкий проход, по всем приметам подходящий под описание Французского порта. Дождавшись утра Якоб завёл своё судно в залив, памятный трагическим происшествием.
        Из письма в Амстердам: "Самое опасное: прилив бьёт на подводные камни, делая там как бы порог; подводных камней тогда не видать, что при штормовой погоде делает вход в него ещё страшнее. Мне посчастливилось входить в тихую погоду, буксиром. Поверьте мне, что вода в море была выше сажени на полторы, нежели в заливе, и мы катились как бы под гору, с быстротой неимоверной и опасностью невыразимой…".
        Из письма Шелихову: "Бухта велика, но мест, годных для населения (так в оригинале) нет: везде каменья и песок, строевого леса так же в близости не видно Со слов колошей рыбы в бухте мало, кроме палтусов, коих только весной и летом. бывает довольно. В зимнее время по мысам лежат сивучи, нерп же мало. Здешнему тойону по имени Таик-нух-Тахтуях поведал о могуществе России. Тот велел своим подчинённым подать из байдары большого бобра и 6 бобровых ковров, и взяв оные сам вручил в знак своего усердия к Императорскому высочайшему Двору и требовал, чтобы переслано было туда непременно".
        Прежде чем продолжить плавание Якоб отправился на маленький островок в центре залива и постоял молча у большого камня. Приятель Якоба по Макао, инженер Монерон, обтесал этот камень и выбил на нём слова:
        Здесь, в этой бухте, погиб двадцать один моряк.
        Путник, кто бы ты ни был,
        Оплачь вместе с нами их участь.
        Выйти из залива было так же трудно, как и зайти в него. Миновав негостеприимные берега они быстро добрался до архипелага разномастных островов и углубился в этот лабиринт. Якоб не старался сделать подробную опись берегов и не искал целенаправленно бобровые гнезда. Прежде всего он разыскивал места для будущих крепостей, удобные бухты в ключевых точках побережья. Эти базы могли стать в будущем основой могущества его компании. Якоб знал историю Английской и Голландской Ост-Индских компаний и хорошо понимал, что долговечны лишь те территориальные приобретения, где у конкурентов нет надежных баз.
        "Всё лето провели блуждая между островами, островками и скалами; проходя заливами, которые оборачивались проливами и заходя в проливы кончавшиеся тупиком. Большую часть светлого времени суток мы с Тертий проводим в байдарках, а по ночам наносим свежие кроки на листы бумаги, ещё не ставшие картами. Не смотря на такую работу к осени успели снять лишь половину этих островов, но и то что разведали очень обнадеживает".
        В Якутатский залив вернулись к началу октября. Павловская крепость была достроена, добыто более 2 000 бобров, куплено ещё 500 не считая земляного зверя. Деларов сиял, рассчитывая компанейские (и свои) прибыли. По приходе в Трехсвятительскую гавань, причин для радости у него прибавилось. Бочаров привел "Св. Михаила" с 40
000 котиковых шкур на борту. По его рассказам, Прибылов нисколько не преувеличил богатства лежбища. За лето он успел снять карту острова св.Георгия и нашёл второй. Якоб с удовольствием дал архипелагу название в честь первооткрывателя и одновременно очень символично - Прибыловы. А отдельные острова в честь судов "Св. Георгия" и "Св. Михаила". Успел Бочаров также провести разведку матерого берега и, на широте, указанной в записках экспедиции капитана Кука, обнаружил не одну, а две могучие реки. Даже землетрясение, случившееся 11 июля, не принесло больших убытков, раскатался недостроеный магазин, да потом сильной волной снесло пустые сараи в гавани и два баркаса. "Св. Симеон Богоприимец и Анна Пророчица" так же вернулся благополучно и привез 56 работных и мехов на 62 000 рублей. Якоб не ошибся, китайские товары стояли высоко а меха низко. Не теряя времени, Якоб за неделю подготовил "Св. Павла" к ставшему привычным зимнему рейсу. Снова Макао - только вексель отправленный в Ст-Петербург потяжелел - 180 000 пиастров. С этой же почтой отправил Тертий в Академию Наук свою первую книгу "Описание натуры южного
побережья полуострова Алхаска"*(4), сам же ученый остался в Якутате с намерением написать следующую книгу. "И Кук и Лаперуз в сих местах не ходили. Да и южнее были мельком. Потому матерьяла тут для научной работы не на одну книгу".
        Затем с грузом на Сандвичевы о-ва. Якобу посчастливилось найти там более-менее спокойное место. "Каммалеи (Камакахелеи) - правительница островов Каи (Кауаи), будучи слабейшей, отказалась от борьбы за власть и ищет союзников на стороне… Она обязалась построить солеварни", запасы привезенные на "Моргенштерне" подходили к концу, а покупать в Макао, очень дорого.
        В 1789 г. - снова промышленный поход на юг, и продолжение съемки Екатерининского архипелага. Но вернуться на север Якобу пришлось пораньше. Причиной стало письмо Штейнгеля с мольбой о помощи. Бедняге в очередной раз не повезло на службе. Честный и обязательный немец не мог смириться с казнокрадством и "тиранством" камчатских царьков- чиновников. Разумеется доносы на него сыпались градом. В 1787 году на Камчатку для осмотра своих владений прибыл начальник Охотско-Камчатского края полковник Козлов-Угренин.
        "Козлов-Угренин по определении его туда предпринял - по мнимому долгу Начальника - объехать всю Камчатку. Для сего предварительно заставлены были камчадалы расчищать дороги и вырубать лес. Вместо того, что там всегда употребляются для проездов обыкновенные нарты, в которых нельзя более поместиться, как одному пассажиру и другому ямщику - Козлов-Угренин имел превеликий возок, в котором была устроена железная печка для обогрева начальника и его любовницы - жены унтер-офицера Секерина. В возок сей камчадалы должны были запрягать от 50-ти до 60-ти , да под прочих великую Свиту его составлявших от 200 до 250-ти собак. Для сего числа собак камчадалы не могли иметь достаточного корму - и потому все почти они подохли числом более 1000. Впереди ехали городничий и исправник Гижигинского округа и выгоняли жителей окрестных мест на вырубку ольховника и кедрача, мешавшему проезду каравана Летом ехал Козлов-Угренин в верх по реке Камчатке в нарочно построенном судне, которое камчадалы тащили от зори до зори по пушечному выстрелу с того судна Весною 1788 г. камчадалы до того нуждались в продовольствии, что ели
кожи, падаль и древесную кору".
        Штейнгель сразу после приезда Козлова-Угренина в Нижнекамчатск был отрешен от должности как человек "вредный и беспорядочный". С тех пор Штейнгель остался в Камчатке почти в заключении. Козлов-Угренин не хотел увидеть строптивого чиновника в Иркутске, добивающегося правды и его прихлебатели тщательно следили за Иоганном-Готфридом, а для развлечения всячески его изводили.
        В течение 1788 и 89гг. выехать из Петропавловской Гавани в Охотск так и не удалось. Поэтому свои новые надежды Штейнгели возлагали на прибывший в Авачинскую бухту фрегат "Слава России" Биллингса и на самого руководителя правительственной экспедиции. Но "благородный" Биллингс предложил сделку: Варвара Марковна Штейнгель переходит в его распоряжение, а в замен он заступается за её мужа и вывозит всю семью в Охотск. Сделка не состоялась и неизвестно, чем бы закончилась травля их семейства если бы не Якоб. Он вывез Штейнгелей в Охотск, отдолжил 600 рублей на дорогу и лично проследил, чтобы их не задержали в городе. Благодаря поддержке Шелихова и деньгам Якоба Иоганн был полностью оправдан. Он даже получил невыплаченное за несколько лет жалованье но предпочёл уйти в отставку и стал представлять интересы ван-Майеров в Иркутске.
        А вот зимний вояж пошел по другому сценарию. Во-первых Тертий, закончив вторую книгу*(5), заявил, что просто обязан побывать в Кантоне и на Сандвичевых островах. Во-вторых в сентябре до Трехсвятительской гавани добрался "Моргенштерн" потрепанный внезапным штормом. Он привез кое-какие товары, письма и спецзаказ Якоба : три десятка бригандин*(6) и две кольчуги из домашней коллекции. Но главного, хлеба, не было. Из-за войны со Швецией Балтийское море было закрыто, а цены в Европе взлетели так, что дешевле было купить в Макао.
        Таким образам, как и в 1786 г. "Св. Павел" и "Моргенштерн" вместе шли в Китай. На этот раз меха решили продавать непосредственно в Кантоне, поддавшись уговорам Тертия, но главное, из-за падения цен. В прошлом году 9 английских судов скупили у индейцев и продали в Макао более 15 000 бобров. А сейчас на промысле этих судов много больше.
        В Макао прибыли 4-го декабря. В тот же день Якоб отправился с визитом к голландскому фактору и уже назавтра "ван-Эйк сообщил о разрешении на торговлю в Кантоне, но посоветовал отправить туда лишь одно судно по причине очень высоких портовых сборов… За два дня перегрузили все меха на "Моргенштерн" и 8-го числа отправились вверх по Жемчужной реке… 3 дня шли под парусом и 1 день на буксире у китайских лодок из-за узости русла.
        По прибытии в Вампуа нас встретили таможенный мандарин для записи о прибытии и портовый мандарин для обмера судна и взимания портовых сборов. Пришлось заплатить
4 216 пиастров прежде чем я смог съехать на берег для встречи с го-хоном, одним из
13-и купцов, имеющих право торговать с "иноземными варварами". Эти монополисты- посредники ещё не решили кто же будет покупать меха…"
        За две недели ожидания сняли склад на берегу, разобрали меха по сортам и качеству. "Наконец 27-го декабря на встречу пришел купец Ли Шинь Бо - выигравший конкурс (т. .- согласившийся заплатить Кантонскому губернатору больше остальных). Осмотрел меха и не торгуясь ушел. Через 2 дня прислал приказчика с предложением цены, равной цене в Макао, кроме того требовал половину стоимости мехов взять товарами. Затем, в течении полутора месяцев Ли по копейкам повышал цены. Я проклял тот день когда поддался на уговоры Тертия". Сам Тертий тоже злился. Без языка, он мало что узнал о Китае даже побывав несколько раз в Кантоне.
        Наконец в середине февраля сошлись в цене. Взяли чаев, китайки, фарфора, на 78 000 пиастров, рису, сахару, и продукты для экипажей на 9 000, а оставшиеся 96 000 - серебром. Цены на меха в Кантоне были выше чем в Макао но, учитывая потерю времени и высокие сборы, овчинка не стоила выделки.

26-го февраля пустились вниз по реке, причем "Моргенштерн" сопровождали китайские джонки с грузом для "Св. Павла". Торопясь поймать зимний муссон капитан Бурман решил не вставать в Макао на якорь, а лишь доконвоировать джонки до гавани- пираты, бывало, захватывали китайские суда в виду порта, поэтому прикрытие пушек "Моргенштерна" было не лишним. Потратив ещё восемь дней на перегрузку товара и подготовку судна, Якоб смог наконец отправиться на Сандвичевы острова.
        Камакахелеи сдержала обещание и заготовила 200 пудов соли. Якоб уже заходил в бухту Ваимеа и считал это место достаточно безопасным (учитывая политическую ситуацию на архипелаге), поэтому команда повахтенно отпусклась на берег. Что же касается Тертия, то он в первый же день отправился в поселок и с помощью нескольких слов, подхваченных у Якоба и матросов со "Св. Павла" неплохо общался с аборигенами. Ко дню отплытия он заявил, что остается на острове для дальнейших исследований, но "…моряки сандвичане доложили мне, что в этом решении виноваты не столько научные интересы, сколь прелести некоей Леилаи - дальней родственницы правительницы острова. Изрядно претерпевший от авантюристической торговой затеи ученого я не нашёл нужным проявлять отческую заботу о христианской нравственности в этих дальних краях". Оставив Тертия на произвол злой судьбы и доброй красавицы,
28-го марта "Св. Павел" отправился на север и к 1-го апреля 1789 г. доставил свой экипаж на Кадьяк и разгрузившись, тут же отправился в море. Ван-Майер посчитал, что его люди достаточно отдохнули во время стоянки в Ваимеа.
        Ко времени прихода "Рейнджера" Якоб находился на острове Ситха и строил новую крепость, которая должна была стать базой для охотничьих экспедиций в этих богатейших водах. Год был неудачный. Весной "Св. Павел" и "Св.Симеон и Анна" ушли в залив Якутат на встречу с байдарочной флотилией. 400 байдарок ещё в апреле двинулись вдоль берега чтобы охотиться в Якутате, ожидая суда для похода к о. Ситха. Но бобр в заливе был сильно выбит прошлогодней охотой и передовщик Василий Медведников решил идти без сопровождения. Суда Якоба нашли байдарки уже в Хуцновском проливе. "Мы подоспели как раз к финалу трагедии. Охота началась хорошо, за несколько дней взяли 1500 бобров, но тут алеуты нашли отмель, усеянную любимым деликатесом - черными ракушками. Наевшись их, люди внезапно почувствовали судороги и тошноту. В течении пары часов умерло более ста человек. Медведников применил рвотное из смеси табака с порохом и, хотя к вечеру умерло ещё 15 алеутов, остальные выкарабкались…" Разумеется, о продолжении охоты не могло быть и речи. Более того, под вопросом оказалось и само строительство крепости. 92 промышленных и
членов экипажей судов и 700 шатающихся от слабости алеутов. Одна только переправка их на Ситху заняла 9 дней. Однако постепенно больные окрепли, перестали нуждаться в уходе и начали помогать строителям. Самых слабых перевели на Кадьяк, "Св. Симеон" сделал один рейс, а "Св. Павел" - три.
        Вернувшись из четвертого рейса штурман Грауб (Якоб неотлучно находился при строительстве) доложил, что в Трехсвятительскую гавань пришло судно из Санкт-Питербурга. Нимало удивившись, он знал о войне со Швецией, Якоб решил немедленно возвращаться на Кадьяк. К тому времени крепость Св. Архистратига Михаила, обнесли стеной, построили баню, казарму для промышленных и кижимы для алеутов. Сотню самых крепких решили оставить на Ситхе для зимней охоты. "Св. Симеон" со всем экипажем и пушками также остался для усиления гарнизона. Колоши, вначале равнодушные, уразумели что пришельцы обосновались надолго и стали проявлять признаки беспокойства. Охрана несколько раз замечала отряды воинов, некоторые даже с ружьями. Кроме того встречались два английских судна, скупавшие меха у индейцев. Суда хоть и торговые, но хорошо вооруженные.
        "4-го сентября, заходя в гавань, я увидел красивую бригантину с очень низкими бортами и силуэтом летящей птицы. Она стояла под российским торговым флагом, но носила английское имя "Рейнджер". Удивление моё переросло в восторг, когда я узнал, что командует судном Пол Джонс. Великий корсар, при имени которого понимающие моряки снимали шляпу, а англичане скрипели зубами. …Джонс передал мне письма из С.Петербурга и со смехом рассказал о казусе с Биллингсом. Оказывается, через неделю после того как "Рейнджер" пришел на Кадьяк, туда же пришла "Слава России" - судно правительственной экспедиции под руководством англичанина Джозефа Биллингса. Вначале глава экспедиции, служивший мичманом в последнем плавании капитана Кука, обрадовался встрече с земляками, но как только узнал с кем его свела судьба, тут же приказал сняться с якоря и даже не залив свежей воды, отправился, по его словам "открывать новые земли", в Кенайскую губу".
        Общение с Джонсом доставляло Якобу огромное удовольствие. Этот ещё не старый, но очень больной человек был кладезем невероятных морских историй. Кутаясь в лисью шубу, подарок друга - генерала Суворова, он рассказывал об абордажах и артиллерийских дуэлях, рейдах на британские берега и боях с турецким флотом на Черном море.
        Приближался октябрь, а "Три Святителя", отправленный весной в Камчатку и Охотск с грузом кантонских товаров всё не появлялся, "св.Михаила" с Прибыловых тоже не было. Задерживаться дольше было нельзя. Якоб, подозревая что суда погибли, собрался идти в Макао без камчатской и прибыловской пушнины.
        За сутки до предполагаемого отплытия в гавань вошли две байдары. Услышав об этом, Якоб бросился на берег, опасаясь узнать о гибели "Трех Святителей". Однако плохие новости пришли с другого судна. На байдарах пришел экипаж "Св. Михаила", разбившегося у северного побережья п-ова Аляска с годовой добычей Прибыловых островов на борту.
        Бочаров, как всегда, доставил на промыслы назначенные товары, а затем двинулся прямо на восток продолжать съемку побережья, которую он проводил уже третий год. В прошлом году было нанесено на карту устья больших рек Квихпак и Кускоквим. Там мореход встретил конягов-купцов и с удивлением узнал, что они везут бисер, табак, котлы, ножи и другие русские товары, выменянные у чукчей, а также ворвань и лавтаки вверх по этим рекам, чтобы обменять на деревянную посуду, корзины и меха у лесных жителей. По словам купцов, лесные тоже частенько пускались в дорогу, как они говорили "за вкусной рыбой". По их мнению, пока рыба идущая на нерест поднимается до верховий она тощает и годится только собакам. Реки, текущие через тундру оказались торными торговыми дорогами. Поэтому теперь Бочаров вез товары для размена. Его прошлогодние знакомцы - Шашук, Акитакуль и Седак с сыновьями, как и обещали, ждали у приметного мыса. Европейские товары, ворвань и лавтаки с Прибыловых островов, обменялись на лесного бобра, выдру, куниц и лис. Довольные купцы вновь отправились вверх по Квихпаку (быстрый оборот капитала - он и в
тундре быстрый оборот). Бочаров же, закончив съемку, вернулся на Прибыловы острова за мехами. А позже, на пути в Кадьяк, у северного побережья Аляски, его застал внезапный шторм. Первый же шквальный порыв бросил "Св. Михаила" на скалу. Моряки не успели убрать паруса - это их и спасло. Пока команда пыталась заткнуть огромную пробоину, Бочаров поставил "Св. Михаила" по ветру и, рискуя потерять мачты, направил быстро погружающееся судно на берег. Благодаря попутному ветру и полной парусности, ему удалось выброситься на прибрежные скалы. Все люди спаслись и успели свезти на берег две байдары, прежде чем начавшийся прилив вместе со штормом не размолол судно в щепу.
        Дождавшись окончания шторма и убедившись, что ничего больше спасти не удастся Бочаров принял единственно правильное решение: пересечь полуостров с севера на юг. Идти морем вокруг Аляски было поздно - до зимы бы не успели. Погрузили на байдары всё что удалось спасти и пошли бичевой вверх по быстрой речке, стекавшей строго с юга по неширокой долине заросшей тальником. На третий день вышли к большому озеру, посредине гор из которого эта речка вытекала*(7). Переправились на другой берег и оттуда Бочаров направил две партии по три человека каждого - искать дорогу. К вечеру обе партии вернулись, причем одна из них нашла удобный проход между скал. На другое утро прошли через перевал и продолжив двигаться по заросшей густой травой пустоши, на третий день пути вышли к обрыву, откуда был виден океан.
        Сложнее всего оказалось спустить байдары по склону, не повредив их. Бочаров обещал самолично пристрелить того, по чьей вине какой острый камень проткнёт кожаный борт. Спуск занял полных три дня, зато и плавсредства сохранились в целости. Затем ещё три дня морем до западного побережья Кадьяка и один день вокруг острова до гавани.
        "Мы оказались в тяжелом положении. Хорошо, конечно, что люди спаслись, но если опасения о гибели "Трех Святителей" подтвердятся, окажется что компания лишилась половины своих судов. Кроме того "Св. Симеон", даже после починки не годится для серьёзного вояжа. Правда, появился "Рейнджер", однако, он предназначен для отпугивания английских скупщиков пушнины. Устроив военный совет Деларов, Меркульев и Ваш покорный слуга быстро пришли к выводу, что деньги, конечно, счет любят, но тут их жалеть не стоит и необходимо купить в Макао судно, а лучше - два, по любой разумной цене". С тем и отправились: "Св.Павел" и "Рейнджер" - на запад, прихватив с собой всех матросов со "Св Михаила" во главе с Бочаровым как экипаж для купленных судов.
        Несмотря на позднее время, Якоб решил по дороге в Охотск зайти на Уналашку, надеясь узнать в Капитанской гавани что-нибудь о пропавшем судне.
        Нет, не даром капитан Бурман на траверсе мыса Горн назвал Якоба счастливчиком. Узнавать ничего не пришлось-"Три святителя" разбился прямо на острове. Шедший на нём новый управляющий Компании Александр Баранов доложил Якобу, что мореходы и новые работные в количестве 52-х душ живы, хотя некоторые весьма побились при высадке. Судно с грузом мехов на 64 тыс.рублей было потеряно. Шелихова в Охотске скорее всего уже нет. Время позднее, а при нём племянница- барышня. На случай, если Баранов застанет Якоба на Кадьяке, Шелихов вручил тому для передачи пару писем. В одном из них он сообщал об английском пирате Коксе, поступившем на службу к шведам. Сей Кокс на 14-пушечном бриге "Меркурий" отправлен был изничтожить русские поселения на Тихом океане. Далее Шелихов сожалел о несостоявшейся встрече и настоятельно просил в будущем году быть в Охотске не позднее августа. Причины такой необходимости стали ясны из второго письма, от родителей. Мать писала, что в его возрасте стыдно оставаться холостяком - люди могут "не так понять" и, вообще, она хочет иметь внуков. Отец сообщал о необходимости объединения
ван-Майеров и Шелиховых, а самые надежные связи - семейные. Вместе они могут управлять Компанией, несмотря на то, что владеют лишь 30% паёв против 62% голиковских. Якоб не очень удивился сим матримониальным планам. Он правильно понял намёки разбросанные в последних письмах из дому (очевидно переговоры о браке продолжались не менее года). Письма эти Якоб читал возвращаясь на Кадьяк. Идти в Охотск не было необходимости, а оставить людей Баранова на Уналашке невозможно. Сам Александр Александрович рекомендовался в письме, как "редкостный и необходимейший компании человек", но пообщаться с ним Якобу толком не пришлось. При крушении Баранов сломал два ребра и получил несколько сильных ушибов. До сих пор он держался благодаря железной воле, но поднявшись на борт "св.Павла" тут же слёг. За пять дней добрались до Трехсвятительской гавани, высадили людей и, даже не освежив запас воды вышли в море.
        "Приход наших судов в Макао был поистине обставлен как шекспировская комедия. В первый же день по прибытии я, в сопровождении приказчика Федора Шемелина и штурмана Бочарова (по умолчанию изображавшего капитана "Рейнджера") зашёл в нашу факторию". Там Якоб договорился о кредите в 50 тысяч пиастров сроком на год и, почти не торгуясь, купил 180 тонн груза для вывоза на Кадьяк и в Камчатку. Как только рис, чай, сахар, китайка заняли свое место в трюмах "Рейнджера" и "Св. Павла", на сцене появился Пол Джонс. "Оправившись от "лёгкого недомогания", он зашёл в консульство США. Представившись и получив свою долю восторженных приветствий от консула Айзека Гроуза и от клерков, по такому случаю бросивших работу, Джонс опрокинул с ними стаканчик виски "за звёздно-полосатый" и обещался быть на приёме в свою честь…
        Вечером того же дня вся небольшая американская колония собралась приветствовать своего героя. Я, как сопровождающее лицо, также получил свою долю. Консул произнес длинную и скучную речь, пересыпанную цитатами из Библии. С трудом дослушав до конца, Джонс поблагодарил "граждан великой страны за оказанную ему честь" и поднял тост "за родину свободы". После чего посыпались тосты и здравницы от всех присутствующих…."
        Выпивая, пожимая руки, Джонс между делом отвечал на обычные морские вопросы: откуда, куда, с каким грузом. К ночи американская колония знала, что контр-адмирал Пол Джонс направлен к берегам Русской Америки для охоты за браконьерами и незаконными скупщиками пушнины. К утру о том что в Макао находится Джонс - известнейший пират, предатель и убийца честных англичан - стало известно в городе. Толпа, состоящая из британских купцов, офицеров и моряков бросилась в порт дабы вздернуть негодяя на рее, но они запоздали. Портовый сторож рассказал, что бригантина "Рейнджер" и бриг "Св. Павел" вышли в море в неизвестном направлении.
        "Неизвестный" путь лежал на Сандвичевы острова. В это время острова представляли из себя четыре независимых владения. Первое - Большой остров. В состав следующего входили четыре острова: Мауи и присоединённые к нему Ланаи, Молокаи и Кахоолаве. Третье владение - это остров Оаху. И, наконец, четвертое, самое западное, состояло из двух островов - Кауаи и маленького Ниихау. Владыка последнего - Камакахелеи- и стала первым союзником Якоб опасаясь агрессии более сильных соседей. После смерти в 1782 г. верховного вождя Большого острова Каланиопуу (именно его капитан Кук пытался взять в заложники, за что и поплатился), остров погряз в междоусобице и распался на три самостоятельных владения. Верховным вождем почти половины острова стал Камеамеа, племянник Каланиопуу и главный жрец Ка - бога войны. Его соперниками стали Кеоауа, сын покойного владыки и вождь земли Пуна - Кеавемаухили. Их, как слабейших поддерживал Кахекили - владыка острова Мауи, который само собой имел свои интересы.
        Восемь лет на острове длилась кровопролитная война, пока наконец Камеамеа хитростью и предательством не захватил своего последнего соперника - Кеоуа - и не принес его в жертву богу войны. До сих пор ван-Майер старался не вмешиваться в местные склоки, не желая портить отношения ни с одной из сторон. А на многочисленные просьбы продать огнестрельное оружие заявлял, что оно - табу. Теперь же, когда Камеамеа стал единоличным правителем острова, площадь которого вдвое превышает площадь остальных островов, вместе взятых, с ним можно заключить союз. Тем более выгодный, что владыка Мауи несомненно попытается захватить ослабленный войной остров, а это сделает Камеамеа сговорчивее.
        Всю эту информацию Якоб получил от Тертия, в процессе торжественного ужина. В большой хижине был установлен первый на островах стол, а темнокожие слуги подавали местные разносолы под руководством изрядно пополневшей в талии Леилаи. Якоб обратил на это внимание и "тут же Тертий потребовал немедленного венчания, чтобы ребенок родился в законном браке. С трудом удалось мне убедить захмелевшего с отвычки друга, что церемония будет законной только на борту судна, а бросать накрытый стол и плыть ночью в такую холодину (12 .С) просто глупо".
        На другой день в бортовом журнале "Св. Павла" появилась запись "14-го декабря 12.
0, бухта Ваимеа. Согласно морским законам совершено бракосочетание Тертия Степановича Борноволокого российского подданного и Леилаи Каиалуи, поданной княгини Камакалеи. Свидетели : капитан Якоб ван Майер, негоциант и капитан Пол Джонс, контр-адмирал Российского Флота в отставке". Через два дня, когда матросы отошли после пира, который закатила правительница в честь свадьбы своей племянницы, оба компанейских судна отправились на Большой остров. Ради чести и безопасности Якоб прихватил с собой полсотни воинов тертиевой родственницы. Камеамеа славился как вождь отважный, беспринципный и умный. Убедившись, что воины Кауаи скорее взорвутся вместе с судами, но не сдадутся, он не рискнет переиграть партию, захватив Якоба, Тертия и их свиту.
        Правитель Большого острова понял намек правильно и встретил "Великое посольство" в Кохала, своей ставке по первому разряду, "…как положено, во главе всего двора и с богатыми подарками: 50 свиней, плащ и шлем, сотканые из мелких красно-желтых птичьих перьев, символизирующий, по словам Тертия, княжеское достоинство владельца… В ответном подарке были приподнесены: разукрашенный серебром и перламутром мушкет и бочонок пороху, означавшие, что запрет-"кабу" на торговлю оружием снимается, и кольчугу (она ужасно надоела мне, оказалась ненадежна и натирала плечи и под мышками)". Высокие договаривающиеся стороны остались довольны друг другом и подарками. Тут же заключили договор, согласно которому взамен на военную поддержку и свободную торговлю оружием Камеамеа предоставлял Компании и лично ван Майеру крупные землевладения.
        Уже через месяц договор выдержал первое испытание. Правитель Мауи, узнав о новом союзе, решил нанести упреждающий удар всем своим самым мощным в архипелаге флотом. В битве у северного побережья Кохалы, кроме "длинных судов" участвовали: "Св. Павел" на котором держал "адмиральский вымпел" сам ван Майер; "Рейнджер" Поля Джонса и "Прекрасная американка" за несколько месяцев до этого захваченная воинами Камеамеа . Командовал ею бывший матрос Джон Янг, а помощником у него был Исаак Девис - единственный уцелевший из экипажа. Вражеский флот удалось перехватить благодаря европейским судам. Обладая большей скоростью чем "длинные суда", они обнаружили противника и предупредили основные силы.
        "Диспозицию и план боя разработал Джонс, но из политических соображений и ради блага компании уступил пост командующего европейской эскадрой мне. Часть экипажа "Св. Павла" и "Рейнджера" были переведены на "Прекрасную американку", командование которой принял на себя Грауб. Опытных матросов для маневренного боя на судах не хватало, поэтому Джонс решил использовать их в качестве подвижных батарей…
        Суда нашей эскадры со спущенными парусами стали в линию на пути движения флота Мауи. К баку и юту их крепились канаты, заброшенные на буксирные лодки (по шести с каждой стороны) по 10 гребцов каждая. Основные силы объединенного флота стояли на флангах линии и резерв в 20 судов в тылу под командованием … На нас накатывался вал сотен чёрных судов, по бортам которых десятки шмроких вёсел двигались в унисон, придавая им вид фантастических жуков… Не смотря на то, что на тренировку экипажей у нас было менее недели, объединенные силы действовали четко и слаженно. Как только противник приблизился на расстояние выстрела по моей команде был произведен общий бортовой залп в 23 ствола. Тут же гребцы на буксирных лодках запели боевую песню и ударили вёслами. Суда стали разворачиваться на месте. Одновременно приписанные к экипажам воины Камеамеа под руководством матросов банили, заряжали и накатывали разряженные пушки, а канониры наводили пушки левого борта. Новый залп и новый разворот. К тому времени, как мы сошлись вплотную, эскадра успела дать полные четыре залпа. Последний, пятый, наносился вразнобой в
упор.
        Благодаря их тесному строю почти все ядра попадали в цель. Сбитые на шип и связанные шнурами из кокосового волокна длинные суда не выдерживали ударов ядер и рассыпались. Путь флота Мауи был покрыт обломками и головами пловцов.. На нас обрушился град камней и копий. Одно копьё пролетело прямо у моего плеча и с такой силой вонзилось в мачту, что потом лишь с большим трудом удалось вытащить наконечник. Матросы обрубили буксирные концы (лодки ушли в тыл) и подняли по бортам деревянные щиты, одновременно за борт полетели ручные бомбы. В это время находящиеся при Камеамеа сигнальщик протрубил в специальную раковин, а другой стал размахивать длинным шестом с пучком разноцветных лент на конце. Гнусавый рёв раковины подхватили другие сигнальщики, воины проорали боевой клич, под веслами вспенилась вода и оба крыла ударили по врагу. Каноэ, штурмующие наши суда перекрыли дорогу задним, фланговый удар не позволил им рассредоточиться, арьергард напирал. На какое-то время могучий флот правителя Мауи сплотился в единое целое мешающее самое себе, трущееся бортами и ругающееся. И в это месиво раз за разом
разряжались наши пушки заряженные на картечь. Воины Мауи не выдержали этого обстрела. Кто-то отдал команду отступать. Гребцы развернулись на своих местах и стали грести в обратную сторону. Суда Камеамеа и моя флотилия преследовали их. Только наступившая ночь спасла остатки прежде самого могучего флота архипелага. Акулы же позаботились об останках побеждённых…"
        На другое утро Камеамеа, сверкая подаренной кольчугой, стоял на носу своего флагманского, краснобортного судна и принимал парад флота. Процедуру разработали совместно Якоб с Джонсом и убедили Камемеа, что именно так европейские флотоводцы отмечают свои победы. После парада состоялось торжественное приношение жертв богу войны Ка (покровителя Камеамеа), плавно перешедший в пир. На всякий случай, европейские гости заявили, что мясо после битвы для них является табу и налегали на фрукты.
        По прошествии трехдневных торжеств "Св. Павел" и "Рейнджер" вернулись на Кауаи, передали Тертия с рук на руки обрадованной супруге, загрузили оставленные на хранение товары и соль, попрощались с правительницей и отбыли в направлении Охотска, куда и прибыли благополучно 16-го августа 1791 г. "Королева Бэс" и "Золотой гусь", приведенные Бочаровым из Макао, уже были в порту. В городе же Якоба с нетерпением же ожидал Григорий Шелихов. Как говорится - невеста согласна, отец невесты согласен, отец жениха дал письменное благословление, отец Никодим, немножко поломавшись, согласился венчать протестанта с православной, а жених где то плавает. Слава Богу он успел на свою свадьбу.
        Мысли Григория Шелихова были далеки от таинств брака. Он размышлял об открывающихся перспективах полного контроля над Компанией. Сидя в Иркутске, Шелихов лично ведет открывшуюся наконец Кяхтинскую торговлю, а через ван- Майеров - торговлю в Макао, тем более что фактором там его приказчик Шемелин. Баранов тоже его человек, значит и промысел ведет Шелихов, Голиковым остается только приемка китайского товара и продажа его по России. Но в Питере будет сидеть Якоб, уж он то охулки на руку не положит, а голиковский приказчик в Иркутске Алёшка Полевой, племянник Ивана Ларионовича, хорошенько прикормлен. А если в силу войдёт Предтеченская компания…Эти стратегические размышления никак не отражались на гладко выбритом лице купца. Он всегда умел хорошо скрывать свои мысли.
        Примечания к главе 3
1*Голландская боевая борьба, одна из немногих староевропейских школ, сохранившихся до наших дней. Характеризуется отсутствием ударов кулаком. Бьют локтем, коленом, ногой (носком, пяткой, ступней). Включает высокотехничные приемы защиты, некоторые блоки напоминают мягкие стили у-шу. Голландские приёмы защиты легли в основу так называемой "еврейской" школы английского бокса, созданной Даниилом Мендосой. Его лучший ученик Сэм Датчланд (как и Мендоса - голландский еврей) компенсировал недостаток роста и веса агрессивным ближним боем, во время которого часто применял апперкот, скопировав голландское боевое движение. Правда, наносилось оно не в подбородок, а в горло и не кулаком а верхним краем ладони, наподобие позиции хэй-то в карате. Само название прямо указывает на это - "upper cut" - буквально "рубящий удар наносимый по восходящей траектории".

2*Ровдуга - оленья кожа, выделанная под замшу, выполняли функцию денег у индейцев. Позднее эту функцию стали выполнять одеяла .

3* Однако, скорее всего этот вождь отнюдь не был представителем Якутат-куана. Почётное имя Йэлхок (Прекрасный Ворон) является наследственной принадлежностью главы клана канахтеди из Дома Кита в селении Клакван Чилкат-куана. Вероятно, прибыв в Якутат и обнаружив там европейское судно, он пожелал посетить его, надеясь завязать торговые отношения.

4*Издана в 1796г. Академией наук попечением Якоба ван-Майера и Николая Демидова

5* Издана в 1797г. Академией наук попечением Якоба ван-Майера и Николая Демидова.

6*Лёгкий(6-8кг) и надёжный доспех состоящий из кожаной или тканной куртки с изнанки подбитой крупными стальными пластинами. Заклёпки пластин выходят на лицевую часть куртки.

7*Ныне оз.Бочарова
        Глава 4
        Правитель
        В августе 1790 г. Григорий Иванович Шелехов отправил к берегам Америки суда "Иоанн Предтеча" и "Три Святителя". 14-го числа Шелихов подписал на этот счет валовой контракт с промышленниками. А на другой день был заключен договор между Северо-Восточной Американской Компанией и Александром Андреевичем Барановым. "Мы, нижеподписавшиеся, рыльский именитый гражданин Григорий Иванов сын Шелихов, каргопольский купец иркутский гость Александр Андреев сын Баранов постановили сей договор о бытии мне, Баранову, в заселениях американских при распоряжении и управлении Северо-Восточною компаниею, тамо расположенною…"
        "Иркутский гость" обязался управлять делами Компании на территории Америки сроком на пять лет. Договор полностью обеспечивал остающуюся в России семью Баранова, в том числе и на случай его гибели. Плавание в Америку само по себе представляло опасное предприятие, а выжить пять лет среди враждебных племен с горсткой людей, которые также не отличались тихим нравом…
        Баранов прощался с семьей и уплывал в неизвестность, не особо надеясь вернуться.
        Тут он не ошибся. Он проведет в Америке не пять, а 28 лет: построит города, будет хорошо известен в Мадриде, Лондоне и Вашингтоне, но Россию так никогда больше и не увидит.
        Не слишком умелый живописец сохранил для нас "служебный образ" Баранова-волевое лицо, орден на короткой шее, мощная, с большой залысиной голова сидит почти на плечах, в руке гусиное перо. "Баранов ростом ниже среднего человека, белокур, плотен и имеет весьма значительные черты лица, не изглаженные ни трудами, ни летами. Дикие, живущие в отдаленности, приезжали иногда смотреть его и дивятся, что столь предприимчивые дела могут быть исполнены человеком столь малого роста"
        Барон Штейнгель, по заданию ван-Майеров, собрал на Александра Андреевича более полное досье. "Александр Баранов сын Андреев отроду 44 года. Родом он из мещан города Каргополь, Олонецкой губернии. Отец его торговал, но в купеческое сословие не вышел. Александр же стал купцом 2-й гильдии, женившись на купеческой вдове Матрене Осмолковой в 1774г. Имеет четырех детей, двое из них от первого брака его жены. Кто его знает, говорит, что Баранов человек даровитый, сильный и честный. В питии невоздержен но в лежку не напивается…
        До того, как перебраться в Иркутск Баранов пять лет вел дела в Москве и Ст. етербурге. В 1780г. взял у Голиковых винный откуп. Затем построил свою винокурню, а в 1785г.- первый (как мне кажется) в Сибири стекольный завод. По словам профессора Лаксмана регулярного образования не имеет, однако самостоятельно изучал химию и горное дело. В 1787 г. за ряд работ был избран членом Вольного Экономического общества. В том же году, со своим братом Петром, основал на реке Анадырь торговую факторию. За вклад в освоение новых земель и развитие промыслов получил почётное звание "гость" в городе Иркутске. Но ещё ранее у них с Голиковыми случился разлад.
        Г.Шелихов тогда же предложил Баранову вложить деньги в американские экспедиции или отправиться в Америку управляющим, но тот, дорожа своим делом, отвечал отказом. Однако в 1789 г. немирные чукчи разграбили склады на Анадыре, а факторию сожгли, что почти привело обоих братьев к разорению.
        Опасаясь за благополучие семьи Баранов согласился принять на себя управление колониями".

19 августа 1790 г. Баранов вышел в море на "Трех святителях" с грузом мехов на борту. Уж в пятый раз галиот шёл привычным курсом из Охотска в Кадьяк, но, принёсшее Шелихову удачу судно оказалось несчастным для нового правителя. "По выходе из Охотскаго порта, вскоре замечено было, что бочки с водою имели сильную течь; а потому выдача оной была уменьшена до четырех чарок на человека в сутки. 4 сентября Баранов прошел первым Курильским проливом, и хотя располагал следовать прямо в Кадьяк, но по недостатку воды, между людьми команды состоявшей из 52 человек, начали оказываться болезни. По сей причине он решился спуститься в Уналашку и 28 сентября стал на якорь в бухте Кошигинской.
        Запасшись водою судно было готово к выходу 30-го числа; но ввечеру того же дня
        сделался шторм, судно дрейфовало с якорей, прижало к берегу и удары об оный предвещали все ужасы кораблекрушения. Во время бурной и мрачной ночи, сильныя волны набегая одна за другою разсыпались по палубе; люки были сорваны и судно немедленно наполнилось водою. По среди такого разрушения, ничего не оставалось более как спасать людей. Поутру с отливом моря поспешно выгружали на берег, что можно, а с приливом должны были кончить работу. Шторм не утихал, и в ночи на 6 Октября судно совершенно разбилось. Компанейского груза спасено весьма немного, экипаж и пассажиры лишились всего бывшего с ними имущества. Никто не погиб, но половина людей побилась при высадке, спасая груз. Мореходы и работные тряслися от холода, сбившись вкруг костров, более дымных нежели теплющих. Сам Баранов, сильно расшибшийся о камень, не способен был стоять. Еле двигаясь он принялся готовиться к зимовке с запасом провизии в 4 бочонка ржаной муки, с 11-ю ружьями и малым бочонком пороху оружья и в той одеже, что была на людях. Но первым делом приказал просушить ту малую толику пушнины, что удалось спасти.*(1).
        Тут фортуна, последнее время сурово с ним обходившаяся, решила смилостивиться.
        На другой день по высадке Баранов отправил вдоль берега партию из трех работных под командой Александра Молева, дабы известить о несчастии и просить помощи. В 4 дня партовщики добрались до Капитанской гавани
        Удач, как и беда, одна не ходит. На 2-й день по приходе партии Молева в гавань зашли "Св. Николай" и "Рейнджер". Правитель ван-Майер, устав дожидаться судна, решил идти в Охотск, а по дороге завернул на Уналашку, проведать, нет ли каких известий. Известия ж оказались самыми достоверными. В вечер другого дня оба судна прибыли в Кошигинскую бухту. Утром погрузили на борт людей и на всех парусах побежали обратно на Кадьяк".
        Ещё через два дня потерпевшие кораблекрушение высадились в гавани, названой в честь их погибшего судна.
        "св. Николай" и "Рейнджер", даже не освежив запасов воды, ушли в Макао, а Баранов, ещё лежачий, начал принимать дела у Деларова. В его подчинение переходило по описи: 6 крепостей, 7 поселений, 338 промышленных, 764 аманатов и каюров*(2) и более 9 тыс. конягов и алеутов.
        Встав на ноги и как следует оглядевшись, новый правитель понял "сколь тяжкую ношу взвалила судьба на его плечи". Он полностью разделял взгляды Шелихова-"открытые новые земли- есть продолжение земли российской", да и планы расширения и освоения новых рубежей, составленные ван-Майером, были ему по душе. Но одно дело предполагать и планировать, другое- тяжкое бремя чёрной работы, "кто не знает, что легче предписывать, чем исполнять?" Кроме того Шелихов и ван-Майер, как главные пайщики, могли позволить себе некоторые отвлечения. Главная же задача Баранова, как управляющего, состояла в исправной поставке должного количества мехов.
        Начинать следовало с дисциплины. За последнее время работные распустились. Якоб, которого после судилища в 1787 году крепко побаивались, бывал на Кадьяке наездами, а Деларов был слабоват в кулаке для управления буйной братвой. Баранов когда уговорами, когда жёстким давлением отрегулировал дела житейские. Конфисковал игральные карты. Сам не дурак выпить, строго распорядился: "Пить только на досуге- по воскресеньям и праздникам". Не имея возможности удержать работных от сожительства с алеутками, приказал: "Прижив детей, оных воспитывать".
        Второй, по срочности, задачей встал вопрос о переносе главной конторы. Лес вокруг поселения был сведён подчистую и за топливом приходилось отправлять людей за многие вёрсты. После землетрясения 1788 г. берег осел и подмытые волнами защитные валы у гавани грозили вот-вот рухнуть. На примирённом уже Кадьяке это было не столь важно, однако в новых условиях гавань не давала судам надёжного убежища, особенно при западном шторме.
        В своей инструкции Якоб ван-Майер рекомендовал перенести главную контору на остров Ситха, но этот проект требовал задействовать по меньшей мере два судна и до 200 работных и охотников, а значит резкое падение добычи. Пойти на такое в первый год своего правления Баранов не мог.
        В конце зимы, полностью поправившись, он совершил инспекцию кадьякских поселений. Тагакское и Карлукское поселения ему не показались, хотя карлукская артель добывала большую часть рыбы для снабжения Компании. Зато его привлёк превосходный залив Чиниак на восточном побережье острова, где ещё в 1786 году было заложено поселение. Не долго думая Александр Андреевич объявил о начале строительства новой столицы Русской Америки "Павловская гавань" (в честь наследника престола).
        По возвращении в Трехсвятительскую гавань Баранов принялся за налаживание схемы промыслов, которая стала основной на ближайшие годы.
        Все зависимые алеуты, коняги и чугачи, по разнарядке были сведены в несколько байдарочных флотилий- "партий". Самая крупная, "главная", партия формировалась на Кадьяке из самых сильных и молодых охотников. На промысел она отправлялась в апреле и двигалась вдоль побережья материка на восток и юго-восток до Александровского архипелага. В последующие годы к ним по дороге стали присоединяться байдарки аляскинцев, танайна и чугачей.
        Вторая партия, называемая "тугидакской" (от названия о.Тугидак), охотилась у юго-западных берегов Кадьяка, у островов Укамок и Унги.
        Третья партия, "еврашечья", промышляла на северо-восток от Кадьяка и у западной оконечности полуострова Кенай.
        Для охоты на Алеутских островах высылалось около 150 байдарок, из которых формировалось 5-6 небольших партий.
        Метода сия быстро доказала свою эффективность, уже летом 1792 г. "Нортштерн" принял для отправки в Макао пушнины на 500 тыс. рублей.
        Весной 1792г, отправив с главной партией всего 160 байдарок (богатая прошлогодняя добыча позволяла это), Баранов увеличил еврашечью партию до 200 байдарок и присоединил к ним 78 промышленных на байдарах. Этот отряд он повёл к северо-восточному побережью Кеная, где в удобной бухте, найденной во время разведки в 1787 г., 23 мая заложил Воскресенскую крепость.
        В партию были отобраны лучшие плотники, добычи рыбацких и охотничьих команд хватало с лихвой, конкуренты ещё не спохватились. Стены росли прямо на глазах.
        Убедившись, что строительство под руководством передовщика Егора Пуртова продвигается успешно, правитель, во главе 30 промышленников на двух байдарах и 120 байдарок, пошёл вокруг Кенайского полуострова в Чугацкий залив. Там, в юго-западной части залива их должен был ждать Герасим Измайлов на "св. Симеоне". Охотиться в те немирных местах, да ещё рядом с "лебедевцами", что обустроились в Георгиевской бухте, без прикрытия пушек было рискованно.
        Обошли побережье залива, взяли аманатов в трёх селениях и направились в Нучек.
        Как ни странно "лебедевцы" не отреагировали на наглую выходку конкурентов, то ли не успели среагировать, то ли просто не смогли собрать в разгар сезона достаточно людей.
        Но без войнушки не обошлось.
        На острове Нучек, в заливе Константина Баранов встретился с Измайловым и узнал от него, что где-то в окрестности обретается большой отряд колошей и угалахлютов с мыса св.Ильи, которые пришли мстить местным чугачам за какие-то обиды. Поэтому чугачи отъехали на остров Очок, где удобнее обороняться.. Отправив байдару с частью своих людей вместе с кадьякскими партовщиками для разведки промыслов, Баранов разбил лагерь в южной части залива на невысоком островке лежащем при входе в залив Нучек. Островок этот соединялся с большим островом Хтагалук естественной галечной плотиной, шириной 25 саженей, а длиною более версты..
        В лагере вместе с Барановым оставалось 16 русских и 150 кадьякцев. Александр Андреевич намеревался посетить Очок и повидаться там с "укрывающимися от колюж достойными чугачами". Имея при себе около 20 чугачских заложников-аманатов и расположившись в столь удобном месте, Баранов не опасался нападения и, вопреки обыкновению, не укрепил своего лагеря рогатками..
        Отправиться на встречу с "достойными чугачами" ему не удалось. Сначала заштормило. Затем, 13 июня, укрываясь от шторма в бухту зашёл бриг "Феникс" под британским флагом. Капитан Мур опасался скопления туземцев на берегу но выйти в море не мог по причине повреждения мачт и такелажа. Успокоился он лишь когда сам Баранов поднялся к нему на борт и только удивлялся, как это правитель не беспокоясь остаётся со столь малым отрядом среди сотен вооружённых дикарей. Баранов выделил в помощь матросам для ремонта судна своих людей знающих ремесло и отправил охотников добыть свежего мяса для гостей.
        Все пять дней, что продолжался шторм, Александр Андреевич то пребывал в гостях на борту "Феникса", то принимал капитана Мура в своей палатке на берегу. Общались они на немецком языке, который оба знали одинаково плохо. Это не помешало общению и именно Хью Мур первым сообщил Баранову, что шведский корсар Джон Кокс умер от лихорадки в Кантоне и, как честный покойник, не может теперь представлять опасность для русских поселений. На шестой день, перед выходом в море, Мур подарил Баранову своего слугу индийца Ричарда, сказав, что "по способности к языкам сей Ричард свободно говорит по аглицки и скоро выучит русский дабы служить толмачем". Александр Андреевич отдарился лисьим одеялом, меховой камлеей и несколькими чугачскими безделушками.*(3)
        На другой день Баранов занялся делами, которые несколько запустил за неделю непрерывного гостевания, а с утра намеревался отправиться на Очок. В ночь с 20 на
21 июня 1792 г. лагерь был внезапно атакован эяками и тлинкитами из Якутатского залива, выступившими в поход чтобы отомстить чугачам за их прошлогодний набег. Хотя военный отряд насчитывал в своём составе не более полутора сотен воинов, не располагавших огнестрельным оружием, они решились напасть на стоянку русских, которую вначале приняли за становище чугачей. Но и разобравшись в своей ошибке, индейцы всё же "поиспытать сил своих отважились, зная притом, что много есть богатства с нами"
        Индейцы подобрались к спящему лагерю в излюбленное ими для нападений время: "в самую глубокую ночь пред зорею". Хотя в карауле и стояли пять человек, но "за мрачностию ночи" тлинкитов заметили только когда те были уже в десяти шагах. Со всех сторон ворвались индейцы в лагерь, пронзая копьями палатки и выбегающих оттуда полусонных людей. Ружейная стрельба не могла сдержать их натиска, "ибо одеты они были в три и четыре ряда деревянными и плетёнными куяками и сверху ещё прикрывались лосиными претолстыми плащами, а на головах [имели] со изображением лиц разных чудовищ претолстыя шишаки, коих никакие ни пули, ни картечи наши не пробивали." Положение Баранова было тем более опасным, что больше половины из его людей было новичками, которым не приходилось ещё попадать в подобные переделки. Тлинкиты же, "наблюдая совершенный порядок в движениях по голосу одного повелевающего стройно к нам приближались, а часть только отделённая бегала туда и сюда, причиняя вред нам и иноверцам." Баранов выбежал со сна в одной рубахе, которая тотчас оказалась проколота индейским копьём, спасла правителя лишь поддетая под
рубахой дарёная Якобом кольчуга. Вокруг градом падали стрелы. Чугачи и кадьякцы, видя, что их оружие бессильно против доспехов тлинкитов, в панике бросились к байдарам и поспешно отвалили от берега, а те из них, кто остался на берегу, "теснясь в нашем стане отнимали действие рук". Александр Андреевич метался по лагерю, ободряя людей и руководя огнём из однофунтовой пушки, которую перетаскивали "на все стороны, где опасности более настояло." Но даже три выстрела из этого орудия не могли опрокинуть рвущихся вперёд тлинкитов: "Два часа они стояли и мы огонь по них производили до самого разсвета." И новички-казары и бывалые старовояжные держались с равной стойкостью, отражая упорный натиск индейцев. Особенную неустрашимость, отмеченную Барановым, проявил Федор Острогин.
        Тлинкиты отступили лишь когда к берегу причалила присланная Измайловым байдара с вооружённой подмогой. Они отошли, унося своих раненых и уводя 4 из чугачских аманатов: мальчики подумали, что на лагерь напали их соплеменники чтобы отбить заложников, а потому сами бежали в сторону нападавших, угодив в руки своих исконных врагов. Баранов подсчитал потери. Из русских погиб один; кадьякцев потеряли 9 человек и 15 было ранено. Тлинкиты, отступая, оставили на поле боя тела
12 своих воинов, а так же одного смертельно раненого, который успел сообщить о подходе к Нучеку ещё десяти боевых каноэ, собранных для похода на кенайцев (атапаски-танайна). Известие это обеспокоило Баранова и он послал людей разведать намерения отступившего неприятеля. Выследить индейцев было нетрудно: они выносили своих раненых и по каменистой земле острова на две версты протянулись кровавые полосы. Так что по этому-то кровавому следу партовщики, не смотря на утренний туман и моросящий дождь, вышли к потайной стоянке нападавших.. Они успели рассмотреть очертания удаляющихся прочь шести каноэ. Встревоженный Баранов поспешил с возвращением на Кадьяк, опасаясь внезапного вторжения колошей в Кенайский залив.*(4)
        Тотчас после такой встречи Александр Андреевич срочно затребовал у Правления компании присылки оружия: "колчуг или пансырей сколко можно более … и ружья со штыками весма нужны в опасных случаях, сколко нибудь гранат и поболше пушки…" С тех пор до самого конца своего пребывания в Америке Баранов не расставался с кольчугой, носимой им под верхней одеждой.
        Само собой промысел у барановской партии не заладился. Пятая часть байдарок осталась без охотников, а оставшиеся опасались отходить далеко от "св. Симеона" с его пушками. Зато чугачи, вернувшись в свои поселения и узнав о "великой победе над целой армией колошей", добровольно дали аманатов и обещали в будущем году дать охотников. Потому Баранов не очень огорчался, возвращаясь в Павловскую гавань налегке. Тем более, что на материке, против острова Нучек, он нашёл хорошую железную руду и 20 пудов, для пробы, загрузил на "св. Симеона". Прибыв в Павловскую гавань и проверив как без него шли дела, Баранов сложил горн и выплавил из привезённой руды 3 пуда 11 фунтов доброго железа. Первого железа сделанного на западном побережье Северной Америки!
        Затем постройка нового порта заняла все его время, пока 21 сентября в гавань не зашёл "Рейнджер" под командованием лейтенанта Ильина. Бригантина привезла немного мехов и полный груз плохих новостей.
        Утром 23 апреля Пол Джонс был найден мёртвым. Последний год адмирала мучили ломота в суставах и боли в сердце. Весной он сильно простыл но не прекратил работать: учил промышленных стрелять из всех видов оружия, фехтовать штыком и саблей*(5), самолично проверял посты и безжалостно наказывал провинившихся. Гонял их как привык гонять своих пиратов. Беспрестанно улучшал крепостное строение. В редкие свободные минуты рисовал чертежи будущего корабля, как он говорил "идеального капера". За чертёжным столом его и застала смерть.
        Но эта, сама по себе тяжёлая для Компании потеря, была всего лишь первой ласточкой в цепи трагических событий, происходящих вокруг крепости Архистратига Михаила.
        В течение последних трёх лет компанейские партии добывали в проливах по 2-3 тыс. бобров в год и в расторжках вокруг крепости скупали не меньше. Ситхинский тойон Скаутлельт, с коим ван-Майер заключил договор о передаче земель вокруг бухты, исправно получая свою долю с добычи и как торговый посредник и был доволен удачной сделкой. Более того, он изъявил свою преданность России и за это получил от Компании в лице ван-Майера обязательство поддержки в случае набега врагов.
        Но среди его людей, особенно молодёжи, росло недовольство. Приезжающие из отдалённых мест индейцы упрекали ситкинских, что они продались русским. Смеялись над ними, хвастались своею свободой и выискивали случаи завести ссоры. Пол Джонс несколько смягчал ситуацию, демонстрируя силу и одновременно устраивая богатые патлачи для налаживания дружеских связей. Во время таких "игрушек" трижды были обнаружены воины со скрытыми под одеждой кинжалами. При допросе они показали, что намеревались убить Джонса, как наиболее опасного противника, а потом уж приступить к общему истреблению русских.*(6)
        Раскрытие заговоров и неуязвимость повышали авторитет "тойона Дзанся" и обеспечивали охотничьим партиям некоторую свободу действия. Но после смерти адмирала хрупкая система безопасности рухнула. Для изгнания пришельцев был заключён многосторонний воинский союз различных тлинкитских племён. Скаутлельт, под давлением своих воинов, вынужден был к нему присоединиться.
        В каолицию вошли не только почти все тлинкиты с материка и с Александровского архипелага, но и жившие южнее хайда-кайгани и цимшиане. Комплексная атака на поселения и байдарочные флотилии была тщательно спланирована зимой 1791-92гг. на совете вождей в селении Хуцнуву. Предполагалось дождаться выхода ситхинской партии из Михайловской крепости, затем атаковать их поочерёдно крупными силами, а после напасть на "главную" партию, шедшую с Кадьяка, предварительно заманив её в какой-нибудь узкий пролив. После должен был настать черёд Якутата.
        Однако этот хорошо продуманный план был сорван преждевременной атакой на "главную", кусковскую партию в устье реки Алсек в 40 милях к юго-востоку от Якутата. Вожди не смогли сдержать молодёжь, поэтому нападению, состоявшемуся 23 мая, в течение нескольких дней предшествовали различные провокации, мобилизовавшие партию.
        Стремительную атаку индейцев удалось отразить сравнительно легко. Тлинкиты потеряли 10 воинов убитыми. Партия лишилась одного коняга и одного чугача, ещё 4 были ранены. Хотя поле боя осталось за ним, Кусков решил перебраться на небольшой островок у побережья, менее уязвимый для огня противника. У него осталось слишком мало пороху для продолжительной перестрелки. При переезде на остров партовщиков-туземцев внезапно охватила паника, перешедшая в позорное бегство. Их отход прикрывали 20 русских промышленника, растянувшиеся редкой линией, но и они вскоре были вынуждены, бросив всё, бежать к своим байдаркам. Не смотря на это эвакуация на островок прошла без потерь. Там, окопавшись, партия выдержала несколько обстрелов приезжавших на каноэ индейцев. В конце концов они расстреляли свои запасы пороха и предложили мир. Кусков согласился и стороны обменялись аманатами: колоши дали двух сыновей своих вождей в замен на двух конягов. Кроме того, было возвращено часть имущества, брошенного в лагере во время бегства. Кусков мог гордиться, обмен был явно в его пользу, а значит и войнушку выиграл он.
        Для пополнения запасов партия была вынуждена идти в Якутат, где и была 30 мая. Там Иван Александрович застал большое число колошей, прибывших с юга якобы для торговли и рыбалки. Как выяснилось позже приезжие намеревались напасть на крепость. Однако неожиданное возвращение 900 охотников спутало их планы.
        Кусков вскоре узнал о планах нападения и отправил в Михайловскую крепость 2 байдарки с предупреждением, но они прибыли на Ситху 17 июня, когда крепость уже была в осаде.

16 июня ничто не предвещало нападения. Незадолго до того на промысел ушла партия из 96 байдарок во главе с Иваном Урбановым и тремя промышленными. В крепости остались 25 русских, 6 китайских рабочих, около 30 партовщиков и каюров, в большинстве больные, оставленные для работ, а так же женщины и дети. Штурм начался совершенно неожиданно в середине дня. Около 600 воинов одетых в лосиные плащи поверх деревянных доспехов, с лицами, раскрашенными в красный и чёрный цвета, стреляя на бегу из ружей и луков, бросилось к воротам. Тут же по сигналу из-за мыса вылетела флотилия боевых каноэ (по счёту Медведникова 62, значит не менее
1000 воинов). В то же время загорелась казарма, её подожгли две каюрки-колошенки. Но год службы под руководством Пола Джонса не прошли даром. Правитель крепости, Медведников, после смерти адмирала сумел удержать дисциплину на должном уровне. Поэтому часовые оказались на местах, заряженные на картечь пушки в привратных бастионах встретили атакующую волну слаженным залпом, занявшийся было пожар загасили, между делом убив обеих женщин.
        Проведя под перекрёстным огнём пушек несколько минут и потеряв около 20 человек большинство индейцев отступило. Те же, кто оказался в мёртвой зоне, прикрываясь непрерывным огнём, старались выбить топорами полотнища ворот. Стрелять вниз было нельзя из-за непрерывного потока стрел и пуль. Бомбы, бутылки и кожаные мешочки, набитые порохом вперемешку со щебёнкой, взрывались бесполезно. Щебёнка застревала в шлемах и куяках хорошо защищённых воинов.
        Неокованные железом полотнища стали сдавать и тогда Медведников не пожалел двух бочонков пороху и, снабдив их короткими фитилями, приказал сбросить саженях в трёх от ворот. Оба взрыва прогремели почти одновременно. Ещё дым не рассеялся, как северные ворота распахнулись и 20 промышленных, во главе с комендантом, пошли на вылазку. Переколов штыками десятка полтора ошеломлённых взрывом индейцев отступили к воротам и затащили в крепость дюжину воинов, что во время взрыва стояли прямо в створе и менее других пострадали, половина из них была ещё жива. Затем встретили набежавшую толпу индейцев дружным залпом и закрыли ворота.
        Весь остаток дня и часть ночи индейцы под огнём вытаскивали своих и потеряли ещё около 10. Всего же их потери превышали 100 человек убитыми и жестоко покалеченными. Убыль гарнизона крепости состояла из двух промышленных, что в момент нападения были за стенами, помощник канонира Бабыкин был покалечен по неосторожности в южной башне (взорвался картуз пороху) и там же погибли двое китайцев, что накатывали его пушку. Половина защитников крепости была поранена, но тяжёло лишь трое.
        Следующая атака началась перед зарёй. В самое тёмное время, укрытые предутренним туманом, две группы индейцев прокрались к воротам и обложили их пропитанными салом связками хвороста. Залив дополнительно полотнища ворот ворванью, их подожгли. Опомнившихся часовых и проснувшихся промышленных, которые стали заливать огонь, встретил ружейный и лучной бой из темноты.
        Южные ворота удалось отстоять, они выходили к морю и стрелкам там негде было укрыться да и огонь был не сильный. Но северные занялись так яро, что опасаясь за пушки в привратных бастионов, комендант приказал снять их.
        Понимая, что они живы пока горят ворота, Медведников приказал строить дополнительные укрепления. Когда в седьмом часу индейцы с дикими воплями ворвались через груду углей во двор крепости, их первые ряды уперлись в подкову баррикады с четырьмя полусаженными брешами для пушек. Баррикада высотою в 4 фута была сложена из брёвен от раскатанных магазинов, бани, дома коменданта и других построек, всех, кроме двухэтажной казармы- последней линии обороны в случае прорыва.
        Первыми плотную толпу атакующих встретили картечью пушки: 4 на баррикаде и 2 на крыше казармы. Затем ударили стрелки. Все ружья были переданы восьми лучшим, а к ним приставлены по 2-3 заряжающих, в основном бабы. Василий Кочесов, знаменитый среди индейцев и русских как непревзойдённый стрелок, состоял аж при десяти ружьях. Причём от его пуль не спасали и доспехи, Кочесов бил исключительно в голову.
        Когда основательно прореженные огнём нападавшие подбежали к баррикаде им под ноги полетели бомбы, а за спиной у них во двор гулко плюхнулись бочки. Пользуясь индейской хитростью, Медведников, за место пушек, приказал втащить на бастионы 4 бочки ворвани и влить туда для крепости по ведру водки. Вниз полетели факелы. Задние ряды остановились в створе ворот перед стеной огня и, под градом бомб, отступили. Те же воины, что оказались зажаты меж огнём баррикады и огнём горючей смеси, зачастую сами в горящих доспехах, были перебиты.
        В этом бою колоши потеряли около 100 человек убитыми и пленными(из 28 пленных половина умерла от ран и ожогов). В гарнизоне на этот раз убыль составила 1 убитый промышленный и 1 китаец, те, что сбрасывали бочки, ещё 4 были ранены.
        Комендант не дал людям, измученным почти сутками непрерывных трудов и сражений, отдохнуть и малого часа. Не дожидаясь пока прогорит жировое озеро, взбадривая работных водкой, руганью и кулаками, Медведников заставил их залить водой ещё не прогоревшие угли ворот и приступить к возведению новых укреплений. Хоть деревянная обкладка бастионов прогорела, хорошо убитое земляное и каменное наполнение осело но держалось. Их подпёрли брёвнами и жердями, проём же ворот заложили трёхсаженым частоколом.
        К часу по полудни самые необходимые работы были сделаны. Во время ремонта колоши пару раз демонстрировали попытки приблизиться к крепости, пресечённые огнём. После того как ворота были заложены, попыток нападения не было. И это большая удача, в гарнизоне не осталось ни одного человека, способного держаться на ногах.В память об этих событиях и сложилась народная песня которую до сих пор поют на ежегодных Ситхинских празднествах.
        Во 792 году,
        Во Михайловском порту
        (Хор: Ай-люли, ай-люли,
        Во Михайловском порту)
        Во Михайловском порту
        Под державою матушки -
        Под державою матушки,
        Государыни росийской -
        Государыни росийской,
        Катерины Алексеевны,
        Что на Ситхе острову,
        Стояла крепость на горе
        Стояла крепость на горе,
        Во всей сущей красотею
        В ней промышленны стояли,
        Темны очи мало спали -
        Темны очи мало спали,
        Свою крепость охраняли.
        Мы туда-сюда смотрели,
        Ездят там кругом боты,
        В ботах люды несравненны,
        Аки звери разъяренны.
        Они ходят нагишом,
        Не обувши - босиком,
        Не обувши - босиком,
        Принакрасившись корой -
        Принакрасившись корой,
        Пинапудрувшись пером.
        Они вздумали злодеи
        Нас во слабостях найти.
        Несмотря на их отвагу,
        Мы исправились во всем.
        Что на бухте-то туман,
        Сам Баранов едет к нам,
        Легки шлюпочки спускали
        И Баранова встречали:
        "Здравствуй, батюшка-отец!
        Мы совьем тебе венец,
        На головушку наденем,
        Браву песню запоем".
        Мы в Америке живем,
        По сту лоз мы получали, -
        По сту лоз мы получали,
        По пол чарки выпивали. -
        По пол чарки выпивали,
        Все мы горе забывали.
        Ай-люли, ай-люли,
        Все мы горе забывали.
        Не преуспев в захвате крепости, колоши переключились на охотничьи партии. В ночь с
19 на 20 июня партия Урбанова была атакована в проливе Фредерика. На этот раз индейцы ничем не выдавали своего присутствия и, напав на ночлеге, истребили партию. В резне погибло 92 коняга и 73 было пленено.. Начальник партии, Иван Урбанов, был схвачен живым и связан. Однако, один из алеутов, так же попавший в плен, сумел освободиться и помог спастись своему начальнику. Они укрылись в лесу, где к ним присоединились ещё 7 спасшихся конягов. Когда колоши обоготясь добычей разъехались по своим деревням, они на уцелевшей байдаре добрались до Михайловской крепости. Всего удалось спастись 24 человекам, включая Урбанова.
        Тяжелее всего пришлось Афанасию Кочесову, брату ненавистного колошам Василия Кочесова. Заполучив его в свои руки, индейцы постарались умертвить его как можно более мучительно. "Варвары не вдруг, но постепенно отрезывали у него нос, уши и другие члены его тела, набивали ими рот, и злобно насмехались над терзаниями страдальца. Кочесов не смог долго переносить боли и был счастлив прекращением жизни".
        Остальных пленников не только не убили, но и пригласили шамана для лечения раненых. Эта доброта объясняется желанием иметь товар для обмена на пленённых Медведниковым воинов. Уже на другой день после отбитого штурма комендант начал вести переговоры, отвечая угрозами на угрозы, время от времени сбрасывая со стен головы со срезанными скальпами и расписывая, как он подобьёт ими своё одеяло.
        К тому времени, как на Ситху из рейда вернулся "Рейнджер" под командой лейтенанта Ильина, обмен уже был произведён: за 73-х конягов и алеутов, промышленного Евглевского и 11 женщин и детей были отданы 14 пленных и 75 скальпов. За оставшиеся 5 пленных и 82 скальпа были получены 321 полномерный бобр, часть добычи партии Урбанова.
        Приход "Рейнджера" снял с крепости Архистратига Михаила блокаду. Осаждённые опасались выйти даже на рыбалку, т.к. залив день и ночь патрулировали боевые каноэ. Ильин потопил парочку, а потом две недели прикрывал рыбаков. Запасов в крепости оставалось немного, а поделиться с ними было нечем. В конце концов, расстреляв пару прибрежных поселений и разметав в Катлиановой губе "Плавучий форт", резиденцию Скаутлелта построенную на плоту, Ильин посчитал свою задачу по отмщению выполненной. Он оставил для усиления гарнизона четырёх матросов, пообещал прислать подмогу и ушёл в Павловскую гавань.
        Погода стояла хорошая, ветер попутный и к 22 августа он подошёл к Якутату. Зрелище пред мореходами открылось прискорбное- груда ещё не прогоревших углей на месте крепости и трупы русских и конягов.
        Когда стали собирать тела появился небольшой отряд индейцев. Их тут же отогнали огнём, ружейным и пушечным с борта "Рейнджера", но не далеко. Поэтому к вечеру, похоронив 42 обнаруженных тела, вышли в море. Пока выходили из залива их трижды обстреляли с берега, причём один раз из ружей.
        Было ясно, что крепость сожгли, предварительно разграбив, в углях не нашли ни пушек, ни каких-либо изделий из железа. Но как это произошло и уцелел ли кто из гарнизона установить не удалось. Несколько прояснила ситуацию встреча, произошедшая 25-го числа.
        У кенайского берега из небольшого залива навстречу флотилии вышла трёхлючная байдарка. Это оказались чугачи из Якутата. По их словам весть о разгроме партии Урбанова вызвала среди партовщиков панику. Они отказались выходить в море Кусков не сумел их уломать и, что бы ни нести дополнительных расходов, распустил партию. Тем временем пошла большая рыба. Большинство мужиков из крепости отправились на лов. К вечеру все с большой добычей возвращались домой, а они замешкались выставляя перемёт на халибута*(7). Когда подходили к берегу то увидели, как добивают последних рыбаков. А Якутат видать взяли ещё днём, когда защищать его было почитай некому. Индейцы стреляли им вслед, но неудачно. С тех пор они пятый день пробирались в Кадьяк.
        По их словам комендант Ларионов знал, что эяки клана тлухеди и колоши клана куашккуан вернулись из похода на чугачей битые русскими и что вожди Танух, Лушвак и Якегуа затаили злобу, но не предпринял никаких действий, за что и поплатился жизнью. Уцелел ли кто ещё- спасшиеся не знали.
        Все эти новости сперва ошеломили Баранова, а затем привели в состояние холодной как ртуть ярости.
        Как он, неглупый и сильный мужик умудрился профукать всё то, что тяжкими трудами приобреталось начиная с 1787г.
        Как теперь отчитываться передПравлением?
        И что предпринять в отместку колошам, и предпринять немедленно, иначе весной уже не 2 и не 3 отряда придут за честью и добычей в Кенай и Кадьяк.
        Средства для этого у Баранова были. В гавани кроме "Рейнджера" и "св. Симеона" стояли "св.Петр" и "Северо-восточный орел", пришедшие из Охотска с полусотней новых работных.
        "св. Симеон" ходок не прыткий, зато и "Рейнджер" и "св. Петр"(бриг английской постройки, в девичестве "Королева Бэс") были бегучи. Да и "Орел", построенный в прошлом году опытным корабелом Яковом Ивановичем Шильдсом был отнюдь не плох. Эти
3 судна и нарядил Баранов для похода, т.к. времени до осенних штормов оставалось всего- ничего.
        Сентября 12 дня 247 человек, включая мореходов, отправились сводить счёты с ворогом. Очевидно, из-за надвигающихся осенних штормов и сложности со второй за год мобилизации кадьякцев, правитель задумал не полноценную карательную экспедицию, а быстрый налёт силами промышленных и экипажей судов, достаточных для охлаждения чересчур горячих голов, которые могли рискнуть отправиться весной в набег на российские поселения. Однако планы эти изменились, когда в заливе Костантина компанейские суда встретились с флотилией чугачей. Весть о том, что вождь "касаков" собирается воевать Якутат пролетела по кенайским селениям и пять сотен воинов решили присоединиться к этому доброму делу.
        Чугачские байдары сильно замедляли движение, но уже 20 числа воины объединённой флотилии высаживались в окрестностях селения угалехлютов.
        Селение оказалось брошенным, но угли в очагах ещё не прогорели и на лицо были следы внезапного бегства. В разные стороны были направлены разведчики и уже к вечеру становище беглецов обнаружили. Отряд чугачей при поддержке промышленных стремительно ворвался в него. Все мужчины и часть женщин были перебиты, оставшиеся избиты и жестоко связаны, всё имущество разграблено.
        Далее двинулись вдоль берега. Приближение отряда побуждало эяков оставлять свои селения и укрываться в лесах, но дважды чугачам удавалось найти тайное стойбище и тогда судьба их была трагичной.
        На шестой день похода навстречу войску вышел отряд воинов, отлично вооружённых но без боевой раскраски. Во главе их стоял вождь, невысокий, плотный, укутанный в цветастое одеяло колошенской работы, с медной шапкой на голове и с медным же двуглавым российским орлом на груди. Это оказался Джиснийи- вождь акойских тлукнахади. Российский герб он выкупил у вождя канахтеди Илхака, рассчитывая на помощь этого талисмана в переговорах с Барановым о союзе против неприлично разбогатевших давних врагов- эяков. Разумеется договор был заключён.
        К зиме несчастное племя эяков перестало существовать. Кто не погиб стал калгой тлукнахеди и чугачей или компанейским каюром.*(8) В своих записках Хлебников описал, как чугачи убили вождя эяков Якегуа. "Его раздели и оставили связанным на берегу, но он был силен и пережил холодную ночь. Тогда его развязали и пустили бежать между двумя рядами людей , которые метали в него стрелы. Он, обессилев, упал и ему отрезали кончики пальцев, уши и нос. Он не проронил ни звука и его заставили съесть собственный нос. Слезы выступили на его глазах, но он только и сказал: "Убивая тех людей, я не заставлял их есть свои носы". Мучители, заметив слёзы, сказали: "По крайней мере мы заставили тебя плакать." "Нет, - отвечал тоен, - слезы бегут сами, а я не плачу." Они изрезали его на куски, но он не проронил ни звука и лишь глаза у него слезились. Он умер когда ему отрезали руки. Они бросили его там, где убили".
        Баранов вернул 4 из захваченных якутатских пушек и пленных: 4 промышленных, 5 конягов, 2 женщины и 3 детей. Зазимовали в ближайшем к Якутату эякском селении, кормясь эякскими же запасами. Заготавливали лес для восстановления крепости.
        До весны многие вожди, устрашённые судьбой эяков, добровольно прислали аманатов. Вождь куашккуана Хаткейк даже решил креститься и крестил также своего сына Шада. А самым расторопным оказался Лушвак. Справедливо предполагая, что следующим после эяков окажется его клан, он добровольно вернул всю свою добычу: 4 пушки, 3 промышленных, 7 конягов и дал 11 знатных аманатов, в том числе своего сына и двух племянников.
        В военных и политических заботах Баранов не забывал о делах. Пользуясь тем, что индейцы старались наладить с ним хорошие отношения, скупал по дешёвке меха, особо не спрашивая, их ли это добыча или награбленная в крепости.
        На весну была намечена карательная акция на Ситхе, но 23 февраля из Кадьяка пришёл "Орел". Меркульев сообщал письмом о неустройстве среди лебедевцев, требующее присутствия правителя.
1*Спасти меха Баранову не удалось. Ещё на Уналашке они стали припахивать, а в трюмах судов загнили, были сактированы и выброшены за борт.

2*По существу- рабы Компании из аборигенов, купленные, взятые в бою или переведённые в наказание.

3* Г. И. Шелихов и А. Е. Полевой по этому поводу сделали Баранову выговор, укоряя, что он не захватил судно при помощи чугачей. Баранов отвечал довольно резко:"вы удивляетесь моему равнодушию в свидании и дружеском обхождении аглицкова купеческого судна началником Мором, меня болше удивил ваш выговор который обнаруживает беспределную алчность корыстолюбия; как вы надеятся можете чтоб я нарушил священные права странноприимства и человечества кои бы вместо обитаемых просвещенными, нареклись варварскими и во всемирной истории осталось пятно для россиян неизгладимой гнусности, вы желали может быть что бы я и Фомич [Попов, оказавшийся в такой же ситуации на о-вах Прибылова] тут же на месте были повешены, подумайте, Милостивы Государи, откуда мы получили открытия, что агличане неприятели и с нашею державою в войн и где то воспрещение, чтобы не подходить им к российским занятиям, вы еще тово не доставили и в секретных мне данных повелениях не сказано и хто мы, чтобы осмелится нарушить связи и мирныя трактаты высоких дворов … да хотя бы я имел склонности разбойничать скрытно, то как может удержатца тайна
таковая между промышленными, кои на малейший порок взирают з замечанием и при первом огорчении или неудоволствии открывают первому навстречу попадающему нимало не заботясь о последствиях, они ж имели притом и доволную противу неприятелских покушений оборону, но оставя то конечно хитростию овладеть было можно, но штоб теперь было, Лебедевския давно бы донесли на нас, кои шаг наш в худую сторону замечают; я был бы отозван в палату уголовных дел судим и может быть как выше сказал, давно на месте повешен, вот дружеское ваше желание, как я слыхал из вас порознь составить мою фортуну. Предписаниям Его Высокопревосходительства я конечно следовать всегда обязан; сказывал прежде Мору и впреть говорить и обстаивать ползы моего отечества в непременный долг себе поставлю, не приемля однакож на себя отражать силами от мест, кои еще не утверждены высоким нашим двором почитать те за пределы России принадлежащия и не получив на то особых повелений об агличанах, но французов за врагов государству щитать буду".
        В дальнейшем капитан Мур ещё два года курсировал у побережья Америки, зазимовал в устье Колумбии, заходил на Ситху, встречался с Ванкувером. Ф.Ханкин в своей книге утверждает, что Мур работал на Ост-Индскую компанию и подаренный Баранову Ричард был внедрённым шпионом. Действительно странно, как легко расстался Хью Мур со столь ценным человеком: личный слуга, полиглот, опытный моряк (на "Ольге" он выполнял обязанности боцмана). Очевидно правитель что-то подозревал. Иначе как объяснить, что в 1799г. перед отправкой экспедиции на Нутку и нуждаясь в переводчике Баранов наградил слугу и отправил его на родину в Индию. Поступок не характерный для Александра Андреевича.

4*Многие эксперты считают неадекватным описание этого боя, основанного на докладе Баранова. Действительно: 100 воинов незаметно проникают в лагерь врага и начинают резать спящих. В результате внезапного нападения и последующего двухчасового боя потери оборонявшихся составили 11 человек (9 кадьякцев, убитый в самом начале боя барнаулец Котовщиков и умерший спустя две недели от ран тюменец Поспелов). А у нападавших- 13. В руки русским попало также несколько комплектов боевых доспехов - один Баранов затем отослан Охотскому коменданту, а другой подарил Шелихову.

5* Не смотря на краткий срок присутствия адмирала Джонса в Русской Америке влияние его трудно переоценить. Об этом лучше всего может рассказать словарь. Множество слов с его лёгкой руки (точнее языка) вошли в русам:
        "Катлас"- деятельность не требующая особых умения и навыков- от Cutlas- абордажная сабля. Пол Джонс любил повторять во время уроков фехтования, что рубиться катласом можно даже медведя научить за пару месяцев.
        "Шваб"- не житель Швабии, а от Swab- швабра- грубый, необразованный человек, моряк самого худшего образца.
        Ешё хуже шваба "лабер" от Lubber-- Landlabber- сухопутный моряк, тот кто из-за полного незнания морского дела без толку слоняется по судну.
        "Блай" от Belay- Закрути, прекрати. Блай свою байку- прекрати врать, сыты по горло.
        Или более сильный синоним "Аваст!"-(Awast!)
        "Бомба" слово, которое не смог вытеснить англ. "коктейль"- от английского же Bumbo- напиток Карибского моря из рома с водой, сахаром и мускатным орехом, который любил адмирал.
        А в портовых городах не просите подать салат, вас демонстративно не поймут, разумеется если вы не зашли в фешенебельный ресторан a-la frans . Закажите "салмагу"- от Salmagundi- любимый моряками и пиратами Вест-Индии холодный винегрет.
        И наконец знаменитое "блядь", ставшее знаменем борьбы старовояжных против казаров в 20-х годах XX в. Не имея отношения к проституткам (эту нагрузку несёт польско-идишское курва), оно происходит от Blow- внезапный, сильный шквал, и выражает удивление и потрясение от чего-либо неожиданного. Blow me gown!- Сбей меня с ног!- любимое выражение адмирала. В современный американский оно вошло как "Wow!"

6*Автор несколько упростил причину восстания индейцев, а поводов для него был целый комплекс. Во-первых, экономического характера: В исконных индейских угодьях алеуты и коняги развернули массовый промысел калана, важнейшего источника товара для торговли с европейцами. Конкурировать с искуснейшими морскими охотниками индейцы не могли. Не даром благоразумный Баранов рекомендовал передовщикам проезжать мимо индейских селений либо рано утром, либо поздно вечером, дабы не раздражать их. Во-вторых, партовщики, пользуясь своею многочисленностью и попустительством русского начальства, грабили индейские захоронения и расхищали запасы вяленой рыбы, заготовленной на зиму. В другой инструкции Баранов строго запрещал во время промысла грабить кормовые запасы индейцев. В-третьих, пренебрежительное отношение к ним некоторых промышленных. И лишь в-четвёртых, антирусская агитация английских, а позже бостонских конкурентов. Именно последнюю причину выделяют официальные документы РАК как главную. Компании было выгодно объявить своих торговых конкурентов в подстрекательстве и добиться от правительства помощи и
7*Халибут- палтус. Отсюда- халибутка(сhalibutshep) - широкая, низкобортная шхуна с большой, свободной палубой, образованной за счёт вынесения на ют и бак грота и фока мачт. Разработана и построена впервые в 1853г. на московской верфи для океанского лова трески и палтуса.

8*Некоторые каюрки стали в последствии жёнами промышленных. В 1925г., в самый разгар противостояния старовояжных и казаров, их потомки, как и потомки их родичей, ставших компанейскими каюрами, создали общество "Эяк", целью которого было юридическое возрождение племени. 6 сентября 1926г. В.К. ратифицировал решение Совета племён о законности племени эяк и их тотемов.
        Глава 5
        Конкуренты*(1)
        Шелихов и Лебедев-Ласточкин были партнёрами по шести судам даже ещё в начале 90-х. Но в конкурентной борьбе монополию компанией они шли ноздря в ноздрю. Шелихов первым основал крепость в Америке, зато люди Лебедева-Ласточкина открыли Прибыловы острова. Не известно как бы повернулось дело если б Северо-Западной компанией в Америке управлял не Баранов, человек незаурядный. Да и ему с лебедевцами пришлось ох как не просто.
        Шелиховцы (будем называть так для простоты служащих Северо-Западной компании) явились в Кенайский залив уже во главе крупных промысловых партий, составленных из прирождённых охотников на морского зверя - кадьякцев и алеутов. Это позволило им сразу же развернуть тут небывало широкий промысел, для чего им, соответственно, требовались обширные охотничьи угодья. Лебедевцы же должны были начинать всё с нуля и, к тому же, набирать себе работных людей из числа атапасков-танайна (кенайцев), которые "не умеют владеть байдарками, редко имеют байдарки и моря боятся". Это вынуждало лебедевцев проникать вглубь материка и заниматься там "горными промыслами", хотя добытая там пушнина приносила гораздо меньший доход, чем ценный мех морского бобра. Для торговли с аборигенами средств не хватало. Ненадёжными были и связи с "большой землей". В июне 1789 г. Коломин отослал "Св. Павла" обратно в Охотск, но судно потерпело крушение у острова Медный. Часть пушнины погибла, а коломинская артель надолго оказалась отрезана от России. И позднее лебедевские артели, в отличие от шелиховцев, не имели постоянной и прочной связи
с Охотском.
        Подобные обстоятельства вполне закономерно подталкивали к попыткам поживиться за счёт прямого грабежа аборигенов или же более удачливого соперника - ограбить его промыслы, заполучить себе его аманатов (а через них и контроль над туземцами), вытеснить его из "обысканных" им промысловых угодий, переманить к себе или угнать силой его опытных работных людей. Это и неудивительно, если учесть, какого сорта люди в немалом числе встречались в промысловых партиях обеих компаний. Сам Баранов, аттестовал их, как "народ с Камы и с Волги", который только и смотрит, "где бы нос заточить на готовое". Хотя и его люди мало чем отличались от лебедевцев по своему составу. Но на стороне шелиховцев находились все преимущества регулярных поставок и централизованного управления. Их артели и партии подчинялись главному правлению в Кадьякской конторе, которая координировала их действия. Лебедевцы же довольно долго не могли выяснить между собой вопрос о старшинстве, доводя обсуждение его до прямых вооружённых схваток. Кто имеет более прав командовать - Коломин, ранее всех заселившийся в Кенаях, или Коновалов, явившийся
позже, но с более многочисленной партией? Да и позднее практически независимо друг от друга действовали люди Коломина, "богословские" Степана Зайкова и "георгиевские" Амоса Балушина. Зато когда им удавалось хотя бы на короткий срок объединить свои силы, шелиховцам приходилось весьма туго.
        Лебедевцы были людьми необыкновенно деятельными и решительными. Примером в том мог им служить сам их хозяин, Павел Сергеевич Лебедев-Ласточкин. По утверждению своей супруги, Павел Сергеевич начал свою карьеру "зашедши в Сибирь и чрез обращение своё по коммерции приобретши уже здесь знатный капитал … был записан в первую гильдию купечества". Но доклад барона Штейнгеля дополняет эту краткую фразу весьма живописными подробностями. "Студент Нижегородской духовной семинарии Павел Сергеевич Ласточкин, известный пройдоха, был в свое время взят в Нижнем Новгороде под стражу по обвинению в убийстве генеральши Сорокиной. После того, как сообщница по преступлению на пытках утвердилась в показании, что он один совершил убийство, семинарист совершил побег и принял новое имя. В 1767г. он объявился в Якутске, где записался в купеческое сословие, как малороссиянин Михаил Ларионович Лебедев. Во время торговой поездки в Москву летом 1768 г., он был опознан, а схвативший его чиновник получил денежное вознаграждение, какое положено за поимку разбойника. Однако признанный злодеем и смертоубийцею тем не менее он вскоре
вновь появляется в Якутске.
        Следствие по этому делу тянулось вплоть до 1787 г., когда было сдано для будущих справок в архив по силе манифеста от 28 июня. Но пребывание под следствием ничуть не мешало г.Лебдеву-Ласточкину, который обзавелся теперь официально двойной фамилией, увеличивать свои капиталы, получать казённые подряды и даже быть награждённым медалью "За вояж на Курильские острова". *(2)
        В коммерческих своих делах г.Лебедев-Ласточкин не менее изобретателен и предприимчив, нежели в делах судейских. Организует одному ему известное ведение дел… Он умеет удивительным образом находить деньги для отправления всё новых и новых промысловых экспедиций, оставаясь при этом постоянным должником многих купцов и являясь весьма преуспевающим человеком, объявившим свой капитал по первой гильдии. Смысл его финансовых операций заключался в займе и затем продаже своих долгов. Столь сложные спекулятивные комбинации возможны только при его большой предпринимательской активности…". Эта жизненно необходимая активность и привела лебедевскую компанию, в конечном счёте, к острому и жестокому противостоянию с Северо-Восточной компанией.
        В то время, как шелиховцы считали угодья Кенайского и Чугацкого заливов своей вотчиной "по праву открытия", лебедевцы, стеснённые в промыслах, но имеющие достаточно сил и решимости, полагали себя вправе оспорить это утверждение. А так как двум компаниям в этих краях было не развернуться, то они вскоре поставили себе целью не только потеснить, но и вовсе изгнать конкурентов из столь богатых, сулящих немалую прибыль областей. Но прежде лебедевцам предстояло уладить собственные внутренние распри.

20 августа в Кенайский залив прибыло лебедевское судно "Св. Георгий", на борту которого находилось 62 промышленника во главе с передовщиком и мореходом енисейским мещанином Григорием Коноваловым. В целом экипаж судна насчитывал почти сто человек. Как ни странно, но более всего неприятностей приезд его доставил именно начальнику местного лебедевского заселения Петру Коломину, под началом которого к тому времени оставалось всего 27 человек. Он и его люди давно уже поджидали прихода судна из Охотска. Их силы и припасы были на исходе и, не получая никаких вестей из России, они начинали "приходить в уныние". С лета 1787 г. они "полагали старание и труды о примирении в подданство к российскому престолу чрез ласковость и приветствование кенайцев", а также вели промысел, добыв "бобров морских 250, лисиц целых и поротых 500, речных бобров и выдр 350, соболей 500". После всего этого они считали себя вправе рассчитывать на признательность и благодарность со стороны "господ компанионов". Но на деле их ожидало совсем иное.
        Обосновавшись в Николаевской крепости в устье реки Какну, Коновалов без дальних околичностей заявил Коломину, что имеет от хозяина компании "письменное наставление, чтоб вас здесь сколко находится принять в своё ведение под присмотр". Подобная отставка, без сомнения, должна была смутить и оскорбить Коломина. Однако, пожилой передовщик не стал, судя по всему, открыто оспаривать старшинство Коновалова. Но дальнейшие события вынудили его пересмотреть это решение. Григорий Коновалов оказался именно из той породы людей, которые, по словам Баранова, только и смотрят, где бы нос заточить на готовое. Своё положение старшего над двумя партиями он решил использовать исключительно на благо себе и своей артели, совершенно не считаясь со старожилами- коломинцами. На новое место Коновалов прибыл в конце лета. Для благополучной зимовки ему были необходимы припасы и аманаты, чтобы обеспечить себе безопасность со стороны индейцев. То и другое, по его мнению, должны были предоставить ему люди Коломина.
        Поскольку старожилы явно не выражали готовности исполнять подобные пожелания своего нового начальника, то Коновалов перешёл к решительным действиям. Он послал своих людей во главе с Балушиным захватить весь "зимний сушёный корм" коломинской артели, что те и сделали "без всякого резону". Возмущённый и удивлённый этим Коломин послал в Николаевскую крепость промышленного Чернышёва с укоризненным письмом. В ответ Коновалов бесцеремонно заявил: "Почто Коломин сам не пришел? Я б его в два линька отдернул и заковал в железа, вышлю в правительство". Между передовщиками и их партиями началась открытая борьба. Малочисленным коломинцам в ней оставалось только обороняться. Коновалов же совершал одну грабительскую вылазку за другой, стараясь отрезать Коломина от связанных с ним индейцев. В конце концов ему удалось практически полностью блокировать своих противников в их заселении.
        Хроника противостояния артелей была детально изложена с позиций пострадавшей стороны самим Петром Коломиным. Он сообщает, что 16 сентября 1791 г. коноваловцы ограбили индейские каноэ, в которых вожди с озера Кыляхтак ехали к Коломину навестить своих детей-аманатов. Затем 19 сентября был ограблен чуюноцкий тойон - коноваловец Щепин и с ним четверо промышленных выехали навстречу кенайцам "с орудием и резали ножами у них ремни на опоясках, обыскивали промысел". А 29 октября в георгиевскую крепость явилось четверо промышленных во главе с самим Коноваловым. Когда Коломин вышел к ним навстречу, но Коновалов "с умышленности какой-ли или случайно" выстрелил в него из пистолета. Ни о каких переговорах после этого не могло быть и речи. Расставив вокруг Георгиевской крепости заставы, коноваловцы перехватывали индейцев, шедших к Коломину торговать или проведывать своих детей-аманатов. Их эти дозорные уводили в Николаевскую крепость, "а кто скажет я не желаю, того бьют и увечат силно". Так Коновалов набирал себе заложников, готовясь к ещё более решительным действиям.
        К действиям этим он перешёл, когда сумел заручиться поддержкой некоторых групп кенайцев - 5 ноября коноваловец Василий Третьяков с тремя товарищами и отрядом союзных индейцев захватил коломинского работника, новокрещёного алеута Михаила Чернышёва. Его избили и ограбили, отняв оружие и жену. Возмущённый Коломин выделил пострадавшему несколько человек в поддержку и Чернышёв пустился в погоню за похитителями. Но Третьяков, когда его нагнали, нагло заявил: "Мы от передовщика своего поставлены к вам в гавань не пропускать никого", - а потом крикнул кенайскому вождю и его воинам: "Чево вы смотрите, руские пришли девку отнимать". Коломинцы едва унесли ноги.
        Ещё более откровенно высказался коноваловец Лосев, когда 9 ноября захватил и увёл в неволю одного из коломинских работных людей. Будучи настигнут погоней, Лосев воткнул перед собой в землю обнажённый тесак, навёл на преследователей ружьё, взвёл курок и со словами "Суди Бог!" велел своим спутникам вслед за ним стрелять по коломинцам. На попытки вразумления - как можно стрелять в своих! - Лосев невозмутимо отвечал: "Вам какое дело, мы прежде сего 4-х человек убили, а этой весной ждите нас на свою гавань походом, будем 50 человек и аманат ваших себе возьмем". Так Коновалов намеревался обеспечить себя работниками для весеннего промысла..
        Терпение Коломина истощилось и 11 ноября он лично отправился в Николаевскую крепость выяснять отношения с Коноваловым. Однако переговоры передовщиков свелись к тому, что Коновалов, "не принимая никаких вопросов", отобрал у собеседника пистолет и выгнал его вон.
        Ситуация всё более обострялась. Раздоры между русскими порождали волнения и среди индейцев, которым волей-неволей приходилось давать заложников обоим сторонам. Это привело к расколу кенайцев на два враждебных лагеря, а также подрывало их доверие и уважение к русским, веру в их силу. Это грозило поселенцам самыми непредсказуемыми последствиями. Непривычные к подобным сложностям, кенайцы вполне могли попытаться решить проблему по-своему: либо принять сторону сильнейшего, либо постараться вообще избавиться от всех беспокойных белых пришельцев. Оба варианта не сулили коломинцам ничего доброго. Кроме того, после двух личных столкновений с Коноваловым, Коломин начал всерьёз опасаться за собственную жизнь.
        Спустя десять дней после неудавшегося разговора с Коноваловым, обдумав все эти обстоятельства, Пётр Коломин решился на необычный поступок. Он вступает в сношения с байдарщиком шелиховской Кенайской артели Василием Ивановичем Малаховым, ища у него помощи и защиты. Малахову были переданы оправдательное письмо для Лебедева-Ласточкина и послание на имя Баранова. В нём Коломин не только жаловался на бесчинства соперника, но и прямо заявлял о своём намерении "прибегнуть под защиту Господина Шелихова компании".
        Сам Василий Иванович наблюдал за "подвигами" Коновалова с нарастающим беспокойством. Всё началось ещё с того, что "георгиевские" поселились не где-нибудь, а в "Кашматцкой бухте под Тонким мысом, где были у нас построены зимовья для промыслу лисьева". Затем, как рапортовал Малахов на Кадьяк, беспокойный пришелец "у Коломина иноземцев всех обрал также и каюр да и от нас увес 10 байдарок". Это происшествие вызывало у Василия Ивановича наибольшую досаду. Ведь в своё время он сам "ездил в бухту Качитьмак и уговорил кенайцов по их желанью 10 байдарок так они совсем к нам и переехали и жили", до тех пор, пока в отсутствие Малахова сюда не явился на двух байдарках Григорий Коновалов. Лебедевский передовщик "приехал и сказал им что я и казаков де отсель на Кадьяк прогоню а вас не отпущу, у меня казаков много, жен ваших всех возму в каюры, польстил несколько и согласились они с ним, так и уехали".
        Сам Лебедев-Ласточкин и его "господа компанионы" были слишком далеко, чтобы непосредственно вмешаться и рассудить спор своих людей. Баранов же, судя по всему, не мог сразу решить, как следует ему поступить в подобной ситуации. Василий Малахов, прочтя послание Коломина, для начала направил к лебедевцам своего промышленного Никифора Кухтырева. Этот посланник посетил обе враждующие партии и в ходе поездки вполне мог заметить "многие грубиянские поступки" Коновалова, доложив о том по возвращении в Александровскую крепость. Однако никаких мер со стороны Малахова после этой инспекции не последовало. Он ожидал указаний от Баранова.
        Зато Коновалов продолжал действовать с ещё большим размахом. Решив ускорить осуществление давнишней своей угрозы, он послал в ночь на 4 декабря отряд во главе с Щепиным и Лосевым в набег на Георгиевскую крепость. Вооружённые коноваловцы силой увели к себе служащих Коломина - "безродных и кадьякцев", угрожая при сопротивлении рубить им тесаками головы. Артель Коломина в одночасье осталась без работников и привычной обслуги. Их самих было слишком мало, чтобы одновременно вести промысел, заботиться о пропитании и, вдобавок, обеспечивать себе безопасность. В ближайшем индейском становище им, правда, удалось добыть для себя трёх рабов, но неутомимый Лосев перехватил их на обратном пути и отбил невольников. Когда Коломин в очередной раз упрекнул грабителей в том, что они "так беззаконно стесняют своих одноземцов", то от Лосева "толко получил в резолюцию … злобное ругательство и угрозы".
        Не принёс облегчения и новый год: 10 февраля 1792 г. коноваловцы напали на коломинцев - алеута Андрея Козицына, камчадала Спиридона Лазарева и кадьякца Ивана Синякова,- которых разоружили, связали, избили и, уведя с собой, забили в колодки. Коломин послал им на выручку артельного старосту Дружинина. Ему Коновалов с предельной откровенностью заявил: "Всех перехватаю и приведу в совершенное повиновение", - после чего велел заковать в кандалы и самого посланца. Компанейское имущество коломинской артели, которым по своей должности заведовал Дружинин, осталось без присмотра.
        Доведённый до отчаяния, Коломин стал с ещё большей настойчивостью взывать о помощи к своим соседям- шелиховцам. Конкуренты казались ему менее опасными, чем буйные сотоварищи. Прибыв к Малахову, он нашёл у него полное понимание. Успехи и замыслы Коновалова серьёзно беспокоили шелиховского передовщика. Прибывший с Коломиным промышленный Чернышев сообщил, что у Коновалова в итоге зимнего промысла уже скопилось "бобров десятков до пяти ста и бобров руских соболей близко тысечи … и по такому промыслу и Канавалов отсель не пойдет а будет довольствоватца промыслами здесь". Малахов лично встречался с Коноваловым и вынес из этой встречи самые неблагоприятные впечатления. По мнению Малахова, у Коновалова просто закружилась голова от власти и сознания собственной значимости: "человек он такой гордой себе ныне примеру не может знать, получил такой чин, передовщиком и мореходом, болтает, что я ныне такой передовщик, еще первей вашего, имею и вашего командира под началом быть у себя, что буду к нему писать о своей нужде и ему нельзя будет отказать, чево потребую".
        Коломин, ища помощи против Коновалова, готов был на всё. Он обещал Малахову отдать ему всех своих аманат, отнятых Коноваловым, а если по осени за ним не придёт судно из Охотска, то просил принять своих людей в Северо-Западную компанию. После этого он лично отправился на Кадьяк для переговоров непосредственно с самим Барановым. В начале марта 1792 г. он вместе со своим доверенным промышленным Михаилом Чернышевым прибывает в Павловскую Гавань. Здесь они обращаются к Александру Андреевичу, а в его лице и ко всей шелиховской компании, с просьбой: "Взойти в защищение, усилием занимать емста, прежде Коновалова примиренные, стеснять и угнетать ему иноверцов недопустить, абы труды, употреблённые на примирение, не остались вотще и народы все Кенайской губы не отторглись … принять нас и аманат с народами преданных в своё покровительство".
        Получив столь недвусмысленное предложение, Баранов уже не мог не вмешаться в лебедевские распри. Вероятно, буйный Коновалов внушал ему определённые опасения, особенно накануне весеннего промысла, а Коломин представлялся более удобной фигурой в качестве соседа и начальника артели конкурентов. Были у Баранова и некоторые права для того, чтобы вмешаться во внутренние дела лебедевской компании. Основанием тому служило составленное в 1786 г. "Письмо господина Лебедева о вверении всей компании в опеку", согласно которому Шелихов мог в случае необходимости распоряжаться лебедевскими промышленными, как своими собственными, тем более, что он был компаньоном в снаряжении экспедиции "Св. Георгия" (Шелихов имел 13 паев, а Лебедев-Ласточкин 37 при общем числе в 90 паев).
        Обстоятельства сговора Коломина с Барановым и последующего смещения Коновалова окутаны таинственностью. Так Коломин, пометил своё обращение к Баранову с просьбой о защите датой 11 марта 1792 г. Сам он, судя по всему, находился в это время уже на Кадьяке. Но по сведениям А. С. Полонского, Коновалов был схвачен уже 4 марта, а
20 марта его вывезли из Николаевской крепости на Кадьяк. Не исключено, что Баранов действовал параллельно с усилиями Коломина, не ставя его об этом в известность. Начав с поездки Кухтырева, он мог вступить в контакт с рядом недовольных своим передовщиком коноваловцев, побуждая их произвести переворот. Возможно, что и жалобы Коломина писаны были уже задним числом на Кадьяке. "Возмущение (против Коновалова) произошло по наущению Голиковской компании для подрыва Лебедевской, потому что и донос зачинщику Коломину писал, по приказанию Баранова, служитель его Бутковский".
        Так или иначе, но 4 марта 1792 г. в Николаевской крепости "бывшие у судна 20 человек рабочих" схватили Григория Коновалова и заковали его в кандалы. Прочие промышленные и союзные кенайцы "с удивлением смотрели на происходившее, но не вступались; последние по крайней мере кормили арестанта ракушками, чем, может быть, спасли его от голодной смерти". Вполне вероятно, что к свержению передовщика приложил немалые усилия один из его ближайших соратников - Амос Никанорович Балушин. Не случайно именно он занял пост главы артели после падения Коновалов. Кроме того в письме от 27 марта 1792 г. Малахов сообщает, что "сего марта 20 числа к нам в артель самого Кановалова привезли в байдаре скованова руки и ноги скованы. Ныне у них выбраной передовщик Амос Балушин, приежал сам … просил нас, чтоб принять Кановалова и выслать в гавань … в Охотцк на нашем судне, на что я ему отказал … сказал ему, буде вам надо, сами ево везите, а я неприемлюсь … а за какие дела ево сковали и высылают увидите сами ясно, когда к вам ево привезут, а я слышал якобы Канавалов зашиб человека досмерти своей конпании". Возможно, это глухо
упомянутое убийство и послужило толчком для бунта и смещения буйного передовщика собственными же людьми.
        Коновалов был вывезен на Кадьяк, откуда в мае 1792 г. его выслали в Охотск на судне "св.Михаил" под присмотром Деларова. События эти вызвали бурные объяснения между Шелиховым и Лебедевым-Ласточкиным. Коновалову, после долгого разбирательства в Охотске и Иркутске, все же удалось оправдаться. Он опровергал показания Коломина, прибегнувшего в помощи конкурентов, а всю вину за случившиеся беспорядки приписывал "буйству и развращенности промышленных или части из них", не скупясь при этом на обвинения в адрес Баранова. В конечном итоге было достигнуто соглашение о возвращении Коновалова в Америку и посредничестве архимандрита Иоасафа, которому поручалось на месте разобраться в запутанных причинах распри, выяснить истинную степень виновности ее участников и, в зависимости от результатов расследования, либо допустить возвращение Коновалова к прежней должности, либо "оставить ему на волю искать другого себе упражнения". Однако принято это решение было только в 1794 г.
        Баранов обманулся, полагая, будто с высылкой Коновалова ему удастся полностью обезопасить себя от возможных происков со стороны лебедевцев. Напрасны были его надежды поставить их деятельность полностью под свой контроль, как обещал ему отчаявшийся Коломин. Напротив, только теперь, избавившись от склочного и властолюбивого передовщика, лебедевцы оказались способны объединить свои усилия в борьбе против конкурентов. Их, несомненно, встревожили и напугали проявленные Барановым энергия и решимость. Они вовсе не желали, избавившись от Коновалова с его тиранскими замашками, оказаться в подчинении у властного правителя. Тем более, что ныне они располагали гораздо большими силами для сопротивления. Занявший место высланного передовщика "Св. Георгия" Балушин нашёл себе достойного сподвижника и единомышленника в лице Степана Кузьмича Зайкова, прибывшего в Кенайский залив на лебедевском судне "Св. Иоанн Богослов". Примкнул к ним и Петр Коломин. Этим он, возможно, желал загладить перед хозяевами свою вину вынужденного соглашения с конкурентами.
        Образовавшийся триумвират действовал напористо и энергично. Вскоре Баранов уже сообщал Шелихову, что лебедевцы, "соединясь двумя судами, "Иоанном" и "Георгием", поставили себе за правило причинять нашей компании вред и вытеснять нас отовсюду начали, сначала по Кинайской губе Качикматскую бухту себе присвоили и поселили тут многочисленную артель, и нас лисей промысел производить не допустили … и жителей тоя себе в совершенное рабство прибрали и с нами иметь собщение воспретили". Разом были нарушены и права шелиховцев, как старожилов Кеная, и соглашение марта 1792 г. между Коломиным и Барановым.
        Затем лебедевские старшины составили и прислали на Кадьяк настоящий ультиматум: "За подписанием передовщиков Коломина, Балушина и мореходов Зайкова и … указное повеление … что и вся Кинайская губа им принадлежит, артель оттуда удалить и партии в промысел посылать воспрещали, также и в Чугацкой губе иметь занятие и дело не дозволяли". Захватывая богатые промысловые угодья в заливе, лебедевская компания делала рывок, пытаясь не только изгнать шелиховцев из Кенайского залива, но и отрезать им путь далее на юг. Присланный с этим указным повелением лебедевский промышленный Галактионов, как по пути, так и на самом Кадьяке вёл активную пропаганду - "развращал" шелиховских работных, пытаясь запугать их. Он предостерегал, чтобы "в Чугацкую губу ехать никто не осмелился, представляя, что там не допустят они помещаться и производить постройку судна; и уже все кормовые места заняты ими, уговаривал в том же и аглицких матрозов (на шелиховской службе), што там они помрут с голоду". Особенно рассчитывал Галактионов на возможность переманить на сторону лебедевцев англичан-кораблестроителей во главе с Яковом
Егоровичем Шильцем. Он был наслышан о неладах его с Барановым, однако британцы так и не поддались на эти уговоры.
        В то же время Баранову стало известно, что шесть байдар лебедевцев во главе с Балушиным и Коломиным ожидают только возвращения Галактионова, чтобы "напасть на кинайскую артель, вытеснить людей наших на Кадьяк и иноверцов аляксинских и кинайских, тут находящихся, себе в зависимость присвоить". Эти ценные и тревожные сведения были получены от индейцев, сопровождавших лебедевского посланника. Неясно, заставили их разговориться хитростью, или же они сами добровольно сообщили Баранову о этих воинственных замыслах. В любом случае лебедевские передовщики и мореходы так и не дождались возвращения Галактионова. Их посланец вместе со своими бумагами и списком "вредных против нашей компании лебедевских людей" был взят под стражу и вскоре выслан в Охотск.
        Тогда разъярённые лебедевцы открыли в Кенайском заливе настоящие военные действия. Весной 1793 г. к Александровской крепости прибыли на шести байдарах 60 вооружённых лебедевских промышленных и союзных воинов-танайна. Они сразу "начали уже поступать неприятельски". Василий Малахов был осаждён и над его людьми нависла такая же опасность, как недавно над партией Коломина. Шелиховская артель во главе с Котельниковым была перехвачена осаждающими. Всех её членов ограбили, избили, "изувечили и кои не могли спастись бехством, перевязав, побросали в байдары и увезли с собой". В случае падения Александровской крепости шелиховцы оказались бы полностью вытеснены из Кенайского залива. Индейцы (по крайней мере часть из них) охотно поддерживали лебедевцев в этом предприятии - то была для них месть за набеги кадьякцев шелиховских артелей, которые учинялись ими ещё в правление Деларова. Однако Малахову удалось отстоять форт, хотя лебедевцы грабили дружественных шелиховцам индейцев и не раз провоцировали осаждённых на необдуманные действия, чтобы иметь возможность обвинить их в развязывании вооружённого конфликта.
        Ещё тревожнее были вести о действиях Амоса Балушина. С сентября 1792 г. по январь
1793 г. он разъезжал в Чугацком заливе по следам недавних поездок самого Баранова и в уже "замиренных" шелиховцами селениях требовал от эскимосов "других аманатов" для себя. Чугачи отказывались, поскольку уже выдали заложников Баранову. По сути то была попытка "переоформить" зависимость аборигенов в свою пользу - как то уже пробовал проделать с коломинцами Григорий Коновалов. Частично Балушину это удалось: он оставил зимовать среди чугачей трёх своих людей и эскимосы приняли их, не видя особой разницы между различными группировками заморских белых людей. Любопытно отметить, что в "незамиренные" посёлки Балушин показываться не решался, особенно после того, как тамошние чугачи "несколько его постращали", о чём с нескрываемым удовлетворением сообщает в своём письме Баранов.
        Зато с "замиренными" аборигенами лебедевцы вскоре совершенно перестали церемониться. Весной 1793 г. они захватили и увезли с собой 15 чугачей из шелиховской промысловой артели, а затем практически поголовно вывезли на свою базу два эскимосских селения. База эта располагалась в Чугацком заливе на Грековском острове. Имя своё он получил от прежнего правителя шелиховских колоний Евстрата Деларова, которого и русские и туземцы зачастую назвали просто "Греком". Обосновавшись на месте его прежнего зимовья и "поправя старое строение", лебедевцы "отабарились, держа тех чугачей жен и детей под стражею, разъезжали с мущинами склонять других жил обитателей, но в том удачи им было мало, где разве нечаянно найти и напасть удавалось, тех захватывали". Так лебедевцы восполняли себе нехватку рабочих рук. Баранов не раз через мореходов требовал освободить "своих" чугачей, поскольку действия лебедевцев ущемляли его собственные интересы и подрывали его престиж. Он просил "хотя бы одно жило распустить для помощи при постройке в кормах", но в ответ получал "одно только ругательство".На "северной стороне от Аляксы" в
том же духе орудовала лебедевская артель во главе с иркутским мещанином Александром Ивановым.
        Ответные действия шелиховцев особого успеха не имели. Задуманный Барановым план захвата на Грековском острове зловредного Амоса Балушина провалился из-за двойной игры, которую повёл штурман Измайлов. По словам раздражённого Александра Андреевича, "господин Измайлов прикидывался во все стороны", постоянно поддерживал связь с Балушиным, часто встречался с ним, извещая о всех новостях. Когда англичанин Шильц готов был уже захватить лебедевского передовщика, штурман отговорил его от этой затеи, говоря: "Не наше дело мешаться в такие дела, а пусть сам правитель приедет". В итоге Шильц ограничился лишь тем, что мягко заметил Балушину: "Сколько приятна правительству тишина и спокойствие". На это лебедевский передовщик никак не отозвался и продолжал "единственно по своему поступать буйству".
        После этого Баранов решил лично возглавить поход против Грековского острова. Однако, прибыв на место, он нашёл лебедевцев готовыми к обороне, а своих людей "разтроенных, с холодностию моим повинующихся приказаниям". Предупреждённые заранее, возможно тем же Измайловым, лебедевцы встретили отряд Баранова "выставленными из бойниц пушками … приготовясь защищаться, все были вооружены … не принимали никаких предложений, ругались толко, каждый сколко мог блевать". Александр Андреевич пытался повторить трюк, столь удавшийся ему в деле Коновалова, и заявил, будто имеет "секретные постановления государственной важности", дающие ему право творить здесь суд и расправу. Однако, пишет он, в ответ на это заявление из-за частокола прокричали, "чтоб я моими бумагами подчищал себе задницу всеми и что они на всё плюют, смотреть не хотят и к себе не впустят". Ему пришлось убираться несолоно хлебавши и он "едва мог удержать себя в пределах терпеливости".
        Тесня шелиховцев в заливах, лебедевцы расширяли сферу своего влияния и на материке. В декабре 1792 - апреле 1793 гг. Василий Иванов совершает свой легендарный поход вглубь Аляски, добравшись до устья Квихпаха. Весной 1793 г. лебедевцы проникают к берегам Кускоквима, оставив среди здешних эскимосов долгую и недобрую память о военном хозяйничанье касяков. Ими были основаны поселения на Туюнаке и на озере Илямна. При этом вновь не были приняты в расчёт права первооткрывателей- шелиховцев - ведь ещё в 1792 г. на Илямне побывал Демид Куликалов, водрузивший там деревянный крест. В 1796 г. наблюдательный штурманский ученик Филипп Кашеваров дал живую зарисовку этого лебедевского заселения: "Мы нашли в той артели около 15-ти человек исправных русских и камчадалов. У них земляная с прислугами казарма, обнесено тыном … У ворот стоял с обнаженною саблею чесовой. Байдарщиком в ней был руской Такмаков. Но хотя у них и была общественная казарма, но в ней жило мало руских. Надо думать, блохи их безпокоили. Притом же у всех у них были жоны и дети, почти у каждого. Внутри крепости поделаны из лубьев барабарки, в
коих они и жили". На острове Тхалка в заливе Нучек лебедевцы основали крепость Константина и Елены (Константиновский редут), что ещё более упрочило их присутствие в стране чугачей.
        В противовес соперникам, Баранов занял Воскресенскую бухту, лежавшую на пути из Кенайского залива в Чугацкий и заложил Воскресенский редут. Дело шло успешно, несмотря на помехи со стороны лебедевцев. У Баранова пока не хватало сил для открытой борьбы с конкурентами, что наглядно показал провал похода на Грековский остров. Поэтому он, возможно, прибегал в этой борьбе к иным средствам, играя на вражде между лебедевцами и пострадавшими от них группами чугачей. По крайней мере, именно в июле 1793 г. чугачи совершили нападение на Грековский остров, перебив десяток человек из лебедевской артели. Год спустя Семён Зайков жаловался архимандриту Иоасафу, что одна из его артелей была истреблена чугачами по наущению Баранова.
        Не менее активно действовали лебедевцы и в 1794 г. Партия Егора Пуртова и Демида Куликалова, выступившая на промысел 22 мая, была встречена на своём пути посланцем лебедевцев. Он передал им письмо Коломина и Балушина, "в коем приписывают, чтоб не приставали в их занятиях и прочее … стараясь воспретить путь нашего следования и устращивали, что нас не пропустят". Впрочем, такое недружелюбие отнюдь не помешало тем же Коломину и Балушину по возвращению Пуртова из его похода в Якутат прислать к нему нового гонца, Самойлова. Он "просил чтоб дать им знание, которых жил и тайонов колюжских народов взяты нами аманаты". Пуртов предпочёл сведения эти Самойлову дать, хотя в памяти свеж ещё был пример действий Балушина в "замирённых" чугачских жилах. Возможно, шелиховцы просто не хотели обострять отношений с опасными противниками и тем самым осложнять себе обратный путь на Кадьяк.
        В ноябре 1794 г. лебедевцы, продолжая свои набеги, обратили внимание на ново-построенный шелиховский редут в Чугацком заливе, где на зимовку было оставлено семеро русских и артель кадьякцев. С тех пор зимовщикам постоянно приходилось быть настороже. Один из кадьякцев, захваченный Балушиным, был избит, ограблен и до 29 марта 1795 г. содержался лебедевцами под стражей. Подобными действиями Амос Никанорович стремился помешать упрочению позиций соперников в богатых промысловых угодьях Чугацкого залива. И отчасти это ему удавалось.
        Между тем 24 сентября 1794 г. в Павловскую Гавань прибыл галиот "Три Иерарха". Среди пассажиров судна находились архимандрит Иоасаф, имевший особое поручение от Шелихова и Лебедева-Ласточкина, а также оправданый Григорий Коновалов, которого то поручение напрямую касалось. С этим же судном пришло письмо от охотского коменданта Коха к Зайкову с порицанием его деятельности.*(3) Противостояние компаний выходило на новый уровень.
        Баранов же получил от Шелихова письмо с сообщением о новых проявлениях двуличности штурмана Измайлова. После заигрываний с лебедевцами, он будто бы пожелал "перейти в Кисилевскую компанию, с которой он, как видно, и съякшился". Проявилось это в том, что вместо своих, шелиховских, промышленных, он перевёз на Прибылова острова
25 работников компании Кисилева, которые дали ему взятку в 200 котиковых шкур.
        Тем временем лебедевцы, с возвращением реабилитированного Коновалова, вновь погрязли во внутренних распрях. Архимандриту Иоасафу так и не удалось отделить среди них правых от виноватых. В мае 1795 г. он писал Шелихову: "Апреля 20-го приехал сюда в гавань (на Кадьяк) лебедевский передовщик Коломин и слышно ево вышлют в Охотск, а маия 5-го и Балушин приехал, слышно по ордеру комендантскому вышлется в Охотск же … а поступки Коновалова ежели и были нехороши, то не с промышленными, а с Коломиным, но тот и сам стоит тово, чтоб с ним так или ещё хуже поступать".
        Впрочем, Александр Андреевич отнюдь не бездействовал, хотя и двигался к своей цели окольными путями. Зная, что отношения лебедевцев с аборигенами зачастую оставляют желать лучшего, он всеми силами старался упрочить своё влияние на эскимосов и индейцев, представляя шелиховскую компанию с наиболее выгодной стороны. Опережая соперников, он основывает новое заселение в Чугацком заливе. Местным влиятельным вождям преподносились подарки; аборигенов приглашали на русские празднества с угощением и плясками, сулили им защиту от лебедевских набегов. Всё это повышало престиж шелиховцев и лично Баранова. Результаты подобной политики не заставляли себя долго ждать. Туземцы покидали лебедевцев, всё более подпадая под влияние их конкурентов.
        Баранов, в отличие от прямолинейных своих соперников, действовал гораздо тоньше, не считая грубую силу универсальным средством для привлечения аборигенов на свою сторону. Он, конечно, брал аманатов, но он не сгонял силой в свой лагерь всех поголовно туземных женщин и детей из нескольких селений разом, как то проделали лебедевские "горлохваты" на Грековском острове. Никогда особо не афишируя свою деятельность, Александр Андреевич сумел к середине 1790-х гг. добиться прочного влияния на многие группы кенайцев и чугачей. Индейцы и эскимосы видели в Баранове сильную личность, уважали и побаивались его, соответственно перенося это отношение и на его людей, на шелиховскую компанию в целом.
        Успехи лебедевцев на этом поприще были, судя по всему, гораздо скромнее, хотя им и удалось установить тесные связи с отдельными локальными группами танайна, проживавшими вблизи их заселений. Но в большинстве случаев, особенно в отношении чугачей, они упорно предпочитали делать ставку на грубую силу. Это нередко приводило к трагическим результатам. Всем этим ловко пользовался Баранов, наглядно демонстрируя аборигенам преимущества своей системы перед лебедевскими порядками, предлагая им сделать выбор. В конечном счёте именно копья и дубинки туземных воинов решили долгое соперничество компаний в пользу шелиховцев. Индейцы и эскимосы выступили тут в роли третьей силы, втянутой в затянувшийся конфликт и объективно сыгравшей на руку одной из конфликтующих сторон.
        Пока ещё нельзя с твёрдой уверенностью заявить, что Баранов напрямую подстрекал кенайцев и чугачей к нападениям на своих конкурентов, хотя сами конкуренты обвиняли его именно в этом. Сам Александр Андреевич был человеком жёстким и решительным. Учитывая это, а также то, что сам ход событий определённо складывался в пользу шелиховцев, можно сделать вывод: если Баранов и не приложил непосредственно своих рук к разгрому лебедевских артелей, то уж во всяком случае он умело и энергично воспользовался этим чтобы коренным образом изменить ситуацию в свою пользу. Кенайцы и чугачи не видели поначалу разницы между лебедевцами и шелеховцами, которые поочерёдно требовали у них аманатов. Однако со временем, благодаря постоянным контактам они стали считать себя приверженцами шелиховцев или лебедевцев. Эти их чувства к тому же подкреплялись родственными связями с русскими промышленными и выдачей аманатов. В итоге конкуренция русских торгово-промысловых компаний стала также и войной между их туземными союзниками.
        Первое крупное столкновение лебедевцев с чугачами относится к июлю 1793 г., когда воинственные эскимосы атаковали базу на Грековом острове, убив 10 промышленных. Несомненно, они стремились освободить заложников, которых содержал тут под стражей Балушин. Стоит отметить, что Баранов получил известие об этом непосредственно "чрез Чугач", возможно даже и от самих участников нападения.
        В 1795 г., согласно сообщению самого Лебедева-Ласточкина, Баранов во главе своих людей лично атаковал Константиновскую крепость и разграбил её. При этом было зарезано 10 промышленных, оказавших сопротивление нападающим. Известные документы шелиховской компании, охотно и в деталях перечисляющие бесчинства лебедевцев, молчат об этом набеге. В связи с этим нелишним будет отметить, что история противостояния компаний вообще известна нам в основном со слов победителей.
        В июне 1795 г. Баранов, прибыв в Кенайский залив, узнал, что индейцы-атна перебили в верховьях Медной реки 13 лебедевских промышленных. Их предводитель, передовщик Пётр Самойлов, был замучен до смерти. О личности передовщика вполне даёт представление рассказ о том, как он приказал расправиться с индейцем, случайно уронившим в реку его медную табакерку: "Раскачайте-ка его, братцы, да киньте на быстрину: пусть поищет мою табакерку", - скомандовал Самойлов и дикарь погиб в реке". С такими привычками немудрено было нажить себе врагов даже среди наиболее дружественно настроенных к лебедевцам индейцев.
        По сохранившимся сведениям, поздней осенью 1794 г. Самойлов проник в земли верховых атна (русские называли их гольцанами или кольчанами), захватил в аманаты местных женщин, ограбил мужчин, выгнав их на мороз без охотничьего снаряжения и тёплой одежды и вообще "наделал много пакости". Любопытные сведения о гибели артели Самойлова сохранились в индейских преданиях. По легенде, записанной среди верхних атна, русские прибыли в их страну в сопровождении кенайского проводника и переводчика по имени К"юкет Та (Отец Что-то Купившего). Этот кенаец вёл двойную игру - неверно переводил во время переговоров, накаляя тем самым обстановку, ссоря пришельцев с туземцами, а под конец откровенно вступил в сговор с атна, давая им советы относительно того, как лучше избавиться от его русских спутников. Сами русские вели себя грубо и высекли кнутом местного вождя Йалниил Та, чьи речи толмач переводил им намеренно неверно. Затем лебедевцы "вошли в дом вождя. "Вы немедленно уходите", - сказали они людям. Они взяли у них (мужчин-атна) все луки и копья, что они имели. Они взяли их копья. Они выгнали их так, что они могли
замёрзнуть, эти мужчины. Только женщин они взяли, именно женщин. Они взяли старух, взяли, как рабынь. Они прогнали только мужчин". Слова индейского предания подтверждает и лейтенант флота Григорий Иванович Давыдов. Он писал, что промышленные вызвали возмущение медновцев, отнимая у них меха и женщин. Из письма Баранова известно, что вместе с женщинами в заложники было взято и несколько детей. Затем русские перебили собак в стойбище и велели своим пленницам выдубить их шкуры. У атна существовало табу на работу с собачьими шкурами, но лебедевцы вынудили индеанок нарушить этот запрет.
        Тем временем мужчины захваченного стойбища объединились с воинами других общин и стали готовиться к войне. Хитрый К"юкет Та предостерегал их от преждевременного выступления, обещая свою помощь: "Это будет трудное мясо. Вы должны ждать!" Он сговорился с женщинами-заложницами и те испортили русские ружья. После этого кенаец тайком передал воинам атна отнятые у них русскими копья, оказал помощь во время ночного нападения на лагерь и во время преследования уцелевших. В итоге все русские были перебиты, а их коварный спутник получил от атна подарки. "То хорошо, что вы сделали это", - сказал он им на прощание.
        Согласно индейским преданиям, тела всех убитых были сожжены. По сведениям же русских источников, лебедевский передовщик был захвачен живым и умер под пытками. "Смерть ужасная, вначале выкололи глаза, потом всячески тиранили, потом удавили и бросили в реку", - сообщает лебедевский мореход Зайков. Баранов узнал об этом в июне, будучи в Кенайском заливе, а позднее ему удалось получить уточнённые сведения и "точность этих показаний подтверждалась тем, что те же самые медновцы и кольчане приходили к Баранову и приносили промысла для промена, и вообще показывали дружеское расположение к русским" (точнее, к шелиховцам).
        Конечно, нельзя со всей определённостью заявить, что проводник-кенаец был специально подослан шелиховцами, чтобы погубить лебедевскую партию. Индеец вполне мог действовать, исходя из личных побуждений (достаточно припомнить эпизод с табакеркой). В более поздней истории Русской Америки известны случаи, когда проводники русских экспедиций намеренно подстрекали племена глубинных районов напасть на своих спутников только потому, что желали сохранить за собой все выгоды положения посредников при торговле между этими племенами и русскими. Но, в любом случае, несомненно одно - К"юкет Та изначально прилагал все усилия к тому, чтобы поссорить лебедевцев с атна и разжечь между ними смертельную вражду. Стоит также отметить и то "дружеское расположение", с каким атна приходили к шелиховским торговым постам, ничуть не страшась кары за убийство русских. Видимо, разница между лебевцами и шелиховцами им была уже достаточно хорошо известна. Именно шелиховцам была в первую очередь на руку гибель Самойлова - это лишало их конкурентов возможности расширять сферу деятельности за счёт внутриматериковых районов.
        Могущество лебедевской компании стремительно клонилось к упадку. В июне 1797 г. атна истребили ещё одну артель лебедевцев, пытавшихся на этот раз обосноваться в устье Медной реки. Это окончательно пресекло всякие их попытки действовать в этом направлении. Весьма неуютно чуствовал себя и Коновалов, находившийся на Нучеке в окружении враждебных чугачей. Когда летом 1797 г. туда прибыл Баранов, то он стал свидетелем отъезда Коновалова. Видя своё "безсилие … и ненависть туземцов", буйный передовщик в сопровождении всего 19 человек в начале июля окончательно покинул американские колонии, уйдя на "Св. Георгии" в Охотск. Немалая часть лебедевских промышленных при этом предпочла перейти на службу к своим более удачливым конкурентам.
        Остававшиеся ещё в Америке лебедевцы пытались продержаться, но соотношение сил было уже не в их пользу. И они это понимали вполне отчётливо. Не случайно последние их "антишелиховские" действия выглядят столь жалко на фоне былых подвигов. Те, кто преодолевал нехоженые дебри, покорял воинственные племена и спорил за господство на Аляске, ныне были в состоянии лишь строить мелкие пакости и топтать соседские огороды. Именно такой мелочной травлей выжили лебедевцы три семьи шелиховских посельщиков из Кенайского залива летом 1797 г. Как сообщает Баранов, они делали поселенцам "разные препятствия в обзаведениях и в опытах посевов и огородных овощах, мешали всяким бесчестным образом, мяли растимое и пакостили, наконец, ещё от речки, коя была тут под ними, отрезали, заняв собою". Но то была уже агония. Последний удар лебедевцам нанесли индейцы.
        Лишившись выхода в Чугацкий залив и не имея подвоза товаров из Охотска, лебедевцы, похоже, начали пополнять свои запасы пушнины обыкновенным грабежом окрестных кенайских стойбищ. В итоге в марте-апреле 1798 г. "кинайские народы от жестокостей их збунтовались". Артель Токмакова на Илямне и посёлок в бухте Туюнак были вырезаны поголовно - погибло "21 или ещо чтобы не более из богословской компании", не считая служивших у них туземцев. Степан Зайков оказался осаждён в Николаевской крепости. Индейцы готовились уже поджечь укрепления, когда вдруг, в самый последний момент, удивительно вовремя явился на выручку шелиховец Василий Малахов с хорошо вооружённым отрядом. Спасённый Зайков тотчас объявил о своём намерении выйти с партией в Охотск, уступив гавань и заселение своему спасителю. На редкость своевременный приход Малахова и поспешная передача ему Зайковым крепости выглядят слишком счастливым совпадением, чтобы быть просто случайностью. Стоит учесть и то, что Баранов ожидал ухода Зайкова с нескрываемым нетерпением. Он вполне мог решить "поторопить" партию Зайкова с помощью враждебных ему кенайцев,
возложив эту задачу на Василия Малахова.*(4)
        Зайков и с ним 13 человек покинули Кенайский залив в мае 1798 г. Его "Иоанн Богослов", отремонтированный с помощью шелиховцев, оказался единственным лебедевским судном, вернувшимся из Америки в Охотск. "Св. Георгий" по своей ветхости был брошен Коноваловым в Нижне-Камчатске. Из более, чем 200 промышленных в Россию вернулось не более 80. Супруга главы компании, Анна Лебедева-Ласточкина, сообщала, что в Америке погибло 150 её работных людей.
        После ухода лебедевцев Баранову досталось нелёгкое наследство - в стране кенайцев полыхала война. Поражение лебедевцев и гибель части из них не могло не затронуть тех индейцев, что были связаны с ними родством и торговлей и выступали на их стороне в боях. Неизбежно должно было произойти столкновение их с группами "шелиховской ориентации". Война, усугублённая кровной местью, долго не утихала. Баранов и Малахов расценивали действия бывших лебедевских союзников, как "бунт". Фёдору Острогину и Василию Малахову приходилось нелегко. Трижды "открывался заговор на истребление во всех тамо в занятиях обитающих русских наших с кадьякцами во услугах находящихся". Под угрозой оказались занятые шелиховцами лебедевские поселения. Волнения продолжались и в 1799 г. одним из предводителей враждебных кенайцев был тойон из селения близ Александровской крепости, которое русские называли Иванушкиным жилом. Собрав воинов из окрестных стойбищ, этот вождь намеревался разгромить русское заселение и уже назначил дату общего нападения на форт - 29 июня 1799 г. Крепость спасла случайность: "В самой тот день поутру приказал
Малахов очистить старые заряды выстрелами их тяжкой и лехкой артилерии в честь высочайшаго тезоимянитства его императорскаго величества. И тогда услышали (кенайцы) пушечные и ружейные выстрелы (и) сочли, что Малахов узнал их намерение, а потому и оставили (его) до удобнаго времени". Тотчас вслед за тем дружественно расположенный индеец раскрыл русским тайну заговора. Призвав к себе мятежного вождя, Малахов допросил его, добился признания и выдачи имён сообщников, после чего заковал пленника в кандалы и выслал его на Кадьяк. Вожди, не участвовавшие в заговоре, радовались падению влиятельного соперника и даже просили русских "отделить его навсегда от места пребываний".
        Шелиховскую артель на Илямне вскоре постигла судьба предшествовавшей ей лебедевской. Да и сам Баранов, побывав в Кенайском заливе в июле 1799 г., обнаружил, что там "осталось ещё много по отдаленным местам вкоренившихся к варварству и грабежу склонностей, удачею окураженных". Однако стычки в кенайских лесах уже не могли изменить главного - шелиховская компания избавилась от опасного конкурента и теперь являлась единственной и полновластной хозяйкой богатств юго-восточной Аляски, что и получило официальное подтверждение при создании в 1799 г. на её базе новой, обладающей государственными привилегиями, монопольной "Российско-Американской компании".
        Взаимоотношения с другим кокурентом, компанией иркутян Киселёвых, были более цивилизовнные и даже не исключали взаимопомощи. Например в 1797г., когда умер штурман Кожевин с киселевского "св.Зосимы и Савватия", а экипаж заблудился и выбросился на остров Афогнак. На просьбу приказчика Василия Кожина ссудить морехода, Баранов не смог предложить ему никого, кроме "учащегося навигации служителя Филиппа Кашеварова". Но невысоко оценивая его мореходные навыки, внёс в текст договора особый пункт: "Ежели случится в мореплавании с тем Кашеваровым несчасное приключение и на Лисью гряду не попадёт, в том нам на вас г. Баранов, ни на него, Кашеварова, не претендовать и ничего никогда не искать". Кашеваров не подвёл своего учителя, капитана Шильца, и привёл "Зосиму и Савватия" прямиком на Уналашку, честно заработав обещанные 200 руб.
        Кстати, эта помощь в последствии аукнулась Александру Андреевичу. Т.к. это судно прибыло в Америку до принятия монопольных привилегий РАК, правитель был неправомочен ни удалить киселевцев с Уналашки, ни подчинить их себе. Ларионов, управляющий Уналашкинским отделом, жаловался Баранову на Кожина: "Он своими распутствами и глупыми приказами по своим жилам (селениям алеутов- А.Б.) делает мне величайшие расстройства". Особенно раздражало его отношение Кожина к алеутам, которые жили у него "вольно". Лишь в 1803г. "св.Зосима и Савватий" возвратился в Охотск. С его отбытием завершилась эпопея частных компаний и все промыслы и управление окончательно перешли под полный контроль РАК.
1*Эта глава написана по материалам работы А.Зорина "Соперничество торгово-промысловых компаний в Русской Америке"

2*. …Доклад барона уточняют и дополняют материалы Нижегородского архива, где сохранились документы, относящиеся к заведённому на Лебедева-Ласточкина уголовному делу. Выясняется, что семинарист риторского класса, происходивший из семьи потомственных священнослужителей, Павел Ласточкин действительно квартировал в Нижнем Новгороде у вдовы капральши (а не генеральши!) Авдотьи Сорокиной. В мае
1762 г., вернувшись из поездки к родителям своего товарища Ивана Березовского, Ласточкин обнаружил в доме Сорокиной весёлую компанию во главе с племянницей своей домохозяйки, солдатской жёнкой Лукерьей Марковой. Самой капральши на месте не оказалось и, по словам Лукерьи, она уехала в деревню Ляхву собирать долги. Однако спустя три-четыре дня вслед за хозяйкой исчезла и Лукерья, прихватив заодно и кафтан квартиранта. А затем в подвале дома обнаружился (то ли самим Ласточкиным, то ли вызванными им полицейскими чинами) труп задушенной Авдотьи Сорокиной. Полицейские арестовали Ласточкина, а через неделю в их руки попала и Маркова. Лукерья на первом же допросе призналась, что задушила свою тётку ещё 21 мая, а Ласточкина объявила своим соучастником. Напрасно семинарист доказывал, что в тот день он вообще отсутствовал в городе - Маркова изменила показания и стала утверждать, будто совершила убийство уже после его возвращения. Просидев в заключении почти год и потеряв надежду добиться правды законным порядком, Ласточкин решился бежать. В апреле 1763 г. он перебил ножные кандалы зубилом, которое передал ему
Березовский, и ночью бежал, найдя укрытие в поместье титулярного советника А. Т. Бабкина, доброго знакомого его старшего брата. Вот тогда и началась новая жизнь беглого семинариста. Приняв имя Михайлы Лебедева, он записался в дворовые люди Бабкина и через два года стал его управляющим. Весной
1766 г. он отправился в Петербург вместе с сыном своего благодетеля, Петром, который поступил на службу в Измайловский полк. Здесь ему оформили вольную и теперь на руках беглеца имелись законным образом выправленные документы. С ними он и отправился в Москву, а потом и в Якутск, где записался в купеческое сословие.
        Дела его идут неплохо, но, когда новоиспечённый якутский купец посещает Москву, его там опознаёт некий канцелярист Семен Лазарев, служивший прежде в Нижнем. В результате "Михайло Лебедев", закованный в ручные и ножные кандалы, высылается в Нижний Новгород.

3* Иван Гаврилович Кох к тому времени несколько лет находился на жаловании у Шелихова. Он собирался в отставку и твёрдо рассчитывал на тёплое местечко в правлении Компании.

4* Это вполне вероятно. По такому же сценарию были "куплены" Астория и Кутене-хаус в 1813г. И, если действия британского флота против бостонской Астории были инициативой канадской Северо-Западной компании, то блокада Кутене-хаус несомненно спровоцирована Барановым. Гибель в зал. Себальос асторовского "Тонкина" так же, по сценарию, очень напоминает уничтожение партии Самойлова.
        Глава 6
        Добрыя компанионы*(1)
        Надежда Алексеевна Шелихова была хороша собой. Тёмные, почти без проседи волосы; ясные, чёрные глаза; округлое симпатичное лицо, мягкий подбородок. И не скажешь что этой женщине уже за 40, и что родила она 11 детей и похоронила 5, проделала вместе с мужем путешествие, которое не всякий мужик выдержит, и с неженской хваткой управлялась с хозяйством.
        Когда Шелихов отсутствовал, обычной практикой являлись отчёты его доверенных лиц перед хозяйкой. Ещё при жизни супруга она сумела наладить свои собственные отношения со многими людьми, связанными с операциями Шелихова и пользовалась у них немалым уважением. Зачастую сама проводила деловые переговоры от имени мужа. "… вторитет её весьма велик. Служащие компании повинуются ей, а высшие чиновникм, включая сюда и самого генерал-губернатора, внимательно выслушивают…. Надежда Алексеевна весьма успешно возмещает недостаток образования своими решительностью, жёсткостью и женским обаянием".
        Уже одного этого было бы достаточно, чтобы считать Надежду Алексеевну одной из самых замечательных женщин своего времени. Но в историю она вошла, как тёща трёх людей, которые привели под российское подданство земли размером с Европу до Урала и заложивших основу нашего государства (почему-то во многих исторических книгах и даже в учебниках Агафью ван-Майер считают дочерью, а не племянницей Григория Ивановича Шелихова)
        После смерти Григория Ивановича его приказчики, в большинстве своём, выразили готовность верой и правдой служить его вдове. У людей из окружения именитого рыльского гражданина не возникало сомнения в законности наследования Натальей Алексеевной всего состояния покойного.
        Беда в том, что Шелихов был человеком очень осторожным и подозрительным, и все нити управления делами, как явные, так и тайные, держал в своих руках. Никто из многочисленных помощников, даже ближайшие родственники, не имели полной картины его деятельности. Правда Наталья Алексеевна утверждала, что способна управлять делами покойного мужа, которые ей известны благодаря долговременной ее "с покойным в супружестве жизни сколько и по наставлениям его во время болезни". Иркутский городовой магистрат подтверждал её слова. Однако у казенной палаты возникли сомнения, насколько можно доверять Шелиховой.
        Энергичная вдова не смирилась с поражением и, выделив на проталкивание бумаг 10 тыс. рублей, через Николая Николаевича Демидова и Платона Зубова отправила прошение на высочайшее имя. При этом она "заняла очень жёсткую позицию по отношению к г.Голикову, а г.Полевого просто приказала компанейским приказчикам выбросить из конторы… Алексей Евсеевич (Полевой) рассчитывал на помощь дяди, для чего и отправил послание с курьером, но Иван Ларионович согласился с Натальей Алексеевной, что Полевой допускал обман и злоупотребления и также просил не допускать его в контору. Тогда разобиженый приказчик пожаловался в Иркутский верхний надворный суд, где он дал объяснение некоторых конторских дел Григория Ивановича Шелихова и открыл, по случаю взыскания доимки, какой состоит в компании капитал". Ни Голикову, ни Шелиховой такая огласка была ни к чему, поэтому с шантажистом начались переговоры, длившиеся до конца 1795г. Противостояние перешло в позиционную форму. Голикова поддерживал Демидов, а Наталью Алексеевну- весь многочисленный клан Шелиховых, активно задействованный в дела компании: родной брат Григория
Ивановича Василий, двоюродный брат Иван Петрович, племянники Сидор и Семен, зять- Резанов.
        Ван-Майеры демонстративно держались нейтрально. Якоб, вынужденный формально поддерживать клан Шелиховых, также стремился не вмешиваться и большую часть времени проводил в Архангельске, отговариваясь строительством судов и, позже, заботами по Северной экспедиции. Такое положение не могло продолжаться долго. Всегда найдётся кто-то, желающий погреть руки на чужой ссоре. Разногласия между Голиковым, Шелиховым и Полевым стали питательной средой для появления новой компании Основали её богатейшие, в то время в Иркутске семейство Мыльниковых: Николай Прокофьевич, его сыновья Дмитрий, Яков и Михаил и брат Пётр Прокофьевич. Они пригласили к участию в компании нежинского купца Деларова- бывшего правителя американских поселений Северо-Восточной компании, а также иркутского купца Ларионова и семейства Мичуриных и Дудоровских. Купцы задумывали "производить торги и промысел на землях американских, принадлежащих Российскому высочайшему престолу". Кроме торговли и промысла, компаньоны намеревались организовать географические исследования, в том числе "особливо точное исследование Северной Америки, лежащей от мыса
Аляска к Северу и за проливом Беринговым". Для осуществления столь грандиозных для частной купеческо-промысловой компании планов намечалось строительство дополнительной морской верфи.
        Компаньоны решили назвать свое объединение Иркутской коммерческой компанией. Для управления делами в Иркутске учреждалась Главная контора, с подведомственными ей правлениями в Охотске, на Камчатке и иных местах, где компания собиралась осуществлять свою деятельность. Управление делами поручалось "двум хозяевам", выбираемым внутри компании. Все вопросы, связанные с "внешними делами", призвано было решать специально избираемое ответственное лицо.
        Иркутская коммерческая компания стала первой организацией подобного рода со столь значительным числом участников. Это было уже не семейное предприятие, имевшее, по сути дела, единоличное руководство, а компания, в которой проводились выборы ее правления. Иркутские купцы учли опыт прошений Северо-Восточной компании, и вопрос о монополии ими не поднимался.
        Мыльниковым удалось привлечь к сотрудничеству не только Деларова, знакомого с состоянием дел компании Голикова-Шелиховой, но и Полевого. "…если г.Деларов открыто вступил в число компаньонов Иркутской компании, то г.Полевой служил в ней тайно и узнать об этом мне удалось лишь когда 15 февраля сего 1797 г. в Иркутское гильдейское управление поступило сообщение, что г.Полевой представил "всю переднюю половину покоев своего дома и для занятий в оных… конторы… Иркутской коммерческой компании", а будучи конторщиком и бухгалтером в Вашей компании он может использовать свои знания явно не в пользу последней. … Учитывая же сложности в отношениях гг.Голикова и Шелиховой, а также их стремлении своекорыстно решить спорные вопросы, компаньоны Иркутской коммерческой компании, благодаря гг.Полевому и Деларову пребывающие в курсе всех дел, занимают выжидательную позицию".
        Первым решил проявить инициативу Иван Ларионович, понимая, что в одиночку, с помощью одного- двух своих приказчиков, справиться с семьей Шелиховых ему не удастся. "18 июля сего 1797 г. г.Голиков присоединил к компании гг.Мыльниковых свои капиталы, принимая за основу договор от 17 марта 1793 г… Формально же в отчетах зафиксировано объединение Северо-Восточной, Северной и Курильской компаний с компанией иркутских купцов, что и определяется первым параграфом договора: "Совокупляю я Голиков с тою Иркутскою коммерческою компаниею свою половину, что у нас состоит вообще с госпожою Шелиховою с детьми в производство и действие точно на всем том постановлении и правилах, как у нас с покойным Шелиховым в 1793 году марта 17 дня….". … Иван Ларионович, определённо зная о том, что у гг.Шелиховых существует скрытая бухгалтерия, окончательно снял с себя ответственность, назвав лиц, составивших баланс за прошедший 1796 г., а именно Ивана Шелихова и Семена Захарова. Принимая во внимание некоторые пункты устава, можно считать, что для г. оликова это означает реальную возможность сохранения своего капитала. Для
Натальи Алексеевны же это положение создаёт ощутимые трудности, поскольку теперь, при запутанности и вероятных проблемах в соотношении реальной и скрытой бухгалтерии, придётся иметь дело не с одним несчастным стариком (Голиковым), которого можно было просто выставить за дверь, а с реальной силой, с которой придётся считаться". Имея такую подробную и своевременную информацию одновременно с Голиковым, и очевидно в сговоре с ним, сделали свой ход и ван-Майеры. Специально приехавший для этого в Иркутск Бурхард ван-Майер подписал с Мыльниковыми договор о передаче Иркутской Коммерческой Компании двух судов в зачёт 100 тыс. руб. Благодаря этой сделке ван-Майеры продавали старые суда: 22-хлетний "Моргенштерн" и 19-тилетний "Нортштерн" за хорошую цену и получали новый плацдарм для расширения своего присутствия в России. А Мыльниковы разрывали монополию Шелиховых на русскую торговлю в Макао. Да и суда были выбраны не произвольно. Вместе с ними, старыми кругосветными вояжирами, приобреталась также часть ореола открывателей новых морских путей.
        После заключения этих договоров расстановка сил качественно изменилась. Промедление могло обернуться для Шелиховых серьезными проблемами. Единственный выход - последовать примеру компаньонов, что и было сделано 19 июля 1797 г. Был составлен подробный договор, по которому Н.А. Шелихова добровольно соединяла свое "половинное участие со всеми товарами и производствами", оставляя за собой только одно судно "св.Георгий". Одно из требований Мыльниковых заключалось в соединении вновь капиталов Голикова, Шелиховых и ван-Майеров поэтому Наталия Алексеевна была вынуждена согласиться с объединением контор. В этом же параграфе имелось важное указание на то, что вдова могла назначать вместо себя правителя со всеми полномочиями и возможностью распоряжаться всем хозяйством. Мыльниковы расчетливо играли на противоречиях между Шелиховой и. Голиковым и служили своего рода буфером между ними но в процессе объединения капиталов они склонялись на сторону Шелиховых, в руках которых так или иначе сосредоточивались все теневые бразды правления. В договоре особо указывалось, что "Океанская Арматорская компания" являлась
"частию сего соединения". А следовательно Мыльниковы получили дополнительную возможность давить на Голикова и ван-Майера, требуя внести их доли в кругосветных барках в объединённую компанию.
        Объединение влиятельных купеческих фамилий поставило проблему дальнейшего существования конкурирующих компаний. Новая компания по сути своей уже не была промыслово-купеческой, а представляла акционерное общество закрытого типа, где его учредители несли ответственность пропорционально вложенному капиталу. Иркутский генерал-губернатор Нагель, особо отметивший в своем рапорте князю Куракину от 22 июля 1797 г. ответственность компаньонов, просил об утверждении императором "Американской Голикова, Шелихова, Мыльникова и ван-Майера компании".

4 сентября 1797 г. в Совете при Высочайшем дворе был зачитан этот рапорт с примечаниями Коммерц-коллегии. Император, ознакомившись с представленными ему бумагами, в указе от 8 сентября 1797 г. одобрил и утвердил соединение компаний.
        В ноябре 1797 г. Голиков уехал в Петербург. С его отъездом симпатии Мыльниковых окончательно перешли на сторону Шелиховых. Об этом свидетельствуют не столько доброжелательные письма Мыльникова к Шелиховой в течение 1798 г., сколько очевидная настроенность против Голикова. Активно взаимодействовал с ними Иван Петрович Шелихов После смерти Григория Ивановича он пользовался особенным доверием не только его вдовы, но и всего клана.
        По сути дела, клан Шелиховых окончательно оформился с выходом замуж дочери Шелихова Авдотьи за Булдакова в 1797 г. Наталия Алексеевна могла гордиться своими зятьями - Николаем Петровичем Резановым, секретарем Правительствующего сената, действительным статским советником и кавалером, и 1-й гильдии великоустюжским купцом Михаилом Матвеевичем Булдаковым. Она и гордилась, но выражала симпатии лишь Михаилу Матвеевичу, хотя и к нему в конце своей жизни резко охладела. К Якобу ван-Майеру же выражала крайнюю антипатию. Зато между собой свояки прекрасно ладили. В конце 1790-х гг. между Булдаковым, Резановым и ван-Майером установились самые теплые и дружеские отношения. У Резанова не было людей ближе- им он доверял как самому себе. Именно Михаилу Матвеевичу он оставил своих детей, пустившись в кругосветное плавание. Только через Якоба происходила передача секретных донесений Резанова императору. Но все это было уже в начале следующего века.
        Одобренное императором соединение компаний предрешало дальнейшее их слияние в монопольное объединение и санкционировало деятельность только крупных компаний. Строки указа гласили: "Соединение купцов Голикова, Шелихова, Мыльникова и ван-Майера для совместного отправления торговли и промыслов их на американских островах почитаю полезным и оное утверждаю".
        Еще одна попытка перераспределения капитала была предпринята в начале 1798 г. Накопившиеся за год финансовые проблемы - утайки капиталов, неоплата выданных векселей, завышенные активы - привели к серьезным осложнениям во взаимоотношениях компаньонов. На эти проблемы подробно и доказательно указал Иван Ларионович в своем прошении императору. Иркутские губернские власти, узнав об этом поступке Голикова, стали убеждать его заключить примирительное постановление с компанией. Создалась абсурдная ситуация: одному из основных пайщиков предлагали заключить соглашение со своей компанией, да еще при участии посредника.
        В конце концов было подписано "примирительное постановление". Суть его заключалась, во-первых, в признании недействительными всех бумаг спорящих сторон, "не могущие служить ни к каким взаимным доказательствам". Во-вторых, "по всем прежней конторы документам и производствам, по всем делам вместо имени Полевого признается имя Голикова, в чем ни с которой стороны препятствия и спору не иметь".

3 августа 1798 г. устав Соединенной Американской компании был утверждён. В его первых строчках была сформулирована задача: "…распространить и усовершенствовать предпринятое с прошлого 1781 года стараниями именитых граждан, рыльского Шелихова и курского Голикова, мореплавание к Северо-Восточной и Северной Америке, к Северным, Алеутским и Курильским островам и к другим местам и землям северной части Тихого моря лежащих". Эта задача более подробно изложена в первом параграфе устава. Верноподданническое усердие купцы видели в распространении "греко-кафолической миссии истинного христианства -среди непосвященных американских и островных народов". Поэтому вся коммерческая деятельность должна была быть основана на правилах чести и человеколюбия. Был утвержден штат, состоящий из конторщика, бухгалтера, кассира и некоторого числа подчиненного конторе персонала. Работа этих людей была очень важной, так как указанный акт предписывал им хранить информацию о наличном и потенциальном капитале компании, прибыли, расходах, кредитах, сделках, ассортименте товаров, снабжении (колониальных постов компании), о служащих
компании, в том числе о размере их жалования и задолженности и прочую подобную информацию. Хотя на бумаге структура административного аппарата выглядела довольно сложной, в действительности она была простой. Зато финансы были запутаны до нельзя.*(2)
        Чтобы укрепить свои связи, Иван Ларионович решил заплатить Полевому 24 тыс. руб. Этот шаг был вызван еще и попыткой нейтрализовать опасного и "зловредного" племянника привлечением к участию в общем деле - ведь деньги были в форме уже отживших свое валовых паев, требовавших непосредственного участия в меховом промысле. Но, тем не менее, Полевому удалось настолько в свое время все запутать, что представитель Голикова Комаров так и не смог защитить интересы своего патрона. Немалая "заслуга" была в этом и Наталье Алексеевне, которая сама или с чьей-то подсказки умела убедительно преподносить заведомый обман.
        Такое положение дел вызвало озабоченность других компаньонов. Бурхард ван-Майер в письме к Булдакову уверяет того: "Я знаю и уверен, что эта натяжка не от вас происходит…" и просил "…посодействовать в утихомирении Натальи Алексеевны, чьи женские дрязги весьма вредят общему нашему делу". Шелиховы волновались не меньше, ведь речь шла о миллионных денежных суммах, а с вовлечением высших государственных органов каждый шаг должен был тщательно взвешиваться. Соавтором Шелиховой во всех прошениях выступал ее зять - Николай Петрович Резанов. Обстоятельные, понятные и удобочитаемые прошения Натальи Алексеевны не шли ни в какое сравнение с писаниной её противников. Коммерц-коллегия приняла во внимание предложения вдовы и на их основании составила доклад Павлу I. "Всеподданнейший доклад Коммерц-коллегии" представлял своего рода историческую справку, содержащую сведения о предпринятых действиях на пути к образованию единой компании в течение 1797-1798 гг. Доклад подготовлен таким образом, что при его чтении выделяются только два субъекта: Шелихова и император. Составители "всеподданнейшего доклада" старались
подчеркнуть то, что Коммерц-коллегия всегда только способствовала проведению в жизнь предложенных Шелиховой мероприятий, закрепленных затем в виде того или иного указа Павла I.
        Осенью 1798г. и Якоб вынужден был оставить своё тихое беломорское убежище и вернуться в С.Петербург. Безутешная вдовица всерьёз решила укоротить компаньонов, как не убеждали её оба зятя, что без ван-Майеров доходность Компании упадёт по меньшей мере в двое. Шелехова добилась-таки внесения в устав антиванмайеровского пункта, который предельно четко указывал, что акционерами компании не могут быть иностранцы, "в вечное российское подданство на записавшиеся". Влияние иностранцев на вопросы внешней политики не должно было выходить из-под контроля государства. Это так соответствовало мировоззрению императора, что Резанов, в этом пункте, не стал возражать, но сообщение в Архангельск с нарочным послал.
        По приезде в столицу Якоб тут же бросился к дяде за советом. Они просидели весь вечер, обсуждая сложившуюся ситуацию, а на другой день Якоб ван-Майер официально отказался от голландского гражданства в пользу российского подданства. Род ван-Майеров был записан в пятую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии, а герб внесён в 10 часть Общего Гербовника Государства Российского.
        Даже избежав расставленной ловушки Якоб не рискнул вернуться в Архангельск, уж очень крутую кашу заваривала Наталья Алексеевна. Кроме того дядя Бурхард подбросил ему интересную идею. Раз дело идёт к нормальной акционерной компании, появилась необходимость в инструменте для реализации акций. А раз так, то зачем мелочиться? Почему бы не организовать банк, тем более, что Якоб единственный из компаньонов имеет достаточную подготовку для управления им. Ради таких перспектив можно и пострадать без запретных сапог с цветными отворотами, бакенбардов и круглой шляпы (Якоб и раньше их не носил).
        Конец зимы и весна 1799 г. прошли как будто в бездействии. Но клан Шелиховых готовился к решающему наступлению в борьбе за монополию и полный контроль над Компанией, иркутские купцы лелеяли те же мысли, а ван-Майеры подспудно проталкивали идею компанейского банка.
        Через сибирского генерал-губернатора Людвига Нагеля, мыльниковцы вышли на генерал-прокурора Сената Петра Васильевича Лопухина - отца фаворитки императора Павла. В свою очередь, Николай Петрович Резанов, к тому времени обер-прокурор 1-го департамента Сената, все свои проекты и прошения наследников Шелихова направлял царю через самого влиятельного царедворца того времени - военного губернатора столицы графа Палена, с которым у них были достаточно близкие отношения. То есть расклад сил был примерно одинаков. Впрочем, не совсем. В июне 1799 года Резанов в одном из частных писем сообщал: "Малиновый цвет линяет". Чуть позже, в начале июля: "малиновый цвет у нас не в моде, но иногда, однако, надевают".
        Малиновый цвет - любимый цвет фаворитки. Даже Михайловский замок был окрашен в малиновый цвет. В столице приверженцы партии Лопухиных окрашивали в малиновый цвет свои дома.

7 июля 1799 года генерал-прокурор Сената П.В.Лопухин отстранен от должности.

8 июля 1799 года дарованы высокие привилегии вновь образуемой "под высочайшим е.и. -ва покровительством" Российско-Американской компании.*(3)
        Отныне все действия руководства РАК оказывались под пристальным вниманием со стороны государства, которое вступило на новую для него стезю регулирования коммерческой деятельности. 8 июля 1799 г. "был подписан приговор частному предпринимательству на Тихоокеанском Севере". Вольно или невольно государство впредь должно было разделять с Российско-американской компанией все успехи и промахи в новом деле. Банкротом Российско-американская компания после придания ей титула "под высочайшим е.и.в-ва покровительством" быть уже не могла. Статьи "правил и привилегий" должны были, укрепив положение клана Шелиховых, обеспечить стабилизирующее начало "в делах разномысленных компаньонов", а также закрепить с помощью крупного монопольного объединения принадлежность тихоокеанских колоний к России.
        Открытость компании заключалась в том новшестве, что в компанию разрешалось вступать всем российским подданным. Формально вступление в компанию было открыто всем "мелочным промышленникам" и по уставу 1798 г.; подавляющее большинство купцов тогда непосредственно было связано с меховым промыслом и торговлей. После 8 июля
1799 г. официально приглашались в акционеры более широкие слои населения Российской империи. Был сделан упор на увеличение числа держателей акций. Из промысловой компании, по настоянию ван-Майера, создавалась еще и финансовая организация, занятая, кроме продажи акций, их котировкой (ввиду отсутствия в России в то время фондовой биржи).
        Николай Петрович был назначен корреспондентом РАК (соответствующего должности протектора правительства). И отнюдь не бескорыстно. Кроме "…кредиты тысяч на 10, дабы в случае надобности мог я здесь иметь деньги на повседневные отправления" и трёх тыс. жалования "…положить тысячу на конторщика, канцелярские и почтовые расходы".
        Из четырех директоров, назначаемых правительством, двое были из числа наследников Шелихова - "первенствующий" Булдаков (свояк Резанова и зять Шелиховой) и брат Григория Ивановича - Иван Иванович.
        Два директора были от компании Мыльникова - он сам и купец Старцев. Верные своей тактике, ван-Майеры не стали лезть во власть и единственно настояли на должности управляющего банка для Якоба и скромном месте секретаря (правда с жалованием в 2
000 руб.) для барона Штейнгель.
        Так что борьба на этом не заканчивалась, наоборот, - разгоралась с новой, еще более яростной, силой. Главное правление Компании было учреждено в Иркутске, где, естественно, основная сила была на стороне партии Мыльникова. И Булдаков вскорости был отстранен от должности и вынужден уехать в Петербург.
        Но 19 октября 1800 года император одобрил решение о переносе главного правления РАК в столицу. Таким образом рушились все планы иркутских купцов. Немногие из них могли позволить себе регулярные путешествия из Иркутска в столицу дня участия в общем собрании акционеров. Мыльников выходил из игры и должен был сложить свои полномочия. Напротив, Булдаков, по нескольку раз в год бывавший в С.Петербурге и живший в доме у свояка Резанова, вернул себе место первенствующего директора. Нововведение в скором времени привело к тому, что высокопоставленные чиновники и богатые дворяне окрестностей Петербурга и Москвы стали преобладающей прослойкой среди держателей акций. Ключевой фигурой РАК стал Николай Петрович Резанов, а он горой стоял за интересы тёщи.
        Пункты правила по наиболее болезненному и спорному вопросу о разделе прибыли отвечали позиции Натальи Алексеевны. Большинство компаньонов было заинтересовано в ежегодном получении прибыли. Шелихова, напротив, настаивала на отмене получения прибыли до выплаты ей всех кредитов. Если Голиков в конце 1799 г. поддерживал это требование, то затем, убедившись в наличии черной бухгалтерии, занял нейтральную позицию, направив все свои усилия лишь на сохранение принадлежавших ему капиталов. Параграф одиннадцатый указывал, что прибыль полагалось "делить с общаго участников согласия не ежегодно, но через два года, считая от обнародования в газетах". Каждая десятая часть прибыли должна была оставаться в капитале компании - это то положение, на котором настаивала в "мемориале" Наталья Алексеевна и во второй редакции правил оно было отмечено на полях как особо важное.
        Существенное место в правилах отводилось руководству компании. Бросалось в глаза введение закрытой, тайной подачи голосов посредством баллов или шаров, в отличие от статьи об открытом голосовании устава 1798 г. Просьбы Шелиховой об избрании баллотированием директоров участниками, имеющими не менее 10 акций, причем сами избираемые должны были иметь не менее 25 акций, скрупулезно были включены в документ. В отличие от устава 1798 г. права директоров были несколько ограничены: "В разсуждении же каких-либо новых предприятий сами собою к произведению не приступают, но пригласив наличных в Иркутске участников". Одобряя эти изменения, правительство исходило из интересов новых акционеров - "благородных дворян".Особо отмечался параграф привилегий, дающий Российско-Американской компании право "пользоваться ей всем тем, что доныне в сих местах как на поверхности, так и в недрах земли было ею отыскано и впредь отыщется без всякаго со стороны других на то притязания".
        Одновременно с указом от 8 июля 1799 г., даровавшим компании Высочайшее императорское покровительство и превращавшим все спорные деньги в акции, последовало повеление: "Снисходя на прошение дворянки Шелиховой, повелеваем, чтоб до совершеннолетия сына ее со стороны семейства их находился опекун или поверенный в числе четырех директоров, положенных для управления делами".
        На должность опекуна Резанов прочил Булдакова. Заметим, что в 1797 г. он ходатайствовал о присвоении Шелиховой "дворянского достоинства" и приоритете ее интересов при создании новой компании. Булдакову хотя и льстила перспектива быть опекуном Шелиховых, но он воздержался от "такой чести". Николай Петрович не выдержал и написал ему в ультимативной форме. "Кому приличнее, как не Вам, быть нашим общим ходатаем и ежели Вы отзоветесь какими-нибудь невозможностями, то знайте, что и я и здесь откажусь начисто". Аргументы Резанова произвели действие. Еще бы! Этот человек был не только талантливым организатором но одновременно хитрым и изворотливым царедворцем. По всей видимости, именно он умудрился придать компании статус "под высочайшим е.и.в-ва покровительством" и сделать свои замечания по проекту правил и привилегий, полностью вошедшие в окончательный вариант*(4).
        Итак, Резанов выполнил свое дело. Ему оставалось только просить Шелихову о прекращении всех ссор с иркутскими купцами, вошедшими в Соединенную американскую компанию. Но Наталья Алексеевна имела в руках все козыри и не упустила случая прижать бессильных уже компаньонов. Резанов, поздравляя Булдакова с назначением его первенствующим директором, отметил: "…уговорите матушку, чтоб она была к ним (компаньонам) милостива. Постарайтесь о выдаче им по разделу положенной суммы денег, также не забудьте и меня. Впрочем, об них более прошу, я перебьюсь как-нибудь; а им не можно. Они не правы во многом, но ей-ей извиняйте их неопытность, и что они не имели таких как мы случаев. Ты пустил братец свою долю в торги, я купил деревню, и так мы должны благодарить Бога и матушку, но они виноваты ли, что лишены сих способов".
        Очевидно, что Шелиховой было выгодно оттеснить Голикова из-за неполной оплаты уставного складственного капитала. Получив реальное управление делами в свои руки, Наталия Алексеевна с помощью родственников могла удерживать отдельно крупные суммы денег, числящиеся на бумаге, и готовить выпуск акций, не торопясь с внесением средств. В случае с Голиковым эмиссия акций не была им завизирована (по уставу Соединенной американской компании он должен был это сделать одновременно с собранием акционеров или советом директоров), и ему пришлось покупать акции, по сути, у своей же компании.
        Голиков в многочисленных прошениях сначала Павлу I, а затем Александру I пытался доказать, что количество акций, которыми он владел, должно быть по крайней мере в два раза больше. Ни Коммерц-коллегия, ни Правительствующий сенат, ни тем более Главное правление Российско-американской компании не смогли дать убедительных ответов на вопросы о том, почему капитал, внесенный Голиковым, вместо 200 тыс. руб. стал 100 тыс., при этом Полевому было выделено 24 тыс. руб., вопреки соглашению от 18 июля 1797г.*(5)
        В какие комбинации вступали капиталы Шелиховых, видимо, знали только они. Сначала сам Григорий Иванович, а после смерти Шелихова, его родственники, распоряжаясь капиталом компании по собственному усмотрению, сосредоточили в своих руках значительные денежные средства.
        Ван-Майеры благополучно избежали больших убытков. Все акции были записаны на Якоба- уже Российского подданного, а доплаты покрыты его долей в "Океанской компании". Мыльниковым пришлось хуже. Попытку выйти из создавшегося положения с меньшими потерями они предприняли сразу же после образования РАК. Еще летом 1799 г. они настойчиво предлагали Шелиховой не на бумаге, а реально внести в общий капитал требуемые деньги. В связи с быстротой подписания всех документов, в которых было заинтересовано семейство Шелиховых, финансовые вопросы были отодвинуты, но не решены, что привело к осложнению во взаимоотношениях между Шелиховыми и Мыльниковыми
        Мыльниковы, видя безнаказанность, с которой Шелиховы совершали финансовые авантюры, в конце 1799 - начале 1800 г. также решились на махинации, чтобы как-то сохранить свои капиталы. Сначала они составили "ложный инвентариум" за 1799 г. В отличие от баланса Шелиховых предыдущего года, ошибки и "утайки" мог обнаружить лишь человек, знавший не только бухгалтерию, но и посвященный в тонкости всех торгово-промысловых операций. Этим человеком оказался не кто иной, как Булдаков. Летом 1800 г. он написал Резанову подробное письмо. В нем на многих страницах расписывались вопиющие финансовые махинации, суть которых заключалась в значительной переоценке активов компании, по мнению Булдакова, со стороны Мыльниковых, которые в довершение всего продали большое количество акций по цене значительна ниже "выведенной в инвентариуме". В октябре 1800 г. Резанов послал об этом секретное донесение генерал-прокурору Правительствующего сената Петру Христофоровичу Обольянинову. Решение возникших в компании проблем Резанов видел в раздроблении акций при номинале в 500 руб., а также в переводе главной конторы из Иркутска в
столицу. Эти просьбы Резанова спустя некоторое время были удовлетворены.*(6)
1*Глава написана по материалам работы Н.Н.Болховитинова "Экономические аспекты развития РАК". Поэтому она несколько перегружена техническими деталями.

2*К примеру складственный капитал в начале 1797 г. состоял из 1600 тыс. руб.; при этом 18 июня 1798 г. Голикову выделено 38 валовых паев на сумму 76 тыс. руб. Поэтому складственный капитал при стоимости акций в 1 тыс. руб. равнялся 1524 тыс. руб. На первый взгляд нет никаких неточностей и "утаек". Но так ли это? По меньшей мере сомнителен тот факт, что в 1797 г. уставный капитал был в размере 1600 тыс. руб. Указание на то, что стоимость акции к началу 1797 г. равнялась тысяче рублей, являлось либо намеренной дезинформацией, либо опиской или опечаткой. Известно, что тогда никакого акционерного капитала среди торгово-промысловых компаний в Сибири не существовало. Очевидно, "игра" с датами была рассчитана на непосвященного человека. Им мог оказаться как человек, от которого зависело окончательное утверждение "акта соединения", так и новичок, не знакомый с "кухней" мехового промысла и торговли. Принимая во внимание то, что название Соединенной американской компании было утверждено в 1798 г., исходные данные о соотношении кредитного и уставного капитала относятся к концу 1798 -началу 1799 г. Из "выписки о
складственном капитале Соединенной американской компании" видно, что из суммы в
1524 тыс. руб. на 222 тыс. 46 руб. были выданы векселя. Другими словами, из соотношения складственного и кредитного капитала, при 1524 тыс. руб. складственного, кредитный капитал составлял 15,3%; при 1600 тыс. руб. - 13,8%. Складственный капитал мог рассматриваться в балансе как в 1600 тыс. руб., так и в
1225 тыс. 954 руб. Не случайно И.Л. Голиков в конце 1798 г. писал: "Складственный свой капитал четыреста тысяч рублей, который надлежало им прежде всего во основание нашей компании в контору внести и выполнить оный к генварю месяцу нынешнего 1798 г., но они и поныне не более половины того внесли, а без выполнения онаго настоящее установление компании, исправное течение дел ее быть не может". К этому заключению можно добавить то, что, согласно акту, провозглашалась возможность проверять отчеты компании всем участникам, правда, с одной маленькой, но важной оговоркой: "…обревизовывать дела и производства главной конторы в июне, июле, августе месяце, яко свободных от компанейских отправлений". Хотя на эти месяцы так же, если не в большей степени, приходились эти самые отправления. Смысл, видимо, заключался в том, что ревизию предлагалось проводить именно в середине года, когда баланс предыдущего только рассматривался и у бухгалтера за полгода появлялась реальная возможность откорректировать его еще раз. Есть точка зрения, что в учредительном капитале наследникам Г.И. Шелихова принадлежало 478 тыс. руб.
Между тем эта сумма могла быть только при отсутствии у А.Е. Полевого и Н.А. Шелиховой взятых векселей, тем более что процент участия тех или иных лиц в уставном капитале мог иметь несколько вариантов. Люди, имевшие непосредственное отношение к составлению баланса и показывающие его лишь в середине года, могли по собственному усмотрению трактовать соотношение капитала Голикова и близких ему людей с Шелиховыми в отношении, например, 12,5% к 41,5% в пользу Шелиховых или 28,
% к 26,8% в пользу Голиковых. В статьях устава Соединенной американской компании было сказано, что "…доколе не выплатятся все векселя, данные по договорам тем, оною компаниею господину Голикову и госпоже Шелиховой, дотоле никому из компаньонов прибылей и барышей и доходов от общего капитала Соединенной американской компании не требовать и не брать". Речь шла об общем капитале компании, ограждающем Шелиховых и Голикова от нежелательных разбирательств со стороны купцов, не вошедших в число подписавших акт Соединенной американской компании. Но внутри компании присутствовали и смешанные формы разделения капитала - складственный и кредитный. Складственные деньги не могли изыматься ни при каких условиях. Зато выданные согласно указанному выше уставу векселя Шелиховой и Голикову и выделенные 76 тыс. руб. (38 валовых паев Голикову) могли пересматривать уже сами купцы, тем более что расстановка сил позволяла им это сделать. Любопытны условия, по которым предполагалось производить распродажу акций. Параграф четвертый разъяснял, что со времени принятия устава 1798 г. из колоний пришли суда с богатым грузом
(насколько богатым, не указывалось). Будто бы за счет этого груза и неких успехов в торговле произошло "приращение капитала". Поэтому стоимость акций якобы должна была возрасти. После определения ее точной цены, вычисленной путем деления активов компании на 1448 акции (о пассивах почему-то не говорилось, будто и вычитать их вовсе не надо, как услужливо подсказывала в "мемориале" Н.А. Шелихова), только тогда, "не медля ни мало принимать как желание, так и капиталы" для покупки дополнительно 1000 акций. Выведенную сумму покупателям предлагалось заплатить в течение пяти месяцев со дня публикации и первой котировки акций наличными деньгами в Иркутске или в других российских городах, а с согласия директоров компании - "товарами, судами, заведениями всякого рода и другим имуществом". Предвиделось, что желающих на подобных условиях платить огромные деньги за акции, стоимость которых к тому же рассчитывалась как-то странно, найти будет очень трудно. Как следствие - параграф пятый предусматривал котировку и попытку продажи акций через два года: "Сие продолжать до тех пор, пока все остальные от 1000 акций
распроданы будут". Торжественно провозглашалось, что в течение действия срока привилегий "более же прибавочных акций не умножать". Увы, данное утверждение оказалось чисто риторическим, и вскоре количество акций было многократно увеличено. Сами по себе надежды на то, что в России удалось бы в конечном итоге найти покупателей при очень высокой стоимости акций и их по сути произвольной котировке, были чрезмерно оптимистичны. Ответ на вопрос: "Почему же все-таки предполагалось выпустить столько дополнительных акций?" - содержался также в параграфе седьмом об условиях вступления в компанию лиц, занятых промыслом пушнины в районах предполагаемой монополии. Оказывается, составители правил рассчитывали, что существенную часть прибавочных акций раскупят купцы-промысловики, не присоединившиеся к акту 1798 г. Из этого же параграфа следовало, что иностранцы и российские подданные, не выразившие желания присоединиться, могли производить промысел вплоть до возвращения судов. Правила подтверждали третий параграф устава 1798 г. - о невозможности изымать капитал ни при каких условиях; вводили новый параграф об
ответственности лиц, нарушивших положение о запрете вступления в компанию иностранцев.

3* Автор сводит задержку принятия решения о статусе единой компании только лишь к дворцовым интригам. На самом деле задержка произошла из-за неясности отношений с Англией по поводу территорий, занятых русскими промышленными партиями. Дело в том, что Баранов добросовестно выполнял поручение Шелиховых об отправлении специальных донесений генерал-губернатору и в них часто жаловался на британцев "Пришельцы англицкой нации весьма силятца утвердить в соседстве наших занятий свои мочи и права разными образами и знаками, раздавая всюду, где ни пристают, медали, даже и на платье пуговицы и шапки на подобии гренадерских с гербом английским, что все видно во множестве около Ситхи, а притом порох, свинец и ружья ко вреду нашему променивают не закрыто и щедро". Баранов обоснованно, на его взгляд, просил дозволения делать то же самое и ему, раздавая местным жителям украшения с российскими гербами. Иркутский генерал-губернатор получил также карту с указанием мест, где зарыты медные доски и гербы, свидетельствовавшие о занятости этих территорий Россией.

7 марта 1799 г. Павел I специально направил рескрипт полномочному министру в Лондоне графу Воронцову "о замашках английских промышленников на берегах Северной Америки ко вреду заведений подданных наших чинимых, в местах первоначально оными занятых". Император выражал надежду, что король Великобритании примет меры, чтобы "отдалить повод к каким-либо недоразумениям". Британский кабинет также хотел "отдалить" этот повод и не усложнять и без того напряженных отношений; для английского купечества в целом торговля с Российской империей вскоре оказалась под большим вопросом. При определении своего отношения к Российско-Американской компании правительство России не могло не считаться и со сложившейся в то время международной обстановкой.
        После получения из Лондона сведений о том, что Англия не собирается соперничать с Россией из-за ее промысловых районов, Коммерц-коллегия предложила на высочайшее утверждение "правила и привилегии", разбитые на параграфы. Перед тем как текст "правил и привилегий", а также образец акций попали на стол к императору, они прошли процедуру корректировки (на архивных подлинниках этих документов имеются любопытные замечания и поправки, сделанные карандашом). При сличении предварительного и окончательного вариантов учредительных документов обнаруживается наличие по крайней мере трех редакций. Во-первых, это вариант Коммерц-коллегии; во-вторых, вариант, измененный карандашной правкой; и, наконец, утвержденный императором и затем опубликованный вариант. Если между первыми двумя редакциями есть существенная разница, то в окончательном варианте, по сравнению со вторым, можно найти лишь весьма незначительные, в большей степени стилистические, изменения и дополнения. Одно из принципиальных изменений заключалось в названии создаваемой монополии. Коммерц-коллегия предложила такое: "Российско-американская
компания". Но это название автору второй редакции показалось недостаточным, и он заменил его на более высокопарное: "Под высочайшим е.и.в-ва покровительством Российско-американская компания". Кроме того, что это исправление было внесено в сугубо монархической и льстиво-верноподданнической форме, оно существенно меняло сам статус купеческо-промыслового объединения.
        Во второй редакции громоздкое название документа - "Начертание правил и привилегий учреждаемой компании для промыслов в Америке и на островах Северовосточного моря" - стало другим: "Правила для учреждаемой компании". Пожелание Коммерц-коллегии, чтобы Российско-американская компания оказалась под ее дирекцией, во втором варианте двенадцатого параграфа было отвергнуто. Отныне предлагалось "обо всем, касающемся до дел сей компании (эти слова встречаются лишь в третьем варианте), доносить прямо е.и.в-ву". Директорство Коммерц-коллегии, замененное на "е.и.в-ва" покровительство, во второй редакции без изменений было включено в окончательный вариант.

4*Графологическая экспертиза, проведённая в 1972г. в Новороссийской лаборатории криминалистики, доказала принадлежность поправок карандашом на втором варианте "Правил…" руке Н.П. Резанова.

5* В списках акционеров начала XIX в. можно найти сына Голикова - Николая Ивановича, владевшего 53 тыс. руб. Остальные 123 тыс. руб. были лишь частично возмещены наследникам ИЛ. Голикова, и то благодаря исключительно активному вмешательству его зятя - князя Константина Багратиона, племянника героя войны 1812 года. Сделано это было только для того, чтобы сын Голикова Николай, продав свои акции и оказавшись далеко не в лучшем финансовом положении, занялся распродажей недвижимого имущества своего отца. Такова была цена, которую заплатил Иван Ларионович за свое доверие к Шелихову

6*Финансовых проблем это не решило. Согласно "Ведомости к изложенному краткому предварительному обозрении состояния капитала Российско-американской компании к
1803 году" активы компании при жестком бухгалтерском анализе оказались переоцененными более чем в два раза. Это означало то, что даже при поддержке императорской фамилии, купившей в 1802 г. акции Российско-американской компании, а также государственной денежной ссуде акционерам еще долго пришлось ждать выравнивания финансового состояния компании. Фактически положение Компании выровнялось лишь к 1810г, благодаря крайне удачной конъектуре 1808-12гг. и транзитной атлантической торговле.
        Глава 7
        Основатель града Москва
        "Шкипер Джеймс Джордж Шильдс, британский подданный, поступил в Российскую военную службу в чине подпоручика Екатеринбургского полевого батальона, под началом своего земляка полковника Самуэля Бэнтама, в 1783г. Обладая явными способностями и трудолюбием подпоручик отменно выучил русский язык и освоиться в чужой ему стране. В прошлом 1789 году он, разуверившись в военной службе, взял отпуск и в погоне за удачей прибыл в Иркутск, где и состоялось его знакомство с г.Шелиховым".
        В 1790г. Компания потеряла "Три святителя" и "св. Михаил" и, не зная о решении Якоба ван-Майера закупить суда в Макао, Шелихов задумал завести компанейское судостроение в Америке т.к. лес вокруг Охотска был вырублен , а доставка материалов из отдалённых мест была весьма трудоёмка и коштовата.
        Встреча с Шильдсом оказалась для него весьма удачной и своевременной.
        В письме от 14.09.1790г. Шелихов советует Баранову: "Пользуясь таким благоприятным случаем, еще двум или трем судам разной пропорции положите
        основание, доведя их строение до того, чтобы они уже не требовали мастера, и вы бы сами могли окончить их и отделать". Он обещал прислать материалы для строительства и оснастки судов с кругосветкой и рекомендовал: "К спуску снастей, шитью парусов и кузнице приучайте американцев".
        Не известно, имел ли Шильдс опыт в судостроении, но современник характеризовал его как: "кораблестроитель и мореход по призванию души". Наняв себе в помощь четырёх английских моряков Шильдс к июню 1791г. построил 180-тонный корабль, названый в честь Компании "Северо-Восточный Орел"
        К тому времени купленные в Макао суда прибыли в Охотск и судостроение в колониях уже не было столь актуально. Поэтому Шильдс получил другое задание.
        Случилось так, что в этом году на Уналашке не осталось ни одной партии. Зверь был выбит, а такой роскоши, как зимовка даже в самой хорошей бухте без надежды на прибыль, мелкие компании позволить себе не могли. Очевидно Григорий Иванович и Иван Ларионович ещё раньше вели переговоры, поэтому уже в августе была основана Уналашкинская компания и господа компанионы по братски поделили между собой 21 пай.

3 сентября 1791г. капитан Шильдс, ставший к тому времени Яковом Егорычем Шильцем, вывел построенное им судно из Охотской гавани, а 24 апреля прибыл в Павловскую гавань в распоряжение Баранова. Зиму он провёл в Капитанской гавани на Уналашке и оставил там 20 работных, закрепив т.о. за Компанией этот стратегически важный остров.
        Приход Шильца стал для Баранова подарком подобным манне небесной. Правитель не сошёлся характером с Бочаровым, своим лучшим мореходом, и старый штурман требовал отставки. У него уже был договор с Киселевской компанией. Измайлов то же хотел уволиться, но за ним были долги и Александр Андреевич тщательно следил, чтобы мореход ни коим образом не смог их заплатить. Срок службы китайского португальца Перейра подходил к концу. Баранов с трудом уговорил его остаться, посулив двойное, против обещанного, жалованье. Велись правда переговоры со знаменитым мореходом Прибыловым, но его контракт в компании Лебедева- Ласточкина истекал только в
1794г. А в 1792г. на 6 судов у правителя было 4 судоводителя.
        Дождавшись прихода из ежегодного рейса в Макао и Сандвичевы острова "св. Павла" и "Рейнджера", Баранов перевёл Измайлова на "св. Николая", а Бочаров должен был вести его бывшее судно с грузом в Охотск. Пусть теперь у Григория Ивановича голова болит где взять морехода.
        Шильца правитель отправил на Прибыловы острова и вести торг в устье Квихпаха. Заодно Баранов наметил изучение побережья вплоть до Берингова пролива надеясь найти Северо-Западный проход и в поисках северного заселения новгородцев, по легенде бежавших от Ивана Грозного.
        Коммерческая часть экспедиции прошла успешно(49 тыс. котиков и 1120 речных бобров, песцов, лис, выдр и куниц). А исследовательская работа не удалась. На север "Северо-Восточный Орел" не пустили льды, а на месте, указанном эскимосами Шильц не нашёл ни бородатых людей, ни крепости, ни изб.
        Вернулись из "северного вояжа" на зимовку в Павловскую гавань в конце октября, а уже в первых числах марта, в самый разгар весенних штормов пришлось идти в Якутат с сообщением правителю о серьёзных разборках среди лебедевцев. Шелихов немедленно прервал карательную экспедицию, вернулся на "Орле" в Кадьяк и, действуя энергично и жёстко, к маю закрыл этот вопрос. Главный возмутитель спокойствия в цепях отправился в Охотск.
        Теперь без опаски можно было идти на помощ крепости Архистратига Михаила и для замирения Ситхи. В этом походе приняло участие четыре судна с 560 мореходов, промышленных и конягов на борту.
        Маршрут флотилии пролегал не прямо к Ситхе, а шёл по огромной дуге через множество проливов архипелага Александра, ибо правитель хотел продемонстрировать мощь русского оружия и неотвратимость возмездия как можно большему количеству бунтовщиков. Едва узнав об их приближении, тлинкиты оставляли свои дома и прятались в лесах. Но Баранов приказал разграбить и сжечь лишь жилища и укрепления тех индейцев, что участвовали в разгроме партии Урбанова. 4 сентября флотилия вошла в Ситхинский залив.
        К тому времени непрочный союз племён распался, в основном из-за соперничества кланов Ситка и Хуцнув. Ситкинские колоши оказались в одиночестве против опасного врага и, прослышав о прошлогоднем истреблении эяков, искали мира.
        Капитан Шильц так описывает первую встречу их посольства: "После полудня три больших каноэ вышли из-за Восточного мыса и когда они обогнули его, все в них объединились в военной песне, гремевшей воистину прекрасно. При их приближении мы обнаружили, что каждое из оных содержит в себе вождя и около девяти молодых людей. Вожди выглядели равно хорошо и держали себя с величайшим достоинством, сидя на высоких сундуках посередине каноэ. Они имели бородки, длиной около двух дюймов и заметные усы, очень длинные волосы, которые, как мы поняли, были сняты с голов их врагов, убитых в битве. Головы их были припорошены гусиным пухом, а длинные красные и жёлтые перья венчали головной убор. В ушах у них были некие жемчужные раковины, имеющие здесь некоторую ценность … На плечах их была наброшена ткань размером с квадратный фатом, сотканная из шерсти горных баранов. По кромке она была отделана мехом морской выдры и выглядело это превосходно … Лица всех молодых людей в каноэ были размалёваны чёрным и красным, а головы их - посыпаны красной охрой и гусиным пухом. Несомненно, это отвечало их представлению о
прекрасном, но делало облик их близким к описанной Мильтоном Смерти - "свирепой, как десять фурий, ужасающей, как ад", - а проще говоря, выглядели они подобными Дьяволу".
        В каноэ находились три наиболее влиятельных тогда на Ситхе вождя, которыми были: Скаутлелт, Кухкан и Скаатагеч. На другой день им устроили не менее торжественную церемонию.
        "В 8 часов утра пистолетный выстрел подал сигнал к началу представления. Участники процессии поспешили на берег, где выстроились "фронтом в ордер баталию". По команде они зарядили ружья, взяли "на плечо" и перестроились в две шеренги, образовав живой коридор от берега до входа в казарму. Прозвучала команда "на караул!" и в коридор этот вступила процессий во главе с правителем. "Тихими шагами ступая", участники её торжественно несли шест с водруженным гербом и привешенным … российским купеческим судовым флагом, а на большом блюде крест, еще один герб и некий "секретный знак", покрытые белым полотнищем. Процессия неторопливо вступила в казарму. Туда же втянулся и "воинский конвой". Внутри постройки у южной стены уже был приготовлен стол, на котором стояла икона с горящими свечами. Туда же положили крест, после чего всем было велено отставить ружья и обратились к молитве".
        Поскольку, как сетует Баранов, "ни духовной особы ниже книг каких священных с нами здесь не случилось", то текст молитвы и порядок службы пришлось сочинять самому Александру Андреевичу - "поколику смысл слабых наших понятий и скудная память позволит".
        Далее снова Шильц: "Столь же торжественно был зарыт в заранее приготовленную в подвале яму "секретный знак", удостоверяющий принадлежность этих земель Российской империи. Троекратное мощное Урра! и орудийные залпы гремели среди темных елей и сосен Ситки. Но главное зрелище - военные учения - было еще впереди. Изумлённые колоши вскоре увидели, как русские принялись маршировать по крепостному двору, перестраиваясь то в одну шеренгу, то в три и совершая разнообразные ружейные приёмы. Вот первая шеренга, где все имели ружья с примкнутыми штыками, ощетинилась сталью, полыхнула с грохотом пламенем и окуталась клубами порохового дыма. Тем временем вторая шеренга, разделясь по команде надвое, выступила вперёд, обойдя первую справа и слева, и также дала залп в сторону крепостной эстакады. За нею то же проделала и третья шеренга. Облако дыма ещё не развеялось, как правитель скомандовал "Вся колонна направо- налево раздайся!" - и промышленные, расступясь по три шага в стороны, пропустили вперёд единороги, которые также грянули в сторону воображаемого противника. Затем последовало изображение атаки с
отвлекающим манёвром. Под завесой порохового дыма часть людей начала накапливаться у назначенного места подле караульной вышки, внезапно открыв оттуда ураганный огонь по условному неприятелю. Это и означало приступ, в отличие от первоначальной "фальшивой атаки".
        Правитель взмахнул платком и пальба прекратилась. Выстроившись вокруг вышки, люди выжидали, пока там также будет зарыта металлическая доска с крестом и надписью "Земля российскаго владения". Это событие также ознаменовалось громкими здравицами в честь царицы и ружейно-орудийным салютом. После этого отряд промаршировал к бане, где перестроился в каре. Кадьякцы тем временем, с ружьями, но в большинстве своём лишь с длинными копьями, были помещены вокруг своего жилища, именуемого кажим. Каре остановившись подле бани, открыло огонь со всех четырёх сторон, а кадьякцам было велено "выпалить одному за другим вкруг, а копья - колоть". Зрелище движущейся крепости, извергающей во все стороны смертоносное пламя и клубы едкого дыма, несомненно должно было потрясти воображение дикарей.
        После этого в казарме было завершено молебствие и пропето многолетие самой императрице и всем членам её семейства. И вновь гремели ружья и пушки, вновь кричали "виват!" и "ура!", а Баранов провозгласил: "Да благоденствует Россия, наше любезное отечество, с верными патриотами и усердными сотрудниками оного, виват!""
        Затем были шесть дней обстоятельных и по индейски неторопливых переговоров которые, разумеется, завершились полным примерением. Скаутлелт, отдавший в аманаты своего племянника, в знак дружбы даже крестился и стал Михаилом. Соплеменники оценили его "жертвенность" и вскоре избрали Скаутлелт-Михаила верховным вождём клана Ситка. Тогда же Скаутлелт получил от Баранова медный российский герб (русскую тотемную реликвию в представлении индейцев), а 25 июня ему был вручён Открытый Лист, в котором содержится подтверждение уступки земли под русское заселение и установления союза между киксади и русскими.
        После переговоров Баранов устроил пятидневный патлач с богатейшими подарками для всех гостей. Щедро одареные старики утверждали, что даже знаменитый патлач Саухкана был беднее.
        Вскоре компания получила и первые выгоды от Ситкинского замирения. Туда было отправлено 470 байдарок во главе с Кусковым, который позднее вспоминал, как "колоши во всех местах, будучи им обласканы и обдарены, сами вызывались показать бухты и заливы, где бобры водились: от места до места они провожали партию и рекомендовали своим соседам, которые с равною угодливостию предлагали свои услуги. В один выезд партия была приведена колошами в тесную бухту, в которой гнездилось такое множество бобров, что с первого взгляда полагали быть стадом птиц, чернеющих на поверхности воды. Но нельзя было выразить радости алеут, когда открылось бесчисленное множество бобров в таком месте, из которого почти ни один не мог ускользнуть. Колоши без всякой зависти восхищались проворством и искусством алеут в промысле."
        Здесь следует сделать небольшое отступление. В значительной степени способность компанейских передовщиков налаживать более-менее стабильные отношения с индейцами основывалась на правильном понимании такого феномена, как патлач. В этом им помог незаурядный учёный Тертий Борноволоков.
        Как и его учитель Иван Иванович Георги*(1) Тертий, будучи по основной специальности медиками, являли собой энциклопедистов с упором на этнографию. В индейцах, эскимосах, гавайцах он видел не объект для эксплуатации или несчастных дикарей, требующих немедленного спасения через крещение, а людей со своею, пусть и необычной, но достойной изучения культурой. И в патлаче Тертий увидел не варварское разбазаривание многолетних накоплений (как ещё в начале XX века писали европейские этнографы), но странную, но достаточно эффективную систему долгосрочного кредитования. "Сам потлач столь распространенный средь сих народов есть не что иное как взаимообмен дарами. … Отличаясь излишествами и буйством потлач содержит понятие чести, кредита и рассрочки. … Во всех своих предприятиях американец полагается на помощь своих друзей и обещается заплатить им за эту помощь впредь. Ежели оказанная помощь заключена в ценных вещах измеряемых в ровдугах, меди, цуклях, чилкатах, как мы измеряем в деньгах, заимщик обещается вернуть стоимость займа с процентами. Американец не располагает письмом и затем, чтобы закрепить
соглашение оно совершается публично. Следует прояснить понятие что американец приглашающий всех друзей своих и соседей на потлач, где на первый взгляд расточаются плоды труда нескольких лет, преследует две цели, кои мы не можем не признать разумными и достойными похвалы. Первая цель - оплатить свои долги. Сие совершается публично, с большими церемониями и в манере нотариального акта. Другая цель состоит в таком размещении плодов труда своего дабы извлечь наибольшую выгоду как для себя, так и для детей своих. Те кто получает подарок на сем празднике получают их как займы кои они используют в своих теперешних предприятиях, но по прошествии нескольких лет они должны вернуть их с выгодой для дарителя или его наследника. Стало быть потлач в конечном счете рассматривается американцами как способ обеспечения благосостояния своих детей в случае если они оставят их сиротами в юном возрасте. …Взятие в долг с одной стороны и оплата долга - с другой, это есть потлач. Система сия развита до таких высот что капитал, коим владеют все владетели в канне (куане) намного превышает их наличные ценности. Условие
совершенно подобное тому, что господствует в нашем собственном обществе. Ежели б мы пожелали дабы нам оплатили все наши займы, то обнаружилось бы, что в действительности денег для их оплаты никоим образом недостаточно".*(2)
        В 1793г. срок контракта Шильца подошёл к концу, но он уступил просьбам Баранова остаться. Главный правитель хорошо понимал его трудности: "И договору его минул срок. Одежды и жизненых припасов не имеет, а прикасчикам о выдаче нет предписания. А числится он в воинской полевой службе, в Екатеринбургском полевом баталионе. Поступок против воинских регул. Я вынужден склониться на увольнение ежели он настаивать будет". И далее: "Господин Шильц человек весьма скромный, трудолюбивый и нужной компании…нельзя бы нам иметь здесь способнее его". Но остаться без лучшего морехода Баранов тоже не мог.
        Странно, как эти непохожие люди смогли поладить меж собой. Ведь по началу их совместная деятельность была очень непростой. Уж больно крут был Баранов, привыкший безжалостно ломать любое сопротивление. Однажды дело дошло аж до драки, в которой бойцы пришли к выводу, что Александр Андреевич сильнее, но английский бокс тоже дорогого стоит. А позже, уважая деловые качества друг друга, вступили в полосу мирных отношений и частенько гоняли чаи и проводили долгие часы за дружеской беседой.
        Август и сентябрь Яков Егорович посвятил продолжению начатой Якобом ван-Майером съёмки архипелага. В октябре вернулся на Ситку, а оттуда отправился зимовать на Гавайи.
        В мае 1794г. Шильц пришёл в Павловскую гавань с грузом соли и получил от Баранова поручение проверить уверения алеутов о существовании близ острова Укамок некоего "баснословного" островка Сигклико, после чего ему следовало соединиться с экспедицией самого Баранова "в Ситке или в Ледяном проливе". Пустившись в плавание Шильц взял курс прямо на Укамок. Поиски мифического острова Сигклико оказались безуспешными. Моряки не увидели среди океанских волн ничего, кроме "туманных признаков, похожих на землю, за коими и гонялись неоднократно". Устав гоняться за миражами, Шильц прочертил на карте новый курс. Прямой, как стрела, он вёл на Северо-Восток. Проделав тысячемильный путь за три недели, 16 июля "Орел" бросил якорь уже в виду острова Королевы Шарлотты. Окрестности казались безлюдными. Но, пока Шильц определял координаты судна, матросы заметили два-три индейских каноэ, приближающихся к ним.
        В подошедших к русскому судну челнах находились индейцы племени хайда-кайгани, заселявшим весь архипелаг. Они славились воинственностью, но охотно торговали с белыми моряками. У них по дешёвке купили десяток шкур - "платили одну китайскую камлею за два морских бобра и несколько бисеру". Индейцы, надеясь на продолжение торга, звали моряков к своему селению в глубине бухты. Они объясняли, что "там людей и бобров множество, и имеют над собой большого тоена по имени Коя". Однако Шильц предпочёл воздержаться от визита к Койя - его тревожило слишком горячее гостеприимство индейцев. Правда Баранов в прошлом году заключил союзнический договор с Кау-вождём хайда-кайгани с острова Принца Уэльского. Но лучше было не рисковать.
        Воспользовавшись случаем, Яков Егорович постарался также собрать все возможные сведения о промысле и торговле в здешних водах. Индейцы были вооружены лишь копьями и луками, ружей видно не было. Значило ли это, что они не торговали ещё с европейцами? Сами индейцы уверяли, что корабли морских торговцев уже посещали их селение. Шильц принял это к сведению. Как оказалось в последствии, осторожность Якова Егоровича спасла ему и его команде жизнь, а Северо-Восточной компании- судно. В том 1794г. индейцы захватили, разграбили и сожгли на Шарлотских островах три судна: "Элеонора", "Решимость" и ещё одно название которого так и осталось неизвестным. Экипажи их были вырезаны.
        Вновь отправиться зимовать на благословенные острова, где много солнца, фруктов и красивых женщин Шильцу и его людям не удалось. Из Охотска "по высочайшему соизволению" прибыли мастеровые для работы на верфи. А раз так, то верфи быть, если и не у горы св. Ильи, так где-ни будь поближе. Тем паче, что на "Гулдштерне" прибыли добрые мореходы, капитаны Балтфлота, разжалованные в матросы навечно: Михаил Коковцев, Семён Обольянинов и Пётр Вальронд.
        Императорскому соизволению исполняться должно незамедлительно. Верфь оборудовали на Лесном острове в двух милях от Павловской гавани. Подмастерьями у Якова Егорыча, как и в Охотске, стали англичане: Джон Борсли, Джон Скотт, Майкл Шорт и Сэмюэль Смит, да и русские мастера оказались на редкость хороши. Особо Шильц отмечал кузнеца Ивана Цыпанова, который даже будучи тяжело больным, не гасил свой горн.
        Уже через неделю по приходе "Трех иерархов" заложены были стапели для двух малых судов. Но выпить по случаю их закладки в тот раз работным не пришлось. У берегов Аляски появились английские суда экспедиции Джорджа Ванкувера снаряжённые для поиска легендарного Северо-западного прохода. Боцман флагманского "Дискавери" понимал немного по русски и англичане узнали, что поблизости строят поселение и адмиралтейский двор, что там находятся арсенал и склады. "Они дали нам знать, - записал Дж. Ванкувер, - что большие судна, по величине равные "Дискавери", строится в русском поселении под начальством англичанина по имени Джеймс Шильдс"*(3). Ванкувер хотел ремонтировать свои поврежденные корабли и много раз спрашивал встреченных в море русских мореходов, был ли "м-р Шильдс информирован, что наши суда потерпели несколько аварий и что я очень желал бы найти подходящие условия для положения "Дискавери" на берег".
        Обо всех этих встречах докладывали Баранову, все письма англичан ложились ему на стол. Перед правителем стояла нелёгкая дилемма. Разрешить кораблям английской экспедиции ремонтироваться на компанейской верфи и получить значительные экономические и политические дивиденды. Но при этом рисковать выдать гостям свои коммерческие тайны и опасаться потерять лучшего морехода и единственного судостроителя. "Страшусь только преданности ево к землякам и отечеству его природному". Промучившись так несколько дней Александр Андреевич решил, что: "Г. Шильц, мореход и корабельщик, доказал свое понятие нужности себя для новых дел во благо Империи Российской и для людей на земле сей". Он приказал Измайлову перехватить англичан у северного побережья Аляски и провести их в Павловскую гавань.
        Не смотря на все свои недостатки мореходом Измайлов был не плохим. В Беринговом проливе он нашёл англичан и передал Ванкуверу письмо от Якова Егоровича, в котором тот предлагал: "оказать любую помощь… уверя, что это дело (ремонт) нигде не может быть произведено лучше, чем в их гавани что он мог бы легко выполнить работы по кузнечной и плотницкой частям". Шильц сообщал, что вместе с ним работала партия, состоявшая из 50 русских мастеровых и 4 английских моряков.
        Натуралист экспедиции Арчибальд Мензес писал так: "Отмечая очень высокие профессиональные способности м-ра Шильдса, следует отметить, что русские отдают должное не только его мастерству, но и пониманию и доброте сердца и очень уважают его, как человека большой отзывчивости, участливого и умеющего точно оценить обстановку". Эстет Мензес обратил внимание также на его изящную манеру изъясняться "…хотя уже 4 года он не разговаривал на родном языке с образованным человеком".
        "Не смотря на удалённость и дикость этих мест русские не имеют ни в чём недостатка. На торжественном обеде правитель (pravitell) угощал нас превосходной мадерой, какую и в Лондоне не всегда найдёшь. Матросам наливали русскую водку и местное пиво, горьковатое но приятное на вкус. По словам м-ра Шильдса ежегодно сюда приходят из России несколько судов. Кроме того ведётся регулярная торговля с Макао и Сандвичевыми островами. Я лично наблюдал на верфи китайцев и сандвичан. Они так же присутствуют на кирпичном заводе и на солеварне.*(4) Кроме компании, в которой имеет честь служить м-р Шильдс, в этих местах в меховую торговлю вовлечены ещё 2 русские компании. Они имеют укреплённые поселения по побережью до 49№…
        Что же касается мастеров м-ра Шильдса, то они мало уступают даже британским. На верфи не было необходимых приспособлений для выволакивания крупнотоннажных кораблей. За 6 дней м-р Шильдс (правда с помощью наших моряков) построил слип, затем осушил поочерёдно "Дискавери" и "Чатем", открекенговал и починил подводную часть. Правда он не смог заменить утерянные листы обшивки из-за отсутствия достаточного количества меди, но повреждённые листы были выправлены и прибиты на место…
        По окончании ремонта британские моряки на службе правителя Баранова, их было четверо, выразили желание отправиться с нами на родину, т.к. срок их контракта уже давно истёк. М-р Шильдс же, в ответ на просьбу правителя согласился остаться в службе компании. Я понимаю нежелание м-ра Шильдса подводить столь благородного человека, как правитель Баранов. По окончании ремонта правитель сказал, что ни за материалы, ни за работу, ни за свежие продукты, которыми мы щедро наделялись, он не возьмёт ни пенса. Более того, перед отплытием на наши суда были погружены запас солонины, рыбы, риса, проса и муки, а так же 6 бочонков вина и 12 бочек водки".
        Уж кем-кем, а альтруистом Александр Андреевич никогда не был. Он прекрасно помнил историю секунд-майора Бема, которому чуть не до конца жизни пришлось расплачиваться за подобную же помощь капитану Куку *(5), но пошёл на риск вызвать гнев гг. пайщиков. Ведь капитан Ванкувер не смог отказать гостеприимному хозяину в такой "мелочи", как копии карт побережья, исследованного им в 1793-94гг. Более всего размягчила его и подвигла на столь щедрый подарок барановская водка. За три года плавания запас джина, виски, рома на кораблях экспедиции подошёл к концу, а спиртовый паёк в британском военном флоте- это святое. По некоторым данным и сам капитан был грешен и не мог обходиться без ежедневной "полупинты".*(6)
        К чести компаньонов, они почти без споров отнесли 16433руб.18коп. в статью расходов, прекрасно понимая, что траты на собственную разведку тех мест были бы значительно выше, не считая риска потерять суда и людей.
        Через четыре дня после ухода англичан ударили холода. В щели наскоро сложенных казарм задувал ветер. Не хватало леса, лучшие подмастерья вернулись в Англию. Но к весне со стапелей Лесного острова были спущены куттер "Дельфин" и шебека "Ольга". Правитель не поскупился, и три традиционные пьянки: на закладку киля, крещение и ходовую пробу, а всего шесть, прошли весело, с водкой, пивом и закуской "в плепорции". Торжественный ритуал спуска на воду так же проходил по всем правилам, разве что отсутствовала традиционная бутылка шампанского. Палили пушки, был поднят флаг, на борту разместили музыкантов, а бухта кишела судами компанейской флотилии: многовесельными ботами, алеутскими байдарами, парусными лодками. "При закладке и спуске выставляли по 4 ведра водки и компанейского провианта. Сами мы были в кураже и люди все пили во оба раза по стакану и по два, а иные и до пьяна".
        "Ольга" особо пришлась по душе Александру Андреевичу. Отныне он предпочитал ходить "своим маленьким суднишечком" и даже водил его в дальние походы. Шильц же остался в двусмысленном положении. Минули сроки его контракта и воинского отпуска Шелихов, видимо, постарался забыть об этом. Без твердого социального статуса шкипер оказался в крайне сложном положении в русских колониях. В то же время Шильц был крайне не-
        обходим для осуществления планов компании в Америке. В том же году отправляя Шелихову письмо, Баранов приложил к нему своеобразный отчет о проделанной Дж. Шильцем работе: карту с маршрутами плаваний морехода за два предыдущих года и обстоятельный рисунок, на котором изображены план Лесного о-ва и его общий вид, адмиралтейский двор и "Дельфин" с "Ольгой".
        По настоятельными требованиями Шелихова и ван-Майера Баранову следовало продвигать компанейские владения к югу и ежегодно посылать экспедиции для исследования неизвестных берегов. Правитель в меру сил следовал этим указаниям, но считал необходимым прежде всего закрепить уже занятые территории. Уж слишком много там стало появляться англичан и испанцев "…кои лишь видя наше прочно построенные заведения, отзывались, что им тут делать нечего". Да и мореходов, способных провести столь дальнюю разведку у него почти не было. А экспедиции, по большей части, он посылал в поисках новых островов, надеясь найти промыслы, не уступающие прибыловским. Но сделать географические открытия в эти годы не удавалось ни одному штур-
        ману компании, так как все земли и острова на севере Тихого океана уже были нанесены на карты. Однако к 1795г. ситуация изменилась. В Кенайском заливе бобр сильно поредел, а в Якутатском он был выбит ещё раньше, в Чугачском же охота была затруднена присутствием там лебедевцев. А богатейшие ситхинские воды были слишком далеко. В любой год могли случиться огромные убытки если партию во время многодневного перехода застанет шторм. Поэтому, как только в распоряжении Баранова оказались достаточно мореходов и данные ванкуверовских съёмок, совершенно естественно появилась идея погрузить на суда партии из 30-40 байдарок и отправить их дальше к югу на ещё не затоптанные поляны.
        В этот пробный вояж решено было направить самых опытных капитанов, Шильца и Ильина. Прибылов тоже хорош, по крайней мере не хуже Ильина, да на маленький "Рейнджер" и не погрузить много байдарок, но тут были и другие резоны. Лейтенант Ильин, офицер и кавалер, считал себя в праве манкировать требованиями какого-то купеческого приказчика и соглашался ходить лишь на "Рейнджере" и только в Макао и Гавайи, где и проводил приятственно большую часть года. Этот же поход же в неизведанные земли, пусть даже и с довеском в виде охотников, оказалось для него делом "благородным и вместным".
        Выход был назначен на середину марта но непредвиденные события поломали все планы. Начался бунт. Дело в том, что Шелихов, после отъезда в Россию ван-Майера, оказался вне контроля своих компаньонов и пользовался этим в полной мере. Кроме спекуляций, в ущерб Компании, мехами и китайским товаром он стал нещадно урезать кормовые и снарядные расходы на промышленных, да и в полупаи их залазил. И вот, обсудив свои требования, 11 марта промышленные вызвали к себе в казарму Баранова и вручили ему прошение за более чем восьмьюдесятью подписями. В нём содержались жалобы на притеснения и обман со стороны компании и лично самого Шелихова. Промышленные требовали "обвесы, обмеры и обсчитывания прекратить" и твёрдо стояли на своём, несмотря ни на что. Среди подписавших петицию были люди, чьи имена навсегда вошли в историю Русской Америки - старые шелиховцы Егор Пуртов и Демид Куликалов, герои Ситки Прохор Наквасин и Иван Урбанов; предводитель первой экспедиции в салишские земли Афанасий Швецов; будущий начальник Константиновского редута Иван Репин; первопроходец Кенайского залива Никифор Кухтырев; храбро
сражавшийся с тлинкитами Фёдор Острогин. Немалых трудов стоило Баранову уладить этот конфликт.
        За время вынужденной отсрочки Шильц успел сходить на Атху и вывезти оттуда экипаж японского судна "Вакамиа-мару", выброшенного на берег осенью прошлого года. И лишь спустя две недели после всех этих событий "св.Павел" с 70-ю байдарками на борту и "Рейнджер" с 20-ю всё же вышли в море.
        С попутными ветрами за 18 дней добрались до Ситхи, где их приветствовал Эчкомб, он как раз начал усиленно дымить. Запаслись дровами, освежили воду (по причине присутствия охотников расход того и другого был весьма велик) и двинулись было дальше, но тут в Ситху пришло каноэ с 20 замученными непрерывной греблей воинами хайда-кайгани с острова Принца Уэльского. Старшим у них был Кайаги, родственник вождя Кау. Оказалось, что они приплыли в надежде найти у русских помощи.
        "Он (Кайаги) рассказал нам, как несколько дней назад, частый в этих местах внезапный шторм прижал к берегу судно некоего капитана Уэйка. В этом несчастии к нему прибыл союзный русским тоен Кау и провёл судно в безопасную бухту Таддискей. Но капитан вместо благодарности схватил своего спасителя и не только сделал пленником, но и наложил на него кандалы и держит в таком положении, требуя выкупа мехами".
        Оба капитана, редкий случай, сошлись во мнении о необходимости выручить вождя. Медведников их поддержал, но сразу предупредил, что людей не даст, у самого нехватка. Но лишние бойцы не потребовались. Палубы обоих судов и так были загромождены до неприличия, кроме экипажей и 178 партовщиков пришлось взять на борт 20 индейцев, а их каноэ вёл на буксире "св.Павел", Ильин тащить за собой "это корыто", гордо отказался.
        Ветер был не самым благоприятным но уже на третий день Кайаги вывел своих союзников в нужную точку. "По моей просьбе он провёл наши суда к входу бухты сделал это под прикрытием далеко вытянувшегося в море скалистого мыса так, чтобы из бухты их невозможно было заметить…
        Мыс в этом месте оказался узким, не более 300 футов, и с невысоких его скал даже без подзорной трубы хорошо была видна шхуна "Принц Вильям Генри" под британским флагом. …
        Там же на берегу устроили военный совет. Я предложил дождаться ночного прилива и незаметно подойти к шхуне, чтобы утром пираты проснулись под прицелом наших пушек. (И не упрекайте меня за такое обвинение в адрес "честного британского купца")… Лейтенант Ильин и Кайаги требовали немедленной атаки и под их объединённым напором мне пришлось уступить, но с условием, что индейцы и алеуты отправятся отдельно и после основных сил, т.е. "св.Павела" и "Рейнджера". Возражений с их стороны не последовало. Лейтенант и сам желал освободить палубу для боя, а Кайаги хотелось воевать по своим правилам…
        Нападение прошло на удивление удачно. Мы отошли мористее, поймали там попутный ветер и, менее чем через 1\4 часа, встали по обоим бортам шхуны таким образом, чтобы, в случае необходимости накрыть её палубу перекрёстным огнём не задев при этом друг друга. Экипаж "Принца Генри" в вначале не поняли в чём дело, а ещё через несколько минут были окружены вылетевшими из-за мыса байдарками. Каноэ Кайаги, несмотря на огромные усилия гребцов, значительно от них отстало…
        Я испытывал невольную гордость за британских моряков. Не смотря на безнадёжное положение они, вооружившись, бесстрашно ждали боя с многократно превосходящим их противником и собирались дорого продать свои жизни. Но самоубийцами они разумеется не были и, когда я через мегафон предложил капитану Вильяму Уэйку переговоры, тот немедленно согласился".
        Капитану "Принца Генри" было сделано предложение, от которого он, учитывая обстоятельства, не мог отказаться. Немедленно освободить Кау, вернуть все меха уже полученные в качестве выкупа и сразу после этого убираться и не появляться более у российских берегов. Ильин хотел дополнительно получить с англичан выкуп, но Шильц убедил его в том, что "никакая добыча не окупит вполне вероятное обвинение в пиратстве". Были свои претензии и у освобождённого вождя. "Он требовал головы или, по крайней мере, скальпа Вильяма Уэйка. "Я сказал ему, что я вождь, а не обычный человек, что эти оковы позорны и бесчестят меня. Сними их и убей меня- я лишь поблагодарю тебя. Но он предпочёл выкуп, он просто большой вор, а не вождь". На этом я его и поймал, заявив, что не вижу большой чести в смерти какого-то вора, а скальп его уж никак не сможет прибавить уважения такому великому тойону как Кау".
        Вождь уступил доводам своего спасителя Шильца, взяв в замен обещание быть осенью у него на большом патлаче. Тогда же Яков Егорович узнал о гибели в прошлом году трёх судов на Шарлотских островах и о двух уцелевших моряках, ставших рабами. Кау заметив интерес своих новых друзей к этому вопросу, обещал узнать подробности и при случае выкупить европейцев.
        Выйдя в море "св. Павел" и "Рейнджер" сперва шли вместе, а затем Ильин, нарушив указания Баранова, повернул в испанские владения "в поисках приличного общества". Сначала он зашёл в Сан-Диего и, объявив себя начальником российской научной экспедиции, неплохо провёл несколько дней в местном высшем свете. Затем, пользуясь указаниями аборигенов, перебрался в богатый зверем Сан-Кентин и упромыслил там
1100 бобров. Бывший на судне приказчик Терентьев скупил у миссионеров, испанских чиновников и индейцев ещё 700 шкур, заплатив за них товарами на 3261 руб.
        Шильц же, по инструкции, зашёл на Павловские острова, а оттуда к острову Ванкувер-Куадро. Обошёл его по проливам Королевы Шарлотты и Хуана де Фука, тщательно сверяя береговой рельеф с данными Ванкувера. Там, в узостях и лабиринтах островов, фиордов и устьев многочисленных рек, Якова Егоровича поражало, какую огромную работу проделал его земляк. Скрюченный ревматизмом, в 40 лет похожий на
60-тилетнего, капитан Ванкувер совершил географический подвиг, за два сезона создал очень точную карту побережья со сложнейшим рельефом. Одна из немногих ошибок капитана -река Орегон, Ванкувер не нашёл её за бурунами. Но у Шильца была опись, присланная из Макао. Бостонский капитан Грей сделал её в 1792г., когда на судне "Колумбия" нашёл проход в бурунах и поднялся вверх по течению на 30 миль. Шильц прошёл тем же путём, а затем далее на юг, до границ испанских поселений. Везде, где только можно, он вёл промысел и торговал. Обнаружил богатые охотничьи угодья в заливах Тринидад, Бодега и Сан-Франсиско и успел ещё на патлач Кау.
        Вождь сдержал слово и передал с рук на руки двух матросов: британца Джона Кроули с брига "Элеонора" и бостонца Сэмюэля Бэрса со шхуны "Южанка". "Они со слезами радости приветствовали меня, как своего избавителя. Несколько месяцев проведённых в рабстве оставили на их телах и в душах неизгладимый след. Ни отличное питание, ни предусмотрительность и уход в гостях у Кау не смогли заставить этих бедолаг взглянуть на индейцев без содрогания. Они не могли забыть что делали с их товарищами, а затем и с мёртвыми телами, тех лишений и издевательств что перенесли они сами".
        Оба матроса согласились отслужить год на судах Компании. Баранов думал закабалить их на все пять лет, да вступился Яков Егорович. Он предупредил спасённых об опасности, а затем как лев сражался с правителем и настоял таки на своём.
        В начале декабря "св.Павел" был в Макао, имея на борту 3006 бобров, 1264 кошлоков,
549 медведков и 190 речных бобров (не считая 40 бобров предназначенных в подарок Шильцу, Ильину и Баранову). "Рейнджер" пришёл двумя неделями раньше.
        Компанейский фактор в Макао был потрясён принимая меха. Два судна с 90 байдарками взяли добычу большую, чем остальные партии вместе взятые. А уж как радовался Александр Андреевич, когда после зимовки на Гавайях оба судна вернулись с полными трюмами китайского товара и соли. Почти без затрат в двое увеличить добычу. Это вам не стопку опрокинуть.
        Шильц, Ильин и Обольянинов были немедленно отряжены готовиться к аналогичному вояжу. А так как алеуты и коняги не желали более зимовать в местах, где нет мяса, рыба тощая и страшная жара всё время, мореходы обязывались "подысккивать приличную бухту меж 50-м и 48-м градусом штоб заложить там малый острог ради зимования без опаски".
        Правитель лукавил. Страдания несчастных охотников, им же сильно преувеличенные, мало что значили для него. Дело было в большой политике.
        Одной из задач Ванкувера была принять у испанцев их права на побережье Северо-западной Америки до границы с российскими владениями. Потому и солгал Баранов, заявляя о самом дальнем компанейском поселении на 4№ южнее. Сразу проверить это невозможно. А вопрос, как же Ванкувер не заметил сии поселения, легко отметался контр-вопросом, а как же он не заметил огромную реку Орегон?
        Это было нечестно по отношению к великому моряку, который смог за три сезона закартировать 35№ по широте, а это, учитывая сложный рельеф берегов, более 5000 миль. К человеку, который даже у врагов снискал уважение своим дружелюбием и готовностью придти на помощь. Ванкувер охотно обменивался вновь созданными картами даже со своими испанскими конкурентами, а с одним из них, Хуаном Бодега-и-Куадро даже вёл совместную съёмку берегов.*(7) Но кого из строителей империи интересовала справедливость?

22 апреля "Рейнджер", "св.Павел" и "св.Николай", имея на борту 276 охотников (140 байдарок) и 20 промышленных во главе с Иваном Кусковым, вышли в море. Уже 16 июня они стояли на якоре в устье полноводной реки. Разведка на байдарках показала место для поселения почти идеальным. Богатая растительность, могучие деревья, хорошая охота. Река обещала выгодную торговлю с племенами, живущими в верхнем течении. Близь устья по берегам распологались деревни небольших племён: масквим и сквамиш. Соседи сильно теснили масквимов и те, конечно, с радостью приветствовали гостей, надеясь на новых союзников. Дали аманатов, выделили место для крепости и даже, не смотря на сезон, три десятка работников в помощь строителям.
        "Масквимы знатные древорезы и плотники, добрые изделия их промыслов торгуются далеко и дорого". За новое поселение можно было не опасаться. Само- собой ещё не построенную крепость, в честь друзей окрестили Москвой и реку также.
        Оставив Кускову 15 байдарок для охоты и дальнейшей разведки, флотилия ушла на юг для осуществления секретного барановского плана.
        Непонятно, почему именно Якову Егоровичу людская память приписала титул основателя Москвы. Не Кускову- ближайшему сподвижнику правителя, не Ильину- отважному воину, не Обольянинову- молодому красавцу древнего рода, а этому сухопарому англичанину? За мореходное мастерство, незлобивость, умение понять каждого и помочь без просьбы? Не знаю. Но факт, что на Приморской площади у порта встречает людей Джеймс Георг Шильдс и москвичи, назначая свидания у его постамента, договариваются встретиться у Яши Долгорукого. Земная слава не проходит, ежели она того стоит.
        Оставив по дороге Ильина и Обольянинова соответственно в заливах Тринидад и Бодега, сам Шильц, имея лишь 20 байдарок, направился в залив Сан-Франсиско. Но на этот раз не только за добычей. Ему была поручена дипломатическая миссия.
        Став на якорь против президио, Яков Егорович направил коменданту письмо от Баранова, в котором тот извинялся за нарушение границ вверенных ему, коменданту, территорий, капитаном судна, ему Баранову вверенного. Далее Александр Андреевич просил в знак прощения принять подарки: "15 штук сукна, шелка и китайки, 3 ящика жулан-чаю, 2 бочонка сахару и 1-мадеры".
        Комендант, дон Герменедлиго Салг, благосклонно принял извинения с подарками, разрешил "больным и измученным голодом морякам" сойти на берег, прислал свежих овощей и пол дюжины бычков на заклание и пригласил офицеров на торжественный обед в их честь, назначенный на завтра.
        В 17-00, прихватив с собой дополнительные подарки гостеприимным хозяевам, все "офицеры", в количестве четырёх человек, включая штурманского ученика Филиппа Кашеварова, сошли на берег. Капитан Шильц писал: "Мы вскоре прибыли в президио. Оно было не более, чем в миле от нашего места высадки… Перед нашим взором предстала площадка около 100 саженей в длину, ограниченная грязной стеной, что-то вроде загона для скота. Поверх стены виднелись соломенные крыши низких маленьких домиков.
        Когда мы вошли в президио, то обнаружили, что с другой стороны стена еще не выстроена. Именно это дало нам возможность рассмотреть, каким образом они делают подобные сооружения. Это была стена 15 фут высоты и 5 ширины. В основании лежит крупный мачтовый лес. Бревна обложены дерном, а для их связи использована свежая глина. Все это кажется довольно прочной конструкцией, способной защитить президио.
…Дома располагаются вдоль стены на этой самой площадке. Фасадом они выходят на открытую площадку, свободную от зданий. Расстояние между ними почти одинаковое. Единственным входом являются большие ворота. Дорога через них ведёт к церкви, которая, не смотря на небольшой размер, даже изящна в сравнении с другими убогими домами, хоть она не слишком хорошо выбелена. Слева от церкви располагается дом коменданта из двух, я полагаю, комнат и клозетом. Другие дома и того меньше. Других отличий я не заметил. … В подобных жилищах, много худших русских домов и казарм, кажется очень трудно пережить зиму и дождливый сезон. …В окнах отсутствуют стёкла. Сами окна есть лишь в фасадной стене домов. От этого свет почти не проникал вовнутрь.
        Апартаменты коменданта, куда нас поселили, представляют собой комнату 27 (футов) в длину и 7 в ширину, 5-ти в высоту. Пол земляной, а крыша украшена флагами и рюшами. Стены были побелены неизвестно когда, мебель состоит из всякой всячины, грубо сработанная и разношерстная…
        После длительного застолья с бесчисленными тостами и здравницами в честь государыни императрицы, его католического в-ва, благородных хозяев и не менее благородных гостей, когда уже закурились сигары и трубки, я поник головой и тяжело вздохнул. Дон Герменедлиго обеспокоенно спросил, что так огорчило дорогого гостя? Тут я посетовал, что как бы хорошо нас не угощали в гостеприимном доме, завтра снова захочется есть, а нам ещё предстоит многомесячный обратный путь. Значит голод и цинга, т.к. продуктов на борту "св.Павла" явно не хватит.
        В ответ на это до Герменделиго Салг встал в позу и, грозно размахивая сигарой, заявил что он: "Благородный идальго и честный католик не позволит умереть с голоду христианам, пусть даже не совсем истинным. И поэтому, спасая от голодной смерти подданных дружественной испанской короне подданных российской императрицы, божьей волей заброшенных в президио, комендантом которого он имеет честь состоять, разрешает им купить необходимые продукты питания, расплачиваясь за них, разумеется, исключительно испанской монетой"
        Стоявший рядом отец Доменик (он получил штуку сукна и две - китайки) подтвердил, что спасение страждущих есть дело богоугодное, а потому одобряется церковью в его, отца Доменика, лице…
        Эта ночь после "обеда" была последней спокойной за все время нашей стоянки в президио. Все последующие меж бортом и берегом сновали шлюпки, причём, если к судну они шли налегке, то возвращались глубоко осевшими. Днём же производились другие работы. Охотники были отправлены своим ходом на Фарлонские острова бить зверя, разумеется исключительно на мясо и жир для экипажа. К берегу же стали прибывать запряжённые быками повозки. Большинство из них принадлежало родственникам г.коменданта и окрестным миссиям".
        Поставки продовольствия продолжались ещё три недели. Затем довольные хозяева устроили ещё один приём в честь гостей, после которого спасённые от голодной смерти моряки подняли паруса.
        Лишь одно омрачало удачно завершённую операцию. Перед самым отплытием оказалось, что два члена экипажа: иркутский мещанин Василий Осипов и крепостной человек Голикова Петр Иванов, дезертировали, очевидно по предварительному сговору с о. омеником. Тот частенько зазывал мореходов в церковь и жестами старался объяснить им какие перспективы открывает католичество перед новообращёнными, как в духовном, так и в материальном плане.
        Из отчёта приказчика Михаила Быкадорова.
        "В Гишпании считают реалами, коих в пиастре 8. Ежели вещь котчует 1 пиастр 1 реал или 1п 4р, то говорят обыкновенно 9 и 12 р., считая так до 24 реалов.
        Фонега есть мера и смотря по качеству зёрен содержит весу: пшеницы-3 пуда 30 фунтов, ячменя-3п., горох и фриголь, коий есть жёлтые бобы гишпанцами любимые-4 пуд.
        Арроб есть 1\4 часть кинтала, содержит 25 гишпанских или 28 1\8 русских фунтов.
        Сало и монтека, коя есть коровье масло и она же наилучшее мозговое сало, покупаются в мешках, кои обыкновенно полагают за 1\2 аробы, хотя многие весят тяжелее.
        В торговлю здесь идет все, по причине отсутствия торговли с другими землями, а преимущественно: сукна разныя, миткали белыя, галантерейныя товары, свечи восковыя, посуда всякая, инструмент столярный, слесарный и плотничий, гвозди и проч. Барыш на них есть не менее 250 на 100 по Санкт-Петербургским ценам.
        От проданных товаров поступило 15252 п. Из коих выплачено 10593п. за товары по списку. За отсутствием мешков зерно брали насыпью, отчего потери изрядные ожидаю. Дощатые ясли оббили сухими бычачьими кожами количеством 100 штук дареные г. комендантом.
        Мыло доброты очень изрядной но уступает казанскому. Горчица изрядна тож".
        Забрав на Фарлонских камнях свою охотничью партию с добычей споро двинулись в обратный путь и, уже 28 сентября, "св.Павел" стал на якорь в устье Москва-реки.
        Кусков, один из лучших передовщиков, времени зря не терял. С помощью союзников он закончил строительство крепости. Пушки стояли на бастионах, магазины подведены под крыши, двухэтажная казарма и кижимы для алеутов и конягов, что останутся у него зимовать, достраивались.
        При этом он успел заключить союз и взять аманатов у остальных кланов племени халкомелем (масквимы были частью этого племени), а расселены они были не только на материке, но и на противоположной стороне пролива, на острове Ванкувер-Куадро. Кроме того Кусков заготовил мяса и рыбы на всех зимовщиков и теперь готовился к большому патлачу в честь принятия новых земель в российское подданство. Приглашения окрестным вождям и всем, сколь нибудь значительным людям были уже разосланы.
        Но Шильц отказался задержаться, хлеб в трюме не мог ждать. Оставив в Москве запас продовольствия, достаточный для зимовки и "нестыдного" патлача, а 834 бобра и 2118 котиков для передачи с Ильиным в Макао, Шильц вышел в море. За рекордный срок совершил 3000-мильный переход и 1 ноября был в Павловской гавани.
        Всю зиму, за традиционным уже чаем, Якову Егоровичу приходилось выслушивать барановские разглагольствования о том, как он направит потоки испанского серебра в российскую казну. Но вояж 1797г. оказался напрастным. Дон Герменделиго Салг встретил дорогих гостей на берегу с принеприятным известием. Вице-король в Мехико был очень недоволен инициативами коменданта и теперь безутешный дон Гермрнделиго вынужден отказать дорогому другу не только в продаже продовольствия, но и в гостеприимстве.
        Очень огорчительно для Баранова. Ведь он, рассчитывая на новые поставки, приказал отправить излишки хлеба на продажу в Камчатское отделение, а теперь остался несолоно хлебавши. И это в прямом смысле слова. Потребность поселений в соли равнялась 600 пудов, а с Гавайев поступало менее половины от требуемого.
        Но делать было нечего. Оставив в Москве товары, предназначенные для продажи в Сан-Франсиско, Шильц удачно промышлял в заливе Олимпия. Кроме того он отправил партию из восьми человек во главе с байдарщиком Афанасием Шевцовым вверх по Орегону. За два месяца Шевцов поднялся на 400 вёрст и составил подробную опись.
        В октябре Шильц зашёл в Макао и зазимовал на Гавайях. Когда 13 апреля "св.Павел" вернулся в Павловскую гавань, Яков Егорович узнал, что судьба его на этот год уже предопределена. Летом прошлого года из Архангельска пришёл компанейский барк "Клипер", он доставил значительный груз и четырех новых штурманов в компанию по указу е.и.в-ва. Баранов решил, что из них один и "господин Шильц пойдут до Охоцка сей весны с транспортом". Это было необходимо по предписанию: в Иркутске должно было состояться посвящение архимандрита Иоасафа в сан епископа кадьякского и американского. А Якову Егоровичу пора было разобраться со своим слишком затянувшимся армейским отпуском. С прибытием новых штурманов такой острой нужды в мореходах уже не было.
        Джеймс Шильдс исправно выполнил задание. Привёл судно с китайским товаром в Охотск, а затем вместе с Иосафом (всё же экономия на проездных) добрался до Иркутска. Там при переговорах с владельцами компании вдруг оказалось, что капитан Шильц не рвётся более назад в армейскую службу. Он сдружился с людьми, полюбил этот океан и эту землю, в бухте Ваимеа на Кауаи его ждала (не при епископе будет сказано) женщина и двое детей.*(8) С помощью петербургских связей были сняты все препятствия к возвращению подпоручика Дж. Шильдса в Америку.
        "св.Павел" вышел в море весной и взял курс на восток. На борту его находился епископ Иософат со свитой: иеродиакон Стефан, иеромонах Макарий, священник Митягин, певчие. Кроме того 70 работных под началом старосты Федора Мясникова, 6 женщин, мальчик-креол, сын байдарщика Демида Куликалова, ещё 3 алеута, что возвращались с о.Макарием из Ст.Петербург. Всего же с экипажем 103 человека. В середине июля он дошел до аляскинских вод, но океанские стихии здесь особенно грозны. Севернее Кадьякского архипелага, там, где случилось кораблекрушение и были найдены обломки, царствовал сулой, противоборство двух течений. Еще 19 мая с мыса Чиниякского видели далеко в море нечто подобное большому судну с распущенными парусами. На следующий день облака закрывали морскую даль и никому не удалось увидеть его. Затем случился пятидневный "превеликой от запада шторм". Долго дожидались в Павловской гавани "св.Павла". Тревожное ожидание сменилось краткими сообщениями о том, что волны выбрасывали на берега редкие остатки судна груза, "доски палубы и кают, обломки с российскими буквами". Беспокойство и печаль овладели всеми
русскими колонистами. "Где случилось несчастье - нет верной догадки, где откроется место несчастного приключения?", - мучался надеждою Баранов. Были посланы отряды для поиска в Кенайский и Чугачский заливы, поскольку разброс обломков раздвинулся от острова Укамок до острова Шуях, а по берегам полуострова Аляска вплоть до бухты Камышак. Установить точное место кораблекрушения так и не удалось. Осталась лишь надпись на постаменте памятника Шильцу " Могила досталась тебе по росту души твоей".
        В том же несчастном году погибло ещё два судна. Мореход Талин на "Северо-Восточном Орле" забрал в Якутате 400 бобров и передовщика Поломошного с семьёй. По пути на Кадьяк, у острова Нучек они попали в шторм и потерпели крушение, во время которого утонуло пять человек, в том числе и Поломошный. А у острова Св. Георгия разбился старый "св.Симеон".
1*Иоган Готлиб Георги или Иван Иванович, как называли его в России, медик по образованию, являлся достойным представителем той славной когорты учёных, которых мы по праву называют энциклопедистами. Неутомимый путешественник, этнограф, автор первого монографического труда о народах России, талантливый химик, блестящий врач, оригинальный художник, академик Петербургской академии наук по кафедре химии.
2*Из книги "Описание в Америке обитающих народов, а так же их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей", в 2-х томах, СПб,
1799-1801гг.
        Будучи последователем учения меркантилизма Борноволоков обращает особое внимание на экономический аспект потлача. Однако и религиозно- сакральные аспекты отмечались им не раз.
3*Явное преувеличение промышленных в расчёте на лишний стаканчик. Были заложены суда водоизмещением в 60 и 80 тонн.
4*На Лесном о-ве одновременно с верфью были основаны солеварня и кирпичный заводик, но уже в 1795г. они прекратили своё существование. Слой глины оказался столь мал, что кирпича не хватило даже на пороховой погреб, недостающий завозили из Константиновского редута. Солеварню закрыли за недостатком топлива.
5*В апреле 1779г. потрепанные штормами, с измотанными и голодными экипажами, корабли экспедиции кап. Кука дотянули до Авачинской бухты, где камчатский правитель Матвей Карлович Бем безвозмездно дал им 20 коров и 250 пудов ржаной муки и помог в ремонте судов. За это от Британского Адмиралтейства он получил в 1781 году специально выбитую серебряную медаль вместе с великолепной серебряной вазой, серебряным подносом и чашею. Ванкувер назвал в его честь пролив в юго-восточной части Аляски. А казна потребовала от него компенсировать расходы. И в последующие годы Бему пришлось расплачиваться за свои благодеяния из своего же жалования, а затем из пенсии.
6*В 1924г. А.Аверченко в своём рассказе, издеваясь над тем, что большинство географических названий в Русской Америке английские, писал так: "Джордж Ванкувер прекрасно понимал, что стать первооткрывателем какого-либо географического объекта можно только один раз, ибо слова "второоткрыватель" не существует ни в одном языке . Поэтому он давал имена всему, чего достигал его зоркий глаз.
        Происходила эта историческая процедура, скорее всего, следующим образом. Каким-нибудь непривычно солнечным утром капитан Джордж, проснувшись после вчерашнего утоления жажды в не совсем радужном настроении, с удивлением вопрошал первого подвернувшегося члена экипажа: "Эт-та чеготам такое на горизонте белеется? Вчера кажись не было такого объекта". "Так что, гора это, господин капитан, сэр",- с почтением докладывал 3-й летенант. "Сам вижу что гора, не слепой. Почему белая спрашиваю?". "Так она, это, высокая, значит. Не иначе как снег лежит". "Ишь ты, смышлёный какой. Ну-ну. Как звать-то, запамятовал?." "3-й лейтенант Джозеф Бейкер, сэр". "Ага, из булочников значит. Ладно, лейтенант, где там у нас карта, сейчас именовать будем. Вот здесь расстели, да бутылки-то в сторону сдвинь. Что-то у меня рука дрожит сегодня, сам нарисуй там название. Гору эту, так и быть, в твою честь назовём. Давай по стаканчику за Mount Baker пропустим".
        "Ага,- продолжал капитан, постепенно приходя в соприкосновение с действительностью,- а на юге чего это там возвышается?" "Обратно гора, господин капитан, сэр. Ещё по одной,сэр?". "Ну ты не очень, быстрый какой. Не расплёскивай только. Эта гора повыше твоей будет, лейтенант. Вот мы её в честь адмирала Райниера поименуем. То-то старик обрадуется. Эт-та тебе лейтенант не так просто, названия георг… географическим объектам давать. Выше звание- выше гора. Эт-та наука, братец. Картография называется".
        Адмирал Райнер, маркиз Таусенд, лорд Худ, вместе с корабельным клерком Орхардом и боцманом Видбей могли быть довольны- их имена нанесены были на карту, да так и остались на ней по сей день
7*К чести русских мореходов они не стремились переименовывать всё, что попадалось им на глаза и, за редким исключением, английские и испанские названия сохранились на современных картах. Исключением являются острова Королевы Шарлотты, поименованные Павловскими, но после воцарения Александра I название, данное островам в 1786г. постепенно вернулось.
8*Сын Вильям умер в возрасте 14 лет, а дочь Элизабет вышла замуж за алии Ивана Кавалуаи и родила 6 детей. Их потомки до сих пор живут на островах.
        Глава 8
        У ворот золотой хризантемы.*(1)
        Григорий Иванович Шелихов не любил Курилы. Не таков он был человек, чтобы испытывать сантименты к чему бы то ни было.
        Проявлять, да! А что делать? Положение обязывает. Не даром жил он в "сентиментальном веке". Но что-то ведь привязывало именитого купца к этим островам. То ли память о "св.Пркопие", его первом судне, что вернулся с Курил с богатой добычей. То ли манили его золото и жемчуга недоступной Японии. А ведь до этой Японии рукой подать с острова Уруп, где погибло его второе судно "св. иколай". Даже самое удачное шелиховское предприятие Американская Северо-Восточная, Северная компания была ещё и Курильской.
        Да, скорее всего именно так. Добыча и Япония, вот что тянуло Шелихова на этот остров.
        Остров Уруп присоединил к России казачий сотник Иван Черный. 2 июня 1768г. он с отрядом высадился в бухте Ванинау и перезимовал там, прожив до 9 мая 1769 г. Он встречался с некоторыми айнскими "князцами" и их сородича-
        ми, приехавшими с соседнего острова Итуруп для промысла зверей.
        Айны заплатили ясак, а для склонения к уплате ясака прочих аборигенов Черный посетил Итуруп, где привел в подданство 83 айнов, но добрососедских отношений с местными жителями ему установить не удалось. Из-за жестокости и обмана, проявленных Черным в отношениях с ними, курильцы начали беспокоиться, роптать и ушли на Итуруп, и через своих переводчиков просили "объявить секретарю в Камчатке, чтобы впредь присылали к ним людей хороших, обходительных, но отнюдь не Черного или подобного ему, у которого они высмотрели нрав сердитый и во многих случаях непостоянство".
        В 1770г. к Урупу подошло судно якутского купца Петра Протодьяконова для промысла каланов и останавливалось на зимовку в одной из бухт южного побережья.*(2) В это же время на Урупе зимовали и добывали морского зверя промышленники тюменского купца Якова Никонова, которым было поручено идти на байдаре "на дальние острова, куда доходил сотник Черный, для собрания с приведенных им в подданство мохнатых ясака и для производства промыслов".
        В 1774 г. было снаряжено судно якутского купца Петра Семеновича Лебедева-Ласточкина "св.Екатерина", но оно затонуло у берегов Камчатки. В 1775г. Вот тогда-то и пригласил Лебедев-Ласточкин в компанию молодого рыльского купца Шелихова и снарядил вместе с ним судно "Св. Николай" с 45 работными людьми, одним боцманом и тремя матросами. Во главе экспедиции был поставлен сибирский дворянин Иван Михайлович Антипин, знавший японский язык. В помощь ему выделили переводчика айнского языка Ивана Очередина. Мореходом шёл штурманский ученик Федор Путинцев.
        А какая инструкция была вручена Антипину! В ней строжайше наказывалось "под страхом смертной казни не обижать диких… обходиться с ними ласково, ничего не требовать, не отнимать", встретившись с японцами, "поступать учтиво, ласково, благородно", "если мохнатые и другие никому не подвластны, то приглашать их в подданство, обнадеживать защитою от соседей". В инструкции предписывалось также на
18-м острове (Урупе) "для опыта" посеять по два фунта ржи, ярицы, пшеницы, овса, ячменя, конопли.
        "Св. Николай" вышел из Петропавловской гавани 24 июня 1775г. К
        Урупу он подошел в конце июля 1776г. Антипин побоялся войти
        в бухту на южной стороне острова, где раньше зимовало судно Протодьяконова, из-за айнов, которые в свое время враждовали с русскими, мстя им за жестокости. Антипин повел судно вдоль берега, выискивая подходящую гавань. После долгого лавирования заметили наконец на северной стороне острова небольшую бухточку в которую и вошли
9 августа 1776 г. Решив зимовать в этой бухте, люди занялись постройкой жилья. Но выбор оказался неудачным. В бухте не нашлось берега, удобного для выволакивания судна и осенние шторма его разбили. Хорошо хоть всё снаряжение было спасено.
        С наступлением зимы промышленники, распределенные еще с осени по артелям, занялись ловлей рыбы и промыслом морского зверя. Не выдержав тяжелых условий жизни, 20 рабочих во главе со Слободчиковым и Красильниковым бежали с Урупа на двух байдарах на 11-й остров (о-в Маута), мотивируя свой побег голодом. По-видимому, именно в этот период еще три человека перебрались с Урупа на Итуруп и основали небольшой поселок на юго-западном побережье, где их застал известный японский путешественник Могами Токунай во время своего посещения острова. Оставшиеся на острове люди занимались промыслом каланов, но с айнамн в сношения не вступали. Всею за время зимовки было добыто "190 морских бобров, 240 песцов и 98 лисиц разных".
        Компаньоны, узнав о гибели "Св.Николая" и неурядицах в компании на Урупе, отправили в помощь Антипину иркутского посадского Дмитрия Яковлевича Шабалина с людьми на двух байдарах. Одновременно, с помощью сибирского губернатора Фёдора Григорьевича Немцова снарядили в Охотском порту бригантину "Св.Наталия". На ней отправились на Уруп штурман Михаил Петушков, новые промышленники, среди которых был соливычегодский крестьянин Звездочетов, впоследствии сыгравший большую роль в освоении острова. Бригантина была загружена товарами и большими запасами провианта. Петушков получил инструкцию: "…по приходе на 18 остров (Уруп) рабочих сдать передовщику Шабалину, а в небытность ею правил, самомуна земле и на море; в
1778г. воротиться со всеми в Охотск, оставив на Урупе только Шабалина с Очередным и частью рабочих для привода в подданство "мохнатых"; при встречи с японцами убеждать их завести с русскими торговлю". "Св.Наталия" вышла из Охотска 10 сентября 1777 г. и в октябре, соединившись в пути с отрядом Шабалина, прибыла на Уруп. "Разгрузя судно и соединив всех промышленных в одну компанию, остались на том острове зимовать". Весной Шабалин с отрядом на трех байдарах отправился на южные острова "для приведения "мохнатых" в подданство, разведывания неизвестных земель и живущих на них, определения числа народов и жилищ их, для свидания с японцами". Ему с успехом удалось выполнить, поставленную задачу и даже договориться с японцами о встрече в условленном месте для торговли и продолжения переговоров через год, после чего "Св. Наталия" вернулась в Охотск.
        Лебедев-Ласточкин и Шелихов, обрадованный удачным исходом экспедиции и желая поправить свои дела, немедленно приступил к подговке нового плавания. 7 сентября того же года "Св.Наталия", нагруженная "…разными российскими и немецкими товарами" отправилась в путь. Начальником экспедиции был Шабалин, переводчиком - Антипин, а мореходом - штурманский ученик Фёдор Путинцев. В конце сентябре они зазимовали в бухте Ванинау на острове Уруп, а летом следующего года экспедия Шабалина и Антипина прибыла к берегам острова Хоккайдо. Здесь, в гавани города Аткис, у них завязалась торговля с японцами и велись переговоры о дальнейших торговых сношениях. Однако 5 сентября 1779 г. японские власти запретили торговлю и даже попытались воспрепятствовать русским посещать острова Кунашир и Итуруп.
        Навигация подходила к концу, поэтому "Св.Наталия" в конце октября возвратилась на Уруп и стала на зимовку, которая прошла как никогда плохо. В своем донесении Антипин ярко описал невзгоды и беды, выпавшие на долю зимовщиков. Некоторые из них, не выдержав тягот зимовки заболели и умерли; в январе и феврале 1780 г. отмечались частые, почти ежедневные землетрясения, а 18 июня произошло сильное землетрясения и цунами. Бригантину выбросило на берег, несколько человек погибло, жилье было снесено, продукты уничтожены или испорчены морской водой. Неоднократные
        попытки спустить судно на воду не увенчались успехом. Было решено, что Антипин с отрядом из 14 человек отправится на Камчатку докладывать о случившимся и просить помощи, а Шабалин с оставшимися на Урупе 52 участниками экспедиции будет продолжать промыслы.
        Узнав от Антипина о случившимся, компаньоны пытались помочь снять "Св.Наталию". В сентябре 1781 г. к Урупу подходил галиот "Св.Георгий", но ничего не смог сделать с бригантиной и ушел на промысел на Алеутские острова. Шабалин, пытаясь самостоятельно выручить "Св.Наталию", прокопал канал от судна к берегу, однако снять судно так и не удалось. Видя бес-
        плодность своих попыток, Шабалин решил покинуть остров. Он
        на байдарах перебрался в Большерецк, а в 1782 г. достиг Охотска
        где застал готовый к отплытию галиот "Св.Павел". Однако Урупа "Св.Павел" достиг только 26 июня 1784 г., но и на этот раз снять
        бригантину не удалось из-за раздоров между передовщиками и рабочими. Галиот ушел на Алеутские острова, а Шабалин с 11 рабочими еще раз остался зимовать на Урупе и лишь в 1785 г. вернулся в Большерецк. Десятилетняя эпопея поселения на Урупе закончилась.
        Интересна судьба Семена Трофимова и братьев Ивана и Никиты Сосновских, отделившихся в 1776г. от основной партии и перебравшихся на Итуруп. Когда, в
1785г., Могама Токунаи прибыл на Итуруп с "инспекцией" и обнаружил там руских, он приказал захватить их. Трофимов успел уйти на Уруп, а братья Сосновские были вывезены на Кунашир. Там их подвергали ежедневному допросу. Очевидно в основном с их слов в 1786г. Токунаи составил "Росия коку кимон"- "Записки о России".
        Торговля с Японией не пошла.*(3) Но не таков человек был Григорий Иванович Шелихов, что бы такая мелочь, как запрет на торговлю, мог его остановить. Всем своим напором, столичными связями, подарками Шелихов стал пробивать в С.Петербург решение об отправке посольства в Японию. Очень помог Григорию Ивановичу в этом начинании его добрый приятель и сосед Кирилл Густавович Лаксман.
        Сын мелкого торговца из финского городк Нейшлот, получив богословское образование, в 1762 году он переехал в Петербург и находит работу воспитателя в пансионе при церкви св. Петра и Павла. Он интересуется естественными науками, особенно минералогией, поэтому, получив предложение занять место пастора в Барнауле, он с радостью согласился. За пять лет пребывания в этом городе Лаксман сделал множество открытий в ботанике, зоологии, метеорологии, минералогии, химии, совершил далекие путешествия. После этого он оставляет путь религиозного служителя, возвращается в С.Петербург где вскоре его избирают в Академии наук ординарным академиком по экономике и химии. В ученых кругах Эрик Лаксман приобретает все большее уважение. Шведский король Густав III наградил его двумя золотыми медалями за присланные им научные экспонаты. В течение короткого времени был избран членом нескольких заграничных обществ по естественным наукам.
        Но он - уже академик и профессор - добился назначения в Сибирь, только ради того, чтобы продолжить свои исследования. Получив в 1784 году от Кабинета императрицы должность "минералогического путешественника", он выбрал местом своего постоянного жительства Иркутск. Вскоре по приезде он разрабатывает по заказу Александра Андреевича Баранова новую технологию варки высококачественного стекла и выступает его компаньоном в строительстве в 40 верстах от Иркутска по Амурскому тракту стекольного завода. Для исследователя столь широкого плана, конечно же, не мог пройти незамеченным приезд в феврале 1789 года в Иркутск группы японских моряков, спасшихся после кораблекрушения.
        Рано утром 4 января 1783 года небольшая японская джонка "Синсё-мару" вышла в море выполняя каботажное плавание с грузом риса. Команда её насчитывала семнадцать человек. В открытом море судно попало в сильнейший шторм и сразу же потеряло мачту и руль. Неуправляемую джонку носило по Тихому океану целых семь месяцев. Моряки питались рисом и пили дождевую воду. За все время скитаний погиб только один из них. В конце концов уже отчаявшихся японцев прибило к Амчитке, одному из Алеутских островов.
        На острове стояла артель промышленников киселевской компании, добывавших и выменивавших меха. Здесь японцев ждало разочарование. Сначала они никак не могли объясниться с обитателями острова, а когда через пару месяцев взаимопонимание было достигнуто, оказалось, что промышленники высадились на острове совсем недавно и судно за ними должно было прийти только через три года. За три года вынужденного пребывания на острове японцы начали осваивать русский язык. Позднее они признали его красивым и емким, но весьма трудным, а грамматику и азбуку вообще непонятными, поскольку "в русском алфавите всего 31 буква, все буквы имеют звук, но совершенно не имеют смысла". За три года на Амчитке от различных болезней скончались семеро не привычных к местной пище и климату моряков.
        Судно пришло в обещанный срок но, к неописуемому горю встречающих, на их глазах оно разбилось о прибрежные камни у самого входа в бухту. Терпения ждать еще несколько лет ни у японцев, ни у русских не осталось. Из обломков обоих судов за год они соорудили некое подобие галиота, на котором все же добрались до Камчатки. Русские власти, конечно же, не смогли предоставить японцам корабль для возвращения на родину, столь серьезный вопрос подлежал решению только в Петербурге. Но и с Камчатки в Россию не так-то просто оказалось съехать. Год провели здесь многострадальные японцы в ожидании то погоды, то оказии. На Камчатке от цинги умерли еще трое. Из семнадцати человек оставалось уже только шестеро. Наконец в феврале 1789 года японцы попали в Иркутск, где с удивлением обнаружили небольшую общину своих соотечественников. Оказывается, до этого японцев штормом уже четыре раза заносило в Россию. Опасаясь вернуться домой после преступно долгого отсутствия, они приняли православие и осели в Иркутске. Их примеру последовали и двое матросов из команды шхуны "Синсё-мару". Матрос Сёдзо после крещения превратился в
Федора Степановича Ситникова, а Синдзо - в Николая Петровича Колотыгина (последний сделал неплохую карьеру на русской государственной службе: дослужился до чина титулярного советника, что по табели о рангах соответствовало званию капитана).
        Лаксман стал самым частым гостем в доме, где поселили японцев, не один час провел в беседах с их капитаном Дайкокуя Кодаю. Кирилл Густавович дотошно выспрашивал моряков о Японии. С тех пор сохранилось несколько экземпляров географических карт-схем, составленных Кодаю по просьбе ученого. На основании этих карт и рассказов Лаксман составил доклад о Японии и направил его в Петербургскую Академию. Но интерес к Кодаю и его спутникам не исчерпывался только любознательностью натуралиста.. Ученый стал настоящим опекуном японских путешественников. Он вместе с Шелиховым написал прошение в Сибирское генерал-губернаторство о возвращении японцев на родину и дал подписать его капитану Кодаю. Генерал-губернатор переслал прошение в столицу. Когда, в течении двух лет ответа так и не пришло, Эрик Лаксман решился ехать в столицу, чтобы передать прошение японцев непосредственно императрице. С собой он взял Кодаю и двух его спутников. Японский капитан, уже достаточно долго находящийся в России, свое мнение о неведомой ранее стране, где проживали, как считалось в Японии, "сырые варвары", вполне успел составить. Его
потрясли российские просторы. Такое изобилие неосвоенной суши японцу, привыкшему рачительно использовать каждый клочок земли, трудно было даже вообразить: "Земли там, может быть, в несколько десятков раз больше, чем в стране у нашего императора, а населения, наоборот, пожалуй, меньше, чем у нас". В сравнении с Японией природа, дескать, русских не балует, урожаи не так велики, а плоды не так разнообразны. Отсутствие же риса и вообще свидетельствует о нищете. "В России производство зерна очень незначительное, поэтому жалованье платят только деньгами". По той же причине подданные не в состоянии платить налоги рисом. Этим, видимо, обусловлена и скудость рациона простолюдинов, основу которого составляет хлеб, для японца - "якимоти", то есть рисовая лепешка. Кодаю указывает, что она сделана "из муги" (из муки).
        С благодарностью вчитываешься в рассказ японца, поскольку не чувствуешь в нем характерных для сочинений западных путешественников по России предвзятости и высокомерия. Кодаю писал, опираясь только на свои впечатления. Русские в его изложении выглядят так: "высоки ростом, белые, глаза голубые, носы очень крупные, волосы каштановые. Красивыми у них считаются женщины с румяными лицами. Русские отличаются уважительным и миролюбивым характером, но вместе с тем отважны, решительны и ни перед чем не останавливаются. Они не любят праздности и безделия". На фоне таких достоинств недостатки представляются мелкими и несущественными. Например, то, что русские очень любят хвастаться, рассказывая о своем достатке, причем всегда стараются указать, сколько стоит та или иная вещь.
        Кодаю проявил достойную веротерпимость, вполне благожелательно описывая, как своеобразно русские поклоняются Будде, которого именуют странным именем Кирисутосу (Христос). Он лишь с удивлением констатирует, что они молятся "висячему изображению будды" (иконе) и носят на себе его фигурку, прикрепленную к крестику. Молитвы же у русских совсем не сложные, они "складывают щепоткой большой, указательный и средний пальцы и, говоря "осподи помируй", прижимают их ко лбу, к груди, к правому плечу и к левому", что очень похоже на традиционное многократное распевание нембуцу, имеющего магическую силу заклинания: "Наму Амида Буцу" ("Славься, Амида-будда").
        Императрица Екатерина Алексеевна, интересуясь восточными соседями, 28 июня 1791 года предоставила Кириллу Густавовичу и его спутникам аудиенцию у себя в Царском Селе, на которой увидела японских мореходов и даже беседовала с Дайкокуя Кодаю. Длительный и чинный прием больше всего запомнился капитану Кодаю тем, как близко к сердцу приняла русская императрица переживания и тяготы, выпавшие на его долю. Во время рассказа она всплескивала руками и часто повторяла: "Охо, дзядко" (ох, жалко) и "Бэнъясйко" (бедняжка). Когда императрица милостиво подала капитану руку для поцелуя, Кодаю трижды ее лизнул, продемонстрировав таким образом свое глубочайшее почтение. История злоключений японцев и впрямь заинтересовала Екатерину. Она еще несколько раз вызывала к себе капитана, чтобы вместе с наследником Павлом Петровичем послушать занимательные рассказы о скитаниях японцев и их далекой родине. Кодаю, привыкший к сложнейшим ритуалам на своей родине, о российском императорском дворе снисходительно заметил, что "держатся там очень просто". Эта простота, однако, едва не стоила ему жизни. После одного из приемов
наследник престола Павел Петрович (в будущем - император Павел I) запросто подвез Кодаю в своей карете до дома, причем сидел с ним бок о бок так, что на тряской дороге пассажиры несколько раз коснулись друг друга. Для впечатлительного японца такое святотатство по отношению к божественной императорской особе явилось сильнейшим потрясением. Он впал в тяжкую немочь, от которой едва смог оправиться. Ведь российский императорский дом для него стоял в одном ряду с императорским домом Японии. По убеждению японцев, в мире существовало 1100 государств, но лишь 7 из них управлялись императорами, и эти счастливые страны были неизмеримо выше всех прочих.
        В Петербурге Кодаю было продемонстрировано настоящее русское гостеприимство. Ему разрешалось всюду ездить и все осматривать. Японца, отнюдь не отличавшегося высоким положением и знатностью на родине, считали за честь принимать у себя русские аристократы и самые богатые купцы. Он побывал в лучших домах Петербурга: у Юсуповых, Турчаниновых, Воронцовых, Мусиных-Пушкиных, Демидовых; запросто заходил в гости к всесильному графу Безбородко; рассказывал о своей стране в университете и школах, на светских раутах, в тюрьмах и даже публичных домах. Понимая, что русских интересовала в первую очередь экзотика, Кодаю на светские встречи являлся в традиционном японском костюме (шелковое кимоно хаори, шаровары хакама и короткий меч вакидзаси), хотя Лаксман снабдил его вполне приличным европейским платьем. Примечательно, что японский капитан ни слова не пишет о русском пьянстве, зато много распространяется об интимной стороне жизни. Так, ему весьма приглянулись публичные дома Петербурга - богатое убранство заведений и обходительность девушек, которым он настолько понравился, что с него не брали платы и даже
подносили подарки. (Из всех дарительниц Кодаю больше всего запала в душу некая Елизавета, на прощанье подарившая ему шелковый платок, три раскрашенных картинки и три рубля денег.) Кодаю приводит также сведения о расценках в этих домах - от 1 до 5 рублей серебром за ночь. Наряду со сказанным, Кодаю оставил потомкам уникальнейшую информацию, которой, пожалуй, больше нигде не найти. Капитан подробнейшим образом описал русские сортиры и деятельность ассенизаторских служб. Этому предмету, имеющему в Японии особое эстетическое преломление, он уделил внимания гораздо больше, чем, скажем, просвещению.
        Чего так и не понял Кодаю в Петербурге, - это система финансов и кредита (они и поныне остаются для многих загадкой). Например, банк в его изложении представляет собой красивое двухэтажное здание за высоким зеленым забором - и не более того.
        Не смотря на столь большой интерес к гостям только после долгих проволочек решено было все-таки отправить японцев на родину и заодно установить отношения с восточным соседом. Как значилось в указе о снаряжении экспедиции: "Случай возвращения сих японцев в отечество открывает надежду завести с оными… торговые связи". Однако в Петербурге, опасаясь урона престижу империи в случае провала мероприятия, подстраховались: экспедиция с подарками и предложениями о дружбе и торговле направлялась якобы по инициативе и от лица сибирского генерал-губернатора.
        Как уже говорилось, возвращались только трое (пока дело разбиралось, умер еще один матрос из команды капитана Кодаю, дожидавшийся его в Иркутске). На прощание растроганная императрица щедро одарила отъезжающих. "Капитан Кадай" получил из ее рук табакерку, золотую медаль, золотые часы и 150 червонцев (весьма приличную сумму), матросам Исокити и Коити досталось по серебряной медали и по 50 червонцев. Не были забыты и невозвращенцы, но, поскольку они уже стали российскими подданными, им пожаловали по 200 рублей ассигнациями.
        Экспедицию в Японию возглавил сын Кирилла Густавовича поручик Адам Лаксман. Японцы должны были вновь пересечь всю Россию, только теперь уже с запада на восток. В Охотске пересели на бригантину "cв.Екатерина" и 13 сентября 1792г. покинули Охотский порт. Через 36 дней после выхода из Охотска судно отдало якорь в бухте Нэмуро на севере острова Эдзо (Хоккайдо). Местные власти не сразу приняли русских посланцев. Адам Лаксман отправил властям острова письмо. Переговоры велись, а ответ на письмо ждали долго. В июле 1793 г. было получено разрешение "Екатерине" идти в порт Хакодатэ, причем русское судно шло под конвоем японских кораблей. Переговоры длились девять дней и ни к чему не привели. Попытка установить торговые отношения с японцами провалилась но Лаксман сумел наладить дипломатические контакты не только с княжеством Мацумаэ, которому принадлежал остров Хокайдо, но и с центральным правительством. 2 августа галиот "Екатерина" покинула Хакодатэ и взял курс к русским берегам.*(4)
        Первая российская экспедиция в Страну восходящего солнца увозила с собой от японского императора подарки: три сабли, уложенные в ящик, 20 ящиков листового табака, сто кулей риса, несколько ящиков японской бумаги, фаянсовые чашки и письменное разрешение на приход одного русского судна в Нагасаки, если Россия захочет продолжать переговоры с Японией.
        В Санкт-Петербурге посчитали проведенные открытые переговоры с японцами весьма полезными. Поручик Адам Лаксман был произведен в коллежские асессоры.*(5)
        Григорий Иванович и Карл Густавович немедленно приступили к подготовке новой японской экспедиции, научную часть которой брал на себя Лаксман, а торговую- Шелихов. Но, пока проект экспедиции неспешно путешествовал по министерствам, в июне 1795г. умер Григорий Иванович, а в январе 1796г.- Карл Густавович. В тот же год упокоилась императрица. Проект, лишившись главных движителей, также мирно скончался
        Но ещё при жизни Шелихова была возобновлена колония на острове Уруп. В 1794 г. на судне "св.Алексей", снабженном необходимым запасом продовольствия, оружия и снаряжения на Уруп отправился Курильский отряд, состоящий из 31 человека промышленных, 4 посельщиков, 2 алеутов и 5 женщин. "Водворились они на полуденной стороне в той гавани, где прежде зимовало наше судно и восточною бурею было выброшено на берег, ибо гавань от востока не защищена ни мало да и судно "св. лексей" терпело такое от сих ветров бедствие и при необычном приливе занесено было в речку, из которой весною насилу смогли его высвободить".
        Начальником поселения был назначен Владимир Константинович Звездочетов. Относительно его личности существуют противоречивые мнения. Современники и подчинённые, которых он, по-видимому, немало притеснял, считали, что выбор начальником поселения Звездочетова во многом предопределил судьбу поселения. Он неоднократно бывал на Курильских
        островах, знал их в совершенстве, но отличался, по мнению многих, жестоким и своенравным характером и неоднократно нарушал требования Шелихова "об обласкании народов". Однако Филат Дружинин, препараторский ученик, живший на Урупе, сообщил: "Что касается до Звездочетова, которому бывшая подчиненная ему команда повсюду разгласила проклятия, как изуверу рода человеческого за то, что он поступал с ними жестоким образом, без всякой со стороны их повинности, но люди, знавшие его и служившие с ним, сказывают
        совсем напротив, что человек он был хорошего нрава, чрезмерно правдолюбив и неутомимым во всяком деле, и посему строго требовал от своей команды всю возможную деятельность как в бобровом промысле, так и о запасении кормов. Это не нравилось команде, день ото дня всегдашняя к нему ненависть за строгость его увеличивалась". По нашему мнению, если проанализировать всю, дошедшую до нас информацию о Звездочетове, к нему полностью относятся слова, сказанные о Баранове в новелле Бунина "Титан". "…но прежде всего его окаменелый, сгущённый, холодно-бешеный патриотизм, решимость удержаться там, откуда сбежали другие, и служить империи чем удастся, головой и руками и зубами, правдой и неправдой, честью и местью, во что бы то не стало".
        Перезимовав, Звездочетов начал проводить опыты посева ржи, пшеницы, овса и льна, однако они оказались неудачным. События на острове тем временем приняли трагический характер. Звездочетов засек до смерти старосту отряда Ивана Свешникова, выказавшего ему неповиновение. Возмущенные этим промышленники отстранили его от начальствования и выбрали передовщиком Григория Кошечкина. Звездочетова, связав, отправили на 17-й остров(Северный Чирпой) с тем, чтобы курильцы доставили его на Камчатку с донесением о его поступках. Но Звездочетов сумел хитростью завоевать доверие островитян, с их помощью вернулся на Уруп, арестовал Кошечкина, Крюкова, Скачкова и Стасова как основных зачинщиков бунта и выслал их на Камчатку. Опасаясь
        заговора, Звездочетов приказал отряду из 15 человек возвращаться через Камчатку в Россию просить подкрепления и высылки алеутов с байдарками для бобрового промысла. Отряд ушел на северную сторону острова собирать выкидной лес и строить байдару. Прожив там зиму 1797/98 гг., отряд возвратился в гавань к Звездочетову, но он запретил им даже пристать к берегу и, угрожая оружием, велел заночевать в соседней бухте. Затем Звездочетов, принимая по 2-3 человека, выдал им необходимые вещи и приказал немедленно
        отправляться в путь. Сам он с 12 мужчинами и 3 женщинами оставался на Урупе, имея много товаров, две трехфунтовые медные пушки, полный комплект оружия на оставшихся с ним людей.
        Известно, что Звездочетову удалось наладить торговые контакты через айнов с японцами. Сложно сказать в чём состояла эта торговля. В некоторых работах упоминается, что партия Звездочетова получала от айнов продукты питания и вино. Это спорно. В 1796-1803гг. на Уруп почти ежегодно приходило компанейское судно и недостатка у партии ни в чём не было. Более того, как утверждает в своей книге "Руско-японские контакты XVIII-XIXвв." пр. Иванов, их снабжением занимался непосредственно Якоб ван-Майер.. Звездочетовцы ежегодно добывали много красной рыбы на охотской стороне острова в районе озера Токо. Промысел каланов также был успешным, на остров перевезли 64 алеута с байдарками Но чтобы один из директоров Компании лично принимал участие в отправке товара в мелкую партию нужны более веские причины. Пр.Иванов утверждает, что этой причиной была массированная контрабандная торговля. В этом нет ничего странного, учитывая, что компания "Майер" принимала участие в запрещённой торговле с Испанской Америкой. Никаких документов, разумеется, найдено не было, но подтверждение этой теории можно найти в описях товаров
отправляемых на Уруп. Например в 1801г, кроме обычных продуктов, одежды, котлов и бисера, было отправлено "239 штук сукна разнаго галанскаго и 110 ящиков посуды стеклянной тож (т.е. так же голландского)", это при том, что Сената указом от 25\10 1800г. постановил "По достаточному количеству выделываемых на заводах стекла, зеркал и всякого хрусталя привоз оных из-за границы прекратить". А "Предприятие св Александры", в 1801г. отправленная в Камчатку, привезла из Нижнекамчатска на Уруп 839 пуд ворвани, 35 пуд 8 фунтов моржового клыка, 126 орлиных хвостов и крыльев "в комплекте" и 7182 оленьи кожи из Гжиги. На компанейскую верфь в Охотске несколько раз поступала странная "медь кантонская в прутьях длинною в четверть, а толщиною в палец". А в архивах Компании найдены пять расписок о передаче "золота китайскаго в слитках", датированных 1797-1804гг. Общий вес золота по этим распискам составлял более пуда. Причём во всех пяти случаях вес был кратен 2 золотникам и 15 долям,*(6) т.е. кобану, наименьшей японской монете чистого золота. Следует заметить, что все перечисленные товары или голландского производства,
или могли быть произведены на Курильских островах и Сахалине. С японской стороны в замен поступали медь и золото в слитках, что сводило риск к минимуму.
        Очевидно обмен товаров на золото и медь через айнов вёлся с фирмой Кюбэй, которая с 1754г. занималась торговлей и промыслами на о.Кунашир. С 1799г. другим торговым партнёром стал судовладелец Такатая Кахээ, осевший на острове Итуруп. Возможно, что Кахээ был подставной фигурой семейства Кюбэй. Как раз в 1799г. бакуфу перевело "Восточные земли Эдзо-ти" в земли непосредственного подчинения, изъяв их из ведения клана Мацумаэ и осторожные купцы перевели свои незаконные операции на ещё неосвоенные территории.
        Никаких подтверждающих документов, разумеется не найдено, но когда в 1803г. несколько айнов были казнены за недозволенные контакты с русскими, упомянутые торговцы также были под подозрением. Учитывая однако, что судить их должен был князь Мацумаэ, выдавший им лицензии на торговлю с айнами и, очевидно, участвовавший в доходах, дело сошло на нет.
        Между тем интерес японцев к Курильским островам усиливается. В 1798 году бакуфу направило на Итуруп крупную экспедицию во главе с Могами Токунаи и Кондо Дзюдзо - специального чиновника по делам Эдзо-ти, - которые изучили остров, снесли русские кресты и установили столбы с надписью "Дайнихон Эторофу" ("Остров Итуруп Великой Японии"). В 1799 году бакуфу перевело Восточные земли Эдзо-ти в земли непосредственного подчинения, изъяв их из ведения клана Мацумаэ. В том же году Такадая Кахээ открывает морской путь на Итуруп, а Кондо Дзюдзо посещает Кунашир. Cразу после этого бакуфу разместило на Итурупе и Кунашир охрану по 500 воинов из кланов Цугару и Намба. В 1801 г. Уруп посетили Тояма Гендзюро и Мияма Ухэнда. Не счита-
        ясь с требованием Звездочетова, они поставили столбы с адписьюиероглифами: "Уруп".
        С 1803 г. японские чиновники стали чинить препятствия торговым связям хоккайдских и итурупских айнов с факторией Звездочетова. Очевидно просочилась информация о контрабанде. 18 июля 300 самураев с островов Итуруп и Кунашир высадилось на южном побережье Урупа. Учитывая состав десанта можно утверждать, что решение о проведении операции было принято местными властями. Проводники из айнов тайно провели отряд к российскому поселению. Но у Владимира Константиновича были свои источники информации. 28 промышленных и 59 алеутов находились в поселении, обнесённом двухсаженным валом (леса для стен на острове не было), при11 пушках. Штурм крепости, где на стенах стоят пушки, это не карательная экспедиция против незаконного поселения каких-то варваров. Японцы не рискнули начать военные действия без указания из Эдо. Они простояли двое суток перед валом под дождливым небом и без огня, так как топлива в округе было не найти, и вернулись на свои корабли.
        Но торговля была пресечена, а зверь повыбит. Поэтому в 1804 г. было принято решение закрыть поселение. 4 сентября на Уруп пришёл "Кадьяк", чтобы забрать людей и снаряжение, но Звездочетов отказался покинуть остров. Более того, он уговорил 11 человек остаться с ним. Капитан Макмейстер был так поражён, что оставил ему две пушки.
        По позднейшим сведениям, начальник поселения передовщик В. К. Звездочетов умер в апреле 1805 г., находившиеся с ним люди, не имея никаких средств к существованию, через некоторое время после его смерти покинули Уруп. Они на байдарах достигли острова Шумшу, где застали судно компанейского приказчика Баннера и, по окончании промысла, были перевезены им на Ситху
        Бриг "Юнона" под командованием .Хвостова и бриг "Авось" под командованием Давыдова подходили к Урупу 1 июня 1807г. Штурман с "Авось" по возвращении с берега доложил, что "видел жилище русских, почти уже обвалившееся, но нет и следа человеческого и никакого признака недавнего
        пребывания в сем месте людей; дороги даже поросли травою, а вал оплыл. Он нашел оставленную бочку и несколько фляг, видел над одной могилой крест, а над другою доску с надписью, из коей видно, что доска поставлена в 1805г. в апреле.
        Всего поселение на данном этапе просуществовало 11 лет. Благодаря усилиям Звездочетова велся интенсивный промысел калана и торговля.
        Кроме этого, важное значение имел сам фактор присутствия русских людей на Урупе. Задолго до заключения Симодского договора граница между Россией и Японией фактически пролегла по проливу Фриза.
1* В главе использовались: Э.А.Барышев "Японские историки о России и освоении Южно-Курильских островов"; А.В.Зорин "Звездочетов".
2* Ранее предполагалось, что одна из бухт зал. Наталии, но в последствии по японским источникам удалось выяснить, что ее название -
        Ацутатои. Она расположена на океанской (юго-восточной) сторо-
        не острова, несколько севернее м. Хива.

3*Это не совсем верно. По японским источникам с 1774 по 1781 год торговля между айнами и японцами не велась. Причины этого доподлинно неизвестны, однако, по-видимому, это было связано с тем, что появились новые торговые партнеры - русские, благодаря чему айнам представилась возможность выбора. Ситуация меняется в начале 80-х годов XVIII века, когда русские уходят с Урупа и возобновляется торговля между айнами и японцами. Японцы закрепляются на Кунашире. Начинается жестокая эксплуатация местного населения. Недовольство айнов вылилось в 1789 году в крупное восстание на Кунашире, в результате которого были убиты около 70 японцев. Вада Тосиаки подчеркивает, что за ним стояли русские и что его также необходимо рассматривать в рамках российско-японского противостояния на Южных Курилах. По-видимому, это восстание было поднято теми айнами, которые были сориентированы на Россию, и за ними стояли русские купцы. Однако оно было подавлено совместными усилиями японцев и вождя Цукиноэ. Вада Харуки пишет: "Это было последнее восстание айнов против японцев. Покорение айнов было завершено"

4*Капитану Кодаю и его матросам предстояли новые мытарства. Поскольку японцам, покинувшим страну по тем или иным обстоятельствам, возвращаться не разрешалось, было предпринято длительное расследование. Несчастных отправили в столицу, в Эдо, где начались допросы с участием самого сёгуна. Матрос Коити вскоре после возвращения на родину умер, и ответчиков осталось двое. На допросах разрешили присутствовать и их протоколировать потомственному придворному врачу сёгуна Кацурагава Хосю: ему по повелению Иэнари XI, сёгуна дома Токугавы, поручили составить подробное описание России. Работа, получившая, как мы уже знаем, название "Краткие вести о скитаниях в северных водах" ("Хокуса монряку"), была закончена в 1794 году. Автор сжег черновые записи, дабы не оказаться заподозренным в хранении сведений об иных странах, а окончательный вариант сдал в императорский архив, где его тотчас засекретили. Книга была извлечена из архива в 1927 году и издана на японском и русском языках по случаю бракосочетания великого князя Алексея Александровича и принцессы Сияку(???).
5*Не удивляйтесь, но Россия первой в мире начала преподавание японского языка как иностранного. Школа японского языка была открыта в СПб в 1710г. (школа в Лейденском университете Голландии открылась в 1851 году). Первым преподавателем стал Дэмбэй (Гавриил). В 1748г. была открыта школа в Якутске. Преподаватели: - Рихатиро (Матвей Попов), Санносукэ (Иван Татаринов), Чосукэ (Филипп Трапезников) и Кюсукэ (Иван Семенов) Пользуясь тем, что в Иркутске в 1754 году была открыта навигацкая школа, Сенат решил перевести в этот город Петербургскую школу японского языка и совместить ее с навигацкой. Поэтому трое японцев-преподавателей: Кютаро (Петр Черный), Сёэмон (Григорий Свиньин), Ихэй (Василий Панов) 26 мая того же года прибыли в Иркутск. Интересно, что в том же 1754 году Якутская школа также должна была быть переведена в Иркутск, однако по указанию Сибирского губернатора B.C. Мятлева ее вместо этого перевели в Илимск, в результате чего четверо преподавателей, в том числе Попов, переехали туда. В 1757 году в эту школу было направлено из Якутска четверо казачьих сыновей - Антипин, Карпов, Ростовский и
Лундонский. Илимская школа была присоединена к Иркутской только в 1761 году. В результате Иркутская школа стала на тот момент самой крупной в мире: в ней было 7 преподавателей-японцев.
        Теперь об экипаже бригантины "св.Екатерина", на борту которой прибыл в Японию первый посланник Лаксман… Его управляющий делами Иван Филиппович Трапезников был сыном Филиппа Трапезникова (Чосукэ), преподавателя якутской школы. Егор Иванович Туголуков, переводчик, учился японскому языку в Иркутской школе у Ивана Семенова (Кюсукэ).А о лоцмане Дмитрии Яковлевиче Шабалине Знаменский пишет так: "Он владеет японским языком не худо". Шабалин был родом из Иркутска и, весьма вероятно, также учился в Иркутской школе японского языка.
        Не нужно забывать и о том, что капитан "Екатерины" Василий Федорович Ловцов окончил Иркутскую навигацкую школу и вполне мог изучать язык, однако мы не знаем, понимал ли Ловцов японский или нет. Так или иначе, никак нельзя игнорировать тот факт, что по крайней мере трое из четверых кадровых членов экипажа "Екатерины" владели японским языком.
6*1 золотник=96 долей=1\3 лота=1\96 фунта-
        Глава 9
        Ухватить Нептуна за бороду.
        Пока старшие компаньоны рвали друг другу глотки, Якоб ван-Майер занимался другими делами. Беспокоиться было не о чем. На данный момент его положение, равно как и положение семьи было непоколебимо. Без них невозможно наладить доставку в Америку товаров морским путём и торговать с Китаем тоже. Ведь фактория в Макао хоть и числится за Компанией, юридически принадлежит Якобу. Русским вообще запрещено продавать свои товары в любом месте, кроме Кяхты. Вроде-бы всё в порядке. Но жизнь не раз и не два учила ван-Майеров, что если можно быть в чём-то уверенным, так только в том, что всё изменится. Они получили урок в 1535г., когда, бросив всё, бежали из Франкфурта-на-Майне в протестантскую Голландию; позже, когда почти всё семейное состояние ухнуло в Бразильскую авантюру*(1), а затем ещё раз во время обвала Алмазной биржи в 1748г. Правда кризис 80-х их миновал, благодаря быстрой переориентации на российский рынок.
        Рано или поздно всё изменится. Компания построит свой флот, найдутся торговые посредники или изменится закон, но пока ещё есть время подготовиться.
        Прежде всего корабли. Так как рано или поздно кому-то из директоров придёт в голову построить собственные, разумно сделать это самим. Во-первых, можно строить их без спешки; во-вторых, тот кто варит мясо, получает самый жирный кусок и в-третьих, не тратя своих денег можно испытать судно новой конструкции.
        Когда в марте 1793г. Шелихов приехал в С.Петербург он привёз с собой бумаги покойного Пола Джонса, а среди них чертежи корабля, над которыми адмирал работал до самой своей смерти. Это, как он писал, "должен быть идеальный корсар". Взяв за основу парусное вооружение карибского барка*(2), Джонс усугубил его достоинства большим соотношением длинны корпуса к его ширине, как у самых быстроходных флейтов, изящные обводы он скопировал у "Рейнджера", прекрасного представителя класса яхт*(3), а рассчитывая использовать корабль на Тихом океане, для большей автономности, увеличил вместимость до 200 тонн.
        Якоб был купцом, но купцом "выросшим на палубе", видеть судно в чертежах он умел не хуже, чем музыкант слушать музыку в нотах. В "Клипер", так адмирал назвал свой корсар, он влюбился сразу. Понимая однако, что второго Пола Джонса им не найти, а без него попытка своими силами отстоять берега Северо-западной Америки безнадёжна, Якоб решил переориентировать пиратский проект в транспортный. Превращая капера в купца Якоб нарушал сложившиеся традиции, но имел для этого веские резоны.
        Система определения размеров судна, необходимая при взимании налогов и портовых сборов, цены судна и стоимости фрахта тогда основывалась на соотношение длинны, ширины и высоты борта, а также формы корпуса между грузовой ватерлинии и ватерлинии ненагруженного судна. Этот способ имел недостатки, которыми пользовались судовладельцы. Судно могло иметь полные объёмы, "раздутые" борта, а реальная осадка делалась непомерно большой. Это приводило к снижению мореходных качеств, зато алчность владельца была удовлетворена: судно получало дополнительные объёмы для груза необлагаемого налогами. Рассказы про "корабли-гробы" вовсе не преувеличение. По данным Регистра Ллойда в среднем за год гибло 547 таких валких и перегруженных судов. Это убожество сохранялось потому, что Европа почти непрерывно воевала и торговым судам приходилось ходить в конвоях, чья скорость определялась самым тихоходным судном.
        Россия же, благодаря европейской политике императрицы, держалась "вооруженного нейтралитета". Глупцов, рискнувших его нарушить было немного. Если быть абсолютно точными только один, король шведский, но он за это и поплатился. В общем и целом российским судам мало кого следовало опасаться Ван-Майеры, например, на глазах у британцев вывели, под российским флагом, свой флот из блокированных голландских портов. А когда "владычица морей" воевала со своими мятежными колониями, те же ван-Майеры во всю торговали с новорождёнными Штатами не заботясь о конвоях.
        Портовые сборы компанейских судов мало касались. При удачном стечении обстоятельств их приходилось платить 1 раз за 2 года, в Макао. А что беспокоило так это надёжность. Компанейское судно должно было через два года вернуться в Кронштадт, а его гибель (особенно на обратном пути) или порча нежного китайского товара грозили огромными убытками, которые не покрывала никакая страховка.

1 апреля (очень символично)1793г. Якоб ван-Майер внёс предложение о создании дочерней мореходной компании, суда которой будут совершать регулярные рейсы из Кронштадта в Америку и обратно через Макао. Первоначальное вложение он оценил в
100 тыс. руб. ассигнациями. Голиков и Шелихов слегка удивились. Кто же рубит сук на котором сидит? Но просмотрев смету и немного поспорив о долях согласились даже с тем, что ван-Майер имеет право на 40% акций.
        Заручившись несколькими рекомендациями, в Балтфлоте ещё помнили удачливого голландца представленного императрице*(4), Якоб отправился в Адмиралтейств-коллегию.
        Чиновники адмиралтейства, по обыкновению, помурыжили, но не долго. Уже через месяц чертежи Пола Джонса передали архитектору. Работа была то ли по ошибке, то ли в насмешку поручена 19-тилетнему мальчишке, только что получившего назначение в Главное Адмиралтейство. К счастью мальчишка оказался не так прост. Ваня (не звать же его Иваном Петровичем) происходил из старинной поморской династии Амосовых. Когда ему исполнилось полных 12 лет, отец, Петр Афанасьевич, отдал мальчика в ученье к самому опытному корабельному мастеру-Михаилу Дмитриевичу Портному, управляющему казённой верфью в Соломбале. Ваня сразу стал проявлять незаурядные способности кораблестроителя, вызывавшие удивление даже у старых мастеров адмиралтейства. Когда в 1786 году императрица решила возродить петровскую традицию посылать молодых людей на учебу за границу, она приказала отобрать в адмиралтействах наиболее способных подростков из числа корабельных учеников. Из Архангельского адмиралтейства в Санкт-Петербург был направлен Иван Амосов. Оттуда на попутном фрегате он отбыл в Англию, где семь лет проработал на шотландских верфях в
Глазго. Срок обучения подходил уже к концу, когда осенью 1793 г. из столицы пришло неожиданное предписание: немедленно возвратиться в Россию. Екатерина, встревоженная размахом Французской революции и испугавшаяся, как бы страстные речи Дантона и Робеспьера не заразили революционными идеями молодых людей, живущих за границей, распорядилась об их досрочном возвращении на родину. Иван Петрович вернулся в Санкт-Петербург, где его подвергли самому придирчивому экзамену. Иван Амосов показал блестящие познания в корабельном искусстве и ему присвоили первый гражданский чин 14-го класса, который соответствовал первому офицерскому чину прапорщика. Он получил назначение в Главное Адмиралтейство, где должен был помогать в строительстве 100-пушечного корабля "Гавриил", а в качестве дополнительной работы Ивану было поручено разобраться с ванмаеровскими чертежами.
        В отличие от британцев, судостроителей весьма консервативных, Иван Амосов уделял большое внимание теории и даже перевёл на русский язык наиболее важные и авторитетные труды иностранных специалистов. Среди них работа известного шведского кораблестроителя адмирала Фредерика-Генриха Чапмана "Исследование о парусах" и труд английского ученого-кораблестроителя Стакарда "О разбивке кораблей и судов вообще". Поэтому молодой мастер не отверг сходу это странное судно, а вчитавшись в чертежи и представив себе, как будет выглядеть "Клипер" на воде, вгрызся в работу. К весне 347-тонный барк был проработан до мельчайших деталей. Оставалось лишь перенести чертежи на плаз и построить судно.
        Лишь в одном он не рискнул следовать проекту. Соотношение длинны к ширине (L\B), который по Джонсу должен быть 6:1, было принято как 4,5:1 "Иначе больно валким будет "Клипер" , не устоит при бортовой качке".*(5) Зато в другом он, гулять так гулять, ещё более нарушил общепринятые каноны. По традиции, чтобы паруса грот-мачты не отнимали ветер у парусов фок-мачты, фок-мачту выносили далеко в нос и придавали ей наклон вперёд, чтобы ещё больше увеличить расстояние. Поэтому из-за тяжёлой мачты с рангоутом и такелажем носовая часть была довольно массивна. Иван помнил поморскую поговорку о ходких судах "Нос задирай смелее, чем выше нос, тем легче ход". Поэтому он, сохранив расстояние меж мачтами, сместил их к корме, одновременно удлинив нос.
        Следующей его идеей было поднять парус на бегин-рей. До него нижний рей бизань-мачты, бегин-рей, использовался только для растяжки крюйселей и сам парусов не нёс. Его так и называли "сухой рей". В первый свой рейс в Нью-Йорк нововведение "Клипера" было встречено насмешками, но к концу десятилетия этот парус стоял на большинстве американских пакетботов.*(6)
        В мае 1794г. Якоб выехал в Архангельск. Он рассчитывал разобраться с семейными делами (ван-Майеры вели переговоры о покупке там канатной фабрики), заложить первое "новоманерное" судно и вернуться к осени. Но дела так затянули его, что к осени пришлось выписывать в Архангельск супругу. Беломорская столица на пять лет стала их домом, хоть и не самым удобным.

1 апреля (ну что за день такой) 1794г. был утверждён план застройки города пострадавшего от пожара 1743г.(!) План предусматривал прокладку четырёх новых проспектов и 20 улиц, так что Якобу и Агафье все пять лет приходилось исправно месить грязь, а в место кареты ездить на крепком возке.
        Сразу по приезде Якоб отправил багаж к управляющему канатной фабрики. Сам же, прихватив разрешение Адмиралтейств-коллегии строить своё судно на казённой Соломбальской верфи, пересёк на пароме речку Кузнечиха до Соломбалинского острова.
        После кончины первого учителя Ивана Амосова верфью управлял флотский бригадир Прохор Акимович Курносов. Тоже старый поморец, он служил по корабельной части, быстро рос в чинах, поднялся до главного сюрвейера*(7) Черноморского флота. Но после смерти покровителя, светлейшего князя Потемкина, попал сюда. Когда-то важнейшая верфь Российской империи, где сам Пётр Великий не гнушался помахать топором, превратилась в место ссылки. Жена давно умерла, сыновья погибли, не оставив ему внуков. Одинокий Прохор Акимович запил. Ван-Майера с предписанием из Петербурга он встретил как очередной удар судьбы. Но Якоб смог поладить даже с этим отшельником. Вскоре старый мастер увлёкся идеей столь оригинального судна и втянулся в работу над ним.
        Ранним утром 12 июня 1795г. новое судно спускали на воду. За соблюдением всех поморских примет наблюдал лично бригадир Курносов, в парадной форме и при орденах. "Ритуал оказался очень сложным и запутанным. Нужно было, чтобы в радиусе 50 саженей не было женщин (бедная Агата, она так мечтала стать крёстной матерью "Клипера"). Чтобы обязательно моросил бус, местный мелкий дождь. Чтобы, коснувшись воды судно пошло от берега и не дай Б-г не дёрнулось к нему. Чтобы спуск обязательно закончился до полудня. Чтобы… an etc, an etc. Про обязательную щедрую выпивку я даже не упоминаю. Не соблюсти любое из этих правил - значит обречь новорождённое судно. Мы честно выполнили все требования поморского этикета"
        Через два месяца первый барк вышел в свой первый вояж. На мостике его стоял капитан Бурман. Старый морской волк уже ушёл на покой но, получив восторженное письмо о необычайных качествах нового судна, снизошёл к просьбе Якоба испытать его в море. Анхель Бурман оставил своё традиционное вечернее горячее пиво с пряностями и целый выводок внуков отчасти из скуки, отчасти из веры в удачливость своего бывшего младшего хозяина. В его удачу он свято уверовал после их совместной кругосветки. А моряки, ещё со времён викингов, знают, что часть удачи счастливчика переходит на того, кто рядом с ним.
        Двух помощников предоставила компания "Майер", третьим шёл Афанасий Амосов, младший брат Ивана, только что закончивший штурманское училище. Отправлять в кругосветку неопробованное судно было слишком рискованно, поэтому "Клипер" зафрахтовали на рейс до Бостона, с грузом, большую часть которого составляли канаты ванмаеровской фабрики. В мае следующего года он прибыл в Кронштадт с обратным грузом, опередив конкурентов на три недели и сдав таким образом выпускной экзамен за целый класс судов.
        Якоб был уверен, что "Клипер" придёт раньше срока, но всё же почти опоздал встретить его в Кронштадте. Вместе с дядей, кузенами и старшими Амосовыми (Осип Петрович Амосов также служил в Адмиралтействе), по такому случаю бросившими свои дела, он подошёл на шлюпке к стоящему на рейде "Клиперу". Капитан Бурман за один рейс сделал из рыбаков пристойную команду. Осмотрев отлично ухоженное судно, гости спустились в капитанскую каюту выпить за удачный рейс и узнать мнение офицеров.
        Анхель Бурман сдержано заявил, что за 52 года своей практики он не ходил на лучшем судне. 1-й помощник ван-Гут медленно кивнул и громче засипел своей трубкой. 2-й помощник Йен Крюгер, как и судно, был направлен в этот рейс для испытания. Майеры ждали от стариков заключение о его годности на капитанскую должность. Крюгер, стараясь выглядеть таким же сдержанным, заявил, что берётся уйти от любого английского капера, причём при любом ветре и с любым грузом. И лишь 3-й помощник, не обращая внимания на усмешки братьев, поминутно вскакивал, всех перебивал и размахивая руками рассказывал, как "в средний ветер в бейдевинд они делали 11 узлов, причем на палубу не попадало ни капли воды".
        После столь восторженных отзывов стало ясно, что Якобу ван-Майеру придётся возвращаться в Архангельск и ещё ни весть сколько лет провести там, налаживая строительство барков для Компании и для семьи и подбирая штурманов на компанейские суда в Америке. Этот рейс был также экзаменом для архангельской навигацкой школы в лице Афанасия Амосова.
        Впрочем и делать то Якобу в Ст.-Петербурге было нечего. После смерти Шелихова нормальное желание подсидеть компаньонов переросло в собачью свалку и, дабы в неё не затесаться, лучше было сидеть подальше и оттуда поддерживать со всеми хорошие отношения. А за семейные интересы постоит дядя Бурхард, у него это неплохо получается. Кроме того, у Якоба были свои планы, которые, до времени, он скрывал даже от отца.
        В свою первую кругосветку "Клипер" отправился лишь в октябре. Командовал им лейтенант Яков Иванович Беринг, внук великого командора, незадолго до того вернувшийся со стажировки на британских судах в Вест-Индии.*(8) Задержка была вызвана серьёзным недостатком барка. Он требовал большого экипажа, а найти 60 опытных моряков, согласных завербоваться на двухлетний рейс, нелегко даже в Амстердаме, а тем более в России. Лишь 18 сентября эта проблема исчезла с подписанием е.и.в-ва указа о "…командировании офицеров и матрозов Балтийскаго флота на корабль "Окиянской арматорской компании" для упражнения в дальних походах ис списков флота не выбывая". Проект сей компаньоны начали с немалыми затратами пробивать ещё до закладки "Клипера", но смерть Шелихова, а затем внутренние склоки сильно затянули дело.*(9)
        В Архангельске семья ван-Майеров не особо утруждала себя "светской жизнью". Якоб получил довольно демократическое воспитание, да и местный "высший свет" после Петербург казался ему провинциальным и скучным. Агафья же не имела регулярного образования и чувствовала себя в салонах скованно. Поэтому постоянный круг их общения ограничивался, в основном, моряками, купцами и корабелами. Якоб, управляясь с семейными делами, изучал беломорскую торговлю, сходил на Медвежий остров осмотреть заброшенный серебряный рудник*(10), вложил 4000 рублей в весновальный промысел и даже собирался сам туда отправиться. Однако Агафья, узнав насколько это опасно, наложила вето и моментально подавила бунт на корабле.
        Вращаясь в этом кругу Якоб многое узнал о поморском мореходстве. Для него было открытием, что поморы уже не одну сотню лет ходят на Шпицберген на промыслы, зимуют там, а некоторые, как например Иван Старостин, живут в этих гиблых местах почти постоянно.*(11)
        Узнал он и о кочах, морских судах, предназначенных для плавания во льдах. Суда не слишком мореходные, валкие, широкобортные. Зато их мощные борта, подпёртые в трюме дополнительными рядами бимс, а снаружи укреплённые толстым слоем обшивки "ледовой шубы", выдерживали удары льдин способные сокрушить борта фрегата. А случится попасть в ледовый плен, мощный напор выдавит яйцевидный корпус наверх, содрав смолу или, на худоё конец, шубу. Плоское же днище с очень широким фальш-килем позволяет, в случае необходимости, силами команды выволочь коч на берег.
        Пётр Великий запретил строить кочи, требуя введения новоманерных судов. Поморы ответили "бу сделано" и стали строить бригантины и шхуны, только корпуса их почему-то были короткими и округлыми, а на парусах кроме рифов были и прищепы. (12)
        Узнал Якоб и о более дальних походах на Новую Землю и в "златокипящую" Мангазею, и ещё дальше на восток. Особенно увлекли его рассказы о построенном на вечной мерзлоте богатейшем городе Мангазея, главный торг сибирской пушнины. Через него ежегодно проходили миллионы рублей "мягкой рухляди", пока в 1619г. царь Михаил Фёдорович не запретил под страхом смертной казни морской ход до Мангазеи. Говорят опасался что англичане да голландцы перехватят сибирскую пушнину. Хотя как, на своих не пригодных к ледовому ходу судах, они могли выходить за Югорский Шар, непонятно.*(13)
        Мысль проложить путь до Америки через ледовые моря появился у ван-Майера не сразу. но раз возникнув, уже не оставляла. Он хорошо помнил как тяжело пришлось на Кадьяке, когда из-за шведской войны два года не было поставок. И во что обошлась его семье английская блокада. Иметь в запасе, пусть и не самый выгодный, зато абсолютно безопасный на случай войны морской путь, крайне привлекательно. Якоб завёл с Шелиховым активную переписку на эту тему. Григорий Иванович сразу понял перспективность проекта и начал его продвигать. Но смерть в 1795г. нанесла сильный удар этому начинанию. "Проект о морском пути по Ледоваму морю закрытому иноземным кораблям все земли Государства Российскага огибающий и в Северо-Западном проходе продолжение имеющий" намертво завис. Попытки Якоба своими силами протолкнуть его успехом не увенчались.
        После кончины императрицы Якоб ван-Майер вернулся к проекту учитывая, на этот раз, романтический характер императора Павла.
        Основой нового проекта стала вышедшая в 1724 году в Лондоне книга некоего Чарльза Джонсона под названием "Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времен". Среди прочих занимательных и поучительных рассказов (ибо Джонсон всякий рассказ заканчивал поучением либо моралью) оказалась и история "Рукопись капитана Миссона" о двух пиратах - Миссоне и его лейтенанте Караччиоли, основавших пиратскую колонию на Мадагаскаре.
        Миссон и Караччиоли были, пожалуй одними из первых (и уж точно наиболее известными среди них) "пиратами-философами", абсолютно не похожие на других, про которых можно сказать, что "они вознесли пиратство на высоту идеала".
        Первый из них, настоящее имя которого неизвестно, был из Прованса, из семьи Форбен. Сев на корабль "Виктория" в качестве помощника лоцмана, он в 1690 году познакомился в Риме с доминиканским священником, "либералом", как говорили в то время, то есть революционером и "распутником", - Караччиоли. Умные речи монаха произвели впечатление на молодого человека, а запах моря, исходивший от юноши, оказал такое сильное влияние на святого отца, что он сбросил с себя рясу и последовал за Миссоном на борт корабля.
        Но дьявол был начеку: их корабль подвергся нападению со стороны двух берберских пиратских судов, что позволило нашим героям проявить большое мужество в абордажной схватке. Курс был взят на Антильские острова, друзья продолжали осваивать морское и военное ремесло, а также много разговаривали. Для Караччиоли, прежде всего энциклопедиста и знатока литературы, Бог отрицал королей, священников, неравенство, страх смерти и, особенно, дисциплину. Он не восклицал "Анархия- мать порядка!" только лишь оттого, что это выражение еще не появилось в то время. Что же касается Миссона, то он мечтал о "жизни, полной одних приключений".
        Вскоре, после драки с берберскими пиратами, "Виктория" была атакованная английским кораблем. Бой оказался тяжелым и кровопролитным: "Виктория" потеряла значительную часть своего экипажа и всех офицеров, и удача уже, было, склонялась к англичанам. Но, так уж оказалось, что на английском корабле было начертано "Не судьба" и удачно пущенное ядро угодило в его крюйт-камеру от чего корабль взлетел на воздух, не оставив в живых ни одной души. И остался на море один потрепанный корабль, лишившийся всех командиров. Опыт показывает, что такая ситуация сразу приводит к анархии, а дальнейшие события опровергают наивные тезисы анархистов о чистой свободе.
        Караччиоли заявил членам экипажа, что те, кто хотят вести вместе с ним "свободную жизнь", пусть остаются на корабле, другие будут высажены. Все остались. Миссон, как наиболее знающий морское дело, стал капитаном корабля, а монах - его лейтенантом.
        На корабле были установлены законы для экипажа, очень напоминающие законы флибустьеров. Оставалось лишь выбрать флаг. Один простой матрос, баск по национальности, который хорошо знал, что "свободная жизнь" в море, отрицающая подчинение законам, невозможна без грабежей, предложил использовать черный флаг с черепом и скрещенными костями, который английские пираты уже некоторое время не поднимали на своих мачтах.
        "Ужасно! - вскричал расстрига. - Мы не пираты, мы честные люди, решившие вести свободную жизнь, которую Бог и Природа дали нам; пираты ведут распутную жизнь, мы должны презирать их цвета и символы". Он предложил в свою очередь… белый флаг (который еще не был обязательным для французских кораблей) с изображением "фигуры Свободы" и девизом: "A Deo, a Libertate", то есть "за Бога, за свободу".
        Разумеется исключительно во имя свободы они нападали на встречные суда. Первый захваченный корабль оказался пустым, анархисты обнаружили на нем только бочонки с ромом. Они не стали грабить корабль, не забрали себе вещи и сундуки; они отпустили его плыть дальше, заставив поклясться всех, кто были на его борту, что те ничего никому не расскажут (какая наивность!) в ближайшие шесть месяцев.
        Но это было единственное "чистое" приключение "поборников свободы", так как во время уже второй встречи пришлось драться и напавший корабль противника пошел ко дну. Третий встретившийся им корабль вез драгоценные ткани, которые были прекрасным образом захвачены и проданы в Картахене. И так далее.
        Более благородным выглядело поведение Миссона по отношению к черным рабам, поведение абсолютно новое и удивительное для той эпохи. Обнаружив первый раз подобный груз на борту захваченного голландского судна, он воспротивился обычной практике перепродажи рабов:
        "Это невозможно, - обратился он к экипажу, - чтобы продажа людей, по облику таких же, как мы, считалась позволительной в глазах Божьего Суда. Так как ни один человек не может посягнуть на свободу другого человека… Мы не можем сбросить с себя ярмо ненавистного рабства и гарантировать себе свободу, заключая в рабство других. Без сомнения, эти люди отличаются от европейцев цветом кожи, обычаями и религиозными ритуалами, но они, тем не менее, являются такими же человеческими созданиями всемогущего Бога и наделены разумом. Таким образом, я желаю, чтобы к ним отнеслись, как к свободным людям, и чтобы они занялись различной работой на корабле и смогли в скором времени выучить наш язык. Они будут отдавать себе отчет в обязательствах перед нами и станут с возрастающим умением и усердием защищать ту свободу, которой они обязаны нашей справедливости и гуманности".
        Сказав так, Миссон освободил негров; часть их, так же как некоторые голландцы, захотела остаться на борту его корабля, что привело к созданию довольно необычного экипажа. Миссону удалось сплотить таких разных людей в одну команду (равенство рас, невозможное на суше, осуществилось на море). Особого труда составило препятствовать кому-нибудь вершить самосуд на борту; успех в таком трудном деле воистину приводит в восхищение, когда думаешь о полном невежестве и дикарской простоте тех матросов.
        Два корабля - (трофейный английский тридцатидвухпушечный корабль был отдан под командование Караччиоли)- обогнули мыс Бурь и достигли Мадагаскара, а затем Коморских островов.
        Здесь разыгрались события предвосхитившие учение Руссо: братанье с добрыми дикарями, или, вернее, с дикарками, так как Миссон женился на сестре королевы Анжуана, а Караччиоли - на принцессе. Правда, королеве за невест был внесен "свадебный оброк" в виде 30 ружей, 30 пистолетов, пороха и пуль, что увеличило королевский арсенал местного племени более чем в десять раз! Дикари народ простой и предприимчивый. Получив такое явное превосходство над прочими дикарями, они не долго думая напали на своих соседей на острове Мохели.
        Данная история была бы совершенно обычной, если бы Миссон не продемонстрировал снова удивительное благородство: пленники были отпущены обратно к их домашним очагам. Гуманизм? Джонсон предполагает, что Миссон хотел таким образом утвердить свое могущество в этих местах, сыграв классическую игру маятника между суверенными правителями архипелага.
        Миссона довольно быстро утомила такая жизнь, особенно, то обстоятельство, что здесь женщины играли немного более значительные роли в жизни островов, чем мужчины. Так или иначе, он решил снова отправиться в экспедицию. Но когда корабль был готов к отплытию, молодые жены решительно отказались сойти с его палубы, куда мужья имели неосторожность их пригласить для последнего осмотра. Препирательства ни к чему не привели и женщины оказались участницами (в роли зрителей) боя против португальца, вооруженного 60-ю пушками и везущего на своем борту небольшой груз золотого песка стоимостью в 6 миллионов ливров! Караччиоли потерял в этом бою ногу.
        Но все это было не в счет. Друзья намеривались создать прекрасную республику. Для этой цели была выбрана широкая бухта Диего-Суареш, одно из лучших мест на Мадагаскаре. Здесь они обосновались со своими сподвижниками, представлявшими собой странное сборище людей, состоящее из французских, английских и португальских пиратов вместе с итальянским монахом, а также малагасийцев, освобожденных черных рабов, жителей Коморских островов, христиан, мусульман, язычников. В одной французской песне есть такие слова: "И все они были добрейшими французами"; по аналогии можно сказать, что такой была Либерталия, где все жили, как братья, отвергая любое насилие (разумеется, это не касалось кораблей, которые они продолжали грабить). Миссон не был ни королем, ни президентом этой удивительной республики, а выбранным на три года "Его высоким превосходительством, блюстителем законов, которому было поручено награждать за смелые и добродетельные поступки и наказывать пороки в соответствии с законами, которые будут установлены".
        Англичанин Тью стал адмиралом республики; Караччиоли - председателем государственного совета, включившего в себя "наиболее способных людей, не взирая на их национальность и цвет кожи", который должен был разрабатывать законы. Ибо "Без законов самые слабые граждане будут всегда угнетаться, а это может привести к беспорядкам
        Так как пираты составляли основную часть жителей Либерталии, то их морские экспедиции являлись основным источником средств существования республики, и было вполне разумно сформировать что-то вроде кордона вдоль берега с целью добычи продовольствия и других необходимых вещей. Поле их деятельности было широко: торговые суда, корсарские корабли, напичканные отобранными у других богатствами, даже пакетботы - один как-то раз вез на своем борту 1600 пассажиров, которых они отпустили, кроме молодых девушек в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, так как им было необходимо думать о дальнейшем росте населения республики (конечно, девушки были увезены во имя свободы); даже одна эскадра из пяти португальских кораблей, брошенных против пиратского гнезда, была ими быстро разбита и захвачена.
        Либерталия считала себя владычицей мира. Империи были бессильны против нее. Так им стало мниться. Но забыли они, либо не знали одну истину: рука дающая имеет обыкновение быть отрубленной. Подкупали они аборигенов, задаривали, и те вполне логично сообразили, что раз им дарят так много, значит у дарящего есть что дарить. А раз так, то почему бы не отобрать это все разом? С помощью тех самых ружей и пистолетов, что им подарили "добрые дикари" напали со всех сторон на колонию, первый принцип которой был предоставить им равенство с другими людьми.
        Это был тяжелый удар. Позже, во время урагана погибает Миссона. К счастью, он доверил английскому пирату Тью рукопись, написанную, без сомнения, им самим. Джонсон нашел это неразборчивое сочинение в сундуке одного из своих товарищей в Ла-Рошели; и большое количество доказанных фактов показывает, что эта история не выдумана.*(14)
        Далее в проект вплелась история случившаяся 30-ю годами позже, как раз, когда Чарльз Джонсон писал свою книгу. Оказывается, потеряв своих вождей Либерталия уцелела, она умудрились сойти с пожухлых страниц книги Джонсона и её послы дважды получали аудиенцию шведского короля Карла XII: первый раз в 1713 году и повторно - в 1718 году. Оба раза королю предлагалось взять Либерталию под шведскую юрисдикцию. Оказывается, далеко не все было известно и Джонсону! Далеко не все!
        Карл весьма радушно принял пиратов (надо напомнить, что в то время в Европе бушевала Северная война и Швеция ее явно проигрывала), и 24 июня 1718 года выдал пиратам охранное письмо, в котором новый глава Либерталии Каспар Морган объявлялся наместником шведской короны. Кроме того, были назначены главные лица администрации колонии, а также оговорены главные принципы управления новоприобретенной колонией Швеции.
        Но вскоре Швеция потерпела поражение в войне, у нее не оказалось ни сил, ни средств для поддержания Либерталии. Смерть короля Карла XII окончательно похоронила это предприятие. Через три года, в 1721 году, Швецией была предпринята последняя попытка продолжить начатое покойным королем дело, но дальше пустых разговоров дело не продвинулось.
        Тем не менее, вся эта мышиная возня дошла до ушей государя Петра I. В том же 1721 году, по заключении Ништадтского мира, положившего конец Северной войне, на русскую службу был приглашен на должность шаутбенахта (вице-адмирала) Даниэль Якоб Вильстер. Принимая во внимание, что Швеция оставалась основным конкурентом крепнущей России, царь проявил к Либерталии большой интерес.
        Вильстер подтвердил, что Карл действительно вел секретные переговоры с пиратами из Либерталии. Пользуясь временной неспособностью Швеции к каким-либо активным шагам в деле дальнейшей колонизации Либерталии, Петр решил опередить шведов. Осенью 1723 года началась подготовка экспедиции к Либерталии. В дальний поход снарядили два тридцатидвухпушечных фрегата голландской постройки - "Амстердам Галей" с капитаном Данило Мясном и "Де Крон де Ливде" с капитаном Джеймсом Лоренсом. Подготовка проходила в глубочайшей тайне - о ней знал очень ограниченный круг лиц (Петр, не доверяя Вильстеру, держал его под жесточайшим надзором).
        Маленькой эскадре было предписано избегать по пути следования всех иностранных портов, был разработан специальный маршрут (из Северного моря корабли должны были выйти в Атлантику не через Ла-Манш, а обогнуть Великобританию с севера). Корабли были замаскированы под торговые суда, тщательно скрывалась принадлежность к русскому флоту; заблаговременно были припасены английский и португальский флаги.
        Вильстеру вменялось в обязанность вручить главе пиратской республики специальную грамоту:
        "Грамота королю Мадагаскарскому ноября 1723 г. Божиею милостию мы Петр Первый Император и самодержец всероссийский…(и проч.) Высокопочтенному королю и владетелю славного острова Мадагаскарского наше поздравление. Понеже мы заблагоразсудили для некоторых дел отправить к вам нашего вице-адмирала Вилстера с несколькими офицерами, того ради вас просим дабы оных склонно к себе допустить, свободное пребывание дать и в том, что они имянем нашим вам предлагать будут, полную и совершенную веру дать, и с таким склонным ответом их к нам паки опустить изволили, каковаго мы от вас уповаем и пребываем вашим приятелем".
        Любопытно, что Петр полагал, что Либерталия управляется монархом! Действительное положение дел на острове явилось бы для него, пожалуй, шоком.
        Налаживание контактов с пиратской республикой не являлось все-таки главным в предпринимаемой экспедиции. В инструкции Петр специально оговаривал следующий пункт: "…явитесь там Великому Моголу и всякими мерами старайтесь его склонить, чтоб с Россиею позволил производить коммерцию, и иметь с ним договор, которые товары потребны в Россию, также и какие в его областях товары из России надобны суть…". По своему обыкновению Петр глядел много шире современных ему европейских монархов. Либерталию он видел не как кусочек России, но как военно-торговый анклав постоянного присутствия русских в Индийском океане и проникновения России на восток морским путем. - опираясь на мадагаскарскую опорную базу, установить торговые связи с Индией
        На рассвете 21 декабря оба фрегата вышли из Рогервика. Корабли для плавания портовыми властями Ревеля и Рогервика были подготовлены как нельзя хуже, хотя были построены совсем недавно: в 1719 году. И, разумеется, первый же шторм оказался для экспедиции последним: "Амстердам Галей" получил серьезные повреждения, едва не затонул, и в самом плачевном состоянии фрегаты вернулись обратно. Позднее Вильстер написал Петру: "трудно поверить, что морской человек оные отправлял".
        Взамен решили послать другие суда - "Принц Евгений" и "Крюссер", но уже в феврале
1724 года Вильстеру пришло письмо от Петра, в котором "его императорское величество указал намеренную вашу экспедицию удержать до другаго благополучнаго времени".
        В течение 1724 года он несколько раз возвращался к идее союза с Либерталией, а 24 марта того же года он назначил полную готовность "Амстердам Галея" и "Де Крон де Ливде". 9 декабря 1724 года выходит последний приказ Петра о мадагаскарской экспедиции, а чуть менее двух месяцев, 28 января 1725 года, великий император скончался. А его наследникам было не до океанских походов. При Елизавете Петровне все документы по этому делу были переданы в Академию наук, осели в архиве, где и были (очень задёшево) найдены по заказу Якоба ван-Майера.
        А заключение проекту дала история, с участниками которой ван-Майер был знаком лично.
        В 1771г. в Большерецком остроге было 35 домов и 90 ссыльных на 70 казаков гарнизона. Ссыльные там были разные. Турчанинов, бывший камер-лакей Анны Иоановны, сосланный с рваными ноздрями и усечённым языком за участие в заговоре с целью возвращения на престол Иоана Антоновича. Поручик Иоасаф Батурин в 1749г. должен был подавить бунт рабочих, а вместо этого решил с помощью своих солдат и мастеровых свергнуть императрицу Елизавету и возвести на престол её племянника Петра (отца императора Павла). Был посажен в Шлиссельбургскую крепость и провёл там 20 лет. За это время его протеже взошёл на престол под именем Пётр III, но о заключённом почему то забыли. Лишь Екатерина II извлекла его из узилища и отправила в Камчатку. Отставной ротмистр бывший помещик Ипполит Степанов, являясь членом первого российского парламента-Комиссии об Уложении принадлежал к Левому крылу оппозиции и, после того как Комиссию распустили, был сослан. Его друг гвардейский поручик Василий Панов, пленный швед Адольф Винбладт, адмиралтейский лекарь Мейдер,. И наконец польский полковник Барской конфедерации Мориц Август Беневский или
как он сам подписывался барон Мориц Аладар де-Бенев. Этот небольшого роста 30-тилетний дворянин родом из Венгрии был поселён в Казани, откуда сразу сбежал. Пойманный уже в Эстляндии сослан в Тобольск, а оттуда в Камчатку.
        Побег по суше был бессмысленен, зато оставалось море. А чтобы идея бегства через океан овладела ссыльными, нужен был такой авантюрный человек как Беневский, имевший опыт по части побегов и не желающий влачить свои дни на краю земли.
        В ночь на 27 апреля 1771 года промышленные люди купца Холодилова, возглавляемые приказчиком Михаилом Чулошниковым, и ссыльные во главе с Беневским, ворвались в дом камчатского командира капитана Григория Нилова. Никто из казаков и солдат, находившихся в ту ночь в комендантском доме, не пытался оказать сопротивление. Капитан Нилов был убит, все остальные арестованы. Затем промышленники и ссыльные, обойдя обывательские дома, собрали все оружие.
        Большерецк сдался без боя, если не считать нескольких выстрелов из дома казачьего сотника Черного, за что он и был посажен под караул в "гобвахту". Утром большерецким жителям объявили, что командир капитан Нилов умер от чрезмерного употребления водки. И хотя его пьянство было официально признанным, этому не верили, но, не желая разделить участь Черного и других арестованных, любопытства и недоумения не проявляли.
        По повелению Беневского в канцелярию был приведен канцелярист Спиридон Судейкин. Ему приказали написать текст присяги цесаревичу Павлу, а затем отправиться в церковь, где со священником Симеоном приводить к ней всех, кого пришлет Беневский, что Судейкин "из-за страху" и сделал.
        Беневский составил "Манифест" на латыни, изложив в нем историю своего пути на Камчатку. Под "Манифестом" стоят две подписи: самого Беневского и Винбладта. Для укрепления своего авторитета Беневский показывал бунтарям зелёный бархатный конверт, уверяя что в нём письмо цесаревича Павла австрийскому императору с просьбой руки его дочери. Что характерно никому не пришло в голову поинтересоваться, каким образом у пленного офицера оказался в руках сей документ. А ведь среди восставших было много образованных и далеко не глупых людей.

29 апреля, прихватив с собой оружие, порох, продовольствие, денежную казну и ясачную пушнину, команда Беневского отправилась из Большерецка по Большой реке к ее устью. Понадобилось несколько дней, чтобы освободить ото льда находившееся в Чекавинской гавани казенное судно. И по завершении всех работ галиот "св.Петр" под командой штурмана Максима Чурина 12 мая вышел в море, увозя с Камчатки 70 человек, не пожелавших оставаться подданными матушки-императрицы Екатерины Алексеевны. Вместе с ними бежал сын большерецкого священника, обучавшийся в школе, что устроил Беневский. Для него учитель стал кумиром, за которым он следовал до самой его смерти.
        На галиоте, буквально набитом людьми, уже через несколько дней начались разногласия. Трудности в пути увеличивались тем, что не все на борту "св.Петра" добровольно примкнули к восставшим добровольно. В первую очередь команда судна. Штурманские ученики Измайлов и Зябликов и матрос Фаронов договорились обрубить якорный канат, как только ссыльные сойдут где-нибудь на берег, и увести захваченное судно. Но Беневский узнал об этом замысле и высадил заговорщиков на необитаемом острове в Курильском архипелаге.
        Когда добрались до одного из японских островов, Беневский смог убедить чиновников, что "св.Петр" голландское судно. Изголодавшемуся экипажу привезли свежей воды и продукты но сойти на берег запретили. Отдохнув у японцев отправились дальше. 7 августа достигли Тайваня, где потеряли трёх товарищей убитых аборигенами, среди них Панова. Беневский отомстил утоплением лодки с островитянами и сожжением жилищ в бухте, где они хотели набрать воды.
        Похоронив погибших на берегу продолжили плаванье и 12 сентября прибыли в Макао. За пять месяцев неприспособленное к дальним плаваниям судно прошло от Камчатки до Южного Китая.
        В Макао Беневский продал галиот вместе с пушками португальскому губернатору. В ответ среди его спутников начался мятеж, возглавленный Степановым. Он пытался объяснить губернатору, что корабль-собственность русского правительства и, как таковая, не может быть продан. Вероятно, в те дни у Степанов уже созрела мысль, что не всё ещё потеряно и, защищая интересы российской короны, он сможет добиться прощения. Большинство беглецов стало его поддерживать, но тут Беневский, собрав всех произнёс горячую речь "Я буду вам заступою и никакого оскорбления вам не будет, и ежели Бог нас в Европу принесёт, то я вам обещаю, что вы довольны будете…
        В ответ Степанов через голландских агентов послал жалобу китайскому императору. В ней он сообщал, что корабль захвачен обманом и требовал, чтобы Беневский как вор и преступник был схвачен.
        Тем временем Беневский на вырученные деньги зафрахтовал места на двух французских судах и предложил соратникам отправиться вместе с ним в Европу. Согласились все кроме Степанова. Да ещё 15 человек осталось на кладбище, павшие жертвой непривычного климата. Среди них Турчанинов и штурман Чурин, проведший "св.Петр" через Тихий океан. В Индийском океане понесли ещё одну потерю- умер неутомимый бунтарь Иоасаф Батурин.

7 июля 1772г. на берег Франции сошли 37 мужчин и 3 женщины. Оставив спутников в Порт-Луи, Беневский отправился в Париж и быстро становится в столичных салонах модной фигурой- романтический герой, вырвавшийся из страшной Сибири. Он предлагает французскому правительству проект завоевания Тайваня, а после отказа тот же проект, но заменив Формозу (Тайвань) Мадагаскаром. Там он правда не был, зато слышал об этом острове много хорошего на острове Иль-де-Франс, где они набирали воду.
        Тем временем его спутники начали беспокоиться. Деньги кончались и пора было думать, что делать дальше. Но тут вернулся Беневский. Он сдержал свои обещания, довёз их до Европы. Теперь он вернулся к ним с новыми идеями и планами. Он звал их завоёвывать Мадагаскар.
        Собрание беглецов было коротко. Каждый ещё ранее принял решение. 12 человек решили не расставаться с командиром, трое поступили во французскую службу, швед Вильблан уехал домой, а остальные 17 решили вернуться в Россию. Ещё во Франции они получили прощение за все свои прегрешения. Императрица была в курсе всех дел. Невероятность плавания и лишения, выпавшие на долю беглецов её растрогали. Препровождая к генерал-прокурору письмо парижского резидента Хотинского, Екатерина писала "Им от меня прощение обещано, которое им и дать надлежит, ибо довольно за свои грехи наказаны были: видно, что русак любит свою Русь, и надежда их на меня и милосердие мое не может сердцу моему не быть чувствительна". Все вернувшиеся были определены на вольное житьё по сибирским городам.
        Эскадра с переселенцами на которой находились Беневский и его товарищи прибыла на Мадагаскар в феврале 1774г. Заложили город Луисбург и стали осваиваться, перенося тяжёлый климат, враждебность мальгашей и необходимость перебиваться от корабля до корабля. Начались интриги чиноаников с Иль-де-Франс, посыпались доносы. Прибыли королевские ревизоры, которых привёз на остров капитан ла Перуз. Через два года такой жизни Беневский бросает основанный им город и уезжает в Англию. Что стало с русскими сподвижниками Беневского неизвестно. В Европу с ним прибыл только Ваня Устюжанов прожив в Англии восемь лет и написав ставшую широко известной книгу, Беневский перебирается в САСШ. Спокойная жизнь наскучила авантюристу. Он быстро находит союзников- балтиморские купцы финансируют завоевание Мадагаскара. В январе
1785г. во главе небольшого отряда Беневский высаживается на остров. По рассказам Устюжанова он быстро наладил контакты с мальгашами, предложив им помочь изгнать французов. "Дикари приняли его предложение и стали охотно обучаться под его руководством разным маневрам. Вскоре во главе целой армии он совершал нападения на французов. Островитяне хотели видеть его своим королём. Но 23майя 1786г. дикари, запуганные наскоком французов с меткою стрельбой, разбежались, а барон Беневский, раненый пулей в грудь, умер на месте на моих руках".
        Информацию об этих событиях ван-Майер получал из первых рук. В Петропавловской гавани он беседовал с камчадалом Сидором Красильниковым, оставшимся по болезни на о.Иль-де-Франс(Маврикий). Частенько также слушал рассказы об их приключениях от штурманов Герасима Измайлова и Дмитрия Бочарова. И если Измайлов, высаженный на необитаемый остров и спасённый случайной охотничьей партией, мало что мог рассказать, то Бочаров проделал с Беневским всё путешествие до Франции и вернулся в Россию, в Охотск, совершив т.о. кругосветное путешествие. И, разумеется, многое поведал ему Иван Устюжанинов, в 1789г. вернувшийся в Россию и, благодаря хорошему образованию, поступившему в гражданскую службу. Ван-Майер с ним не встречался т.к. местом службы Устюжанинову был определён Нерчинск, но вёл с ним активную переписку.
        Ну посудите сами разве мог человек столь романтичной и поэтической натуры каким был император Павел устоять против этакого коктейля: благородные пираты, незавершённый проект Петра Великого и люди, незаконно наказанные его преступной матерью, но сохранившие преданность его отцу Петру III и ему, императору Павлу, тогда ещё опальному наследнику. Тем более, что ван-Майеры как раз в это время выступали посредниками между правительством и амстердамским банком Гопа о кредите в 88 300 000 флоринов
        В Нерчинск немедленно был отправлен фельдкурьер с предписанием асессору Устюжанинову выехать в С.Петербург, а на другой день, в нарушение всех матушкиных традиций, был подписан именной указ одобрявший обе экспедиции. Из казённых сумм в помощь Компании выделялось 220 тыс. руб. в безвозвратную ссуду. А на Соломбалу полетел другой фельдкурьер с приказанием немедленно начать строительство судов.
        Якоб задержался в столице. Со строительством кочей Курносов как ни будь справится и без него, а деловая жизнь зимой в Архангельске чуть теплится. В столице же много чего можно сделать. Например "заявиться в архив Академии наук и, свысока глядя на чиновников, потребовать копии всех карт Великой Северной экспедиции и немедленно! И наблюдать чуть прищурившись и покачиваясь на каблуках, как эти тараканы забегают и залебезят извиняясь, что придётся подождать. "Совсем немного, Ваша милость! Вот копировальщиков приведём. Не извольте сомневаться, работать будут день и ночь. В три дни управятся". А сколько этим сволочам приходилось подарков приносить и деньгами, и чаями, и тканями, чтобы получить какую-нибудь карту или описание экспедиции?"
        Даже страх Божий попасть под раздачу государевых подарков не заставил чиновников чересчур шевелиться. Не три дня, а три недели пришлось ждать, пока копировальная мастерская Академии выполнит срочный заказ. Уехать же, пустив дело на самотёк, Якоб не рискнул. Он хорошо знал повадки российских чиновников, не раз имел с ними дело.
        Лишь в начале марта, перед самой распутицей, Якоб ван-Майер вернулся в Архангельск. Работа на верфи кипела. Помолодевший Прохор Акимович летал как на крыльях. Под императорский указ он пустил на суда лучший лес, пять лет сохнувший под крышей. Мобилизовал старых карбасных мастеров на сшивку бортов. Доски обшивки кочей ни в коем случае нельзя прибивать гвоздями, а лишь сшивать вицами, можжевеловыми прутьями. Гвозди от ударов льдин быстро расшатываются и дают течи.
        Убедившись, что к ледоходу суда будут готовы, Якоб приступил к набору команды. Вербовать поморских мореходов он начал ещё раньше. На "Клипере" ушли шесть человек, должные по контракту семь лет оставаться в Америке боцманами на компанейских судах. Но в эту экспедицию ему нужны были лучшие люди и самые опытные кормщики. Поговорил с Курносовым, с мастерами корабельщиками, со старыми кормщиками. Они называли много имён: Фёдор Павков, Амос Корнилов, Иван Рогачв, Федот Рахманин. Но затем добавляли: "А ежели зимовать придётся, то лучше Ивана Химкова и Ивана же Старостина не найти".
        Химков, ещё зуйком*(15) проведший на Малом Беруне шесть лет подряд, наотрез отказался. После 60-ти не в море ходить, а внуков тетешкать. Старостину едва перевалило за 30, но он успел уже семь раз перезимовать на Груманте, причём два раза кормщиком. В тот год он как раз зимовал дома. Якоб поехал в Велико-Устюжский уезд в старостинское родовое гнездо и целую неделю гостил там, уламывая упрямого груманлана. Пока он соловьём разливался, рассказывая о важности экспедиции и суля златые горы, кормщик молча кивал, а к вечеру заявлял, что на Груманте прибыток возьмёт не меньше, а места не в пример привычнее. Единственно проявил интерес к рассказу о таинственных бородачах, что живут в бревенчатых избах где-то на Квихпахе. А когда Якоб предположил, что вероятно эти люди потомки новгородцев, бежавших от грозного царя тем же путём, что он предлагает проделать, кормщик степенно встал и прошёлся по горнице. В первый раз вместо прямого отказа он сказал: "Надо подумать", и тут же стал куда-то собираться.
        Ни к паужине, ни вечерять Иван Старостин не вышел. Лишь на другое утро Якоб с ним встретился. Без всяких предисловий Иван заявил, что согласен отправиться чрез Студеное море в Америку, но людей на все три коча он наберёт сам. Оказывается Старостин ездил в скит к святым старцам, спросить совета. А те сказали, что знают о новгородичах, отъехавших за море задолго до "никоновского непотребства" и потому веру свою в чистоте сохранившие. И теперь Иван должен был их найти, "дабы старую, истино православную веру укрепить".
        "Весна 1797г. выдалась ранней. Беломорское горло открылось ещё в мае. "св. иколай", "св.Марфа" и "св.Варвара" давно готовы были выйти в море, но вот уже пятый день побережник упорно нёс с моря низкие тучи, непрерывно шёл студёный мелкий дождик. Но опытные кормщики знали, что в любой момент может подуть ветер с полудня. Он быстро разгонит тучи и расправит паруса. Мореходы уже пропили покрутные деньги и с нетерпением ждали погоды.
        Иван Старостин в который раз вышел из своей маленькой каюты на корме "св.Николая" и увидел на палубе соседней "св.Варвары" Фёдора Павкова. Видать кормщик тоже решил лишний раз всё проверить. Старостин знал, что на прошлой неделе Павков, Курносов и ван-Майер пришли в старую Преображенскую церковь и, заплатив 5 рублей церковному старосте, повесили на стену модели трёх кочей. Чтобы значит к никонианским непотребным иконам (тьфу-ты, прости господи) были поближе суда. Ну, да ладно. Греха большого не будет, а святые отцы в скиту отмолят.
        "св.Николай", судно длинной 50 футов, а шириной-15, принял в трюм 6 тыс. пудов груза, но большую часть его составляли запасы для команды. Их решено было взять на всякий случай на три года, а ежели обернутся быстрее, запас станет товаром. По старой поморской разнарядке на каждого морехода в год приходилось 30 пудов муки ржаной и ячневой, 5 пудов толокна и 5- солонины, 1 пуд масла в кашу, 3 фунта мёду на кисель, 5 фунтов гороха, 5 ушатов творога с сывороткой и бочонок мочёной морошки. А ещё бочки с водой, бочечная клёпка на случай удачной охоты в долгом пути, дрова, брёвна разобранных изб, кирпич для печей и многое другое. "св. арвара" и "св. Марфа" были в половину меньше.
        Кормщик качнул рукоять помпы. На мокрую от дождя палубу плеснуло совсем немного воды. Корпус был проконопачен на славу. Как это часто бывает на севере резко сменился ветер. Прекратился дождь. Выглянуло солнце. Стало заметно теплее. Свежая, коричневая краска бортов и белая- надстроек, весело заблестели. Запах дождя сменился крепким ароматом свежеструганной сосны и смолёных канатов.
        Пристань Соломбалы оживилась. У сходней столпились покрутчики их родные и близкие с покрасневшими от слёз глазами. Отслужили молебен. Древний тощенький попик прошёл по судам и, гнусавя псалмы, помахивал кадилом. Слабые порывы ветерка уносили в небо сизый сладковатый дымок курившегося ладана. По старинному обычаю кормщики стали просить ван-Майера: "Хозяин, благослови путь!". "Святые отцы благословляют"-степенно ответил Якоб. Мореходы торжественно помолились, испрашивая счастливого плавания и разошлись по своим судам.
        Выкатили якоря. Развернувшись по солнцу, надув паруса, белыми птицами побежали суда к Студеному морю".
1*Попытка Голландии в 1641г. захватить Бразилию.
2*Любимое карибскими пиратами судно. Небольшое, до 100 тонн, с тремя мачтами и хорошо развитым парусным вооружением.
3*От голландского jachtschip - судно для преследования. Быстрые пиратские суда и разведчики. В английский язык слово перешло как название королевских судов для увеселения.
4*Тут, скорее всего, были задействованы не старые балтфлотские, а старые масонские связи. В бытность свою в Лондоне Якоб ван-Майер вступил в Шотландскую ложу. Родственная ей ложа Нептун находилась на Балтфлоте и большинство офицеров были её членами. На рекомендательных письмах в Адмиралтейство стояли подписи кн.Юрия Владимировича Долгорукого и кн. Николая Васильевича Репнина- масонов высокого градуса. Кроме того удивительна лёгкость с которой ван-Майер смог получить разрешение на перевод разжалованных в матросы в 1791г. капитанов линейных кораблей "Дерись", "Виктория" и "Иоан Богослов" в распоряжение Компании. На документе об их переводе стояла подпись канцлера Безбородько. О масонских симпатиях всесильного канцлера мало что известно (императрица масонов не жаловала), но с близким к Безбородько архитектором Львовым, известным масоном, ван-Майер находился в очень тёплых отношениях
5*В последствии правота Пола Джонса была доказана. Оптимальным L\B для деревянных барков оказался 5,5:1, а у стальных он увеличился до 7,5:1
6*В последствии Иван Амосов, используя отработанные на "Клипере" технологии, спроектировал и построил в 1797 году для Павла I яхту "Симеон и Анна". В 1804 году Амосов был назначен главным инспектором кораблестроения Кронштадтского порта. За несколько лет в Кронштадте он широко вводил новые технологии. По проектам и чертежам Амосова были построены бриги "Меркурий" и "Феникс", отличившиеся в боевых действиях флота во время Отечественной войны 1812 года, быстроходная яхта "Голубка" и серия однотипных корветов "Казань", "Ариадна", "Перун", "Гермион".
7*Заведующий гос. приёмкой новых кораблей. Значение Курносова для строительства компанейского флота было столь велико, что Якоб ван-Майер в1811г. предложил назвать один из барков его именем, нарушив тем самым сложившуюся традицию давать имена по названиям городов. Предложение не прошло, но в 1831г. ван-Майер назвал так один из китобоев.
8*Хоть Яков Беринг и вошёл в число 16 лучших морских офицеров, отправленных стажироваться в британский флот, в своих записках Якоб ван-Майер замечает его не лучшую морскую выучку. В Морском Кадетском корпусе, единственном в России заведение подготовки морских офицеров, обучение длилось 6 лет: 3 в кадетском и 3 в гардемаринском, куда кадетов переводили после экзаменов. Читались: навигация, математика, астрономия, фортификация, артиллерия, корабельная архитектура, морская тактика, такелажное дело, английский и французские языки. "Однако хорошо обучается лишь математика и астрономия, ибо читают их из Академии призванные учёные. Остальные предметы учатся такими преподавателями, что сами мало что знают и хвастаются, кто крепче кадетов порет".
9*Привилегия эта действовала в течение почти 100 лет, принося Р.А.К. немалые прибыли. Ведь если офицеры получали двойное жалование и премиальные, то матросы были практически бесплатные. В 1886г. Р.А.К. попалась на махинациях с китайским рисом, его выдавали за необлагаемый налогами гавайский. Это послужило предлогом для аннулирования устаревшей привилегии. Однако следует также учесть что со временем этот указ значительно повысил престиж Российского флота. Сильнейшие ветры "ревущих сороковых", гигантские волны, айсберги, внезапно налетающие шквалы - все это давало право морякам -"капгорновцам" заслуженно считаться в своей среде элитой. А в середине XIXв. до 5000 российских моряков ежегодно огибали мыс Горн.
10*Богатое серебро, найденное в 1727г., было выбрано. С подачи Якоба ван-Майера работа на руднике была возобновлена в 1802г. За 30 лет там было добыто около 140 тонн серебряной руды.
11*Изба Ивана Старостина находилась в Айс- фиорде у входа в бухту Грин-харбур. Южнее располагалась гавань Клок-бай, известная поморам как Старостинская, т.к. род Старостиных промышлял там с XVв. Согласно поверью около их избы висел колокол, вывезенный ещё из Новгорода. Поэтому голландские китобои и прозвали Старостинский зал. Клок-бай (Колокольный).
12* До XVIIIв. на кочах не использовались рифы, вшитые в парусину короткие верёвки, с помощью которых уменьшалась площадь паруса. В полярных условиях рифы часто покрывались льдом и становились непригодными. В замен поморский парус состоял из двух автономных частей. Нижняя, в треть, крепилась к верхней рядом прошв- больших деревянных пуговиц. Даже покрытые льдом их можно было отцепить не снимая рукавиц. Рациональные скосы корпуса, при которых боковое или осевое сдавливание льдов рождало вертикальную составляющую, исторгавшую корабль вверх и технологии укрепления бортов впоследствии применил Фритьоф Нансен при строительстве "Фрама". Его благополучный трёхлетний дрейф в Ледовитом океане доказал эффективность поморских технологий.
13*В действительности запрет был наложен по инициативе тобольского воеводы князя Ивана Куракина. Властям в Тобольске был выгоднее более длинный "южный- чрезкаменный" путь.
14*Якоб, сам того не желая обманул императора. "Всемирную историю пиратов" под псевдонимом Чарльз Джонсон написал Даниэль Дефо. Приключения капитана Миссона, как впрочем и самого капитана, великий мистификатор выдумал и вставил в историю для иллюстрации своих политических воззрений. Хотя некое пиратское образование на Мадагаскаре всё же сложилось. (Джон Роберт Мур)
15*Зуек- ученик на судне, юнга
        Побережник- северный ветер
        Полдень- юг
        Покрут- наём в промысловую артель или на судно
        Не смотря на значительное влияние поморской культуры в Рус-Ам, кроме терминов, относящихся к различным фазам состояния льда, сохранилось лишь несколько слов, да и то относящихся к северным территориям. "За Аляской нет носа", т.е. к югу от п-о Аляска- мыс, а к северу- нос. И единственно только слова нос и шар (пролив), вошли в английский как nes и sher
        Глава 10
        Горячие торговые войны.1(*)
        Неудачи 1799г. дорого обошлись Компании. Гибель трёх судов, потеря более 100 человек и среди них лучшего морехода. Это не говоря о крупной партии горностаевых шкурок, эксклюзивного товара на размен, стоимостью более 60000 пиастров считая в мехах. Такие потери делали барановские планы дальнейшего расширения компанейских владений невыполнимыми. В растянутых через пол континента опорных пунктах катастрофически не хватало людей. Слава богу, что хоть "колошинская опасность" отодвинулась на неопределённое время.
        За прошедшие годы "страх эякский" несколько подзабылся и вновь сложился военный союз, направленный против русских поселений. Вдохновителем его стал, авторитетный среди тлинкитов, шаман Стунуку. Весной 1798г. в Ситхинском заливе собрались, как будто для рыбной ловли, более 3000 воинов, но Баранов вовремя получил известие от своих информаторов и успел на Ситху до начала военных действий.
        Индейцы были поражены столь несвоевременным появлением правителя на двух судах ("Ольга" и "св.Лука") к которым вскоре присоединился "Рейнджер" и внезапным прибытием главного вождя хайда-кайгани Кау с 200 воинов. Именно тогда родилась легенда о способности Баранова летать и на много дней пути подслушивать разговоры своих врагов. Разумеется всё объяснялось гораздо проще: надёжная разведка, быстроходная бригантина и хорошая память Кау, который не забыл о помощи оказанной ему капитаном Шильцем. Внезапное нападение сорвалось, "старшины и предводители разных народов передрались между собой от досады, что пропустили удобное время". Баранов пригласил их в гости и принял сидя на высоком импровизированном троне в окружении огненных колёс фейерверка. Ежели добавить, что одет правитель был в длинный красный балахон с крыльями за спиной и в красной же высокой шляпе, ясно, что приём лишь укрепил убеждение индейцев в его сверхъестественных способностях.
        В том же году военный союз распался, как всегда из-за внутренних разборок. Наиболее влиятельный и могущественный ситкинский клан киксади сцепился с не менее сильным кланом дешитан из Хуцнуву-куана после того, как дешитаны ограбили ситкинских торговцев. Оскорблённые этим, киксади выступили против обидчиков, но, подойдя к Ангуну, узнали, что все воины- дешитаны отправились в набег против одного из кланов Клавака. Тогда киксади ворвались в крепость, где укрывались беззащитные семьи оскорбителей, и захватили в плен женщин- дешитан. После возвращения своих врагов из набега киксади предприняли повторный поход.
        Индейское предание так повествует об этих событиях: "Крепость Хуцнуву стояла на островке, соединённом с берегом участком земли, сухим во время отлива. Киксади были здесь чужаками и не знали, как следует нападать. Они отошли от крепости и держались от неё на расстоянии в своих каноэ. Дешитаны насмехались над ними, особенно усердствовал в насмешках воин по имени Так, облаченный в медвежью шкуру (из-за чего он и был прозван Хуцгисати - "Отмеченный медведем человек"). Возбужденные киксади опрометчиво ринулись в атаку во время отлива. Их каноэ с ходу налетели на мель, бойцы смешались при высадке, а дешитаны, воспользовавшись неразберихой, нанесли им тяжёлое поражение. Многие ситкинские воины погибли, а все их каноэ были уничтожены. Используя удобный случай, хуцновцы в свою очередь отправились на Ситку. Там никто не ожидал врага и потому им удалось не только вернуть своих жен, но и захватить несколько женщин- киксади".
        Уцелевшие воины-киксади вернулись на Ситку только с помощью своих зятьёв из нейтральных кланов. Медведников после удачного лечения отравившихся ракушками конягов считал себя доктором и лечил всех обитателей крепости и окрестных жителей по медицинским книгам, выписанным из С.Петербурга. Индейцы, высоко оценивая его искусство, пригласили Вусирегис (как они звали Василия Медведникова) участвовать в целительстве раненых воинов. Медведников описывает "глубокие и широкие раны в верхней части рук ближе к плечу, и другие, как раз под подмышками, нанесенные их большими кинжалами" (характер ранений явно указывает на то, что они нанесены в части его тела не защищённые доспехом).
        "Чтобы защитить свои семьи от набегов дешитан, киксади выстроили на острове Кеекадах (о.Св. Лазаря) крепость Ацхинуву. Хуцновцы не решались напасть на неё, но постоянно кружили в окрестностях. Поэтому киксади опасались удаляться от стен своей крепости и вскоре начали страдать от нехватки пищи".
        В мае киксади решают перебраться на новое место - в свою вторую крепость Сака'тану. На пути через залив их перехватила боевая флотилия дешитанов. Чтобы выиграть время и дождаться помощи от своих сородичей из других селений, киксади предложили своим врагам встретиться для битвы на Касдахе'кдаан (Островной Город). Согласно правилам ведения войны, те, кому был брошен такой вызов, обязаны были явиться на условленное место - иначе бы их заклеймили позором, как трусов.
        "Киксади, бросая вызов дешитанам, надеялись завлечь их в ловушку, подобно тому, как сами попались в нее у Хуцнуву. Дешитан высадились на назначенном месте и стали насмешками призывать киксади на бой. Но киксади отвечали: "Подождите! Подождите, пока придет Ката'к!" Дешитаны продолжали вызывать их, но те не шли и дешитаны говорили: "Кто таков этот Ката'к? Кто он таков, что никак не идёт? " Но вскоре показались каноэ киксади с Катаком во главе. К тому времени дешитаны были уже так разъярены, что гнев их был подобен голоду". Они ожидали, что приблизившись, киксади остановятся и начнут маневрировать на воде, однако весь флот ситкинцев сразу устремился к берегу. Среди них были союзники из Михайловской крепости с тремя пушками и Медведниковым во главе. Фальконеты ударили разом ядрами по плотной толпе дешитанов. "Натиск был столь свирепым, что немногие из хуцновцев избежали гибели. Мало кто был захвачен в плен или бежал в леса. Все их каноэ были разбиты … Бегущих осмеивали: "Идите сюда! Теперь самое время сражаться! " … Киксади были слишком разгневаны, чтобы брать пленных". Весьма отличился в этой битве
вождь Скаутлелт, его воины захватили в плен могущественного хуцновского шамана Нахуву.
        Весной 1799г. Баранов направил в район Ситхи флотилию из 550 байдарок, "св.Михаил" под командованием штурмана Алексея Подтгаша и "Северо-Восточного Орла", командир которого, подпоручик Григорий Талин вышел в море не без сопротивления, всячески саботируя распоряжения "простого купца". Правитель, как всегда, отправился в поход на своей маленькой шебеке "Ольга". По пути он зашёл в Якутат, где не был два года, и нашёл здесь "превеликую разстройку в делах и людях". Причиной её был острый конфликт между передовщиком Семёном Ларионовым (братом Е.Ларионова) и приказчиком Иваном Поломошным (их двоюродным братом). Посёльщики, которыми руководил Поломошный, вместе с промышленными и местными индейцами принесли Баранову массу жалоб на своего начальника, а на очной ставке с ним "уличили во многих несправедливых и жестоких поступках, лживость и доносах бумагами". Правителю не оставалось ничего другого, как сместить его с поста начальника Славороссийского поселения и назначить на это место курского купца Николая Мухина. Впрочем, и сам Поломошный стремился вместе с семьёй вырваться из Якутата, серьёзно опасаясь за
свою жизнь.

30 июня правитель отбыл из Якутата, а 8 июля прибыл на Ситху. В гавани стояли "св. ихаил" и "Орел". Капитан последнего, Талин, отказался подчиниться Баранову и даже встретиться с ним, а в случае, если правитель поднимется на борт его судна, обещал привязать того к мачте и выпороть. 20 июля он самовольно вышел в море, зашол в Якутат и забрал там груз мехов и Поломошного с семьёй. По дороге на Кадьяк в Чугачском заливе "Орел" попал в шторм и потерпел крушение, во время которого погибло 5 человек включая Поломошного. Компания при этом лишилась 400 бобровых шкур на 12000пиастров.
        Убедившись, что безопасности ситкинских поселений ничто не угрожает, Баранов не стал медлить, тем более что дальнейшему продвижению на юг весьма способствовала международная обстановка. Из газет правитель знал, что "цель его желаний", богатый бобром залив Нутка на острове Ванкувер-Куадро, был оставлен по взаимному соглашению между испанцами и англичанами, а всеевропейская война полностью приковала к себе внимание официальных кругов Лондона и Мадрида. "Выгоды же тамошних мест столь важны, что обнадёживают на будущее время миллионными прибытками государству…"
        В первых числах сентября флотилия из пяти компанейских судов встала на якорь против селения Юкуот. Вскоре к судам приблизилось каноэ и Макуинна, самый богатый и влиятельный вождь на острове, сердечно приветствовал Баранова на борту "Ольги". Облик вождя произвёл на штурмана Подтгаша неизгладимое впечатление: "Тоен-человек величавой наружности, приблизительно шести футов росту, стройный и пропорционально сложенный. Он хорош собой. Его большой римский нос являет собой форму, весьма необычную для здешних народов. Он имеет лицо цвета темной меди, хотя оно, равно, как ноги и руки, было так покрыто красной краской, что их естественный цвет едва проглядывает. Его брови выкрашены черным, образуя два широких полумесяца, а его длинные черные волосы, блестящие от масла, собраны в пучок на макушке и осыпаны белым пухом, что придает ему куриозный вид. Одет он в широкую мантию из черной шкуры морской выдры, которая достигает ему до колен. У талии ее перехватывает широкий матерчатый пояс, расписанный разноцветными фигурами. Облачение это отнюдь не выглядит неприличным, но придает ему дикарское великолепие". Из
общения с морскими торговцами Макуинна усвоил достаточный запас английских слов и выражений, но Баранов отпустил своего переводчика Ричарда на родину и общаться пришлось на чинуке. За угощением Александр Андреевич поинтересовался как относится дорогой гость к идее поселить в крепостце, оставленной испанцами в 1795г., нескольких приказчиков, дабы укрепить торговлю. Но Макуинна заявил, что уже подарил эту крепость своему младшему сыну для игр. Первый вождь конфедерации кланов был заинтересован в оживлении торговли, а не в появлении на острове новой силы.
        Этот афронт не слишком огорчил правителя. Перед экспедицией он зашёл в Москву, где ожидали три судна, закончившие промысловый вояж. Кусков уж целый год готовился к операции "Нутка". Используя зимовавших в Москве партовщиков, он сложил двухэтажную казарму, три магазина, баню и кузницу и, пронумеровав брёвна, приказал разобрать строения. Заготовил также достаточное количество уже заострённых брёвен для частокола. А через союзных масквим собрал богатую информацию о людях . с которыми предстояло столкнуться правителю. Нутка обитали на 250-мильной полосе тихоокеанского побережья о. Ванкувер-Куадро и делились на три группы: северные (6 кланов), центральную (12) и южную (4). По берегам самого залива Нутка обитала конфедерация двух таких племенных групп, мувачат и куптиат, объединявших 18 более мелких общин. Центральным селением онфедерации было селение Юкуот, расположенное у самого входа в залив и состоящее из 13 больших домов. Это было центральное летнее селение, где члены конфедерации собирались для проведения сезонных церемоний и торговли. Конфедерация управлялась иерархией вождей. Кроме того на
побережье залива проживали ещё и мучалат (7кланов). Имя нутка было дано Куком по ошибке из-за неправильного понимания туземного слова, означающего "обходить, кружиться". Сами же называются нучанулт, что значит "вдоль горного откоса". С появлением английских скупщиков Юкуот становится крупным торговым центром. Шесть лет испанцы держали тут военный пост, чтобы противодействовать англичанам и русским. Крупнейший и богатейший вождь Юкуота - знаменитый Макуинна. Его соперником выступает Викканинниш из расположенной южнее бухты Клэйокуот. Последнее время нехватка мехов на размен и соперничество за охотничьи угодья вызвало вспышку войн.
        Ждать у моря погоды имея на борту более 250 человек было глупо. Оставив Подтгаша в Юкуоте вести торговлю, Баранов с остальными судами и всеми партовщиками отправился на юг в Клэйокуот.
        Разведка у Викканинниша была поставлена хорошо. Он уже знал о русских и ничуть не удивился гостям. Сразу по прибытии флотилии вождь во главе большой свиты и с богатыми подарками поднялся на борт "Ольги". Отведал угощения в обществе правителя, капитанов и приказчиков, щедро наделил всех мехами, получил ответные дары и пригласил всех присутствующих к себе, в самый гостеприимный дом на острове.
        На другое утро Баранов в компании дюжины приказчиков и байдарщиков, съехал на берег. Посадив главного гостя на второе по рангу место в доме, хозяин закатил речь о своей силе, богатстве, воинской доблести, гостеприимстве и о радости по случаю прибытия дорогих гостей.
        В отличие от Макуинна, Викканинниш не отказывался от политических изменений, разумеется если они были ему выгодны. Договор составили всего за три дня. Компания строила на выделенной для этого земле крепость и обязывалась поддерживать Викканинниша в случае нападения врагов на него или его союзников. Производился обмен аманатами. В замен четырёх родственников вождя требовались два кузнеца. Баранов, отговариваясь тем, что кузнец у него только один, дал мастера Цыпанова с подмастерьем из каюров и, при этом, настоял, что работая в Клэйокуоте: "…за труды их расплачиваться честно всем окромя самого тоёна Викениша, а плату сдавать прикасчику".
        Все строения крепости возвели за три недели. Оставалось построить кижимы для алеутов и конягов, 50 партовщиков должны были зазимовать в "Крепости Славороссия на Нутке". Кузню в индейском поселении поставили последней. По случаю возжигания кузнечного горна вождь устроил патлач, к которому начал готовиться сразу после заключения договора.
        "Празднество было пышным. В селение прибыло множество батов с гостями. Гордый Викениш решил приветствовать их по европейски и просил г.Баранова устроить пальбу из корабельных пушек. Правитель дал свое согласие и все 5 судов дали поочередно залп одним бортом. Наши новые союзники и гости вразнобой палили из мушкетов, коих было у них много англицкаго и бостонскаго изготовления. Затем был устроен пир с плясками. Три главных вождя, облаченные в мантии из бобровых шкур, с раскрашенными лицами выступили на середину помещения, рассеивая вокруг белый пух. С ними шел маленький сын Викениша в праздничном наряде, в деревянной резной маске на лице, со свистком и трещоткою в руках. Все прочие расселись вдоль стен, а мальчик начал пляску, приседая и стремительно кружася на пятках. Вожди неустанно барабанили палками по длинному полому бревну, а женщины то и дело восклицали "Вакач! Вакач! Туе!"(Хорошо! Отлично! Вождь!). Танец с небольшими перерывами длился около двух часов. Затем правитель пропел по случаю сочинённую им песню.
        Стройтесь, зданья, в частях Нова Света!
        Русь стремится: Нутка ея мета!
        Дикие народы,
        Варварской природы,
        Сделались многи друзья теперь нам.
        Нам не важны чины и богатства,
        Только нужно согласное братство,
        Тем что сработали,
        Как здесь хлопотали,
        Ум патриотов уважит потом.
        После этого началась раздача подарков. Гости принимая дары из рук Викениша также восклицали "Вакач! Туе!". Всего раздал он не менее 100 зеркал, 400 одеял и 700 аршин разных тканей. Затем начался пир, зенитом которого стали 4 бочонка питья, сделанного г.Барановым из одного бочонка водки. Даже этого хватило всем дабы перепиться"
        Русским сильно разбавленной водки само собой не хватило и Баранов, по случаю праздника, выдал по дополнительной чарке, но не более. Поэтому в море все вышли без похмелья. "св.Петр" с мехами ушла в Макао, "св.Михаил" и "св.Лука" повезли партовщиков на Кадьяк, а сам правитель на "Рейнджере" в паре со "св.Екатериной" отправился в Москву. Ему предстояли ещё одни переговоры.

* * *
        В 1797г байдарщик Афанасий Швецов, исследуя Орегон, в его дельте столкнулся с нижними чинуками. Их 12 кланов, не столько племя сколь торговая корпорация, являлись крупнейшими коммерсантами региона. Не даром чинук-вав, их торговый жаргон, стал языком межплеменного общения и от Аляски до Северной Калифорнии. Затем разведчики поднялись на 400 вёрст вверх по течению, до первых водопадов. Там они познакомились с верхними чинуками, так же знатными купцами но иного рода.
        "В местах сих обретаются множество иных чинуков. Сами они в походы не ходют, а держат знатные ярмарки. Осели они вверх по Орегону и Виламету, что течет с юга и деревни свои имеют у падунов, потому как на тех падунах рыбы берут безмерно и ею торгуют так, что даже кета ихняя на Орегоне чинуком зовется. На Хаястатуме, первом падуне на Виламете верстах в пяти от Орегона, стоят 6 деревень и на том что в 20 верстах по Орегону тако же. Выше по сим рекам на иных падунах иные деревни и при них ярмарки но первейшая у Хаястатумая, потому как к морю ближняя. Товары туда везут со всех сторон. С моря -ворвань, лавтаки и цукли, с гор -меха и лошадей, из гишпанских земель -табак, хлеб пшеницу, фриголь и кокорузу и множество калгов. В калгах у чинуков сугубая нужда потому работы на рыбных запорах и на пластании юколы много. И богатство своё в рабах меряют. Однако работников всё одно не хватает потому пускают чинуки иные народы брать рыбу на их падунах и плату за сию привелегию взимают немалую".
        Швецов с выгодой разменял то небольшое количество товаров, что имел с собой и, обещая гостеприимным хозяевам к весне вернуться, успел в Москву как раз, чтобы Кусков отправил на Кадьяк известие о новых возможностях и запрос на товары. В мае "св.Екатерина" под командой Петра Вальронда привёзла и русские товары, и лавтаки, и ворвань, и сивучий ус, а московский комендант добавил к этому изобилию 300 низок цуклей, что скупил за зиму.
        В эту экспедицию Кусков решил отправиться сам, чтоб оценить новый рынок и приглядеться к перспективам. 11 мая "Екатерина" подошла к дельте Орегона. За два дня миновали дельту, всего раз сев на мель и 19-го уже были в устье Виламета.
        Появление первого в этих местах европейского судна фурора не произвело, но привлекло внимание. Полюбопытствовать на огромное каноэ приходили как местные жители, родственные чинукам клакамасы, мултноиа и катламет, так и приехавшие на торжище купцы из других племён, по крайней мере те из них, кто не бывал на побережье. Впрочем и тех и других прежде всего интересовало какие товары привезли и по какой цене.
        Тут же исчезли предложения на продажу мехов, а те что остались, резко подорожали. Индейские негоцианты были хорошо информированы о пристрастиях европейских коллег и обладатели соответствующего товара решили подождать цены.
        К их великому огорчению приезжие не бросились сбывать за бесценок ткани, одеяла, железо и оружие. Кусков, следуя обычаям, не спешил. Он подождал денёк для солидности, а затем послал КайюсХайсу, вождю деревни Валамт, против которой стала на якорь "св.Екатерина", богатые подарки: начищенный до зеркального блеска медный кирасирский кивер с султаном и плащ, подбитый горностаем.
        Подарки и уважение были оценены и на следующее утро сам вождь со свитой явился на берег.
        "Они были наряжены в самые лучшие уборы … головы были убраны перьями и пухом. Они пели песни, приближаясь к нам, и каждый держал весло, кроме самого тайона, который, имея на себе красный суконный плащ из вчерашнего подарка и круглую шляпу, выступал важно, несколько в стороне от своего войска … Пение свое сопровождали они телодвижениями, которые под конец превращались в исступлённые … музыка состояла из их голосов и бубна. Не успели они отвалить от берега, как начали петь и плясать, а один, стоя на носу, непрестанно вырывал пух из орлиной шкурки, которую держал в руках и сдувал оный на воду. Приблизясь к нашему кораблю, они остановились, запели песню, коверкались всячески и потом взошли наверх. На шканцах пляска опять началась и продолжалась около получаса. Затем г.Кускову были вручены ответные подарки, 6 речных бобров По окончании сей церемонии позвал я в каюту свою тайона, его зятя с женою и старшину, а прочих приказал угощать наверху."
        На другой день уже Кусков отправился в Валамт с ответным визитом. Ради престижа он остался сидеть в байдаре, которую его гребцы вынесли далеко на берег. На землю Иван Александрович ступил только после личной просьбы вождя.
        После обильного угощения и обмена подарками: виргинский табак и китайские леденцы против чинукской юколы, начался деловой разговор. Кусков рассказал, что до главного тоена Нанука-Баранова дошли известие о силе, богатстве и щедрости великого вождя КайюсХайаса и огромной торговле в его землях. Он, Кусков, был послан с подарками, должные свидетельствовать об уважении, которое питают к КайюсХайасу даже в далёком С.Петербурге, где живёт великий император. Чтобы не гонять большое судно зря, а посылать малое значило не оказать должного уважения, вместе с подарками было отправлено большое количество товаров, чтобы обменять их на известном всему миру торге. И тут он, посланник, оказался в тяжёлом положении. Если обменять все товары разом, то его тоён Баранов не получит столько мехов сколько хотел. А задерживать судно нельзя т.к. оно должно выполнить ещё одно поручение.
        Гость и хозяин несколько минут курили свои трубки рассуждая о трудностях выпадающих на долю послов, после чего КайюсХайас предложил самое простое решение. Дорогой посол с товарами остаётся у него в гостях, а судно отправится выполнять своё поручение. Кусков восхитился мудрости вождя и не преминул спросить, отправит ли вождь кого-нибудь на судне в знак уважения к гостям и сможет ли он построить магазин для товаров и жильё. Тогда после отъезда можно будет оставить приказчика, дабы в будущем году снова прислать товары.
        Строительство КайюсХайас разрешил и одобрил, а насчет аманата заявил, что родственника, готового отправиться на столь долгий срок у него сейчас нет и что любой торговец, пока он соблюдает законы, на землях его племени неприкосновенен как посол и ущерб, ему нанесённый, жестоко наказывается. Не даром его народ носит также имя "кламас"- "люди с торгового пути".
        В тот же день начали строить избу и два магазина. Ещё через пол месяца "св. катерина" отправилась вниз по Орегону делать съёмку и отыскивать фарватер в лабиринте дельты, а Кусков с приказчиком Воробьевым и двумя каюрами остался заниматься политикой и торговлей.
        Разумеется чинуки не могли спустить подобной наглости. Ведь всему побережью, от Аляски до Калифорнии известно, что провоз товаров в низовьях Реки это исключительно их право. Сколько поколений прошло с тех пор, как их предки пришли сюда и наладили торговлю.
        Уже после третьего дня работы по выявлению фарватера тёмной и дождливой ночью вахтенные (капитан Вальронд приказал удвоить вахты) услышали как к судну подбирается каноэ. В ответ на окрик, запрещающий им приближаться, сидящие в каноэ отвечали что идут с дружескими намерениями и с мехами для торговли. Срочно разбуженный капитан призвал их уйти и вернуться поутру. Индейцы отвечали утвердительно но продолжали приближаться. Когда каноэ подошло почти к борту Вальронд приказал вахтенным стрелять поверх голов и тогда они вернулись на берег.
        Через три дня произошёл другой инцидент. Около 2-х часов ночи вахта заметила необычное оживление, от берега отвалило несколько каноэ и направились к судну.. Поднятая по тревоге команда стала по местам. На окрик индеец на носу передового каноэ ответил, что они просто хотят пройти мимо, однако продолжали приближаться. Тогда Вальронд, опасаясь нападения но не желая кровопролития, приказал пальнуть из пушки но опять-же поверх голов. Чинукские каноэ отвернули и ушли к дальнему острову. Если это была проба сил и разведка боем то чинуки убедились, что ночная диверсия не даст им преимущества. Настоящее нападение произошло через месяц, когда, по всем расчётам касаки должны были привыкнуть к безопасности.

8 августа почти в полдень, когда единственные знающие грамоту Пётр Вальронд и боцман Кутышкин, на трёхлючных байдарках делали промеры, из под низкого, густо заросшего ивняком берега вылетело 9 каноэ наполненных воинами. Не растерявшийся Вальронд огрел чертёжным планшетом опешившего от неожиданности впередисидящего гребца, заорал на заднего и схватился за весло. Алеуты спохватились и тоже начали грести. Кутышкин замешкался и упустил время, ему оставалось теперь держаться от индейцев на дистанции выстрела и ждать исхода событий. Глубоко сидящие баты не могли соревноваться с лёгкой байдаркой да и грести в глухом шлеме, тяжёлых доспехах и двойном лосином плаще не очень сподручно, поэтому Вальронд успел подлететь к борту "Катрин" сохранив достаточный разрыв.
        На палубе творился балаган: кто накатывал пушку, кто тащил ружья, кто напяливал бригандину. Капитан быстро навёл порядок и привёл экипаж в относительно боеспособный вид. Но время было упущено, спешно поднятые паруса не успели забрать ветер, а залп из четырёх пушек правого борта зацепил лишь одно отставшее каноэ, остальные были уже в мёртвой зоне. Вальронд приказал оставить пушки и разбирать ружья, а сам бросился в крюйт-камеру. Через пол минуты он снова был на палубе с мешком самодельных бомб на бегу вынимая разом несколько штук и выискивая чем бы поджечь фитили. Слава богу работный Иволгин (на "Екатерине" он числился канониром) сообразил что к чему и подскочил к своему капитану с горящим фитилём. Вальронд запалил разом пару бомб, сунул их обратно в мешок и тут же бросил его за борт, через головы первых чинукских воинов появившихся на палубе. Индейцы так стремились поскорее захватить судно, что их каноэ столпились у одного борта мешая друг другу. Мешок с 12 фунтами пороху плюхнулся в воду меж ними и взорвался со страшным грохотом. Два ближайших каноэ были опрокинуты, а остальные отнесло от борта.
Взрыв не принёс серьёзных потерь тем воинам, что уже были на палубе, но грохот за спиной ошеломил их. Капитан скомандовал залп и затем сразу в штыки. В течение минуты все воины на палубе были перебиты. Оставшиеся в каноэ ещё не решили стоит ли продолжать атаку, как паруса поймали ветер. Вальронд развернул судно левым бортом и отойдя на достаточную дистанцию дал им дополнительный материал к размышлению. Прежде чем пушки были вновь заряжены, оставшиеся на плаву три каноэ ушли под защиту острова. Этот бой стоил команде "Катрин" одного убитого, матроса- алеута Никифора Пузырева и двух раненых. Чинуки же потеряли не менее 150 воинов убитыми и пленными. И раненых и убитых индейцев собрали почти всех, деревянные доспехи и шлемы хорошо держали на воде. Собрали оружие и доспехи, с мёртвых сняли скальпы, раненых погрузили на борт, всё вместе это обещало хорошую прибыль. К сожалению из
63 раненых до Москвы дожило только 27, а скальпы оказались неполноценными. Кто ж знал, что чинуки, чрезвычайно дорожа своими сплющенными лбами*(2), снимают не только волосы, но всю кожу с головы вместе с ушами, носом и губами.
        В том году Вальронд не успел закончить промеры. Оставив добычу в Москве ему пришлось снова подняться по Орегону за Кусковым чтобы доставить его на постоянное место службы, а там и шторма начались. Зато в 1799г. он разведал отличный фарватер, подвёз товары в новую факторию и успел присоединиться к флотилии Баранова.

* * *
        "Рейнджера" вёл сам Баранов, изменивший своей любимой шебеке ради прекрасной бригантины. Лейтенант Ильин запросил отставки. Правитель, давно уставший от офицерских вывертов, её удовлетворил и даже согласился подписать прошение о предоставлении пенсии "…за 10 лет беспорочной службы". Теперь Дмитрий Сергеевич Ильин на борту "св.Петра" приближался к Макао дабы оттуда кругосветкой вернуться в Россию. Возвращался он очень небедным человеком. После смерти адмирала надзора над ним никакого не было. Добывая и скупая меха на Компанию лейтенант не забывал и о себе. Команда, включая приказчика Соймонова, помалкивала, лейтенант следовал политике "живя сам не мешай жить другим". Кроме того проводить большую часть года в Макао и на Сандвичевых островах, со всеми их соблазнами, было куда приятнее нежели зимовать на Кадьяке.
        В неделю добравшись до Москвы Баранов потратил ещё один день на освежение запасов и, в паре с "Екатериной", отправился в залив Грейс на встречу с вождями чехалис. Встреча была чисто номинальной. Все основные вопросы обговаривались с Кусковым ещё весной. Ему удалось завязать отношения с вождями всех восьми племён конфедерации. С той встречи он вернулся с сыном местного вождя, отданного в аманаты и "посохом, убранным короткими суклями и орлиными перьями и обвешаным бобрами по их обычаям в знак … дружества". В ответ индейцам был послан "…посох, украшены бисером и корольками, а взамен тоенского сына оставили кадьяцкого нашего Тараканова в залог". Племена чехалис создали неплохую торговую сеть но вместо огромного Орегона с десятками притоков имели не слишком большую речку Чехалис, поэтому давно и безнадёжно завидовали чинукам и мечтали потеснить их.
        Когда посольство приблизилось к берегу, "…навстречу из дома вышли тойоны и множество с ними народу, зделали они пляску … потом просили приставать и как скоро пристали, в тот час подбежав к байдаре человек до 20-ти взяли на руки нас, сидячих в байдаре, принесли к их селению, стоящему на пригорке. Тайон Квасевал (Квеласэваал) просил в дом, пришед угощал столом, подарил 16 бобров". Послы в свою очередь вручили вождям 8 разукрашенных бригандин и пригласили посетить свои суда.
        Вождь нушкои Малкнутикан произнёс речь, в которой "…употребил незаурядное свое красноречие для определения точного протяжения границ их земли и показания несправедливости чинуков скупыми псами на реке. Кончив изложение всех сих жалоб с большой важностию и силою, он послал правителю одну бобровую шкуру, по принятии им оной, поднялся с обеих сторон большой крик, за которым последовало опять пение, коим заключались сии приготовительные обряды."
        Высокие договаривающиеся стороны остались довольны друг другом, хоть каждой пришлось несколько уступить. Вожди чехалис согласились с формулировкой цели союза "…сделать нам свободной торговлю по Орегону", отказавшись от первоначального " … згнание чинуков". Баранова не прельщало получить в место одного сильного конкурента другого. Зато он посчитал резонным заявление вождя хушкалов Квеласэваала, что везти товары на больших судах выгоднее, чем на индейских каноэ. Но ограничить торговлю категорически отказался, мотивируя тем, что все его товары сделаны в России или добыты его партовщиками, а не перекуплены. И лишь на вопрос Квеласэвала "А цукли?" возразить ему было нечего. Уж три года Кусков скупал пользующиеся большим спросом у всех племён изящные ракушки, похожие на миниатюрные моржовые клыки. Водились они в большом количестве у южного побережья Ван-Ку. Тамошние племена научились искусно добывать их с большой глубины. Правитель быстро прикинул, что торговать цукли на севере у колошей, чугачей, медновцев много прибыльней нежели на клакамакских ярмарках и согласился не возить раковины верх по реке.
        Заключение военного союза было отмечено пиром, плясками и бочонком барановского "кваса".
        Через два дня объединённые силы выступили на врага, компанейские суда с 62-мя людьми на борту и свыше 900 индейцев в 34-х каноэ. Путь их лежал в залив Виллапа, самые северные владения чинуков. Тараканов остался в деревне Хушкал, но уже не аманатом, а компанейским фактором. За прошедшие месяцы он успел найти там друзей и завести торговые связи. Теперь он управлял факторией, основанной с согласия всех вождей, но без права торговать вверх по Чехалис.
        "Обогнув Крестовский мыс наш передовой отряд наткнулся на легкий челнок в котором находились молодой человек и два взрослых мальчика. Два бата кинулись за ними, однако настичь этих юных храбрецов так и не удалось. Трое упомянутых молодых людей гребли с таким проворством, что наши баты никак не могли их догнать: они не только не оробели от погони, но ещё с великой неустрашимостью ответствовали на ружейную стрельбу, производимую по ним."
        Стычки продолжались и в последующие дни. "31 августа большой боевой бат с 12 воинами, из которых каждый был раскрашен и имел голову, убранную пухом, выскочило из-за камня и обстреляло "Катрин", пробив в нескольких местах ее борта насквозь. Мы обстреляли их из пушек, но без успеха. Наши индейцы кинулись в погоню но и на этот раз настичь чинуков не удалось - они успели перетащить лодку свою через отмель в другую небольшую губу и там скрылись." Следующая диверсия оказалась менее удачной. Когда чинуки в другой раз обстреляли "св.Екатерину" их накрыло картечью. Израненные индейцы продолжали дружно грести, успевая при этом ещё и отстреливаться от наседавших преследователей но удачное ядро разбило их каноэ. Из воды выловили шестерых тяжко израненных индейцев. "Удивительно, каким образом могли они столь долго обороняться и в то же самое время заниматься греблей,- записал в своём журнале Вальронд- У некоторых пленных было по пяти ран в ляжках от ружейных пуль." Двое из пленников вскоре умерли, а прочих, спасая от союзников, вывезли на Кадьяк.

24 сентября флотилия вошла в устье Виллапы и берег на протяжении 150 сажен был занят высаживающимися воинами. Для прикрытия их высадки на случай возможного внезапного налёта был выслан баркас, вооружённый четырьмя фальконетами. Выросшее на пустынном берегу в мгновение ока бурлящее становище поразило Вальронда: "Требуется великий дар красноречия, чтобы надлежащим образом описать картину, представившуюся мне при выходе из шлюпки. Некоторые отряды успели уже построить шалаши, иные же еще начали делать их, и баты ежеминутно приставали к берегу во множестве. Казалось, все окружавшие нас места были в сильном движении. Иные люди развешивали свои вещи для сушки, другие варили пищу, третьи разводили огонь, а остальные, утомясь от трудов, старались подкрепить силы свои сном."
        Индейцы не могли упустить столь удобного случая, чтобы в общей неразберихе по прибытии партии не совершить нападения и тем с самого начала устрашить противника и взять инициативу в свои руки. Нападение это лишний раз продемонстрировало Вальронду сколь легко на подъём это пёстрое ополчение, а также насколько сильно оно подвержено влиянию первого впечатления. Чинуки атаковали группу каноэ и, отбив одно из них, застрелили двоих воинов. Убитым, на глазах находившимся в отдалении соратников, отрезали головы - "и тем навели прочим страх". Едва весть об этом достигла становища, как "вооруженное множество тотчас бросились на помощь, а я со своей стороны послал байдару, так что в полчаса устье гавани покрылось гребными судами." Однако индейцы исчезли сразу после того, как нанесли удар - погоня дошла до самого оставленного поселения Камлуп и вернулась ни с чем.
        По мере того, как всё новые отряды собиралась в устье, их руководители высылали лазутчиков в расположение индейцев. "Наши американцы были столь смелы, что ночью по одиночке подъезжали к неприятельским жилищам"
        После совещания, на котором "…условились мы о мерах действия", 28 сентября флотилия покинула двинулась вверх по реке и в тот же день приблизилась к покинутому жителями селению у подножия крутого утёса- кекура. Место это называлось Нуув Тлейн (Большая Крепость). Здесь было исконное поселение чинуков- канлуп., здесь стоял родовой дом их вождя Гошуококе. На случай возможной засады с борта судов дали орудийный залп по прибрежным зарослям. Едва развеялся пороховой дым, как на высоком мысу появилась фигура чинукского вождя. Он громко объявил о желании заключить мир. Но на предложение продолжить переговоры на берегу не согласился. На слова чинука о мире Александр Андреевич отвечал через толмача: "Поскольку без всякой причины на корабль наш напали и людей безвинно побили, то мы пришли наказать их. Если же они раскаиваются в своем преступлении и желают искренне мира, то прислали бы немедленно своих тайонов, которым объявлены будут условия … Мы, при всем справедливом нашем гневе, готовы снизойти на их просьбу, и дело кончить без пролития крови." Переговоры продолжались и на другой день, но ни к чему не
привели. Дело быстро шло к кровавой развязке.
        Союзники высадились на берег и расположились в чинукских бараборах. Всю ночь с берега доносился гул голосов и "…по частому уханию заключили мы, что индейцы занимаются шаманством".
        К полудню 1 октября все силы были подтянуты к индейской крепости. Она представляла собой типичный образец тогдашнего фортификационного искусства индейцев: неправильный четырёхугольник, "…большая сторона которого простиралась к морю на 35 сажен. Она состояла из толстых брёвен наподобие палисада, внизу были положены мачтовые деревья внутри в два, а снаружи в три ряда, между которыми стояли толстые бревна длиною около 10 футов, наклоненные во внешнюю сторону. Вверху они связывались другими также толстыми брёвнами, а внизу поддерживались подпорками. К морю выходили одни ворота и две амбразуры, а к лесу - двое ворот. Среди этой обширной ограды (находилось) … четырнадцать барабор весьма тесно построенных." Баранов также отмечал, что крепость была выстроена из "претолстого в два и более обхвата суковатого леса; а шалаши их были в некоторой углубленной лощине; почему и по отдаленному расстоянию, ядра и картечи наши не причиняли никакого вреда неприятелю." Кроме того, в индейских бараборах были "вырыты во всякой (из них) ямы, так што колоши свободно укрываться могли от ядр и пуль, а тем куражась нимало не
думали о примирении."
        Индейская твердыня именовалась Шикси Нуув (Крепость Молодого Деревца), так как был выстроен из стволов молодых деревьев. Сюда перебралось, вероятно, население всего племени. По утверждению союзников в крепости укрывалось около 800 воинов, не считая членов их семей.
        Над частоколом реял белый флаг. Подняли белый флаг и на "Рейнджере". Вновь начались переговоры, безуспешно продолжавшиеся более часа. Никто не хотел уступать. Видя упорство чинуков, Баранов решил "попугать неприятеля небольшой стрельбой". Загремели пушки. Под их прикрытием к крепости стали подтягиваться основные силы. К пяти часам пополудни тут скопилось до 300 вооружённых ружьями индейцев и партовщиков, имевших в своём распоряжении четыре небольшие пушки. Чинуки, пытаясь помешать, вели беспрестанный обстрел.
        Вечерело. Начинать штурм крепости было решено с наступлением сумерек. В ожидании назначенного часа чинуков старались держать в напряжении, ведя по ним огонь из перевезённых на берег трёхфунтовых пушек. Обстрел вёлся с трёх часов пополудни до самого вечера, но индейцы не выражали намерения сдаться. Стены Крепости Молодого Деревца были настолько толсты, что ядра лёгких полевых орудий горохом отскакивали от них. Бессильна была и более мощная артиллерия "Рейнджера" - из-за прибрежной отмели к берегу нельзя было подойти ближе, чем на полверсты, "…а на оную дистанцыю
… ядра наших пушек не пробивали стен их замка."
        Стемнело и осаждающие с криками пошли на приступ. Чинуки встретили их частой стрельбой. Тем не менее штурмующие всё ближе продвигались к стенам форта и подтаскивали к ним свои пушки. Индейцы беспрерывно палили из ружей и фальконетов, но не могли сдержать напора атакующих. Пули летели густо, но не прицельно. Меткости много вредили и горячка боя, и сгущавшиеся сумерки. Но, хотя индейский частокол беспрерывно опоясывался вспышками выстрелов, штурмующие уже собирались поджигать частокол и выламывать ворота; однако в ходе битвы произошёл перелом. Был ранен вождь хокуиам Каскахуция; индейская пуля прошила навылет правую руку Баранова и тут в тылу раздались выстрелы и боевой клич чинуков. Штурмующие не выдержав жаркого огня и обратились в бегство. Чинуки же, видя свой успех, усилили стрельбу и произвели вылазку. Они преследовали бегущих и закололи копьями промышленного Николая Квасникова и несколько индейцев. Видя такой поворот событий, Вальронд, прикрывая отступление, открыл огонь из судовых орудий. Только это и вынудило чинуков оставить преследование и вернуться под защиту стен крепости. Приступ был
сорван. В последствие стало известно, что вождь Клатавхаяк, в разгар штурма, вывел отряд отборных воинов через задние ворота крепости к ручью. Там они сплавились вниз, уцепившись за древесные стволы дрейфующие по течению и нанесли удар с тыла.
        На борту "Екатерины" умер от ран ещё один промышленный. Многие участники штурма были изранены. В сражении погибло ещё 7 индейцев; среди раненых насчитывалось 6 русских, включая правителя и 19 воинов чехалис. О своей простреленной руке Баранов позднее писал что рука у него "была бездействия 5-ть месяцев и теперь не без труда работаю бумажные дела."
        На следующее утро чинуки, воодушевлённые вчерашним успехом, сами принялись обстреливать осаждающих и компанейские суда из своих пушек, не нанеся им, впрочем, никакого вреда. Вальронд, которому раненый Баранов передал командование экспедицией, ответил на эту дерзость залпами корабельной артиллерии. А затем приказал свезти на берег две полупудовые мортиры. Бомб к ним было всего 61, поэтому Баранов скупился и думал обойтись обычной артиллерией. От навесного огня стены не защита. Два десятка бомб, разорвавшихся на территории крепости произвели на индейцев достаточно сильное впечатление и они вновь заявили о своём желании заключить мир и даже прислали одного аманата. Тогда же договорились и о присылке остальных заложников.
        На рассвете над крепостью опять взвился белый флаг и начали неспешно присылать аманатов. Одновременно множество людей высыпало из крепости на берег. Они принялись подбирать валявшиеся там русские ядра. Возможно, в крепости имелись орудия более крупного калибра, чем обнаруженные там позднее фальконеты; быть может индейцы намеревались сбрасывать ядра на головы штурмующим. Однако, в любом случае, Вальронд не позволил чинукам пополнить свои арсеналы: несколько пушечных выстрелов загнали их обратно в форт. К вечеру доставлено было уже 9 заложников и среди них - "самые ближние родственники тайонов". Аманатов продолжали привозить и в последующие дни. Всего их было выдано "16 человек из числа тойонских детей и прочших почотных между ими людей".
        По тому, как осаждённые тянули время, было ясно, что они ожидают подмоги. На четвёртый день в крепость направили толмача, который потребовал от чинуков немедленно покинуть форт, "если не желают себе совершенной гибели". Им следовало переселиться на указанное Барановым место в 30 верстах от крепости. Гошуококе затянул переговоры на весь день и просил "позволения переночевать в крепости, дав честное слово, что вместе с рассветом все жители оставят её". Вождь, похоже, тянул время, всё ещё надеясь на подмогу: Наутро индейцы так и не оставили крепости. Гошуококе заявил, что будто бы ждёт прилива, чтобы выехать на лодках. Вальронд, выведенный из терпения этими проволочками, требовал вновь обстрелять форт и предлагал Баранову выстроить плоты, чтобы во время прилива подвезти на них пушки под самые стены.
        Наконец было достигнуто соглашение, что индейцы, если они согласны покинуть крепость, прокричат ночью трижды "у-у-у!" И действительно, в восьмом часу вечера осаждающие услышали гул голосов. "После этого чинуки, пропев песню, дали нам знать, что они только теперь считают себя в совершенной безопасности."

7 октября в Крепости Молодого Деревца не было видно никакого движения. Видя это и "заметив, что повсюду насело великое множество ворон", Вальронд послал на берег толмача. По возвращении тот сообщил, что крепость пуста и в ней остались только две старухи. Чинуки ушли лесом, бросив на берегу более 20 батов. Они не решились воспользоваться ими, боясь русских пушек. Важную роль в принятии такого решения сыграл, по индейским преданиям, шаман Охлиюкавал. Он заявил, что канлупы будут вычищены из крепости, как тающий снег. Это напугало индейцев и они решили покинуть своё убежище посуху и тайком. Через лес и горы бежали они к Орегону, теряя по пути людей, умиравших от холода и голода. Гибель людей во время этого перехода, также как и при предшествующих ему боях и бомбардировках, навсегда подорвала могущество знати клана канлуп, численность которой так никогда и не восстановилась полностью.

8 октября Вальронд и Баранов вошли, наконец, за стены индейского форта. Тут они обнаружили около сотни русских ядер, три чугунных фальконета, несколько брошенных старых ружей, а также "несколько порожних сундуков и до 50 медвежьих кож." В добычу победителям досталось и около 30 индейских каноэ. Около крепости было найдено до 30 мёртвых тел. Крепость была отдана на разграбление индейцам, а затем сожжена. Баранов не хотел чрезмерного усиления своих союзников.
        Более мощная артиллерия и нехватка боеприпасов у индейцев сделали своё дело. Однако чинуки отступили, но не капитулировали. 21 октября была обстреляно каноэ, ездившее за рыбой. Один из гребцов погиб. Вообще же в ближайшие дни "нашли убитыми
8 человек в окрестных бухтах, а потому уверились, что неприятели скрываясь, засели по лесам и выжидают случая нападать врасплох на разъезжающих за ловом рыбы - в избежание сего, приняты были нужные меры осторожности."
        Отпраздновав победу союзники двинулись к следующей чинукской крепости под названием Чинук:аа Нуув (Крепость Маленького Лосося). Она была обнесена валом и частоколом, а единственные подход к ней посуху прикрывала засека из огромных древесных стволов. Толмач, вернувшийся из разведывательной поездки, сообщал, что "тойоны русским не доверяют … крепость походит на старую, но гораздо хуже укреплена. Она стоит в мелкой губе и перед ней по направлению к морю находится большой камень." Выслушав это донесение, Баранов, не смотря на требование союзников продолжать войну, снарядил к вождю новое посольство, снабжённое богатыми подарками. Посольству сопутствовал успех и через пять дней толмач вернулся в деревню Виллап в сопровождении вождя Клатвахаяк
        "Около 4-х часов пополудни показались две чинукские лодки вместе с нашей байдарой. Все они шли рядом и сидевшие в оных, приблизясь к крепости, запели. В сие время партовщики наши начали собираться, а американцы, назначенные для торжества, одеваться в лучшее своё платье и, так сказать, пудрить волосы свои орлиным пухом … Многие из них расхаживали в одном только весьма поношенном камзоле, а другие, имея на себе исподнее платье и будучи в остальном совершенно обнаженными, хвастались и восхищались своим нарядом не менее европейского щеголя в новом и модном кафтане. Чинукские, подъехав к берегу, остановились и, подняв преужасный вой, начали плясать в своих челноках; сам же тайон ломался более прочих и махал орлиными хвостами. Едва кончили они сей балет, как вдруг наши дикие начали свой с песнями и бубнами. Забава сия продолжалась около четверти часа, в которое время дорогие наши гости приехали к пристани и были на лодках вынесены индейцами. Они еще на несколько минут остались в своих лодках и любовались на коверканье хозяев, которые при пении представляли смешные изображения. По окончании сего тайон
был положен на ковер и отнесен в назначенное для него место; прочие же гости также были вынесены на руках, но токмо без ковров. Тайона всю его свиту угощали всячески не менее 4-х часов прежде чем правитель начал разговаривать с ними о прошедшем, представил им, сколь несправедливо поступили чинуки с нами во время промера … Тайон Клатава признавал земляков своих виновными, уверяя, что он сам не имел в том никакого участия, что он всеми мерами старался отводить и прочих от столь злого намерения, но, не успев в том, уехал, чтобы не быть свидетелем их варварства."
        После переговоров гостю показали его родственников-аманатов, чьим видом он остался весьма доволен, а также дали выстрелить из 12-фунтовой пушки, что он проделал с большим удовольствием и без малейшего испуга. На прощание вождю подарили медный российский герб, украшенный лентами и орлиными перьями*(3), оловянную медаль и алый байковый капот, подбитый горностаями. Спутники его получили по медали и по синему капоту. Тойон отбыл, весьма довольный оказанным ему приёмом.
        Успех поездки Клатавахаека ободрил других вождей и они, решился пойти на примирение. К этому шагу толкали его и вести с юга. Воинственное племя клатскани, воспользовавшись тяжёлым положением своих богатых соседей, устроили набег и разорили селение Чиквал.
        Олхиюкавакавк прибыл в Виллап после полудня 28 февраля в сопровождении 11 других вождей и 150 воинов. Прежде чем пристать к берегу, он прислал Баранову одеяло из черно-бурых лисиц, а вождям чехалис по бобру, прося принять его с не меньшей честью, чем Клатавахаека. "Сперва разговор наш касался до оскорбления, семейством его нам причиненного, а потом начали толковать мы о мире. Олхей Кавак признал себя виновным во всем и впредь обещался загладить проступок свой верностью и дружеством. После сего г. Баранов отдарил его табаком и синим капотом с горностаями … На Олхее Каваке была синего сукна куяка (род сарафана), сверху коего надет английский фризовый капот, на голове имел он шапку из чёрных лис с хвостом наверху. Он росту среднего, лицом весьма приятен, имеет чёрную небольшую бороду и усы. Его почитают самым искусным стрелком, он всегда держит при себе до двадцати хороших ружей …."
        В течении последующих двух месяцев чинуки ещё три раза приезжали для переговоров. Наконец под угрозой войны с севера и нападения с юга они согласились на значительные уступки: признали за русскими и их союзниками право торговать по течению Орегона. Чехалис, желавшие продолжения войны до полного вытеснения чинуков, утешились, получив во владение богатый залив Виллапа. Баранов подтвердил свой отказ торговать по Орегону цукли и, дабы примерить недавних врагов, предложил обеим сторонам доставлять их купцов компанейскими судами для торговли на севере, с условием, что всю наменянную пушнину они будут сдавать Компании оптом. И чинуки и чехалис (истинные торговцы) тут же почуяли хорошую прибыль но не забыли предложить правителю устроить торговые фактории на своих землях. Отправлять людей и товары, пусть даже и к союзнику, не имея соответствующих гарантий было бы глупо.

26 апреля, взяв на борт "Рейнджера" по два человека с товарами (в основном цукли и лосиные кожи) от каждой стороны, Баранов отправился на Кадьяк.
1* Использована работа А.В.Зорина "Русские и тлинкиты"
2*По древней традиции своим младенцам чинуки определённым образом сплющивали головки т.о., что лоб и нос располагались в одной плоскости. Это считалось признаком благородства.
3*Чинукские предания несколько иначе излагают историю с вручением этого герба. По их версии "Нанук получил мир в обмен на знак двуглавого орла … Это означало: "Отныне и впредь мы будем братьями. Вы выходите на одну дорогу, а мы - на другой путь." Эта история зафиксирована и на тотемном столбе, изготовленном в 1830-х гг. и, повторённом в бронзе, стоящем теперь в центре Новоархангельска. На нём имеется изображение самого Баранова и двуглавого орла, а извилистая полоса понизу символизирует Орегон.
        Глава 11
1800-03гг.*(1)
        Битва в заливе Виллапа и капитуляция чинуков сыграли ещё одну положительную роль. Комохи, давние враги масквим, сильно теснившие их до основания Москвы, сами оказались в таком же положении. Принадлежащие им богатые земли, не даром комох означает "место изобилия", не давали спать квакиутлам, северным соседям. И вот летом 1800г. Кватсина, вождь леквилток- одной из групп квакиутлей, решил, что место изобилия его людям нужнее и, по старинному обычаю, объявил комохам войну, т. . сообщил через посла, что к осени придёт их убивать. Тем, само собой, это не понравилось. Ввязываться в драку с превосходящим противником который, к тому же, способен пригласить к разделу чужого имущества целую кучу родичей. А тут как раз громкая победа касаков. Могло статься, что наличие таких союзников заставит квакиутлей хорошенько подумать прежде чем ввязываться в драку.

14 июля в Москву с большой свитой прибыли старые и опытные дипломаты Стубшкелон и Люквальвуус. "Сии тойоны желают запряч нас за них воевать, а взамен ничего. Главное у них, не дать нам промыслу в их землях". Но Кусков и сам был не промах в дипломатических игрищах. Пока ни шатко, ни валко продолжались переговоры, он отправил Швецова на Ван-Ку. Там на восточном побережье комохи обладали немалыми землями и имели вражду с небольшим племенем пентлач. К этим пентлачам и отправлен был Швецов с предложением, от которого невозможно отказаться. Приятная новость, что их закадычных врагов собираются бить сменилась другой, что у них появился сильный союзник, а затем последовало предложение присоединиться к этому союзу.
        Как и предполагал Кусков пентлачи не спеша принимать решение, в свою очередь отправили в Москву посольство во главе которого встал сам вождь Викинниша. Его появление, а особенно пышный приём ему оказанный, неприятно удивило Стубшкелона и Люквальвууса, но они, как истинные дипломаты, сохранили лицо и степенно беседовали с новым персонажем об охоте и видах на осенний лов трески.
        Двухсторонние переговоры переросли в трёхсторонние и завершились к сентябрю. Россия, в лице Компании, заключила с обоими племенами договор, согласно которому: "… русские охоту и промыслы в тех землях иметь будут но ни алеут, ни коняг, ни чугач с собою отнюдь не приводить… А меха свои торговать им лишь через компанейских прикасчиков, для чего следует завести одиночки в их землях… Ежели на них нападение произведено будет Российско- американская компания воинскою силою им поддержку даст. А меж собою им отнюдь не свариться, а решать все через переговоры с поручительством от компании."
        Это был первый случай, когда Компания выступала в качестве постоянного посредника в межплеменных отношениях и также первый договор о постоянной воинской поддержке- прообраз будущего казачьего войска.
        Пока в устье Орегона полыхала война, а на Москва-реке - переговоры пришёл конец вражде киксади и дешитан. Скаутлелт решил использовать своего пленника, влиятельного среди хуцновцев знахаря Нахуву, в качестве посредника для примирения с дешитанами. Снабдив Нахуву всем, необходимым для путешествия, он организовал ему бегство, а тот, добравшись до Хуцнуву, начал склонять своих сородичей к миру с ситкинцами.
        С наступлением весны и началом морского промысла возросла опасность внезапного нападения врагов на незащищённые рыболовецкие лагеря. Поэтому киксади выстроили себе крепость Ка' ану в устье Наквасинской губы.
        Вновь, как и прежде в подобной ситуации, начались трудности с продовольствием и киксади вновь обратились за поддержкой к русским. Всю весну и лето1800г. компанейские суда прикрывали рыбаков киксади от возможного нападения и патрулировали воды дешитан, обрекая тех на голод. А весной 1801 г. Cкаутлелт заключил с Барановым кровный союз и подтвердил уступку земли под русское заселение. Не надеясь только на миротворческую деятельность Нахуву, Скаутлелт, видимо, хотел получить новые гарантии русской помощи в случае открытого столкновения с дешитанами. Ради этого он пошёл даже на уступку родовой территории, вероятно, понимая под этим лишь предоставление русским права вести промысел в этих угодьях - именно таково было понятие о собственности на землю у тлинкитов.
        Однако Нахуву сделал своё дело. Дешитаны, изголодавшие и ослабленные потерями решили примириться со своими врагами. "Отряд киксади под командой Катака отправился на остров, где повстречал двух мальчиков-сирот, осмелившихся отправиться из крепости за моллюсками. "Киксади подошли к ним, окружили их и спросили: "Это все, что вы имеете для еды? " "Да." "Как дела в крепости? " "У нас совсем нечего есть." Каноэ киксади были в стороне и четверых человек послали за едой для мальчиков. Они вернулись со связками сушеного лосося, по 40 штук в каждой. Мальчикам велели передать одну из них. Принесли и жир в тюленьем желудке. Его и другую связку следовало отдать другим людям. А третью связку и жир мальчики должны были взять себе. Им велели передать весть: "Это конец нашей вражды к дешитанам. Мы хотим теперь сложить руки и заключить мир.""
        Враждующие стороны договорились встретиться осенью на Сахи'ни (Река Костей) в Опасном проливе для окончательного заключения мира и проведения должных церемоний. С этой стороны, благодаря стараниям Скаутлелта и Нахуву (а, возможно, и самому факту присутствия русских, как союзников ситкинцев), опасность для киксади исчезла.
        Баранов оставил Медведникову обширные письменные наставления, где, в частности, указывалось и то, как вести себя по отношению к индейцам. Александр Андреевич напоминал, что "сии народы от создания мира пользуясь естественною свободою, никогда не мыслили и не знают угождать чужой воле, и ни малейшего огорчения сносить не могут без мщения." Баранов умел понять психологию аборигенов, прекрасно ориентировался в положении дел на Ситке, знал, как следует обращаться с индейцами и чего можно ожидать от каждого из их предводителей. Советы просты, конкретны и разумны:
        "Ни малейшей вещи от них без торгу, а кольми паче без заплаты брать или присваивать всемерно удерживаться и никому не позволять … рекомендую еще в дополнение тойонов Хварова и его брата, также новоизбранного всеми Михайла (Скаутлелт был избран верховным вождём Ситка-куана - атлен-анкау) и нашего прежнего Схатеса (Скаатагеч) с братом, а также почетных мужиков: шамана с Кекурной бухты с … тестем и ближней бухты богатого и хлебосола племянника Михайлы тойона (Катлиан) с братьями Шадровитым мужиком и отцом парня, кой хотел идти на Кадьяк, приемом отличать, а когда что случится, кормить … а иногда и маленькими подарками приласкивать … во множестве и с пляскою их в казармы отнюдь не впущать … иметь неприметное им примечание, нет ли в байдарках огнестрельных и других вредоносных орудий и при них под одеждою скрытых копий (кинжалов)."
        В отличие от Ситхи и земли чинуков на Кадьяке война только разгоралась. Вопреки пожеланию Баранова иметь "согласное братство" на деле всё обстояло наоборот. По возвращении на Кадьяк он застал там настоящую смуту. Воспользовавшись его отсутствием, подпоручик Талин, переводчик Осип Прянишников и монахи-миссионеры фактически захватили власть у приказчика Бакадорова. Они решили остановить все работы и отправку промышленных партий. Но мятежники просчитались по времени, Баранов вовремя прибыл в Павловскую Гавань и тут же взял бразды. Он немедленно послал байдарщика Михаила Кондакова объехать весь остров, переписать туземцев и, "обдарив их тойонов и лучших мужиков", уговорить отправиться со всеми сородичами на промыслы. Одновременно Правитель с помощью штрафов и угроз ликвидировал саботаж промышленных. На любые оправдания ответ у него был один: "Отказы от трудов и работ не означают ничего больше, как возмутительный, ябеднический, к развратам преклонный дух. Ежели и есть болезни твои, то не иные какие, как от гнусной распуты и празднолюбства происходящие".
        Были правда и хорошие новости. Ещё зимой 1799г. Бакадоров получил известие, что в Бристольском заливе, близь устья реки Квичак, что течёт из озера Илямна, встали на зимовку какие-то корабли. Устроились крепко. Поставили пять домов. Были это суда Беломорской экспедиции, о которой ещё в позапрошлом году писал Яков ван-Майер, или британские и бостонские капитаны решили осесть на этих негостеприимных, но богатых самым дорогим, тёмным бобром землях?
        Вопрос разрешился 29 апреля, когда три коча вошли в гавань.
        Поморы привезли также известия о судьбе поселения на Илямне. Не считая кадьякских каюров, там обитало всего трое русских - иркутский крестьянин Петр Машнин, "томский ясашный Артемий Маматев" и глава фактории, "бийской округи Пятковой деревни крестьянин Александр Лиханов". Последние известия, полученные с Илямны на Кадьяке, относились к лету 1799 г. и содержали рассказ о бродящих вокруг артели военных отрядах, один из которых угнал у русских лодку. Лиханов полагал, что- то были убийцы миссионера иеромонаха Ювеналия, погибшего в этих краях ещё в 1796 г. А
11 марта 1800 г. на Кадьяк было доставлено послание Василия Малахова, извещавшее о гибели илямнинской артели: "Лиханова и Мошнина убили, а товарищ их Маметев с двумя кадьяцкими каюрами остался один и находится под укрывателством тайона Суздала". Малахов послал им на выручку союзных кенайцев, но помощь несколько запоздала - Суздал не мог защитить Маметева и отправил его с каюрами в зимовье к поморам, с которыми он уже затеял торговлю.
        Встретили их как родных, как-никак третий год в одиночестве, любой новой роже рад будешь. Передохнувшему проводнику загрузили нарты подарками для тоёна: 5 лавтаков и 10 пуд ворвани, а на словах передали, что теперь торг будет здесь, в Архангельском остроге. Это уж Маметев придумал острог, хоть он и остался сам третий и по людям более чем на одиночку не выходил. Чем возвращаться на илямское пепелище или в Павловскую Гавань, где будет он хорошо если байдарщиком, лучше остаться здесь. Зимние строения поморам ни к чему, до Кадьяка рукой подать. А ему, после сырых казарм, в такой избе, из до звона высушенного архангельского леса, жить, не нарадоваться. А баня у этих мореходов просто царская, даже та, что в Павловской Гавани ни в пример хуже.
        Старостин разрешил оставить одну избу, магазин и баню и наготовил со своими людьми рогаток достаточно, чтобы окружить новый острог.
        На Кадьяк поморы кроме 1100 пуд ворвани, 1500 песцов, 23 ушкуев и 62 пуд моржового клыка привезли 271 речного бобра, 35 выдр, 28 рысей и другого земляного зверя, наменянного в новом остроге.
        Горячие объятия Ледового моря не пощадили их кочи. "св.Николай" и "св.Варвара" нуждались в ремонте, их Баранов отправил на Лесной остров. А счастливицу "св. арфу", у которой всех-то повреждений, пара царапин на шубе, пристроил к делу.
        Поморы подошли вовремя. Правитель оказался в сложной ситуации конфликт с оппозицией в лице монахов и Талина и, если штурманом двигало чувство сословного превосходства и склочный характер, то главной причиной конфликта для членов духовной миссии было отношение к туземцам. Сказывалась тут и борьба за влияние на местное население. В своих донесениях синоду монахи жаловались, что Баранов, "обременивший весь народ обоего полу в своих компанейских работах безмерными трудностями, не менее же и по зависти от великой от народов к нам любви, почему то за подрыв его великой над ними власти и начальства возымел на нас сильный гнев…". Этот гнев направлен был прежде всего против отца Германа, назначенного архимандритом Иоасафом на время его болезни главой Кадьякской духовной миссии. Баранов, в ответ, писал о своих противниках: "Духовные с чиновными вышли вовсе из пределов своих должностей, вооружились против нас всесильными нападениями, до половины зимы старались всячески, но не явно, растраивать многих из промышленых, а более островитян к мятежу и независимости".
        Баранов не был намеренно жесток, в чем его нередко упрекают наши современники, он был суровым и требовательным начальником, соответствующим времени и условиям в которых он жил. Расширяя и укрепляя, по мере сил, Российские владения в Новом Свете и защищая людей, находившихся под его опекой, он не щадил ни себя ни других.
        Его принцип "народ для империи, а не империя для народа". Подобные представления вообще характерны для российского общества, а Баранов был большим патриотом. Труд, здоровье, жизнь отдельных людей и целого поколения туземных и русских работников, своей жены, сына и дочерей были принесены им в жертву интересам государства. Баранов был сыном своего времени и общества и точно выполнял возложенные на него этим обществом обязанности. Он писал: "Что же до моего об общем благе, выгодах компании и пользах Отечества старании, кое последнее принял я за главный предмет, с самого начала моего вступления в правление предпочтительно пекся, нежели о частных и того меньше собственных моих выгодах, не обнадеживал я ни языком, ни бумагами, но доказал и доказываю поднесь прямою деятельностью".Он не цеплялся за свой пост. Ему настолько надоели все эти дрязги что летом 1800 года он просил Ларионова сменить его на посту главы колоний, но тот отказался, ссылаясь на отсутствие полномочий.
        Перед рождеством оппозиция бросила Баранову открытый вызов. Во время собрания промышленников иеромонах Афанасий (как старший по чину принявший у Германа руководство миссией после смерти Иоасафа), Талин и Прянишников явившись туда, стали угрожать правителю "кнутом и оковами" за его реальные и мнимые прегрешения. Затем они потребовали от Баранова не посылать больше туземцев на промыслы, а собрать немедленно в Павловской Гавани для присяги императору Павлу I (тут Александр Андреевич грешен, всё ему было недосуг) Правитель предложил провести присягу весной, перед отправкой партий, т.к. в поселении не было продовольствия на
2000 конягов, да и путешествие их зимой весьма опасно из-за холодов и бурь. За это Афанасий назвал его "изменником государю" и развернул среди туземцев агитацию, обещая в случае принятия присяги "прежнюю свободу во всём жить по старому".
        Деятельность монахов возымела своё действие, тойоны пяти селений на переговорах с правителем отказались послать своих людей в партии и даже рассчитаться по старым долгам. В церкви они были приведены монахами к присяге, хотя более чем смутно представляли себе её значение. Ситуация сложилась настолько серьёзной, что правитель распорядился учредить ночные дозоры в Павловской Гавани, взять под стражу тойонов принявших присягу и выдачи от селений на южной стороне Кадьяка аманатов, распущенных ещё в 1794г. "в надежде дружеских расположений". Монахи же продолжали публично поносить Баранова и его приближённых "провозглашая изменниками, бунтовщиками, еретиками, разбойниками и неминуемо кнут и каторгу сулили". Барановцы отвечали им тем же, особо отличились поморы-староверы, обещавшие, по словам монахов, "сжечь нас прямо во храме". Насколько правитель присоединялся к этим угрозам неясно, но понять его можно: выслушивать нелепые обвинения в измене государству, служению которому он посвятил свою жизнь. Ведь не столько для личного обогащения и даже не для выгод Компании, сколько ради интересов Империи он
взвалил на себя нелёгкое бремя руководства российскими колониями в Новом Свете. Хотя гуманные цели монахов были очевидны их реализация могла иметь непредсказуемые последствия. Дело могло закончиться не только экономическим крахом РАК, но и восстанием подчинённых народов. Баранов ясно представлял себе перспективы: "Возмущение последует и спознают (туземцы) по дальним нашим занятиям в Кинаях, Чугачах, Якутате, Ситхе и Ванькувер-Квадре- неминуемо последуют гибельные и кровавые происшествия, народ российский весь погибнуть должен, и все занятия уничтожатся, и компания вся испровергнуться должна, а с нею и все Отечества выгоды, чего ни в 15 лет поправить и привесть в теперешний вид и положение будет невозможно"
        После очередной ссоры Баранов приказал огородить жилище монахов высоким частоколом, а у единственной калитки поставил охрану, получившую приказ выпускать сидельцев только в церковь для службы. Лично же предупредил миссионеров, что "ежели они не уймутся вышлет главных затейщиков на Уналашку". Лишь благодаря столь жёстким и решительным мерам правитель смог к весне 1801г. мобилизовать и отправить на промыслы все партии.*(2)
        Отправив промысловые партии правитель поручил Филиппу Кашеварову свою "Ольгу" с целью доставить туда припасы, товары и 20 китайских работников. Плавание на новом судне не обещало Кашеварову ничего хорошего. Дело в том, что излюбленная Барановым "Ольга" была одним из худших судов компании. Шильц выстроил её из елового леса, а "известно, что еловый лес весьма неудобен к обшивке судов "Ольга" может послужить тому доказательством. Когда Баранов пошел на ней в первый раз, то беспрестанно должно было отливать воду, так что после морские растения выкачивались помпами, а наконец судно затонуло на отмели. Но и после сего на оное положили еще обшивку, потом третию и не перестают посылать в море. Суденышко сие никогда не удаляется от берегов, а при противном ветре стоит где-нибудь на якоре". Тем не менее, под умелым командованием Кашеварова "Ольга" без особых приключений доставила новых компанейских работников на Уналашку и в сентябре благополучно вернулась обратно. К сожалению самому мореходу повезло меньше. На обратном пути разболтало плохо закреплённый в трюме груз,. а сильное волнение ещё более ухудшило
положение. Филипп смог взять ситуацию под контроль, но в разгар аврала шестипудовая бочка ворвани притиснула Кашеварова к борту. Тот смог довести работу до конца и лишь затем закрепил повреждённую, левую руку в самодельный лубок.
        Сам же Баранов на "св.Марфе" "дабы опробовать новоприобретенные суда", направился в Кенайский залив, откуда пришло известие о начавшейся среди индейцев междоусобной войне, в которой они перебили уже более 100 своих сородичей и устраивали заговоры с целью истребления всех русских на Кенае. Правда, ещё весной управляющему Николаевским редутом Василию Малахову удалось схватить двух главарей-заговорщиков и выслать их в кандалах на Кадьяк. Однако здесь они вскоре были освобождены заступничеством монахов и содержались свободно под покровительством Прянишникова. При допросе, учинённом Барановым, они признались, что намеревались перебить всех русских "ради грабежа их имущества, кое было загодя распределено меж главными участниками". Услышав такое, правитель, невзирая на протесты монахов, выслал обоих на Ситху в качестве каюров, т.к. опасался, что они могут при помощи монахов сбежать на материк и наделать немало бед.
        В августе 1800г. Баранов удачно провёл в Николаевском редуте переговоры с вождями танана, а затем присутствовал на мирных переговорах на Сахнине и вернулся на "Рейнджере" с грузом мехов в Павловскую Гавань лишь в октябре. Сезон выдался на редкость удачным, взяли более 7000 бобров. Но не обошлось без серьёзных потерь, при переходе с Кадьяка на острове Семиди из тугидакской партии потонуло в шторм 32 байдарки с 64 охотниками. Плохо было также, что подкрепления из Охотска после всех этих потерь почитай не было. Лишь Мухоплев на "св.Михаиле" завёз Ларионову на Уналашку 27 новых промышленников(на обратном пути он потерпел крушение возле Большерецка). Прислать людей на Кадьяк по просьбе Баранова Ларионов не смог, т.к. было у него на все Алеутские и Прибыловы острова 55 русских. Однако предложил обменять своих людей на китайцев, если у правителя найдётся десятка два. Свободных китайцев у Баранова тоже не нашлось но он обещался прислать их весной, суда из Макао должны привезти не менее 50. В замен людей Баранов получил золотую медаль на Владимирской ленте, пожалованную ему императором Павлом I "За
усердную службу". Привёз её титулярный советник Иван Иванович Баннер. Датчанин по происхождению, до поступления на службу РАК он служил земским исправником в Зашиверске Иркутской губернии. Помимо исполнения приятной миссии награждения, Баннеру было поручено основать торговую факторию в Беринговом проливе. Однако, из-за повреждения судна он вынужден был зазимовать на Курильских островах, а на Уналашке здешний правитель Ларионов вообще отменил эту северную экспедицию, сочтя её бесполезной для компании. Баннеру пришлось добираться до Кадьяка тремпами и лишь в 1800 г. прибыл он, наконец, в Павловскую Гавань. Тяготы долгого пути разделяла с ним и его жена Наталья Петровна.
        Теперь Баранова тревожили слухи о том, что Испания в союзе с Францией собираются разорить российские владения в Америке. К счастью страхи были напрасны. Ни у той ни у другой стороны на это не было достаточной морской мощи на Тихом океане. Кстати, испанцы сами опасались агрессии со стороны российских поселений, не зная об их реальных возможностях.
        Эти политические новости правитель узнал от бостонского капитана Джеймса Скотта, который 24 апреля привёл свой "Энтерпрайз" в Павловскую Гавань. Бизнес капитана был не слишком удачным, у него остался большой запас нераспроданных товаров и подошло к концу продовольствие. Ранее он побывал в Михайловской крепости и пытался купить там провизию и меха, но Медведников не имел полномочий вступать в торговые сношения с иноземцами и посоветовал идти на Кадьяк.
        Недостатка в европейских товарах у Баранова не было но и упускать хорошую возможность он не намеревался. Пользуясь тяжёлым положением капитана Скотта он купил все его товары за 12 тыс. руб. отсроченным векселем и на год зафрахтовал "Энтерпрайз". Получить дополнительное 14-типушечное судно с опытным экипажем было очень кстати.

7 мая, оставив в залог уже наменянные меха, "Этерпрайз" с 76-ю партовщиками и приказчиком Кашеваровым на борту снаряжён был на промысел. Его сломанная рука срослась плохо и начала сохнуть. Служить как мореход Филипп не мог и правитель перевёл его в приказчики.
        За неделю до "Этерпрайз" в море вышли поморские кочи. Исполняя ясные указания директоров из С.Петербурга, да и своё собственное давнее желание, 5 апреля правитель отправил их на поиски прохода в Атлантический океан. Срока службы поморских мореходов осталось полтора года. Опыты, проведённые прошлым летом, показали, что "…кочи добротны однако не слишком пригодны в дальние вояжы окиянские, тихоходны и валки."
        "св.Николай" и "св.Анна" были уже починены. Увидев лес, что предложили им на ремонт, мореходы сперва удивились, затем долго ругались. Даже богобоязненный Иван Старостин прошёлся по матушке, за что потом исправно отмолил перед иконой "Николы". В конце концов поморы плюнули и натесали брус и распустили доски из брёвен последнего архангельского магазина. Дерево не лучшее, но единственно пригодное из того что нашлось.
        Тогда же правитель получил тревожную весть из Константиновского редута. Его начальник письмом от 9 мая извещал, что двое индейцев танайна, участники прошлых заговоров на Кенае, бежали и, добравшись до Медной, собрали там воинов атна и чугачей для набега на его редут.*(3) Баранов срочно отправился на "Рейнджере" в Кенайский залив, в Николаевский редут, чтобы вторично "успокоить" танайна, а затем посетил Константин. редут в Чугачском заливе. На Кадьяк правитель возвратился в сентябре и узнал о рекордном промысле: в этом году было добыто партовщиками и скуплено более 10000 бобров. Вскоре из Охотска мореход Мухоплев привёл свежепостроенный галиот "св.Петр и Павел". По его словам в Америку вскорости должен был выйти также "св.Александр Невский" под командованием иркутского мещанина Степана Полуектова, но сведения о нём пришли только зимой. Неопытный мореход с трудом довёл свой галиот до острова Атха и зазимовал там. Экипаж судна потерял 15 человек от свирепствовавшей на борту болезни, которую они занесли из Охотска на Атху и заразили местных алеутов. Баранов тут же наложил на Атху карантин и
"св.Александр Невский" прибыл в Павловскую Гавань лишь в октябре 1802г.
        когда последний покойник был похоронен, а последний больной поправился.
        "св.Николай" и "св.Марфа" вернулись в ноябре. "Експедиция" не нашла чаемого Северо-западного прохода, но достигла большего, чем даже великий Кук. Пользуясь благоприятными ветрами кочи обогнули Аляску, проследовали мимо островов св.Матвея и св.Лаврентия, обогнули северо-западную оконечность Америки, описанную Федоровым и Гвоздевым и позже названый Куком мысом Пр.Уэльского. К 30 июля добрались до границы известного мира, Ледяного мыса. Обогнув его по чистой воде поморы пошли дальше к северу. За мысом их правда встретили льды, но к берегу они не прижимались и след. 110 миль кочи проделали менее чем за двое суток, да и то Старостин приказал идти без прищепов, опасаясь налететь на "снулую льдину".
        Сложности начались у большого скалистого мыса расположенного по расчётам Старостина 71№21' с.ш. и 156№40' з.д., т.е. на 1№1' севернее Ледяного мыса, достигнутого капитаном Куком в 1778г. У северной оконечности его льды вплотную приблизились к берегу. Оставалось узкое разводье, по которому везучая "Марфа" легко прошла, а сидящий почти на фут глубже "св.Николай" так ощутимо проехал днищем по камням, что кормщик всерьёз стал опасаться за свой киль.
        Хотя течи не было Старостин приказал зайти в удачно расположенную за мысом бухточку и тщательно проверить днище. Поморы хорошо знают что ,"море- измена лютая" и малейший недочёт стоит жизни. Мыс же назвали Нос Необходимый, не зная того, что ещё пол века, до открытия полуостров Бутия, его будут считать самой северной оконечностью Америки.
        Повреждения были не столь серьёзные как мнилось. Борта и киль не пострадали, а вот фальшкиль почти снесло. Для починки его не было ни условий, ни времени. Судя по погоде и поведению льдов сейчас было лучшее время для навигации и вряд ли оно продержится до сентября. Разгружать коч и выволакивать его на берег для починки в таком месте было самоубийственно, поэтому, окончательно отодрав фальшкиль "Св. иколая", поморы направили свои кочи дальше вдоль берега, теперь уже в юго-восточном направлении, причём двигались медленно и осторожно. Льды держались в виду берега, а ещё одно столкновение могло стать для "св.Николая" фатальным. Таким образом прошли ещё 600 миль, пока у небольшого острова льды вновь не подпёрли берег.
        За проливом виднелась чистая вода но кормчие решили не рисковать и возвращаться чтобы успеть до сентября обогнуть Необходимый и Ледяной носы. Срок их покрута подходил к концу и садиться в очередную зимовку чтобы вернуться домой на год позже не хотелось никому.
        До устья Макензи поморы не дошли 55 миль, но кормчие указали, что судя по воде, поведению льда и течению впереди должна была быть большая река.
        В связи с непрекращающимися войнами в Европе правитель, опасаясь набега вражеского капера, за зиму укрепил Павловскую Гавань пушечной батареей и устроил в глубине острова тайные склады для хранения мехов и наиболее ценного имущества.
        Весной 1802г. всё было хорошо. Мор на Атхе пошёл на убыль. Рекордный груз мехов почти распродан. В апреле вернулся "Этерпрайз". Добытые меха капитан Скотт сдал в Макао ещё зимой, затем сделал рейс на Оаху и обратно с грузом сандала и теперь прибыл с водкой, солью, сушёными фруктами, сахаром, патокой и ромом. Местный ром пришёлся бостонцам по вкусу и капитан даже прикупил 12 бочонков на пробу.*(4) В кассе у Шемелина более 400тыс. пиастров, так что изрядную часть этого серебра пришлось отдать в кредит англичанам. Вместимости компанейских кругосветок не хватало чтобы загрузить такое кол-во товара. Из Михайловского редута Медведников сообщал, что с бостонского судна "Дженни" по причине жестокости капитана Крокера дезертировали 13 матросов и "…поступили в компанейскую службу на 2 года"*(5)
        Но когда всё хорошо обязательно что ни будь случается.
        Первая неприятность приплыла на шлюпе "Нева". Судно должно было перейти в его, Баранова, подчинение. Это хорошо. Но по утверждению приказчика Костромичёва шлюп стар и гнил, требует постоянных починок. А самое главное, Лисянский привёз императорский указ об амнистии разжалованных в матросы офицеров: Вальронда, Обольянинова и Коковцева. Сейчас они в вояжах, но до осени все побывают на Кадьяке или на Сандвичевых островах и тогда компанейская флотилия лишится трёх лучших своих капитанов. Александр Андреевич пытался уговорить офицеров с "Невы" остаться в Америке хоть бы год и сулил золотые горы, но ни сам Лисянский, ни лейтенанты Арбузов и Повалишин, ни мичмана Коведяев и Берг не соглашались "вступить в услужение купцам". Превеликими трудами удалось уговорить их сходить на Прибыловы о-ва, обещая за это отправить "Неву" с грузом в Россию и позволить т.о. завершить кругосветку. Да и оставлять при себе слишком крупное судно, да ещё и гнилое, имея на балансе 11 при нехватке мореходов было незачем. Хозяйственная душа правителя рвалась когда пропадал товар. Заставить отправиться туда барки "Иркутск" и
"Мангазея" он даже не пытался. В отличие от Лисянского кап-леи Острожный и Бабенко не обязывались выполнять указания Баранова. Сдал груз- принял груз и всё. Кроме того по классу судовождения они значительно уступали Лисянскому, даже имея более мореходные корабли.
        Вторую новость, поближе к осени, прислал Медведников. Перед выходом главной партии, Баранов в своих инструкциях Тараканову от 15 июля обращал его внимание на необходимость строгого соблюдения всех мер предосторожности. Кусков должен был лично следить, чтобы у дозорных всегда было оружие наготове, чтобы содержались в исправности "ружья, пистолеты, орудия и снаряды", а в противном случае "взыскивать со строгостию и виновных наказывать неупустительно". Более того, Александр Андреевич считал необходимым "скрывать еще от неприязненности мира удаляющихся бывших врагов Ситхинских и протчих народов первое движение партиею и судами дабы разстроить их в предразсудках … и в покушениях зловредных", а потому рекомендовал "назначить судам и партии первым рандеву зборным местом на другой стороне под мысом здешнего острова Ситхи Александровскую Гавань или возле ея". Таким образом партия должна была выйти на промысел незаметно для тлинкитов, всё ещё остававшихся потенциально опасными, несмотря на готовящееся примирение с Катлианом. Предосторожности эти оказались нелишни. Индейцы могли ещё смириться с утверждением
пришельцев в крепости на месте родового гнезда киксади, но не с проникновением чужаков в их заповедные охотничьи угодья. Они чинили "беспрестанные препятствия" таракановской партии в Кековской бухте и в Хуцновском проливе. Медведников писал: "Они вооружены от бостонцев лучшими ружьями и пистолетами и имеют фалконеты. Всюду в проливах выстроили крепости … Произведенное уже единожды Американцами зверство научило всех крайней осторожности. Пушки наши всегда заряжены, везде не только часовые с заряженными ружьями, но и в комнатах у каждого из нас оружие составляет лучшую мебель. Всякую ночь по пробитии зори сигналы продолжаются до самого утра, ходят дозоры по всем постам, словом: вся военная дисциплина и мы всякую минуту готовы принять дорогих гостей, которые пользуясь ночною темнотою и ненастьями привыкли делать нападения свои … Есть много тысячныя в проливах жила, которыя хотя и кажут вид спокойный, но не дают еще аманатов."
        Возвратиться в Михайловский редут партия должна была к 1 сентября но ближе к этой дате Тараканову стали известны намерения хуцновцев их атаковать не смотря, что партию прикрывало компанейское судно "Предприятие св.Александры" под командованием Семена Обольянинова. . Он поспешил уведомить Баранова о том, что "Хуцновские Американцы угрожают зделать … нападение и тем нас здесь обезсилить". 12 августа, из-за обычных в тех местах изменений погоды, ситуация стала ещё сложнее. "Вдруг чрезвычайно густой туман скрыл от нас берега, при входе в пролив лежащие и стеною стоящие льды, кои обыкновенно во все времена года удерживаются в сем месте, даже нельзя было усмотреть окружающие нас байдарки. В сие время, к умножению опасности, усилилось течение с приливом моря, и быстротою оного "св.Александра" увлечена во льды и носима вместе с ними между опаснейшими утесами и скалами; куда не смели пускаться и самые удалые колоши на своих ботах. Тогда не находили никаких способов к спасению: ветер затих, паруса не служили, буксиры бессильны противудействовать стремлению прилива, а глубина не позволяла стать на якорь.
Ничего не оставалось более, как отдаться на волю Всемогущего Провидения. В сем отчаянном положении начался отлив, и нас с теми же стремлением и по тем же опасностям повлекло обратно в проход как в адскую пропасть вместе со льдами, которые были подобны горам и касались реев… Гибель висела у нас над головами и смерть окружала отовсюду. Между громадами стоячих льдов от течения происходили водовороты, в которых судно вертелось вместе с носящимися льдинами и прижималось той или другой стороной к оным. Тут надлежало употреблять всевозможные усилия, разносторонность и проворство, чтоб отталкиваться шестами и не быть раздавленными. Промучась ровно полсуток в сей смертной опасности и получив от льдин 2 обширные пробоины, наконец, к великой радости, вышли изо льдов и выбросились на камни не имея возможностей зайти в бухту. Также во льдах потеряна из отряда трехлючная байдарка." Добытые меха и груз успели спасти но судно затонуло вместе с пушками. Решено было отправить навстречу партии "Иркутск" и "Мангазею". Офицеры не смогли отказаться от требования Баранова "защитить российских подданных от зловредственных
диких". Они успели встретить охотников и довели их до Кадьяка но добыча была невелика. "Партия упромыслила до 1 700 шкур будучи беспрестанно угрожаема колошами, но мены никакой не могли иметь, потому что колоши не хотели продавать своих бобров."
        В ноябре "Нева" загруженная ворванью отправилась в Макао, где уже отстаивались в ожидании зимнего муссона кругосветные барки. Как и предполагал Баранов 957-тонный "Иркутск"и 527-тонная "Мангазея" даже вместе с "Невой" не могли взять на борт достаточно китайского товара, поэтому Шемелин опять передал Ост-индской компании почти две тонны серебра.
        Вскоре после ухода "Невы" в Павловскую Гавань прибыла шестипушечная бригантина "св.Елизавета" с подкреплением, 42 новых промышленников. Бригантиной командовал лейтенант Николай Хвостов- опытный и лихой моряк, но горький пьяница и дебошир. Немало он накуролесил за время зимовки на Кадьяке. Вместе с Хвостовым прибыл мичман Гавриил Давыдов. Они стали первыми, кто воспользовался императорской привилегией разрешавшей Российско-американской компании нанимать офицеров военного флота с сохранением за ними всех прав, званий и половины казенного жалования.
        Николай Хвостов, выходец из обедневшей дворянской семьи, в возрасте 14 лет участвовал в двух своих первых морских сражениях и удостоился золотой медали; Давыдов тоже очень рано, в 17 лет, прославился на флоте отчаянной отвагой. Первый, по описаниям современников, обладающий средним ростом и посредственной силой. Второй же "был высокого роста, строен телом, хорош лицом и приятен в обхождении. Предприимчив, решителен, смел". Надо полагать, именно эта схожесть характеров свела их вместе и сдружила, несмотря на разницу в возрасте. Непомерная удаль, всепобеждающая тяга к приключениям определяли чуть ли не все поступки Хвостова и Давыдова.
        К весне присутствие буйных мореходов стало очень тяготить правителя. "Александр Андреевич редкую ночь от них не запирался".
        Ежели считать 1802г. беспокойным что же говорить о 1803-м? Как писал мичман Давыдов, обладавший неплохим слогом: "Все тут черезполосно и страннолюдно. Что будет на завтра не ведаешь, да и через час то же, разве что напьешся водки с ромом".
        Началось всё опять с Михайловского редута. Тлинкиты упрямо не оставляли попыток изгнать русских со своих земель и вновь взялись за оружие, едва сгладилось первое впечатление от похода Баранова. 2 марта часовой саженях в ста от берега заметил залёгших в траве двух воинов с ружьями. Поспешно вернувшись в крепость, промышленный поднял тревогу и в лес был послан отряд в 40 человек "чтобы отхватить передовых удальцов сих". Однако лазутчики успели скрыться в чащобе, а русский отряд на обратном пути "видел многие следы на траве и преследуя нашел, что речка Колошенка вброд перейдена и пройдено падью между гор, куда уже они пуститься не смели". Этот случай ясно показал, что тлинкиты не оставили планов уничтожения крепости, их вооружённые отряды кружат в его окрестностях, выжидая удобного случая для нападения. Чтобы предотвратить возможную атаку, был "умножен на горе кордон", а на эленге установлены пушки.
        "Мирные колоши" же продолжали навещать русское заселение, прибывая группами по
10-15 человек и осматривая при этом "пристально укрепления наши". При этом индейцы внимательно присматривались к русским постройкам, к самой крепости и путям подхода к ней. В то же время от живущей в крепости индеанки было получено предостережение о готовящемся нападении. К предупреждению отнеслись со всей должной ответственностью. Срочно были приняты меры по укреплению обороны: всего за четыре дня "всю крепость обнесли новым частоколом и столько же огородились под горою". Стена была закончена как раз к приезду очередного соглядатая. им оказался "тойон так называемой Схатес Жирной который считался нам приверженным". Он прибыл в сопровождении 12 человек "и говорил здесь речь, что лишась многих родственников сердце его подавлялось горестью, но находит теперь отраду что прекрасное место родины его процветает и так величественно украшается. Краснобай сей просился в крепость, но не был впущен. Погостя три дни уехал он обратно". Подпоив несколько индеанок, "родственниц девкам нашим", в крепости узнали причину столь частных наездов нежданных гостей: "Чилхатские, Хуцновские и Акойские народы соединились с
Ситкинцами числом до 3 000 чтоб зделать на нас нападение и посылали тойона осмотреть и заметить еще силы наши … Нападение было разположено зделать днем потому что люди наши развлечены работами. Они положили в одно время ударить в три пункта; в лес на рабочих, на эленг отрезать мастеровых и зжечь судно и в то же время третьему отряду броситься на ботах и овладеть крепостью. Ночью посылали они лесом людей, которые взлезши на деревья смотрели не оплошны ли наши часовые, но слыша безпрестанные сигналы уверили их о осторожности". Поселенцам приходилось постоянно держать оружие наготове: "На эленг не иначе ходят, как с заряженными ружьями так как и в лес для рубки бревен и зжения уголья и для всех работ берутся равныя предосторожности". Известия, привезённые Схатесом, расстроили все планы. По сведениям полупьяных индеанок, "старшины и предводители разных народов передрались между собою с досады, что пропустили удобное время и разъехались по проливам". Однако, верить этому последнему известию в крепости не спешили, тем более, что последовавшие события не давали к тому никаких поводов.
        Не принесли успокоения и новости, доставленные на Ситку в начале июля бостонским капитаном Брауном с судна "Ванкувер". Он сообщил, что "нигде в проливах как ни многолюдны жилы не видел он мужеска пола, ни в Хуцнове, ни в Чилихате. Многие из тамошних и Ситкинских старшин как слышно отправились в Кайганы уговаривать и их в долю на приз Михайловское, убеждая что буде не помогут они истребить нас, то мы и в Кайганах водворимся." Этот морской торговец, "как старый г. Баранову приятель", постарался облегчить положение колонии: он "отказал колошам с собою в торговле и дав им почувствовать дружеские с Правителем сношения, принудил чрез то всех скорей разъехаться по проливам. Благодаря Бога, что в самое малолюдство не отважились они зделать решительного покушения". 22 марта начался нерест сельди и тлинкиты, "собравшись из Чильхата, Стахина, Хуцнова, Акоя и других мест, под предлогом промысла сельдей", как и в минувшем году наводнили Ситкинский залив. Заняв мелкие островки, во множестве усеивающие бухту, они "сим положением стращали и угрожали осаждённых". Союзные силы насчитывали около 2 000 воинов на 400
боевых каноэ. Им удалось захватить нескольких алеутов, которых пытались склонить к измене, обещая сохранить им жизнь и даже наградить, если они окажут помощь в захвате русской крепости. Жившие в крепости колошенские девки привлекались тлинкитами для сбора сведений о противнике: навещавшие их родственники осведомлялись у них при встрече "о числе … людей и силе крепости". Фактически перекрыты были все пути снабжения продовольствием - рыболовецким артелям было небезопасно выходить на промысел.
        Напряжённую обстановку несколько разрядило появление Ивана Александровича Кускова на приписанной к Москве вооружённой четырьмя пушками "св.Анне". Через родственников жены он в мельчайших подробностях знал о положении Михайловского редута. Кусков не имел в своём распоряжении достаточно сил, чтобы открыто выступить против осаждающих, но, будучи в отличие от Медведникова более дипломатом, он быстро нашёл выход из создавшейся ситуации, решив внести раскол в ряды врага. Зная, что "Колошами весьма уважается Чильхатский Тоен", Кусков пригласил этого вождя в крепость, чтобы "употребить его посредником или склонить на свою сторону". Чилкатский предводитель прибыл в Ситху со свитой из 40 человек и в его честь было устроено празднество по типу индейских потлачей. "Гостей сих Кусков честил, ласкал, одаривал и сими средствами склонял удалиться от крепости, дабы избегнуть как говорил он им, и подозрения на их род всегда дружественный, в дурном намерении, о коем носятся слухи." Польщённый оказанным почётом, чилкатец подтвердил свои миролюбивые намерения в отношении русских, самого Кускова и Медведникова назвал
своими друзьями и вскоре "со всею своею командою удалился от крепости". Дипломатия Ивана Александровича увенчалась полным успехом. Уход воинов Чилката и примирение их вождя с русскими вызвало замешательство среди союзников "по силе своей сей Тоен составлял и главную надежду других Колош". Ополчение распалось, военные отряды разъехались по Проливам.
        Сама личность Ивана Александровича вызывала у современников противоречивые оценки. Резанов отзывается о нём в самых лестных выражениях, отмечая "способность, его бескорыстие, предприимчивость и опытные сведения", а также "трудолюбие и честные правила". Куда более резок в своих суждениях фон Лангсдорф, полагавший, что Резанов был чересчур доверчив по отношению к "какому-то прикащику К…, двуличному и бесчувствительнейшему человеку, до безнравственности которого не достигают даже личности, созданные Шекспиром". Но каковы бы ни были моральные качества Ивана Александровича, можно вполне согласиться с Резановым в том, что на доверенном ему посту он был тогда действительно незаменим. Тотемский мещанин стал в Америке не только зверобоем и путешественником, но ещё дипломатом и воином. Ему приходилось не только держать в повиновении своих партовщиков и сражаться с индейцами, но и путём различных уловок добиваться своего на переговорах с искушёнными в красноречии тлинкитскими вождями и с чиновниками испанских колоний. Стремление достичь преимуществ на этом поприще и привело его, вероятно, к браку с знатной
индеанкой, происходившей из племени цимшиан. В крещении она была названа Екатериной Прохоровной. По свидетельству очевидцев, Кусков "сам рассказывал неоднократно, что поступил так по политическим видам … все народы, обитающие вплоть до Нутки, приезжали к нему с почтением, привозили разные провизии, а жене его, одноземке своей, доставляли всякий раз значительные подарки".
        Враждебность тлинкитов не утихала, но пункт, избранный ими для противостояния Компании, сместился. После неудачной осады индейцы перенесли свою активность с Ситки в Проливы - ближе к собственным промысловым угодьям. Главным объектом их нападений, взамен неприступного крепости, стали гораздо более уязвимые промысловые партии. Тлинкиты сменили тактику и, перейдя к защите своих клановых территорий, тем самым примирились с фактом присутствия русских в их стране.
        Благодаря дипломатии Кускова главная партия смогла выйти на охоту, но "… промыслено было 276 бобров и 73 кошлока." Точно неизвестно, кто придумал эту тактику. Сказитель Сидор Какоий говорит, что это был вождь Скаутлелт, а Такай упоминает шамана Стунуку. Главное, что индейцы, не доводя дело до войны, вытеснили русских из своих охотничьих угодий. Технология их была на удивление проста. На лёгких лодках, без боевой раскраски но хорошо вооружённые, воины тлинкиты сопровождали партии и выстрелами, криками и хлопками вёслами по воде пугали каланов. На обвинения в преднамеренном саботаже покрытые боевыми шрамами индейцы мило улыбались и разъясняли непонятливым русским, что вокруг полно воинов из враждебных племён и они шумом дают знать, что не дремлют и не позволят им напасть на своих друзей.
        Промышлять зверя было невозможно, а начинать по этому поводу военные действия не решался даже безбашенный мичман Давыдов, сопровождавший партию на "св.Елизавете". По всем выкладкам, русским противостояло "от 5 и до 7 тысяч неприятелей", причём на самой Ситке насчитывалось "одних ратников до 700", а в ближайшем Хуцнуву-куане - "одних ружейных ратников по малой мере до 1700".
        В такой ситуации Баранов так нуждался в дополнительном притоке мехов, что, несомненно, зная об урбановской спекуляции с оружием, закрывал на это глаза.(см. гл.13) Главная партия принесла одни убытки, а забой котиков на Прибыловых он сам приказал сократить до 100тыс. чтобы сохранить лежбища, сильно обеднённые хищническим промыслом предыдущих лет. Кроме того, при массовом забое, промышленники не успевали хорошо высушить шкуры и, для ускорения процесса, помещали их в жарко натопленные бани, "отчего перегоревшие шкуры после ломались и потеряли ценность свою в Кантоне до такой степени, что китайцы, обманувшись раз, более ни под каким видом их не брали."
        Для увеличения притока мехов Баранов с чрезвычайной настойчивостью проводил в жизнь предписание правления впредь выдавать промышленным плату на их полупай деньгами, а не мехами, как это было прежде. Вся пушнина, таким образом, попадала к Компании, причём по твёрдым и разумеется заниженным расценкам.*(6) Всё это конечно вызвало бурный протест промышленников, особенно старовояжных. Баранову стоило коллосального труда умиротворить возмущённых людей. Уговорами, угрозами, а чаще прямым принуждением правитель заставлял подписывать новый генеральный контракт. За неграмотных, даже не спрашивая их согласия, расписывались люди Баранова. Должники же были просто переведены на фиксированную денежную плату вместо полупая.
        Пытаясь исправить сложившуюся ситуацию и пользуясь прошлогодним опытом, правитель в октябре заключил договор со своим старым приятелем Джозефом О'Кейном, капитаном и совладельцем одноимённого 280-тонного брига из Бостона. Тот отдал в залог товаров и мехов на 25000 руб и принял на борт 40 конягов под командованием Тимофея Тараканова. О'Кейном должен был вести промысел у берегов Новой Британии, за что получал половину от добычи.
        Но даже этих мер оказалось недостаточно.
        По иронии судьбы именно в год резкого падения добычи Баранов получил повышение- директора РАК полностью подчинили ему Уналашкинский отдел, сделав таким образом полноправным Правителем. А дабы придать административную значимость и политический вес этому посту, по ходатайству Резанова и ван-Майера, Главное правление добилось присвоения Баранову чина коллежского советника (указ сената от 12 августа 1802г.), соответствующий по табелю о рангах званию полковника и дающий право на потомственное дворянство. "Поелику от неуважения служащими в компании офицерами в нем звания гражданина компания терпит не только великие убытки, но и саму остановку в производствах, столько же требующих великой и скорой деятельности, сколько и повиновения беспрекословного". Учитывая происхождение Баранова- высокая но заслуженная награда. С этой же кругосветкой присланы были по ходатайству правителя награды особо отличившимся: Кускову, Медведникову, Урбанову, Репину и Звездочетову. Им вручены были золотые медали на Владимирской ленте, аналогичные той, что была привезена Банером в 1800г.
        Но даже более чем чин и награды Александра Андреевича обрадовало разрешение закупать продовольствие в Калифорнии. Пока разгружали и готовили в поход "Клипер" он немедленно отправил прибывшего на "СПб" опытного морехода Алистера Макместра на Уналашку. Тот должен был отвести в Капитанскую Гавань пришедшего в почти полную негодность "Дельфина"*(7), затем принять у Полуектова на Атхе "св.Александра Невского" и вернуться на Кадьяк. Макместр обернулся за месяц, заодно прихватив на Уналашке 38 промышленных. В Павловской Гавани его уже ждал готовый к походу "Клипер" и 5000 пиастров серебром для закупок в Новом Альбионе.
        Самому же правителю пришлось отправиться на "Рейнжере" в Макао. По причине недобора пушнины в Проливах и на Прибыловых, всей добычи собралось едва на 300 тыс. песо. Чтобы загрузить 4000тонные трюмы кругосветных барков нужно было взять кредита не менее четверти млн.*(8) Это мог сделать только сам Александр Андреевич.
        Зимние месяцы оказались для Баранова очень насыщенными. Он получил под гарантии голландского фактора товаров на 294 тыс. пиастров всего из 8пр. с уплатой в Лиссабоне и отправил барки. Зашёл за Сандвичевы острова, где был торжественно принят королём Камехамеха. Затем отправился в Славороссию, осмотреть богатую добычу и в Москву, побеседовать с Кусковым о возможности новых союзов. Там дождался "Клипера". Макместр вернулся несолоно хлебавши, причём в прямом смысле, соли он тоже не привёз. Дон Герменедлиго Салг, чьё гостеприимство не имело границ, а предусмотрительность превосходила гостеприимство, сперва отправил гонца в Мехико за инструкциями и, буквально исполняя их, снабдил экипаж судна продовольствием в достаточном количестве для их прокорма но не более.
        В Павловскую Гавань правитель вернулся в начале мая и тут же был "обрадован" новостью, что у острова Умнак разбился шедший из Охотска галиот "св.Дмитрий" под командой штурмана Бубнова. К счастью все люди и почти весь груз были спасены.
1* А.В.Гринев "Битвы за Ситху"
2* По произведённой Кондаковым переписи на Кадьяке проживало "2750 коняг мужиков и
2714 баб". Убыль населения по сравнению с переписью 1796г. составила 471 муж. и
271 жен., т.е. составила 12%. Очевидно эти результаты оказались неожиданными для Баранова. В дальнейшем он избегал проведения подобного учёта.
3* Атака так и не состоялась, индейцы и чугачи рассеялись сами, не в состоянии преодолеть внутренних раздоров.
4* Получив обратно свои меха Джеймс Скотт отправился в Макао. Там оборотистый бостонец выгодно их продал, с помощью Шемелина заложил голландцам барановские векселя, закупил чаи и сделал-таки хороший гешефт. Рейс "Энтерпрайз" интересен тем, что это был 1-й случай экспорта знаменитого гавайского рома.
5* Капитан Джон Крокер отличался жестокостью и любовью к рукоприкладству. Т.о. он экономил на жаловании своих подчинённых, они предпочитали бежать даже не взяв причитавшихся им денег. В 1799г., когда кап Крокер командовал судном "Хэнкок" от него к Медвед. также сбежало 5 матросов.
6* По компанейским ценам голубой песец стоил 5 руб, белый песец и котик - 1 руб, красная лиса - 2 руб, чернобурка- 10, калан- 25. В Охотске цены были соответственно: 10, 2, 3, 18, 45 руб. А в Макао ещё выше.
7* Это был первый опыт РАК утилизации старых судов. Позже это стало правилом. Зимой работники на Прибыловых островах и, частично, на Алеутах сидели без дела. А при отсутствии там леса, даже подгнившие доски становились ценным товаром. Собирался также такелаж и железо, до последней выбеленки и гвоздя.
8* В 1802г. в кругосветку были отправлены: "Клипер"- 347т. "Архангельск"- 699т. "Рыльск"- 852т. "Великий Устюг"- 915т. и "Санкт-Петербург"- 1505т.
        Глава 12
        Чеканщики морской монеты*(1)
        Славоросия на Нутке очень скоро начала приносить прибыль, хотя промысел там был никудышный. Избалованные бостонскими торговцами индейцы ценили свои меха очень дорого и хотели получать оружие и порох. Все местные кланы вооружены до зубов и ввязываться в войнушку Урбанову очень не хотелось, поэтому ему оставалось промышлять на ничейных, то есть бедных, никому ненужных землях. Некоторую прибыль давала непрерывно работавшая кузня. Урбанов даже пристроил туда ещё двух людей в подмастерья и просил прислать нового кузнеца в помощь Никонову. Индейцы испытывали постоянную нужду в рыболовных крючках, кинжалах (в отчётах Урбанов скромно называл их "ножики"), гарпунах, медных украшениях и щедро за них платили
        Торговля страдала ещё и потому, что Урбанов поссорился с Макуинна. Летом 1801г. с филадельфийского судна "Манчестер" капитана Бриса дезертировали семеро матросов. Они нашли вначале прибежище у Макуинны, но затем, услышав о Славороссии решили перебраться туда. Им это удалось несмотря на погоню. Великий вождь конечно не мог простить такой удар по своему самолюбию. Да и слишком усилившегося Викинниниша следовало укоротить.

14 сентября 40 каноэ в каждом из которых поместилось по двадцать воинов выступили в поход. К стоявшему на холме Клэйокуот приблизились около полуночи. Но атаку начали на рассвете. Воины в величайшем молчании высадились на берег. Обойдя кругом, чтобы захватить врага с тыла, они вскарабкались на холм. В то время, как одни бесшумно проникали в жилища, другие расположились снаружи, дабы помешать кому-либо бежать и позвать на помощь. Макуинна издал боевой клич и всюду закипела работа смерти. Захваченные врасплох сопротивлялись слабо. Если-б не Славороссия Клэйокуот тогда же был бы уничтожен. Однако часовые на бастионе, выходящем на поселение не растерялись, а запалили прожектор и разрядили пушку. Картечь не нанесла нападавшим никакого ущерба, но луч света и грохот выстрела указал обитателям Клэйокуота ориентир. Они стали целенаправленно пробиваться к своим союзникам. Навстречу им из ворот стали выходить полуодетые но хорошо вооружённые промышленники. Некоторые были без штанов но большинство успело влезть в бригандины. Урбанов с трудом построил их в подобие каре и двинул навстречу несчастным беглецам.
        Маневр не остался неземеченым и Макуинна громко приказал своим воинам развернуться навстречу новому врагу. Это позволило большей части клэйокуотцев проскочить под стены крепости. Там Викинниниша собрал до 100 воинов и бросился с ними поддержать русских и как раз вовремя. Дав несколько залпов нестройными плутонгами каре стало пятиться, отбивая наскакивающих индейцев штыками и редкими пистолетными выстрелами. Трое промышленных пало под ударами палиц и копий. Урбанов бешено размахивал разряженным пистолетом, пытаясь сплотить расползающееся каре. Его катлас завяз в шлеме противника, а сам он был ранен в руку клевцом.*(2) Долго бы славоросцы не продержались. Но тут раздался вопль воинов Викинниниша, ударивших во фланг и это на несколько секунд отвлекло юкуотцев. Промышленные, подхватив своих убитых и раненых и дружно отскочили назад, под стены крепости. Воодушевлённый Макуинна направил своих воинов в погоню и они плотной толпой выбежали прямо под стволы пушек. Четыре единорога разом рявкнули картечью, а ободрённые промышленные вразнобой выстрелили из мушкетов.
        Макуинна понял что атака захлебнулась и бой под огнём пушек будет стоить ему огромных потерь. Пока основные силы вели перестрелку он, с небольшим отрядом ближайших воинов попытался выманить промышленников подальше от стен, Урбанов не хотел рисковать и не поддался на уловку. Зато Викинниниша со своими людьми воспользовался случаем и ударил так яро, что Макуинна, потеряв несколько человек и получив ранение, с трудом успел отойти.*(3)
        Рассвело. Когда из ворот Славороссии выкатили три фальконета. Макуинна приказал уходить. Сам он с 300 воинов остался сдерживать противника пока остальные выносили убитых и раненых и грабили Клэйокуот. Под конец налётчики подожгли дома, бросились бегом к своим каноэ и стали бешено грести, стараясь отойти подальше. Но как они не спешили два каноэ были разбиты огнём вытащенных на берег фальконетов.
        В Славоросии в ту кровавую ночь погибли промышленный Иван Кожевников и беглый бостонский моряк Том Скоттер и ещё 9 включая Урбанова были ранены. Макуинна потерял в своём походе 47 убитыми (считая тех что умерли позже) и вдвое больше раненых.
        Клэйокуоту ночь с 14 на 15 сентября обошлась дороже: 216 убитых, среди них 11 родственников вождя, а поранено было почти половина оставшихся в живых. Но главное были потеряны все запасы и сожжены дома. Чтобы избежать голодной смерти жители Клэйокуота должны были разойтись по другим селениям куана, где у них были родственники, и этим подтвердить победу Макуинна. Урбанов, которому подобный исход был равносилен поражению, вместе с Викиннинишем сумели найти альтернативное решение. Для этого Компания должна была ссудить инструменты, товары, припасы, но использовать их следовало самым разумным способом.
        Утром следующего после налёта дня Викинниниш разослал гонцов всем соседям с приглашением на патлач.
        Патлач в сожжённом Клэйокуоте? Не отказался ни один из приглашённых. Любопытство оказалось сильнее любых срочных дел и опасения мести злопамятного Макуинна.
        Патлач поразил их не богатством, бывали и много богаче, а скорее необычным антуражем. Каноэ гостей встречающие выволакивали на берег так, что они оказывались меж двух фальконетов. Затем, не позволив коснуться ногою земли, приглашали сойти на расстеленые одеяла (тут пушки палили разом) и на этих одеялах несли гостей к двум огромным шатрам, наскоро сшитым из цельных штук разноцветной ткани. Вся дорога сопровождалась непрерывными танцами конягов под акомпанимент бубнов и погремушек. Перед шатрами их встречали Викинниниша и Урбанов, а внутри играли ансамбли, собранные из 5 балалаек, 2 банджо, гитары и множества ложек. Время от времени выходил слесарь Иван Щука и выдавал "Камаринского мужика", да с такими коленцами, что из приличного кабака вышибли б пинками, но гостям нравилось.
        Чтобы сэкономить припасы щедро подливали выпивку, так что все три дня гости не просыхали. Да и много ли индейцу надо? Продрал глаза, ему тут же поднесут кружку вчетверо разведённой водки и он снова готов.
        Утром третьего дня подливать перестали и, когда к полудню все понемногу пришли в себя, началась кульминация. Шесты, подпирающие шатры, были выбиты, ткань опущена прямо на гостей и тут же разрезана так, чтобы каждому достался хороший кусок. Подарок не ахти какой. Но сам факт, что люди, не имея крыши над головой, разрезают свои палатки из ценной ткани, чтобы одарить гостей, стоит дороже любых даров.
        Отъезжающие гости шли к берегу по дорожкам, выложенным одеялами и, как только проходил последний, дорожка разбиралась и сжигалась в пылающие на берегу костры.
        Авторитет Викинниниша и Урбанова поднялся много выше чем был до поражения. Соседи охотно прислали припасы и одолжили лодки для рыбной ловли и промысла. Через месяц были построены временные бараки, а к осени следующего года деревня полностью отстроилась.
        В июне Макуинна попытался повторить нападение, но на этот раз клэйокуотцы оказались начеку и встретили его огнём ещё на подходе. Даже не высадившись на берег нападавшие с позором повернули обратно. А весной подвернулся удобный случай рассчитаться с надоедливым Макуинной.
        Джон Солтер, капитан брига "Бостон", полагал, что знает индейцев. Когда он бросил якорь около Юкуота, он делал индейцам подарки, угощал их ромом, патокой и галетами. Прежде, чем позволить нутка подняться на борт судна, он тщательно обыскивал их в поисках спрятанного оружия. Но капитан Солтер совершил грубую ошибку. Он вспылил в разговоре с Макуинной и не заметил, что из-за этого вождь потерял лицо перед своим племенем. Спустя несколько дней из всей команды брига в живых оставалось лишь двое моряков. Один из них, оружейный мастер Джон Девитт был достаточно наблюдателен и образован, чтобы впоследствии описать эти события.
        "Пока шла торговля, король то и дело наведывался на борт брига, погостить у капитана Солтера. Тот приглашал его обедать в свою каюту и, наконец, подарил Макуинне отличную охотничью двустволку. Через пару дней тот явился на судно и принёс её обратно. "Печак" (плохо) - промолвил он, указывая на сломанный замок ружья. Капитан Солтер тогда явно был не в духе, а кроме того, он усмотрел в поступке Макуинне выражение презрения к подарку. Он назвал короля лжецом, присовокупив другие насмешливые выражения. "Джон, - позвал он меня, - этот парень сломал превосходное ружьё. Посмотри, что тут можно сделать". Осмотрев его, я сказал, что могу исправить поломку. Макуинна знал кое-какие английские слова и, к несчастью, слишком хорошо понимал значение упрёков, с коими обратился к нему капитан. Он не вымолвил ни слова в ответ, но лицо его исказила ярость.
        Утром 22 марта Макуинна, как ни в чём ни бывало, явился на "Бостон" в сопровождении значительного числа индейцев. На голове его красовалась деревянная шапка с резным изображением какого-то дикого зверя. У короля, казалось, было превосходное настроение и в знак этого его люди устроили на палубе пляски. На квартердек вышел капитан Солтер. Побеседовав с ним, Макуинне посоветовал запастись рыбой на дорогу и указал, где всего лучше ловится лосось. После обеда капитан, прислушавшись к совету индейца, посла в указанное им место старшего помощника с девятью матросами.
        Я занимался чисткой мушкетов в своей каморке, когда, спустя больше часа после отплытия рыболовов, до мого слуха донёсся сверху какой-то шум. Встревожившись, я поспешил подняться наверх. Но, едва моя голова показалась из люка, как чья-то крепкая рука ухватилась за волосы. По счастью, стрижку я носил довольно короткую и волосы вырвались из цепкой хватки нападавшего, помешав тому нанести точный смертельный удар. Я загремел обратно по трапу, а индейский топор лишь скользнул по лбу. Сумей индеец удержать меня, удар этот раскроил бы череп. Рухнув без чувств к подножию лестницы, я не видел, как хлынувшие на борт по сигналу Макуинны воины расправились с командой, как сбросили они за борт капитана Солтера и как он свалился в каноэ, где ему тотчас отрезали голову. Очнувшись же, я обнаружил, что весь залит кровью и ощутил страшную слабость от её потери. Затем услышал победную песнь индейцев и три адских вопля, от коих кровь стыла в моих жилах. Люк был закрыт - это сделал Макуинна, не желавший потерять жизнь столь ценного пленника, как белый мастер-оружейник. Однако вскоре люк распахнулся и меня извлекли на
поверхность. Я почти ничего не видел, так как глаза были залиты кровью. Тогда вождь велел подать воды и умыть меня. Я вновь обрёл зрение, но что за ужасное зрелище предстало моему взору! Шестеро нагих дикарей стояли вокруг меня. Их покрывала кровь моих убитых товарищей, их кинжалы были готовы нанести удар. Я решил, что пришёл мой последний миг. Король вошёл в круг и, став перед мною, произнёс: "Джон - я говорю - ты не говоришь "нет". Ты говоришь "нет" - кинжалы пойдут". Потом он спросил, буду ли я его рабом, буду ли сражаться за него в битвах, чинить его мушкеты и делать для него ножи и кинжалы. На это и на ряд иных вопросов я позаботился ответить "да". Тогда он сказал, что щадит мою жизнь и велел поцеловать свои руки и ноги, выказывая покорность, что я и сделал. Его люди громко требовали предать меня смерти, дабы никто не уцелел, чтобы поведать сию историю своим соотечественникам и тем самым помешать им являться сюда для торговли. Но король настоял на своём желании самым решительным образом.
        Этим, однако, испытания выпавшие на мою долю не закончились. Вождь привёл меня на квартердек и тут самое жуткое зрелище предстало моим глазам. Головы нашего несчастного капитана и его команды, числом 25, были тут уложены в ряд. Макуинна велел одному из своих людей принести голову и спросил меня, чья она. Я отвечал, что капитана. Подобным образом и другие были показаны мне и я назвал их имена, исключая некоторые, что были столь ужасно обезображены, что я не смог опознать их. Опознал я и головы старшего помощника с его девятью рыболовами - их также перебили, заманив подальше от судна.
        В селении победителям и их добыче устроили торжественную встречу. Женщины и дети радостно вопили и барабанили палками по стенам и крышам домов. Меня Макуинна привёл в собственный дом и отдал на попечение своим девяти жёнам. Все они сошлись вокруг меня и выражали печаль о моём несчастье, нежно поглаживая меня по голове в знак утешения. Тем временем в доме вождя стали собираться воины. Они пировали и бахвалились своими подвигами. Их немало разочаровало зрелище живого белого человека и они пытались убедить Макуинну покончить и со мной. Однако вождь твёрдо отказал им, заявив, что не нарушит данное им слово и сохранит мне жизнь. Он усадил меня подле себя и велел подать ему угощение. Подбежал маленький сын короля по имени Викшехик*(4). Желая поладить с любимым сыном короля я приласкал мальчика и усадил его себе на колени. Срезав со своей куртки блестящие медные пуговицы, я нанизал их на нить и надел это ожерелье на шею принцу. С того времени мальчик привязался ко мне и это немало повлияло на отношение и самого короля.
        Ложась спать, Макуинна велел мне устроиться рядом с ним и его сыном - на случай, если кто-либо из буйных воинов пожелает прикончить меня во сне. После такого предостережения и после всего пережитого в этот день сон не шёл. К тому же среди ночи вдруг прибежал индеец с вестью о том, будто ещё один белый человек остался жив и обнаружен теперь на борту судна. Макуинна в ответ на это довольно равнодушно бросил, что с восходом солнца этот матрос будет убит. Я стал лихорадочно соображать, как мне спасти жизнь своего товарища. Перебрав в памяти членов команды, я решил, что этим человеком должен быть парусный мастер Джон Томпсон - его головы на палубе выставлено не было. Томпсону было лет сорок, а выглядел он ещё старше. И я решил выдать его за своего отца.
        Поутру Макуинна заявил, что пойдёт убивать человека на корабле и велел мне следовать за ним. Я повиновался и в сопровождении маленького Викшехика побрёл за королём на берег. Там уже толпились все обитатели селения. Все они в один голос требовали смерти белого человека. Тогда то я и приступил к осуществлению своего плана. Указав на мальчика, которого держал за руку, я спросил, любит ли король своего сына. Затем, обернувшись к Викшехику, я спросил, любит ли тот своего отца. Оба отвечали утвердительно. "Я тоже люблю своего отца!" - воскликнул я тогда и, упав на колени, стал молить Макуинну пощадить жизнь моего родителя, если, конечно, человек на судне окажется именно им. Я сказал, что если король убьёт моего отца, то пусть убьёт и меня или я покончу с собой и тогда он лишится моей службы. Король обещал исполнить эту просьбу и велел привести к нему пленника с корабля.
        К великому моему облегчению, то действительно оказался Томпсон. Будучи легко ранен, он забился вчера в дальний закуток на бриге и сумел уцелеть во время общей резни. Я быстро ввёл его в курс дела и мы изобразили перед всем племенем радостную встречу отца с сыном. Макуинна тоже остался доволен, узнав, что пощадил парусного мастера - ему он поручил снабдить парусами свои каноэ.
        На другой день индейцы начали перетаскивать с "Бостона" различные товары, а мне король приказал собрать все необходимые инструменты и показать, на что я способен. Собрав за день кузницу, я быстро починил ту самую злосчастную двустволку. Затем смастерил несколько медных браслетов и иных украшений, рыболовный крючёк, а под конец сковал боевой кинжал, взяв за образец любимый кинжал короля. Работу над кинжалом мне пришлось прервать ибо 26 марта в бухту вошли два судна под американскими флагами и нас с Томпсоном отвели под стражей в дом Макуинны. Оба судна попытались было подойти к "Бостону", однако индейцы, высыпав на берег, открыли по кораблям беглую пальбу из мушкетов. Дав пару залпов картечью, что не причинило никому никакого вреда, они удалились.*(5) Надежда на спасение, вспыхнувшая было у нас, угасла.
        Тем временем слух о захвате "Бостона быстро разнёсся по индейским селениям вокруг. В селение Макуинны вскоре прибыло множество каноэ, наполненных любопытствующими. Они жаждали сами убедиться в истинности невероятного слуха. По этому случаю было устроено пышное празднество. Приветствуя гостей воины Макуинна палили из трофейных мушкетов, а Томпсону было поручено перед подходом каждого каноэ и при выходе гостей на берег палить из перетащенной на берег корабельной пушки.
        От берега к дому гостей вели по дорожке выложенной одеялами. Перед входом их приветствовал Викшехик, танцующий с погремушками, а доме ждал Макуинна с подарками. По моим подсчётам в тот день он раздарил более 100 мушкетов и 20 бочонков пороху и это не считая одеял, тканей, зеркал и других товаров. Сразу после одарения гостю подавали стакан рому. Затем был устроен пир с плясками. Задолго до темноты все- и гости, и хозяева перепились. На это им хватило одной бочки рому. Одни из дикарей сразу упали и заснули. Другие же, глупо хихикая, ползали меж домов деревни. А некоторые, став буйными, прыгали, размахивая оружием. Слава Богу, что были они слишком пьяны, чтоб зарядить мушкет.
        Внезапно меня сбил с ног здоровенный индеец. Очевидно от выпитого его бросило в жар и потому он был почти совсем обнажён. Ухватив меня за уже к сожалению несколько отросшие волосы он стал показывать, как будет снимать с меня скальп. Дважды при этом нож проделывал царапины на моей голове. Увидев такое Томпсон, человек несдержаный и буйный, бросился на моего обидчика и нанёс ему удар в голову. Затем он помог мне подняться и мы вместе бросились бежать к ближайшему лесу. К счастью в то время рядом не было никого достаточно трезвого, чтобы нас преследовать…
        Промёрзнув всю ночь в сыром лесу под утро мы вдруг услышали пушечные выстрелы и по их чередованию было ясно, что стреляют не индейцы, а цивилизованные люди. Мы с Томпсоном кинулись обратно в деревню и вскоре увидели дымящиеся дома и победителей наших врагов, стаскивавших трупы и перегонявших пленников"*(6)
        По рассказу сказителя Семена Кумуат, записанному в 1928г, это произошло так.
        "Вождь Викинниниша и его зять Уувакну (Урбанов) пошли в поход лишь со 164 воинами не приглашая других родственников, за что те на них потом сильно обижались. А сделали они так потому, что услыхали о патлаче, который устраивал Макуинна после захвата бостонского корабля. Зная что у бостонцев всегда с собой много водки и рома они посчитали, что все гости и хозяева опьянеют и не смогут хорошо сражаться, если же собирать союзников то Макуинна сможет узнать об их походе.
        Викинниниша и Уувакну вышли на шести каноэ на закате и к утру успели к Макуинна на патлач. Они гребли всю ночь, но не спешили, чтобы не устать но все равно у входа в Юкуотскую бухту им пришлось ждать рассвета. Сделать это пришлось потому, что стояла большая Луна и заходить в бухту следовало перед рассветом, когда Луна уже ушла и утренний туман закрывал глаза страже на мысе. Никто не помнит была ли тогда стража на мысе но всем известно, что Макуинна был великий вождь и опытный воин и за всю жизнь участвовал во множестве боев, а потерпел поражение только один раз, тот о котором я вам рассказываю.
        Еще в густом тумане Викинниниша и Уувакну подплыли к бостонскому кораблю. На нем было три воина но они спали. Их убили и воины Уувакну стали заряжать пушки и смотреть паруса чтобы увести добычу Макуинна если врагов будет слишком много Викинниниша же высадился на берег. Там они нашли спящими еще двух людей Макуинна убили их и пошли к домам. Кроме оружия воины несли много связок бурой морской травы той, которая плохо горит и сильно дымит. В середине каждой связки была пропитаная ворванью солома. Окружив каждый дом, а было их в Юкуоте 13, клэйокуотцы подожгли солому в своих связках травы и когда эти связки начали дымиться они разом бросили их в открытые двери домов. Они были открыты потому, что народу было очень много и внутри было душно. Бросив же внутрь связки воины Викинниниша закрыли двери и подперли их кольями.
        Проснувшиеся от дыма хозяева и гости стали вырываться но это им не удалось. Зато от шума проснулись те кулы и масчин*(7) которым не было места в домах полных гостей и поэтому они спали под вешалами для рыбы. Они кинулись на клэйокуотцев но уже рассвело и Уувакну выстрелил по ним из пушек что смотрели в сторону берега и было их 7. Многие погибли от тех пушек и мало кто смог бежать.
        Те же кто сидели в это время в домах пытались вырваться, разобрав крыши но лишь Лаалумчеклу из Тиитуупкуот удалось остаться живым. Он ухватился за наконечник копья которым его хотел пронзить воин по имени Киихтууп и по этому копью соскользнул вниз прямо на Киихтуупа и ногами сломал ему шею. Потом схватил это копьё, проткнул им другого воина по имени Маахак и убежал. И хотя Тиитуупкуот не смог взять скальпы Киихтуупа и Маахака это был великий подвиг.
        Когда сидящие в домах перестали вырываться Викинниниша приказал поднятьтся на крышы и сделать небольшие дыры чтоб вышел дым и открыть двери. Он приказал своим воинам вооружиться дубинками чтоб не убить гостей, с которыми у Викинниниши не было вражды. Во всех домах остался один воин который сражался- это был старый Куухкухвиса из куптиат. Очнувшись в дыму он не растерялся а помочился на свою рубаху и стал дышать через нее. Когда воины Клейкауота вошли в дом он притворился мертвым и его оставили, когда же рядом остался только один воин по имени Таятвин, Куухкухвиса ударил его кинжалом прямо в глаз через щель шлема и побежал но его кинжал застрял в глазу Таятвина потому что в это время он не держал в зубах пуговицу и поэтому шлем съехал ему на лицо. Куухкухвиса захотел взять кинжал Таятвина но тот был привязан ремнем к руке убитого и поэтому Куухкухвиса выскочил наружу безоружным и его тут же убили.*(8) Все признают что это была знатная попытка.
        Всех пленников собрали в одном месте а гостей в другом. Потом гостей пригласили на берег и они увидели там Макуинна с руками и ногами пригвозжденными к земле кольями. По его бокам были разложены костры и Макуинна поджаривался сразу с двух сторон. Он был великий вождь и не разу не застонал, только ругал Викинниниша и пел и продолжал это делать до середины дня. К тому времени на его ребрах не осталось мяса и кишки вывылились из прогоревших боков и он умер. Но ещё раньше Викинниниша сказал гостям Макуинна что патлач такого великого вождя не должен прерываться и начал одаривать их подарками, давая каждому в двое больше того что давал Макуинна. Потом он заплатил выкуп за убитых гостей. Из них только Уклаасиш из Кихтуупкуот был вождем и за него Викинниниша дал пушку и все сказали что это достойный выкуп. Те из гостей кто имел в Юкуоте родичей просили их выкупить и Викинниниша подарил им их вместе с семьями.
        Утром гости получили весельные подарки и разъехались по домам".
        По окончании патлача победители начали делить добычу. Согласно отчёту Урбанова предварительная договорённость передавала судно в распоряжение Компании взамен на все ружья, мушкеты и боеприпасы, а это без малого 3000 стволов, 180 бочонков пороху и тонна свинцовых брусков. Остальные товары*(9) делились поровну. Охотничьи угодья вместе с их бывшими владельцами, кроме тех что были подарены гостям, делились также.
        Добыча на новоприобретённых промыслах вместе с несколько ожившей торговлей официально принесли в том году мехов по компанейским расценкам на 38619руб, а в
1804г.- даже на 43873руб. Именно официально, потому что согласно очень обоснованным расчётам, приведённым в упомянутом выше труде А.Зорина, за этим резким всплеском доходов стоит хитрая махинация с оружием.
        Товары невоенного назначения не могли обеспечить значительного притока мехов, да и расход их, по отчёту приказчика Мясникова, был невелик. Массированная охота на калана к тому времени велась на Нутке уже около 20 лет и сильно обеднили угодья. Охота же на земляного зверя тогда была ещё слабо развита.
        По расчётам Зорина около 1000 ружей и мушкетов, а также половина пороха и свинца пришлись на долю Компании. Но Урбанов не указал их в отчётах, а передал Викиннинишу с условием последующей продажи и возврата мехами. Им двигали не только меркантильные соображения. Если Урбанов и заработал на этом гешефте то не слишком много. Для него назначение правителем Славороссии было значительным карьерным ростом и он всеми правдами и неправдами старался удержаться. Отсюда изготовление кинжалов, починка индейских ружей и это противозаконное "оружейное дело". и Баранов не мог ничего не знать, однако он был кровно заинтересован в прибыльности Славороссии, за основание которой так ратовал. Кроме того компанейские поселения были в достаточной степени обеспечены оружием и получить на баланс 1000 ненужных стволов, которые, по закону, нельзя было продать, правителю было ни к чему.
        Так же в интересах своей карьеры Урбанов часть товаров направил в качестве подарков северным племенам.
        Ещё в июне 1798г. Вальронд направил правителю развёрнутый отчёт: "В промысле цуклей, именуемыхими хихиями, первую руку держат народы хатсат (ихаттисахт) и ватсины (куватсино). В год сбывают они до 10000 хаквов(хай-ква). Все ж остальные народы на западе сей земли (Ван-Ку) хором имеют 1000. В иных же местах цуклей нет вовсе.
        Обитают сии черепокожии на песчанных отмелях на 50-ти футах и более и чем глубже, тем цукли гуще и ядренее. Дикие ж берут их с 70 футов и не более. Для того есть у них инструмент подобный венику из щепок длинною фута в 2 на шесте, а шест тот в 70 футов потому и не могут они брать глубже. На веник тот надевают дервянный обруч с каменными гирями на лине и как с размаху вгоняют тот веник в песок линь отпускается и обруч на веник насаживается так, что все меж щепок попало там закрепляется и в бат поднимается. Ежели применять не дикарский веник, а по науке сделаный прибор, то можно брать лучшие цукли с большой глубины."
        Все племена побережья от Макензи до Южной Калифорнии, а в глубь материка - до Великих озёр, признавали ценность цуклей, раковин денталиум похожих на миниатюрные слоновые клыки. Основной мерой их являлись хай-ква, связка нанизаных вдоль цуклей длинною в руку. На такой связке помещалось 24-25 кондиционных раковин. Торговля ими приносила немалые доходы. Если у добытчиков хай-ква стоил около полутора пиастра товарами, то в устье Орегона, Медной или Кламата уже 3-4 мехами, а далее на восток ещё в несколько раз дороже. Хитроумные бостонцы пытались даже фальсифицировать цукли. В 1806г. Астор заказал в Голландии крупную партию фарфоровых копий. Не смотря на почти полную идентичность индейцы тут-же распознали подделку и принимать фальшивую монету отказались.
        Доклад Вальронда с комментариями правителя был переслан в Иркутск и летом 1801г. Якоб ван-Майер по дороге на Макарьевскую ярмарку задержался в Нижнем Новгороде и сделал заказ Ивану Петровичу Кулибину. В том году отслуживший в Академии наук 31 год гениальный механик ушёл в отставку и Якоб предложил старику приработок к пенсии, вновь начать изготовлять свои знаменитые прожекторы. Вытребовав финансовые гарантии Иван Петрович согласился и тут же получил дополнительную работу. В письменном виде тех. заказ не сохранился, а возможно это была устная договорённость. Звучать он могла примерно так: "Сконструировать донную драгу для сбора с песчанного дна на глубине 100-300 футов предметов конической формы длинной
2 дюймов и шириной в основании 1\8 дюйма"
        Мешкать Кулибин не любил и уже через месяц отправил в Ст.Петербург подробные чертежи. Зато адмиралтейские мастера не особо торопились и два опытных образца драги прибыли в Славороссию лишь в октябре 1803г.
        Кулибин не посрамил своей репутации. Это было простое и эффективное приспособление. Стальная пасть ковша шириной в три фута загребала донный песок на глубину, регулируемую чугунными грузилами. Всё попавшее в пасть сползало в сетку, лежащую на двухдюймовых полозьях. Песок высыпался на дно, а всё что крупнее- попадало в кошёлку. Система поводков позволяла, на случай зацепа, вытянуть драгу в любую сторону.
        В июле 1804г. барк "Ст.Петербург" и бриг "Авось" (как стал именоваться трофейный "Бостон") появились в бухте Кьюкиот. Барк вышедший из Кронштадта в 1802г. под командованием капитан-лейтенанта Сульменева был повреждён штормом ещё в Северном море и потому прибыл в Америку на полгода позже. Правитель решил этим воспользоваться и уговорил Ивана Саввича сходить на Ван-Ку для переговоров. Он даже договорился об особо почтительном отношении офицеров к Урбанову и обошлось это Баранову недёшево. "И как он только этих офицеров с "Ст.Петербурга" не уламывал- писал лейтенант Давыдов-и ромом, и лестью, и подарками, а они все только гонор ваказывали и решилось дело после обещания больших премиальных и письма в Адмиралтейств-коллегию об их героичности в деле спасения судна в полном опасностей плавании"
        Все эти расходы и хлопоты себя окупили. Барк, в несколько раз больший нежели любое судно бывшее в этих водах, поражал индейцев. Да и "Авось" пришёл не напрастно, наглядно напоминая о несчастной участи великого вождя Макуинны. Вожди прибывшие для переговоров старались соответствовать, закутались в разноцветные чилкаты и передали своим подмышечным*(10) целые горы оружия. Но стоящие на палубе "Ст. Петербурга" против Урбанова, Сульменева и Викинниниша старший вождь кватсино Виктушкуух и ихаттисахт Хаакитануус находились в безвыходном положении. Примерно равные по силе и богатству конфедерации давно уже не пытались сокрушить конкурента что бы стать таким образом монополистом на рынке самого ходового, после оружия, товара. Мелкие стычки буйной молодёжи не в счёт. И вот появилась новая сила с необычным предложением- скупать все добытые раковины за цену в половину больше продажной. Взамен касаки требовали себе права добывать цукли в местах, куда хасаамаки*(11) не доставали. Согласиться, значит увеличить богатство и попасть в зависимость. А если сговориться и отказать, то первый из них, кто изменит
договору, с помощью новых союзников уничтожит старого и разбогатеет на этом в трое.
        Виктушкуух и Хаакитануус два дня советовались между собой и с младшими вождями но решение их было ясно с самого начала. "Хушук иш цавалк"- каждый сам за себя. РАК стала монополистом на рынке цуклей.*(12)
1* А.В.Зорин "Пленник нутка"
2* Об этом ранении упоминал сам Урбанов "…и поражен был тяжко клевцом в руку". "Славе", тип костяной или каменный палицы в виде кирки, представлял собой церемониальное оружие вождей для ритуального убийства рабов. Следовательно Урбанов схватился в рукопашную с одним из вождей, однако предания нутка об этом не упоминают.
3* Дабы избавить читателя от впечатления гигантского сражения следует указать, что в Славороссии, на тот период, находилось 38 русских промышленников и 7 бостонцев. Так что вывести за ворота Урбанов мог не более 30 стрелков. 150 конягов были вооружены лишь холодным оружием и значительного участия в том бою не принимали. (Прим.ред.)
4*Ошибка Джевитта. "Виикшехик" означает "здравствуй". Вежливый мальчик просто поздоровался. Очевидно это был младший сын Макуинны по имени Сатсатсоксис. Он был позже выкуплен родственниками и жил в деревне Кихтуупкуот и был одним из лидеров антирусской оппозиции. В 1855г. Сатсатсоксис поддержал англо-французский десант. После их поражения он со всей семьёй и рабами ушёл на двух каноэ. Дальнейшая их судьба неизвестна.
5* Это были "Мэри" и "Юнона". Их капитаны, Боулес и Гиббс, прослышав об участи "Бостона", решили поспешить на выручку.
6*Отслужив в Компании три года Джевитт вернулся в США и написал книгу "Повествование о приключениях и страданиях Джона Роджерса Джевитта". Опубликованная в 1815 г. она имела громкий успех и Джевитт прославился. В Филадельфии по книге был поставлен спектакль и он играл на сцене самого себя, консультируя заодно постановку индейских плясок (это, наверное, первый в мировой практике случай своеобразной "экранизации" книги-бестселлера). Некоторое время Джон разъезжал в фургоне по городам Атлантического побережья, продавая свою книгу и демонстрируя всем желающим памятный шрам на лбу от индейского топора.
7*Кул- раб; масчин- простолюдин.
8* Индейский шлем вырезался из древесного узла или корня, изображая собой лицо человека или морду животного, раскрашивался или покрывался шкурой, украшался инкрустацией из меди и раковин, пучками человеческих волос. Шлем одевался на голову поверх меховой шапки и крепился под подбородком кожаными ремешками. Шею и лицо до уровня глаз покрывал воротник-забрало, который поддерживался на месте петлёй или продолговатой деревянной пуговицей, зажатой в зубах воина. Молодой воин упустил пуговицу, воротник сместился и зажал нож (а не кинжал) в глазнице. Кинжал- чиханат ("справа от меня, всегда наготове" или "вещь под рукой") неотъемлемой принадлежностью каждого мужчины, длиной 15 или 16 дюймов, от двух с половиной до трёх шириной. Рукоять обматывалась полоской кожи или шнуром из человеческих волос. Закреплялось это длинным ремешком, который дважды обвивался вокруг запястья. Воин пропускал свой средний палец сквозь разрез на конце этого ремня - таким образом боевой нож намертво крепился к его руке и его невозможно было вырвать даже у убитого.
9* 73 тюка шерстяной и хлопчатобумажной ткани, 7 ящиков топоров, 56 топорищ, 7 ящиков скобяных изделий, 235 котлов и котелков, 14 бочек и 30 бочонков сахара, 54 бочки и 5 бочонков патоки, 53 бочки и 11 бочонков риса, 20 бочек табаку, 19 бочонков рому, 2 ящика киновари, 3 ящика готового платья, 35 полос железа, 1 полоса стали, 2 связки железных прутьев, 164 пары синих одеял, а также касторовое сукно, тесаки, зеркала, ножницы, иголки, мушкетоны, чулки, яблоки, горох и пр.

10* То есть "те кто поддерживает под руки"- телохранители.
11* Краб. Так же название индейской драги.
12* Манипулируя на этом рынке Компания увеличила добычу до 20000 хай-ква, подняв при этом цены на побережье до 5 руб мехами. Эта цена стала стандартной и сохранилась в языке. До сих пор 20 коп монета называется цука (или как вариант- сучка), а пятирублёвая банкнота - хаква (хавка).
        Глава 13
        Посольство
        Подковёрная политика, без малого разорившая большинство пайщиков, позволила клану Шелеховых взять Компанию почти под полный контроль, лишь ван-Майеры не только сохранили прежние позиции, но даже увеличили своё влияние. Финансовые неурядицы позволяли Шелеховым продолжать вести чёрную кассу, а ван-Майерам - хорошо зарабатывать на транспортировке. Обанкротиться они не могли благодаря "высочайшему е.и.в-ва покровительству". Казалось, ничто не может поколебать устои столь прибыльного дела, как вдруг разразился политический кризис. Британцы отказались передать России Мальту, чем вызвали ярость Павла I, принявшего титул великого магистра ордена св. Иоанна Иерусалимского. Император, в лучших своих традициях, резко сменил политический курс, разорвал союз с Англией и Австрией, выгнал Людовика XVIII с его двором из Митавы и лишил его назначенной ранее пенсии. Воспользовавшись случаем, Бонапарт, без всяких условий, отправил на родину содержащихся в плену, русских солдат и офицеров. Безошибочный ход. Полное презрение уступило место восхищению рыцарственным Бонапартом. Император прекратил дип. отношения с
Лондоном, закрыл для Англии Балтийское море, заключив союз с Пруссией, Швецией и Данией и отправил 22 тыс донских казаков через Туркестан завоёвывать Индию. Война между Россией и Англией стала неизбежной. Вопрос ставился приблизительно так: если Павел будет жив, то Россия выступит с Францией против Великобритании, если скоропостижно умрет, Россия выступит с Великобританией против Франции. Исход решился в спальне Михайловского замка в ночь на 12 марта 1801 года, когда Павел I "скоропостижно скончался от апоплексического удара".
        Для Р.А.К. этот вопрос был не менее важен. Быть Компании или нет. Война с Англией означала полное пресечение кругосветной торговли. Британский флот, превосходящий соединённые силы флотов всей Европы, с лёгкостью мог пресечь деятельность компанейских вояжиров что в Атлантическом, что в Тихом, что в Индийском океане. А без промышляющих на юге судов на треть упадёт добыча, да и самые поселения беззащитны против британских кораблей.

23 октября 1800 г. генерал-прокурору и Коммерц-коллегии было велено "наложить секвестр на все английские товары и суда, в российских портах находящиеся", что тогда же было исполнено. Затем был издан высочайший указ Коммерц-коллегии: "Состоящие на российских купцах долги англичан впредь до расчета оставить, а имеющиеся в лавках и магазинах английские товары в продаже запретить". 19 ноября
1800 г. дано было общее предписание о запрете ввоза английских товаров. 15 декабря объявили Высочайшее повеление, "чтобы со всею строгостью наблюдаемо было, дабы никакие российские продукты не были вывозимы никаким путем и никакими предлогами к англичанам". Однако вскоре выяснилось, что русские материалы идут в Англию через Пруссию. Тогда последовало запрещение вывоза российских товаров в Пруссию. Самой крайней мерой в борьбе русского правительства с заграничным товарообменом стало общее распоряжение Коммерц-коллегии 11 марта 1801 г. (в последний день жизни Павла) о том, "чтобы из российских портов и пограничных сухопутных таможен и застав никаких российских товаров выпускаемо никуда не было без особого Высочайшего повеления". Естественно это распоряжение выполнено быть уже не могло. Однако, на целый день вся страна стала закрытой экономической зоной, пусть даже лишь на бумаге.
        Принимала ли Компания участие в заговоре? Прямых доказательств этому нет, но г. йдельман, в своём капитальном труде " Государственные перевороты в России", утверждает, что если не всё правление Р.А.К., то клан ван-Майеров несомненно был замешан в этом грязном деле.
        Одним из основных заговорщиков и, несомненно, главным финансистом был английский посланник в Петербурге, лорд Чарльз Уитворт. Лорд назначенный в Ст.-Петербург в
1788г. был очень молод для дипломата такого ранга (28 лет), но очень хорош собой. Говорили, что во время своей работы в Париже, он пользовался особым покровительством самой королевы Марии-Антуанетты. Однако возможно он сам распускал эти слухи дабы поднять свои акции в петербургском свете. Так или иначе, успех молодого дипломата у петербургских дам был сказочный. Достаточно сказать, что у него были романы с княгиней Еленой Радзивилл и княгиней Анной Толстой. Сойдясь с последним фаворитом покойной императрицы Платоном Зубовым и часто бывая у него дома, Уитворт познакомился и сблизился с его сестрою Ольгой Александровной Жеребцовой.*(1) После разрыва дип отношений с Англией и высылки посланника, именно Ольга Александровна, переодевшись для пущей романтичности нищенкой, передавала заговорщикам поручения и деньги, которые получала в Р.А. банке. Кроме того, имея обширные связи с Абрамом Перетцом, одним из крупнейших банкиров и кораблестроителей в России, ван-Майер частенько бывал в его доме на углу Невского и Большой Морской. Половину этого дома Перетц сдавал петербургскому военному губернатору графу
Палену, одному из главных организаторов убийства императора Павла. Разумеется это ничего не доказывает, но есть и более веские подтверждения участия ван-Майеров в заговоре, например сведения об их спекуляциях в феврале-марте 1801г. Именно в этот период, когда из-за российского эмбарго цены на хлеб в Европе поднялись почти в двое, агенты ван-Майеров, только на Амстердамской, Берлинской и Гамбургской биржах, продали опций на пшеницу более чем на 820 тыс. руб. серебром. Кроме того, в это же время, они приобрели за бесценок две канатные фабрики в Архангельске и закупили, частью на личные, частью в кредит, 25800 берковцев*(2) пеньки в среднем по 9 руб. В конце марта пенька стоила уже 32 руб. Несомненно, чтобы отважиться на спекуляции такого масштаба необходимо иметь достоверную информацию, получить которую можно было только у самых высокопоставленных заговорщиков. Большинство же тех, кто в ночь 11 марта вышел из казарм 1-й роты Преображенского полка, до самого последнего часа ничего не знали о сроках переворота.
        Ван-Майер не занимал ведущих позиций в комплоте заговорщиков. Он не полез во власть и не афишировал свои связи. Поэтому, когда в отдалённые имения отправлен был граф Панин, выслан за границу Платон Зубов, получили приказ покинуть столицу Беннигсен и Пален, его положение не изменилось.
        Большинство исследователей объясняют интерес Александра I к деятельности РАК влиянием Николая Петровича Резанова, совершенно упуская из виду, что Якоб ван-Майер был вхож в дома всех четырёх членов "Комитета общественного блага" или "Комитета друзей", как они себя сами называли. Ближайшие друзья и сподвижники императора регулярно собирались у него за долгими обедами, после которых все переходили в гостиную, где за кофе и коньяком обсуждали вопросы управления империей.
        Несмотря на разницу в возрасте и общественном положении молодые люди принимали пожилого (за 40) купца как равного. Николаю Новосельцеву, завзятому англоману и графу Виктору Кочубею, получившему образование в Англии, он импонировал своими пробританскими воззрениями. Графу Павлу Строганову, бывшему члену Якобинского клуба и польскому патриоту князю Адаму Черторыйскому- либеральными взглядами. И всех их привлекал его ореол знаменитого путешественника и открывателя новых земель, близкого приятеля и сподвижника самого Лаперуза. Не следует также забывать, что все четверо были масонами различных лож и это не могло не повлиять на уровень общения со своим "шотландским братом". Поэтому нет ничего странного в том, что едва отозвав казаков генерала Владимира Орлова, которые не спеша двигались к Орску и успешно завершив переговоры "О восстановлении дружественных отношений с Англией" восшедший на престол Александра I затеял чрезвычайную дипломатическую активность в Испании.*(3) А в скором времени император купил 50 акций Р.А.К., вслед за ним в состав пайщиков вошли вдовствующая императрица Мария Фёдоровна,
великие князья и многие придворные. Общее количество пайщиков приблизилось к 400. Покупка акций рассматривалась как патриотический акт, Николай Петрович предлагал даже жаловать эмалевые кресты с вензелем императора каждому, кто покупал не менее 50 акций РАК. Однако, несмотря на все его усилия, число нераспроданных акций оставалось значительным. Состоятельные люди не спешили вкладывать свои капиталы в полугосударственную организацию, не имея твёрдых гарантий будущих доходов.
        Якобу ван-Майеру, как директору РА банка, нераскупленные акции также приносили немалое беспокойство. Летом 1799г. он приехал в столицу встречать "Клипер" из кругосветки, да так и остался. Уж больно крутую кашу стала заваривать его почти что тёща. Хоть и твердили ей зятья Резанов и Булдаков, что без ванмайеровских кораблей и связей прибыли упадут чуть ли не в двое, Наталья Алексеевна стояла на своём. Ну не любила она своих новых родственников.
        Кроме того беспокоили Якоба жалобы Баранова на нехватку судов и плохие поставки. "Хлеб в сем годе прислали лежалый и зацветший. Водка ж столь худа што и в Камчатке не сбыть. А в место просимых ружей со штыками получили мы 120 мушкетов ржавых древностию сравнимых с Дробовиком московским. Ни бомб ни бригандинов просимых. А
32 штуки сукна масловатова присланова прошлым годом столь гнило что лежать им в магазине до сконьчанья века." Ван-Майеру было ясно, кто имеет прибыль с этих поставок. А проведя в Америке шесть лет прекрасно понимал какими огромными убытками могут обернуться эти доходы. Поэтому по приезде в столицу Якоб имел серьёзный разговор с Резановым и Булдаковым и быстро убедил их в необходимости тщательного контроля за номенклатурой и качеством товаров, отправляемых в колонии. Сговорившись меж собой они, за спиной любимой тёщи и её присных, провели на вновь созданную должность главного товарного контролёра срочно вызванного из Иркутска Ивана Георгиевича Штейнгеля. Наталья Николаевна была очень недовольна.
        Вновь налаживать оставленные после гибели Шильца верфи Якоб считал нерентабельным. Опыт показал, что новые суда, построенные в Америке и Охотске из сырого леса,(а другого у них просто не было) хоть и обходились немного дешевле купленных, но служили не в пример меньше и гибли чаще. Делать же необходимый ремонт судам можно и на старой верфи. Потому, в первое же собрание компаньонов проведённое в Ст. Петербурге, Якоб выдвинул предложение "…закупить в Европе суда пригодные для службы в американских поселениях и отправить их вкруг света с грузом, дабы там они служить и остались".
        Акционеры выслушали докладчика, одобрили его идею, но на предложение ван-Майера, купить суда через его родственников в Амстердаме Наталья Алексеевна гневно заявила: "Неча вам все под себя грести, со всех кустов ягоду брать. Небось сами управимся". После какового заявления предложила высказаться присутствующему кавторангу Якову Берингу. Наталья Алексеевна была дамой очень предусмотрительной. (4) А Яков Иванович, как знал о чём пойдёт речь, тут же предложил направить на закупку судна своего однокашника по Морскому корпусу Юрия Федоровича Лисянского. Характеристики капитан-лейтенанту он дал самые наилучшие. Гардемарином тот стал
13-ти лет, вторым по списку. 15-ти лет принял боевое крещение в Голглландском сражении на борту фрегата "Подражислав", в том же 1789г. произведён был в мичманы, а в 1793г.- в лейтенанты. В том же году, в числе наиболее способных морских офицеров направлен для приобретения практического опыта в Англию. На фрегате "Луазо" ходил в Вест-Индию и к берегам Северной Америки. Будучи в Филадельфии, он был принят президентом СШ Джорджем Вашингтоном, заинтересовавшимся русским морским офицером. В письме брату Лисянский восторгался: "Вашингтон обласкал меня таким образом, что я по гроб жизни должен остаться ему благодарным и всегда сказать, что небыло в свете величее мужа сего. Простота его жизни и благосклонность в обхождении таковы, что в одно мгновение поражают и удивляют чувства". Как доброволец британского флота он участвовал в морских сражениях и, в 1796г. при взятии французского фрегата "Елизавета" получил контузию в голову.
        После пяти лет зарубежной командировки Лисянский вернулся в Россию, был произведён в капитан-лейтенанты и получил назначение на фрегат "Автроил", которым и командовал до самой встречи со своим однокашником-Яшкой Берингом. Тот как раз вернулся на берега Невы из кругосветки.
        Капитан-лейтенант Лисянский, недолго думая принял сделанное ему предложение. Разумеется, командовать боевым фрегатом куда престижнее нежели купцом, но пример однокашника, за два года получившего более 15 тыс. жалования вместе с премиальными, а в придачу повышение в чине, заставили Лисянского отбросить все сомнения. С навигацией 1800г., вместе с корабельным мастером Розумовым, он отправился в Гамбург. Присмотр за их деятельностью был поручен директору Ивану Ивановичу Шелихову.
        Не найдя в Гамбурге ничего подходящего (в нейтральных германских портах благодаря войне происходил экономический бум) они перебрались в Англию. Там быстро приобрели
370-тонный, 14-типушечный шлюп "Темза" но, из-за политической ситуации конца 1800 и начала 1801гг, прибыли в Кронштадт лишь в июне.
        Ван-Майер остался недоволен покупкой. 8000 фунтов, да 2000 за ремонт, да 1630 жалования, прогонные и накладные, коштовато за слишком крупную посудину, заказывали-ж не более 250т. Но Лисянский и Розумов в один голос твердили, что судно отличное, прошлогодней постройки, "…новейшей конструкции с медными укреплениями и обшивкою и имеет 11 узлов ходу". А ремонт пришлось делать из-за повреждений, нанесённых ядрами французского капера, от которого "Темза" отбилась благодаря прекрасной артилерии и отличному ходу.
        Наталья Алексеевна покупку одобрила и Якоб не стал ссориться с родственницей. В сентябре "Нева", так стала именоваться "Темза", отправилась в Америку.
        Кроме всего прочего капитан-лейтенант Лисянский вёз очень неприятное для Баранова письмо в котором сообщалось, что разжалованные в матросы навечно Пётр Вальронд, Михаил Коковцев и Семен Обольянинов помилованы. Это означало, что правитель разом лишался трёх лучших мореходов. Срочно нужно было что-то предпринимать. Буквально через два месяца после амнистии император издал указ, разрешавший Российско-американской компании нанимать офицеров военного флота с сохранением за ними всех прав, званий и половины казенного жалования. Лисянский и его офицеры: лейтенанты Павел Арбузов и Петр Повалишин, мичманы Федор Коведяев и Василий Берх отказались остаться в компанейской службе ещё на несколько лет и потому должны были вернуться на одном из кругосветных барков. А "Нева" вместе с матросами, которые приписывались к Петропавловскому порту, оставались в распоряжении правителя.
        Тем временем в недрах министерств зрел проект, вылившийся в две записки министра коммерции Николая Петровича Румянцева императору (от 20 февраля 1803 г) "О торге с Япониею" и "О торге в Кантоне"., которые были внесены в Комитет министров и "с высочайшего утверждения Комитетом апробованы". Министр коммерции подчеркивал, что, несмотря на все усилия в Кантоне, РАК сложно конкурировать с США и Англией на китайском рынке. "Англичане и американцы, доставляя из Нотки-Зунд и Шарлотиных островов рухлядь свою прямо в Кантон, всегда будут в торге сем преимуществовать, и дотоле продолжаться сие будет, пока россияне сами в Кантон пути не проложат". Значительные выгоды Румянцев предвидел от открытия торга с Японией "не только для американских селений, но и для всего северного края Сибири" и предлагал использовать кругосветную экспедицию для отправки "к японскому двору посольства" во главе с человеком "со способностями и знанием политических и торговых дел". По всей видимости, уже в это время министр коммерции имел в виду Резанова, поскольку в записке предусматривалось, что "чиновник сей по окончании японской
свой миссии должен обозреть владения в Америке … образ управления ими - словом, образовать край сей и, таковым благоустройством осчастливя сих отдаленных Вашего и. в-ва подданных, поселить в них вящую к России приверженность".
        И хотя официально рескрипт о назначении руководителем посольства в Японию Николая Петровича Резанова датируется 10 июня 1803 г., фактически вопрос был решен гораздо раньше. Во всяком случае, уже 3 апреля, в письме известному поэту, ставшему впоследствии министром юстиции, Дмитриеву Резанов сообщил, что император постепенно уговорил его принять на себя посольство в Японию. "Теперь готовлюсь к походу. Барк компанейский, однако казенным коштом отдается в мое начальство. Он снабжен приличным экипажем, в миссию со мною назначаются гвардии офицеры, а вообще для путешествия учинена экспедиция. Путь мой из Кронштадта в Портсмут, оттуда в Тенериф, потом в Бразилию и, обойдя кап Горн, в Вальпарезо, оттуда в Сандвичевы острова, наконец, в Японию. Оттуда пойду в Уналашку, в Кадьяк, в Принц-Виллиам-Зунд и спущусь к Ноотке, от которой возвращусь в Кадьяк и, нагрузясь товарами, пойду в Кантон, в Филлипинские острова… Возвращаться буду кругом мыса Доброй Надежды".
        Для Николая Петровича это было тяжёлое время. 23 октября 1802 года он потерял горячо любимую жену. "Восемь лет супружества нашего дали мне вкусить все счастие жизни сей как бы для того, чтобы потерею отравить наконец остаток дней моих". Анна Григорьевна скончалась после вторых родов. Это до того поразило супруга её, что он пришёл в совершенное отчаяние. Дошло до того, что родные стали опасаться за его рассудок. Через полгода после смерти жены он написал Дмитрееву: "Любезный друг мой Иван Иванович! Вы, несомненно, уже известны, сколь много отягощена судьба моя. Так, почтенный друг мой, я лишился всего. Кончина жены моей, составлявшей все счастье, все блаженство дней моих, сделала для меня всю жизнь мою безотрадною. Примите, любезный друг, от меня то истинное почтение, которое всегда она к вам сохраняла… Я и теперь, мой милый друг, пролил слезы и едва могу писать к вам. Шесть месяцев протекли уже для меня в сей горести, и я конца лучше не вижу, как вообще нам определенного".
        После кончины жены Резанов думал взять отставку и занятся воспитанием детей, но встретил препятствие. "Государь вошел милостиво в положение мое, сперва советовал мне рассеяться, наконец предложил мне путешествие; потом, доведя меня постепенно к согласию, объявил мне волю, чтоб принял я на себя посольство в Японию. Долго отказывался я от сего трудного подвига; милостивые его при всякой встрече со мной разговоры, наконец, призыв меня к себе в кабинет и настоятельные убеждения его решили меня повиноваться. Я признался ему, что жизнь для меня хотя тягостна, но нужна еще для детей моих: многие обещал мне милости, но я просил не унижать подвига моего награждениями… Он дал слово покровительствовать сирот моих, а я подтвердил ему, что каждый час готов ему жертвовать жизнью".
        Так как посольство должно было задержать экспедицию, правительство приняло корабль на свое полное содержание, предоставив право Российско-Американской компании нагрузить его своими товарами. Компания получила правительственный заем в 250 тысяч рублей, все товары ей отпускались по государственным ценам. За счет казны экспедицию укомплектовали кроме экипажа также научным и медицинским персоналом. Параллельно готовилось еще одно посольство, в Китай, возглавляемое графом Головкиным.
        "29 майа, согласно с соизволением императора, начальство над предназначенным в посольскую кругосветку барком "Москва" капитан-лейтенанту Яну Федоровичу Круценштерну."
        Выходец из небогатого дворянского рода Крузенштерн был на три года старше своего друга Лисянского но выпущен из Морского кадетского корпуса с ним в один год. Участвовал в четырёх морских сражениях включая Гогландское, в 1790г. произведен в лейтенанты. С 1793г. добровольцем проходил службу на фрегате "Тетис" в Вест-Индии, а в 1797г. вместе с Лисянским просил у посланника в Лондоне, графа Воронцова, разрешения продолжить стажировку. Уже вместе на корабле "Резонабль" они отправились в Южную Африку. Там в Кейптауне их пути разошлись, Лисянский вернулся в Россию, а Крузенштерн отправился в Ост-Индию. Два года ходил на британских судах в Индийском и Тихом океанах, в Макао подцепил лихорадку и месяц отлёживался в фактории у Шемелина. Как он немного поправился на попутной "Мангазее" вернулся в Ст.Петербург, где был произведен в следующий чин и назначен командиром фрегата "Нарва". Но после океана Маркизова лужа оказалась мелкой и тесной, да и двойное жалованье с премиальными были привлекательными. Иван Федорвич подал рапорт и, как один из опытнейших офицеров получил назначение на "Москву".
        И, наконец, 10 июля 1803 г. император утвердил официальные инструкции Резанову, в которых ясно были выделены слова: "Сие судно с офицерами и служителями, в службе компании находящимися, поручаются начальству вашему". Одновременно Николай Петрович получил детальные указания в отношении его дипломатической миссии, а несколько ранее Александр I подписал "небожителю … самодержавнейшему государю обширнейшей империи Японска" письмо с предложением о развитии торговли и установлении добрососедских отношений.
        Императору напомнили и о японских моряках с "Вакамия-мару", спасённых в 1794г. компанейскими промышленниками. Правда, большинство из них к тому времени прошли обряд крещения и обрусели. Но четверо сохранили веру предков и мечтали вернуться на родину. Вот эти-то моряки вкупе с полученным Лаксманом разрешением на заход в Нагасаки могли оказаться весомым аргументом к началу российско-японских переговоров. Поэтому в письме к японскому императору, также говорилось: "…положил я сделать в Японию отправление для возвращения Вашему Величеству нескольких человек японцев, которые доныне не по воле своей, но несчастным роком, избегая смерти от кораблекрушения, спасли в моих пределах жизнь свою".
        Живейшее и деятельное участие" в экспедиции проявила Императорская Академия наук, о чем сообщил ее президент, один из молодых и образованных друзей Александра I, член Негласного комитета граф Новосильцев. По его предложению Академия наук, "убежденная, что путешествие, предпринимаемое г-ном Резановым, будет плодотворным также и в научном отношении", приняла его в число своих почетных членов. Академики Севергин, Севастьянов и Смеловский разработали научную программу наблюдений "в трех царствах природы", а академику Иноходцеву поручили стать наставником Крузенштерна в части практической астрономии. Только вот почему-то из Российских мужей науки в путешествие отправился лишь адьюнкт Академии наук доктор ботанники Тилезиус. Астроном Горнер, дабы участвовать в кругосветном путешествии, приехал из Австрии, доктор медицины Геттингентского университета Лангсдорф и Тилленау из Лейпцигского присоединились к нему в Копенгагене. Хорошо хоть доктор медицины Брыкин был ещё и ботаником.
        Зато экипаж Крузенштерн подобрал самым внимательным образом. Состав команды и офицеров выделен был из кадров военно-морского флота и продолжал и, в отличие от предыдущих кругосветок, числиться в списках военного флота в течение всей экспедиции. И если ранее на подобный вояж морские офицеры смотрели как на хорошо оплачиваемую командировку, то после экспедиции "Москвы" кругосветка стала делом чести и необходимой ступенью в продвижении по службе.
        На барк были приглашены офицеры: Макар Ратманов, старший лейтенант, участник многочисленных морских сражений на Балтийском, Черном и Адриатическом морях, до экспедиции в течение десяти лет бывший командиром военного судна; Федор Ромберг, лейтенант, служивший в 1801 г. под командой Крузенштерна на фрегате "Нарва"; лейтенант Петр Головачев. Ермолай Левенштерн, лейтенант, находившийся перед экспедицией шесть лет в Англии и Средиземном море под командой адмиралов Ханыкова, Ушакова и Карцева; мичман Фаддей Беллинсгаузен, во время путешествия был произведен в лейтенанты. Были также взяты по просьбе известного писателя Августа Коцебу его сыновья, Мориц и Отто.*(5)
        Менее удачным оказался подбор свиты посланника, в которую вошли надворный советник Федор Фоссе, майор Егор Фридерици, поручик граф Толстой и др. (Впрочем, сам Николай Петрович стремился привлечь к экспедиции наиболее образованных и знающих лиц и, в частности, уговаривал отправиться в плавание префекта Александро-Невской духовной академии Болховитинова, ставшего позднее членом Российской и Императорской Академий наук и митрополитом Киевским Евгением. Резанов знал о научных заслугах будущего митрополита и имел с ним несколько общих знакомых, в первую очередь Николай Петрович Румянцева и Гаврил Романович Державина. Выяснилось, однако, что Евгения не прельщали заграничные путешествия и слава первооткрывателя.*(6)
        Вместо Евгения в кругосветное путешествие отправился соборный иеромонах Александро-Невской лавры Гедеон (Гавриил Федотов), который был образованным и опытным педагогом, преподававшим французский язык, риторику и математику.*(7)
        Содействуя просвещению колоний, президенты Императорских Академий наук и художеств Новосильцев и Строганов прислали для экспедиции ценные собрания книг, ландкарты, картины, бюсты, эстампы; управляющий Министерством морских сил Чичагов - модели и чертежи судов. В письме своему другу, поэту Дмитрееву Резанов сообщал "Я везу в Америку семена наук и художеств; со мною посылают обе Академии книги, и я желал бы чтобы имя русского Лафонтена украсило американский музеум. Пришли, любезный друг, творения свои при письме, которое положу я там в ковчег, сохраняющий потомству память первых попечителей о просвещении края того. Державин прислал мне сочинения свои в Кадьякскую библиотеку, граф Николай Петрович Румянцев- прекрасное собрание путешествий и книг хозяйственных".*(8) Дмитреев подарил библиотеке свои книги, как впрочем и Херасков, Бекетов и многие другие. Эта ценная коллекция была доставлена на Кадьяк, а впоследствии ее перевезли в новую столицу колоний - г. Новороссийск.
        За месяц до отправления в поход, 10 июля 1803 года, Резанов был награжден орденом Св. Анны I степени и ему был присвоен титул камергера двора Его Величества.

23 июля 1803г. на кронштадском рейде барк "Москва" посетил император Александр в сопровождении министра коммерции, графа Румянцева. Петербургский митрополит Евгений отслужил молебен. Ради чести посольства был спущен компанейский флаг, дарованный всего назад два месяца и поднят андреевский. Через четыре дня корабль вышел в море.
        Вояж оказался очень неспокойным. Столкновения начались ещё в Кронштадте. Николай Петрович в прямую обвинил отсутствующего Лисянского в том, что тот нечист на руку, а Крузенштерн не стерпел оскорбления , нанесённого его другу. Основанием для обвинения послужило присланное с Тенерифе письмо Коробицина, компанейского приказчика на "Неве". По его утверждению шлюп оказался "стар и гнил". Ещё в Фальмуте им пришлось "… заново выконопатить верхнюю на корабле палубу и на баке за гнилостью вставлено было 2 вставки", но всё равно сырость на судне была такая, что "… в кают-компании выступили по краске желтые с сыростью пятна, и тяжелой зделался воздух, отчего мы чувствовали головную боль". Проведенная ревизия показала, что "Темза", купленная Лисянским как крепкая и прочная и якобы в 1800 г. построенная, на самом деле спущена с верфи в 1795 г. До суда дело решили не доводить, т.к. корабельный мастер Розумов при допросе утверждал, что ни он , ни капитан-лейтенант Лисянский ни сном , ни духом о подлоге не ведали.
        В тот раз, усилиями Румянцева, Резанов и Крузенштерн примирились и двухмесячное плавание до Бразилии прошло спокойно. Но там, в конторе Адольфа Прусса, компанейского агента на острове св. Екатерины, Николай Петрович прочёл копию письма, отправленного Коробициным 10 января 1802г.(оригинал затерялся и до Ст. етербурга не дошёл)
        "При стоянке в городе Ностра-дель-Дестера с 14-го декабря по 10-е генваря 1802года весь корабль до вадер линии конопатили, причем во многих местах бортов по причине гнилости заделаны были вставки; так же и в крамболе на левой стороне и над слюзами в подушке оказалась гнилость, из коих первой исправлен починкою, а последняя сделана совсем новая; равно и в верхней палубе заделано было за гнилостию несколько вставок. При разоружении фок мачты усмотрено по оной гнилости от топи вниз на 15 фут грот мачта по совершенном оной разоружении оказалась совсем к продолжению вояжа оная безнадёжна. Того ж числа капитан Лисянский договорил португальскаго мачтмакера для доставления двух дерев с обработыванием оных за 300 гишпанских пиастров, о чём самолично от него, Лисянского, слышал. 16-го числа, за зделанные вновь нам на корабль мачты, против договору г-на Лисянского, последовала в заплате за оныя 1000 пиастров, что вместо прежде означенных им, г-ном Лисянским,
300 пиастров, В выданых мною мачтмакеру 1000 пиастров получил я от него расписку, которой, по получению от меня пиастров, тот час отправился с корабля, а через час после онаго отправлен был в город по приказанию г-на Лисянского мичман Берх*(9), а за какой надобностию, мне было неизвестно, что и подаёт повод к сомнению."
        Снова возник вопрос о добросовестности Лисянского при покупке корабля который усугубился подозрениями в сговоре с целью завышении стоимости ремонта.. Подспудная неприязнь вылилась в открытый конфликт. Резенов вновь обвинил Лисянского в воровстве, а Крузенштерн его защищал.*(10) К тому же Резанов собирался закупить в Бразилии крупную партию рома и сахара, а капитан отказывался взять её на борт, мотивируя отказ полной загрузкой корабля. Другие офицеры его поддержали. Вскоре после этого случая между Крузенштерном и Резановым произошёл окончательный разрыв- живя на одном корабле, они общались меж собой лишь путём переписки. Пишутся также и доносы.
        Резанов отсылает обстоятельные письма в Ст.-Петербург. В них не оставлено вниманием и качество корабля, купленного Лисянским, но главное - неподчинение Крузенштерна указу государя о его, Резанова, главенстве в экспедиции.
        Пишет в столицу и Крузенштерн - прося об отставке: "…при сем двойном начальстве, быть ему, Крузенштерну, не можно потому, что быв подчинен г-ну Резанову или вместе с ним, полезным быть не может, а бесполезным быть не хочет".
        В период подготовки к плаванию и Крузенштерн, и Резанов получали многочисленные инструкции от морского ведомства, министерства коммерции, Правления РАК, большая часть которых была одобрена императором. Практически во всех этих документах Крузенштерн, и Резанов фигурировали как первые лица экспедиции равные друг другу, хотя их взаимоотношения были прописаны столь нечётко, что могли трактоваться весьма вольно. Беда в том, что инструкции, выданные Резанову, вступали в противоречие с морским уставом, который действовал на идущих под Андреевским флагом кораблях, укомплектованных военными моряками. Согласно его положениям, принятым ещё Петром Великим и актуальным до сего дня, вся власть на корабле принадлежит капитану и все , находящиеся на борту, будь то гражданские или военные лица, вне зависимости от их должности, ранга, звания и положения, находятся в его подчинении.
        Кругосветное плавание для Резанова было лишь необходимым средством доставки его в Японию и в Америку. Для Крузенштерна же торговые и дипломатические функции экспедиции были делом не первой важности. Помимо судовождения он много уделял внимания научной работе: изучению ветров и течений, астрономической привязке различных пунктов, наблюдениям за атмосферным давлением, приливами и отливами и т. . Кстати, хотя научная группа формально подчинялась Резанову и инструкция Академии наук была адресована ему, истинным руководителем всех исследовательских работ на "Москве" был Крузенштерн.
        Необходимо учитывать, что в экстремальных условиях, а кругосветное плавание, без сомнений, было таковым, человек меняется не в лучшую сторону, становится раздражительным, поступки его порою непредсказуемы. Трудности плавания наложили отпечаток и на пассажиров "Москвы", но морякам все-таки было легче, их к этому готовили. Резанов попал в непривычные для него условия. Он плохо переносил качку, плавание вокруг Огненной Земли пугало его, конфликт с офицерами вконец подорвал его здоровье. Следует учесть еще и то, что как человек, привыкший к активной деятельности, он страдал от вынужденного безделья.

4 февраля экспедиция, раздираемая внутренними противоречиями, продолжила свой путь. Весь переход вокруг мыса Горн от берегов Бразилии до Российских островов, а это три месяца, Николай Петрович провёл в своей каюте, почти не показываясь на палубе. К апрелю на корабле сложилось довольно тяжелое положение с продовольствием. Поэтому капитан издал приказ, "…воспрещающий без исключения всем находящимся на корабле покупку или вымен собственно для себя всяких вещей из островитянских рукоделий, одежд и редкостей природы до того времени, доколь корабль не снабжен будет в довольстве свежими жизненными припасами и прочим". Правда, впоследствии, когда продовольствие выменять было уже невозможно, Крузенштерн приказ отменил, но только для морских офицеров, а не для Резанова и его свиты, которые должны были искать редкости для императорской Кунсткамеры, что предусматривалось программой работ Академии наук.
        Вот как это событие описано самим Николаем Петровичем 4 июля 1804 года в отношении коменданту Камчатки генерал-майору Кошелеву. "Сверх бесчеловечных грубостей, во время путешествия моего, от всех морских офицеров, кроме лейтенанта Головачева*(11) и штурмана Каменщикова, мною испытанных, я прошу спросить о происшествиях на островах Российских, которое должно достаточно подать идею до какой степени буйство их простиралось. Апреля 25-го, пришед в острова Моргенштерн, капитан-лейтенант Крузенштерн отдал приказ не выменивать у диких никому, кроме лейтенанта Ромберга и доктора Екенберга, коим поручено было прежде выменивать свежие жизненные припасы, которых на корабле не было. О распоряжении своем должен бы капитан из вежливости прежде известить меня, но как начальство давно уже им не уважалось, и к оскорблениям его привыкло, а приказ содержал настоящую пользу, то и не было ему ни слова от меня сказано. Мена началась на отломке железных обручей, а как дикие больше ничего не принимали, то вскоре и разрешено было от капитана покупать редкости, я попросил его позаботиться о коллекции для императорской
кунст-камеры. Ответ был: "Хорошо", но не исполнен. Когда выменивал я сам на железки их раковины, капитан подошел ко мне и сказал, что железо для корабля нужно, и чтобы я выменивал на ножи; началась у меня мена на ножи, но я ничего получить не мог, и сколько не просил, что это не для меня, но для императорского кабинета, сие не только было не уважено, но еще с грубостями вырываемо у тех из рук, кому дал я на вымен приказание. Я принужден был дать приказчику Копчеву повеление, чтоб он съездил на берег и там выменял; наконец, на ножи уже не меняли и когда Копчев употребил компанейские товары на вымен, то они тотчас были у него отобраны и от капитана Клерку отданы. Чувствуя такие наглости, увидя на другой день на шканцах Крузенштерна, что было 2-го числа, сказал я ему: "Не стыдно ли ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению на меня возложенного". Вдруг закричал он на меня: "Как вы смели сказать, что я ребячусь! - Так, государь мой, сказал я, весьма смею, как начальник ваш. - Вы начальник! Может ли это быть! Знаете ли, что я поступлю с вами, как вы не ожидаете? - Нет, - отвечал я,
- не думаете ли и меня на баке держать как Курляндцева? (Академик Курляндцев участвовал в экспедиции в качестве живописца). Матросы вас не послушаются, и сказываю вам, что ежели коснетесь только меня, то чинов лишены будете. Вы забыли законы и уваженье, которым вы уже и одному только чину моему обязаны."
        Потом удалился я в свою каюту. Немного спустя вбежал ко мне капитан, как бешеный, крича: "Как вы смели сказать, что я ребячусь, знаете ли, что есть шканцы? Увидите, что я с вами сделаю". Видя буйство его, позвал я к себе надворного советника Фоссе, государственного советника Крыкина и академика Курляндцева, приказав им быть в моей каюте и защитить меня от дальнейших наглостей, кои мне были обещаны. Спустя несколько времени созвали экипаж, объявили, что я самозванец, и многие делали мне оскорбления, которым при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду. Граф Толстой бросился было ко мне. Но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который, пришед ко мне, сказал:
        "Извольте идти на шканцы, офицеры обоих кораблей ожидают вас".
        Лежа, почти без сил, ответил я, что не могу идти по приказанию его.
        "Ага! - сказал Ромберг, - как браниться, так вы здоровы, а как к разделке, так больны". Я отвечал ему, чтоб он прекратил грубости, которые ему чести не делают и что он отвечать за них будет. Потом прибежал капитан. "Извольте идти и нести ваши инструкции, - кричал он, - оба корабля в неизвестности о начальстве и я не знаю, что делать". Я отвечал, что довольно уже и так вашего ругательства, я указов государственных нести вам не обязан, они более до вас, нежели до офицеров, касаются, и я прошу оставить меня в покое, но слыша крик и шум: "Что, трусит? Мы уж его!", решился идти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтения к императору, и, прочтя им высочайшее ко мне повеление начальства, услышал хохот и вопросы: "Кто подписал?" Я отвечал: "Государь наш Александр - Да кто писал? - Не знаю", - сказал я. - То-то не знаю, - кричал Лисянский, - мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет".
        Наконец, все, кроме лейтенанта Головачева, подходили ко мне со словами, что я бы с вами не пошел, и заключали так: "Ступайте, ступайте с вашими указаниями, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна". Иные со смехом говорили: " Да он, видишь, еще и хозяйствующее лицо компании! А лейтенант Ротманов добавил: "Он у нас будет хозяином в своей койке; еще он прокурор, а не знает законов, что где объявляет указы - и, ругая по-матерну, кричал: - Его, скота, заколотить в каюту." Я едва имел силу уйти в каюту и заплатил жестокой болезнью, во время которой доктор ни разу не посетил меня, хотя все известны были, что я едва не при конце жизни находился. Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальнейших дерзостей, сколь ни жестоко мне приходилось проходить экватор, не пользуясь воздухом, никуда не выходя, до окончания путешествия и по прибытии в Камчатку вышел первый раз из каюты своей".
        Похожее описание дает и Ратманов, но с другой позиции.
        "Здесь, в Моргенштерн, наш дражайший амбасадер выказал вполне свой характер и открыл свою черную душу. Он на шканцах назвал капитана ребенком за то, что капитан приказал от прикащика американской компании отобрать топоры, которые он начал продавать диким за безделушки, чрез что совершенно остановилась покупка свиней. Посол, сказавши сию дерзость, упомянул, что он - все, а капитан, с которым мы отправились из России и который шеф экспедиции - ничего. Мы, услышавши от посла, что он всему и над всеми начальник, потребовали, чтобы он объявил на это именное повеление; но он отказался это сделать.
        Я, предполагая, что все сказанное послом есть его выдумка, ибо он об этом должен был объявить, вступя на корабль, а не через 10 месяцев, сделал предложение - поступить с ним, как с нарушителем общественного спокойствия и как с человеком, который выдает себя за начальника, не имея чем это доказать…. Но инструкция подписана рукою Александра и мы повинуемся с благоговением. Еще, когда мы подходили к Бразилии, посол однажды пришел ко мне в каюту и, между многими разговорами, за секрет мне показал свою инструкцию; я, увидав рескрипт Государев - ужаснулся, что он до сих пор остается не объявленным; но посол мне отвечал, что на это еще будет время. С тех пор, я осмелился взять подозрение, что действительная ли сия инструкция, и на основании сего-то подозрения я более всех и настаивал о ея объявлении".
        К чести Николая Петровича следует заметить, что несмотря на болезнь и тяжёлый психологич климат он никогда не забывал об интересах Компании. Оценив удобство бухты Тай-Огай, Резанов заключил договор с беглым английским матросом Артуром Робертсом, проживавшем там уже более 10 лет, и, назначив компанейским фактором, поручил ему значительное количество товаров. Робертс был женат на родственнице местного вождя Тапегу Катене и носил его родовые татуировки. Он должен был закупить свиней на расплод и завести ферму для снабжения судов кругосветки, зашедших на Российские острова. Этим шагом делалось также заявление на владение островами, открытыми Якобом ван-Майером в 1786г.*(12)
        Очевидно Крузенштерн чувствовал за собой вину и опасался последствий. Это объясняет, почему прибыв на Сандвичевы острова он решил устроить стоянку в бухте Кеалакекуа на острове Гаваика, а не в Ваимеа на Кауаи, где находилась контора КЮМ и фактория РАК и где они могли получить продовольствие и другую помощь. Капитан-лейтенант разумеется знал насколько велико там влияние компании и не сомневался, что по просьбе Резанова правитель Каумуалии может арестовать его.
        Огибая мыс Горн в непрерывных штормах "Москва" получила повреждения, усугублённые дальнейшим плаваньем. Возникла необходимость серьезного ремонта, который можно было выполнить только в оборудованной верфи, ближайшая из которых находилась в Петропавловской Гавани. Посольство в Японию пришлось отложить.
        По прибытии в Петропавловск Резанов обратился к камчатскому коменданту генералу Петру Ивановичу Кошелеву с требованием суда над Крузенштерном, обвиняя его и взбунтовавшихся офицеров в неповиновении воле государя, выразившемся в неподчинении ему, камергеру Резанову. Генерал-майор Кошелев оказался человеком порядочным, деликатным и опытным в таких делах, а его "служебное расследование" привело стороны к примирению. 1 августа он прибыл из Нижнекамчатска, а 8-го Иван Фёддорович Крузенштерн и все офицеры "Москвы" явились в полной парадной форме и принесли Резанову извинения. Резанов в тот же день написал Кошелеву письмо, в котором объяснил, что хотя он и просил произвести по известному делу законное следствие, но считает раскаяние господ офицеров, в присутствии его принесенное, порукою в их повиновении. "…весьма охотно все случившееся предаю забвению и покорнейше прошу вас оставить бумаги мои без действия". Николай Петрович не только великодушно простил Крузенштерна и других морских офицеров, которые доставили ему во время плавания столько неприятностей, но и дал самую высокую оценку капитану "Москвы",
"…неусыпное старание которого позволило сохранить всех людей и груз".
        Свита посланника подверглась в Перопавловске некоторому изменению. Живописец Академии Семен Курляндцев не смог продолжить путешествие "… по причине жестокой каменной болезни" и был отправлен в Ст.-Петербург в сопровождении "кандидата медицины" Брыкина. Также исключён был из миссии гвардии поручик Толстой "…по причине беспокойного его характера, раздоры по всей экспедиции посеявшего". На российской земле был оставлен и переводчик Петр Киселев из обрусевших японцев с "Вакамия-мару". В плавании его отношения с сохранившими верность своему императору моряками Цудаю, Гихээ, Сахэи и Тадзюро вконец испортились. Четверка японцев пообещала донести властям Нагасаки о том, что Судая Хёбэ (Петр Киселев) крестился. Это грозило обрусевшему японцу на родине неминуемой смертной казнью.*(13) Зато миссия пополнилась младшим братом Павла Ивановича поручиком Кошелевым, капитаном Камчатского гарнизонного батальона Федоровым и почётным караулом "…из семи видных солдат с унтер-офицером и барабанщиком".
        Простояв шесть недель в Петропавловской гавани и оставив там большую часть груза, после молебствия и орудийного салюта "Москва" покинула Камчатку. 15 сентября праздновали день коронации императора. По этому случаю Резанов произнёс речь и роздал всем членам экипажа памятные медали с изображением императора Александра. А на следующий день они попали в страшный 12-тидневный тайфун. "Столь страшен был сей шторм, что ртути в барометре вотче было не видно".
        В порт Нагасаки вошли 26 сентября 1804 года. Российский корабль был тут же окружен лодками с вооруженными японскими стражниками. К причалу "Москву" не допустили, поставив на якорь на внешнем рейде. Лишь вечером следующего дня на корабль прибыли японские чиновники. Резанов принял их в своей каюте, рассказал о письме Александра I, о готовности вступить в переговоры, о желании передать японским властям спасенных на острове Атка моряков. Предъявил он чиновникам и разрешение на заход в Нагасаки, выданное Лаксману.
        Слова русского посла о желании вручить японскому императору Высочайшее послание из Санкт-Петербурга вызвали у представителей японских властей определенное замешательство. Дело в том, что вот уже в течение двух столетий высшая государственная власть в стране принадлежала не императорам, а сёгунам - военным правителям из рода Токугава. А император, лишенный всех рычагов власти, вел праздную жизнь в Киото и не привлекался к решению важных государственных дел. Соответственно, вставал вопрос, кому вручать письмо от русского императора. Совет высших феодалов Японии после долгих обсуждений проблемы пришел к решению письма не принимать, в переговоры не вступать и вынудить русский корабль немедленно покинуть территориальные воды страны. Пока князья - даймё вырабатывали это нелегкое решение, россиян на берег не пускали. Недели проходили за неделями, в экипаже "Москвы" появились больные, Плохо себя чувствовал и простуженный Резанов. При каждой встрече с японскими чиновниками посол России настаивал, чтобы власти Нагасаки дали разрешение сойти на берег хотя бы больным. Наконец бюрократическую стену удалось
пробить. В деревне Мэгасаки на берегу залива был выделен пятачок земли, окруженный со всех сторон двойным частоколом. Туда, в маленькое помещение и перевезли больных русских моряков, пока остальные занимались починкой потрепанного в плавании такелажа.
        Четырем японцам доступ на берег тоже был закрыт до принятия решения об их судьбе. Можно понять отчаяние четверки, видевшей родную землю, но не имевшей возможности до нее дотянуться. Японцы с "Вакамия-мару" стали просить Резанова увезти их обратно в Россию, где быт их был определен и налажен. А один из них - Тадзюро - 4 января 1805 года попытался покончить жизнь самоубийством, полоснув бритвой себе по горлу. На следующий день Резанов вновь обратился к японской стороне с настоятельной просьбой принять японских моряков, отметив, что они тихого и скромного поведения, хорошие верноподданные микадо.
        Длительное ожидание Резановым ответа сёгунского правительства было вызвано затянувшимся обсуждением этого вопроса в японской столице. Мацудайра Саданобу считал, что до укрепления обороны японских берегов следует разрешить русским ограниченную торговлю в Нагасаки под контролем чиновников, так как отмена выданной лицензии вызовет конфликт с могущественной соседней державой.
        Эдоские же ученые Хаяси Дайгаку-но-ками Дзюсай и Сибано Рицудзан Хикосукэ в меморандуме правительству предупреждали, что русские якобы будут привозить бесполезные товары и вывозить предметы, необходимые японскому народу а также раздавать подарки и проповедовать еретическую религию, чтобы постепенно сблизиться с невежественным народом и перетянуть на свою сторону не только айну, но и многих японцев. Затем, утверждали они, русские, которые славятся своей воинственностью, начнут под предлогом аренды участков для строительства своих домов и храмов захватывать японские земли. Меморандум призывал правительство отклонить предложение России, но обращаться с посольством вежливо, не выказывая ни вражды, ни расположения.
        Правящие круги Японии опасались, что уступка, сделанная России, укрепит оппозиционные настроения. Некоторые представители самурайской интеллигенции (Сугита Гэм-паку, Сиба Кокан) критиковали правительство, указывая, что, отменив лицензию, оно обмануло русских. Переводчики укоряли русских за то, что они 12 лет не использовали лицензию. В расширении внешней торговли были заинтересованы не только чиновники, переводчики и купцы Нагасаки. Торговать с русскими приехали купцы из Эдо, Киото и Осака. Резанов писал: "Отказ в торге произвел сильное в народе впечатление. Приехавшие из Меако (Киото) коммерческие спекулянты уже предлагали мне чрез переводчиков свои условия, офицеры и чиновники ожидали награждения, которое им принять запрещено было, и все они вдруг неожидаемым отказом более нас огорчились. Неудовольствия их, свычка с нами родили более искренности. Последние дни приходили в караульни через преданных нам офицеров разного рода люди со мною прощаться, уверяли, что никогда россиян не забудут, и приносили связки белых вееров, чтоб надписал я имя свое и день прихода нашего, что они будут сохранять, как
драгоценность. Я писал им по-голландски и по-японски разные девизы, и они были весьма довольны. Офицеры мои также на других веерах подписывали имя свое. В заключении моем исправил я японской словарь мой и собрал до 5000 слов, учился языку более и более, и сколь ни слабы были познания мои в нем, но при всей строгости правления получал я от офицеров многие сведения и, наконец, и всю тайну нашего отказа".
        Чиновники, как отмечал Резанов, под секретом сообщили ему, что "неудовольствие народное так велико, что отказ нам (русским) торга и приема посольства необходимо великие должен иметь последствия и что постановление сие подвержено еще перемене". Собеседники Резанова уверяли, что глава княжества Хидзэн и губернаторы Нагасаки желают установить торговые отношения с Россией, но боятся вызвать подозрения правительства, поэтому следует дождаться смены министров. Они ручались сообщить об этой смене через голландцев для того, чтобы Резанов отправился в Мацумаэ завершить переговоры, причем обещали во время пребывания в Эдо содействовать успеху русских. Чиновники даже советовали Резанову назначить на один год русского служащего в состав голландской фактории для сбора сведений о Японии, пренебрежительно заметив, что голландцы не осмелятся ослушаться их распоряжений.
        Лишь в марте 1805 года бакуфу (правительство сёгуната) направило в Нагасаки своего чиновника Киисиро Тояму с официальным ответом на пожелания российского посольства. Встречу представителей обеих сторон было решено провести на берегу, в доме приемов губернатора Нагасаки. За Резановым прислали специальную галеру, а при выходе на берег его ждал паланкин с носильщиками. Российского посла сопровождал знаменосец, небольшой оркестр и доктор Лангсдорф. Немало усилий потребовалось для согласования всех деталей церемониала. Резанов, например, отказался сидеть на полу, поэтому хозяевам пришлось позаимствовать европейские кресла из голландской фактории, обосновавшейся на островке Дэсима в порту Нагасаки.
        Встреча была обставлена по-восточному пышно. Но ее результаты были более чем скромными. Практически на все предложения России Япония дала отрицательный ответ. Она не хотела устанавливать дружественных отношений с чужестранцами. Удалось решить лишь вопрос с моряками с "Вакамия-мару". 27 марта их с рук на руки приняли японские чиновники и под охраной увели. Еще одним позитивным результатом была карта побережья Нагасаки с точными промерами глубин, составленная капитаном Крузенштерном. Позже этой картой пользовались мореходы многих стран.
        Резанов был крайне разочарован, даже разгневан. Ответ японцев был воспринят им как оскорбление, и личное, и в адрес императора Александра I. Отказавшись от подарков японской стороны, он приказал Крузенштерну поднять якоря и немедленно покинуть берега Японии.*(14)

18 апреля "Москва" оставила Нагаски и пошла Японским морем, где Крузенштерн, не высаживаясь на берег, описывал по пути острова, заливы, мысы. "… дошед до мыса Терпения острова Сахалин далее следовать не позволили большие льды, а как посол хотел скорее отправиться в Америку, для чего пришли в Гавань Св.Петра и Павла 23 мая, где нашли Американской компании судно. Господин действительный Камергер Резанов 13 июня на нем на Кодьяк, с нами распрощавшись вовсе. Не думаю, чтобы о сей разлуке кто-либо из нас надел траур".
        При возвращении "Москвы" из Японии Крузенштерн подал новый повод для ссоры с Резановым, распространяя слух, что неудача с японским правительством произошла из-за того, что посланник более заботился о выгодах Российско-Американской компании, нежели об интересах правительства. "… фарсы господина действительного камергера Резанова то наделали, что мы потеряли те права которые были в 793 Лаксманом получены".*(15)
        Договор с Японией заключить не удалось, и шестимесячная миссия посольства окончилась неудачей. А у русских были основания рассчитывать на другой прием, учитывая приглашение на повторный визит полученное Лаксманом. Однако к тому времени сменилось японское правительство и умер главный сторонник торговли с Россией, приближенный императора Девесима. Русских в Японии в 1804 уже не ждали.
        За неделю перед отбытием Резанова в Америку он пишет так о передаче руководства экспедицией Крузенштерну:
        "Сударь! Как бы я ни был огорчен тем, что болезнь лишила меня удовольствия завершить путешествие, в научном отношении столь же интересное для всего мира, сколько и полезное для человечества, я утешаюсь тем, сударь, что вижу во главе экспедиции человека, заслуги и талант которого уже создали ему известность в образованном мире. Доверяя вам, сударь, паспорта, выданные мне иностранными державами, я льщу себя [надеждой], что в том, что касается прогресса в новых открытиях, они будут способствовать цели экспедиции. Что касается меня, то, будучи полностью убежденным, что Вы и Ваши достойные коллеги прославите ваши имена в анналах нашего века, я ничего другого более не могу вам сообщить, кроме особого и совершенного уважения, с которым имею честь, сударь, быть вашим нижайшим и покорнейшим слугой. К(авалер) Резанов".
        Это письмо представляется не просто учтивым. Оно несет в себе искреннее признание заслуг Крузенштерна, уважение к морским и научным целям кругосветной экспедиции.
        Как к конфликту отнесся император, можно увидеть по его действиям. После примирения государь присылает рескрипт Резанову о поощрении его деятельности и одаривает "бриллиантовой табакеркой со своим вензелем", а также сообщает, что его сын взят в пажи. Награжден и Крузенштерн. Ему пожалован чтимый моряками орден Св. Анны II степени. Государь наградил Крузенштерна, зная все жалобы Резанова. Спрашивается, за что? За то, что Резанов милостиво его простил или за исполнение служебного долга, несмотря на попытки вмешательств Резанова?
        По возвращении Крузенштерн был награжден высоким орденом Св. Владимира III степени. В рескрипте от 10 августа 1806 г., подписанном императором, сказано: "Совершив с вожделенным успехом путешествие кругом света, Вы тем оправдали справедливое о Вас мнение, в каком с воли Нашей было Вам вверено главное руководство сей экспедиции". Спустя три года монарх не вспомнил, что то же самое им было вверено камергеру Резанову. Почему Александр I отправил экспедицию с двумя начальниками - это так и остается загадкой…
        Может показаться чрезмерным столь пристальное внимание к личному конфликту двух честолюбий. Но именно этот конфликт сыграл огромную роль в истории по меньшей мере двух государств. Ежели-б у Николая Петровича Резанова не сложилось стойкое предубеждение к океанским вояжам, он возвращался бы в Россию не через Сибирь, а на кругосветке. И скорее всего благополучно женился на прелестной Кончите, приподнеся таким образом Росийской империи всю Калифорнию. Как в таком случае пошла бы дальнейшая история? Возможно мы бы жили сейчас в государстве, раскинувшемся на большей части континента. А скорее всего в 50-х гг. прошлого века британцы или бостонцы захватили бы наши южные владения и сидели-б мы сейчас на Аляске. Хорошо, что история не имеет сослагательного наклонения.
1*Сразу после переворота Ольга Александровна поторопилась в Англию, где ее должен был ожидать Уитворт, ради которого она в течение многих месяцев рисковала жизнью. Однако Жеребцову ждал удар: она получила известие о женитьбе лорда Уитворта на герцогине Дорсетской. В июле 1801 года граф С.В.Воронцов, русский посланник в Англии, писал своему брату: "Нам здесь грозит появление одной сумасшедшей женщины, с которой я не знаком и которая должна сюда прибыть в январе… Это госпожа Жеребцова. Она рассказывает каждому встречному о своей связи с лордом Уитвортом и имеет бесстыдство жаловаться, что ее любовник женился…" Ольга Александровна вскоре действительно появилась в Англии. Герцогине Дорсетской пришлось испытать много неприятностей со стороны графини Жеребцовой, которая вынуждена была заплатить русской скандалистке десять тысяч фунтов стерлингов и таким образом приобрести покой. Так прозаично закончился роман, который составлял главное содержание всей жизни Жеребцовой.

2* берковец=10 пуд

3* Следует заметить, что связи Якоба сохранились даже после того, как молодые друзья императора были отдалены от двор. В том же доме Перетца, который отлично разбирался в людях, ван-Майер свёл знакомство с молодым и но перспективным чиновником всего-то 9-го класса, снимавшего там квартиру. Звали его Михаил Сперанский, тот самый советник императора Александра, которого другой император- Наполеон, через 10 лет назовёт единственной светлой головою в России. А секретарём Перетца в это же время служил Егор Канкрин, будущий знаменитый министр финансов, которому император Николай II, на просьбу об отставке, заявил "В государстве Российском есть два человека обязанные служить до самой смерти я и ты."

4*Наталья Николаевна настаивала на строительстве судов в Охотске т.к. клан Шелеховых, при участии Деларова, занимались этим делом. По самым скромным расчётам Шелиховы и Деларов на строительстве и снаряжении одного галиота имели 25-30 тыс. руб.

5*В 1819-1822 гг. Беллинсгаузен стал начальником русской кругосветной экспедиции, открывшей шестую часть света - Антарктиду, впоследствии адмирал - главный комендант Кронштадтского порта.
        Отто Коцебу в 1815-1818 и 1823-1826 гг. возглавлял две русские кругосветные экспедиции на барке "Владимир" и на бриге "Рюрик"

6*Сообщая об этом одному из своих близких друзей, сам Евгений свидетельствовал: "Резанов, будучи мне коротко знаком, звал меня в сию экспедицию. Но Бог с ним! Пусть он один Куком будет. Не завидны мне все его азиатские почести. Он даже государю докладывал обо мне. Но спасибо, граф Румянцев отклонил сие внимание на бедную мою голову. Лучше с вами поживем в России".

7*Преподавательский опыт и знания весьма пригодились Гедеону во время его пребывания в Америке, где он стал деятельным исполнителем замыслов Н.П.Резанова "к утверждению между россиянами и американцами доброго согласия", поскольку "они составляют теперь один народ российский" и заинтересованы "сохранением повсюду взаимной пользы, уважением человечества и повиновением начальству". Резанов поручил Гедеону принять в особое попечение "кадьякскую школу и образовать из оной правильное училище… Ежели юношество там обучено уже грамоте, то дайте им истинное понятие о Законе Божием и естественном, займитесь между тем показанием им правил правописания, арифметики и положите первоначальные основания прочим наукам. Хлебопашество, скотоводство и прочия хозяйственные заведения хотя и не принадлежат к предметам в. пр-бия, но я вас как мужа просвещенного покорнейше прошу… не оставить начальство тамошнее вашими советами и содействовать к общей пользе и благосостоянию края того".

8*В настоящее время этот список хранится в музее библиотеки Новороссийского университета.

9*Автор является потомком младшего брата мичмана Берха (Прим.ред.)

10*Всё это сильно подпортило дальнейшую карьеру Лисянского. Ему не помогли ни открытые острова, названые в честь адмиралов Круза и Чичагова, ни серьёзная научная, географическая работа проделанная за годы плавания (например он первый отметил такое глобальное явление как экваториальное течение), ни написанные книги. Очень рано - в 36 лет - ушел в отставку капитан первого ранга Юрий Федорович Лисянский. И, вероятно, ушел не без обид. Книгу "Путешествие вокруг света в 1803,
1804, 1805 и 1806 годах на корабле "Нева" ему пришлось издавать на собственные средства. Точно так же на свои кровные деньги издал он через три года после отставки и "Альбом, собрание карт и рисунков, принадлежащих к путешествию". Но, не найдя должного понимания в отечественном правительстве, Лисянский получил признание за рубежом. Так, по просьбе британских издателей он перевел на английский язык и издал в Лондоне в 1814 году свое "Путешествие вокруг света".

11*Единственный офицер "Москвы" поддержавший Резанова,2-й лейтенант Пётр Головачев, был подвергнут всеобщей обструкции и на обратном пути, в районе о.св. лены, покончил с собой. Ратманов в качестве причины этой трагедии называет профранцузские настроения Головачева, который, узнав о начале войны с Наполеоном, не представлял возможности оставаться офицером боевого корабля и выполнять приказ топить французские суда. После смерти Головачева остались письма, среди них одно на имя императора, но найти их в архивах не удалось. В любом случае версия выдвинутая Ратмановым несостоятельна. Головачев уже участвовал в войне с Францией в составе эскадры Ушакова, и вряд ли известие о новой войне могло взволновать его столь сильно.

12*Робертс успешно справился с работой. Уже через два года он наладил снабжение и даже смог продавать свинину иноземным судам. Он исправно служил Компании и изрядно разбогател. После присоединения островов к Россие в 1846г. принял Росс. подданство. Его сын Джон Робертс в чине лейтенанта в Крымскую войну командовал славным капером "Чугач". Награждён орденом св.Анны 4-й степени. .

13*Он весь морской путь находился рядом с Резановым, помогал ему изучать японский язык, составлять "лексикон". Результатом этой совместной работы стали две рукописи ("Краткое русско-японское руководство" и словарь, содержавший более пяти тысяч слов), которые Резанов позже хотел передать Навигацкой школе в Иркутске. В предисловии к своему труду он писал, обращаясь к Александру I: "Всеподданнейше подношу Вашему императорскому величеству Словарь и Руководство к познанию письмен и грамматических японского языка правил, мною в путешествии около света сочиненные. Сопутствовавшие мне японцы, у коих я языку их обучался, были простолюдины; слова, отвлеченные понятия изображающие, не были в курсе их разумения, а потому и труд мой не смог достичь желаемого совершенства; но если может он хотя мало быть использован для наук и торговли, то сугубо уже вознагражден". Впоследствии рукописи были изданы Академией наук.

14*Что же касается четверки моряков - Цудаю, Гихээ, Сахэи и Тадзюро, невольных участников кругосветного путешествия, - то их долго содержали под стражей, отобрав привезенные вещи и деньги. Чиновники сёгуната их тщательно опрашивали, выясняя самые малые подробности пребывания в России и увиденного в других странах. На основании этих опросных листов ученые Сигэтада Оцуки и Кокё Кимура в 1805-1806 годах написали книгу "Канкай ибун" ("Необыкновенные рассказы о морских путешествиях"), ставшую примечательным и очень поучительным человеческим документом.
15*Крузенштерн до конца своей жизни (а умер он в 1846 году 76 лет от роду, в чине адмирала, директора Московского кадетского корпуса) питал ненависть к Резанову. В
1843 году, через 36 лет поле его смерти, подавая правительству записку о новом посольстве в Японию, он опять винит посланника в неудаче.
        Глава 14
        История любви
14 июня 1805г. барк "Клипер", под командованием лейтенанта Ростислава Машина, покинул Петропавловскую Гавань. Началась наиболее важная и плодотворная часть путешествия. Самое быстроходное и большое судно Компании было предоставлено камергеру и кавалеру Николаю Петровичу Резанову для инспекционной поездки.
        Зашли в Капитанскую Гавань. Посвятили три дня проверке Уналашкинского отделения. и отбыли на Кадьяк. Там Николай Петрович задержался почти на две недели, внимательно ознакомляясь с положением дел. К великому его изумлению некоронованный король Аляски, злоупотребления которого, судя по доносам, казались гомерическими, вблизи предстал великим тружеником и, несмотря ни на что, честным человеком. Резанов очень хорошо понял, "сколь важны и многотрудны обширные обязанности правителя, как он ограничен и стеснен в средствах и способах и как мало людей ему содействующих, и потому счел нужным и справедливым награждать усерднейших за подъятые ими труды и ободрить их в понесении будущих. Г.Баранов есть весьма редкое и притом счастливое произведение природы. Имя его громко по всему западному берегу до самой Калифорнии. Бостонцы почитают его, американские народы боятся его. Из самых дальних мест индейские военоначальники предлагают ему дружбу". Вынеся отсюда своё сугубое мнение, Резанов оказал большую услугу не только современникам, но и потомству,- имя Баранова горит на скрижалях нерукотворной галереи
создателей "России заморской".
        Уже первые распоряжения Резанова нельзя не признать разумными и благотворными. Он поручил о. Гедеону, вместе со служащими Компании, составить перепись населения колоний и позаботиться об обучении малолетних грамоте, "… и буде, по засвидетельствованию директора школы, окажут к наукам способность, таковых приготовлять к занятию по времени высших степеней, а других, с меньшими дарованиями, определять к мастерствам, ремёслам и рукоделиям".
        Затем, уже вместе с Барановым, инспекция проследовала на Ситху, Нутку, а под конец вояжа, в Москву. Тщательным образом проверив отчётность, Николай Петрович убедился в правильности действий правителя, отказавшегося от промыслов в Проливах. Прошлогодняя Главная партия привезла всего 176 шкур, потеряв при этом 8 охотников. Колоши на партию не нападали но, пользуясь случаем, постреливали по алеутам и сваливали вину на тех самых врагов, от которых они так шумно оберегали своих друзей. Недобор пушнины с промыслов уже почти покрывались теми мехами, что скупались в 23-х одиночках заложенных в последние четыре года.
        Одобрены были также планы о переносе столицы. Баранов имел самые чёткие представления, какое место он хочет выбрать под будущую ставку и был убеждён, что ни крепость Архангела Михаила, ни Славороссия, ни Москва для этого не годились. Где-то около южного побережья Ван-Ку; хорошо защищённая со всех румбов бухта, способная вместить разом 5-6 барков и с удобным подходом; речка с хорошей водой; добротный лес и достаточно плодородной земли вокруг. И, хоть столь идеального места ещё не определилось, Александр Андреевич уже знал, что будущая крепость будет именоваться Новороссийская.
        В Москве Николай Петрович искренне восхищался деятельностью и предприимчивостью Иван Александровича Кускова. "Верфь, всего год в его подчинение переведенная, уж во всю работает и прибыль приносит немалую. По прибытию нашему в Москву застали мы в устье два бостонских корабля, пришедших сделать на верфи необходимый ремонт. Капитан и хозяин одного из них, Джон Вульф, не имел личных денег и г. Кусков воспользовавшись столь тяжким его положением, отказался принять в уплату товары и вынудил беднягу продать его 206-тонный корабль "Юнона" о 14 пушках за бесценок, да еще и плату принять векселем. Я столь выгодную сделку одобрил и теперь сей Вульф вынужден будет плыть в Ст.Петербург, дабы деньги свои получить".*(1)
        В сентябре Николай Петрович вместе с Барановым отправился на Медную, дабы присутствовать на очень важном патлаче и встретиться с Федором Петровичем Толстым. Резанов беспокоился о графе, брошенном на Сандвичевых островах и несказанно обрадовался, узнав, что тот ещё весной прибыл на Кадьяк и, вступив в компанейскую службу, отправился на разведку вверх по Медной. По словам правителя, Фёдор Петрович "преуспел в ладу с народами проживающими по берегам реки сей и достиг великой их склонности к России".
        Николай Петрович вернулся в Трехсвятительскую Гавань 17 октября и убедился, что о. едеон полностью оправдал его надежды. В школе было уже 50 учеников и о.Гедеон рассчитывал за год удвоить их количество. Резанов приказал посылать их по десять человек с кругосветкой и, после привития им оспы, отправлять в Москву или в Санкт-Петербург для обучения наукам, мастерству и ремёслам. По прошествии пяти лет возвращать этих мальчиков обратно в Америку, заменяя их другими.
        Тогда же основаны были и школа для девочек и больница, которой могли бы пользоваться как русские служащие, так и туземцы. Надзирать за ними Николай Петрович так же поручил о.Гедеону.
        Резанов настаивал на том, что все русские, проживающие в колониях, должны изучать язык туземцев. Он стыдил монахов, "что не знают они Американского языка по сие время" и поручил им "собирать словарь, чтоб не только все молитвы, но и самые проповеди на Американском языке сочиняемы были". Но не дожидаясь пока монахи раскачаются сам приступил к составлению словарей русско-кадьякского и русско-уналашского языков (словари были изданы Академией наук, как и составленный им ранее словарь русско-японского языка).
        Люди, которые служили в учреждениях компании, были в основном народом буйным. Резанов метко назвал русские поселения "пьяной республикой". "Поверьте, Милостивые Государи мои, что американцам нужны только примеры семейственной жизни и хозяйства - но их нет здесь; нужно заняться ими - но сие упущено из виду; нужны примеры доброй нравственности - но они все реже. Люди, идущие на промысел, суть частью народ буйный, пьяной и столь развращенный, что всякое общество должно счастием считать, что избавилось их, но здесь крайность заставила их тише быть, ибо нет праздности, да и к пьянству мало способов. Выходя в Охотск, берутся они за прежнее мастерство, пропивают в несколько недель трехгодичный труд свой и потом опять в Америку возвращаются; итак, каких примеров ждать от них? Другое зло… для человечества крайне гибельное, на которое сразу обращу я внимание ваше, есть то, что промышленные, женясь на американках, оставляют или вывозят их в Охотск с детьми и, пропив достояние свое, бросают их скитаться по миру, а чрез то: непривычка к климату и пище, недостатку одежды и столько же от оспы, все они генерально
умирают. Отечество умножения народного не имеет, малые здешние селения в самых бедных началах их обессиливают… Я запретил здесь венчать повес сих, разве объявят они желание остаться, а жен и детей впредь отпускать до повеления. Нужно, Милостивые Государи мои, предоставить правительству нравственность людей сих и испросить единожды навсегда свободу оставаться здесь каждому".
        Дабы как-то защитить туземцев Резановым был учрежден суд под названием "Расправа промышленных и американцев". Суд должен был разбирать все спорные дела между промышленниками, жалобы на обиды, притеснения, буйства, обман, долговые претензии и, наконец, ссоры между туземцами и русскими. В составе суда были двое русских и двое туземцев под председательством одного из высших лиц - служащих компании. Туземцы должны были присутствовать только по делам, их касавшимся. "В самое то время произвел я над привезенным с острова Атхи мещанином Куликаловым за бесчеловечный бой американки и грудного сына торжественный пример строгого правосудия, ковав в собрании таенов, американцев, русских матросов с кораблей, сего преступника в железы и отправил его в Иркутск с идущим транспортом для поступления с ним по законам, внуша при том всем островитянам, что для Вашего Императорского Величества равны все поданные, а промышленным россиянам, что первое убийство их столь строго наказано будет. Проведенная перепись сильно огорчила Николая Петровича. Картина выявилась удручающая. Русских и креолов насчитали 728, конягов и
алеутов - 3944, на 1729 человек, почти на треть, меньше по сравнению с предыдущей переписью 1800г. Бросалась в глаза и заметная диспропорция "…мужиков
1836 и женска пола 2108". Тут уж Николай Петрович, при всём своём уважении к Баранову, не смог сдержаться. "Сии Американцы есть наиважнейшая часть Компании, более нежели корабли и магазины с товарами. Скупленные меха и пятой части не составляют с тех, что ими добываются и другие работы большею частию ими делаются. А заменить их некем. Лучше сих природных охотников кто морскаго зверя возьмет? Ни русским промышленникам, ни тем паче китайцам их не достигнуть. Некоторые промышленники даже жизнию туземцев распоряжаются своевольно и безнаказанно и до смерти замучивают сих беззащитных и несчастливцев. Несправедливость и неограниченное могущество приказчиков и их помощников относительно алеутов довели сих последних до того, что они лишились всего своего имущества и едва остаётся у каждого из них по одной собственной одежде. Возмутительно видеть этих голодных, полунагих людей, работающих как арестанты, когда в компанейских магазинах есть провизия и одежда. Если не наступит перемены к лучшему, то через 20 лет не останется и 300 человек из нынешних 5000. Потому, ради облегчения участи российских подданных на
землях Компании проживающих, запрещаю брать с них оброки птичьими кожами, сараной и ягодами нагружать работами безмерно, оставив им упражняться в охоте и рыбной ловле, к коим имеют они великое склонение".*(2)
        Чтобы Александр Андреевич тут же об этом его распоряжении не забыл, Резанов, через о.Гедеона, донёс его до всех поселений. А ради примирения с Барановым, с трудом переносившего вмешательства в свои дела, Николай Петрович в личном письме просил графа Румянцева ходатайствовать об усыновлении Александром Андреевичем его детей-креолов, Ирины и Антипатра.*(3) И в том же письме одобрил все действия правителя по закреплению российского присутствия в Америке. "Особо благотворно построение южных поселений из которых мы можем простираться далее к югу к порту Св.Франциска, границу Калифорнии составляющему". Для продвижения же в северном направлении Николай Петрович просил графа "прислать в Америку до тридцати поморских мореходов в экипажи наличествующих кочей для продолжения открытий в Ледовом море и в глубине материка по великой реке, открытой Макензи тому 15 лет".
        Закончив все дела и встретив рождество, 14 января 1806г., Николай Петрович Резанов вновь поднялся на борт "Клипера" чтобы отправиться в Новый Альбион и добиться от тамошних властей выполнения не буквы, но духа договора двух монархов.

8-го февраля зашли в Москву но Кускова там не застали. Приказчик Малеев доложил, что с месяц назад от Панаева из Новоархангельска пришло известие о 20 бостонцах, спустившихся по Орегону. Иван Александрович немедленно туда отправился.
        Подданные СШ на землях, которые Резанов считал присоединёнными к России!
        Его присутствие было совершенно необходимо. И "Клипер", на всех парусах побежал к устью Орегон. Резанов так спешил, что приказал лейтенанту Машину войти в дельту ночью, сразу по прибытии. И тот с трудом убедил камергера, что идти во тьме по сложному фарватеру, это верный способ вылететь на мель и, если не погубить судно, то застрять там по меньшей мере на неделю. Николай Петрович прислушался к голосу разума, отменил свой приказ и прибыл в Новоархангельскую крепость 17 февраля. Там он застал научную экспедицию под командованием офицеров Льюиса и Кларка.

18 января 1803 года президент Томас Джефферсон обратился со специальным посланием к конгрессу, в котором ходатайствовал об ассигновании 12500 долларов формально "на дело расширения внешней торговли Соединенных Штатов", а в действительности на посылку экспедиции для исследования северо-запада. Такого рода маскировка, писал он, "нужна, чтобы не привлекать излишнего внимания и обезопасить ее от тех препятствий, какие заинтересованные лица в противном случае могли бы поставить на ее пути". В следующем месяце Конгресс одобрил предприятие, которое получило название Корпус Открытия. Для исследования бассейна Миссури и отыскания лучшего водного пути к Тихому океану Джефферсон приказал организовать экспедицию, начальником которой назначил своего секретаря капитана Мериветера Льюис. Помощником себе Льюис выбрал товарища по военной службе Ульяма Кларка. Кроме географических заданий, им поручалось собрать этнографические сведения о западных индейских племенах. Джефферсон предоставил Льюису полную свободу в выборе маршрута. "Целью вашей миссии, - говорилось во врученном им предписании, - является исследование реки
Миссури и тех ее важнейших притоков, которые по направлению своего течения и связям с другими водными путями, имеющими сток к Тихому океану, будь то Колумбия, Колорадо или любая другая река, могут явиться кратчайшим и удобнейшим для торговли водным путем через весь северо-американский континент". Им также было дано задание тщательно изучать географию и геологию пройденных областей, их экономические возможности и население, а также собрать сведения относительно областей, лежащих в стороне от их маршрута. Они должны были выяснить, является ли устье Колумбии таким же удобным центром для пушной торговли, как залив Нутка, и нельзя ли доставлять скупленные меха через Северную Америку, вместо того чтобы возить их вокруг всей Южной. Это была первая правительственная американская исследовательская экспедиция, широко поставленная, превосходно обеспеченная всеми необходимыми средствами. В то время когда велась подготовка экспедиции, эмиссары Джефферсона в Париже были вовлечены в ведение переговоров по поводу покупки у Франции испанской колонии Луизиана. В апреле 1803 года они заключили договор об этом. За 15
миллионов долларов американское правительство купило 800000 квадратных миль между Миссисипи и Скалистыми горами.

14 мая 1803 года экспедиция в составе 30 человек отплыла из Сент-Луиса. К декабрю они успели подняться до Миссури, где и зазимовали.
        В первые же дни зимовки американцам повезло: они повстречали старого француза с несколькими индейцами племени сиу. Это был канадский охотник; он говорил на языках большинства племен, живших по берегам Миссури, и согласился сопровождать экспедицию в качестве переводчика. В середине мая 1804 года началось плавание вверх по Миссури на шлюпке и двух больших челнах. В начале декабря, преодолев более 2500 километров, экспедиция остановилась на вторую зимовку, основав форт. С манданами, местными индейцами, по инструкции Джефферсона, бостонцы обращались хорошо и установили дружественные отношения. Индейцы помогали Льюису и Кларку, сообщали об условиях судоходства по рекам системы Миссури и о своих торговых путях. К весне 1805 года американцы построили шесть новых небольших челнов, так как большие речные суда могли оказаться непригодными для плавания в верховьях.
        При осуществлении важнейшей задачи американской экспедиции - "отыскания лучшего водного пути от Нагорья к Тихому океану" - наибольшую помощь Льюису и Кларку оказала молодая индианка-горянка из племени шошонов, по имени Сакаджавеа. За несколько лет до встречи с путешественниками она сопровождала своих соплеменников, когда они отправились охотиться на бизонов в долину верхней Миссури, и была захвачена враждебными племенами в районе, где три горные реки, сливаясь, образуют Миссури. Живший там франко-канадский "лесной бродяга" Туссен Шарбонно случайно встретился с Сакаджавеа и женился на ней. По свидетельству участников американской экспедиции, Сакаджавеа "отличалась выдающимся умом и независимым характером". Она явилась с мужем и двухмесячным ребенком предложить свои услуги американцам и стала подлинным руководителем экспедиции на самом трудном участке пути. Льюис отослал на восток треть своих людей с мехами, скупленными за время путешествия, а с остальными 9 апреля 1805 года двинулся по Миссури на индейских каноэ.

13 июня экспедиция достигла Больших водопадов (Грейт-Фолс) на Миссури, первое описание которых дал Льюис. Выше водопадов началась страна шошонов - родина Сакаджавеа. На обход порожистого участка Миссури ушло около месяца. На западе Льюис увидел заснеженные пики горного хребта, позднее получившего его имя. В конце июля экспедиция достигла Три-Форкс (Трезубец) - места слияния трех истоков Миссури: самый западный и крупный они нарекли Джефферсон, средний - Мадисон и восточный - Галлатин (в честь видных сторонников Джефферсона). Посоветовавшись с Сакаджавеа, Льюис решил идти дальше вверх по реке Джефферсон. Но с индейцами, родичами Сакаджавеа, они встретились только через месяц, достигнув верховья Джефферсона и таким образом выполнив первое задание - проследили все течение Миссури. К несчастью, эти края были бедны и их обитатели питались лишь лесными ягодами, древесной корой и животными, если их удавалось добыть. Американцам, не привыкшим к такой скудной пище, пришлось съесть своих лошадей, впрочем, сильно отощавших, и покупать у туземцев всех собак, которых им соглашались продать. Индейцы даже прозвали
путешественников "пожирателями собак".
        С проводниками- шошонами американцы без особых затруднений перевалили южный участок хребта Йиттер-Рут и вышли на Лососевую реку (приток Змеиной, системы Орегона). Река здесь пролагала себе путь через узкое ущелье, по которому отряду было очень трудно идти, и шошоны показали более удобную северную дорогу, которая вывела бостонцев в долину Клируотер. Они там оставались до 7 октября 1805 года. Индейцы другого, родственного шошонам племени - опять-таки при участии Сакаджавеа - через три дня привели экспедицию на Змеиную реку.*(4) 16 октября бостонцы добрались до Орегона. Плавание вниз по этой реке, в том числе через порожистый участок, при пересечении Каскадных гор, прошло вполне благополучно. 12 ноября экспедиция достигла устья Вилламет. Отдохнув три дня бостонцы спустились до океана, закончив пересечение всего материка Северной Америки с востока на запад. Но, проведя на побережье неделю, вернулись в Новоархангельск.
        Впервые за четыре года приобщиться к цивилизации. Жить в домах, где есть окна, а в окнах, страшно подумать, настоящее стекло! Есть досыта каждый день, а не когда повезёт на охоте. И выпить пива, вкус которого давно забылся. А водка? А ром? Да и запах горячего хлеба из печи пьянил крепче рома людей, питавшихся пресными лепёшками, мука для которых закончилась год назад.
        Гости упивались комфортом. С наслаждением ели хлеб, щи и кашу, в меру выпивали и с вежливым недоверием выслушивали утверждения хозяев, что весь бассейн Орегона с притоками принадлежит Российской империи. Их не убеждал ни язык жестов Панаева, ни ломаный английский Кускова. Но когда в устье Вилламета вошёл прекрасный корабль, на борту которого прибыл для инспекции камергер двора е. и. в-ва! Присутствие такой персоны в отдалённом поселении о многом говорило умному человеку.
        Николай Петрович мудро не стал ничего декларировать, а запросто принял гг. офицеров в своей каюте и приказал комиссару Панаеву всё время, пока экспедиция будет находиться на Российской земле, обеспечивать их всем необходимым за казённый счёт. Затем он извинился перед гостями, что не может взять их с собой, так как отправляется для дипломатических переговоров в Мексику и не знает сколько времени они продлятся. Но предложил весной отправиться в Макао на судне с мехами, а оттуда, на кругосветном барке, в любой порт на восточном побережье Америки. Камергер обещал отдать соответствующие распоряжения.
        Льюис поблагодарил господина камергера за щедрую помощь но от транспортировки своего отряда морем отказался, заявив, что согласно инструкциям, они должны вернуться, продолжая исследовать неизвестные земли.
        Совершенно очаровав бостонцев Николай Петрович продолжил своё плавание в Калифорнию, предварительно вручив Ивану Андреевичу Кускову медаль "За усердие" на Владимирской ленте для ношения на шее и присвоив ему чин коммерции советника.*(5)
        Испания была союзницей Наполеона, c которым у Александра 1 вновь начались трения. В любой момент меж Францией и Россией могла вспыхнуть война, что означало бы также начало войны России c Испанией. Поэтому путешествие в Калифорнию было довольно опасным делом, но Резанов пошел на это. "Ради установления торговых сношений согласно договоренности нашелся я предпринять путешествие в новую Калифорнию… Достигли мы к ночи марта 27-го числа губы Святого Франциска и за туманом, ожидая утра, бросили якорь". Резанов и не предполагал, какой подарок готовит ему Судьба в день 42-летия (он родился 28 марта) - встречу, о которой будут говорить через века, которая вдохновит не одного писателя и поэта. А пока… "Пользуясь удобным случаем, благоприятным ветром и приливом, утром марта 28-го я думал лучше всего итти прямо через ворота мимо крепости… Мне казалось бесполезным посылать и просить о позволении". Назвавшись "главным начальником" русских колоний в Америке, командор вступил в переговоры с местными властями. Для встречи с ним в апреле приехал губернатор Верхней Калифорнии Хосе Арильяга . "Я искренне скажу Вам
что нужен нам хлеб, который получать мы можем из России, но как Калифорния к нам ближе и имеет в нем избытки, которые никуда сбыть не может, то приехал я поговорить с Вами, как начальником мест сих, уверяя, что можем мы предварительно постановить меры и послать на благоразсмотрение и рассмотрение дворов наших".
        Задача, стоявшая перед Николаем Петровичем, была исключительно сложной. Мадридский двор был крайне недоволен любыми контактами с иностранцами и пресекал их в корне, несмотря даже на российско-испанскую конвенцию 1803г. Комендант встретил русского посланника учтиво и щедро снабжал экипаж "Клипера". Однако в поставках продовольствия на "голодающую" русскую Аляску отказал - таково было указание Мадрида. Но за время своего шестинедельного пребывания здесь Резанов сумел проявить незаурядные дипломатические способности и завоевать расположение местного испанского начальства. Царский камергер быстро нашёл общий язык с гордыми испанцами, сочувственно выслушивая их жалобы на "наглость бостонцев", суда которых "беспрестанно смуглируют по берегам, потаенную торговлю производят и всеми наглостями ищут средств водвориться в испанских владениях". Разумеется он не стал распространяться о том, что некоторые из этих судов исправно отдавали Компании от половины до двух третей своей добычи, а другие и вовсе поднимали флаг СШ лишь на подходе к берегу. И что в его каюте лежит подробный отчёт байдарщика Тараканова,
ведавшего партией в прошлогоднем вояже "св.Луки" и хорошенько разведавшего залив Святого Франциско.
        Отодвинем на второй план историю развития политических отношений Испании и России на Американском континенте, тем более, мы знаем, что блестящий дипломат Николай Петрович Резанов проявил себя в полной мере, благодаря чему достиг поставленной цели! Склонил светское и духовное правительство обеих Калифорний к регулярному торговому обмену с Рус-Ам. Знаменитая история любви! Как она начиналась? И была ли она?
        Визит Резанова в Калифорнию и переговоры с испанскими властями оказались неразрывно связаны с одной из самых романтичных историй не только того времени, но и наших дней. Будучи принят в доме коменданта Хосе Дарио Аргуэльо, Николай Петрович сблизился с его юной дочерью, которая слыла "красой Калифорнии", - Консепсьон , или как её называли в семье, Кончей, Кончитой.
        По описанию Лангсдорф: "…все здесь напоминало мне германскую ферму с усадьбами, где на квадратном дворе располагался низенький одноэтажный домик. Парадный покой- выбеленная комната со скудной мебелью, на полу солома. Судя по описаниям капитана Шильдса, за последние 10 лет тут ничего не менялось".
        В парадном покое комендантского дома Николай Петрович, знакомясь с его обитателями впервые увидел её. "Моя сестра Мария де ла Консепсьон, - представлял дон Луис Антонио" (сын коменданта президио, который в тот момент находился в Монтерее с визитом к губернатору Калифорнии дону Ариллаго), и гости (Резанов и морские офицеры) вежливо поклонились в ответ на реверанс девушки. Это была несомненно краса двух Калифорний "вполне сложившаяся красавица с типично романо-испанским профилем материнского рода Морага". 30-тилетний Георг Лангсдорф, как мальчишка влюбившийся в Кончиту с первого взгляда, так описывает её в своём дневнике: "Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко… Манера держаться ее была совершенно естественная, ненаигранная - черта, свойственная людям умным и знающим себе цену."
        Кончита, как и все девушки её возраста во всём мире, грезила несбыточными мечтами о встрече со сказочным принцем, естественно, что Резанов, командор и кавалер многих орденов, камергер Его Императорского Величества, сильный, высокий и красивый человек, произвёл на юную испанскую красавицу глубокое впечатление. Резанов был единственным из делегации русских, кто владел испанским языком, поэтому он мог разделить с Кончитой любую беседу. Он часто рассказывал ей, во многом по собственному её желанию, о Петербурге, Европе, дворе Екатерины Великой… Умная но неискушённая девушка легко поддалась обаянию 40-летнего ловеласа. Он восхищал её своим благородством, образованностью, тактичностью, самообладанием, всем тем, чего ей так не хватало в этой глухой провинции. Она этого восхищения и не пыталась скрывать. Именно непосредственностью, откровенностью и искренностью она его и привлекала. К тому же он увидел, как она умна не по годам и честолюбива: Кончита давала дельные советы и раскрыла ему глаза на политическую обстановку в Калифорнии.
        Из донесения министру коммерции: "В ожидании губернатора проводили мы каждый день в доме гостеприимных Аргуэлло и довольно коротко ознакомились. Из прекрасных сестер коменданта донна Консепсия слывет красотою Калифорнии. Итак, Ваше Сиятельство, согласиться изволите, что за страдания наши мы довольно награждены были и время свое проводили весело. Простите, милостивый государь, что в столь серьезном письме моем вмешал я нечто романтическое…
        Здесь должен я Вашему Сиятельству сделать исповедь частных приключений моих. Видя положение моё не улучшающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей своих ни малой надежды не имея, решился я на серьёзный тон переменить свои вежливости. Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцатилетнем возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ее неприятною. "Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего". Я представлял ей российский посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и наконец нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьёзнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие".
        Она полюбила Резанова всем горячим испанским сердцем. И не на минуту не задумываясь согласилась, когда он сделал ей предложение. "Предложение мое сразило воспитанных в фанатизме родителей. Разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом. Они прибегли к миссионерам, те не знали, на что решиться. Возили бедную Консепсию в церковь, исповедывали ее, убеждали к отказу, но решимость ее наконец всех успокоила.
        Святые отцы оставили разрешению Римского Престола, и я, ежели не мог окончить женитьбы моей, то сделал на то кондиционный акт и принудил помолвить нас, на то coглашено с тем, чтоб до разрешения Папы было сие тайною. С того времени, поставя себя коменданту на вид близкого родственника, управлял я уже портом Католического Величества так, как тою требовали и пользы мои, и губернатор крайне удивился-изумился, увидев, что весьма не в пору уверял он меня в искренних расположениях дома сего и что сам он, так сказать, в гостях у меня очутился…"
        Историк Российско-американской компании Петр Тихменев в 1861 году писал об отношениях Резанова и Кончиты: "Резанов, заметив в Консепсии независимость и честолюбие, старался внушить этой девице мысль об увлекательной жизни в столице России, роскоши императорского двора и прочем. Он довел ее до того, что желание сделаться женою русского камергера стало вскоре любимою ее мечтою. Первый намек со стороны Резанова о том, что от нее зависит осуществление ее видов, был достаточен для того, чтобы заставить ее действовать согласно его желаниям". Искренняя любовь к 40-летнему действительному камергеру доставила прекрасной Консепсьон слишком мало радости и слишком много печали, но зато помогла Компании, разнообразные продовольственные товары потекли в трюмы "Клипера" в огромном изобилии. "Миссии наперерыв привозить начали хлеб и в таком количестве, что просил уже я остановить возку, ибо за помещением балласта, артиллерии и товарного груза не могло судно мое принять более 9000 пуд, в числе которых получил я сала и масла 530, и соли и других вещей 400 пуд".
        Незадолго до своего отъезда Резанов обратился со специальным письмом к вице-королю Новой Испании Хосе де Итурригарай-и-Аростега: "Новая Калифорния, в изобилии производящая разного рода зерно и скот, может сбывать свои продукты лишь в наши поселения, она может быстрее всего находить помощь, получая всё необходимое посредством торговли с нашими областями. …В той же мере близость перевозок облегчит существование наших поселений на Севере, которые ныне завозят издалека всё то, в чём им отказывает суровость климата. Связи сии предопределены самою природой и призваны навсегда сохранить дружбу между обеими державами, владеющими столь обширными территориями".
        В 6 часов пополудни 11 июня 1806 г. отяжелевший "Клипер" отвалил от гостеприимной испанской земли и знатный жених провожал взглядом удаляющиеся берега Калифорнии с палубы нагруженного под завязку барка. Он видел их в последний раз, не суждено ему было более повстречаться и с Консепсией.
        Окрыленная надеждой юная испанка считала дни до возвращения возлюбленного. Она часто выходила на мыс, садилась на камни и подолгу смотрела нa океан, не покажется ли парус с русским флагом.*(6) Но проходили дни, недели и даже месяцы. Родители убеждали Кончиту быть благоразумной. Моряки принесли из России весть, что Резанов простыл на Аляске и, не дожидаясь выздоровления, продолжил свое путешествие в Петербург.
        Оставив груз в Москве и на Ситхе, в Трехсвятительской Гавани Николай Петрович перешёл на "Юнону" и, направив "Клипер" за новой партией хлеба, отправился в Охотск и прибыл туда 19 сентября. Там он не стал ждать весны и решился ехать до Петербурга через Сибирь в зиму, он очень спешил. Георг Лангсдорф пытался отговорить Резанова, но тот и слушать никого не хотел. Николай Петрович и так здоровьем не отличался, а конфликт на "Москве" вымотал его настолько, что на нервной почве у него развилась болезнь желудка. В таком состоянии из Охотска в Якутск "по многотрудному весьма пути верховою ездою и будучи застигнут в дороге морозы и снеги жестоко изнурил себя и простудился". К этому надо добавить ужасное падение в холодную воду, когда при переправе через таёжную речку конь Резанова, чего-то испугавшись, встал на дыбы, и поскользнувшись на камнях, рухнул в воду, чуть-чуть не придавив седока. Вымокший, Резанов в течение нескольких часов скакал верхом до ближайшего жилья. Это ещё больше усугубило состояние Николая Петровича и его с трудом довезли до Якутска "где и лечился дней 10 доктором, а потом и до
Иркутска зимником доехал в слабом здоровье". Правда, прибыв в Иркутск, он немного воспрянул духом. "Как добрый купец вникал в дела и все силы употребил, чтобы в полном виде достичь звания сего". Ежедневно встречаясь с новым генерал-губернатором Иваном Борисовичем Пестелем, Резанов "говорил с ним о компании, о пользах её, о невозможности Сибири существовать без неё в благоденственном виде". Не без труда удалось ему "воспламенить" колеблющегося генерал-губернатора своими обширными планами, который позже признался, что их свидания "решили для него этот гордиев узел".
        В результате утомительных встреч и многочисленных приёмов у гостеприимных иркутчан Резанов стал "приметно слабеть" и начал серьёзно задумываться о смерти, он вспомнил свою супругу Анну Шелехову. В Иркутске его очень хорошо принимали. В уже упомянутом письме свояку Булдакову, Резанов изливает душу: "Наконец я в Иркутске! Лишь увидел город сей, то и залился слезами. Милый, безценный друг мой живёт в сердце моём! Сегодня день свадьбы моей (24 января), живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на всё и горько плачу… силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою и со временем…". Оправившись немного в Иркутске, несмотря на уговоры друзей и врачей, Резанов приказал своему конвою скакать дальше. 26 февраля перед Красноярскам Резанов вдруг теряет сознание и выпадает из кибитки. Казак подхватывает его и скачут в Красноярск. Две недели зимней дороги из Иркутска обострили болезнь, а падение лишило Николая Петровича последних сил. 1 марта 1807 года камергер Его Императорского Величества, кавалер и командор Николай Петрович Резанов
скончался в городе Красноярске, временами приходя в сознание. В метрической книге соборной Воскресенской церкви Красноярска священник Иван Слопцов
14 марта записал: "Генерал-майор и кавалер Николай Петров Резанов. 40 лет. Умер от горячки. Исповедан и приобщён. Погребен при соборной церкви". "Земле же не был предан в течение 2-ух недель, потому что живописцы снимали с него портреты для отправки в Петербург, но тело усопшего в продолжении этих двух недель никакому разложению не предавалось, лежал как живой"*(7)
        Был ли Резанов действительно влюблён в прелестную Кончиту? Пусть поэты забросают нас камнями, скорее всего нет. Умный и наблюдательный Лансдорф в своём дневнике писал следующее: "Все-таки нужно отдать справедливость оберкамергеру фон Резанову, что при всех своих недостатках, он все же отличался большими административными способностями, - писал в своем дневнике современник командора доктор Лагендорф. - Можно было бы подумать, что он сразу влюбился в эту испанскую красавицу. Однако в виду присущей этому холодному человеку осмотрительности, осторожнее будет допустить, что он просто возымел на нее какие-то дипломатические виды".
        Кроме того в том же иркутском письме Булдакову сам Резанов пишет: "…Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь - следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Консепсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю её и плачу о том, что нет ей места в сердце моём, здесь я, друг мой, как грешник на духу, каюсь…".
        Впрочем может быть поэты и правы, эти строки лишь следствие слабости и предчувствия близкой кончины, а записки Лансдорфа можно списать на ревность, ведь и сам он был неравнодушен к чарам Консепсии. Мнения противоречивы. Дальнейшие события еще больше запутывают искателя истины. На первый взгляд, Кончита действительно стала для Резанова средством к достижению своих дипломатических целей. А планы были захватывающими. У графа возникла идея основать в Калифорнии севернее 42гр поселение, которое стало бы житницей сельскохозяйственных продуктов для Русской Америки. К тому же Резанов заметил, что Испания тяготится своими колониями в Северной Калифорнии и готова вести переговоры об их дальнейшей судьбе. В своих мечтах граф видел всю Калифорнию российской. Хотя сложно заглянуть в душу человека, сложно понять, только ли материальными целями руководствовался Николай Резанов, добиваясь любви юной испанской красавицы.
        Уезжая из Калифорнии Резанов заверил юную невесту, что вернётся за ней через два года. Верность, с которой Консепсия ждала своего жениха, стала темой многих литературных произведений. Хотелось бы только заметить, что романтичные поэты неправы, когда говорят о том, что Консепсия не знала о смерти Резанова. Баранов счёл своим долгом сообщить об этом трагическом событии в 1808г. в письме к её отцу. Консепсия не ждала жениха, она просто сохранила верность своей любви, не выйдя замуж за другого. "…Всевышнему провидению не угодно было исполнить горячее его к родству Вашему желание. Постиг преждевременно общий всем смертный предел, а потому разрешиться должна обязанность и судьбою Вашей прекрасной дочери свободою, о чём за долг себе вменил известить Ваше высокоблагородие при случившейся теперь оказии". Но Конча не воспользовалась предоставленной ей свободой и продолжала хранить в сердце верность своему любимому на протяжении 50 лет.
        В романе "Утраченная империя" Гектор Шевиньи так напишет о первой красавице Калифорнии: "Консепсион оказалась не только внешне прекрасной, своевольной и страстной женщиной. Она оказалась сильной духом, способной вынести всё с гордо поднятой головой и без жалоб и компромиссов прийти к своему горькому концу".
        Однако не следует думать, что она удалилась от мира. Напротив, всю жизнь Консепсион помогала бездомным и голодным, став чем-то вроде ранней Матери Терезы. В Калифорнии её знали как "La Beata"(Благословенная). Более того, люди её знавшие, свидетельствовали, что она "распространяла смех и веселье, где бы не появлялась"
        Доктор Лангсдорф опубликовал свои "Заметки о путешествии вокруг света…" в 1812 году во Франкфурте. Английский адмирал сэр Георг Симпсон навестил Калифорнию в
1842 году и имел в своей библиотеке английское издание книги Лангсдорфа. До прибытия в Калифорнию он прочитал ее и уже знал об "одной даме исторической известности".
        Велико было его удивление, когда он узнал, что эта дама присутствует на банкете в честь его прибытия в Калифорнию. Встреча Симпсона с Доньей Консепсион имела место в Санта-Барбара, как утверждает Дэвис, но не в Монтерей, как писал Брет Гарт и другие. На этом банкете Симпсон и рассказал о книге Лангсдорфа и кто-то попросил его сделать выписку и только то, что относилось к "Консепсион Аргюэлло". - Из этой выписки сделаны были копии и одна из них из Санта Барбара через Монтерей и попала в Эрба Буэна, в Президио и Миссию Сан-Франциска. В 1846 году Соединенные Штаты объявили войну Мексике и в 1847 г. заняли "Эрба Буэна" и переименовали ее в "Сан-Франциско".
        В 1843 году донна Консепсьон поступила в третий Орден Белого Духовенства. После основания в 1851 году конвента (монастыря) Св. Доминика она приняла монашеский сан под именем Мария Доминга. Вместе с монастырем она переехала в Беницию, где и встретила свою смерть 23 декабря 1857 года.
        Ее тело было захоронено на кладбище монастыря, а в 1897 году перенесено на специальное кладбище Ордена Святого Доминика. "Так трагически окончившийся короткий роман её - писал в начале 40-х Николай Сергиевский, - стал широко известен в обоих Калифорниях, а в последствии и во всей Америке, и имя её, окружённое романтической дымкой, стало символом той идеальной любви, о которой псалмопевец сказал, что водам многим не залить её и рекам её не потопить. И долго ещё потом в Америке, вплоть до начала этого века, излюбленным номером во всяких народных зрелищах была живая картина, изображавшая молодую красавицу-испанку, облокотившуюся о пушку у форта Сан-Франциско с глазами, устремлёнными в сторону океана, в тщетном ожидании своего русского жениха".
1*Джон Вульф не был таким уж шлемазлом. При выходе из Новой Англии "Юнона" вместе с грузом оценивалась в 35000 долларов. Требующее ремонта судно вместе с остатками груза было продано за 48000. Причём к тому времени он скупил 1 тыс. шкур калана. Кроме того в плату входили 300 пиастров серебром и бесплатная доставка экипажа "Юноны" в Макао(кроме тех 5 матросов что решили остаться в службе Компании). Там Вульф обменял свои меха на чай и удачно сбыл его Ост-индской компании перед тем, как отправиться в Россию.
2*Когда мужчины находились на промыслах, оставшиеся дома старики и подростки добывали морских птиц на прибрежных утёсах. Оброк составлял 250 птичьих шкурок, из которых женщины должны были сшить 7 парок. Каждому собравшему штатное число шкурок выдавалась одна парка, вместо неё приказчик заставлял его добыть 5 лисиц или выдр. Женщины(кроме жён тойонов) должны были накопать по 4 корзины луковиц камчатской лилии- сараны. На жён охотников, отправившихся на промысел в своей байдарке, налагался меньший оброк- только 2 корзины сараны. Занятие это было весьма трудоёмким, и больные, беременные или имеющие грудных детей чтобы рассчитаться с Компанией вынуждены были покупать сарану у других женщин. В сезон на каждую налагался новый оброк в зависимости от урожая 4-8 корзин ягод. В остальное время их заставляли шить парки, заготовлять рыбу. Фактически положение туземных женщин было близко к положению каюров, За свою работу они также практически ничего не получали.
3*В октябре того же 1806г. оставленная в России первая жена Баранова, Матрёна, скончалась. Став официально вдовцом он смог усыновить своих детей.

4* Выше устья Лососевой к левому берегу Змеиной подходят горы Уоллова. Их вершина теперь называется Сакаджавеа-пик.

5*Награждение Николай Петрович произвёл самовластно, из политических соображений. оно было подтверждено через год.

6* В этот мыс упираются сегодня опорные быки всемирно знаменитого подвесного моста "Золотые ворота". А в самом Президио есть небольшой музей на территории военной базы 6-й армии, где можно увидеть макет военного поселения, каким оно было 200 лет назад, и две маленькие фигурки на мысу у входа в бухту Сан-Франциско - это Николай Резанов и Кончита.

7* Нет документальных свидетельств о том, что причина задержки с погребением тела Резанова заключалась в нерасторопности или в усердии живописцев. Просто в течение этих двух недель местные власти ожидали распоряжения от официального Петербурга. Похоронен Николай Петрович Резанов был возле Воскресенского собора в районе нынешней красноярской "Стрелки". Российско-американская компания выделила на сооружение памятника на могиле Резанова 100 тыс. руб. На памятнике была надпись: "Лета 1831-го августа 16-го дня воздвигнуть иждивением Российско- Американской компании в ознаменование незабвенных заслуг, оказанных ей Действительным камергеромъ Николаемъ Петровичемъ Резановымъ, который, возвращаясь изъ Америки в Россию, скончался въ городе Красноярске 1-го марта 1807- го года, а погребен 13-го числа того же месяца"
        В конце 20-х годов богобоязненная старушка просвирня Анна Васильевна Рачковская, жившая в соборном флигеле, неоднократно видела и рассказывала о горевшей на верху памятника свече, что по свидетельству старожилов и доказывало о благочестивой жизни усопшего…"
        В 1936 году памятник разрушили при переоборудовании собора под аэроклуб. Юные спортсмены прыгали с парашютом с колокольни Воскресенского собора прямо на могилы почетных граждан Красноярска.
        В 1957 году при горисполкоме была создана комиссия по дополнительному выявлению в городе Красноярске и его окрестностях памятников искусства, архитектуры, истории и археологии. Вот выдержка из докладной записки председателя этой комиссии И.А. ирера председателю городского Совета тов. Механникову:
        "…Бывший Воскресенский собор на ул.Просвещения на старом базаре. Собор построен в
1759 году, самая старая церковь, первое каменное сооружение в городе. Представляет большой художественный интерес. По стилевым особенностям близок к произведениям русского архитектора Тризины, творчество которого, очевидно, оказало определенное влияние на автора проекта этого собора. …Требуется дальнейшее научное изучение художественных и архитектурных особенностей Воскресенского собора. В соборе размещается Механический завод Местпрома. Около алтаря собора захоронен начальник первого русского кругосветного путешествия в 1803-1806 гг., прогрессивный видный деятель русского государства, содействовавший установлению культурных и торговых связей со странами американского материка, Японии и Китая, Резанов Н.П. Таким образом, все вышеизложенное подтверждает необходимость сохранить для истории весь комплекс. Предлагаем: Реставрировать собор с реконструкцией глав по материалам сохранившихся фотографий и восстановить сохранившуюся ограду. Восстановить памятник русскому путешественнику Резанову, на что имеются документы от президиума Всесоюзного географического общества. Сам собор может быть использован под
музей. Вокруг собора следует разбить сквер".
        Исполком поддержал требования комиссии. В Министерство культуры РСФСР было отправлено письмо с просьбой выделить специалиста и средства для восстановления Воскресенского собора, а над могилой "видного ученого Н.П.Резанова, пионера освоения Аляски и Калифорнии", организовать шефство. Осуществлять его должны были сразу четыре организации: школа Љ27, управление ЕнУРП, Дом учителя и механический завод (тот самый, что находился в соборе). Об этом можно прочитать на стр. 27, а на странице 55 можем убедиться, что и четырем организациям углядеть за могилой невозможно. Читаем список Љ2 (1959 год):
        "Могила Резанова Н.П. находится в крайне запущенном состоянии: могильный холм деформировался, надгробное сооружение и ограда снесены. Требуется полное восстановление…"
        На стр. 70 судьба могилы наконец разрешается так:
        Решение исполкома Красноярского Совета депутатов трудящихся:
        "Перехоронить останки путешественника Резанова из прежнего места захоронения в районе старого базара на городское кладбище. Предложить начальнику городского управления культуры тов. Грязнову Г.Г. в течение первого квартала 1959 года решить вопрос с установлением памятника и мемориальной доски на могиле Резанова".
        Резолюция на этом документе просто потрясает: "Перезахоронить невозможно, потому что могила утеряна". Два года описывали могилу, шефствовали над ней, а через год не смогли найти…
        В начале шестидесятых годов взорвали собор. В восьмидесятых на его месте был построен концертный зал. А с середины восьмидесятых начался очередной всплеск. На этот раз компанию по восстановлению исторической справедливости начала молодежная газета "Красноярский комсомолец" В газете был назван счет, на который каждый желающий мог перечислить деньги. И перечисляли. Студенты пединститута на балете "Юнона" и "Авось" собирали пожертвования, свои трудовые рубли перечисляли домохозяйки и кандидаты наук. Вскоре был объявлен конкурс на памятник Н.П. Резанову. Лучшим (впрочем, он был единственным) был признан проект заслуженного архитектора России, профессора А.С. Демирханова.
        Закончилось все абсурдно. Счет, на который перечислялись деньги, был счетом Центрального РК ВЛКСМ, а комсомол, как известно, приказал долго жить, ну и народные денежки с ним же.
        Казалось, что все труды были напрасны. Но процесс уже нельзя было остановить, потому что с этого времени начались серьезные исследования. Красноярский архитектор Панов в 1990 году собрал все имеющиеся в наличии старинные и новейшие планы застройки города, карты, геодезические съемки, фотографии и нашел место захоронения. Он один сделал то, чего не могли совершить солидные комиссии при исполкомах. Но его открытие повергло в шок. Оказалось, что перезахоронение не было произведено, потому что в середине пятидесятых годов на том месте основательно потрудился бульдозер, прокладывая инженерные коммуникации. Место могилы с точностью до 20 сантиметров совпало с люком канализационного колодца. Жизнь сплела свой последний кошмарный сюжет над прахом беспокойного мечтателя, не дав даже его праху вечного покоя. Живым упреком нам, потомкам, стоит теперь на месте памятника скромный камень, который привезли и сами установили Эдуард Михайлович Панов с коллегами.
        Незадолго до выхода книги в тираж из Америки пришло отрадное известие. Новороссийское и Сан-Францисское исторические общества собрали деньги на памятник Николаю Петровичу Резанову и уже объявили конкурс. По согласованию с красноярской мэрией он должен пройти в январе будущего года.
        Глава 15
        Корсары Российской империи*(1)
        Современники относились к Резанову по-разному: кто-то называл героем, гениальным дипломатом и политиком, а кто-то - сумасбродным мечтателем, скандалистом и интриганом, способным лишь строить воздушные замки. Сложно сказать, можно ли сегодня, спустя почти двести лет после смерти одного из основателей Российско-Американской Компании действительного камергера Николая Петровича Резанова, безошибочно склониться к той или иной точке зрения. Очевидно лишь то, что благодаря деятельности этого человека Рус-Ам сегодня могла бы иметь гораздо большее влияние на Западе и несколько другие, более обширные границы…, а возможно, напротив, была бы разорвана и поделена меж СШ и Британией. Кроме того Николай Петрович стал ключевой фигурой в двух длительных политических процессах. И если в одном он фактически достиг прорыва в отношениях, на десятилетия определивших положительные тенденции, то в другом его деятельность привела к полувековому разрыву отношений.
        Но, не смотря на это и даже на столь раннюю смерть, он дал мощнейший толчок дальнейшему развитию Компании.
        Едва 17 июня 1801г. закончились переговоры об Англо-Русской морской конвенции, обеспечивающей безопасность морских путей, как уже 27-го посланник в Париже граф Марков получил личное письмо императора с указание как можно быстрее начать переговоры с Испанией. Особенно интересен такой пассаж. "Так как ни с той, ни с другой стороны не велось никаких военных действий, то соглашение кажется излишним и может быть достаточно декларации, восстанавливающей наши отношения на старой основе. Однако, если мадридский кабинет предпочитает заключить какой-либо формальный акт о примирении, я охотно соглашусь на это. Если он сочтет противоречащим королевскому достоинству предпринять первый демарш, не получив с моей стороны свидетельств взаимности, я также соглашусь отправить посланника в Испанию, как только буду официально уведомлен, о назначении посланника, которого отправляет ко мне его католическое в-во." На дипломатическом языке это означает- как можно быстрее и на любых разумных условиях.
        В конце октября переговоры в Париже благополучно завершаются и государь отправляет очередное собственноручное письмо. "Господин действительный тайный советник граф Марков. Я с удовлетворением увидел из Ваших последних сообщений, что Вы приняли новые предложения испанского двора с целью достигнуть между нашими двумя монархиями сближения, которого я желал так же, как и его католическое в-во. Принятый Вами образ действий, а также заключенный вследствие этого с послом этой державы акт могут лишь получить полное мое одобрение. Предпочитая избежать всякой видимости торжественности к этому акту, я считаю, что его не нужно ратифицировать в установленных формах, и мне кажется, что вместо этого достаточно будет сделать в вербальной ноте г-ну дАзара заявление о том, что я даю мою санкцию по всем установленным в этом соглашении пунктам и со своей стороны удовлетворюсь подобной декларацией его католического в-ва."
        Под актом, который император ни в коем случае не хотел предавать гласности, подразумевался договор о границах. Дело в том, что в 1790г. между Англией и Испанией был заключён "Договор Нутка", согласно которому все земли меж испанскими и российскими владениями в Америке являлись британскими. Россия не присоединилась к договору и потому Петербург был в своём праве не обращать на него внимания. Мадрид же посчитал нуткинский договор, заключённый под мощным политическим и военным давлением Британии, не действительным. Но, тем неменее, обе высокие договаривающиеся стороны предпочли сохранить в секрете своё соглашение, по которому весь запад континента Северная Америка делился меж ними. Всё южнее 42№- Испании, севернее 47№- России, а оставшиеся 5№ признаны нейтральным, т.е. их возьмёт тот, кто окажется сильнее и энергичнее.
        Следующий пассаж сей политической игры направленной на благо Р.А.К. находим в инструкции тайному советнику Муравьеву-Апостолу, посланнику в Мадриде. "По сведениям довольно достоверным, кажется, чувствует мадритский двор и ныне все бремя зависимости своей от Франции, и вероятно, что при обстоятельствах благоприятнейших не оставил бы он искать купно с другими свергнуть оное, чувствуя его по соседству еще более других; но, указывая обстоятельства сии, отнюдь не полагаю я , чтоб Вы позволили себе чинить какие-либо министерству мадритскому или бы кому другому внушения. Таковые подвиги были бы совершенно безвременны, и служение Ваше на сей раз ограничиваться еще должно в содержании мадритского двора убежденным в искреннем желании моем иметь с ним наилучшее сношение и споспешествовать всему тому, что взаимные связи укрепить может. В сем намерении доставлены мною будут всякие удобства торговле гишпанской, которая прежде неоднократно была поводом особливых стараний мадритского двора. В доказательство же того можете Вы привести в пример повеления, данные министру моему в Константинополе, чтоб он не только
не перечил представлений маркиза Кораля о пропуске судов гишпанских в Черное море, о коих министром сим тайному советнику Тамаре было сообщено, но чтоб он, напротиву того, успеху оных споспешествовал.
        Находя подлинно, что торговля сия России полезною быть может, я желаю, чтоб Вы при всяком случае как министерство, так и всех тех, кои по части сей отзываться к Вам могут, обнадеживали полною защитою и всякими поощрениями в портах черноморских всех подданных гишпанских, кои торговать там пожелают. Щитаю, впротчем, полагаясь на осмотрительность Вашу, возможным взаимную торговлю в колониях наших американских. Почитая, однако, во всех разумениях полезным предохранять интересы Гишпании и стараясь соблюсти настоящие с нею связи, имейте согласия к закупке провизии кораблям российским, что окажутся в близи портов гишпанских." Опять же в переводе с дипломатического это означает "иди на любые уступки но добейся права закупать продовольствие в Испанской Америке".*(2)
        Заверения Александра I в дружбе и "предохранении интересов Гишпании" не остались голословными. Вступившая в антинаполеоновскую коалицию Россия продолжала сохранять дипломатические отношения с союзной Франции Испанией. А в 1805г, когда, под влиянием Франсиско де Миранда была снаряжена британская военная экспедиция в Венесуэлу, личное письмо императора, возражавшего против "революционизирования" испанских колоний, заставило Питта изменить свои планы. 29 июня командующий экспедиционным корпусом сэр Хоум Попэм был снят с этого поста и направлен во главе отряда кораблей к берегам Южной Африки для захвата голландской колонии Капштадт. Петербург не хотел видеть на своих дальневосточных границах сильную Англию вместо слабой Испании. А для Лондона, на данном этапе, союз с Россией был много важнее возможных преимуществ в Испанской Америке.
        Вся эта деятельность завершилась указом от 16 мая 1803г. "О дозволении кораблям Российского флота закупать нужной им провизии во всех портах гишпанского подданства", которое Резанов использовал в качестве отмычки.
        В начале 1808 г. первенствующий директор РАК Михаил Матвеевич Булдаков обратился к Александру I с просьбой "исходатайствовать… согласие мадридского двора" на открытие торговли компании с испанскими владениями в Америке и разрешении "посылать каждый год не менее двух своих кораблей в калифорнийские порты: Сант-Франциско, Монтерей и Сант-Диего".
        Представление РАК не осталось без внимания. 20 апреля 1808 г. министр иностранных дел и коммерции Николай Петрович Румянцев дал российскому посланнику в Мадриде графу Строганову инструкции добиваться от испанского правительства разрешения на посылку ежегодно двух (а если возможно, то и более) русских кораблей в калифорнийские порты, что могло бы быть оформлено заключением соответствующей конвенции. Со своей стороны, российское правительство готово было разрешить "тамошним кораблям приходить не только в порты российско-американские, но в самою Камчатку, чрез что и откроются торговые сношения, обеим сторонам взаимно полезные".
        Бурные события в Испании весной 1808 г. помешали Григорию Александровичу выполнить инструкции Румянцева, что видно из его донесения из Мадрида от 28 мая. Но это уже не имело большого значения. К тому времени компанейские суда, как правило "Клипер" и "Нева", второй год регулярно ходили в указанные в прошении порты вывозили оттуда до 100 тысяч пуд товаров. В результате этого цены на хлеб, масло, соль и мыло в Охотске и Камчатке упали почти в трое. А охотские богатеи, важничая перед гостями, стали подавать ржаные пироги и смесной хлеб. "Потому как пшеничная мучица у любого есть, а это- дорогая ржанка, чрез тридевять морей привезенная".
        С испанской стороны, до 1815г, серьёзных попыток пресечь незаконную торговлю не предпринималось. Оккупированному французами Мадриду было не до всяких мелочей. Вице-король Новой Испании Хосе Итурригараю направил было из Мехико грозное послание с требованием прекратить "это безобразие". Но губернатор Верхней Калифорнии Хосе Арильяга в отчёте утверждал, что: "Подданные русского императора населяют бесплодные северные земли, чрезвычайно богатые дорогими мехами. Потому и не нужны им те дешёвые меха, на которые так падки протестантские еретики. Но из-за суровости климата, придающего красоту шкурам морского и лесного зверя, отмечается у русских значительная нехватка продовольствия. Учитывая их многочисленность и большое количество вооружённых кораблей, было бы неосмотрительно отказывать им в продуктах, не имея в Калифорнии хотя бы двух фрегатов. Ведь обозлённые голодом они могут решиться на пиратский рейд и разорить процветающие города, президио и миссии". Чиновники, отрабатывая немалые подношения и епископ Хуан даКоста, начавший получать из убыточной прежде провинции стабильные доходы, поддержали дона
Арильяга. А так как у дона Итурригарая не было на данный момент ни одного пригодного для военных действий корабля, вопрос о незаконной торговле в Калифорнии отложили в самый долгий ящик. Надежды Резанова на то, что торговля с Калифорнией "знаменитые и исполинские шаги делать станет" полностью оправдались. Но его попытка силовыми методами исправить свой политический провал, более 100 лет негативно сказывалась на российско- японских отношениях.
        Несомненно, основной причиной неудачи российского посольства было стремление Японии сохранить свою неприкосновенность и не стать колонией. Сыграли свою роль и интриги голландцев, не желавших иметь конкурентов. Нельзя также забывать слова замечательного российского японоведа и синолога Дмитрия Ивановича Позднеева, который в 1909 году писал, анализируя ход переговоров Резанова с японцами: "Сличение документов русских и японских показывает, что русские во многих случаях совершенно неправильно представляли себе поведение японцев и давали действиям последних совсем не тот смысл, какой они имели в действительности".
        Во время пребывания в Японии, кое-кто из заинтересованных в торговле с Россией деловых японцев советовал Резанову проявить настойчивость и силой заставить Японию торговать с Россией. В частности, ему подсказывали, что японские купцы уже активно ведут торговлю на острове Сахалин и Курильских островах, на которые Россия претендовала как на свои территории. Для проверки сего по пути из Нагасаки 1 мая
1805 года "Москва" зашла в губу Анива на южной оконечности острова Сахалин. Там подтвердилось, что японцы уже несколько лет во всю торгуют с проживающими на Сахалине айнами.
        Уже по дороге в Охотск, на борту "Юноны", Резанов подготовил секретную инструкцию, которую должны были осуществить суда "Юнона" и "Авось" под общим командованием лейтенанта Хвостова. Об этой инструкции из 10 пунктов, российские, а позже и советские историки предпочитают подробно не говорить, а вспоминают о ней вскользь. Для понимания того, что же такое произошло почти 200 лет назад между Россией и Японией, определившее русско-японские отношения на последующие 50 лет, следует полностью прочитать инструкцию. (см. приложение 14) Здесь же мы дадим лишь выдержки из неё.
        "Надеюсь, что внутренний ропот скорее принудит горделивую державу сию к снисканию торговых связей с нами, когда сама она увидит, что вредить нам не в силах, но чувствовать от нас вред всегда должна будет, не имея при том ни малейших к отвращению оного способов…"
        Принимая это решение, Резанов не имел на то каких-либо полномочий от российского правительства. Лучше всего об этом говорят его письма Александру I ("Воля Вашего императорского величества со мною, накажите меня, что, не сождав повеления, приступаю я к делу …") и министру коммерции Николаю Петровичу Румянцеву ("Может быть, почтен я буду преступником, что приступил к началу сего проекта моего, но готов я принять наказание, а объясню здесь, что побужден был к тому славою государя и любовью к отечеству, для которых всегда собою жертвовал…").
        В ходе этого плавания корабли "Юнона" и "Авось" должны были "войти в губу Анивы… истребить находящиеся там японские суда и захватить в плен годных к работе японцев". Не способным же к труду японцам следовало "разрешить перебраться на Хоккайдо, сказав, чтоб никогда они Сахалина как российского владения посещать иначе не отваживались, как приезжая для торга". В случае высадки на берег русские моряки должны были "обласкать" сахалинских айнов, одарить их сукнами, платьем и другими вещами, айнским старшинам вручить медали. Японские магазины было велено сжечь, предварительно разграбив
        Эта инструкция была вручена лейтенанту Хвостову в сентябре 1806 года. Однако, накануне отплытия "Юноны" из Охотска, ему доставили очень расплывчатое дополнение к инструкции, в которой отразились терзавшие Резанова сомнения в правильности того, что он предписал исполнить. Но Хвостов, проигнорировав невнятное дополнение Резанова к инструкции, решил ревностно выполнять предыдущий приказ. Возможно он просто не хотел замечать слабость в человеке, которым искренне восхищался.
        "Вот человек, которому нельзя не удивляться!.. Признаюсь, я не говорил и не приписывал одному патриотизму, и в душе своей гордился: вот была единственная моя награда! Теперь мы должны лишиться и той, встретившись с человеком, который соревнует всем в трудах… Ничто не в силах было остановить его предприимчивого духа. Мы сами хотели возвратиться на барке в Россию, но гордость, особливо когда сравнили чины, почести, ум, состояние в ту же минуту сказали себе: идем, хотя бы то и стоило жизни, и ничего в свете не остановит нас… Я не могу надивиться, когда он спит! С первого дня нашей встречи я и Давыдов всегда при нем, и ни один из нас не видел его без дела. Но что удивительнее: по большей части люди в его звании бывают горды, а он совсем напротив, и мы, имея кой-какие поручения, делаем свои суждения, которые по необыкновенным своим милостям принимает".
        Хвостову в тот раз пришлось отправляться "на дело" в одиночестве так как Давыдов получил другое задание. Узнав, что из Петропавловской Гавани вернулся командуя казённым транспортом "Охотск" лейтенант Владимир Штейнгель, сын секретаря Главного Правления, Резанов пригласил того на обед для знакомства. Следующие три дня тесно общаясь с молодым офицером Николай Петрович составил о нём представление и приказал немедленно оставить службу и отправиться в Америку для исследования бассейна реки Орегон. Доставить его туда на "Авось" должен был Давыдов.
        Покинув 27 сентября порт Охотск, "Юнона" взяла курс к сахалинской губе Анива, в которой оказалася 6 октября. На следующий день лейтенант Хвостов в сопровождении
17 вооруженных матросов высадился на берег, где произошла его первая встреча с сахалинцами, которым он пытался жестами внушить, что корабль нуждается в питьевой воде. На следующий день лейтенант Хвостов вновь высадился на берег. "Показывая на судно, одарил всех платками и разными безделицами, на тоена или старшину селения надел лучший капот и медаль на владимирской ленте при троекратном из шести ружей выстреле, с судна на каждый залп ответственно из одной пушки. Старшине при медали дал лист, на котором написано "1806 года октября 6-го дня Российский фрегат "Юнона" под начальством флота лейтенанта Хвостова, в знак принятия острова Сахалина и жителей оного под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I, старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анива, пожалована серебряная медаль на владимирской ленте. Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного".
        Как писал Хвостов, в связи с тем, что он спешил в Америку, не стал описывать Анивский залив, а первым делом решил искать поселения японцев. Продолжая свои встречи с айну, ему удалось выяснить, что в одном из селений осталось на зимовку несколько японцев. 11 октября "Юнона" приблизилась к этому селению и лейтенант Хвостов в сопровождении 22 вооруженных членов команды высадился на берег, где в большой казарме увидел четырех японцев и 70 молодых айну, которых японцы использовали на работах. Хвостов представился им, сказал, что он русский, и просил его не бояться. Японцы в свою очередь представились, а затем, как пишет Хвостов, "потчивали нас пшеном и вместо ложек дали палочки, которыми ни один из нас есть не мог" Хвостов с юмором далее поясняет, что не смогли они есть палочками "еще более потому, что видели много японских сараев и думали, ежели они со пшеном, то и после успеем".
        Пока старпом лейтенант Карпинский и подмастерье Корюкин занимали японцев разговорами, Хвостов незаметно выскользнул из казармы и бегло осмотрел рядом стоящие сараи и магазины. Хотя они и были заперты, но Хвостов определил, что они не пустые и "решился не отлагать время далее".
        Далее лейтенант Карпинский с тремя "человеками" занял в казарме южные, а подмастерье Корюкин - западные двери. Семь безоружных матросов с веревками в руках окружили японцев и схватили их. Японцы закричали, и перепуганные айну бросились к дверям, смяли выставленный Хвостовым караул и вырвались из казармы. Один из японцев был настолько силен, что с ним едва справились три матроса, но все-таки троих связанных японцев отправили ялом на "Юнону", а одного оставили при себе.
        Когда оставленный японец открыл магазины и сараи, Хвостов прямо ужаснулся от обилия хранившихся в них товаров и "чтобы не терять времени даром приказал из магазина, который наполнен был пшеном, таскать оное на свои гребные суда".
        Хвостову "оставалось только пожалеть о том, что не только всех магазинов, но и одной крыны не в силах погрузить, потому что судно было очень нагружено".
        Учинив разбой с японцами, Хвостов, тем не менее, не забыл аборигенов, которым в "поощрение" отдал на разграбление один "наполненный" магазин для них, в оплату за то, они помогли в погрузке японских товаров на судно. Сахалинцев долго уговаривать не пришлось, и через полчаса они сарай опустошили, а затем стали помогать русским перевозить захваченный рис на судно. Всего за этот день четыре японских и несколько айнских лодок дважды доставляли награбленный товар на борт. До 1000 пуд риса, свыше 100 пуд соли, а также неводы и посуду. Хвостов только сожалел, что "судно наше чрезвычайно грузно и чрезвычайно утеснено".
        Когда добычу размещать на "Юноне" уже было негде, лейтенант Хвостов "позволил" сахалинцам брать из японских магазинов все, что они захотят.
        В этот же день Хвостов приказал своим подчиненным поджечь три японские сарая, в которых хранился заготовленный японцами строевой лес, доски и невода. Пожар стал быстро распространятся и грозил перекинуться на недалеко расположенное селение айну, поэтому русским морякам пришлось его тушить. Увидев такое старание команды фрегата, которая спасла юрты аборигенов от уничтожения, последние от испуга пришли в себя, "поднимали руки кверху, радовались и скакали".
        А как же оценивали вышеописанные разбойничьи действия российских моряков историки? Советский историк Э.Я. Файнберг, например, писала: "6 октября Хвостов прибыл в залив Анива. После обследования побережья русские раздали айну часть продуктов из японских складов". И все - о разбое ни слова. Далее автор пишет: "В одном из селений возник пожар. Хвостов "юрты природных жителей во время пожара защищал своими людьми". Прямо хоть плачь от умиления - так самоотверженно вели себя российские моряки.
        Планируя вторую экспедицию, Хвостов предупреждал российские власти, что не ручается, "проходя мимо Матмая, когда случится увидеть селение соразмерно силам нашим, что оставлю оное без покушения, может быть, что сие не столь хорошо примется, но думаю нет разницы, на Сахалине ли, на Матмае ли, или в другом каком месте причинить вред японцам тем более еще, что в инструкции сказано: пленников взять где не встретится только проявить человечество, исполнение чего всегда и везде для каждого из нас будет первым правилом".
        Перед выходом из Петропавловской гавани он отдал письменную инструкцию мичману Давыдову, в которой приказал описать 7-й остров Курильской гряды (Шияшнекотан), а затем следовать в губу Анива на соединение с "Юноной".
        Как следует из судового журнала Давыдова, 4 мая 1807 года корабли вышли в море, а
19 мая он уже высадился на остров Итуруп к замеченному селению. Его встретили два японца и пригласили войти в дом, где угощали рисом, борщом, прекрасною копченою рыбою и курительным табаком. Такой прием тронул храброго мичмана и он был даже вынужден признается, что "отклонил меня от всякого неприязненного поступка"
        Как удалось Давыдову выяснить, "заведение японцев было сделано для соления рыбы, работы отправлялись курильцами, а малое число японцев надсматривали только над ними. Два магазина, сделанные из травы и жердей, были набиты солью, соленой и сушеной рыбою и жиром рыбьим в боченках или закупоренных кадках, да еще два деревянные были заперты и я не хотел смотреть, что там есть".
        Японцы сообщили Давыдову, что на Итурупе, недалеко от них есть другое селение, где в настоящее время находятся два судна. Давыдов "решился не трогать их до прихода "Юноны", опасаясь, что они дадут знать о том на суда и они могут уйти". 20 мая Давыдов встретился с Хвостовым и они "решили потребить день селению и иттить тотчас же в Ойду".
        После завтрака отправились на берег. "Японцы, увидев много людей, перепугались и собрались бежать, однако их схватили". В селении было много соленой рыбы и соли, "но пшена весьма мало и мы отдали большую часть онаго курильцам, а факторию сожгли".
        Давыдов пишет, что захваченные "бедные японцы перепугались и спрашивали, не будут ли их резать". Но их отвезли на судно и японцы совершенно успокоились, увидев там еще четверых своих земляков, которых Хвостов захватил в прошлом году на Сахалине. Давыдов не остался в долгу перед гостеприимными японцами, которые его днем раньше угощали в своем доме, поэтому и он "потчевал их чаем и всем, что имел, а через полчаса они стали совершенно спокойными". Один из японцев был оставлен на "Авось", а четверо были отвезены на "Юнону", чтобы с их помощью отыскать селение Ойду.
        Вскоре указанное селение было обнаружено, но когда Хвостов со своими людьми хотели пристать в Ойде к берегу японцы открыли стрельбу. Их быстро отогнали ответными залпами с российских кораблей, а затем высадились на берег десантом с пушкою. Японцы стреляли из-за строений, однако никого не ранили. Вечером японцы пытались стрелять по "Авось", но никакого вреда не причинили.
        Ночью японцы из селения ушли и когда русские моряки вошли в него, там никого из жителей не было, но зато без боя была захвачена богатая добыча, в том числе две пушки. Кроме того, высадившиеся на берег обнаружили, что "12 или 13 магазинов избышествовали пшеном, платьем и товарами всякого роду". Давыдов удивляется, что все увиденное "было столь необыкновенно, что мы не понимали даже употребления множества вещей".
        И тем не менее, российские моряки, будучи рачительными хозяевами, захваченные вещи начали свозить с берега на свои суда. Однако "все шло хорошо до того времени, како люди добрались до саги, а тогда многие из них перепились и с ними труднее было обходиться, нежели с японцами".
        Давыдов, который возглавлял группу по вывозу захваченного имущества, попытался уничтожить сагу, "но оной во всяком доме было такое множество, что невозможно было всей отыскать, а хотя у большого подвалу и стоял караул, но сие нимало не помогало. Можно сказать, что все наши люди сколько хороши трезвые, столько же пьяные склонны к буйству, неповиновению и способны все дурное учинить; почему первое при подобном деле должно стараться не допущать их напиваться".

26 мая утром русским удалось изловить двух японцев, причем один из них был солдат, который выпил "от страху" столько саке, что еле проснулся. Другой японец показал, что бежавшие из селения 50 солдат и семь офицеров прячутся в глубине острова в одной долине, а остальные 250 японцев ушли на противоположную сторону острова вместе с курильцами. Это насторожило Давыдова и во избежание неожиданного нападения японцев он приказал "сжечь магазин с их хлебом и кумирню", которые мешали обзору.
        Вечером того же дня прибыл от Хвостова с "Юноны" посланец лейтенант Карпинский и передал приказ возвращаться всем на суда. Основной причиной этому, видимо, послужило то, что "при развращенности промышленных должно было всего ожидать". Однако этот приказ было не так просто выполнить, ибо при сборе людей не смогли отыскать трех человек с "Юноны" и одного с "Авось". "С наступающей ночью принуждены были зажечь несколько магазинов, и с людьми и пушками перебрались на гребные суда. В связи с тем, что четверо российских моряков так и не появились, то для их ожидания оставили вооруженный баркас во главе со штурманом.
        Утром 27 мая они но без пропавших. Позже двоих из оставшихся удалось уговорить вернуться, а два других, угрожая своим бывшим сотоварищам оружием, ушли в горы. Один из них китаец, а другой- ссыльный, которого необходимо было доставить на Аляску. Давыдов недоумевал, "с каким намерением решились они остаться в таком месте, где русские все выжгли и где они уверены быть истязанными, попавшись в руки японцам".
        Давая оценку разграбленному селению, которое было сожжено, Давыдов предположил, что японское правительство "положило сему селению быть главным на всех Курильских островах, на коих японцы промыслы рыбные отправляют. Оно было самым северным во всей Японии, снабжено было гарнизоном, из чего ясно кажется, что народ сей давно опасается русских".
        В местечке имелись большие столярные, кузнечные и слесарные мастерские, что говорило о том, что там имелось немало ремесленников. В селении также строились лодки и небольшие суда, которые поставлялись на Матмай. Самый большой сарай был занят приспособлениями для производства саке. Селение было достаточно обжитым. Даже дороги были выпланированы и устланы песком или камнем. В двух местах японцы начали заводить сады, берег реки был отделан, а красивый мост через нее представлял "изрядную картину". Давыдов признавал, что во время набега было "сожжено много знатных рыбных магазинов, потеря коих может быть чувствительна в некоторых японских провинциях Японии, особливо при неурожае пшена".
        Курсируя несколько дней у берегов Матцмая к 12 июня зашли в залив Анива и лейтенант Карпинский был отправлен с двумя ялами с "Юноны" и байдаркою с "Авось" "для осведомления от айнов о том, есть ли ныне в сей губе японцы". Через некоторое время отряд возвратился и привез с собой 12 айнов, которые поведали, что "по сожжении здесь прошлого года японской фактории, они дали знать о том на Матмай, куда будто посылали и одну медаль и что после сего ни одно японское судно в губу Анива не приходило. Сахалинцев одарили весьма щедро."

15 июня суда подошли к той японской фактории, против которой останавливался на "Москве" Резанов. Однако, к своему большому разочарованию там поживиться было нечем - нашли там только соломенные сараи для сушки рыбы, да несколько больших чугунных котлов, а все остальное разграбили сахалинцы после того, как Хвостов забрал и увез с собой захваченных японцев. Взяв несколько больших котлов, остальное изломали, а все японские сараи сожгли.

22 июня "Авось", потеряв из виду "Юнону", обогнул мыс Номабо острова Матмай, заметил у берега стоявшее на якоре японское судно, люди же перебирались на берег, но когда русские к судну пристали, то не нашли ни одного человека. Тогда Давыдов приказал отрубить два якоря, на которых судно стояло, поднять парус и подвести к бригу. Груз судна состоял из пшена, соли, небольшого числа товаров и множества пустых бочонков, в которых должны были перевозить жир. 23 июня подошли к японскому судну "для взятия грузу". "На сей раз, - признается Давыдов, - я должен отдать справедливость своим людям, десять человек коих работали так успешно, как я нимало не мог ожидать… уже к 8 вечера все было на месте, в судне (имеется ввиду "Авось") не осталось ни одного камня балласта, а на место онаго положено 220 мешков сорочинского пшена, более чего судно мое не могло поместить, хотя и не было перегружено. ..Прежде всего в Шана было взято от 30 до 40 мешков и так всего в судне находилось до 900 пуд пшена и 200 пуд соли, исключая 7 или 8 бочек саги и множество мелочных товаров от чего трюм, каюта и камбуз так были забиты, что мы
не могли где стать".
        На следующий день японское судно было подожжено. "Сначала огонь бросился повсюду, но когда подгорела трава и рогожа, то огонь стал тише. Позже видели, как мачта упала на корму, наконец погорели два каната, на коих судно стояло и тогда течением понесло его в пролив между Рио-шери и Рипон-шери".

25 июня русские корабли обогнули Пик-де-Лангль и моряки увидели несколько японских селений, а у них два небольших и одно большое судно. "Юнона" пошла поближе к селению и высадила десант. На судне не было ни одного человека, груз состоял из соленой рыбы, копченых сельдей, жиров и нескольких мешков пшена. По всей вероятности, сделал заключение Хвостов, судно возвращалось с северной стороны Матмая или с Курильских островов. "Взяв то, что я мог поместить к себе,- откровенничал в докладе Хвостов, - провертел судно в разных местах, тонуло оно долго"

27 июня в 1 час ночи "Авось" встал на якорь недалеко от "Юноны" напротив японского заведения, состоящего из сараев с рыбой. "Там же стояло два японских судна, одно из них шло в губу Анива, везло бонжоса, попа, четырех или пятерых солдат, пушку и несколько других оружий. Людей разумеется мы не нашли ни на судне, ни на берегу, ибо они задолго да того все скрылись на Пик-де-Лангль. Шедшее в Аниву судно было из Ниппона…На нем нашли описание приходу "Москвы" с посольством в Нагасаки, желание торговли с нашей страной, отказу в том и пр.: нашли портрет господина Резанова и стоящего подле него гренадера с ружьем". Кроме того, на судне "нашли много карт, глобус, скопированный кажется у голландцев, виды мысов Анива, Крильон
…. "Юнона" грузила с сего судна пшено и другие вещи….в другом же судне была только рыба, здесь кажется в него загруженная, ибо судно стояло у самого селения на 6 якорях. Судно с Ниппон было выкрашено красной краскою, что по словам японцев, означало , что оно казенное…По полудни перевезли весь лучший груз и пшено на "Юнону", а потом сожгли сараи и суда".
        Утром 28 июня лейтенант Карпинский во главе отряда из 16 человек высадился на берег и "углубившися к северу на 8 миль, нашел японское заведение из четырех больших казарм и нескольких сараев состоящих, но людей в оном не было, а видели вблизи только одного, который скрылся …. Селение было совершенно пусто….Лейтенант Карпинский сожегши сие заведение возвратился на "Юнону"; тогда и лейтенант Хвостов отпустил всех японцев как то им было обещано, исключая двоих. Им дали большую японскую лодку и снабдили всем, чем они хотели…….Два купца взяли образцы всех лучших сукон и многих других товаров, дабы показать своим соотечественникам, что они могут получать от нас, если только торговля установится. Японцы сии знают жестокость и в то же время робость своего правительства. Уверены были, что после учинения военных действий, оно неминуемо согласится. Они говорили, что для них все равно Японии или России будут принадлежать Курильские острова и Сахалин, только бы позволить им ходить на оные для покупки рыбы. С ними ж передано было письмо губернатору Матмая, в коем изложены были причины экспедиции. Обещались также
вернутся за ответом в следующем году".
        . Однако за ответом никто не пришёл. После возвращении в Охотск секретной экспедиции Хвостова и Давыдова ждал немедленный арест и водворение в острог по распоряжению охотского управителя капитана II ранга.Бухарина.
        Друзья попали в куда как отчаянное положение. Истинного вдохновителя сахалинской экспедиции и единственного свидетеля, который мог высказаться в их защиту, уже не было в живых. Имелись, правда, письма Резанова графу Румянцеву на сей счет, но до Петербурга далеко. К тому же некоторые современники выражали уверенность в том, что обвинения в самоуправстве служили лишь предлогом для расправы над Хвостовым и Давыдовым, а подлинной причиной ареста было корыстолюбие Бухарина, который захотел наложить лапу на захваченные ими трофеи. В пользу такой версии говорит чрезмерно жестокое обращение с арестантами: их развели по разным камерам, лишили всех личных вещей и принялись морить голодом и холодом. Все шло к тому, что, пока суд да дело, обоих офицеров сгноили бы насмерть в охотской каталажке. Но 11сентября они бежали. А.Е.Пискунов, на основе документов Компании доказал, что побег организовали правитель Охотской конторы Алексей Евсеевич Полевой и комиссионер РАК в Охотске Егор Выходцев. Очевидно помощь в этом деле им оказал Иван Гавриилович Кох. Он ещё в 1802г.подал в отставку с поста коменданта Охотского
порта и находился в службе РАК, однако связи в гарнизоне сохранил прочные.
        В бухгалтерской книге Охотской конторы за 10 сентября 1807г. занесена выплата казакам Ивану Ерпыльеву и Семену Ляхову 120-ти рублей ассигнациями. Тем же днём списаны со склада "2 ружъя гартмановских без штыков, 4 фунту пороху мелкага и свинцу 11 фунтов в жеребье", а также пуд сухарей, одежда и 2 пары сапог.
        Чтобы отвести подозрение от подкупленных стражей, Хвостов оставил записку, гласящую, что это он усыпил их с помощью опия. С убогой экипировкой, истощенным длительным и тяжёлым заточением офицерам, предстояло пройти до Якутска более 1000 вёрст. Поразительно, но моряки, не знакомые с тайгой проделали этот путь. "По претерпении многих нужд и бедствий, истомленные гладом, изнемогшие, в разодранном рубище, едва живые достигли мы Якутска". Но сюда уже успели прибыть посыльные из Охотска. Хвостова и Давыдова задерживают и переправляют в Иркутск. Но вскоре от министра морских сил Чичагова пришло предписание доставить обоих в столицу, не чиня никаких препятствий. В мае 1808 года Хвостов и Давыдов возвратились в Петербург.
        Министерство коммерции оправдало Хвостова и Давыдова, хотя и не одобрило целиком их действий. Адмиралтейств-коллегия же, оправдывая жестокое обращение охотского коменданта Бухарина с мореходцами, вынесла представление "предать лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова военному суду". И, очевидно, спасая лейтенантов от наказания, их запросил на театр военных действий главнокомандующий финляндскою армией граф Буксневден. На Балтике шла война со шведами, и уже через несколько дней Хвостов и Давыдов были в деле - в морских сражениях. Оба они командовали канонерскими лодками и участвовали в военных действиях. За проявленную храбрость в боях они были представлены к боевым орденам - святого Владимира (Давыдов) и святого Георгия (Хвостов) 4-ой степени, но император наложил на реляции графа Буксгевдена следующую резолюцию: "Не получение награждения в Финляндии послужит сим офицерам в наказание за своевольства против японцев."
        Правда, самодержец всероссийский оказался куда милостивее, когда встал вопрос об оплате трудов праведных Хвостова и Давыдова. В 1804 году они завербовались на службу в РАК с годовым содержанием соответственно в 4 тысячи и 3 тысячи серебряных рублей. Однако, находясь в 1806-07 годах в "секретных экспедициях", они фактически на Компанию не работали и Правление отказало им в жалованьи.
        Министр иностранных дел и коммерции граф Румянцев 2 августа 1808 года обратился с рапортом к Александру I оплатить жалованье и все расходы Хвостову и Давыдову, в том числе, связанные с бегством из Охотска в Санкт-Петербург, в сумме 36 тысяч рублей … за счет вещей, награбленных у японцев. Граф просил императора:"Сие полученные вещи хотя поступили без цены и какая выручка из них последует хотя теперь еще и неизвестно, но уповательно, что из главных статей: пшена японского, напитка саги и из чего-нибудь другого выручиться столько, чтобы вознаградить то жалованье, которое ныне их удовлетворить должно".
        О результатах своего ходатайства перед Александром I 9 августа 1808 года граф Румянцев сообщал морскому министру Чичагову:
        "…Его Императорское Величество повелеть изволило сего дела (имеются ввиду набеги на японские селения) им в вину не ставить; и вместе с тем изъявил высочайшее соизволение, чтобы за время бытности их в сей экспедиции удовлетворены они были жалованьем на счет вывезенных ими японских вещей и товаров… Жалобы помянутых офицеров на жестокие с ними поступки начальника Охотского порта Его Величество повелел передать по принадлежности рассмотрению Вашего ведомства с тем, чтобы вы в первой декаде изволили доложить о сем Его Величеству".
        Комендант порта Охотск Бухарин к тому времени со службы был уволен, но он оставил список награбленных у японцев вещей, конфискованных на "Юнона" и "Авось" в 1807 году. В этом перечне 173 наименования товаров. Из основных изъятых "трофеев":
        - пшена белого без мешков чистого - 2283 пудов и 26 фунтов;
        - солоду - 11 пудов и 5 фунтов;
        - соли - 266 пудов и 36 фунтов;
        - саги мерой(напиток слабый) - 100 ведер;
        - тож в бочонках - 16 штук.
        Правда, в своей жалобе Хвостов указывает, что груз "имел от трех тысяч двухсот и до трех тысяч восьмисот пудов сорочинского пшена, разных шелковых и бумажных материй, до пятисот ведер японской водки, лучшей лакированной посуды, до трехсот разных книг, …из товаров на сто тысяч рублей едва ли найдется и половина целого, все разграблено, переломано и вряд ли есть какое-нибудь состояние людей в Охотске, которые бы не имели японских вещей".
        Совершая свои пиратские набеги на японские селенья, Хвостов захватил "в плен" нескольких японцев, которых затем выпустил на волю, за исключением двоих - Сахээ и Накагава Городзи, которых вывез в Охотск. Этим Хвостов создал головную боль даже Александру I.
        Первым забил тревогу Сибирский генерал-губернатор Пестель, который 20 мая 1809 года направил в Санкт-Петербург "Записку о японцах в Охотске."
        Однако Петербург не спешил с ответом и генерал-губернатор через год (15 мая 1810) снова пишет министру иностранных дел и коммерции Румянцеву, в котором напоминал, что прошлом году уже докладывал "о вывезенных Хвостовым в Охотск двух японцев, оставленных там на попечении Российско-американской кампании, в самом бедном положении. Следствием худого содержания их было то, что они в июне прошлого года сделали побег, и до ноября не доходило о них никакого слуху. Ныне японцы сии отысканы около реки Ульи без платья и без пищи и потом нарочно-посланными к ним от начальника Охотского порта привезены в Охотск, где опять отданы под надзор компанейской конторы.
        На этот раз ответ последовал почти незамедлительно 31 мая 1810г. Румянцев писал: "…докладывал о японцах императору. Его Величество высочайше повелел изволить возвратить оных в отечество, снабдя от казны всем для сего нужным…".
        Но не каждый приказ царя легко выполнить. И Пестель в течении 1,5 лет вёл
        "переписку о средствах, какими бы лучше японцев сих отправить", а Румянцеву 16 января 1812 доложил о смерти Сахээ. Оставшийся в живых Накагава Гародзи вернулся на родину только в октябре 1813 года, когда был освобожден из японского плена капитан Головнин с шестью моряками.*(3)
        Вернулись Хвостов и Давыдов с фронта в декабре 1808 года. Тут Давыдов, по настоянию издателя Шишкова, взялся за описание путешествия. Была напечатана первая книга "Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним". В производстве был второй том с описанием языка айнов, нравов, обычаев.
        Несомненно, что молодые русские офицеры, прославившие себя и в путешествии, и в лихих пиратских набегах, и в литературном труде, подавали блестящие надежды, от них ожидали новых подвигов в будущем. Эту мысль выразил Державин в своих стихах: "Всяк ждал: нас вновь прославят". Книгу Давыдова ценили уже современники. И как бы развернулось его литературное дарование - ведь погиб он в 26 лет. А Хвостову тогда исполнилось 33 года. Кстати и Хвостов тоже обладал несомненным литературным даром. А может, само богатство жизненных впечатлений, их необычность заставляла тянуться к перу.

4 октября 1809 года в Петербурге оказался капитан Вульф, тот самый, у которого Кусков в свое время приобрел "Юнону". На другой день он намеревался отплыть в Америку и пригласил Хвостова и Давыдова на вечеринку. Собрались на Васильевском острове у общего приятеля, доктора Лангсдорфа. Тесна видать Россия, если четыре человека, лихо проводившие время на одном её конце, через три года случайно встречаются на другом.*(4)
        В два часа ночи, возвращаясь с пирушки, друзья подошли к разведенному Исаакиевскому мосту. Что за преграда для отважных морских офицеров? Под мостом как раз проходила барка. Хмель ли, всегдашняя ли удаль явились тому виной, но им показалось, что не составит труда соскочить на судно, а с него -- на другую половину моста…
        Больше Хвостова и Давыдова никто не видел.
        Андрей Шишков сложил им эпитафию:
        Два храбрых воина, два быстрые орла,
        Которых в юности созрели уж дела,
        Которыми враги средь финских вод попраны,
        Которых мужеству дивились океаны,
        Переходя чрез мост, в Неве кончают век…
        О странная судьба! О бренный человек!
        Обидная, глупая смерть, одновременно и разительно противоречащая, и соответствующая всей прожитой жизни. В странствиях по глухим углам Сибири и Америки, в сражениях и пиратских набегах они то и дело оказывались на волосок от смерти, словно играли с нею- и так глупо погибнуть!
        Разумеется, столь нелепая смерть, сгубившая этих героев сразу, двоих вместе, не могла не обрасти легендами. Яков Грот, в примечаниях к стихам Державина, писал: "Вдруг оба они пропали без вести, а как в это же время американский купеческий бриг прошел без осмотра, при сильном ветре, мимо брантвахты за Кронштадтом и не заявил бумаг, то многие, зная беспокойный дух Хвостова и Давыдова, полагали, что они, по страсти и приключениям, ушли в Америку. Это казалось тем более вероятным, что шкипер американского брига (названный выше Вульф) был приятель Хвостова и Давыдова, оказавших ему услугу в Америке. Наряжена была комиссия для исследования дела, но она ничего не открыла. Если верить Булгарину, тайну разъяснил через несколько времени, воротясь Петербург, свидетель их гибели Вульф, который был с ним в роковую ночь, но, опасаясь задержки, промолчал о несчастии своих сопутников; люди, разводившие мост, также боялись ответственности, и бедственный случай остался тайной: тела не были выброшены на берег". Он же приводит выдержку из рукописных заметок Матвея Петровича Лонгинова "Ходил еще один любопытный слух,
конечно, ни на чем не основанный, и потому более забавный, чем заслуживающий внимания, - именно будто знаменитый Боливар был не кто иной, как считавшийся погибшим Хвостов"
1* Использованы материалы работы А.Кириченко "Пиратские корабли "Юнона" и "Авось".

2* Кстати, генеральный консул СШ м-р Левит Гаррис, в ответ на просьбу предоставить американским судам права прохода в Чёрное море, получил однозначный отказ. Но когда по договору от 30 апреля 1803г. к СШ перешла "… вся Луизиана, в тех границах, как владела ею Испания", то есть их границы приблизились к российским владениям, император почти сразу направляет президенту Джеферсону собственноручное письмо:
        "Милостивый государь! Я желал бы, чтобы недвусмысленное свидетельство моего доброго расположения способствовало расширению торговых отношений, которые устанавливаются между нашими двумя странами. Оно должно послужить для ваших сограждан залогом того, что они всегда будут пользоваться гостеприимством, покровительством и привилегиями в моих владениях." А затем другое: "Я всегда питал большое уважение к вашему народу, который сумел самым достойным образом воспользоваться своей независимостью дав себе свободную и мудрую конституцию, обеспечив счастье всех вообще и каждого в отдельности".
3* Теперь, спустя многие годы, стало понятно, что экспедиции Н.А.Хвостова и Г.И. авыдова все-таки задержали продвижение японцев на север, сохранив для России Курилы и Сахалин. И в этом есть несомненная заслуга этих морских офицеров и того, кто стоял за ними, а именно Н.П.Резанова. Прояпонские настроения автора становятся легко объяснимы, если учитывать, что в отличие от Российской империи и СССР, Рус-Ам с начала XX века экономически, политически и династически прочно связана с Японской империей. Даже во время 2-й мировой войны, выступая союзником СШ против фашистской Германии и Италии, по отношении к Японии Рус-Ам придерживалась строгого нейтралитета. Япония отвечала тем же и совершенно беззащитные Российские о-ва, стали надёжным убежищем для тысяч англичан с тихоокеанских островов, Тайваня и Гонконга. (Прим.ред.)
4* Вернувшись на родину, Джон Вульф описал свои приключения в книге "A Voyage to the North Pacific and a Journey through Siberia". Рассказанный там эпизод встречи в Охотском море с гигантским белым китом произвел огромное впечатление на его племянника Германа Мелвилля, положившего рассказ дяди в основу своего известного романа "Моби Дик".
        Глава 16
        Великий и ужасный
        Человек-легенда, основной персонаж наиболее скандальных историй своего времени, самый экстравагантный представитель рода, послуживший прототипом не одного литературного героя… Со своим диким, неукротимым нравом и всеми теми мягко говоря недостатками, на которые законопослушный и богобоязненный человек не мог бы закрыть глаза, он все-таки вызывает восхищение. "Он не был лучшим из Толстых но мне нравятся люди, способные не подчиняться давлению со стороны и не оказываться под ярмом властей." Федор Толстой был чрезвычайно любопытной фигурой, и современники оставили о нем много поминаний, хотя их свидетельства зачастую противоречивы и почти невозможно восстановить реальную картину событий (тем более, что речь идёт человеке, который уже при жизни создавал о себе миф).
        "Необыкновенный, преступный и привлекательный человек" сказал как то его великий двоюродный племянник Лев. Противоречивый характер родственника заворожил его, и он представил Американца в повести "Два гусара" в роли графа Турбина, а также воплотил в образе Долохова в "Войне и мире".
        Эксцентричные выходки и приключения Федора сделали его притчей во языцех. Все современники сходились во мнении, что Федор Толстой был поразительно талантлив, он пользовался дружбой и уважением Пушкина, Гончарова, Вяземского и других, входящих в блистательное созвездие писателей начала девятнадцатого века. Складывается впечатление, что та изначальная энергия, которая у Льва Толстого вылилась в чистый художественный гений, в Федоре, словно встретившись с неким препятствием, преграждающим свободный выход, неудержимо прорывалась наружу в самых разных направлениях. Похоже, что в роду с сильной кровью поток может следовать своим нормальным руслом лишь на протяжении одного или нескольких поколений, а потом выйти из берегов или низвергнуться водопадом.
        Федор родился 6 февраля 1782 года и воспитывался в свободной атмосфере деревенского поместья. В раннем возрасте он был отдан в Санкт-Петербургский Морской Корпус, но по выходе оттуда попал не в Императорский флот, а в гвардейский Преображенский полк. Хорошо знавший его Фадей Булгарин дал такую характеристику: "…опасный соперник, потому что стрелял превосходно из пистолета, фехтовал не хуже Севербрика (общего учителя любителей фехтования того времени)*(1) и рубился мастерски на саблях. При этом граф Федор Толстой был точно храбр и, невзирая на пылкость характера, хладнокровен и в сражении, и на поединке… Человек эксцентрический, то есть имел особый характер, выходивший из обыкновенных светских форм, и во всем любил одни крайности. Все, что делали другие, он делал вдесятеро сильнее. Тогда было в моде молодечество, и граф Толстой довел его до отчаянности.


… Граф Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился страшно было заглянуть ему в глаза."
        Остроумный, страстный и живой, он был привлекателен не только для женщин, но и для тех своих товарищей, с которыми дружил или отношениями с которыми дорожил. Наоборот, люди ему не симпатичные или не нужные не любили его и боялись. Самолюбивый, дерзкий и смелый, он не только не прощал обиды, но сам вел себя вызывающе. Последствием этого являлись дуэли, бывшие в то время в моде. А он не только не избегал дуэлей, но даже любил их.
        Его проказы, дуэли, крупная, нередко недобросовестная игра в карты, его шутки сомнительного достоинства, нарушение дисциплины начались уже в Преображенском полку. В истории Преображенского полка значится, что 9 сентября 1798 г. он был произведен из полковых портупей-прапорщиков в офицеры. Но через полгода, 5 марта
1799 года он был выписан в гарнизонный Вязьмитинский полк, очевидно, за какую-нибудь проделку. Через несколько дней он был возвращен в полк. Затем у него была дуэль с собственным командиром, полковником Дризеном. Неизвестно, чем кончилась эта дуэль, был ли ранен или убит полковник Дризен и был ли наказан и как наказан Толстой. В нескольких мемуарах говорится, что тогда он был разжалован в солдаты. Однако это неверно: после этого он был в плавании на "Москве" в качестве кавалера посольства Резанова в чине поручика гвардии и в мундире Преображенского полка. Мария Фёдоровна Каменская, его двоюродная племянница, пишет, что он воспитывался в Морском корпусе вместе с ее отцом Федором Петровичем Толстым (известным впоследствии художником), и когда Федор Петрович, не выносивший морской качки, отказался идти в кругосветное плавание, то на его место был назначен его двоюродный брат Федор Иванович. Вероятно, для того, чтобы Федора Ивановича избавить от наказания, а Федора Петровича избавить oт плавания, Толстые выхлопотали замену одного Федора Толстого другим Федором Толстым.
        Так или иначе, в августе 1803 года посланник для заключения торгового договора с Японией камергер Николай Петрович Резанов и при нем "молодые благовоспитанные особы в качестве кавалеров посольства": майор свиты Ермолай Фридериций, гвардии поручик граф Федор Толстой, надворный советник Федор Нос, а также сержант артиллерии Алексей Раевский и кадеты Сухопутного кадетского корпуса Отто и Мориц Коцебу отправились в кругосветное плавание. Из этого списка видно, что по иронии судьбы наш Толстой фигурировал в экспедиции в качестве "молодой благовоспитанной особы".
        О самом путешествии Федора Ивановича на "Москве" мы почти ничего не знаем кроме нескольких анекдотов рассказанных им самим. "Был на борту один старый священник, отец Гедеон, который обеспечивал духовное утешение членам команды. Но его слабостью была чрезмерная страсть к бутылке. Однажды Толстой присоединился к нему в попойке, которая завершилась тем, что громко храпящий священник оказался распростертым на спине. И тогда Толстой принялся прикреплять бороду старика к палубе с помощью большого куска сургуча, припечатав его капитанской печатью, которую украл из каюты. Когда бедный священник проснулся, Толстой предупредил его быть осторожнее, чтобы не повредить важной печати с официальным двуглавым орлом, - во избежание совершения государственной измены. В конце концов, бороду пришлось остричь и оставить припечатанной к палубе". Трудно представить такое на небольшом пространстве палубы в любое время полной матросов. Кроме того судового священника на "Москве" звали о.Прокопий, а иеромонах Гедеон плыл на "Иркутске".
        Или другая история. "Федор Толстой взял с собой в путешествие обезьяну, о которой впоследствии его двоюродная племянница писала: "Орангутанг, умный, ловкий и переимчивый, как человек". Он обожал своего любимца чрезмерно, позднее даже утверждалось, что животное якобы стало одной из его бесчисленных любовниц. Но даже если и не так, обезьяна, конечно, была в высшей степени смышленой и активной. Однажды, когда Крузенштерн был на берегу, предположительно на Гаваях, Толстой и его обезьяна прокрались в капитанскую каюту. Там легкомысленный молодой дворянин вытащил груду капитанских дневников и других бумаг, положил их на стол и поместил сверху чистый лист. Этот последний он начал пачкать и марать чернилами, затем свернул и убрал к себе в карман. Обезьяна внимательно наблюдала, а когда граф покинул каюту, принялась за оставшиеся бумаги. Когда Крузенштерн вернулся, он обнаружил, что его необычный посетитель испортил большую часть его ценных записей. За это Крузенштерн высадил Толстого на какой-то малоизвестный остров. Для того чтобы предотвратить какое бы то ни было сопротивление со стороны непокорного
графа, была предпринята хитрость. Вся команда корабля высадилась на пустынном пространстве береговой линии, когда вдруг неожиданно был дан сигнал к возвращению. Толстой ушел гулять со своей подругой обезьяной и вынужден был наблюдать, как корабль отплывает без него. Он приподнял шляпу и поклонился с нарочитой вежливостью удаляющемуся Крузенштерну, затем начал готовиться к своему новому существованию. На берегу ему был оставлен запас пищи.
        Толстой нашел дорогу к другому острову, где и жил долгие месяцы в глухих дебрях, сблизившись с аборигенами Тлинкита и ведя их образ жизни. Он утверждал потом, что они пытались уговорить его стать их царем, возможно, им повезло, что он не принял предложения. Он сопровождал охотников племени в их походах и стал таким же знатоком гарпуна и лука, каким был в отношении рапиры или сабли. Трудно поверить, чтобы он вел жизнь полного воздержания, хотя тлинкитским женщинам и недоставало привлекательности их сестер с Сандвичевых островов: главным украшением для них служила кость, продетая сквозь нижнюю губу. И по-прежнему все это время существовала обезьяна - если он не съел ее, как потом при случае заявил (но отрицал это в разговоре с другим знакомым). Однажды он был захвачен враждебным племенем, которое хотело принести его в жертву своему идолу через съедение. В то время, как он, связанный, ждал начала трапезы, пронзительный крик объявил о появлении конкурирующего племени. Толстой оставался небеспристрастным наблюдателем последовавшей кровавой схватки. К счастью, новоприбывшие одержали победу, впрочем,
неприятности графа на этом не кончились, поскольку он обнаружил, что теперь сам стал объектом поклонения, идолом по причине "своих красивых белых ног"*(2)"
        Про легендарную же толстовскую обезьяну чего только не рассказывали! Что она была слишком близка ему, что Крузенштерн приказал бросить ее в море за то, что она испортила его бумаги, что Толстой то взял с собой на остров и съел ее, а если не съел, жил с ней как с женщиной, что когда он покидал остров на катере того корабля, который его брал с острова, обезьяна из преданности поплыла за катером и он упросил матросов взять вместе с ним "его жену" и т.д. Сколько в этих вымыслах правды, едва ли может быть выяснено. Достоверно только, что Толстой из всего этого списка отрицал лишь то, что съел свою обезьяну.
        Единственный официальный документ описывающий когда и как Толстой покинул "Москву", отчет Крузенштерна, сообщает лишь, что в свите посланника произошли "незначительные перемены: Поручик гвардии Его Императорского Величества граф Толстой, живописец Академии Семен Курляндцев и кандидат медицины Брыкин оставили корабль и отправились в Петербург сухим путем". Полная история была куда сложнее и запутаннее.
        Курляндцев и Брыкин действительно вместе с камчатским комендантом генералом Петром Ивановичем Кошелевым перебрались в Нижнекамчатск, а оттуда, через Охотск и Иркутск, вернулись в С.Петербург. А никем не замеченый в Петропавловске граф Толстой куда-то исчезает почти на три года.
        Из сопоставления вышеприведенных рассказов с описаниями плаваний Крузенштерна можно сделать следующие выводы: во-первых, Федор Иванович покинул "Москву" не добровольно, а был удален с нее, во-вторых, он побывал в русских американских колониях и, в-третьих, он, вероятно, был высажен не в Камчатке. Если, однако, он был высажен на остров, то этот остров мог находиться лишь в Гавайском королевстве. Сие следует из того, что согласно судовому журналу, Крузенштерн проплыл безостановочно от Российских до Сандвичевых островов, а оттуда, также без остановки- в Камчатку. Пробыв в Камчатке до 6-го сентября, оттуда пошел не в американские колонии, а в Японию; в американских же колониях он был гораздо позднее. Из этого, казалось бы, следует, что Толстой был высажен в Камчатке; но почему же тогда почти во всех воспоминаниях о Толстом говорится, что он был высажен на остров? Чтобы примирить все эти противоречия оказалось достаточно оторваться на минутку от общепризнанных источников, мемуаров современников, и обратиться к документам РАК.
        Забудем на время те, рассказанные самим Фёдором Ивановичем анекдоты, что гуляли по петербургским салонам в начале века. И постараемся найти реальные факты о его кругосветном путешествии и робинзонаде. Несомненно противостояние Толстого Крузенштерну. Более того, он враждовал со всеми офицерами "Москвы". Достаточно вспомнить о дуэли, произошедшей у берегов Бразилии, в виду города Ностера-Сенеро-дель-Дестеро. Здесь "Москва" пять недель простояли на якоре.
        "Один из самых прославленных дуэлистов граф Толстой, поссорившись с морским офицером, послал тому вызов на дуэль, который был отклонен под тем предлогом, что граф слишком ловок в использовании оружия. Тогда Толстой предложил драться на пистолетах - лицом к лицу, но и это моряк отклонил, настаивая на поединке в соответствии с тем, что он назвал морским способом. Способ этот заключался в том, что противники, схватившись друг с другом, прыгают в воду, победа же присуждается тому, кому удастся не утонуть. Теперь, в свою очередь, граф отказался от предложения, сославшись на неумение плавать, в ответ на что противник обвинил его в трусости. Тут вдруг граф рванулся к нему и, схватив, бросился вместе с ним в море. Их обоих, впрочем, вытащили из воды, но морской офицер получил некоторые травмы и захлебнулся".
        Действительности, неупомянутый по имени офицер, лейтенант Ромберг, после той дуэли провёл в постели несколько дней. В дальнейшем моряки опасались задевать Федора Ивановича и следующий инцидент произошёл уже на острове Нукагива. В тот раз граф бросился с кулаками на капитан-лейтенанта Крузенштерна, был скручен и посажен под домашний арест. Но и сидя под замком в своей каюте Толстой всячески возмущал матросов, обвиняя капитана в бунте против императора.
        Следует заметить, что эти эскапады происходили в момент обострения противостояния Резанов-Крузенштерн. Граф явно поддерживал своего начальника, а офицеры, после бразильской морской дуэли его побаивались. И до них дошли слухи о том, как Толстой вызвал на дуэль своего командира, полковника Дизена, а когда тот отказался запросто надавал тому оплеух и всё же вынудил стреляться.*(3)
        Было ясно, что критическая ситуация требует какого-то разрешения. Крузенштерн за предыдущие проступки уже сажал Толстого под арест; теперь он вынужден был дать ему более серьезное предостережение:
        "Вы играете в опасную игру, граф, не забывайте, что я пользуюсь абсолютной властью на корабле. Если вы не измените ваших привычек, я буду вынужден выбросить вас в море".
        "И что с того? - спокойно ответил Толстой. - Море - не менее приятное место, чтобы быть в нем похороненным, чем земля". Он не мог заставить себя прекратить проповедовать матросам идеи бунта, и капитан снова вызвал его. "Граф, - сказал он опять, - вы возмущаете команду корабля и задеваете мой авторитет. Если вы не дадите мне слова вести себя надлежащим образом, я высажу вас на необитаемый остров - один из них как раз у нас перед глазами".
        "Так-так! - воскликнул Толстой. - Похоже, вы пытаетесь запугать меня! Бросайте меня в море или выкидывайте на пустынный остров - для меня это безразлично. Но боюсь, что пока я нахожусь на борту, я должен буду продолжать создавать неприятности вокруг вас".
        Так что утверждение о высадке Федора Ивановича на остров Гаваика вполне оправдано и подтверждается очередной мюнхгаузеновской историей графа о том, как он приобрел необыкновенную власть над королем Камехамеха, которого, словно собаку, тренировал в бегании подле себя на четвереньках. С криками "Пиль! Апорт!" Толстой снова и снова кидал в море палку, за которой Его Величество тут же бросался и вприпрыжку возвращался обратно уже с трофеем в зубах. Эту историю со слов дяди описала Мария Федоровна.
        Оставим историю с Камехамеха на совести Федора Ивановича. Все одно невозможно теперь установить, где он бродяжил следующие два месяца. Вновь наш граф появляется в письма Моисея Баркана своему брату Аарону на Оаху. "Явился тут некий русский шлемазл и утверждает, что он граф. Судя по его отрёпьям и татау, что по утверждению мастера Тати сделана на Нуку-Хива, можно подумать. Но водку пьёт как казак месяц просидевший на гауптвахте. Кроме того доподлинно известно, что в Каракакойя заходил большой русский корабль под военным флагом. Так что я предпочёл поладить с этим "графом", снабдил его одеждой и поселил в хижине у плантации папайи. Г.Янг, которого я на всякий случай пригласил, возмутился этим, но у меня Беелка заневестилась, а этот жеребец выдувая по четверти (3 ведра за 2 недели, представляешь?) охапками таскает к себе в хижину вахине и, вроде бы все они остаются утром довольны. Не знаю какой он граф, но что русский- точно.
        С Янгом они поладили быстро и тут же сели играть в карты. Этот граф, фамилия его кстати Толстой, прежде чем я спохватился проиграл г.Янгу 25 вёдер моей водки. Конечно водка не моя , а г.ван-Майера, а г.Янг утверждает, что граф платежеспособен и даже согласился графову расписку на 36 вёдер водки подтвердить своею подписью.
        Сам понимаешь, мне такой гость ни к чему и, т.к. он спешил добраться до русских владений я тут же его огорчить тем, что судно за водкою и фруктами придёт не ранее мая. А вот если он доберётся до Ваимеа на Кауаи, то оттуда с грузом сандала можно отправиться в Макао, а там уж и до России рукой подать. Тут граф насел на г.Янга с просьбой дать ему какое судно, а тот пообещал тонгиаку*(4). Ну дай Б-г скоро уберётся."
        Но наш граф так просто не убрался. До прихода тонгиаки и ещё неделю после он устроил себе экскурсию по местным достопримечательностям. Да и как мог Федор Иванович не отправиться к входу в ад. Он бы себе такого никогда не простил. Мы знаем об этом от Тертия Борноволокова. Услышав от Толстого об огненных озёрах и лавовых пещерах, Тертий бросил всё и отправился на Большой остров "дабы узреть сии чудеса природы". Как и Федор Иванович он наблюдал лавовые озёра, поднимался к леднику Мауна-Кеа, чуть не погиб при извержении Хуллалалаи и доходил до жилища богини вулканов Пеле, кратеру Халемаумау. Итогом этого путешествия стала книга "Описание природы вулканов Оваики".*(5)
        В Ваимеа Толстой прибыл не ранее середины сентября. Погостил у Яна Ван-Майера и отдолжил у него 1500 пиастров для возвращения в С.Петербург. Затем перебрался в имение к Тертию, с которым очень хорошо поладил. Но уже 4-го октября сев играть в штос с капитаном ОКейном и Натаном Уиншипом, младшим компаньоном совладельцем "Эклипса", просадил всё и вдобавок ещё 3200 пиастров под честное слово. Федор Иванович бросился в контору КЮМ, но Ян отправился с инспекцией в отдел на Оаху, а управляющий ван-Кройз. не мог распоряжаться кассой. У Тертия подобных сумм и в заводе небыло. Тогда граф кинулся в контору РАК, но приказчик Прохор Наквасин также не располагал необходимой суммой в наличности да и не имел прав проводить кредитные операции.
        И вот, когда Федор Иванович, достал подарок Янга, кинжал из зуба гигантской акулы и собрался было доказать бедному Прохору, как тот неправ, приуменьшая свои права, в контору ворвался Тертий, остановил взбешённого приятеля и предложил соломоново решение. Наквасин не может дать денег в рост, да и нет у него достаточно, но может выдать аванс за работу. И, ежели г. граф желает послужить России-матушке на дальних её границах, жестоко осаждаемых бесчисленными врагами, то необходимая сумма в виде векселя возможно оприходовать не нарушая инструкций.
        Графу Толстому идти в услужение к купцам? Но долг чести!
        Наквасину не мог обещать такие деньги за службу. Но этот страшный кинжал!
        Контракт на два года был подписан и вся эта компания отправилась на "ОКейн" договариваться об уплате карточного долга. Целый год промышляя на паях с Компанией, бостонцы ещё весной вернули в Трехсвятит.Гавань партовщиков и компанейскую долю с добычи. Так как товаров на размен на бриге почти не осталось, а до муссонов было более полугода, капитан решил зайти на Сандвичевы острова, рассчитывая подзаработать на сандале. Но оказалось, что почти вся вырубка этого дерева на Кауаи,Оаху и Мауи была монополизирована КЮМ, а на Гаваике сандал низкого качества и в Кантоне спросом не пользуется. И тут такой случай. Разумеется бостонцы своего не упустили. Наотрез отказались от векселя и потребовали уплаты лучшим сандалом по кантонской цене. И как Наквасин не торговался с ними получили- таки 32 пиколя*(6) сандала и 4 бочонка рома в придачу. После чего тут же отправились делать бизнес в Китай, а новый служащий Компании остался на берегу. Но граф не слишком долго огорчался такому повороту судьбы потому что пришло время Макаики. 120 дней, с начала ноября по конец марта, всеобщего раскрепощения. Непрерывные песни и
танцы, сравнимые разве что с танцами одалисок в гареме. Свобода любви и бесконечные спортивные состязания.
        По вполне понятным причинам Толстой не мог участвовать в водных видах спорта, но на суше он старался показать всё, на что был способен. Не имея возможности кататься по волнам на доске, граф участвовал в холуа, скатывании по крутой, выложенной гладкими камнями трассе на санках, вырезанных из дерева каги. Хотя по неопытности он и не смог вписаться в вираж, отделался лишь ушибами, а мог бы и кости переломать. Зато в мокомоко, местной разновидности бокса, Толстой проявил себя очень неплохо и даже выиграл несколько ставок. Но затем всё просадил, крепко получил по голове и далее, до конца праздников, старался общаться исключительно с лучшей половиной населения Ваимеа и окрестностей. К чести графа лучшая половина отвечала ему взаимностью и почти в полном составе провожала его и бросала в море венки- леи, когда "св.Лука" под командованием кап-лея Карпинского увозил Федора Ивановича к месту его новой службы.
        К 14 марта, дню прибытия судна в Трехсвятительскую Гавань, несчастный капитан-лейтенант десятки раз пожалел, что взял на борт это чудовище, что согласился служить в Компании, а иногда, что вообще появился на этом грешном свете. Привыкший в Ваимеа быть в окружении целых толп прелестных вахине, оказавшийся на судне граф был выносим лишь пьяный в лёжку. В остальное время он ругался, лез драться и вызывал капитана на дуэль. Бедный Федор Маркович(из мелкотравчатых вологодских дворян) без меры наливал высокой персоне компанейской водки и рома, ужасаясь при том, в какую копеечку ему это выльется. Но за то каким счастьем сияли глаза его, когда его сиятельство, шатаясь, изволило спуститься в вельбот дабы представиться своему начальству.
        Правитель и без доклада Карпинского понял какого служащего прислал ему Наквасин. А как прочёл в какую сумму это сокровище встало Компании, готов был убить негодяя Прохора если б мог дотянуться. Ну да делать нечего, деньги уплочены. За неимением простой пишем на гербовой, а у хорошего хозяина и петух несётся. А хозяином Александр Андреевич был отменным.
        Графу немедленно было выделено под жильё помещение конторы, обставленной лучшей мебелью что нашлась. И в услужение приставлены были три каюрки почище. Сам же правитель ежевечерне почтительно интересовался, не желает ли г. граф отведать в его компании отличного гавайского рому. Г. граф, как правило, соизволял и они беседовали и выпивали. Разговоры же в основном вертелись вокруг океанских вояжей, кораблекрушений, войн с американцами и их диких нравах.
        Особенно Александр Андреевич любил рассказывать о самых звероподобных: колычанах и медновцах. "Сущность их звериная доходит до того, что многочисленных рабов своих они сугубо откармливают дабы на патлачах своих употребить в пищу. Бывает даже запекают их живьем, считая что так мясо сочнее. А зимою и просто колют их как скот на пропитание. В голодные ж годы и детей своих также съедают. А бывает и свою собственную кровь пьют. Со стариками же в голодный год поступают так. Сажают одного у костра и уходят. Когда ж костер прогорит и волки учуяв добычу их разрывают и пожирают а затем раз отведав человечины идут по следу дабы еще поживиться, а там их уж ждут охотники и бьют на мясо" И никому эти дикие не были б нужны, да земля их несметно богата медью. Она там лежит самородными кусками. Но где найти такого героя, что рискет заявиться к людоедам? Был один такой молодец, Костя Галактионов, да его медновцы жестоко изранили, едва живой ушёл. И более туда ни ногой. А другие и не пробуют и винить их в этом нельзя. Вот вы граф отправились бы на съедение к людоедам?
        Отгадайте, что ответил на это граф Толстой?
        Лукавил Александр Андреевич. Не были колычане и медновцы людоедами. Ну приносили иногда рабов в жертву на похоронах вождей. Ну бывало убивали чужих. А кто конкурентам радоваться будет, ежели они на их медь и транзитную торговлю косятся?
        Посланный туда лет пять назад опытный байдарщик Константин Галактионов(Костя) едва не погиб от рук индейцев медновцев, сопровождавших его в поисках месторождений самородной меди. Он поднялся по реке на 400 вёрст, до впадения в Медную реки Тазлины, но меди не нашёл. Вожди атна дали ему 7 аманатов, но опасаясь подрыва своей монополии на добычу меди и торговлю, планировали убить Галактионова, а затем при поддержке своих сородичей, находившихся у русских в каюрах, захватить Константиновский редут. План их однако сорвался. Тяжело раненый Костя ушёл и сумел предупредить начальника редута Дмитрия Тарханова. После долгих переговоров с вождями атна, упорно отказывающимися признать существование заговора, Тарханов смог прийти с ними к мирному соглашению. Обострение отношений могло подорвать пушную торговлю.
        К весне 1800г. Галактионов. оправился от ран и согласился участвовать в новой экспедиции, которую вознамерился отправить Тарханов. "Медновцы хотя и дали до 10 человек аманатов, но мало обращают на это внимания, имея зверский характер, и обманывают нас беспрестанно". На этот раз экспедиция обошлась без неприятностей. Костя исследовал левый приток Медной- Читину, но меди так и не обнаружил. Он собрался было вновь отправиться на поиски меди. Да тут сам правитель его остановил. Новые планы появились.
        Чикаминклаль, из чинуков что отправились торговать компанейскими товарами, парень молодой и любопытный, всё дивился медной обшивке "Рейнджера" и расспрашивал где и как касаки медь собирают. Баранов как мог рассказал ему об уральской руде и медеплавильных заводах.
        Так значит медные плиты, что атене торгуют вам не нужны? А для атене эта ваша руда просто земля?
        Тогда-то и родился хитрый план, тут же подробно описанный и отправленный в Охотск, чтоб сухим путём письмо быстрее дошло до Правления. А Галактионову и Баженову, что собрались вновь идти на Медную, приказано было задержаться.
        В Петербурге план оценили по достоинству и в 1805г. на "Курске" должны были прибыть искусный рудознатец и медеплавильщик с подмастерьем и необходимым прикладом, а также 100 пуд самой доброй руды с демидовских рудников. Правитель хотел привлечь к этому делу ещё и Тертия, да тот уже перебрался на Гаваика и нипочём не желал оторваться от своих любимых вулканов и семьи.

22 апреля Баранов лично доставил на "Рейнджере" графа Толстого к Медновской одиночке. А с ним четырёх каюров, двух каюрок (ну куда ж без них), переводчика Петра Нечаева и приказчика Кондакова. День выгружались и отдыхали. На другой день выпили и проводили Александра Андреевича. А на третий, вместе с присоединившимся к экспедиции Чикаминклала, на двух байдарах пошли вверх по реке.
        "Тинательта был великим воином и вождем в селении Тагельден и славился как искусный игрок в слахал*(7) В тот год лед сошел рано, а потом снова ударили холода и гуси долго не прилетали. В этот новый холод, когда воины сидели у очагов, и пришел Таколиих Та*(8). Но тогда ещё никто не знал кто он такой и звали его просто Таласта.
        Он зашел в дом вождя, а это был самый большой дом и сразу сел у огня рядом с Тинательтом и стал есть из его чашки ягоды с жиром. Потом так и не сказав ни слова, достал водку, выпил и предложил ее вождю. А тот, поглядев на ружье которое гость положил рядом с собой, спросил: "Ты вошел в мой дом с оружием, но сможешь ли ты стрелять из него?" Каждый воин знает, что когда входишь с мороза в тепло ружье отпотевает и не может стрелять. А Таколиих Та ответил: "Мое оружие всегда стреляет. А если хочешь проверить поставь в заклад свое." У Тинательта было очень хорошее ружье и он поставил его против ружья гостя, зная что оно не выстрелит. Но Таколиих Та достал из-за пазухи пистолет, из тех что стреляют 2 раза и выстрелил в стену. Тинательта глядя на второй ствол признал, что гость выиграл его ружье, ведь говорили они об оружии, а не о ружье.
        После они поели и Тинательта сказал так: "Я вижу ты любишь играть. Давай сыграем в слахал". Таколиих Та сказал, что он не знает как это делается. Но Тинательта быстро научил его они стали играть. Играли они всю ночь и весь день и ещё одну ночь. А к утру Таколиих Та проиграл Тинательту его ружье и своё ружьё, и все свои товары, и лодки, и всех своих людей. Остался у него только тот самый пистолет. И тогда Таколиих Та сказал Тинательту: "Мы сыграли в твою игру. Давай теперь сыграем в мою, если ты не испугаешься." Тинательта был отважным воином и сразу спросил: "А как играют в твою игру?" "Видишь пистолет. В нём 2 ствола и в каждом по 5 свинцовых пуль. Завяжи себе глаза. Я сдую порох с одной полки а ты выберешь один курок и выстрелишь в себя. Если выберешь правильно и пистолет даст осечку, я выстрелю в себя из второго ствола. Хватит ли у тебя отваги на такую игру?"
        Тинательта был отважный воин но мудрый вождь. Он ответил так: "Это очень интересная игра но сыграть в нее можно только один раз. Нет ли у тебя другой игры, которая не закончится так быстро?"
        Тогда Таколиих Та достал маленькую коробочку и вынул из нее карты. Но тогда атене ещё не знали что это такое. Он сказал: "Это карты. С их помощью можно играть во множество интересных игр. Но я не буду показывать тебе сложные игры. Ведь тогда если я выиграю, все скажут что я обыграл противника, которого я же плохо обучил" Все поняли что Таколиих Та хотел сказать, что Тинательта обучал его играть в слахал нечестно и Тинательту стало стыдно.
        "Я покажу тебе самую простую игру в которую даже ребенок научится играть быстрее чем съест горсть ягод. Это карты. Одна сторона каждой из них одинаковая, а со второй они все разные. Их тут ровно 52 и с разной стороны половина из них чёрная, а вторая половина- красная. Пока они лежат вместе и разноцветная их сторона не видна скажи, какую карту ты хочешь: чёрную или красную, а потом вытащи одну. И если ты вытащишь то что хотел то ты выиграл, а если нет- то проиграл. Потом я буду тащить карту, потом снова ты. Разве это не честная игра?" Тинательта внимательно проверил все карты. Их как и сказал Таколиих Та оказалось 26 черных и 26 красных. Потом Тинательта перемешал их так чтобы Таколиих Та не мог знать где какая карта лежит и предложил ему выбирать первому.
        Таколиих Та решил что это справедливо: "Но играть на вещи недостойно настоящих воинов. Давай играть на мясо. Проигравший вырежет из себя кусок мяса равный по весу этому пистолету. И чистого мяса без кожи, костей и крови." Он сказал так потому, что товаров для игры у него уже не было. Тинательта снова сказал что игра слишком быстрая и через 2-3 проигрыша она закончится. Но Таколиих Та предложил играть до 21 проигрыша чтобы срезать потом все, что проиграл один и выиграл другой. Тинательта согласился что это справедливо.
        Сначала Таколиих Та проиграл Тинательту 2 пистолета. Потом отыграл их и выиграл еще 3. Потом проиграл 2. Эта новая игра оказалась очень быстрой. За время достаточное чтобы сварить мясо Тинательта проиграл 21 пистолет и сказал: "Ты выиграл и боюсь я слишком стар и тощ и на моих костях не хватит мяса чтобы расплатиться с тобой. Не возьмешь ли ты взамен все, что раньше проиграл?" Но Таколиих Та только рассмеялся. Тогда Тинательта добавил много мехов и 2 медные пластины. Но Таколиих Та снова рассмеялся и сказал: "Отдай мне в придачу свою дочь, ту что приносила нам еду и я соглашусь" Привели девушку. Ее звали Кунгдан и было ей 14 лет. Таколиих Та осмотрел ее и приказал принести выигранные меха, медные пластины и свои товары. Когда все это принесли он обратился к Тинательту с такой речью? "Я беру твою дочь в жены. Возьми за нее выкуп." И отдал все меха и медные пластины, и половину своих товаров, и ружье Тинательта, и свое ружье. И был это самый большой выкуп за девушку который когда-либо давали, хотя и не подарил он ей пояса из оленьих зубов*(9)
        А Тинательта обнял Таколиих Та и сказал что всегда мечтал о таком зяте, великом воине и игроке. И тут же разослал гонцов с приглашением на патлач к осени. Все узнали об этой великой игре и огромном выкупе и авторитет(?)Тинательта и Таколиих Та был очень высок. И все вожди с Читина, Танады, Небесны и даже с Юкона приехали на патлач. Приехал и Нанук (Баранов). И был тот патлач безмерно богат. А после него вожди решили разрешить хасакам искать и добывать медь на их землях. Но это уже другая история."
        На удивление правдивое описание характера графа Толстого. Женолюб. Невероятно хладнокровный бретёр, десятками считавший свои дуэли. Отчаянный но неудачливый игрок, исправляющий неверность фортуны шулерскими приёмами.
        Молодым не пришлось долго наслаждаться семейной идиллией. Через неделю после этой игры полетели гуси и Федор Иванович, ярый охотник, вместе со всеми скрадывал и бил птицу. В июне, уже вместе с женщинами все охотники и Толстой тоже, уехали в летний лагерь ловить лосося. В августе он охотился на уток пока его супруга собирала ягоды. В сентябре бил с лодки лосей. Затем был патлач, на котором граф получил своё новое имя.
        Патлач, столь важный для Компании, по индейским меркам был богат безмерно. На нём присутствовал Резанов, посланец Великого Вождя хасаков, а Нанук- Баранов не пожалел ни своего фирменного "кваса", ни продуктов, ни товаров на подарки. Он презентовал Толстому свою "Ольгу" нагруженную котиковыми шкурами и ворванью. А тот, посетив с приехавшими на патлач вождями судно и убедившись в наличии груза, той же ночью собственноручно поджёг его. Тогда-то его непонятное имя Та Ласта и сменилось на Таколиих Та- Отец дневного света над водой.*(10) Это был поступок достойный великого вождя. Ибо только великий вождь получает такие подарки и настолько уверен в своей удаче и покровительстве Ворона, что может так просто уничтожить огромное богатство.
        По правде говоря, расходы Компании на этот фейерверк были не столь уж велики. "Ольга", с трудом добравшаяся до места, была годна лишь на слом, 11 тысяч пересушенных и потому ничего не стоящих котиковых шкур загромождали склад и баланс. А ворвань, побочный продукт промысла и дорогой товар в глубине материка, обходилась дешевле тех бочек, в которые была залита.
        Но сам поступок стоил дороже денег. Авторитет и уважение вождей.
        Лишь с высоты своего нового положения Толстой смог предложить вождям нечто прежде небывалое. Он рассказал им об искусных мастерах, способных из простой земли добывать медь. И о том, какие богатства смогут получить те, на чьих землях это будет происходить. Почётные гости вежливо выслушали сию ересь и лишь вождь Тарала Тейнатхель выразил от их имени лёгкое сомнение. Тогда граф предложил им найти хотя бы одну крупицу меди в 50 кулях руды. Мастер Андрей Зосимов с подмастерьями за три дня сложили и высушили плавильную печь. Загрузили шихту, причём и руда и уголь были ещё раз самым тщательным образом проверены на предмет наличия в них меди. Весь процесс выплавки шёл под неусыпным контролем, но на след. день из печи вместо
20 пуд руды и 15 пуд угля получили более двух пуд чёрной меди. Сомнения вождей в качестве полученного продукта опровергли, переплавив её(под тем же контролем) в штыковую. Вождь Чистля- Каэгге, Ил Калнес Та, поинтересовался, получится ли этот фокус ещё раз. После проведения двух контрольных плавок вожди удалились на совещание, которое продлилось до утра. А утром начался деловой разговор, продлившийся неделю. Торговаться они умели. Не даром Федор Слободчиков писал: "Редкий из них не шаман, все до одного хорошие торговцы. Не будучи разборчивы в способах обогащения, то, чего не имеют возможности вышаманить и выторговать, берут насильственно, смеясь над простотою и доверчивостью".
        Под конец сошлись на том, что тот, на чьих землях найдут руду, получит 10-ю часть меди. Остальные присутствующие вожди разделят меж собою ещё 10-ю часть. 20-ю часть получит Таколиих Та (Баранов тут же согласился с этим, увидев как у графа глаза стали наливаться кровью). На каждого хасака, что будут работать на заводе, хозяева земли дают одного работника и остальные вместе ещё одного. Но за уголь, что они будут выжигать и доставлять, плата отдельная. Самородная медь для хасаков заповедна. Меха, кроме как в Медновской одиночке, не скупать. Вожди поклялись Вороном. Правитель- на иконе. Договор был заключён. Резанов и Баранов отправились по своим делам, а мастера вместе с графом зимовать в Тагельден, а как только сошёл лёд на реке, в сопровождении 6 воинов охраны отправились на поиски меди. Долгими они не были. Уже в середине июня, в 95 верстах от деревни Слана в верховьях р. итина увидели они высокую скалу с многоцветными полосами на ней- верный признак меди.
        Жилу нашли почти сразу. Да мудрено было не найти- такую здоровую. Больше времени заняло пробивание шурфов через покрывавший её базальт. До осени успели перевезти из Тагельдена весь приклад, заново сложить малую печь и сделать первые плавки. На строительство настоящего завода с запрудой, с водяными мехами и насосом потребовалось три года. Но и работал он потом без малого 80 лет*(11)
        Искуснейшие охотники атене, уважая Толстого как отважного воина и искусного игрока, посмеивались над его охотничьими успехами. Он никак не мог научиться стрелять даже из лёгкого лука, которым дети добывают водяных крыс, не говоря уже о настоящем, тяжёлом, усиленном китовым усом. Он не мог подкрасться к лосю и метнуть в него копьё. И совершенно не понимал следов.
        Но в октябре Федор Иванович взял реванш. После первого снега индейцы выходят искать медвежьи берлоги. Но охота на медведя- это больше чем охота, это единение мужчин, приобщение к духам, посвящение молодёжи. Охотятся на мелкого чёрного медведя, а огромного бурого гризли не любят и боятся. Как раз такой медведь и залёг в тот год верстах в 10 от Тагельден. Когда охотники обнаружили его берлогу Тинательта запретил ходить в ту сторону, чтобы ненароком не потревожить страшного зверя. Но графу очень захотелось испытать в деле свою новую рогатину. Услышав об огромных кадьякских медведях, Фёдор Иванович заказал её кузнецу в Трехсвятительской Гавани, а для ратовища лично отобрал отличное ясеневое весло вельбота с "Авось".
        Тинательта не смог устоять перед напором своего зятя. Как и полагалось при медвежьей охоте, всё мужское население деревни, включая стариков и детей, отправилось в лес. Женщины знают куда отправились мужчины, но с ними ни слова об этом- таков ритуал.
        Подошли к месту. Нашедший берлогу охотник опять же по обычаю поднял кверху левую руку и сказал: "Он здесь!" Толстой ещё дома в имении участвовал в охоте на берлоге. Он потребовал как следует утоптать снег. Потом охотники отошли и приготовились стрелять. Граф, на всякий случай, воткнул прикладом в снег своё ружьё и приготовился к схватке, а каюр Николай начал тыкать в продух длинной жердью.
        Вначале медведь не реагировал, но после пятого или шестого тычка взревел и разметав сугроб над берлогой, вылетел наружу. Дневной свет ослепил его. Николай затаился и медведь не обратил на него внимания, а сразу бросился на заулюлюкавшего Толстого. Саженях в двух от него зверь поднялся на задние лапы чтобы оказаться выше противника и в этот момент получил под вздох три пяди широкого стального лезвия. Охотник тут же уткнул пятку ратовища в снег и упёрся в него коленом. Гризли навалился на роги, пытаясь дотянуться до врага. Бывшее весло хрустело но держало. И вдруг какой- то инстинкт заставил графа бросить ратовище и прыгнул в сторону к ружью. В этот миг дерево не выдержало и с треском лопнуло. Медведь потеряв опору рухнул в утоптанный снег и тут же получил смертельную пулю прямо в затылок.
        Убитому зверю сразу удалили глаза, чтобы не видел непочтительного с ним обращения. На большом костре варят мясо. Поджаривают на палочках сердце и печень. Наверное у Федора Ивановича от страшного физического и нервного напряжения тряслись руки и ноги, но воины атене видели перед собой победителя медведей, в одиночку, копьём опрокидывающий наземь огромных зверей, добивая их затем из ружья. Хотя после того случая Толстой ни разу более не рискнул схватиться с гризли, слава великого охотника намертво прилипла к нему. Даже полная неспособность гонять по снегу оленей-карибу ей не повредила.
        Вскоре после той охоты у графа родилась дочь Анна. Весной и летом она вместе с родителями совершила длительное путешествие по Медной и её притокам. Федор Иванович хотел осмотреть земли, да и гоняться за линным гусем и рыбачить ему не хотелось. Он открыл Перевалочное озеро, поднимался по Медной до самых гор, которые носят теперь его имя. Тонкий знаток и любитель кулинарии, "обжор властитель, друг и бог", Толстой привык есть местные деликатесы: оленина, сваренная в желудке, толокуша из сала, крови, рыбы и ягод и главное лакомство- кислые(заквашенные в ямах) рыбьи головы. А вот с этикетом у вечного нарушителя спокойствия было много хуже. Не раз его спутники с трудом утихомиривали страсти. Однажды в деревне ТчихайЧиг возмущённые молодые воины схватились за кинжалы, но Толстой сумел разогнать их, бросив в очаг горсть патронов. Отпрыгнувшим по углам воинам, чтобы сохранить лицо, пришлось присоединиться к хохотавшему во всё горло Федору Ивановичу.
        К осени дикая жизнь окончательно надоела графу. В сентябре он оставил жену и дочь на попечении тестя и перебрался на Кадьяк, а оттуда на "Устюге" в Россию. Перед отъездом Федор Иванович официально передал свою долю Читинского завода дочери, назначив её опекунами: Тинательта, Баранова и о.Гедеона. Рассказывают, что в тот самый день, когда Толстой вернулся в столицу, он узнал, что Крузенштерн дает бал. Облекши свое татуированное тело в вечернее платье, он появился в зале. Крузенштерн едва мог поверить своим глазам.
        "Граф Толстой, возможно ли, чтобы это были вы?"
        - "Как видите, - ответил Американец холодно. - Я был так счастлив на острове, где вы бросили меня, что совершенно простил вас и пришел поблагодарить". Хотя возможно это одна из легенд.
        В России Толстой вернулся к привычной ему жизни: дуэли, попойки, карты. В шулерстве ни разу уличён не был, но сам предупреждал ближайших друзей, чтобы в карты с ним они играть не садились. Участвовал во многих компаниях, неоднократно был разжалован. В Бородинском сражении участвовал рядовым солдатом и, проявив чудеса храбрости, получил в награду Георгиевский крест. По этому случаю старый приятель по гвардии Денис Давыдов написал:
        А вот и наш Американец!
        В день славный под Бородиным
        Ты храбро нес солдатский ранец и щеголял штыком своим.
        На память для того Георгий
        Украсил боевую грудь,
        Средь наших мирных братских оргий
        Вторым ты по Денисе будь.
        В свете о нём говорили: "Толстой-Американец смугл и черноволос, но в сравнении с душой его он покажется блондином" А добрый приятель Саша Пушкин, когда не смог добиться у родителей своей будущей жены согласия на брак, отправил Толстого сватом и тот смог убедить их. Потом Федор Иванович и сам женился, на этот раз по православному обряду, на своей содержанке, цыганке-певице Авдотье Тугариной и имел от неё 11 детей. Но свою первую семью никогда не забывал. Состоял в переписке с дочерью и хотел выписать её в С.Петербург, дабы дать приличное образование, но тесть не отпустил. Скорее всего дед держался за внучку не от большой любви, а от тех выгод, которые от неё имел. Кроме доходов с завода, петербургские связи значительно повышали его статус.
        Компания выкупала у индейцев медь по своей цене. Но по жалобе Тинательта, отправленной зятю, тот зашёл в Правление разобраться. После той разборки правительствующий директор Булдаков срочно написал Баранову: "… и за ради Бога покупайте у сих американцев медь по высокой цене, лишь бы не в убыток. Ибо ежели этот дикарь, их родственник, ещо раз суда заявится, думаю без смертоубийства не обойдется"
        Федор Иванович умер 24 октября 1846 года шестидесяти четырех лет и похоронен на Ваганьковском кладбище. Священник, исповедовавший умирающего, говорил, что исповедь продолжалась несколько часов, и редко он встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие божие. И тот же священник принял от него венчальное кольцо для передачи дочери на далёкой Медной реке.*(12)
        Лучшее надгробное слово на смерть Толстого сказал Жуковский. Узнав о его смерти, он написал Александру Яковлевичу Булгакову: "В нем было много хороших качеств. Мне лично были известны только хорошие качества. Все остальное было ведомо только по преданию, и у меня всегда к нему лежало сердце, и он был добрым приятелем своих приятелей".
1* Так в тексте. Действительно Сверберик

2*По некоторым данным именно эта история была использована Рейдером Хагард в книге "Копи царя Соломона"

3* Стихотворение, написанное другом Толстого, будущим героем партизанской войны и поэтом Денисом Давыдовым, содержит указания, для нас уже не совсем понятные:
        Толстой молчит! - неужто пьян?
        Неужто вновь закуролесил?
        Нет, мой любезный грубиян
        Туза бы Дризену отвесил.
        Давно б о Дризене читал:
        И битый исключен из списков -
        Так видно он не получал
        Толстого ловких зубочистков.
        Так видно, мой Толстой не пьян.

4*Тонгиаки- катамаран средних размеров, принимал до 20 пассажиров, способен идти под парусами под 50гр против ветра, скорость до 8 узлов

4*Книга была издана Российской Академией наук в 1811г. на деньги фирмы Баркан. Очевидно это был первый случай непрямой рекламы. По требованию спонсоров Тертий не раз упоминал о "несравненном баркановском роме" и сухофруктах.

6*Пиколь=100катти=133англ.фунт.=148рус.фунт.- мера веса в Кантоне для сахара, соли, пшена, мыла, китового уса, моржового клыка и сандалового дерева

7*Игра в которой роль костей играют палочки маркированные концентрическими окружностями.

8* Имя Таколиих Та- Отец дневного света над водой Ф.И.Толстой получил осенью 1805 или летом 1806г.

9*Сватаясь, охотник атене должен подарить невесте пояс, сделанный из нижних челюстей оленя-карибу, как знак что он искусный охотник и может прокормить семью.

10*По другой версии он получил это имя за то, что во время летнего путешествия
1806г. любил поздно вечером, подплывая к индейской деревне или становищу, внезапно зажигать и направлять на берег кулибинский прожектор.
11*В 1914-18, 1922-30 и 1940-44гг. работы на заводе возобновлялись. В 1978г. завод и шахты реставрировали и превратили в музей-заповедник.
12* Эта легенда вместе с кольцом передаётся в семье Тахлуковых. (Анна Федоровна вышла замуж за сына вождя слана Та Халукилии) Однако вторая дочь графа, Прасковья Федоровна Перфильева, писала опровержение: "У отца было особого фасона венчальное кольцо, по образцу которого Петр Александрович Нащокин когда-то заказал такое же для себя. Отец похоронен без кольца и оно хранится у нас."
        Анна Тахлукова-Толстая прожила долгую жизнь, родила 8 детей, внуков графа и умерла в 1869г. К тому времени её сын Филипп, подобно деду, заслужил кавалерию св.Георгия за Канадский поход 1855г.
        Глава 17
        Приключения орегонского барона
        Я решил вставить в свою историю несколько глав из книги "Описание исследования бассейна реки Орегон проведенное в 1806-09гг. лейтенантом флота бароном фон Штейнгель, написанное им самим" не из-за высоких литературных качеств произведения, а потому, что Штейнгель оказался первым из российских
        путешественников производивших комплексное исследование материковой части Америки и ставший таким образом эталоном. Следующие пол века десятки молодых и честолюбивых мичманов, лейтенантов, штурманов уходили в неведомые земли и возвращались, кому повезло, с толстенными тетрадями "бортовых журналов". В журналах этих собиралась информация по десяткам различных научных дисциплин: от этнографии и языкознания до почвоведенья и гидрологии. Как правило не забывали они и о том, что финансирует их экспедицию коммерческая Компания хотя и не всем, подобно Штейнгелю, удавалось сделать её прибыльной. К сведению: расходы РАК на его экспедиции составили за три года 18 742 пиастра, а мехов он привёз за это время на
22 318 пиастров. Своеобразный рекорд для научных экспедиций.
        Рейд в устье Орегона не слишком удобен но сравнительно безопасен. Само же устье, мили 4 шириною, на самом входе ограничено с севера скалистым мысом, а с юга -длинной, узкой, песчаной косой. Свежий северо- западный ветер, нам попутный, сформировал пенный барьер прибоя от берега к берегу, свидетельствуя о присутствии мелей.
        Лейтенант Давыдов, не имея верных береговых ориентиров, не рискнул входить в лиман и, став на плехт и верп*(1) при глубине 14 фатомов, отправил для промера фарватера две байдарки. В каждую из них был посажен алеут- гребец, а к ним боцман Чичнев и матрос Осколков. На мою просьбу разрешить отправится на промеры Давыдов заявил, что без опыта плавать в байдарке очень опасно и я очень просто могу перевернуться. Глядя сколь легко сии суденышки преодолевают валы прибоя в сердцах ругал я своего временного командира, равного мне по чину и младшего годами, и только много позже, уж на Кадьяке, пытаясь плавать в байдарке и чуть было не утонув, извинился я перед Григорием Ивановичем за свое мальчишество.
        Вернулись байдарки уже в темноте, а все время их ожидания простоял я на палубе озирая впервые увиденный берег Нового света. Пространство предо мной представало последовательными рядами гор, повышавшихся с отдалением и местами вдалеке покрытые снегом.
        В десятом часу, как только ослабел отлив, мы вошли в устье. Проход оказался безопасным, полных 4 фатома в низкую воду. Сразу же за северным мысом находится удобный Бейкеров залив в коем располагается деревня Чинук, главное поселение союзного России индейского народа с тем же именем. По сложившейся традиции каждое компанейское судно идущее в Новоархангельскую крепость заглядывает в Чинук. Зашли туда и мы. От берега тотчас отошел украшенный бат с дюжиной гребцов и одним ярко одетым пассажиром. Нашим гостем оказался Чомчомлы (Сиум-шамалииу), вождь Чинука, одноглазый старик одетый в длиннополый синий байковый балахон, украшенный бисером и горностаями и с серебряной медалью "Союзный России" на шее. У него, как и у всех прибывших был странно сплющенный назад лоб так, что составлял с носом прямую линию. Позже узнал я, что чинуки считают плоский и скошенный назад лоб признаком высокородства, как и калечение ножек дочерей знатных китайцев. Для того в изголовье люльки крепится доска и с помощью специальных шнурков этой доскою зажимают головку младенца. Пытка эта с перерывами продолжается до года в течение
коего головка ребенка принимает "совершенную" форму. Чомчомлы со свитой поднялся к нам на борт и произнес длинную речь, а затем внезапно принялся плясать, размахивая резными погремушками. Вскоре к нему присоединились все приехавшие.
        Не знаю, сколь долго продолжался бы сей балет, но два матроза вынесли из камбуза большой котел полный рисовой каши. Пляска тут же прервалась и все ее участники достали заранее припасенные миски и были щедро наделены горячей кашей. Мы также ее отведали. Была она очень сладкая, с патокою и кусочками неведомых мне плодов. Лейтенант Давыдов объяснил, что традиция сия сложилась немного лет назад, вскорости после заключения союза и торгового соглашения. Чинуки, известные в здешних местах торговцы, пользуются случаем чтоб не тратя сил подняться на буксире до главных рынков. А компанейские суда, ежели зайдут в лиман вечером, могут с удобством отстояться в гостеприимной бухте. На противоположной, южной, стороне лимана есть удобный, незаселенный залив св.Георгия, где суда до 200 тонн могут стать на якорь в 20 саженях берега. Но он расположен восемъю милями далее от входа, а идти в сумерках средь множества отмелей, превращающих лиман в сложный лабиринт, опасно до чрезвычайности.
        Тем временем от берега отошли еще два бата. Они подошли к борту и успевшие съесть кашу гребцы принялись споро перебрасывать к нам на палубу плотно увязанные тюки, пока новые гости поглощали свою долю угощения. Григорий Иванович терпеливо дождался пока у котла не обнажится дно и после того поблагодарил вождя за то, что тот почтил его судно своим присутствием. Чомчомлы понял его верно и тут же начал собираться. Через несколько минут все тюки оказались снесены в трюм, а на палубе, кроме команды, осталось пять индейцев отправлявшихся с нами в Новоархангельск да еще один сидел на корме буксируемого за "Авось" бата. Баты сии с превеликим искусством выдолблены из великих сосновых стволов так, что толщина бортов не превышает трех дюймов а планширь ради отражения волн выгнут наружу. Длинною они до
50 фут и способны нести до 30 человек. Форштевень и ахтерштевень высотою до 5 фут украшены искусной резьбою. Гребут чинуки вёслами длинною 4-5 фут стоя на коленях парами, потому у всех у них не исключая баб кривые ноги, тощие лодыжки и широкие плоские ступни. Чинуки искусные моряки и не раз доводилось наблюдать мне впоследствии как выходили они на утлых челнах в открытое море не опасаясь высоких валов.
        Лиман, по коему предстояло нам пройти, протянулся в юго-восточном направлении на
70 миль ширина ж его меняется от 3 до7 миль. Он проходим для судов до 300 тонн. Берега, в основном утесисты как и острова в лимане, окаймлены лесом, средь которого выделяются гиганты до 300 фут высоты.
        Около трех часов по полудни Давыдов указал мне в северной стороне на прибрежную скалу высотою фут в 150 и была она священным местом чинуков где они хоронят своих особо выдающихся людей. В зрительную трубу хорошо были видны подвешенные на ветвях деревьев яркие одежды и всякие побрякушки и стоящие у подножия их корзины с имуществом, предназначенном покойникам в их дальней дороге. Сами ж они уложены были в некое подобие лодочек очевидно чтоб не дожидаться на брегах Леты перевозчика Харона.
        Сразу за кладбищем в Орегон впадает река Ковлиц. Приближался вечер, а впереди нас ждал особо опасный участок лимана потому Давыдов решил отстояться на якоре до утра чуть выше слияния. На рассвете мы подняли паруса и проделав против течения могучей реки еще 30 миль, к полудню подошли к устью Виламета.
        Река эта протекает по долине того же названия верст 100 шириною, зажатой двумя горными цепями с юга и с севера. Восьмью милями вверх по Виламету находится Новоархангельская крепость. Расположена она в самой дальней точке куда поднимался европеец, лейтенант Броутон с ванкуверова корабля, в 100 милях от устья Орегона ежели считать по реке. Сразу за крепостью Виламет загроможден песчаными островами, в сезон густо заселенные утками, гусями и другою птицею. Берега низкие и заросшие густым лесом. Тридцатью милями выше долина сужается и река падает со скал красивейшими водопадами. Два нижних высотою в 40 и 60 футов водою и временем обточены по форме крепости с башнями и зубчатой стеной. Говорят, что место сие наикрасивейшее по всему Орегону. Яркие зеленые луга с купами деревьев а по средине поток прозрачной воды. Летом же луга становятся золотыми от обилия злака именуемого житняк питающего множество диких индюков и зеленеют лишь рощи да кусты окаймляющие реку. Климат здесь самый благоприятный ибо со всех сторон горы защищают долину как от излишних дождей, холода и туманов с океана, так и от суши с
материка сглаживая капризные неровности климата. Зимою снег редко лежит более двух дней подряд, зато с середины октября по средину марта часты дожди, иногда и с грозами. Остальные 7 месяцев погода просто превосходна. Тепло но не жарко. Дождей нет но обильная роса отменно орошает травы. Почвы тут черны хотя встречаются и желтые. Г.Кусков с самого основания крепости ведет записки о температуре, ветрах и осадках. Он утверждает, что ежели поселить в долине сотни три семей трудолюбивых крестьян то можно было бы снабдить хлебом не только все компанейские поселения, но и Камчатку с Охотском. Вообще ж долина Виламет есть наиболее щедрое к людям место изо всех находящихся в Америке российских земель.
        Леса в долине и по склонам гор богаты дубами, желуди коих являются главным после рыбы продуктом питания туземцев. Собирая желуди они лущат их, держат день в воде вымывая горечь, затем сушат и толкут в ступе. Полученную муку употребляют в кашу, похлебку и в лепешки. Также употребляют муку из сушеных корневищ желтой кувшинки, кои в большом количестве собирают с лодок по заводям. На вкус и та и другая очень неплохи. Также собирают растущие в изобилии корни камаса и куса похожие на репу и видом и вкусом. В лесах много и других диких плодов, особенно рябины, дикой вишни, бычьей ягоды, ягоды красной ивы и бутоны дикой розы. В ягодный сезон женщины и дети без устали собирают плоды и высушивают на солнце, после чего ссыпают в сумки. Рябину сбивают с кустов прямо на расстеленные плащи или одеяла Дикую вишню, мелкую но вкусную собирают спелой и толкут на камне до тех пор, пока не получалась густое месиво. Его сушат и складывают в сумки или же употребляют для приготовления своеобразного кушания в виде мясного месива. Хоть иногда сушеное месиво сие употребляется в пищу без добавок, чаще его все-таки
закладывают в похлебку. Для изготовления его лучшие куски мяса быка, лося или оленя высушиваются в привычной манере, а затем его хорошенько разминают на камне применяя обычно каменные же молотки. Перед самым толчением куски мяса держат над огнем, чтобы сделать его мягким и жирным. Костный мозг и другие жиры разогревают и смешивают с толченым мясом, одну часть жира с двумя частями мяса, после чего в месиво добавляется размятая вишня. Часто для запаха добавляют несколько листиков перечной мяты. Затем клейкую и плотную массу сушат, выложив на солнце, до полной твердости, после чего сию легко сохраняемую и годную в пищу снедь укладывают в кожаные сумки.
        Съедобные корни выкапывают при помощи острой палки. Кус очищают от кожуры, насаживают на веревку и вешают на просушку, хотя потребляют в большом количестве и сырою. Сушеную эту репу опять таки хорошо растирают и добавляют в похлёбку для придания ей густоты. Камас же чаще жарят прямо на месте, сушат на солнце и заготавливаливают впрок. В целом можно сказать что все виды растительной пищи американцы сушат и откладывают про запас, а в готовке ее обычно жарят или запекают. Кус просто пекут в раскаленной золе. А камас подвергается обработке в коей проявляются некие священные церемонии. Мужики должны держаться на некотором расстоянии от места готовки. Сперва выкапывается яма площадью около десяти квадратных футов и глубиной фута в три. На дно кладутся раскаленные камни а поверху покрываются свежими листьями и ветками ивы. На иву помещают корни камаса, причем каждая женщина отделяет свою долю от других. Их покрывают ветками, которые в свою очередь засыпаются землёю. Сверху разводят костер жар которого поддерживается 1,5 суток и более до тех пор, пока не доносился запах печеного камаса. Тогда костер
снимают и камас раскапывают - при том поднимается облако пара. Корни камаса вынимают и то, что не съедено на месте, засушивается впрок. Ежели чья-либо доля камаса сгорает, несчастье ожидает семью женщины, коей она принадлежит, смерть родственника или какое другое.
        Новоархангельская крепость вообще последнее место куда по Орегону может подняться судно так как выше впадения Виламета также стоят водопады. Весною, когда высокая вода, чрез них в невероятном количестве идет лосось, а работники стоящие на скалах и деревянных мостках просто выгребают его сачками. Рыбу эту вялят, отжимают меж двух камней чтоб занимала она менее места и пакуют в травяные рогожи. Получается пакет 2 фута в длину и 1 фут в диаметре. Дюжину этих пакетов увязывают вместе: 7 в основании и 5 наверху и оборачивают опять рогожами. Каждая такая связка содержит от 90 до 100 фунтов юколы и может храниться в сухом месте несколько лет.
        Лососи здесь те же что и на Камчатке: нерка, горбуша, кижуч, кета и чавыча. Из них самой важной для себя туземцы считают чавычу, а зовут её чинук. Способность этой рыбы выпрыгивать из воды преодолевая стремнины общеизвестна. Но тут меня поразила способность лосося плыть вверх по водопаду. По дороге им приходится миновать целый ряд таких водопадов прежде чем достигнут они предназначенных им природою мест для икрометания.
        Рыба эта является главным источником богатства местных жителей. На рынок, что сложился вкруг их рыбы, приезжают торговцы со всех сторон: из глубина материка, с побережья, с испанского юга и с дальнего севера. На сих торжищах найти можно любой товар здешних земель. Главный рынок находится в деревне Вишрам, стоящей на порогах Орегона, что выше устья Виламета…
        Имея однозначное указание е.п. камергера Резанова с наибольшею поспешностью описать бассейн реки Орегон я с трудом убедил г.Кускова в необходимости отправить партию немедля, а не дожидаясь по местному обыкновению весны. Понятно что в более северных широтах зиму следует проводить в теплых домах, но в здешних местах температура редко опускается ниже 0 по цельзиевой шкале. Главным же доводом к моей правоте для Ивана Александровича послужила мысль, что партовщики- алеуты зимовавшие в Новоархангельске в ожидании летних промыслов, для коих такой климат совершенно привычен, заняты на всяких мелких работах и только зря проедают компанейские запасы. Г.Кусков согласился что чем занимать промысловиков в работах к коим они мало приспособлены, лучше будет отправить их со мною.
        Будучи сам опытным путешественником Иван Александрович знал сколь важно в подобной экспедиции иметь достаточно людей и быть во всеоружии, а благодаря письму его сиятельства мог не скупился на снаряжение.
        Вот таким образом уже в середине ноября начался первый мой на Американском континенте поход. Всего на 5 байдарах со мною отправлено было 32 алеута, 1 сандвичанин, 7 промышленников во главе с байдарщиком Ереминым, а также приказчик Суханов и толмач Иван, крещеный раб родом с верховьев Орегона.
        Алеуты с Кадьяка оказались хорошими гребцами и рыболовами, в этом деле за ними никто не смог бы угнаться. Они всегда веселы и всегда готовы работать, но охотники посредственные, а в бою, как вскоре выяснилось, на них нельзя было положиться. Зато русские промышленники оказались людьми отважными и бравыми. Все они были опытными охотниками и отличными стрелками.
        Среди них Матвей Кабачков был самым старшим и слыл первым силачом. Был он 2,5 аршин ростом, необычайно крепок и широк в плечах. Подобно большинству людей, наделенных большой физической силою, был он чрезвычайно добродушен и за это очень любим всеми нами. Остальные работные тоже были сильны и хорошо сложены, хотя и не могли сравниться с Матвеем.
        Байдарщик Дмитрий Еремин так же был высок, но очень тощ и вид имел необычайно свирепый, хоть и отличался миролюбивым нравом. Из иркутских мещан, ради удовлетворения своей страсти к бродяжничеству он перебрался в Америку и вот уж 20 лет состоит в службе РАК. У вечернего костра он часто занимал нас рассказами о своих странствиях и о лишениях, какие он терпел в лесах и на море, говоря о них с прямотою и серьезностию, не позволявшими усомниться в его правдивости, хотя многое походило на сказку.
        Приказчик Иван Суханов был, вероятно, самым слабосильным из
        всех, но обладал зато большой рассудительностью и несокрушимым мужеством. Он был чудаковат и порою несдержан, что нередко приводило к ссорам, но был он человек честный и надежный за что я считал его неоценимым спутником. Он был силен и подвижен, хотя и невысокий ростом, плотного сложения, с несколько кривыми ногами. Лицо его с узким носом и тонкими губами выражение всегда имело сумрачное.
        В нашей партии сильно выделялись сандвичанин Туми и индеец- толмач Иван. Трудно было представить себе более несхожих людей: не уступающий Кабачкову ростом и превосходящий дородностью черный Туми, поющий все время если не болтающий с кем-то и маленький, похожий на китайца, очень молчаливый Иван. Но тем не менее были они неразлучными друзьями и Туми напросился в экспедицию, узнав что приятель его с нами отправляется.
        Плыть мы должны были на пяти кожаных байдарах настолько легких, что их без труда можно было нести на руках. Они имели 20 футов в длину и могла идти на веслах и под парусом, для чего в каждой имелась небольшая мачта.
        Мы везли с собою: 2 бочонка хорошего пороха и соответственное количество свинца, уже отлитого в ружейные и пистолетные пули; 5 мушкетонов и фунтовый медный фальконет из хорошего металла и искусной работы с лафетом, в разобранном виде, чтобы занимала меньше места. Г. Кусков пытался убедить меня в бесполезности пушки, так как стрелять из нее по легкости байдар, можно лишь с твердой земли и мне пришлось наскоро разработать новое крепление, позволяющее стрелять с байдары не опрокидывая ея. Принцип его заключался в том, что вся байдара целиком служила откатником. Для этого пушка крепилась сетью ремней к специальным петлям в носовой части планширя. При том байдара должна быть максимально облегчена, а ремни для пущей упругости смочены. Наводка по горизонтали производится поворотом всей байдары. При выстреле, обязательно вдоль оси, обладающая крайне малой инерцией байдара отлетит назад, а упругие ремни спасут легкий планширь от разрушения. Иван Александровича головой покачал но опыт разрешил.
        Иного оружия у нас также было достаточно; у каждого был надежный топорик и нож, у алеутов копья, у работников- отличные мушкеты со штыками и пара пистолетов. На каждую байдару положили по походному котелку, по три больших топора, бечеву и по смоленой парусине, чтобы укрывать товар. Там же мы везли и все товары, какие Иван Александрович счел нужным отправить с нами. Они состояли из шелковых и бумажных платков, ниток, лесок и бечевы, мелкого ножевого и скобяного товара, топоров, чугунных и медных котлов, коленкора, пестрых ситцев, сукон и других тканных изделий, виргинского табаку, валяных одеял, а также бисера, бус и проч. Лучшей провизии о которой в Камчатке и не слыхали было в изобилии: пшеничная мука, рис, сахар кусковой и леденец, патока, ром, водка и 6 вязок юколы. Вместе с нами в далекий и трудный поход отправилась также жена Дмитрия Еремина Елизавета Ивановна и ещё 5 алеуток. Чтобы облегчить и ускорить переход через орегонские водопады г. усков выделил нам в помощь еще 29 человек, за что уже через несколько часов, увидев их воочию, был я ему безмерно признателен.

18-го ноября, в редкий для этого времени солнечный день отправились мы в путь. Великолепная погода в день отъезда из Новоархангельской крепости вселила в нас надежду и настроила всех чрезвычайно весело. Первый день нашего путешествия не ознаменовался никакими примечательными событиями, не считая того, что к вечеру несмотря на встречный ветер, мы сделали около двадцати восьми миль и подойдя к Орегонским теснинам расположились на ночлег на северном берегу, у подножья холма, немного ниже порога.
        Следующий день потратили мы пытаясь преодолеть последние 3 мили, представляющие собою канал 100-150 фут шириною по коему в ложе твердого черного базальта неслася вода, а так как утес не позволял идти бичевой, то миновать его оказалось очень трудно. У южного берега было мельче и я приказал алеутам на моей байдаре, а также на байдаре коей командовал Еремин, сложив на берегу весь груз, идти отталкиваясь баграми. Напрягая все силы удалось нам подняться футов на 800 когда один из багров скребнув по камню сорвался, остальные также не смогли удержаться и безжалостный вал бросил нас прямо на идущую следом ереминскую байдару. Все мы вдруг оказались в воде. Меня перевернув несколько раз мигом пронесло по только пройденному каналу, притопило на глубину а затем выкинуло на поверхность.
        Слава Б-гу в этом месте сразу в низу канала течение било в южный берег и только потому все мы, даже не умеющие плавать алеуты, благополучно выбрались. А так как груза с нами небыло, потери составили 2 унесенных течением багра и топорик одного из алеутов. Самым же неприятным оказалось то, что ереминская байдара оказалась повреждена и починка ее должна была отнять целый день.
        Представьте себе мое состояние. Офицер получивший первое важное поручение, в самом начале привёл его почти к провалу, едва не погиб сам и не погубил людей ему доверенных лишь по благосклонности стихий. А ведь опытный Еремин пытался меня отговорить от сей ребячливой эскапады. Долго слонялся я по берегу пока уж ближе к полудню помощник мой не подошел со словами утешения. Мол ежели ранее он опасался идти с таким молодым и неопытным командиром, то теперь, когда столь удачно окончившееся крушение показало мою фартовость, а сокрушение мое- то, что урок пошол впрок, он уж так не опасается за исход предприятия. Потери же наши невелики а байдара к завтрему будет как новая.
        Вскоре к нашему случайному становищу подошли 12 рабов Халанака (Хало-найка-клатава), вишрамского тоена. Тот узнал о крушении и прислал их помочь переташить груз и байдары в Вишрам. Благодаря их помощи смогли мы сделать это в два приема…
        Дома живущих на водопадах родственных чинукам ковичан(кувутсан) добротные, сбиты из толстых тесаных досок и покрыты низкими скатными травяными крышами. Пол утоплен футов на 6, потому вползая на четвереньках в низкую дверь прорезанную в торце дома, приходится спускаться по трапу. Этакий неудобный вход они делают видно для лучшей обороны. О том же говорят и узкие бойницы прорезанные под стрехой. Однако противу пушек такая оборона безсильна и местные это уже усвоили. Года четыре назад г.Кусков снарядил разведочную партию вверх по Орегону под командованием Тимофея Демяненкова. Возле деревни Виштосель его остановили и потребовали пошлину за проход. Когда же тот отказался платить и пошел дальше, на берег высыполи все мужики деревни числом не менее 400 и открыли по байдарам стрельбу от чего два каюра были ранены. Партия ответила огнем коим убито было несколько индейцев но вынуждена была повернуть обратно в Новоархангельск. А спустя неделю Иван Александрович во главе 40 промышленных и матрозов при двух пушках приблизился к деревне и начал поочередно разносить ее дома. Виштасельцы отважно сражались и
несколько раз ходили в атаку, но на третьем доме поняли что против артиллерии им не устоять и выкинули белый флаг. Их вождь Чикамин (Чиикамин-клаль) согласился уплатить штраф и выдать 5 аманатов, среди них своего сына и племянника. С тех пор нападений на партии более не было. Следует сказать что г.Кусков принял аманатов по местному обычаю как дорогих гостей. Целый год щедро содержал их в Новоархангельской крепости, а после с подарками отпустил домой.
        На другое утро мы продолжили путь. Щедрый Халанак ещё на день оставил своих рабов в моем распоряжении. Сразу за деревнею находился перегораживающий реку
20-тифутовый водопад. Затем пошол участок с очень сильным течением протяженностью около двух миль. Потом русло еще более сужалось и течение усилилось до чрезвычайности. Этот канал шириною не более 150 футов тянулся 1,5 мили. Там река вновь несколько разливается а затем снова сужается и всё это на протяжении 2,5 мили до двух скал, подобно воротам перегораживающим русло до 100 футов и следующего за ними восьмифутового водопада.
        Эти 6 миль гремящей воды и мрачных черных скал даже с помощниками мы едва прошли за полный световой день и совершенно обезсилев остановились на ночлег в небольшой заводи выше водопада.
        Следующее утро было посвящено подготовке, просушке и перекладке груза.
        На стоянке сей случилась у меня любопытнейшая встреча. Часов в 9 по полудни, когда указания все были розданы а люди работали подошла ко мне некая индейская баба и на с трудом понятном русском языке просила пойти с нею чтоб "уситраш и гавариш с аднай шилавак". Не ожидая подвоха в такой близости от лагеря но заткнув на случай за пояс пистолет пошол я за нею. Встреча состоялась саженях в 100 за невысокою скалою а "шилавак" оказался невысокий щуплый мужик, звали его Федор Балакин и был он беглым компанейским работным из посельщиков сосланных в Америку в 1794 году. Лет пять назад познакомился он с неким американцем из народа чехалисов по имени Стапкелан (Стуб-ш-келоун), что нанялся в Компанию приказчиком. Случилась их встреча в Москве, где Балакин строил тогда новую баню. А индейцы надо сказать париться любят и употребляют для сего действа малые кожаные палатки, куда заносят раскаленные камни и поливают их водою. И понятно, попробовав раз настоящего крутого пару желают и далее париться по русски. А где баню взять? Вот и задумал Стапкелан начать свое дело, а для того сманил нового приятеля, доброго
плотника и печника. Из слабости своей к винопитию был к тому времени Балакин в неоплатных долгах и единый выход для него избегнуть компанейской службы оставался податься в бега.
        Стапкелан сказался больным и на попутном судне отправлен был в свою родную деревню Хушкал, а Федора тайно взял с собою в большой корзине под видом закупленных товаров. Балакин долго жаловался мне, как промаялся целую неделю в трюме изредка и лишь по самой большой необходимости вылезая из своей корзины. По прибытии в Хушкал компаньоны принялись за строительство первой своей бани для чего, из любопытства, родственник Стапкелана тоен Лукавус (Люкваль-вуус) ссудил им трех своих рабов и ещо столько же дали иные родичи. Баня вышла на славу и с тех пор Балакин и Стапкелан непрерывно путешествуют ставя по 8-9 бань, или как их здесь называют "банак", в год. Балакин, женившийся на сестре компаньона, мастером при шести давно уж перекупленных рабах, а Стапкелан ведает финансовой стороною и очевидно неплохо, ежели судить по алой рубахе китайского шелку и ноже с серебряной оковкой на на поясе с серебряной же пряжкой и бляхами на беглом.
        На мой вопрос что ж он при столь удачном стечении дел искал со мною встречи без оглядки на опасность, ведь будучи в службе РАК имею я прямую обязанность схватить беглеца, Балакин рассказал о Петре Иванове из Монтарея что сторговался с его превосходительством камергером Николаем Петровичем Резановым о своем откупе и решил также заплатить Компании свои долги. Не от великой щедрости, просто к тому времени родилось у Балакина двое детей а окрестить их нет никакой возможности, да и надоела ему кочевая жизнь, хотелось осесть своим домом тем паче что в деревнях вокруг водопадов набралось заказов года на три, а работать в опасной близости к Новоархангельской крепости он опасался. Вот и просил посодействовать в переговорах с г. Кусковым о выкупе. Я обещал поговорить с Иваном Александрвичем, а от подношения в виде пары бобровых шкурок отказался. С тем мы и расстались.*(2)
        Только во втором часу, наделив помощников, индейцев и алеутов, табаком и отпустив их приказал я идти вверх по реке величаво текущей мимо и мощно бьющей в крутые утесы у мень за спиной. Глядя вверх по реке (она здесь уходила прямо на восток, пока вода не сливалась вдали с небом) и размышляя об обширных пространствах, по которым протекли эти воды, пространствах, еще не известных человеку и, быть может, изобилующих редчайшими творениями,- я почувствовал никогда прежде не испытанное волнение и втайне решил, что только неодолимые препятствия помешают мне плыть по этой величавой реке далее всех моих предшественников. В эти минуты я ощущал в себе сверхчеловеческие силы и испытывал такой душевный подъем, что байдара показалась мне тесной.
        Ширина ее достигает мили, течение спокойное, что неудивительно. На протяжении 60 миль в Орегон впадают несколько полноводных рек: Скаман, Чинуктикап, Клакатат с севера и Кинзуя и Вилова с юга. На этом участке берега низкие и очень ровные но не заболоченные, чуть заметно повышающиеся с отдалением от реки. Растительности кроме травы почти никакой, лишь изредка встречаются кустики тальника. Позже стали появляться невысокие скалы но берега по преимуществу оставались ровными.
        Несколько раз по пути попадались нам бедные стойбища народов клакататов и тенов, состоящие из конических рогожных шатров. Погода в том году держалась на удивление долго потому они до конца ноября продолжали кочевать. Зимою же они проживают в землянках. Их выкапывают рядом или внутри холма. Вынимаемую землю вытаскивают в больших корзинах и складывают в виде вала по краю ямы. В яму помещают один или несколько главных столбов, на которые опирались балки крыши. Ее покрывают ветками, корой и травою а поверху засыпают землею, выкопаной из ямы. В крыше остается небольшое отверстие - дымоход а чрез него спускается бревно с зарубками заместо лестницы. Это и есть дверь. В этаком дома есть еще один выход на уровне земли служащий продухом им же пользуются дети и старики не могущие выбраться через дымоход. По прошествии года или двух после постройки крыша дома зарастает травою и от обычного холма отличает её лишь струйка дыма да конец лестницы, торчащий из дымового отверстия
        Промышляют они в основном рыболовством и лишь однажды в Акачус (Акайи-чюяес) нам предложили свежую оленину, но по столь высокой цене, что я решил отказаться. Рыболовы они против алеутов слабые, их челноки всего лишь сосновые стволы грубо выдолбленные, потому в нерест они спускаются к водопадам и берут там рыбу отдавая хозяевам треть улова.
        Так неспешно проделали мы за четыре дня более 200 миль продвигаясь большею частью под парусами на восток по местам уже разведанным экспедициями Демяненкова, Кочергина и Молева. Эта часть реки настолько известна и столько раз описана, что еще одно описание было бы излишним, тем более что эти страницы записок моих не содержат ничего, кроме общих сведений о местности и обычных подробностей охоты или управления байдарами.

23 ноября наш курс следуя направлению Орегона сменился на северо-восточный, а затем и на северный. На этом участке с востока впадает река Канабек, по мощи своей не уступающий Орегону поток, а сразу же за слиянием рек, на склонах холмов покрытых на удивление зеленою травою, открылось нам нечто неожиданное и не согласное запискам предшествующих экспедиций, табуны коней числом не менее нескольких сот. Вскоре в уютной долине увидали мы и лагерь их хозяев. Состоял он из конических шатров уже встречавшихся но не рогожных, а добротных кожаных.
        Приказав Суханову держаться с остальными байдарами позади и взяв для усиления к себе на борт байдарщика Еремина и промышленного Батурина
        решился я подойти к берегу дабы затеять знакомство с неизвестным конным народом. Только байдара ткнулась в берег я вооружася парой пистолетов и саблей и в сопровождении толмача Ивана выпрыгнул на сушу. Еремин имел приказ в случае нападения, но лишь по моему сигналу, открывать огонь из 2-х мушкетонов и 5 мушкетов считая мой, оставленный в байдаре. Риск был немалый но я очень рассчитывал на опыт и хладнокровие Дмитрия Федотовича.
        Еще при нашем приближении к берегу в стойбище началась суета, а теперь навстречу выехали двое верховых и вскорости стали против. Сперва они сидящие верхом показались очень высокорослыми, но как спрыгнули на земь оказались росту ниже среднего. Тот что держался несколько позади скоро расстелил оленью ровдугу и первый тут же на нее уселся. Стоя против него оказался я в положении глупом но Иван не растерялся, скоро выложил подарки а одеяло в которое были они завернуты расстелил на земле. Сидевший предомною как уже писалось росту невысокого, обнажен до пояса, смугл и не раскрашен что означало мирные намерения. Волос длинный, заплетенный в косу, а одет в подобие высоких по самый пах замшевых гамаш расшитых по шву бахромою и привешенный к поясу передник также расшитый.
        За краткое время что мы сидели друг против друга он снял с пояса разукрашенный кисет, набил хранившуюся в длинном украшенном футляре трубку и передал кисет мне. Пока я заряжал свою носогрейку еще один верховой подвез тлеющую ветку и что показалось мне подозрительным, остался рядом. Мы так же молча закурили. Позже Халахот (Халахот-сут), как звали моего безмолвного собеседника, объяснил мне что внезапно сделав дорогие подарки я поставил его в неловкое положение. И неотдариться немедля и послать за каким либо подарком, признавая этим свою неготовность принять гостя, было ему одинаково невместно.
        Сделав несколько затяжек Халахот по особому свистнул и его чубарая кобыла подошла и стала позади. Это было благородное животное. Не будучи знатоком по конской части даже я видел ее великолепные стати. Приняв протянутый мне конец недоуздка и отложив недокуренную трубку (табак здешний плох да еще мешают его с вишневым листом) я задумался. Лошадь даже самая дорогая мне совершенно ни к чему, да и видно было не смотря на спокойствие и благостное лицо дарителя сколь нелегко ему расставаться со своею любимицей. Потому решил я прервать молчание и приказав Ивану переводить произнес следующую речь. "К великому горю не известны мне обычаи их народа, потому и подарки достойные столь знатого вождя находятся еще в байдаре чтоб преподнести их уже в деревне, а это лишь образцы товаров на кои рассчитываю закупить меха и мясо на пропитание людей и ежели кроме конины другого мяса у них нет не лучше ль будет забить молодого жеребчика а не скаковую кобылу?".
        Собеседник мой виду не подал что понял иванов перевод, но глаза его блеснули радостию а ответная речь лишь подтвердила правильность моих решений. Халахот извинился за ошибку и посетовав на неудачную охоту последних дней и хотя сами они конину не едят посулил сегдня же прислать жеребенка. Меня же он пригласил в гости, а ради уважения и опаски оба его сопровождающих останутся в нашем лагере ибо не гоже дорогому гостю идти пешком.
        Оценив предусмотрительность Халахота, указав устроить стоянку на узкой и длинной галечной косе и взгромоздив на лошадь Ивана с целым мешком подарков сел я на второго коня и отправился в индейскую деревню. Состояла она из без малого 100 шатров хорошо выделанных и расписанных бычьих кож.
        Народ в них проживающий именуется палус по их земле "Спалусоха" в междуречье Орегона и Канабекаи состоит из 8 родов. Род встреченный нами имел около 400 душ обоего пола и владели они до 5000 лошадей. Мужчины их сильны и хорошо сложены, но ленивы и любят хорошо поесть, среди них встречаются толстяки. Цвет кожи - от светло-коричневого до медно-красного, причем у женщин кожа светлее. Волосы черные и прямые, глаза карие или черные, рот небольшой, с тонкими губами. В целом они отличаются довольно крупными чертами лица. Говорят они на языке якимов, что обитаются на правом берегу Орегона, но в отличие от тех, народ конный и живет более с охоты нежели с рыбы. Говорят ранее были у них богатые рыбные места на порогах Змеиной но тому много лет как дикие шошоны их оттуда изгнали однако и так палусы богаче всех народов встреченных нами на Орегона выше водопадов.
        Рыболовством ныне они промышляют лишь при помощи вершей самой грубой конструкции в виде простой ивовой корзины При ловле сооружается запруда и конец корзины примыкает к углу так, чтоб вода свободно протекала по ее длине. Никаких приспособлений, кои не давали б рыбе выходить из верши, не существовало и рыболовам оставалось уповать лишь на силу течения загонявшего рыбу в угол ловушки, откуда выхода уж не было. Наши алеуты за время стоянки сплели свои хитрые верши и были столь богаты уловом, что палусы тут же переняли их искусство.
        Коренья и ягоды собирают и готовят палусы подобно поселенцам виламетской долины хоть земли их не столь богаты, зато мяса добывают ни в пример больше, а главным своим кормильцем почитают дикого быка хоть в здешних местах он не встречается.
        Мерилом богатства у палусов числятся лошади. Есть у них чугунные и медные котлы, топоры и другие вещи свидетельствующие что товары из Новоархангельска доходят уже до здешних мест. Но в жизни своей остаются они дикими, имея топоры продолжают расщеплять дерево каменными молотками и клиньями оленьего рога, а наряду с котлами употребляют сосуды из кожи и сплетенные из лозы как для переноски воды так и для готовки опуская туда накалённые камни. Их кухонная утварь бедна и груба. Деревянные блюда и чаши разных размеров изготовлены из осиновых и тополиных наростов. Сначала отсекают все лишнее снаружи, чтобы предать чаше нужную форму, затем каменным долотом вырезают внутренность. Когда углубление принимает нужную форму и размеры, в него помещают раскаленный камень и там его перекатывают до тех пор, пока поверхность не становися гладкой и ровной, затем ее выскребают осколком камня.*(3)
        Одеваются они ни в пример богаче народов встреченных нами ранее. Их жены и незамужние девицы посредством разных инструментов из кости превращают жесткую, необделанную оленью шкуру в мягкую как бархат ровдугу и шьют из нее красивую одежду искусно расшитую бахромою и крашеными дикобразовыми иглами, а с недавних пор и бисером предпочитая синие цвета. Они невысоки растом, хорошо сложены, молчаливы и скромны. Строго исполняют правила предписывающие как именно должно сидеть и стоять. Сидящая женщина не должна подымать колени или сидеть скрестив ноги; она должна сидеть боком на земле, поворотив ноги в одну сторону. Носят они красивые свободные одежды из оленьей кожи. Их платье сшито по виду сарафана с широким кожаным поясом, с широкими и открытыми рукавами и с вырезом у шеи, но не столь глубоким как в бальных туалетах. Их гетры плотно обхватывают ноги и не так длинны, по колено. Свои черные блестящие волосы замужние разделяет пробором и заплетает в две косы, а девицы в одну и украшют бисером и оленьими зубами. Иных украшений не носят и лишь проводят на лице малые полосы красной краски.
        Палусы славятся как лучшие коневоды и торговцы лошадьми что нимало удивительно ибо с лошадьми они познакомилися впервые всего лет 100 тому назад когда впервые угнали их у испанских поселенцев. Лошади их крепкие, разномастные, называемые "куси". Относятся к ним очень жестоко, заместо узды держат ремень грубой кожи обвязанный вкруг челюсти позади зубов. Ездят без седла на кожаной попонке потому часто сбивают коням спины. Но тоен Халахот, в личном владении коего находятся до 300 лошадей, показал мне средь них бесценных скакунов ростом более двух аршин, прекрасно сложенных и бегающих с легкостию оленя. Таких коней называют "ламт", а также военными или бычьими ибо применяют в воинских походах или в охоте на огромных диких быков. Масти они пегой, чалой или чубарой и с необычайно шелковистым хвостом и гривою. Нравом послушны, старательны и добронравны. И ежели обычных лошадей у палусов просто выторговать за нож, одеяло или пол фунта синего бисера то за бычью лошадь потребуют цену в 40, 50, а то и в 70 раз большую. Их никогда не бьют, всячески украшают и управляют ими обычно одним недоуздком.*(4) Для
выездки таких скакунов есть у палусов специальные мастера именуемые "лошадиные люди" и пользуются они в народе большим уважением. Говорят они знают лошадиный язык и умеют с ними разговаривать. Можно посмеяться над темными дикарями, но глядя как Халахот без узды, седла и шпор выделывает курбеты неподвластные и кавалергардам, этим лучшим наездникам в Российской империи, начинаешь им верить.
        Палусы бойцы первостатейные. Доспехов подобно чинукам и колошам не носят и главным оружием их есть лук столь сильный, что я с трудом смог натянуть тетиву на пядь когда индейцы натягивают его на аршин, до наконечника стрелы. По словам Халахота хороший лук вгоняет стрелу в быка по самое оперение, а лучший лук пробивает сквозь так, что наконечник выходит с другого бока. Однако ежели первое я лично не раз наблюдал, то второе оставляю на совести моего друга. Но как бы то ни было, не раз участвуя в охоте и в схватках, могу я с определенностию сказать, что в руках индейца лук становится весьма грозным оружием и они метко поражают цель на тридцати и сорока саженях мчася верхом на своих скакунах, превосходно рассчитывая расстояние и влияние ветра на полет стрелы. Сама же стрела летит саженей на 120 но на излете теряет убойную свою силу. Убойная сила мушкетной пули конечно ж выше, как и дальность прицельного выстрела, зато сколь бы ни было примитивно сие оружие, в скорости стрельбы оно дает немалое преимущество над мушкетом. Пока стрелок заряжает ружье, палус способен выпустить дюжину стрел. Я был
свидетелем того как воины, держа в левой руке 5-10 стрел, так быстро выпускали их из лука, что последняя стрела выстреливалась еще до того, как первая касалася земли, и делали это с такой силою, что любая из них могла убить человека стоящего в 20 саженях. Кроме того чтоб наверняка выстрелить из ружья необходимо твердо стоять на земле а вновь зарядить его на скаку дело еще более сложное, тогда как оружие индейца позволяет ему на протяжении всего боя оставаться верхом на коне и за то время что стрелок раз выстрелив заряжает свой мушкет, успеет покрыть расстояние в 150 саженей и выпустиь два десятка стрел.
        Палусы также искусны в копейном бою но никогда не бросают копье в противника, а сидя верхом наносят прямой колющий удар, держа его согнутой рукою и ударяя из подмышки по гишпански, но так же могут держа копье двумя руками над головою наносить удар сверху вниз. Еще одним их оружием являются дубинки с вставленным в нее камнем или с каменным же навершием, которые использутся как в пешем бою так и в конном. Есть у них и кистени у коих каменная гирька крепится к рукояти ремнём в
2-3 пяди. Конный воин, мчяся на полном скаку и вращая камень вокруг рукояти, метким ударом сбивает на землю врага или его лошадь. Последнее время палусы также используют на войне небольшие топоры. Все эти булавы, кистени и топоры используются лишь в рукопашном бою и крепятся к запястию специальным темляком чтоб не потерять в схватке.*(5)
        По вере палусы язычники. Почитают мать-землю, могучий гром и особенно солнце, ему же посвящают наибольшее торжество- "солнечный танец" на коий собирается весь народ в день, по моим расчетам приходящийся на солнцестояние. Верят они и в некую магическую силу находяшуюся в звере, птице, дереве или какой былинке. Общение с сей таинственной силою происходит у них в полном уединении после длительнго очищения и многодневного поста. Бывает что неделю и две проводят они без пищи и неудивительно что потом мерещится всякое.
        В эти места они приходят осенью ради хорошего климата и богатой охоты. На лето, когда степь высыхает, они поднимаются в горы на сочные пастбища, а сюда возвращаются осенью после начала дождей. Потому- то предыдущие экспедиции с ними и не встречались. Повозок палусы не имеют и в кочевье пользуются волокушами.
        Люди они добродушные но сдержанные. Даже дети их игривые и непоседливые старались нам не мешать. Единственно что заставляло их забыть хорошие манеры была чернот нашего сандвичанина Туми. Они никогда не видели чернокожих и надо признать, что их изумление не лишено было оснований. К тому же Туми, кроме черноты, отличался высоким ростом и очень крупными статями, особенно в сравнении с низкорослыми палусами. Их удивление было велико, а удовлетворение - полное. Сперва они не верили своим глазам, плевали на палец и терли его кожу чтобы убедиться, что она не окрашена. А позже просто восхищённо смотрели на Туми и делали ему различные подарки.
        Суханов беспокоясь об интересах Компании предложил задержаться на несколько дней и разведать стоит ли устроить тут одиночку или острог. Не опасаясь от гостеприимных палусов предательского нападения но все ж не считая любую предосторожность излишней, приказал я оставить лагерь на косе, отгородив его валом фута в три высотою и выставив за ним фальконет. Подойти с суши незаметно по гремящей гальке было невозможно, а лодок у палусов не было. Потому, оставив в лагере Суханова с тремя промышленными и дюжиной алеутов, следующие четыре недели посвятил я исследованиям окресностей и в заводях вниз по течению Орегона, из которых некоторые по величине достойны были именоваться заливы, обнаружил обилие бобров особенно многочисленных в верховьях реки Уматила. Разведку ее проводил я с 7 по 15 декабря и был путь по сей реке многотруден хоть и не лишен приятности. В первый день мы на двух байдарах при попутном северо-западном ветре проделали почти 30 миль и всех приключений у нас был только короткий ливень в полдень нас окативший. По берегам простиралась степь ограниченная холмами отступающими от реки на 10-20
миль. На ночь расположились под обрывом на восточном берегу - первым обрывом, какой нам встретился от самого устья. Ночью полил проливной дождь. Мы все поместились под байдарами и Еремин долго занимал нас рассказами о своих приключениях. На следующий деня оказалось, что выше места ночевки Уматила сужается и течет среди обрывов и далее по большей части байдары приходилось тащить бичевою по крутому ущелью, перебегая со стороны на сторону в поисках хоть самого узкого бережку, но нередко скалы вдруг расступались и открывалася во всей красе небольшая прелестная долина с изумрудными лугами окружёнными густым лесом, большей частью вязом, тополем и орехом, изредко дубом. Долины изобиловали всяким зверем и птицей и по дороге мы добывали больше дичи нежели могли осилить:куропаток, индеек, двух ланей и множество неизвестных мне желтых птиц с черными полосами на крыльях, последние оказались удивительно вкусными. За эти два дня мы прошли около 30 миль.
        В третьем часу по-полудни 11 декабря мы проходили место, где река ещо более сужается, течет быстро и загромождена древесными стволами. Одна байдара напоролась на корягу и до половины наполнилась водой, прежде чем мы ее выволокли на берег. Из-за этого пришлось остановиться и осмотреть наши вещи. Часть сухарей и муки подмокла, но порох остался сухим. На просушку и починку байдары ушол весь следующий день и я, положившись на опыт байдарщика, взял с собою промыленных Кабачкова и Батурина и пошел на пешую разведку.
        Мы проделали всего 5 миль вверх по реке когда взойдя на крутой лесистый холм увидели мы удивительную равнину миль 60-ти в окружности во всех направлениях пересеченной ручьями слияние которых и рождает Уматилу. На противоположной нам южной стороне долины возвышались совсем уж близкие Синие горы. С удовольствием озирал я сию пастораль, где на яркой зелени трав, как на картине, подобно темно- зеленым ветвям зарослями ивняка и других водолюбивых деревьев определялись русла ручьёв, а на сих ветвях целые россыпи серебряных цветов- заводи у бобровых плотин, также окружённые темною зеленью. Вблизи видны были там многочисленные тропы проложенные бобрами, по коим эти дровосеки таскали к реке зеленые ветки. Узкие и извилистые походили они на аллеи английского парка. Там и сям попадались зеленые островки деревьев. Эти купы состояли из величественных лесных дубов, а по могучим их стволам взбирались пышные лозы, еще недавно отягощенные сладкими зрелыми гроздьями. Все это удивительно походило на искусно разбитый сад, но было несравненно красивей, напоминая волшебные сады, о которых можно прочесть в старинных
книгах. Я был в восторге от местности и присмотрел место чтоб назавтра разбить свой лагерь среди всего этого безлюдного великолепия.
        Возвращаясь из разведки вдоль небольшого протока, где сооруженная бобрами запруда образовала большое болото, решил я за ними понаблюдать. В одном его конце густо росли ивы, некоторые нависали над водой, и в этом месте разрушил я топором часть плотины, а затем влез на толстое дерево, с которого мог вблизи наблюдать все происходящее. Очень скоро появилось несколько бобров и тутже кинулись чинить запруду. Сии строители по одному подходили к краю болота, держа в зубах небольшие ветки. Каждый шел к плотине и тщательно укладывал ветку в продольном направлении там, где была она мною разрушена. Сделав это, он тут же нырял, а через несколько секунд появлялся на поверхности с комом ила, из которого он сперва выжимал большую часть влаги и которым затем обмазывал только что уложенную ветку. После этого он уходил, а за ним быстро следовал второй член общины, проделывавший то же самое. Таким образом повреждение в запруде быстро чинилось. Окончания работ я не увидел из-за быстро опускавшихся сумерек. В лагерь вернулись мы уже за полночь за что и получил я от Еремина, считавшего себя кем то вроде моего дядьки,
серьезную выволочку.
        На утро мы зашли в долину и разбили лагерь на восточном берегу только народившейся Уматилы, на поляне, заросшей высокой травой, с множеством сливовых деревьев и кустов смородины. В тот же день в примыкающей к подножию гор части долины наткнулись мы на скрытое холмами озеро саженей 150 в окружности а на дальнем берегу его странное болотце горячей грязи футов 10 в диаметре, с шумом изрыгающее газы с серным запахом. Нечто подобное приходилось наблюдать в бытность мою на Камчатке. Там подобные куриозы привлекают медведей, здесь же берег был испещрен следами ланей. В одну из них, внезапно вышедшую из тополевой рощи я выстрелил но лишь ранил. Остальные испуганные выстрелом и криками подраненной товарки в испуге бежали и более на глаза нам не показывались. Наблюдения сии нимало помогли следующим летом, когда пришлось мне ещо раз путешествовать здесь. Тогда гостеприимные ныне зеленые холмы превратилися в волны раскаленных песка и глины покрытых вздымаемой от самого легкого ветерка едкою пылью, а бегучие ручейки стали крутыми оврагами полными тою же пылью. В тот раз, после трехдневных блужданий по
смертоносной степи, добралися мы до благословенной сей долины и лишь тут нашли воду. Уматила несколько обмелела но так же богата была чистою и прозрачной влагой в тенистых брегах. А ныне в декабре 806г. Уматила была полноводна хоть и не занимала ещо полностью свое русло.
        Решив получше разведать долину, для чего пришлось на пару дней задержаться здесь, приказал я ввечеру поставить на самых тропах. дюжину капканов Сработали они столь удачно как и представить себе было трудно, хоть и могла удача сия стоить мне жизни.
        На другое утро в восьмом часу пока люди завтракали, пошел я проверить капканы пред тем как отправится на съемку. Шел я по отмелому берегу и потому за густым кустарником не видел ничего пока не уткнулся носом в огромного серого медведя обдиравшего мясо с моей добычи, молодой лани попавшей в ногою в бобровый капкан и видимо сломавшую ее. Меня он не замечал благодаря шуму воды заглушавшему шаги и ветру что дул с его стороны отгоняя запах. Медведь стоял ко мне левым боком и решив не упускать удобного случая и прицелившись в спину под лопатку спустил я курок. Медведь взревел от боли но не пал как я рассчитывал, а с громким ревом продираясь сквозь заросли пошол прямо на меня и кровь лилась из его разинутой пасти.
        Уже на бегу я думал, как же с 10 саженей не попал в сердце и что кровь алая и пенистая. А ежели легкие прострелены медведь скоро издохнет. Но тот сдыхать не спешил и, хоть реветь перестал, громкое его сопение приближалось. Вспомнив рассказы бывалых камчатских охотников бросил я назад шапку, отбросив мушкет расстегнул пояс , сорвал кафтан и скомкав его швырнул туда-же и, пока преследователь разделывался с вещами и одеждою, подскочил к большому тополю и подобно белке взлетел по обвивавшей его лозе наверх и уж оттуда наблюдал как медведь подбежав к дереву начал рвать на нем кору, а затем тяжело пал на земь. Но еще не менее получаса оставался я на дереве опасаясь медвежьей хитрости и спустился лишь когда над окровавленной мордой его заклубились мухи.
        Добычей моею оказался старый медведь ростом с хорошего быка, от кончика носа до хвоста полных 7 футов, и шкурой ровного серого цвета. Ранее я немало слышал об американском медведе именуемом гризли но не ожидал сколь страшен и живучь сей зверь. Я не промахнулся, но даже с раною в сердце он пробежал футов 500, по дороге порвав на ленты мои шапку и кафтан, раздавив зрительную трубку в футляре на поясе и как малый прутик согнув ствол мушкета.
        Шкуру сняли целиком вместе с когтями, череп с огромными клыками также сохранили, мясо же было плохое из-за старости зверя и взяли с него лишь нутряной жир и окорока, слегка их прикоптив. Питались же мы в основном мясом оленей, ланей и бобров, которых добыли 28. Мясо их оченя хорошо, в особенности хвост. Одного бобрового хвоста достаточно чтоб сытно накормить трех человек.
        По возвращении отправил я медвежий окорок в подарок Халахоту, а тот восхищаясь моею охотничьей удалью рассказал что палусы очень опасаются гризли, коих зовут твисаш и немудрено, ибо это в самом деле страшилища, наделенные огромной силой, неукротимой свирепостью и поразительной живучестью. Палусы считают гризли сродни человеку и потому не едят его мяса и не берут шкуру, лишь их шаманы имеют право использовать кусочки ее для своих целей. Но огромные когти с передних лап- редкостный трофей. Из них следует сделать ожерелье и носить его на шее чтоб каждый встречный знал, что великий охотник и воин совершил подвиг сразив страшного твисаша.
        И тогда я срезал медвежьи когти и дал их Халахоту чтобы тот сделал с ними то, что полагается. С тех пор стали палусы называть меня не иначе как Большой медведь.
        Разведку окресностей пришлось закончить 18 декабря. Вечером ударили задержавшиеся в том году ливни и к утру наш лагерь на косе затопило. Палусам тоже пришлось перенести свое поселение. Они также потеряли утонувшими двух лошадей привязанных в низине.
        Подсушившись поутру и приняв у Суханова отчет об оставшихся у нас припасах решил я лагерь не переносить, а продолжить путешествие уже по Канабеку дабы выполнить указание камергера Николая Петровича Резанова пройти путем проделанным офицерами США Льюисом и Кларком. Кроме того интересно было мне посмотреть на диких шошонов, столь могущественных что смогли они отогнать палусов с принадлежащих им богатых земель.
        Ясным и солнечным утром 18 декабря перед самым отправлением принес мне Халахот ожерелье из медвежьих когтей чисто отполированных и нанизанных по ранжиру на шнурок конского волоса. Тут и я, зная уже немного об индейских верованиях, сделал ему подарок- завернутую в алое сукно линзу из погубленной медведицей зрительной трубы. Сначала вождь не понял что сие такое, но когда я попросил его протянуть руку ладонью вверх и сфокусировал на ней луч Халахот отдернул руку, осмотрел ожог и в изумлении ударил себя по губам. Затем осторожно, чуть касаясь пальцами линзы через сукно, внимательно рассмотрел ее и поблагодарив за бесценный подарок- нетающую льдинку притягивающую огонь с неба, предложил мне выкурить с ним в знак дружества священную трубку. Я же не сетуя на задержку с радостью согласился, зная от Ивана сколь обязывающ для индейцев есть сей обряд. Трубка эта по вере палусов играет немалую роль и хранится в специальном шатре именуемом "шатром священной трубки". Курят ее не когда попадя, а лишь ради подтверждения важных договоров, вожди в народном собрании, да по ихним праздникам в честь всяческих духов.
        Примерно через час, когда Халахот выполнил все необходимые церемонии, его старший сын 12-тилетний Тукли(Тук-ли) пригласил меня на курение. Вождь одетый в расшитые туфли и ноговицы и такую же рубаху, с пышным венцом из перьев на голове и лицом и руками выкрашенными красно-бурой краской сидел у небольшого костра перед шатром священной трубки. Я сел напротив и Халахот подбросил в огонь какой то порошок, судя по запаху высушенную и растертую ароматическую траву, взял со стоящего рядом деревянного блюда большой футляр из медвежьей шкуры. На другом блюде лежал мой подарок и раскрашенный бычий рог.
        Халахот затянул песнь и в такт ей стал медленно открывать футляр и доставать оттуда другой футляр из раскрашенной кожи. Затем он пел еще три песни пока не достал священную трубку из двух последних, вложенных друг в друга футляров. На длинном четырехфутовом чубуке украшеном орлиными перьями, цветными ленточками и кусочками бычьей кожи, примерно посередине находилась чашка вырезаная из красного камня что добывается лишь в одном месте где-то далеко на востоке в "Стране вечного мира". Халахот так объяснил мне значение украшений на трубке. "Четыре ленточки символизируют четыре стороны света. Черная - Запад, страна духов, бурь и молний, которая посылает нам дождь. Белая - Север, откуда приходят великие ветры, очищающие земли. Красная - Восток, где живет одаряющая людей мудростью утренняя звезда. Желтая - Юг, который приводит на землю лето и вызывает созревание людей, животных и растений. Сии четыре стороны мира объединяет один Великий Дух. Орлиное перо символизирует человеческую мысль, коя подобно орлу, может подниматься высоко в небо. Шкура быка возле мундштука - земля, откуда мы все вышли вместе с
животными, птицами, деревьями и травами. А все вместе означает, что трубка - святыня".
        Халахот вновь запел, открыл рог и не касаясь руками всыпал в чашку трубки мелкого табаку, убил его костяным пробойником приделанным к острию рога и наконец запев шестую песнь взял лупу и навел ее на табак. Когда тот затлел вождь вернул лупу на блюдо и, держа трубку обеими руками глубоко затянулся, передал трубку мне и, выдохнув дым в ладони, омыл им лицо. Я постарался как можно точнее повторить все его действия хоть и не легко далось затягиваться сей курительной смесью, где дурного табаку было хорошо хоть половина. Слава Б-гу требовалось сделать всего лишь по одной затяжке. Далее Халахот передал трубку с рук на руки шаману по имени Сваташ (Шваташ-вавачи) одетому лишь в туфли, передник и шапку сделанную из бычьей головы вместе с рогами. Тем и закончилось сие действо связавшее нас дружеством и налагавшее взаимные обязательства, против чего я не возражал. Халахот был мне приятственен, а наша связь могла принести Компании в будущем немалые выгоды.*(6)
        В путь отправились мы хорошо за полдень.
        Река Канабек, кою Льюис и Кларк перекрестили в Змеиную, всем видом своим напоминает Уматилу но много большую. При впадении в Орегон до 3\4 мили в большую воду, ежели судить по отметинам оставленным прошлогодним разливом, свободная от камней и с галечными берегами. Весь день 21 декабря мы шли при отличном северо-восточном ветерке, держась южного берега и используя водовороты, шли очень быстро, несмотря на течение, которое на середине чрезвычайно сильно. Но на следующий день река оказалась полна мелей и других преград, однако мы не унывали и к ночи добрались до устья довольно большого притока в 20 милях от предыдущего ночлега. Этот приток расположен на северном берегу а напротив его устья лежит большой остров. Здесь мы разбили лагерь. Остров изобиловал дичью и хоть оленя подстрелить не удалось достаточно было индеек и жирных куропаток. Кроме того, мы лакомились различными видами рыб. 23 числа мы покинули сие райское местечко очень довольные и продолжили свое пока еще не слишком богатое событиями плавание.
        Почти сразу за островом долина стала углубляться и сужаться и вскоре оказались мы в глубоком ущелье. С обеих сторон над рекой громоздилисьутесы, густо поросшие дубом, липой, вязом и каштанами и лишь изредка открывались небольшие прибрежные равнинны. На равнинах сих обитает множество белохвостых и чернохвостых ланей, безбоязненно выходивших на берег в то время как мы проплывали мимо и не раз меткий выстрел приносил свежее мясо. Происходило так потому, что местные народы не имеют лодок и потому для зверья байдары наши были не опасностью а любопытным куриозом. К вечеру начался проливной дождь и мы промокли до нитки прежде чем проделали все необходимое и смогли укрыться. Ненастная погода действовала угнетающе. Мы находились теперь в узкой части реки, с быстрым течением, с обеих сторон над водою нависали утесы, густо поросшие липой, дубом, орехом, вязом и каштанами. Понимая что в такой теснине трудно оставаться незамеченными, решил я двигаться дальше с большой осторожностью, удвоить караулы и установить наконец в байдаре пушку.

24 декабря около девяти часов мы собрались было отплыть, как вдруг стоящий на часах Климовский крикнул "Тревога!". Это заставило нас всех схватиться за оружие, однако причиной тревоги оказался одинокий индеец- палус, который не таясь, подошел к нам и протянул безоружную руку. Мы привели его в лагерь и угостили еще теплыми лепешками с патокой, от чего он сделался весьма общителен и рассказал, что разведчики его народа, живущего в нескольких милях ниже по течению, уже не первый день наблюдают наше передвижение, но зная о нашей с Халахотом дружбе настроены дружелюбно, а когда мы пойдем в обратный путь, готовы к меновому торгу. Его послали предостеречь нас против намипов (ними-ипуу), известных грабителей, которые устроили засаду выше по течению, где река образует излучину.
        Поблагодарив посланца и подарив ему связку табаку и бисеру, а его тоену- нож, табак и кусок красной фланели, отправились мы в путь. Но перед тем посланец просил показать ему черного человека, слухи о котором дошли до его селения. Привычный уже к такого рода поклонению Туми тут же разделся до пояса и предъявил свою татуированную кожу.
        Оставив восхищенного посланца на берегу , в надежде что он не прослывет лгуном и
        обманщиком среди своих соотечественников, мы двинулись дальше.
        Плыли по открытой местности, погода стояла отличная, так что мы настроены были довольно бодро, несмотря на ожидание нападения. До сих пор мы еще не видели ни одного враждебного индейца и быстро продвигались по их опасным владениям. Я однако понимал, что за нами неустанно наблюдают, и был уверен, что нимипы не преминут оказаться в первой же лощине, где им будет удобно притаиться.
        Около двух пополудни один из алеутов заорал: "Вижу!Вижу!" и указал на длинную и узкую расселину, что пересекала скалу слева от нас, а по ней спускался цепочкой большой отряд конных индейцев, явно намереваясь застигнуть нас врасплох. Они приближались очень быстро, и я велел грести во всю мочь, чтобы пройти устье притока прежде, чем они его достигнут. Увидев, по ускоренному ходу байдар, что мы их заметили, индейцы испустили клич, выскочили из ущелья и помчались на нас. Их было около сотни.
        Положение наше становилось тревожным. В любом другом месте, пройденном за тот день, я не так опасался бы нападения этих разбойников, но здесь берега были очень высокими и отвесными, какими бывают берега у притоков, так что дикари отлично видели нас сверху, тогда как пушка, на кою я возлагал такие надежды, не могла быть на них наведена. В довершение наших трудностей течение посредине реки было столь быстрым и сильным, что мы не могли преодолевать его иначе как бросив оружие и изо всех сил налегая на весла. У северного берега было чересчур мелко даже для байдар и, если мы вообще хотели продвигаться вперед, необходимо было держаться на расстоянии брошенного камня от левого, то есть южного, берега, где мы были совершенно беззащитны против стрел нимипов, но зато могли быстро двигаться с помощью багров и ветра, а также используя водовороты. Если бы дикари напали на нас здесь, не думаю, чтобы мы уцелели. Все они были вооружены луками, стрелами и маленькими круглыми щитами, представляя очень живописное и красивое зрелище.
        У некоторых из старшин копья были украшены затейливыми вымпелами, вид их был весьма воинственный. Но то ли наша удача, то ли недогадливость индейцев весьма неожиданно вывела нас из затруднения. Подскакав к краю обрыва над нашей головой, дикари снова завопили и принялись делать жесты, которыми предлагали нам высадиться на берег. Этого требования я ожидал и решил, что всего благоразумнее будет не обращать на него внимания и продолжать путь. Мой отказ остановиться имел по крайней мере то хорошее действие, что очень озадачил индейцев, которые ничего не могли понять и, когда мы двинулись дальше, не отвечая на сигналы, глядели на нас с самым комическим изумлением. Затем они стали возбужденно переговариваться и убедившись что нас не поймешь, ускакали в южном направлении, оставив нас столь же удивленными, как и обрадованными их отступлением.
        Мы постарались воспользоваться благоприятным моментом и изо всех сил
        работали шестами и баграми, чтобы до возвращения наших врагов миновать крутые берега.
        Спустя часа два мы снова увидели их вдалеке, к югу от нас. Они приближались во весь опор и вскоре были уже у реки, но теперь наша позиция была куда более выгодной, ибо берега были отлогими и на них не было деревьев, которые могли бы укрыть дикарей от наших выстрелов. Да и течение уж не было здесь столь сильным, и мы могли держаться середины реки.
        Один из индейцев на вороном коне заехал в реку, насколько было возможно, предложил нам остановиться и сойти на берег. На это я, через Ивана ответил, что ради наших друзей нимипов мы охотно остановились бы ненадолго и побеседовали, но не можем, ибо это неугодно нашему великому талисману (тут я указал на пушку), который очень спешит и которого мы боимся ослушаться.
        После этого они снова начали взволнованно совещаться, сопровождая это усиленной жестикуляцией, и, видимо, не знали, что делать. Тем временем мы стали в удобном месте, и я решил, если нужно, сразиться немедленно и постараться дать такой отпор разбойникам, чтобы внушить им на будущее спасительный страх. В нашей теперешней позиции могли мы дать им урок, который запомнится, а такого случая может больше не представится. Поддержанный в своем мнении Ереминым решил я держаться дерзко и не избегать столкновения, а скорее вызвать его. Это было самым правильным. Стрелы их не могли бить метко с того расстояния, что нас разделяло. Что же касается их численности, она меня не слишком заботила. Все они находились сейчас под прицелом пушки.
        Когда Иван окончил речь о нашем великом талисмане, коего мы не хотели обеспокоить, а среди дикарей улеглось вызванное этим волнение, парламентёр заговорил снова и задал три вопроса. Он желал узнать, во-первых, есть ли у нас табак, котлы, топоры и ножи; во-вторых, не нужна ли нам охрана от шошонов, больших негодяев и разбойников, которые живут как раз в тех местах куда мы плывем; а в-третьих, не является ли наш великий талисман всего-навсего огромным зеленым кузнечиком.
        На эти вопросы, заданные с большой важностью, Иван, выполняя мои
        указания, ответил следующим образом. Во-первых, у нас полно табаку, котлов и оружия но они предназначены для подарков друзьям и торговли. Но друзья не приходят в военной раскраске, да и бобровых шкур для обмена у них нет. А наш великий талисман только что поведал нам, что намипы еще большие негодяи, чем шошоны, что они нам враги, что они уже много дней поджидают нас, чтоб убить и чтоб мы им ничего не давали и не вступали с ними в сношения; поэтому мы боимся что-либо им дать, еслибы и хотели, чтоб не рассердился великий талисман, с которым шутки плохи.
        Парламентер вернулся к своим, они посовещались немного, затем он снова заехал в воду и сказал, что считает нас за полные ничтожества, что они- намипы решили не пускать нас дальше, пока мы не сойдем на берег и не отдадим все наше оружие и половину табака, что мы, несомненно, состоим в союзе с шошонами и везем им оружие, а это недопустимо и, наконец, что они невысокого мнения о нашем великом талисмане, ибо он нам солгал насчет замыслов намипов и несомненно является просто большим зеленым кузнечиком, хотя мы это и отрицаем. Последние слова о кузнечике были подхвачены всем сборищем и выкрикивались во все горло, чтобы сам великий талисман наверняка расслышал это оскорбление. Тут они пришли в настоящее неистовство пустив лошадей в галоп, они описывали круги, делая, в знак презрения к нам, непристойные жесты, размахивая копьями и прицеливаясь из луков. К тому времени все грузы с моей байдары были перенесены в другие, а гребцы в любой момент готовы были спрыгнуть в воду.
        Если б дикари дали по нам единый залп то даже на столь дальней дистанции могли причинить нам немалый вред, но они начали стрелять в разнобой и после первых же стрел я дал команду освободить байдару, которая была тотчас выполнена. Стоя по пояс в ледяной воде и наведя пушку поворотом байдары я поджег затравку и скомандовал "Пали!". От выстрела байдара просела и отлетела назад окунув меня и держащих ее алеутов в воду. Но результат был разительный и вполне отвечал моим целям. 11 индейцев пали с коней убитыми и тяжело ранеными, остальные пришли в величайшее смятение и умчались вскачь. Мы перезарядили пушку и мушкеты и смело пошли к берегу, а когда его достигли там не видно было ни одного индейца кроме раненых.
        Я поручил байдары попечению Суханова и дюжины алеутов а сам с
        остальными высадился и, подойдя к одному из дикарей, раненному тяжело но не опасно, вступил с ним в беседу при посредстве Ивана. Я сказал, что русские хорошо относятся к намипам и ко всем американским народам; что единственной целью нашего прихода является ловля и скупка бобров и знакомство с прекрасной землёй, кою Великий Дух им даровал; что как только мы добудем нужное количество шкур и осмотрим все, что хотели повидать, мы вернемся к себе домой; что, по слухам, намипы большие забияки и мы поэтому взяли с собой для защиты наш великий талисман; что он сейчас сильно раздражен против наимпов за оскорбительное отождествление с зеленым кузнечиком (каковым он не был); что я с большим трудом удержал его от погони за убежавшими воинами и от расправы с ранеными и умиротворил его только тем, что лично поручился за хорошее поведение индейцев. Эту часть моей речи бедняга выслушал с большим облегчением и протянул мне руку в знак дружбы. Я пожал ее и обещал ему и его товарищам свою дружбу, если нас не потревожат и подкрепил обещание четырьмя свертками табака и фунтом бисера для него и остальных раненых, а
тоену кроме табака нож и красную фланель.
        Все это время мы зорко следили за беглецами. Раздавая подарки, я увидел некоторых из них вдалеке, их наверняка видел и раненый, но я счел за лучшее сделать вид, будто я никого не заметил, и вскоре вернулся к лодкам. Этот эпизод занял не менее трех часов, и только в шестом часу пополудни мы смогли снова пуститься в путь. От отдачи пушки нос моей байдары немного смялся но алеуты быстро все поправили. Из других повреждений были лишь две пробоины от стрел выше ватерлинии.
        Мы спешили изо всех сил, ибо я хотел до наступления темноты уйти как можно дальше от поля боя. Сильный ветер дул нам в спину, а течение не усиливалось, поэтому мы шли очень быстро и к девяти часам вечера достигли небольшого острова у северного берега. Здесь мы решили устроить стоянку и, едва ступили на берег, подстрелили молодого лося. Выставив на ночь часовых, мы поужинали, запивая мясо водкой, я приказал Суханову выдать всем кроме часовых по чарке. Большинство моих людей приняло события дня как отличную шутку; мне, однако, было не до веселья. До этого я еще ни разу не проливал человеческой крови; и хотя разум твердил мне, что я избрал наиболее мудрый, а в конечном итоге несомненно и наиболее милосердный путь, совесть отказывалась прислушаться даже к разуму и упорно шептала: "ты пролил человеческую кровь". Часы тянулись медленно; заснуть я не мог. Наконец занялась заря, и утренняя роса и свежий ветерок снова вдохнули в меня мужество и дали мыслям иной ход, позволивший мне более трезво взглянуть на содеянное и правильно оценить его необходимость.
        Не смотря на враждебность намипов за первые 5 дней пути по Канабеку прошли мы почти 150 миль до впадения в него сразу двух рек, названных предшественниками нашими в свою честь Льюис и Кларк. За все это время лишь миль 10 пришлось идти бичевою и дважды выходить всем на берег чтоб облегчить байдары. Зато следующие 50 миль до самой реки Тлалак, по большей части пришлося идти пешком те же 5 дней. Все время были мы постоянно настороже, останавливаясь только на островах. Дичи- лосей, оленей, ланей и коз, а также различных пород ржанок и казарок было много, но рыба не так обильна, как ниже по течению. В лощине на одной из стоянок работный Тарасов подстрелил белого волка. Погода становится заметно холоднее. По временам мы видели издали одинокого намипа но никто нас не тревожил и мои алеуты приободрились.
        Под вечер 23 декабря Туми, который уже несколько дней жаловался на недомогание, сильно расхворался. Мы устроили ему удобную постель в байдаре и окружили заботой, но у него началась сильная горячка и по временам бред, так что я очень опасался, что мы его потеряем. Однако мы продолжали упорно идти вперед. На другой день ему стало хуже и я не знал что предпринять. Мы делали все, чтобы больному было легче.
        Следующие два дня стояла неприятная сырая погода с холодным северо-западным ветром, а сама река сильно вздулась и помутнела. Нам приходилось трудно и продвигались мы медленно. Туми казалось был при смерти и я решил
        остановиться на первом же удобном месте, чтобы выждать исхода его болезни. Потому достигнув Тлалака мы расположились лагерем на его берегу.
        На реке той были ранее палусские рыбные ловы, а "тлалак"на их языке означает чавычу. Льюис и Кларк спустились по ней к Канабеку и также назвали Лососевой. Я решил не повторять их пути а подниматься далее по Канабеку, а пока устроить лагерь на стрелке густо заросшей тополем, кустами роз и красной ивой, но далее отрезанной крутою скалой так что подобраться к нам можно было только по кромке воды. Почва состояла из черноватого суглинка и песка и, если пригоршню ее бросить в воду, она растворяется точно сахар, с обильными пузырями. Кое-где мы заметили
        вкрапления соли, которую мы собрали и употребили в пищу.
        Я поднялся на скалу нависающую над лагерем. День был ясный и обе реки представляли волшебное зрелище, убегая вдаль подобно двум длинным змеям и постепенно утончаясь. При слиянии Тлалак течет с северо-восточного направления, а Канабек с юго-востока. Прямо на востоке начиналась цепь высоких снежных гор, которая продолжалась на юго-восток. За нею виднелся еще более высокий хребет уходивший за горизонт.
        На утро жар у Туми разом спал и он, еще слабый быстро пошол на поправку, но тут тихая с редкими дождями погода разразилась вдруг грозою и следующие четыре дня пришлось нам провести в наскоро построенных хижинах, крышами которых по алеутскому обычаю служили перевернутые наши байдары. Так же встретили и Рождество, скрашенное чаркой водки и ухою из юколы волглой уже из-за постоянной сырости.
        Наконец лить перестало и утром января 3-го дня двинулись мы далее, хоть с каждой милею ущелье всё углублялося а пороги стали столь непроходимы, что на третий день после выхода с Тлалака, пройдя последний удобный берег с лугом приказал я разобрать фальконет и разложить по байдарам. Там же подфартило Еремину подстрелить большого оленя и наконец смогли поесть мы свежанины и слава Б-гу, а то начал я опасаться что люди обезножат на волглой юколе.
        Но и подкрепленной парным мясом не удалось партии идти далее ибо начался снегопад столь сильный, что за день насыпало выше колен, а еще через день алеутка Ксения, до сих пор стоически сносившая все тяготы путешествия, вдруг взяла и родила. Удивительно сколь благотворно влияет на людей природная жизнь. Женщина в цивилизованной стране месяц лежала бы в постели и разродилась бы после нескольких дней мук, а наша Ксения пройдя 200 миль тяжелейшего пути зачастую в ледяной воде, без горячей пищи и ночуя под дождем, разродилась здоровым мальчиком и почти тут же готова была идти далее. Но я, не желая подвергнуть опасности жизнь младенца, оставил ее и большинство своих людей набираться сил в лагере, а сам с восьмию самыми крепкими алеутами и Ереминым решил налегке продолжить путь о чём в самом скором времени пожалел. Ширина реки часто менялась от двухсот саженей до таких мест, где течение бежит между утесов, разделенных всего какой-нибудь сотнею футов. Поверхность этих скал большею частью представляла собою желтоватую каменную породу с примесью каких-то минеральных солей. Всю дорогу нас сопровождали сильные
дожди, а постоянные препятствия отнимали много сил. Местами берег был такой скользкий, а глинистая почва так размякла, что приходилось идти босиком, ибо в обуви нельзя было удержаться. А потом приходилось пробираться по острой кремневой гальке или тянуть конец находясь в воде по грудь. Однажды веревка не выдержала и байдару снесло течением на скалистый выступ посредине реки к счастию не повредив.
        За четыре дня пути столь изнурительного, что даже ко всему привычные алеуты падали без сил, прошли мы едва 30 мильи уткнулись в расщелину шириною футов в 100 и зажатую многосотфутовыми стенами над несущеяся водою. Идти далее не было никакой возможности.*(7)
        Обратную дорогу до лагеря проделали за 2 часа и услыхали там горькую весть о смерти новорожденного. Укорял ли я себя в смерти сей невинной души? Да, но не за то, что пошел далее по Канабеку. Ведь перед уходом приказал я всю оставшуюся оленину отдать Ксении, а ежели будет удачной охота либо рыбалка лучшие куски тоже ей. Кроме того возвращение в байдаре под дождём и снегом для дитя было б ещё более смертельно нежели жизнь в худо-бедно утепленной хижине. Корил я себя за то, что не заметил вовремя беременности алеутки.
        В таковых мрачных мыслях и провел я последующие три дня обратного пути от маленькой могилы в поселение гостеприимных палусов и сколь отрадно было мне вновь увидеть их шатры. Как и в первое прибытие заволновалось становище, вновь всадник на горячем коне поскакал к берегу, но сейчас Халахот соскочил на землю, бросился ко мне и обнимая воскликнул: "Я тебя увидел раньше, чем ты меня! Я дарю тебе трех лошадей!" Таков оказался их обычай. Друзья, встречаясь после разлуки, стараются удивить друг друга и порадовать каким подарком. Я подосадовал что не знал об этом ранее но сколь приятен был сей радушный прием.
        Следующий месяц жили мы в удобных палуских шатрах. Алеуты вылавливали крючками и вершами достаточно рыбы чтоб оставалось и нашим хозяевам, а большинство палусов все свои силы направили к охоте на бобров. Ранее брали его от случая к случаю для мяса, а теперь, узнав об истинной ценности бобрового меха, столь спешили заполучить товар для размена, что еще в декабре послали в другие роды и к иным народам торговцев, менять лошадей на бобров. К началу марта, когда охотники начали готовиться к большой охоте и вернулись торговцы, в поселении собралось более 2000 бобровых шкурок и хоть за один небольшой котел давали 40 бобров, а я приказал Суханову отдать в размен все лишнее, оставив для обратной дороги один топор на всех и по одному ножу на троих, на последние 500 бобров товаров не хватило.
        По времени пора уж было возвращаться в Новоархангельскую крепость, но я медлил, желая испытать Большую охоту.
        К разряду "Большой", палусы относят охоту на дикого быка и особый вид лани. Но бык в большом количестве водится лишь по ту сторону гор, именуемых дикими "Великий Хребет Мира", а в здешних местах встречаются редко, потому тут так ценятся их шкуры. Напротив, лани, именуемые палусами татокалами, живут здесь постоянно, однако собираются в большие стада лишь на зиму, а летом бродят поодиночке или семьями. Величиною они с нашу косулю. Окраска их палевая сверху и светлая снизу, с белым полулунным пятном на горле и белым же большим "зеркалом". У самцов рога в фут с одною веткой так что похожи они на вилы. Самое удивительное, что рога их полые, как у коз, но ежегодно сбрасываются и вырастают снова. В этих двух отношениях татокал эта представляет сходство с оленем ибо у прочих полорогих животных рога не сбрасываются и не бывают ветвисты. Самки мельче самцов; рога их с вершок и не ветвисты. Мясо их не особенно вкусно; из шкуры приготовляют мягкую, но непрочную кожу, из которой американцы шьют себе сорочки.
        Охотиться на них очень трудно. Благодаря своему отличному зрению татокалы замечают любую опасность. А кроме того, в стаде обязательно есть зверь-сторож, коий внимательно следит, пока другие спокойно пасутся. В случае опасности он оповещает стадо, распушая длинную белую шерсть зеркала и тут же все они уносятся с удивительной быстротою и плавностию что кажется, будто звери плывут или скользят по воздуху подобно бесплотному духу. И только с начала зимы, когда татокалы сбиваются в большие стада, можно добывать их посредством загонной охоты.
        Палусы стараются приурочить такие на конец зимы или весну по двум причинам: животные успевают откормиться и у них вырастают новые рога, так что легко отличить самца от самки. Детенышей они мечут в апреле-мае и, ежели выбивать самок, следующие годы после "успешной" охоты добычи не жди.
        Самое Большая охота строится следующим образом. Хотя весь год охота на ланей ведется свободно, однако с половины зимы, делается общая и окружена уставом не хуже великокняжеской. Никто из охотников не имеет права выходить один на охоту, ибо может он спугнуть пасущиеся стада. Старшины приказывают юношам следить за ними и, ежели какое стадо приближается к становищу, разведчики немедля сообщают об этом. Затем специальный глашатай объезжет все шатры и от имени вождя приказывает охотникам седлать лошадей и явиться на место сбора - к шатру главного тоена. Сам тоен обычно возглавляет отряд охотников. Суровая кара грозит тому, кто нарушит правила охоты. По приказу старшин особая полиция именуемая Ловцы наказывет виновного: бьют хлыстом, разрушают его шатер, убивают лучших его лошадей. И все считают такое наказание заслуженным, ибо существование народа зависит от удачной охоты, доставляющих и пищу и одежду. К нашему приезду разведчики следили за несколькими стадами что паслись на равнине в четырех часах пути к северо-востоку от поселка и ежедневно докладывали об их передвижении.
        За неделю до начала в удобном месте начинают строить загон. Это загородка в виде воронки собранная из прутяных плетней 5+10 фут, которые крепятся на вбитые в землю колья. При постройке его все мы помогали как могли: рубили колья, вбивали их, применяя специально сделаные деревянные кувалды. Палусы им очень удивлялись и тут же переняли.
        Загородку поставили так, что жерлом своим она упиралась в долину шириною не менее версты. Долина ограничивалась с обеих сторон цепью некрутых холмов и тянулась по направлению к северо-западу, расширяясь до двух верст. Далее на десятки верст простиралась равнина с пасущимись на ней стадами. Крылья же загородки на протяжении трех верст плавно сходились до коридора шириною не более 100 фут и длинною футов 400. В том коридоре за плетнями спрячутся стрелки, а остальные будут гнать дичь в смертельную ловушку. В конце коридора, где загородка обрывалась, звери смогут бежать свободно.
        Кроме дичи, ограды, стрелков и загонщиков для успешной охоты требуется "звериный шаман". Не каждый шаман может совершать все необходимые церемонии. Наш Шваташ умел. Заключались церемонии прежде всего в общем танце всех охотников и возглавляли его Халахот и Шваташ в шапке, украшенной на этот раз ланьими рогами. (8)
        Утром 30 апреля весь палуский лагерь снялся для перекочевки к месту охоты. Из наших на косе остались Суханов, трое промышленных и все не знающие верховой езды алеуты. Ехали мы весь день и шатры ставили уже в темноте, верстах в трех от загородки за восточной грядой холмов. Весь следующий день занимались разведкой и расстановкой людей. Человек 70 лучших стрелков Халахот определил к бойницам в коридоре, стариков и детей- на вершины холмов вдоль долины, а всех остальных, под командованием старшины Валатваса(Валат-с-викавас) - в загонщики. 2 марта, еще затемно, началась Охота.
        Шуметь, тем более стрелять тут нельзя, потому всех моих людей я отправил с загонщиками, сам же, любопытствуя, остался со стрелками. Мы не спеша позавтракали, а часам к девяти я отправился вместе с Халахотом верхом на крайние холмы, поглядетькак подходит добыча. Татокалов, что и говорить, было вокруг немало. Когда вышел я за край долины и обвел глазами открывшееся предо мною пространство, я увидел, смею вас уверить, стобь удивительную картину, что сам едва поверил своим глазам. С западной стороны вся степь, казалось, являла собою одно сплошное стадо. Они минуты не оставались в покое: пока одни пощипывали траву, сотни других непрестанно прыгали чуть ли не на десять футов в высоту, наскакивая друг на друга. Право же, это было едва ли не самое любопытное зрелище, какое случалось мне видеть, и самое приятное: я знал, что животные, покрывшие степь, не лютые звери, а грациозные лани и что они сами надвигаются на меня и, если мне стоять на месте, они меня избавят от труда идти к ним самому.
        Не прошло и четверти часа, как передние из стада значительно ко мне приблизились, а еще через пять минут уже два-три десятка оказались на расстоянии выстрела. Но я не стал стрелять, а вскочив в седло поспешил вернуться к стрелкам. Я знал, что как только огромное стадо втянется в долину, растянувшиеся редкой цепью загонщики, неспеша прошедшие за утро более 10 верст, поднимут шум и помчатся галопом. Не успел я добраться до стрелков, как послышались выстрелы. Сидящие по холмам старики заулюлюкали и начали размахивать одеялами. Прямо из под земли послышался тяжёлый гул. Казалось, что стройные копытца этих нежных созданий колеблют окрестные холмы. Я еще успел заметить, как земля в долине скрылась под валом тел. Уже через бойницу я разглядывал этот могучий поток, с трудом выхватывая из месива тел легкие, изящные формы, стройные ноги, развилистые рога самцов и, главное, бесконечное количество белых как снег пятен зеркал. Над всем этим стоял удушливый мускусный запах, испускаемый десятками тысяч испуганных животных. Стрелки непрерывно натягивали свои луки, каким-то образом умудряясь выцеливать в этом
месиве только самцов. Прошло всего несколько минут грохота, пыли и вони и всё закончилось так же внезапно, как и началось. Тяжело дышащие стрелки смотрели на дело своих рук- более
5 тысяч туш, разбросанных на утоптанной как плац земле вдоль всего коридора. Еще через некоторое время подъехали загонщики и начался праздник. Распевая песни палусы стали свежевать добычу, рассекать туши и вырезать лучшие куски мяса. Нам к такой работе непривычным но крепким, поручили складывать эти первины в большие кожаные сумы имеющие форму конверта и стаскивать их в одно место. Тогда я понял секрет невероятной их быстроты, у маленькой лани сердце оказалось больше оленьего.
        Но не успели мы разделать и половину туш, как вдруг из-за холмов с запада вылетел отряд в пять или шесть десятков индейцев но, в отличие от наших палусов раскрашенных, что означало войну. Видно они следили за нами и пересекли открытое пространство степи пока мы были увлечены охотой и разделкой добычи. Четверо палусов находившихся к ним ближе были утыканы стрелами, а остальные кинулись к своим лошадям. Многие из них не успели б сесть на коней если бы мы складывали мешки с мясом дальше от загородки, а так, чтоб добраться до пеших охотников и загонщиков, нападавшим пришлось бы проехать мимо нас.
        Я крикнул своим людям бежать к мясным сумкам и укрыться за ними. Поскольку ясно было, что зарядить оружие вновь мы не успеем, запретил я стрелять без приказа, а пока заложить в стволы поверх заряда еще по 2-3 пистолетные пули. Затем, дождавшись пока несущиеся наметом враги приблизились саженей на 20 скомандовал "Огонь!" и сам, прицелившись в раскрашенного в красное и черное дикаря на пегой лошади, выстрелил и очень удачно, как оказалось впоследствии точно в сердце. Но и враги наши в долгу не оставались. Тут же почувствовал я как что-то рвануло за ворот но внимания не обратил и лишь после боя увидал что острый как бритва наконечник разорвал кафтан, по счастливой случайности даже не задев кожу на шее. А вот Ивану Деменьтьеву так не повезло, ему стрела попала прямо в горло и он пал даже не успев выстрелить. Матвей Кабачков, крупный телом и потому несколько неуклюжий, получил две раны: в плечо и ногу пониже колена, что не помешало ему вытащить пистолеты и отстреливаться из них. С Еремина стрелою сорвало шапку но он не теряя ни мига кинулся к павшему Деменьтьеву и подхватив его мушкет выпалил почти в
упор по набегающим врагам в унисон с моим выстрелом из мушкетона.
        Мы тут же схватились за пистолеты но их пули отправлены были уже в угон. Индейские лошади, непривычные к грохоту выстрелов и клубам порохового дыма прямо в храп взбесились и понесли, что было спасением для нас уже безоружных. А так в сей смертельной атаке враги наши потеряли 6 своих людей против одного Деменьтьева.
        Они отъехали саженей на 50 и оттуда, как им казалось с безопасного расстояния стали осыпать нас стрелами. Стараясь их скорее в сем разуверить мы с Ереминым быстро зарядили мушкеты, хорошенько прицелились и разом выпалили. Тот индеец в коего я метил лишь покачнулся в седле, а ереминский рухнул вместе с лошадью, правда тут же поднялся и сильно хромая отошол назад. Двое его соратников не слезая с лошадей подняли его на круп коня третьего и все вместе они отошли еще саженей на
30. На такой дистанции стрелы их не могли причинить значительного вреда и даже дострелить до нас им было трудно.
        Тем временем Халахот собрал разобщенных охотников и в свою очередь повел атаку. Не приняв боя нападавшие отошли в небольшую рощу и начали было отстреливаться из-за деревьев, однако когда подошли мы поближе и дали залп из трех мушкетов они бежали. Преследовать их палусы не могли потому как почти не имели стрел и,чтоб ответить врагам, подхватывали на скаку с земли пущенные в них. Однако в итоге могли мы гордиться выигранным сражением. Внезапно напавший враг потерял 6 человек против наших пяти да еще Еремин метким выстрелом ранил их вождя и убил под ним лошадь.
        По словам Халахота налет устроил тоен Имута(Ин-мут-ту-уа-лат) народа кламатов(еуксикни), не имеющий настоящих ламтов и потому норовящие угнать их у палусов и на сей раз налет мог закончиться для них удачей. Кламаты перебили бы половину безоружных охотников, а второй их отряд захватил тем временем коней. Так бы и случилось, если б налетчики не наткнулись на "могучие громы". Радуясь высокой оценке нашего участия в битве сам то я понимал, что спасли нас не мушкеты, а испуганные лошади. Ежели индейцы приучат своих коней не бояться выстрелов, а учитывая исскуство их "лошадиных людей" это не займет много времени, даже регулярная инфантерия не устоит перед перед равным им количеством конных лучников. Разрядив плутонгами свои мушкеты каре станет бессильной жертвою их стрел.
        Жены и дочери павших плача и стеная стали заворачивать тела чтоб отвезти в поселение, а остальные тем временем вновь принялись за работу.
        На другое утро отправились хоронить Ивана Деменьтьева. Для второй в этом походе могилы выбрал я высокий холм над рекою рядом с местом намеченным для крепости. Ежели всё пойдет хорошо лучшего места для церкви не найти, а пока пусть стоит крест.*(10)
        Халахот и старшины оказали уважение и пришли на похороны, внимательно выслушав прочитанную мною заупокойную и, вслед за нами, бросив в могилу по горсти земли. Затем они поинтересовались что следует делать с могилою в дальнейшем и обещались внимательно за нею смотреть и оберегать.
        На утро 16 марта назначено было наше отплытие обратно в Новоархангельскую крепость. И снова, как месяц назад подошел ко мне Халахот и снова предложил трубку, однако на сей раз не курить, а в подарок. Следует сказать что американцы очень ценят свои трубки. Одарить кого-либо своею трубкой означает связать себя узами дружбы, почти-что побрататься. Разумеется тут же отдал я в замен свою носогрейку, купленную еще в Петербурге.
        Дабы быстрее доставить алеутов на промыслы и не подвести Иван Александровича на обратном пути я очень спешили до Новоорхангельской крепости добрались мы всего за
4 дня.
*(1) Плехт- правый становой якорь, верп- малый завозной якорь
*(2) Штейнгель выполнил обещание и с 1808г. Федор Балакин был чист перед РАК. Правда до 1821г. он продолжал числиться беглым, что не мешало его зятю брать заказы на строительство компанейских факторий. Их семейное дело непрерывно расширялось, с 1892г. "Банак" стал акционерной компанией. В настоящее время входит в десятку крупнейших строительных компаний Рус-Ам.
*(3) В настоящее время для этой породы принято международное название "аппалуза", хоть племя нес-персе утверждает, что они, а не палусы вывели самую сильную, самую резвую и самую надёжную в горах лошадь. В Рус-Ам, США и Мексике зарегистрировано около 900 тысяч представителей породы. Принятая масть: леопард (белая с темными пятнами по всему телу), снежинка (темные пятна по всему белому телу, более выраженные на бедрах), чепрачная (темная с белой "попоной" на крупе, одноцветная или пятнистая), мраморная (крапчатая по всему телу), изморозь (белые пятна на темном фоне).
        Международный регистр породы вместе с музеем аппалуза и Центром наследия находится в г.Спокан(Новоальбионская губ.)
*(4) Эта немецкая педантичность Штейнгеля и его внимание к мелочам позволили Кускову реально оценить рынок деревянной посуды и он запросил выслать пробную партию. К середине XIXв. русская посуда доминировала на территории до верховий Миссури. Металлическая посуда бостонского производства не могла с нею конкурировать т.к. деревянные блюда и чаши кроме бытовой исполняли и некоторые сакральные функции.
*(5) Наблюдения Штейнгеля абсолютно точны. Индейцы начали метать томагавки только в Голливуде. Да и само название томагавк пришло оттуда. Вместо этого алгонкинского названия на северо-западе прижилось слово "тапирик".
*(6)Это редкое свидетельство зарождения нового религиозного обряда. В течение примерно 10 лет обычай "тнай-илкут", зажигание священного огня от солнца посредством увеличительного стекла, распространился почти на все племена. С проникновением православия он стал очень редок, а при ренессансе язычества 60-х окончательно исчез. Новые шаманы вернулись к практике добывания огня трением.

*(7)Штейнгель прошёл 429 вёрст до Чёртова ущелья. Этот маршрут считается у современных туристов очень сложным, а выше- непроходимым.
*(8)Описание Бизоньего танца вырезано не при редактуре, а самим Штейнгелем. Оно сохранилось лишь в дневнике. Учитывая, что в процессе танца Халахот совокуплялся с шаманом, понятно почему это описание не вошло в книгу.
*(9)В 1810г. на холме рядом со Святогеоргиевской кр. была построена церковь. Она сгорела в 1862г. и отстроена заново через год уже каменная, сохранившаяся до сих пор. Могила Ивана Деменьтьева также сохранилась.
*(10)Сказитель Петр Лайпакма(74года), записанный в 1925г., утверждал, что Анахуй ("Большой медведь"-Штейнгель) подарил своё ружьё Халахот-сут. Оно хранилось в шатре вождя более 50 лет "пока в большой войне за Хребтом мира (Крымская компания) оно не исчезло принеся победу". Возможно Штейнгель действительно, желая завязать более прочные контакты с палусами, сделал такой подарок, тем самым нарушив закон. огда его история об испорченном медведем ружье, просто способ списать подарок с баланса, а Кусков, ценя Штейнгеля, закрыл на это глаза.
        Глава 18
        Как украсть миллионы
        Спустя девять лет от основания экономическое положение Компании, нельзя сказать, что было плохим, но балансировало на острие. Причиной большинства бедствий была заложена при её основании. Компанионы, не смотря на все попытки ван-Майеров, так и не смогли понять сущность акций, как финансового инструмента. С акциями было решено обращаться как с привычными паями, имеющими только другое название. Паи относились к активам компании, что можно было считать вполне оправданным, ведь пай означал конкретное денежное или какое-то материальное содержание уже вложенного в компанию. Даже очень умный и образованный Резанов рассчитывал их стоимость путем простого деления "всего в оборотах состоящего капитала" на общее количество акций. Из подобной арифметики выходило, что стоимость акции составляла 3638руб(т.е. завышенной в 5 раз) и, совершенно естественно, в 1800г. последовало решение Сената о том, что "акции сии для казны неблагонадежны".
        Не смотря на это пайщики продолжали оставаться в приятном заблуждении, что чем больше будет куплено акций, тем мощнее будет Компания, а они получат большие прибыли. Отсюда: безмерное завышение активов; невесть откуда явившиеся 800000 котиковых шкур; прибыли в отчётах там, где в действительности были убытки. Наконец, вплотную столкнувшись с этими несуразицами при составлении баланса за
1802г, Резанов стал склоняться к мнению Якоба и добился снижения официального актива на 4,5 миллиона руб. и это несмотря на то, что годовой тоннаж кругосветных барков приблизился к 3000 тонн.
        К 1 января акции оценивались в 656 руб и, с тех пор, почти непрерывно повышались. Зато появились иные неприятности и заботы.
        Во-первых, иркутские купцы засыпали Ст.-Петербург жалобами на Компанию, сбившую цены на китайские товары (особенно на чай), что им всем, завязанным на кяхтинскую торговлю, грозило разорением. Назначенная в ноябре 1803г. сенатская комиссия под председательством Державина (он как раз в эти дни вышел из Еврейского комитета), в докладе, поданном 14 февраля 1804г, подтвердила обоснованность этих жалоб. Нет, Гаврила Романович не стал врагом Компании. Он продолжал поддерживать "дружество" с Шелиховыми, Булдаковым, ван-Майером. Но любые, даже самые робкие "буржуазные" поползновения он воспринимал, как угрозу основам общества. Решение комитета об: "… уплате двойной пошлины на китайский товар, что свыше 1 миллиона рублей серебром по таможенной оценке завезен Русско- Американской Компанией морским путем будет", стало серьёзным ударом.
        Во-вторых, нехватка мехов. Чтобы загрузить в Макао кругосветные барки требовалось по меньшей мере миллион пиастров. А добыча, в лучшие годы, едва приближалась к
400000.
        К этому следовало добавить: расходы по строительству барков, огромные переплаты за охотские суда и многочисленные с ними кораблекрушения, шелиховскую чёрную кассу, а также беспрестанные разведывательные походы и строительство новых крепостей и поселений.
        Непрерывно повышалась задолженность по ссудам. Если на 1 декабря 1799г. долги РАК равнялась 1374957 рублей, то к 1807г. они возросли до 1700 тыс руб. Только РАбанк крепко стоял на ногах. Через него выполнялись некоторые специальные казённые финансовые поручения и в 1804г. сам император перевёл при его посредничестве за границу большую сумму "на только ему известные расходы". Высочайшая персона государства российского пользуется услугами банка в делах не терпящих огласки. О чём ещё может мечтать банкир в России?
        Пытаясь компенсировать убытки на внутреннем рынке, Якоб и Бурхард ван-Майеры старались разработать новые схемы, ориентированные на новые рынки. Гагемейстер на "Устюге" был послан в молодую британскую колонию в Новой Голландии. Губернатором колонии тогда служил постаревший и слегка поутихший Уильям Блай, участник экспедиции Кука и капитан печально известного "Баунти". Наблюдательный Леонтий Андрианович сообщал следующее: "Все продукты сюда завозят из Англии и поступают они не регулярно. И хоть власть и принадлежит генерал-губернатору истинно делами колонии управляют офицеры расквартированного здесь полка именуемые "Ромовым корпусом" ибо единственная тут звонкая монета есть бутылка рому. В складчину офицеры скупают все привозимые товары и перепродают поселенцам втридорога. Бушель турецкого пшена (риса-А.Б.) к примеру за 30 шиллингов, когда ему красная цена не более шести". Однако губернатор торговлю во вверенной ему колонии запретил.*(1)
        Другая попытка оказалась удачнее. В 1803г. "Мангазея", под командованием капитана Обухова, отправилась в пробный вояж с грузом, предназначенным КЮМ на Сандвичевы острова. Из Ваимеа, с 3380 пиколей сандалового дерева на борту, "Мангазея" пошла в Кантон. А там голландская фактория приняла сандал на реализацию и, по кредитному обязательству, передала уже закупленный чай.
        Экипаж "Мангазеи" был опытным. Почти все офицеры и нижние чины уже участвовали в кругосветках, а Николай Семенович Обухов командовал "Великим Устюгом" в 1800-02гг. Поэтому переходы были длинными, а стоянки короткими и благодаря этому из Кантона вышли 2 мая, успев захватить муссон. В последних числах августа барк был в Нью-Йорке, где его ждал груз виргинского табака и хлопка, а также вест-индских кофе и сахара для Франции, снабжённых бостонской печатью кошерной нейтральности. А уже перед рождеством, потрёпанная зимними штормами "Мангазея" встала под разгрузку в Бордо. Наконец то, впервые за полтора года, капитан смог расслабиться, дать команде длительный отдых и заняться полноценным ремонтом судна. Груз вина для России уже лежал в портовых складах, но до конца апреля в Неву не зайдёшь.
        В отчёте Правлению, Якоб ван-Майер обосновал прибыльность нового маршрута, даже если вояж отправленного в 1804г. "Курска" продлится три года. Бостонцы готовы закупать большие партии чая. Благодаря войне цены на колониальные товары из Вест-Индии там стабильно низкие, а во Франции, так же стабильно, высокие. Французские вина и шелка, по той же причине, подешевели. Стоимость страховки достигала 12%, а это уже чистая прибыль, так как барк превосходит любой капер по скорости, а по вооружению и количеству экипажа уступит разве что фрегату.
        Всё ясно, красиво и невооружённым глазом видны огромные доходы. Но уж отозван из Парижа посланник и российские дела при французском дворе ведёт секретарь Убри. Только что, в апреле, расстрелян герцог Энгиенский и резкая нота императора, в ответ на которую Талейран прозрачно намекнёт на способ устранения Павла I, ещё не дошла до Парижа. Антифранцузская коалиция ещё не сложилась, но война явно не за горами. Потом был Аустерлиц, череда поражений 1807г. и, наконец, Тильзит, когда Александр I успел занять вакантное место союзника Франции, на которое претендовала также Австрия.
        Условия союза были тяжкими. Кроме всего прочего, Россия вынуждена принять участие в континентальной блокаде Англии, своего основного торгового партнёра. Это окончательно подорвало российскую экономику, и без того ослабленную войной. Через шесть месяцев разразился финансовый кризис и курс ассигнаций упал до 20 копеек серебром.
        Но то, что русскому плохо, американцу… ну вы понимаете. Долги, из-за падения рубля, уменьшились почти втрое. Для Компании вновь открылся французский рынок и барки чередой двинулись по пути, проложенному "Мангазеей", а финансовый ручеёк превратился в поток. Тем более, что к тому времени, борьба двух великих держав нанесла смертельный удар по американской торговле. Британцы приняли меры к прекращению доходных перевозок бостонскими судами продуктов французской Вест-Индии и перекрыли им доступ в большинство портов континентальной Европы своими фрегатами. Французы, в свою очередь, стали захватывать каждое судно, позволившее британцам произвести на нём обыск или заходившее в британский порт. Дело дошло до того, что бостонские суда не могли торговать с территорией, находящейся во власти Франции, без того, чтобы их не шмонали британцы, и не могли торговать с Англией, чтобы не попасть под шмон(2)* французский.
        Чашу терпения переполнил инцидент с бригом "Чесапик". 22 июня 1807г. он был атакован британским фрегатом "Леопард", капитан которого потребовал выдать четырёх английских "дезертиров". Получив отказ, он открыл огонь, в результате которого 3 члена экипажа "Чесапика" были убиты, 18 ранены, а 4 пленены как "дезертиры".
        Следствием этого стало подписание президентом Джефферсоном 22 декабря 1807г. закона об эмбарго, который фактически запрещал все внешнеторговые связи.
        В попытке прорвать свою изоляцию и учитывая известия о многочисленных русских поселениях на тихоокеанском побережье Америки, Вашингтон оказался заинтересован в сближении с Россией. Вскоре после подписания Закона об эмбарго, президент Джефферсон в частной беседе высказал убеждение, что "Россия- наиболее дружественная к нам держава из всех существующих; её услуги пригодятся нам и впредь, и прежде всего нам надо искать её расположения".
        Уже в сентябре посланник в Лондоне, Дж. Монро, в беседе с российским уполномоченным сообщил о желании президента видеть в Вашингтоне российского дипломатического представителя. Переговоры несколько затянулись из-за неладов в Сенате. Предложенный президентом на пост посланника Вильям Шорт не был утверждён, поэтому второй кандидат, Дж.К.Адамс, прибыл в Петербург лишь осенью 1809г. В свою очередь, российский посланник, граф Пален, вручил свои верительные грамоты в апреле1810г. Но уже с июля 1809г. в Филадельфии, в качестве генерального консула, находился Александр Яковлевич Дашков, исполнявший одновременно обязанности поверенного в делах. А дел у него было немало.
        Весной 1809г. СШ отказались от полного эмбарго и разрешили торговлю со всеми государствами, кроме Англии и Франции. В том же году в Кронштадт пришло 138 бостонских судов, в Архангельск 65 и ещё около 30 в Ригу, Ревель и другие балтийские порты.
        Сложилась курьёзная ситуация. Бостонцы вывозят российские товары в то время, как российские барки вывозят американские. Позже правда большую часть кофе, какао, сахара, табака и хлопка стали вывозить из Бразилии, так , что даже консулом при дворе принца-регента по просьбе ГП был назначен доктор Лангсдорф.
        В 1809г. Компания так втянулась в европейскую торговлю, что, на радость иркутским купцам, не поставила в Россию даже отпущенную ей квоту на китайские товары. Более того, отказались даже от части кругосветок, переведя в 1808г. "Иркутск", в 1809- "Москву" и "Курск", а в 1810 также "Нежин", "Великий Устюг" и "Ст.Петербург", на регулярные рейсы через Атлантику. Правда на это решение повлиял также разрыв российско- британских отношений.
        Первым звоночком стал арест в Капштадте "Великого Устюга" возвращавшегося из Америки под командованием лейтенанта Головнина. Барк поставили на якоря в заливе Саймонс между двумя британскими кораблями. Паруса "Великого Устюга" были сняты, груз свезён на берег, провизия и вода отпускалась в ограниченном количестве. Люди практически голодали. Посланный в Англию протест уже 13 месяцев оставался без ответа, когда Головнин решился на отчаянный шаг: подготовившись к плаванию, штормовой майской ночью 1809г, точно рассчитав направление ветра и обрубив канаты, судно вышло в океан на тайком сшитых парусах. Для безопасности Головнин отказался от продолжения рейса в Россию, тем более, что трюмы были пусты, и вернулся в Америку.
        Внезапно оказалось, что на протяжении всего пути от Сандвичевых островов до Бразилии, единственным местом, где барки могли сделать ремонт и дать отдых людям, был остров Иль-де Франс, да и тот регулярно подвергался нападениям. Загрузка китайского товара в Макао так же стала делом очень рискованным. В ноябре 1809г, в виду порта, был захвачен "св.Петр", с грузом мехов стоимостью 40000 пиастров. И с тех пор британские каперы патрулировали в окрестностях острова, рассчитывая ещё раз так же хорошо заработать.
        Чтобы снарядить кругосветный барк в обратный путь, приходилось фрахтовать бостонские суда и отправлять их с мехами в Кантон. Там они принимали груз в голландской фактории, везли его в Ваимеа где и происходила перегрузка.
        Заниматься этой сложной и недешёвой деятельностью приходилось Тертию Борноволокову. В 1808г, вернувшись с Большого острова, он поддался на уговоры правителя и согласился стать управляющим делами Компании на Сандвичевых островах.
        В 1809, 10 и 11гг. на Соломбале заложили ещё три барка "Рига", "Ревель", и "Мемель" для пополнения своей атлантической флотилии. (3)*
        Выгоды от трансатлантической торговли были столь велики, что барки старались не отвлекать даже на заход в российские порты. Французские и английские товары переправлялись уже из Америки на специально зафрахтованных бостонских судах. Летом
1810г. раздражённый Наполеон в разговоре с посланником графом Чернышевым заметил, что русские суда "почти совершенно уничтожили значение континентальной системы, наводнив всю Европу колониальными товарами". Всесильный властелин Европы оказался не в состоянии заставить европейцев отказаться от употребления сахара и кофе.
        В рекордный 1811г. компанейские барки перевезли через океан грузов на 22 миллиона долларов. На этом этапе если не головой, то карманом Компании стала её бостонская контора на четвёртом этаже здания биржи, расположенной на Атлантик-авеню, 8, в конце Индийского причала.
        Разумеется не обошлось без сбоев. В 1808г. случилось нечто вроде забастовка морских офицеров, возмущавшихся своему подчинению "купчишкам". Зачинщиком бунта стал командир "Ст.Петербурга" лейтенант, князь Степан Кропоткин. Этих снобов не могли утихомирить ни жалованье вдвое выше штатного, ни зачисление всего срока плавания в служебный ценз, так что год выходил за два, ни метавший громы и молнии граф Воронцов, ни даже то, что сам государь и великие князья числились пайщиками Компании. И лишь их непосредственный начальник, морской министр Чичагов, издавший, по просьбе Главного Правления, специальный приказ, подавил эту стачку. Ссориться с прямым и высшим начальством никто не решился. А Правление, для подслащения горькой пилюли, увеличило на треть и без того высокое жалованье и премиальные. Позже кто-то из толковых чиновников Адмиралтейств-коллегии придумал награждать барк, быстрее всех пересекшем Атлантику, специальным синим гюйсом. Вручили его, вместе со значительной денежной премией, всего один раз в 1811г. Призёром стала "Рига" капитан-лейтенанта Александра Штерх, пересекшая океан за 14 суток.*(4)
        Все эти коммерческие подвиги базировались на превосходстве скоростных качеств. Даже полностью загруженный барк мог уйти почти от любого противника. Чтобы чересчур горячие молодые капитаны не влезали в ненужные сражения, Адмиралтейств-коллегия издала специальное указание, запрещающее вступать в огневые контакты без "совершеннейшей необходимости" и требовала подробнейшего отчёта на каждую "попытку незаконного досмотра или захвата, с открыванием огня или же без оного". Благодаря этой "бюрократии" абсолютно точно известно о 129 подобных случаях, из которых лишь три закончились "открыванием огня". Дважды быстроходные, лёгкие яхты смогли догнать тяжелогружёные барки и отказались от своего намерения лишь после предупредительных выстрелов, оценив количество пушек и качество канониров. И один раз, во время штиля у берегов Флориды, два десятка лодок попытались взять на абордаж "Курск". Половина из них даже смогли потом вернуться на берег и лишь поднявшийся вдруг попутный ветер помешал капитан-лейтенанту Петру Дурасову устроить ответный налёт на "сие пиратское гнездо". Во всех остальных случаях капер или
патрульный фрегат, помаячив несколько часов в кильватере удаляющегося барка, отправлялись далее по своим делам.
        Всю эту коммерческую пастораль смущало лишь одно. Где ж деньги?
        По самым (самым!) скромным подсчётом, в течение 1807-12гг, Компания должна была получить по меньшей мере 8 млн долларов. Всех же доходов от транзитной торговли за этот период, зарегистрировано на 1 834 196 долл. Как это получилось, если одна только экономия на страховке, а Компания ни разу за это время не застраховала свои суда и грузы от нападения, должны были принести не менее двух миллионов. Кстати, отказ от страховки оказался очень разумным ходом. Единственный потерянный барк, "Москва", был арестован властями в Бордо в июне 1812г. Но компенсация за него с лихвою была получена в 1816г.
        Разумеется деньги воровались, но операции проводились очень чисто, чувствовалась рука ван-Майеров. Несчастная, всеми обманутая РАК буквально за гроши перевозила товары нескольких небольших торговых фирм Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и Нового Орлеана. Более того, товары эти закупались в кредит, а гарантом перед кредиторами выступал РАБанк. И почему-то все эти "Джонс и К", "Нью-Йоркская торговая компания", "Кале", проворачивая миллионные сделки, так и не стали титанами рынка.
        Несомненно, что большая часть этих средств оседала на французских счетах директората: Булдакова, ван-Майера, Шелиховых. Без их общего согласия такой чистый и масштабный грабёж был бы невозможен. Очевидно именно этими сверх доходами можно объяснить внезапное потепление отношения Натальи Алексеевны к Якобу ван-Майеру. Она даже упомянула его в своём завещании.
        В эти же, несчастливые для России годы, стронулся с места резановский проект, способствующий созданию в колониях постоянного населения. В прошении РАК, разрешить купить крепостных с последующим поселением их в Америке, было отказано, т.к. согласно закону 1804г., запрещён был выкуп крестьян без земли. На ходатайство Главного Правления о разрешении промышленникам оставаться на жительство в колониях, тем более, что многие из них обзавелись семьями и хозяйством Государственный совет, в августе 1808г, также ответил отказом, ссылаясь на обязанность всех без исключения "податных" отбывать казённые повинности, рекрутчину и платить налоги "являясь для сего незамедлительно по первому требованию к месту своего первоначального проживания". Такой порядок был предопределён историческими особенностями России, где всё население фактически являлось собственностью государства. Ещё Соборным Уложением 1649г. был строго запрещён самовольный уход "посадских людей из обществ" и свободное перемещение даже в границах Российского государства. Компания не имела права ни покупать крепостных, ни переселять на постоянное
жительство вольных хлебопашцев. Потому даже не столько крепостное право, сколько вся фискально- бюрократическая система в целом препятствовала развитию русских поселений в Новом Свете. Однако и тут нашёлся выход.

19 ноября 1802г. был учреждён "Комитет для организации жизни евреев", а попросту Еврейский комитет. Идея его принадлежала Гавриле Романовичу Державину, как раз в том году назначенного министром юстиции. А основой его стало "Мнение", им же составленное в 1799г, когда Гаврила Романович направлен был сенатом расследовать жалобы шкловских евреев на Семена Зорича, бывшего фаворита Екатерины II. Державин тогда оправдал Зорича на том основании, что все свидетели по делу были евреи. А поскольку как раз в это время в Сенненском уезде Белоруссии было арестовано несколько евреев по обвинению в ритуальном убийстве, Гаврила Романович порешил "… раз таковы обвинения, то евреи за гранью цивилизации находятся и доверия не достойны"
        Ну не любил Державин евреев. Впрочем он и поляков не любил за то, что "… шляхта легкомысленна и безответственна" и, в отличие от российского дворянства "о благосостоянии своих имений и крестьян своих совершенно не печётся"
        И белорусов не любил "ленив, неспособен к сельскому хозяйству и не может поддержать себя никакими ремеслами, чрезвычайно пьянству подвержен" противопоставляя русского крепостного, который представлялся ему трудолюбивым и одарённым земледельцем. Гавриле Романовичу совершенно ясно, почему белорусский крестьянин так отличается от своих великоросских собратьев: из-за слишком большой свободы. Ему казалось, что крестьяне в Белоруссии могут свободно переходить и наниматься то к одному арендатору, то к другому.
        Ну а евреев он не любил за всё. За то, что числясь мещанами, по большей части живут по деревням. За то, что арендуют целые имения и отдельные службы, отягощая тем крестьянство. За то, что гонят водку и продают её. За то, что дают деньги в рост. За то, что не так одеваются. За то, что торгуют в России и тем умаляют доходы русских купцов. И даже за то, что занимаясь ремёслами, выбирают из них самые "легкие"- портняжное и сапожное, отказываясь работать кузнецами или плотниками.
        Кроме Державина в комитет вошли крайне ему неприятные, олицетворяющие в его глазах всё дурное, окружавшее царя. Князь Адам Черторыйский и граф Северин Потоцкий- оба поляки, а потому для Гаврилы Романовича особенно неприятные. Виктор Петрович Кочубей- министр внутренних дел и главный идейный соперник.
        Но если Кочубея Державин просто не любил, то к его помощнику Сперанскому он пылал настоящей ненавистью и обвинял того в получении от евреев огромной взятки за подрыв деятельности комитета. Тут Гаврил Романович был не прав. Ненавистный попович был также честен и не сребролюбив, как и он сам. И если Сперанский и подыгрывал кому, так не евреям, а новым буржуазным отношениям, не нуждающимся в государственном протекционизме и "национальной окраске" экономического законодательства: "Сколь можно менее запрещения, сколь можно более свободы".
        Не смотря на все усилия, молодые реформаторы повернули по-своему, и старый чиновник отказался участвовать в "таком непотребстве".
        Выводы комитета были очень передовые для своего времени, но как точно сказал один российский политик: "Хотели как лучше, а получилось как всегда". Разработанное комитетом "Положение" включало 10 статей посвящённых просвещению и образованию. Евреям разрешалось поступать во все учебные заведения, без права кому либо вмешиваться в их религиозные убеждения. Но начальное и среднее образование в России было в зачаточном состоянии и не могло принять и 1% еврейских детей, даже если б родители послали их в христианские школы.*(5)
        Евреям хлебопашцам разрешалось покупать землю, а для неимущих в Литве, Минской, Волынской, Подольской, Астраханской, Екатеринославской, Херсонской губерниях, на Кавказе, в Крыму и Русской Америке выделено было 45 тысяч десятин. Причём статья
12 гласила: "Земледельцы из евреев все свободны и ни под каким видом ни кому укрепляемы, ни во владение отдаваемы быть не могут" Переселение было строго добровольным и сопровождалось дополнительными льготами- 10 лет налоговых скидок и предоставление займов.
        Статья 20 разрешала евреям "заводить фабрики во всех губерниях, где им жить дозволялось", а правительство обещалось выделить займов по 20 тысяч рублей в каждую губернию. Статья 19 отменяла двойной подушный налог на евреев земледельцев,
21-я обещала то же для фабричных рабочих, а 24-я распространяла эту льготу и на ремесленников.
        Но самой главной в "Положении" была статья 34, не позволявшая евреям "содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов, ни продавать в них вина и даже жить в них, разве проездом".
        Разумеется, деньги, предназначенные для субсидий, куда-то делись. Их смогли получить не более 600 семей, 3640 душ. В конце 1808г, когда количество выселенных из деревень евреев превысило 350000 человек и стало ясно, что осуществление плана, предусмотренного "Положением", привело к полномасштабной гуманитарной катастрофе, переселение было приостановлено. Но к тому времени, агенты Компании (приказчики партнёра РАК, крупного коммерсанта Нота Хаимовича Ноткина) завербовали для переселения в Америку 128 семей(769 душ). Так как мелкие городки в черте оседлости были переполнены и выселенцы не имели даже крыши над головой, не говоря уж о пропитании, отобранные тут же соглашались и не глядя подписывали контракт. В отличие от переселенцев Компания почти всегда получала требуемое и все положенные (и не совсем положенные) субсидии были ей выплачены по личному указанию министра внутренних дел. По 382 рубля на душу за перевозку и в 1807 и 1808гг. по 20000 руб ссуды "на устройство заводов". Деньги эти в казну так и не вернулись. А в Русской Америке сложилась ситуация, когда русских там оказалось меньше чем
евреев.*(6)
        Как ни странно, британская блокада оказала благотворное действие не только на банковские счета директоров, но и на самое Рус-Ам. Невозможность в полной мере реализовывать меха позволила Баранову продлить запрет на забой котиков и тем спасти их популяцию на Прибыловых островах. Потребности в продовольствии полностью покрывались поставками из Калифорнии, Сандвичевых островов и Кантона (через бостонцев). Европейские товары доставлялись ими же. Обходились они дорого, но всё ж много дешевле, нежели сухим путём из России через Охотск. Этими торговыми операциями, а ещё более системой контрактов, правитель поставил под контроль их деятельность, "выводя" ее за пределы Русской Америки в новые районы, при этом лишая бостонцев возможности их исключительной эксплуатации и тем самым ограничивая ущерб от возможной упущенной выгоды. Контрактная система позволяла временно заменить конкуренцию на нейтрализующую ее кооперацию. Характерный пример: летом
1811 г. Баранов жаловался, что капитан Блэнчард прибыл "на беду нашей компании", а уже в конце 1811 г. контракт сделал Блэнчарда (Бланшарда) временным компаньоном РАК.
        Торговля с племенами северо-запада к тому времени стала много более опасной и менее прибыльной. Узнав истинную ценность своих товаров, индейцы стали требовать за большого калана хорошее ружьё и 10 зарядов к нему в придачу. Кроме того они уже были отлично вооружены, имели даже пушки и, при случае, старались просто перебить экипаж неосторожного купца, сохранив таким образом свои меха, получив необходимые товары и заработав при этом славу отважных и удачливых воинов.
        Заключая подобные контракты, Баранов проявлял инициативу, не санкционированную Главным Правлением РАК и шел на определенный служебный и коммерческий риск. В дальнейшем, будучи фактически признана Правлением, практика совместных промысловых экспедиций, выгодная и Баранову, и бостонцам, становится обычной; инициаторами при этом выступают бостонцы. Для них контрактная система была чрезвычайно выгодной, чем объясняются та настойчивость, с которой они добивались совместного промысла и то дополнительное влияние на них, которое приобретал Баранов. Контракт на такой промысел с его стороны был знаком благосклонности и доверия. Наличие охотников-алеутов давало возможность создать в удалении от испанских поселений линию промысловых баз, где добывались котики или с которых во всех направлениях прочесывалось побережье в поисках каланов. При этом бостонцы оставались в безопасности, а риск плена и даже гибели приходился на долю алеутов.
        Особо доверенные капитаны нанимались в Компанию целыми кланами. Например одновременно на службе Компании были: уже известный нам О'Кейн на корабле "Эклипс", его шурин, Оливер Кимболл, командовал кораблём "Пикок", а прежний корабль О'Кейна, носивший его имя, шел под командой его компаньона Джонатана Уиншипа. Помощником капитана с ним шел его брат Натан, который двумя годами позже сам заключил контракт, командуя судном "Альбатрос". В те же годы в компанейской службе находились также Джонатан Эйрс на "Меркурии", Вилиям Дейвис на "Изабелле", Томас Мик на "Аметисте", Исаак Уитмор на "Хароне" и Вильям Бланшард на "Кэтрин". Появился даже стандартный бланк контракта, в котором указывалось число отпускаемых байдарок с промышленниками под присмотром двух русских, именовавшихся "поверенными" и имевших привилегию содержаться "каютным столом" наравне с судовыми чинами. Только им подчинялись промышленники и только они были вправе взыскивать с последних за проступки; зверобои ограждались от обид со стороны экипажа, особо подчеркивались "свобода" посылаемых с ними женщин (до четырех человек для починки и шитья
одежды и байдарок) и их безопасность от сексуальных домогательств команды.
        В случае же, если кто-то из алеутов будет захвачен испанцами, убит "тамошними народами или как иначе пропадет должно платить за каждого в пользу его семейства и родственников по 250 далеров в Компанию, предоставя право удовлетворения здешнему начальству". Все возможные претензии со стороны Испании капитан должен был принимать "на собственный свой отчет".
        Капитан также обязывался в случае недостатка у партовщиков продовольствия подкреплять их судовой провизией, никогда не оставлять в населенных местах без вооруженного прикрытия. Предполагался строгий взаимный учет поступавших мехов. Добыча по возвращении делилась поровну, причем за свою половину капитан должен был "заплатить в Компанию товарным расчетом или тем же промыслом" (мехами) плату, причитавшуюся алеутам за каждого добытого калана в зависимости от сорта. Пушнина, выменянная у туземцев, считалась "общею к разделу".
        Хотя в те же годы Баранов посылает в Калифорнию и собственно компанейские суда, до
1812г. он не отказывается от контрактной системы, весьма выгодной РАК: Кроме половины добычи (по сути, платы за сданных в аренду алеутов) Компания получала солидную компенсацию за людские потери и дополнительный доход в виде взносов "для платежа алеутам"; нетрудно догадаться, что из этих сумм самим алеутам или их осиротевшим семьям доставалась (в виде товаров) лишь малая часть.
        Контрактная система, сделавшая основными добытчиками калана не местных индейцев с их неразвитой культурой морского промысла, а самых умелых в мире охотников на морского бобра - алеутов и эскимосов Южной Аляски, означала переход к ускоренному тотальному уничтожению калифорнийских популяций этого животного - последних сравнительно хорошо сохранившихся популяций калана в мире. Всего за годы совместного промысла бостонцев и РАК в Калифорнии было добыто не менее 110 тыс. каланов.
        Но этот же мощный приток мехов, при невозможности реализовать их прямым путём, позволял правителю выкраивать немалые суммы, а освобождённые от промыслов суда использовать для других целей. Капитан-лейтенант Леонтий Гагемейстер на "Мангазее", вместо кругосветки несколько месяцев безуспешно искал острова, якобы обнаруженные в XVIIв. между Японскими и Сандвичевыми островами.
        Капитан Головнин на "Юноне" исследовал Курилы. Правда невезучий капитан опять попал в плен, был захвачен японцами и провёл у них 13 месяцев. Одна за другой снаряжались экспедиции для исследования Нового Альбиона, съёмки берегов и приведения в российское подданство тамошних народов. Лейтенант Штейнгель исследовал бассейн Орегона. Александр Андреевич даже смог вернуться к своему старому чукотскому проекту. Он вызвал из Каргополя брата Петра и отправил его возобновить торговлю на Анадыре. Располагая достаточным капиталом и поддержкой старшего брата, Пётр Баранов смог возродить жизнь в опустевшем после ликвидации Анадырского острога крае. Кроме крепости на среднем течении Анадыря он основал небольшой торговый центр в устье этой же реки. Около него начали селиться чукчи, образовался посёлок названный Новомариинским, а позже он вырос в город Анадырь.
        Реализовались так же северные инициативы Николая Петровича Резанова. Граф Румянцев выполнил его просьбу и с кругосветкой 1807г. отправил в Америку 32 поморов во главе с кормщиками Корниловым, Лысуновым и Веригиным. В апреле 1809г. они на трёх кочах по известному уже пути, отправились "… за Необходимый нос выискивать морскаго пути к окияну Атланическаму. Ежели таковаго не отышеца, то дойдя до Макензиевой реки, подняться по оной до англинских поселений устроив в приличном месте острог".
        Британская блокада благотворно сказалась также и на судьбе еврейских поселенцев. Компании не нужны оказались лишние работные на промыслах, зато срочно понадобилось наладить производство различных товаров, которые вдруг резко подорожали. Пришедшие через Сибирь и Охотск еврейские казары, вместо тяжёлой и грязной работы, зачастую связанной с лишениями и риском, занялись своим привычным делом. А когда возобновились кругосветки уже глупо было отрывать нужных мастеров на работы, с которыми справится любой каюр. Портные стали отличными парусными мастерами. Кузнецов, жестянщиков и медников (были и такие) с руками отрывали правители крепостей и редутов. Семьи ювелиров, Зильберштейнов, Голдов и Гринштейнов, правитель оставил в Новороссийске и через пару месяцев они наладили производство украшений на любой вкус: хоть на колошей, хоть на медновцев, хоть на чинуков. Даже испанские красавицы не брезговали "русскими украшениями". Несколько винокуров были отправлены на Сандвичевы острова ради увеличения производства.
        Сапожники тоже не сидели без дела. Сперва правитель намеревался приспособить их к шитью байдарок и промысловой обуви. Мастера быстро освоили новые приёмы но и старых не забывали. Скоро наладили дубление калифорнийских кож и начали тачать крепкие сапоги на промышленных и тонкие да мягкие, для приказчиков и правителей. А после того, как Натан Рыбак отправил в Монтарей восемь пар туфель "последней варшавской моды", байдарки с бахилами отошли на второй план. Все туфли были скуплены за день, а назавтра приказчик Озеров оказался в осаде прелестных сеньорит и синьор, требовавших немедленно предоставить им такие- же. Ходили даже слухи, что власти не рискнули прервать торговые отношения с Рус-Ам, опасаясь женского бунта. Милые дамы никогда не простили бы того, кто лишил их любимых игрушек.
        Мельников же судьба разбросала по всему побережью, так, что бедняги по многу лет не могли молиться в миньяне*(7). К началу 20-х гг.построено было более 40 водяных и ветряных мельниц. Они появились даже в некоторых индейских селениях побогаче. Особенно верхние чинуки: вишрамы, кликитаты, калапуйя часто желали, не смотря на расходы, устроить у себя такие удобные приспособления. А семью Белкиных это мельничное поветрие забросило аж на Атту. Там они надолго осели, занимаясь изготовлением жерновов из отличного местного наждака.
        Женщинам тоже нашлась работа. Правитель решил устроить суконную мануфактуру, но дело не пошло. Соткано было на пробу аршин 20. Однако оборотистые еврейки, прикупив пуха калифорнийских коз, начали вязать тёплые чулки и фуфайки. Сначала себе и детям, а потом и на продажу. Баранов, видя новый источник дохода для Компании, хотел было наложить на всех вязальщиц оброк: 30 пар чулок и пол дюжины фуфаек в год. Но те, быстро стакнувшись меж собой, наотрез отказались работать. Мужья их поддержали, а ссориться с нужными работниками правитель не хотел. Смирив характер, с оброком он отыграл назад, но, блюдя интересы Компании, объявил монопольный ввоз в колонии пуха и продажу готовых изделий. Разумеется запреты всячески обходились, но некоторый доход Компании шёл, особенно при перепродаже тёплого белья экипажам бостонских судов.
        Оценивая правителя по титанической работе им проделанной, Александр Андреевич представляется могучим богатырём. На самом же деле был он болен и по тогдашним меркам стар. Ещё в 1798г. Баранов просил Наталью Алексеевну отрешить его от обязанностей правителя. "Зрение я потерял. Смотрю уже в очках, и те мало помогают, а в силах и здоровье приметную ощущаю перемену, при том же всем повредил правую ногу и не могу быть в дальних на земле, где б нужда потребует, переходах. И я между тем становлюсь стар- 50 пробило, и волос на голове осталось мало, а денежново еще куска не имею, проводя всю жизнь мою в заботах около чужих более, нежели собственных дел".
        Однако директора прекрасно понимали, что лучшего управляющего им не найти. Это явно вытекало из отчётов, бухгалтерских книг и даже из записок морских офицеров с кругосветных барков. Недолюбливая "купчишку в высоких чинах" они, по здравому рассуждению, не могли не отдавать ему должное. Лисянский: "Он по дарованиям своим заслуживает всякое уважение. Компания не может иметь в Америке лучшего начальника, ибо, кроме познаний, он сделал уже привычку к понесению всяких трудов и не жалеет собственного своего имущества для общественного блага". Давыдов: "Я не мог без уважения смотреть на человека, посвятившего жизнь свою для приведения в лучшее состояние отраслей торговли. Твердость духа его и всегдашнее присутствие разума суть причиною, что дикие без любви к нему уважают его и слава имени Баранова гремит между варварскими народами". То же подтверждает камергер и действительный статский советник Николай Петрович Резанов: "Я скажу вам, милостивые государи, что Баранов весьма оригинальное и притом счастливое произведение природы. Имя его громко по всему западному берегу. Бостонцы почитают его и уважают, а
туземцы из самых дальних мест предлагают ему свою дружбу. Истинный патриот вполне оценит его".
        Лишь в 1810г, после многочисленных просьб, в Главном Правлении решились послать Баранову замену, назначив новым правителем Ивана Гаврииловича Коха. Но ранние шторма загнали "св.Марию" на Камчатку. Иван Гавриилович зазимовал в Нижнекамчатске и вскоре после рождества скоропостижно скончался. Получив об этом известие, правление Компании попыталось уговорить Тертия Борноволокова занять этот пост. А когда тот категорически отказался покинуть Кауаи, предложили должность правителя барону Иоганну- Фридриху фон Штейнгелю. Предложение отправить его в Америку, как ни странно, исходило от Ивана Шелихова.
        Будучи обязанным Якобу ван-Майеру и не имея никаких доходов барон поступил к нему на службу и, проживая в Иркутске, исправно пёкся об интересах ван-Майеров. С образованием РАК Штейнгель вступил в службу Главного Правления и вместе с ним переехал в Ст.-Петербург. За прошедшие 12 лет он, не смотря на чрезмерную честность и преданность интересам ван-Майеров, сделал в Компании карьеру. Он даже имел 50 акций (приобретённые на средства ван-Майеров) и таким образом мог претендовать на пост директора.
        После того, как Александр I лично поблагодарил Иоганна- Фридриха, тогда ещё секретаря Главного Правления, за доклад о деятельности Компании отец сменил гнев на милость и простил блудного сына. А значит Иоганну была обеспечена поддержка влиятельных родственников.*(8)
        Так что со стороны Шелиховых, отправить опасного человека за океан с повышением был далеко не глупый ход.
        В то же время, для поддержания духа, Баранову выхлопотали медаль "В память 1812 года". Но как видно не судьба была Александру Андреевичу вернуться в Россию. Зимой
1814гг. барон Иоганн- Фридрих фон Штейнгель погиб при крушении шлюпа "Нева" у побережья Ситхи.
        Пришлось Баранову и далее тянуть лямку. Но не смотря на свои хвори дисциплину Александр Андреевич поддерживал железную, особенно после 1808г, учитывая кантонские слухи об английских каперах, снаряжаемых для разорения российских поселений. Единственное послабление давал по праздникам и торжественным дням когда водка и ром лились рекою. Но и тогда пить разрешалось половине гарнизона, всё одно что в Новороссийске, что на Кадьяке. Трезвая часть оставалась на страже. А в следующий раз они менялись.
        Полная лишений жизнь в колониях под железной рукой правителя была нелегка. А ужесточение дисциплины накалило и без того взрывоопасную обстановку. Среди работных в Новороссийске сложилась группа, решившая поднять в крепости бунт по примеру Морица Беньовского. Один из двух главных заговорщиков, ссыльный приказчик Василий Наплавков, хорошо знал эту историю, будучи до того сослан в Камчатку. Помнили они и о казачьей вольнице, называя своего второго вожака, Ивана Попова, хорунжим и составляя свою организацию по принципу