Сохранить .
Когда возвращается радуга. Книга 3 Вероника Вячеславовна Горбачева
        Иная судьба #6Когда возвращается радуга #3
        Ирис наивно полагала, что всего-то на неделю-другую погостит в Лютеции и вернётся в новый отчий дом. Но сама не заметила, как угодила в самый центр интриг, и не только политических… Ах, маленькой рыжей фее нет до них дела, ей бы разобраться со своей жизнью! Ведь время неумолимо, и, чтобы не попасть под наказующий молот Хромца, нужно в отпущенный срок найти мужа-христианина…А чтобы не угодить на наковальню короля Генриха - безнаказанно избежать навязанного им брака. Вот и попала - между молотом и наковальней. Есть ли третий путь? Сможет ли любовь и впрямь оказаться всепобеждающей? Маленькая рыжая фея верит в нее.
        ГОРБАЧЕВА ВЕРОНИКА
        КОГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ РАДУГА
        Книга 3
        ПРОЛОГ
        - И что, любого-любого увидеть сможешь?
        - Да кто ж его знает?.. Вообще-то брат Тук говорил, что любого, даже незнакомого. Надо как-то настроиться на собеседника, какую-то связь с ним установить… Ментальную, во. Я пробовал, но пока не очень получается. Давал он мне шар, хрустальный такой, как у гадалок на ярмарке. Не все, мол, они народ дурят, есть среди них и одарённые, которые и на нас служат… Сижу перед этим шаром, как дурак, и ничего не вижу. И никого. Видать, не умею пока настроиться.
        Парнишки вздохнули - каждый о своём - и задумались. Каждый над своим.
        - Что ты хочешь, у меня ведь Дар-то открылся без году неделя, - добавил уныло ученик Тука.
        Лунный свет, проникающий через подвальное окошко, озарял идиллическую картину. Сторонний наблюдатель нипочём не поверил бы, что видит келью в известной всем устрашающей Инквизиции, да ещё в том самом крыле, где, по слухам, находились пыточные подвалы. Не слышно вокруг ни воплей, ни скрежетов зубовных, пусть и приглушённых толстыми стенами полуторавековой кладки, ни тресков костей, ни лязга железа…
        Впрочем, как знать, может, всё это и было, только где-то в другом месте. Здесь же, в тихих каморках послушников, царили тишь и великий покой, призванные помочь их сосредоточению и молитве. А ещё - умению слышать и звать, которое, как казалось одному бывшему лакею из дома графини де Камю, если и поддаётся, то, должно быть, кому-то более удачливому и упорному, только не ему. Вот открылся же у этого пацана, что подселили в соседнюю келью, дар видения. По его словам - сам собой открылся, шарахнуло после таинства святого крещения, как благодать. А у Пьера - ни проблеска, ни тени, хоть тресни. Бесталанный он. И что такого в нём отец Дитрих разглядел?
        Впрочем, должно быть, уже разочаровался. Понял, что ошибся. За всю неделю с гаком заглянул разве что единый раз, поговорил, похмурился, благословил и… исчез.
        Вот и брат Тук не соизволил даже побеседовать. Привёз нового ученика - чем, надо сказать, удивил всех безмерно! - поселил по соседству, заглянул к Пьеру, да попросил, чтобы приглядывал за Назаром и показал ему тут всё, пока Тук отлучится дней на несколько… Тоже благословил - и исчез.
        Пришлось от нечего делать и от избытка времени возиться с пришлым парнем. Хоть тот, похоже, и сам был не промах, и соображал хорошо, и с местными сошёлся не в пример Пьеру - шустро, быстро… Но с ним было веселее. А главное - прознав о даре новообращённого, бывший слуга, позабытый-позаброшенный всеми, вдруг ощутил то, что, казалось, давно его покинуло: надежду. Давно уже под подушкой скапливались сухари на дорогу, лежала склянка со святой водой и старенькое распятье, снятое со стены - надо думать, намоленное за десятки лет здешними постояльцами-монахами изрядно, а потому и силы большой. Против нечисти - первое оружие. Оставалось решиться - да и дать дёру отсюда. Вопрос только в том - куда? Где искать Мари?
        Со времён памятного разговора в трапезной ничего нового о своей невесте он так и не услышал. Старался, молился, звал, пытался… притянуть, удержать - как учили, как понял, трудился… и всё без толку.
        Одно не то, чтобы радовало, но немного успокаивало - больше ни одной утопленницы из Сены не вылавливали.
        Впрочем, помимо большой и мутной реки, в Лютеции хватало мест, куда можно безнаказанно припрятать тело молодой девушки. Но Пьер истово верил: Мари жива! Недаром во сне до него доносился её жалобный голосок: бедняжка всё повторяла: «Пьер, миленький, хоть бы ты меня нашёл, голубчик ты мой… Загубят они меня!» Лишь раз услышал, но до того вьяве, будто милая за стеной стонала да плакала. Но видение больше не повторялось. И вера бывшего лакея дала трещину.
        А тут вдруг объявился этот Назар.
        Который и выслушал его историю, и глазами похлопал сочувственно, и пообещал, что как только его наставник появится - замолвит о Пьере словечко, напомнит… Заодно и о себе нарассказывал, да столько чудного, что половине Пьер не поверил. Но вот зацепился за умение нового знакомого…
        - А Мари увидеть сможешь? - вдруг выпалил. - Или… тебе для этого та большая зрительная труба нужна?
        Назар почесал в затылке.
        - Да вишь ты… Тук потом разъяснил мне, что дело не в трубе. Нужна любая… - Наморщил лоб, вспоминая: - О! Отражающая поверхность, как он сказал. Дескать, я где-то там… - Снова запнулся. - …в эфире ловлю образ, а потом проици… прое… на то, в чём он может появиться. Как-то так. Тогда, у Бенедикта, я вроде как не сам выбрал эту трубу, а мой Дар меня к ней притянул. Сам, дескать, понял, через что можно тётушку Мэг увидеть, я как раз в то время о ней думал.
        Пьер схватил его за руку.
        - Найди мне Мари! - попросил жарко. - Сил нет ждать, сидеть тут без дела, я уж изуверился, что её отыщут. Сам хочу пойти, да не знаю, куда. Может, хоть ты отыщешь!
        - Э-э…
        Назар было дёрнулся освободиться… потом глянул в полубезумные измученные глаза соседа, оттенённые недосыпом, и заёрзал.
        - Сказано же ж тебе - не получается у меня пока. Я бы рад, да боюсь - наобещаю, а не выйдет.
        - Да хоть попробуй! Попробуй, Назарий, а? Не получится - я хоть знать буду, что ты не сможешь, а то ведь не отстану!
        Не отстанет, точно.
        - Ну…
        Парнишка обвёл взглядом келью.
        - Ты только руку-то отпусти, - сказал деликатно. - Отвлекаешь…
        Что могло здесь пригодиться и сыграть роль «отражающей поверхности»? (Это выражение он слышал ещё в доме эфенди; вот и пошла впрок наука! Хоть и ловил незнакомые мудрёные слова краем уха - а запомнил, оказывается, и вот теперь - кое-что из разъяснений брата Тука было ему и вовсе понятным…)
        Стекло тут было единственное - в окошке под потолком. Добраться, конечно, можно, но «работать», как выражался Наставник, неудобно: пришлось бы всё время тянуться, стоять на цыпочках, а при этом ни расслабишься, как учили, ни настроишься.
        Голые стены. Кровать простая, деревянная, без полированного изголовья, как, допустим, у господ… Столешница у стола тоже простая, из тщательно оструганных ошкуренных досок - не занозистая, и то ладно. Кувшин на столе глиняный, с шероховатыми пористыми боками, кружка такая же, миска с сушёными яблоками… У противоположной стены сундук. Стул. Вот и всё.
        Какой там телескоп, здесь не было вообще ничего блестящего, отражающего! Даже ложки в трапезной - деревянные. А уж зеркалам в Инквизиции да среди монахов делать нечего. Суетность одна, да отвлечение, да грань, через которую соблазны или иные сущности проникнуть могут, невзначай либо по умыслу.
        НО КАК БЫ СЕЙЧАС ОНО ПРИГОДИЛОСЬ, ЗЕРКАЛО-ТО…
        - Погоди-погоди…
        Назар поморщился, припоминая.
        У хозяйки - вот были зеркала! И серебряные, отполированные, и настоящие венецианские, в позолоченных оправах с завитушками. А у герцога Эстрейского - у того в замке целая зеркальная зала, вот, должно быть, деньжищ-то ухлопал! А вот в их скромной хибарке - это когда он с родителями ещё при старых хозяевах жил - таким вещицам взяться было неоткуда. Зато они с братьями вдосталь любовались на собственные рожи в отражение неглубокого дворового колодца. Звёзд, правда, средь бела дня в нём не видали, а вот себя…
        Он аккуратной кучкой пересыпал на стол сушёные яблоки из миски. Обмахнул ладонью со дна крошки - и наполнил водой из кувшина.
        На миг даже неловко стало за свою, невесть откуда взявшуюся, уверенность. Творит, что хочет, корчит из себя умельца…
        Вздохнул - уже не сокрушённо, а по науке, как наставник учил: втягивая Силу, пробуждая разум, и тот, который ему мысли нашёптывает, и тот, который чаще всего спит, но именно он раскрывает в человеке Дары. Его и надо будить, если хочешь чего-то добиться.
        - Какая она, твоя Мари? - спросил. - Ты только помедленней. А то говоришь больно быстро, а я по-франкски ещё не все слова знаю.
        Глаза Пьера загорелись.
        - Маленькая, - произнёс с нежностью, - тонкая, как травинка…
        Назар сочувственно приподнял брови домиком.
        - На хлебе и воде, что ль, держали? Хозяйка злая?
        - Лютая. При гостях чистый ангел, а как в доме чужих нет - и по щекам налупцевать может, и есть велит не давать. Я Мари с кухни хлеб и яблоки таскал, когда мог. Да ведь не всегда проскочишь - госпожа частенько заставляла её с собой ночевать. То ей среди ночи окно открыть, то закрыть, то воды принести, то простыню сменить. Почитай, нам всем праздник был, если при ней амант оставался на ночь…
        Назар хотел переспросить про аманта, но картинка, уловленная от Пьера вместе со словом, вдруг смутила его до багрянца.
        - А волосы у неё чёрные, как смоль, и сами кудряшками вьются. Глаза карие, как спелые вишенки, смешливые. Личико сердечком…
        Назар поморгал.
        - Это как?
        - Вот как наколку горничную наденет, волосы под неё уберёт - такой вот мысок надо лбом остаётся, - мечтательно сощурившись, пояснил Пьер. - Скулки широкие, а подбородок остренький, как у лисички. Вот и получается… сердечко.
        - А-а-а…
        - И смуглая, словно солнцем опалена. Сама над собой смеётся, говорит - папаша её неизвестный из мавров был, оттого она и такая. Только я мавров видел: у них губищи широкие и нос сплюснут, а у Мари носик аккуратный, губки только чуть пухлые…
        Его гость чуть не крякнул по-взрослому от досады. Слышал он в разговорах, что, мол, от любви люди глупеют, да всё не мог поверить. А тут - вот, пожалуйста! Только что был парень как парень, и разговаривал нормально, а сейчас - «губки», «носик»…» «Сердечко»… Ишь, напридумывал! Нет, Назар не дурак, ни за что не влюби…
        Сморгнув, он уставился на отражение в миске.
        Попробовал, как учил его Тук, смотреть не в упор, а как бы искоса, в стену, чтобы объект наблюдения прихватывался лишь боковым зрением.
        И увидел…
        От неожиданности у него спёрло дыхание.
        Смешно взмахнув руками, он так и подпрыгнул на месте.
        Видение на поверхности воды зарябило - и исчезло.
        - Сердечком… - остолбенело прошептал Назар.
        - Ну да! - подтвердил его новый знакомый.
        - У неё вот тут… - мальчишка ткнул пальцем в скулу. - … родинка такая, с рисовое зёрнышко, да? И брови густые, почти в одну, да?
        У него даже руки задрожали.
        Получилось!
        - Да погоди! - отстранился от трясшего за плечи Пьера, - погоди…
        Зажмурился, поморгал.
        Уставился в чашу с водой, с усердием, со страстным желанием увидеть снова…
        Ничего.
        Но заломило в висках, и отчего-то дрожь в руках усилилась, а свет от свечей, и без того тусклый, вдруг стал меркнуть… Потом в пальцы ткнулось что-то твёрдое, на ощупь - дерево… и стало легче.
        Распятье. Невеликое, с ладонь величиной - такое здесь вешали на стены. Но исходила от него немеренная Сила. Что сразу привела в чувство неофита, испытавшего первое в жизни магическое истощение.
        - Погодь, друг, - сказал он растеряно Пьеру. - Мне, кажись, того… дух надо перевести. Сам не пойму, как это вышло.
        Нашёл в себе силы вернуть кипарисовый крест и покачать головой.
        - Прости. Я и увидел-то её мельком. Только лицо, а где она - ничего не успел разглядеть.
        Пьер разочарованно отшатнулся.
        Но тотчас в глазах мелькнула сумасшедшая радость
        - Живая! Ведь живая, да? Скажи только!
        - Да вроде бы… Точно! - с уверенностью кивнул Назар. - Только и впрямь худа. И серая прям какая-то. То ли темно вокруг, то ли бледная… Прости, не разглядел.
        Он опять схватился за голову.
        Пьер кинул на него тоскливый взгляд. С трудом заставил себя сказать:
        - Ничего. Главное - получилось. А что един раз удалось - повторить можно. Ты пока отдохни, брат, а потом, как силы вернутся, попробуешь ещё, да?
        - Попробую! - твёрдо сказал Назар. - Я, кажись, запомнил кое-что. Вдругорядь легче пойдёт.
        ***
        Просторный, заставленный шкафами с книгами, кабинет Председателя трибунала Инквизиции ничем не выдавал страшного титула своего хозяина. Мягко, даже как-то трепетно танцевали в камине языки пламени, бросая отблески на лица двоих, устроившихся напротив в удобных креслах, на отполированную солнцем и временем лозу, оплетающую массивную бутыль, на тёмное стекло; играли в бокалах, на треть наполненных душистым терпковатым вином, в бусинах чёток в руках гостя и на нагрудном кресте хозяина…
        - Сама мысль свести слышащего и видящего не нова, брат. Но, насколько мне известно, полноценного обмена дарами ещё не наблюдалось. И всё же ты решился на очередной эксперимент?
        Могучие плечи собеседника затряслись от добродушного смеха.
        - Полно, брат, какой эксперимент? Желание подтолкнуть развивающийся дар одного - и помочь другому, не более. А ежели при этом два юных дарования поделятся способностями - хвала Всевышнему и провидению, что сводит людей вместе, и в местах, столь странных, как это.
        - Ежели… - скептически отозвался первый, потерев щетинистый подбородок. - Но мне отчего-то слышится уверенность в твоём голосе, брат Тук. Словно ты отгораживаешься этим словом из одного опасения сглазить.
        - Полно, брат Дитрих, я не суеверен. Просто допускаю определённый процент неудач в каждом опыте.
        - Но этот ты заранее видишь успешным?
        Брат Тук кивнул. С удовольствием пригубил старого Эстрейского, растёр на языке, насладился букетом…
        - Есть у меня кое-какие мыслишки по этому поводу. Иной раз излишнее усердие не идёт на пользу, брат мой. Хотя, возможно, это всего лишь мои досужие домыслы… - Отставил бокал. - Но вот тебе факты: в предыдущих попытках обмена или возможного дележа способностей для проведения ритуалов приглашались весьма одарённые слышащие и видящие, так?
        - Разумеется. - Дитрих настороженно кивнул.
        - А почему?
        - Ты не хуже моего знаешь причину. Даже в самых успешных попытках удавалось перенести от одного к другому лишь часть чуждой магии, какую-то кроху. И потому де-факто считается, что чем больше целое, тем большую долю от него удастся передать.
        Брат Тук наставительно приподнял палец.
        - Вот оно. Вы брали лучших и развитых. А разве не учит нас Фома Аквинский, что Дар подобен древу? Он проклёвывается медленно, неохотно, протягивает, подобно плющу или винограду, усики в поисках опоры… оттого-то мы и видим его первые проблески. А уж потом…
        - Да-да, помню. Вырастает в крепкое несокрушимое древо. И что же?
        - Иначе говоря - набирает силу и мощь, но теряет гибкость. Потянуться к чему-то уже не может. Вот я и решил: сведу-ка я вместе двух таких… плющей, двух отроков. То, что один чуть старше, неважно - разумом, как я убедился, он так же юн и чист, как и Назар. Подтолкну их к тому, чтобы потрудились вместе. Один - жаждет отыскать невесту, другой, добрый и сострадательный, не менее сильно пожелает ему помочь, я не сомневаюсь. К тому же, юноши весьма схожи по душевным качествам и неизбежно подружатся, а настоящая дружба творит чудеса, ты сам это помнишь, брат Дитрих.
        Улыбка, озарившая лик сухопарого инквизитора, была мимолётна, но подтвердила: да, помнит.
        - Уверен? - только и спросил он.
        - А чем мы, собственно, рискуем? Не получится - каждый останется при своём Даре, безусловно, полезном. Получится - что ж, весьма вероятно, что у нас будет два уникальных мага. А попутно, я надеюсь, они всё же приведут нас к убежищу Чёрного.
        - Думаешь, он караулит эту Мари?
        - Во всяком случае, держит неподалёку от себя. К сожалению, чтобы не вспугнуть его, придётся временно оставить отроков без прикрытия. Рано или поздно они всё же сбегут из этих стен. Думаю, что времени у нас не так уж много, но кое-каким навыкам защиты я своего ученика успею обучить. А заодно снабдить парочкой артефактов.
        - Сколько у нас дней?
        - Если у отрока сегодня был первый хороший проблеск… - Брат Тук задумался. - Два-три дня - и он, полагаю, сможет увидеть Мари чётко и ясно. Ещё столько же - и, возможно, услышит мысли, которые помогут ему определить, где она. А при соединении его дара со слышащим всё решится раньше.
        Брат Дитрих откинулся на спинку кресла.
        - Теперь я понял, отчего ты настоял на их полной изоляции…
        - Совершенно верно. Надеясь только на себя, думая, что они одни, юноши задействуют все свои силы. Полагаю, с Божьей помощью их ждёт успех.
        - Хм. - Сухие пальцы побарабанили по подлокотнику. - Вот только эта Мари…
        - А что - Мари? Даст Бог - успеем. Если жива до сих пор - значит, она нужна похитителям, и те, поелику возможно, поддерживают её силы. Подозреваю, они ждут, когда выдохнется благословение Бенедикта с обручального кольца, не позволяющее Чёрному к ней прикоснуться. А им для чего-то очень нужна её кровь, кровь невинной девушки. В Лютеции, конечно, кроме неё, непорочных созданий ещё много, но, благодаря Инквизиции и светским властям, они под защитой Святого Благословения, нежить и её служители к ним не подступятся. Вот уж и впрямь, не было бы счастья, да несчастье помогло… Храмы переполнены девицами, желающими получить охранное благословение. А также матерями с младенцами.
        - Жить хочется всем, - лаконично отозвался отец Дитрих.
        На какое-то время в кабинете воцарилось молчание, оживляемое лишь потрескиванием поленьев в очаге. Пока, наконец, старший собеседник не прервал его.
        - Так ты говорил - наша гостья приняла крещение? Отрадно. Не оно ли помогло ей в схватке с химерой?
        - Отчасти и оно. Однако, брат Дитрих, видел бы ты её кинжал! Право, я не поверил своим глазам. Меч Милосердия в миниатюре, вот что это такое. Даже на кончике - воспроизведён характерный надлом. Да ещё он усыпан изумрудами, словно скипетр… Похоже, Ирис Рыжекудрая сама не подозревает, что за сокровище держит в ножнах на сапожке. А вот её покойный муж, думается, прекрасно знал цену своему подарку, равно и тому, что тот защитит его любимицу не только от людей. Мудрейший человек, светлая ему память.
        - Светлая, - отозвался Дитрих.
        Два кубка отсалютовали, воздавая славу ушедшему в мир иной мудрецу.
        …А в своей келье Пьер, задремавший было, вздрогнул и открыл глаза.
        Потому что вновь услышал дорогой голосок.
        «Пьер, миленький, спаси меня, пожалуйста! Я так его боюсь…»
        ГЛАВА 1
        В город, помнивший три великих королевских династии - Меровингов, Каролингов, Капетингов, и нынешнюю - Валуа; в город, сумевший объединить под своей рукой разрозненные крупные и мелкие провинции, грызущие между собой, в единое крепкое государство; в город ремесленников и аристократов, богачей и нищих, в пышные особняки и кишащие крысами и отребьем кварталы, в просторные храмы, шпилями колоколен задевающими небо, в молельни протестантов и дома иудеев, в жилища верноподданных короля и иноземные посольства - входило утро. С майской свежестью, летней яркостью, одинаково щедро осыпая солнечными лучами и дворцовые парки, и скромные фиалки на узких подоконниках, разгоняя скрипучие и смазанные тележки уличных торговцев, лязгая ножами в цирюльнях, пробиваясь сквозь плотно опущенные шторы к сомкнутым совсем недавно векам барышень и матрон, до полуночи читавшим или предававшимся грёзам, а то и телесным утехам… Утро.
        Город просыпался.
        Остров Сите, могучие холмы Монмартр, Сент-Женевьев и Монпарнас, казалось, выдыхали застоявшийся ночной воздух - и полной грудью втягивали рассветную свежесть.
        Улицы и улочки оживлялись, переговаривались, ругались, смеялись и пели на разные голоса.
        Открывались лавки и булочные, спешили за покупками хозяюшки с верными служанками. Выкрикивали хвалы своим товарам мальчишки-зазывалы. Цокали копыта передавшего дежурство ночного дозора. Менялы на своём мосту открывали окошки в закутках. Звонили в храмах, призывая к молитве. Перекрывая всех, гудели четыре колокола Нотр-Дама; пятый, подающий голос лишь в особо торжественных или тревожных случаях, помалкивал - и это тоже радовало…
        Но за стенами аббатства святой Гертруды Нивелльской царили тишь и умиротворение.
        Толстые стены и тенистый старый сад глушили звуки извне, а потому - тонкие и нежные колокольцы на местной звоннице пели радостно и весело - их некому было перебивать. Прикрыв глаза, опершись на настенный башенный зубец, Ирис наслаждалась покоем и умиротворением. Всё позади. Оказывается, даже в этом шумном и бестолковом городе можно быть счастливой…
        По сравнению с Константинополем, где улицы были широки, а дома знатных людей окружены иной раз не просто садами, но целыми парками - здесь было очень тесно. Конечно, и в городе Хромца вились узкие улочки и переулки, толпились, наползая один на другой, хижины ремесленников и бедняков, и гвалт царил повсюду, особенно на рынках. Но таких высоких домов, в четыре-пять этажей, каждый из которых нависал над предыдущим и закрывал солнце, не строили. И не селились прямо на мостах. Не разводили грязь…
        Ирис покачала головой, возражая самой себе. С Айлин-Лунноликой ей не раз приходилось бывать в квартале гончаров, и то, что дорога к нему проходима лишь в сухую погоду - она хорошо запомнила. Наверное, бедные люди везде живут одинаково. Роскошь и чистота - лишь в центрах городов, возле дворцов правителей и знатных людей, а чем ближе к окраинам - тем больше необустроенности.
        Поэтому… Сказать, что Лютеция хуже Османской столицы - погрешить против истины. Да, в чём-то хуже. Первое, что бросается в глаза - множество нищих и попрошаек, и не только у храмов. В Константинополе неимущим помогали общины и медресе; даже валиде, мать сиятельного султана, строила больницы и бани, выделяла средства для помощи беднякам и вдовам. А потому - в лохмотьях здесь ходили разве что странствующие дервиши, а любой нуждающийся мог обратиться за помощью к имаму или кади. Здесь же - то ли обездоленные сбежались со всей Франкии, то ли желающих помочь было слишком мало, или же они не справлялись…
        Зато во всей Франкии женщины ходили с открытыми лицами. И никто не вывихивал шеи, смотря им вслед, не отпускал язвительных словечек - да просто не обращал внимания. Они свободно заходили в лавки и на рынки, в храмы и на ярмарки, присутствовали на судебных заседаниях, путешествовали, некоторые даже - страшно сказать! - играли в те-ат-ре, обнимая и целуя мужчин-актёров у всех на глазах, если это требовалось по роли. И даже в числе преподавателей Университета была женщина, читающая лекции по акушерскому делу. Вот что удивительно.
        А вот с чистотой всё-таки было хуже. И хвала Аллаху… и Всевышнему, конечно, который вовремя надоумил герцога Эстрейского перенять некоторые восточные обычаи, такие, как частое омовение, и даже провести в Эстре настоящий водопровод, по образцу римского. Его величество Генрих не смог пройти мимо подобного вызова, и тоже взялся за обустройство столицы. Говорят, лет десять тому назад здесь по улицам бродили коровы и свиньи, а во время дождя некоторые узкие проулки настолько утопали в грязи, что становились непроходимыми. А уж вонь-то стояла!
        Конечно, здесь народу больше, чем в Эстре…
        Но вот в чём Его величество успел раньше герцога - это в обустройстве целой системы ливневых стоков. Вроде бы мелочь, недостойная внимания монарха, как и упоминания на фоне его действительно великих свершений. Но при введении сети дренажных канав, да ещё прикрытых для безопасности решётками, город стал самоочищаться после каждого ливня. И оздоравливаться, надо думать.
        Многое Ирис узнала ещё до приезда сюда, от эфенди. Но кое-что открывала на месте.
        Например, никто из собеседников Аслан-бея, с чьих слов он узнавал немало нового об иных странах, не упоминал о том, как одеваются франкские женщины. Естественно, для мужчин это не представляет интереса. А вот Ирис - с удивлением наблюдала разницу в пышных платьях знатных дам - и простых нарядах прислуги и низших сословий. В Османии все одевались однотипно: и бедняк, и султан носили кафтаны, только один - попроще, а другой - с богатой отделкой, за цветной камушек с которой можно было купить порой всё имущество бедняка… Но во Франкии, а ещё и в Бриттании, как рассказывали, на одежду был введён жёсткий регламент по сословиям: разрешались лишь определённые цвета, ткани, число и вид украшений - дабы можно было с первого взгляда отличить дворянина от купца, крестьянина от торговца, белую кость от чёрной.
        Однако больше всего поразили её монашеские одеяния. Не мужские - ибо походная сутана брата Тука, подпоясанная вервием, хоть и была скромна, но удивления не вызывала. Но вот те, в которые облачались сёстры здешнего монастыря так напоминали известные Ирис никабы! Подрясник - чёрное платье, наглухо закрывающее тело до самого подбородка, ряса, накидываемая поверх, мантия, прикрывающая голову наподобие чаршафа или хиджаба - всё это надёжно скрывало женщину от нескромных взоров, отгораживало от мира. Лицо, хоть и остававшееся открытым, можно было спрятать под низким капюшоном.
        Но, разумеется, никто из монахинь не сурьмил глаза и брови, не оттенял чудесные родинки и не пользовался краской для губ. И, конечно, не носил прекрасных налобных украшений, брошей, ожерелий и звонких браслетов. Здесь это считалось постыдным, греховным, соблазняющим.
        И воистину странно именовали себя эти женщины и девушки - «Христовы невесты»… Странно, но достойно уважения.
        А ещё - они проводили время не только в постах, молитвах и ночных бдениях, но и в служении людям. При монастыре действовала больница для бедных, куда порой не стеснялись заглянуть и обеспеченные люди - не экономии ради, ибо, в самом деле, хорошие докторусы обходились семье весьма дорого; но, порой, привозя сюда на излечение старых больных слуг, которыми дорожили. Тут было целое крыло для одиноких и беспомощных, разбитых немощами и параличом, и сёстры-гертрудианки заботливо ухаживали за ними, подавая пример бескорыстной и чистой любви, терпения, милосердия и кротости.
        Среди них было несколько, умеющих даже оперировать, и не удивительно, что иногда обитель посещал сам Амбруаз Парре, первый скальпель Франкии, не только помогавший сёстрам, но и порой приезжающий за советом и консультацией.
        Именно сюда брат Тук посоветовал привезти няню Мэг. Ведь отказ от официального визита ко двору грозил обернуться крупнейшим политическим и дипломатическим скандалом, а потому - возвращение в Лютецию виделось неизбежным. Так пусть названая матушка поедет вместе с приёмной дочерью. Будет жить совсем рядом, видеться каждый день, знать, что родное дитя в безопасности… а заодно и пребывать под неусыпной заботой лучших в Лютеции целительниц.
        Тем более что на сей раз гостья намного сократит путь и избежит дорожной тряски, отправившись через Старый портал,
        Сколько событий случилось с ней в последнее время!
        Нет, это хорошо, когда каждый день приносит что-то новое. Но Ирис, уставшая от впечатлений, уже истосковалась по спокойной размеренной жизни, в которой одно утро похоже на предыдущее, а дни пролетают бестревожно, легко, словно бабочки. Скорей бы вернуться!
        Вот передаст последние дары Сорбонне…
        Встретится с Джафаром и… увы, поговорит и объяснится…
        Посмотрит вместе с сёстрами, что можно сделать с ослепшими глазами некоей Наннет, как и обещала Филиппу де Камилле…
        …и домой.
        В свой последний приезд она даже избегала смотреть в окна, чтобы не видеть почерневшего пустыря, оставшегося вместо сада. Ещё до её прибытия работники, присланные герцогом, спилили и сожгли мёртвые остовы деревьев и высохшего кустарника. Они собирались и пни повыкорчёвывать, но Ирис, приехав, вовремя вмешалась и не позволила. Корни уходят на много футов под землю, и, кто знает, возможно, не пострадали так сильно, как надземная часть. Восстановить всегда легче, чем сажать заново. Она попробует поработать с тем, что осталось, но немного позже. Сейчас главное - здоровье Мэг.
        …Девушка погладила прохладную, ещё не успевшую нагреться от первых солнечных лучей, кладку стенного зубца. Почувствовав чей-то взгляд, скосила глаза вниз.
        Напротив, через дорогу, в тени, отбрасываемой больничным корпусом, замерла чья-то фигура в нелепом балахоне, бывшем, по всей вероятности, когда-то белым. Лицо человека скрывалось под капюшоном, но даже отсюда можно было заметить, что руки, сложенные на дорожном посохе, истончены и сухи, как у старика.
        Угрозы от него не исходило, лишь жадное, какое-то болезненное любопытство.
        Страждущий или паломник, определила для себя Ирис, но на всякий случай заступила за широкий зубец, заслонивший её полностью. Хорошо, что она одета, как послушница, и не привлекает ничьего внимания своей яркой шевелюрой, но всё же женщина на монастырской стене - это не слишком скромное зрелище. А отказать себе в привычных утренних прогулках не хочется. Она просто постоит здесь ещё немного, скрывшись от чужих глаз.
        Опустила веки, подставляя лицо рассветному солнцу, и ушла в воспоминания. Так быстро, так стремительно неслись события последних дней! Самое время - вспомнить, упорядочить, и определиться, какие отложить в копилку памяти, а с чем как-то жить дальше…
        ***
        …Там, в гостинице, ещё только уловив на щеке первый розовый отблеск, она вскинулась ото сна, страшно перепугавшись, что проспала и упустила драгоценное время. Но только зря волновалась. Фрида уже раскладывала на лавке мужские рубаху и штаны, жилет, какой-то короткий камзольчик, называемый здесь курткой, даже добыла откуда-то шляпу с широкой тульей. Судя по покрасневшим глазам, горничная или не спала, или вскочила куда раньше госпожи. На подоконнике, выдавая характер её ночных развлечений, вперемешку с ножницами и обрезками полотна валялись несколько катушек ниток, подушечка-сердечко со швейными иглами, клубочек тесёмки, разномастные пуговицы…
        …И сейчас, припоминая суету невыспавшейся служаночки, а также тени, залёгшие под глазами Филиппа де Камилле и крёстного Модильяни, Ирис с благодарностью думала, что ради её спокойного отдыха эти люди провели бессонную ночь, а им ещё предстоял такой нелёгкий день! Ведь впереди поджидала не неспешная ознакомительная прогулка, а быстрая напряжённая езда. Сколько же им придётся отмахать лье? И выдержит ли она столько времени в седле?
        Объяснение, что поедут они не назад, а, напротив, вперёд, как и собирались, в Лютецию - Ирис сперва встретила с негодованием. Но, взглянув на карту, предложенную Филиппом, и услышав о Старом Портале, неожиданно успокоилась. Одно встревожило: а как же её люди? Маршал сразу обозначил основную идею: передвигаться небольшой группой, как можно быстрее, и не привлекая внимания. Но при всём желании чернокожего великана Али невозможно было сделать незаметным. Это вам не из мальчишки сотворить арапчонка!
        Оказалось, и тут всё продумали.
        Помимо нежелания тащить за собой лишних спутников, замедляющих движение, маршал Винсент справедливо опасался, что охота или слежка за восточной гостьей со стороны неизвестного противника могут продолжиться. А потому - предложил не только оставить в Питивье Али, Фриду и Марка, который уж точно не протрусил бы до Эстре и за год, хоть на муле, хоть на ишаке; но и разыграть с помощью слуг целый спектакль под названием «Больная госпожа». Фрида, переодетая в платье Ирис, будет изображать из себя переутомившуюся от дорожных волнений и страхов османку, время от времени жалобно стеная, не выходя из комнаты и требуя оставить её в покое. Али, как обычно, будет стоять на посту у порога, и делать вид, что исполняет малейшую блажь хворой госпожи. Марк, якобы скрученный очередным прострелом, просто-напросто отлёживается, дожидаясь хозяина, который якобы непременно вернётся за ним, получив нагоняй от короля. Старый обиженный слуга всем и каждому будет вещать о несправедливости судьбы и о том, какие они квёлые, эти благородные дамы, и как из-за малейшего чиха или мигрени подводят важных господ под королевскую
немилость, ибо вряд ли гостья теперь успеет на празднование в столицу… Да ещё Филипп, задержавшись в Лютеции, добавит масла в огонь, проговорившись как бы невзначай о том, что его подопечная, увы, задерживается в пути.
        А чуть позже они уедут потихоньку, незаметно…
        Неискушённой в интригах и политических играх девушке всё это показалось чересчур сложным; но своему крёстному отцу она доверяла. Молочный брат герцога Эстрейского, его правая рука, благороднейший человек, по определению не мог предложить ей ничего плохого. И в который раз она возблагодарила судьбу за прекрасных людей, встретившихся на жизненном пути.
        Ей, привычной к восточным шароварам, не составило труда обжиться в мужском костюме, к тому же, за ночь усердно подогнанном искусной Фридой под фигурку хозяйки. Куда сложнее оказалось уговорить Али остаться. Подействовало лишь вмешательство того же маршала, пояснившего сурово, что своим присутствием нубиец рано или поздно выдаст госпожу возможным врагам с головой, что говорится; а вот, оставшись, напротив, поможет отвести от неё возможное новое покушение. «Трудно, но как солдат солдата я тебя понимаю», неожиданно сказал при этом Винсент Модильяни. «Самое тяжкое в бою - отсиживаться в резерве. Но кому-то надо это делать, чтобы в нужный момент влиться в бой со свежими силами. Терпи, Али. Это приказ». И, несмотря на то, что нубиец яростно сверкнул белками, показывая, что принимает распоряжения лишь от госпожи Ирис, он… смолчал. И остался.
        Хоть долго ещё та чувствовала затылком обиженный и возмущённый взгляд телохранителя…
        Лошадка ей досталась смирная и покладистая, всадницу чувствовала прекрасно, а потому они быстро приноровились друг к другу. Уже на ходу, в пути, пользуясь тем, что в поле, через которое пролегала дорога, на многие туазы вокруг невозможно было спрятаться ни соглядатаю, ни шпиону, маршал Винсент объявил о правилах поведения в пути. Правилах «игры», как он выразился.
        На людях - никаких особо дружеских или иных проявлений того, что они знакомы не первый день. Их группа - всего лишь случайные попутчики, объединившиеся по дороге в Лютецию ради собственной безопасности, да и чтобы скрасить дорожную скуку. На возможных остановках в придорожных трактирах каждый заказывает своё, чтобы не выделять старшего, ибо они - не группа, ещё раз напоминает, а каждый сам по себе: странствующий монах, дворянин-одиночка, дворянин с пажом. Пажу вести себя тихо и скромно, первым не заговаривать, если надо - отвести в конюшню лошадей, свою и хозяйскую. Перед тем, как подсесть к ним за стол, дождаться разрешения. Лишний раз рта не открывать! Ибо слишком уж нежный, даже для юноши, голос, может выдать…
        Это было настолько интересно и захватывающе, что на какое-то время тревога об оставленной в Эстре матушке Мэг приутихла. Да и благостный ночной сон, отдать ему должное, притупил страхи, отодвинул на задворки сознания. Обычно волнение тем сильнее, чем больше неизвестности, и усугубляется невозможностью что-либо сделать; а они уже в пути, и с каждой минутой всё ближе к Мэг. Хотя, если судить по расстоянию на карте, вроде бы отдаляются… Чудо-портал, спасительный переход между городами, поставленный когда-то Древними, выручит их, перенеся в Эстре за считанные мгновенья. Главное - до него добраться.
        До полудня они сделали две небольших остановки - размять ноги, дать небольшую передышку лошадям, а заодно по необходимости наведаться за придорожные кусты, выплачивая невольную дань природе, что уж тут поделать… Но когда солнце встало в зените, сияя и слепя, маршал Винсент на правах старшего объявил привал. Они как раз въехали в небольшую рощицу неподалёку от Фонтебло, до Лютеции оставалось несколько часов рыси, и, несмотря на возрастающее нетерпение Ирис, Модильяни довольно твёрдо осадил её.
        - В первую очередь отдых нужен животным, дорогая крестница. Хорошо, если до конца пути нам не встретятся неожиданности вроде засады; я рассчитываю, что мы успеем проскочить в Портал до того, как нас, возможно, случайно опознают. Предпочитаю переоценить противника, чем недооценить. И если нас будут поджидать - лучше, чтобы при этом наши кони не были загнаны. У вас час, господа, - обернулся к остальным. - Полноценный час всем на отдых.
        Как ни рвалась Ирис вперёд - благоразумие взяло верх.
        Да к тому же, мужчины, явно не думающие в дороге об удобствах и чистоте, не догадались бы, что большую салфетку, прикрывающую корзину, собранную в дорогу заботливым Марком, можно использовать, как скатерть, постелив на траву, и, уж тем более, что несложным нашёптыванием можно отогнать мурашей и прочих насекомых от заманчивого куска холста с разложенными на нём вкусным хлебом, сыром и варёными яйцами. Брат Тук одобрительно хмыкнул, глядя на хлопоты «пажа», лёгким мановением руки привлёк небольшое облачко, что послушно затенило рощицу, и отошёл к лошадям, ослабить подпруги, дабы и те перекусили.
        Как человек военный, верный своему слову, да ещё и привыкший не упускать ни малейшей возможности для сна впрок, Модильяни, наскоро подкрепившись, спокойно растянулся в тени ближайшей молодой ракиты и уснул, прикрыв лицо шляпой. Неподалёку прикорнулся и Филипп. Заметив, как тот устало прикрыл глаза, Ирис почувствовала угрызения совести. Эти мужчины не спали всю ночь, обеспечивая её безопасность…
        - Отдохни и ты, дочь моя.
        Брат Тук легко вогнал в землю посох, и от того разлетелись во все стороны почти невидимые глазу брызги.
        - Он покараулит и известит о возможном приближении чужаков. Брат Винсент знает мои методы, потому и не назначил караульного… Если тебе неспокойно - пройдись, да помолись, усмири мысли. А я пока прочту дневное правило, всем нам в помощь.
        Ирис не совсем поняла про «дневное правило», но благодарно кивнула. Это мужчины привыкли проводить, порой, сутки в седле, а у неё сейчас ныли и спина, и ноги… Если приляжешь по примеру остальных - подниматься потом будет ох как трудно. Лучше размяться.
        Она наполовину пересекла жиденькую рощицу, напилась из ключа, бившего неподалёку, послушала птиц… и пошла на нечто жёлтое, видневшееся впереди в просветах деревьев. Что-то яркое, обеспокоившее, вдруг разбередившее в душе старые страшные воспоминания.
        Вышла на цветущий луг и…
        … вскрикнув, опрометью бросилась назад.
        Не замечая, как задевают по лицу редкие ветви, чудом не натыкаясь на стволы деревьев, добежала до ручейка, и, не в силах более сдерживаться, опустилась на землю и горько заплакала.
        … Яркие жёлтые головки-венчики, головки-блюдечки, глазастые, пушистые, оставляющие следы от пыльцы на носу, щеках, пальцах, выглядывали из луговой травы и улыбались ей, как в тот страшный день, когда…
        Брат Тук, невесть откуда взявшийся, сидел рядом, гладил её по голове и тихо спрашивал:
        - Ну, что, что тебя так напугало, дитя?
        - Од-д-у… - шептала она, - о-о-дуван…
        И никак не могла одолеть это трудное слово. Потому что горло вновь затянула позабытая, казалось, петля страха.
        - А ну-ка, тише, - неожиданно сказал монах. Твёрдыми пальцами ухватил за подбородок, заставил на себя взглянуть. - Ну-ка… В глаза смотри, девочка!
        Слёзы на щеках Ирис высохли сами собой.
        От взгляда Тука исходили спокойствие, уверенность и… защита.
        - А это что такое? - Озабоченно хмурясь, он коснулся её шеи, кончиками пальцев провёл по ключицам, проглядывающим из ворота рубахи. В другое время этот жест возмутил бы девушку, но от пальцев монаха шло ощутимое покалывание, как от… рук эфенди, когда он учил свою джаным диагностировать.
        - А ведь здесь всё было чисто, уже давно, - пробормотал брат Тук. - Не волнуйся, дитя, и ничего не бойся. Кто-то издалека пытается прощупать и возродить твои страхи, но мы ему не позволим, не позволим…
        Давящая петля на горле разжалась под его взглядом.
        - Одуванчики, - в потрясении прошептала Ирис. Слава Аллаху и Всевышнему! Она уж думала - быть ей опять заикой…
        В смятении чувств она и не заметила, что перешла на османский.
        - Кара-хиндиба, - повторил за ней монах задумчиво. И свободно продолжил на том же наречии: - Чем же простые безобидные цветочки могли тебя так напугать? Или их образ тянет за собой другие воспоминания, страшные? Расскажи, дочь моя, не таи, дабы мы вырвали этот страх с корнем сразу, и никто больше не смог бы тебя им связать. Не из праздного любопытства, но твоей безопасности ради прошу.
        Перед глазами Ирис стоял залитый безжалостно ярким солнцем гаремный двор, заполонённый воинами Хромца и продажными янычарами, в ушах отзывался вопль Айше, только что потерявшей детей… Лязгало вынимаемое из ножен железо, и вот-вот голова султанши должна была свалиться с плеч, а она сама - медленно осесть и завалиться, орошая фонтанирующей кровью тельца своих сыновей, дочери… и племянницы, задушенной вместо Ирис.
        Она закрыла лицо ладонями.
        - Её приняли за меня, - сказала глухо. - Баязедовых отродий нельзя было оставлять в живых. А я вот… живу до сих пор. Почему Хромец меня не убил, когда узнал, кто я? Он ведь мог даже сам, сам…
        Как тогда, несколько лет спустя, расправился с предательницей Гюзем.
        - Темна вода в облацеях, и скрыты от простых смертных мысли властителей, - печально ответил монах. - Но мудрый рано или поздно сможет заглянуть в чужой разум и понять его пути. Поведай же мне всё, что можешь, дитя, и мы попробуем разгадать эту загадку вместе.
        ***
        …Чем-то этот старик в посеревшем от времени балахоне не понравился Ирис. Настолько, что она отвлеклась от воспоминаний и вгляделась в него пристальнее. Нечто знакомое чудилось в нервном, будто птичьем, движении головы, в судорожных подёргиваниях пальцев на навершии походного посоха… Будто она уже с ним встречалась. И не так давно.
        Что он здесь высматривает?
        Или кого?
        Девушка постаралась унять неясные подозрения. Возможно, это вовсе не шпион, и не неизвестный недруг, подсылающий похитителей, и не… О’Ши. Она похолодела. Но нет, нехорошо за глаза обвинять во всех грехах человека лишь из-за собственных страхов. Может, он знать не знает о рыжей фее, а пришёл сюда, чтобы попросить сестёр о помощи или проведать кого-то. Час пока ранний, все на молитве, обратиться за расспросами не к кому, вот он и высматривает хоть кого-нибудь…
        Но всё же она сошла с монастырской стены, стараясь не привлекать внимания, и снова порадовалась тому, что, поддавшись на уговоры аббатисы, носила здесь одеяние послушницы, не выделяясь среди остальных.
        Поскольку пора утренних молитвенных правил наступила, на широкой галере внутреннего двора, заливаемой солнцем, Ирис никого не встретила. Свернула в гостевое крыло, прошла по тёмному после яркого двора коридору в свою комнатку-келью, потянулась за чётками и молитвенником, приготовленным у молельного столика с распятьем… Виновато улыбнулась. Никак не получалось изгнать мирские мысли и сосредоточиться на духовном. А надо бы. Эфенди приучил её дорожить тихими утренними часами, словно самим небом дарованными для приведения мыслей в порядок, светлом настрое на труды грядущего дня…
        Тысячу раз оказался прав брат Тук, посоветовавший ей этот монастырь в качестве пристанища. Разумеется, он не знал об их размолвке с Филиппом, но ведь словно учуял, разгадал причину несогласия Ирис с планами своего проводника! Предложив договориться о лечении и постое с сёстрами-гертрудианками, монах тем самым решил весьма щекотливую проблему, вбившую клин между графом де Камилле и его подопечной. Останавливаться в его доме из-за тени, могущей упасть на доброе имя, Ирис не желала, прожитие же в гостинице граф счёл бы для себя оскорблением - а заодно и пренебрежением к выказанному им гостеприимству. Хвала миротворцу, всё решилось должным образом!
        Нашлось место даже для Али и Фриды. Нубиец, в прошлом превосходный мастер массажа, взялся обучать этой премудрости наиболее способных из сестёр-целительниц. Конечно, когда его госпожа появлялась в госпитале, он не отступал от неё не на шаг; а вот за монастырские стены вход ему, как мужчине, был запрещён, несмотря на то, что Ирис не спешила развеять миф о его положении евнуха. Хоть и было неловко перед сёстрами-монахинями… Тем не менее, аббатиса Констанция на робкий вопрос, можно ли телохранителю жить в келье рядом и нести службу у хозяйского порога, как велит долг охранника, тонко улыбнулась и ответила отказом. «Дочь моя, он, несмотря на свой невольничий недостаток, слишком мужественен. В его выдержке и добронравии я не сомневаюсь; за своих сестёр во Христе также могу поручиться. Но у нас здесь несколько послушниц и воспитанниц: не стоит искушать юные сердца. А соблазн для них будет велик, ох, велик…» И лукаво сверкнула глазами.
        Троюродная сестра Генриха Валуа, в прошлом графиня Ангулемская, удалившаяся от света, она хорошо знала в лицо Врага рода человеческого, как и многие его обличья, и, подобно опытному полководцу, ищущему не славы, но победы, берегла вверенные ей войска и не жалела сил и времени на укрепление кордонов. Противника-искусителя лучше вовсе не подпускать, чем потом выискивать и отлавливать в собственном лагере… Надо сказать, Ирис вздохнула с облегчением. В самом аббатстве ей ничего не грозило, ибо святейшими духовными лицами из Синода и Инквизиции монастырь был обнесён крепким магическим барьером, защищающим и от нечисти, и от человеков с возможными нечистыми помыслами; негодовал только Али, по чьей просьбе она и пыталась хлопотать. Но после того как трижды барьер отбросил и его самого, и запущенную в сад верёвку, и метательные отравленные иглы - успокоился.
        Бойкая же Фрида поначалу оказалась ни при делах, поскольку отличалась слишком уж непоседливым характером и то и дело смущала сестёр, отвлекая от послушаний, а для работы в госпитале не годилась. Она панически боялась крови, язв, пролежней - просто хлопалась в обморок, как чувствительная барышня, хоть с виду была девушкой крепкой… Надо отдать должное сёстрам-целительницам: они и не подумали поднимать «неженку» на смех. Известно ведь, что бывают от природы такие тонкие натуры, что при виде телесных повреждений чувствуют дурноту. Одна из них полгода потратила на то, чтобы преодолеть свой страх перед мёртвыми телами, а уж резать их для изучения внутреннего строения было для неё пыткой. Лишь с Божьей помощью да с поддержкой сестёр, да отпаивая себя отварами, сдерживающими рвотные позывы, кое-как справилась… Это к ней, к сестре Марии, наведывался иногда Амбруаз Парре, прославленный дядя «доктора Поля». И в скором времени он должен был прибыть, чтобы встретиться с Ирис - вернее сказать, с теми фолиантами и инструментами, которые покойный эфенди заготовил для передачи лично ему, «первому скальпелю»
Франкии.
        А Фрида - обрела себя на монастырской кухне, радуя обитателей аббатства превосходными десертами и супами, состряпанными по рецептам матушки Денизы, владычицы кухонь Гайярда.
        …Три дня прошло после приёма в Лувре, но Ирис казалось - целая вечность. Дни эти настолько были наполнены событиями, что казались бесконечны. Она знакомилась с сёстрами-монахинями, делилась знаниями с целительницами, ухаживала за больными, помогала садовницам. И даже после дневных молитв уделяла час-полтора вышивке Пелены со сценой Благовещения. Контуры рисунка для неё были прописаны самим Джоджи; благословлялись на работу с будущей святыней лишь самые достойные и искусные. Должно быть, поэтому гобелен получался красоты необыкновенной. А лик ангела, возвещавшего Марии благую весть, удивительнейшим образом напоминал прекрасную Марту Эстрейскую, которой, как многие поговаривали с благоговением, от бабушки, прославленной Жанны-девы, досталась ангельская кровь. Оттого-то, наверное, так и тянулись к ней люди, становясь чище и добрее…
        Ирис вздохнула. Откинула несколько жемчужин на чётках. Нет, молитва на ум не шла…
        Жемчуг посоветовал носить брат Тук. Этот прекрасный дар моря обладал удивительным свойством - подавлял чужое ментальное и гипнотическое воздействие. Если бы там, возле рощицы по дороге в Фонтебло, на ней не было нитки розового жемчуга на шее - страх от оживших под чьим-то враждебным воздействием мог причинить ей куда больше вреда, чем просто истерика. Она могла заметаться, пытаясь убежать, скрыться на лошади, обезуметь, выдать себя шпионам…
        Но обошлось.
        А ниточка воздействия тянулась от самой Лютеции. И была такой силы, что Тук с уверенностью сказал: их слухачи наверняка её засекли. Только, не знаючи, к кому та тянется, вряд ли сделали какой-то определённый вывод… Ничего, как только он проводит Ирис до Эстре - всё выяснит.
        И выяснил.
        К восточной гостье пытались дотянуться из Лувра.
        Поэтому ко двору её собирали, как на войну.
        Хорошо, что за день до визита в аббатство прибыли дорожные сундуки Ирис - с заготовленными для приёма туалетами. Но главную ценность представляли не платья, а подобранные для них драгоценности, состав и назначение которых были оговорены самим эфенди в особом списке, оставленном когда-то для своей джаным в Эстрейском банковском хранилище. Мудрый старец, возможно, и не рассчитывал, что его любимица будет встречаться с самим королём Франкии; но вот появление при скоплении народа, где друзей и доброжелателей может не оказаться, а всё больше любопытных и недругов - предусмотрел. Изумруды в налобных украшениях сдерживали воспринимающую способность Ирис, если поток враждебных эмоций превышал допустимый уровень и мог отозваться мучительной головной болью; письмена на золотых браслетах, имитирующие растительный орнамент, разрушали возможные проклятья; жемчужные серьги защищали от ментального давления, а кулон на груди препятствовал любой попытке оттянуть хоть толику фейской магии. Ибо на любом светском приёме могли оказаться нечистоплотные либо просто слишком любопытные маги…
        Весь этот набор драгоценностей, заставивший бы придворных ювелиров и дам позеленеть от зависти, был вдумчиво изучен братом Туком. И одобрен с удовольствием.
        А кое-что святой отец добавил от себя, прочитав какую-то особую молитву над нательным крестиком Ирис, полученном во время крещения.
        - Ты теперь под защитой не только монсеньора Бенедикта, дочь моя, но и Святой Инквизиции. Никто не посмеет обвинять тебя в запретном ведовстве или магии. Но всё же… если захочешь поработать над своими силами - согласуй с нами свои действия. Во избежание непредвиденных последствий. Твоя мощь возросла, нужно время, чтобы к ней приспособиться. Жаль, некого приставить тебе в наставники…
        … Оттого-то она и не решалась пробовать себя в чём-то новом, занимаясь пока тем, что хорошо умела: целительством и садоводством.
        Раскрыв молитвенник на закладке, Ирис машинально отщёлкнула ещё одну жемчужинку на чётках… и вдруг почувствовала, что вечно прохладный перламутр под её пальцами внезапно потеплел, будто ожил. Как тогда, в Лувре, стоило ей подойти к свите королевы Бесс.
        ***
        Раскрыв молитвенник на закладке, Ирис машинально отщёлкнула ещё одну жемчужинку на чётках… и вдруг почувствовала, что вечно прохладный перламутр под её пальцами внезапно потеплел, будто ожил. Как тогда, в Лувре, стоило ей подойти к свите королевы Бесс. Но в тот момент она не сразу поняла, отчего так нагрелись серьги: казалось, мочки ушей так и горят! Она лишь вежливо поклонилась трём вельможам и двум знатным дамам - кажется, фрейлинам, сказало что-то, по-восточному витиевато-вежливое, отвечающее этикету, и удалилась, благодаренье всем богам, поскольку беседовать не собиралась: это была лишь церемония официального представления королевской гостьи, ненаследной принцессы, как её теперь называли, представителям европейских посольств. И ни с кем, кроме бриттов, ей не было так тяжело и неуютно.
        А потом, уже в монастыре, распуская её косы, Фрида случайно задела за одну из серёг - и та вдруг зашуршала, осыпаясь перламутровой крошкой, оставляя голый скелетик золотых нитей, на которых прежде раскачивались белые перловицы. То же случилось и со второй.
        Вспомнив о гибели украшений, Ирис рассердилась.
        Не драгоценностей жалко! Вернее, как истиной дочери Евы, любившей всё красивое, ей до слёз было обидно, когда на глазах разрушилось дивное творение, созданное мастерами-ювелирами и самой природой. Но ещё горше, что погиб подарок эфенди, заботливо приготовленный когда-то для неё… На корабле, высыпая в бушующее море жертву Пойразу, девушка не колебалась: да, толика жалости заползла тогда в её сердце, но сапфиры и алмазы, золото и серебро пошли в уплату за спасённые жизни, и сам Аслан-бей, узнав о её поступке, одобрил бы его. Но серьги - его подарок, его память… попали под удар чей-то злой силы.
        Вот и теперь - некто нагло пытается на неё воздействовать.
        Какая уж тут молитва!
        Ирис даже скрипнула зубами от негодования.
        Сжала в кулачке горячие чётки.
        И решительно устремилась прочь, обратно по коридору, по галерее, навстречу колокольному звону и утру, к монастырским вратам…
        - Доброго дня, сестра Агата! - сдержанно поздоровалась с сонной привратницей. - Не могли бы вы…
        - Ох, в такую рань - и уже к болящим! - не дослушав, пробормотала пожилая монахиня, выкарабкиваясь из своего домика, как черепашка из панциря, и гремя ключами. - Что, или тяжёлый попался? Надумала с утра проверить? Иди, иди, детка… Да не к воротам - пойдём, я тебе малую калитку открою…
        …Старик в балахоне торчал всё там же, под окнами госпиталя, напряжённо всматриваясь в оконца-бойницы монастырской стены. Это от него исходила волна поиска, ментального прощупывания, Ирис почувствовала это сразу, помимо того, что чётки во вспотевшей от волнения ладони стали чуть ли не раскалёнными. И тогда она, можно сказать, с размаху опустила вокруг себя ментальный щит. Как учил её когда-то эфенди. Кокон. Броню.
        Правда, потом за этакую изоляцию придётся расплачиваться сутками магического бессилия - ибо тот, кто отсекает себя от подобного воровства, заодно блокирует и собственные каналы. Потому и используется эта техника нечасто. Зато всё твоё останется при тебе. А вот охотнику за дармовщиной придётся несладко.
        Поколебавшись, Ирис стянула капюшон послушницы, а за ним и платок. Огненно-рыжие кудри, не сдерживаемые более плотной тканью, вспыхнули костром - и осели на плечах, спине… Старик встрепенулся - и ринулся к ней. Но тотчас остановился, не пробежав и пяти шагов, словно от тычка в грудь. Это фея вскинула руку, преграждая к себе доступ.
        - Бран О’Ши, - резко сказала она. - Даже не приближайся.
        - Ты! Это всё-таки ты! И ты здесь…
        Она ожидала гнева, возмущения; но вместо этого старик расплылся в блаженной улыбке.
        - Я нашёл тебя…
        - Уходи. Я не желаю тебя видеть.
        Казалось, он не слышал ни слов, ни холодного тона, лишь упорно пытался шагнуть к ней - и всё не мог понять, что же ему мешает.
        - Почему я не могу…
        Казалось, его озарила внезапная догадка.
        - Это - ты?
        На лице его разлилось обиженно недоумение, как у ребёнка, которого незаслуженно наказали.
        - Ты - меня не подпускаешь? Меня? Единственного, кто у тебя остался из кровников? Дитя, так ведь у тебя больше нет никого родного на белом свете… Постой, а откуда ты знаешь, кто я? Кто тебе сказал?
        - Стой, где стоишь, Бран О’Ши, и не трать силы, - сурово ответила Ирис. - Мне безразлично, кто ты и зачем сюда пришёл. Я всё про тебя знаю. Ты проклял мою мать и отрёкся от неё. Ты едва не убил Мэг. Ты… - У неё едва не сорвался голос. - … погубил мой сад… Жадный и злобный старик! Убирайся. Нам не о чем разговаривать.
        Она и впрямь больше не желала тратить на него время. Всё, что ей хотелось - высказать в лицо своё презрение тому, кто когда-то оттолкнул несчастную Эйлин О’Рейли. Забери он её с собой, привези на родину - и, как знать, может, мать до сих пор жила бы счастливо, там, на Изумрудном острове, среди своих, и не только людей…
        Но в глазах старика сквозило безумие. А такому вряд ли что докажешь. Взывать к здравому смыслу и увещевать бесполезно, выслушивать, зачем он тратит время на её поиски - ни к чему, потому что она палец о палец не ударит для помощи ему, едва не сгубившему Мэгги.
        - Откуда ты знаешь… - словно не слыша, забормотал старик. И спохватился. - Ты нужна мне! Не хватает лишь магии феи, чтобы… Девчонка! Не смей мне дерзить!
        Спохватившись, он потряс посохом.
        И разогнул согбенную спину.
        Одеяние его засверкало ослепительной белизной. Голову оплёл венок из дубовых листьев. Вокруг посоха, вонзившегося остриём в булыжную мостовую, обвился и пустил почки побег плюща.
        Помолодевший лет на сорок, друид сверкнул грозными чёрными очами.
        - Ты должна пойти со мной. Как старший рода, как единственный кровник, приказываю тебе. Повинуйся!
        Внутри Ирис глухо заворочалась ранее неизведанная злоба. Усилием воли она заставила её замолчать. Эфенди не разрешал ей… А она лишь вчера перечитывала последнее наставление и хорошо помнит его заветы.
        Поэтому лишь отмахнулась от сотни жадных щупалец, не различимых человеческим глазом, но ей-то прекрасно видимых! Отростков древней магии, пытавшихся присосаться к её защитному кокону, но лишь бессильно соскальзывающих, как ужи со стеклянной поверхности.
        - У тебя нет власти надо мной, старик.
        Должно быть, по замыслу О’Ши она должна была почувствовать себя и впрямь девчонкой без роду-племени, которой оказывают благодеяние, протягивая руку помощи… Но словно целая жизнь, не дожитая прекрасной Эйлин, похищенной по воле друида-фанатика и лишённой судьбы, воли и родины, легла ей на плечи. Не дрогнув, она продолжала, глядя в упор, и с затаённым злорадством отмечая, как раскрываются от изумления чёрные глаза, тускнеют, взгляд их теряет силу…
        - Ты сам отлучил мою мать от рода, и ни на ней, ни на мне не осталось родовой метки, а потому - приказывать глупо. Ты мне никто.
        Каждое её слово, спокойное, взвешенное, прибивало старика будто камнем. И вскоре стало понятно, что вспышка магии не сдёрнула с него покров дряхлости, а лишь поддерживала иллюзию молодости, которая сползала теперь клочок за клочком.
        - …Госпожа!
        Слева от Ирис выросла чёрная тень. Али, как и полагается, занял свой пост, каким-то чутьём распознав, что ей требуется помощь.
        - Дед!
        Она не заметила, откуда он взялся, рослый молодой человек, стремительно выдернувший из мостовой посох, от которого уже летели во все стороны огненные искры, и перехватив руку старика, заломил тому за спину.
        - Дед, прекращай!
        Несмотря на драматизм сцены, голос его звучал спокойно.
        - Я же просил - без меня ничего не предпринимать!
        - Я её нашёл, а она посмела… Уйди, мальчишка! Она должна поехать с нами!
        - Что ты несёшь? Успокойся!
        Не сдержавшись, молодой человек рыкнул, и на какой-то миг Ирис и Али показалось, что он обрастает бурой медвежьей шерстью. Мгновенье - и всё пропало. Скорее всего, молодой маг успел обуздать оборот и взять себя в руки.
        - Уговори её! - бессильно пыхтел старик, пытаясь вырваться из железных… похоже - медвежьих объятий внука.
        - И не подумаю. Судя по тому, что я успел расслышать - мы не имеем на это никаких прав. Пойдём. Ты всё испортил сам.
        - Нет! Я не…
        Вздохнув, юноша ласково обнял деда за шею - и тот вдруг обмяк, словно из него разом вышибли дух. Внук осторожно подхватил его подмышки. Глянул на остолбеневшую рыжую фею…
        - Простите нас, ради наших и своих богов. Клянусь, я не хотел этого. Мы уедем. Простите, если можете.
        Закинул безвольную руку старика себе за шею - и повлёк прочь, подбадривая и заставляя передвигать еле шевелящиеся ноги…
        - Почти обездвижил, - негромко сказал Али и подставил задрожавшей от пережитого хозяйке локоть, опереться. - Точки Ци, Ю и Фань… Хорошее владение. Ты в порядке, госпожа?
        - Д-да… - с запинкой ответила Ирис. Но защиту снимать не торопилась.
        А ведь он и впрямь безумен, этот старик. И твердил, что он единственный родственник, словно напрочь забыл о внуке… Или юноша - приёмный? Нет, слишком много было в нём сходства со старым О’Ши…
        - Проводи меня до ворот, Али.
        И добавила, глядя вслед уходящим:
        - А потом догони их. Проследи. Я хотела бы встретиться с юношей, поговорить. Брат Тук говорил, что без его Мэг погибла бы. Значит, он не такой, как дед?
        - Ну да. Ходит за ним и чинит всё, что тот сломал, - скептически хмыкнул нубиец.
        Ирис поморщилась.
        - Али, не спеши осуждать. Ты хорошо разбираешься в людях; вот я и прошу: проследи. Понаблюдай. Он может оказаться хорошим человеком.
        - А если даже и нехорошим - тем более его нельзя упускать из виду… Хорошо, госпожа. Но только до моего прихода не выходи никуда, даже в лечебницу.
        - Обещаю, Али.
        Она поспешила к дверце в воротах… и не обратила внимания, как с каменного стенного зубца бесшумно сорвалась большая чёрная птица чуть крупнее ворона. Зато Али за её спиной отреагировал мгновенно. Сторонний наблюдатель уловил бы разве что смазанное движение, но через секунду птица дёрнулась в полёте и, кувыркаясь, теряя перья, рухнула на госпитальный двор.
        Отследив направление медленно удаляющихся деда и внука, опытный охранник решил, что догнать их не составит труда, а потому - сперва задержался, дабы вытащить из птичьей шеи серебряную стрелку.
        Ещё в Константинополе, обучаясь в гильдии телохранителей, он не раз слышал, что особо могущественными магами для слежки могут посылаться птицы и мелкие звери. А потому не удивился, заметив на жёлтой когтистой лапе, уже неподвижной, стальное кольцо с дужкой для пристёгивания цепочки…
        ***
        Она сняла защиту, лишь оказавшись в келье. А затем долго и придирчиво осматривала чётки, стараясь унять запоздавшую панику и слабость от магического отката.
        Остывший жемчуг слегка потускнел, но даже не потрескался.
        Значит, её догадка верна…
        В старике О’Ши она почуяла магию ещё на расстоянии. Магию, родственную своей, повелевающей растениями. Вот только оказалось её у друида не слишком много, и поддерживалась она иной, её собственной, вытянутой, скорее всего, из погибшего сада. Оттого-то и не удалось ему проломить щит: магия феи отказалась идти против настоящей хозяйки.
        А собственных сил старика не хватило…
        Значит, в Лувре на неё пытался надавить ментально кто-то другой, куда сильнее. Да и не удивительно: чтобы дотянуться до неё за несколько лье от Лютеции, нужны были недюжинные магические резервы, или помощь артефактов-накопителей, но они не всякому подвластны. О’Ши всего лишь растерявший разум фанатик, непонятно от кого прознавший о фее и примчавшийся сюда с Изумрудного острова. Размахивается широко, а ударить уже не может, был, да вышел… Но ведь кто-то надоумил его явиться за ней в Лютецию?
        Теперь она вспомнила: совсем не случайно он показался ей знакомым. Именно его она видела в Марсельском порту, рядом с тем молодым человеком, с внуком, синеглазым, поддержавшим её открытой искренней улыбкой. Ах, хоть бы интуиция не подвела, и этот юноша и впрямь оказался бы славным и добрым! Тогда… у неё был бы брат. Что ни говори, а в одном был прав старик, пытаясь по-своему её приманить: родная кровь есть родная…
        Но как бы то ни было - ошибка может дорого обойтись. Надо дождаться вестей от Али.
        И думать, думать…
        Значит, фея нужна ещё кому-то. Тому, кто пытался дважды её похитить - на постоялом дворе в Роане и в лесу, натравив наёмников. Да ещё и оставив крылатого наблюдателя, погибшего потом от её кинжала… Тому, кто пытался спугнуть её, как куропатку, заставив выпрыгнуть из высокой травы прямо под ноги охотничьим псам. Тому, кто, возможно, решив подстраховаться и достать её не так, но эдак, узнал о ней всё, что можно, разыскал О’Ши и подсказал ему, где можно встретить ту, что поможет осуществлению мечты всей его жизни… О, эфенди занимался с ней не только науками и языками, он ещё рассказывал ей об интригах и заговорах, о сложных многоходовых партиях, разыгрываемых на досках королей и султанов, их тайных служб, визирей и министров… Со стороны можно было порой восхититься хитросплетениям замыслов… но Ирис никогда не думала, что сама однажды угодит в подобную паутину.
        И, распалённая подозрениями, подумала даже: а не мог ли тот самый пиратский корабль, с которого чудом спаслась Аннет, изменить курс, будучи уже на подступах к Бриттании, и развернуться в Средиземноморье прямёхонько на поиски её, как раз отплывающей из Османии? Не случайно все нити ведут в Лувр, а там сейчас гостит королева со своей свитой. Недаром про бриттов поговаривают, что они обожают таскать каштаны из огня чужими руками.
        Захлопали, застучали снаружи двери келий, послышались тихие голоса. Час молитв закончился. Сёстры-монахини расходились по своим послушаниям, не подозревая даже, какая нешуточная битва разгорелась недавно совсем рядом, за монастырской стеной. И слава Богу, что не знали, что сестра Агата по-прежнему подрёмывала в сторожке. Когда разбираются меж собой маги - лучше, чтобы люди держались подальше. Это у брата Тука святость подкреплена боевыми умениями; он - Воин господень, из таких раньше набирались паладины. А что смогли бы милосердные сёстры, решив за неё вступиться? Нет, всё же хорошо, что все в это время молились.
        Но снова в сердце заползает страх, как тогда, в роще…
        …Это сейчас она знает, что ужас, захлестнувший её волной при виде безобидного луга, был напущен злой волей извне. А тогда ей было не до рассуждений, хотелось бежать, куда глаза глядят, спрятаться; да хоть в землю зарыться! Если бы не Тук, вовремя её перехвативший - она давно бы мчалась по дороге… да сама не знает, куда, лишь бы как можно дальше.
        - Расскажи. Расскажи, дочь моя… - тихо твердил он, гладя её по голове. - Легче будет, как выговоришься…
        Странно, но в тот момент ей показалось, что это сам мудрый эфенди её утешает. Должно быть, потому она даже не заметила, как выложила ему всё - сперва сбивчиво, потом, приходя в себя, более внятно, но всё же торопясь излить то, что, оказывается, столько лет копилось в самом потаённом уголке души, о чём она ни разу ни говорила; няня Мэг и без того всё знала, Аслан-бей тоже, а больше не с кем было, да и не вспоминалось… Слова так и лились из неё потоком, но главное - она ни разу больше не запнулась, хвала Аллаху и Всевышнему, а то ведь успела порядком напугаться, что проклятое косноязычье вернулось.
        И снова она видела гаремный двор, и падающее тело Айше, и ручку маленького братца, недвижимую, со сведёнными пальчиками и посиневшими ногтями и с подаренным маленькой Ирис совсем недавно браслетом из ракушек. Опять суровые воины - уже не продажные янычары, выдавшие Баязеда, а личная гвардия Хромца - выстраивались в ряд, и отчётливо слышались приближающиеся шаги нового Владыки. Императора. Великого Султана.
        «Баязедово отродье…»
        «Покажешь мне её через три года…»
        «Девственниц оставьте, остальных утопить…»
        Потом мелькнуло лицо наложницы, решившей выдать Ирис - и пропало. Потом - унизительный осмотр суровой лекарицы…
        …и первая встреча с Аслан-беем. Вернее, она тогда думала, что первая, а он-то, оказывается, видел её ещё грудным младенцем. И Мэг узнал тотчас. Оттого и выхлопотал для них отдельную каморку, и только через несколько лет разрешил отселить девочку в общий гарем - когда подросла, окрепла и научилась защищаться.
        Сейчас, достаточно зная дорогого эфенди, Ирис поняла, что излечить её от заикания мудрый старец мог уже тогда. Но не стал. И намеренно давал ей лекарство, сдерживающее рост и развитие, чтобы не похорошела и не расцвела раньше времени, не привлекла бы внимания Тамерлана, не обнаружила бы магию, запрещённую в Серале. Он защищал её всегда. И даже сейчас оберегает в мудрых наставлениях…
        Это озарения снизошло на неё там же, у тихого ручья в рощице, где брат Тук выслушивал её откровения. Сошло, принеся с собой неожиданное спокойствие и волну нежности и благодарности к названому отцу.
        Слёзы высохли.
        Она помолчала - и уже спокойно дорассказала, как сложилась её и Мэг дальнейшая жизнь, как получилось, что она угодила к франкским послам - «подарком» от султана, даже, невольно засмеявшись, вспомнила, как массировала Бомарше пятки, а тот блаженно стонал, немного нарочито, чтобы тем, кто случайно или намеренно подслушивает за дверьми, казалось, что здесь царит разгул страстей…
        А потом, когда брат Тук спросил, каким же образом она всё же исцелилась - пришлось вспомнить и о казни Гюзем.
        - Какая страшная юность, дитя моё, - помолчав, сказал он. - Насколько я знаю, в нашем обществе о гаремах восточных царей сложилось представление, как о местах наслаждения, сладострастия и распутства, ведь редко кому приоткрывается некрасивая правда. А, в сущности, на Востоке, как и на Западе одно: чем ближе к короне, тем опаснее… Счастье, что рядом с тобой оказались два ангела-хранителя: твой будущий супруг - и твоя кормилица. Отняв родителей, Господь постарался не оставлять тебя одну в твоём страшном мирке.
        …Вот кому непременно нужно сообщить о старике О’Ши. Брат Тук, конечно, пожурит её за самовольство; но посоветует, как вести себя дальше.
        …Верная своему слову, она не выходила нынче в госпиталь. Но сёстры не пеняли ей за это: их гостья сегодня и сама-то выглядела больной. Не станешь же им объяснять, что таковы последствия защиты от поползновений одного чересчур уж настырного друида! Поэтому… Ирис отправилась поливать розы в монастырском саду. Отдыхать душой, укреплять ослабевшее тело и немного печалиться о своей потере в Эстре.
        Монотонный труд прекрасно отвлекал от грустных мыслей.
        В очередной раз вытянув не слишком тяжёлое ведро из колодца, она перехватила поудобнее дужку, отошла на несколько шагов…
        … и, вздрогнув от странного всплеска, обернулась.
        На широком каменном кольце, обрамляющем сруб, лежал свиток. Ирис могла поклясться, что совсем недавно его здесь не было.
        В колодезной глубине кто-то отчётливо хихикнул, плеснулся и… затих.
        Предвкушая что-то необычное, девушка оставила в покое ведро, шагнула вперёд… и, ещё не дойдя до послания, почувствовала лёгкий аромат амбры и сандала, исходящий от плотной бумаги. Сердце радостно трепыхнулось. Этот тонкий дух Востока напомнил о человеке, встречи с которым она ждала, боялась - и никак не могла устроить, потому что после её визита в Лувр маршал Винсент и брат Тук настоятельно просили её несколько дней не покидать пределов аббатства - иначе, разузнав о месте пребывания, сюда нагрянут любопытные, жаждущие своими глазами увидеть османскую ненаследную принцессу в монашеском одеянии. Сёстрам вряд ли понравится подобное столпотворение; но за несколько дней для Ирис подыщут достойное жильё, её собственное…
        Желанная встреча всё откладывалась и откладывалась.
        Но на таинственно появившемся свитке, так и просящемся в руки, пламенела алым сургучом печать капитана Джафара.
        «Богиня!» - начиналось оно…
        ГЛАВА 2
        «Я видел пред собой изысканный букет,
        Из роз и хризантем, что воспевал поэт
        Но что мне - красота придворных гурий пышных,
        Коль нежного цветка со мною рядом нет?
        Вот прелестью манит и нежностью пион,
        Магнолий аромат уносит в сладкий сон.
        Но мне милее всех один стыдливый ирис
        Что лишь вчера раскрыл пленительный бутон».
        Зардевшись, Ирис прервала чтение.
        - И… ещё несколько строф в том же духе.
        - А точнее? - покусывая губы от сдерживаемого смеха, но изо всех сил напуская серьёзность, спросила аббатиса Констанция.
        - Ещё пять. А всего семь: счастливое и гармоничное число, любимое поэтами и мистиками.
        - Нет, я имею в виду - там, дальше, в этих стихах всё лишь про цветы? Хризантемы, ландыши, и так далее? И совсем ничего - Боже упаси! - о возможном свидании?
        - Ничего, - убито отозвалась её гостья. И запунцовела ещё больше. - А почему - «Боже упаси»? Я бы всё равно не пошла… пока, - добавила задумчиво.
        - Потому что, дитя моё, любовная переписка в святых стенах - это… нехорошо. Да ещё доставленная столь необычным способом. Пусть, по твоим словам, никто и не видел появления письма, но отчего-то нынче к сестре Изольде набралась целая дюжина желающих поухаживать за её розами и земляникой, хоть обычно являются добровольно две-три послушницы. И все поголовно норовят сегодня зачерпнуть воды из старого колодца. Я бы приказала установить на нём крышку, да приколотить намертво, - аббатиса лукаво заулыбалась, - но вот беда: второй расположен слишком далеко от сада, и придётся носить воду с самой кухни…
        Она, наконец, рассмеялась, заметив неподдельное огорчение на личике Ирис.
        - Не беда, с русалкой я поговорю. Чему ты удивляешься? Мы с ней уже с десяток лет добрые подруги; просто остальным об этом знать не следует. Она, как и я, порой изнывает от скуки и любит поболтать. Знаешь, жизнь у нас так однообразна… Да, конечно, мы делаем много добрых и хороших дел, неустанно молимся за короля и наших ближних, но так иногда не хватает глотка свежего воздуха! Ведь за этими стенами, - Констанция повела рукой, - не только соблазны и грехи, там ещё и мир, кипучий, полный событий, порой радостных и величественных, полезных для нашего государства, для малых и великих… Должно быть, во мне всё ещё говорит любовь к той жизни, что вела когда-то Камилла Ангулемская, обожавшая балы, путешествия и новости. Вот только после смерти супруга всё это для меня погасло. Показалось ненужным и бессмысленным. А здесь я, как ни странно, ожила… Думаю, ты меня понимаешь.
        Печально улыбнувшись, она осторожно сняла новенькие очки - подарок самого папы Аврелия, изготовленный по его заказу лучшими венецианскими ювелирами, и привычным жестом потёрла переносицу, на которой остался след от дужки.
        - Никак не привыкну…
        - Матушка, да зачем они вам? - с детской непосредственностью ляпнула Ирис. - Это ведь обычные стёкла, да?
        - Молчи, егоза!
        Ничуть не осердившись, аббатиса погрозила пальцем:
        - Это для большей весомости. Сама подумай: чем старше настоятельница, тем больше к ней доверия. И послушания. Меня назначили сюда в двадцать пять; а некоторым здешним сёстрам было в два-три раза больше; каково-то им подчиняться пигалице, с их точки зрения - девчонке, да ещё бывшей графине? Одно спасало - родство с Его Величеством. Не смели перечить. Но пришлось доказывать, особенно кое-кому, метившему на это место, что и духовным подвижничеством, и разумным управлением я на сей пост подхожу. Но и солидности себе добавлять. Хоть молодость, к сожалению, недостаток преходящий…
        Она чуть разогнула золотые дужки, скреплённые особым винтом, и, водрузив обратно, добавила с иронией:
        - Настоятельнице в очках прощается даже недостаток лет. Но вернёмся к теме повеселее. Ты не сказала, что там далее?
        - О!.. - Ирис опять зарделась. - Просто у меня не всегда получается переводить из одной стихотворной формы в другую: я пока с трудом подбираю рифмы на франкском наречии. В следующих строфах он сравнивает свой любимый цветок уже с драгоценными камнями и жемчугами…
        - И ты, разумеется, краше всех!
        - Не я, - не удержавшись, девушка хихикнула. - Цветочек. Затем рассказывает, как его обожают птицы…
        - Это всё чрезвычайно трогательно и мило, но что там насчёт встречи? Так-таки ничего?
        Девушка лишь скорбно поджала губы.
        Матушка Констанция хмыкнула.
        - Разумно. Если послание перехватят - не придерёшься: воспевал дивные красоты понравившегося цветка… а заодно и напомнил о своём существовании и своей страсти, причём в такой форме, что посторонний, хоть и владеющий османским наречием, не разглядит подтекст. Да твой воздыхатель умён, ничего не скажешь! Он тебе нравится?
        - Скорее да, чем нет, - в очередной раз вспыхнула Ирис.
        - Милое дитя, да ты скоро сгоришь от смущения. Не стесняйся; с кем тебе ещё говорить о своих чувствах, как не с духовной водительницей? Ведь твою названую матушку сейчас лучше не тревожить… И ты ему ответишь?
        «Милое дитя» лишь отрицательно качнуло головой.
        - Почему? Не хочешь? Или желаешь помучить, распалить молчанием?
        - Из уважения к этим стенам, - ответила Ирис просто. - И… матушка Констанция, мне так нужно услышать ваш совет!
        - Догадываюсь.
        Маленькая женщина, по сравнению с которой Ирис выглядела рослой, печально улыбнулась, на её миловидном личике заиграли ямочки. Что ей вспоминалось в этот момент? Юность? Первая влюблённость? А может, суровые увещевания духовника, стращавшего гееной огненной за необуздание плотских порывов, и совсем иные доверительные беседы с матерью, которая когда-то и на многое открыла ей глаза, и стоически сносила возмущение дочери, потерявшей голову сразу от троих молодых людей? Один из них грозился, будучи отвергнутым, утопиться, однако после отказа от дома через неделю посватался к другой титулованной глупышке, в отличие от некоторых - засидевшейся в невестах. Другой оказался обычным охотником за приданым, завязшим в долгах: на что-то надо было пускать пыль в глаза свету! Третий вообще не собирался жениться, а намекал на звание «сердечного друга и хранителя девичьих тайн», и даже был бит крепкой дубовой тростью папенькой-графом и ославлен на всю столицу… Не единожды юная Камилла добрым словом помянула советы мудрой матери. Возможно, потому-то сейчас, глядя на Ирис, она не смогла отделаться формальным
дружеским увещеванием. А самое главное - не смогла порицать.
        - В любви, как таковой, нет греха, - мягко сказала настоятельница. - Грешно - играться в неё, или, того пуще, топтать чужие чувства, причиняя другому страдания. Но как разобраться, любишь ли ты - или просто желаешь любить? Такая тонкая грань между этими состояниями души, что и зрелый человек не сразу разберётся, а уж юная девушка, неискушённая, неопытная - и подавно.
        Пристроившись на скамеечке возле её кресла, Ирис с обожанием взглянула на неё снизу вверх. Что-то было в матушке Констанции… притягательное, заставляющее улыбаться каждый раз, едва услышав её спокойный голос, увидев лучистые глаза. Она дружит с русалкой? Неудивительно. Женщины с такими глазами наверняка укрощали тигров и львов, выпущенных Нероном для растерзания христиан на аренах Колизея.
        Аббатиса ласково провела по пышным рыжим кудрям, не стесняемым послушнической накидкой.
        - Ты хороша, знатна, богата… Правда, титул у тебя странный - ненаследная принцесса. Но неважно: твоё золото, статус свободной вдовы и экзотичная красота заставили встрепенуться сердца многих: и восторженных юношей, и зрелых мужей. Скажу тебе без обиняков: охотников за приданым и за блестящей партией хватает как среди первых, так и среди вторых. Уже сейчас Лютеция бурлит от слухов и предположений: кого ты выберешь? Опасаюсь, что, едва твоё местоположение раскроется, нам придётся выдержать настоящую осаду. Ну, да ничего, справимся… Но ответь сама себе на первый вопрос, приходящий на ум: не является ли твой капитан таким же охотником за богатой вдовой?
        …Ты опустила голову, но я вижу, каким негодованием вспыхнули твои прелестные глаза. Разумеется, эти гнусные мысли не могли посетить твоего избранника… или пока лишь воздыхателя, ибо он, наверняка, сам и богат, и имеет вес в своём обществе. Вижу, что так. Но разве ему не лестно - получить в подарок от судьбы такую гурию, красавицу, из-за которой не жалко сломать копьё или меч на турнире и пролить несколько капель крови и бессчётные бутыли чернил? Скажи: как хорошо ты его знаешь? Ведаешь ли его характер, предпочтения? Жесток он или мягок? Как ведёт себя с низшими и с теми, кто выше него? Каков он с женщинами? И - не считай нас, франков, невеждами, нам известно, что в Османии нередки случаи, когда свободный и состоятельный мужчина имеет нескольких наложниц. Расстанется ли он с ними? Сочтёт ли нужным вообще обсуждать с тобой эту тему? А если нет - сочтёшь ли ты нужным вернуться в ту жизнь, от которой - не хочу сказать, что сбежала, но… Всё же это прошлое, дитя моё. Ты не только богата и красива - ты ещё и умна, и обладаешь пытливым умом, жаждой нового, любишь учиться; тебя не тяготит ни работа с
больными, ни беседы с нашими библиотекарями. Не потеряешь ли ты это всё, если вернёшься? Но главное…
        Она помолчала.
        - Твоя чудесная магия… Позволит ли твой супруг тебе ею заниматься?
        Ирис огорошенно сморгнула.
        - Но…
        Потёрла лоб.
        - Я как-то не задумывалась.
        Аббатиса покивала.
        - Разумеется, разумеется. Девушки в пору первых влюблённостей редко забегают мыслями в будущее, все их мечты ограничиваются думами о встречах, сладостных поцелуях и признаниях и, как апофеоз, их венчают грёзы о свадьбе. Ты не исключение, поскольку была отдана замуж рано, и на твою долю не досталось ни ухаживаний, ни обсуждений женихов с подругами, ни встреч, случайных или намеренных, на балах, охотах или карнавалах… Смотри, не попадись на крючок людских предубеждений! Некоторые мужчины ведут себя с вдовами, как с опытными женщинами, начинают тонкие игры, жонглируют словами и намёками, а ты по неискушённости своей можешь простодушно принимать всё за чистую монету… И угодить в ловушку.
        В окно кельи сердито забилась пчела, вынырнувшая из букета пионов и люпинов. Её отягощали обножки, гружёные розовой пыльцой, но толстенькое насекомое никак не могло найти выход, то и дело упрямо ударяясь в прозрачную преграду. Приподнявшись с кресла, настоятельница потянула створку окна и выпроводила незваную гостью. Да и застыла у проёма, вглядываясь во что-то, видимое ей одной. Аристократические пальчики с мозолями от письменного пера поглаживали простой кипарисовый нагрудный крест.
        - Не обиделась? - спросила, не поворачивая головы. - Я пойму.
        Ирис пригорюнилась. Уважение к настоятельнице боролось с желанием немедленно броситься на защиту капитана Джафара. Вот только одно её сдерживало: она сама не могла понять, начнёт ли защищать его искренне - либо только из чувства протеста.
        - А если я скажу, что он не… - осторожно начала она.
        Констанция обернулась, насмешливо приподняв бровь
        - Не таков? Очень может быть. Но я спрашиваю тебя, девушку рассудительную, обученную анализировать и делать выводы: почему ты так думаешь? Ты знаешь, отчего он до сих пор не женат? Я не такая уж затворница, и кое-что знаю об обычаях при чужих дворах: так вот, Тамерлан, как правило, предпочитает видеть среди своих военачальников людей, обременённых семьями. Не мне тебе пояснять, с какой целью…
        Да уж. Семья, оставленная в заложниках, пока её глава воюет в чужой стране, чрезвычайно способствовала укреплению верности к султану и отчизне. Потому-то, а не из старческой сентиментальности, как язвили злые, но не слишком умные языки, Солнцеликий предпочитал, чтобы его приближённые женились не сколько по расчёту, сколько по зову сердца, и порой великодушно разрешал совсем уж немыслимые мезальянсы, приводя в пример одного из своих предшественников, сделавшего первой фавориткой никому неизвестную банщицу… Любящие мужья и отцы - вот опора государства и моя, повторял Хромец.
        - А капитан Джафар до сих пор свободен, - продолжила аббатиса. - Отчего? Ему за тридцать, многие его сверстники обзавелись не по одному наследнику, а он всё медлит. Военная карьера? Возможно. Постоянные походы? Это делу не мешает: пока мужчина на войне, женщины занимаются домом и детьми. Но к чему я веду? Просто к тому, чтобы ты не торопилась. Не покупалась на уговоры, цветастые слова, на комплименты и заверения в любви. Поверь, его нынешнее послание - первая ласточка; совсем скоро за ним, как из рога изобилия, посыплются десятки писем от твоих новых обожателей, и все - с признаниями и просьбами о встречах. Полетят букеты, подарки, приглашения, предложения, угрозы покончить с собой… да-да, и такое встречается, но не воспринимай их серьёзно: кому и впрямь жизнь не мила, тот не трубит о том во всеуслышанье. Тебе просто придётся выдержать этот натиск. Возможно, увеличить охрану. Ну, и в самом деле, однажды выбрать мужа. Рано или поздно это нужно сделать.
        И запомни, дитя моё: где бы ты ни появилась - на тебя будут устремлены десятки, а то и сотни глаз, не всегда доброжелательных. Таков свет: добродетели он осмеивает, пороки же лицемерно осуждает; но только ленивый не пнёт падшего или падшую. Репутация женщины очень уязвима, помни это.
        - Я помню, - помедлив, отвечала Ирис. - Но так не хочется думать плохое о хорошем человеке!
        - Значит, надо встречаться. Разговаривать. И… доверять голосу сердца. Благодаренье Господу, у вдов есть выбор, в отличие от большинства юных дев, судьбу которых определяют родители. Но не будь слепой, дитя моё, и не позволяй плотским желаниям заглушить голос интуиции, если тот начнёт чувствовать неладное. Не торопись.
        Восточная гостья вновь опустила глаза.
        - У меня ещё целых три года…
        - Тем более, не надо терять ум от первого, кто попросил твоей руки. Знаешь, что мы сделаем? - Аббатиса склонила голову к плечу. - Научи-ка меня заваривать кофе, дитя Востока. Так, как это делают у вас, в Константинополе. Здесь, в Лютеции, мужчины присвоили себе эту привилегию, не допуская женщин в кофейни. Можно подумать, за чашкой кофе они обсуждают великие государственные дела! Да они там сплетничают часами! А чем мы хуже? Посидим, поговорим… и я постараюсь тебе рассказать о лучших и худших потомках Адама, что могут тебе повстречаться при дворе и в домах нашей славной столицы. Я ещё многое помню, а ещё больше порой слышу на подготовке девиц и матрон к исповеди…
        Ирис всплеснула руками - и помчалась в свою комнатку, за запасами душистых горьких зёрен. Довольно усмехнувшись, аббатиса извлекла из недр книжного шкафчика ручную мельничку, крошечную жаровню и баночку с ямайским жёлтым сахаром. Ох, грешница ты, Констанция, но чего не сделаешь ради наставления на путь истинный чистой души? А доверительный разговор иной раз куда полезнее стращаний и запугиваний…
        Подумав, один большой кусок сахара отложила в сторону. Завернула в батистовый платочек.
        Отнести потом Матильде, русалке, да спросить: как это она умудрилась передать свиток, не замочив его?
        ***
        - Аннет, да постой же, ради бога! Энни! Пого…
        Бац!
        Белая дверь с раззолоченными виноградными лозами захлопнулась перед самым носом короля, отрезав ему путь в покои маркизы де Клематис. Вот так. Будто не было воркований под луной, распугиваний первых соловьёв поцелуями и страстными стонами, будто не для них цвели жасмин с сиренью и распускались белые лилии в зеркальных прудах Нового парка… Поди, пойми, что творится в головке прекраснейшей из женщин? Вчера она растворяется в тебе, сегодня же - сбегает, рассерженная. А всё из-за чего?..
        - Никакая я вам не Энни, - довольно-таки грубо для маркизы огрызнулись из-за двери. - Подите прочь, сир! У меня уже поперёк горла ваши переговоры… «Весьма успешные!» - с горечью передразнила она. - Я не желаю вас видеть, вот. Ступайте - и женитесь хоть на сотне королев, а ко мне больше не подъезжайте. Нам с Анри и без вас хорошо.
        - Фу, маркиза, как это… пошло, - несколько растерянно отозвался Его Величество Генрих. - Я же не хотел ничего такого… Э-э… Не думал, что тебя это огорчит. Но ты же должна понимать: на карту поставлено будущее Франкии! И ради него всё же можно немного потерпе…
        Бац!
        Створка дрогнула от весомого удара с той стороны. Судя по характерному хлопку, сопровождённому звуком посыпавшихся осколков, что-то разбилось, причём запущенное в дверь крепкой, не по-женски сильной ручкой. Похоже, в Аннет бурлила-таки капитанская кровь, усмиряемая до сей поры благородным воспитанием и наставлениями сыновних гувернёров и учителей, и протестовать сейчас - лишь вызвать новый приступ возмущения.
        - Аннет, - примирительно начал Генрих.
        Бац!
        - Я только хотел ска…
        Бряк!
        - Послушай, это уже не шутки.
        Дзинь, бух…
        - В конце концов, неудобно перед герцогом… - рявкнул в сердцах. - Вот переедешь в Лувр - круши, сколько хочешь, но за мой счёт, пожалуйста. Пожалей фарфор, он не виноват.
        Наступила тишина.
        Генрих прямо-таки всей шкурой ощущал, как его любимая, гневно раздувая ноздри, взвешивает на руке очередное изделие чайнских или дрезденских мастеров… но, истинно по-королевски вернув самообладание, возвращает на каминную полку, энергично, с пристукиванием. И кидает в сторону многострадальной двери уже только сердитый взгляд.
        - Фарфор… - процедила с неописуемым сарказмом. - А у вас, кажется, неплохой опыт по части разборок с любовницами, сир; лихо это вы на слух определяете…
        - Аннет, мы, кажется, давно на «ты», - терпеливо напомнил король.
        - Нет, Ваше Величество.
        Бывшая капитанская дочка в ней уступила место маркизе.
        - Нет. Ни на «ты», и вообще… никак. Это даже хорошо, что вы вспомнили чёртовы переговоры. Вернули меня, так сказать, с небес на землю, вправили мозги, тысячу благодарностей, сир, и нижайший поклон. Лучше вам уйти.
        - Но, милая…
        Генрих вздохнул. Проклятая привычка - в кругу «своих» расслабляться и не просеивать сказанное - подвела. Надо же так было ляпнуть, не подумав, что чёртовы брачные переговоры скоро, наконец, завершатся ко всеобщему благоденствию… Ох, сейчас бы Пико прошёлся бы по поводу его деревенской простоты!
        - Не милая, - отчеканила Аннет, - не любимая, не цветочек. Маркиза де Клематис, напомню, сир. И… покончим со всем этим раз и навсегда, мы не дети, в конце концов.
        Его величество готов был поклясться, что голос прелестницы дрогнул.
        Он прислонился спиной к прохладному дереву, вжался затылком, чтобы хоть немного быть ближе к недосягаемой женщине. И если бы в тот момент в гостевом крыле Гайярда появился кто-то посторонний - наверное, испепелил бы взглядом, лишь бы не мешал.
        - Милая… - повторил настойчиво. - Ты не запретишь себя так называть, просто не сможешь. Пойми, я ведь не… У нас с тобой всё гораздо серьёзней. Я ведь не в фаворитки тебя зову.
        От сдавленного женского всхлипа у короля так и дрогнули колени. Обычно дамские слёзы его раздражали и выводили из себя, но сейчас - так и полоснули по сердцу, словно ножом. Прикрыв глаза, он вжался ладонями в полированную поверхность, чувствуя, как врезаются в лопатки прихотливые изгибы резьбы.
        Зашелестело платье.
        - Я… давно не девочка, верящая в добрые сказки, сир.
        Он затаил дыхание, стараясь унять бешено застучавшее сердце.
        - У нас нет будущего, Генрих.
        И такая безнадёжность была в её голосе, что перехватывало горло.
        - Нет…
        Она помолчала.
        - Лучше бы нам не встречаться вновь…
        Послышался тихий шорох. Король знал, чувствовал, что сейчас она так же, как он, прислонилась к двери, и разделяет их каких-то пара дюймов, неодолеваемых, но вместе с тем - целая бездна условностей, запретов, предрассудков… Даже сквозь преграды он чувствовал жар её тела. Узких изящных ладоней, замерших там, в двух дюймах напротив его ладоней.
        - После того, как мы расстались тогда… помнишь? Я не строила никаких планов, не мечтала, не надеялась: просто твёрдо глядела в будущее - будущее без тебя. Иного и быть не могло. Я была очень зла на тебя, когда узнала, что ты, из лучших побуждений, конечно, приказал лишить меня всего самого лучшего, что со мной осталось - памяти о тебе. А вот сейчас думаю - может, ты был тогда прав? Забыла бы, осталась с хорошим человеком, растила бы сына… Наверное, муж так и старался бы держать нас взаперти, подальше от Лютеции и двора, чтобы я никогда не задалась вопросом: а почему это Анри так похож на нашего короля? Да если бы и спросила - уверена, мне снова милосердно подчистили бы память… Теперь я понимаю, каково это: «Во многия знания - многия печали». Но это моя печаль, Генрих, и больше не смей её у меня отнимать. Может… если будет слишком больно - я сама пойду к менталистам.
        - Не смей, - глухо отозвался король. - Слышишь? Поздно. Я не могу этого допустить, ты слишком глубоко во мне засела. Ты - и сын. Аннет, прошу, просто подожди ещё немного. Не могу я сказать тебе всего сейчас, просто не могу! Потерпи.
        Её неровное дыхание заставляло сердце сжиматься от жалости.
        - Всё образуется. Обещаю.
        Шажки в конце коридора, ведущего в гостевые комнаты, заставили его вздрогнуть и открыть глаза.
        Замерев от неожиданности, на него смотрел маленький Анри, наполовину растерявший за эти дни «арапчонистый» окрас и теперь всё более походивший на маленького дофина Генриха с неофициального портрета.
        Много ли он услышал?
        Со дня их знакомства сын избегал его, а во время случайных встреч замыкался в себе, на вопросы отвечал коротко, но главное - отводил глаза. Сейчас же - их взгляды встретились.
        - Уходи, Анри.
        Голос Аннет прозвучал как-то надтреснуто. Казалось, ещё немного - и она сама лопнет и рассыплется фарфоровыми осколками, как ваза… Мальчик обиженно сморгнул. Но через мгновение на его личике отразилось понимание: мать обращалась не к нему! А к этому большому огорчённому мужчине, так похожему на него, странному, непонятному. Смотрящему при редких встречах с такой же тоской, как сейчас. Маленький Анри очень хорошо помнил обожаемого отца-маркиза и не собирался от него отказываться. Но этот, что стоял теперь перед ним, вжавшись в дверь, словно святой Себастьян, пронзённый стрелами - показался вдруг достойным сочувствия. В нём не было зла… как в тех, например, что их когда-то похитили, держали взаперти, обижали маму и везли куда-то по морю. А мать, хоть и сердилась на него, но как-то по-другому, больше с горечью.
        Он хорошо помнил её рассказ - о встрече с королём Франкии, которого она тогда знала как «господина Анри» и полюбила с первого взгляда; как они расстались, как потом благородный маркиз влюбился и предложил ей руку и сердце, и всю оставшуюся жизнь окружал их любовью и заботой… Умом понимал, а вот сердце всё никак не могло смириться, что добрый старый отец - не родной.
        Мамин рассказ он выслушал. Может, стоит всё-таки поговорить с тем, кто упорно пытается с ним подружиться? Послушать его? Побеседовать, как мужчина с мужчиной - так, бывало, говаривал бодрый маркиз де Клематис, беря его за руку и не выговаривая, но обсуждая очередную мальчишескую шалость, а потом объясняя, почему нехорошо выщипывать хвост павлину или подмешивать вино в поилки… Но время глупостей прошло, рассудил взрослый Анри, и пора принимать взрослые решения. Он не допустит, чтобы мама снова плакала. Придётся поговорить с этим так называемым отцом серьёзно, будь он там король-раскороль.
        Он приложил палец к губам - чтобы большой Анри помолчал и не выдал его присутствия, поскольку незачем женщинам знать о мужских переговорах. И махнул рукой, призывая следовать за собой. На цыпочках выскользнул за дверь, ведущую в холл, а оттуда - в сад.
        Поколебавшись, Генрих погладил нагревшееся под его ладонью дерево. Прошептал:
        - Я ещё вернусь, Энни. Даже думать забудь о менталистах, поняла? Я запрещаю.
        Несмотря на тишину, знал: она слышит.
        Сдержал вздох - и помчался за сыном.
        ***
        Он шёл за мальчиком, шагающим к садовой беседке, и тихо умилялся. Всему. Тому, как он по-взрослому тот заложил руки за спину, что придавало его маленькой фигурке ещё большей целеустремлённости; и его серьёзности, взрослой речи… Малышу семь с половиной, а он так рассудителен, выдержан и спокоен, хоть это и не мешает ему иногда срываться на шалости и выдумки, которым можно подивиться… Уже несколько раз король ловил себя на том, что отчаянно ревнует к покойному маркизу де Клематису: это ему, а не Генриху, довелось видеть, как рос, креп на глазах маленький Анри, как делал первые шаги… Это он дарил ему первую лошадку, торжественно вручал маленькую учебную шпажку с родовым гербом на эфесе, брал с собой на охоту, с гордостью представлял гостям: «Мой сын. Наследник…» И в то же время Его Величество испытывал огромную благодарность к старику, приставившему к ребёнку лучших учителей и воспитателей, достойных дофина. Несмотря на свою известную непоседливость и чудинку, не прошедшие с годами, маркиз отличался редким умом и проницательностью, и потому король не сомневался: де Клематис прекрасно знал, чьего
ребёнка он растит. А чистая и беззаветная любовь мальчика к его памяти говорит о многом.
        Они стояли друг против друга в небольшой беседке, оба - заложив руки за спину, сосредоточенные, серьёзные и удивительно похожие.
        - Итак, господин Анри, - прервал молчание король, - вы хотели со мной поговорить?
        - Совершенно верно, сир, - не теряя серьёзности, отвечал мальчик. - Обстоятельства вынуждают меня сделать вам предупреждение.
        Генрих заинтересованно приподнял бровь. Анри же нахмурился:
        - Как старший мужчина в семье… - начал он.
        На лице короля не дрогнул ни один мускул. Его величество прилагал все усилия, чтобы не расхохотаться.
        - … вынужден сообщить, что меня беспокоит то, что происходит между вами и моей матушкой. Мне это не нравится! - выпалил мальчик, на миг сорвавшись с официального тона. Но тотчас напустил на себя прежний суровый вид. - Я не возражал против ваших встреч, когда она им радовалась. Но, господин Анри…
        Король вздёрнул и вторую бровь. Надо же! Будь на месте его сына записной дуэлянт, задира и бретёр - даже он не сумел бы так ловко «забыть» о высочайшем монаршем титуле и как бы случайно назвать его условным именем, под которым он обычно путешествовал инкогнито.
        - … в последнее время после разговоров с вами она плачет. А это… дурно с вашей стороны - так её огорчать. Или женитесь на ней, как порядочный человек и дворянин, или объяснитесь и расстаньтесь по-хорошему. Но только знайте, что у нас тоже есть фамильная гордость, вот!
        Последнее слово он звонко выкрикнул, сжимая кулачки.
        Немалые кулачки для семилетнего мальчика, следует отметить. Почти как у крестьянского пацана, малолетнего, но уже привыкшего к лопате и вилам. Его Величество подавил приступ очередного умиления и со всей учтивостью поклонился.
        - Я понял вас, господин Анри, и должен заметить, что ваша тревога за судьбу матушки объяснима, понятна, но безосновательна. Ни о каком нашем с ней расставании не может быть и речи. Заверяю в своих самых серьёзных намерениях касательно госпожи маркизы, и, пользуясь случаем, прошу у вас, как старшего мужчины в семье, её руки. Вы же понимаете, что я не могу говорить об этом напрямую с Аннет… с вашей матушкой, пока не заручусь вашим согласием.
        Маленький Анри раскрыл от изумления рот… и выдал лишь, совершенно по-простому:
        - Тогда почему она плачет?
        - Потому, что я король, господин Анри. А короли, как правило, женятся не на любимых, а на соседних государствах, такова уж правда жизни, непохожая на сказки. Но ведь я король, да? И кое-что ещё могу…
        Он сделал приглашающий жест в сторону скамьи и сам присел на краешек. Сын осторожно опустился неподалёку, не спуская с него глаз.
        - Я знаю, что на государствах, - пробормотал задумчиво. - Но ведь… так было не всегда, да! Мы с мэтром Оливье изучали историю, и он всегда меня хвалил за хорошую память и понимание. Иногда случалось, что женились и на стране или провинции, но немножко ещё и по любви. Это и в Испании было, с Изабеллой и Фердинандом, и у нас, во Франкии, и у Бриттов… Было же! И если вы утверждаете…
        Он задумался.
        - Да, - чётко, по-военному ответил король. - Я люблю твою мать, сынок.
        Мальчик вздохнул с облегчением.
        - Тогда женитесь, сир. Чего вы ждёте? Мне, правда, не очень хочется, чтобы она становилась королевой, говорят, придворные надоедливы и во всё вмешиваются. Может, вы разрешите нам вернуться в замок, а сами будет навещать, как навещаете здесь? Я говорил с господином Арманом: он посоветовал обратиться к господину Фуке и сказал, что тот - настоящий Мастер по порталам, и сможет настроить Старый портал на Шато-Клер. Только нужно подготовить выходную площадку: найти места выхода магии, обустроить тайное убежище… Возможно, ему понадобится помощь, секретность и много-много денег, но матушкиными стараниями казна нашего замка полна. Главное - найти мастеров своего дела…
        Генрих вновь подавил нервный смех.
        - Лихо, - только и сказал он. - Да у вас всё продумано, господин Анри! Я восхищён.
        - А я люблю продумывать, - простодушно отозвался мальчик. - Мы с мэтром Оливье часто игрались в то, как можно было бы поправить какую-нибудь войну или вообще не воевать, или как исправить ошибки в переговорах… Это так интересно! - Спохватившись, что, должно быть, излишняя горячность портит его внушительный образ, сдвинул брови в точности по-отцовски. - Так как, сир?
        Откинувшись на спинку, Генрих сложил руки на груди и прищурился.
        - А матушка-то знает о твоих планах? Или… мы скажем ей после, когда досконально всё решим?
        - Скажем после, - кивнул сын.
        Внутри короля так и закипела радость.
        Он не возразил против «Мы скажем»…
        Какой очаровательный ребёнок! Умный ребёнок! Его ребёнок!
        - Но до этого, - добавил он, - мы должны кое о чём условиться.
        Положение складывалось весьма щекотливое.
        Можно было сколько угодно восхищаться догадливостью и умом будущего дофина, но забывать при этом о безопасности - преступно. Мало ли, с кем мальчик может общаться? Да, пока они с матерью не покидали пределов Гайярда - из соображений той же безопасности, по просьбе самого Генриха, поддержанной и Жильбертом д’Эстре, и Старым Герцогом. Пришлось выдержать несколько баталий с Аннет, пока у самых стен замка не перехватили одного отравителя, пытавшегося взломать зачарованную тайную калитку в сад, и не подстрелили с башни крылатую тварь, по рассказам - чрезвычайно похожую на ту, что бросалась на обоз восточной гостьи. Пока не закончится расследование с устранением всех недоброжелателей - Генрих не рисковал приглашать любимую женщину в Лувр, даже в тайные покои. Как ни прискорбно, но Гайярд, живой замок с собственной душой, был безопаснее и надёжней.
        - Есть некоторые сведения, - медленно начал он, - которые, попав в недобрые руки, могут навредить тем, кто нам дорог. А за вами с матушкой, мой мальчик, давно уже идёт охота. И вот, пока я не выясню, не отловлю и не покараю…
        Мальчик заворожённо уставился на его стиснутый мощный кулак.
        - Н-да. - Перехватив взгляд, король ободряюще улыбнулся и расслабил пальцы, встряхнув кистью. - Так о чём я? О нашем разговоре, как и о твоих замыслах, ты не должен говорить ни с кем, ни намеренно, ни случайно. Когда я говорю - «ни с кем», подразумеваю и самых доверенных лиц, и прислугу, последнюю особенно, ибо не всех мы знаем в лицо, а среди слуг, которые вездесущи, шпиона внедрить куда легче, чем заставить кого-то, равного по происхождению, втереться тебе в доверие… Понятно?
        - Да, сир!
        Его Величество половину короны отдал бы сейчас, чтобы услышать: «Да, отец!» Но, скрепя сердце, признал, что и без того немалого достиг: сын уже не избегает встреч, мало того: они теперь единомышленники!
        А главное - он разрешил жениться на его матери!
        Одобрил, значит…
        Непременно надо разобраться с его учителями. Мэтр Оливье, говорите? Прекрасные игры для развития ума вы подкидываете будущему государю, надо отдать должное.
        - Нам многое нужно обсудить, - сказал вслух. - Встретимся здесь же, вечером. А сейчас - я бы попросил, господин Анри, - он подмигнул, не теряя при этом официального тона. - Проведайте матушку и успокойте её. Пусть даже она немного пожурит вас за неподобающий вид, но на время забудет о наших разногласиях. Кстати, чем это вы занимались?
        Анри смущённо покосился на почти оторванный рукав. Потёр ободранную щеку.
        - Котёнка снимали с дерева. Ой, сейчас, наверное, Жилю влетит, он сестрёнку не удержал, а Мари за нами на дерево полезла и платье порвала… Девчонка, что поделать!
        - Дело хоть того стоило? - серьёзно спросил король.
        - А как же! Он такой тощий, грязный и красивый, непременно надо было спасти! Его Маркиз притащил, а сам куда-то делся, вот он и залез на дуб с перепугу, а слезть боялся.
        - Тощий, грязный и красивый…
        Оставалось только покачать головой.
        Сын-то у него - настоящий мужчина!
        - Маркиз зря воспитанников не набирает. Что ж, жду вас на этом же месте в шесть часов вечера, господин Анри.
        - Слушаюсь, сир!
        Вскочив, мальчик торопливо поклонился. И лишь сверкнули подошвы его крепких башмачков, испачканные влажным после дождя песком парковых дорожек.
        Только теперь король прикрыл лицо ладонью, и с облегчением рассмеялся, сдержав рвущееся рыдание. Он и сам не понимал, как напряжён, пока внутри что-то не распрямилось, как разжатая пружина в часах-луковице… Анри, наконец, сделал шаг навстречу.
        Внимание его привлекло робкое мяуканье. Бесшумно ступая серыми от грязи лапками, останавливаясь на каждом шажке, в беседку крался котёнок-подросток… Совершенно верно: «тощий, грязный и красивый». Бывший, по всей вероятности, от природы белым и когда-то пушистым. И с разноцветными глазами - жёлтым и голубым.
        Присел от страха, когда громадный человек протянул к нему ручищу.
        Но от большой ладони шло тепло и пахло чем-то вкусным. Неудивительно, ведь человек таскал с собой в кармане сахар и хлеб для своих любимцев на конюшне…
        За пазухой у него было тепло и уютно.
        - Пойдём со мной к матушке Денизе, - бухнуло над лохматой головой. - Она и накормит, и отмоет… Отвезу тебя в новый дом, большой и красивый… Ты случайно не Подарок Судьбы, а, парень?
        И добавил совершенно непонятно:
        - Назову-ка я тебя Фортунатом…
        ***
        Милый, милый маленький Анри…
        Ради него Аннет шла на всё. Если бы даже маркиз де Клематис оказался бы старым распутником и сластолюбцем - стерпела бы, лишь бы сын считался законнорожденным; но, хвала Всевышнему, её муж оказался настоящим рыцарем, добрым и чутким, пусть несколько взбалмошным, иногда позволяющим себе ребячьи выходки, иногда чересчур простодушным и доверчивым себе во вред. С последствиями его беспечности пришлось разбираться другим. Пусть не сразу, но со временем и ценой немалых трудов новоявленная маркиза поставила на место и обнаглевших соседей, «забывших» о тысячных долгах золотом, выклянченных когда-то под слёзные просьбы о помощи и клятвы о немедленной отдаче после поправки дел; и старост шести деревушек. Мужики, все, как на подбор, дюжие и здоровые, впадали в старческое слабоумие и старательно тупили при словах «работа», «налоги», «барщина». Плохо пришлось бы новой хозяйке, ибо особо наглые дворяне смеялись и намекали на неясное происхождение - правда, за спиной, в глаза всё же побаивались; а обленившиеся пейзане уже грозились взяться за вилы. Однако вовремя прибывшие с «Новой Энн» Джон и Одноглазый Хью
быстро придали словам и действиям новой хозяйки вес и убедительность.
        Первый, как бывший тайный агент и мастер по подходам к представителям любых сословий, взял на себя соседей-аристократов, и нашёл для одних - нужные ключики, для других - любимые мозоли; третьи же оказались достаточно умны. Не дожидаясь прибытия судейских и описания имущества на продажу за долги, либо возможных громких скандалов, поспешили восстановить добрые отношения с семейством де Клематис. Как-никак, он тоже Валуа, представитель правящей династии, как это они забыли?
        Бывший же боцман Хью, не стеснявшийся и без госпожи проехаться по деревням, важного господина из себя не строил. Просто и доходчиво он объяснил, что к господам маркизам нужно бы относиться с должным почтением, долг свой холопский не забывать, и тогда - ежели крестьяне станут вести себя смирно и по-божески, то и к ним отнесутся также. А вот за вилы и топоры ответ, с той же божьей помощью, прилетит незамедлительно - в виде пушечных ядер с побережья, которое совсем недалече. Посредством бравых карающих ангелов из бывшей абордажной команды. И судейских лишний раз не тревожить, они - для благородных, а с чёрной костью кто попроще разберётся.
        Так и получилось, что со своими новыми управляющими и при помощи твёрдой ручки молодой супруги маркиз де Клематис вернул отчему дому и краю былое процветание, о котором уж и думать забыл…
        И, как человек разумный, с полным основанием считал, что, вытащив его однажды с затапливаемого островка посреди океана, милая Аннет спасла ему только жизнь, а, выйдя за него замуж - спасла кое-что гораздо дороже: дворянскую честь и славное имя предков. Потому и закрывал глаза на мутное прошлое - не только супруги, но и её ставленников. И когда однажды, ведомые доносом, в Шато-Клер явились столичные дознаватели, и, принеся нижайшие извинения за беспокойство, осмелились уточнить, ручается ли он за тёмных личностей, скрывающихся под личинами его управляющих - твёрдо ответил: да, ручается. Присягу на верность они принесли - и ещё ни разу не нарушили, в отличие от тех, коими был нацарапан жалкий доносишка. И польза от сих благороднейших и воспитанных мужей превеликая есть, ибо распоряжаются они его людьми и хозяйством не в пример лучше, чем управляющие соседей, а доказательство тому - денежный ручеёк налогов в казну, с каждым годом становящийся всё полноводнее. Разумеется, как дворянин, маркиз налогов не платил, но строго отслеживал, чтобы его крестьяне недоимок в казну не накапливали. Так-то вот.
        От этих-то двоих «благороднейших мужей» и поджидала ответа Аннет, давно уже, едва приехав в Эстре и с надёжным человеком маршала Винсента отправив весточку о своём спасении. И вот, наконец, дождалась.
        Уложив Анри, взбудораженного разговором с государем и оттого не сразу уснувшего, она отправилась к себе. Достала из секретера наспех читанное перед появлением Генриха письмо, перечитала: на сей раз вдумчиво, улыбаясь неуклюжим признания Джона и Хью в том, как они счастливы, что она с малышом живы и невредимы. Растроганно смахнула слезу. Что-то она в последнее время стала слишком чувствительной. Или это оттого, что рассказ и наивные мечты сына пробудили в ней ненужную надежду? Но нет… Покачала головой. Нельзя жить пустыми мечтами. Для себя она всё решила.
        Хватит отсиживаться здесь, как мышь в норе. Женой Генриха она быть не может, фавориткой - не хочет. Добро бы, деваться было некуда - но у неё, хвала Всевышнему, есть теперь родной дом - замок, который она воссоздала чуть ли не из руин и в который успела влюбиться. У неё титул, имя, состояние… сын, ради которого всё это завоёвывалось и приумножалось. Надо просто продолжать жить - также, как жили они до похищения… Ах, да, раз уж на то пошло - попросить Генриха, чтобы его тайные службы проверили надёжность тех, кто сейчас в Шато-Клер, поскольку новые шпионы и интриги за спиной ей не нужны. «Господин Анри» ратует за её безопасность? Отлично. Пусть выделит сопровождение, и она спокойно отбудет домой. Хватит уж злоупотреблять гостеприимством герцога, она и без того тут засиделась неизвестно, в качестве кого.
        Письмо старым друзьям было отписано, оставалось послать его завтра с утра нарочным. Горькие думы обдуманы, слёзы изгнаны, указания насчёт завтрашних туалетов оставлены, гребни и шпильки из кос вынуты, и поджидала постель. Стылая, пустая…
        А ведь она ещё молода. Так хотелось порой ласки и поцелуев…
        Несмотря на поздний час, ей не спалось. И уже грозилась изо всех углов спальни бессонница, обещая нелёгкую ночь, а потому пришлось встать; не тревожа горничной, одеться в лёгкое домашнее платье, накинуть на плечи шаль - и выйти в парк. Ибо лучшее средство нагнать сон - прогулка.
        На любимой скамье маркизы возле паркового пруда чувствовалась приятная прохлада от воды, местами уже подёрнутой туманом. Блестели на чёрной глянцевой поверхности блики луны, разбиваясь рябью; неподвижно белели бутоны лилий, закрывшихся на ночь. Щёлкали в кустах пичуги… Почти не нарушая тишину, рядом с женщиной зашуршало, зашелестело чьё-то одеяние. Шагов при приближении не было слышно, а вот то, как человек опустился рядом - она почувствовала. Но даже не вздрогнула. Кто мог ей навредить в самом сердце Гайярда?
        - Доброй ночи, прелес-с-стнейшая, - белозубо улыбнулся Старый Герцог.
        Хоть и встречались они с ним нечасто, но Анри все уши прожужжал матери по деда своих новых друзей, драконида, катавшего ребятишек на хвосте, непревзойдённого рассказчика, а главное - заступника перед суровым отцом и добрейшей, но от этого не менее строгой матушкой. Аннет ни разу не видела его в драконьем обличье, но не жалела: хватило с неё змеелюдов и нежити в Некрополисе… Моложавый мужчина, которому даже седина придавала необычайный шарм, настоящий вельможа, но как бы скромно приглушающий налёт царственности, обаятельный, тактичный - таким она его знала, таким он ей и нравился, чем-то безотчётно напоминая незабвенного мужа. Возможно, в этой чуть напускной величавости проскальзывала готовность в любой момент изобразить нечто оригинальное, никак не сочетаемое с понятиями благородного воспитания и этикета. А может, она просто чувствовала, что под вальяжным обликом таится искра авантюризма, не дававшая когда-то покоя и ей?
        Она слабо улыбнулась.
        - Ах, хоть вы-то оставьте эти комплименты, господин Арман! Похоже, мужчины ни минуты не могут прожить без того, чтобы не польстить даме.
        - С-с-смотря какой даме, с-с-сударыня. - Отец правящего герцога негромко рассмеялся. - Как говорит один наш общий зс-с-снакомый, ес-с-сли я вижу, что женщина прелес-с-стна, я так и говорю… Не с-с-спится? А не желаете пройтись, в таком случае? Тишина, покой, приятная прогулка - не более. Мне, с-с-старику, иногда бывает не с кем помолчать, вот я и приглашаю, пос-с-скольку, как вижу, бес-с-седовать вы тоже не расположш-ш-шены. Помолчим вмес-с-сте, сударыня.
        Поднимаясь, он предложил руку - и Аннет с благодарностью оперлась о его локоть. Пожалуй, именно это и нужно ей сейчас: опора, хоть и символическая, мерное расхаживание, помогающее привести мысли в порядок, тишина, и… присутствие рядом того, кто понимает - и не мешает.
        Где-то вдалеке, у бокового выхода из гостевого крыла, послышались голоса. Слов на таком расстоянии не разобрать, но узнавались голоса Жильберта д’Эстре, его супруги и «господина Анри». Король прощался с герцогской четой. Что-то он нынче поздно.
        Не думать, Энн, не думать…
        Луна светила ярко, подсвечивая песчаные дорожки. Старый Герцог шёл не спеша, размеренно, подлаживаясь под мелкий шаг женщины и словно к чему-то прислушиваясь. Молчание нисколько не тяготило их. Аннет невольно припомнилось, что и с Антуаном де Клематисом ей, порой, доводилось проводить долгие зимние вечера вот так, практически не обмолвившись ни словом. Но тишина, как и сейчас, отнюдь не давила и не угнетала. Они сидели в его кабинете - жена за счетами и бумагами, муж тут же, в кресле неподалёку, перечитывал «Воспоминания цезаря», или «Государя» Макиавелли, делая пометки на полях и иногда одобрительно хмыкая…
        Невольно на месте старого маркиза она представила Генриха.
        Если бы только это было возможно!
        Но… нет. Никогда. И незачем травить себе душу.
        Задумавшись, она не заметила, как они со спутником углубились в живой лабиринт, и спохватилась, обнаружив себя окружённой со всех сторон тёмными живыми стенами лишь, когда Старый Герцог вдруг остановился. Прошептал еле слышно: «Тс-с-с!» И увлёк её в небольшой тупичок-ответвление, уводя, таким образом, с основной аллеи. Не понимая, в чём дело, она завертела головой, но герцог приложил палец к губам и выразительно покосился куда-то влево. Значит, повода для беспокойства не было, всего лишь кто-то появился неподалёку. Естественно, попадаться кому-то на глаза в такой… как бы сказать… почти интимной обстановке Арман д’Эстре не захотел, дорожа репутацией женщины.
        Она невольно прислушалась.
        Сердце трепыхнулось.
        Генрих.
        - Дальше не пойдём, иначе заплутаемся в темноте… Итак, Филипп, я тебя слушаю. Что за разговор в такое неурочное время, да ещё секретный? Ты перехватил меня почти у ворот; стоило оно того?
        - Государь…
        Граф де Камилле помолчал, словно собираясь с силами.
        - Простите, сир, теперь я понимаю, что, возможно, с моей стороны это был слишком самонадеянный и дерзкий поступок. Но я с трудом решился на него, а потому не мог откладывать, поскольку в ближайшее время вы будете на переговорах, а значит - отмените все аудиенции. Вы же просили докладывать о возможных изменениях по интересующему вас делу незамедлительно…
        - Вот дипломат чёртов, привык изъясняться цветасто… Филипп, давай проще: у меня к концу дня голова, как чугунное ядро, не соображает. Я уже понял, что дело кажется тебе важным, а хоть бы и не так, но ты уже здесь. Валяй. Что там у тебя?
        Граф де Камилле вздохнул.
        - Сир! Должен предупредить, что могу и не выполнить ваше поручение.
        ***
        - Хм. Ты о… Ах, о нашей фее? Опять? Что за очередная блажь пришла тебе в голову?
        - Это не блажь, государь.
        Аннет так и навострила ушки. Они говорят об Ирис? А при чём здесь граф де Камилле? И что это за дурацкое поручение?
        Голос Филиппа окреп, стал твёрже.
        - Я не говорю, что не справлюсь, заметьте. Я всего лишь допускаю, что кто-то другой может увлечь Ирис Рыжекудрую; и если этот другой окажется человеком порядочным и её достойным, то я…
        - Я же говорю - блажь! - сердито рявкнул Его Величество. - Ну, ответь мне, болван, ты-то чем хуже или недостойнее? Хорош, умён, богат, а главное - образован! Уж тебе-то с ней есть о чём поговорить, не в пример прочим вертопрахом, которые кроме пустых комплиментов да цветастых стишков ничего выдать не могут! Она - женщина умная, это я уже понял, и на пустышку не поведётся. У вас с ней куда больше общего, чем с сотнями обедневших баронов и виконтов, что рыскают по Лютеции в поисках золотой невесты. Она же теперь принцесса! Признанная!
        - Но почему, государь? Прошу извинить, я хотел спросить: отчего её титул стал известен только сейчас? Ведь её могли с куда большей выгодой выдать замуж на родине?
        - Хм. Не уводи в сторону. Почему, почему… Хромец сообщил мне тайно, что сам лишь недавно узнал о её происхождении, и, хоть она дочь свергнутого султана, но всё же Баязед его племянник, родная кровь, так сказать… Её возвращения в Османию он не желает, по вполне понятным причинам. А вот брак с франком, особенно, в чьей собственности будет… Чёрт. Ну, напряги мозги, ты же дипломат, в конце концов, не мне объяснять тебе политические мотивы!
        - Пока не понимаю, сир.
        Генрих шумно выдохнул.
        - Слушай же. Ты не хуже меня знаешь, что Хромец расширил свои владения в Европе и на Балканах. Но ему этого мало. Однако, помня о судьбе Македонского, после смерти которого собранная им из кусков империя рухнула в считанные месяцы, он желает временно остановиться на достигнутом и укрепить то, что есть. Но его страстная натура жаждет большего!
        - Чего? - угрюмо спросил Филипп. - Да, в Европе ему уже тесно, однако есть покорённые Египет и Сирия. Он развернёт корабли в Индию? Или… рискнёт пойти на Тартарию через Крым? С царём Иоанном связываться опасно.
        - Не Индия, не Азия, дружище, его пока не интересуют. Ну же, подумай!
        Молчание.
        - Дьявол… Неужели Хромец хочет прорваться в Новый Свет?
        - Угадал.
        Послышался скрип шагов по песку: кто-то из собеседников расхаживал по дорожке.
        - Право, он всё больше заставляет себя уважать, - вновь заговорил король. - Каков размах, каков масштаб, а? Дай ему волю… И в то же время - он осторожен и обладает превосходным чувством меры, умея вовремя остановиться, дабы не распылять силы. Ты посмотри, из посредственного… Ладно, будем откровенны, из незаурядного вождя стать императором, и за десять лет раздвинуть свои границы чуть ли не вдвое! Мало ему проникнуть в Африку - он желает перемахнуть через Атлантику, на новый континент! Что замолчал? Или вспомнил, что ты не один в семье учёный, и твой дядя заложил Порт Рояль, а затем и Квебек, а сейчас - губернатор Новой Франкии? К счастью - заметь, к нашему обоюдному! - он женат, а иначе, не знаю, как бы мне пришлось выкручиваться, изъяви Тамерлан желание отправить признанную им родственницу сразу в Новый Свет…
        - Проклятье, - только и прошептал Филипп.
        - А, теперь ты понимаешь? Так-то, дружище. А вот к худу или к добру то, что у де Шамплена нет наследников, и часть богатейших земель и плантаций перейдёт после его кончины тебе… А часть, возможно, и прижизненно. Видимо, Хромец считает, что к добру. И уже сейчас намекает на возможную доверенность, выданную твоей супруге на управление.
        Граф помолчал.
        - На что ещё он рассчитывает? Сир, вы же понимаете, что я не могу знать подробности конфиденциальной переписки!
        - На лояльное отношение со стороны родственницы-соотечественницы, на торговые связи и кое-какие новые мануфактуры. Не даром, заметь! Османский флот у берегов Акадии и Ньюфаунленда поможет нам вытеснить засевших там бриттов: эти каторжане в колониях довольно своенравны, и не особо-то подчиняются своей королеве.
        «Ему надоело воевать…» - чуть слышно шепнул за спиной оцепеневшей Аннет Старый Герцог. «Хм-м-м…»
        - Хромцу надоело воевать? - эхом откликнулся Филипп. - И теперь он хочет проникнуть на новый континент… бескровно? Вот как.
        - Значит, так.
        - А для этого ему нужны родственные связи, и я - в качестве посредника…
        Аннет в гневе сжала кулачки, но поверх её руки легла тёплая мужская ладонь. Старый Герцог укоризненно покачал головой. «Надо дослушать». Лицо его, в свете луны, отливающее серебром - кажется, кое-где на скулах даже чешуйки проступили - выражало живейшую заинтересованность.
        - И всё же, государь, я хочу оставить ей свободу выбора, - упрямо сказал Филипп. - Она слишком долго была несвободна. Жила в вечном страхе разоблачения. Её унижали и муштровали в гареме, затем навязали старого мужа… К счастью, он оказался прекрасным человеком, больше отцом и наставником, нежели супругом, как я понял. Но сейчас, государь, вы собираетесь сломать её своей волей! А ведь она, - добавил вкрадчиво, - даже не ваша подданная!
        Король раздражённо рыкнул:
        - Так сделай, чтобы она захотела стать нашей подданной! Дипломат ты или кто?
        - Уже нет. У вас на столе, государь, моё прошение об отставке.
        Похоже, Генрих даже растерялся.
        - Да это… бунт!
        - Называйте, как хотите. Арестуйте меня. Я готов.
        - Готов он…
        Вслед за энергичным крепким выражением что-то лязгнуло, просвистело, вспороло кусты… Это Его Величество, усмиряя гнев, рубанул кинжалом гибкие ветви живой изгороди, загущенные и без того частым подрезанием. Отдышавшись, повернулся к смирно ожидавшему своей участи графу.
        - Отставку твою не принимаю. Не хочешь жениться - сам тяни флот Хромца через океан, как хочешь. Мне нужны его корабли у наших берегов. Ещё раз надерзишь - будешь долго думать, как выкрутиться, но уже в Бастилии, понял? Иди.
        - Сир…
        - Я сказал - не дерзить! И не попадайся мне под горячую руку!
        …Великих трудов стоило Аннет промолчать - и не броситься в защиту строптивца. Лишь успокаивающее поглаживание по плечу сдерживало её на месте.
        Выждав, когда звук шагов отдалится, Старый Герцог пробормотал:
        - Вот так и верш-ш-шится меж-ш-ш-шгосударственная политика… Сударыня, как вам это нравитс-с-ся?
        - Никак! - сердито прошипела Аннет. - И этот негодяй что-то там смел мне петь о любви, о том, что мужчина перед её лицом способен на многое! - Поняв, что проболталась, зажала ладонью рот. - Ох, простите!
        - Что вы, что вы, мне нис-с-сколько не интерес-с-сны ваши откровения, тем более, что час-с-сть из кое-чьих приз-с-с-снаний я слышал… У меня, зс-с-снаете ли, очень чуткий слух, и иногда я так же, как сегодня, брожу ночами по парку, правда, в одиночес-с-стве… Оттого и столь ос-с-сведомлен, и не только в делах с-с-сердечных.
        Аннет так и вспыхнула, герцог же, будто не замечая её смущения, продолжал:
        - Вопрос-с-с только в том, что нам с этим зс-с-снанием делать? Не кажетс-с-ся ли вам, что наша милая восточная фея не зас-с-служила подобного нас-с-силия? Даже этого гордеца де Камилле проняло, наконец, а нашему Анри хоть кол на голове теш-ш-ши!
        - Возмутительно! - горячо поддержала Аннет, уже не сдерживаясь. - Мерзко! И почему нельзя просто-напросто договориться с Османией напрямую о поддержке флотом и о торговле с Новым Светом? У нас же и без того Договор о сотрудничестве и связях!
        - А-а, маркиза, тут замешана больш-ш-шая политика… Ес-с-сли Европа воз-с-с-смутится пронырливостью Хромца - наш Гос-с-сударь может выс-с-сказать неудовольс-с-ствие, но сослаться на то, что де Камилле и де Ш-ш-шамплен сговорились зс-с-с-а его спиной, Хромец же ис-с-спользовал родственные с-с-связи, а корабли пос-с-слал лишь в защиту интересов племянницы.
        - Кто такой Шампелен?
        - Самюэль де Шемплен, дядя нашего героя, путешественник, дворянин-гидрограф, а ныне первый человек в наших заморских колониях. И верно служш-ш-шит короне.
        - Понятно… Но ведь всем будет ясно, что их так называемый сговор - просто пустяшные отговорки!
        - Это политика, маркиза, а политики час-с-сто, подобно малым детям, верят в с-с-сказочные ис-с-стории, делая вид, что не зс-с-снают, кто их сочинил. Однако, вернёмс-с-ся к нашей фее. Хотите ей помочь?
        - Да, да! Меня саму однажды чуть вот так не… использовали, и я никому не желаю такой же судьбы. Но что я могу?
        - Что мы можем, с-с-сударыня? Да хотя бы пос-с-ставить девочку в извес-с-стность о том, в какое положш-ш-шение она попала. Вам, как хорошей подруге, она поверит быс-с-стрее. А потом уже с-с-совместно решим, что можно с-с-сделать. Ведь, может статься, что граф ей не безразличен, и, вмеш-ш-шавшись, мы невольно разс-с-собьём намечающийся прекрас-с-сный союз, как вы думаете?
        - Нужен-то он ей! - с негодованием фыркнула Аннет. - Этот сухарь, эта ледышка! Да у него сургуч вместо сердца!
        - Моя дорогая маркизс-с-са…
        Арман д’Эстре негромко засмеялся.
        - А вам не показалос-с-сь странным, отчего с-с-сухарь и ледышка грудью вс-с-стаёт на защиту нашей феи? Кому, как ни ему, ес-с-сть, что терять при проигрыше! Королевское благоволение, титул, возс-с-сможно - и с-с-собственную свободу… Ну, это крайняя мера, Генрих не любит показс-с-сательных расправ. Но то, что нынче граф едва изс-с-сбежал каземата, очевидно.
        - О! - в изумлении сказала Аннет. - И вы полагаете…
        - Я полагаю, маркизс-с-са, что он отс-с-стаивает любимую женщину. И как зс-с-снать, не ответно ли его чувс-с-ство? Прежде, чем вмеш-ш-иваться с нашей помощью, недурно было бы поинтерес-с-соваться, а не лиш-ш-шняя ли она?
        - Ох, не знаю…
        Аннет лихорадочно размышляла.
        На её памяти, Ирис не проявляла к Филиппу особого интереса. Но прошло столько времени с её отъезда, а путешествовали они с графом вместе… Кто знает, что могло между ними случиться в дороге?
        - Я должна её увидеть. Вы мне поможете?
        - Непременно. Дайте мне время на подготовку - и я домчу вас-с-с до Лютеции за два час-с-са.
        В животе у Аннет что-то ёкнуло.
        - Э-э…
        - Ну, ну, не бес-с-спокойтесь, мне приходилос-с-сь возить на собственной спине и королев, и будущих матерей, и никто не жаловалс-с-ся. Увы, в нашем случае иного способа временно отлучитьс-с-ся из Гайярда я не вижу. Чтобы покинуть его официально, вам придётся с-с-слишком долго объясняться, а что вы скажете герцогу, который решительно настроен беречь и охранять вас? Рас-с-скроете государственную тайну? Не заставляйте моего с-с-сына выбрать между долгом гос-с-сударю и состраданием; мы всё провернём за его спиной. Обернёмс-с-ся за ночь. Дайте только узнать, где сейчас обитает Ирис Рыжекудрая: я с-с-слышал, она собирается переезжш-ш-шать…
        ГЛАВА 3
        Скорее всего, по беспечности своей Назар натворил бы много лишнего, и ничем хорошим оно бы не кончилось - не перехвати его вовремя наставник. Брат Тук, наконец, покончил со своими загадочными делами - «не со всеми, конечно, дети мои, да ведь их за всю жизнь не перелопатишь! Мы помрём - дела останутся!» - пояснил охотно встречающим, и занялся воспитанником вплотную.
        Начал с того, что силком извлёк его из медитации-молитвы, в которую на третий день упорных занятий почти получилось погрузиться. Но едва, наконец, отрок поймал желанное состояние «растворения», когда тело практически не ощутимо, и кажется, что душа вот-вот выпрыгнет наружу, как из кокона - громоподобный хлопок над самым ухом выдернул его из транса.
        Брат Тук рассматривал его хмуро и неодобрительно.
        - Никуда не годится, сын мой. Вставай. Идём.
        И даже вздёрнул за шиворот, помогая подняться.
        На заплетающихся ногах Назар кое-как побрёл вслед за ним во внутренний двор небольшого замка, занимаемого Инквизицией. На ходу он то и дело умудрялся запинаться башмаками, что стали вдруг неимоверно тяжелы, то за выступ половицы, то за пороги, а во дворе, вымощенном булыжником, ему показалось, что каждый камень считает своим долгом встать на ребро и отбить ему пальцы. Словно не замечая его полусонного состояния, наставник отвёл его куда-то в дальний угол двора. Назар лишь на миг прикрыл глаза от яркого света, успел услышать: «Ну-ка, дети мои, окатите-ка его живой водой!» - и задохнулся. На него обрушился холоднищий водопад. Ледянющий!
        - Х-х-х-р… - только и прохрипел он сквозь зубы.
        - Ещё пару вёдер, ребятушки, - попросил голос наставника.
        Возвращённая, хоть и непрошено, бодрость как-то разом прояснила мозги, и Назар, сообразивший, что издевательство сейчас повторится, дёрнулся в сторону, но не успел, и был заново окачен с головы до ног животворной водицей.
        - Хо-ро-шо, - задумчиво протянул брат Тук. - Спасибо, братцы.
        - Рады стараться, брат! - дружно рявкнули двое послушников, хмыкнули, и перед тем, как снова взяться за ворот колодца и бадьи для лошадиных поилок, подмигнули мокрому, как мышь, парню. - Водица у нас и впрямь живая. Что, чуть не выгорел, брат?
        - Моя вина, - кротко ответил Тук. - Недосмотрел… А ну-ка, отрок, быстро, не рассуждая, разуться - и по кругу бегом. Пять кругов. Живо!
        Почему-то Назару и в голову не пришло возмутиться. Вот чувствовал, что где-то напортачил, виноват, упустил или забыл из того, чему наставник поучал… А что забыл, что упустил - не мог сообразить. Однако, несмотря на жаркий денёк, после колодезной воды его так и трясло, и, чтобы быстрее согреться, он ринулся бежать, как и велено. Прикажи кто другой - может, и заартачился бы, а тут - наставник… Ещё Али приучил: или доверяешь Учителю во всём и слушаешься безоговорочно - или уходи. Третьего не дано. Спорить будешь, когда получишь хотя бы первую степень посвящения.
        К тому же, бежать было не в пример приятней и проще, чем отсиживать зад на тощем тюфяке, раскорячив ноги в неудобном «цветке» и то и дело отслеживать спину - чтобы не горбиться, и вместе с тем «тянуться макушкой в небо», следуя указаниям Тука. Бегать Назар привык ещё с поры вечных поручений при эфенди и госпоже, главное, что думать при этом не надо было, а если и прилетали на бегу какие-то мысли - то ненавязчивые, лёгкие… и так же быстро улетали.
        На пятом кругу он, кажется, просох.
        Но вскоре рубаха на нём вновь намокла - на сей раз от пота, потому что брат Тук, не дав опомниться, погнал его сперва к перекладине, установленной для тренировок местной братии. Надо было проверить, сколько раз доставшийся ему ученик сможет подтянуться… Остался доволен и тотчас заставил приседать. Сперва просто так, потом, нагрузивши мешок с песком, который пацана чуть не придавил, когда тот под ним растянулся. Потом заставил пинать и лупить кулаками в большую кожаную дуру, подвешенную к балке на цепь и набитую опилками; хорошо, что та подавалась под ударами, а то и отбить всё недолго… И снова отжиматься, уже от земли, и прыгать в длину, и лезть через какой-то забор, потом через каменную стену… На которой Назар, в конце концов, так и повис тряпочкой.
        - И вот что мы имеем, - прогудел отче, сдёргивая ученика с учебного препятствия. - Ноги у тебя крепкие, дыхалка хорошая. Руки тоже сильны. Ловок, быстр. Но выносливости маловато. Будем работать.
        «Зачем?» - по глупости чуть не ляпнул отрок. Но вовремя вспомнил тренировки старших воспитанников в Эстрейском аббатстве - а заодно и тяжёлый дорожный посох смиренного наставника, выточенный не иначе как из железного дерева, и… благоразумно промолчал. Тук лишь ухмыльнулся, явно прочитав на измождённой рожице рассуждения ученика. Показательно нанёс кожаной колбасе несколько ударов, после которых та затрещала по швам, и скомандовал:
        - В мыльню. Переодеться в сухое - и в трапезную.
        …Назару сперва казалось - он и ложку не удержит, так тряслись руки. Но брат Тук осенил его крестным знамением, да ещё этак дружески ткнул костяшками пальцев в лоб - и тотчас полегчало. На миг даже обидно стало: зачем надо было купать, срамить у всех на виду, ежели достаточно так вот… благословить? Но потом понял: это чтобы лучше проняло. И сразу.
        - Mens sana in corpore sano, - возвестил наставник в трапезной, принимаясь за восхитительно пахнущую гречку с обжаренным лучком, грибами и крутым яйцом. Назар решил было, что это новая молитва, но Тук выразительно сощурился… Кажется, от чего-то дожидался от крестника-подопечного.
        - Э-э… В здоровом теле… - неуверенно начал Назар.
        - Здоровый дух, - подхватил Тук и одобрительно кивнул. - Молодец, латынь тоже воспринимаешь, даже без образов. Ты ешь, отрок неразумный, ешь вволю, а заодно подумай, от чего недавно уберёгся.
        Вкусная горячая каша сама так и подъедалась, сметаясь с удивительной скоростью, и Назар даже не заметил, как уплёл две добавки. Думать не хотелось. Мешал стыд.
        Увлёкся. Забыл о предупреждениях…
        - Ведь я говорил, - напомнил о себе Тук, не спеша отодвигая тарелку и принимая от подавальщика необъятный кувшин с морсом. На кружки монах богатырского сложения не разменивался. - Не лезь в то, чего не знаешь, и не потому, что, де, не по чину, а просто силёнок не хватит. Надорвёшься. Ты вот братушек наших хорошо помнишь, что в показательных боях бились? А то, что они уже на четвёртом году обучения - забыл. А что первые полгода к духовным практикам, почитай, и не приступают, да и к боёвке их не подпускают - не знаешь… Разве можно жеребёнка впрягать в неподъёмный плуг? Нет, сперва нужно мышцы нарастить, дух укрепить, а потом уже впрягаться в орало-то. А мне доложили, что ты всё молишься да просветляешься, да три дня, почитай, не ешь, духовность постигая… Дело ли это?
        Запунцовев, Назар угукнул и уткнулся в кружку с холодным морсом.
        - Так-то, брат… Дух и тело - они вместе и расти, и кормиться должны. Плох тот подвижник, что на ногах не держится и от ветра падает: много ли он паствы обойдёт, многим ли поможет? Но и тупая сила без разума - всего лишь тупая… Дар, выгоревший по излишнему усердию, вернуть со временем можно, но ославишь себя торопыгой и глупцом, доверия недостойным.
        Назар покивал, раздираемый желанием поделиться, ради чего он, собственно, так надрывался, и мучимый опасениями наговорить лишнего. Раскрывать его с Пьером общую тайну не хотелось. Но честно ли это по отношению к наставнику?
        А ведь он даже выговаривал ему наедине, не на глазах у всех. Не хотел, чтобы у дурака уши лишний раз горели, подгадал, чтобы в трапезной никого, кроме них да подавальщика, не было!
        - Добро, - словно не замечая его терзаний, кивнул брат Тук. - Вижу, понял. Ты, Назарий, не пользуйся тем, что я, при занятости своей, не всегда рядом. Обязанности мои таковы, что, порой, редко когда на одном месте я ночую дважды. Но всё исправимо, и тебя я без присмотра не оставлю. Договоримся так: с утра я даю задание - вечером ты мне отчитываешься. Нет меня - пишешь отчёт подробно. Знаю, что пока не шибко грамотен, но уж как получится, я разберу. Ошибку свою понял?
        Заставил ученика повторить основные правила чтения особых молитв, а главное - в какое время и сколько раз читать каждую, и не более! не зря же в чётках, что у каждого молящегося всегда при себе должны быть, сорок бусин: четыре раза по десять, да хвостик из семи отдельных, чтобы, не отвлекаясь, нужное количество отсчитывать не умом, но пальцами… Попенял за потерянные чётки и отдал свои, из тёплого янтаря.
        - Вижу, что осмыслил…
        Брат Тук, наконец, благодушно усмехнулся.
        - Что ж, вот тебе задание на сегодня. Не так уж устали твои крепкие ноги, пройдёшься ещё. Пойдёшь в новый дом твоей хозяйки, она нынче уже там обитает…
        Назар вдруг отчётливо увидел небольшой двухэтажный особнячок, с мансардной высокой крышей, с углами, обвитыми клематисом, забравшимся аж до черепицы, с садом, проглядывающим за невысокой оградой…
        Мигнул - и видение исчезло, оставив после себя аромат цветочных лепестков, нагретых солнцем, и отчего-то - сдобы. Будто тянуло из одного из приоткрытых боковых окон свежими булочками.
        - А добираться туда вот по этой улице.
        Мелькнули перед глазами фасады тесно прижатых домов, входы в лавки и кофейни, собор с двумя колокольнями.
        - Потом через мост Менял…
        Ух, да это набережная! Широкая река, баржа, лодки под парусом и челноки, мост с выстроенными прямо на нём домами…
        - И немного дальше, свернуть вот сюда. Улица не слишком заметная, госпожа Ирис пожелала место поспокойнее… Запомнил?
        Отрок вновь сморгнул.
        Легко вызвал в памяти самое первое видение. Белостенный домик будто дружески подмигнул - и потянулся к нему крепкими ручонками, словно говоря: не бойся! Я тебя отовсюду учую - и приманю!
        - Ага. Кажись, понял.
        - Погоди, торопыга, сперва выслушай, за чем посылаю! Напомнишь госпоже, что она обещала прислать мне на время некий предмет для изучения. Она знает. Получишь его и принесёшь мне, а я уж им займусь при ближайшей возможности. Да не облопайся там, сын мой, а то Мэгги уже достаёт из печи пироги, тебя порадовать.
        - Тётушка Мэгги тоже здесь?
        Обрадованный Назар сорвался с места.
        - Жду тебя к вечеру, сын мой! - крикнул вслед брат Тук.
        Монах-подавальщик поставил перед ним миску с чистой водой.
        - Не боишься, что заплутает, брат? Он ведь в столице впервые, из кельи все три дня не выходил. Мы уж, грешным делом, сперва решили, что побаивается деревенский отрок большого города-то.
        - А что ему бояться? Чай, Лютеция не более Константинополя будет, брат. Уж османскую-то столицу этот малый оббегал вдоль и поперёк, оттого и ноги крепкие, - усмехнулся Тук. - А хозяйка его сказывала, что очень уж он хорошо всё находит, даже незнакомые места разыскивает с лёту. Вот я и хочу эту его способность проверить.
        - Дашь взглянуть? Очень уж любопытно.
        - Отчего же? Смотри, брат Пётр…
        И оба монаха склонились над ожившей водной поверхностью.
        ***
        Своего первого гостя Ирис сама проводила до садовой калитки.
        В доме всё сейчас было перевёрнуто верх дном: мылись окна и зеркала, чистились трубы и камины, натирались полы, ввозилась мебель… Граф де Камилле прислал сюда столько служанок, что с грандиозной уборкой должно было быть покончено не позднее, чем к вечеру. Но, несмотря на предложение дождаться идеальной чистоты и въехать лишь на следующий день, восточная гостья наотрез отказалась. Она своими глазами должна видеть, как наводят порядок, и если нужно - отдать необходимые распоряжения, чтобы потом ничего не переделывать… А главное - чем быстрее она познакомится со стенами, в которых ей предстоит жить, пусть и недолго, две-три недели - тем лучше они её примут. И подружатся. Ибо у каждого дома есть душа.
        Таковое языческое утверждение Филипп де Камилле предпочёл пропустить мимо ушей, но добавил к сонму прислуги ещё и помощника своего дворецкого: дабы направлять усердие и трудолюбье множества женщин в нужное русло и проследить, чтобы работы были закончены в срок.
        А потому - Ирис встретилась с молодым друидом в саду, немного запущенном, но, возможно, оттого-то уютном и располагающем к дружеской беседе.
        И, провожая молодого человека, ничуть не жалела об их знакомстве.
        - Где бы я ни была - вы всегда желанный гость в моём доме, - сказала ему с улыбкой. - Здесь ли, в Эстре - эти двери для вас открыты.
        Молодой ирландец не стал уточнять, касается ли гостеприимство хозяйки его одного. Ясно было, что на старого Брана сия привилегия не распространяется. После всего, что старик натворил…
        Тогда, после бесславного поражения под монастырскими стенами, Райену стоило большого труда угомонить его. Даже обессилев после бесплодных попыток взломать щиты феи, старик всё не мог успокоиться. Но потом затих. Безропотно позволил увести себя подальше от места роковой встречи. И как только он умудрился в огромном городе почувствовать магию феи, разыскать её? Или… на самом деле, всё проще, чем думает Райен, и дед воспользовался слухами и сплетнями, как и собирался?
        Старый друид едва волочил ноги. Казалось, с каждым шагом он, с виду сухонький и немощный, становится всё тяжелее. Но вот его свободную обвисшую руку закинул себе на плечо чернокожий верзила в восточном одеянии, тот самый, что сопровождал Ирис О’Рейли при сходе на марсельский берег, а совсем недавно, появившись, как из-под земли заслонил собой госпожу. Телохранитель? Но почему сейчас он здесь, рядом?
        - Я помогу, - коротко сказал мавр.
        Райен не возражал. Хоть и самого боги силой не обидели - но часть её сейчас уходила на удержание деда в полусонном, вялом состоянии. Главное - благополучно довести, уложить в постель и погрузить в сон суток на двое-трое, чтобы он окончательно угомонился. Хоть бы выветрилась, наконец, эта фейская магия, что действовала на него, как перебродивший мухоморный настой на берсеркера! За то время, что они провели в Лютеции, внук несколько раз незаметно пытался навесить на деда накопитель, чтобы оттянуть переизбыток Силы, но ушлый старик умудрился как-то переработать чуждую энергетику: она укоренилась в нём, и оттягиванию извне не поддавалась. И молодой О’Ши не без основания волновался, что так и не узнает последних секретов деда и наставника, ибо тот сдавал на глазах. Похоже, для нападения на фею он использовал сугубо свою силу, а украденная чужая магия, хоть и держалась в нём, но бунтовала. Отказывалась подчиняться. И если не остановить этот конфликт - рано или поздно случится беда.
        Поэтому помощь со стороны он принял с благодарностью. Тем более - от человека О’Рейли. Телохранитель вряд ли оставил госпожу самовольно, скорее всего - она послала его вслед за ними. А это значит, что есть шанс хотя бы объясниться.
        Но что она говорила о проклятье и изгнании из рода? Неужели дед скрыл что-то постыдное?
        Тем более стоило встретиться.
        Вряд ли он успел навредить самой Ирис; кажется, речь шла о её матери. Так или иначе, а они с ней - последние представители своих родов. И какие бы ни были счёты у старшего поколения, им с рыжей феей воевать не из-за чего. Хорошо бы держаться друг за друга. И так было бы славно - вернуть её на остров, пусть не надолго! Демоны с ним, с этим дедовым Барьером; откровенно говоря, молодой О’Ши не верил в идею - вытеснить бриттанцев с острова навсегда, ибо у королевы Бесс всегда найдутся и флот, и пушки, и маги. А вот приучить бриттанцев, заставить их посмотреть на Изумрудный остров другими глазами, понять, что с ними лучше сотрудничать, чем загонять в овины - другое дело. Хорошо, что королева собралась замуж за короля Генриха. Хорошо, что фея благословила своим присутствием Франкию. А если она откроет для себя ещё и родину своих предков, с её зелёными холмами, колдовскими дубравами, сказочными замками… с неисчислимыми богатствами земных недр, чудесами древней магии, секретами рас, считавшихся давно умершими… полюбит их маленькую страну и согласится стать посредником в переговорах… Говорят, король
благоволит к ней. Значит, не откажет в содействии. Не нужна Франкии кельтская магия - так наверняка понадобятся серебро и свинец, пшеница и ячмень, ткани и шерсть… Его Величество, в отличие от Брана О’Ши, человек практичный и выгоды для своей страны не упустит.
        Понемногу, лавируя между хозяйками, спешащими на рынок и задевающими их своими корзинами, отшучиваясь от дозорных - дескать, хоть и старик, а погулял ночью хорошо! - они с нежданным помощником благополучно довлекли-таки старого друида до гостиницы в тупичке. На ходу, пересекая гостевой зал, Райен бросил заметавшемуся перепуганному хозяину: «Приболел дед, что поделать… Хорошо, что я его нашёл вовремя. Не волнуйтесь, дружище, лекаря не надо, я его приступы и сам лечить умею»…
        Старика уложили в постель, едва сумев разжать вцепившиеся мёртвой хваткой в посох пальцы. Даже в почти бессознательном состоянии друид не расставался с символом своего былого могущества. Сейчас, глядя на этого враз одряхлевшего старца, трудно было представить, что это он когда-то останавливал штормы и гигантские волны, грозящие разрушить побережье, и именно он однажды, чтобы остановить бунтовщиков-гномов, пробудил у соседей братьев-вулканов Эйяфьядлайёкудля и Мирдальсёкудля; это под его заклинаниями раскалывалась земля, увлекая в разломы первых пришлых бриттов и англов… Благоговея перед его мощью, внук, тем не менее, не жалел, что родился оборотнем, а не стихийником. Возможно, почти безграничные возможности вкупе с безнаказанностью взрастили в Бране О’Ши пренебрежение к человеческим жизням, к «людишкам вообще», как он их презрительно порой называл…
        Потом они долго говорили с Али, и молодой друид никогда ещё так много не рассказывал: о себе, о деде и погибшей семье, об Изумрудном острове, об их замыслах… Он не скрывал ни дедовых надежд, ни своих сомнений и планов. И дождался награды за откровенность.
        - Расскажу о тебе госпоже, - сказал мавр. - Всё, что слышал; а она сама пусть решает, видеться ли вам. Не беспокой её пока, лучше приглядывай за своим родственником. Решит она с тобой встретиться или нет - я сообщу в любом случае.
        …А сегодня утром он явился, чтобы проводить к Ирис О’Рейли.
        ***
        Хорошо, что они встретились. Лучше говорить - и разъяснять недоразумения, чем годами накапливать обиды. Им, Райену и Ирис, и в самом деле нечего было делить - когда бы они успели навредить друг другу? Но после обменов воспоминаниями у обоих стало удивительно тепло на душе. А главное - фея согласилась посетить Ирландию, пусть не скоро, не сразу, но приехать на Изумрудный остров. И теперь с чистой совестью можно возвращаться домой, сразу же, как дед очнётся, придёт в себя… Дороги нынче не в пример лучше, чем в конце апреля - начале мая, когда им пришлось отбыть с родины. Да и путь из Марселя в Лютецию для них чересчур затянулся из-за бурных проявлений запоздалой весны: местами непроходимых от грязи дорог, ожиданий переправ через разлившиеся реки… Нынче ехать до побережья - одно удовольствие. А там уж ждёт невеста, и надо готовиться к венчанию и рождению сына…
        Она была просто красавица, несомненно, эта последняя ирландская фея. И Райен О’Ши мысленно, не вслух - дабы не привлечь злых сущностей, налетающих на людские надежды и разбивающих в прах - пожелал ей доброго и любящего мужа, а главное - побольше детишек. Глядишь, хоть кому-то передастся благодатный дар, и, возможно, фей или фея захотят, как и мать, побродить средь изумрудных холмов, да, может, и останутся…
        Прижав руку к сердцу, он склонился в прощальном поклоне - не куртуазном, столичном, а старинном: простом, но уважительном. Фея поклонилась ему в ответ. А матушка Мэгги, украдкой подглядывающая за ними из кухонного окна, даже головой покачала: вот уж красивая пара! Даже жаль, что родственники: хоть и дальние, а жениться Свята церковь, поди, не позволит. Впрочем, что-то этот синеглазый упоминал о своей девушке, кажется… Мэг ведь не только подглядывала, но и послушать старалась, когда приносила молодым людям кувшин прохладительного в сад. Только не очень-то поймёшь. По валлийски Ирис говорила пока, запинаясь, поэтому беседа велась на франкском, а в нём уже Мэг сама не очень-то пока была сильна…
        Прощаясь с хозяйкой, молодой человек чувствовал на себе испытующий взгляд этой не слишком молодой женщины. Хоть и соотечественница, хоть и простила деда и зла вроде бы не держит - но проводить не вышла: должно быть, до сих пор побаивается. Что ж, её можно понять. Хорошо, что тогда, в Эстре, он сумел ей помочь, поддержав своей Силой и вовремя уведя старика от домика, где изо всех углов так и тянуло вкусной фейской магией…
        Не успел он пройти по улице и нескольких шагов, как мимо него, стуча башмаками, промчался мальчишка-подросток с сияющей физиономией, голубоглазый, с забавной отросшим льняным «ёжиком» на недавно бритой голове. Он так торопился, что едва не сбил с ног уходящего гостя. Тот с любопытством обернулся вслед. Показалось, или эту физиономию, хоть и немного смуглее, он уже видел?
        - Ханум! - в восторге завопил мальчишка, размахивая руками и от нетерпения подпрыгивая возле недавно закрывшейся калитки. - Госпожа! Я тут!
        Не успевшая отойти, Ирис порывисто обернулась - и всплеснула руками:
        - Назар! Назарка!
        И, кинувшись навстречу мальцу, обняла его от всей души. Закричала по османски:
        - Мэг, иди сюда, скорее, смотри, кто пришёл! Назарка, какой ты молодец, что отыскал нас! Тебе Тук рассказал? Ну, проходи же скорей!
        И так радостно и сердечно звучали её слова, что младший О’Ши не удержался от улыбки. Да уж, хорошо, что домик неприметен, в самом тупичке улицы, вроде их гостиницы; да и селятся здесь горожане средней руки, не вельможи, а то кому-то показалось бы странным, что богато одетая госпожа обнимается с простецким мальчишкой - наверняка слугой или посыльным… Выбери она для проживания улицу побогаче - отбоя не было бы от зевак и карет.
        Несмотря на то, что жили О’Ши скромно, это было отнюдь не от недостатка средств, нет. Потомки древнего королевского рода, они не нуждались, и были вхожи во многие дома высокородных семейств; оттого-то Райен знал, каково порой отношение к слугам в богатых домах. Люди везде устроены одинаково; оттого-то он и порадовался сейчас - и за мальчишку, встреченного с теплотой, и за его хозяйку, невольно приоткрывшую ещё один кусочек прекрасной души.
        Арапчонок, вдруг понял он - и улыбнулся ещё шире. Точно. Тот самый, что был в свите, следующей за долгожданной восточной гостьей.
        Он ушёл с миром и залеченными ранами на сердце. А обрадованные Ирис и Мэг всё ещё хлопотали над смущённым Назаром.
        ***
        От новостей голова шла кругом.
        Назар уминал пирожки с курагой и изюмом - и куда в него столько умещалось? - слушал женщин, глядящих на него одинаково умилённо и с затаённым восхищением… и, хоть сидел в совершенно незнакомой кухне - чувствовал себя так, будто только что вернулся домой. Он, наверное, как верный пёс: те, говорят, привязываются к человеку, а вот коты - к месту, к дому… Вспомнив о котах, завертел головой, отыскивая взглядом Кизилку, но, к удивлению, не обнаружил поблизости знакомого рыжего хвоста: ни на коврике у тёплого очага, где он, бывало, любил полежать, не страшась подпалить шкуру - и в Константинопольском доме, и в Эстрейском; ни среди кастрюль на высоких полках, где паршивец любил дрыхнуть средь бела дня, роняя потом как бы невзначай при потягивании…
        Оказывается, наглая морда до сих пор гостит в аббатстве. Не захотел, видите ли, следовать за хозяйкой, всё крутился в саду, охотился за кем-то неведомым… Монахини шептались - он, де, подолгу сидел на тропинках, замерев, наклонив голову совершенно по-человечески, будто прислушиваясь к кому-то невидимому. Понаблюдав за ним, матушка Констанция попросила Ирис оставить своего питомца ещё на несколько дней. Ибо есть подозрение, что общается он не с кем-то, а с самой Святой Гертрудой, покровительницей не только монастыря, но и домашних животных, а особенно - котов и кошек. Такой вот великой любовью к ним она отличалась ещё при жизни. Даже на церковных витражах и в летописях сия благочестивая девица, отказавшаяся когда-то ради служения Высшему Жениху от брака с самим королём и основавшая монастырь, изображалась в компании целого сонма кошачьих, изгоняющих крыс и мышей. Пусть Кизил остаётся, плохому святая не научит! Узнав о таком, Назар только покачал головой, а про себя подумал: ну, ничего себе! Он-то считал, что чудеса только в Инквизиции случаются!
        Женщины наперебой потчевали нового гостя, а заодно охотно сообщили, с кем он совсем недавно разминулся. Обомлевший парень рванулся было вслед - бить ненавистного О’Ши, но его в четыре руки удержали - и объяснили разницу между внуком и дедом. Даже Али, присутствовавший тут же, кивком подтвердил и одобрил, что, дескать, с младшим можно иметь дело, он мужчина правильный и надёжный, а вот старший, хоть и родственник, но пусть держится от их дома подальше, это уже оговорено.
        Да и защитный барьер хозяйка вокруг дома с садом установит. Так оно спокойнее. Не слишком сильный, временный, это же не как в доме эфенди - на много лет, а на месяц, не больше… Но сколько бы ни простоял - пробраться через него будет нелегко. Надо только дождаться, пока разойдутся все пришлые слуги, чтобы магический контур «запомнил» тех, кто останется внутри, и определял бы потом, как «своих», свободно впуская и выпуская. Так что хорошо, что Назар пришёл, дом и его запомнит.
        И даже жаль, что милый маленький особнячок не собственный, а лишь снятый на какое-то время. Но если хозяева его не продадут кому-то ещё - возможно, Ирис его со временем выкупит, чтобы останавливаться здесь, потому что Лютеция ей нравится уже сейчас, хоть она мало чего успела здесь увидеть. Хочется узнать больше, и побывать в местном соборе Нотр Дам и сравнить с Роанским, и заглянуть в университеты на лекарские факультеты, и посмотреть картины здешних художников, потому что в Османии живописи нет, и скульпторов тоже… А скоро в Зелёном театре Лувра будут разыгрывать новую пьесу господина Шеакспера. Труппа приехала по приглашению покровительствующей комедиантам королевы Бесс, из Лондона, но все роли переведены на франкский язык, в целях распространения просвещения, и даже для низших сословий будет несколько представлений - разумеется, уже не во дворце.
        А пока - Ирис благополучно прячется от целых косяков поклонников, которые разыскивают по городу Рыжекудрую, проведав, что она вот-вот покинет монастырь. Из-за этого-то она и просила брата Тука и Бомарше, подыскивающих ей жилище, выбрать скромный домик в неприметном месте. Вот он и нашёлся. К тому же, Тук определил, что прямо под домом залегает мощная магическая жила, для человека бесполезная, магу же - позволяющая практически не тратить собственных резервов. Он-то и помог, уже по прибытии хозяйки, навесить на саму улицу простейшее заклинание отвода глаз, убеждаюшее следовытов-недотёп, что яркие пышные жар-птицы, прилетевшие с Востока, в подобных местах не селятся.
        А пока что - в доме хлопочет прислуга, присланная графом. И, разумеется, во время работы судачит, судачит… Это же женщины, они по-другому не могут! Вот так походишь между ними, вроде как присматривая - и наслушаешься всякого. О том, что в доме графа творятся интересные вещи: де Камилле, представьте, стал видеть простых людей, и даже не брезгует иногда спросить о чём-то, и не только о делах. Мало того: откуда-то из глухомани выписал больную старуху, говорят, ослепшую, заслал в лечебницу при монастыре гертрудианок, и велел приготовить для неё две комнаты в закрытом ранее крыле покойной матери. Само крыло недавно приведено в порядок: отмыто, отчищено после десятилетнего-то покоя, проветрено, мебель обновлена, цветы во всех комнатах… Не надумал-ли граф жениться? А та старуха оказалась вовсе не старухой: пожилая, да, но ещё крепкая и почти и не седая, только, говорят, бельма на глазах были, но монахини ей чем-то их промывали-промывали, молились - да и смыли. Прозрела-то Наннет, оказавшаяся бывшей графской кормилицей. Эх, не иначе Господь его сиятельство вразумил, или где-то к чему-то граф сильно
приложился головушкой, ведь на пустом месте человек так не меняется…
        Хозяйка Назара просто млела от таких разговоров. По всему видать - радовалась за графа. Назар и сам покрутил головой: вишь ты! Что ж, за хорошего человека грех не порадоваться.
        Из угощения на свежепобеленной и отмытой кухне всего-то и было, что на скорую руку состряпанные пирожки, но Назар всё-таки облопался - и лишь тогда вспомнил дружеское предостережение наставника. А заодно и его поручение.
        - Я ж совсем забыл! - вскочил со стула. - Ирис-ханум, брат Тук просил напомнить, что вы ему какую-то штуковину обещали на время, чтоб изучить. Так он меня как раз за ней послал!
        Хозяйка наморщила лоб, вспоминая.
        - Ах, да! Конечно. Сейчас он мне ни к чему… Погоди, только найду, во что завернуть, чтобы в глаза не бросалось.
        Она исчезла в дверном проёме, а тётушка Мэгги покачала головой:
        - Эх, всё-то им игрушки да исследования… Большая уже, о чём серьёзном думать пора, а у неё одна наука на уме. Да это… искусство, да книги. Ну как ей сказать о чём путном, если она о женихах и слышать не желает?
        Назар поперхнулся тёплым молоком.
        - Да ты что, тётушка? Она же вдова, зачем ей опять замуж?
        - Вдова… - Мэг сердито нахмурилась. - Бога гневить не буду, конечно, эфенди золото был, а не муж; да только пожил вместе с ней совсем недолго… А женщине опора нужна, да и… детки не помешали бы. Что ж пустоцветом-то быть! А из неё хорошая мать получится: видела я, как она Айлиновых малышей нянчит, а сама аж с завистью на подругу глядит. Эх, что там, хватала бы этого графа, пока другим не достался, да и дело с концом!
        Назар фыркнул.
        - Скажешь тоже, тётушка Мэг!
        - Ты только… - Ирландка поменялась в лице и приложила палец к губам: - Молчи! Она страсть как не любит такие разговоры! И ты, Али, помалкивай!
        А Ирис уже летела в кухню, довольная, разрумянившаяся.
        - Уже заканчивают, осталось ковры настелить и в кладовых прибраться, и будем всё смотреть, смотреть! - Она радостно покружилась. Видимо, то, что успела увидеть на ходу, ей уже нравилось. Выложила перед Назаром свёрток. - Вот, держи. Отнесёшь брату Туку и передай, что мне не к спеху, до возвращения в Эстре не понадобится.
        Какой-то твёрдый продолговатый предмет был завёрнут в кусок синего бархата, скреплённого витым шнуром. Назар прощупал под плотной тканью характерные очертания, выпуклости и грани и… догадался.
        И даже возгордился. Ему доверили такую ценную вещь!
        - За пазуху сунь, - посоветовала госпожа. - Мэг, да не смотри так, никто у него ничего не отнимет и не украдёт, я заклятье на ткань закрепила.
        ***
        От вкуснейших пирожков, мягких, пухлых, нежных, так и просящихся на зуб, Назар малость потяжелел, а потому возвращался уж не бегом-спехом, а неторопливым шагом. Рассудив, что наставник наказал обернуться до вечера, а сейчас - гляди-ка! - солнце ещё только начало клониться, ещё и сумерки не схватывались. Можно пройтись да на город поглядеть. И на Мост Менял подивиться - как же выдерживает этакую тяжесть? Ишь, сколько домов и лавок на него налеплено, да не в один этаж! И на собор с величавыми башнями и колокольнями, с каменными химерами-стражами и горгульями на крышах. И на высокие дома с грозно нависающими верхними этажами, и на горожан - пеших, в повозках и портшезах, и на кареты, изящные и раззолоченные, хоть встречались и попроще… Приходилось уворачиваться от настырных нищих, каким-то чутьём разглядевших в неброско, но добротно одетом парнишке человечка состоятельного - хоть у того при себе, вроде бы, и медной монетки не завалялось; и перепрыгивать через нет-нет, да попадающиеся кучки конских яблок. Лошадей, запряжённых, под одиночными всадниками, под дозорными, под свитами вельмож и важных лиц
оказалось в городе полно. Как, впрочем, и в Константинополе. Много схожего, да. Вот только женщины здесь были непривычно раскрыты, и на первых порах Назар едва не шарахался от крепких румяных дев в чепчиках, спешащих по хозяйственным надобностям с корзинами да узлами, от кумушек, без стеснения обсуждающих местные сплетни - причём, одна из окна второго этажа, другая на мостовой, при этом каждая старалась кричать погромче, дабы перекрыть уличные шумы… Но, несмотря на открытые лица, на крепко сбитые фигуристые тела, на не скрываемые, как на Востоке, чадрами и никабами груди и бёдра, хоть и прикрытые одеждой, но достаточно выпуклые и привлекающие внимание - никто не спешил обвинять этих женщин в распутстве или приставать с непристойными предложениями… во всяком случае, прямо на улицах. Всё было чинно и благородно, а порой - весело, с шуточками и прибауточками, но шумливее и многолюдней, чем в Эстре. Впрочем, Назару нравилось. Он скоро почувствовал себя, как рыба в воде.
        Одно не давало ему покоя. Нет, не ценная вещь, что ему велели доставить: завёрнутая себе в бархат, она спокойно дожидалась своего часа у него за пазухой. А постоянное ощущение молчаливого присутствия ещё кого-то… или чего-то. Как ни странно, но многообразие уличных звуков, смешанное с колокольным перезвоном, шипениями уличных жаровень, стуком копыт, поскрипыванием колёс, звяканьем шпор, шелестом юбок - слилось для Назара в единый голос - глас, если можно сказать, самой Лютеции, огромного столичного города. Его он хорошо знал и по Константинополю, только в то время не задумывался над определением, а теперь вдруг твёрдо сказал сам себе - Глас… Но всю дорогу, от дома Ирис-ханум до замка Инквизиции он временами слышал ещё один, неуловимо тихий, доносящийся откуда-то снизу, словно из-под ног, зов. И не мог понять - что это?
        Надо бы спросить у наставника.
        Подходя к особняку, с виду неприметному, разве что ухоженному больше, чем остальные на улице Сен-Мишель, Назар вдруг задумался ещё над одной закавыкой. Они с Пьером, знакомясь, обошли несколько корпусов - кое-куда их не допустили, как непосвящённых, но всё же разрешили заглянуть и в Зал заседаний Совета, и в библиотеку, и в громадное книгохранилище. Были тут собрания редких артефактов и странных предметов, и оружейная; был обширный двор, по которому совсем недавно брат Тук гонял Назара, а в недоступных обычным людям двух крылах здания - допросные, особые камеры для магов и ведьм, какие-то лаборатории… Но вот сейчас, глянув снаружи на величественное, но относительно небольшое здание, Назар задумался. Как в нём столько всего помещается? Снаружи - дом, изнутри - настоящий замок…
        Тоже какая-то магия.
        Задумавшись, он собирался было прошмыгнуть мимо монахов-часовых возле высоких входных дверей, но один из братьев его остановил.
        - Погоди, юный брат… Оружие-то разрешено проносить?
        - Это брата Тука воспитанник, - вмешался второй. - Тот предупредил, что парень принесёт с собой кинжал, единожды пронести можно. С отцом Дитрихом согласовано.
        - Проходи, брат, - коротко ответил часовой.
        Кивнув, Назар просочился в просторный холл, завернул в коридор к кельям и… нос к носу столкнулся с Пьером.
        Тот поспешно отскочил. Обрадованный Назар довольно потряс узелком с пирожками тётушки Мэг, что снарядили ему в дорогу - для себя, и соседа заодно попотчевать - и озадаченно замер. Отчего-то Пьер виновато отвёл глаза и попытался прошмыгнуть мимо, держа руку за спиной.
        - Ты что? - даже растерялся Назар. И чуть не ахнул, осенённый внезапной догадкой: - Сбежать хотел, да? Без меня? Очумел? Мы ж договорились - вместе искать!
        Друг упрямо набычился.
        - Нельзя тебе, - сказал глухо. Вскинул голову. - Мне всё сказали! Ты вон чуть не выгорел - думаешь, не знаю, из-за чего? Хотел мне помочь, и чуть не надорвался. Не дело это. Не могу я, чтобы из-за меня другой загнулся. Сам пойду искать.
        - Вот дура-ак… - протянул Назар. - Ну, дурачина, что сказать… Молодец, хорошо придумал. А я тебя потом ищи, ещё больше надрывайся. Нет, так не годится. А ну, пошли!
        Пьер только покачал головой. И двинул к выходу. Назар попытался перехватить его за плечо, но получил чувствительный тычок.
        И так бы им и подраться, не сходя с места, если бы не какой-то монах, заглянувший для чего-то в коридор, а заодно и решивший уточнить у отроков, не встречали ли они тут некоего брата Арнольфини. Ответ он получил вежливый и отрицательный, спокойно удалился искать собрата, а ребята к тому времени остыли.
        - Ты вот что, - обеспокоенно сказал Назар. - Ты горячку-то не пори. Есть у меня одна мысль…
        - Пойду я, - хмуро ответил Пьер, уже не скрывая узелка с сухарями. - Спасибо за всё, брат.
        - Вот ты говоришь - брат, брат… - В отчаянье Назар перехватил друга за руку. - А мы с тобой даже не побратимы! Давай сперва побратаемся!
        Пьер подумал. Озадаченно нахмурился.
        - Зачем? - спросил не враждебно, просто интересуясь.
        - Как зачем? У нас говорят: побратим побратима всегда учует, даже издалека. Случись с тобой беда - я узнаю, на помощь приду. Ты пойми, я человек уже не вольный: у меня и наставник, и хозяйка такую бучу поднимут, ежели пропаду! Так просто не уйдёшь, подготовиться надо. А если я тебя чувствовать буду - отыщу быстрее!
        Брякнул-то больше для того, чтобы хоть как-то друга задержать, а сам понял - да ведь так оно и есть!
        - Отыщешь…
        Пьер усмехнулся.
        - Мари вон до сих пор не нашли. А я и подавно никому не нужен. Разве что… хорошо, если похоронить смогут по-христиански, не дадут косточкам пропасть безвестно. Ладно. Давай побратаемся. А ты знаешь, как?
        …На всякий случай Назар сперва заглянул в собственную келью. Но наставника не обнаружил. Видать, ходит где-то по своим важным делам. Вот и ладно, а то, неровен час, опять отругает, скажет: «Не дело это, отрок неразумный, мы и без того все - братья во Христе, а то, что ты задумал? очень уж твоё братание на языческий обряд похоже». Чуть не наяву усслышав знакомый укоризненный бас, он поёжился. А ну как, в самом деле, сотворит он сейчас что-то запретное? Но что плохого может быть в благих намерениях?
        Однако вершить обряд они всё же направились к Пьеру.
        - Кровь смешать нужно, - сказал Назар. И пояснил: - У нас в монастырской школе отроки постарше рассказывали, что так испокон веков друзья-побратимы делали, когда в дорогу или в битву отправлялись. Чужая кровь в тебе - она завсегда подскажет, ежели с другом что не так. Только не бойся, там совсем немного нужно. Всего-то нам ладони разрезать - и сцепить, и подержать, чтобы кровь смешалась.
        - А-а, - с облегчением выдохнул Пьер.
        Он, очевидно, побаивался, что Назар начнёт творить сейчас что-то запретное и опасное; а если просто порезаться - это не так уж страшно. Можно ведь несильно чиркануть, главное - чтобы этой самой крови хватило…
        - А у меня и ножа-то нет! - спохватился. - А руку… можно левую? Долго потом заживать будет, а вдруг драться придётся!
        - Не бойсь, - отозвался его будущий побратим, выуживая из-за пазухи продолговатый свёрток синего бархата, затейливо перевитый шнуром. - Хозяйкин ножичек - он особый, он только для нежити опасный, а на человеке раны от него заживляются вмиг, вот уви… Ты что?
        - Что это? - выдохнул Пьер. - Откуда ты взял?
        Заворожённо протянул руку. Коснулся подрагивающими пальцами золотых ножен, прошёлся по выпуклым изумрудам, по россыпи алмазов на рукоятке, сверкнувших вдруг нестерпимым светом… Назар запоздало понял, что до этого мига его друг вряд ли видел вблизи оружие, как таковое, да ещё и в золоте и драгоценных камнях.
        - Ты это точно не украл? Тебе не влетит? - торопливо уточнил Пьер. - А то неси назад, пока не хватились! Моя-то хозяйка за пропавший гребешок с камушком полдома велела перепороть, а тут…
        Ох ты ж… Назар даже сглотнул. Ну и порядки тут в богатых домах!
        - Да что ты, Ирис-ханум мне сама его дала. Для брата Тука. Но его, сам видишь, нет, а нож сейчас просить - разве что в трапезной, а там начнут спрашивать, для чего и зачем… Брось, брат. Сейчас всё потихоньку сами сделаем - да завернём его и отдадим, будто и не трогали. А крови на нём не остаётся, я видел. Он зачарован.
        - А-а…
        Преодолев соблазн зажмуриться от страха, Назар резанул позолоченным лезвием по чуть сомкнутой ладони. Перевёл дыхание. Обожгло, но терпимо.
        Протянул кинжал товарищу, рукояткой вперёд.
        - Если быстро - не больно, ничего и не почувствуешь. Давай!
        А у самого отчего-то зашумело в ушах. Хоть и крови-то выступило не так уж и много…
        Они скрепили руки в цепком пожатии - да ещё сдавили сильнее, энергичнее, надо ведь, чтобы кровь смешалась! Отчего-то перед глазами у Назара всё поплыло, а совсем рядом он увидел бледное лицо друга, теперь уже кровного побратима…
        Впрочем, сделано ещё не всё.
        - Клянусь, - шепнул немеющими губами. - Быть рядом и в беде и бою, прийти на помощь и жизни не пожалеть побратима ради. А ты?
        - Кля… нусь… - прошептал Пьер, которому, видать, тоже было худо. И, вскрикнув, зажмурился, будто ослеплённый.
        Его голос потонул в целой какофонии звуков, обрушившихся на Назара.
        ***
        Уже разошлись по домам усталые хлопотуньи-служанки, довольные и щедрой наградой, и угощением; уже Али проверил на прочность магический барьер, невидимый глазу, плотным кольцом опоясывающий дом и сад; и в ясном небе всплыл месяц, жёлтый, как обрезок сыра, а цикады завели нестройную многоголосую песню, обещая грядущий тёплый день; и взбивались подушки и перины, обещая сладостные сны и негу на новом месте, и углы спальни окуривались жасмином и амброй, дабы навеять любимый хозяйкин аромат… когда деликатно, но настойчиво застучало под чьей-то рукой одно из медных, начищенных до блеска колец на входных дверях.
        Ночные гости?
        Ирис несказанно удивилась.
        Но, поскольку, за собственной защитой, которую она чувствовала и могла усилить в любую минуту, можно было не страшиться нападений, то попросила Али глянуть, кто это там пришёл в неурочное время. Даже ей, не слишком сведущей в столичных обычаях, показалось, что слишком уж поздний час для визитов. Но вот нубиец вернулся - и почтительно доложил, что прибыла её подруга, маркиза де Клематис, и не одна, а в сопровождении герцога Эстрейского-старшего. Впрочем, господин Арман, убедившись, что его спутницу встретили, как полагается, сослался на назначенную ему важную встречу и откланялся, пообещав навестить хозяйку на следующий день.
        - Аннет! - радостно вскрикнула Ирис, обнимая подругу. Но тотчас отстранилась в недоумении. Несмотря на тёплую июньскую ночь, молодая женщина куталась в меховую накидку. И не оттого, что её знобило, нет! Пушистый холодный мех сверкал капельками подтаявшего инея. Да и руки подруги оказались ледяными.
        - Перчатки забыла, - виновато пробормотала Аннет. - Кто ж знал… Арман предупредил, что в полёте будет холодно, а я вот… не сообразила.
        Ирис округлила глаза.
        Не очень-то она верила слухам о второй ипостаси Старого Герцога, но… волей-неволей пришлось поверить.
        - Вы прилетели вместе? - восторженно уточнила. - О-о! Расскажи! Нет, постой… Мэгги, готовь немедленно горячий чай, нашей гостье надо согреться! Сейчас, Аннет, мы разожжём камин…
        Домашнее волшебство, установленное ею заранее, повинуясь щелчку пальцев, объяло пламенем заготовленные в каминном проёме дрова.
        - Садись же ближе, - Ирис подтянула кресло к разгорающемуся огню. - Я так тебе рада! Но почему ты здесь? Случилось что-нибудь?
        Аннет с наслаждением плюхнулась в кресло, обложенное подушками, усмехнулась краешком рта. Протянула озябшие руки к огню.
        - Надоело сидеть в клетке. Решила: хватит. Пора ехать домой и приниматься за дела, там без меня Хью и Джон с ног сбились. Да вот напоследок загорелось тебя навестить, посмотреть, как ты тут устроилась, да рассказать кое-что - так, о нашем, о женском…
        Она помолчала. Дождалась, когда Мэгги наскоро накроет на стол - благо, чайник с кипятком у хлопотливой ирландки, пристрастившейся к травяным чаям, был всегда наготове. Сомкнула ладони вокруг горячей пиалы, помедлила. Обвела взглядом уютную гостиную.
        К бледным щекам её постепенно возвращался румянец.
        - Хорошо у тебя, мило… Настоящий дом. Ты и впрямь волшебница: только заселилась - а уже всё обжитое, будто с младенчества… У меня долго такого не было. Постоялый двор так и не стал мне домом - трактир он и есть трактир, одно слово - проходной двор. А Шато-Клер пришлось долго приводить в порядок, по комнатушкам, по кусочкам, но уж в него я вложила не только деньги… Хорошо у тебя.
        - Энн… Я счастлива, что ты здесь. Но я же вижу - у тебя сердце не на месте. Ты ведь сбежала тайком, да? Иначе чинно-мирно приехала бы в карете, как знатная госпожа, и белым днём… Давай, рассказывай.
        - Ну, что с тобой поделать…
        Маркиза со вздохом осушила пиалу, сбросила, наконец, меховую накидку и отстегнула пелерину с платья.
        - Теперь жарко… Слушай же. Ты так восторгалась Генрихом, и всё не верила, когда я тебе говорила, что король - не мужчина. - Она смешалась. - Я хотела сказать - в первую очередь он государь, а потом уже рыцарь, кавалер, и прочая, и прочая. Это - люди особого вида, они и на мир, и на остальных смотрят по другому. Не сказать, что плохо, просто иначе. Для страны это, может, и хорошо, а вот для нас с тобой…
        Ирис переполошилась.
        - Он тебя оскорбил? Унизил?
        - Ах, нет… Почти нет, если не считать унижением разговоры о предстоящей женитьбе на Бриттании и этой рыжей Бесс… Но с этим я как-то смирилась, и знаю, как жить дальше. Речь сейчас не обо мне.
        И вот, собравшись с духом, Аннет выложила подруге все подробности разговора в Лабиринте подслушанного ими со Старым Герцогом.
        - Я подумала: ты должна это знать, - добавила после паузы. - Плохо ощущать себя куклой, за которую всё решают. Бывает, что женщине иной раз некуда деваться - тут-то и выходят за того, кого предложили, будь он даже старый, больной и горбатый. Смиряются, и терпят, и живут… Но мы-то с тобой - свободны!
        - Вот и матушка Камилла о том же, - пробормотала Ирис и спрятала лицо в ладонях.
        Щёки горели, и не из-за тепла камина.
        Так вот для чего, вернее, для кого готовилось женское крыло в доме де Камилле! Не для гостьи - а уже для будущей жены.
        А ведь она было совсем простила Филиппу его бестактность, решив, что он приглашает её в свой столичный особняк всего лишь от избытка гостеприимства! Возможно, даже набравшись восточных обычаев, где для почётного гостя не жалели самого лучшего… А оно вот как, оказывается. И его постоянное, хоть и ненавязчивое, внимание, и прогулки по Роану, и интересные беседы…
        И странное нежелание стать её крёстным… Разумеется, ведь тогда он не смог бы на ней жениться!
        - Ну почему они все… - начала с горечью. - Все думают о себе, будто настолько неотразимы, что женщины сами на них виснут и за счастье почитают… Аннет, неужели они все - павлины? И твой Генрих тоже… Ой, прости!
        Маркиза фыркнула.
        - А что - Генрих! Он и есть главный павлин среди всех. Наверняка возле каждой цыпочки хвост распускает.
        - Не скажи. Говорят, у него уже давно нет фаворитки.
        - А-а, не верю. Возможно, он слишком хорошо её прячет. - Аннет дёрнула плечом. - Не хочу больше о нём… Но ты - ты не удивлена? Я-то думала, моя очередь отпаивать тебя чаем и чем-нибудь покрепче.
        - Я не привыкла к вину, да и не хочу привыкать, - слабо улыбнулась Ирис. - Печально, конечно, что всё так складывается, но… Да, не удивлена. Странно было бы, если бы меня не попытались использовать в политических целях. А я-то удивлялась, почему султан разрешил мне стать, наконец, самой собой…
        Задумавшись, опустила на стол пиалу.
        - А ведь Филипп, в сущности, неплохой. И очень сильный. Столько лет сопротивляться привороту, да ещё постоянно подпитываемому, не каждый сможет. Я лишь недавно поняла - или мне показалось, что поняла - отчего он такой замороженный. Бесстрастный. Он настолько привык держать в узде чувства - и свои, и навязанные - что теперь, когда сбросил оковы чужой воли, остаётся таким же по привычке. Это уже часть натуры. Но он оттаивает, правда, Аннет, я вижу!
        Она смешалась, опустила глаза.
        - Он тебе нравится? - прямо спросила подруга.
        Ирис покачала головой.
        - Не более остальных. Мне нравится и маршал Винсент, и герцог Жильберт - вот прекрасные образчики мужчин; отчего-то кажется, что уж они никогда и никому не позволят распоряжаться своим сердцем и судьбой. Я, должно быть, наивна, да?
        - Так, самую малость… Помнишь, я рассказывала, что, по приказу Генриха, мне должны были подчистить память, а затем выдать за достойного человека? Так вот, этим «достойным» назначили Винсента, и он уже чуть было не посватался… - Она фыркнула. - Матушку Аглаю сразил бы удар! К счастью, ни до первого, ни до второго не дошло.
        Ирис вздохнула.
        - Что это мы всё чай да чай пьём? Ты, наверное, проголодалась. Давай, попросим Мэг принести что-нибудь на ужин. Должно быть, лететь от Эстре до Лютеции долго и утомительно…
        Ей удалось сохранить лицо и не расплакаться, как девчонке, при Аннет. Давно её так не обижали. И даже то обстоятельство, что Филипп в конце концов отказался от женитьбы, мало того - рискнул головой, переча королю - не утешало. Согласился же он изначально с приказом государя, и был готов жениться на безродной вдове, хоть и небедной - но ведь она прекрасно помнит, каков он сноб! Ага, значит, стоило ей стать признанной принцессой, дочерью Баязеда - и сиятельный граф тотчас воспылал к ней великой любовью, не побоявшись заговорить о её свободе выбора!
        Теперь она понимала, что значит - быть пешкой в чужой игре…
        Она ещё выплачется. Но не сейчас. Позже.
        Отправляясь в тайное путешествие со Старым Герцогом, для возможных соглядатаев короля Аннет разыграла недомогание. Анри с двумя верными горничными поддержат видимость, будто мама-маркиза занемогла, слегка простудилась, и желает провести в постели два-три дня, никого не принимая - причуда, вполне естественная для благородной дамы. Поэтому ничто не помешает ей побыть здесь с Ирис подольше и дождаться Армана д’Эстре, отбывшего на какую-то важную встречу. Правда, есть у неё в Лютеции ещё одно небольшое дельце…
        Упоминая о деле, она отвела глаза. Ирис женским чутьём поняла - лучше не спрашивать.
        Конечно, для маркизы нашлась в этом доме чудесная маленькая спальня, такая же уютная, как и хозяйская. Но почти до рассвета подруги секретничали - то за очередным чайничком зелёного чая, то за крошечными рюмочками травяного ликёра - подарка матушки Констанции, и говорили, говорили… О негодяях мужчинах и о том, что глупые женщины им всё прощают; о женской гордости и о вещах, которые никогда прощать нельзя, о несправедливости судьбы, сводящей не тех, не там и в не то время. Конечно же, плакали. И утешались.
        Такова уж женская дружба, редкая, но на века.
        Заснула Ирис лишь под утро. И снились ей на новом месте три прощальных письма эфенди, в которых, как ей казалось, она упустила что-то важное, дикие, заросшие буйной зеленью острова в океане, и суровый разноглазый взгляд Хромца.
        ГЛАВА 4
        …Назар шёл по бесконечно длинному тоннелю, сжимая в одной руке, подрагивающей от усталости, светец, другую не снимая с рукоятки хозяйкиного кинжала, отчего-то заткнутого за пояс. Выходит, так и не отдал его наставнику… Впереди по кое-как обтёсанному каменному полу прыгало нечто круглое, с торчащими обрывками ниток, призывно крутилось - и словно манило, звало за собой… Неяркий свет ложился на неровные стены, сквозь клочья мха и плесени кое-где проглядывали белёсо-жёлтые неровности известняка. Пахло сыростью и подвалом… Впереди, там, куда манил подпрыгивающий мячик, царил мрак, отступающий с каждым новым шагом, но открывалось при этом немногое - всё те же стены коридора, вырубленного, казалось, в нескончаемой горе. А за спиной - Назар это знал так же ясно, как то, что бродят они в этом месте уже не первый час - смыкалась темнота.
        Даже хорошо, что фонарь оттягивает руку. Значит, масла в нём пока достаточно. Вот если бы он был ещё и зачарован! Но вряд ли братья-монахи… или правильнее их называть - братья-инквизиторы? Нет, как-то не очень благозвучно. В общем, вряд ли они разменивали драгоценную святость на освящение простых фонарей, в которые достаточно залить нужное количество горючей жидкости. Да и не так много её нужно, чтобы брату Петру успеть обойти погреб, выбрать нужную бочку и нацедить вина, да отнести в трапезную…
        Какой брат Петр? Какие бочки?
        Мысль промелькнула - и растаяла. Всё шло должным образом, по задуманному плану…
        Какому плану?
        Впрочем, и это недоумение как-то быстро растворилось, словно утянутое остающейся за спиной тьмой.
        Возможно, одному в этом месте пришлось бы страшно. Однако рядом, плечом к плечу, шёл верный побратим, и нёс бурдюк с маслом - заправлять лампу, и запасные фитили, и сухари с водой. А ещё - прихваченный из кладовки тяжёлый тесак. Уж с ним-то, не то, что с благородным кинжалом, Пьер привык иметь дело, даром, что с виду хлипкий: приходилось разрубать свиные да бараньи туши на хозяйской кухне. Лакей на побегушках - он у всего дома на подхвате…
        И ещё, скосив глаза вниз, он увидал крутящегося возле ног пса. Явно из господского дома - высокого, статного, как конь, с длинной вьющейся шестью. Псу было не по себе, Назар чувствовал его страх и неуверенность - но в то же время и готовность вести за собой, защищать… Он-то как сюда попал? Зачем увязался?
        Откуда-то явственно потянуло сквозняком. Лохматый мячик прыгнул вбок - прямо в раззявивший пасть новый проход, и побратимы дружно шагнули за ним… и упёрлись в решётку, закрывающую вход. Чугунные прутья с палец толщиной казались непреодолимы, но Пьер пробормотал:
        - Где-то оно здесь, я по сну помню…
        Пошарил на стене, нажал на какой-то выступ - и литая решётка легко, без скрежета и шороха скользнула вверх. Похоже, за подъёмным механизмом тщательно следили. Но кто? Однако сейчас Назара куда больше озаботили острые, и, кажется, даже заточенные, так характерно они поблёскивали - нижние концы прутьев, мелькнувшие при подъёме перед глазами. Вот обрушится вся эта махина вниз - и пришпилит к полу, аж косточки захрустят…
        Пёс шагнул было вперёд - но заворчал, отпрянув, с поднятой лапой, как бы отстраняясь.
        - Идите, пока держу, - пропыхтел Пьер. Судя по всему, приходилось прилагать усилия, чтобы придерживать нужный камень утопленным в стене. - Как выйдешь, брат - сделай один шаг вперёд, один влево, и наступи на булыжник на полу, он чуть выше других. Тогда я пройду.
        - Ты откуда знаешь? - растерянно отозвался Назар.
        - Оттуда, - буркнул товарищ.
        И почему-то Назар всё понял. Из того же сна.
        Шагнул вперёд, затем влево, как и велено, наступил на выступающий камень. Пришлось нажать, навалиться как следует, тот не сразу поддался… Над головой что-то щёлкнуло.
        - Теперь не сорвётся. - Пьер бесстрашно шагнул в проход, и даже, дурачина, задрал голову, высматривая скрывшуюся в обширной щели над головой хищные острия. - И кто это всё придумал?
        Пёс настойчиво подтолкнул его под колени.
        - Или уж, - буркнул Назар. - Смотрелец…
        Здесь оказалось суше, просторнее, светлее - белели стены, оказавшись без плесени и наростов мха, и из-за этого просматривались дальше, чем в предыдущем тоннеле. А главное - где-то там, впереди, ход расширялся, переходя, по всей видимости, в пещеру.
        Откуда сейчас явственно донёсся стон…
        Голосок был тоненький, не мужской, это уж точно.
        И лохматый мячик, терпеливо дожидающийся друзей и подпрыгивающий на месте, устремился прямёхонько туда. Собака - вслед, не раздумывая.
        Шагнули вперёд и побратимы. Но тут над входом в пещеру мелькнули жутким зелёным светом глазницы вделанного с каменный козырёк черепа, нехорошо так засветились, словно угрожая… Отчего-то Назар твёрдо знал, что делать: сунул руку в карман, выкрикнул какое-то слово - и их проводник, скакнув на этот раз особенно сильно, залепил одну из глазниц. Во вторую парень запустил надкушенным яблоком, оказавшимся в кармане. И попал. Как-то обиженно треснув, череп поехал трещинами и рассыпался прахом.
        А у Назара вдруг знакомо закружилась голова. Мир подёрнулся дымкой, поплыл…
        … И воссиял солнцем, льющимся в оконце кельи.
        Святые небеса… Будто и впрямь из подземелья только что выполз, до того глаза ломит!
        Проморгавшись, они с Пьером очумело уставились друг на друга.
        Судя по солнцу, день был в разгаре. А они, два оболтуса, до сих пор валялись на полу без чувств, сомлев после ритуала братания, как какие-то неженки.
        Да нет, не валялись. Вернее, не на полу…
        Чтобы посмотреть на него, друг свесил голову со своего топчана. А он, Назар, лежал на заботливо подстеленном кем-то тюфячке.
        И совсем не истекший кровью. Присев и поднеся ладонь к глазам, Назар убедился, что она целёхонька. О братании напоминал лишь едва заметный шрам.
        - Я же говорил, - начал он. И осёкся, торопливо оглядываясь.
        Драгоценный кинжал феи лежал неподалёку, на столике, поверх аккуратно свёрнутого куска синего бархата. Неподалёку исходили ароматом желтобокие яблоки в плетёной корзине, и манил запотевший кувшин… Назар сглотнул. Во рту - будто пустыня Иерихонская, как говаривал наставник, жалуясь иногда на жажду.
        Кто-то о них позаботился.
        Впрочем, забота не отменяет возможного наказания. Как знать, не влетит ли им ещё?
        - Ты как? - обернулся он к Пьеру.
        Глаза у того до сих пор были шальные.
        - Видел? Ты видел? - лихорадочно забормотал он. - Ты понял, куда мы попали?
        Назар сморгнул.
        - Это что же - и тебе оно привиделось? Мы что же…
        - Мы её нашли, Назар! Мы нашли Мари! Она жива! Она рядом!
        Пьер рванулся было с топчана - но едва не запутался в собственных ногах, внезапно ослабев. Назар осторожно приподнялся… В голове шумело, временами накатывала слабость. Но, похоже, ему было легче. Машинально почесал в затылке.
        Он-то хоть мало-мальски уже соображает в этих делах…
        - Это что же мы с тобой тут сотворили, а? Слышь, побратим, а ведь мы, кажись, не только кровью обменялись. Ты не спеши вскакивать-то. На что-то у нас с тобой силушка ушла; может, на то самое видение? Погоди, не торопись…
        Он помог другу встать, плеснул в кружку воды. Руки почти не дрожали, Преодолел искушение немедленно заглянуть в водную поверхность, увидеть, вызвать то, что совсем недавно промелькнуло! Но урок, преподнесённый Туком, даром не прошёл. Вызвать видение - потратить силы, а он их, похоже, и без того на давешний сон ухнул. Да, именно так. Значит…
        - Значит, нам с тобой нужно немного для дела поберечься, - пробормотал - и вонзил зубы в подчерствевший пирожок тётушки Мэг. Второй протянул побратиму, захрустел яблоком. Жрать хотелось невыносимо. - Значит, нужна пища духовная и телесная - это раз… Ты погоди, брат, не рвись и не беги, нам окрепнуть надо, а то много не набегаем, под землёй-то. Подготовиться - два… У нас с собой, вроде, много чего там с собой было, теперь всё это надо раздобыть. А главное - выведать, как в то место попасть. Подземелье какое-то… Откуда оно здесь вообще?
        Пьер что-то невнятно буркнул с набитым ртом. Проглотил еду.
        - А я слыхал, но думал, что так, брешут люди от скуки…
        - Что брешут?
        - У нас на кухне по вечерам народ собирался, любил страшные истории рассказывать. Говорят, под Лютецией много таких ходов. Она на известняковых холмах стоит, а известняк легко вырубается. Город-то ещё римляне ставили, с тех пор много нарубили. Сперва крепость строили, потом замки, стены, дома. Много камня нужно было. Вот от каменоломен ходы и остались. А когда Лютецию столицей объявили - понаехало господ, настроили для них жилья, понарыли новых ходов. Это нас куда-то туда занесло, точно тебе говорю!
        Назар отхлебнул вкусной колодезной воды, задумался.
        - У кого бы поспрошать? Здесь все - люди вроде и простые, а себе на уме, в горстку… Наверняка знают!
        - Масло и фонари возьмём в кладовой, мне разрешено туда ходить, - продолжил Пьер. - Там же чуток съестным разживёмся, авось не объедим монахов-то… Ты, раз со мной идёшь, Туку своему бумажку оставь, чтобы тревогу-то не объявлял; ну, придумай сам что-нибудь…
        - Ага.
        Назар с удовольствием поглядел на окрепшие руки. Сейчас ещё десять молитв, сидя в «цветке» - и он будет как новенький! И поесть бы ещё потом… Пожалуй, таким голодным он не чувствовал себя со времён сиротских скитаний в Константинополе.
        - А, вот что хотел ещё спросить: что там за клубок перед нами прыгал? - вдруг добавил Пьер. - Твоя работа?
        - Клубок? - Назар потёр переносицу, вспоминая мохнатый мячик с торчащими во все стороны нитками. - Ах, клубок…
        И завис.
        Отмер он минут через пять, не раньше.
        - Точно, клубок. - Яростно почесал в затылке. - Ишь ты… Как у Бабки Ёжки, что ли? Путеводный?
        ***
        Утро порой бывает весьма щедрым на подарки, причём не всегда приятные. Гуляк и кутил оно награждает жесточайшей головной болью и сожалениями о минувшем дне, и уж тем более - ночи; пожилых людей встречает не слишком приятными ощущениями - онемевшим телом или болями в пояснице, да много чем ещё… И только, наверное, молоденькие девушки и юноши долго сохраняют эту удивительную способность - радоваться каждому восходу, словно первому, долгожданному и единственному, и напрочь забывают о неприятностях дня минувшего. Для них он канул в Лету, во тьму, вместе с растаявшей ночью.
        Может, так и надо?
        Но Ирис не любила философствовать, во всяком случае - с утра. Верная своей привычке, она чуть свет была уже в саду, помогала проснуться захиревшим от долгого невнимания лилиям, похвалила пионы за пышность цветения, подтолкнула к росту приунывшую поросль розмарина и базилика… А ещё раньше наведалась на чердак. Над мансардным этажом, оказывается, возвышался и чердачок; новая хозяйка не преминула сунуть туда любопытный нос, ибо вчера, проходя с инспекцией по убранным комнатам, на самый верх заглянуть просто-напросто забыла. А вот теперь - оценила по достоинству исполнительность и прилежание слуг из дома де Камилле: маленькое помещение под крышей вычистили до блеска, старый хлам отсортировали и снесли в угол, прикрыв рогожами, а несколько круглых окошек отмыли до невидимости стекла. Теперь из них открывался превосходный вид на восходящее над столичными шпилями и башнями, кровлями и флюгерами солнце.
        Слуги Филиппа…
        С одобрением оглядывая посыпанную свежим песком садовую дорожку, Ирис вновь вспомнила о них, а заодно и об их господине. И смешалась. Как ей теперь к нему относиться?
        За каждым знаком внимания, за очередным вежливым словом, сказанным, возможно, безо всякого подтекста или задней мысли ей теперь будет чудиться одно и то же: стремление очаровать её, увлечь и… связать замужеством. Каким бы нейтральным не было её прежнее отношение к Филиппу - никуда не деться от знания горькой истины: ему приказали на ней жениться. И он согласился. Да, раскаялся, да передумал. Но попыток её обаять не оставит, ибо…
        Ей вдруг стало жарко.
        Ибо хочет стать достойным?.. Так, кажется?
        Означает ли это, что и впрямь его чувства сильны настолько, что он осмелился спорить с королём?
        Нет, не может быть. Филипп де Камилле настолько человек долга… он прямо-таки пропитан верностью и честью, что представить его бунтовщиком невозможно.
        И всё же…
        Вспыхнув до кончиков ушей, она, чтобы скрыть от самой себя смущение, нагнулась, и принялась яростно обрывать крошечные пока макушки мяты - для утреннего чая. Ах, на что он ей сдался, этот граф! Она ещё с Джафаром не разобралась, а после разговора с матушкой-настоятельницей всё перемешалось в голове. Какой-то был во всём сказанном аббатисой, намёк, желание что-то приоткрыть…
        Зажатые в тёплой горсти, листочки пачкали ладонь соком и одуряюще резко пахли. Но Ирис о них забыла.
        Как ей во всём разобраться?
        Она пришла к единственному, пожалуй, правильному выводу: вместо того, чтобы гадать, права или нет - нужно встречаться. Разговаривать. Узнавать мужчину больше…
        И слушать, слушать свой внутренний голос! Он плохого не подскажет.
        Ирис вдруг вспомнила незрячую Наннет, для которой составляла целебные глазные капли. На душе потеплело. Как бы то ни было - Филипп добрый человек. Конечно, он давно вырос, потом годами не бывал на родине, не удивительно, что при этом забыл о кормилице, тем более, что мужчины не сентиментальны. Однако вспомнил ведь, призвал, отправил лечиться…
        Чаша весов маленькой Немезиды существенно прогнулась под весом большого доброго дела, перевесив и снобизм графа, заметно поубавившийся, и его напускное равнодушие.
        Но на первую, вновь перетянув, легло его чувство долга, возведённое в крайнюю степень.
        А в противовес ему - поиски и спасение друга, Огюста Бомарше…
        Нянюшка Мэг озадаченно посматривала из окна кухни на свою голубку, застывшую с прикрытыми глазами возле грядки с травами. Сложив ладони чашечками, она то приподнимала одну, опуская другую, то меняла руки. И такое сосредоточенное выражение застыло на её личике, будто рыжая феечка никак не могла решить чрезвычайно важную задачу.
        Шёпотом Мэг попросила кухарку греметь посудой потише: чтобы не мешала её девочке.
        …А тем временем их ночная гостья, о которой думали, что она спокойно почивает, осторожно выглядывала из тростников паркового пруда, превратившись в слух. Потому что в прелестной маленькой лодчонке, проплывавшей неподалеку, сидел на вёслах, несмотря на ранний час, сам Его Величество Генрих. А напротив него, на простой деревянной скамейке, не покрытой даже завалящимся ковриком или циновкой, внимала его скупым речам рыжеволосая красавица, одетая хоть и неброско, но очень, очень дорого… Судя по блаженной улыбке, которую Аннет с удовольствием стёрла бы с этого хорошенького личика, ещё не набелённого, она просто млела от речей короля.
        Охраны с ними не было. На противоположном от маркизы берегу мелькали в кустах перья на шлемах; но беседа этих двоих была приватной.
        Сердце Аннет истекало кровью.
        Ах, зачем, зачем она попросила Армана доставить её в Лувр? В какой-то безумной надежде, что все недоразумения между ней и Генрихом, наконец, утрясутся, улягутся сами собой, и найдётся вдруг выход из тупика, в который загнали их обязательства… И вот сейчас она, понадеявшись на встречу, поджидала его в парке. Но вместо того, чтобы откликнуться на приглашение, отправленное со Старым Герцогом, и быстрее ветра мчаться к любимой женщине - этот венценосный негодяй, ни словечка не написав в ответ, отправился на встречу с какой-то… рыжей кикиморой!
        И теперь он говорит ей о чём-то чрезвычайно серьёзно, и ветер сносит слова, но и без того всё ясно, потому что эти двое подаются навстречу друг другу, и их губы смыкаются. Вёсла бессильно болтаются в уключинах, и лодку кружит, кружит на месте, пока эти двое не могут оторваться от своего мерзкого занятия…
        Злые слёзы кипели на щеках Аннет.
        Не сдержавшись, она всхлипнула. Попятилась… Осторожно выбралась с сухой местинки на прочную садовую тропинку. Насухо вытерла щеки. Никто и никогда. Не увидит. Как она страдает.
        Прочь.
        - Сударыня! - услышала за спиной и стремительно развернулось. Он! Неужели… И не смогла сдержать разочарования.
        - А-а, это вы, мастер Жан! Простите, мне надо идти.
        - Погодите…
        Он подошёл к ней вплотную. Глянул испытующе.
        - Есть такое понятие, как долг государя перед отечеством…
        - Ах, оставьте!
        В груди Аннет задрожала какая-то струнка, но усилием воли женщина подавила её.
        - Оставьте эти громкие слова, мастер Жан. Как верная подданная Его Величества, я отношусь с пониманием и одобрением ко всем его действиям. Так и передайте. Вместе с моими заверениями в величайшем уважении и почтительности.
        И даже присела в придворном реверансе.
        В конце концов, двойник короля заслуживал не меньшего, а порой и большего уважения, ибо в последнее время Генрих, как щитом, прикрывался им от наиболее неприятных дел.
        Аннет уже собиралась уйти с гордо понятой головой, когда мимо неё промелькнуло нечто светлое и пушистое. Белоснежный разноглазый котёнок прошмыгнул у её ног, повис на штанине мастера Жана и ловко вскарабкался по боковине камзола на плечо. Уставился на пришелицу зелёным и жёлтым глазами.
        Бывший кузнец мягко усмехнулся.
        - Хотите погладить, Аннет? Говорят, разноглазые коты приманивают удачу.
        - Да у меня её столько… - криво усмехнулась маркиза.
        Но, не устояв, погладила протянутого котёныша по пушистой спинке. И замерла, когда большая теплая ладонь накрыла её руку.
        - Терпение и время поставят всё на места, поверьте.
        На миг ей показалось… Но нет: шрам над бровью от окалины, бородка совсем без проседи, а главное - та самая рука, что лежала сейчас поверх её пальцев, загорелая, с небрежно обровненными ногтями вместо холёных Генриховских - явственно подтверждали, что перед ней всё же двойник.
        - Я знаю Жан. Мне не впервой терпеть, - просто ответила она. - И… спасибо.
        Она больше не оборачивалась. Шла по дорожке к месту условленной встречи с Арманом, и с каждым шагом впечатывала в песок оказавшиеся пустыми надежды. Вот так. Ходить надо по земле, а не в облаках.
        Бывший кузнец печально смотрел ей вслед.
        ***
        И угораздило же графа де Камилле попасть на этот дурацкий дружеский обед!
        Впрочем, отказываться от приглашения было неудобно. Как-никак, с маркизом де Питюи они приятельствовали с детства, да и в юности порой участвовали в определённого вида забавах - правда, граф более в качестве сопровождающего, поскольку общество доступных девиц, как светских, так и полусвета, оставляло его равнодушным. Но, наблюдая за чужими ошибками, он делал выводы и не допускал ошибок собственных. Учился жизни без особых потерь для себя самого. Познавал её уроки на сторонних примерах. Так, приятной неожиданностью стало, что тот же маркиз, в оную пору ещё виконт, смог проявить бесшабашность и отвагу не только в осаждении приступом неподдающихся предметов страсти, но и в боевых сражениях, а при очередной осаде Ла-Рошели спланировал и удачно провёл штурм, первым оказавшись на стенах оной цитадели.
        Да и при дворе маркиз повёл себя достаточно умно. Немногие знали, что под маской истинного эпикурейца, вечно праздного ловца развлечений скрывались тонкий ум и наблюдательность, а также сердце, не чуждое состраданию. Именно он однажды подтолкнул Филиппа к дипломатической стезе, соблазнив тем, что пребывание вдали от вероломной Анжелики, к тому времени вторично выскочившей замуж, и погружение в тонкости интриг и государственных переговоров прекрасно отвлечёт друга от сожалений и пустых вздохов.
        И потому, получив дня два назад приглашение на «мальчишник» перед женитьбой, Филипп не смог отказаться.
        А теперь, рассеянно покручивая в руке фужер тончайшего хрусталя, подумывал, как бы ему незаметно удалиться с этой, в сущности, заурядной попойки.
        Трудность состояла в том, что, несмотря на толпы вечных прихлебателей, окружавших его приятеля, друзей на нынешнем сборище оказалось не так густо, и улизнуть незаметным не представлялось возможности. «Много званых, но мало избранных», - туманно выразился по этому поводу сам хозяин. Впрочем, само по себе, это характеризовало его вполне положительно, как мужчину, созревшего, наконец, для брачных уз, и расстающегося с шумной холостой жизнью, хоть и шутя, но осмысленно, а потому - желающего видеть на последнем холостяцком пиршестве не пьяные морды любителей дармовой выпивки, а скучные благообразные физиономии таких же серьёзных мужей, чьи ряды с этого дня он намеревался пополнить. Из дюжины гостей десять оказались уже женаты; впрочем, большинству из них брачные обеты не мешали проявлять чудеса обольщения в отношении чужих жён, представляя, справедливости ради, свободу жёнам собственным… И, глядя на их разговоры, на обсуждение очередной интрижки, граф де Камилле задавался вопросом: а что он вообще здесь делает?
        Свободных брачных отношений он не понимал.
        Как, впрочем, и измен, оправданных не честным желанием развлечься и сорвать цветок удовольствия, а так называемой «любовной страстью». В юности отец внушал Филиппу, что так называемая «любовь» - удел простолюдинов, либо личностей ненадёжных, способных к измене и предательству. Пороки эти, вместо того, чтобы осуждаться обществом, ещё и воспеваются в балладах и легендах. А ведь, собственно, что сотворили пресловутые Тристан и Изольда? Рыцарь - изменил своему сюзерену. Дева - предала своего будущего мужа. Верная долгу, в данном случае, оказалась лишь служанка, решившая, что, сколь уж по её ошибке любовное зелье, предназначенное для будущего мужа Изольды, досталось Тристану - то ей, служанке, и отвечать. А потому безропотно принесла свою девственность в жертву, взойдя в первую брачную ночь на ложе короля вместо своей госпожи.
        И королева Гвиневра, бессовестно обманувшая мужа, и сэр Ланселот - разве они не клятвопреступники? Не изменники?
        Но нет, толпа оправдывает их, делая какими-то мучениками. А всё - под воздействием каких-то пошлых сказочек о «любви»!
        И спокойный рассудительный Филипп, хладному уму которого были чужды взрывные эмоции, не то что какие-то страсти - долго этому верил. Пока однажды не понял, какую, в сущности, лживую и никчёмную жизнь прожил его отец. Не стеснявшийся цинично, однако с соблюдением приличий, брать от этого мира всё, и не оставивший после себя даже доброй памяти.
        И становиться его подобием - не хотелось.
        Вздохнув, он пригубил вина и, принуждённо улыбнувшись, отсалютовал на тост де Келюса, также оказавшегося на нынешнем сборище. Вот ещё один прожигатель жизни… едва не угробивший её из-за дурацкой дуэли после язвительных слов д’Эпернона, любовника графини де Келюс, о том, что жена графа «более красива, нежели добродетельна». А ведь, в сущности, так оно и есть. Но, согласно условностям, муж обязан был оскорбиться и вызвать дерзкого словоблуда на поединок. Что он и сделал. А потом едва выкарабкался из объятий другой любовницы, костлявой и в саване. Из-за какой-то распутной бабёнки, с которой понятие «честь», собственно, давно уже несовместимо…
        А ведь рано или поздно Филиппу тоже придётся жениться.
        И… лучше, если его женой согласится стать чистая и непорочная Ирис. Знала она мужа как мужчину, или всё же нет - неважно. Для него она всегда останется чистой и непорочной, ибо такова, как он убедился, её светлая душа. Он же - их браком оградит её от участи иметь распутного мужа, который поторопится ознакомить её с прелестями «свободного брака», распространённого в обществе. И ведь половина знатных девиц, выходящих замуж, знает о таком будущем, но оно их вполне устраивает. Оставшаяся половина либо смиряется с печальной действительностью, либо… охотно перенимает новые правила.
        Чистая душа Ирис Рыжекудрой не должна страдать от подобной лжи.
        - Гос-спода…
        Изрядно накаченный добрым анжуйским, встал со своего места барон Лотрек. Пирушка проходила в излюбленном кабачке маркиза - «У галльского петуха», славящегося прекрасной кухней для благородных господ и чистенькими улыбающимися девушками-подавальщицами, две из которых уже прочно обосновались на коленях гостей.
        - А не поехать ли нам к красотке Сью, а? Питюи, старина, рвать с прошлым - так рвать, для этого надо с ним безза… безжалостно расправиться, а? Правильно я говорю? Гульнём напоследок! По крайней мере, напоследок с тобой-неженатым, а?
        - О, тем более, Сью уже три дня как выставляет сюрприз, - хмыкнул один из гостей, чьё имя для Филиппа так и оставалось неизвестным. - Кто-нибудь слышал о Шлюхе в никабе?
        Рука графа де Камилле дрогнула, едва не расплескав вино. Надвинулось ощущение чего-то грозного и… безнадёжного.
        - Шлюха в никабе! Как же! - подхватил с другого конца стола приглашённый за компанию поэт-весельчак. - Прелестное создание, господа! Рыжекудрая, как апельсин…
        Филипп болезненно поморщился.
        - Жаркая, как пороховая бочка! А уж какая затейница! Но дорогая, сучка… Не мне к ней ходить. - Фыркнув, вечно нищий виршеплёт махнул рукой. - Зато настоящая муза для стишков особого толка, вы меня понимаете, господа?
        - О, да, говорят, искусница! - подхватил ещё кто-то.
        - Да что вы всё - говорят, говорят… - Барон Лотрек, покачнувшись, рухнул на стул, крякнувший под его тяжестью. - Я с ней был дважды, господа! Да, признаюсь, после двух часов удовольствия я почти разорён: но оно того стоило! Эти жаркие восточные штучки… Эти игрища, и непристойные приёмчики, и чёрт знает что…
        - Расскажите, расскажите, барон! - послышалось со всех сторон.
        Де Камилле в раздражении пристукнул фужером по столу, едва не расколотив хрупкое стекло.
        - Господа, я понимаю, что у нас, так сказать, почти холостяцкая вечеринка. Но место ли на ней всяким непристойностям?
        - А почему нет?
        Де Питюи вытаращил глаза.
        - Дружище, а когда же ещё смаковать непристойное, как не перед свадьбой? А-а… - Он понимающе откинулся на спинку стула. - Тебя задело… Господа, я же совсем забыл, что у нашего де Камилле есть особое поручение - он опекает ещё одну восточную жемчужину, и, разумеется, невольные аналогии, так сказать… Аллюзии…
        Неожиданно по столу грохнул тяжёлый кулак.
        - Какие, к чёрту, аллюзии, Франц! - абсолютно трезво рявкнул граф де Келюс. - Неужели вам, идиотам, не ясно, что это чистейшей воды попытка бросить тень на известную нам всем даму? Возвести поклёп, опорочить! А вы, как верные служители плоти, уже схватили кость и грызёте!
        Раздались недружные смешки. Однако несколько мужчин, оставшись серьёзными, закивали.
        Пьяненький поэт захохотал.
        - Граф, а вы метите на моё место! Эк вы выразились однако, прямо как служители муз, насчёт кости-то… Но не хватает у вас воображенья, хоть тресни. А я вам говорю, что это она самая и есть, прелестная Рыжекудрая И…
        И захлебнулся вином, щедро выплеснутым в лицо.
        - Заткни свою лживую пасть, ублюдок, - отчётливо сказал де Келюс. - И имей в виду - шпагу об тебя марать не стану, ты не дворянин. Просто пристрелю.
        - А я добью, - хладнокровно сказал Филипп. - Вы вообще соображаете, что мелете? Возвести клевету на принцессу из дома Баязидов! Да узнай об этом в королевском суде - вас сварят в кипятке, господин рифмоплёт, за оскорбление особы королевской крови. Впрочем, если вы тотчас не возьмёте свои слова назад - до суда не дойдёт. Вы до него не доживёте.
        Поэт икнул и сполз под стол. Похоже, только теперь осознав, что слово - не воробей, особенно брякнутое не вовремя.
        - Я жду, - ровно добавил де Камилле.
        Граф де Келюс кровожадно хмыкнул. Поискал взглядом своего лакея.
        - Батист! Пистолеты, живо! Они в карете!
        - Не надо! - взвизгнули из-за стола. - Богом клянусь господа, не хотел… - Похоже, вместо того, чтобы вылезти, жертва собственного скудоумия забивалась всё глубже - сидящие за столом хохотали, чертыхались и отодвигали ноги. - Не хотел задеть ваши светлые чувства, ваши сиятельства, простите великодушно!
        - И всё? - осведомился де Камилле.
        Поэт отчаянно взвыл:
        - Чтоб мне сдохнуть за мой поклёп! Чтоб отсох мой язык за лживые слова! Чтоб лопнула моя голова за недомыслие! Бес попутал!
        Де Питюи примирительно раскинул руки.
        - Тише, тише, господа! Право же, пусть этот дурачок ещё немного поживёт, в назидание другим сплетникам… Келюс, успокойтесь! Вы же видите, он раскаивается!
        Гневно раздувая ноздри, сиятельный граф сел на место, мстительно пнув под столом недоумка. Судя по раздавшемуся оханью - попал.
        - И ты, Филипп, право же… Никто и не собирался никоим образом обидеть твою прекрасную подопечную. Но ты же понимаешь, что у трезвого на уме…
        Маркиз огорчённо вздохнул.
        - Одним словом, слухи-то, ежели не пошли, то поползут, и весьма скоро! Явление-то для наших любителей развлечений весьма неординарное, я бы сказал - экзотическое: девка - и вдруг в никабе… Погоди, Камилле, я просто гипотетически рассуждаю. Откуда она вообще могла взяться? И почему, кстати, в никабе? - повернулся с живым интересом к барону.
        Тот было заржал, как конь… но спохватился, бросив настороженный взгляд на Филиппа, и ответил без особого энтузиазма:
        - Ни малейшего понятия, маркиз. Видать, выдумщица Сью постаралась. - И, оживился: - Представляете, господа, даже в самые пикантные моменты она с ног… ну, почти с ног до головы завёрнута в это дурацкое покрывало, лица не видно, одни глаза сверкают, вот в чём пикантность! И рыжие пряди выпущены так завлекательно… Впрочем, и грудь, и… гм, прочие достоинства эта цыпочка может продемонстрировать, и до того изыскано…
        - Она натуральная рыжая? - бесстрастно спросил Филипп.
        - Чёрт её зна… -
        Барон вдруг осёкся и захохотал. Погрозил пальцем.
        - Э-э, вот он, знаток восточных женщин, господа! Сразу зрит в корень, а ещё скромником прикидывается. А ведь верно! Волосы на лобке у неё русые! Что б мне пропасть! Фальшивая рыжая!
        - У восточных женщин вообще нет волос на теле, - сухо ответил на то Филипп. - Они часами сидят в банях, как вы думаете, для чего? Чтобы доводить тела до совершенства.
        - Скажите пожалуйста… - пробормотал кто-то.
        Присутствующие неловко пожимали плечами, переглядываясь и неуверенно улыбаясь.
        - А как давно эта дама, - последнее слово Филипп выделил лёгким презрением, - вообще появилась?
        - Дня три… нет, пожалуй, что дней пять назад, - с запинкой отвечал барон. Лицо его пошло красными пятнами. - Чёрт меня задери! Фальшивая шлюха! Выходит, на самом деле она обычная! А с меня содрали деньги, как за восточную щтучку! Я этого так не оставлю!
        - Мы этого так не оставим, - спокойно подтвердил Филипп. - Кстати, сообщу, что известная всем особа, находящаяся под моим патронажем, лишь вчера покинула стены обители святой Гертруды, и это вам подтвердит сама матушка Констанция, равно как и прочие сёстры во Христе. Вы понимаете, к чему я? И не кажется ли вам, господа, что картина вырисовывается очень грязная?
        Маркиз прочистил горло.
        - Да будет вам, граф. Сью всего лишь захотела подзаработать, вот и вырядила одну из новеньких в восточный костюм, по веяньям нынешней моды на Восток и слухов, так сказать. Хотя даже меня ввели в заблуждение выкрутасы этой… гхм. Ну, это я к слову.
        - А я уверен: это продуманное опорочивание, - прошипел побледневший де Келюс. - Кому-то выгодно, да, выгодно унизить гостью самого короля! И я узнаю, чьи это мерзкие интриги, клянусь честью! Но скажите, маркиз, - тон его сделался умоляющим. - Вы, получается, тоже… были с этой особой?
        - А что здесь такого?
        - Ровным счётом ничего. Но даже если она была закутана с головы до ног в этот никаб - допустим, как раз для того, чтобы походить на другую; глаза-то вы видели? Какого цвета у неё глаза?
        Казалось, в ожидании ответа замер весь зал кабачка.
        У Филиппа де Камилле потемнело в глазах. В том, что под покрывалом шлюхи прячется именно шлюха, он не сомневался; но чем больше совпадёт внешних примет с невинной жертвой оговора - тем труднее восстановить доброе имя… Маркиз меж тем пожал плечами.
        - Дорогой друг, глаза меня не особо интересовали, там без них было на что посмотреть. Пожалуй, что… карие?
        - Ореховые, - неожиданно пробасил барон. - Вот точно говорю. У моей жены такие же, и она всем уши прожужжала, что это ореховый цвет.
        Филипп сдержал вздох облегчения. Граф де Келюс - тот возликовал, не таясь:
        - Ореховые! А на приёме у Его Величества все видели, что у Ирис Рыжекудрой зелёные глаза!
        - Чистейшие изумруды, - важно кивнул его сосед, лейтенант мушкетёров. - И ещё такие… выразительные… Да, господа, воля ваша, но Сью взяла на себя слишком много. Ввязалась ли эта дура в большую политику, или просто по глупости решила заработать - но вот вам моё слово: лично я к ней пока ни ногой. А то влипнешь ещё в какую историю, вовек не отмоешься.
        - Вы мудры, как Одиссей, дорогой друг, - отозвался маркиз. И легко продолжил: - Что ж, господа, вот и решено: к Сью мы не идём. Так?
        Дружные одобрительные возгласы послужили ответом.
        - Мы идём… - Де Питюи обвёл компанию многообещающим взором. - К Марианне и её козочкам! К чёрту Восток, нам милы наши сельские пастушки!
        - Ура! - взревели гости с облегчением. - Вперёд, к пастушкам!
        …У самого входа маркиз хлопнул себя по лбу, обнаружил, что забыл шляпу и вернулся к столу, за которым, как бы в задумчивости, задержались Филипп де Камилле и граф де Келюс.
        - А вы, господа, всё же решились посетить опасное место? Впрочем, с тобой, Филипп, всё понятно, это твой очередной долг… Но ты-то, Келюс, какая вожжа тебе под хвост попала? Или… Ба, неужели ты так очарован?
        - Не смейся, Франц, - серьёзно ответил граф. - Возможно, и так. Впервые в жизни я увидел чистейшее существо, и не позволю, чтобы на моих глазах его закидали грязью.
        - О-о, вот даже как…
        Маркиз шутливо поклонился.
        Но, когда он заговорил, тон его оставался серьёзным.
        - Вот что, Филипп, ты, по скромности своей, не знаток данных заведений, но наверняка, как самый въедливый, возьмёшь допрос на себя. Прими добрый совет. Не торопись расспрашивать Сью: если она подкуплена, она ничего не скажет, если трудится ради собственной выгоды - тем более. Угроз она не боится, у неё высокие покровители, а связываться - только имя своё марать. Не спрашивай ничего у девиц - они дуры набитые. Сама Шлюха в никабе наверняка охраняется, не просто так о ней никто ничего не знает. Начни с прислуги. А ещё лучше - найди тамошнюю знахарку, она уж точно про всех девчонок знает.
        Неожиданно подмигнул.
        - Да не особо там светись: у тебя такая безупречная репутация, что если тебя опознают - придворные сплетники спляшут на твоих костях с особым удовольствием…
        ***
        …А меж тем день этот, полный горестных открытий и неприятных сюрпризов, кое для кого оказался солнечным, ясным - и, в какой-то мере, судьбоносным.
        - Ах, я люблю, я люблю, я люблю его!
        Рыжая королева бриттов, потеряв на лестнице в башню «французский капюшон», с восторгом кружилась по площадке, будто пятнадцатилетняя девчонка. Лицо её, в последнее время нещадно покрываемое белилами после перенесённой год назад оспы, сейчас свободное от свинцовой ядовитой мази, уже тронулось лёгкой краснотой и запестрело веснушками - следствием пребывания на утреннем солнце, щедром на загар. Но Её Величество, похоже, это обстоятельство волновало в последнюю очередь.
        - Кого, Бесс? - с отеческой улыбкой спросил Старый Герцог, опирающийся спиной на башенный зубец и поглядывающий на королеву с нескрываемым удовольствием.
        Та со смехом остановилась.
        - Как кого? Генриха, конечно! Великий Боже, какой мужчина! Да я была слепа, когда поддавалась на уговоры сделать из этого сватовства всего лишь фикцию, чтобы потянуть время…
        Задохнувшись - впрочем, не от волнения, а по более прозаичной причине, ибо в тесном платье с жёстким корсетом особо не покружишься - она продолжала, остывая:
        - Вы же знаете, дорогой друг, как напирали на меня советники, желая чуть ли не силком выдать замуж и обеспечить Бриттании наследника престола! Но я-то понимала, что, в сущности, дело не в наследнике и в преемственности власти. Просто они никак не могут смириться с королевой, с женщиной на троне! И даже то, как я поставила на место шотландцев с их Марией и ирландцев, их не остановило. А ведь я, кажется, и нововведениями в экономике, и успешной политикой доказала, что являюсь достойной дочерью Вильяма. Что же им ещё? Какая, в сущности, разница, юбка на правителе или штаны, если народ благоденствует, а страна процветает?
        - Увы, драгоценнейш-ш-шая, так уж ус-с-строены мужш-ш-шчины. Многие из них не прощают жш-ш-шенщинам тех дос-с-стоинств, коими хотели бы, да не могут блес-с-снуть с-с-сами.
        - Вот-вот. Не могут. Не умеют - в силу слабости или бесталанности, но предпочитают отговариваться низким происхождением, превратностями судьбы или тем, что кто-то успел раньше…
        Королева задумалась.
        Помедлив, опустилась на скамейку.
        Ветер ласково трепал её рыжие кудри. С досадой Бесс махнула рукой переминающейся с ноги на ногу неподалёку фрейлине, что держала потерянный арселе - «французский капюшон», прелестный головной убор, введённый когда-то в моду её матерью и потеснивший громоздкие чепцы «домиком».
        - Летиция, мне до смерти надоели эти нагромождения на голове. Принесёшь его после. Иди.
        Молодая женщина, присев в реверансе, молча последовала к лестнице.
        - А как же Роберт? - внезапно спросил Старый Герцог.
        Примечательно, что смотрел он в этот момент не на собеседницу, а на уходящую фрейлину. Которая вроде бы и не слышала его слов, но едва заметно вздрогнула. Казалось, ей большого труда стоит не сдерживать шаг, а по-прежнему удаляться.
        - Роберт… - с горечью отозвалась Бесс, тоже, оказывается, наблюдавшая на ней. - Не волнуйтесь за него, дорогой друг, он быстро утешится. Думаете, я не знаю, что он спит с Летицией, якобы из-за нашего с ней сходства? Если его не устроит брак с ней - что ж, пусть сватается к Марии Шотландской.
        Арман д’Эстре беззвучно рассмеялся.
        - Вы ш-ш-шутите. Безс-с-с титула, без-с-с-с родос-с-словной, ведущей к Вильгельму Зс-с-савоевателю - и в женихи к королеве?
        - Метил же он в женихи ко мне, несмотря на то, что его до сих пор за спиной некоторые называют parvenu, выскочкой? Я дам ему титул графа. Для Марии сойдёт.
        - Помнитс-с-ся, вы уже с-с-собирались это с-с-сделать.
        Елизавета переменилась в лице.
        - Да.
        Помолчала. Разгладила складки на юбке.
        - Между нами всегда будет стоять его покойная супруга. Поймите, - порывисто обернулась к собеседнику. - Я знаю, что не он толкнул Энн с этой злополучной лестницы. Возможно, он и не имеет никакого отношения к её смерти: но всегда найдётся партия, поддерживающая своего лидера даже против его воли, даже подобными способами… Однако я не могла допустить даже мысли в головах моих подданных, что Дадли избавился от жены, мешающей стать ему королём! Если бы я сделала его графом сразу после этих событий… я бы запачкала себя. Я бы словно одобрила…
        - Понимаю, Бесс.
        - Ах, как долго я его любила! Но смерть Энн вбила между нами первый клин. А потом, когда Сессил после очередного скандала с неудачным сватовством вник, наконец, что я просто-напросто не хочу, не желаю делиться властью…
        - Что ж, это можно понять.
        - … он предложил для моего будущего мужа титул не короля, а принца-консорта.
        - Умно.
        - И пыл Роберта как-то сразу приутих. Сразу!
        Королева тяжело задышала, сдерживая слёзы. Пережав пальчиками переносицу, сделала несколько глубоких вдохов, успокаиваясь.
        - Он понял, что даже с ним я не поделюсь короной. А роль номинального правителя, всего лишь мужчины при мне, всего лишь отца наследников престола его не устраивает. Ему подавай всё - или ничего. Вот и пусть себе едет в Шотландию. Или женится на Летиции, если она уже беременна, поскольку брюхатых незамужних девиц я при себе не потерплю.
        - А вы умеете быть мс-с-стительной, Бесс. Да ещё и по-королевс-с-ски, и по-женски одновременно. - Герцог неожиданно улыбнулся. - Ос-с-ставим в покое многос-с-страдального Дадли; я уже понял, что ему многое предс-с-стоит пережить. Вернёмся к королю Франкии.
        - О, Генрих! - мечтательно вскричала Бесс. Да так и застыла, с улыбкой вспоминая нечто, должно быть, приятное. - Вы знаете, - оживилась, - он оказался идеален ещё и потому, что у него есть своё королевство. Его не тяготит титул консорта при мне; единственное, о чём он настоял - и я, разумеется, уступила - это на праве иметь голос на военных советах. Но тут я полностью на него полагаюсь. Ибо, сами понимаете, женщинам куда привычнее обороняться, нежели воевать. Наши пра-пра-прабабки с честью отстаивали родовые замки и выдерживали целые осады, пока их мужья воевали где-то на стороне или в Крестовых походах…
        Потом, подумав, добавила:
        - Я доверяю ему. Да. Доверяю.
        Старый Герцог выразительно приподнял бровь.
        - Кому?
        Королева выдержала его долгий взгляд.
        - Мужчине, который признался мне сегодня в своих чувствах и предложил руку и сердце.
        Арман д’Эстре медленно кивнул.
        - Что ж, Бесс… я вас понял и рад. Но вы-то понимаете, что вам обоим придётс-с-ся нелегко?
        - Да.
        - Что многое ещё нужш-ш-шно решить, дабы впоследствии не дать пищу вс-с-севозможным с-с-спорам о наследии, и прочем?
        - Да.
        - И вы ужш-ш-ше дали соглас-с-сие?
        - Нет! - вскрикнула королева и внезапно побелела - Нет, я не могу. Не могу, прежде, чем…
        Она порывисто схватила герцога за руку.
        - Вы говорили с феей? Она согласна встретиться со мной?
        - Ах, Бесс!
        Старый Герцог отечески погладил её по голове.
        - С-с-сразу же пос-с-сле нашего разговора я лечу к ней - и договариваюс-с-сь о вашем визите. Ответ я вам переш-ш-шлю. Но прос-с-сить о помощи, а главное - убедить, что вы этой помощи дос-с-стойны - это ужш-ш-ше ваша зс-с-садача. К с-с-сожалению, вы не вс-с-сегда пос-с-ступали чес-с-стно по отношению к ней, следуя дурным с-с-советам.
        - Знаю.
        Королева опустила голову.
        - Но я так боялась, что не успею её перехватить… Как мне вести себя с ней? Что сказать?
        Герцог покачал головой:
        - С-с-самое разумное - говорить, как жш-ш-шенщина с жш-ш-шенщиной. Она добра и милос-с-сердна, она поймёт. И, думаю, прос-с-стит. Ваши прегреш-ш-шения куда тяжелее, чем вина некоторых ваш-ш-ших доверенных лиц… Не прос-с-сите подробностей, сейчас об этом с-с-слишком рано говорить. Перегрина с вами?
        - А… - Королева растерянно потянулась к сумочке за поясом. - Нет, я оставила её в шкатулке. О, простите, я всё время забываю, что вы рекомендовали носить её чаще. Но она не к каждому туалету подходит…
        - Забудьте об этом! - строго сказал Арман. - С нынешнего дня нос-с-сите её с собой вс-с-сегда и везс-с-сде, понимаете? У меня ес-с-сть подозрение, что на вас-с-с пос-с-стоянно возс-с-сдействуют. Перегрина - уникальная жш-ш-шемчужина, она ограждает хозс-с-сяина от ментального и гипнотичес-с-ского нападения. А мне не нравитс-с-ся, что в вашей ауре видны с-с-следы чьего-то вмеш-ш-шательства.
        Королева невольно приложила руку к сердцу.
        - Вы думаете?.. - Помедлив, уточнила: - Заговор? Кто?
        И жёсткий голос её уже никак не мог принадлежать юной влюблённой девушке.
        - Вот и пос-с-с-мотрим… Перегрина поможш-ш-шет вам отс-с-следить странности в поведении вашего окружш-ш-шения. Однако, Бесс, - герцог нагнулся к её уху. - Не порите горячку. Ес-с-сли вы чем-то возс-с-смущены - не подавайте виду. Тот, кто плетёт свои с-с-сети, не должен понять, что обнаружш-ш-шен…
        - Понимаю…
        Вздохнув, королева с тоской оглядела расстилающийся перед ней, как на ладони, дивный пейзаж: новенькие черепичные крыши Лувра с одной стороны - и улочки старой Лютеции с другой.
        - До сих пор иногда забываю, что я королева. А так хочется порой простого счастья, жизни без интриг, предательств, политики и выгод…
        - Кому много дано, с того много с-с-спросится, - ответил фразой из Писания Старый Герцог.
        - Может, поэтому-то, - чуть слышно прошептала Бесс, - я и даю ему свободу. Пусть хоть у него получится…
        ***
        Нагрянувший день каждому раздавал своё. Пока Аннет ужасалась измене короля, а Бесс откровенничала со Старым Герцогом, Ирис жадно внимала словам Бомарше. Он явился поздравить её с новосельем, узнать, не нужно ли чего, а заодно более подробно рассказать о местных привычках и обычаях.
        О том, как, например, принято в Лютеции встречать посетителей разных сословий. Что не обязательно принимать всех подряд, даже из вежливости: на тот случай, если хочешь оградить себя от назойливых посетителей, будь то настойчивые воздыхатели или портной, предлагающий свои услуги, достаточно единственной фразы, хорошо вызубренной мальчиком у дверей: «Госпожа сегодня не принимает!» И не надо никаких объяснений и оправданий, по какой это причине хозяйка не желает никого видеть - это её право. А попытается какой-то невежа прорваться - Али может спокойно выставить его за дверь, и даже кликнуть дозор. (Тут и нубиец, присутствующий при разговоре, и сама фея с усмешкой покачали головой. Под защитой собственных стен и хозяйской охранной магии Али в состоянии управиться с целой оравой головорезов!) Да и о многих других полезных мелочах, из которых складывается повседневная жизнь горожанина-аристократа, поведал он нынешней хозяйке маленькой уютной гостиной.
        А ещё он «одолжил» Ирис в пользование на всё время проживания в Лютеции небольшую карету, хорошенькую, маленькую, как игрушка. В ней с удобствами размещались два человека, но по сравнению с дорожными, многоместными, в которых до этого ездила Ирис, и с настоящим домом на колёсах, вывозивших на прогулки в город Серальских одалисок, эта казалась сильно уменьшенной копией. Огюст Бомарше держал её при своём столичном доме даже не для себя - для супруги, которая хоть и бывала в Лютеции нечасто, но уж за это время успевала объездить все лавочки и рынки. Хоть и без гербов на дверцах, но экипаж выглядел достаточно представительно, чтобы по его виду судить о благосостоянии хозяина. При арендованном Ирис домике располагался и каретный сарайчик, и небольшая конюшня, где заодно прекрасно обустроилась пара лошадок.
        Ирис от души поблагодарила друга-дипломата за заботу. Мало того, что он одним махом решил задачу, над которой она ломала голову - как ей подольше не быть узнанной? Теперь можно любоваться красотами Лютеции, не выходя из кареты, а на крайний случай набрасывать вуаль. Здешние знатные дамы частенько прибегают к такому способу, как она уже заметила; а некоторые даже прикрывают лица полумасками. Впрочем, последнее, пожалуй, более привлекает внимание, нежели маскирует.
        Дружеская услуга Августа избавила от необходимости лишний раз обращаться за советом или помощью к Филиппу де Камилле, с которым, по понятным причинам, ей в ближайшее время встречаться не хотелось.
        Набравшись храбрости, она придержала Бомарше, когда тот уже собирался уходить, и попросила остаться. Ей очень нужен был его совет. Его мужской, так сказать, взгляд со стороны на сложившуюся ситуацию.
        К тому же, нет-нет, да иногда и мелькало у неё некое сомнение: что, если давнишний друг знал о сговоре короля и Филиппа? Знал, но ничего не сказал ей - из дипломатических ли соображений, жалея ли её чувства или по какой иной причине…
        Поэтому, уверенная, что секрет, доверенный Августу, навсегда останется между ними двумя, она вкратце изложила ему суть разговора, случайно подслушанного Аннет и Старым Герцогом в Эстрейском парке.
        Огюст выслушал внимательно… и задумался.
        Посторонний человек в эти минуты вряд ли прочёл что-либо на его профессионально спокойном лице, озарённом застывшей благожелательной улыбкой. Но Ирис, изучившей с помощью эфенди науку мимики - пусть едва заметной - и движений, а заодно успевшей за три года хорошо узнать Августа, стало понятно: эта новость для него действительно неожиданная.
        - Вот как, - только и сказал он, прищёлкнув языком. - Ай да Генрих, ай да… государь… Узнаю его: хочет одним ударом разрубить Гордиев узел проблем. И дела в Новом Свете подправить, и укрепить Договор с Османией, и заодно устроить судьбу ближнего своего. Который, скорее всего, не особо рад вмешательству в его жизнь свыше, но деваться-то некуда… Мне-то ещё повезло: я, к счастью, хоть и был на момент женитьбы дворянином, но беститульным, и особое разрешение от государя мне не потребовалось бы. А иначе не видать мне Фатимы, как своих ушей: прослышь Генрих о предстоящем браке - пристроил бы богатую вдову со связями в Османии кому-нибудь ещё, чтобы соединить капиталы и влияние… Хм. Ладно, речь сейчас не об этом. Ты-то сама что об этом думаешь, Ирис-ханум?
        По привычке он продолжал обращаться к ней также, как в доме Аслан-бея.
        Ирис вздохнула.
        - Я только-только почувствовала, наконец, вкус свободы… и вдруг её у меня отбирают! Это ужасно. Граф, вроде бы, и неплохой человек, но…
        - Твоё сердце несвободно? - с участием подсказал Огюст. Рыжая феечка покачала головой:
        - В том-то и дело, что свободно. Но, Август, я не представляю себе жизни с Филиппом де Камилле. Он такой… педант, такой сдержанный… Хотя последнее объяснимо. Думаю, сопротивляясь столько лет привороту, он настолько привык держать чувства в узде, чтобы никто не догадался о его страданиях, что теперь эта сдержанность стала частью его самого. И всё же…
        - Могу сказать одно: это не должно тебя пугать или отталкивать. Кстати, в дипломатической службе такая черта очень полезна; семейная же жизнь, скажу тебе откровенно - сплошная дипломатия. Поэтому, Ирис-ханум, если тебе вдруг понравится некто, наделённый этим редким, я бы сказал свойством - не спеши делать выводы. Но неужели это всё, что тебе в нём не нравится?
        - Ах, Август, как ты не понимаешь! Он согласился жениться на мне по приказу!
        Огюст Бомарше испустил глубокий вздох, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, якобы в глубоком изнеможении. И даже ладонью от Ирис прикрылся. Затем хитро выглянул одним глазом.
        - Ирис-хану-ум! Крестница! Мой бывший «подарок», ау!
        Оторопев, девушка неуверенно улыбнулась.
        - Почему ты об этом вспомнил?
        - Да потому, дорогуша, что за вольной жизнью за спиной своего уважаемого мужа ты о многом забыла. А вот теперь - возьми и представь: могла ли ты сопротивляться воле султана, отправившего тебя в качестве дара… да кому угодно? Он ведь мог презентовать вас с подругами и приезжим купцам из Чайны, и кому-то из визирей, или послать в Тартарию, страну вечного снега… Вспомни-ка те времена.
        Он выпрямился. Сбросил напускную шутливость:
        - «В мешок - и в Босфор». Помнишь? Попробовала бы ты тогда слово сказать против!
        Ирис побледнела.
        - Но Франкия - цивилизованное государство, и Генрих не стал бы…
        - Да. Османия также считает себя по праву и цивилизованной, и высокоразвитой империей. Но привычки власть имущих везде одинаковы, поверь мне. Никто, конечно, нашего Филиппа не утопил бы в Сене, но… государям не перечат. Иногда из-за того, что методы воздействия у них всё-таки есть - такие, как плаха и тюрьма, а иногда - просто из-за верности. Мужчина, нарушивший присягу, недорого стоит. И, написав прошение об отставке, Филипп понимал, что балансирует на лезвии ножа; однако решился на это. Что само по себе заставляет задуматься.
        - Ах, Август!
        Ирис бездумно взяла с подноса на столе персик, повертела в тонких пальцах. Вернула назад.
        - А ведь ты прав, - сказала чуть слышно. - Я тоже знаю, что такое - повиноваться. Думаешь, Тамерлан отпустил меня просто так, по доброте душевной и исполняя волю покойного друга? Нет, он хочет обезопасить своих детей, своих маленьких шахзаде. Марджина ведь скоро опять родит. Его детям не нужны конкуренты на османский престол, а ими могли бы стать мои сыновья…
        Бомарше подобрался.
        - Кровь Баязидов?
        - Да.
        - Кажется, я понимаю. И он отослал тебя не просто с глаз долой?..
        - Я должна была сменить веру и выйти за христианина. Мои дети в этом случае все примут святое крещение.
        - А по нынешнему закону о престолонаследии претендовать на трон может лишь тот, кто рождён в «истиной вере»… Вот оно что. Ирис, надеюсь, сроки, которые он установил для тебя, не слишком жёсткие?
        - Через два года после отъезда из Константинополя я должна, если не родить, то быть беременной от мужа-христианина.
        - Иначе…
        - Султан пошлёт за моей головой. Будь уверен, он это сделает.
        - Не сомневаюсь… - прошептал Бомарше.
        - А теперь… - И она выпалила то, о чём совсем не собиралась говорить: - Теперь мне нужно как-то объяснить капитану Джафару, что я не могу стать его женой, потому что он… О Аллах… прости, Август, это я по привычке. Потому что тогда султан пришлёт за его головой, это уж точно.
        Огюст Бомарше вытаращил глаза.
        - Однако! Джафар-ага? Наш доблестный капитан, он просит твоей руки? Что я слышу?
        После очередного сбивчивого рассказа и даже демонстрации письма со стихами-газелями потряс головой, в изнеможении оттёр пот со лба и попросил чего-нибудь прохладительного.
        Он пил мелкими глотками шербет, напряжённо раздумывая, а Ирис глядела на него, как на свою последнюю надежду. Она, конечно, была и неболтлива, и достаточно скрытна, и если когда обсуждала свои трудности, то лишь с самыми доверенными… женщинами. Но сегодня ей так нужен был мужской совет!
        Наконец Огюст отставил чашу. Потянулся за салфеткой.
        - И при всём при этом ты говоришь, что сердце твоё незанято… Я так понимаю, что ты впервые столкнулась с ухаживанием, как таковым, и растерялась, так? Бедная малышка… Тебе, растущей совсем в ином обществе, ни разу не побывавшей на балах и вечеринках, где царит ни к чему не обязывающий флирт, всё это в новинку… Хочешь, я сам объясню ему ситуацию?
        - Ах, нет!
        Вопреки опасениям Бомарше, его подруга не закраснелась, выдавая тем самым возможное влечение к капитану, но досадливо поморщилась.
        - Лучше, если я сделаю это сама. Это будет как-то… честнее. Но для этого нам надо встретиться.
        - Но ты ведь не собираешься пойти одна?
        - Разумеется. Со мной будет Али. И уж, будь уверен, он не отойдёт от меня ни на минуту.
        Бомарше потёр подбородок.
        - Знаешь, Ирис-ханум, ты вот говоришь, что не видишь будущего с Филиппом… а я, откровенно говоря, вижу твоё будущее с этим мужланом. Солдафоном, чего уж там… И каким же я его представляю? В первую очередь - ты мне представляешься, снова запертая в гареме. Причём, куда более закрытом, чем у первого мужа, ибо человек, привыкший командовать днём и ночью на корабле, вряд ли в собственном доме будет мягким и терпеливым; он наверняка установил для домашних такую же дисциплину, как на флоте.
        Ирис опустила голову, вспомнив властные замашки Али-Мустафы, племянника покойного мужа. Об этом она и не подумала.
        - К тому же…
        Огюст поколебался.
        - Он, конечно, человек военный, и это многое объясняет в его поступках Но знаешь ли ты, как по его приказу расправились с пиратами, теми самыми, что похитили маркизу де Клематис и были потом выловлены из моря после шторма? Чёрт побери! - Прервав сам себя, он сердито отмахнулся. - Зря я про это. Тебе лучше не знать подробностей. Одно скажу: по мне - так лучше было бы их просто повесить. Справедливость справедливостью, а излишняя жестокость уподобляет нас тем, кого мы осуждаем. Жестокость, Ирис-ханум. Не хочу сказать, даже помыслить о том, что он будет с тобой хотя бы резок. Возможно, для него ты на всю жизнь останешься неприкосновенна, и он будет боготворить тебя; но ничто не помешает ему обращаться с другими по своему разумению. Боюсь, в будущем тебя ждёт много разочарований, согласись ты связать жизнь с этим человеком.
        - Август! - выдохнула Ирис в ужасе. - Неужели он…
        - Забудь. Впрочем, что я? Да, он может быть и таким. Но он мужчина, в конце концов, янычар, прошёл школу головорезов. Справедливости ради скажу, что и мы, франки… прости, и мне приходилось убивать, защищая своих. Там, в Александрии, пришлось нелегко. Да и здесь, порой, в центре Франкии, люди бесславно гибнут на глупых дуэлях.
        - Мне… всего лишь надо с ним встретиться, - выдавила Ирис. - Поговорить. Я напишу ему, а ты…
        Бомарше прервал её сердито:
        - Ни в коем случае! Никаких писем! Лучше продумай, что я должен передать ему на словах. Дорогая моя, ты ещё не знаешь, что письмо, особенно от женщины, это такое мощное оружие против неё же! Оно может быть потеряно, украдено или выкуплено, а, попав в чужие руки, стать орудием шантажа, магического воздействия, оговора, а то и привести тебя на плаху. Мы, дипломаты, слишком хорошо знаем о таких случаях. Поэтому давай сейчас вместе продумаем, запишем на бумаге всё, что ты сочтёшь нужным, я заучу это - и передам Джафару-аге слово в слово; а бумагу мы сожжём немедля. Поняла?
        - Я всё принесу, - подал голос из своего угла забытый Али, и вышел.
        Его хозяйка подавила очередной вздох.
        - Ну да, тяжело, - отозвался Бомарше, словно прочтя её мысли. - Но что поделать, так вот и приходится учиться всю свою жизнь. А у тебя она только начинается.
        «А мне казалось - эфенди так много вложил в мою бедную голову», - подумала Ирис. И вспомнила любимое четверостишие Учителя, вольно переведённое с фарси:
        Жизни хоть и немалой отмерен мне век
        Но умнее не стал я, седой человек.
        Даже в старости новому я удивляюсь,
        Нет конца у кольца, и у мудрости нет
        ГЛАВА 5
        - А я тебе говорю - не получится! - сердито зашептал Пьер, хоть в келье вряд ли кто мог подслушать. - Что я, брата Петра не знаю? Он-то с виду ласковый да обходительный, да «брат», да «отрок»… Какой я ему отрок, когда мне уже осьмнадцатый год пошёл? А снега зимой у него не выпросишь, это точно. А ты - «масла спросить»… Сейчас как завалит вопросами: «Для каких фонарей? А куда это ты, брат, собрался? А есть ли у тебя разрешение на выход, брат?» Говорю тебе, дело гиблое! На припасах для трапезной он не экономит, всё честь по чести выдаёт, но ровно столько, сколько ихними Уставами определено, а что сверх меры - то даже с отцом Дитрихом поспорить может. Казённое бережёт, как своё. А ты говоришь - масло…
        - А я тебе так скажу, - пропыхтел Назар, вытаскивая из-под топчана дорожный мешок, с которым сюда приехал. - В том сне, что мы с тобой видели, мы были при всём готовом, помнишь? Не знаю, как ты - а я точно знал, что у нас при себе всего вдосталь. Значит, масло мы получим…
        Чихнул от поднятого облачка пыли.
        - Вот проклятущая, откуда она берётся? Кажный день с мокрой тряпкой тут на коленках ползаю… Так вот что я скажу: всё у нас получится. Просто надо придумать, как.
        Пьер сердито фыркнул и принялся укладывать в мешок их нехитрый скарб: два узких застеклённых фонаря, запасные фитили, мешочек сухарей, давно поджидающий своего часа, два пол-кружка сыра и несколько яблок. Отчего-то после вещего сна, вбив себе в голову, что их хождение по загадочному подземелью долго не протянется, он объявил, что съестным перегружаться не нужно - так, чтобы на ходу раза два-три силы подкрепить; а вот свет им там всё время будет нужен, а потому - масла надо взять побольше. И белого грифеля, чтобы отметки на стенах делать, где прошли - а то неизвестно, сколько там переходов-то, будут ведь наугад тыкаться. Так хоть кругами не придётся ходить.
        Лампы они исхитрились добыть по случаю, когда их двоих, обременённых лишь духовными занятиями, но не послушанием на благо всей инквизиторской братии, заметил за утренней трапезой брат Иосиф, исполняющий обязанности главного хозяйственника и эконома, и благословил молодых да крепких вьюношей на разгрузку телеги с дровами для кухни. А тут ко времени подоспел и возок с какими-то железяками для местной кузни. Заготовок да болванок у брата Питирима на сей момент оказалось в достатке, и потому брат Иосиф распорядился до поры, до времени сложить запасец в особой кладовой при оружейной. А находилась та кладовка в подвалах, куда не каждый день и не всяк заглядывал, а потому светильники лишний раз не зажигались, поджидая, когда возникнет в них необходимость. Упрев после перетаскивания тяжёлых прутьев и чушек, Назар сперва и внимания не обратил, как его товарищ снял с настенных крюков и прихватил с собой два фонаря. Небольшие, узенькие, в них, ежели масла не останется, и просто свечу или лучину вставить можно за стекло…
        Там же, в подвале, запасливый Пьер стянул и моток верёвки. Мол, куда без неё в дорогу? Всегда пригодится. И, раз уж на то пошло, это не воровство. Разыщут Мари - всё вернут назад, за ненадобностью.
        А вот с маслом была неувязка.
        Оно хранилось в общих кладовых, находящихся в ведении брата Петра, дотошного и экономного до изнеможения, и выпросить у него что-либо сверх обычного, полагающегося каждому брату покушать, надеть, обуться и подпоясаться, не представлялось возможным без того, чтобы не угодить под обстрел расспросов. А это грозило срывом поиска.
        От великого умственного усердия Назар ещё раз почесал в затылке и… решился.
        - Ладно. Пошли, перекусим, что ли. Уж положенный час почти прошёл, опоздаем - начнут пенять, а нам сейчас лучше не нарываться. И… ты вот что, брат: увидишь во мне какие странности - не удивляйся, хочу попробовать одну штуку применить. Только не спрашивай загодя, какую, вдруг не получится.
        И хоть друг его уже сгорал от нетерпения - так желалось ему пуститься в неизвестную дорогу - но кинул на него взгляд и смолчал. Хоть был Назар младше него, бывший лакейчик, а сейчас вольный горожанин Пьер безоговорочно и сразу принял его старшинство. Хотя бы потому, что у мальчишки-славянина был свой Наставник, успевший, хоть и за короткое время, да обучить его кое-каким штукам. Да и три года в доме у восточного мудреца кое-чего стоили, нагрузив голову пацана знаниями, о которых Пьер и не слыхивал.
        В трапезную они и впрямь едва успели. Часы, выделенные для принятия хлеба насущного и подкрепления сил телесных, строго оговаривались в местном Уставе, и нарушение распорядка не приветствовалось, как пробивающее брешь в дисциплине. Исключение делалось для гостей и новичков, но, поскольку побратимы обитали в здешних стенах не первый день, спрос с них был теперь по всей строгости.
        Однако несмотря на опоздание, в этот раз брат Пётр, смирения ради всегда присутствовавший на раздаче, не сделал им отеческого внушения. Напротив, плеснул похлёбки погуще да понаваристее.
        Немало тому подивившись, Пьер занял их с Назаром привычное место на удалённом краю длинного стола, зачерпнул ложку вкусно пахнущего варева и… случайно глянув на своего друга, чуть не поперхнулся.
        Вроде бы ничего в его внешности не переменилось: пробивающиеся через остаточную смуглость веснушки, льняной ёжик волос на голове, небесно-голубые глазищи и льняные ресницы, вздёрнутый нос… Но отчего-то у Пьера даже сердце ёкнуло. До того вдруг показался Назар похожим на его младшего братишку, умершего два года назад от какого-то поветрия - сил нет. И те же трогательно оттопыренные уши, и привычка вздёргивать брови, задумавшись, и даже то, как он почёсывает нос… С трудом пересилив желание броситься другу на шею, он отвёл глаза, проглотил таки ложку супа, и тут вдруг вспомнил предостережение ничему не удивляться. Стараясь не смотреть на Назара, принялся за похлёбку. Но что-то так и свербело в душе, так и тянуло завязать разговор, поделиться самым сокровенным…
        - Благодарствую, - чинно сказал Назар, покушав и возвращая опростанную миску.
        - Во здравие, брат. Не запаздывай вдругорядь.
        Брат Пётр замялся, вглядываясь в лицо Назара. Неожиданно спросил:
        - А скажи, отрок, ты родом не с Прованса ли будешь?
        - Сам я в Константинополе рождён, - ничуть не удивившись, отвечал Назар, - а батюшка с матушкой - те с Крымских земель.
        - Жаль, жаль… Так ты на моего духовного отца похож, вот я и подумал - не родственник ли? Отрадно было бы встретить… Ну, ступай, брат.
        Назар глянул на Пьера внимательно, словно сказать что хотел. Повернулся к монаху:
        - Брат Пётр, а у нас с товарищем до вечера время высвободилось; так не проводить же его в праздности! Не надо ли чем помочь?
        У того так и воссияло лицо: будто нечто благостное услышал.
        - Отрадно, отрадно такое усердие! Вот вас я и приставлю к брату Михаилу, у него как раз нынче помощник прихворнул, котлы-то мыть и некому! А после, ежели о чём ином попросит, так я возражать не буду, раз сами рвётесь усердие своё показать.
        Пьер аж за ухом почесал. Ну, Назар, ну, пройдоха! Положим, с котлами, на сто мисок похлёбки рассчитанными, возиться не в радость, но и не запугать: к чёрной работе он привычен, хоть и числился в лакеях, а не в простых слугах. А вот что допуск на кухню они получили, а от неё совсем недалеко, всего в пяти шагах по коридорчику, кладовые, куда можно тишком заглянуть - вот то удача!
        Мокрым песком, да в четыре руки, они сноровисто отчистили большущий котёл - не такой уж, кстати, и запущенный. Брат Михаил, хозяин и властитель кухонных угодий, добрый и грозный, как его тёзка архангел, сиял не хуже того котла. И подсовывал нежданным работникам то ведро моркови - начистить к вечеру, то бадейку с пшеном перебрать, то просил достать, забравшись по лестнице на самую верхотуры, связку с копчениями, привязанными к потолочной балке над очагом… Да мало ли на кухне найдётся работы для молодых рук и ног! Наконец, довольный безмерно, оглянулся, убедился, что брат Пётр давно ушёл из трапезной и более не нагрянет, и заговорщически подмигнул ребятам:
        - Ну, отроки, за вашу быстроту да усердие покажу вам кое-что. Есть в моём царстве один уголок, куда только мне да избранным просочиться можно, остальным путь заказан. Отец Дитрих туда однажды самого короля водил, посмотреть, что да как, а теперь и вы узреете. Пойдёмте. Вот только пару пустых бутылей с собой захватим…
        Переглянувшись, побратимы прихватили каждый по оплетённой лозой ведровой бутыли, на которые кивнул повар, и потянулись за своим нежданным проводником. Через тот самый коридорчик, мимо заветных дверей в нужные им кладовки, примечая, посматривая, запоминая на ходу… А заодно и навострив уши, ибо рассказывал отец Михаил весьма интересно.
        - Да будет вам известно, дети мои, - вещал он, - что в давние времена город наш был построен римлянами как очередной оборонительный рубеж. Уже тогда для постройки стен потребовалось много-много хорошего камня, чтобы и прочным был, и служил веками, и обтёсывался хорошо. Вот и стали из холмов, на которых нынче раскинулась Лютеция, вырубать известняк. И прорыли ходов видимо-невидимо…
        Пьер пихнул напарника в бок - дескать, а что я говорил, помнишь? Оба энергично закивали.
        Брат Михаил меж тем остановился у двери в конце коридора, снял с крюка неподалёку, один из нескольких светильников, и небрежным мановением руки затеплил огонёк. Отроки переглянулись. Значит, брат Михаил, как и многие здесь, владел начатками магии: а вот они - огонь вызывать не умеют, а совсем забыли про кремень и огниво, значит, надо непременно захватить их с собой!
        Дверь отворилась. Пьер ещё успел приметить, что ключ, звякнувший о своих собратьев в общей связке, легко узнаваем: самый меньший среди прочих. Тем временем монах зажёг ещё два фонаря и сунул их добровольным помощникам:
        - А ну, держите, ребята. Я-то здесь и с закрытыми глазами пройду, уж не первый год; а вам непривычно. Так пущай посветлее будет…
        ***
        Ступенек вниз вело не так уж и много - с десяток, но достаточно крутых, и, к тому же, неодинаковой ширины, так что, не знаючи пути, да ещё и сослепу, навернуться можно было весьма просто. Но брат Михаил играючи, заодно и присматривая за спутниками, преодолел тяжёлый спуск и двинулся дальше, по просторному подвалу с высоким сводчатым потолком, укреплённым мощными балками и колоннами. Вот тут-то и выяснилось, для чего нужны бутыли. Всё видимое пространство было заполнено огромными винными бочками, стройными рядами уходящими куда-то вдаль, в темноту.
        - Вот они, римские катакомбы, - торжественно провозгласил монах. - А пойдёмте, братья, полюбуемся да посмотрим… Тут и прохладно в меру, и не сыро, и крыс отчего-то не водится, вот мы и приспособили это место для винного погреба. Хорошее вино здесь сотню лет пролежит, и только лучше станет. Где-то тут даже несколько бочонков с тартарскими хмельными медами, но то не про нашу честь, то для больших гостей берегут. Которым заодно языки развязать желательно. А вот для братии мы сейчас доброго анжуйского нацедим. Не подумайте, дети мои, что все здесь запойные пьяницы, нет! Хоть праздников впереди больших не намечается, в кои всем по чарочке пригубить можно, однако, бывает, что возвращаются браться с опасных заданий, и вот тогда, для просветления ума и снятия усталости дозволяется им стаканчик славного вина, очищающего кровь и мысли, веселящего тело. Так-то…
        Они шли по свободному проходу, оставляя по правую сторону бочонки, смахивающие на тучных крепких боровов, по левую - стеллажи со слегка наклонёнными полками, на которых тускло поблескивали запылённые, а кое где даже покрытые паутиной и благородной плесенью бутылки. В просветах между полками мелькали то пустые ниши, то заложенные камнем дверные проёмы. И вот сердце Пьера гулко бухнуло. Над одной из ниш он заметил выступающий из стены каменный череп - один к одному, как тот, из вещего сна. Заметил - и чуть отстал, выудив из кармана огрызок грифеля. Украдкой пометил боковинку стеллажа напротив дверного проёма крестом. Замурована там дверь или нет - отсюда и не поймёшь, ниша больно тёмная, а место заметить не мешает, чтобы потом сразу найти. Что-то подсказывало, что черепушкой этот проём помечен не зря. Другие-то - без единой отметины!
        А ключ они у брата Петра одолжат. Просто надо будет здесь забыть… о, обронить чётки, тут же, рядышком… а потом вроде как спохватиться, попросить ключи - да пойти на розыски с Назаром. Небось отпустит брат Пётр, не станет надзирать. И без того ясно, что смирные отрок да вьюнош не винопивцы, наедине с бочонками их можно оставлять смело.
        А вон там, в глиняных узкогорлых кувшинах, целый стеллаж… неужто масло? Такие же кувшины, только наполовину пустые, он видел на кухне… Вот удача-то!
        …Наблюдавший за ним через особое зеркало в кабинете-библиотеке брата Дитриха брат Тук лишь головой покачал.
        Похоже, его эксперимент увенчался успехом.
        Даже если побратимы ничего и никого не найдут в хитросплетениях туннелей, коими недра Лютецких холмов перерыты, подобно муравейнику - они уже обнаружили вход в новую сеть. Новый Лабиринт. Соединив и взаимно усилив кровным братанием магические дары, эти юноши ещё и вмешались в реальность, каким-то образом перетянув на себя внимание Судьбы, которая, похоже, раскатывала перед ними ровную дорожку к намеченной цели. Ну, ладно, допустим, к непростому кинжалу брат Тук сам подтолкнул Назара; но сугубо из любопытства, чтобы выяснить, насколько у парня развита интуиция и надумает ли он применить доверенный ему предмет ещё каким-то образом, нежели просто таскать с собой, как оружие. Но тот додумался до кровного ритуала братания, не подозревая, что будущий побратим - юноша с очень и очень непростой кровью… Вот кинжал, уникальный артефакт, на неё и откликнулся.
        А как превосходно его ученик скопировал Ауру доверия, заставляющую окружающих видеть в нём кого-то из близких, и невольно доверяться, приходить на помощь! И ведь тоже сработал практически на интуиции: сам Тук лишь однажды вскользь упомянул о принципе создания ауры…
        Хороший мальчик. Толковый. Правильный.
        Одно плохо: они с побратимом вот-вот доберутся до неизвестного Лабиринта… а тот каким-то образом закрыт от магии. Изолирован. Рано бы им туда соваться… но, похоже, где-то там и томится до сих пор не найденная малышка Мари, а её-то они и ищут. Она и есть Цель. Остаётся уповать на непонятное умение Пьера проходить через магические барьеры - и на невероятное везение и смекалку Назара. Жаль, что на них нельзя навесить хотя бы отслеживающий амулет: с ним Лабиринт может не пропустить… Придётся рискнуть - и отпустить храбрецов одних.
        Но ничего. Он обеспечит им подмогу хотя бы возле возможных выходов. Но предупредить братьев, чтобы изобразили случайность встречи. Победа неофитов должна быть чистой. Победа духа…
        Брат Тук горько усмехнулся, припоминая собственные испытания. Ему, прошедшему школу боевых искусств архиепископа Бенедикта, пришлось тогда нелегко. Но Господь каждому посылает испытания по силам. Значит, весьма возможно, этих юношей ждут в подземельях не богатырские схватки и сражения с нечистью, а… что? Остаётся лишь догадываться. Возможно, ловушки, испытания для ума и сообразительности. А может, проверка на мужество, дружбу и верность, на веру, в конце концов…
        Теперь-то он, однажды добровольно обрекший себя на безбрачие и бессемейность, хорошо понимал отца, со скорбью в сердце благословившего будущего брата Тука на его опасный, но благословенный путь.
        Он побарабанил по зеркальной поверхности пальцами, и та, мигнув, сбросила картинку подземелья, отразив его собственный лик. Основное он узнал. А Силу нужно расходовать экономно, даже при великом её резерве. Кто знает, сколько и когда её понадобится… Уже зашевелилась в своём гнезде некая сильфида, перетянувшая к себе магию давно умершей феи, да нехорошую магию, поменявшую полярность… Уже навострил крылья, спрятанные под горбом, Чёрный человек, доверенное лицо королевы, и нехорошо оживился. Значит, надо внимательнее следить и за феей правильной, нашей, ибо уверенность врага - не к добру… Силы ещё понадобятся. И не его одни, а, может статься, всей Святой Инквизиции…
        ***
        Ирис волновалась.
        Ей даже пришлось прервать сборы - и накапать себе успокоительных капель. Так, самую малость, чтобы унять противную внутреннюю дрожь. Совершенно неважно, что к капитану Джафару она не испытывала никаких чувств… кроме, пожалуй, дружеских, тут она не могла перед самой собой кривить душой. Да, ей нравился этот красивый, мужественный офицер, по одному мановению руки которого послушно меняли строй корабли в их небольшой флотилии; но ещё больше, пожалуй, нравилось его обожание, его огненные взоры, восхищённое с придыханием: «Богиня!» и готовность броситься к её ногам… Это пугало и покоряло одновременно, заставляя Ирис чувствовать свою невиданную ранее власть над мужчиной.
        Однако, несмотря на неопытность в любовных играх, она очень хорошо помнила один из самых главных уроков гаремного воспитания, и вдалбливаемый наставницами и вездесущими кальфами, и усвоенный наглядно: женщина, даже возвысившись, не должна забываться и терять голову. Какими бы милостями ни осыпал её мужчина, он, особенно наделённый властью, не потерпит её над ним возвышения, даже попытки, и рано или поздно поставит на место. И как бы ни была велика его привязанность, ничто не остановит от того, чтобы однажды взмахнуть саблей. Или приказать принести плети. Или бросить сакраментальное: «В мешок - и в Босфор».
        Как бы не жаждало её сердечко настоящей Любви - возможно, даже такой, при которой служение мужчине-господину представлялось радостным и составляло смысл существования - она пока не чувствовала её дыхания.
        Но всё же сегодня, прямо сейчас, маленькая фея собиралась на встречу в мужчиной, которому нравилась. На свидание, хоть и не любовное, но всё же…
        Август предупредил: никаких встреч в карете, никаких совместных поездок! Наверняка в самом османском посольстве есть свои шпионы, которые докладывают султану о каждом шаге его подданных, наведывающихся во Франкскую столицу. Безобидная прогулка по улицам города, по набережной, пусть даже и с женщиной - всего лишь прогулка. Даже если её, Ирис, узнают под вуалью и в европейском платье - нет греха или чего-то предосудительного в кои-то веки встретиться соотечественникам, обоим волею судьбы оказавшимся на чужбине. Тем более что дама - почтенная вдова, и в сопровождении у неё даже не дуэнья, а надёжнейший телохранитель. А вот если они хоть на минуту-другую окажутся наедине в той же карете - о, вот серьёзнейший повод для пересудов самого порочащего свойства… Поэтому лучше соблюдать благопристойность на глазах у всех, чем давать пищу любителям грязных сплетен.
        Ирис остановилась перед зеркалом, отражающим её в полный рост, лучшим украшением скромной спальни, и взглянула на себя, словно со стороны.
        Ей показалось, что она повзрослела буквально за последние дни. Исчезло ребячливое выражение лица, осанка стала более уверенной, несмотря на то, что, вопреки Лютецкой моде, Ирис не утягивалась в корсет. Занятие танцами и без них сделало её талию достаточно тонкой, а спину - стройной. Нечто новое появилось во всём облике. Возможно, она редко заглядывалась на себя, да и смотреться-то ей в последнее время случалось в зеркала ручные, крошечные. Но только в тот момент ей вдруг показалось, что из зеркала на неё смотрит другая девушка. Женщина. Взрослая, уверенная в своей красоте и очаровании, бестрепетно глядящая в будущее. Лишь где-то в глубине глаз таилась горечь от потерь, оставленных в прошлым…
        Эйлин.
        Должно быть, именно такой была когда-то Эйлин О’Рейли, её мать. Недаром верная Мэг, последние полгода не могла, порой, смотреть на приёмную дочь спокойно: бывало, всплеснёт руками и едва сдержит слёзы: ах, деточка, какая же ты стала, вылитая матушка…
        Ирис протянула руку, словно желая притронуться к призраку Эйлин, коснулась холодной зеркальной поверхности и вздрогнула.
        Три года не вспоминала она о снах, увиденных в самую первую ночь, проведённую в доме эфенди. Тогда, с утра, едва проснувшись, крепко-накрепко вытвердила каждый сон, чтобы пересказать Аслан-бею. Ибо к снам дорогой наставник относился весьма внимательно, и умел отделять пустые от пророческих, или видеть в них определённые подсказки - в неразрешаемых до сей поры житейских вопросах, в неясностях со здоровьем… Но как-то так получилось, что такое важное дело напрочь вылетело у неё из памяти. Забылось, да надолго. Случайно ли?
        Или прав был Аслан-бей, сказавший как-то: каждому пророчеству - свое время?
        Тогда, во сне, она видела в зеркале мать - как ей показалось, а потом поняла, что это она сама.
        Затем…
        Ирис невольно поёжилась. Да, похоже, второе видение нарисовала её самоё в ужасном подвале, очень похожем на тюрьму. Холодно, страшно, сыро, капает с потолка, под седалищем жёсткие доски топчана, но самое главное - гнетёт ощущение полного одиночества. Нет с ней рядом ни Али, ни Мэг, ни даже верного Кизилки…
        И тут её охватил страх.
        Что, если сон и впрямь пророческий, и именно сейчас напомнил о себе не зря? Не предостережение ли это, намекающее, что её встреча с капитаном Джафаром может завершиться печально? Таким вот… заключением?
        Приложив пальцы к вискам, она решительно затрясла головой. Нет, нет. Нельзя поддаваться панике. Надо ещё раз всё припомнить хорошенько, продумать, проанализировать… Какое на ней было платье, там, во втором сне? То же самое, что сейчас?
        Впрочем, если подумать, это не столь важно. Заточение и сегодняшняя встреча могут оказаться отдалены по времени.
        И что, теперь ей так и жить в вечном страхе перед тюрьмой?
        Она решительно встряхнула головой. Благо, косы были уже заплетены и тщательно уложены, не растрепались. Невозможно всё время бояться. К тому же, с ней в последнее время и без того случилось немало неприятностей… вроде нападения на лесной дороге. От судьбы не уйдёшь. Но если она сочла нужным её предостеречь - в этом тоже кроется какой-то смысл.
        И возможно… нет, скорее всего, она уверена, что опасность грозит ей не со стороны обожающего её капитана, а от неизвестного до сих пор противника, уже дважды пытающего её похитить.
        Она задумалась.
        А завтра к ней должна явиться некая высокая гостья, которую просил принять сам Старый Герцог… Ирис даже усмехнулась: герцог просил её, скромную вдову, чтобы она приняла у себя королеву Бриттании и Ирландии! Со стороны звучит смешно, но он-то представил дело именно так! Возможно, чтобы вселить в неё больше уверенности. Вряд ли от Армана д’Эстре стоит ожидать подвоха, но вот от королевы… или не от неё, а от окружения - ведь именно из её свиты кто-то пытался ментально воздействовать на Ирис…
        В общем, куда ни посмотри - опасности, опасности и опасности.
        А от судьбы не уйдёшь, спокойно говаривал эфенди. Просто надо быть готовым ко всему - и делать своё дело, джаным. Тогда, разочарованные твоим безразличием, большинство затаившихся в засаде бед так и не выпрыгнут, а уж с оставшимися справиться поодиночке гораздо легче. Смело иди вперёд, не забывай об осторожности - и будь что будет.
        Она приняла от Фриды плащ. Прикрепила к шапочке вуаль, но пока за ненадобностью откинула.
        - Али, - окликнула нубийца, поджидающего её у выхода. - Может статься, что за нашей встречей с капитаном будут следить, и не совсем доброжелательно.
        Охранник задумался лишь на мгновенье.
        - Я понял, госпожа. Беру с собой дополнительный арсенал.
        - Но будь аккуратнее.
        - Не волнуйтесь, госпожа. Неприятностей с местными законниками не будет.
        Это означало, что нынешние иглы из его тайного колчана будут жалить не ядом, но временно парализующим составом. А возможно, охранник обойдётся и без них, ибо, даже без кинжала или меча, его руки - сами по себе оружие.
        - А на обратном пути заедем за Кизилкой. Хватит уж ему гостить. Я соскучилась.
        ***
        Филипп де Камилле и представить не мог, что гнездилище разврата может оказаться местом скорби и запустения. В общем зале борделя, приткнувшись кто на стул, кто на диван, тихо рыдали и поскуливали девицы, числом около дюжины; двое вояк со зверскими лицами стояли поодаль, карауля лестницу, ведущую в отдельные комнатушки для приватных встреч, ещё двое перекрывали выход. Филиппа с де Келюсом они впустили лишь оттого, что узнали последнего, и тот заверил, что пришёл сугубо по делу, не для развлечения. «Вступиться за приятеля, которого здесь надули», - добавил он, очевидно, припомнив слова барона, оскорблённого тем, что ему подсунули «фальшивую рыжую в никабе». Для гвардейцев, ещё не совсем протрезвевших - хоть и в середине дня, но ведь свободных от дежурства, кто ж запретит! - это объяснение оказалось вполне удовлетворительным. Заступиться за товарища - святое дело! Только с кем тут чинить разборки? Оказалось, что буквально каких-то четверть часа назад прибежал какой-то запыхавшийся малый, уединился с хозяйкой, и не успел никто опомниться - как в кабинетике грохнуло. Ну, совсем так, будто мушкет в
руках взорвался, когда пороху переложишь. И вместе с этим одновременно полыхнуло ещё в трёх комнатках, где дивы принимали ранних клиентов.
        Как результат - восемь человек мертвы. Уж что за мерзостные чары там поработали, но только нашли безголовыми не только шлюх, но и их клиентов. И известного поэтишку-рифмоплёта, который-то и прибежал к Сью. Вот в чём кошмар. Девки - расходный матерьял, долго не живут, это всем известно; но почему должны страдать благородные господа, которые оплачивают свои прихоти честно заработанным на службе у короля золотом?
        Потрясённые новостью, сообщённой одним из караульных, господа графы переглянулись - и бросили взгляд на печальную картину. Да, да, нынешний вид у зальчика, бывшего ещё недавно рассадником бездумной весёлости и зарождающейся похоти, разительно переменился. Полуодетые девицы с растёкшейся краской на опухших от рёва личиках уже не напоминали ни граций, ни пастушек, а смотрелись теми, кем, в сущности, и являлись - простыми деревенскими девахами, поднабравшимися городского лоску, а ныне - порядком перепуганными и тысячу раз успевшими пожалеть, что сменили деревенскую бедность на лёгкий и пьяный кусок хлеба. Лучше бы уж дома сидели… Двое мужчин, занявших пост у лестницы, вид имели злой, но крайне бледный. И подробностей того, что увидели наверху, после чего сами перекрыли туда доступ и послали за караулом - не сообщали, лишь рявкнули, что свершилось смертоубийство, и страшное. За дверьми, ведущими на половину прислуги, толпились, переминались, пищали от давки, заглядывали со страхом, боялись, но не уходили - было интересно и жутко. Даже в лужице вина на столе, растёкшейся из опрокинутой кем-то бутылки,
было что-то гротескно-зловещее.
        Одним словом - юдоль скорби, как бы ни кощунственно звучало сие библейское выражение применительно к «весёлому дому»… Да, пожалуй, что к бывшему дому. Ибо внезапная и страшная кончина одновременно трёх девиц, самой хозяйки, а главное - троих клиентов, лиц высокопоставленных, ведь в престижное заведение Сью простолюдинам вход был заказан - поставила на нём крест. И надо ж такому случиться! Как шептались служанки - а в последнее время Филипп невольно прислушивался к разговорам прислуги - наследников и даже постоянного кавалера или покровителя у «хозяйки» не было, из жадности или осторожничая, она никого не брала в долю, делиться не хотела, а, значит, вкладывать в оное местечко, делать его более роскошным, дабы отпугнуть дурную славу, никто не будет. Девиц, скорее всего, разберут конкуренты, неумёх тут не держат, так что вряд ли кто останется на улице.
        - Послушайте, сударь, - в замешательстве обратился Филипп к тому гвардейцу, что стоял у двери. - Мне, собственно, для разрешения вопроса эти рыдающие особы не нужны; как вы думаете, найду я здесь кого-то ещё, сведущего в хозяйских делах?
        Тот нервно передёрнул плечом.
        - Я, собственно… Моё дело - проследить, чтобы отсюда никто не вышел. Что б ни одна тварь… А вы-то… уж у меня на глазах беседуйте, с кем будет угодно.
        Граф де Камилле шагнул к двери на половину прислуги.
        - Есть кто-нибудь старший?
        От него шарахнулись - и тихо расползлись вдоль стен, не сводя жадных до новостей взглядов. Осталась на месте лишь дородная пожилая женщина, с лицом, столь доброжелательным и праведным, что непонятно, как вообще она здесь очутилась, в борделе-то. Впрочем, далеко не все особы женского пола в подобных местах выходили из «девочек»: ведь требовались для работы и горничные, и кухарки, и поломойки. О них иногда знали, но практически не видели: свои обязанности те справляли в дневное время, а девицы продирали глаза и готовились к встрече гостей не ранее трёх часов пополудни…
        - Вам, судари, здесь лучше не крутиться, - спокойно посоветовала она. - Скоро нагрянет дневной дозор и начнёт разбирательства, а вы ведь не захотите называться?
        Помянув добрым словом друга с его советами, де Камилле обратился к ней, справедливо решив, что, сколь уж она проявляет к ним с де Келюсом внимание, значит, в какой-то мере симпатизирует.
        - Благодарю за совет, уважаемая…
        - Клотильда, к вашим услугам, сударь. Клотильда Мишо, здешняя экономка. А вы… - она покосилась на вытянувших шеи, старающихся уловить хоть словечко, горничных. Продолжила вполголоса: - А вы не называйтесь, сударь. И по имени друг к другу не обращайтесь, незачем вам тут мараться… Потому и говорю: шли бы вы, пока гвардейцы не начнут всех опрашивать. Уж и того довольно, что среди погибших их товарищ оказался, да не из простых. Они сейчас со злости жилы рвать будут, знаю я их братию.
        - И за это благодарю, госпожа Клотильда, - учтиво ответил Филипп. - Но, видите ли, мы ведь пришли, не как… м-м-м… посетители, нам нужно было узнать кое-что. Но не успели, к сожалению.
        - О ком-то из… наших?
        - О той, что носит восточное покрывало.
        - Носила, - не моргнув глазом, поправила экономка.
        За спиной Филиппа застонал от разочарования де Келюс.
        - Это точно? Она тоже погибла?
        - Уж будьте уверены, сударь. В её комнате полыхнуло особенно сильно.
        Лязгнули засов и замок на входной двери, Филипп невольно обернулся, но был затащен сильной женской рукой в дверной проём. Де Келюс поспешно шагнул вслед и прикрыл за собой дверь.
        - Дозор явился, - отрывисто бросила Клотильда. - Пока на них отвлеклись - живо за мной… Похоже, это вас просила привести Мати. А вы, - цыкнула она на служанок, - помалкивайте, пока не спросят!
        - Поняли, Кло, - пробормотала одна из женщин. - А ну, как нас допрашивать начнут? Что говорить-то?
        - Так и скажите: повела господ к ведьме. Ничего, она выкрутится. Главное, раньше времени о них не проболтайтесь, авось успеем…
        По каким-то тёмным вихляющим коридорчикам она, похоже, обвела их вдоль всего дома и вывела к винтовой лестничке, ведущей в башенку. Оглянулась на графов.
        - Её зовут Матильда, - сказала коротко. - Обращайтесь к ней только так, и не иначе, и ни за что не перебивайте, а то ничего не скажет, заупрямится. Хоть и сама велела привести вас - да мало ли что взбредёт в голову? Ничего не опасайтесь, господа, у нас легальная ведьма, с лицензией от Инквизиции. Прошу вас…
        И сама, подобрав юбки, двинулась вперёд.
        Тусклого света из боковых окошек в круглой стене хватало, чтобы не спотыкаться на высоких, но чересчур узких для мужских ног ступенях. Женщине или ребёнку с маленькими ступнями одолеть подъём не составило бы труда; мужчинам же приходилось ступать осторожно, на носках, каблуки же так и зависали в воздухе.
        На лестнице, несмотря на кажущуюся заброшенность, было сухо и чисто, и пахло травами. Но кое-где на углах оконных проёмов и перекрестьях балок тускло отсвечивала паутина, размещённая словно нарочито на виду, будто доказывая: смотрите, здесь живёт ведьма! Мерзкое создание, посвятившее себя служению Тьме… Заговаривает блудниц от беременностей, от дурных болезней, следит, чтобы не пользовались приворотами, а честно отрабатывали… А как же! В любом заведении должна быть этакая умелица.
        Согнувшись перед маленькой дверью, Филипп вошёл в небольшую круглую комнатку… и остолбенел, уставившись на молодую красивую женщину в чёрном, подкидывающую полено в нежаркий очаг. Вот она, не спеша, поднялась с колен, отряхнула руки… и глянула на Филиппа жгуче-чёрными колдовскими очами.
        - И ты ещё называешь нас… нас! мерзкими созданиями! Ты, больше десяти лет страдавший от чар цветочной феи, которых вы, недалёкие люди, считаете безобидными и пустоголовыми… Вот уж действительно, имеющие глаза - не видят, имеющие уши - не слышат. Молчи, граф. И ты молчи, другой граф. Говорить буду я.
        Возмущённый де Келюс попытался возразить, но Филипп, помня о предостережении Клотильды, жестом его остановил. Молча поклонился: мы слушаем!
        ***
        - Хорошо! - удовлетворённо кивнула ведьма.
        На вид она казалась не старше двадцатипятилетней, но, присмотревшись, де Камилле подумал, что столько мудрости и равнодушия в глазах встречал разве что у убелённых сединами старцев.
        - Времени у нас мало, сюда уже выехала Инквизиция. Слишком сильный был выброс от магии Онорины, попавшей в руки чужие, неумелые… Её прапраправнучка по неопытности переборщила, навесив заклятье неразглашения на женщин. Рванув, оно прихватило и тех, кто рядом. А, может, и не по неопытности, а намеренно, чтобы тот, кто будет расспрашивать о её Шлюхе, сам не проговорился о своих догадках… Слушай же, Филипп де Камилле. Её заклятье есть и на мне, под него попали Сью, Марица - та самая, которую знали как Шлюху в никабе, две девушки, которые по-дружески переманили её с улицы и привели сюда, как новенькую - а нашли они её по приметам, указанным госпожой Анжеликой, некоей Лулу…
        Де Келюс сдавленно застонал. Сцепив зубы, заставил себя промолчать.
        Филипп ободряюще сжал его руку.
        - А приметы эти были таковы, что о новой шлюхе, прикрытой необычным для Франкии покрывалом, должен был скоро заговорить весь город. Рифмоплёт уже готовил стишки, весьма красочные… Девчонки, те, что привели её и которым хорошо заплатили, должны были «проговариваться» клиентам об одной знатной даме, которая, не в силах сдержать низменную страсть, является сюда, как когда-то Мессалина в казармы, ублажать своим телом солдат… Ты, граф, - она ткнула пальцем в Филиппа, - долгое время был любимой игрушкой заказчицы, и теперь она не собирается отдавать тебя никому; а ты, граф… - Теперь вздрогнул де Келюс, словно получив заряд картечи в грудь. - Ты должен был стать игрушкой будущей. И обоих вас отняла у неё Рыжекудрая! Ведь на тебе приворот, Келюс, а ты и не знаешь…
        По красивому бледному лицу ведьмы пробежала судорога; оно вдруг исказилось, разом постарело… но тотчас стало прежним. Огонь в очаге взметнулся и погас, рассыпая искры.
        - Сейчас, ещё немного… - пробормотала Матильда. - Ничего, мне ещё хватит сил… Так вот. Я и Сюзан, ещё одна девица, случайно подслушали, как прекрасная Анжелика излагала будущей Шлюхе в никабе и её подельщикам, чего от них ожидает. Вы умные люди, господа, так что повторятся я не буду, Она - Лулу, Анжелика де Камю, истиная виновница. Расскажете это братьям из Инквизиции. Могла бы - справилась с ней сама, но магия феи сильнее моей. Всё. Уходите!
        Голос её к концу речи сорвался на крик. Тело замерло в напряжении; жилы на висках вздулись, глаза, казалось, вот-вот выкатятся из орбит.
        - Прочь, слышите? Я больше не могу сдерживать её заклятье!
        Первой опомнилась экономка. Схватив на руку ближайшего к ней де Келюса, она принялась выталкивать его, остолбеневшего, из комнатушки.
        Филипп подтолкнул его в спину, шагнул за порог сам, но, не удержавшись, обернулся.
        - Почему? Зачем вы нам это рассказали, ради чего?
        Женщину трясло. Со лба струился градом пот. Но, видимо, граф задал нужный вопрос, потому что, сделав над собой усилие, Матильда открыла глаза и сквозь зубы выдохнула:
        - Граф де Камю… мой приёмный отец. Она его травит. Помешай, если успеешь…
        Повинуясь какому-то наитию, де Камилле, не спрашивая более, отпрыгнул, захлопнул дверь и, вместо того, чтобы навалиться на неё, как, должно быть, поступил бы другой на его месте, перемахнул через перила вниз, прямо на следующий виток лестницы, уходящей спиралью. Не удержавшись на узких ступеньках, полетел кубарем, но врезался на повороте в стену, едва не разбив голову.
        И тут наверху грохнуло, как из пушки.
        Похоже, дверь разнесло в клочья. Не отпрыгни Филипп вовремя, был бы сейчас нашпигован щепой, как рождественский окорок - чесноком и морковью.
        Потянуло гарью и палёной плотью.
        Он ещё сделал несколько шагов наверх, хоть и понимал, что бесполезно, и ведьме уже ничем не помочь… когда глаза заволокло туманом, лестница завертелась - и почему-то больно ударила по щеке. Впрочем, нет, боли он уже не чувствовал…
        Очнулся он на свежем воздухе.
        Вернее, сперва ему так показалось. Оказывается, его усадили возле распахнутого окна, и теперь лицо усердно овевал лёгкий ветерок, приносящий с улицы говор взбудораженной толпы. Граф де Келюс, бледный, как мел, обтирал ему лоб платком, смоченным в воде.
        - Я… в порядке… - заплетающимся языком кое-как выговорил Филипп.
        - Ещё не совсем, - прогудел знакомый голос. - Похоже на сотрясение мозга… Брат Мишель, посмотрите?
        - Отчего не посмотреть? - послышался бодрый говорок. - Это наверху смотреть уже некого, там даже менталистам работы не осталось, а с живыми дело иметь - одно удовольствие. Ну-ка, ну-ка…
        Монашек, маленький, согбенный, слово стручок гороха, суетливо ощупал голову Филиппа, деликатно коснулся кончиками больших пальцев подглазий, задержал на висках…
        - Вот и всё.
        Сморгнув, де Камилле с удивлением понял, что в голове значительно прояснилось. И звон в ушах пропал.
        - Дайте ему глоток вина, хороший такой глоток, да отдохнуть с четверть часика, и, во славу Божию, проживёт всем на радость, ещё лет сто. Хе-хе…
        Как и куда умчался этот ходячий стручок - Филипп даже не успел заметить. Перевёл взгляд на брата Тука.
        - И вы… здесь? Мне надо кое-что…
        - Тс-с-с… - Монах приложил палец к губам. - Во-первых, не здесь. Во-вторых - не сейчас. Вы же слышали назначение брата Михаила, а у нас с ним не спорят. Ну-ка…
        Протянул налитый кем-то услужливо стакан вина.
        Филипп выпил одним духом и не поморщился. Очень кстати пришлось для окончательного прояснения в мозгах.
        Он уставился в окно, за которым виднелась цепь гвардейцев, сдерживающих толпу любопытных, неизбежно появляющихся на месте любого происшествия.
        У него есть ещё немного времени, чтобы привести мысли в порядок и затвердить то, что успела сказать ведьма.
        Лулу…
        Он скрипнул зубами.
        Если раньше, даже осознав, на что обрекла его эта женщина, он всё же думал о ней снисходительно, извиняя её поступок необдуманностью и возможной страстью к нему, Филиппу - то сейчас в его сердце больше не осталось жалости.
        Но ему хотелось окончательно придавить эту жалость большой жирной точкой.
        Пойти к Лулу, благо, он знает, где её особняк. Спросить прямо, в лоб, за что она так поступила с ним? За что она мстит… Ирис, девушке, в тысячу крат лучше, чище…
        И при чём здесь цветочная фея? Кто такая Онорина?
        А-ах! Не забыть сказать о травле графа де Камю! Несчастный, он не заслуживает такой участи…
        Потёр лицо ладонью. Стоп. Унять мысли. Выстроить всё узнанное по порядку. Запомнить…
        - А вас, дорогой граф…
        Оказывается, это говорили не ему. Брат Мишель, выскочив откуда-то, как чёртик из табакерки, обращался к совершенно деморализованному де Келюсу.
        - … мы попросим поехать с нами. На вас приворот, батенька, да такой въедливый, что мне одному не справиться. Благо, работает он не в полную силу, что-то ему мешает. Ну, да ничего, мы с моим ассистентом распутаем эту удавку в каких-нибудь полчаса…
        «Любовь», - вдруг понял Филипп де Камилле. - «Келюс влюблён в Ирис. И поэтому колдовство Лулу не работает в полную силу».
        И горько рассмеялся.
        Пусть любит. Нельзя ревновать солнце, оно светит всем.
        Келюс не может развестись, а он, Филипп, свободен. Хватит, в конце концов, играть в благородство. Надо пойти к Солнцу - и сделать предложение честь по чести.
        Только заехать домой, за фамильным обручальным кольцом, что хранится в материнской шкатулке.
        Ах, да! А перед этим - навестить таки эту… лживую дрянь. Коварную гадину в ангельском обличье. Лулу.
        ГЛАВА 6
        К тому, что его перехватят на самом выходе из бывшего «весёлого дома», Филипп де Камилле готов не был.
        Причём остановили его уже не гвардейцы, которых, очевидно, увели на допрос, а два дюжих брата из Инквизиции.
        - Не велено выпускать, брат, - рубанул один.
        - Смиренно просим прощения, - поспешно добавил второй, бросив на собрата укоризненный взгляд и словно извиняясь за его резкость. - Вас, ваше сиятельство, не «не велено», а велено выпускать не сразу, но только после того, как кое-что показав. Продемонстрировав, так сказать.
        - Для вразумления, - буркнул первый.
        - Для осознанья, так сказать, и просветленья, - мягко поправил второй. - А вы не серчайте, граф, надолго мы вас не задержим. Глянете одним глазком - и идите на все четыре стороны. Уж очень брат Тук просил непременно проследить, чтобы вы, из уважения, значит, к нему лично, наведались на место происшествия. А потом - вольны, как птичка божия, летите, куда хотите… Прошу вас следовать за мной, ваше сиятельство.
        Скрепя сердце, Филипп шагнул к лестнице к комнатам наверху. Хорошо, но только из уважения к брату Туку, в самом деле… Достаточно узнав его в дороге, он понимал, что монах не из тех, кто навязывает свои советы и наставления блажи или авторитета ради: в каждом его слове, в каждом деянии угадывался смысл. Что ж, задуманное Филиппом дело не настолько срочно, чтобы четверть часа потерянного времени ему повредили.
        Трупы жертв тёмного волшебства, оказывается, ещё не убрали. Они по-прежнему лежали в тех же позах, в каких настигла их смерть, каждый под едва заметным прозрачным покровом, накинутом святошами-дознавателями, то ли для сохранности и сохранения от разложения - при июньской-то жаре - то ли, возможно, для оберегания целостностой картины преступления. А может, и для удобства последующей работы менталистов, или даже некромантов. Хотя, конечно, последним придётся очень постараться.
        От увиденного зрелища Филиппа замутило.
        Приходилось ему несколько раз присутствовать на публичных казнях в Константинополе - обязанности посла включали и эту, малоприятную, с целью доказать султану лояльность Франкии и одобрение принимаемых мер в защите правопорядка и высшей законной власти. Но тогда на растерзание палачам отдавались преступники и заговорщики; сейчас же он видел перед собой буквально разорванное в клочья тело женщины, виноватой не в государственном преступлении, а лишь в торговле чужими девичьими телами на потребу приходящим аристократам. Это - да ещё, пожалуй, сребролюбие, вот и все её прегрешения. И здесь же нашёл страшный конец молодой поэт, лишь недавно сидящий с ним за одним столом и заплетающим языком мелящий глупости - но ведь юношеская глупость и скудоумие ещё не порок и не заслуживают столь страшного наказания!
        - Голова осталась только у мужчины, - скорбно отметил за его плечом безымянный брат-инквизитор. - Увы… Заклинание уничтожения сработало, скорее всего, на желание женщины признаться кому-то; юношу задело, так сказать, заодно, рикошетом… Но хотя бы посмертные показания с него ещё возможно снять. К прочим парам можно не ходить - картина та же.
        Филипп хотел было вздохнуть, но закашлялся - ноздрей достиг запах тления и крови.
        Он развернулся к проводнику.
        - Зачем вы мне это показываете?
        - Затем, дорогой брат во Христе, чтобы вы реально оценили мощь той особы, которая не хотела быть разоблачённой, - вздохнул тот, не отводя глаз. - А помните Матильду? Сильнейшая ведьма… была, и то не смогла противостоять заклятью, подцепленному случайно. Страшная сила оказалась в руках той, по чьему заказу сотворили блудницу в никабе… Зачем? Дабы уберечь вас от чересчур порывистых поступков и самостоятельных дознаний. Много, знаете ли, бывало случаев, когда правдолюбцы пытались сами справиться с хищниками. Не помня при том прописной истины, что зверь, отведавший человеческой крови, будет алкать её снова и снова… Посмотрели? Ступайте, ваше сиятельство, ступайте. У вас ведь память хорошая, да и человек вы неглупый…
        Филипп вышел молча.
        В том же молчании покинул дом, поискал глазами карету… вспомнил, что явился сюда с де Келюсом пешком. И ещё кое-что вспомнил.
        Вернулся - и кратко, чётко и дословно изложил умному брату-инквизитору, по-прежнему дежурившему у входа, всё, что услышал от ведьмы об Анжелике и её гнусном волшебстве, о загадочной Онорине, но главное - о травле графа де Камю. И опять смолк, ничего не ответив на благостное пожелание монаха «поберечь себя, как весьма, весьма ценного, и, возможно, единственного независимого свидетеля». Плевать ему было на свою ценность. Невозможность немедленно оторвать голову Лулу выбешивала, но посыл брата Тука он понял вполне: не суйся туда, где тебя сожрут и выплюнут косточки. Что ж, если надо - он подружится и с Инквизицией, и даст нужные показания Трибуналу, и… пойдёт её, Лулу, арестовывать - но всё же улучит момент и обязательно спросит: зачем?
        Он уже забыл, куда шёл, совершенно потеряв направления, бредя по Лютецким улицам без цели и смысла, в полной прострации. Должно быть, сказывались всё же последствия удара головой; время от времени глаза застилал туман, и мир словно переворачивался с ног на голову. В такие минуты он, смежив веки, опирался о стену ближайшего дома, или о перила моста, или о дерево или фонарь… Должно быть, прохожие принимали его за подгулявшего, выпивоху; добродушно подтрунивали да шли себе мимо. Лишь один раз он, не глядя, каким-то чутьём распознал чужую руку, крадущуюся под его плащ за кошельком… всё так же молча перехватил её, круто повернул кисть - не до перелома, но до вывиха, убедился по жалобному вскрику, что воришку проняло и, не глядя, по наитию, оттолкнул от себя подальше невесомое тело. Больше к нему не лезли.
        А потом он обнаружил себя на набережной, и с удивлением понял, что забрёл до Моста Нотр Дам. Причём, остров Сите остался у него за спиной.
        Он с удивлением оглянулся.
        Была та самая пора, когда солнце уже клонится к горизонту, но сумерки ещё лишь робко подкрадываются, как бы намекая на свой скорый приход. Здесь, в центре города, нищие уже не шныряли под ногами; не торопясь, разъезжали открытые и закрытые кареты, попадались богатые портшезы; разгуливали состоятельные горожане с семьями… Да ведь сегодня - воскресный день, день отдыха перед грядущей неделей, и потому не занятые повседневными обязанностями отцы семейств выгуливали своих домашних, демонстрируя богатство нарядов, а знатные дамы встречались со своими кавалерами или с подругами… в сущности, занимаясь тем же самым. С недавней поры это вошло в моду у столичной знати: доказывать всему свету состоятельность и богатство. И даже считалось престижным оказаться на этой ярмарке тщеславия в качестве не наблюдателя, но участника.
        Карета со смутно знакомым гербом остановилась неподалёку от моста.
        Филипп наморщил лоб, припоминая… Ну, да, Бомарше! А он-то что здесь делает, абсолютно равнодушный к светской суете?
        Неподалёку, дверь в дверь, остановился ещё один экипаж. Сердце де Камилле подпрыгнуло от неясного дурного предчувствия: карета османского посольства!
        Прежде, чем дверца, украшенная фамильным гербом Огюста Бомарше, открылась, с запяток кареты под громкое аханье любопытных спрыгнул огромный чернокожий слуга в восточных шароварах, в кожаном жилете, обшитом бронзовыми пластинами, и с поклоном подал руку выходящей девушке. Но его опередил мужчина, выскочивший из кареты напротив: в прекрасном кафтане, опоясанный саблей, в белоснежной папахе, оттеняющей жгуче-чёрные усы и бородку… Эти двое улыбнулись друг другу, и сразу стало ясно, что встреча их отнюдь не случайна.
        В глазах графа де Камилле свет так и померк.
        Ирис, его Ирис! Та, за кольцом для которой ему сейчас нужно было мчаться со всех ног!.. Ирис - и капитан Джафар?
        Не может быть.
        Желая удостовериться, что глаза не обманывают, он рванулся вперёд к этой паре, чинно следующей вдоль набережной… и в который раз за сегодняшний день ему преградили дорогу.
        Высокий седой старик… в странном хитоне, мощный и величественный, словно древнегреческий бог… На какой-то миг Филиппу показалось, что он видит распахнутые за его спиной крылья. Бугры мускулов на совершенно не старческих руках и груди, пронзительный взгляд глаз цвета грозового неба… Он подавлял - и заставлял отступить одним своим взглядом.
        - Как же ты мне надоел! - прогремел он. - Оставь же её в покое, смертный. Дай им встретиться, наконец!
        И вновь мир отчего-то завертелся перед глазами, встал с ног на голову. И, как недавно лестница в ведьминой башне, так и сейчас - брусчатка мостовой больно ударила по щеке.
        - Ничего, походишь так до восхода - поумнеешь, - послышалось над головой, странно высоко, будто глас Бога.
        Задрожав от ярости, Филипп попытался вскочить на ноги - но почему-то кроме как на четвереньки, подняться не смог. А из груди вместо гневных слов вырвалось глухое рычание…
        ***
        Ох, что-то не ладился у них поход.
        Хоть начиналось всё преотлично, как по маслу. За обронёнными в погребе чётками Пьер пошёл, разумеется, один, а уже по дороге его нагнал побратим - с прихваченными из кельи припасами и фонарями. И того же масла они раздобыли, да обнаружили не только кувшины, но и бурдюки, - бурдюк-то в дороге удобнее, и весит легче, и не разобьётся… Ключ, что им брат Михаил выделил, повесили у самого входа в погреб, на крюк из-под лампы - монах сразу увидит, как пойдёт их искать. Авось подумает, что вспомнили отроки о чём-то своём, срочном, оттого и не вернули сами, убежали, а ключ здесь оставили…
        И проём с черепушкой над арочным сводом, нависшим над бывшей дверью, заложенной ныне кирпичом, нашли сразу. Вот только что с ним делать?
        Назар почесал в затылке. Вспомнилось мудрёное словечко от эфенди: «Ин-ту-и-ци-я». Да и брат Тук не раз поминал его… Вот эта самая интуиция сейчас вопила во весь голос: вход здесь! Ты, паря, просто чего-то не видишь… или не слышишь. Не просто так одной и той же черепушкой проём помечен тутошний - и тот, что во сне видел: наверняка с тайной подсказкой…
        Он замер, прислушиваясь. Немного поодаль так же застыл Пьер, прикрыв глаза - и отчего-то вытянув вперёд руки, слепо шаря в пространстве.
        - Камни видишь в кладке? - глухо спросил он. - Да не так… Закрой глаза и смотри… Не знаю я, как по-другому сказать, но ты попробуй!
        Легко сказать - смотри…
        Но тут до Назара дошло. Его Наставник в таких случаях говаривал: «Зри внутренним оком!» Это означало, что, прежде всего, Цель нужно представить, как бы соткать в уме её изображение, подробное, со всеми деталями - и тогда этот мысленный образ станет посредником в усилии дотянуться до предмета или человека в реальности. Так-то вот, даже будучи в пути, брат Тук на расстоянии пересылал больной тётушке Мэг частичку своей Силы - для быстрейшего выздоровления…
        Приподняв лампу, чтобы получше осветить заложенный проём, Назар, насколько позволял неяркий огонёк, всмотрелся пристально в каждый кирпич, а заодно и в кладку стены вокруг. Затем прикрыл глаза, стараясь сохранить перед внутренним взором картинку. Получилось.
        Изображение, дрогнув, налилось цветом… и по обеим сторонам от замурованного проёма он увидел по камню, обточенному более тщательно, слабо светящемуся.
        Открыл глаза. Закрыл.
        Камни были на месте. А вот рассмотреть обычным зрением их не удавалось.
        Зато наощупь обнаружились сразу, хоть с виду были такие же неровные, шероховатые, как остальные - очевидно, поверх истинного облика была наложена иллюзия, маскирующая их в общей массе грубо обтёсанных глыб известняка.
        Они легко утапливались в стену, но и только.
        - Давай… разом, - предложил Пьер. - На «раз, два». Ну…
        И тогда помеченные магией камни словно провалились в пустоту, а рукотворная стена, загораживающая выход в неизвестные катакомбы, вдруг единым массивом поехала вверх, шурша и осыпаясь каменной крошкой и пылью. Где-то наверху скрипело и лязгало - похоже, пришёл в движение долго бездействующий подъёмный механизм. Побратимы было отскочили, расчихавшись от пыли, но, подгоняемые одной и той же мыслью - а ну, как сейчас и захлопнется? - подхватили нехитрый скарб и ринулись в открывшийся проём.
        И угадали. Стоило им оглянуться, что-то в стене звякнуло, будто лопнула большая пружина, и кирпичный массив рухнул, подняв ещё больше пыли.
        - Интересно, это ещё от римлян осталось? - выдал Назар, отчихавшись.
        - Может, и от них. Раз на соплях всё держится… Не удивительно. За столько-то лет…
        - Давай вот что…
        Но прежде, чем озвучить свой план, Назар выудил из сумы кусок грифеля и провёл длинную черту по периметру захлопнувшейся двери. Ну, насколько мог, потому что арка, на самом деле, была высокой - сам брат Тук прошёл бы, не опуская головы.
        - Это, чтобы точно знать, что здесь мы сюда вошли, вдруг возвращаться тем же путём придётся. Глянь-ка, и здесь черепушка висит…
        Снова прикрыв глаза, он глянул на стену. С этой стороны тоже высвечивались два заветных кирпича-открывателя, но на сей раз мерцали они как-то тускло, невыразительно. Видать, в подъёмной системе что-то разладилось.
        Достаточно широкий, чтобы по нему свободно, не сталкиваясь, шли два человека, тоннель гостеприимно уходил в обе стороны. С высокого сводчатого потолка капало. Пахло плесенью и мышами.
        По наитию Назар глянул магическим зрением на стены справа - и обнаружил - не рядом, а в порядочном отдалении - пятно, локтях в трёх от каменного пола. Такое же, пульсирующее нехорошим багрянцем, проглядывало ещё дальше, но на полу.
        - Э-э, - протянули побратимы. И переглянулись.
        Похоже, ловушки.
        Римляне ли высекли в Лютецком холме этот проход или кто другой - но, сдаётся, здесь они не только камень добывали. Хранились тут какие-то тайны… до которых, впрочем, юным спасателям, искавшим Мари, дела не было. Но вот остерегаться, конечно, стоило, иначе бедная девушка, которая, так и казалось, всё ближе и ближе, могла ведь их и не дождаться!
        - Ловушки, - озвучил Пьер. - Вот мел-то и пригодится. Будем обходить - да помечать, а то вдруг кругами начнём блудить, так хоть силы на них дважды не тратить…
        Он был прав. Переход на магическое зрение требовал определённых затрат магии. Хоть и невеликих - а расходовать их приходилось расчётливо, поскольку никто не знал, сколько таких переходов придётся одолеть.
        - Вправо? Влево? - поинтересовался Пьер.
        Назар хлопнул себя по лбу.
        - Ах, я, дубина! Я ж хотел…
        Порывшись, извлёк из мешка клубок. Не шерстяной - такому здесь взяться было неоткуда, рукодельем монахи не занимались; а перемотанный из трёх катушек обычных суровых ниток, которыми штопались и зашивались мешки на кухне. И так, и сяк раскидывая мозгами над своей задумкой, Назар, не найдя ни прядки шерстяной пряжи во всех кладовых, решил тогда, что так оно даже лучше: мягкая шерсть стешется об каменистый пол быстро, а льну сносу нет, он продержится куда дольше… В его давнишнем сне клубочек подпрыгивал и вертелся, как какая-то егоза; значит, есть смысл сделать его попрочнее.
        Сейчас он взвесил на руке нитяной мячик, проверил, надёжно ли закреплён «хвост» - не хватало ещё, чтобы их проводник расплёлся у них на глазах! - и протянул побратиму на раскрытой ладони.
        - Доделать не успел; сейчас и завершим. Возлагай руки-то. Как батюшка при благословении хлебов. И думай о Мари, чтобы найти её. И я стану думать…
        Ох, видать, сильны были их думы. Потому что уже через минуту пальцы от напряжения затряслись. А потом оказалось, что дрожит и бьётся между ними сам клубок. Пьер осторожно отнял ладони, не веря своим глазам… Нитяной мячик подпрыгнул, оттолкнулся от Назаркиных ладоней и… покатился себе вперёд, сперва быстрёхонько, а потом замедлив ход, и будто оглядываясь - поспешают ли за ним?
        Парни смотрели ему вслед, разинув рты. Вот хоть живи среди чудес и слушай о них целый день - а видеть своими глазами совсем другое дело. Не привыкнешь к этакому.
        Спохватившись, рванулись за волшебным проводником.
        - Это ты сам придумал? - на ходу крикнул Пьер.
        - Не-а. Из мамкиной сказки взял. Вспомнил… Там Баба-Яга Ивану-царевичу завсегда такой клубок давала, чтобы к Василисе привёл, или к Чуду-Юду невиданному…
        Неизвестно, что там с Чудом-Юдом, но клубочек и впрямь был невиданный. Мало того, что показывал дорогу, так ещё, умница такой, обходил ловушки на полу, кружился, пока ребята не прокрадывались мимо; а в паре мест подпрыгнул у стен особо высоко, заставив сработать первый раз - скрытый арбалет, второй - широкое лезвие, которое взрослого человека точно по пояс перерубило бы. Парни уже трижды облились потом от напряжения, и подумывали: сколько же продлится эта страшная дорога?
        Но вот клубок замер, закрутился - и нырнул в узкий боковой лаз, издалека напоминавший бойницу. Переглянувшись, побратимы вскарабкались туда же. Ползти по узкому проходу пришлось немного, но долго, поскольку надо было подталкивать перед собой фонари. Зато новый коридор оказался светлее - из-за пробивающихся под самым потолком лучиков - и, похоже, безопасный: как Назар с Пьером не вглядывались, ловушек так и не обнаружили.
        Но и лет этому ходу было куда больше, чем предыдущему. Должно быть, с него, как с самого близкого к поверхности, начинались разработки известняка: сперва вырубали в породе котлован, затем рукав от него укрепили сверху покрытием, и уже потом стали углубляться в недра. Да, рукотворных опасностей здесь не было, но хватало и естественных, образованных временем: то опасно просевшие потолочные балки, то стена, вот-вот готовая осыпаться… В нескольких местах им пришлось преодолеть такое вот крошево из щебня и крупных осколков, почти в половину их роста. После чего приходилось разуваться - и тщательно вытряхивать из башмаков каменную крошку, чтобы не стереть при ходьбе ноги в кровь.
        А потом дорогу им преградила дверь.
        - Здрасте, - растерянно сказал Назар. - Прибыли, что ли?
        Но это оказалась лишь временная передышка. Дождавшись, пока ребята справятся с насквозь проржавевшим, но цепко сидевшем в пазах засове, клубок юркнул вперёд - и ринулся через небольшую пещеру-комнатушку напрямик, к такой же двери, поджидавшей напротив. Очевидно, это помещение служило когда-то местом сбора или отдыха рабочих-камнетёсов: вдоль стены тянулись остовы топчанов, в дальний угол был задвинут стол - хоть и целый, но с виду таков, что даже дохнуть в его сторону было страшно. Рядом, перекошенные, но почти не побеждённые временем, держались лавки - очевидно, когда-то добротные, хоть и неказистые, вот из-за своей-то надёжности и пережившие седоков на века… В ящике неподалёку торчали острия заржавленных кирок.
        Сверху откуда-то издалека отчётливо послышался многоголосый собачий лай. Как будто целая свора гнала сюда дичь… или жертву. Не сговариваясь, побратимы глянули на потолочные брусья, изъеденные древоточцем. Сквозь них просачивался дневной свет, но какой-то тусклый.
        - Крыша сверху, или подвал, - отчего-то шёпотом предположил Пьер.
        - Ага. Город-то совсем рядом… А гонят-то кого-то прямо сюда! Бродячие, что ли?
        - Бродячие. Тут их полно. С центральных улиц, где господа расхаживают, гоняют, так они в переулках заполонили всё…
        - А почему не отлавливают?
        - Они крыс душат. Их тут тоже полно, дивлюсь, отчего нам не встретились…
        - Должно, охранная магия, - с видом знатока предположил Назар.
        - Может, и она…
        Яростный лай звучал совсем уж рядом. С подскуливанием, нетерпеливым повизгиванием… Будто желанная цель оказалась вдруг в недосягаемости, но всё ещё на виду, дразня преследователей одним своим существованием.
        Назар прислушался.
        - Пыхтит, слышишь?
        Там, наверху, кто-то шумно, взахлёб, дышал, преодолевая какое-то препятствие. Спохватившись, Назар зажмурился, переходя на магическое зрение и совершенно позабыв предупреждение Тука, что увидеть он может лишь хорошо знакомый и изученный объект. Как-то вот и в голову не пришло… И разглядел низкий подвальчик с узкими оконцами под самым потолком, в одно из которых сквозь прутья редкой деревянной решётки, обдирая бока, притискивался загнанный в усмерть пёс. Бока его так и ходили ходуном и, раздуваясь мешали пролезть. Но вот произошло странное: зажмурившись, пёс, похоже, постарался унять дыхание, мало того - выдохнул, рванулся…
        И выпал из оконца прямо на пол.
        Поспешно прополз вперёд и сам не заметил, как навалился на едва заметную крышку люка. Та, будучи одного возраста с постройкой, не выдержала такого испытания, затрещала - и провалилась, вместе с рамой, выдернутыми из пола петлями и остолбеневшим псом… который, впрочем, бестолково задрыгал лапами в полёте и рухнул аккурат на ветхий стол.
        Это его и спасло.
        Упади он на каменный пол - так и расшибся бы. Но трухлявое дерево, наконец, рассыпавшееся в прах, смягчило удар.
        Замотав головой от искр в глазах - будто сам свалился! - Назар бросился к зверю. Возле того уже присел Пьер, ласково поглаживая дрожащие пёсьи бока.
        - Ну, что ты, что ты, дурашка? Жив, жив… Никто тебя тут не достанет. Слышь, побратим, видать, есть на свете Собачий Бог, который своих хранит, а?
        Пёс очумело вытаращил глаза, попытался встать, но рухнул, как подкошенный.
        Лапы-рёбра у него, вроде, уцелели. Ему просто нужно было время прийти в себя и опомниться.
        - А что, всё одно привал пора устроить, - громко сказал Пьер. - Давай, брат, посмотрим, что там у нас с собой прихвачено!
        - Скатерть-самобранка, - серьёзно сказал Назар. Выбрал на полу относительно чистое местечко, расстелил запасливо прихваченный из кельи рушник, выложил хлеб, сыр, яблоки.
        Ноздри пса затрепетали. Очнувшись, он с шумом втянул воздух… глянул голодно.
        - А и для тебя кусок найдётся, - степенно сказал Назар. - Чай, божье создание, кушать-то надо… Подходи, не стесняйся.
        Но пёс, по-видимому, всё же стеснялся - или робел. Назар положил перед ним ломоть хлеба и сыра, отошёл. Потом всё же вернулся - напоить из ладоней, потому как чашек у них при себе не было, только фляги.
        - Возьмём с собой, что ли? - спросил у побратима, кивнул на пса, чутко на них поглядывающего.
        - Сам знаешь, что возьмём. Один он тут потеряется, а с нами к людям… ну, не к людям, а хоть куда-то выйдет. Не потащишь же его наверх! Да если бы и смогли - там его поджидают, слышишь?
        Клубок-проводник, доселе куда-то запропастившийся, уже весело скакал у двери, призывая в дорогу.
        Вот так они и обзавелись спутником, молчаливым, но надёжным. Окрепнув, словно приходя в себя на ходу, он бесшумно следовал за ними, зорко поглядывая по сторонам, прислушивался к разговорам - и Назару порой казалось, что пёс всё-всё понимает. А тем временем коридорам и переходам не было конца - узким, широким, сухим, полузатопленным, светлым, тёмным и сырым… И казалось, что вот уже целый век бродят они по бесконечному Лабиринту.
        ***
        Кто поймёт сердце девушки, да ещё неискушённой? Да ещё так настойчиво убеждающей и себя, и остальных, что именно этот мужчина ей безразличен, более того - нужно порвать с ним немедленно! А сама млеет и тает от его улыбки и ласкового прищура чёрных очей… Ей и самой вроде бы стыдно, но врождённое женское тщеславие и ожившее, наконец, желание нравиться делают своё дело. И вот уже она в непритворном смущении вспыхивает от вороха комплиментов и стыдливо опускает глаза…
        Верный Али на этот раз шёл не сразу за плечом, а в отдалении, выдерживая дистанцию шага в три. Впрочем, капитана Джафара его присутствие не смущало. Как человек восточный, он привык воспринимать охранников и евнухов частью обстановки, не более, прекрасно помня о том, что с болтунами среди этой братии не церемонятся. И раз уж его «богиня» оказала доверие этому слуге - что ж, значит, он того заслуживает. К тому же, в намерениях капитана не было ничего постыдного, напротив, а потому - он словно демонстрировал себя: смотрите, я весь на виду! Со своей честью и отвагой, своими мужеством и любовью к прекраснейшей из женщин, и скрывать мне нечего!
        - Богиня! - только и сказал он, встречая Ирис. И, поклонившись, учтиво предложил ей руку.
        Девушка зарделась, вспомнив о данном когда-то обещании прогуляться с ним по европейской столице точно так же, по-европейски. Но большинство прохаживающихся вдоль набережной дам свободно держали под руку своих спутников - если, конечно, позволяла ширина юбок; и никто не видел в том ничего неприличного. Её немного смущали взгляды, кидаемые исподтишка, но за время пребывания во Франкии Ирис успела к ним привыкнуть. И понимала, что вызваны они отнюдь не тем, что на улице у всех на виду появилась женщина с открытым лицом, а лишь свойственным обывателям любопытством. Да и, справедливости ради, стоит отметить, что в этот раз на неё почти не глазели. Куда большего внимания удостоились блистательный капитан в восточном одеянии, с белоснежным тюрбаном, украшенным пером цапли, с саблей, эфес которой, усыпанный драгоценными каменьями, так и искрился на солнце; и уж, конечно, не менее экзотичный Али.
        Будь здесь Кизил с позолоченными когтями и украшенном изумрудами ошейнике - он вызвал бы среди публики такой же переполох, если не больший.
        - Я рад, моя богиня, что твоё посещение на моём корабле не оказалось сном, - тихо говорил капитан, увлекая её вперёд. - Счастливый случай свёл нас во дворце короля франков, и - о радость! - по твоему взгляду я тотчас догадался, что, если видение, посетившее меня, и было грёзой, то оно явилось нам обоим. Простишь ли ты меня за излишнюю торопливость? Я не мог сдержаться, чтобы не написать тебе и не напомнить об обещанной встрече.
        Они вели беседу на османском, без опасения, что их могут услышать чужие уши.
        Ирис смущённо молчала. Казалось, давным-давно она затвердила в уме всё, что нужно сказать капитану, но сейчас не знала, как начать.
        - …Но я был несказанно удивлён, услышав, что тебя представили христианским именем. Поначалу даже усомнился: не ослышался ли я? Однако даже среди придворных тебя всё чаще называют «Ирина», но не «Ирис». Значит ли это, о роза моего сердца, что, приехав во Франкию, ты сменила веру?
        Вот оно, начинается!
        Глубоко вздохнув, Ирис едва сдержалась, чтобы не выпалить, а ответить степенно и с достоинством:
        - Да, Джафар-ага. Я сделала это по велению сердца, ибо моя мать была христианкой. Должно быть, теперь в твоих глазах я преступница?
        Капитан лишь рассмеялся.
        - Я, грек, рождённый в византийской вере, никак не могу осуждать тебя за этот поступок. Всех нас, мальчиков, собираемых, как оброк для Османской империи, насильно обращали в мусульманство; сейчас, будучи зрелым мужчиной, я не вижу повода отказываться от веры, которую теперь и сам считаю истиной. Но я уважаю христиан за праведные заповеди; и с несколькими христианскими державами Османия поддерживает союз. Так почему меня должен пугать союз с христианкой? Нет, моя богиня, мне даже нравится твоя стойкость в убеждениях. Но при возвращении домой тебе, конечно, лучше скрывать вероисповедание. Не все правоверные столь терпимы, как я.
        Ирис едва не споткнулась. Сильная рука бережно поддержала её под локоть.
        - Скажи, драгоценная…
        В голосе мужчины зазвучало беспокойство.
        - Как отнесётся к родственнице-христианке султан? Я счастлив, что своим волеизъявлением он признал ваше родство; и вдвойне рад тому, что наш с тобой союз позволит и мне породниться со светлейшим семейством. Однако… не навредишь ли ты себе?
        Скрепя сердце, Ирис, как честная девушка, отвечала:
        - Всё, что мною сделано - делалось не только по моему желанию, но и созвучно воле Великого Султана.
        Джафар благожелательно кивнул.
        - Более того…
        Ирис остановилась.
        - Мне очень грустно говорить тебе об этом, Джафар-ага, но и замуж выйти я смогу только за христианина. Такова воля Солнцеликого, окончательная и бесповоротная.
        - Да хранит его Аллах… - машинально пробормотал капитан. Взгляд его остановился. На лице отразилось мучительное перебирание мыслей. - Да хранит…
        Он замолк в задумчивости. Осторожно потянул за собой спутницу.
        Какое-то время они хранили молчание. Ирис с неудовольствием чувствовала, как иногда предательски подрагивают пальцы. Но вот их накрыла тёплая мужская рука и ласково сжала. Капитан заглянул ей прямо в глаза.
        - Не дрожи так, моя прекраснейшая. Я ведь понимаю, что, даже вдали от родины, ты, как верная подданная султана, должна повиноваться его воле. Как, собственно, и все мы. Оценивая верно краткость наших прошлых встреч, да и неясность отношений, я понимаю так же, что ты никак не могла сказать мне всего раньше, и благодарен, что сделала это сейчас. Мне надо хорошенько подумать надо всем этим…
        Он ободряюще улыбнулся.
        - К сожалению, жемчужина моего сердца, я не могу вернуться в христианство, ибо тогда не только навлеку гнев султана - но меня откажутся понимать мои же офицеры и матросы, а я - я не мыслю себе жизни без моря и без флота. Но не волнуйся, я обязательно найду выход, устраивающий нас обоих.
        И столько спокойствия было в его словах, столько непререкаемой воли - что Ирис вдруг сделалось страшно. И даже мелькнула мысль: бежать! Этого человека ничто не остановит. Он решил на ней жениться - и отметёт все возражения, твёрдо пролагая курс к заветной цели, точно так же, как он делает это со своим кораблём, не считаясь с тем, что думает об этом сам корабль…
        Причём настроен он был весьма доброжелательно, она чувствовала: ни страха, ни прежнего лёгкого беспокойства - лишь уверенность в себе и целеустремлённость.
        Не человек - таран.
        - Однако, - он вновь пристроил её руку поверх своей, будто ничего не случилось. - Моё светило, я не хотел бы, чтобы житейские неурядицы как-то омрачили нашу встречу. Забудь о них, богиня, я всё улажу. Давай, полюбуемся вместе этим прекрасным городом, ты расскажешь о здешних диковинках и обычаях… Столица франков прекрасна, хоть улицы здесь и тесноваты, по сравнению со славным Константинополем, я заметил…
        Ирис послушно следовала за ним, улыбаясь и время от времени вставляя реплики, стараясь не замечать заинтересованных мужских взглядов и ревниво-оценочных женских.
        Невольно она подумала об их с Филиппом прогулке по вечернему Роану. Нет, тамошние жители были не в пример тактичнее и деликатней столичных! Ей невольно пришла на ум манера изложения графа де Камилле, когда он показывал ей достопримечательности… и невольное воспоминание об этом молодом человеке её ободрило. Будто он сам сейчас незримо шёл поодаль, неодобрительно хмурясь на велеречивость капитана Джафара: сам-то он изъяснялся проще, без подобной напыщенности. Сам того не подозревая, Филипп сейчас и впрямь пришёл ей на помощь: невольно его копируя, она принялась излагать капитану всё, что успела узнать из книг и рассказов Бомарше о Лютеции, о тех местах, мимо которых они проходили. Упомянула и о Соборе Нотр Дам, шпили которого виднелись на противоположном берегe, и о множестве легенд о его химерах; о мостах через Сену, тем более, что у них перед глазами в поле зрения оказалось целых два: Мост Нотр Дам, ведущий к самому собору, и Мост Менял, крайне удививший османца тем, что, несмотря на то, что был деревянный, изрядно оброс строениями, словно мифическая рыба-кит, спавшая так долго, что на ней
построился и благополучно здравствовал целый город…
        Одно она поняла окончательно: капитан всё ещё желает на ней жениться. Был ли он охотник за приданым, по опасениям матушки Констанции? Возможно, и нет, но будущее родство с султаном ему польстило, это уж точно. И ломать голову над тем, как бы ему жениться - и не потерять при этом милость Солнцеликого - он предпочитает сам, без её участия, потому… Просто потому, что он мужчина. Он так привык. А женщина, по его мнению, не должна отягощать прекрасную головку мыслями вообще, не только умными, её дело - блистать красотой.
        Она уже всерьёз забеспокоилась, как бы, не рассуждая слишком долго, капитан захотел бы обеспечить свой брак самым простым и недвусмысленным образом: просто-напросто похитив её. С такого решительного человека станется…
        Нет. Не надо думать о нём плохо. Тем более что Али рядом, он не позволит…
        Неясная тревога заставила её оборвать на полуслове рассказ о монастыре святой Гертруды.
        Откуда, из какого окна или переулка потянуло вдруг враждебностью и злобой?
        Замедлив шаг, Ирис прислушалась к собственным ощущениям. Прервала удивлённый возглас капитана.
        - Постой, Джафар-ага…
        Не поворачивая головы, тихо бросила:
        - Али, ты чувствуешь?
        И по движению за спиной поняла: охранник рядом, он сократил дистанцию, значит и спрашивать не надо… Своим обострённым чутьём он унюхал то же самое.
        - Впереди опасность, - пробормотала Ирис, вглядываясь в лицо капитана. - Вооружённые люди.
        Он непонимающе выгнул бровь:
        - Но, прекраснейшая…
        - Где-то поблизости больше трёх человек, вооружённых и желающих напасть. Поверь, я это просто чувствую, - сказала Ирис. И вспомнив, что Джафара не было рядом с ней во время лесной стычки, и о её умениях он не знает, поспешила объяснить: - Меня научил этому Аслан-бей. Джафар-ага, давайте уйдём, пока не поздно!
        Она ещё хотела добавить, что избежать конфликта порой мудрее, чем провоцировать его, но глянула в потемневшие глаза - и промолчала. Этот мужчина привык встречать опасность, а не уклоняться от неё.
        Так оно и случилось.
        - Мы не будем уходить, прекраснейшая, - твёрдо… и, что самое обидное, снисходительно ответил он. - Напротив: если неподалёку и впрямь засада, умнее будет не прятаться, а выяснить, кто и с какой целью нам угрожает. Если это обычные грабители - что ж, преподнесём им прекрасный урок, как вести себя с чужеземцами; если же их наняли какие-то недоброжелатели - мы узнаем их имена. Не бойся, моя жемчужина… Раз уж ты их, как выразилась, чувствуешь, сможешь ли ты определишь место, где они прячутся?
        Ирис побледнела, предчувствуя беду. Но всё же ответила:
        - В переулке вон за тем домом со статуями…
        - Похоже, их четверо, - добавил Али.
        - И ты тоже? - живо обернулся к нему Джафар. - Какое полезное свойство для мужчины… Что ж, Ирис-ханум, могу я, как когда-то, воспользоваться помощью твоего слуги? Двое против четверых - совсем неплохой расклад, при наших-то с ним умениях!
        - Я не могу оставить госпожу одну, - жестко прервал его Али.
        Капитан даже не вспылил, против ожидания.
        - Понимаю. Это твой долг. Мне бы тоже не хотелось оставлять её одну, но… Проверьте: ещё какие-то засады поблизости есть? Значит, те четверо - не отвлекающий маневр, и вряд ли к ним придут на подмогу. Ирис-ханум, вы остаётесь здесь.
        - Но послушайте… - попыталась возразить та.
        - Мы быстро управимся, не волнуйтесь. Но сперва мы с Али проводим вас в людное место, или даже до кареты, а сами вернёмся выяснить, кто здесь такой любопытный. Не возражайте.
        Ирис готова была разрыдаться, вспылить, потерять при этом лицо, но… вмешался Али.
        - Госпожа, он прав. Риск для нас невелик, капитан хороший воин, а там, в засаде, вряд ли профессионалы: я даже отсюда слышу, как они переругиваются. Это случайные люди. Но, возможно, разговорив их, мы выйдем на след вашего недруга. Соглашайтесь!
        ***
        - … А вдруг они к тому времени уйдут? Не станут дожидаться вашего возвращения? - с тайной надеждой спрашивала Ирис, изо всех сил борясь с желанием обернуться. - И что тогда?
        - Драгоценнейшая моя, это и станет ответом на главный вопрос: случайные ли люди нас поджидают? Если их кто-то нанял, они последуют за нами. Обычные же грабители, скорее всего, затаятся в ожидании новой жертвы, рискнувшей, на своё несчастье, пройти дальше нашего.
        - Но тогда какой смысла возвращаться, если можно избежать риска?
        - Смысл - в высшей справедливости, о роза моего сердца. Уйти - и подставить под удар какую-нибудь пару, наслаждающуюся встречей, как мы с тобой? Никогда. Джафар Аль Маруф не допустит подобной несправедливости. Зло должно быть наказано. Не ускоряй шаг, прелестная, и не замедляй, невольно обращая на себя внимание; иди в том же темпе: мы просто гуляем. И ничто не помешает нам после небольшого разбирательства продолжить нашу прогулку.
        Ирис в отчаянии обернулась к Али. Тот лишь кивнул, соглашаясь.
        Ах, так?
        Решительно высвободив руку, она подошла к парапету набережной и остановилась спиной к своему спутнику, как бы любуясь видом, открывающимся с противоположного берега Сены.
        - И шагу больше не сделаю, - не оборачиваясь, бросила в сердцах. - Что за ребячество? Один - неделю настаивает на встрече, но при первой же возможности покидает меня, потакая собственной воинственности. Другой, забыв, кто его госпожа, всерьёз собирается оставить её на произвол судьбы, пусть и в карете, которую может взломать мало-мальский смелый разбойник или бретёр. Что ж, Али, если ты так легко забываешь о своём долге - я тебя не держу более: сопроводи меня до дома, а там поступай, как знаешь. Джафар-ага, прошу извинить, но тебе придётся справляться с теми, кто сидит в засаде, самому. Разумеется, если они интересуют тебя больше, чем я. Я всё сказала.
        Волна обиды так и хлынула от Али. Но Ирис смолчала. В другой раз подумает, прежде чем легко согласиться на просьбу чужака. А капитан Джафар для него, в сущности, такой же чужак, как все эти господа, разгуливающие неподалёку со своими дамами. Хоть он давно не раб - но у неё на службе, и, прежде чем пойти на помощь кому-то другому, должен дождаться её распоряжения.
        От капитана же она уловила целую адскую смесь чувств: злости, недоумения, раздражения…
        И досады.
        - Я всё сказала, капитан, - повторила сердито.
        - Прекраснейшая, - голос Джафара притворно дрогнул. - И ты, не дрогнув, пошлёшь меня на бой с четырьмя противниками? Впрочем, для меня это разминка; но мне немного обидно, что…
        - А ты, Джафар-ага, собираешься, не дрогнув, оставить меня одну. В то время, пока ты будешь упиваться битвой, меня кто-нибудь похитит прямо за вашими с Али спинами - и будет таков. И это не пустые женские страхи. Али подтвердит, что по дороге в Лютецию мы отбили две засады. Да что с вами, с обоими, такое? Где ваше здравомыслие?
        Озарённая внезапной догадкой, она выхватила из кармана жемчужные чётки и силком сунула их капитану. Нубийцу досталась её серьга.
        Как она забыла, что на ней самой - ещё несколько амулетов от чужого воздействия?
        Но, возможно, всё гораздо хуже, и беспечность мужчин - всего лишь бравада, желание покрасоваться перед «богиней»?
        Вздрогнув, капитан поднёс ко лбу кулак с зажатыми чётками. Прикрыл глаза.
        - Госпожа… - начал Али, и впервые Ирис увидела, что нубиец потрясён и растерян.
        - Тс-с, - шепнула она. - Не подавай виду, что всё понял.
        - Это… это…
        - Похоже на ментальное воздействие. Посмотри…
        Часть жемчужной нити, не уместившаяся в капитанском кулаке, посерела и покрылась трещинками.
        - Вас заморочили, - тихо сказала Ирис. - Кто-то очень хочет, чтобы вы забыли об осторожности и пошли прямо на ножи и сабли… И ты позволишь нацепить на себя поводок, Джафар-ага? Станешь делать то, чего хотят от тебя неведомые кукольники?
        Капитан провёл ладонью по лбу, словно стирая остатки невидимой паутины. Посмотрел печально.
        - Знаешь, прекраснейшая, а ведь я придумал для тебя столько красивейших имён, но весь вечер слышу сухое «Джафар-ага»… Должно быть, я всё же тебе безразличен. Но надеюсь, однажды ты откликнешься на мои чувства. Пойдём, я провожу тебя до кареты, а потом и до дома, где ты будешь защищена лучше, чем здесь, открытая множеству следящих глаз…
        И он в самом деле проводил её до самого экипажа, а затем и до особнячка с садом, следуя в своей карете в некотором отдалении и проводив до самой двери, и услышав заверения, что на доме надёжные охранные чары. Узнав, что они поставлены самой хозяйкой, нахмурился, но… ничего не сказал. Затем проследил, чтобы дверь за ней надёжно закрылась…
        Он уже садился в карету, когда из садовой калитки тенью выскользнул Али.
        - Госпожа направила меня к тебе, капитан, на тот случай, если ты решишь вернуться на то место и разобраться, что к чему.
        - Так они и будут нас там ждать, - усмехнулся Джафар.
        - Если они выслеживали госпожу - конечно, нет. А если тебя? Твоя карета приметна. Могут подкараулить у посольства.
        Капитану на раздумье хватило несколько мгновений.
        - У меня там оставался… друг, - он усмехнулся. - Из тех, что, порой, видят и знают куда больше остальных. Его и расспросим.
        ***
        Она даже не успела переодеться, упасть в кресло, погоревать… Хоть обида, детская, глупая, так и жгла сердце. Неужели все мужчины таковы? Сперва распускают павлиньи хвосты, а потом мчатся навстречу опасностям, забыв о тех, ради кого, собственно, эти хвосты распускались… Слушая причитывания Мэг - из-за чересчур измученного вида вернувшейся с безобидной прогулки «её девочки» - пережала пальчиками переносицу, чтобы остановить невольно навернувшиеся слёзы.
        А как Джафар помрачнел, когда понял, что она владеет магией! Ну да, одно дело - использовать во благо мужчины знания, полученные от учёного мужа, другое - самостоятельно колдовать без чьего-либо надзора свыше! Да полно, разрешил бы он ей заниматься даже безобиднейшим выращиванием лекарственных трав, стань она, в самом деле, его женой?
        А вот Филипп - тот искренне восхищался её мастерством. Хоть всё больше помалкивал, но там, в лесу, она видела одобрение в его глазах, когда выздоравливающие раненые благодарили её за чудесный эликсир…
        Что поделать, капитана Джафара Ирис так и не полюбила. Теперь она могла признаться в этом откровенно, как и в том, что хотела встретиться с ним не только из-за опасения за его жизнь: нет, сюда ещё и примешалась толика женское тщеславия, понуждающая дочерей Евы даже в преклонном возрасте бросать томные взгляды на привлекательных самцов. А она, что ни говори, пока ещё была весьма далека от преклонного возраста. И так ей хотелось любви, восхищения, поклонения… Она представила, что больше никогда не услышит: «Богиня!» - и едва не разрыдалась. Но в это время во входную дверь требовательно постучали. И тосковать враз стало некогда.
        Да, сегодня она ждала очень важную гостью. Но не рано ли та пожаловала? До условленного времени ещё два часа.
        Впрочем… если простым девушкам традиции предписывают слегка опаздывать на свидания - разве у королев не могут быть свои правила? Которые устанавливают они сами,
        Вот Ирис и не успела оплакать свою первую… нет, даже не любовь, а попытку любви. Неудавшуюся… но достойную ли, чтобы по ней сокрушаться? В конце концов, Османия, гаремные устои - это тот мир, чей прах она уже стряхнула со своих ног. И возвращаться не собиралась.
        Значит, надо было вспоминать о делах насущных.
        Но прежде, чем распорядиться впустить гостью, она, помня об осторожности, выглянула в окно и убедилась, что в их не слишком просторный тупичок и впрямь вкатила карета с бриттскими гербами. А вот как, интересно, она будет в этакой тесноте разворачиваться? Широкой дуги не опишешь, придётся подавать назад… Впрочем, это не её головная боль. Главное, что и карета, и сопровождение - всё точь в точь, как описывал ей Старый Герцог. И никаких дурных помыслов никто из приезжих не лелеял: для них это был обычный выезд, служба, так сказать…
        Лишь от королевы Бесс, притаившейся за занавесками кареты в ожидании, когда лакей откроет ей дверцу, исходила волна напряжения и… страха.
        Вздохнув, Ирис распорядилась впустить высокую гостью, и сама спустилась из спальни в гостиную.
        Присела перед королевой в недавно выученном реверансе - не особо глубоком, но учтивом: как-никак, а они с ней, фактически, ровня: принцессу Елизавету долгое время считали незаконнорожденной, а её, Ирис, дочь Баязеда и тоже ныне признанную принцессу, прятали в Серале под личиной простой одалиски… А теперь каждую из них Судьба вознесла из безвестности. Правда, Бесс нынче королева; но кто сказал, что она втайне не завидует молодой, свободной и богатой вдове? У которой, несмотря на интриги короля и султана, всё же куда больше выбора по жизни, чем у правительницы Бриттании и Ирландии.
        - Рада видеть Ваше Величество, - произнесла Ирис… и вдруг почувствовала, что ей и впрямь приятно встретиться с этой красивой женщиной, старше её лет на десять, но из-за отсутствия грима на лице и светлых рыжеватых ресниц выглядевшей намного моложе. Хотя, может, сработали и законы некоего рыжего братства, или, вернее сказать, сестринства, как это бывает, когда люди, похожие чем-то внешне, оказываются близки и по свойствам души. - Сегодня жаркий день; не желаете ли прохладительного? Мэг готовить прекрасный шербет!
        Королева нервно обмахнулась веером, покосилась на предложенное кресло и выпалила:
        - Госпожа Ирис… Вы позволите так к себе обращаться?
        Та невольно улыбнулась.
        - Тогда уж - Ирис-ханум, мне так привычнее… Вас что-то тревожит, Ваше Величество?
        - Да. Тревожит. Уже давно. Настолько, что, простите, бога ради, не хотелось бы тратить время на пустопорожние предварительные беседы. Я так долго ждала нашей встречи, что больше не могу оттягивать. Вы поможете мне, дорогая?
        Ирис дрогнула.
        Так к ней ещё никто не обращался.
        Слово «дорогая» прозвучало так искренне, так… по сестрински…
        - Чтобы рыжая не помогла другой рыжей - такого не бывает! - отшутилась она. - Прошу вас, пройдёмте в сад, Ваше Величество. Я всего лишь скромная вдова, но мне повезло быть супругой величайшего лекаря; возможно, вам нужна помощь именно такого рода? Но пойдёмте, сперва поговорим на воздухе. Не волнуйтесь: сад зачарован, нас никто не услышит, даже слуги.
        Гостья выдохнула с заметным облегчением. И, шурша тяжёлыми юбками, последовала за хозяйкой дома: через небольшую столовую, уютную веранду - и прямо в царство цветущих, а кое где и усеянных крупными завязями, деревьев.
        В саду они расположились на лужайке под яблонями.
        - Я слушаю вас, Ваше Величество, - чинно сказала Ирис, усаживаясь на скамейку и складывая ладони на коленях крест-накрест.
        Жемчуг в единственной оставшейся серёжке так не нагрелся, значит, гостья не пыталась как-то воздействовать на неё. И в то же время Ирис обратила внимание на великолепную грушевидную жемчужину, украшавшую королевскую диадему. Вот как! Похоже, сама Бесс тоже защищалась от давления извне…
        Та явно волнуясь, облизнула пересохшие губы. С благодарностью приняла от вовремя подоспевшей Мэгги чашу с прохладным вишнёвым шербетом.
        - Да, очень кстати…
        Осушила в несколько глотков, дожидаясь, пока нянюшка удалится. Промокнула платочком испарину на лбу. И сказала то, чего Ирис ожидала меньше всего:
        - Я очень виновата перед вами. Я… Мне так нужна было помощь феи… Но меня ввели в заблуждение, уверив, что у вас отвратительный, несносный характер, и, к тому же, как настоящая ирландка, вы ненавидите Бриттанию и всё, что с ней связанно, а потому - вряд ли согласитесь помочь моей беде. Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но вести, которые я получила, оказались для меня таким ударом… Должно быть, я позорно запаниковала, и оттого потеряла контроль над собой. Лишь этим я могу объяснить не свойственные мне самой распоряжения…
        Ирис воззрилась на неё с недоумением.
        - Я приказала перехватить вас в море! - выпалила королева и от стыда прикрыла лицо руками. Сверкнули на изящных пальцах драгоценные кольца. - Теперь-то я понимаю, что, скорее всего, поддалась уговорам… Не буду называть его имени, но уговорам со стороны человека, который искренне ко мне расположен и желает только добра. Я так привыкла, что он всё время рядом, что каждый его совет своевременен и ценен… Ах, как я потом себя корила! Но было поздно: адмирал чересчур расторопно доставил мой указ по назначению, и Дрейк-младший тотчас развернул корабль в Средиземноморье, на перехват «Солнцеподобного»…
        - Так это были вы? - изумилась Ирис. - И в Роанской гостинице меня пытались похитить ваши люди? И в лесу? Но… зачем, Ваше Величество? Простите, но я не понимаю. Чем я могла вам досадить? Да ведь вот сегодня, например: вы пришлю сюда сами - и мы спокойно беседуем…
        Королева побледнела.
        - В гостинице? Похитить? - Она затрясла головой. - Не понимаю… То, в чём я только что покаялась - это единственный мой грех перед вами, клянусь памятью моей покойной матери! Но кто мог…
        Она осеклась. Кровь отхлынула от её лица ещё больше.
        - Не может быть, чтобы он вёл какую-то свою игру за моей спиной, - прошептала Бесс. - О, негодяй! Неужели? И Перигрина показывала, что он пытался…
        Она вновь спрятала лицо в ладонях и умолкла, будто потрясённая каким-то откровением.
        Впрочем, девушка чувствовала её искренность и боль. Эта женщина, всё ещё не открывшая своей тайны, только что поняла: её обманули. А, возможно, и предали.
        Но цветочной ли феи это дело - подковёрные игры чужого двора?
        К тому же, бывший пират Дрейк не успел сделать ей ничего плохого, напротив - сам жестоко поплатился, наконец, за все свои злодеяния. А с потерянного им корабля благополучно спаслись Аннет и маленький Анри.
        Ирис едва удержалась от вопроса: а знала ли Бесс о «пассажирах» Дрейка, которых тот, скорее всего, вёз именно в Бриттанию - не прямиком ли в Тауэр? Но побоялась навредить подруге. Нет, об этом нужно поговорить с кем-то ещё… Хоть с Бомарше, например.
        Зла к королеве она почему-то не питала.
        - Полно, Ваше Величество, - только и сказала. - Поделитесь со мной своей печалью. Она должна быть очень велика, если из-за неё вы решились на столь… несвойственный вам поступок. Я постараюсь вас понять.
        - Ах, вы… вы просто святая… - прошептала королева. - Мне так стыдно за мои прошлые намерения! Как представлю, что вы, такая чистая, как цветок, и угодили бы в лапы бывшего отребья! Смог бы Дрейк защитить вас от своих бывших джентльменов удачи?
        - Ничего не случилось, - терпеливо напомнила Ирис. - Всё закончилось благополучно. И, Ваше Величество, если вас это успокоит - я не держу на вас ни зла, ни обиды, и готова помочь вашей беде. Говорите.
        Глаза Бесс наполнились слезами. Огромным усилием воли она овладела собой.
        - Над родом Тюдоров тяготеет проклятье.
        Помолчала, собираясь с силами.
        - Сто лет назад, после порабощения Ирландии, Генриха Седьмого и всё его возможное потомство проклял малый народ Изумрудного острова. С тех пор у монархов нашего рода оставался в живых только один наследник мужского пола, да и тот - слабый здоровьем. У моего отца уже не было сыновей. А у меня…
        Голос её прервался.
        - Уже не будет никого, - сдавленно прошептала она. - Лейб-медики, да и лучшие медицинские светила заявили в один голос: я бесплодна. Я никогда не рожу Генриху ни сына, ни дочери… Снимите проклятье, умоляю!
        ***
        Сложив руки на коленях, Ирис задумалась.
        Сейчас перед ней сидела не королева, нет! но отчаявшаяся женщина. Но если Ирис ей откажет - она всё равно выйдет за Генриха, окончательно разбив сердце Аннет де Клематис, ибо над ней висит, как Дамоклов меч, огромный долг перед собственной державой. Что бы ни выбрала цветочная фея - она не в силах изменить решения монархов, которые, наверняка, давно уже всё оговорили.
        Но если эта несчастная уверится, что её беде можно помочь… Как знать, не лягут ли дороги Судьбы немного иначе?
        …А эфенди учил: не отказывай в помощи даже врагу - если так велит твоё сердце. Она тогда ещё удивлялась: помогать - и врагу? А потом вдруг подумала: что, если бы перед ней лежал, истекая кровью, Хромец? Как бы то ни было, она бы не смогла отвернуться и уйти, даже от убийцы своего отца. Или он недостаточно сделал ей плохого, оттого и шевельнулась бы жалость в её сердце?
        С невольным участием глядя на Бесс, она вспоминала и Айлин, подругу и наставницу, и её позднюю беременность и неимоверное счастье в глазах. И Марджину, воительницу, чей характер заметно смягчился, когда она носила детей под сердцем. И пожилую купчиху, которой - в сорок пять-то лет! - удалось после долгого леченья у самого Аслан-бея родить здорового крепыша, и то, как они с мужем кланялись в ноги великому лекарю и благодарили, говоря, что жизней своих за него не пожалеют.
        Нет, она не откажет, и не положит в протянутую руку камень вместо хлеба. Просто будет надеяться, что возможное доброе дело как-то изменит к лучшему судьбы двух женщин, полюбивших одного мужчину… Ведь всякое может случиться по воле Всевышнего.
        Бездумно она потянула травинку из-под ног, и та выскочила из полого стебля, блеснув гладкой сердцевиной. Девушка потянула ещё одну, и ещё… Пальцы, не привыкшие оставаться без дела, пригладили пушистую метёлочку мятлика, свили две травинки вместе, присоединили к ним третью… Спустя какое-то время Ирис поняла, что плетёт незамысловатый травяной браслет.
        Занимаясь этим нехитрым действом, она так и чувствовала взгляд королевы, следящий за ней с болезненно-жадным вниманием. Но не прерывалась, превращая плетение в ритуал, помогающий думать. Найти нужный выход. Наверняка их было несколько, эфенди говорил, что даже для безнадёжных случаев всегда найдётся по крайней мере два решения…
        Эфенди.
        А ведь он рассказывал ей, кстати, о болезни короля Вильяма. Вспомнить бы об этом получше…
        Она прикрыла глаза и словно наяву услышала знакомый голос:
        - В попытках излечиться и подарить, наконец, миру наследника, король трижды менял состав лейб-медиков, чем, несомненно, нанёс немалый урон медицине своей страны. Ты же знаешь, джаным, как порой монархи расправляются с теми, кто обещает исцеление, но оказываются не в силах помочь… Слишком непосильная задача для европейских докторусов, почти ничего не знающих о природе крови и пренебрегающих новейшими достижениями человеческого ума, такими, как увеличительные стёкла, например… Если их обточить особым способом и сделать линзы - двояковыпуклые или двояковогнутые, можно с помощью комбинаций получить совершенно разные оптические приборы, позволяющие разглядеть как планеты, так и крошечные вещества, из которых состоит кровь человека. Порой от того, в порядке ли эти крошки, зависит здоровье, а то и сама жизнь человека. Подозреваю, что король Вильям страдает от заболевания крови, которое влияет на семя и делает его нежизнеспособным. Впрочем, даже если бы он это знал - не в обычае мужчин считать несостоятельным себя: проще свалить вину на якобы бездетность женщины. А заодно под этим предлогом избавиться от
надоевшей супруги… Люди, подобные Вильяму, всегда найдут виновных.
        Ирис открыла глаза.
        Кажется, она знала, что делать.
        Болезнь крови, о которой говорил эфенди, не передавалась по наследству. Она могла быть следствием заболевания костного мозга, вызвана возрастными изменениями… и ещё несколькими причинами, которые сейчас не были столь важны. Главное - болезнь не наследственная.
        - А кто вам сказал о проклятье, Ваше Величество?
        Бесс встрепенулась.
        - Это…
        Густо покраснела.
        - Мне бы не хотелось называть его имени; да и что оно вам даст?
        - Возможно, ничего, вы правы. В таком случае, спрошу иначе: Ваше Величество, а информацию о проклятье вы получили не от того ли самого человека, который оказывал на вас давление, осознанно или неосознанно? Если это и в самом деле он - то теперь, заподозрив его в неискренности, можете ли вы верить и прошлым его словам?
        Королева негодующе вспыхнула… и вновь побледнела.
        - Вы… полагаете?..
        Ирис прищурилась, переходя на особое зрение.
        Обычное изучение ауры проходило для пациента безболезненно и неощутимо. На этом плане легко, даже без тактильного контакта, обнаруживались заболевания, приобретённые естественным путём - простудные, подхваченные от насекомых и животных или от заразного больного. Но вот серьёзная проверка, затрагивающая глубинные слои ауры с целью выявления возможных посылов, сглазов, проклятий - случайных или наведённых - та приносила порой довольно неприятные ощущения, как пациенту, так и целителю, который в виде аурного эха мог на себе прочувствовать тяжесть порчи.
        Бесс ёжилась, однажды даже невольно передёрнула лопатками… но и только.
        - Я вижу на вас сильную материнскую защиту, - наконец заговорила Ирис. - Ваша покойная мать, должно быть, очень вас любила, и даже перед смертью посылала вам благословения. Они хранят вас до сих пор. Похоже, вы были на редкость крепким ребёнком, да и в отрочестве не болели, несмотря на недоедание. И… Ваше Величество, простите за нескромный вопрос, но сейчас я просто целитель… Лунные циклы у вас, скорее всего, без сбоев, так?
        - Абсолютно, - подтвердила Елизавета. - День в день. Вы же понимаете, из-за множества официальных приёмов мне приходится вести учёт этим периодам.
        - И протекают они безболезненно, без осложнений. Так?
        - Совершенно.
        - Потому что совершенно и ваше женское строение: оно без изъянов, каких-либо опухолей и недоразвитостей. Но что самое главное - вы здоровы не только на физическом плане. Я не вижу никакого проклятья.
        Руки королевы, во время диалога безжалостно теребившие платок, вдруг задрожали. С силой сжав кулаки, она спросила глухо:
        - Насколько это верно?
        - Я, конечно, ещё молода и не слишком опытна, - тактично отвечала Ирис. - Но родовые проклятья различить могу. Они ни чета любовным приворотам, которые хитроумно прячутся в лабиринтах души; порой их обнаруживают только профессионалы, Мастера, такие, как мой покойный муж и учитель. Родовые проклятья обычно на виду, они как клеймо, как позорная метка… Ни в коем случае я не хочу опорочить того, кто принёс вам дурную весть: возможно, Тюдоров и впрямь прокляли когда-то. Но или сила заклятья со временем ослабла, или материнская любовь оказалась сильнее. Перед лицом смерти многие маги, даже невыявленные, становятся намного сильнее: возможно, королева Анна всеми силами души боролась за ваше будущее счастье. И защитила своё дитя даже после смерти.
        - Но как…
        Бесс провела ладонью по лицу, словно снимая пелену с глаз.
        - Вы совершенно точно всё рассказали о моём здоровье, но я… Нет, не то, чтобы не доверяю… Как я могу проверить? О, простите…
        - Я понимаю.
        Ирис встала. Протянула королеве сплетённый травяной браслет.
        - Наденьте это, Ваше Величество. В нём осталось немного моей магии. Толика, но вам хватит для проверки. Ступайте за мной.
        Королева последовала за феей, как кроткая овечка.
        Пройдя почти через весь сад, Ирис подвела её к полузасохшему кусту шиповника.
        - Видите, жизнь в нём еле теплится? Я ещё не успела добраться до этого уголка, но, конечно, помогла бы ему. Если вы наделены свыше даром материнства - вы сделаете это вместо меня.
        Взглянув на изумлённую королеву, пояснила:
        - Эфенди… Аслан-бей не слишком много знал о цветочных феях. На Востоке нас почти нет, а в европейских книгах упоминаний совсем мало. Но известно одно: цветочные феи никогда не будут бездетными. В них самой природой заложена способность взращивать и дарить потомство, этим и объясняется их власть над растениями. Если женщина бесплодна - ей не стать феей, у неё нет животворной искры. Попробуйте пожелать этому кусту счастья, Ваше величество, и если он отзовётся, зацветёт и даст плоды - это значит, что и вы не пустоцвет, и в состоянии выносить плод в себе.
        Бесс несмело протянула руку, не спуская глаз с высохших веток…
        - А я отойду, - добавила Ирис. - И дождусь вас у скамейки.
        Да. Так будет правильно. Пусть королева ни секунды не сомневается в чистоте результата.
        Хоть, на самом деле, в последнее время фее не нужно было находиться рядом с цветком, чтобы заставить его распуститься. Но Елизавете не обязательно об этом знать. К тому же, Ирис не собиралась жульничать: она лишь хотела убедиться пораньше, верна ли её догадка? И влить на расстоянии немного сил в шиповник, если не хватит того, что накопилось в травяном плетении.
        Поэтому, ещё на ходу мысленно дотянувшись до полумёртвого куста, она ощутила… его усталость от жизни и жажду хоть в последний раз зацвести, боль от рыжих муравьёв, подтачивающих корни и давно уже травивших его своими кислыми выделениями, и жажду, жажду…
        Подземное крохотное озерцо было совсем рядом. Поднапрягшись, Ирис заставила росший неподалёку от шиповника каштан потянуться корнем сперва к кусту, а затем к затаившейся между пластом земли и глины водной линзе, проложив, таким образом, дорогу животворной влаге. Та, в свою очередь, вызвала недовольство рыжих муравьёв, засуетившихся, принявших срочно собирать личинки, яйца и уносить в безопасное место. И, наконец, до феи донёсся отзвук собственной магии. Это Бесс пыталась поговорить с сухими ветвями.
        Вот и всё. Дальше королева должна всё сделать сама.
        Через какое-то время на дорожке под торопливыми шагами зашелестел песок. Всё громче шуршали юбки. На лужайку, запыхавшаяся, растрёпанная, с исцарапанным лицом, вылетела Бесс.
        И со счастливой улыбкой разжала кулак.
        На раскрытой расцарапанной ладони алели пять спелых, покрытых нежным редким пушком, ягод со свеженькими усиками от недавно переродившихся завязей.
        ГЛАВА 7
        А ведь Али с его чутьём опытного воина и охранника оказался прав.
        Засада ждала капитана Джафара у самого посольства.
        И, с одной стороны, это было хорошо: выходит, злоумышленники, которых почуяли они с госпожой, охотились не за ней. Зверь, которого они подкарауливали, сидел сейчас в карете - и, как они наверняка наивно полагали, спокойно возвращался со свидания, ни о чём не догадываясь…
        Зря они так. Опасно недооценивать противника. Ведь на самом деле клинок парадной сабли Джафара-аги Аль Маруфа далеко не всегда праздно отдыхал в ножнах, а драгоценные камни, украшавшие эфес, бывало, не раз оттирались от кровавых брызг; это только с первого взгляда известный капитан смотрелся для непосвящённых щеголем, баловнем судьбы и гурий, любимцем высочайшего покровителя… А такие Мастера, как Али, по одной осанке и умению двигаться определяли, что в ближнем бою этот красавец опасен.
        Улица Засохшего дерев, на которой располагалось османское посольство, находилась недалеко от Лувра и названа была в честь известного в своё время гостиного двора с трактиром, где когда-то останавливались или собирались в группы паломники в Святую землю. Проезжая мимо трактира, до сих пор процветающего, нубиец, зорко посматривающий с запяток на прохожих, вновь почуял поджидавшее впереди зло. А поскольку это его умение было виртуозно отточено ещё в константинопольской гильдии - определил расстояние, отделяющее их от засады, с точностью до локтя. И стукнул в заднее окно кареты три раза: через три дома их поджидают. Надо быть наготове. Джафар стукнул в ответ, обозначив: понял…
        И поэтому, когда выскочивший из проулка молодчик перехватил лошадей, второй насел на кучера, а третий распахнул дверцу - врасплох они никого не застали, как, должно быть, рассчитывали. Кучер, хоть и не гораздый драться, но заранее предупреждённый, чувствительно ткнул напавшего кнутовищем под дых и кубарем скатился с козел, а молодчик как-то странно застыл, схватился рукой за шею и рухнул на мостовую, судя по чвакающему звуку от соприкосновения головы с мостовой - неудачно. Тому, кто пытался сдержать лошадей, парализующая игла угодила в лоб, и, падая, он схлопотал удар копытом от взбешённой коняги. Третьего же, что сунулся в карету, принял на клинок сам капитан, нанеся колющий удар саблей в горло, быстро и безжалостно. Перепрыгнув уже через труп, он молча накинулся на четвёртого, последнего из негодяев, так и не успевшего ничего понять, хоть и со шпагой наголо.
        Али оказался прав и в том, что охотились на них простаки-недоумки. Наёмники из тех, что ошиваются в тавернах для господ средней руки, в поисках лёгкого заработка. Одно-два удачных тёмных дельца в подворотне, успешно припрятанные тела - и вот уже они мнят себя профессионалами, непревзойдёнными бойцами, и охотно берут заказы на прореживание населения славного города Лютеции, мня себя непобедимыми.
        Как это часто бывает, на месте стычки непонятным образом не оказалось даже зевак. Редких прохожих как ветром сдуло. Капитан Джафар, не желая терять времени зря, заломил громиле в потрёпанной камзоле, ростом чуть ли не на голову выше себя, руку за спину. Послышался хруст - и вопль.
        - С-скотина! - прорычал наёмник, корчась, - ты сломал мне руку!
        - Вот как? - хладнокровно отозвался капитан на прекрасном франкском наречии. - А вы вчетвером всего-навсего хотели поиграть со мной в кости? Говори, сын ифрита, кто тебя подослал!
        - Иди к чёрту!
        Сверкнула сабля.
        Голос разбойника вдруг сорвался на визг. Забыв о боли в сломанной руке, он в ужасе уставился на другую, залитую кровью, на которой не хватало трёх пальцев.
        - Следующей будет твоя голова, - зловеще пообещал капитан.
        Наёмник побледнел. Когда-то уверенный в своей безнаказанности, он забыл извечное жизненное правило: кто идёт за шерстью - может и сам оказаться стриженным…
        И отчего-то ни на секунду не усомнился в намерениях того, кого совсем недавно шёл убивать.
        Капитан прислонил его, бледного, как мел, к стене дома.
        - Кто тебя послал?
        - Дрейк… - выдал разбойник, нервно облизывая губы и стуча зубами. - Д-дрейк Фр-ренсис… старший… Узнал в Ма… Марселе от отпущенных галерников, как вы его братца акулам скормили…
        - Как меня нашёл?
        - Уз…нал в Лув…Лувре, на приёме…
        Сквозь зубы капитан процедил невнятное ругательство, отвёл руку с саблей в замахе и…
        Был перехвачен за локоть Али.
        - Прости, господин, - невозмутимо сказал он. - Я должен буду отчитаться перед госпожой обо всём в подробностях, а она не любит крови. Вряд ли ей это понравится.
        - Так не отпускать же этого проклятого гяура! Он убийца; я лишь заменю собой правосудие!
        - Ты сломал ему одну руку и покалечил другу. Он теперь обнищает и подохнет с голоду, потому что ничего, кроме как убивать, не умеет. Впрочем, возможно, если ты хочешь замять дело и спрятать все следы - тогда есть смысл…
        - … Нет, - подумав и заметно остыв, отвечал капитан. - Пусть живёт. Помоги его связать. У нас мирный договор с Франкией, но не с Бриттанией, а потому - я хочу арестовать его и обратиться в Королевский суд… - так, кажется? - и в бриттанское посольство. Пусть их королева-девственница лучше следит за своими псами, которые лишь вчера приняли присягу ей на верность и получили чины; но ещё позавчера я вправе был повесить любого из них, что попадётся в море! Дрейк хотел убить меня исподтишка, по-пиратски - я же отвечу ему цивилизованно. Благодарю, Али, ты сделал доброе дело, удержав мою руку.
        … Оттого-то нубиец не смог покинуть капитана сразу же после стычки, ибо, пока тот не перешагнёт порога посольства и не окажется в полной безопасности, считал свою миссию незавершённой.
        Оставшегося в живых наёмника сдали с рук на руки подоспевшему дозору - и проследили, чтобы негодяя сразу отправили в тюрьму. Там же, на месте, капитан Джафар надиктовал судейскому писарю обстоятельства покушения на него, представителя Османского флота, и письменно же затребовал извинений с бриттанской стороны и принятия мер к адмиралу Дрейку-старшему. Справедливо заметив, что, возможно, королева сделает всё, чтобы замять дело, но пусть весь мир знает: бывших пиратов нет. Есть преступники, до сих пор не ответившие перед законом, в каких бы нынче званиях они не состояли.
        Али только покачал головой, но вмешиваться не стал. Назревал крупный скандал между державами. Но, по-видимому, Джафар-ага, человек далеко не глупый, знал, что творит.
        И вновь ему пришлось следовать за капитаном на улицу Засохшего дерева.
        На этот раз до посольства они добрались без помех.
        Нубиец задержался у высоких чугунных ворот с позолоченными завитушками, наблюдая издали, как объект его наблюдения подходит к узорчатым парадным дверям, как створки распахиваются, выбегает бледный вельможа с трясущимися от волнения губами…
        - О, уважаемый Джафар-ага! Поспеши, поторопись к почтенному Омару ибн Аль Шарифу, ибо ему только что пришла весть от самого Солнцеликого и Непобедимого, да живёт он вечно! А вместе с этой вестью - ларец для тебя, почтеннейший из капитанов! Лети, будто на ногах твоих выросли крылья, спеши исполнить волю нашего султана!
        И неприкрытый страх в его речах мешался с осторожным злорадством.
        Ибо нечасто посылал Тамерлан ларцы своим слугам. Иногда - очень редко - в ящичке сандалового дерева лежал приказ о неслыханной милости. Но гораздо чаще - шёлковый шнурок, дабы, в виде особой льготы, минуя руки палача, приговорённый за какую-то провинность несчастный или отступник удавился бы сам.
        А что уж ждало капитана Джафара - никто и не мог предположить.
        Но Али этого уже не узнал. Ему нужно было ехать за Кизилкой в обитель святой Гертруды. Что-то на сердце у охранника было беспокойно. Лучше, если рядом с госпожой будет ещё один хранитель…
        ***
        Даже если бы Али захотел - его не пустили бы в посольство. Конечно, не составило бы труда найти брешь в охране, проскользнуть, не привлекая к себе внимания, прокрасться по коридорам, отвести глаза слугам. Но… ему это показалось без надобности. Он и без того с неохотой оставил госпожу, которая, хоть, наконец, и поняла, что капитан не её мужчина, всё же обеспокоилась за его жизнь. Что ж, Али свой долг выполнил, а остальное, что там станется с красавцем-моряком, это не его дело.
        Хотя, конечно, о султанском «подарке» стоит сообщить…
        Или не нужно?
        Ирис-ханум не хуже него знает, что милость султана, присланная с курьером, может оказаться последней. Услышит про ларец - перепугается, не будет места себе находить, чего доброго - опять потянется к Джафару-аге - женщины ведь любят и героев, и страдальцев, и часто принимают жалость за любовь… В то же время и умолчать об услышанном он не вправе.
        Поразмыслив, нубиец решил, что скрывать ничего не станет. И о послании Хромца сообщит, и о ненужной жестокости капитана. Придётся, заодно, напрямую сказать, как он казнил пленных пиратов… Да и с наёмником он сегодня переборщил, сведения можно выбить из пленного куда утончённее. Но обо всём в подробностях он доложит позже. Завтра, например, чтобы нынешний ночной сон госпожи не омрачился кошмарами.
        А потому - он так и не узнал…
        …как, твёрдой походкой, с надменным выражением лица, капитан вошёл в приёмную, где многочисленные присутствующие, слетевшиеся при известии о возможной его опале, как стервятники на падаль, поклонились - кто с затаённой издёвкой, кто с искренней скорбью; затем, не удостоив ответа, он прошествовал в кабинет, где сам Омар ибн Шариф, консул солнцеликого, нервно расхаживал, заложив руки за спину и пиная время от времени слугу, трясущими руками собирающего черепки от разбитого кувшина с вином, запрещённым Пророком. Перешагнув порог, капитан Джафар повернулся лицом к Мекке, вознёс хвалу Аллаху - и лишь после этого обратился к послу:
        - Я готов принять послание Солнцеликого, его милость или кару, с одинаковым рвением. Ибо, если я в чём-то провинился перед султаном - то, воистину, достоин смерти, а если заслужил - поощрения. На всё воля его и Аллаха!
        - Достойные слова достойного правоверного мужа! - с поклоном ответил ему консул. - Прими же высочайшую волю, друг мой…
        И заметил лёгкую усмешку на лице капитана.
        - … Друг мой! - повторил уверенно и громко, так, чтобы его расслышали те, кто за закрытыми дверьми ловили каждого слово, затаив дыхание. - Ибо, какова бы она ни была - моё отношение к тебе не изменится, Джафар-ага, достойнейший из достойнейших. И если ты и впрямь в чём-то виноват - то без злого намерения, ибо кому, как не мне, знать чистоту твоих помыслов и преданность Солнцеликому.
        - Благодарю, Омар, - помедлив, ответил капитан. - Я… не забуду. Но во имя твоей честности - не повторяй более таких слов, ибо твои недоброжелатели извратят их до последнего звука. Желаешь ли ты, чтобы я прочёл высочайшее послание при тебе?
        - Ты вправе вскрыть его наедине, Джафар, - ответил консул.
        А сам, не сводя многозначительного взгляда с капитана, протянул прихваченный со стола лист бумаги.
        Сквозь брызги чернил и помарки, вызванные писанием наспех и на иноземном наречии - осторожный посол прибегнул к греческому языку - можно было разобрать:
        «Закрытая карета ждёт тебя у чёрного входа. Поспеши в Гавр, там готовится к отплытию корабль в Новый Свет».
        А ещё - на столе дожидался мешочек с деньгами и какие-то бумаги - очевидно, здешний пас-спорт…
        Глаза капитана Джафара увлажнились. Нечасто его суровая душа смягчалось.
        Он пытливо заглянул консулу в глаза - и обнял его.
        Поколебавшись, поднёс записку к светильнику. Дождался когда пепел, под вздох ибн Шарифа осядет на ковёр…
        - Я не привык уклоняться ни от опасности, ни от высшей справедливости, уважаемый Омар. Я готов.
        Консул вновь склонился в поклоне.
        И, не разгибаясь, указал на круглый столик на высокой витой ножке рядом с окном. Там, поблёскивая вкраплениями изумрудов в резных сандаловых завитках (сердце капитана болезненно сжалось при воспоминании о прекрасных глазах Ирис), поджидала его гибель - или… слава.
        И хоть ноги, казалось, налились свинцом - он заставил их пройти эти пять шагов, отделяющих его от ларца.
        Рядом, на атласной подушке, лежал золотой ключик на золотой цепочке. Миниатюрный, совсем не для пальцев, привыкших сжимать штурвал или саблю. Но и с ним капитан справился, хоть и не без внутренней дрожи. Вложил в скважину. Безошибочно, в правильную сторону, повернул. Не замечая, что затаил дыхание, откинул крышку…
        И судорожно прикусил костяшки пальцев, чтобы не вскрикнуть от облегчения радости. Внутри был лишь свиток!
        Впрочем, возможно, он излишне торопится, и шёлковая удавка ждёт его в свёрнутом пергаменте?
        Он извлёк послание и обнаружил под ним то, чего не ожидал здесь найти: какую-то миниатюру, с первого взгляда - портрет… Однако Слово повелителя - то, с чем надо ознакомится прежде всего; и вот, почтительно приложив фирман ко лбу и устам, он сломал печать и развернул, наконец.
        Первые строки заставили его побледнеть, вспыхнуть… и отшатнуться.
        Не веря своим глазам, он перечитал ещё раз и протянул письмо консулу.
        - Уважаемый Омар, не зачтёшь ли ты мне то, во что я, ничтожный, никак не могу поверить? Не ошибся ли Солнцеликий?
        Помедлив, и в то же время борясь с любопытством, ибн Шариф вгляделся в первые строки - и тоже побледнел. Со злорадством покосившись на запертые двери, за которыми воцарилась мёртвая тишина, огласил:
        - Вот что пишет Великий султан: «Приветствую тебя, мой новый капудан-паша!»
        И, с нескрываемым удовольствием вновь поклонившись Джафару, продолжил:
        - «Твои заслуги перед Османским государством велики, и, даруя тебе звание адмирала и командующего флотом, мы лишь воздаём тебе должное. Но не возгордись, оправдай наше доверие!
        Нам стало известно, что Армада короля Филиппа намерена совершить дерзкий рейс к берегам Бриттании. И, хоть мы не в ладах с королевой-девственницей, но помощь ей скажется благотворно на наших отношениях с Франкией и королём Генрихом, чьей невестой Елизавета будет вот-вот официально объявлена.
        Поспеши же в Марсель, где ждут тебя твои корабли, и отправляйся вдогонку испанцам. Подробные инструкции ждут тебя на «Солнцеподобном». Как ждёт и новый клинок, достойный твоей благороднейшей и вернейшей руки. Дабы твои ноги были быстры, прилагаю разрешение, данное заблаговременно самим Генрихом на случай, подобный этому, на переход секретным Старым Порталом до Марселя. Поспеши, капудан-паша!
        И если поход твой окажется удачен - а иного мы не ждём! - тогда Османия укажет испанцам, кто сейчас настоящий хозяин в Средиземноморских водах. Тебя же, наш новый адмирал, опора нашего флота, ждёт награда: звание визиря - и рука моей племянницы Эмель, чьи добродетели и красота достойны такого супруга как ты. Да пребудет с тобой милость Аллаха Всемогущего и наша!»
        Прикрыв лицо руками, не слыша возбуждённого гула голосов за дверьми, Джафар-ага сотворил благодарственную молитву.
        - Прими мои поздравления, друг Джафар! - искренне сказал консул. - Воистину, ты заслужил эти милости.
        - Возможно, - скромно отвечал бывший капитан, утирая со лба пот, катящийся градом. - Но теперь я должен доказать, что достоин и большего - той награды, что ждёт меня впереди…
        …Много позже, прочитав подробный отчёт консула о принятии капитаном султанской милости, Хромец усмехнётся.
        Тысячу раз был прав его покойный друг, говоря, что некоторых людей куда надёжнее привязывает благодарность, нежели страх. Теперь любимец сухопутных и флотских янычар весь его, с потрохами. И будет жилы рвать, служа не за страх, а за совесть.
        К тому же, он не принял от консула предложенную помощь, пройдя тем самым дополнительную проверку на личную преданность ему, султану. Конечно, со временем люди меняются, рано или поздно власть и слава могут испортить и этого грека, но пока… пока пусть послужит на его благо. А там - будет видно.
        И неважно, что на приёме в Лувре он смотрел на Рыжекудрую голодным взглядом, а потом ночи напролёт строчил газели - его внучатая племянница и впрямь хороша, а запретов на воздыхание капитану никто не оставлял. Как-то ему, вездесущему Хромцу, и в голову не приходило, что прекрасной пассажиркой можно настолько увлечься… Что ж, он молодой, полный сил мужчина, со здоровыми желаниями… Вот пусть и направит их на красавицу Эмель, с ней он быстро забудет об Ирис. Умнейшая девушка, единственная внучка покойной младшей сестры, характером и хитростью вся в их мудрейшую мать-валиде, уж она-то сумеет держать мужа на невидимом поводке, о котором тот сам и не будет догадываться.
        И кровь Чингизидов через неё ещё приумножится в подлунном мире.
        ***
        Не успела дверь за королевой закрыться, как Ирис бессильно рухнула в кресло, чувствуя себя совершенно разбитой. Этот день высосал из неё все силы, не магические, нет, но душевные. Сперва долгожданное свидание с капитаном Джафаром, закончившееся так несуразно, потом визит Елизаветы, вызвавший целую бурю внутреннего негодования: и это ей, Бесс, разбившей сердце Аннет, надо помогать лишь потому, что отказать нельзя из политических соображений? Потом известие о якобы проклятье, тяготеющем над Тюдорами и оказавшимся дымом… Считывание ауры, сама по себе работа ювелирная, тонкая, тоже отнимает немало усилий, а контроль за тем, чтобы Бесс правильно использовала толику доставшейся ей магии - тем более…
        К тому же, тревожило, что слишком уж долго не возвращался Али. Даже если он решил забрать из монастыря Кизилку - пора бы им уже явиться.
        Вздохнув, она окликнула Фриду и попросила приготовить горячую ванну. Душистая вода, сдобренная целебными маслами, ароматный пар, немного неги - и силы вернутся, равно как спокойствие и уверенность в себе. В ожидании, когда лакеи наполнят горячей водой большую деревянную лохань, она встала у окна спальни. Королевский экипаж уже скрылся из глаз, улочка вновь была тиха и пустынна…
        Какое-то в этом чувствовалось несоответствие. С минуту Ирис морщила лоб, пытаясь понять, что её тревожит.
        Вот оно.
        И в славном Константинополе, и во франкском городе - неважно, в Эстре или в Лютеции, в Роане, или в небольшой деревушке - люди одинаково любопытны. Никого не оставит равнодушным богатая карета, целый час простоявшая на улице рядом со скромным домом. Разумеется, обыватель и носу не покажет, пока экипаж поджидает хозяина, пока его охранники нарочито равнодушно поглядывают по сторонам, а кучер демонстративно поглаживает кнутовище, в готовности огреть кнутом возможных проходимцев. Но стоит знатному гостю отбыть - и во всей округе распахиваются окна и двери, и досужие кумушки, а иногда и их почтенные супруги сперва вполголоса, а потом уже без всякого стеснения обсуждают: кто, к кому и по какой надобности приезжал, часто ли он здесь бывает, насколько богато отделана карета, сколько лакеев на запятках и как одеты…
        Ирис хорошо помнила, что каждый визит Хромца к почтенному Аслан-бею давал его соседям повод к пересудам на неделю вперёд. Но и простые смертные - пациенты, ученики, друзья, особенно высокопоставленные - не оставлялись без внимания.
        Но сейчас улочка словно вымерла.
        Поколебавшись, Ирис мысленно потянулась к ближайшему особнячку - не случилось ли чего? И поразилась ещё больше. Складывалось ощущение, что в доме… замерли все поголовно: чувствовалось присутствие людей, но ни одной мысли, ни одной эмоции, просто лёгкий флер дремоты… Странно. В соседнем доме то же самое…
        Подхватив юбки, она поспешила из спальни вниз, на кухню, где в эту минуту должны были греть воду, и столкнулась на лестнице с испуганной Фридой.
        - Ох, госпожа, что же это такое! До чего страшно-то!
        Ирис побледнела, предчувствуя беду.
        - Фрида, что случилось? Где все? Почему так тихо?
        - Все отчего-то спят, госпожа! Я так испугалась! Мишель с Петером взяли по ведру с водой, потом как осовели, как зазевали, зашатались - и сели тут же на пол, и захрапели. А Мэг собиралась тесто месить, да тоже зазевала, отставила, и едва за стол присела - бух головой на руки! Я чуть не померла, думала - всё, конец, а она тоже спит…
        Не дослушав, Ирис обежала её и ринулась к своей Мэгги, торопливо перепрыгнув на ходу через ноги разлёгшихся на кухонном полу лакеев
        И не видела, как у горничной, оставшейся на лестнице, вдруг остекленели глаза, как она оцепенела, замедленно, словно кукла-марионетка, повернула голову…
        - Сту-чат… - сказала как сама себе. - На-до отк-ры-вать. Сой-ди вниз, Фри-да…
        Хоть никакого стука в дверь не было.
        Механически согнула ногу, спустилась на одну ступеньку, затем на другую…
        Её хозяйка между тем хлопотала вокруг своей нянюшки. И не знала, что делать.
        Трудно было назвать состояние Мэгги сном - скорее всего, она впала в какое-то странное оцепенение. Глаза под веками закатились, как у спящей, а вот тело полностью не расслабилось, так и застыло в сидячей позе. То же самое можно было сказать и о двух слугах, которых сонная болезнь - или чужое воздействие, которое начала подозревать Ирис - настигло не сразу: мужчины, видимо, были покрепче, а оттого дольше сопротивлялись. Во всяком случае, вёдра они не побросали, а отставили, а, засыпая, поползли к двери, где их и сморило окончательно. Поднятая Ирис для проверки чувствительности мужская рука не упала плетью, а замерла в воздухе: очарованный спящий так и остался храпеть с вытянутой конечностью.
        Это очень напоминало…
        «Транс, джаным. Гипнотический транс», - словно шепнул ей на ухо родной голос. «Все признаки налицо».
        «Но будь осторожна», - наверняка добавил бы Аслан-бей. «Вспомни: воздействию подверглись несколько домов в округе. Тот, кому это под силу, сильный противник…»
        Да, эфенди так и сказал бы.
        Ирис медленно поднялась с колен, опустила руку лакея… Прислушалась особым слухом.
        Если на набережной злобные намерения неизвестных, таившихся в засаде, фонили издалека, то сейчас… словно уши заложило ватой. Вернее сказать, слышать-то она слышала отлично, вплоть до тиканья напольных часов в столовой; но вот чутьё, позволявшее улавливать чужие эмоции и посылы, словно угасло. Как обоняние, покидающее человека с заложенным носом.
        Машинально она приложила руку к груди, туда, где под платьем был спрятан амулет от чужого воздействия. Он откликнулся, но как-то слабо, невразумительно.
        И в это время с улицы послышался отчаянный крик Фриды.
        Ирис бросилась к окну.
        Кухня располагалась в торце дома, и ей пришлось высунуться из оконного проёма чуть ли не по пояс. Но, к сожалению, этого было недостаточно, чтобы увидеть, что творилось со стороны фасада. Тогда, чтобы не терять времени на пробежку, девушка подобрала юбки и выскочила в сад, угодив прямо на лавочку, на которой прислуга вечерами собиралась поболтать. Калитка, ведущая из садика на улицу, была в пяти шагах отсюда.
        - Пустите! - закричала опять Фрида. - На помощь!
        Медлить было нельзя, и волей-неволей фее пришлось нарушить границу своих владений - выглянув из калитки буквально на полкорпуса, оставаясь ногами на защищённой земле.
        Неподалёку от распахнутой входной двери - должно быть, бедняжка Фрида не успела её затворить - двое здоровенных мужчин удерживали бьющуюся в их руках девушку. У одного - кажется, слуги из соседнего дома - висел у пояса тесак для рубки мяса, а у ног другого валялась лопата… Что самое странное - стояли они почти неподвижно, уставившись на дверь, будто каменные истуканы, зажав жертву с двух сторон мёртвой хваткой. Фрида пыталась их пинать, крутилась вьюном - но словно и впрямь попала в плен хладных статуй.
        - Эй, вы, отпустите её немедленно! - крикнула Ирис.
        - Госпожа! - зарыдала горничная. - Помогите! Что же это… - Вдруг, опомнишись, округлила глаза: - Нет! Не ходите! Али меня убьёт!
        Два истукана механически повернули головы к Ирис. Глянули пустыми глазами.
        - Хозяин велел, - равнодушно бросил тот, что с тесаком. - Вытащить девчонку. Сказать тебе. Не пойдёшь с нами - её убить.
        Одной рукой подтянул Фриду ближе. Приставил лезвие тесака к нежной шее. Девушка затихла, дрожа.
        Случайно или намеренно, но режущая кромка чуть коснулась горла, продавив кровавую бороздку.
        В глазах у Ирис потемнело. Не только от страха, гнева и возмущения - но что-то странное творилось и с ней самой, понуждая сделать шаг вперёд, пересечь созданный ею же самой защитный барьер. Неизвестный злой гений опять вмешался в её жизнь, грубо, жёстко, пытаясь подчинить, сломать волю.
        …А разум у этих двоих, похоже, отключён. От них не исходит ни злости, ни раздражения из-за того, что она медлит выйти - им всё равно.
        Должно быть, с этой-то целью и наслали сон на всех, кто был рядом - отключить эмоции. Вот он, транс. Это даже не магия: владеющий гипносом может подчинить себе почти любого. А владеющий ментальной магией - покопаться в сознании и выбрать из жертв подходящую для исполнения замысла куклу.
        Али, где же ты?
        Но медлить было нельзя.
        - Я выхожу! - громко сказала она. - Но вы должны её отпустить.
        Тот, что с тесаком, прислушался к чему-то… или к кому-то. Фрида молча плакала, боясь пошевелиться. Наконец мужчина опустил руку. Указал тесаком позади себя.
        - Иди туда…
        Невдалеке поджидал чёрный возок с зашторенными окнами.
        - Как только сядешь - её отпустим. Только так.
        Громила замолчал, и Ирис поняла - выхода у неё нет. Слишком близко к Фриде эти двое, и страшные орудия убийства в их руках поразят девушку насмерть и без промедления - ибо эти мужчины сами стали тупым безмозглым орудием. Что им прикажет невидимый кукловод - то и сделают, не задумываясь.
        Всё, что она могла - глянуть в глаза дрожащей девушке и тихо, чётко выдерживая артикуляцию, произнести:
        - Уроки Али.
        И сделать шаг навстречу Судьбе.
        На то, что горничная попытается вновь сопротивляться, она не рассчитывала. Раз или два Фрида проболталась, что нубиец учит её защищаться; но несколько занятий наспех - это так мало, чтобы отточить навыки! Но всё же надеялась, что Фриде хватит ума по крайней мере попытаться выскользнуть из захватов и отпрянуть - похоже, у этих двоих сейчас замедленная реакция, и вбежать в дом. А дальше - защита не пустила бы чужаков за порог! Хоть бы на секунду она перестала дрожать! Хоть бы не упустила свой шанс!
        Ибо на великодушие неизвестного врага Ирис не надеялась.
        Она шла медленно, поглядывая то на возок, то на Фриду. С каждым шагом всё приближалась пара вороных, запряжённая в возок, кучер в маске на пол-лица, застывший на козлах таким же истуканом, как те, что выманили горничную. А маленькая фигурка, замершая меж двух грузных, всё отдалялась.
        Сама собой распахнулась дверца, откинулась ступенька. Ирис взялась за ручку - и оглянулась… в последний раз. Чтобы заметить, как громила, стоящий за Фридой, взмахнул лопатой, но вдруг странно дёрнулся и застыл, а хрупкая фигурка, извернувшись как-то по хитрому, метнулась к открытым дверям.
        Чья-то рука грубо схватила Ирис за плечо и рывком втащила в карету. Дверь с силой захлопнулась.
        Но Ирис показалось, что один из напавших на Фриду успел рухнуть…
        В полной тьме она не видела, кто вдруг притиснул её к себе и зашарил по груди, шумно дыша… Но в негодовании ткнула наугад пальцем с остро заточенным ногтем, и, видимо, удачно - послышался сдавленный вскрик. Но нападавший был сильнее: перехватил её руку и болезненно заломил назад. А потом сомкнул на шее что-то холодное, звякнувшее…
        И накрыло беспамятство.
        ***
        Вот кому было хорошо в монастыре святой Гертруды, среди множества женщин - так это ему, единственному мужчине, имеющему право ходить здесь где угодно, беспрепятственно и когда вздумается. Для него гостеприимно распахивались двери, предлагались вкуснейшие кусочки, сыпались, как из рога изобилия, ласки и нежные прозвища, оставлялись блюдца с тёплым молоком и кусочками пшеничной булки… Если бы не каждодневные лазанья по окрестным деревьям и стенам - он раздобрел бы, как бочка. Среди этих молодых и не очень, но таких славных девушек, Кизил чувствовал себя вольготно, как много лет назад, когда ещё котёнком очутился в первом хозяйкином доме, где тоже все над ним ворковали, умилялись, норовили угостить и погладить.
        Но в том доме был свой Главный Кот. Который, впрочем, только раз глянул на него - одним жёлтым глазом, другим - словно не совсем живым - голубым, кивнул одобрительно - живи, мол, мелочь, дозволяю… Другие, в услужении у женщин, не были ни котами, ни мужчинами, и Кизил относился к ним без уважения, нет-нет, да и делая пакости в их туфлях с загнутыми носками… А нечего оставлять на ходу! Он уже тогда любил порядок.
        В новом доме новый Главный Кот оказался другой - старый, умный, добрый… и преисполненный мудрости. Кизил успел привязаться к нему, а иногда даже благоговел, наблюдая издалека, как тот диктует хозяйке что-то, а прямо перед ним, словно сотканные из воздуха, мелькают образы людей, силуэты животных и птиц, города, большие штуки, в которых плавают и ездят люди - корабли и кареты… Только потом молодой кот понял, что он - один из немногих, кому даровано видеть человеческие мысли, но не у всех, а лишь у тех, кто так или иначе связан с его хозяйкой: или сильно любит, или сильно ненавидит. Эмоции - так назвал эти чувства Маркиз. После Аслан-бея он стал его вторым Учителем.
        Эфенди, как называла его хозяйка, любил читать, поглаживая его прекрасную рыжую шубку, а Кизил - тот обожал ощущать на спине руку Главного Кота, от которой исходило столько тепла… и какой-то неведомой силы. Магии, как пояснил потом Маркиз. Должно быть, она-то постепенно и разбудила спящие до того ростки Дара, и рыжий кот, баловень судьбы, не скатился до уровня пухнущего от сытости и лени домашнего любимца, а начал потихоньку превращаться в того, кем самой судьбой назначено: в Фамильяра.
        Правда, не в хозяйского, как поначалу по недостатку ума надеялся - ведь казалось лестным ему, мужчине, служить именно мужчине - а хозяйкиного. Как он ни любил рыжую - но девчонка это девчонка, и как-то несолидно её опекать… Однако Аслан-бей, уловив однажды недовольство молодого кота, терпеливо разъяснил, что беречь и охранять женщину куда труднее, а значит, и почётнее. Мужчина чаще всего способен справиться с трудностями сам. А вот девушкам - тем без посторонней помощи тяжело в жизни. Оттого он и рассчитывает на Кизила, и доверяет ему самое дорогое - свою маленькую любимицу джаным.
        Маркиз с его доводами потом согласился, но добавил: на самом-то деле мудрейший немного сгустил краски, его джаным не настолько беспомощна. Но он просто хотел, чтобы ты почувствовал свою значимость, малыш, и ведь добился своего? Он помог тебе выбрать не более престижного хозяина, но любимую хозяйку, и разобраться с хаосом в голове…
        Да, от Маркиза он узнал много новых слов.
        И понятий.
        И приёмов.
        А главное - окончательно определился со своим местом в жизни. И было оно, это место, рядом с рыжей феей, так плакавшей над ним, раненым, и как она тогда думала - умирающим.
        От него же, Духа Гайярда, он услышал легенду о том, что каждому Фамильяру судьба посылает последовательно трёх Учителей. Первый - случайно или намеренно пробуждает спящий Дар и помогает его росту. Медленно, день за днём, год за годом, подпитывает Дар своей изначальной магии, обучает человеческой речи, рассказывает об устройстве мира и законах человеческого общества, делится теми крохами мудрости, которые пока и годятся для крошечных мозгов котёнка… (Эта часть легенды Кизилу не очень нравилась, но он терпеливо её переждал).
        Второй Наставник, или Учитель, приходит в пору зрелости. И порой вынужден хорошенько вправить ученику мозги и выбить лишнюю дурь и накопившуюся с годами домашнего баловства глупую самоуверенность. Помогает понять, что на любую Силу найдётся своя Сила, на любую Мудрость - Мудрость превосходящая… Ну, и так далее. А заодно освоить боевые навыки и усовершенствовать орудия, данные самой природой - клыки и когти…
        Третий Учитель подведёт итог в обучении. Поможет обрести душевное спокойствие, раскроет окончательно магические каналы, которые до сих пор действуют вполсилы, дабы недоученный Фамильяр не натворил бы чего-то непоправимого. И, в общем, после этого обучение можно считать законченным. Гордиться собой, тихо и незаметно исполнять свой долг - и быть счастливым.
        Кизил уже был счастлив.
        Правда, десять дней разлуки с хозяйкой - первой долгой разлуки в жизни! - дались ему нелегко. Но беседы с Гертрудой - или, как её тут почтительно называли и живые, и призраки - Святой Гертрудой ему очень нравились. Молоденькая, смешливая девчонка, она совсем не походила на себя, изображённую в витражах и на страницах летописей, и объясняла это тем, что слишком устала при жизни от собственной серьёзности и сдержанности, а теперь, когда её видят лишь избранные. можно и самой собой побыть. Каковой не получалось ни в детстве, принцессой, в окружении строгих нянек и фрейлин, ни в отрочестве, при подготовке к замужеству, которого не миновать каждой девушке… А потом её одолели слишком серьёзные мысли - и как хорошо, что маменька, любимая маменька разделила её убеждения! Гертруда решительно отказалась выходить за предложенного жениха-короля и объявила отцу, что выбрала на всю оставшуюся жизнь судьбу Христовой невесты.
        Вместе с матерью они основали монастырь. Потом к ним присоединилась и сестра Гертруды.
        Вся жизнь - в трудах, в заботах о ближних, в лечении, кормлении, спасении душ… Хорошо даже, что её, этой жизни, было недолго - лет в сорок хрупкая Гертруда надорвалась, и счёт её подлунных дней был закончен. Зато теперь - она свободна!
        Но раз уж добрые здешние сёстры избрали её своей покровительницей - ей не трудно побыть с ними. Тем более, что возможности святой после смерти куда больше, чем при жизни.
        Жаль только, сюда мало приводят детишек для воспитания. Поэтому она с удовольствием возилась с теми, кого любила, ещё будучи монахиней - котиками, птицами, собаками.
        О фамильярах она, как ни странно, ничего не знала. Но просто находясь рядом с ней, беседуя, подставляя, как когда-то эфенди, спинку для поглаживания, рыжий кот впервые почувствовал потребность в том, чтобы самому защищать, быть нужным, охранять, не мешая, заботиться, не навязываясь, радоваться от хозяйкиной радости…
        Кажется, он научился любить.
        И поэтому, распознав новым, обострившимся чутьём приход Али, ринулся ему навстречу по монастырской дорожке, довольно заурчал, потираясь об ноги… Помня добро, мурлыкнул каждой послушнице и монахине, и с нетерпением запрыгнул, наконец, в лёгкую повозку, которую им выделила матушка Констанция - «чтобы котику не стачивать коготочки на жёсткой булыжной мостовой»…
        А потом - спокойствие и безмятежность кончились.
        Слишком уж нервничал Али и дёргался. С виду спокойный, но внутри - как хищник в темноте, шкурой чувствующий, что вокруг враги, враги… но не понимающий, откуда ждать нападения. Что-то случилось. И когда с губ нубийца сорвалось нетерпеливое - «Гони!» вознице, шерсть на холке нового Фамильяра вздыбилась.
        Кажется, приближалось его настоящее Испытание.
        И когда испуганный мужичок пригнулся, а Али схватил вожжи и сам хлестнул лошадей - кот вцепился крепче в борт повозки, чтобы не вывалиться, ибо ту нещадно трясло, и часто задышал, нагнетая воздух в лёгкие, накачивая себя Силой, что вот-вот пригодится, гоня её к когтям, подращивая клыки… А когда рука Али метнулась за спину - к потайному колчану с отравленными стрелами, и почти тотчас выпрямилась, посылая в кого-то смерть - понял: пора и ему…
        Нескольких мгновений хватило, чтобы оглядеться, оценить, решить…
        И краем уха он услышал сдавленный крик хозяйки! Не здесь, в отдалении…
        Али бросился к двоим, замершим над тонкой знакомой фигуркой. Тот, что выше, выронил занесённую над хозяйкиной служанкой лопату и сам завалился навзничь. Во второго уже летела новая игла. Нубийцу достаточно было отследить взглядом её направление, чтобы знать - неподвижная мишень сейчас рухнет, как подкошенная. Поэтому, не тратя времени, он развернулся вслед за чёрным возком, скрывающимся в дальнем конце улицы. Это из него слышался хозяйкин крик!
        Три огромных чёрных птицы ринулись им наперерез.
        Две насели на Али, норовя выклевать глаза, третья решила позабавиться с котом и уже вытянула когти, рушась сверху и намереваясь перехватить, как ястреб зайца; но добыча, распушившись и отчего-то резко увеличившись в размерах, увернулась, прянула в небо - и подмяла крылатого, летящего по инерции вниз, под себя. Последнее, что слышал ворон-переросток - хруст собственного хребта под мощными челюстями…
        Оставив двух птиц Али - не маленький, справится! - Кизил бросился вдогонку карете. Ах, жаль, что Ирис не видела его в эти мгновенья! Зато обыватели - те, кто не попал под сонные чары неизвестного колдуна - долго потом с ужасом и восхищением рассказывали, как молча и страшно нёсся по их улице золотой лев, чьи когти высекали искры из мостовой; как он прыжком сшиб с козел кучера, затем прыгнул на спину одной из лошадей и разом перекусил хребет, словно кот - крысе… Как он повелительно рыкнул - и вторая коняга замерла, точно вкопанная, зашатавшись от толчка въехавшей ей в зад кареты… Лев же - или не лев, но чудовище, похожее на необъятно выросшего рыжего кота, спрыгнуло на землю, встало на задние лапы, опершись на дверцу, и страшно зарычало…
        Ослепительная вспышка разорвала сгущающиеся сумерки. Кучер, подползающий к карете, извивающийся на мостовой, как червяк после дождя, вскрикнул и в ужасе схватился обожжёнными руками за обожжённое лицо. Одежда на нем тлела. Вторая лошадь, вспыхнув, закричала, как человек, забилась в упряжи, рухнула на спину, принялась кататься, чтобы сбить пламя…
        Кизил потряс головой, слегка оглушённый чужой магией. Но Гертруда недаром учила его защите. Часть атакующей силы непременно отразится от щита и ударит по врагу, поэтому… сейчас тот должен быть ошарашен ударом собственной магии.
        Вспомнив людские повадки, Кизил когтём подцепил дверную ручку и потянул на себя. Отпрянул вместе с дверцей. Наскоро принюхался. И из двух бесчувственных тел ухватил что-то мягкое - не хозяйку, нет! а того, кто сел на неё покуситься. В первую очередь надо вытащить его, чтобы разоружить и обездвижить. Рывком выпихнул тяжёлое тело наружу, не давая перевернуться на спину, прижал лапой…
        И тут колдун очнулся
        То ли соображал он настолько быстро, то ли был у него хитрый приём на случай такого вот захвата - но только в чуткий нос кота хлынула такая отвратительная, омерзительнейшая вонь, что зверь невольно отпрянул, как от удара. Всё, что он смог - прикрыть собственной спиной карету, где оставалась хозяйка, и выставить длинные, как кинжалы, когти.
        Этих секунд похитителю хватило, чтобы скрыться. На большее, по-видимому, после оглушения не достало сил.
        - Ки… зил? - услышал кот осторожное. Крадучись, к нему опасливо, сбоку подступал Али. - Она там? Жива?
        Рыжее чудовище, ростом и впрямь со льва, не пустынного, но горного, выдохнуло, опадая в размерах. В карету запрыгнул уже прежний кот - немалых для своего вида объёмов, но всё же - прежний Кизилка. Мявом он подозвал телохранителя.
        Тот осторожно вынес Ирис из кареты и чуть не угодил под шпаги дозорных. Как всегда явившихся вовремя.
        - Э-э, старый знакомый… - протянул бравый гвардеец и опустил клинок. - Мы ж час назад только распрощались, запихнув твоего красавчика пирата в тюрьму, а ты уж здесь! Что с дамой? Ребята, это свой… Давайте плащи, надо её уложить, пока то, да сё; да живее за докторусом и какими-нибудь женщинами, чтоб помогли. Быстро, быстро!
        Али опустил Ирис на услужливо подстеленные прямо на мостовую плащи, бегло осмотрел.
        Лиф платья и рукава оказались разорваны. Но глубокая борозда на шее, оставшаяся от срываемой цепочки, да и характерные ссадины на кистях говорили о том, что похититель не пытался удовлетворить свою похоть, а лишь сорвал с жертвы все драгоценные вещицы. Хуже было то, что на шее девушки появился цельный, словно литой, ошейник, без малейших следов застёжки или защёлки…
        ***
        …Ей казалось, что всё это она уже видела когда-то.
        Сырой подвал… Тюрьма? Возможно. Топчан. Солома под ногами. Окно под потолком, через которое просачивается тусклый свет, оттенённый красным. И страх, охватывающий исподволь, душащий, переходящий в панику. Никто не знает, что она здесь. Никто не поможет… Али, Кизил, где вы?
        Как она здесь оказалась?
        Почему ничего не помнит с той поры, как оглянулась на Фриду?
        Шею холодит железо. Обруч. Или ошейник, будто рабский? Не разглядеть. Однако Ирис знает, что это такое: она не раз слышала от эфенди об артефактах, глушащих магию. Вот только она, эта магия бывает разной природы, и каждый ошейник настраивается заранее под жертву. Значит, целеустремлённо охотились на неё. На фею. И теперь ослепили магически, оглушили, лишив возможности сопротивляться, позвать на помощь…
        Из-за разорванной горловины платья холодит шею. Амулет против чужого воздействия сорван. Без него она, считай, голая и беззащитная…
        Подавив рыдание, рвущееся из груди, Ирис затрясла головой. Нет! Нет! Что бы ни случилось - она не должна показывать слабость. Как знать, может, за ней наблюдают, и только ждут момента, чтобы окончательно сломать… В конце концов, ей перекрыли только магию, но не отняли разум; у неё сильные руки и ноги, и в памяти свежи уроки Али… Она и без магии сможет за себя постоять. Во всяком случае - попытается. Знать бы только, кто против неё и сколько их. Это неведение хуже всего…
        Отчего-то здесь, в сырости и холоде, вспомнился залитый горячит южным солнцем сад ТопКапы, аромат зреющих персиков, сочные шары гранатов… Уроки, и не только танцев. Свинцовые браслеты на руках и ногах. Наставления Луноликой.
        Разве там, в Серале, в сущности, было лучше?
        Та же тюрьма, только тёплая и комфортная. Но то же самое давление чужой воли, требование покорности… и полная неизвестность впереди.
        «Вставай, Кекем» - словно наяву слышит она Айлин-ханум. «Давай, девочка, ты можешь…» И, стиснув зубы, поднимается со своего жёсткого ложа.
        И сразу же лязгают замки и засовы. Скрипят дверные петли. В её тюрьму заходит человек в чёрном.
        Один.
        Дверь за его спиной прикрывается кем-то, отсюда невидимым.
        Лицо того, кто вошёл, скрыто капюшоном, фигура невысокая и не низкая и скрыта просторным плащом, а потому - сразу не поймёшь, мужчина это или женщина. Но вот при ходьбе становятся видны сапоги, а кулак, из которого свешивается цепочка, явно мужской, крупный, покрытый рыжим редким волосом… Он торопливо стискивается - и тотчас ошейник сдавливает горло девушки так, что она едва может дышать.
        - Ты мне покорна, - провозглашает Чёрный человек. - Ты - мой трофей, моя собственность, отныне и навсегда. Молчи, пока я не велю говорить. Покоряйся. Встань сюда, на середину.
        Невидимая сила сдёргивает девушку с места. Заставляет пройти по центру камеры, повернуться, поднять и опустить руки, подчиняясь командам незнакомца и… лишает остатков самообладания. Она не в силах противиться, не в силах! Её душа словно попала в тело марионетки, которой управляет капризный кукловод.
        - Голову опустить, - приказывает он. - Не смотреть. Отвечать на вопросы.
        Ей хочется закричать, метнуться к нему, схватить за горло - нет, удушить она не сможет, но хотя бы обездвижит, зная особые точки на теле… Но все её усилия тщетны.
        Слышны шаги: Чёрный человек подходит ближе. От него до Ирис - не более пяти футов, и с невольно склонённой головой она не может увидеть лица, только ноги в сапогах. На левом блестит золотая шпора… Но она замечает, что её похититель стоит напротив окна, в которое заглядывает закатное солнце, а потому - отбрасывает достаточно чёткую тень. И когда, услышав что-то за дверью, он в нетерпении оборачивается - за спиной у его тени будто сложены крылья… Нет, ей просто кажется: на самом деле человек не может…
        Если только он не оборотень-нетопырь.
        Или всё объясняется гораздо проще: он…
        …просто горбат. Но при том выше Ирис на голову, а ведь горбуны чаще всего малорослы и скрючены из-за своего увечья.
        - Итак, вот ты и передо мной. Фея. Вдова Аслан-бея, солнца восточной медицины, - размеренно говорит мужчина. Округлое «’г» позволяет узнать бриттский выговор. - Заставила же ты за собой побегать!.. Хочешь спросить? Говори, но только по делу.
        - Зачем я вам нужна? - спрашивает она, не поднимая глаз, потому что смотреть в упор ей не разрешали.
        - Затем, что ты - наследница своего мужа. А после него остался один небольшой секрет, который я так и не смог разгадать.
        Он обходит её со спины, заставив задрожать от непонятного омерзения - ибо вдруг кажется, что там, сзади, кто-то склизкий, отвратительно пахнущий, неживой… Должно быть, она чем-то выдаёт свои чувства, потому что неизвестный впивается ей в плечи железными пальцами и встряхивает:
        - Брезгуешь, кукла?
        У неё подкашиваются колени от страха, но телу велено стоять - и оно упорно держится на ногах. А от её мучителя исходит явственный запах мертвечины…
        Словно опомнившись, он отпускает её и делает шаг назад.
        - Аслан-бею удалось невозможное: он вырастил новую руку на живом человеческом теле. Восстановил ампутированную кисть твоему знакомому франку. Мне нужно знать, как он это сделал. Ты уже тогда помогала мужу; говорят, он даже доверял тебе делать снадобье, вызывающее рост утраченной конечности. Что он использовал? Отвечай!
        Губы Ирис шепчут:
        - Эликсир…
        - Состав?
        Против воли она начинает перечислять ингредиенты, но незнакомец вдруг прерывает её:
        - постой…
        Судя по шагам и шороху - присаживается на топчан.
        - Теперь всё с начала. Медленно, по порядку, ничего не упуская. Я записываю.
        Она послушно перечисляет компоненты. Он скрипит карандашом, записывая, пока она не произносит:
        - …и секретная составляющая.
        - Ну?..
        Она молчит. Ей нечего сказать.
        Так что за составляющая? - нетерпеливо торопит он.
        - Я не могу назвать, - бесстрастно отвечает Ирис.
        - Почему? - взрывается гневом её тюремщик. - Я приказываю, говори! Я - твой господин, велю!
        - Мой господин и супруг Аслан-бей ещё раньше запретил мне называть этот компонент, - бесстрастно внешне, но злорадствуя, отвечает Ирис. - Запретил. И стёр из моей памяти, чтобы никто, даже используя заклятье подчинения, не мог о нём разузнать. Я умру, но не вспомню. Это правда.
        - Проклятье! - бормочет мужчина.
        Вскочив, снова энергично встряхивает её за плечо.
        - Но ведь он учёный, и привык вести записи! Скажи, где они могут быть? В какой из университетов ты передала его дневники? В закромах Эстрейского я ничего не нашёл; значит, они где-то здесь, поблизости? В Сорбонне? В Лютеции?
        - Эфенди прожил до ста двенадцати лет и оставил после себя очень много дневников, - с плохо скрываемой издёвкой отвечает Ирис. Хоть она словно приморожена изнутри, но злорадствовать может, да ещё как… - Часть из них теперь хранится в Сорбонне. Часть в Лютеции. Две дюжины тетрадей подарены Тамерлану. Остальное он ещё при жизни разослал ученикам в разные провинции и страны.
        - Ты… Ты врёшь! - в гневе кричит неизвестный. - Проклятая ведьма, ты всё знаешь, но смеёшься надо мной!
        Он разгневан и разочарован настолько, что пытается её придушить, но как только пальцы его смыкаются на шее Ирис… вернее, на ошейнике - что-то происходит. С неё спадает оцепенение. Тело реагирует само: сильным толчком в грудь Ирис отбрасывает мужчину, а сама кидается к двери. Он успевает перехватить её, валит на пол, бьёт по лицу… Боль обжигает, но, дёрнувшись, она успевает заметить, что капюшон слетел с головы негодяя.
        Он.
        Тогда, в Лувре, он был в свите Бесс, и это его тяжёлый давящий взгляд она чувствовала…
        - Лорд Сесил! - выдыхает она.
        И глаза застилает туманом.
        … Опять тот же подвал. Сырость. Холод. Солома на полу. Опять приходит Чёрный человек, и всё повторяется. Но лишь тогда, когда спадает капюшон, она каждый раз прозревает - и знает, что всё это уже было, не раз, и не два…
        … - Вы слышали? - в тревоге переспросил целитель, брат Михаил, склонившийся над бесчувственной Ирис. - Кажется она что-то…
        Губы девушки шевельнулись, повторяя чьё-то имя.
        Маленькая спаленка была полна народу. У дверей теснились слуги, которых злобный Кизил не пускал дальше порога, чуть ближе переминался с ноги на ногу Бомарше, в отчаянии заламывала руки Мэг… В изголовье хозяйки дежурил верный Али.
        Брат Тук воздел руку надо лбом феи, прошептал какую-то молитву, прикрыл глаза… и умолк надолго. Потом словно очнулся.
        - Как ей сейчас тяжело… Похоже, она в плену странного видения, то ли пророческого, то ли… показа того, что могло бы быть, не подоспей вовремя помощь. Большего я пока не в силах понять. Но девушка страдает, без конца переживая одно и то же непростое испытание, и не в силах ничего изменить. Есть тут какая-то связь с этой странной вещью…
        Он кивком указал на ошейник.
        - Нам всем надо хорошенько подумать, как его снять, не причинив вреда. Но в первую очередь придётся известить брата Дитриха о произошедшем. Ибо там, в своих снах, наша подопечная узнала своего похитителя.
        - Кто он? - свирепо вскричал Огюст Бомарше, хватаясь за шпагу.
        - Тот, кого мы никак не могли обвинить из-за отсутствия оказательств. Но теперь, похоже, нам это удастся…
        ***
        По галереям, вырубленным в податливом известняке сотни лет назад рабами Рима, восстановленным при первых Меровингах, затем Каролингах, и почти заброшенным при теперешних Валуа, брёл, спотыкаясь и иногда шаря по воздуху руками, точно слепец, тот, из-за кого сейчас страдала Ирис, затянутая в круговорот бесконечного допроса и пощёчин.
        Похоже, её мучителю тоже приходилось несладко.
        Временами он стонал и хватался за грудь. Пальцы у него давно уже побурели от засохшей чёрной жидкости, мало схожей с человеческой кровью. Но раны, хоть и перестали кровоточить, причиняли страдания: время от времени человек пытался их поскрести, разодрать грудь, словно спасаясь от жжения или зуда. «Проклятый кот…» - бормотал он тогда в ярости. - «Чёртов кот… Он же был обычным, обычным… Когда он стал другим?»
        Но куда хуже мук телесных от разъедающей отравы являлось побочное действие от удара когтей молодого, полного сил фамильяра, которое лорд Сесил, барон Берли, ощутил лишь недавно, пытаясь приостановить иллюзию, заготовленную и наложенную на ошейник-блокиратор задолго до того, как, собственно, состоялось похищение столь нужной ему феи. Иллюзия заточения и последующего допроса была блестящей, самонастраивающейся, а главное - двусторонней, и позволяла тому, кто её навёл, при активации принять участие в наваждении, завладевшем феей. Сесил впервые применил магию подобного рода, и мог только предугадать эффект; сейчас бы ему заслуженно гордиться своим небывалым достижением, но…
        В том-то и дело, что «но».
        Там, в карете, когда страшное рыжее чудовище, вцепившись лезвиями-когтями, выволокло его наружу и шваркнуло на мостовую, да ещё едва не пригвоздило к земле - он впервые не то, чтобы испугался, но растерялся. С подобной силой и магией ему не приходилось сталкиваться… а чем может обернуться недооценка противника, он хорошо знал. Но к тому времени главное было сделано - блокиратор на фею надет, и больше ни одного нейтрализующего амулета нацепить на неё не представлялось возможности, даже если кто и попытался бы ей помочь: Сесил принял к тому все меры. Теперь можно было и бежать… о, нет, разумно скрыться, поддерживая связь с долгожданной добычей на расстоянии. Он не случайно перед началом акции остановил карету на стыке этих двух улиц: в нескольких шагах отсюда подвальное оконце одного из домов перегораживалось деревянной решёткой лишь для виду, а на самом деле - при необходимости можно было продавить её собственным весом, рухнуть вниз, прямо на плиту, приводящую в действие тайный рычаг, который открывал люк в подземелье, а затем захлопывал его, так, что никто никогда и не догадался бы, что мгновение
назад здесь кто-то ловко удрал.
        О, барона не зря многие недруги называли «злым гением всех времён и народов». Он не только умел рассчитывать интриги и нападения на семьдесят шагов вперёд, но и заботливо готовил пути отступлений - временных, разумеется. Ибо никогда не считал оное позором, но лишь хитростью и мерой, необходимой для выживания.
        Вот и сейчас - у него, как у лисы, было заготовлено несколько отнорков-выходов, и он успешно воспользовался ближайшим.
        И как только услышал стук захлопывающегося над головой люка, почувствовал благодатную прохладу и сырость знакомых узких коридоров - послал сигнал спящей на блокираторе иллюзии: «Пора…» Настроил тело на поиск ближайшего безопасного выхода, а сам унёсся грёзами в созданный карман пространства, скопированный с одного из закутков Тауэра, предназначенный для дворян поплоше и не особо знатных. Всё, чего он сейчас жаждал - это насладиться, наконец, страхом той, что заставила его верных слуг побегать. Из-за неё он потерял нескольких крылатых, а главное - последнего оборотня-наблюдателя! Сотворить же нового пока не представлялось возможности: Святая Инквизиция патрулировала не только улицы, но и кладбища Лютеции, а бесхозные случайные трупы, по большей части, находились уже в состоянии полной непригодности для поднятия…
        Он хотел раздавить её, удушить страхом. Не насмерть, но до тех пор, пока она не откроет ему желаемого. Потом… можно было и заслуженно поразвлечься. Ибо, благодаря своему мастерству, пленница испытывала бы в навязанной иллюзии полную гамму страданий, ей предназначенных; на бренном же теле, сейчас наверняка заботливо спасаемом, следов истязаний не оставалось бы. И никто ничего не докажет, хоть что она там заявляй после того, как очнётся. В лучшем случае россказни об испытанных ужасах спишут на повреждение рассудка…
        Но что-то пошло не так, как он рассчитывал.
        Несмотря на полное подчинение тела его командам, взгляд пленённой феи, которым она его прожигала, был полон гнева и отвращения - но если в нём и плескался страх, то какая-та толика, не больше. На вопросы она отвечала замедленно, словно издеваясь, а потом будто нарочно взяла и выдала, что, оказывается, привезла с собой не все записи учёного мужа. Хуже того - часть их оказалась рассеянной по свету. А уж в библиотеку Хромца попасть было труднее, чем в его же сокровищницу…
        Ещё хуже - что девчонка-фея его узнала.
        В попытке всё исправить, затереть новой иллюзией память о предыдущей, он запустил видение с самого начала, желая повести допрос по иному, да и самому быть благоразумнее. К тому же, мелькнула надежда, что вдруг эта хитрая змея где-то, да пыталась его провести, и в этот раз скажет что-то новенькое…
        Но, к вящему его ужасу, ничего не вышло.
        Действо повторилось без изменений, один к одному, как только что отыгранное. Да, фея подчинялась, нехотя отвечала на поставленные вопросы, не могла ему противостоять, лишь когда он по глупости сорвался и принялся её душить, воспользовалась, что от соприкосновения с управляющим амулетом-цепью блокиратор потерял силу…
        И вновь его узнала.
        Но самое страшное - он и сам теперь не мог вырваться из сыгранной однажды сцены. Ни на йоту не отступить. Ни исказить ни слова, ни полслова. Как заведённый механизм, он повторял одно и то же, отчаивался, испытывал гнев… и страх, с каждым очередным узнаванием феи всё больший.
        Что происходит?
        Неимоверным усилием воли он вернул себя в реальность и понял, что стоит в полной темноте, упершись лбом в шершавую влажную стену подземного коридора.
        Темнота, как таковая, ему, созданию Тьмы, была не страшна - он прекрасно видел, слышал, обонял… Но вот то, что отказал внутренний компас, который в любом подземелье выводил его в нужное место - встревожило. Он попытался создать осветительный огонёк - так, для пробы сил… и похолодел.
        Магия не слушалась.
        Она больше не бурлила, не кипела в нём, как в минуты опасности или интенсивной работы, нет.
        Где-то в груди леденела, по ощущениям, громадная дыра, от которой по всему телу расходилось онемение - не телесное, ибо руки и ноги слушались его по-прежнему, но… безмагичная. Словно на него самого напялили тот самый блокиратор…
        Проклятье!
        Он ощупал себя, насколько мог. И под заскорузлыми от крови лохмотьями разодранных плаща и камзола обнаружил четыре борозды, пропаханные… когтями. Проклятый кот! Фамильяр! Живший вместе с проклятой феей в монастыре! Неужели там он набрался святости, которая теперь разъедает его тело, его магию, парализует способности?
        Лорд Уильям Сесил, барон Беркли, глава правительства королевы Елизаветы Английской, тяжело дыша, опустился на сырой каменный пол, затерянный где-то в безграничных катакомбах под Лютецией.
        Впервые в жизни он не знал, что ему делать.
        Глава 8
        …И всё вроде шло, как в том давнишнем сновидении, накатившем после того, как они с Пьером смешали кровь. И пёс трусил рядом - теперь-то понятно, откуда он взялся! - и мелькал перед глазами порядком растрёпанный от частых ударов в каменистый пол клубок, ведущий их к Мари, и тянулись бесконечные коридоры, вырубленные в известняке…
        Вот только тогда, во сне, не чувствовалось усталости, подкравшейся незаметно. Даром что ноги у Назарки привычны к бегу - но и то заныли. Побратим пока держался, но скоро и он вымотается. Даже пёс свесил язык набок и тяжело дышит.
        А ещё не было в видении тех приступов страха, что иногда накатывали удушливой волной - стоило Назару представить, что каменный свод совсем тонкий, как яичная скорлупа, а сверху на него так и давит громадная толща земли. А ведь прямо над головами - те самые домищи, которыми он, дурак, любовался, бегая по поручению Тука к госпоже и от неё. Как представишь этакую тяжесть - два, а то и три этажа, да фундамент, да погреба-подвалы, и всё это жмёт, жмёт на землю-матушку. А ну, случись тут трясение, как в горах? Эфенди рассказывал, что твердь порой колышется там, где и не ожидаешь. Оживёт, допустим, вулкан в океане, затрясётся, выбрасывая лаву - а земная дрожь отзовётся аж на полсвета. Так было, когда у них в Константинопольском доме однажды ни с того, ни с сего завибрировали стены, зазвенели кувшины и тарелки на кухне… впрочем, быстро закончилось, никто не успел испугаться толком. Аслан-бей всех успокоил, сказал, что опасности нет. А вот у их соседей обрушился свод погребка-ледника, и те едва успели откопать повара, спустившегося в недобрый час за битой птицей…
        В такие минуты страха Назар представлял себе Франкию на карте, какой он её запомнил в кабинете у Бенедикта Эстрейского, и в который раз твердил, что Лютеция далече и от морей, и от вулканов. Да и вообще - глупо бояться того, что сам себе напридумывал.
        А ближе к ночи - по ощущениям, конечно, потому что здесь, под землёй, без солнечного света время не определишь, он скомандовал остановку.
        И то, давно пора. Устали все. Если бы не воспоминание, что в видении они всё же дошли до нужной пещеры и услышали слабый голосок Мари - Назар, может, и отчаялся бы. Или просто объявил: всё, спим до завтра, набираемся сил, не то сами себя загоним. Утро вечера, дескать, мудренее. Но не так давно своеобразный рисунок стен стал иным - каменная поверхность сменилась с бугристой на почти отшлифованную, посветлела, и выглядела чересчур знакомой. Не приближаются ли они к нужному месту?
        - Привал, - всё же сказал он. Сбросил котомку, пристроил фонарь на каменный пол, уселся, вытянув гудящие ноги.
        Пьер остался стоять, упорно вглядываясь в темноту.
        - Она совсем рядом, брат. Я… мне кажется, я её чувствую.
        - Вот и соберись с силами. Хорош ты окажешься, если нам придётся тащить твою Мари на руках, а силушки-то у тебя и не будет! Я, может, тоже хочу побыстрее. Да только знаешь, как мудрые говорят: «поспешай медленно». Хлебца вон пожуй и воды хлебни, и того хватит. И псину покормим, а то загнался совсем. Чай, тоже божья тварь, пожалеть надо.
        Нехотя Пьер опустился рядом.
        Пёс, где стоял, там и растянулся, бессильно раскинув лапы.
        - Хлипкий, - с сочувствием покосился Назар. - Ишь… точно, из благородных, шерсть-то, гляди, какая гладкая да шелковистая.
        - Не, - покачал головой побратим. - Видел я господских псов. Они на охоту натасканы, целыми днями могут по лесу гонять, с них как с гуся вода. Этот послабже. Может, негодный, оттого и выкинули?
        Пес заворчал, будто возражая.
        - И вовсе не негодный, - заступился Назар. - Просто при доме жил, а теперь потерялся. Видишь, какой гладкий? При господах, поди, на подушках валялся как наш Кизил…
        Вздрогнув, пёс уставился на мальчика осмысленным взглядом. Будто услышал знакомое слово.
        - Ки-зил, - замедленно повторил Назар. - Знаешь такого? А-а, что это я, - прервал он себя. Пошарив в мешке, выудил лепёшку, отломил половину. Протянул псу. - Ешь, друг. Без тебя нам туго пришлось бы.
        И впрямь, без помощи нового спутника они проплутали бы дольше. А то и погибли. Пару раз путеводный клубок крутился перед очередными узкими туннелями как-то неуверенно, и тогда пёс шёл первым, проверяя, безопасен ли проход. Один раз он еле успел отпрыгнуть от свалившейся с потолка плиты: та сорвалась, встала на ребро, перегородив каменную кишку, и счастье пса, что он оказался перед ней, так и расплющило бы. В другой раз он выскочил из коридора, как ошпаренный, тряся головой, чихая и пытаясь лапой оттереть слезящиеся глаза.
        - Гляди ж ты… Шахтёрский газ! - прошептал тогда Назар.
        И уже в безопасном месте пояснил побратиму, что газ, скапливающийся у самой земли, очень опасен, да и горюч, когда его много. И отравить может. Только он - тяжёлый, и стелется у самых ног, и без запаха, его только кошки да птицы чуют. Да вот ещё и собаки.
        Нет, может, его особым зрением и углядишь, да только время упустишь, нанюхаешься.
        С той поры клубок больше не замирал в недоумении, а, скорее всего, пропускал коридоры, заведомо опасные. Может, оттого и брели они так долго по этому нескончаемому лабиринту…
        Назар задумался.
        Хлеб и сыр - это, конечно, хорошо, да вот ещё яблоко, прихваченное с кухни. Но будь сейчас рядом брат Тук, он сказал бы: ничто так не подкрепляет силы духа, да и телесные, как добрая молитва… Ведь ему, как ученику, надо не только за Наставником умные слова твердить, да башкой кивать, но и на деле их применять. «Практика, сын мой, практика!» - любит повторять монах.
        Но сперва он напоил пса, как делал уже однажды: из ладоней. Он-то потерпит, а животине бессловесной не объяснишь, что воды у них уже немного. Да ведь псина не виновата, что прибилась именно к ним… Вытер руки о полу длинной рубахи, потрепал приблудыша по холке. Тот сморгнул ошарашенно, будто его первый раз в собачьей жизни погладили, и даже вроде отпрянул. Но потом, поворчав, улёгся рядом. Вздохнул совершенно по-человечески.
        А Назар пригладил пятернёй волосы, словно заодно собирая в кучку разлетевшиеся мысли, скинул башмаки, пошевелил босыми ступнями… Хорошо. Теперь ничего не отвлекает. И каменный пол не такой уж жёсткий, можно привыкнуть.
        Тело само приняло нужную для медитации позу.
        - С ума сошёл, - проворчал Пьер. - Нашёл время молиться.
        - Не мешай, - только и отозвался Назар.
        И воззвал о помощи к Тому, кто всегда услышит.
        На какое-то время он отрешился от окружающего, мысленно повторяя слова, заученные, вытверженные, но сейчас, казалось, взывающие к небесам от самого сердца. И в какой-то момент понял, что поясницу больше не тревожит сырость от каменной стены, а гудёж в натруженных ногах унялся… А потом подземелье озарилось вспышкой света. Назар даже вздрогнул от неожиданности. Но нет! Огонь, оказывается, горел не въяве, а перед его внутренним взором, свидетельствуя, что, наконец-то, достигнуто долгожданное состояние просветления, чистота духа, и что прямо сейчас он зачерпнул из бездонного и благостного источника свою каплю Святости. Это её чистый и неугасимый светоч.
        Уже ради этого стоило пойти на выручку другу!
        Пёс, будто ощутив что-то, в недоумении приподнял ухо.
        Назар шутя потянулся к нему в благословляющем жесте - и собачья шерсть вдруг заискрилась, засияла - и очистилась от пыли и грязи, насевших за полдня беготни по катакомбам. Пёс легко, как молодой щенок, вскочил и завертелся на месте, не понимая, что происходит. И громко, от полноты чувств гавкнул на весь коридор.
        Пьер уставился на побратима в изумлении.
        - А ты силён, брат. Глянь-ка, лохматый у нас каким живчиком забегал! А ну, и меня осени благодатью, а то я в таких делах ещё не мастак…
        ***
        И опять всё, увиденное когда-то во сне, повторялось наяву: поворот в другой коридор, чистый и сухой, решётка с хищно поблёскивающими остриями, мелькнувшими перед тем, как послушно убраться в пазы в стене, и даже то, как пёс подтолкнул замешкавшегося в проходе Пьера. И стон неподалёку, больше похожий на плач…
        А вот сейчас… да, сейчас покажется… покажется…
        Впереди разинул зев новый проход в пещеру - ни чета коридорным, огромный, почти круглый, под широкой аркой, на которой предсказуемо засветился глазницами череп. Мошки, попадавшие в снопы мертвенно-зелёного света, сгорали на лету, не оставляя после себя даже пепла, только запах палёного. Смертоносные лучи хищно скользили вдоль стен, пересекали проход, будто выискивая чужаков. Ещё немного - и они доберутся до нежданных гостей.
        Пёс глухо зарычал. Шерсть на его хребте приподнялась гребнем.
        - Ишь, чует, что дело дрянь, - пробормотал Назар. И сосредоточился на путеводном клубке. По вещему сну он помнил: вроде бы надо что-то приказать этому прыгуну, но вот что?
        Он ещё раз глянул на зловещие глазницы, и выпалил:
        - Заткни черепушку! Просто заткни!
        Запустив лохматый мячик в коварную дрянь, выхватил из кармана недоеденное яблоко. Что-что, а метать в цель он умел, не зря его Али натаскивал… Клубок залепил мёртвой голове один глаз, во второй влетел огрызок. Загудев, как пустой бочонок, черепушка пошла сетью трещин и осыпалась в прах.
        - Всё точно, - прошептал Пьер. - Всё, как в том сне. А дальше мы ничего не видели. Ну, брат, придётся теперь самим…
        Назар почесал затылок.
        - А клубок-то пропал. Как выбираться будем?
        Перехватил друга, рвущегося вперёд.
        - Э, погоди! Глянь сперва, нет ли ловушек?
        - Нет, вроде чисто…
        Но пса, шедшего впереди, у самого входа в пещеру что-то отбросило. Тот аж взвизгнул - видимо, хорошо приложился. Однако даже магическим зрением побратимы долго не могли разглядеть преграду, пока не догадались посмотреть под ноги.
        Вход пересекала меловая черта. Обычная жирная линия, начертанная грифелем на неровно обтёсанном камне, даже без каких-то знаков, сопровождающих заклятья для её долговечности. Но именно от этой черты, веяло злой силой, не пропускающей дальше. Чуждой. Тёмной. И, вроде как… Назар повёл носом. Душком тянет, гнилью какой-то… и серой.
        - Неужто нежить гадит? - спросил сам себя растерянно. И аж подпрыгнул на месте, когда из темноты донеслось слабенькое:
        - Кто здесь живой? Помогите, ради Христа! Помоги…те!
        Голос сорвался до шёпота.
        - Мари, я тут! - отчаянно вскричал Пьер и ударил кулаком в незримое препятствие. - Я иду!
        Что произошло потом, они так и не поняли: просто послышался чмокающий звук, будто лопнула громадная перепонка, и побратим, увлекаемый силой собственного удара, ввалился внутрь, в темноту пещеры, едва удержавшись на ногах. Не раздумывая, Назар устремился следом. Но тотчас отшатнулся от волны смрада, ударившего в лицо.
        Странно, до сих пор воздух подземелья не казался ни застоявшимся, ни спёртым. То ли в заброшенных шахтах до сих пор действовала система вентиляции, то ли часть ходов вела на поверхность или в подвалы, имеющие, в свою очередь, отдушины - но только до этого мгновения дышалось здесь легко. Но сейчас так и пахнуло гнилью, разложением… кровью… страхом… От этакой едкой смеси Назара даже слеза прошибла. Если бы не пёс, ощетинившийся, задрожавший, но ступивший вперёд на подкашивающихся лапах, он долго ещё не решался бы пройти дальше. Храбрость собаки заставила устыдиться собственной брезгливости. А тут ещё донёсся новый всхлип… и почти сразу - радостный вскрик:
        - На…шёл, на…шёл…
        Высоко подняв фонарь, Назар поспешил вперёд, но вдруг отшатнулся, едва не налетев на неожиданное препятствие.
        Посреди пещеры, ощерившись с пьедестала, застыла страшная деревянная старуха. Впрочем, то, что он сперва принял за пьедестал или опору, оказалось мощным стволом то ли дуба, то ли граба, ошкуренным, но с остатками корней, отполированным, с подсохшими подтёками чего-то красного на основании. На высоте локтя ствол утончался и переходил в скульптуру. Контуры ног лишь слегка прорисовывались сквозь плоть мёртвого дерева, но чем выше, тем живее казались изгибы… нет, изломы уродливого старческого тела. Какой безумец приложил силы, чтобы выточить не образец красоты, а настоящее воплощение дряхлости, да ещё бесстыдной и отвратительной в своей наготе? Длинные космы кое-как прикрывали сморщенные груди, обвисшие пустыми мешочками под тяжестью крупных сосков; но не могли спрятать высохших бёдер и ягодиц, покрытых то ли корой, то ли лишайником - а может, неизвестный резчик пытался изобразить проказу? Невозможно было без отвращения видеть впалый живот и увядший лобок… да Назар и без того поспешно перевёл взгляд на лицо ведьмы - а кого же ещё? И вновь содрогнулся. Глаза на лице, застывшем в свирепой гримасе,
тускло светились - вот-вот сверкнут и глянут гневно…
        Сглотнув, он опустил фонарь на уровень груди. Чёрные тени, метнувшись по лицу статуи, вдруг оживили его, изменив гримасу на умоляющую. Неподалёку задрожал пёс, в собачьей глотке завибрировал, нарастая, рык. Этот звук заставил очнуться, прогнать наваждение и завертеть головой, высматривая друга. Подумаешь, идол какой-то! Брат Тук учил не бояться древних Богов. Их власть давно закончилась.
        Где-то в самом дальнем углу Пьер, скорее всего, даже не заметивший препятствия, летя на голос во тьме, обнимал и утешал найденную, наконец, подругу. И словно камень свалился с души Назара. Он сплюнул: деревяшка и есть деревяшка, чего бояться? И поспешил к другу.
        Девушка, заметив приближающийся свет, испуганно вскрикнула и сжалась в комочек, но Пьер её успокоил:
        - Тихо, тихо. Не бойся, он со мной. Это Назар, мой побратим, мы вместе с ним тебя искали. А псина с нами, она хорошая, добрая, тоже друг…
        Пёс тихо задышал рядом и присел, не приближаясь более, словно не желая напугать.
        От одного взгляда на фигурку, вжавшуюся в стену, сжималось сердце.
        Сидела она на кучке какой-то почерневшей соломы, в обтрёпанном, насквозь пропылённом каменной мукой платьишке, не замечая, что пришелец с собакой с ужасом смотрит на её босые ноги, кое-как обмотанные тряпками и ничем не прикрытые. Обмахрённый край юбки едва прикрывал голые худые коленки со следами укусов, а сквозь повязки - теперь уже ясно, что надёрганные из подола - проступали бурые пятна.
        Крысы. Бедняжка отбивалась от крыс. В темноте, сидя на цепи, протянувшейся от ошейника до железного кольца в стене… Ещё в трюме «Солнцеподобного» Назар познакомился с этими тварями и хорошо знал, на что они способны. Но у него-то были с собой свет, сухари и вода, а главное - возможность забраться повыше на гору сундуков, чтобы хоть как-то выспаться вдали от острых зубов…
        Тем временем, ругаясь сквозь зубы, Пьер пытался открутить какой-то винт на железном обруче из двух половинок, обхватившем шейку Мари. Назар подсел рядом, присмотрелся. Устройство простое, да не для слабосильных, почти детских пальчиков; а вот побратим справится. Он только на вид хлипкий, а руки у него ого-го, рабочие руки-то…
        - Он скоро придёт, - всхлипнула девушка, худенькая, остроносенькая, и из глаз её, и без того распухших, вновь полились слезы. - Он сказал, что если я не сниму твоё кольцо - просто отрубит мне руку, но всё равно меня выпьет… Пьер, беги, тебе с ним не справиться!
        - Это что ещё за «Он»? - сердито пыхтел Пьер, раскрутив, наконец, винт с одного края скоб и приступая к соединению на другой стороне. - Я ему покажу - чужих невест воровать! Я ему покажу - руки отрубать, скоту недорезанному… Потерпи, малышка, совсем немного осталось…
        Свет от фонаря высветил неподалёку пустую деревянную миску, опрокинутую вверх дном, изрядно погрызенную - и вне досягаемости: человек на цепи точно не дотянулся бы. То ли специально оставили в отдалении, поддразнить, помучить, поиздеваться, то ли крысы оттащили, да едва не сожрали посуду вместе с едой… А ещё дальше стоял, оказывается, как ни в чём не бывало, кувшин с водой. Тут даже обычно сдержанный Назар пробормотал чуть слышно несколько нехороших слов, узнанных когда-то от матросов на корабле: на кувшин, видимо, были наложены чары, он весь покрылся мелкими капельками, и один вид его усиливал жажду. А главное - стенки сосуда слабо светились. Даже в темноте он был виден, манил, звал к себе, обещал затушить пожар в иссохшем горле…
        Сколько дней - здесь, в темноте, почти без еды и без воды, задыхаясь от вони и отбиваясь от крыс… Бедная Маришка! За что же её так?
        Спохватившись, Назар бросился искать флягу. И не успел Пьер растащить скобы ошейника - уже держал её у потрескавшихся губ несчастной девушки. Она накинулась на воду, давясь, захлёбываясь, а у отрока защипало глаза и перекосило лицо. Но вслед за тем заворочалась, зарычала в груди глухая ярость.
        Сволочь! Шакал! Да кем бы он ни был… разве можно так издеваться?
        Постой, что она там говорила? Выпить?
        Он хотел её выпить?
        Сунув Пьеру вторую флягу, а заодно и горбушку, он пристроил фонарь неподалёку и ринулся к паршивому кувшину. И, в общем-то, не удивился, когда после первых же слов молитвы вода перестала светиться - ага, были здесь тёмные чары, точно, да не сдюжили против Божьего слова… Но поить Мари этой водой, хоть и очищенной святостью, он побаивался. А вот вылить на порог, чтобы смыть меловую черту - на то она вполне годилась. Сюда-то они как-то прошли, а обратно… Кто её знает, эту злую магию, как она работает?
        «Вот тебе!» - со злорадством приговаривал Назар, стирая чужую защиту. «Будешь знать, как девок воровать, нечисть проклятая! А главное - кто бы ты ни был, сюда теперь уже не сунешься, через намоленную-то воду. И пусть твой идол сдохнет с голоду, без христианской кровушки-то! Ишь, что удумал? У правоверных и то - девок если воруют и в полон берут, так лишь для продажи, в холе, в воле держать и любоваться, а тут - в жертву… У-у, я тебе…»
        И не замечал, что от его злых слов пузырится не только вода, но и камень, на который попадала чистая струя.
        Грохнул пустой кувшин тут же, об пол, брезгливо оттёр об рубаху руки и вернулся к другу. За его спиной пёс обнюхал почти высохшую лужу, помотал головой и… свободно высунув нос наружу из прохода, поводил им, принюхался. Пробежался по коридору туда-сюда, углубился в одно из ответвлений, закружился на месте, будто взял след, но дальше пройти не смог - уткнулся в новую решётку. И только тогда вернулся в пещеру.
        Отплакавшись, заглушив жажду, поев, Мари уснула, словно сомлела, положив голову на плечо Пьера. Ничего удивительного. Малышка промаялась не одни сутки, боясь сомкнуть глаза, отбивалась от крыс, жила в вечном страхе. Возможно, у неё на глазах творилось нечто непотребное и страшное - приходил же сюда этот ужасный Он, да и бурые пятна под ногами Старухи, похоже, недавнишние… И вот теперь девочка уверовала, что спасена, и позволила себе забыться. Назар присел на корточки и озвучил то, что давно вертелось на языке:
        - Ну, вот, мы её нашли. А дальше что? Засиживаться нам тут ни к чему. Но только клубка-то нет, куда пойдём?
        Рядом негодующе фыркнул пёс. И пристукнул лапой, скрежтнув когтями по камню.
        - Он выведет, - уверенно сказал Пьер. - Глянь на него: не иначе где-то почуял выход или людей, видишь, как вперёд рвётся? Пошли, я её донесу. В ней весу-то…
        И стиснул зубы. В глазах его Назар увидел отражение собственного гнева к загадочному похитителю.
        Оставаться на месте, дожидаясь, пока Маришка проснётся и пойдёт сама, смысла не было. У неё и силёнок-то не осталось, у этакой мышки, всё одно придётся на себе волочить, так чего тянуть-то?
        - Добро. Тогда я несу свет и по сторонам поглядываю, охраняю, а потом тебя сменю. Псина, ты ведёшь. Пошли.
        И пёс, явно всё поняв, встрепенулся и потрусил к выходу.
        Проходя мимо злобной деревянной статуи, он вновь злобно рыкнул. Пьер, лишь сейчас толком разглядев статую, вдруг оторопел:
        - Откуда такая страхолюдина? Вылитая наша хозяйка, только старая… А это… это что у неё под ногами, а?
        И побелел, вспомнив ни с того, ни с сего, о двух девушках, выловленных из Сены. Мёртвых да обескровленных. Судорожно вздохнул. Похоже, ему, как и Назару не так давно, хотелось плюнуть в сторону гадкой старухи, или хотя бы погрозить кулаком; но он лишь крепче прижал к себе драгоценную ношу и сжал губы.
        - Ещё разберёмся, - угрюмо ответил Назар, всем сердцем чувствуя кипение его чувств. - Ей-богу! Сам сюда брата Тука приведу. Непотребные дела тут творились.
        Откуда-то донёсся отдалённый вой не вой, стон не стон - будто ветер заныл в перекрытьях. Парни вздрогнули - и поспешили к выходу.
        Пес, нервно оглядываясь на ходу, уже мчался впереди, по коридору, в сторону, противоположную той, откуда они пришли. Отроки едва поспевали. Назар бежал и чувствовал, как леденеет затылок, и волосы становятся дыбом - будто от чьего-то злобного взгляда, пронизывающего известняковые толщи, видящего его, мальчишку, покусившегося на чужую добычу. Он где-то здесь… Он приближается…
        С размаху они налетели на новую решётку. Назар судорожно оглянулся, но побратим уже нащупывал у стены ногой нужные плиты. Если повезёт, и здесь такой же запирающий и открывающий механизм. Только бы нашёлся. Только бы не подвёл… Совсем рядом, как показалось, а на самом деле - в конце прохода, от места, где они миновали первую решётку, послышался жуткий скрежет. И донеслось глухое рычание, перемежаемое с ругательствами на округлом бриттском наречии.
        Образ чудовища, прыгнувший в тот момент в голову Назара, был настолько ужасен, что он едва не упустил из ослабевшей руки фонарь. То ли сработало слишком сильное воображение, то ли непрошено включился дар видящего, но только показалось, что протискивается под решёткой, отчего-то поднявшейся лишь наполовину, некто громадный, человекоподобный, но с мордой полуволка-полунетопыря, с когтистыми лапами, жутко торчащими из обычных рукавов обычного камзола… Почему-то больше всего пугало, что чудовище было обряжено, как человек, хоть дорогая одежда трещала на нём по швам - казалось, мощное тело так и распирает от бугрящихся мышц, а те надуваются всё больше, больше…
        Охнув, парнишка зажмурился и потряс головой, стараясь отогнать наваждение.
        Пьер, наконец, ударил каблуком по нужной плитке, нырнул под взвившуюся решётку; повинуясь какому-то чутью, в доли секунды нашарил одной рукой рычаг на стене, удерживающий в пазах острое железо, и держал, держал, пока вслед ему не проскользнул побратим. А вот пёс… Пёс, развернувшись и злобно рыча на невидимого противника, готовился, похоже, принять бой. Но Пьер рявкнул на него злобно;
        - Куда? А нас кто выведет?
        И тот, очнувшись, отпрыгнул под уже опускающиеся острия. Успел.
        Назару совершенно не хотелось смотреть, какой из себя этот Он, и как он будет бесноваться, обнаружив пропажу в оставленной ими пещере. К тому же, если у Него получилось открыть одну решётку, вторая его задержит ненадолго. А потому - недолго думая, поспешил вслед за псом. Он вовсе не считал себя рыцарем или Воином Света, всё, что он хотел - вынести девушку наверх, к людям, где ей помогут. А с Ним - пусть разбираются настоящие герои…
        ***
        Лорд Уильям Сесил, барон Беркли, глава правительства королевы Елизаветы Английской, очнулся, наконец, среди мрачных сырых коридоров и заставил себя думать. Думать. А не трепыхаться, в бессильной злобе расходуя драгоценную энергию.
        Оттягиваемый из недр, из каменных пластов, запас магии постепенно восстанавливался. Если для кого-то подземелье казалось пустынным, то для создания Тьмы здесь было полно пищи, щедро разбросанной Смертью за сотни лет существования каменоломен. Похороненные под завалами породы или обрушенными сводами, забитые надсмотрщиками, заморенные голодом, умершие от болезней или от забившей лёгкие каменной пыли, рабы, вольные камнетёсы, каторжники - все, усеявшие своими телами Лютецкие катакомбы, имели одно общее: они умерли не только без должного погребения, кое-как присыпанные породой, а то и сгинувшие безвестно, но и без покаяния.
        Золотое дно, бездонный колодец Силы, высасываемой тёмным существом из неприкаянных душ, до сих пор томящихся в подземелье.
        Однако совсем недавно он слишком расточительно использовал магию для допроса феи в мире грёз, и теперь придётся слишком долго восстанавливаться. Кто ж знал, что объявится проклятый фамильяр с освящёнными когтями!
        Капля за каплей, скапливаясь в ручейки, текла к нему из самых разных закоулков лабиринта энергия недожитых жизней, и вот постепенно мощь Уильяма Сесила возрождалась. Но медленно, ах, как медленно! Потому-то, призвав на помощь благоразумие, но, главным образом - терпение, прекрасную христианскую добродетель (барон усмехнулся) он заставил себя ждать. Не тратить силы понапрасну на слепое кружение в темноте, а накопить магии в достаточном объёме, чтобы затеплить огонь, оживить, наконец, внутренний компас - умение ориентироваться и выходить к цели в любой среде, куда бы ни занесло.
        Где-то неподалёку располагался вход в подвалы особняка де Камю. Там можно и переждать. Не в самих погребах, конечно, среди винных бочек, а в тёплой постели графини, куда он уже несколько раз удосуживался попасть. Ей, видите ли, не так давно загорелось узнать, каково это - спать с вампиром. До сегодняшнего дня он её щадил, не отпуская всех низменных страстей, но нынче, пожалуй, даст себе волю. Свою задачу глупая бабёнка выполнила: отследила прибытие де Камилле и феи в Лютецию; но своими глупостями, творимыми под воздействием ревности, могла вот-вот привлечь внимание Инквизиции. Если уже не привлекла. Пропажа девок насторожила святош сразу, но след они так и не взяли… Пока. Но вот что она затеяла в борделе? Опорочить фею, оболгать - ещё туда-сюда, но графиня проболталась, самодовольно докладывая о своих «успехах», что для собственной безопасности оплела всех причастных и возможных свидетелей сетью молчания. При её-то неумении рассчитывать силы - как бы чего не вышло…
        Но тут он вспомнил ещё об одной девице, похищенной, но пока не использованной, оставленной для себя, как запасной источник, превосходный, долго и тщательно оберегаемый, намеренно доведённый до последней жизненной черты… О невинной деве, заточённой им в одном из языческих подземных храмов. Ах, как сладок был её страх, и как глупы надежды, до сих пор лелеемые! Ей, видите ли, слышался иногда голос жениха, и наивная дурочка верила в скорое спасение, принимая галлюцинации за знаки свыше. Он не разубеждал: чем крепче её стойкость, тем дольше продлится игра.
        Бедная глупенькая мышка, не в добрый час увидевшая свою госпожу постаревшей лет на сто!
        На своё счастье, он в тот вечер решил лично, не доверяя шпионам, навестить Анжелику с вестями о приезде Филиппа в Эстре. Из Марселя, наконец, вернулся наблюдатель, но пришлось его выпить и немного преобразовать, добавив крови нетопыря для летучести: Уильям готовил несколько вариантов похищения феи, и в одном из них мог понадобиться крылатый. Проклятье! Если бы так же просто было заставить расти свои собственные культяпки, не развивающиеся, но и не втягивающиеся, из-за чего и приходилось таскать на спине то, что смертные считали горбом… Но на его крылья не действовали никакие зелья. И лишь в одном раритетном трактате он однажды прочёл, что есть на свете универсальная целительная магия, заставляющая ожить даже умершее, пробуждающая к росту усечённые или потерянные части тела, магия таинственных существ, которых даже в древности было наперечёт. Магия фей.
        Цветочных фей. Ибо только они могли вложить энергию ростка и в окаменевшее от времени зерно, и в отнятую руку… А весть об удивительном исцелении Огюста Бомарше разнеслась по дипломатическим кругам очень быстро, и когда достигла ушей Сесила - тот понял: вот оно! Всё-таки нашёлся чудодей, способный оживить его крылья, без которых Уильям - никто, один из последних выживших расы, когда-то державшей мир в страхе, а теперь безвозвратно захиревшей. Аслан-бей, восточный мудрец и чудо-лекарь, не откажет ему в помощи - ведь, как настоящий учёный, он не будет забивать голову какими-то этическими соображениями, а с радостью ухватится за возможность исследовать одного из последних вампиров. Учёные - они такие.
        О юной жене, растившей для мудреца какие-то особые целебные травы, он узнал позже. Не удивился, а лишь вздохнул с облегчением: вот она, последняя деталь! Новую кисть для Бомарше, разумеется, вырастил сам мудрец, но наверняка при этом использовал и способности супруги. Тайно, конечно, чтобы никто не проведал о его секрете.
        На пятом десятке лет Уильям Сесил набрался достаточно житейской мудрости чтобы понимать: женщины, особенно юные, на прорывы в науке и медицине не способны. Конечно, чудо совершил Аслан-бей, а фейская магия - лишь один из компонентов в его таинственных эликсирах.
        Известие о смерти почтенного мудреца огорчило его, но не убило надежду; ещё оставалась возможность перехватить его архив, а заодно и «новый компонент», и заставить поработать на себя. Бесс всё также поддавалась его ненавязчивому воздействию, золото работало исправно, подкупая нужных людей, в том числе и лейб-медиков, и, запугав королеву несуществующим проклятьем, удалось вовремя послать на перехват османскому кораблю самого Дрейка-младшего. Правда, при этом встречу с сыночком и фавориткой Генриха пришлось отложить, а жаль… Неплохое больное местечко, на которое можно было нажать при переговорах.
        …Даже если эликсир на него не подействует - например, сам Уильям окажется староват для возрождения - что ж, у него почти взрослый сын. Роберт, умнейший и благороднейший юноша, «бедный маленький горбун», как его называют при дворе. Его не только жалеют, но и искренне любят. Ценят. Уважают. А главное - не ожидают от бесхитростного юного Сесила козней и интриг.
        И если однажды получится доказать происхождение Сесилов от Эдварда Святого - что ж, в истории Бриттании уже был один горбатый король. Но того ненавидели - а этого примут с радостью.
        И когда-нибудь угасшая древняя раса постепенно вернёт былое могущество.
        Дальше этих туманных замыслов Сесил не возносился. Он задался целью решить самую животрепещущую проблему - оживить крылья, себе или сыну, уж как получится. Сам он пришёл к нынешнему процветанию незаметно для окружающих, шаг за шагом, начиная карьеру ещё при старике Вильяме - каким-то полунищим помощником секретаря. А сейчас - даже Бесс во всеуслышанье, порой, заявляет, что из всех её придворных единственный, кто живёт без долгов, да ещё притягивает золото в казну - это он, новоиспечённый барон Беркли и лорд казначей. Это Бесс ещё не знала, сколько золота он хранит в банках Антверпена и Гааги. Не для себя - для будущих крылатых Сесилов…
        Кажется, он опять погрузился в недопустимые грёзы.
        Сейчас самое время подумать об источнике.
        Чудная дева, восхитительная дева, чья кровь так сладко пахнет даже через вены, просвечивающиеся на нежной шейке… Правда, ошейник на ней пришлось закреплять не ему, а заставить безмозглого управляющего: сам вампир не мог прикоснуться к своей добыче - обжигала святость помолвочного колечка. Судя по силе - освящённого не менее чем архиепископом, воздействием других святош, рангом ниже, он бы пренебрёг, почти не заметив. Но кольцо… да, останавливало. Впрочем, снять его вместе с пальцем было бы недолго, однако Сесил давно не играл с жертвой, вот и решил доставить себе удовольствие. К тому же, сладкая девственная кровь - мощнейший живительный родник, и хотя бы из соображений рачительности стоило его поберечь для особого случая. Вдруг пригодится.
        Вот сейчас-то он от души вознёс хвалу своей предусмотрительности.
        Пора развлечений прошла. Да, он хороший хозяин, но не скопидом, и умеет вовремя потратить хранимое сокровище на нужные цели. А иначе, какой от этого сокровища толк?
        Мысленно пробежавшись по магическим каналам в своём теле, он удовлетворённо хмыкнул. Силы восполнялись. Распаханная когтями фамильяра грудь заживала. Вот и славно. Осталось добраться до источника - и припасть… Глянуть в последний раз в ещё живые глаза, полные страха, почувствовать трепетание прокусываемой жилы, тепло юного тела, впитать ещё несколько десятков непрожитых кем-то лет… Дура Анжелика решила, что он хранит девчонку в запас, для её жертвенника. Вот ещё!
        ***
        Ох уж эта Анжелика, эта трижды вдова, соблазнительница скудоумных ловеласов и охотница за новыми мужьями… Гореть бы ей в адском пламени вечно! Столько надежд возлагалось на эту красотку, и всё попусту.
        Сесил вышел на неё случайно, сперва отслеживая ниточки, ведущие к фее, а потом и цепочки людей, тянущихся от этих ниточек. Непосредственно к Огюсту Бомарше он так и не нашёл подходов: обычные методы вроде шантажа или привязки долгами либо обязательствами в случае, когда имеешь дело с честнейшим человеком, не срабатывали. Как, впрочем, и в отношении безупречного де Камилле. Оба этих дипломата сопровождали фею во Франкию; но вот ко второму можно было попытаться пробиться через особу, по которой, как поговаривают, он много лет безнадежно сох, невзирая на все её многочисленные замужества. При первой же встрече с графиней де Камю барон Сесил сразу почуял в ней ведьму. Правда, слабенькую; но иногда в её ауру вплетались мощнейшие излучения - сторонние, непонятные, невиданные ранее. И он ими заинтересовался. Свёл знакомство. Оказал несколько услуг - сперва пустяшных, затем значительных, затем не поскупился и деньгами ссудить - дабы прелестнице не унижаться и не выпрашивать у мужа мелкие суммы на различные женские прихоти.
        И при всём при этом умудрялся разыгрывать роль всего лишь воздыхателя, несчастного богатого иноземца, щедро оделённого властью и деньгами, но обделённого красотой и нелюбимого женщинами, и, вдобавок, хранящего собственную тайну… Лулу, как и многих Евиных сестёр, сгубило любопытство. Она благосклонно принимала услуги загадочного, но богатого и великодушного бриттанца, чей горб вскоре стала воспринимать, как своеобразный талисман, несущий ей удачу; несколько недель, изображая недоступность, отбивала любовные атаки и, наконец, охотно сдалась, желая разгадать его секреты.
        Но о тайной связи с Онориной поведала далеко не сразу.
        Возможно, Сесил так и не узнал бы, отблески чьей магии проявляются иногда в ведьмовской ауре, если бы графиня не совершила очередную глупость. Слишком переусердствовала в попытке вернуть почти утраченную привязку де Камилле - и потеряла всё. Угораздило её взяться за обряд не в добрый час, когда рядом с Филиппом оказался кто-то из сильнейших святош - что не удивительно, ведь в то время граф гостил при дворе герцога Эстрейского. А у того частенько бывали епископы и архиепископы, и, даже, говорят, однажды наведался сам Папа! И вот результат женской глупости и жадности: многолетний приворот оказался не просто снят - но разрублен с такой силой, что отдача от свёрнутых чар ударила по их создательнице. А заодно и по неприкаянной душе колдуньи, незаметно присосавшейся к прилежной ученице. Будь святоша чуть слабее - душа Онорины провалилась бы в ад, но, припечатанная силой отката к праправнучке, намертво с ней срослась, состарив её до своих прижизненных лет.
        Пришлось Сесилу, явившемуся в тот день в старый особняк, заняться спасением истерически рыдающей женщины, враз превратившейся в старую каргу. Не из милосердия, разумеется, это понятие было для него чуждым, но чтобы затем извлечь из ситуации как можно больше выгоды.
        Первым делом он устранил свидетельницу - глупышку горничную, ту самую юную деву, изолировав сперва в подвале, а затем и в одной из пещер под городом. Катакомбы он изучал давно, но даже не мог предположить такого везения: оказывается, один из заброшенных коридоров упирался прямо в графский винный погреб. Впрочем, в своих исследованиях барону уже случалось заглядывать из подземелья прямо в подвалы или дымоходы ничего не подозревающих горожан. Выход же из графского погреба случайно обнаружила сама Лулу в детстве, прячась от надоевшей няньки; но тогда, по малолетству, испугалась соваться в темноту, разившую сыростью, а потом и позабыла…
        Пришлось вспомнить. Как зашла речь о необходимости найти тайное место для жертвенника - сразу вспомнила.
        …Затем он выпытал всю подноготную отношений Лулу и её покойной наставницы, под предлогом того, что, мол, дня снятия чар нужно знать специфику наславшей их силы. И поначалу возликовал. Душа-то Онорины впаялась в праправнучку не просто так, но со всей своей сохранённой в посмертии магией! И теперь в тщедушной высохшей оболочке бурлила сила настоящей цветочной феи. Но, оказывается, барон рано обрадовался. Магия у ирландки, свихнувшейся от предательства одного из первых Камилле, ещё при жизни сменила полярность, и вместо созидательной стала разрушительной. Для восстановления неразвитых вампирских крыльев она не годилась; скорее, иссушила бы их окончательно.
        Зато могла пригодиться сама Анжелика. Правда, пришлось навешать на неё несколько простых блокираторов магии и научить кое-каким элементарным заклинаниям. И… фактически завербовать. В обмен на обещание вернуть молодость и красоту. Но своё обещание Сесил выполнил честно, даже, пожалуй, невольно увлёкшись решением трудной задачи. Крови двух похищенных девушек хватило на оживление деревянной статуи Венеры, обнаруженной в заброшенном капище, куда барон заодно заточил глупышку-горничную, чтобы оба объекта наблюдения хранились в одном месте. В иссохшую, потрескавшуюся от времени скульптуру, вырезанную невесть когда и неизвестно кем, барон и отселил, насколько смог, душу старой Онорины вместе с её годами и дряхлостью. Но между ней и Лулу по-прежнему оставалась какая-то связь; Сесил так и не смог оборвать её окончательно, впрочем, ему это не мешало. Напротив, позволило взять омоложенную прелестницу на жёсткий поводок.
        Потому что после свершившегося ритуала ей нельзя было слишком отдаляться от подземной пещеры: связующая магическая нить потеряла гибкость и могла оборваться при натяжении. И теперь о том, чтобы графине де Камю покинуть Лютецию, да что там - хотя бы выехать в пригород - не могло быть и речи. Если только ей в голову не пришла бы блажь - снова превратиться в жалкую старуху.
        ***
        - Эй, ты куда?
        Назар обескураженно, даже с некоторой обидой глянул вслед метнувшемуся в темноту прохода псу. Не ловить же его теперь! Ноги вроде бы и сами напряглись, да как бросишь товарища с его ношей! А за спиной, за решёткой, хоть с каждым шагом всё отдаляющейся, но творится что-то неладное, нехорошее: кто-то рычит, воет дурным голосом, словно бьётся обо что-то и не может преодолеть какое- то препятствие. Назар и рад бежать, да лучше помереть, чем оставить друга с этакой страстью наедине…
        - Брось, не зови.
        Пьер цедил слова скупо, оберегая силы. Сам шёл, вроде и не быстро, но споро, будто и не было на руках ноши. Назар прикинул: весу в спасённой девчонке, должно, не больше, чем в кошке, но ведь рано или поздно руки-то оттянет: побратим, хоть жилист и вынослив, а невелик из себя, не богатырь, далеко ему до братьев-монахов… Про себя он уже решил, что будет считать шаги: через две сотни непременно предложит поменяться. А что он годами меньше, зато ростом почти с Пьера, да и уроки Али и брата Тука ему силушки прибавили.
        - Он… это… разведать побежал, - добавил Пьер, подумав. - Пусть. Свети лучше. И под ноги гляди, чтоб я не споткнулся обо что.
        Мари у него на руках дышала тихо, спокойно, как дитя, и Назар, глянув на неё, почувствовал вдруг жаркую волну у сердца и обернулся. Мстительно показал темноте кукиш. «Вот тебе, нечисть подлая!» - мысленно ругнулся. - «Не отдадим. Подавишься».
        И враз расхотелось удирать. Он только прижался ещё раз локтем к рукоятке хозяйкиного кинжала, заткнутого за пояс и прощупываемого через суконную куртку. Так спокойнее, когда настоящее оружие-то чувствуешь. Перехватил удобнее второй фонарь, прикинул, что если тварь, что бушует в оставленном туннеле, прорвётся - что ж, не зря же с ним этот ножичек, уж на один-то бросок у Назара сил хватит. А прорваться тот может, раз уж первую решётку выломал…
        …Тем временем, не замечая, как обдирает в кровь лапы, не привыкшие к каменной крошке при каждом прыжке, не помня о жажде, не задумываясь, как будет звать на помощь, когда домчится к другим людям - пёс летел вперёд по узкому тёмному коридору катакомб. Главное, что «когда» примчится, а не «если». Потому что невероятно обострённым слухом, никогда вроде бы не проявляющимся в его другой жизни, на которую сейчас словно накинули завесу, он слышал, слышал людские голоса, и не в таком уж отдалении. Тихие, но не из-за разделяющего их расстояния: просто какие-то мужчины, переговаривались негромко, вполголоса, не особо скрываясь, но сдержанно, спокойно. А главное - ещё одно неведомое чувство подсказывало псу: они помогут. От них не исходило зла, не как от того, кто сейчас, скрежеща когтями и воя, пытался проникнуть в ту самую пещеру, откуда Пёс недавно увёл щенков… ах, нет, детей. Эта тварь, что вот-вот кинется в погоню, по-настоящему опасна. Её не сравнить с притаившейся над головой плитой перекрытия, просевшей уж лет сто в одном из коридоров, куда он не пустил ребят, готовой осесть при первом сотрясении
воздуха от шагов; если не пройдёшь под ней - она так и останется висеть столько же, не шелохнувшись. Не сравнить с вонючим подземным газом: да, он несёт смерть, но без умысла, просто такова его природа - умерщвлять всех, кто им надышится. Обойди его местину - и он не потянется следом, а так же равнодушно замрёт, где был, даже не поджидая жертву, а просто потому, что здесь его место, а есть эти жертвы или нет - ему всё равно…
        А вот от чудовища, сообразившего, что водную полосу, оставленную старшим щенком, ему не перейти, даже на расстоянии несло стремлением убить. Уничтожить. Порвать на части того, кто осмелился бросить ему вызов. Но почему-то он всё упорно кидался на непреодолимую преграду, пытаясь добраться до неведомой Псу цели. Впрочем, почему неведомой? Скорее всего, Он рвался к девочке, которую забрали щенки… или дети? В голове у Пса временами всё путалось. То он называл своих спутников человеческими именами, то переходил на собачьи… У-у-у… Что с ним происходит? Он до сих пор не мог ни понять, ни вспомнить, что же случилось до того, как свора одичавших собак загнала его в какой-то подвал…
        То ли инстинкт защитника, то ли какие-то установки, оставшиеся от прошлой, неизвестной жизни, толкали его вперёд, заставляя давить в себе желание чисто животное: вернуться, заслонить собой щен… детей, спасших подругу, сразиться насмерть с их преследователем, опасным, очень опасным. Нечто другое, уж точно не пёсье, потому что называлось чудным словом - «рас-су-док» - так и кричало ему, что вернуться и заслонить можно, только проку от этого не будет: страшный Он, о котором бормотала девочка, скорее всего расправится с ним в считанные секунды, и жертва окажется напрасной, а усталых детёнышей он быстро отловит по одному. Но вот если успеть позвать на помощь тех, кто неподалёку, матёрых мужчин, от которых исходит уверенность в себе, какая-то весёлая Сила, да, вдобавок, рядом с ними звякает оружие… Отчего-то Псу очень знаком был этот звук: бряцанье шпаги или кинжала: как если бы… Нет, не время сейчас теряться в догадках, откуда ему знакомы звуки. Главное - найти и позвать на помощь. И суметь увести за собой.
        Отчего-то неприспособленными к бегу оказались только подушечки на лапах, а само тело… о, то неслось вперёд, невольно даря наслаждение скоростью, ощущение, как поёт и откликается каждая мышца. Будто и не оставался за плечами целый день брожения по каменному лабиринту. Может, помогло благословение мальчишки? «Благословение»… Вот ещё одно человеческое слово. И как странно, что он не смог в своё время разобрать, о чём лает и воет напавшая на него стая, но понимает человеческую речь…
        Вот оно! Впереди забрезжил свет. Ещё десяток собачьих прыжков - и стало ясно, что он пробивается в щели между дверными досками. Буквально врезавшись в дверь, Пёс отскочил и истошно залаял, срываясь на вой.
        - Это ещё что? - тотчас отозвался за дверью изумлённый мужской голос. - Братья, никак псина? Откуда она там?
        - Плохо воет, - озабоченно подхватил второй. - Что-то стряслось. Открывай, брат Бруно!
        - И то… Похоже, с кем-то беда.
        Лязгнул засов. Откинулась дверь. В освещённом проёме появилась невысокая фигура в монашеской рясе. Отблеск лампы сверкнул на коротком клинке… Ого, да монах не просто со всей дури сунулся в темноту, а ко всему готовый, даже к тому, что из-за загадочной собаки выскочит ещё кто-то, более опасный… Сдерживая естественный порыв отпрянуть и заскулить, Пёс застыл, как вкопанный, только бока всё ещё ходили ходуном от частого дыхания. Как вести себя дальше, чтобы не закололи?
        За спиной монаха выросли два похожих силуэта в рясах.
        Их трое! И все при странных светлых клинках! И с распятьями! Отчего-то Пёс был уверен, что существу, которого остановила намоленная мальчишкой вода, распятье так же опасно, как… посеребренная сталь. Значит, помогут! Вот только сразу кидаться к людям - опасно, можно напороться на стальное жало. Показать, показать, что он смирный…
        Он припал передними лапами к каменному полу, склонил голову, заскулил. Униженная поза далась нелегко: что-то внутри так и негодовало, дескать, нельзя настолько унижаться, это отвратительно! Но тот же «рас-су-док» напомнил, что по его следам спешат дети, которым почти наступает на пятки неведомое чудовище.
        - Ды ты никак помощи просишь? - недоверчиво спросил человек. - Гляньте, братья! Животина кланяется!
        - А это не ловушка? - усомнился один из тех, что за его плечом. - Какой-то он необычный. Уж не оборотень ли?
        Взвыв от отчаянья, Пёс пополз к тому, кто стоял ближе, на брюхе. Ему надо, чтобы люди поверили, надо, и гори она огнём, собственная гор-дость… Ухватился зубами за подол сутаны и рванул, отступая, за собой.
        - Вот что, братья, - услышал над собой решительное. - Может, то и оборотень, но только светлый, я с такими дело имел, их породу знаю. Помощи он просит, я вам точно говорю.
        Пёс задёргал сильнее, упираясь лапами в пол, и часто задышал от усердия.
        - Ты меня понимаешь? - вдруг спросил монах, бесстрашно к нему склоняясь. Тот изо всех сил закивал. - Что, твои хозяева в беде?
        Слово «хозяева» царапнуло очень уж неприятно, но Пёс проглотил обиду напополам с возмущением и сморгнул, вновь кивая.
        - Тогда спеши, брат Бруно, - скомандовал тот, что оставался позади всех - вероятно, старший. - И ты с ним, брат Симон. А я тут на страже. Ежели что не так - шлите Зов, я кликну подкрепление. С Богом!
        - Веди, друг! - кивнул Бруно Псу.
        Едва не застонав от облегчения, тот выпустил полу рясы и прянул в темноту. Да так и завертелся на месте от неожиданности: над его спиной затрещал, разгораясь, светящийся шарик. «Святоши…» - мелькнуло ещё одно знакомое слово. «И впрямь многое умеют»… И рванулся вперёд, поначалу сдерживаясь, а потом в полную силу, поняв, что братья-монахи не только не отставали, но даже не запыхались.
        ХОРОШО, ЧТО ТОННЕЛЬ ШЁЛ БЕЗ РАЗВЕТВЛЕНИЙ, ДЕЛАЯ ЛИШЬ ОДИН ПОВОРОТ, И ПЁС ТВЁРДО ЗНАЛ, ЧТО РЕБЯТА БЕЗ НЕГО НЕ ЗАПЛУТАЮТ. ТОЛЬКО БЫ ОНИ НЕ СОЧЛИ ЕГО ПРЕДАТЕЛЕМ, НЕ РЕШИЛИ, ЧТО ОН ИСПУГАЛСЯ И БРОСИЛ ИХ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ…
        Радостный лай вырвался из его глотки непроизвольно, стоило заметить два огонька впереди. Вот они, детёныши, спотыкаются от усталости, но спешат… Они ведь с ношей, а потому бежать, как он, не могут. Но ничего, ничего, теперь всё будет хорошо.
        Оказывается, не так уж далеко был выход в погреб, где он застал монахов. Должно быть, тревога сыграла с Псом в злую игру, растянув время в кажущуюся бесконечность, пока он летел по подземелью на голоса…
        - Вот он, зараза! - радостно вскрикнул издалека Назар. - Я ж говорил, что не пропадёт! Точно, выход нашёл, да ещё и ведёт кого-то. Люди добрые, мы здесь!
        - Эй, отрок, ты, что ли, Назарий? - неожиданно подал голос брат Бруно. У него даже дыхание не сбилось от бега. - А Пьер с тобой?
        Парни так растерялись, что даже остановились. Пёс, не добежав до них, пошатнулся от внезапной усталости и на подламывающихся лапах отступил к стене. Мимо него вслед за светящимся шариком тенями пронеслись оба монаха. И сбавили ход, вглядываясь в мальчишек. Хмурясь, Пьер сильнее прижал к себе драгоценную ношу. Назар же, засмеявшись, протянул руку с фонарём - и шар прыгнул прямо к огоньку, заставив того засиять, как маленькое солнце.
        - А откуда вы нас знаете?
        У него словно гора с плеч свалилась. На какое- то время даже вылетело из головы, что надо поспешать, спасаться… потому что совсем рядом были настоящие могущественные Братья-Инквизиторы, которые, разумеется, и защитят, и выведут. И Маришке помогут… Он помотал головой стряхивая накативший бездумный восторг. Повторил настороженно, да ещё и попытался заслонить собой друга:
        - Откуда?
        Бруно выставил вперёд раскрытые ладони:
        - Э, не ершись, парень, спокойно. Мы свои. Как раз тебя и ждали, вот в чём дело-то. Брат Тук несколько караулов расставил, на все известные выходы, на тот случай, ежели помощь потребуется. Или просто встретить…
        Он прислушался к доносящемуся издалека жуткому скрежету.
        - Да вы тут спугнули кого-то! Или накликали? А деву, смотрю, вы нашли, с Божьей-то помощью, вот молодцы… Всё, отроки, вы своё дело сделали, выбирайтесь отсюда, тут уж недалече. А я отход прикрою.
        - Давай понесу, - шагнув к Пьеру, коротко сказал брат Симон, здоровяк в рясе, суровой мордой более напоминающий наёмника, нежели послушника. - Не спорь, малый, ты и так выдохся, если хочешь - сам мне на горб влезай, донесу… Кто там за вами гонится?
        - Ещё не гонится… - Назар нервно оглянулся. - Но скоро. Он там, похоже, решётку ломает.
        На какое-то мгновенье все замерли, прислушиваясь к отдалённому рычанию и бряцанью. Лица монахов стали отрешёнными. Они всматривались во что-то, видимое им одним. Затем переглянулись, будто впечатлённые увиденным.
        - Ничего себе, - крякнул Симон. Покрепче перехватил так и не приходящую в себя девушку. Кивнул Пьеру: - Так на хребет ко мне полезешь или сам дойдёшь? Добро. Тогда поспешаем, отроки. А ты, брат Бруно…
        - А я скоренько, - легко ответил тот. - Сейчас пару ловушечек ему поставлю, с Божьей-то помощью, да и догоню вас легонечко. Ага. Вы за меня не волнуйтесь, знать, сами поспешайте, я не в первый раз такие подарочки нечисти оставляю. Ступайте, ступайте, братцы.
        Назар растерянно опустил фонарь.
        - Без вас? - пробормотал. - А как же…
        Вздрогнул от очередного донёсшегося звука удара чего-то тяжёлого об железо. На этот раз, несмотря на отдалённость, до них отчётливо донёсся звон пока неподдающейся решётки.
        - Значит, знают, что говорят, - буркнул Пьер. - Пошли скорей.
        Ослабевший, уплывающий в зыбкую мглу, распростёршийся у сырой стены Пёс слышал, как мимо него твёрдой, но быстрой поступью прошагал монах, ничуть, похоже, не отягощённый своей ношей, как проскочили было мальчишки… и тотчас, вернувшись, затоптались рядом. Их близость вызвала даже странное раздражение. Чего им надо? Он выполнил свой долг, он привёл кого нужно, оставьте его в покое! Дайте умереть… Невыносимо быть дальше в этом теле, когда… когда… На грани потери сознания он только-только начал вспоминать, что с ним случилось на самом деле, а эти двое мешали.
        Ни говоря ни слова, Назарка вручил товарищу оба фонаря и мешок с припасами. Наклонился, перехватил под брюхо обессиленного пса - тот даже вздрогнул от неожиданности - и, поднатужившись, взял на руки.
        - Моя очередь кого-нибудь тягать, - пропыхтел.
        - Всё верно, парень. Своих не бросаем, - одобрительно бросил поглядывающий на ребят Бруно. - Идите уж, просветлённые. А то при вас никакого сосредоточения, мешаете вы мне.
        Дождался, пока троица скроется за поворотом. Прищёлкнув пальцами, сотворил ещё один светящий шарик.
        - Ну, гость дорогой, сейчас мы и о тебе позаботимся. Уважим, уважим, не стучись так сильно, невежа ты этакий…
        Осенил себя крестным знамением. Шепча молитву, обвёл вокруг пальцем - и вдоль одной стены, и поперёк потолка, и почти касаясь второй стены, и над полом; и, повинуясь его жесту, поползла, вминаясь в каменную поверхность, глубокая бороздка, замыкаясь в кольцо, отсекая кусок тоннеля. Ещё несколько проникновенных слов, почти пропетых приятным тенорком - и канавка заполнилась светящейся субстанцией, от которой вдруг выстрелили навстречу друг другу световые нити, и начала невообразимо быстро плестись сияющая паутина, перегораживая коридор, создавая непреодолимую преграду.
        Бахнула неподалёку, сдаваясь, решётка входа. От звуковой волны паутина, уплотняющаяся на глазах, чуть колыхнулась - и, кажется, лишь окрепла.
        Аккуратно извлёкши из ножен посеребренный клинок, брат Бруно прошептал над ним несколько слов на древнем языке - и приложил точно в центр чудесной завесы. Острием книзу. Рукояткой вверх. Крестом. Мгновение - и паутина прочно вобрала в себя благословенный меч.
        - Для этакого монстра не ахти что, но нам хватит, - пробормотал монах. - Как раз успеем выход в погреб освятить. А потом пусть с этим выродком епископы разбираются, мы - не потянем…
        ГЛАВА 9
        «Я больше не могу, не могу, не могу…»
        Это было отвратительно. Раз за разом проваливаться в беспамятство - какое-то дурное, навязанное извне, вызванное не плохим самочувствием, не страхом - ибо, узнав своего похитителя, Ирис отнюдь не перепугалась, лишь изумилась! - не стремлением ускользнуть от реальности, в которой она оказалась в абсолютном подчинении, в рабском ошейнике… Нет, и реальность эта, и унизительное положение, и страх перед неизвестностью, и бесконечный цикл повторений тяжёлого разговора, во время которого она не прекращала попыток вырваться из-под власти Уильяма Сесила, раз за разом, но кроме изначальных попыток утаить часть нужных ему сведений и внутреннего ликования, ей не удавалось - всё это было навязано злой волей, направлено на то, чтобы причинять страдания ей, Ирис - раз за разом…
        Она не знала, что и мучителю её приходится не сладко. Что, растеряв часть магической силы, он и сам угодил в круговерть творимого им допроса, и, если бы не это, прискорбное для её похитителя обстоятельство - он бы, возможно, не удовольствовался просто вопросами и ответами, но перешёл бы к более жёстким методам. Просто Сесил в тот момент было чрезвычайно занят. Сперва отлёживался в подземелье, тянул к себе капля по капле Силу, восстанавливался; потом брёл по бесконечным коридорам катакомб к сладкой жертве, которую давно припрятал для себя лично, на «крайний случай»… Его сил пока ещё не хватало, чтобы вернуться к полноценному допросу пленницы, но оказалось достаточно для поддержания ментальной связи, с помощью которой он до сих пор удерживал фею в ментальной тюрьме, созданной его богатым воображением.
        Она даже не догадывалась, что, несмотря на иллюзорную, искусственную природу места её заточения, продумано оно достаточно полно и хитроумно. И даже в какой-то мере заселено. В своё время именно сюда Сесил отселил несколько душ своих наиболее верных слух, погибших при нелёгком служении ему. Здесь, в его личных застенках, эти неприкаянные по необходимости становились и палачами, и пыточных дел мастерами… Муки, испытываемые их жертвами, на самом деле погружёнными в искусственный сон, не оставляли следов на спящих телах, однако ощущались настолько реально, что, порой, несчастный, попавший в лапы иллюзорных мучителей, умирал от болевого шока, не приходя в сознание.
        Хорошо, что Ирис этого не знала…
        Но в какой-то момент, вновь открыв глаза и узрев опостылевший низкий потолок и покрытые плесенью и лишайником балки, подвальные стены и цепи на стене, она не выдержала и, зажмурившись, затрясла головой:
        - Я больше не могу, не могу, не могу! Не хочу!
        И замерла от звуков собственного голоса. Не сразу сообразив, что это она только что кричала вслух, во всю силу лёгких… А ведь, пережив, кажется, миллион повторений одного и того же, она с точностью до секунды могла предсказать, что именно сейчас сделает, что за этим последует; и уж точно успела понять, что ни на йоту не в силах отступить от однажды сыгранной сцены…
        Но сейчас она закричала. Смогла.
        Что-то сбилось в вечности… или, по крайней мере, в кажущемся вечным цикле. Она не знала, отчего, да и невдомёк ей было, что как раз в этот момент лорд Уильям Сесил, барон Беркли, самонадеянно возомнивший себя полновластным хозяином цветочной феи, сдуру сунулся в пещеру, за своим «источником Силы, оставленным на крайний случай» - и напоролся на водяную преграду. На канавку, заполненную намоленной Назаром водой, которой он не просто смыл охранную меловую черту Сесила, но над которой щедро, от всего сердца, пожелал всего самого ядрёного обидчику слабых девушек, тому, что держит их на цепи и морит голодом и жаждой. Крепкая смесь получилась, ничего не скажешь! Особенно для полуобратившегося к тому моменту высшего вампира. Не ожидавшее страшного ожога лап, существо с мордой гигантского нетопыря, каким-то чудом сохранившего сходство с бароном Сесилом, взвыло от боли и рухнуло, как подкошенное. Очень неудачно. Завалившись корпусом как раз на обжигающую, словно кипящая смола, борозду. Лишь воистину нечеловеческим усилием воли оно заставило себя не потерять сознание от болевого шока и отползти, извиваясь,
как червяк, в сторону - на большее просто-напросто не хватало сил. Оно лежало, скукожившись, часто хватая ртом воздух, с единственной мыслью: «Жить! Жить!»
        И уж, конечно, начисто забыв в тот момент о пленённой фее.
        Хорошо, что Ирис и этого не знала. Иначе, возможно, порадовалась - и, с облегчением вздохнув, замерла бы в ожидании спасителей. И её вполне можно было понять! Но, сообразив лишь, что у неё получилось, получилось, наконец, сделать хоть что-то по своему - она подхватилась с жёсткого топчана, не обращая внимания на просыпавшуюся из-под юбок солому, и заметалась по своей тюрьме.
        Сейчас придёт Сесил! И всё начнётся снова! Сейчас…
        У него в руке зажат амулет, подавляющий её волю. Должно быть, он как-то действует на ошейник. Блокиратор магии она снять не сможет, но хотя бы остановить своего мучителя, не позволить отдавать ему приказы… Как? Чем?
        Шарахнуть по голове? Нечем. Если только… Спрятаться за дверью?
        Точно! Спрятаться за дверью - она как раз открывается вовнутрь, притаиться… Любой человек, увидев, что добыча сбежала, невольно шагнёт вперёд, рассмотреть поближе опустевшую лёжку, убедиться, что и впрямь никого нет. Вот тогда - выскользнуть за его спиной, сбежать…
        Ирис выдохнула сквозь стиснутые зубы. Успокоиться. Успокоиться…
        Нет, не годится. Она хорошо помнила, что кто-то, почти невидимый - рука только мелькала - всё время прикрывал за Сесилом эту грешную дверь. Какой-то тюремщик. Возможно, он так и оставался поджидать хозяина. Стоит Ирис выпрыгнуть - она налетит прямо на него. Можно, конечно, сразу ткнуть в шею наугад, но даже если с первого раза попадёшь в нужные точки - надо будет суметь зафиксировать пальцы хотя бы на полминуты. А бриттанец не дурак, он тотчас обернётся на шум и поймёт, что птичка не удрала, а лишь пытается это сделать. И окажется она одна против двоих мужчин… Нет. Плохой вариант.
        Она прислушалась. Тишина за дверью царила идеальная. Если припомнить, то во время прошлых повторений Сесил являлся минуты через три после того, как она приходила в себя - у неё есть ещё время…
        Нервно хохотнув, она рванула узел тонкой хиндийской шали, завязанной на талии вместо кушака. Благослови, Аллах и Христос, столичную моду, перенявшую восточные привычки! Взялась за концы кашемирового треугольника с бахромой, перекрутила жгутом, прикинула длину… Как раз годится - перекинуть сзади через голову не слишком высокого человека и как следует затянуть на шее: с не ожидающим нападения мужчиной даже ей, девушке, возможно справиться. Да к тому же, руки у неё неслабые, ох, не слабые… А если ещё может случиться, что из-за внезапного нападения Сесил забудет об амулете, который всё время зажимает в кулаке, инстинктивно попытается освободиться от удавки и упустит цепочку.
        Скорее всего, у Ирис один только шанс. Уж она его не упустит. Хватит вертеть ею, как куклой!
        Она затаила дыхание и вновь прислушалась.
        Где-то в глубине невидимого коридора послышались шаги.
        Она до побеления костяшек сжала руки.
        И вдруг дверь содрогнулась на петлях - но не от удара, а будто от мощнейшего порыва ветра. Сквозь щели ударили сильные морозные струи воздуха. И одновременно с этим страшно вскрикнули несколько голосов невдалеке. Но вопли тотчас оборвались, словно и не осталось никого… в живых… Девушка похолодела. Это… что сейчас творится? Хорошо, что бытие сорвалось, наконец, с насильно навязанного круга, но… Даже мелькнула трусливая мыслишка: не было бы хуже! Кто там сейчас, за дверью, неизвестный и… опасный? Может, Сесил сам решил сменить тактику, и теперь превратился в кого-то ужасного? Но люди-то там, за стеной, наверняка его. Вряд ли он сам стал их калечить.
        Если только… не принёс в жертву, мелькнула не такая уж и бредовая догадка. Кто их знает, этих бриттских колдунов, они ничем не брезгуют.
        Б-бах!
        Оказывается, первый порыв ветра только показался ей сильным. Очередной - тот просто снёс дверь с петель. И с засовов, которые жалобно взвизгнули и громыхнули под ногой того, кто небрежно откинул их в сторону.
        Втянув носом воздух, вошедший быстро обернулся - и увидел замершую у стены рыжекудрую девушку, с округлившимися от ужаса глазами, но… сжимавшую в руках плотно скрученный жгут из какой-то ткани. И добродушно захохотал.
        Ирис во все глаза смотрела на смеющегося бога… Именно таким, эллинским или римским божеством показался ей этот могучий старец с роскошной сизо-седой гривой, с мускулистыми, перевитыми жилами ручищами, одна из которых сжимала посох, сделанный, похоже, из молодого деревца. Великолепный снежно-белый хитон оттенял обветренное смуглое лицо, колыхался тщательно уложенными складками, открывая крепкие ножищи в сандалиях… В сандалиях с крылышками?
        Отсмеявшись, могучий старик фыркнул:
        - Молодец, девочка. Ты мне сразу понравилась. А что, не заметь я тебя - ты бы таки повисла у меня на шее? Молодец! И что это за дрянь на тебя нацепили, а? Кто посмел?
        ***
        - Снять эту колдовскую штуку, не навредив тебе, я не могу, - наконец, хмуро старец. - Она сотворена сильным друидом, стихийником, не иначе, потому что я чую в ней немалую силу. Родственную, но враждебную мне. Не иначе как при вложении заклятья волшебник призвал на помощь Трамонтану, ту самую, что нагоняет шторма на побережья Франкии и Средиземноморья… Мы с ней не ладим, а потому - если я хотя бы попытаюсь разомкнуть обод, её магия отзовётся нехорошо, для тебя совсем нежелательно. Ладно, дай-ка подумать…
        - Трамонтана? - растерянно прошептала Ирис. - Штормовой ветер побережий? А почему… «поделилась»? Разве ветер может быть женщиной? Постой, ты сказал - родственная магия? Это значит, что ты сам…
        Старец усмехнулся.
        - Ты до сих пор не догадалась? Впрочем, откуда тебе понять, я же старался не показываться на глаза… Да, я тот самый Пойраз, девочка, от которого ты так щедро откупилась, спасая своих спутников; Борей, как до сих пор называют меня эллины, Северный ветер-гуляка, любящий покуролесить над Средиземноморьем и нагнать страху на моряков. Не ожидала?
        Глядя на изумлённую девушку, он вновь зычно расхохотался.
        - Да не удивляйся так! Ну, сущий ребёнок… Ты же только жить начинаешь, многих ещё успеешь повстречать на своём веку!
        Отступил на пару шагов от топчана, на котором сидела Ирис, придирчиво ещё раз осмотрел ошейник, зашёл справа… Спохватившись, та машинально подхватила и отвела в сторону рассыпающиеся по плечам кудри, чтобы лучше открыть для обозрения шею. Сердце её учащённо билось. Пойраз! Вот так-так!
        Вот уж не думала…
        Ни разу эфенди не упоминал, ни в записях, ни в рассказах, что буйные ветры могут принимать человеческий облик. Писал лишь как-то, что видел и даже беседовал с некоторыми сущностями - духами стихий, для удобства переговоров с людьми принимающих образы прекрасных юношей и девушек. Однако сейчас она даже не усомнилась в словах гостя. Впрочем… это отнюдь не являлось слепой верой, наивным желанием какого-то чуда или сказочки - просто своим чутьём, достаточно развитым, Ирис ощущала исходящую от своего спасителя волну силы и чуждой, неведомой пока магии, и на грани интуиции улавливала отголоски бушующих совсем рядом… страстей? Стихий? Трудно подобрать определение, но иногда казалось, что контуры загадочного гостя дрожат, колеблются и вот-вот поплывут, и тело опадёт, словно ненужная одежда, а на его месте появится совсем иное существо… Миг - и наваждение пропадало, и вновь перед ней стоял могучий старик в белоснежном хитоне с украшенной стилизованными волнами каймой по низу, в простых сандалиях, задумчиво потирающий подбородок.
        Нет, лжи, неосознанной или намеренной, в его словах не было. Лишь констатация того, что есть. Ветры живые. Они могут разговаривать и дружить с людьми, делиться своей силой, наблюдать за их жизнью и вмешиваться…
        Она даже дыхание затаила: настолько невероятным вдруг показался ей этот миг. Неужели такое возможно?
        И всё вокруг, словно не желая ей мешать, замерло, застыло. Будто темница оказалась вне времени и пространства: ни звуков снаружи, ни света - даже в окошко под потолком вместо закатного багрянца пробивалось какое-то невнятное марево. Слышалось лишь дыхание - её, едва уловимое, и могучего старца, глубокое, ровное. Да ещё шелест одежды, сопровождающий движения, и шорох соломы, если Ирис пыталась шевельнуться.
        Тот, кто назвал себя Пойразом, рассеянно кивнул, отвечая на её ммысли:
        - Возможно, девочка. И не более удивительно, чем наше пребывание здесь, в иллюзорной реальности, созданной неопытным, но сильным щенком-вампиром… Не удивляйся, для меня твой обидчик - сущий младенец; мне-то тысячи лет, а ему не больше пяти десятков; суди сама, кто из нас старше. Эх, не люблю я это паскудный народец, потому и знаю о них не слишком много - всё неохота было связываться, да и своих дел хватало…
        - А кто он? - едва дыша от волнения, спросила Ирис. - Уильям Сесил, первое лицо при дворе королевы, кто?
        - Кровосос. Вампир, из последних, - огрызнулся, словно выплюнул, гость. - Может, Мирозданию и такие нужны, как гиены и шакалы да всякие падальщики, только не люблю я их. Но, видишь ли, и таким тварям жить хочется, и они о своём потомстве заботятся, желают, чтобы оно не просто выжило, а хорошо да сытно… Так. Помолчи, будь добра…
        Он почесал подбородок. Всколыхнулось руно пышной кудрявой бороды. Северный Ветер нахмурился.
        - Есть, конечно, выход, и простой; я, собственно, для того тебя и разыскивал… Люблю я на людские дела смотреть, очень уж вы интересно живёте, а потому и вмешиваться тоже люблю. Прошлый-то раз, когда ты у Джафара в каюте появилась, помнишь? - это ж я пособил маленечко твоей душе попутешествовать, каюсь, хоть без твоего согласия. Решил: а что, муж он благородный, привлекательный, женщины от одного его взгляда тают, а уж от речей и прочего просто в восторг приходят! Подумал - и ему сделаю приятное, и тебе, ничего ведь плохого не случится если он просто с тобой, бестелесной, пообщается: урона чести никакого, а вам обоим приятно… Что, разве не так?
        Ирис так и запунцовела, вспомнив себя в одной ночной сорочке в каюте капитана Джафара. Да к шайтану эту бестелесность, выглядела-то она как настоящая! И даже… прикосновения ощущала, и очень даже явственно!
        Пойраз ухмыльнулся.
        - Ну, такой вот я! - развёл руками. - Добрый… Видишь ли, поладил я недавно со своей любезной подружкой, и, скажу откровенно, до того остался доволен нашим замирением, что всем вокруг хотелось удружить, и другу-моряку, и той красавице, что для меня ничего не пожалела. Тебе, значит. Моя-то сиренушка давно подарков не видела, а от твоей шкатулки с кольцами да всякими женскими побрякушками в такой восторг пришла, что все мои невольные шалости позабыла, простила да к себе приблизила. Вот…
        Он сладострастно прищурился, вспоминая приятное, посверкивая лукавыми очами… Тряхнул кудлатой головой, отгоняя, судя по всему, фривольные думы.
        - Отчего-то мне казалось, что ты не будешь против, чтобы увидеться с капитаном, - сказал задумчиво, уже более серьёзно. - А что? Хорошая из вас пара получилась бы. Но вот давеча на набережной глянул я на вас - и понял, что нет в твоём сердце страсти, девочка. Глаза сияют, губы улыбаются… вежливо, а сердце молчит. А в голове думы не о любви, а о том, как бы отказать, но чтобы не обидеть. Ну, скажи мне, как старику, по-простому, ведь не любишь ты моего османского грека, а?
        Он подсел рядом, взглянул с искренним огорчением. Но… без осуждения.
        Ирис опустила голову.
        - Не любишь, - с сожалением произнёс ветер. - Чудные вы, люди, а ещё чуднее девы, которых порой и понять-то невозможно. Вот чем тебе он нехорош? Ладно-ладно, не буду уговаривать, хоть он мне и друг, и побратим. Уж так вышло, что Хромец его перехитрил - и теперь сердце Джафара бьётся сильнее не от воспоминаний о тебе, рыжекудрой, а при мыслях о предстоящей битве с испанцем. Этот мальчик рождён для войны и побед, девы для него - трофеи, а мне что-то расхотелось видеть тебя одной из них. Ты мне понравилась. Но и его обижать не хочу, огорчится ведь…
        - А можно хоть немного яснее? - взмолилась Ирис. - Что-то я почти ничего не понимаю. Или, может, мы сначала всё-таки уйдём отсюда куда-нибудь в безопасное место, и там ты мне всё толком расскажешь?
        Ветер гулко вздохнул.
        - Видишь ли, девочка… Куда проще прорваться сюда, в эту складку придуманной реальности на одежде реальности настоящей, чем выйти вместе с тобой, пока на тебе надета эта дрянь…
        Он кивнул на ошейник.
        - Я ведь, собственно, для чего явился? Хромец прислал фирман, и нынче Джафар отправляется в поход, воевать с Армадой. И терзается мыслью, что ты неправильно поймёшь его исчезновение: он ведь, как человек долга, едва получив приказ повелителя, бросился исполнять, и просто-напросто не успел с тобой проститься. Отправился Старым Порталом в Марсель, там уже ждёт его «Солнцеподобный», завтра отчаливает. Вот мальчик и попросил меня устроить ещё одну встречу с тобой: объясниться… - Ветер помолчал. - Ну, это уж пусть он сам расскажет, если согласишься выслушать. Так я к чему веду: видишь ли, полетел я к тебе, хотел, как в прошлый раз, души коснуться и поманить за собой - такое со спящим легко проделать. Да только чую: ты вроде и спишь, и не спишь, зачарована… Тело-то твоё сейчас дома, на постели, и кот в ногах, и матушка приёмная в кресле дремлет, и слуга твой чернокожий порог стережёт. А душа - здесь…
        И это откровение Ирис тоже восприняла как данность, не удивившись. Впрочем, было отчего. Пережив изнуряющую временную петлю, она, кажется, была готова к самым невероятным объяснениям случившегося.
        - Значит, я и там, и тут… - пробормотала лишь.
        Пойраз кивнул удовлетворённо.
        - Понимаешь. Молодец. Не зря женой учёнейшего человека пробыла, кое-чему научилась… Так вот: я могу изъять отсюда твою душу, да только, видишь ли, её привязка с телом останется: ты же живая. Порву эту связь - умерщвлю, а не порву - тело тебя назад притянет, потому что на нём-то как раз настоящий ошейник остаётся.
        - Тогда просто помоги мне проснуться, - робко предложила Ирис. - У меня есть хорошие друзья; хоть они не маги, но святоши, а святость бывает ещё сильнее магии. Они помогут мне непременно, вот увидишь!
        Пойраз глянул ей в глаза. Помолчал.
        - Мы в иллюзорном пространстве, помнишь? - сказал тихо. - Считай, что во сне, искусственно сотканном. Время здесь и для нас течёт по своим законам, как ты уже поняла. А там, в настоящей жизни - по своим. Так вот, не пройдёт и суток, и твой ошейник обернётся удавкой. Тот, кто на тебя охотился, решил, что, если ты не достанешься ему, то и никому. Так что времени у тебя почти нет, детка. Здесь и сейчас ты ещё можешь пораскинуть умишком, а вот если я тебя разбужу…
        - Сколько… - Девушка нервно сглотнула. - Сколько времени прошло там?
        - Шесть часов. Перевалило за полночь. И… скажу тебе так: ещё не знаю, сможешь ли ты, когда проснёшься, внятно объяснить своим людям, что и кто тебе понадобится для помощи? Похоже, на этот дрянной артефакт наложены какие-то дополнительные заклятья.
        - И что же делать?
        - Я могу попробовать…
        Пойраз опять потеребил бороду.
        - Скажем так: вытащить тебя вместе с телом. Тогда ты исчезнешь и отсюда, и из своей спальни, и… из ошейника, надеюсь. Никогда не занимался подобными штуками, хоть и прожил на этом свете достаточно; но попробую. Рискнём?
        Ирис задумалась.
        - Ты перенесёшь меня к Джафару? - уточнила с неохотой.
        Старец поджал губы.
        - Да.
        Его ответ прозвучал столь сурово, что девушка поёжилась.
        - Знаешь, - сказала тихо. - Спасибо тебе за всё, Пойраз. Ты… просто чудесный. Я очень рада, что на самом деле ты оказался таким… удивительным и великодушным. Наверное, я просто неблагодарная, потому что не смогу ответить на твоё благородство, но лучше просто разбуди меня. А уж я… попробую как-нибудь выжить.
        ***
        «Тогда держись…»
        Слова Ветра, сказанные перед возвращением домой, звучали в ушах Ирис, не позволяя окончательно умереть от страха. Она-то думала, что все испытания на сегодня закончились, самое страшное позади, и даже, если и впрямь рабский ошейник ей угрожает - есть же брат Тук и мудрецы из Инквизиции, мудрые и могущественные, о которых он рассказывал, они помогут! Но, оказывается, чаша страданий ещё не успела опустошиться, приберегая для неё на дне самое горькое - гущу…
        Странно и неестественно до отвращения было чувствовать себя одновременно в двух местах, в двух разных положениях, в тепле и холоде одновременно… Её даже замутило, хоть на окраинах сознания и промелькнула мысль, что неоткуда вроде бы взяться тошноте: душа - субстанция эфирная, а материальное тело сейчас, вообще-то, в состоянии покоя, спит, и никаких страданий и неудобство не испытывает…
        Не должно испытывать. Тем не менее от влажной промозглости каземата кожа всё ещё была покрыта мурашками. И в то же время чувствовала ласкающие прикосновения атласного одеяла и складок батистовой ночной сорочки, движение тёплого воздуха, льнущего к щекам, знакомую жаркую тяжесть в ступнях - явно от навалившегося на них верного Кизила, потому что, помимо тяжести, там, у ног, угадывалась ещё и лёгкая вибрация от кошачьего урчания… Вот до неё долетел вздох и досадливый шёпот Пойраза - слова чужого языка были непонятны, но спутать с чьим-то ещё этот голос с рокочущими нотами представлялось невозможным. И одновременно неподалёку слышалась привычная уху скороговорка нянюшки Мэг, распоряжающейся устроить на ночлег какого-то гостя. Всем телом Ирис ощущала жёсткость тюремного топчана, едва покрытого соломой, от которого ныли рёбра - и в то же время утопала в мягкой невесомой перине…
        Застонав, она даже замотала головой, ещё не в силах открыть глаза. Раздвоение мучило, тяготило, сводило с ума… Совсем близко, и впрямь в ногах, сердито мявкнул Кизил, вскрикнула нянюшка… Но вот странно - испуганный её голос вдруг отдалился и исчез, а Ирис словно утянуло в невидимый водоворот; только она никак не могла понять, куда её тянет - вверх или вниз, или в сторону - совершенно потерялась. Грудь сдавило, но то, что она давно не дышит, маленькая фея поняла не сразу…
        И вдруг всё кончилось.
        Со всхлипом, задыхаясь от нехватки воздуха, Ирис, наконец, вдохнула - и, едва, распахнув глаза, зажмурилась от ослепляющего солнечного света. Мир оглушил её сиянием жаркого дня, птичьим гомоном, шуршанием листвы, павлиньим протяжным скрипом…
        …заунывным подвываньем ветерка под куполом заброшенного павильона и снующего меж колонн маленького дворца или богатого особнячка, видневшегося неподалёку от поляны, на которой очнулась Ирис…
        Гневное кошачье шипение и смех Пойраза заставили её оглянуться в испуге. Она прекрасно помнила, каковы коготки у её рыжего охранника. Когти, когтищи! Ох, шайтаны и демоны, вместе взятые, Кизил-то как здесь очутился, вместе с ней? И вообще - где это «здесь»?
        Захохотав, Северный Ветер просто-напросто исчез, и Кизил, верный фамильяр, приземлившись на том месте, где только что пребывал обидчик (по его мнению) хозяйки, пропахал когтями траву, оставляя в дёрне глубокие борозды. Раздражённо фыркнув, подпрыгнул, оборачиваясь в полёте…
        - Кизил! - наконец радостно вскрикнула Ирис и распахнула объятья любимцу. - Иди сюда, пушистик! И не трогай Пойраза, он друг, он хороший!
        Кот недоверчиво дёрнул носом… и ринулся к ней лишь после того, как посерьёзневший Ветер показал ему пустые ладони и неожиданно смирно для такого божества-баламута опустился на бордюр ближайшего высохшего фонтанчика, демонстрируя миролюбие.
        Ирис с нежностью обнимала увесистое пушистое тельце, тотчас затарахтевшее от её прикосновений, уворачивалась от вылизываний шершавым языком и готова была сама рассмеяться от неимоверного облегчения. Свободна! Свободна! Но тотчас, спохватившись, потянулась рукой к шее - и вздохнула с облегчением. Ошейник пропал, словно и не было его. Значит, всё, что сейчас происходило - не очередная иллюзия, поскольку даже в ней атрибут чужой власти над феей не развеивался. Значит, Пойразу удалась его задумка…
        - Постой, но как же так?
        Ирис в растерянности потёрла голую шею, ладонью машинально скользнув ниже, нашарив тончайший батист и кружево ночной сорочки… Как она была раздела в своей постели, так сюда и перенеслась. Вот почему тепло от припавшего к её груди Кизила ощущалось так явственно, даже шерстинки кололись через тонкую ткань. Но всё же… чудо удалось… Она опять в своём теле. Без ошейника. Так что нечего тут привередничать, а со всеми неудобствами она ещё разберётся.
        - Где мы, Пойраз? Что-то пошло не так?
        - Всё так, моя красавица, - посмеиваясь, отвечал Северный Ветер. - Где? Чтобы не пугать тебя, скажу сразу: в очень хорошем месте, безлюдном - потому что здесь давно уже никто не живет… Только слишком уж далеко для переноса материального тела; вот и пришлось тебя прихватить вместе с фамильяром. Он весом невелик, а твоей магии в нём достаточно, помог мне, спасибо… Первое, что ты должна узнать об этом месте - что оно совершенно безопасно. Дворец давно покинут, и мост, разделяющий остров с сушей, разрушен, а в само озеро запущены целые косяки маленьких зубастых рыбок, не пропускающих ни рыбаков, ни любопытных пловцов… Совсем скоро ты всё узнаешь. Но сперва я хочу извиниться перед тобой. Прости, девочка, долгое время я пребывал в заблуждении, считая, что ты и впрямь любишь моего друга, доблестного Джафарчика, а поскольку я сам к нему снисходителен, то хотел помочь в любовных исканиях. Он-то уверял, что ты души в нём не чаешь… Ах, как, однако, умеют смертные внушать себе приятные заблуждения! Должно быть, твою вежливость и учтивое обхождение он принял за нешуточный интерес. Ничего удивительного, ведь
столько прекрасных пери едва не спалил любовный жар его очей, редко кто мог устоять. И средь замужних ханум, и средь свободных дев он не встречал ещё отказа. Как истинный моряк, влюблённый в море, он редко ступает на сушу, но каждый раз, вновь поднимая парус, оставляет после себя сонм разбитых или просто растревоженных женских сердец, и обязательно одно-два - осчастливленных, напоённых ответной страстью. Я предупреждал, что когда-то и на его долю выпадет безответное чувство, но он не верил. Ещё бы: ведь тебя он не просто возжелал, а решил ввести в свой дом супругой. Ему и в голову не могло прийти, что ты не сочтёшь это высшим счастьем и даром Аллаха…
        Пойраз лукаво-печально улыбнулся, покачал головой, словно продолжая давнишний спор:
        - Бывает и так…
        - Прости, - только и вздохнула Ирис. Машинально погладила Кизила; тот, ткнувшись в последний раз лобастой башкой ей в плечо, свободолюбиво встряхнулся и спрыгнул с колен, зашагал по траве, высоко поджимая лапы: решил, по всей вероятности, осмотреться, куда это их с хозяйкой занесло.
        - Настоящий воин, - добродушно хмыкнул в усы Ветер. - Ничего, пусть походит, порыскает, убедится, что здесь тихо-мирно… Разве что ящерицы в кустах шныряют да орут одичавшие павлины, но они ни ему, ни тебе не помеха. Да всё я понимаю, сердцу не прикажешь, особенно сердцу женщины, - вздохнул, возвращаясь к прежнему разговору. - Мальчика, конечно, жаль, давно он так не разочаровывался, но ему уже есть, чем подсластить горечь расставания с тобой. А я, видишь ли, намерен сообщить, не опускаясь до лжи, часть правды: что ты вне моей досягаемости. Скоро, по всей вероятности, так и будет… Ничего, у него впереди - встреча с испанцами, продумывание тактики будущего сражения… вот тут-то я ему пригожусь, и отвлеку от печальных мыслей. К тому же, в случае победы - а я в ней не сомневаюсь - Хромец осыплет его милостями, званиями, а заодно и женит на своей племяннице. Блестящая партия.
        - О! - только и сказала Ирис, поражённая в самое сердце. И, хоть до сих пор была холодна к красавцу Джафару, в душе её, как у настоящей женщины, шевельнулась ревность. Да и какая фея не будет уязвлена, услыхав, что её аккуратно подвинули - можно сказать, выселили - из сердца обожающего мужчины!
        Впрочем, она тотчас отогнала это непрошенное и ничуть не обоснованное чувство. Чтобы ревновать - надобно любить, вот. Просто, признаться откровенно, ей нравилось обожание капитана… Но здравый смысл возобладал, и позволил, наконец, вздохнуть с облегчением.
        - А это… - Пойраз повёл вокруг рукой, не давая ей углубиться в мысли, - всё, что ты видишь - место последнего приюта одного печального и раньше времени состарившегося мудреца и провидца, изгнанника, однажды чудом оставшегося в живых… Остров на острове. Однажды Хромцу удалось отвоевать часть земли, прозываемой когда-то Сардинией. Восточный берег так и оставался у эльфов, западный же - отошёл во владения Османии. Но вот Тамерлану загорелось пристроить именно сюда своего почётного пленника - подальше от Босфора и османских берегов, под присмотр остроухих и быстроногих стрелков, лучших и неподкупнейших стражников в мире, и он заключил с ними сделку. В сущности, от скалистых неплодородных земель, почти лишённых крепостей, Империи мало было толку, вот он и вернул эльфам их половину острова, в обмен на обязательство присматривать за пленником до самой его кончины. Здесь, на скале посреди Лунного озера, давным-давно пустовал заброшенный дворец первых правителей; его подновили, заселили слугами и лекарями - пленнику требовался постоянный уход - расставили караулы и на всякий случай окружили несколькими
магическими барьерами. Которые, впрочем, для меня не стали помехой. Да и кто сможет остановить ветер?
        Он подал Ирис крепкую жилистую руку, и та, зачарованно слушая, поднялась с мягкой травы.
        Пойраз мельком взглянул на её босые ступни.
        - Ничего, здесь тепло, до вечерней росы успеем найти тебе и обувь, и одежду… Что касается меня - не стесняйся своего вида, за тысячи лет я перевидал женщин в совершенно разных обличьях и облачениях, и даже без оных, меня ничем не удивишь. Разве что полюбуюсь, как ценитель красоты…
        Ценитель ценителем, но всё же, поднявшись и отряхнув прилипшие к подолу рубахи травинки, Ирис благоразумно не стала цепляться за вновь предложенную руку. Пойраз хмыкнул. Невесть откуда немедленно возник Кизил - и вальяжно вклинился между ними, гордо задрав хвост: дескать, я на страже! И маленькой фее тотчас стало спокойнее.
        На языке у неё так и вертелся вопрос: что же это за таинственный пленник, ради которого сам Хромец свершил широкий жест и отдал когда-то завоёванную землю? Смутная догадка уже постучалась, но Ирис не торопилась за неё хвататься. Но и не гнала. Слишком уж невероятным было бы подобное совпадение.
        Миновав павильон-беседку, они с Ветром ступили на садовую дорожку, сквозь белый ракушечный песок которой уже пробивалась трава. Не такая густая, как на лужайке, на которой они недавно очутились, но всё же… Постепенно возвращающимся чутьём к магии фея ощущала обрывки старых заклинаний: по видимому, чар бытовой магии, долго ещё поддерживающих в саду порядок, даже в отсутствии людей. Эльфов, вернее. Их магия иначе ощущалась, иначе пахла и сплеталась, и даже кое-где неслышно звучала - то колокольчиками, то струнным перебором… но постепенно распадалась без поддержки извне. И от этого становилось грустно.
        Пышные, ещё не совсем одичавшие персиковые деревья перемежались с невысокими пальмами-крепышами, вымахавшими здесь, скорее всего, недавно и дичками - от прикатившихся или растащенных мелкими зверьками орехов, упавших со взрослых особей на озёрном берегу. Садовая дорожка вывела гостей на крутой обрывистый берег, хоть и вымощенный плитами, но постепенно дичавший, с пробивающейся меж мраморных квадратов зелёной щетиной, с балюстрадой, часть столбиков которой оказалась изрядно прорежена, как рот старика, постепенно теряющего зубы… Пойраз завернул налево. Туда, где обрыв вдавался вперёд, в воду, словно нос фрегата, целясь на противоположный далёкий-далёкий берег.
        Если остров-скала располагался посередине озера - оно было огромным.
        Сердце Ирис неистово забилось.
        Сейчас она узнает нечто важное.
        Об этом шептали невидимые, накатывающиеся на скалистый выступ, пенные, могучие, будто морские, волны. Об этом многозначительно молчал Пойраз и кричали буревестники, белыми молниями перечёркивающие небеса. Об этом, казалось, тревожно застрекотали цикады…
        Она подошла к белому куску известняка, отполированному до гладкости, идеально ровным прямоугольником застывшему на огороженном утёсе. Европеец не сразу бы понял, что он видит, но Ирис, привыкшая к простоте и лаконичности мусульманских, большей частью безымянных надгробий, не нуждалась в пояснениях. Перед ней была могила того, кто провёл на этом острове последние годы жизни.
        В глазах у неё зарябило. Нет, не от слёз. Просто мир вдруг подёрнулся странной дымкой, сгустившейся затем вокруг желтоватой плиты, к которой она приближалась. Потом это уплотнившееся облачко развеялось, оставив на верхней трети идеально гладкой поверхности очертания каких-то знаков, сперва еле видные, но с каждым шагом Ирис всё более углубляющиеся в камень. Ещё не веря тому, что видит, она провела пальцами по искусно высеченным буквам, словно существующим здесь множество лет, а не появившимся только что самым мистическим образом.
        BAYAZED
        И повторила непослушными губами:
        - Баязед…
        От вздоха Пойраза за её спиной всколыхнулись макушки деревьев, роняя сухие ветви.
        - Дочь, значит… Ну, хвала богам. А я-то, дурень, столько лет искал сына…
        ***
        Разумеется, кому-кому, а Хромцу понятие милосердия было чуждо. Во всяком случае, в то время, когда он, наконец, обосновался на вожделенном троне и не собирался допустить в некоторых мятежных умах мыслей об иных претендентах, в поддержку которых можно было бы возглавить целое сообщество недовольных. А уж если бы таковым претендентом оказался маленький, чудом уцелевший шахзаде, или даже крохотная принцесса, ещё не умеющая толком говорить, зато могущая в далёком будущем подарить миру наследника Баязедовой крови - мятежникам вдвойне интереснее показалось бы возведение на престол младенца, глядящего им в рот и послушно исполняющего советы «умнейших и мудрейших друзей-спасителей»…
        Потому-то и вырезано было, как он тогда полагал, всё семейство низложенного племянника, вплоть до ещё нерождённых младенцев вместе с их будущими матерями… Жёсткая мера, кто бы спорил, зато предотвратившая многие возможные в будущем осложнения. А заодно - обезопасившая от покушений отпрысков самого Тамерлана, будущих новых Чингизидов.
        Почему же, узнав от Аслан-бея, что дочь Баязеда всё ещё жива, Хромец не отправил и её к вознёсшейся на небеса родне?
        Отчасти - из-за привязанности к другу-мудрецу, которому доверял беспредельно, как самому себе. И не хотел огорчать его потерей любимицы. Да, вот так случается, жестокие люди бывают на редкость сентиментальны. Потом же…
        Железный Хромец Второй, как он сам любил себя называть, недаром слыл не только великим стратегом, но со временем заслужил славу мудрого правителя и политика. Он не закостеневал в своих убеждениях, но развивался, шёл дальше, и если интересы дела требовали переступить через прошлые установки многолетней давности - делал это с лёгким сердцем, повторяя слова опять-таки любимейшего друга, что мудрый человек не тот, кто несёт свои принципы через всю жизнь, а тот, кто умеет эти принципы пересматривать по мере накопления опыта. Тамерлан вовремя понял, что Баязедова кровь ещё пригодится. Что внучатая племянница - довольно-таки интересная фигура на шахматной доске политических игр, отнюдь не пешка, и разыграть её можно с большой пользой для блага Империи и себя лично.
        Ну и, разумеется, немалую роль сыграли те самые соображения, исходя из которых он когда-то оставил в живых самого Баязеда: велел выходить и поставить на ноги племянника, найденного после захвата ТопКапы едва дышащим от полученных ран. Для окружающих его поступок был вызван уважением к противнику, оборонявшемуся до последнего с храбростью льва, чего никто не ожидал от мягкосердечного и тишайшего правителя. На самом деле - Хромец держал в уме никому не ведомую Цель…
        Всё это поведал Ирис её новый друг, Северный Ветер, задумчиво поглядывая вдаль, на озёрную гладь, наконец-то успокоившуюся, прикрыв плечи девушки простым плащом, чтобы защитить от пронизывающего ветра, налетевшего с противоположного берега… Очевидно, тот почуял конкурента и теперь спешил заявить свои права на остров; но Пойраз лишь махнул на него рукой, не связываясь, снисходительно признавая, что сейчас он сам - всего лишь гость, заглянувший по своим делам, и никаких прав на данные земли не предъявляя.
        Впрочем, среди ветров это было обычным делом. У каждого - свой дом, своя охраняемая вотчина, мир между ними давно поделен, а лишние склоки ни к чему. А вот над морями встречались огромные нейтральные территории, на которые, впрочем, не претендовал никто: они были оставлены как места встреч, шуточных либо серьёзных поединков, возможных разборок между сцепившимися по какому-либо поводу ветрами… В одном из таких местин и была назначена недавняя битва северянки Трамонтаны и жаркого Сирокко, решивших померяться силами и призвавших Пойраза в качестве беспристрастного судии. Тот был настолько взбудоражен предстоящим событием - ведь ветра, живущие многие тысячелетья, в свои межсезонья начинают страшно скучать! - что с радостью принялся созывать друзей полюбоваться на эпичную битву, совсем упустив из виду, что эскадра, руководимая его другом, капитаном Джафаром, уже отчалила от берегов Босфора и вот-вот пройдёт мимо места схватки. Пусть не по центру, пусть по краю границы, но и того достаточно, чтобы разнести корабли в щепки…
        Э-э, хорошо, что Пойраз вовремя спохватился.
        А когда успел заметить подношение рыжей девчушки ему, ветру - почувствовал себя неловко. И поспешил малость оттеснить уже задирающих друг друга, распаляющих перед предстоящей схваткой противников подальше. Если бы не полученная жертва - его приятели бы ещё подумали… Но большинство из них любило маленьких человечков и даже иногда жалело - за их недолговечность, но при этом безрассудную порой храбрость, а потому решило уважить просьбу рыжей девчонки, безрассудно пожертвовавшей красивейшими камушками. Для человечки это была очень большая потеря. Мудрые стихии умели ценить такие жесты даже от смертных.
        А потом Сирене, ветреной и смешливой подруге Пойраза, так понравились женские побрякушки, выловленные из моря услужливыми русалками, что она отблагодарила Северный Ветер от всей души, да так пылко и обильно, что сейчас вроде как ожидала прибавления. И, судя по беспокойно толкающемуся внутри её чрева детёнышу, на свет должен был появиться не флегматичный хвостатый ребёнок, а новый непоседливый ветерок. Событие редчайшее, необыкновенное, заставляющее многих друзей поглядывать на Пойраза завистливо.
        После этого забыть о смелой девочке не представлялось возможным.
        Оттого-то и приглядывал за ней иногда Северный Ветер. И обрадовался, узнав о страсти своего друга Джафара к прекрасной пассажирке-вдове. И удивился сперва, что девочка-то, оказывается, к бравому капитану равнодушна. Но… раз так, значит так. Насильно осчастливливать он не привык. А вот то, что в разговоре с ним Джафарчик обронил, будто сам Хромец признал девочку своей внучатой племянницей, дочерью Баязеда, сразило его наповал.
        Потому-то он нынче поднапрягся - и перенёс её из Лютеции прямо сюда, к могиле бывшего султана, с которым успел за время его проживания в изгнании не только свести знакомство, но и подружиться.
        - Он успел наложить заклятье на надгробную плиту ещё при жизни, - пояснил Ветер. - Лишь его отпрыску, носителю Баязедовой крови, откроется надпись на плите. Только отчего-то султан всё время упоминал о сыне, и перед смертью всё просил меня, если я его встречу, привести сюда, прямо к могиле. Говорил, что оставит для него нечто важное, которое, как и надпись, откроется лишь его дитяти. Баязеду часто удавалось оставаться одному, твоему отцу, за ним не очень-то и следили - ведь ноги отказали ему навсегда, и передвигаться он мог лишь с помощью слуг. Они надолго оставляли его в библиотеке, наедине с любимыми книгами, и по его просьбе не беспокоили, пока не призовёт. Думаю, тогда-то, как неплохой маг, он и поработал с заклятьями на крови. На собственной крови, чтобы исключить возможность попадания Дара в руки самозванцу. Или самому Хромцу…
        - Дара? - зачарованно переспросила Ирис, поджимая под плащ замёрзшие ступни. Чуткий Кизил, крутившийся неподалёку, немедленно на них улёгся, согревая собой. - Так отец был маг? Но почему об этом никто не знал?
        - Знали немногие. Посвящённые.
        Пойраз бережно коснулся отполированной поверхности надгробья, пальцем провёл по углубленным в камень буквам.
        - Твой отец был Провидец. Возможно, развивай он свой Дар и дальше - стал бы настоящим Пророком, ведущим за собой целые народы. Но Баязед отказался от возможностей, дарованных свыше, обуздал талант, так и рвущийся из него, сумел каким-то образом отделить его от себя и… похоронить, как все думали. Это неимоверно трудно, но возможно.
        Зелёные глаза Ирис распахнулись изумлённо:
        - Отказался? Почему?
        - Он объявил…
        Ветер сдержал вздох.
        - … и наверное, он прав… Что дар предвиденья - ярмо, а не благословение небес, и нести его через всю свою жизнь неимоверно тяжко. У него не хватит сил. Поэтому он Баязед, избирает для себя долю простого смертного, тем более, что, волей Аллаха, ему от судьбы и так даровано немало, и нечего её гневить. У него и без магии уже есть Империя, власть, богатство, уважение, полный дворец земных благ - и весь мир у ног, чего ж ещё?
        Он вновь погладил имя, высеченное на могильной плите, ласково улыбнулся своим мыслям, будто беседовал сейчас с давно ушедшим другом.
        - Вот только не все ему поверили, - добавил, помолчав. - Людям свойственно судить других по себе… Хромец - тот ни за что не расстался бы с Даром Провидца. Потому-то он и пощадил племянника. Причём, уничтожил затем всех османцев - свидетелей его так называемого милосердия. За эльфов же он не волновался: они так и не узнали, кого стерегли. Лишь слугам было приказано строго-настрого: перед возможной предстоящей кончиной призвать к нему Тамерлана. Он был уверен, что артефакт с отделённым даром Баязед держит при себе, и не сможет умереть спокойно, будет мучиться, пока не передаст его кому-то, родственному по крови…
        ***
        - По крови… - эхом откликнулась Ирис. - Но почему он… отец… всё время говорил с тобой лишь о сыне?
        Вот и вспомнились все детские обиды: и то, как хотелось убежать к отцу, спрятаться в его сильных объятьях, поплакать, когда очень уж не хватало умершей мамы, и всегдашнее недоумение: почему ей нельзя его видеть? И неосознанная ревность, сжатые кулачки, когда в небольшое оконце из верхней галерее она видела Баязеда, играющего с детишками Айше… Страх перед новой женой отца, страх, как бы снова не увидеть её злые глаза, не рассердить; досада на вечные платки и покрывала, под которыми непременно нужно прятать волосы… Когда умерла Эйлин-Найрият, Ирис была ещё малышкой, но образ матери крепко-накрепко запечатлелся в её памяти; а вот отца она почти не помнила. Он и при жизни Эйлин редко её посещал - государственные дела, якобы… а уж после… Поговаривали, что сама Айше подбирала ему девушек на одну-две ночи, услужливых, кротких, помнящих своё место, чтобы и мужскую печаль суметь развеять, и тихо затем исчезнуть с откупом, без претензий на что-то большее… А потом, после рождения своего шахзаде и смерти старой валиде Айше-ханум обрела в Серале власть непомерную и взялась за укрепление в сердце султана лишь
себя одной. Но не только она выстроила стену между отцом и осиротевшей Ирис. Однажды девочка, жадно следящая за ним из заветного окошка, встретилась с Баязедом взглядами, но тот… лишь секунду помедлив, отвёл глаза. Отвернулся.
        За что он с ней так?
        - Обижаешься, - выдохнул Пойраз. - Ну да, ну да, как же иначе… А куда бы ты с эти даром девалась? Вспомни: женщинам Империи не разрешено пользоваться магией, разве что самой примитивной. А тут - Дар Пророка…
        Ох, да всё она понимала, только утешиться не могла. И не в наследстве дело…
        Чувствуя настроение хозяйки, нервно забил хвостом Кизил, разгоняя сухие травинки и нанесённый на плитку песок. Ирис погладила его, успокаивая. Сдержала очередную мысленную жалобу, новое причитание в душе. Что ж теперь поделать, прошлого не вернёшь, а осуждать отца, да ещё у него же на могиле - самое последнее дело. Пусть покоится с миром.
        - Ничего мне от него не надо, - сказала вслух. - Я не из-за какого-то там дара его люби…
        Прикусила губу, справившись с дрожью в голосе. Она - дочь Баязеда, пусть даже того прозывали в народе Нерешительным, но именно он обеспечил Империи покой и благоденствие на целых пятнадцать лет - а это немало, многие государи и года не правили… И не у каждого мага достанет мужества и твёрдости отказаться от Дара, ради обладания которым сильные мира сего готовы пойти на безумства. Нужно быть стойкой, и достойной его памяти.
        - Сколько он здесь прожил? - спросила почти спокойно. - Был ли… «Счастлив» - говорить неуместно, но хотя бы… Его здесь не мучали? Не страдал ли он от своих ран? Ведь не только ноги…
        Она осеклась.
        Хромец как-то сказал, что Баязеда посекла собственная охрана. Ятаганы с их хищными изогнутыми лезвиями, расширяющимися к острию, наносят страшные увечья…
        - Рядом с ним были очень хорошие лекари, девочка. Лучшие эльфийские целители. Скажем так: верхнюю часть тела они восстановили почти полностью, лишь на левой руке Баязеда не хватало двух пальцев, а правая не до конца разгибалась. Да остались шрамы на теле, слишком глубокие, ныли в непогоду. Но… скажу тебе так: он был не то, что бы счастлив… В последнее время на него снизошло умиротворение. Думаю, это случилось после того, когда он окончательно расстался со своим Даром. Хромцу так ничего и не досталось. Должно быть, в предвкушении того, как его дядя будет бессильно яриться, Баязед ушёл отмщённый, легко и спокойно, в закат, здесь, на берегу, сидя в любимом кресле. И, знаешь ли, в самом деле немало позлив Хромца своей кончиной. Я бы сказал - величественной…
        Притянул к своей груди всхлипнувшую Ирис. И даже Кизил не возражал.
        - Ничего. Поплачь.
        … Потом, вдоволь оплакав прошлое и многажды пожалев и себя, и отца, Ирис, наконец, успокоилась. Благодарно кивнула Ветру. Вытерла полой плаща глаза, последний раз взглянула на отполированную плиту. Почему последний? Потому, что невозможно прощаться вечно. Когда-нибудь она ещё вернётся сюда, поговорить, встретиться с отцом спокойно, уже без боли в сердце и без обид, которые, кажется, лишь сейчас отпустила окончательно… Как и Пойраз недавно, она ласково провела пальцами по высеченной надписи.
        BAYAZED
        Островок в камне, образованный округлостью литеры «D» вдруг подался под подушечками пальцев и утонул в плите. Буковка вспыхнула - и через мгновенье золотым значком вывалилась наружу, звякнув о подножье надгробной плиты.
        - Ой! - только и сказала Ирис, невольно отступив.
        Пойраз в замешательстве потёр подбородок.
        - А вот и ключ. Или не ключ? Попробуй, подними его, мне в руки он всё равно не дастся, как и никому другому.
        Наклонившись, Ирис подцепила золотую буковку пальцами. Та, словно живая, скользкой рыбёшкой юркнула в ладонь и затрепыхалась там. Выпрямившись, девушка разжала кулачок и… судорожно вздохнула. Под лучами закатного солнца в её руке блеснул тяжёлый платиновый перстень. Оправа его, щедро украшенная ярко-алой эмалью, словно сочилась кровью. А на диске, являющемся, скорее всего, печатью, в обрамлении двенадцати звёзд сияло имя Баязеда, написанное зеркально…
        - Не ключ. Тугра, - пробормотал Пойраз. - Вот куда он его поместил, Дар Пророка. Не удивительно, что Тамерлановы шпионы так ничего и не нашли во дворце. А ведь всё перерыли…
        ***
        Небольшой дворец, последний приют сверженного султана, опустел давно, однако бытовые заклинания всё ещё действовали в его стенах, не позволяя пыли осаживаться на мозаичных полах, на стенах, расписанных дивными цветами, на изразцовых плитах печей, сделанных по европейскому образцу… Морозов и снега в этих краях не знали, но, привычные к теплу, зябли даже в мягкие зимы, а уж во время затяжных дождей спешили поскорее изгнать из жилья нездоровую сырость, дабы та не разводила ни плесени, ни болезней. Хитро сплетённые неведомым умельцем заклинанья до сих пор по необходимости поддерживали огонь в очагах, гнали тепло по специальным воздушным каналам, оставленные при строительстве в стенах и перекрытиях… Оттого-то и дух во дворце оставался жилым, словно лишь недавно отзвучали шаги последнего уходящего слуги, по привычке обмахнувшего узорчатое крыльцо метёлочкой из перьев да так и оставившего её у порога, прислоненную к дверному косяку…
        И вещи в сундуках, заботливо переложенные сухими пахучими травами, не слежались, не приобрели запах ветоши или застарелого тряпья, а источали нежный аромат тимьяна и розмарина, а ещё - можжевельника…
        - Прислуга и охранники забрали с собой лишь своё, - пояснил Пойраз, - на тот случай, если Хромцу вновь придёт в голову устроить поиски, и дабы их самих ни в чём не заподозрили. Кстати, всех уходящий проверили маги, чтобы убедиться, что ничего лишнего даже по незнанию они с собой не прихватили. Так что можешь быть уверена: если Баязед оставил что-то ещё - оно здесь, поджидает.
        - Что именно? - не поняла Ирис, едва справляясь с зубовной дрожью. Сумерки, а затем и темнота упали на островок как-то сразу, неся с собой ночную прохладу, от которой не спасал ни плащ, ни тонкий батист… Оттого-то Ветер и потащил её сюда, в большой тёплый дом или маленький, но тоже тёплый дворец, приговаривая, что пора, наконец, приодеть девицу, ведь люди такие слабенькие, боятся малейшего холодка…
        - Это должно быть какое-то послание, - задумчиво ответил Пойраз, глядя, как она нерешительно перебирает мужские кафтаны, вытягивая из одного из ларей в опочивальне то один, то другой, развешивая на откинутой крышке… - Если в именной тугре и впрямь сокрыт Дар - вряд ли им так легко овладеть. Нацепить на палец недостаточно, заснувшую магию нужно оживить согласием ли, ритуалом…
        - Активировать, - вспомнила Ирис услышанное как-то от эфенди слово.
        - Вот-вот. Баязед никогда не был легкомысленным, и вряд ли оставил лёгкий доступ к тому, что сам так тщательно прятал и оберегал. Это тебе не лампу потереть с джинном, как в ваших сказках… - Ветер хохотнул. - Нет, наверняка он где-то сохранил подсказку… Да что ты возишься? Женской одежды здесь всё равно не найти, бери, что есть!
        - Да я же в этом… утону, - пробормотала девушка. И в то же время - ей хотелось прикоснуться к шёлку и мягкому кашемиру, которого когда-то касались и руки отца, вдохнуть его, возможно, оставшийся запах… Но вещи в сундуках были в своё время тщательно простираны усердными слугами, просушены или проветрены, переложены травяными мешочками… Вздохнув, она по наитию сунула руку на самое дно и вытянула из-под мягкой кипы нарядных одежд простой полушёлковый кафтан, похоже - самый узкий из всех, оставшийся, должно быть, с тех времён, когда Баязед ещё не пополнел так сильно от вынужденной малоподвижности. И - о счастье - кафтан оказался не на пуговицах, а с запахом. Разве что длинноват, но с этим обещал разобраться Пойраз. Уж разыщут они в доме, полном хозяйского добра, что-нибудь, чем можно подрезать полы!
        В соседнем сундуке обнаружился целый ворох шёлковых и муслиновых рубах с длинными рукавами, в другом - запас широких штанов с полагающимися для их поддержки шёлковыми шнурами с кисточками. Невольно улыбнувшись, девушка покачала головой - в мужских-то шароварах она вообще запутается! - и откинула ещё одну крышку. Улыбка угасла. Одежд у Баязеда было множество, а вот обуви… Две пары сафьяновых сапог с идеально сохранившимися каблуками без единой царапины - и пара домашних туфель. И ещё несколько пар нарядных вязаных чулок… или носков? из далёких горных селений Кавказа… Такие вязаные тёплые сапожки Ирис хорошо помнила: их любил носить дома эфенди, приговаривая, насколько же легко и уютно в них ногам… Чувствовал ли отец это тепло?
        Пойраз за её спиной как-то неловко затоптался.
        - Пойду… поищу какой-нибудь нож на кухнях. Надо же подрезать… Ты одевайся, я там долго побуду. Не испугаешься одна?
        - Да кого тут бояться? - вздохнула Ирис. - Людей нет уже давно, сам сказал, взяться им неоткуда, в привидения я не верю… Да к тому же со мной Кизилка.
        Она поискала глазами верного кота.
        И невольно фыркнула.
        Наглый зверь, едва прошествовав в спальню, развалился на хозяйском ложе, застеленном парчовым покрывалом, и теперь, расслышав своё имя, лишь подёрнул хвостом и лениво приоткрыл глаз: мол, всё спокойно, и нечего тут меня тревожить! Даже Ветер рассмеялся:
        - Ну, если уж и твой фамильяр такой храбрый - значит, никакой угрозы не чувствует, и я оставляю вас со спокойным сердцем. Заодно поищу, не осталось ли в кладовых что из запасов. Хоть здесь никто и не живёт, это я правду сказал, но раз в полгода наезжают смотрители-эльфы, проверить, всё ли в порядке. Для них на сутки-двое завораживают воду, чтобы пропустить лодку; а заодно и продукты в кладовой держат, вдруг непогода застанет. Мне-то без надобности, а вот вам поесть не мешало бы.
        Приговаривая, что «люди такие хрупкие», он удалился.
        Ирис собрала в охапку выбранную одежду, ещё раз глянула на Кизила, на аккуратную горку белоснежных подушек рядом… И вдруг её потянуло в сон. Сказалось напряжение дня: глаза закрывались сами собой ноги подкашивались… С трудом, на заплетающихся ногах, она прошла несколько шагов, отделяющих её от постели, упала на расшитое покрывало, успела ещё почувствовать щекой колючую вышивку из золотых нитей, а заодно и подумать: «Неестественно… Это как-то непра…»
        Оставшихся сил едва хватило, чтобы притянуть наощупь найденную подушку и ткнуться в неё лицом.
        …А потом она обнаружила себя лежащей посреди целого сонма этих подушек, и в проём окна заглядывала полная луна, которой не должно было быть - ведь новолуние! - по опочивальне струился ароматный дымок из курильниц, и почему-то не возникало мысли: а кто их зажёг? Значит, так надо… Неподалёку послышался вздох, ничуть не испугавший Ирис. Ей было хорошо и спокойно. И даже отсутствие верного Кизила рядом не вызвало паники. В голове ясно отпечаталось: это сон.
        Нет, на какое-то мгновение она всё же перепугалась: а вдруг луккавый Ветер передумал - и затащил её, зачарованную, на свидание с Джафаром? Но комнате не спешила превращаться в капитанскую каюту, а оставалась по-прежнему спальней султана. Бывшей спальней бывшего султана. Только в какой-то момент ожившей, стряхнувшей с себя оцепенение. Потому что здесь же, рядом, был Он. Баязед. Отец Ирис.
        - Прости, сын, - сказал он печально. - Не могу к тебе подняться… А так хотелось бы тебя обнять…
        Он сидел в глубоком кресле-троне неподалёку от ложа и смотрел прямо в лицо Ирис, но - как она подозревала - её не видел.
        - Оставлять послание на бумаге я опасался: сам понимаешь, любую материальную вещь рано или поздно обнаружили бы шпионы моего настырного дяди. Поэтому я решил сотворить для тебя такой вот сон… Времени, чтобы продумать заклинанье, у меня было более чем достаточно, как и на сотворение матрицы для его закукливания, и условий активации, и устройства тайника… Если ты здесь, если видишь и слышишь меня - значит, успел побывать на моей могиле и получить тугру. Только ты, человек одной крови со мной, пришедший сюда с печатью, сможешь сам, не зная того, наслать на себя этот сон…
        Вздрогнув, Ирис попыталась встать. Ей так хотелось подбежать к отцу, обнять его, вглядеться в постаревший лик…
        - Прости, - услышала она, будто в ответ на свой порыв. Бывший султан откинулся в тень, но даже оттуда можно было угадать его виноватую улыбку. - Не хочу, чтобы ты запомнил меня немощным и обрюзгшим, а я порядком изменился в последнее время, и не в лучшую сторону. Потому и ограничил тебя в движениях. Ирис, бедняжка…
        Она так и замерла.
        - … та хоть успела меня увидеть и запомнить молодым, полным сил и величия. Мне так жаль, что она погибла, если бы ты знал, как жаль… Ты и маленькая Ирис - всё, что оставалось мне от моей Нарийят…
        ***
        Он помолчал, справляясь с волнением.
        - Я жажду говорить с тобой ночь напролёт и дни напролёт, сын, но время, увы, работает не на меня. У сновидения, что сейчас создаётся, есть свой ресурс, зависящий от того, сколько магии я в него вложу, а её у меня осталось немного. Прости. Слова распирают изнутри, но я должен ограничить их поток, и то, что ты не услышишь, придётся додумать, как умному юноше, которым, не сомневаюсь, ты стал.
        - Итак, когда я понял, что мою возлюбленную отравили, и не её одну, а постарались избавиться и от вас с братом - впервые после долгих лет отказа от Дара я решил им воспользоваться: узнать, сберегу ли хотя бы то, что осталось - тебя и Ирис. По стечению обстоятельств у одной из рабынь во флигеле прислуги родился мёртвый рыжий младенец, увы, крепенький, здорового сложения, но пуповина перетянула ему шею… Его похоронили вместо тебя; надеюсь, Найрият давно простила мне этот грех, и там, на небесах, христианских или правоверных, одинаково любит и твоего братца, и приёмного малыша, ибо оба пострадали без вины. А тебя я успел спрятать. И даже не простился с тобой, потому что за каждым моим шагом следили сотни глаз, и визит султана в домик прислуги или его встреча с рабыней и младенцем могли бы навести на подозрения.
        Баязед скрипнул зубами. Прикрыл глаза ладонью, вдохнул.
        - Проклятая осторожность… Может, и обошлось бы. Но я уже тогда не верил никому. Почти никому.
        Поднял голову. Сверкнули в полусумраке белки его глаз.
        - Я распорядился увезти тебя вон из страны, разумеется, вместе с приёмной матерью, вцепившейся в тебя мёртвой хваткой, защищавшей, как настоящая тигрица. Уже тогда я понял, что женщина эта - не из простых крестьянок или рыбачек, угодивших в рабыни во время очередного набега пиратов или кочевников: в ней чувствовалась благородная кровь… Что ж, оно и к лучшему. Я приказал верному человеку разузнать, откуда она, жива ли её родня, где обитает, какое положение занимает в обществе, и, если он сочтёт эту семью достойной и надёжной для укрытия маленького принца - отправить его в ту семью, а самому сопровождать, неусыпно охраняя. Вот с ним, с Искандером аль Маруфом, я простился навек. И доподлинно знал, обнимая на прощанье, что вижу его в последний раз. Не подумай плохого, сын, я лишь поставил условие своему верному слуге и другу, чтобы никоим образом более от него не было никаких вестей: ни о том, куда он направится, ни как обоснуется на месте… Ни слова больше о твоей дальнейшей судьбе. Искандер стал для этой женщины и защитой в пути, и опорой, и денежным мешком, ибо золотом и драгоценными камнями я
снабдил его щедро. Если сложилась на то воля Всевышнего - возможно, он стал одним из твоих наставников. Но… я намеренно оградил себя от этих знаний.
        Кажется, лицо его исказила гримаса.
        - Если после моей кончины недруги с помощью магов смерти сумели бы разговорить мой труп, в надежде, что мёртвые не лгут - даже тогда они не узнали бы, что ты вообще жив. Я слишком хорошо изучил своего дядю, он ни перед чем не остановится. Тогда я не умел… Но сегодня - нашёл способ закрыть свои уста навсегда. Ты можешь не волноваться, я принял меры: теперь мою память никому не удастся считать. А значит, о возможном разговоре с тобой Хромец не узнает.
        Баязед помолчал.
        - Итак, я оставляю тебе свой Дар, сын. Дар Пророка. Позволяющий заглянуть в грядущее - вернее, во множество его вариантов, избрать тот, что устроит тебя и сподвижников, и направить Время и Судьбу по пути, который им укажешь… или который они тебе сами выстроят, если задача окажется для тебя непосильной. Это бывает. Люди говорят: «Обстоятельства выше нас», «Мы - всего лишь пылинки под жерновами Судьбы»… Но даже пылинка может выбрать жернов поменьше, который, безжалостно распыляя в прах попавшие под него зёрна, изотрёт не миллионы, а лишь десятки и сотни. На самом деле это важно, сын. Скорбя о погибших, ты всё же вспоминаешь и тех, кому не позволил умереть, чьи нити жизней оборвутся куда позже, чем могли бы. Большинство из них проживёт в покое и достатке, или, может, в незаслуженных почестях, даже не зная, что этим обязаны тебе. А вот погибшие - те, наверняка, умирая, проклянут тебя или помянут недобрым словом. И даже осознание, что ты спас мир от Хаоса, не скрасит горечи от потери любимых людей. Детей. Близких. Верных и преданных…
        Я видел предательство в собственном доме, знал, что можно пресечь его на корню, что, если вовремя собрать войска и ударить - не будет разорения ТопКапы и гибели моей семьи, моего рода. Но придётся заплатить смертью сотен тысяч людей, погибнувших по моей вине, ибо Хромец, даже будучи застигнут врасплох, в самый неблагоприятный для себя момент, сумеет ответить так жёстко и призвать таких союзников, что, перед тем, как позволит вышибить себя из Империи, разорит и вырежет большую её половину, а на выжженной земле лишь через десять лет начнёт расти трава. Что уж там говорить о пашнях и садах, о возрождении селений и городов! Мой народ выживет, но будет задушен непомерными налогами и нищетой, и мне придётся принять «помощь» европейцев, разумеется, на кабальных с их стороны условиях. И однажды свершится то, от чего я хотел защититься: против меня, но уже с большей ненавистью, восстанут собственные янычары. И вновь прольются реки крови, застонет земля, растащенная по клочкам жадными соседями… Да, я плохой правитель. И трус. За что расплачиваюсь до сих пор. Но тогда, после смерти Найрият и сына, заглянув в
будущее и просмотрев сотни обрушившихся на меня вероятностей, тем или иным путём приводящих меня к гибели под ятаганами, а родину и народ - к разорению и страданиям, я малодушно решил, что не всегда нужно сражаться до последнего вздоха. Я, безумец, выбрал Путь с меньшими жертвами. Мне предстояло расплатиться всего лишь властью, жизнью и теми, кто затем погиб в ТопКапы. Мне было жаль нежных «газелей» из гарема, и потому я щедро из одаривал, а потом раздаривал хорошим людям, в надежде, что они уцелеют и проживут долгую хорошую жизнь. Мне было жаль даже предательницу Айше, ибо уже тогда из своих видений я знал, что за смерть Найрият и твоего брата она заплатит чудовищную цену. Безумно жаль маленьких шахзаде, которым суждено было сгинуть. Но в сердце моём теплилась глупая надежда: вдруг… я видел не все вероятности реальности, и в какой-то из них уцелеет хоть одно моё дитя? Ведь, как ни странно, каждая линия Судьбы, просмотренной мною, заканчивалась непременной гибелью в собственных покоях, менялось лишь время штурма ТопКапы и некоторые детали, но меня непременно убивали трое одних и тех же охранников. А в
этот раз их было двое, и… я выжил. Значит, несмотря на то, что будущее кажется фатально неизбежным, оно оставляет какие-то лазейки? Какие-то обходные пути?
        Но у меня уже нет сил об этом думать. Правильный или неправильный, но свой выбор я давно сделал.
        Умолкнув, султан протянул трёхпалую руку к кубку на небольшом столике неподалёку от кресла, отпил воды…
        - Прости. Это сновидение получается до того реальным, что пересыхает горло…
        - Итак, сын мой, всё могло быть иначе. Теперь тебе гораздо труднее будет решиться, принять моё наследство или не принять. Если ты всё-таки расшифруешь и считаешь надпись на тугре, закалишь её в трёх стихиях и прочтёшь новую появившуюся надпись - Дар будет твой. Владей им со всей ответственностью, и помни: будущее не единственное. Откажешься - что ж, мир выберет сам, как ему развиваться, и тут уж всё будет зависеть от чужих решений. И неважно, кем будут принимающие их люди - правителями, нищими или мудрецами. Порой от грошовой свечи пылают столицы, а от созданного дюжиной бродяг учения меняются судьбы народов… Однако - мои время и силы на исходе…
        Он вновь потянулся за кубком. Ирис с жалостью смотрела на его изуродованную руку. Левую! Должно быть, он левша наполовину, как и она сама…
        - Я не знаю, каким ты вырастешь, сын мой. Возможно, не слишком крепким, даже слабым и болезненным - ибо яд, полученный с материнским молоком в самые первые дни мог существенно ударить по твоему здоровью. Но надеюсь, что ты попал в хорошую семью, среднего достатка, в спокойной стране, подальше от столиц, интриг и заговоров. В такую среду, где ты смог получить достойное образование, был воспитан, обеспечен, и смог сам выбрать жизненный путь. Не обязательно быть Гераклом, чтобы совершать подвиги, пример тому - Хромец, хилый от рождения, но проложивший себе путь на Османский трон. - Виновато улыбнулся. - Надеюсь, умом ты пошёл в меня: говорили, что в молодости у меня была очень уж светлая голова; а красотой - в Найрият. Да и она была весьма умная женщина… Скажу откровенно: мне не очень-то хочется оставлять тебе этот проклятый Дар; ты уже понял, почему. Но уж лучше тебе, чем Тамерлану. Став непобедимым, он утопит мир в крови. А ты… определись сам. Я бы давно выбросил это кольцо в озеро, даже пытался это сделать, но в последний момент подумал, что поступлю несправедливо. Ты должен знать, чего лишаешься.
Или… быть готовым к немалой ответственности, если всё же изберёшь путь Пророка. Ведь даже не решениями, а советами возможно перекраивать мир по-своему, но за всё надо отвечать, мальчик мой…
        И последнее. Больше всего мне жаль, как несправедливо я относился к твоей маленькой сестре. Если уж ты здесь - значит, ты жив и пребываешь в благополучии; она же, увы, погибла. Насколько мог, я отдалялся от неё - не с целью забыть, а чтобы о ней лишний раз не вспомнили другие, в первую очередь Айше и её клика. Не замечал, избегал, как мог, узнавал о ней лишь через множество посредников… И успокоился, считая, что на задворках ТопКапы ей ничего не угрожает. Но какой-то негодяй доложил о ней Хромцу - и девочка погибла вместе с другими детьми. А я… всё запрещал себе подойти к ней, обнять… Не прощу себе никогда. Хотя порой в душе моей сверкает звездой безумная надежда: а вдруг?.. Тебя ведь тоже считают давно погибшим… Жаль, что эта мысль посетила меня слишком поздно, я бы попросил Пойраза…
        Воздух в опочивальне всколыхнулся, заструился, будто пыхнуло жаром от раскалённых углей из очага…
        - Время на исходе. Надеюсь, мой мальчик, надеюсь всей душой, что ты когда-то меня услышишь. Увидишь. И простишь. Живи долго и счастливо, дитя моё. И что бы ты ни решил с моим наследством - пусть любой твой выбор окажется правильным. Живи.
        В благословляющем жесте он поднял руку. И всё исчезло.
        ***
        Всхлипнув, Ирис коснулась чего-то, что вдруг обожгло ей ключицы.
        На шее, продетая через простой шнурок, скрученный из выдернутых из плаща нитей, висела тугра Баязеда.
        Девушка сползла с гладкого покрывала. Встрепенувшись, вслед за ней спрыгнул на пол и Кизил, будто и не спал полночи… В окно заглядывал ранний рассвет. Накинув на плечи отцовский кафтан, Ирис выскользнула в тёмный коридор, прямой, не заблудишься, без труда отыскала входные двери с полукруглым застеклённым окошком над ними… Сад встретил её сонными неуверенными шорохами ящерок и каких-то мелких зверьков в кустах. Пролетела ночная птица. Заскрипел под ногами песок…
        Она вышла на обрыв, поёжилась. Вдела руки в рукава, запахнула кафтан потуже и кое-как подвязала найденным в кармане шнуром. Стянула с шеи тугру.
        Может, когда-нибудь она об этом пожалеет. Может, надо было бы отдать кольцо-печать хорошему и мудрому человеку, умеющему принимать правильные решения. Но есть ли у неё право - перекладывать такой груз на других?
        Она прикоснулась к надгробью, поверхность которого, словно затянувшись, вновь сверкала идеальной гладкостью.
        - Прости, отец. Я не справлюсь с такой ношей, и вряд ли разыщу брата. Будь он жив - Пойраз давно его отыскал бы… Ты дал мне гораздо больше, чем Дар. Я узнала, что ты меня любишь. Любил до последнего вздоха.
        И, раскрутив, словно пращу, тяжёлый перстень на шнуре, запустила его в воду.
        Время замедлилось.
        Она видела, как кольцо летит, удаляясь, преодолевая сопротивление ветра, как в полёте соскальзывает со шнурка, тот, змеясь, по инерции всё ещё мчится следом, но отстаёт - и первым уносится куда-то вниз… А вслед за ним, вращаясь и отчего-то разбрызгивая снопы искр, падает тугра. Дар Баязеда. Дар Пророка…
        Взревело озеро. Жадно взметнуло языками-волнами и поглотило искрящуюся точку. Забурлило, зашипело, словно приняло не кольцо, а раскалённое пушечное ядро - и затихло.
        ***
        Всхлипнув, Ирис коснулась чего-то, что вдруг обожгло ей ключицы.
        На шее, продетая через простой шнурок, скрученный из выдернутых из плаща нитей, висела тугра Баязеда.
        Со вздохом её обнял за плечи Северный Ветер. Притянул к себе, как ребёнка, погладил растрёпанные кудри… как совсем недавно, утешая её на могиле Баязеда.
        - Ты всё слышал, да?
        Пойраз засопел, то ли сердито, то ли огорчённо.
        - Конечно. Я могу шагнуть в чужой сон, ты же знаешь.
        - Я не хочу, - твёрдо сказала Ирис, отстранившись. - Не хочу! Знать, что будет, осознавать неизбежность, бессилие что-то поменять, делать этот страшный выбор… За что это мне? Я всего лишь… ну да, фея, но у меня такая простенькая магия и… простые мысли, а быть Пророком - быть мудрецом, я же… совсем маленькая, - добавила жалобно.
        Ветер помолчал. Ирис просительно уставилась на него. Давно уже мудрый эфенди приучил её думать и решать самостоятельно, но сейчас так хотелось, чтобы кто-то, более мудрый, опытный, помог, сказал твёрдо: делай так-то, мол, и всё будет правильно! Впрочем, она прекрасно осознавала, что глупо в подобных делах рассчитывать на помощь со стороны.
        - Скажу тебе так, детка, - заговорил, наконец, Пойраз. - за всю свою жизнь я повидал не так уж много Пророков, но были среди них и Пророчицы. Была Кассандра, проклятая богами, которой никто не верил, были и те, имена которых тебе сейчас ничего не скажут… Они сгинули в вечности, но сотворили немало добрых дел, и как знать - не их ли трудами мир устоял и до сих пор держится? Вы, женщины…
        Он сделал неопределённый жест рукой.
        - Вы - особенные. И порой прогибаете под себя самую сложную магию, когда шутя, когда с надрывом… но в ваших руках она становится иной. Женщина созидательна по сути своей. Мужчины - разрушители. Может, оттого-то им нелегко с подобными Дарами? Да и кто их знает, эти вероятности будущего; сам Баязед говорил, что их бессчётное число, и, скорее всего, видел-то он то, что ему, мужчине, ближе. Никто не знает, что именно откроется тебе, фее, доброй и славной девочке, воспитанной мудрым учителем…
        Он погладил по голове сперва Ирис, затем прогнувшегося навстречу его ладони Кизила.
        - Ложись-ка и поспи. Как говорят далеко на севере, утро вечера мудренее.
        - Да? - нерешительно отозвалась Ирис.
        Вновь потрогала отцовский перстень. Тот больше не обжигал: по-видимому, напомнил о себе и успокоился.
        - Утро вечера мудренее, - пробормотала Ирис, опуская голову на подушки. - Завтра я подумаю об этом как следует…
        ***
        Всхлипнув, Ирис коснулась чего-то, что вдруг обожгло ей ключицы.
        На шее, продетая через простой шнурок, скрученный из выдернутых из плаща нитей, висела тугра Баязеда. Воздух всё ещё рябил от истаявшего сновидения, но, даже завершившись, оно не ушло бесследно, оставив в душе маленькой феи горькие воспоминания и вместе с тем - ощущение долгожданных отцовских объятий.
        Пойраз молчком подсел на край ложа. Разумеется, с его способностью путешествовать по чужим снам он всё видел, тут и спрашивать не нужно. И всё понял. Оттого-то и не говорил ни слова, чтобы не мешать мечущимся в головушке Ирис мыслям успокоиться, осесть…
        Она осторожно сжала тугру в кулаке.
        Её не оставляло чувство, так похожее на испытанное в иллюзорной тюрьме: будто снова и снова повторяется кусочек времени. Будто она, повинуясь охватившему её страху, поспешила избавиться от отцовского Дара. Кажется, ступни до сих пор чувствовали холод песка на садовых дорожках…
        Или это тоже приснилось? А в продолжение - Пойраз утешал её, говоря, что женщины могут сами влиять на Дар, смягчая, изменяя его, сглаживая…
        - Как это сложно, - шепнули губы.
        И вновь в опочивальне Баязеда воцарилась тишина.
        - Пойраз?
        - Да, детка. Надумала что-нибудь?
        - Мне надо найти брата.
        Ветер шумно выдохнул.
        - Что ж, начну поиски сначала. Теперь я знаю, что с младенцем когда-то был и верный слуга, возможно, воин, возможно, он стал охранником или мужем этой женщины… Искандер аль Маруф. Баязед не говорил о нём - и теперь я понимаю, почему: до последнего дня. опасался быть подслушанным. Он и о сыне-то говорил намёками, я с трудом его тогда понял, и, должно быть, оттого отнёсся слишком легкомысленно к его просьбе. Теперь вижу, насколько всё серьёзно. Ты хочешь найти родную кровь?
        - Я хочу отдать ему тугру, Пойраз. Раз такова воля отца - ею должен владеть его сын. А уж он пусть сам решает, принять или отказаться. Или… - она поколебалась. - … Или мы с тобой решим. Отец… - вновь запнулась. - … похоже, был идеалист, и мы ещё не знаем, каким человеком вырос мой брат. Если он и впрямь выжил, - завершила со вздохом. - Но хорошо бы…
        - А если нет, моя практичная детка?
        - Если, увы, нет - Дар Пророка не должен пропасть. Есть мудрые и благочестивые люди, которые сумеют правильно им воспользоваться. Не испугаются, как я. Будут достаточно опытны и мудры, чтобы принимать верные решения. Такие, как отец Бенедикт, например. Как брат Тук. Как ученики моего эфенди. Вместе мы непременно что-нибудь придумаем. Дар Пророка - да, это ярмо. Но и сокровище тоже, им нельзя разбрасываться…
        Она вдруг зажмурилась: в лицо яростно плеснулись озёрные волны, смыкающиеся над чем-то бурнокипящим. Воспоминание? Наваждение?
        - Разумно, - буркнул Пойраз. - Мне, конечно, работёнки прибавится, а ведь надо ещё Джафарчику помочь с Армадой. Испанский флот, знаешь ли, не шутка!
        - Пойраз! - с досадой вскрикнула Ирис. - Дар Пророка - вот что не шутка! От него или без него мир может рухнуть! А вы, мужчины, всё в кораблики играетесь!
        Ветер смущённо крякнул.
        - Не могу же я не помочь другу… Ладно, сделаем всё по-быстрому, не копаясь: позову Трамонтану, она до сих пор прорехи зализывает после поражения, злющая… Вдвоём мы эту Армаду быстро по морям раскидаем: был флот - и нет флота, воевать не с кем… А там, глядишь - замиримся, Трама, как все женщины, жалостлива, я ей твою историю преподнесу так, что она ещё мне и помогать станет, из любопытства. Найдём твоего брата, был бы жив!
        Почти неслышный вздох пронёсся по спальне. Колыхнулись от едва уловимого ветерка складки балдахина. Ирис вздрогнула и закрутила головой, чувствуя на себе чей-то ласковый взгляд.
        «Правильно, джаным. Умница», - прошептал странно знакомый голос. Настолько тихий, что невозможно было понять, чей же: её мудрого эфенди - или обретшей, наконец, покой тени Баязеда.
        ГЛАВА 10
        Эта долгая ночь казалась бесконечной не только маленькой фее, заснувшей, наконец, на далёком средиземном острове, куда занёс её шальной Северный Ветер…
        В ожидании свежих вестей расхаживал по своему кабинету Его величество Генрих, гневно сжимая кулаки и время от времени бросая хмурые взгляды на подозрительно давно замершего без движения в своём кресле кузена-двойника. Отрешённый взгляд Мастера Жана, ясно говорящий о том, что мысли бывшего кузнеца сейчас далеки от королевских, раздражал не только отсутствием сопереживания, но и самим напоминанием, что Жан Дюмон-Валуа - тоже насущнейшая проблема, с которой надо что-то решать, причём в самое ближайшее время, ибо брачные договоры, похоже, подошли к кульминационной точке, откат от которой Франкии не сойдёт с рук, разве что Елизавета вздумает учудить и развернётся к ним с кузеном прекрасным задом. Ага, дождёшься от неё теперь этого, как же… Вот они - лодочные катания, прогулки в саду наедине, отставания от свиты на охоте… Державе, разумеется, оный союз лишь на пользу, а вот ему, Генриху - очередная долговременная головная боль, да ещё какая.
        Впрочем, в брачные игры он уже успел втянуться, воспринимая, как неизбежное зло. В конце концов, он привык мыслить, как государь, действовать, как государь, решать, как государь. И уже настроился на определённый результат. В Игре, затеянной министрами обеих стран - Франкии и Бриттании - он намеревался выиграть, причём, по собственному сценарию. Но нынешние чрезвычайные происшествия грозили перечеркнуть все достигнутые в сему моменту достижения.
        Нынешние - или уже вчерашние? Похоже на то, ибо часы, оказывается, отбивают уже час ночи. А он и не заметил…
        Не спала в своих покоях и королева Елизавета, «добрая королева Бесс, владычица Бриттании и Ирландии», как её часто называли в народе. Сперва, отказавшись переодеться в ночной наряд, она и не заметила, как в ярости, машинально цепляя жемчужину за жемчужиной, пообрывала их с расшитых рукавов и уже принялась за юбку… В отличие от хозяина Лувра, у неё не было столь великого множества «глаз и ушей» по всей Лютеции - лишь с десяток проверенных слуг, ловких, юрких, успешно шныряющих повсюду и собиравщих для госпожи крохи сведений, из которых она складывала картину того, что творится за стенами резиденции Генриха. Но сегодня, именно тогда, когда эти проныры были нужнее всего - часть из них куда-то запропала, оставшиеся же, давно уже отправившись по поручениям Бесс, как в воду канули.
        - Ваше Величество, - всхлипнула одна из фрейлин. - Позвольте всё же…
        Разжав стиснутый кулак, Елизавета какое-то время бессмысленно взирала на горсть жемчуга вперемежку с рубинами и обрывками шёлковых нитей, затем опомнилась.
        - Да. Да, конечно.
        Поведя плечами, развернулась к фрейлине шнуровкой. Девушки захлопотали вокруг королевы, освобождая от лифа, юбок, валиков, фижм, туфелек, усаживая в кресло, растирая и умащивая благовонными маслами ноги, опухшие за день от тяжести расшитого драгоценными камнями негнущегося платья. Верная Роуз занялась её волосами, освобождая от сетки, шпилек, расчёсывая, переплетая…
        Бесс вздохнула с облегчением. Маленькие вечерние радости, привычные и пока ещё не надоевшие, успокаивали, позволяли унять суетливость мыслей.
        Итак, первое: нападение на подданного Османской империи, на доверенное лицо самого Хромца, этого красавца капитана Джафара. Дурень Дрейк… Поддался закипевшей крови, решил отомстить за младшего брата, и не утерпел: подослал убийц, у которых не хватило ума не попасться. И уж конечно, языки у них оказались чересчур длинные… Конфликт с Османией, да ещё на территории Франкии, у которой заключён Договор о сотрудничестве с Османской Империей, неизбежен! Мало того, что этот инцидент вызовет политические осложнения: он ещё наверняка притормозит и брачные переговоры! И это в то время, когда мысленно Бесс примеряла свадебный наряд и, наконец, отпустив необузданное воображение на волю, иногда краснела, представляя первую ночь с любимым - она уже не сомневалась! - мужчиной, рисуя себе подробности любовных игрищ, в которых они с Робертом когда-то… гм… конечно, много чего себе позволяли, но никогда, никогда она не теряла головы настолько, чтобы довести до самого главного… А теперь - эта феерия чувств отодвигалась на чёрт знает какое время, да и состоится ли вообще? И ведь лишь недавно она узнала от феи, что
совершенно здорова, что не несёт отцовского проклятья, что может родить сколько угодно наследников. И мысленно уже подбирала имена…
        Фея, очаровательная, рыжая, даже ещё ярче, чем она, Бесс, ирландская фея Ирис О’Рейли… Добрая вестница, которой королева готова была ноги расцеловать за чудесные новости, зеленоглазый ангел, распахнувший двери в будущее, в котором Королева, наконец, станет однажды Королевой-Матерью… Выманена из дома и едва не похищена, но околдована и до сих пор не может прийти в себя стряхнуть злые чары. И чьи?
        Ну да, дом феи, конечно, огорожен магической защитой, но это не мешает остроухому слуге поднапрячься - и с улицы подслушать разговоры в хозяйской спаленке. И то, что своим обидчиком фея в бреду назвала Уильяма Сесила, стало для королевы ударом.
        Первым порывом её, разумеется, было немедленно вызвать к себе барона Беркли, допытаться до правды, в любом случае - спрятать, укрыть… Впрочем, отчего-то в его виновности Бесс почти не сомневалась, но… слишком многим она была обязана Сесилу. Да и, к тому же, это было бы не по-королевски - отдать на растерзание своего человека, своего подданного. Она сама с ним разберётся, причём, не особо жалеючи, поскольку память о мистификации с её вымышленным бесплодием всё ещё свежа и жжёт. Но… вряд ли Уильям, если им пожертвовать, выйдет из подвалов Инквизиции живым: если уж он и впрямь оказался могущественным колдуном, да ещё и менталистом… и это, Бесс уверена, лишь толика того, что ей о нём стало известно. Под её крылом он, по крайней мере, останется жив. Да, она пощадит его, но заставит искупить вину, ох, как заставит…
        Итак, Дрейка пока что вон из страны. Немедленно. Выдавать Хромцу такого полезного для державы пирата никак нельзя. За каждый рейс он привозит из Нового Света груду богатств, по стоимости сопоставимых с двухгодичным бюджетом Бриттании! И что немаловажно - привёз оттуда новый хлеб для её крестьян, картофель, прекрасно прижившийся на не слишком плодородных бриттских полях и накормивший тружеников, что теперь ещё больше славят свою добрую королеву. Нет, Дрейка, такого полезного, такого нужного она тоже не отдаст…
        Но почему же нет вестей? Что с Уильямом Сесилом? Где он?
        …Брат Тук благодушно поглядывал на хлопочущую на кухне Мэг, потчующую оголодавшего Назарку. Пьер подрёмывал на стуле, но время от времени вскидывался и кидал взгляд на дверь - не идёт ли брат Михаил, монах-целитель, осматривающий Мари?
        - Да не дёргайся ты так, братец, - пробасил Тук. - Сказано тебе: Михаил у нас лучший, быстро твою наречённую в порядок приведёт. Да, поди, усыпит суток на трое… Он всегда так делает с обывателями… с малыми мира сего, допрежь в глаза не видевших ни тёмных магов, ни нежити. Это мы - привычны, а простые люди очень уж пугаются. Вот он их и лечит хорошими снами, добрых духов туда насылая. Раза три в день будет твоя Мари просыпаться, ненадолго, попить-покушать, как всякому выздоравливающему полагается, а ей особенно, а потом опять - спать… Ничего, оклемается. Благодарствуй за гостеприимство, сестрица Мэг.
        - Ох, да что там!
        Немолодая ирландка лишь рукой махнула. Подлила в кружки мужчинам горячего ягодного взвара.
        - Не к вам же в Инквизицию тащить девочку. Правильно сделали, что детишек сюда привели. А что ж, они нам теперь через Назарку вроде как и родные…
        И невесело засмеялась.
        - А всё же, брат Тук… Как насчёт нашей деточки, а? Куда она запропала?
        Монах наставительно поднял палец:
        - Главное, что не одна пропала, а с котом-хранителем, вот что. Ты это помни. Ежели бы тот, что нам пока неведом, желал бы Рыжекудрой Ирис зла - он не стал бы снимать с неё подчиняющий ошейник. Да и магию лишнюю на перенос фамильяра пожалел бы тратить, к чему ему лишние хлопоты? Тут ведь как получается, сестрица Мэг: вроде бы я и бессилен, ни узнать ничего не могу, ни сделать, но только знаю определённо: в хорошем месте наша дева. В спокойном. Ничего, что-то мне подсказывает, что совсем скоро мы дождёмся от неё вестей. А ты как думаешь, Назарий?
        Вздрогнул и разлепив веки, Назар ошеломлённо помотал головой и брякнул:
        - Завтра к полудню… Что?
        - Э-э, да ты спишь уже… Ступай-ка, братец, на покой. И ты, отрок Пьер, ступай, намаялись оба. Большое дело сделали, но об том мы уж на свежую голову переговорим. Идите-идите, братцы…
        Вздыхающая Мэгги перевела внимание на парнишек и повела в приготовленную для них комнатку. В просторной кухне, наконец, воцарилась тишина. Пёс, растянувшийся у очага и давно уже борющийся с дремотой, встрепенулся - и, подняв голову, выжидательно глянул на монаха.
        Брат Тук ответил ему долгим тяжёлым взглядом.
        - Эк вас приложило, ваше сиятельство, - наконец, сказал он. - Кому же это вы так помешали?
        ***
        Отзеркалив взглядом, равным по тяжести Туковскому, пёс угрюмо отвёл глаза и опустил голову на вытянутые лапы, уставившись на пламя очага. Монах вздохнул.
        - И сами не поймёте, как? Бывает… Впрочем, осознать в полную силу всё, что сейчас происходит, вам сама животная натура не позволяет: перебивает натуру человечью. Это мне знакомо: пришлось как-то побывать в чужом обличье, науки ради; так я до сих пор помню, каково это - бороться со зверем. Чтобы его обуздать и заставить служить себе, нужна воля; в вас она есть, граф, так что соберите её в кулак и терпите, недолго осталось.
        Внимательно выслушав, пёс повёл ухом, глянул искоса, будто с надеждой.
        - Да просто вижу, что чары на вас не пожизненные, - пояснил монах, словно в ответ на не прозвучавший вопрос. - И что важно - не условные, как иногда бывает. Дескать, собачья шкура слезет лишь при поцелуе прекрасной девы, или при смерти кровного врага… Благодаренье Богу, на вас такого условия не навесили, а то ищи теперь эту деву невесть где; а кровников за вами вроде не водится, по благородству души-то.
        Пёс нетерпеливо рыкнул, словно продолжая диалог. Стороннему наблюдателю чудно было бы слышать их беседу. В затемнённой большой кухне разговаривали, как давние знакомые, звери и человек, причём первый, похоже, общался мысленно, второй без труда считывал его безмолвную речь. Хорошо, что неоткуда было взяться этому наблюдателю, не то счёл бы святошу безумным.
        А может, и не счёл бы, вспомнив о его удивительных возможностях…
        - Да что тут понимать-то? - пожал плечами Тук. - Природа наложенных на вас чар, брат мой, такова, что я их снять не могу: слишком уж похоже на магию старых богов, а я, признаюсь, маленько не дорос до противодействия таковой. Тут нужен иерарх высочайшего уровня, не меньше архиепископа, в крайнем случае - сам Папа… Но это уж, когда всё запущено, а у вас совсем иное дело. Сей пёсий облик, как я вижу, временный, уже постепенно размывается, и протянет не далее, чем до утра. Вот я и говорю: наберитесь терпения. А потом, когда станете прежним, на досуге поразмыслите, к чему это неведомый мне чароплёт над вами этакое учудил: вроде и без зла, раз обратил не навечно, да так небрежно, мимоходом, будто отвратил вас от чего-то. Или поучить хотел? Знал бы вас хуже, подумал бы, что вы ему надерзили, но… Впрочем, чем божество древнее, тем больше чудит. Однако, брат мой, не сочтите за труд, придите потом к нам. Брат Михаил проверит, не осталось ли на вас каких-то скрытых гостинцев. Бывает, что навешивают недоброе, а срабатывает оно на потомках…
        Сдержанно зарычав, пёс поднялся, встряхнувшись. Бросил яростный взгляд на заднюю лапу, дёрнувшуюся было почесать за ухом. Ударил в пол лапой передней. Сильно ударил, со значением.
        - Определённо, - ответил монах твёрдо. - Не дольше утра. И… постарайтесь в момент оборота не попасться обывателям на глаза. Потому что будет вам тогда очень и очень худо, а когда корчится в муках получеловек-полузверь - это, скажу вам, жуткое зрелище… Горожане перепугаются, хорошо, если просто побьют и к нам в Инквизицию доставят, а ведь могут сразу и за ножи схватиться. Поясню: обратное превращение, каковое будет в вашем случае, очень болезненно. По неведомым нам пока законам, оборот из существа малого размера в более крупное всегда отнимает куда больше сил и здоровья. Я так думаю, из-за того, что телу приходится спешно наращивать объёмы: кости, мышцы… Хорошо бы вам прямо сейчас пойти со мной к брату Михаилу: он знает особенности оборотней, он поможет.
        Он прислушался, покачал головой:
        - Или немного позже: кажется, нам принесли интересные вести…
        В дверь торопливо постучали, и вот уже на кухню через неплотно приоткрытую створку деликатно просочился щупленький брат Бруно, тот самый, из дозора, дежурившего у выхода из катакомб. Физиономия его сияла.
        - Взяли, брат Тук, - доложил с нескрываемым удовольствием, и чудный хохолок, непослушно выбившийся из прядей на его голове, остриженной в кружок, делал его похожим на весёлого задиристого воробья, гордящегося своей недавней победой над грозным противником. - Взяли господина барона-то, будь он неладен! Не сдюжил против моей завесы, гляди-ка!
        Брат Тук шумно выдохнул. Перекрестился. Но со стула не встал, будто невероятным усилием воли удерживая себя на месте. Иначе, казалось, один-единственный шажок - и этот большой человек в монашеской рясе запляшет от радости, что никак не сообразно с его саном и званием.
        - А ведь это победа, брат Бруно, большая победа, долгожданная… Чему ж ты удивляешься? Твои пологи всегда были хороши, - отозвался он безмятежно. - Что, думал, не выстоишь против Высшего?
        - Боялся, брат Тук, - честно признался пришедший. Нервно хохотнул, огляделся, зачерпнул кружкой, прислоненной к ведру на лавке, водицы, жадно выдул. Отдышался. - На моё счастье, этот лорд уже сильно пожёгся; кто-то из отроков ему такой заслон поставил, что полсилы снёс. Мы ещё толком не знаем, что к чему, но только рвался этот аспид в какую-то пещеру, где древний идол стоит, и где, должно быть, та девица томилась, которую парни нашли. К жертве ли он прорывался, к идолу ли - а только канавку с намоленной водой не перешёл, не смог. Сильны у тебя отроки, ничего не скажешь, брат Тук!
        - Не перехвали. - Монах спрятал улыбку. - Что сам лорд? Сопротивляется? Требует?
        - У-у, сопротивлялся, чтоб ему… - Вспыхнувшие при воспоминании о пленении Сесила щёки монашка служили явным доказательством, что на ум ему пришли отнюдь не духовные выражения. - Пытался, чтоб его припекли на том свете посильнее, крыс на нас натравить; призвал, да не удержал, так они опомнились - и чуть его самого не заели. Мы его едва отбили.
        Бруно аж захихикал; правда, несколько нервно, закрутил головой:
        - Ох, кому скажешь, не поверят: инквизиторы - и спасают нежить, да от кого! Крысам - им всё равно, что Высший, что не Высший, жрут и не давятся… Чудны дела твои, господи! Так что, нам господин Сесил вроде как даже обрадовался… поначалу. Потом, когда понял, что ошейник-то на него нацепили, вдруг начал возмущаться, но мы ж привычные, по темечку огрели, чтобы не богохульствовал, и в возок.
        - Сразу в подвалы? - деловито уточнил Тук.
        - Ага. Пришлось, правда, дорогу перед этим расчистить: какие-то бритты пытались перехватить. Отбить, вишь, захотели. И откуда они всё знают? Да, главное, все поголовно в масках, лица прячут, наивные души, будто мы их островной картавости не распознаем… Чудны дела твои, господи! Ну, мы их потихонечку в их же карету загнали и вежливо попросили посидеть смирно. С соблюдением всех дипломатических норм попросили, на их же наречии. Вот они удивились! Ох, прощенья просим за пустоголовость да болтовню…
        - Ничего, продолжай, брат Бруно, Одно удовольствие тебя слушать.
        Тук, наконец, неторопливо поднялся, потягиваясь, разминая могучее тело. Щупленький Бруно, от нетерпения переминающийся-подпрыгивающий с ножки на ножку, рядом с ним смотрелся подростком. Но от обоих, как вдруг показалось псу, так и замершему в напряжённом внимании, исходила спокойная уверенная Сила…
        - Больше ничего неожиданного? Да сказывай, брат, я же вижу, ты от нетерпения так и пляшешь, - добродушно подтрунил Тук.
        - Да почти ничего. Вот разве что… Брат Симон в ту пещеру успел сунуться. Там, похоже, и впрямь кого-то держали - кандалы-то остались! Ну, Симон осерчал - да и скажи несколько добрых слов… Ты ж сам его приучил, брат Тук, вместо ругательств молитвы читать для усмирения, так сказать, духа и плоти. Вот он и…
        Тук ухмыльнулся. Глаза блеснули азартом:
        - Что? Что он читал?
        Монашек благочестиво возвёл глаза к небу, что не помешало ему лукаво заулыбаться:
        - Да воззвал, вишь, к Киприану, своему покровителю небесному. Считай, изгоняющую молитву прочёл.
        Подобно искусному проповеднику, замолк и выдержал паузу, нагнетая интерес. Не поддавшись на искушение, его собрат укоризненно покачал головой: не рисуйся, мол, что за суетность!
        - Да ведь и изгнал! - не выдержал Бруно. - Из дерева-то и изгнал! В деревянном идолище сидел, видать, какой-то злой дух - или чья-то душа, да как завоет дурным голосом, завизжит… Не знаю, что там брат Симон испытал: он-то покрепче меня, за распятье сразу схватился да как выставит грозно меч; он-то молодцом, а у меня душа в пятке долго ещё сидела. В левой… Статуй тот, что на манер древней старухи был вырезан, как затрясся, как потрескался весь, да и рассыпался в труху! И вылетела из него суб… суб… как её?
        - Субстанция?
        - Ага, дух бестелесный… Эх! Вот тут мы и сплоховали с Симоном: увидеть увидели, рты пораззявили, а поймать не успели, жалость-то какая. Пропал дух неприкаянный, пропал, вопия и стеная. Виноваты, брат Тук, сплоховали. Растерялись.
        Мастер магических пологов виновато развёл руками.
        - Молодцы, - одобрительно кивнул Тук. - Нет, истинно говорю: молодцы, хвалю! Дух изгнали, ишь ты, как выросли-то… Да не смогли бы вы его удержать, так что не сокрушайтесь. Главное - чью-то злую волшбу разрушили. А дальше что было?
        - Вот не знаю…
        Бруно вздохнул, покачал головой.
        - Не знаю, брат, связано оно как-то или само по себе, но только как раз после этого, как мы в возок вернулись да повезли нашего лорда в подвалы… Проезжаем напротив окон дю Мортенов, а там вдруг кто-то как завоет, как… зарыдает… и не поймёшь, то ли нечисть какая, то ли… В общем, я так и не сообразил. Хоть на наш дух и похоже. Да, вот что! Какой-то старик впереди нас шёл по дороге, в плаще, с посохом, вроде странника, всё оглядывался, будто в незнакомых местах. Я ещё подумал: пилигрим, ищет постой, как раз тут гостиница недалеко… Так он сперва от крика-то шарахнулся, а потом как припустит. И не от нас, не удирать, а прямёхонько к дому. И дверь чуть с петель не снёс, забегая, даже хозяйскую защиту не заметил, будто и нет её. Во как. Маг, что ли? Только нам уж никак отвлекаться на него невозможно было, мы ж при пленнике, а он, хоть и в ошейнике, а снова бузить пытался.
        - Всё правильно, брат Бруно, всё правильно. Дело прежде всего… Значит, какой-то неизвестный маг проник в дом дю Мортенов, - пробормотал брат Тук, растеряв весёлость. - Уж не старый ли Бран? И крик, очень уж волнует меня этот крик… Подозреваю, кто это мог быть, но… И сам не могу проверить, и тебя не хочу посылать: тебе резерв восстанавливать надо, а мне - допрос лорду учинять, да с соблюдением протокола, чтобы ни один Высший суд не придрался. Кого бы туда…
        И вздрогнул от сдержанного собачьего ворчания.
        С минуту они смотрели друг на друга, словно обмениваясь мыслями.
        - Вы же всё поняли? - серьёзно спросил монах. - Там что-то… скорее всего, с хозяйкой.
        Пёс оскалился и что-то проворчал.
        Тук недолго колебался.
        - Что ж, ваше сиятельство, должна же быть какая-то польза от вашего обличья! Бегите - и узнайте, что там творится, только не подставляйтесь, там могут бушевать нешуточные магические вихри. Зря не рискуйте, вы же разумный чело… Гхм. Иначе мы так и не узнаем, что там случилось…
        Вот так и вышло, что продолжение бессонной ночи никому до этого неизвестный породистый пёс встретил не у тёплого очага на мягкой подушке, а опять на бегу. Только на этот раз лапы его ударялись не в холодные плиты подземелья, а в подсвеченные луной, сглаженные тысячами башмаков и сапог, сотнями копыт и тележных колёс булыжники Лютецких мостовых. Но в этот раз он хорошо знал дорогу: напрямик через площадь Королей, до самого конца улицы Роз, к дому коварной Анжелики де Камю. А в том, что щуплый задиристый монах услышал именно её звериный вопль, граф Филипп де Камилле, волею судьбы и Северного ветра оказавшийся в собачьей шкуре, отчего-то не сомневался.
        ***
        Бран О’Ши спал тяжело, долго - ему казалось, целую вечность, полную кошмаров и горестных воспоминаний. Как, порой, перед умирающим разворачивается панорама прожитого, так и перед старым друидом проплывали картины детства, юности, зрелости… дряхлости. Начало жизни, полное упоительных открытий, её расцвет, наслаждение собственными силами, могуществом - всё как-то потускнело, поблёкло. Будто и впрямь было лишь снами, а на самом же деле он и родился старым, и жил старым и немощным, и уходит в Вечность ни на что не годной развалиной.
        Ни на что не годной.
        Развалиной.
        Уходит.
        Поэтому-то даже сладостные когда-то воспоминания нынче будили в душе горечь, словно вместо душистого нектара вечной юности он хлебнул напитка забвения из семи волшебных зёрен, и вот теперь сводит горло, невольно кривятся губы, желчь поднимается, хочется выплюнуть, выблевать, а… не удаётся. И кто-то злорадно пихает в бок: глотай, гадёныш! Пей, старый дурак!
        Осталось два-три глотка. А потом со дна воображаемой, но осязаемой чаши глянет на него, Брана О’Ши, друида в пятнадцатом поколении, Вечность. И он точно знает: у неё будут разгневанные глаза Эйтн О’Рейли, могучей феи, чью дочь он однажды погубил. Чью внучку пытался ограбить, лишить силы, завлечь в путы обмана…
        Но он же… Ради великой цели! Ради того, чтобы спасти Зелёный остров от наглых бриттов! Ради свободы!
        …и утоления собственного тщеславия. Чтобы каждый кельт, каждый баньши и лепрекон, и эльфы и сиды, и дуннаханы и ланнан-ши, и сколько их есть, разных рас и народов, попрятавшихся по щелям и скалам благословенного Эрина - все, все узнали, что это он, мудрый О’Ши, поставил могучий заслон от завоевателей с Оловянных островов. Что он не только потрясал твердями и насылал океанские волны - он может ещё и творить, а не только разрушать! Он под стать тому, кто создал эти небеса и землю, светила и кометы, заселил воду и сушу тварями плавающими, ползущими и летающими, ходящими и бегающими, хищниками и агнцами…
        Но теперь, перед лицом Вечности с глазами Эйтн, понимал, насколько оказался смешон со своим честолюбием. Кому он хотел что-то доказать? Перед кем оправдаться?
        На чью внучку покусился, старый дурак?
        А осталось-то ему жить всего-то несколько часов, вдруг отчётливо понял старик там, во сне. И с такой ясностью, что захолонуло сердце.
        Он проснулся в тёмной гостиничной комнатушке, освещённой лишь слабым огоньком масляного ночника. Один. Это хорошо…
        Внука не было. О’Ши не знал, что Райан спешно убежал с Али, пытаясь помочь рыжей цветочной фее, угодившей в ошейник, сделанный когда-то самим Браном, вот этими высохшими, но ещё сильными руками… А иначе лорд Сесил не открыл бы друиду, где ему искать последнюю цветочную фею, возможную его родню и надежду. Да, он сделал подчиняющий ошейник, сковывающий магию, у него не было выхода… Вернее сказать - не хватало времени искать Ирис самому, ибо ещё в последнее летнее солнцестояние старик почувствовал, что грядущий год для него будет последним, что совсем недолго осталось ему топтать зелёные холмы и слушать шёпот деревьев в священной роще. И потому - уступил хитрому бритту. Сделал превосходный артефакт, блокирующий магию фей. И… вампиров. Отчего-то со временем его ясновидческие способности стали гаснуть, но какое-то неясное предчувствие твердило, что рядом с молодой феей в момент пленения окажется кто-то ещё, могущественный, способный противостоять Высшему вампиру… А может, он просто надеялся? Потому-то на всякий случай - или для очистки совести - друид настроил артефакт и на магию Сесила. Только для
маскировки пришлось спрятать это плетение под основным, потому-то и сработать оно должно было не сразу.
        Разумеется, внук ничего не ведал. Но магию деда на ошейнике опознал тотчас, однако справиться с ней не мог: молодежь, зелень ещё… И теперь, разъярённый, спешил назад, в маленькую гостиничку, чтобы растрясти деда и заставить освободить Ирис. Ни о чём подобном старый Бран не догадывался, просто, стряхнув с себя остатки сна, особым чутьём, позволяющим на расстоянии ощущать своих, понял, что внук скоро будет здесь, рассерженный, распалённый. А ему хотелось проститься с ним тихо, спокойно. Очистив совесть…
        Нет, в нынешнем смятенном состоянии Райан не сможет отпустить его в дальний путь достойно, а потом сам будет сожалеть о собственной несдержанности. Бран О’Ши вздохнул, нашарил в изголовье постели посох, привычно сжал…
        Потянулся навершием к огоньку ночника. К лунному лучу, падающему из окошка. Сила горячего земного и холодного небесного огня переплелась, заструилась по жилам, оживляя, будоража… Ненадолго, но хватит, чтобы уйти. Лучше завершить земной путь в одиночестве, но в тишине, чем под градом упрёков. Как-то так…
        Нашарив на спинке стула дорожный плащ, он накинул его на плечи. Привычно натянул капюшон. Что ж, пора в последнюю дорогу!
        Неслышно выскользнул из номера, поговорил с лестницей - и спустился к выходу так, что ни одна ступенька не скрипнула. Шепнул два слова входной двери и оказался, наконец, на улице, вернее в тупичке, где схоронился домишко, предоставляющий приют особым гостям Лютеции.
        Постоял, прислушиваясь.
        Да, Райан скоро будет здесь. Но есть ещё время - свернуть в ближайший переулок…
        Он решил уйти подальше, отыскать тихое спокойное местечко - и там уже, в укрытии, достойно встретить ту, что долго ждёт своего часа, соглашаясь, порой, повременить, но однажды всё-таки приходит, единственный раз, и этого оказывается достаточно. Найти бы убежище среди деревьев, да жаль, в каменном городе это невозможно. Но вот хотя бы поближе к реке, к воде, к заиленному дну, к перешёптываниям тихий струй… Не родник, конечно, не ручей, но всё же - вольная вода, хоть и закованная в камень, и прошитая мостами - а течёт себе спокойно через всю страну, через землю этих непонятных, но тоже вольнолюбивых, как кельты, франков…
        Он не знал, что, незадолго до того, как ему проснуться, Анжелика де Камю вернулась от подруги, где они в очередной раз перемыли косточки рыжей беспородной выскочке, пофыркали над распоряжением короля покинуть столицу - это ей-то, графине Камю, украшению Света! Впрочем, над Генрихом посмеивались вполголоса, с многозначительными ужимками и оглядкой на прислугу, а дабы унять беспокойный блеск в глазах подруги, Лулу пришлось на ходу сочинить, что на днях она ожидает прибытия в Лютецию престарелого супруга, и поскольку не хочет с ним разминуться, то сперва дождётся его, как образцовая жена, а уж затем уедет вместе с ним. Вряд ли Его Величество станет возражать против подобного проявления супружеской любви. Матильда де Грасси успокоилась, но по её глазам можно было прочесть, что будет о чём поболтать завтра при дворе… На том визит Лулу благополучно завершился.
        А дома поджидало пренеприятнейшее известие, враз лишившее весёлости.
        Пока она разъезжала с визитами, дважды являлся граф де Келюс. Не дождавшись хозяйки вторично, велел передать ей на словах, что между ними всё кончено, и больше он в этом доме не появится. Решительно сказал, бесповоротно. Да и чёрт бы с ним, одним любовником больше, одним меньше, но вот то, что он оставил на туалетном столике медальон с прядью её волос, и она, встревожившись и проверив, не обнаружила на срезанной когда-то собственной золотой пряди незаметного глазу приворотного порошка напугало.
        Просыпался? Улетучился? Или… Страшно предположить, но вдруг граф что-то заподозрил и попросил снять с него отворот? Сердце у Лулу забилось неистово. Это вам не рискованные шутки с королём: там, хоть на грани дерзости, но многое можно провернуть, сохраняя внешнюю благопристойность и верность семейным устоям, главное - тыкать всем в глаза, что она стремится выполнить волю обожаемого Генриха. А вот приворот кавалера, ворожба… Хорошо, если Келюс заявился с медальоном к простой ведьме, та промолчит, храня секреты клиента; а ну, как пошёл сразу в Инквизицию? А ведь это…
        Задохнувшись от страха, Анжелика вцепилась в золотой кругляшок так, что прищемила ладонь сомкнувшимися створками. Чертыхнулась, цыкнула на сунувшуюся было горничную… И распорядилась:
        - Все вон. Чтобы никто не беспокоил до утра. Так и передай, не только в спальню, но и вообще на господскую половину носа не совать. Никому! И сама убирайся, переспишь на кухне. Ничего, не барышня…
        С прислугой графинька и раньше не церемонилась, а если не наблюдалось поблизости гостей или кавалеров - бывала порой груба до жестокости. Но сейчас… такие ледяные нотки проскочили в её прелестном голоске, что у бедной новенькой-горничной вдруг подогнулись колени. На негнущихся ногах девушка вышла из хозяйкиных покоев и, сбросив оцепенение, ринулась вон из дому. Бежать. Таким ужасом переполнилось вдруг её сердечко, что она чуть было не выскочила, в чём есть. Уже у самого порога, встреченная порывом ветра спохватилась, вернулась в свою каморку - бывшую комнатку Мари, невольно вспомнила о мутных слухах, связанных с пропажей своей предшественницы, и окончательно укрепилась в решении. По-быстрому увязала узелок. Набравшись духу, пробралась на кухню, где и шепнула сердобольной кухарке: бегу, мол, и ты беги, тётушка дорогая, нечего тебе тут делать…
        Та перекрестилась, посмотрела беглянке вслед - но не заполошно, а вдумчиво так…
        И пошла собирать манатки.
        Слуг в доме и без того оставалось немного. Но и получаса не прошло, как и эти пятеро, кто крадучись и озираясь, кто с узлом, кто с добром, своим или хозяйским, навсегда покинули особняк дю Мортенов.
        Прекрасная Анжелика этого не знала. Она металась по комнатам, разгневанная, охваченная страхом и… впервые не знала, что ей делать, не знала, не знала! Наконец, опомнившись, остановилась последи отцовского кабинета, топнула ножкой и призвала:
        - Онорина!
        Ей нужно было во всём разобраться. Уже не раз она пробовала отследить путь хозяина медальона, графа де Келюса но всё, что могла сообщить ей золотая вещичка - это о пребывании хозяина на какой-то пирушке, где велись громкие скабрезные мужские разговоры, и… дальше - тишина. Будто на добрую половину дня граф исчез из этой жизни, из этого мира - просто в Никуда! И появился лишь здесь, в её доме, где и оставил подарок любовницы, стащив цепочку через шею и швырнув тяжёлый кругляш с такой силой, что одна из закрывающих пружинок лопнула.
        Где он шлялся всё это время? Где? Неужели… всё-таки пошёл в Инк…
        Ей надо было узнать правду любой ценой. И пусть Онорина не отнекивается, пусть помогает. В конце концов, это она подбила пра-пра-правнучку на приманивание и порабощение мужчин, и уверяла, что власть над ними приносит одно удовольствие. А раскалёнными щипцами, между прочим, будут, случись что, рвать не её бестелесную душу, а нежную плоть самой Лулу!
        Которая очень боялась боли.
        И на которую только сейчас снизошло озарение, чего именно она лишится по собственной глупости. Вместе с головой. Ибо, всем известно, если Инквизиция ухватилась за одно звено, она не успокоится, пока не вытащит на свет всю цепь. И тогда… Дьявол с ними, с приворотами, от них ещё можно откупиться штрафами и опалой, а вот мужья, бывшие и теперешний…
        Судорожно вздев руки, она схватилась за горло, словно защищаясь от лезвия палача.
        Нет. Нет. Никто ничего не узнает, правда? Онорина научила её прятать концы в воду. Она… Да где же она, эта чёртова ведьма, почему не отзывается?
        Тело прошило судорогой с головы до пят, будто её насквозь пронзило тем самым раскалённым железом, которого Лулу так боялась. Закричав, забившись от боли, она рухнула на ковёр. Её крючило и плющило, разворачивало и вновь сгибало пополам, валяло по полу и вздевало на карачки… Пока не отпустило разом, позволив, наконец, дышать, только вместо вдохов-выдохов из груди рвались всхлипы и стоны. Кое-как опершись на ослабевшие руки, Лулу попыталась подняться… и увидела свои пальцы. Не на кистях, а на каких-то птичьих лапках, уже виденных ею однажды, желтели заострённые когти, кожа высохла до тёмного пергамента, суставы распухли…
        Дрожа, она ощупала свои щёки, глубокие борозды морщин, крючковатый высохший нос. Вместо золотых локонов на голове оставался пучок какой-то пакли. Вместо рук - палочки, кое-как угадывающиеся под рукавами. Платье спадало с усохшего тела.
        Вот тогда-то Анжелика дю Мортен де Камю завыла так, что содрогнулась уснувшая было улица Роз; встрепенулся успокоившийся было брат Бруно, проезжавший мимо, а старый друид, волею судьбы ковыляющий мимо её дома в поисках набережной, схватился за сердце и прошептал:
        - Она! Вторая Фея!
        В глазах его вновь горело безумие, как когда-то, в маленьком саду на окраине Эстре…
        ***
        - Магия феи… Такая сладкая, такая дивная… - бормотал старый друид, забыв об усталости, торопливо обшаривая взглядом просторный холл и безошибочно устремляясь к одной из лестниц, полукружьем уводящей на второй этаж. Словно неведомая сила так и тянула его к вожделенной цели, как магнит - потерянную швеёй иглу, и потому он безошибочно ориентировался в темноте, едва рассеиваемой светом двух из дюжины свечей, догорающих в канделябре, оставленном впопыхах кем-то из сбежавших слуг. - Магия феи…
        Всё же он ослаб, этот шустрый старик, позабыв в запале, что уже собрался умирать, что из колбы его жизненных часов высыпаются потихоньку последние песчинки… Споткнувшись об одну из ступенек, он растянулся на лестнице, основательно приложившись лбом о край другой ступени. На его счастье, ковровая дорожка смягчила деревянные рёбра, и вторженец не расшиб голову, а лишь слегка подрастерял первоначальный пыл. И чуть опомнился.
        Застонал мучительно, стиснув зубы:
        - Нельзя! - сказал громко вслух. - Иначе…
        Иначе он всё провалит, как в прошлый раз с внучкой Эйтн. Как он сокрушался, вспоминая о своей несдержанности! Разрушить, загубить сад цветочной феи - поступок, сравнимый разве что с вырубкой Священной Рощи, настоящее святотатство! А он - посмел, попрал все мыслимые и немыслимые устои, да ещё и навредил кому-то из домочадцев этой девчонки. И, разумеется, сразу настроил её против себя…
        Уж откуда взялась в Лютеции ещё одна фея - неизвестно, но сама судьба даровала ему попытку исправить, казалось, непоправимое. Только бы сдержаться, не потянуть на себя эту упоительно вкусную Силу, так и дразнящую своим незабываемым ароматом… Да. Он будет твёрд. Соберёт волю в кулак - и довершит свою великую миссию. И после, свершив задуманное, спокойно уйдёт к Великим предкам.
        Цепляясь за фигурные балясины перил, он кое-как подтянулся, приподнимая иссохшее тело. Каким лёгким оно стало, на костях почти не осталось мяса; но невесомым оно показалось бы кому-то другому, кто вздумал бы ему помочь, а вот нести себя самостоятельно еиу становилось с каждым шагом всё труднее. Последние пять ступенек оно одолело с трудом. Пришлось ещё и потратить несколько минут, прислонившись к стене, со свистом в лёгких втягивая воздух и восстанавливая силы.
        А потом, придя в себя, опомниться - и навострить уши.
        Оказывается, надсадные вопли, притянувшие Брана О’Ши в незнакомый дом, давно стихли. Лишь откуда-то неподалёку, приглушённо - по-видимому, из-за неплотно прикрытых дверей - доносились странные звуки, напоминающие поскуливание. И лишь умудрённый жизнью старец мог распознать в них не просто плач, а плач женский. Вернее, очень старой женщины. Горловые связки которой настолько ослабли с возрастом, что в состоянии издавать лишь хриплое карканье, а вместо рыдания - такой вот скулёж…
        Было в нём что-то необычное, отчего седой друид даже позабыл на время о собственной немощи, с удивлением вслушиваясь. Будто в бесконечно тоскливые подвывания вплетался иногда отчаянный стон молодой девушки, молящей о помощи.
        - Странно, - пробормотал Бран О’Ши. - Откуда здесь взяться ещё одной? Или… обмен?
        На последнем слове губы его даже дрогнули в недоверчивой улыбке, как бывает, когда ляпнешь какую-то дичь и сразу поймёшь, что дичь, и невольно устыдишься собственного невежества. Но минуты через две он покачал головой, порядком озадаченный. Похоже, собственное дикое предположение уже не казалось ему чем-то нереальным.
        Прикрыв глаза, он чуть развернул навершие в сторону плача.
        И потянул, потянул к себе чужую Силу, такую вожделенную, такую сладкую… Но аккуратно, буквально по каплям вытягивая из носительницы, дабы не навредить, а лишь пропробо…
        Это его и спасло от мгновенной гибели.
        Рот вдруг наполнился отвратительной горечью, которой старик едва не захлебнулся. Грудь чуть не лопнула от натуги, будто лёгкие ни с того, ни с сего взорвались, а под рёбра, прямо в солнечное сплетение ощутимо ударил невидимый железный кулак - во всяком случае, ощущение было именно таковым. Охнув, старик осел на пол, но посоха не уронил - инстинктивно, за почти сотню лет привыкший ни в каких обстоятельствах не упускать из рук своего драгоценного помощника, подобно гребцу, жизнь которого порой зависит от весла. Так же машинально он встряхнул ясеневый посох, разрывая нить, связавшую было его с феей…
        Неправильной феей, теперь-то он это понял!
        Вместо того чтобы влить в него толику жизненных сил, продлить бренное существование на день-другой, магия феи, сменившая полярность, чуть его не убила, сожрав остатки собственного резерва, на которых он ещё худо-бедно держался. На глазах у старика выступили слёзы. Как… глупо, как бездарно всё заканчивается! Ему, бывшему покорителю стихий, суждено принять жалкую кончину здесь, в чужом доме, и умрёт он безымянный, как какой-то бродяга, от всего лишь искры испорченной фейской магии, которой, должно быть, толком и не владеет хнычущая до сих пор владелица. И он так и не узнает, что, собственно, здесь произошло. Никто не узнает.
        Прощай, Роща… Прощай, Остров. И ты, Райан, и ты, правнук, которого никогда не увижу…
        Толчок откуда-то из глубин живота заставил его вздрогнуть и открыть глаза с недоумением. Затаившаяся до поры, до времени светлая Сила, не пожелавшая когда-то биться против собственной хозяйки там, под стенами монастыря, свернувшаяся в клубок и отказавшаяся ему служить, сила Ирис О’Рейли - кажется, просыпалась. Вот она, как разбуженный кот, сердито встрепенулась, зашипела, прогнулась дугой, рассыпая зелёные, почти видимые глазу искры - и ожила окончательно, заполняя собой измученное в неравной борьбе тело, наполняя каждую клеточку, вытесняя грязную ненужную энергетику и брезгливо морщась: Фу! Что это за дрянь такая?
        Не узловатые, но налитые прежней силой зрелого мужа, пальцы привычно перехватили бывший ясеневый ствол. Опираясь на верный посох, с колен поднимался уже не высохший старец, но бывший… нет, не бывший! Хозяин стихий. Друид-огневик, Усмиритель вод, Разговаривающий с ветрами. И горе тому, кто встал бы у него на пути к последней цели!
        Поведя плечами, словно натянувшийся на груди балахон стал тесноват, он перехватил поудобнее посох и решительно двинулся туда, где плач вдруг сменился торжествующим хихиканьем.
        …Перед высоким, в полный рост, прекрасным венецианским зеркалом, стоящем на почётном месте в спальне Анжелики-Лулу, вертелась, охорашиваясь, разглаживая складки атласных юбок, пожилая… нет, довольно моложавая женщина. Внешность её медленно, но неуклонно менялась: разглаживались морщины, пока остающиеся на лбу, выправлялся и хорошел носик, кожа светлела, пышные рыжеющие волосы, не стесняемые ни гребнями, ни сетками, опустились уже ниже лопаток и всё отрастали, отрастали… Хорошеющая с каждой минутой перезрелая красотка настолько увлеклась любованием собственных перемен, что не обращала внимания на то, что творится у неё за спиной. Вот она прищёлкнула пальцами - и согбенная спина почти без хруста выпрямилась. Будущая красавица - а в этом трудно было усомниться - торжествующе засмеялась, уже в полный голос, и тут же сдавленно застонала, хныкнула.
        - А ну, заткнись! - тотчас прикрикнула, будто рядом находился кто-то ещё. - Сама виновата, что проглядела святош, вот они и сунулись в твой подвал. Не смогла со мной справиться - теперь терпи!
        И с глумливой улыбкой добавила:
        - Недолго осталось…
        - Ты что творишь? - рявкнул на неё друид зычно, да так, что задрожали язычки свечей на потолочной люстре. - Как ты посмела забрать чужое тело? Ты, фея!
        Вздрогнув, странная женщина обернулась. Без страха, цепким взглядом окинула Брана О’Ши, насмешливо вздёрнула бровь… Лишь в глубине карих глаз затаилась настороженность, а внешне - она так и светилась счастьем.
        Теперь ей на вид нельзя было дать больше тридцати пяти - сорока лет.
        - А что такое, дорогой… собрат? Ты о чём?
        Её низкий грудной голос, звуками которого она и сама наслаждалась, никоим образом не походил на воркование и серебристые трели, издаваемые когда-то горлышком голубоглазой златовласой Лулу. Зато пышные формы и тончайшая талия, казалось, были точь в точь подогнаны под нынешнее платье. Будто это тело долго и тщательно лепили по заранее избранному эталону.
        - Жрец священной Рощи, не так ли? - продолжила она. - Я всего лишь забрала это тело у несмышлёной девчонки, у которой, кстати, не хватило ума использовать толком даже крохи магии, которыми я её наделяла. Ну что за дура! Не сумела распорядиться тем, что дано - уступи другой попользоваться… - Она мерзко захихикала. - Уж я-то лучше всё устрою…
        Друид одарил её сумрачным взглядом.
        - Кто она тебе?
        - Какая-то пра-пра-правнучка. Родная кровь, потому-то я в ней и прижилась. Да ты сам о таких вещах должен знать, - безмятежно отозвалась женщина и затараторила, не давая старику опомниться: - А ты, собственно, кто? Откуда? Зачем пришёл? Поможешь обосноваться мне в этом мире? Внучка держала меня почти взаперти, до этого я две сотни лет не бывала на воле, всё так изменилось…
        Не сводя с неё глаз, Бран О’Ши опустился в одно из кресел, пристроив посох на коленях.
        - Так ты…
        Свёл густые седые брови.
        - Ты - О’Молли? Онорина? Та самая, которую силой увезли с Острова несколько галлов?
        Последнюю фразу он произнёс на валлийском диалекте.
        - Угадал, - растерянно отозвалась женщина на том же наречии. И улыбнулась, на сей раз почти искренне, почти грустно: - Неужели обо мне всё ещё помнят на благословенном Эрине?
        - Помнят. К тому же, я знавал кое-кого из твоего рода… Вы похожи. Так ты и впрямь фея? И сила твоя столь велика, что в состоянии возвести за ночь густой лес, ветви которого растерзают незваных пришельцев, а корни похоронят, будто их не было? А вершины твоих елей, на которых гнездятся орлы, до сих пор видят чужие войска и шумят о том своим людям? Неужели это ты?
        - Ах, это всё…
        Глаза Онорины затуманились. Она машинально ещё раз огладила атласные складки.
        - Такие пустяки меня больше не интересуют. У меня было много времени на раздумья, на перевзвешивание того, что считать главным… Нет, собрат, из повелеваний деревьями Онорина выросла. Теперь её больше интересуют люди, их сердца, их страсти, которыми, оказывается, так легко управлять - и менять при этом мир. Двигать то, что мудрецы называют Историей… Мужчины думают, что это они перекраивают бытие, а на самом деле - за каждым из них стоит мудрейшая женщина. И я стану одной из них.
        Старик задумчиво пригладил вислый седой ус.
        - Хочешь власти?
        - Нет. - Фея беспечно качнула головой. - Хочу… ощущения собственной Силы. Мощи. Упоения свободой. Радостей тела, в конце концов, оно ещё такое молодое, ненасытившееся, а я за несколько веков так истосковалась по любви, по безумным ощущениям… Но теперь я не допущу прошлых ошибок. Поклоняться будут мне. И унижаться, моля о милости, будут предо мной, а не я перед кем-то. И пусть кто-то попробует…
        Она сжала кулаки.
        - От твоей внучки осталось хоть что-нибудь? - бесцеремонно перебил старик.
        - Что? Ах, ты вот о ком…
        Фея отмахнулась, как от чего-то незначащего.
        - Мы ещё слиты, если тебя это интересует, но я оставила ей лет пять жизни и застращала, чтобы не хныкала. Мне хватило её молодости для оживления собственных сил, остальное, что ты видишь - это уже моя работа. Неплохая, правда?
        Не удержавшись, она вернулась к зеркалу и, уперев руки в бока, залюбовалась собой, несравненной.
        - Идеально, - кивнул друид, поднимаясь с кресла. - Нет, правда. Как раз то, что нужно. Только этого пятилетнего резерва я тебе не оставлю, О’Молли, ты уж не обессудь. Он тебе больше не пригодится.
        Мечтательная улыбка исчезла с красивого лица. Побледнев, Онорина обернулась.
        С навершия ясеневого посоха слетела молния. Но вот чудо - то ли рука у старца от волнения дрогнула, то ли по иной причине, но он промахнулся, и ослепительно сияющий зигзаг просвистел мимо уха феи, не задев её, но расколов зеркало за спиной и охватив огнём массивную резную раму. Не ожидавшая нападения, введённая в заблуждение прежним миролюбием гостя, а, возможно, и растерявшая былую прыткость, фея просто-напросто растерялась. Но тотчас выставила перед собой призрачный щит.
        Усмехнувшись, друид запустил в него огненным шаром.
        Фея - не боевой маг, и первым естественным движением было отшатнуться от летящего сгустка огня. Шарахнуться, отступить буквально на шаг, забыв о только что созданной защитной сфере - и угодить спиной пряло в опустевшую зеркальную раму…
        …что ждала её, терпеливо разинув горящий рот, полыхая традиционно огненными для друидовских порталов протуберанцами…
        Поморщившись - не от недовольства собственной работой, нет, манёвр прошёл превосходно! - но от нежданной боли в сердце, друид потёр грудь, вздохнул - и неспешно последовал за своей жертвой, обойдя по дороге какое-то копошащееся на полу существо. Ему оставалось не так уж много времени, а в Лютеции больше ничего не держало. С последствиями нечистоплотных деяний одной сбрендившей старухи пусть разбираются другие…
        Через час он с удовлетворением взирал на дело рук своих. На свершившуюся Цель всей жизни. Солёные брызги Атлантики от разбивающихся о скалы волн летели ему в лицо, а за спиной тянулся уже не невидимый глазу едва намеченный магический барьер, а его вполне материальное воплощение: быстро растущий молодой смешанный лесок. Неширокой полосой - всего в какую-то милю - он убегал, повторяя все изгибы океанского побережья, огибая мыс Мизен-Хед и радуясь ветрам пролива Святого Георга, потом спешил встретиться с побережьями Ирландского и Кельтского морей - и возвращался к океану. Миля ширины, но непреодолимая. Пришельцы могут, конечно, попытаться уйти с острова, особенно после того, как наведённая ржа изъест их оружие и доспехи, а местные маленькие народцы, почуяв волю, разбушуются - но только вряд ли у наглых бриттов что-то получится. А незачем было сюда приходить. Насаждать бриттские порядки, изгонять людей из собственных домов и замков, выселять в болота, обирать до нитки тех, у кого не хватало духу спрятаться. Нечего было убивать мужчин его народа и насиловать женщин, растлевать детей, забирать в
рабство… Зелёный остров терпит, терпит, но до поры, до времени. В гневе он страшен.
        Что смогут сделать пушки лесу, который за несколько часов затянет раны?
        И огонь его не возьмёт, потому что сухостоя здесь не будет. А живое дерево огню не поддастся, об этом он позабо…
        Всхлипнув неожиданно, старик осел на колени. Будто кто подсёк сзади - так резво ушли силы.
        Что ж. Позаботиться о дальнейшем придётся внуку. И правнукам. Они сберегут его наследие, он уверен.
        - …Спасибо за внучку, Эйтн, - успел он шепнуть открывающейся перед ним Вечности.
        …Ворвавшийся по следам старика в дом на улице Роз взмыленный от бега пёс, не задумываясь, ринулся наверх, в хозяйские покои. Его-то вело не неясное предчувствие, не интуиция, а настоящее изумительное собачье чутьё! Подстёгиваемое сознанием того, что он опаздывает, опаздывает… На галерее второго этажа он сбавил ход и, принюхавшись, прислушавшись, последовал к полуоткрытой двери спальни крадучись, осторожно… На полкорпуса протиснулся в комнату - и остолбенел.
        - Ой, собаська! - звонко сказала голубоглазая девочка, тряхнув золотыми кудряшками. На её пухлых щёчках блестели слёзы, но, как это часто случается у детей, увидавших что-то интересное, она вмиг позабыла о недавнем испуге. - Собаська, да?
        И шагнула навстречу Филиппу, пребывающему в четырёхногом обличье и переминающемуся с лапы на лапу. Однако тотчас наступила на подол длинной взрослой сорочки, болтающейся у неё на плечиках, и шлёпнулась на мягкий ковёр. Обиженно заревела.
        Вздохнув, пёс подошёл ближе, лизнул солёную щёку, успокаивая. И, вздрогнув, заскулил от неожиданной судороги, сводящей лапы.
        Покосившись на кровать, подтолкнул к ней ребёнка. Иди, мол, туда… Не обращая внимания на протесты, рыкнул, постаравшись, чтобы вышло не слишком грозно, заставил забраться на постель. И даже смог кое-как зубами натянуть на девочку покрывало. Та всё хихикала, отбивалась, пыталась потрогать «собаськины» зубки, но потом, поиграв с притащенной маленькой подушкой, неожиданно потёрла кулачками глаза - и уснула. Не удивительно. Рассвет уже золотил шпили и черепичные крыши Лютеции, звенел первыми и вторыми петухами, гасил на небе звёзды…
        И вскоре высветил розовым прямоугольником скорчившегося на полу от отпустившей наконец боли Филиппа де Камилле.
        У молодого франка не оставалось сил порадоваться долгожданному освобождению от звериной шкуры, разве что изумиться факту, что на нём по-прежнему оставались камзол, сапоги и шляпа. И даже шпага на перевязи. Куда всё это девалось, пока он пребывал под собачьей шкурой - оставалось лишь гадать. Ошеломлённый, он всё же нашёл в себе силы кое-как приподняться, доковылять до кувшина с давно остывшей водой, поджидающего на комоде рядом с умывальным тазом, и выхлестал едва ли не половину: такая жажда его снедала. Переведя дух, умылся, шатаясь от слабости; обернулся, оглядел комнату… Свечи под потолком почти погасли, и слабо светился обод выбитого зеркала, к которому граф, досыта наевшийся чудес за едва пережитый день, не рискнул подойти. Просто плюнул на это свечение… мысленно, смирившись с тем, что, должно быть, никогда так и не узнает, что, собственно, здесь недавно произошло.
        А главное - теперь ему даже не у кого спросить, как он не далее, чем вчера собирался: «Зачем?»
        Ибо той, что могла бы ответить, уже не было. Оставалась маленькая заплаканная девочка в рубашке со взрослого плеча, уснувшая во взрослой, слишком большой кровати, но, скорее всего, ничегошеньки не помнившая о своей взрослой, не совсем праведной жизни, полной ошибок, непомерной гордыни и… преступлений.
        А с детьми воевать Филипп де Камилле не был приучен. Да и не стал бы. Последнее это дело для дворянина и просто для мужчины.
        Он вздохнул, подумал ещё немного, накрыл девочку поверх покрывала свободной половиной одеяла и направился поискать хоть кого-нибудь из слуг. Или хотя бы соседей.
        ГЛАВА 11
        - Ну, вот и он, Старый Портал! - кивнул Пойраз.
        Ирис с недоверием уставилась на полуразрушенный садовый павильон, рядом с которым её выбросило вчера волшебством Северного ветра. Просевший купол зиял прорехами, стены же до того густо были обвиты плющом, сквозь плети которого проглядывали мелкие бутоны одичавших плетистых роз, что лишь пресловутый купол и всё ещё угадываемый зев входа намекали, что под зелёным ковром скрывается рукотворная постройка, а не какая-нибудь скала.
        - Так он же… - начала Ирис, но вовремя прикусила язык.
        А ведь Марсельский Портал тоже был затерян в руинах, бывших когда-то римскими храмами. Эстрейский, правда, спрятался в каком-то невзрачном здании, сильно смахивающим на заброшенную сторожевую башню. Но, несмотря на различия, было в этих развалюхах нечто общее: неказистые, не привлекающие внимания, изнутри они поражали добротностью и надёжностью стен, изысканной отделкой, монументальностью, рассчитанной на века, если не на тысячелетья…
        И, кстати, каждый такой пространственный переход строжайше охранялся.
        Ирис не стала сыпать глупыми вопросами вроде того, отчего это здешний Старый портал торчит у всех на виду. Судя по запущенности живой бахромы, он обрастал таковой не год, не два, и не десять: плети плюща у самой земли были толстые, крепкие, и наверняка крепче железа. Скорее всего, проход замуровали таким вот своеобразным способом давным давно, заодно укрепив охранными чарами. Их аура до сих пор неясно мерцала, сообщая особо направленному взгляду, что к заброшенной постройке лучше не приближаться. Впрочем, возможно и то, что сейчас они просто-напросто позволили себя увидеть, ибо Пойраз ещё на подходе к павильону наморщил лоб, что-то зашептал - и сотворил несколько быстрых пассов пальцами. А в обычное время - как знать, может, Старый Портал никому и не показывался? Отводил глаза?
        Потому-то и спросила она совсем об ином:
        - А Хромец… бывал здесь?
        - Ни разу, - ответил Северный Ветер. - Местный портал хоть и в порядке, но из самых древних: ещё с той поры, как здесь поселились первые короли эльфов. Помнишь, я говорил, что тут была когда-то их первая резиденция? Переход завязан на подпитку из магической жилы в центре острова, как раз под постройкой, но она слабовата, на частые переносы не годна. Так, раз в два-три года… Это уже позже научились конденсировать магию в кристаллах-накопителях и использовать дополнительно. Тогда этого не знали. Короли переселились в столицу, там уже обустроились с полным комфортом, а здешний переход за ненадобностью просто забыли. Надолго. Потом, когда согласились поселить здесь Баязеда - Хромцу, конечно, поведали о самом Портале, но предупредили, что лучше использовать его лишь в крайних случаях. Я думаю, что султан решил так: впустую, просто, чтобы поглядеть на обезноженного пленника, тратить энергию ни к чему, она может пригодиться, если тот, умирая, решится-таки передать ему Дар, и вот тогда-то нужно будет оказаться рядом быстро и без помех. Но, как видишь, не всё можно предугадать…
        Он усмехнулся.
        - А как же мы? Портал нас пропустит? - опасливо поинтересовалась Ирис.
        - Почему нет? Уж одну тощую девчонку с тощим котом перекинет в нужное место запросто. И сюда, если что, ты сможешь вернуться, потому что магия перехода срабатывает в месте отправления. Только, уж извини, девочка, я остаюсь. Отсюда недалеко до «Солнцеподобного», ты же понимаешь… - Пойраз лукаво сощурился. - Когда-то надо и в кораблики поиграть, я же всё-таки Ветер!
        Девушка смущённо зарделась.
        Хмыкнув, её вольнолюбивый спутник поманил за собой кота, разрезвившегося с бабочками на поляне. Кизил аж завис в прыжке огненно-рыжей петлёй, затем, приземлившись, недовольно фыркнул, покрутил башкой… но за здешним Главным Котом и хозяйкой всё же потрусил, сохраняя независимый вид. Не нравился ему этот Сизый бородатый Кот, слишком сильно тянуло от него… непонятной магией. Но он, кажется, помогал хозяйке; стало быть, какая-то польза от него есть.
        Пёстрые многоугольные листочки, напоминающие отпечатки кошачьих лапок, шустро завернулись по краям узкого входа, делая его шире, достаточным для того, чтобы пропустить двух взрослых людей. Пощекотали рыжий кошачий хвост, взбрыкнувший от этакой фамильярности, и сомкнулись за пришельцами окончательно.
        - Вот это да! - только и прошептала Ирис, в восхищении оглядываясь.
        Они очутились в огромном зале, пронизанном мерцающим светом. Мощные колонны, обвиваемые всё тем же плющом и розами, поддерживали высоченный целёхонький купол, в чаше которого сияли целые рои звёздных скоплений и солнц. Мир вдруг качнулся и поплыл, и чтобы удержаться на ногах, феечка невольно схватилась за руку спутника
        - Это не ты падаешь, - понизил он голос, вроде бы даже почтительно: не к ней, а к тому, что сейчас парило над ними. - Это… вращается Вселенная. Не засматривайся, не ровён час глянет в ответ… Идём, девочка. Нам не туда.
        В дальнем конце зала призывно сияла арка, знакомая Ирис по однажды пройденному Марсельскому порталу. Туда они и зашагали, стараясь не смотреть наверх - а голова то и дело невольно задиралась, настолько манящей была красота распахнутого космоса. А стоило опустить глаза - как почти те же звёзды плыли под ногами, отражаясь в полированных до зеркального блеска плитах мраморного пола, и от их медленного кружения вновь казалось, что ты падаешь - или уносишься куда-то…
        Но вот послышался хлопок. Это Пойраз, смешно надув щёки, пришлёпнул по ним, выдохнул - и наваждение, затягивающее Ирис, спало.
        - Пришли, детка.
        Прямо перед ними мерцала радужная пелена Перехода.
        - А в Марселе ничего подобного не было, - пробормотала Ирис. - Мы просто шагнули из двери на улицу Эстре…
        - Просто здесь нет надобности в маскировке. И, кстати, тот же славный город Эстре ты сможешь увидеть прямо сейчас, как только определишься, что тебе хочется именно туда. Но пока что - Старик-портал не знает твоих намерений, а потому скромничает, а заодно и красуется… Думай, душа моя. Куда ты хочешь попасть?
        Девушка растерялась.
        - Как, а разве не… В Лютецию, конечно. А что, можно ещё куда-то? - Спохватившись, уточнила в замешательстве: - Или здесь выход вообще только в Константинополь?
        Ветер захохотал.
        - Обижаешь! Что, услышала, что сам Хромец собирался сюда наведаться, и решила, будто здесь одна лишь точка выхода? Девочка, это же Старый Портал! Его ваяли такие древние расы, рядом с которыми мы, почти забытые боги, младенцы! Я сам, например, могу связать лишь две точки в пространстве, и больше из своего портала выходов не пробью. А этот со своими собратьями выведет тебя в любой уголок нашего мира. Вот, полюбуйся!
        Радужная завеса рассеялась. Сами собой распахнулись массивные двустворчатые двери - и перед глазами изумлённой феи возникла знакомая улочка Эстре.
        - И вот…
        Картинка сменилась. Вид панорамы узнаваемых лютецких крыш и шпилей, мостов над Сеной и знакомой монастырской стены неподалёку вызвал у Ирис лёгкое головокружение.
        - Здесь выход не слишком удобный, на колокольне НотрДам, сам сместился при строительстве собора, отчего-то не захотел опускаться в подвалы…
        Далее Пойраз просто называл открывающиеся города.
        - Лондон. Об этом выходе прямо в Тауэр вряд ли знают даже королевские тайные службы. И до сих пор не могут разгадать секретов нескольких побегов…
        - Прага. Оказываешься прямо под мостом, но тут рядом выход в тоннели под городом и наверх…
        - Московия. Вена. Рим. Константинополь. Марсель…
        У Ирис зарябило в глазах. Она всё ещё не могла опомниться от смены пейзажей, и поэтому не сразу поняла, что слышит совсем уж непонятные, а главное - чуждые слуху названия:
        - Виджаянагара… Хараппа… Это в Индии. Города, скажу тебе, старше Египетских пирамид; Лютеция в сравнении с ними - так, деревушка. А вот это… смотри, смотри, вряд ли ты когда-нибудь решишься туда попасть, поэтому гляди и запоминай: Паленке… Чичен-Ица… Мачу-Пикчу… Теночтитлан…
        Прошла, должно быть, целая вечность, прежде чем дверные створки, наконец, торжественно прикрылись, давая посетителям время разобраться с собственными впечатлениями, а Ирис в изнеможении перевела дух.
        - Что это было? - еле выговорила она. - Те, последние города, с такими изумительными, но какими-то неправильными пирамидами?
        - Хм. Допустим, не неправильные, а ступенчатые… Это в так называемом Новом Свете, детка. Который для наших далёких предков был, как ты теперь понимаешь, вполне доступным и далеко не новым. Да, каждая цивилизация отчего-то считает себя единственной, даже не предполагая, что тысячелетия назад существовали иные, куда более развитые… Ну, да это просто к слову. Тебе туда не нужно. Но запомни…
        Пойраз наставительно поднял палец:
        - Сюда, в древние, заброшенные ныне города ты тоже можешь шагнуть, чтобы скрыться от таких преследователей, которые, допустим, разыщут тебя повсюду… на этом континенте, но не догадаются заглянуть через океан. К тому же, я слышал, если поискать там, на местах, то можно найти особые порталы - ведущие в иные миры, туда, где забытые народы до сих пор здравствуют и процветают. И, говорят, боги их уже не так кровожадны и хищны, как когда-то, а значит, миры эти безопасны… относительно. Без великой нужды туда не суйся. Говорят, - Пойраз понизил голос, - некоторые из них вообще лишены магии, и оттого развиваются совсем иными путями. Там почти нет Пророков, там презирают Старых богов, там святоши не воины, а фанатики, и бросают в огонь и честных ведьм, и фей, и друидов…
        Он хлопнул себя по лбу.
        - Вот дурень, опять заболтался. Не слушай, детка, меня иногда заносит. Недаром у людей в ходу выражение «ветер в голове»… Давай лучше определимся, куда тебе всё же надо?
        Ирис никак не могла собраться с мыслями. Наконец, приложив пальцы к вискам, прижмурилась, сосредоточилась…
        И вдруг отчаянно захотелось в свой дом в Константинополе. В садик с прудом, где они с Айлин любили сидеть на мостике, свесив ноги в теплейшую воду, в просторную библиотеку, к ежеутренним урокам эфенди, к улочкам меж белых каменных стен, к шумным базарам, к лазоревым волнам Босфора, несущим лёгкую шебекку. Там тихо и спокойно, там…
        Хорошо. Было когда-то. Целых три года. Пока Аслан-бей не покинул этот грешный, залитый солнцем мир.
        А есть ещё прелестный маленький домик на окраине Эстре. И сад… Сожжённый. Тем более, он требует её внимания и ухода! Она восстановит всё, до самого скромного кустика, вновь заселит пчёлами и жаворонками, возродит свой собственный кусочек рая на земле. Гори они огнём, все эти интриги, брачные заговоры, погони и похищения! Почему она не имеет права на спокойную тихую жизнь? Не нужна ей столица с её нездоровой кутерьмой. В конце концов, свою миссию Ирис выполнила: наследство эфенди благополучно разошлось по лучшим университетам Франкии, а оттуда просочится и по всей Европе. Больше ей в Лютеции делать нечего. Пошлёт туда за Мэг и Назаром… В Эстре у неё остались прекрасные новые подруги, которые точно уж не стремятся выдать её замуж, и которым всё равно, благородного она происхождения или из простолюдинов. Ни разу она не видела, чтобы та же герцогиня Марта заносчиво говорила с кем-нибудь из торговцев или приказчиков, и даже с мальчиками-посыльными в лавках она была ласкова и вежлива. Не то что этот столичный сноб Камилле… Филипп… Тоже мне, граф…
        Воспоминание о Филиппе вдруг царапнуло за душу… и ушло. На его место заступило другое.
        Тугра Баязеда.
        Заключённый в ней Дар Пророка.
        Если сейчас она спрячется в безмятежный эстрейский садик - то как скоро вспомнит об отцовском наследстве? Конечно, можно сказать, что оно ждало её много лет, значит, подождёт ещё немного, но… Ей надо было поговорить со знающими и мудрыми людьми не только о тугре.
        Она опустила голову. Сказала обречённо, со вздохом:
        - Всё же… в Лютецию.
        ***
        Филипп де Камилле, самый сдержанный дворянин во Франкии, «сухарь и педант», по выражению немногих друзей, что не мешало ему быть блестящим дипломатом и фехтовальщиком, а помимо прочего - ходячей энциклопедией и личностью уважаемой в высших кругах, как в столице Франкии, так и в Константинополе, проснулся от восхитительного, дразнящего ноздри, запаха, знакомого с детства. В какой-то миг почудилось, что он снова семилетний робкий мальчуган, что колени и ляжки ноют привычно, от вчерашних слишком усердных занятий верховой ездой, а счёсанные об траву ладони до сих пор саднят после неудачных вылетов из седла, иных причин просто не может быть. Не пройдёт и получаса, как ему вновь придётся отбивать зад в слишком большом, «взрослом» седле: наследник де Камилле должен уметь приспосабливаться ко всему, чтобы быть лучшим! И опять закрутится: уроки в учебной комнате, жёсткий нрав гувернёра, бывшего ландскнехта, битьё линейкой по пальцам, быстрый дежурный взгляд отца, приступающего к завтраку далеко за полдень, но исправно здоровающегося с сыном каждый день и небрежно интересующегося его делами… раз уж матери
не до того… Это всё будет позже. Но не особо гнетёт, поскольку прямо сейчас маленького Филиппа поджидает кружка восхитительного горячего молока, вкусная булочка или пирожок, тайком добытые с кухни и оставленные рядом с кроватью доброй Наннетой. Сердобольная нянюшка, хорошо изучив привычки новомодного гувернёра, приставленного к семилетнему виконту де Камилле, умудрялась каждое утро успеть до побудки и побаловать горячим завтраком своего любимца, от которого её отстранили навсегда, Ведь этак живот подведёт, пока малыш дождётся разрешения от строгого батюшки сесть с ним за стол! Да ещё разрешат ли! Ежели мэтр Жозе, гувернёр-вояка, наябедничает о неуспехах юного воспитанника - могут и без господского завтрака оставить…
        Горло так и свело от внезапного желания заскулить. От жалости к себе.
        Граф де Камилле поперхнулся чужеродным звуком, рвущимся из его горла, и вскочил едва ли не в панике, путаясь в одеяле и длинной ночной рубахе и торопливо оглядывая себя.
        Всё в порядке, благодаренье небесам. Он снова человек. Человек. Не мохнатоногая хвостатая тварь…
        Слово вдруг неприятно резануло по сердцу. Хоть выражение «тварь» и употребилось им сейчас в библейском смысле, как обозначение живых существ материальных, сотворённых когда-то Господом… но отчего-то, применительно к себе, бывшему совсем недавно и впрямь… гхм… четвероногим и хвостатым существом, волею случая и какого-то злого капризного чародея оказавшимся в собачьей шкуре, оно показалось обидным. Вспоминая себя, тогдашнего, он вдруг подумал, что оказался, в сущности, очень даже неплохим псом - в общем-то, даже, выдающимся, и во многом сохранившим достоинства Камилле-человека. Умён, храбр, вынослив, сообразителен… Правда, половины из того, что с ним происходило в зверином облике, он не помнил, а остальное уже подёргивалось дымкой предстоящего забвения. Однако…
        Однако, весьма похоже, что даже в такой, ужаснувшей бы любого благородного человека ситуации, он вёл себя достойно. Не уронив дворянской чести.
        Вот тут-то блистательный граф, не сдержавшись, фыркнул, поняв абсурдность только что обдуманной фразы. Дворянская честь, подумать только! У кого, позвольте спросить, у пса? Ну и шуточки у него!
        Не удивительно. Если уж с самого утра отказывают мозги, вызывая в памяти нечто несусветное, давно позабытое… Ему уже не семь, а далеко за тридцать, он взрослый мужчина, состоявшаяся личность, новый граф де Камилле… пока что последний. И спальня эта - можно сказать, родовая опочивальня всех графов де Камилле, и работает он, если таковое случается при редких появлениях на родине, в кабинете отца, который называет своим…
        С высоты ложа, отодвинув складки балдахина, он уставился на льющиеся из окна потоки розовеющего света.
        С самого утра, вы говорите, ваше сиятельство? Кажется, ваши окна выходят на запад? Поздравляю вас, граф, уже закат!
        И за ухом так и свербит несуществующая блоха, хоть, ввалившись, наконец, в собственный дом, усталый, измученный, пропылённый, он целый час отмокал в трёх водах, с душистым мылом и ароматными маслами, но до сих пор яростно хочется почесаться. И лапы… ноги до сих пор ломит от почти суточного бега по подземелью.
        А ноздри, тем не менее, так и щекочет дивный запах горячего молока…
        На столике неподалёку поджидал полнёхонький кувшин этого восхитительного дара богов и скромных Лютецких бурёнок. И корзина с булочками, прикрытая льняной салфеткой. Наннета… Как она хлопотала над своим «бедным маленьким Фелиппе», когда он, наконец, вернулся вчера… нет, сегодня, поздним, можно сказать, утром, которое встретил в Инквизиции, за весьма серьёзным разговором не только с братом Туком, но и с самим Главным Инквизитором. А заодно - его осмотрел, простучал, и прослушал тамошний лекарь, уже известный брат Михаил, подивился выдержке графа, унял остаточные болевые спазмы и подёргивания мышц, напоминающие о недавнем обороте, и сотворил нечто такое, после чего память графа и подёрнулась дымкой. Временно, пока душа, получившая столь серьёзную травму, не успокоится, пояснил виновато маленький сухонький монах. А потом - всё, что графу понадобится, он вспомнит как бы невзначай, а чего не надо - того и поминать не стоит.
        Открывая восхищённому взгляду горку аппетитной сдобы, он потянул льняную салфетку, заворожённо наблюдая, как жёсткий накрахмаленный лоскут мнётся, словно ломается в руке, как разбегаются по ткани оттенка старой слоновой кости неглубокие, но выразительные морщинки, точь в точь как у старой Наннет, которая ни разу, ни словечком не попрекнула «Фелиппе» за то, что он забыл её когда-то, казалось, навсегда; но ежечасно превозносила до небес за то, что вспомнил, приютил, даже ослепшую, вылечил… Как будто это он, подобно Спасителю, заставил прозреть её глаза.
        Он вытер щёку и с изумлением уставился на мокрую ладонь.
        Поздравляю вас, граф, с удивительнейшим открытием. Кажется, иногда очень полезно побегать в собачьей шкуре, чтобы затем почувствовать себя человеком.
        ***
        - Они его отпустили, отпустили, чтоб ему гореть в геене огненной со всеми потрохами, мер-р-рзавцу! - рычал граф де Келюс, нервно расхаживая, точно дикий зверь по клетке, по гостиной Филиппа. Первая шпага Франкии, несравненный Жак де Леви, граф де Келюс, рвал и метал, и для полного сходства с ярящимся леопардом ему не хватало разве что хвоста, которым его сиятельство от души лупил бы себя по бокам…
        Осознав это сравнение, Филипп де Камилле содрогнулся и поспешно отвёл глаза. Надо что-то делать с проявлениями пёсьей сущности. И суток не провёл в собачьей шкуре, а, поди ж ты - набрался новых идей, что блох! И свербят, и не выведешь сразу… Придётся последить за собой, чтобы не оконфузиться.
        - Возьмите себя в руки, граф, - сказал строго. - И объясните толком. Кого отпустили? Раз уж вы заявились ко мне в полночь - полагаю, на то есть веская причина.
        - Ах, да вы же ничего не знаете! Сесила выпускают, этого скотину, пытавшего похитить рыжую принцессу, нашу гостью! И кто выпускает! Инквизиция! Кому-кому, а им сам Генрих не указ! Но вот взяли - и…
        - Жак! - укоризненно прервал его Огюст Бомарше. - Ну-ка, без имён, тем более высочайших!
        - Узнаю дипломата!
        Келюс рухнул в кресло и, стиснув подлокотники, запыхтел. Очевидно, это действо и подразумевало собой пресловутый процесс «взятия в руки». Впрочем, оно и впрямь оказало успокоительное действие.
        - Пусть Бомарше расскажет, - буркнул он наконец. - У него язык лучше подвешен, он у нас Цицерон, а я… Гомер, слепец, не иначе, слишком долго не видел очевидного. А ведь на приёме у короля этот горбун так и сверлил взглядом нашу красавицу, уже тогда это казалось подозрительным!.
        Почувствовав, как его накрывает волна безудержного гнева, Филипп де Камилле прикрыл глаза и отвернулся к камину, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. «Нашу красавицу!» Впрочем… Ревновать к де Келюсу было глупо. Кажется, весь свет знал о его безудержном восхищении восточной гостьей, как и о том, что эти двое до сих пор даже не были друг другу представлены. Так что ни о какой интрижке речи не шло. А вот неожиданная новость об Уильяме Сесиле - это было что-то, из ряда вон выходящее. Затмевающее разум.
        - Вы говорите о бароне Беркли? - спокойно уточнил он, незаметно сжимая и разжимая левый кулак, дабы хоть как-то сбросить напряжённость. - О «правой руке» Бесс, её доверенном лице? Огюст, не морщись, нас здесь никто не слышит, даже прислуга отсутствует. Я всех отпустил на сегодняшний вечер.
        Бомарше всё же поморщился с неудовольствием… Что поделаешь - издержки службы! Отслеживать и продумывать каждое слово - это уже привычка, въевшаяся в кровь.
        - Именно, - подтвердил он. - Келюс, ты пока помолчи, соберись с мыслями; если что - просто дополнишь то, что я упустил. Филипп, мы ведь приехали к тебе не просто из желания поделиться сплетнями, подобно светским дамочкам…
        - Вас, конечно, интересовало исключительно мое здоровье, - не удержался де Камилле. Бомарше вздёрнул бровь:
        - Ого! Да ты, кажется, язвишь? Что это с тобой? Нет, дружище… Я хотел сказать - не только оно. Брат Тук предупредил, что ты попал в серьёзную переделку, о которой лучше не спрашивать, но прекрасно справился с испытаниями, выпавшими на твою долю. В чём я, кстати, даже не сомневался… Мы рады видеть тебя в здравии и на ногах, но что самое важное - таким же остроумным и собранным, способным на поиск решений. А нам как раз и нужно определиться: что делать? Ибо ситуация на политической шахматной доске сложилась неоднозначная, патовая, я бы сказал. Похоже, оба монарха загнали друг друга в угол, и…
        - Сами не знают, что им делать, - огрызнулся де Келюс.
        - Погоди, дружище. Дай мне самому обрисовать обстановку.
        Не торопясь, взвешивая каждое слово, тем более что в их обществе находился человек, при котором нежелательно обсуждать некоторые государственные секреты, Бомарше изложил другу содержание недавнишнего разговора с Его Величеством, а также суть его последствий.
        Там, в доме похищенной и чудом возвращённой Ирис, едва услышав от брата Тука имя похитителя, он…
        Впрочем, нет, не едва. Бомарше, дипломат и консул, представитель Его Величества Генриха в Османской империи и, в частности, в Александрии, никогда не отличался ни суетливостью, ни торопливостью, могущей по недостатку полученной информации повлечь за собой досадные оплошности или, того хуже, необратимые фатальные последствия. Нет, маленький галл был оперативен, быстр, но не суетлив. А потому, услышав имя Уильяма Сесила, он дотошно расспросил брата Тука, насколько точны его утверждения, граничащие с обвинением в покушении, получил заверения, что любой менталист, попробовавший в данный момент считать мысли пленённой рабским ошейником феи, убедится, что в своих кошмарах она видит именно обвиняемого, Уильяма Сесила. Что он её допрашивает, оказывая сильнейшее ментальное воздействие, равнозначное применению пыток, и лишь врождённая сопротивляемость избавляет Ирис О’Рейли от физических страданий. Но страдания душевные она испытывает однозначно, ибо даже в наведённом сне её свободу ограничивает ошейник, удерживая в рабстве и полном подчинении. (В этом месте рассказа Бомарше содрогнулся: ему почудилось, что
вечно бесстрастный Филипп заскрежетал зубами; но, разумеется, такого просто не могло случиться…) И что любой Мастер-просветлённый, обладающий уровнем святости не ниже его, Тука, уровня, подтвердит искусственную природу насылаемых на пленницу ошейника снов, и отследит источник, их производящий.
        Для придания своим словам окончательной весомости, брат Тук даже нашёл время кратко изложить их на бумаге и зафиксировать подписью с указанием своего ранга в Святой инквизиции. А ранг тот у простого брата-монаха оказался, оказывается, весьма и весьма… не низкий, одним словом.
        И с этим посланием - фактически, с официально заверенными показаниями и обвинениями - Бомарше помчался к королю, требовать справедливости. Ибо обладал правом врываться к монарху без доклада и в любое время, если того требовали обстоятельства чрезвычайной важности.
        Хоть и понимал, что без осложнений не обойтись…
        Но даже представить себе не мог, как всё сложится.
        Возможно, ему удалось бы убедить Генриха - нет, не в виновности барона Беркли, она уже не подлежала сомнению! В выдаче его под юрисдикцию Франкии, в проведении суда, хоть и закрытого, в необходимости наказания… В крайнем случае - добиться ходатайства о том же перед Елизаветой, чьим подданным являлся Сесил. Но тут… как порой некстати случаются эти «тут»! выяснилось, что в кабинете короля Франкии уже присутствуют посетители. Добро бы, это был один Дитрих, бывший духовник короля, а ныне - Великий Инквизитор; он-то как раз поддержал Бомарше. Но там же оказалась и Бесс!
        Разумеется, явившаяся тайно. Разумеется, хлопочущая о своей «правой руке», отметающая с ходу все обвинения и упорно требующая его освобождения из подвалов Инквизиции.
        Через день намечалось подписание брачного договора между ней и Генрихом, а также Договора о Сотрудничестве между Бриттанией и Франкией. Документа, содержащего чрезвычайно выгодные для Франкии пункты, вроде полного отказа претензий Лондона на владение Кале и прилегающими землями и переноса официальной границы англов за Ла-Манш, на острова. И… Отказать при этом королеве в её просьбе?
        Дитрих настаивал на дознании и суде. Бесс возмущалась и выгораживала невинно обвиняемого.
        Пришлось пускать в ход тяжёлую артиллерию.
        Пришлось Бомарше рассказывать о нескольких попыток похищения гостьи короля: в Роанской гостинице, в роанском лесу, и в самой Лютеции. Об использовании при том недозволенной магии. Об оскорблении деянием, принуждении и унижении особы королевской крови, которая, кстати, после перенесённых испытаний вправе требовать Королевского суда, причём, как от Генриха, гостьей которого являлась, так и от Бриттанской королевы, чей подданный позволил себе столь гнусные деяния.
        Справедливости ради, стоит отметить, что при упоминании самой возможности Королевского суда красными пятнами пошли оба монарха. Очень уж это была… нежелательная для обеих сторон процедура. Особенно в преддверии подписания договоров.
        Неуверенным тоном королева заверила, что, раз уж лорд Сесил каким-то образом и впрямь пытался присвоить… (пленить, поправилась она с виноватой улыбкой) Ирис О’Рейли, то, возможно, это связано не с личной заинтересованностью, а с государственной необходимостью. Ведь в узких кругах избранным особам известно, кто такая гостья Генриха (она вымученно улыбнулась). Возможно, таким изощрённым образом барон Беркли просто хотел вернуть фею на родину, а поскольку Ирландия - неотъемлемая часть Бриттании, Уильям надеялся, что процветание, приносимое феей в краю, где она проживает, распространится и на всю Бриттанию… Он действовал сугубо в благих целях! А что так грубо… Да, это его вина, несомненно. Однако пусть его осудит и накажет бриттанский Верховный суд. И она, Елизавета, сама проследит, чтобы кара была достаточно суровой и справедливой.
        И тут вмешался бывший отец Дитрих, ныне Великий Инквизитор, до сей поры хранящий молчание.
        - Позвольте мне, Ваше Величество, открыто и без обиняков назвать вещи своими именами, - прошелестел он из своего кресла. Лишь по его горящим глазам можно было понять, что глава тайной святейшей службы в ярости. - Не сомневаюсь, что вы отследите судьбу и приговор барона Беркли. Возможно, даже подпишите смертный приговор. Заменив в последний момент на помилование и ссылку, по мягкосердечности и христианскому милосердию, кто бы сомневался…
        Вскинул руку, пресекая попытки возмущённой королевы его перебить.
        - Не пройдёт и полугода после ссылки, как Уильям Сесил под каким-нибудь предлогом появится при вашем дворе. А потом и займёт своё пустующее место за вашим правым плечом, не так ли?
        - Вы… - задыхаясь от гнева, начала Елизавета. - Вы…
        Генрих лишь недобро сверкнул глазами. Очевидно, полностью признавая правоту бывшего духовника.
        - Я называю вещи своими именами, Ваше Величество. И продолжу в том же духе. За вашим правым плечом вновь окажется вернейший, преданнейший, до последнего вздоха готовый служить Высший Вампир.
        - Что?
        - Что? - выдохнули оба монарха. Если бы не многолетняя выдержка, к их дуэту присоединился бы и Бомарше, но он лишь судорожно вздохнул и тишком ущипнул себя за запястье, чтобы скорее опомниться от изумления.
        Бесс слушала сдержанный рассказ Великого Инквизитора о тайной стороне жизни Сесила, белела, серела… но вынесла удар молча, без истерик и обмороков. А маленький галл тем временем невольно восхищался ею, но и не мог удержаться, чтобы не представить: каково это - узнать, что день за днём, год за годом у тебя за спиной, за плечом, в непосредственной близости от шеи крутился кровосос? Нашёптывал мудрые советы, подавал на подпись бумаг и письма, невзначай касался руки, твердил о верности и любви, сопереживал… Но достаточно было ему пододвинуться чуть ближе - и вот она, королевская шея, далеко не всегда скрытая пышным испанским воротником, чаще всего открытая, по новой моде…
        Голос королевы заставил его очнуться от праздных измышлений.
        - Пусть так, - нетвёрдо сказала Бесс. - И всё же… Он мой подданный, мой… друг, который поддерживал меня в трудные времена, не отвернулся, подобно прочим, не дал пропасть в первые годы правления, когда страну рвали на куски кредиторы, паписты, шотландцы… Я сама буду его судить.
        Но рука её судорожно дёрнулась к шее, в неосознанном жесте защиты.
        - Элизабет, - мягко сказал король. - Давайте не будем решать скоропалительно. Нехорошо… начинать новую жизнь с конфликтов. Учитывайте всё же, что оскорблена моя гостья…
        - Но не ваша подданная! Она не ваша подданная, Генрих!
        Впервые с начала диспута король повысил голос:
        - Она - подданная Османской Империи!
        И, сдержавшись, добавил веско:
        - Одно её слово - и Хромец либо разорвёт Договор с Франкией, либо найдёт способ отомстить Бриттании. Не на суше, так на море. Вам так уж безразлична судьба собственного флота, Бесс? Кстати, о флотских… У меня уже несколько протестов от османской стороны, а всё из-за дури вашего протеже, бывшего корсара. Что, само по себе, подливает масла в огонь. Капитан Джафар, жертва нападения вашего Моргана…
        - Дрейка, - поправил со своего места Дитрих.
        - Ах, да, Дрейка… Капитан, впрочем, уже адмирал Джафар в скором времени тоже станет родственником Тамерлана. Вы же умная женщина, Бесс, вы - государыня по сути своей, по рождению; неужели вы не понимаете, чем эти неприятности могут отлиться нам в будущем?
        - Дрейк… - вдруг сорвалось с языка Бомарше. - Ваше Величество, а ещё Дрейк-младший…
        И по меняющемуся взгляду короля вдруг понял, что только сейчас Генрих сопоставил факты и…
        Несколько месяцев назад, едва доставив Ирис в Эстре, Бомарше ринулся с докладом к королю. Разумеется, к кому же ещё! Охрана королевской гостьи - архиважное задание, отчитаться о выполнении следовало немедленно, подробнейшим образом… Огюст и отчитался. Вплоть до тех самых подробностей: о спасении из моря прелестной маркизы Клематис с маленьким сынишкой, и выловленных там же пиратах, чьей пленницей она оказалась…
        О показаниях, выбитых из-под ногтей Дрейка младшего. А с его слов следовало, что приказ о похищении маркизы с сыном, о доставке её на корабль Дрейка а затем на побережье Бриттании, в тайную гавань и секретный замок, отдавал непосредственно Уильям Сесил. Ссылаясь на приказы королевы. И лишь ещё один приказ, наисрочнейший, вынудил Дрейка-младшего завернуть от почти видимых родных берегов и отправиться в Средиземное море с пленниками на борту, не доставив последних по назначению.
        Тогда, во время доклада, Его Величество принял всё к сведению, порядком разозлился, но… в свете предстоящих брачных переговоров велел информацию перепроверить и держать его в курсе новостей.
        А вот сейчас, как человек не глупый, просто сверх занятый… он сопоставил факты - и понял, наконец, что похищенная маркиза - это его Аннет, а мальчик…
        - Дрейк-младший, - придушенно выдавил из себя король. - Я понял…
        И, задохнувшись, опустился в кресло, закрыв лицо руками.
        От него исходили такие флюиды гнева, что казалось, вот-вот - произойдёт что-то страшное.
        - Бесс, - глухо сказал он. - Вы знали о похищении маркизы Клематис с сыном?
        - Простите? Я не поняла, Генрих…
        И по растерянному лицу королевы можно было догадаться: да, она абсолютно искренне недоумевает.
        - Я вам верю, - с усилием отозвался Его Величество. И замолчал. Надолго.
        Наконец он заговорил.
        - Я объявляю барона Беркли персоной вне закона. В двадцать четыре часа, начиная с текущего, он должен покинуть Франкию…
        Бомарше подавил разочарованный стон. Инквизитор окаменел.
        - … с выплатой ста тысяч ливров Святейшей Инквизиции - для компенсации расходов, связанных с его поимкой и обезвреживанием. Артефакт подчинения снимать с него запрещаю. Помимо этого, он обязан выплатить Ирис О’Рейли пятьсот тысяч ливров в качестве возмещения ущерба, причинённого чести и достоинству особе королевской крови. И по пятьдесят тысяч ливров семействам тех жертв, которых успел погубить за время пребывания в столице. Ничего, его счета в Лютецких банках позволят ему расплатиться хотя бы золотом… Ваше Святейшество, разрешаю провести обыск в столичном владении барона и изъять все найденные магические предметы, равно как и подозрительные. Через сутки чтоб духу Уильяма Сесила не было во Франкии! Делайте с ним что хотите, Бесс, но только ошейник на нём я велю запереть на веки вечные. В интересах вашей же, кстати, безопасности. И вот ещё. У этого чудовища, кажется, есть сын?
        - Да. Роберт, - прошептала королева.
        - Присылайте его сюда. Без промедлений. Ничего, Старый Портал позволит нам произвести этот обмен быстро и без проволочек. Каким бы ни был ваш приговор - вряд ли вы отправите своего друга на плаху, а оставшейся на плечах головой он начнёт, рано или поздно, думать о мести, и вот тогда - тогда нам пригодится и блокирующий ошейник, и заложник. Dixi. Я сказал.
        В наступившей тишине голос королевы показался каким-то надтреснутым:
        - Полагаю, просить вас о смягчении участи хотя бы Роберта…
        - Бесполезно, - холодно ответил король. - Вашего друга, - выделил он язвительно голосом, - я возвращаю вам нетронутым, заметьте; но, как монарх, обязан взыскать с него компенсацию пострадавшим, а также обезопасить себя в будущем.
        - Это… мудро. И справедливо. Благодарю.
        Склонившись в реверансе, Елизавета с пылающими щеками выпрямилась, и, ни сказав больше ни слова, удалилась.
        - Чёртов договор…
        Король с силой хлопнул ладонью по столу. Разлетелись бумаги и перья.
        - Чёртова политика… Чёртовы выгоды… Уходите, господа. Вопрос решён окончательно и бесповоротно.
        Это была из тех минут, в которые не возражают. Тем более королю.
        И всё же у самого порога Великий Инквизитор обернулся.
        - Выпускать на волю Зло… Сир, не случится ли так, что вы ещё пожалеете?
        - Я не могу поступать иначе, - отчётливо произнёс король. - Я - не могу.
        И почему-то глянул не на бывшего своего духовника, а на Бомарше. Прямо. Открыто. В лицо. И, как показалось галлу - с невысказанной просьбой во взгляде.
        Это-то странное выражение не давало покоя Огюсту всю дорогу: и пока он, столкнувшись на ступенях Лувра с Келюсом, вкратце делился тем, чем можно поделиться с благородным дворянином, не разглашая государственных секретов, и пока они вдвоём мчались к Филиппу де Камилле - потому что графу де Келюсу отчего-то пришла в голову гениальная мысль, что человек, столь долго опекающий Ирис Рыжекудрую, поддержит их в праведном негодовании… В конце концов, разве можно позволить самому воплощению Зла безнаказанно бродить по земле, творя непотребства? А уж вместе они что-нибудь придумают…
        Слушая Бомарше, а затем и Келюса, Филипп де Камилле рассеянно кивал, словно всё это время думал о чём-то своём. Наконец, он тряхнул головой, отгоняя какие-то ненужные мысли. На вопросительный взгляд друзей пробормотал:
        - Да, я всё услышал. И, кажется, понял…
        Поднявшись на ноги, машинально перехватил бутыль со старым Эстрейским, разлил по кубкам, раздал друзьям… Глотнул, опять задумался.
        Раздражённый его молчанием, Келюс едва не разразился прочувственной речью, но Бомарше пресёк его словоизлияния:
        - Тс-с! Если уж наш мыслитель принялся что-то соображать - его лучше не останавливать.
        Филипп кивнул.
        Подошёл к стене, где, среди оленьих рогов и подаренного оружия, красовалась прикованная к фамильному щиту шпага графов де Камилле. Вытащил из ножен старинный клинок, блеснувший посеребренными гранями.
        - Прекрасно. Мне, конечно, после всего, что произойдёт, придётся готовиться к отставке, а, может, и к высылке…
        Повернулся к друзьям.
        - Думаю, Его Величество надеется именно на этот вариант. Огюст, ты человек семейный, к тому же счастливый отец и муж, тебя не приглашаю, разве что в качестве свидетеля. А вот вас, граф де Келюс, прошу стать моим секундантом.
        Жак де Леви де Келюс с облегчением выдохнул. Всё стало на свои места: просто, ясно без интриг и подвывертов.
        - Поединок! За честь дамы! Вот это по-нашему: честно, один на один, и без всяких там вампирских и магических штучек, чтоб их…
        Филипп отсалютовал ему шпагой, заодно привыкая к оружию, которое нечасто приходилось брать в руки.
        - Да. Поединок. Иного выхода нет.
        ***
        По нагнетающим ужас ночным улицам Лютеции мчалась старая Наннет. Вернее, это ей казалось, что она летит, подобно легконогой козочке, не чуя под собой ног, как в далёкой-далёкой юности; на самом же деле не прошло и четверти часа после её самовольной отлучки из дома «Фелиппе», как с довольно шустрой рыси она перешла на спотыкающуюся трусцу, хоть пока и не осознала этого прискорбного факта, лишь злилась на кварталы за то, что они тянутся слишком уж долго. Злость и отчаянье не мешали ей шарахаться от тёмных подворотен с их подозрительными шорохами, смещками и руганью, спешно пробегать, ускоряясь и украдкой отплёвываясь, от редких ночных девиц, на свой страх и риск промышляющих самостоятельно, не под защитой трактирного вышибалы или бордельной гильдии.
        Хвала Его Величеству Генриху, по приказу которого центральные улицы столицы сияли фонарями даже после полуночи, освещая пути не только припозднившимся гулякам, но, главным образом, Ночным дозорам, бдящим до утра. Пожилой капрал одного из них, попавшегося на пути Наннет, даже учтиво поинтересовался, не нужна ли немолодой запыхавшейся женщине помощь, не гонится ли кто за ней, не угрожает? И выделил ей в качестве проводника одного из парней-первогодков. Всё равно на улицах нынче тихо, вряд ли им самим в ближайшее время понадобится подкрепление. Распоряжением Инквизиции вместе с гвардейцами по городу дежурят дозоры монахов, так что - преступные рожи отсиживаются по своим норам и на улицах не показываются.
        Так и вышло, что старую Наннет с почётом препроводили прямо к скромному домику в конце скромной тихой улочки. Молодой гвардеец дождался, пока в двери чёрного хода для прислуги мелькнёт хорошенькая ладная фигурка Фриды, отсалютовал - и удалился с чувством выполненного долга.
        А бедная бывшая графская нянька, едва переступив порог, без сил опустилась на стульчик, выставленный для тех, кто желал сменить грязную уличную обувь на домашние башмаки, и расплакалась.
        Потом, когда и перепуганная горничная, и прибежавшая на причитания гостьи Мэгги кое-как её успокоили, она выдавила:
        - Ох, что же это делается, прости-господи, ведь сложит он свою головушку, сложит… Погибнет во цвете лет, мой мальчик! И все они - мальчишки неразумные, хоть и втроём - да не управиться им с заморским колдуном! Ох, погибнут!..
        - Погоди, тётушка Наннет, - кутаясь в тёплую шаль поверх ночного халата, прервала её причитания Ирис, спустившаяся на шум в коридорчик. - Ну-ка, скажи толком, что случилось? Мэгги, Фрида, ведите-ка вы её на кухню, давайте напоим бедняжку горячим и всё выслушаем. Вы только не волнуйтесь, тётушка Наннет!
        Выслушивая бессвязные причитания, перемежающиеся всхлипами, она, шевеля губами, чтобы не сбиться со счёта, добавила двойную дозу успокоительных капель в подогретое молоко и заставила старушку выпить.
        - Вот так…
        В дверном проёме деликатно, напоминая о себе, кашлянул Али. За его спиной подпрыгивал от возбуждения Назарка. Об ноги гостьи потёрся Кизил, словно успокаивая вечным кошачьим ритуалом: «Я же здесь, значит, всё обойдётся!» Все «свои» были рядом, потому что чувствовали: успевшая им полюбиться графская «нянька», давно, ещё в монастырской лечебнице подружившаяся с Мэг и несколько раз заглядывавшая к ней в новый дом «на огонёк», принесла невесёлые вести. И не просто так прибежала с ними именно сюда. Наверняка, они связаны как-то с хозяйкой; а возможную беду лучше отводить всем миром…
        Конечно, бедной женщине, всю жизнь прожившей в провинции - лишь несколько лет она провела при графском доме, следя за подрастающим барчуком - невозможно было уловить истинную суть подслушанного господского разговора. Но любящее сердце помогло понять: её мальчик, такой благородный, смелый и отважный, не просто так снял со стены прадедовскую шпагу. А его непутёвые приятели, восторгаясь, похватались за эфесы собственных шпаг и загалдели: «Поединок! За честь дамы!» А тот, что поменьше ростом… Из своего укрытия за дальней дверью гостиной Наннет не видела его лица, но вот голос… голос у друга Фелиппе был озабоченный. «Ничуть не сомневаюсь в победе, Филипп. Но вот последующего королевского гнева вам не избежать». «Я готов», - только и ответил тот.
        Ирис так и села на ближайшую табуретку.
        Поединок?
        Дуэль?
        За честь… дамы?
        И вдруг так и вскипела - правда, по-тихому, в душе: это за какую же даму решил вступиться красавчик граф? Значит, как смотреть на неё полдороги в Лютецию, не отрываясь, думая, что она не замечает - это можно, как бесстыже предлагать остановиться в его доме, презрев приличия - можно, а как на дуэль - то неизвестно из-за кого… Что это за дама? Неужели он обзавёлся любовницей? Уже? Когда успел? Или… вернулся к своей бесстыжей Анжелике, простив многолетний иссушающий приворот?
        Она не замечала, что сурово насупилась, сложила руки на груди, даже готова была топнуть от злости… Будто отзываясь на её гнев, где-то на крышей загрохотал гром. Спохватившись, Ирис по привычке сперва помянула Аллаха, потом Господа. Теологические разборки помогли ей немного успокоиться.
        - Погоди, Наннет. Ну-ка, давай сначала. С кем поединок? И… из-за кого?
        Кизил, паршивец, знаток человеческих душ, замурлыкал, затарахтел, как обычный котяра, разве что выросший неуёмно, прыгнул на соседний стул, принялся ласкаться к старушке. И та… окончательно отмякла, словно, высказав самое страшное, переложила тяжкий груз на множество плеч. Уже не так тяжко, а главное - знаешь, что помогут.
        Худо-бедно, но содержание беседы она кое-как изложила. С пятого на десятое, конечно. В её понимании - главного бриттского колдуна, оказавшегося ещё и главным вампиром, схватила Инквизиция, но за него заступилась королева. Та самая, на которой добрый Генрих собирается жениться вот-вот. Как же отказать невесте! Вот он и велен того колдуна освободить, только сразу ему под зад коленкой - да и вон из страны! Но как же «вон», не наказанным-то! Оттого господа графья и возмущались. А ещё больше… Тут Наннет понизила голос. Фелиппе, её мальчик, аж зубами скрипел. Это у него с детства, она знает: если что - терпит изо всех сил, личико ясное, спокойное, а в душе черти бесятся. На всё способен, даже с крыши в стог сена спрыгнуть, чтобы своё доказать… А как же!
        - А при чём здесь какая-то дама? - жалобно спросила Ирис.
        Али, который, оказывается, давно стоял за спиной старушки, пользуясь тем, что она, видя «мавра» уже не в первый раз, больше не пугалась, укоризненно покачал головой.
        - Госпожа…
        На его обычно непроницаемом лице так и было прописано большущими буквами, что, кажется, его рыжая ханум куда-то весь ум растеряла.
        - Я ничего не понимаю, Али. Объясни! - взмолилась Ирис. - Сегодня был такой тяжёлый день!
        И впрямь, если вспомнить, что утро она встретила на далёкой Сардинии, омываемой водами Средиземного моря, а уже к часу пополудни оказалась на самой высокой колокольне Нотр Дам, куда по странной прихоти вывел её Старый Портал, и откуда нужно было ещё спуститься по крутой винтовой лестнице… Кизил орал и сопротивлялся, отчего-то не желая ступать на ветхие с виду ступени, одна из которых под ним потом так и треснула… Внизу их поджидал караул гвардейцев, и, к счастью, брат Тук, давший совсем уж невероятное объяснение своему присутствию: дескать, Назар предугадал её приход, а недавно вместе с другом смог вычислить и место возвращения. От таких известий голова пошла кругом. Вдобавок, решив, что, вернувшись прямиком в домик на тихой улочке, она от радости позабудет обо всём на свете, а значит, и об отцовском наследстве, Ирис ещё в карете, заблаговременно подготовленной для неё Туком, начала рассказывать о Тугре Баязеда, о его Даре. Сперва сбивчиво… Но потом, вняв, монах решительно пресёк её слова жестом и попросил пока собраться с мыслями, и, дабы не повторяться, изложить рассказ позже, не только ему, но
и очень важному, наделённому святостью и властью, духовному лицу, ибо помощь и совет от него бесценны, а, как уразумел уже смиренный брат Тук, прекрасной, чудом спасшейся гостье с Востока нужны и мудрый совет, и действенная помощь. А две умных головы всегда надумают и предложат вдвое больше, чем одна…
        Не удивительно, что из резиденции Великого Инквизитора фея вышла ближе к вечеру: когда Филипп де Камилле ещё спал беспробудным сном, привыкая к родному человеческому облику, когда отец Дитрих вновь послал за пленённым Высшим вампиром, вызывая на очередной допрос; когда Его Величество Генрих, лично взявший под контроль её поиски, выслушал первый доклад Бомарше, пока что краткий, узнал о её возвращении и попросил Огюста остаться, дождаться вместе с ним вестей из Инквизиции, о похитителе… Этого Ирис, конечно, не знала. Ей и своей круговерти хватило.
        - Прости, госпожа, - поклонился Али. - Ты устала, и, должно быть, не помнишь, что в рыцарских традициях и в дворянских обычаях Франкии - защищать честь женщины, особенно, если она находится под опекой этого дворянина. Волей франкского короля граф де Камилле был назначен твоим сопровождающим и защитником на время пребывания во Франкии. Твоё похищение и, вдобавок, рабский ошейник - прямое оскорбление не только тебе, но и ему. Дуэли запрещены; но местные дворяне, как я слышал, если считают должным защитить свою честь и честь дамы по-мужски, с клинком в руках, забывают об этом запрете. Погибшему уже всё равно, а победитель, даже будучи арестован и посажен в местный зиндан, знает, что поступил правильно, и в глазах всего света выглядит героем. Так уж у них, у европейцев, заведено.
        - В зиндан? - переспросила Ирис.
        Слабо охнула Фрида:
        - В Бастилию, госпожа…
        - А поединки запрещены… Но он всё-таки решился бросить вызов? Ради меня? Ведь я ему совсем чужая! Ни невеста, ни жена…
        Старая Наннет в сердцах отставила от себя кружку. Даже донышком по столу пристукнула, чего от неё, казалось, никак невозможно было ожидать.
        - Чужая! - передразнила язвительно. - И-йех! Знали бы вы, госпожа…
        А нянюшка Мэг, глядя на вконец растерявшуюся приёмную дочь, укоризненно покачала головой. Наннет выдохнула:
        - Да вы бы знали… Как он расспрашивал меня о каждом вашем приходе! Вот сколечки раз вы меня навещали в монастыре - всё приходилось расписывать! И про то, что я сюда, к Мэгги, в гости хаживала, знал, да выпытывал: как, дескать, госпожа Ирис на новом месте, каково ей, ненужно ли чего, не досаждают ли соседи? Всё ли в доме спокойно? А кто сюда слуг наслал, чтобы всё убрали да утроили, как вам по нраву? А кто… Да что там говорить, не зря все наши болтают, что после того, как он вас в Лютецию привёз, граф сам не свой стал… вернее, на себя не похож, прежнего. Простых людей замечать начал, за людей считать, заботиться. Меня вот из захолустья выписал, обласкал, пансион назначил. Добрее стал Фелиппе. Говорят, ведьма-то, по которой он сох да сох, его заморозила, а с вами-то он оттаивать начал. А вы - «чужая»… Грех вам, госпожа!
        - Не заговаривайся, - тихо предупредил Али. - Откуда госпоже знать обо всём этом? Тем более что господин граф сам здесь и не появлялся.
        - Ох, простите, - Старая нянька сникла. - А ведь то и есть: чужая душа потёмки… Только сердце ведь не обманешь, - прибавила жалобно. - Я ж его, почитай, как сына, чувствую, я знаю: не за себя он драться пошёл, госпожа. За вас.
        Ирис, притихнув, сложила руки на коленях. В голове у неё царил дивный сумбур, в центре которого билась радостная - кто бы мог подумать! - мысль: неужели? Из-за меня? Однако со всем этим новым и нежданно-негаданно навалившимся знанием надо было что-то делать.
        - Что же я могу? - сказала. - Остановить? Но… Мы не знаем ни места, ни времени…
        - Остановить? Нет! - обрубил Али. - Невозможно, госпожа. И не только из-за этого. Мужчина, принявший вмешательство женщины в поединок чести, будет опозорен и сочтётся всеми трусом. Так что даже если бы вы знали место поединка - вам там делать нечего. И мне тоже.
        - Но ты же помог капитану Джафару? - слабо возразила Ирис.
        - То иное дело. То помощь воина и охранника, к тому же - против неизвестного числа противников в засаде. Дуэль же - честный бой, один на один.
        - Ох. Я поняла…
        Она прикрыла глаза. Глубоко вдохнула, считая до трёх, выдохнула, задержала дыхание… Повторила несколько раз. Успокоилась.
        Взглянула на Али уже по-иному. Хладнокровно.
        - Я могу влить в него немного силы, это точно. Эфенди учил меня работать с чужими аурами на расстоянии. Заодно и поставить магический щит… Вот только не знаю, будет ли это… честным, как ты говоришь, боем? Если только на Сесиле тоже есть защита. Тогда они просто уравняются в условиях… Но для этого мне надо их видеть, а я не могу…
        Она приуныла. Постучала кулачком по столу в досаде.
        - А я могу!
        Из-под сдерживающей руки Али вынырнул Назарка.
        - Мы с Пьером сможем! - выпалил он.
        …Как раз в эту минуту возле кареты, доставившей бывшего пленника из Инквизиции прямёхонько в его Лютецкий особняк, собралась небольшая компания. Сам Уильям Сесил, барон Беркли, удивлённо, почти брезгливо оглядывающий троицу франков, перегородивших ему дорогу; группа слуг, выбежавших навстречу хозяину, но испуганно замерших в отдалении, и несколько человек в чёрном, встречающих его по приказу Бесс, дабы оповестить о воле короля Генриха и… поддержать соотечественника, но проследить, чтобы всё было исполнено должным образом. В двадцать четыре часа.
        - Дуэль? Да вы с ума сошли, сударь… - растерянно пробормотал Сесил. - Я не ослышался? Поединок?
        - Я намерен оказать вам эту честь, - коротко ответствовал граф де Камилле.
        Граф де Келюс воинственно звякнул эфесом, выудив шпагу на несколько дюймов и бросив назад в ножны.
        - Мне, первому лицу… - опомнившись, с некоей долей высокомерия начал барон.
        Его перебил вкрадчивый голос Огюста Бомарше:
        - О, тут вы ошибаетесь, сударь. Вы уже не первый министр и не член делегации Бриттского посольства. Вы просто бриттский дворянин, посетивший столицу Франкии с частным визитом. Частное лицо. И получили вызов от франкского дворянина, также частного лица, поскольку совсем недавно господин де Камилле изволил подать в отставку, а, стало быть, на государственной службе не состоит. Поэтому, разумеется, данный поединок носит абсолютно приватный характер, с защитой сугубо частных интересов, и ни в коем случае не затрагивающий какие-то интересы государственные. Желаете назвать своих секундантов, господин барон?
        Уильям Сесил, не любящий крови, с удовольствием бы сейчас стратегически отступил, но… мешала карета. Кидаться к вознице, требовать отвезти его назад, в Инквизицию, да ещё на глазах у встречающих его соотечественников, злорадно ухмыляющихся - окончательно потерять лицо. Обратиться к ним же за защитой? Не сработает. Слишком аккуратно отобрала Бесс эту группу, все четверо - его явные недруги.
        Шпага Филиппа де Камилле грозно поблескивала нехорошим для любого вампира блеском.
        Ему придётся принять этот вызов, неожиданно понял Сесил. Принять - и… умудриться подставиться. Рискованно, конечно, но… В подвалах Инквизиции его допрашивали без пристрастия, он отделался нервным и моральным истощением, но по-прежнему ловок и быстр. Рассчитать, чтобы этот посеребренный, наверняка заговорённый от нечисти трёхгранный клинок прошёл вскользь по ошейнику, и тогда… У него будет шанс поквитаться со всеми и за всё. Лишь бы вернуть магию.
        - Ваши претензии смехотворны и никоим образом не обоснованы, - сказал он сухо. - Но я принимаю ваш вызов, граф. Просто чтобы не прослыть трусом в глазах иных частных лиц…
        Он недобро зыркнул на встречающих.
        - Милорды, я прекрасно осознаю, что никто из вас не питает ко мне дружеских чувств и не подаст руки, если я упаду. Но, может, в порядке исключения, кто-нибудь одолжит мне шпагу?
        ***
        Барон Беркли внимательно оглядел предложенный ему клинок, провёл плоской стороной по ладони, как бы оглаживая, позволяя оружию с ним познакомиться… и недобро ухмыльнулся.
        Филипп де Камилле то ли и впрямь не заметил этой усмешки, то ли сделал вид, что не замечает; а вот его спутникам она пришлась не по вкусу.
        - Слушайте, Филипп, а как давно вы вообще брали в руки шпагу? - вполголоса поинтересовался граф де Келюс. - Я к тому… Как часто? В какой вы форме? Если уж этот негодяй отказался от секундантов и ведёт себя столь уверенно - стало быть, у него есть основания не сомневаться в победе.
        - Уж не сомневаетесь ли вы во мне, друг мой? - сухо ответил Филипп. И добавил, смягчившись: - Не беспокойтесь. Время от времени я разминаюсь с хорошими учителями. Служба, знаете ли, такая: интересы страны приходится защищать когда пером, когда и шпагой.
        - Филипп, но у него же фламберг! Помните это и не подставляйтесь, умоляю!
        Келюс знал, о чём говорит. Раны, нанесённые волнообразным, или, как более романтично окрестили его поэты-бретёры, «пламевидным» лезвием шпаги-фламберга, получались настолько рваные, что калечили противника ужасно, если не сказать - варварски. Заполучить таким клинком удар вбок или в брюхо означало верную смерть, особенно если атакующий успевал повернуть шпагу в ране: внутренние органы перемалывались в кашу. Недаром ландскнехтов, орудующих на поле боя мечами-фламбергами, в плен не брали: просто рубили в капусту, памятуя о том, сколько мучений приносили их изуверские мечи.
        Но среди дворян шпаги с волнистым лезвием, хоть и не пользовались уважением, таким, как тяжёлые, но благородные трёхгранные клинки дедов и прадедов, однако пока терпелись: ибо случалось, что отстаивая свою честь, да и просто жизнь и кошелёк, приходилось обороняться против не одного и не двух противников, и тут уж лишние шансы на выживание приветствовались.
        - Благодарю, друг мой, - только и ответил на предостережение Филипп. - У меня хорошая память.
        - В любом случае, - намеренно повысил голос де Келюс, - если вы случайно не сможете завершить бой - его докончу я, будьте уверены. Господин Сесил отказался от секундантов, но вы-то не отказывались!
        Слегка улыбнувшись, Филипп поблагодарил его кивком. Уильям Сессил, в свою очередь, заметно скуксился, но промолчал: заявление секунданта противника не противоречило дуэльному кодексу. Каков в бою де Камилле - приходилось только догадываться, вспоминая, что, по слухам, вроде бы неплохой боец; но вот о графе де Келюсе ходила громкая слава бретёра, забияки и мастера клинка, а значит, жди неприятностей… Придётся и это учитывать.
        Разговор вёлся на освещённой луной поляне открытого монастырского сада, часть которого была отгорожена стеной, часть заполонила собой окраину небольшого пустыря, и вот уже лет пять являлась излюбленным местом встреч аристократов и просто благородных личностей, надумавших тепло поговорить друг с другом, а заодно проверить крепость мышц и собственное везение. Его Величество неоднократно грозился вырубить оный сад, а пустырь замостить булыжником и превратить в площадку для позорных экзекуций всех, кто нарушает королевские указы; но угрозы не помогали. Пока, наконец, монарх не сдался, признав очевидное: если уж кому загорелось проткнуть другого или отрезать ему уши - он это сделает; а тут, рядом с монастырём святой Гертруды, раненый, по крайней мере, получит помощь от милосердных сестёр, поскольку их лечебница совсем близко… Его Величество, как практичный монарх, видя, что зло неизбежно, постарался хотя бы смягчить его последствия, поелику это возможно.
        Группа бриттанцев, призванная засвидетельствовать честность поединка, шепталась в тени. Наконец граф Пемброк, тот самый, одолживший Сесилу шпагу, выступил вперёд.
        - Господа, хотелось бы сделать небольшое уточнение условий предстоящего поединка. Мы лишь хотим убедиться, что шансы у обеих сторон равны. - Бросил взгляд на хмурого барона и заметно поскучнел. Добавил скороговоркой: - Во всяком случае - если речь идёт об оружии. Шпага против шпаги, кинжал против кинжала, не так ли?
        - Кинжалом вы меня не ссудили, милорды, - язвительно отозвался Сесил.
        Филипп де Камилле молча, заведя руку за спину, извлёк из потайных ножен кинжал и, не глядя, протянул Бомарше.
        - Вы удовлетворены, господа? - изысканно вежливо осведомился тот.
        Прикоснувшись к шляпе, бриттанец обозначил лёгкий поклон.
        - О да, сударь, вполне! И просим понять нас правильно: ведь мы призваны свидетельствовать перед королевой о законности происходящих событий, и чем бы ни завершился ваш поединок…
        - Желали бы остаться в стороне и суметь оправдаться, - со смешком ответствовал дипломат. - Разумеется, милорд. Это как раз понятно… Не забудьте, однако, что и нам придётся отчитываться перед Его Величеством Генрихом, который отнюдь не снисходителен как к дуэлянтам, так и к их сообщ… сопровождающим лицам.
        - Но и весьма щепетилен в вопросах чести, - парировал иностранец. И примирительно добавил: - Сударь Бомарше, право же, мы с вами практически в одном положении, и в случае любого исхода поединка нам достанется одинаковое количество монаршьего гнева, вы не находите? Не будем же и мы ссориться.
        - Отрадно слышать, - поклонился Бомарше.
        - Господа, вы закончили? - вежливо осведомился граф де Камилле. - Напомню, что мы не в Большом Приёмном зале, а в месте проведения дуэли. Пора бы вам освободить место, а нам с бароном занять позиции. Прошу вас.
        Кивком он указал на ближайшие раскидистые яблони, под которыми милорды бриттанцы терпеливо поджидали соотечественника. Однако тот не торопился занять своё место в зрительском ряду.
        - Ещё буквально два слова, ваше сиятельство. Причём, - не удержавшись, он тонко усмехнулся, - в присутствии вашего секунданта. Вдруг и в самом деле ему придётся продолжить начатое вами? Нет-нет, граф, я никоим образом не сомневаюсь в ваших достоинствах фехтовальщика, я всего лишь в продолжение темы о равных шансах противников хочу дать весьма ценный совет: не думайте о шее этого господина. Видите, из-под воротника выглядывает своеобразное украшение? Так вот: если вы случайно его перережете - а я уже понял, что шпага ваша не из простых - то резко уменьшите свои шансы на победу, ибо… Это украшение он на себя навесил не добровольно.
        Милорд Пемброк с удовольствием понаблюдал, как лицо Уильяма Сессила перекосила гневная гримаса. Филипп же - задержал на нём взгляд… и ответил тяжело:
        - Благодарю. Я понял.
        … В нескольких кварталах от монастырского сада Ирис отпрянула от широкой чаши с водой, в поверхности которой отражались и сад, и группка беседующих, и ставшая ей ненавистной знакомая фигура в чёрном, с вздутием на спине, плохо скрываемом плащом…
        - Они говорят о шансах, а шансы-то не так уж и равны, - хмыкнул за её спиной Али. - Твой похититель не молод, быстро выдохнется, да и горбат…
        - Это не горб, - прервала его Ирис. - Похоже, это… крылья. Возможно, недоразвитые, возможно, из-за них он так старался меня заполучить… Но, Али, что это у него на шее? Неужели…
        - Тот самый ошейник, что был на тебе, госпожа. Христианский монах всё никак не мог его с тебя снять, и вдруг, когда ты исчезла - ошейник остался на подушке, пустой. Брат Тук забрал его с собой для изучения. Значит, его собратья как-то смогли нацепить эту штуку на твоего обидчика. Может, не в одиночку, но сумели.
        - Тогда в Сесиле сейчас ни капли магии…
        Ирис с облегчением вздохнула. И мысленно себя одёрнула: рано радоваться! Да, Али прав: барон старше… а значит, мудрее и хитрее; а при его коварстве - как знать, нет ли в его арсенале каких-то грязных трюков?
        Слишком уж благороден Филипп. И так спокойно отдал «лишний» кинжал…
        Она с тоской покосилась на своё оружие - подарок эфенди, «жемчужину Востока», о которой совсем недавно вспомнил, наконец, Назарка. У них с Пьером всё никак не получалось сделать из воды «волшебное зеркало», как они называли, аналог хрустального шара прорицателей; и тогда Пьер вспомнил, что когда они братались - их способности возросли, и как знать, не волшебный ли предмет помогал при этом? И вот чудесный кинжал, миролюбиво поблескивающий изумрудами в рукояти, лёг рядом с объёмистой миской, наполненной водой… И уже через минуту совместных мыслей о Филиппе на водной поверхности появилась долгожданная картинка.
        Вернее сказать, думали о графе де Камилле и представляли его себе в тот момент Ирис и Назарка, а вот Пьер, который до сегодняшнего дня и в глаза не видел сиятельного графа, даже и не старался; зато страстно желал узреть ненавистного Его, державшего Мари на цепи, морившего её голодом, грозившего рано или поздно выпить. Вспоминал следы от крысиных зубов на худеньком тельце, запотевший кувшин с такой вкусной и прохладной водой - и потрескавшиеся от жажды губы Мари… и всем сердцем требовал от судьбы мести и справедливости.
        ГЛАВА 12
        Неискушённому наблюдателю начало поединка могло бы показаться вялым, а сами дуэлянты - нерешительными и даже несколько заторможенными. На самом-то деле - и сгрудившиеся в тени раскидистой яблони бритты, и оба франка, устроившиеся неподалёку у старой коновязи, откуда был отличный обзор на освещённую растущей луной поляну, прекрасно понимали, что в бездоспешном бою, когда корпус не защищён ни плотным плащом и дублетом, ни кожаным нагрудником, а лёгкое полотно нательной рубахи прикрывает тело лишь символически, опасностью и обескровливанием чреваты даже скользящие удары и незначительные порезы. К тому же, каждый участник озабочен одновременно двумя проблемами: как загнать железное острие противнику куда-нибудь под ребро или хотя бы в доступную часть тела, но в то же время и самому не схлопотать подобный подарочек. Причём последнее желание, как правило, бывает выражено куда сильнее, особенно у лиц рассудительных и хладнокровных, потому-то первые десятки секунд соперники не просто осторожничают: они присматриваются, изучают, выстраивают тактику…
        И вот после первых пробных выпадов и батманов начинается самое веселье.
        - Так я и думал… - мрачно пробормотал граф де Келюс, впрочем, без особого беспокойства. - Наш дипломат в бою не такой уж и мастер. Середнячок. А, нет, уровень, пожалуй, выше среднего…
        - Сравниваешь с собой, Жак? - откликнулся Бомарше, не сводя глаз с танцующих, как могло на первый взгляд показаться, фигур - издалека и в полусумраке очень похожих, разве что Филипп на полголовы выше барона, да изящнее, несмотря на крепкую мускулатуру. Впрочем, избавившийся от плаща и камзола Уильям Сесил оказался не таким уж неповоротливым, кое впечатление производил в одежде. Выпады его были так же ловки и быстры, как у более молодого противника, а пресловутый горб ничуть не сковывал движений и иногда казался, чего уж там, не закостенелой частью спины, этакой связующей печатью, перекашивающей корпус и не позволяющей даже развернуться толком в сторону, а продолжением тела, словно лопатки у барона оказались слишком уж выступающие и острые.
        - С собой? Да я сплю со шпагой! - высокомерно отозвался де Келюс. - А наш дипломат наверняка обходится двумя-тремя занятиями в неделю и считает себя великим мастером…
        Бомарше вовремя удержался от того, чтобы не съязвить: «Спать надо с женой, а не со шпагой!» И поблагодарил Всевышнего за природную сдержанность. Не лучший момент, чтобы напоминать другу о супруге, которая, по словам некоего шелкопёра, «более красива, чем добродетельна…» Болтуна Келюс, разумеется, заколол, но и сам из тогдашней стычки еле выполз: щелкопёр оказался-то не промах, и угостил рогатого мужа так хорошо, что тот выжил чудом. А выжил-то, возможно, лишь потому, что и впрямь, брезгующий осквернённым супружеским ложем, предпочитал плотским утехам фехтовальный зал…
        - Однако барон просто середнячок, да ещё и старше, - продолжал Келюс. - Эхма! Рубящий в голову! И больше рубит, чем колет, значит - скорее выдохнется…
        Неподалёку на своём округлом наречии перешёптывались бритты.
        Но уже скоро наблюдателям стало не до разговоров. В тишине ночи лишь лязгало железо да слышалось прерывистое дыхание и возгласы поединщиков. Разминка и красивости закончились.
        Филипп уже, не разрывая дистанции, попробовал атаковать барона серией ударов, но шпага предка, несколько тяжеловатая по сравнению с нынешними, привычными его руке клинками, оказалась не столь быстра, вернее сказать - не молниеносна; иначе поединок, пожалуй, на том выпаде благополучно и закончился бы. Однако барон успел уклониться. Что ж, значит, всего лишь, надо сделать поправку на вес оружия…
        Горбун не только уклонился, но даже попятился под натиском очередной серии выпадов. Случайно ли, намеренно - но, отступая, он увлекал Филиппа за собой, под кроны редких яблонь, резкие тени от ветвей которых, колышущихся под ветерком, искажали видимое, сбивали с толку. И там, словно почувствовав себя в этой зыбкой среде более уверенно, перешёл в атаку. Камилле едва успел уклониться от нескольких выпадов по ногам и очередных рубящих ударов в голову. Барон, прекрасно осознавая преимущество более молодого противника, стремился вымотать его раньше, чем выдохнется сам.
        Порой во время поединка соперники, стараясь разозлить друг друга, находят время и силы обмениваться колкостями, граничащими с оскорблениями. Камилле и Сесилу болтать было не о чем. Дуэль завершится смертью: одной или двумя, это уж как получится, но девять шансов из десяти, что для барона Беркли этот бой станет последним. Ради одного, оставшегося шанса, тот и берёг силы, не расточая их на пустопорожние пререкания. Филипп же и в обычной жизни не отличался многословием, а потому - даже сейчас оставался самим собой: сдержанным, не позволяющим себе ни лишнего слова, ни лишних эмоций.
        Поэтому он даже не дёрнулся, когда услышал знакомый, звенящий от волнения голос: «Берегись!» Голос Рыжекудрой Ирис. Той самой, ради которой вышел на битву.
        Для недоумений не оставалось времени. Недвусмысленное «Берегись!» предупреждало о каком-то нечестном ходе Сесила и заставляло напрячь и без того обострённое чутьё. О том, как и почему его рыжая фея смогла увидеть и вмешаться, он подумает позже…
        Его фея, вдруг поймал он себя на мысли. И даже улыбнулся, почувствовав прилив сил, но… тут же волевым усилием заглушил мозг. Прижал безжалостно, как медузу каблуком, оставив лишь инстинкты, рефлексы, дав полную свободу телу, уже, кажется, сросшемуся с клинком. И даже не удивился, когда оно, это тело, вдруг обнаружило, что изломанных теней и даже мрака густых крон не существует, более того - заброшенный сад словно озарился светом. Будто стволы и кроны стали призрачными, невещественными, и лунное сияние пронизывало их легко, заливая тенистый ещё недавно сад столь же щедро, как и открытую местность.
        Но перемены коснулись не только зрения. Уклоняющийся от очередного его выпада барон странно замедлился, уходя из-под удара не спеша, плавно, поворачиваясь и будто нарочно открывая бок… Сам мир вокруг Филиппа вдруг поплыл и замер. Нет, не остановился, но как бы потёк, распадаясь на отдельные звуки, шорохи, странно застопоренные движения предметов. Краем глаза граф увидел падающую на землю срубленную ветку: она не летела вниз, кувыркаясь под собственным весом, а опускалась мягко, словно воздух вдруг приобрёл плотность воды. А над ней застыли в воздухе более лёгкие обрывки листьев и какие-то козявки…
        Даже вечно невозмутимого графа это зрелище и сопутствующие ему ощущения заставили отвлечься - буквально на доли секунды, но удачный момент он проворонил. Барон отскочил в тень… О, да, Филипп каким-то шестым чувством понимал, что в тень, хоть и не видел её; знал, что противник на то и рассчитывает - хотя бы на время оказаться вне видимости! «Берегись!» - отчаянно крикнула прекрасная Ирис где-то совсем над ухом. И тогда граф прыгнул вперёд, на опережение, ещё в прыжке изумляясь, что и ему, как той самой ветке, приходится пробиваться сквозь толщу воздуха, буквально обдирая им бока. На этом фоне уже не казался странным треск разрываемой ткани и невероятное зрелище того, как из-за плеч Уильяма Сесила вздымается нечто чёрное, кожистое…
        Он успел атаковать. Барон, отчего-то вернувший быстроту движений, в то время, как мир вокруг по-прежнему засыпал, успел не отбить, но уклониться, на этот раз перехватив руку Филиппа. Что-то тяжёлое хлестнуло графа по лицу, на миг заставив ослепнуть, и полоснуло по предплечью. Ослабевшую кисть тряхнуло, едва не выворачивая. Самая пора - в таком тесном контакте с противником хвататься за кинжал, иначе схватится он… Но от кинжала благородный глупец Филипп отказался перед самым боем, а у его соперника таковых нашлись целых два… Два острых, словно специально заточенных когтя на конце кожистых крыльев, выросших из пресловутого горба Сесила.
        Страшное и странное это было зрелище: улыбающийся нехорошей клыкастой улыбкой бриттский лорд, вздымающий свой фламберг для решительного удара, и развернувшиеся над его спиной крылья, точь в точь, как у гигантской летучей мыши, с ярко выраженными когтистыми пальцами… Филипп тогда ещё подумал отстранённо, что, несмотря на размер, для полёта они, пожалуй, не дотягивают… и едва успел отпрыгнуть от волнистого лезвия. Пришлось держать в поле зрения и острые когти, один из которых уже запачкался его кровью, и шпагу-фламберг, и отступить, выманивая барона из тени: пусть свидетели дуэли полюбуются и сами решат, насколько благороден этот приём… Впрочем, и не придерёшься: если уж крылатость в природе вампира - воспользоваться ими всё равно, что просто дополнительно биться врукопашную. Хоть бы Келюс это учёл, если у Филиппа что-то не сложится…
        Машинально он перебросил шпагу из ослабевшей, словно ошпаренной правой руки, в левую и похолодел, почувствовав непривычную лёгкость. Скосил глаза. Клинок был обломан - скорее всего, вампирским когтем, по крепости оказавшимся сравнимым с железом. Оставался лишь заострённый обломок длиной не более четырёх дюймов.
        А ножны за спиной были пусты.
        Вздохнув, Филипп де Камилле отступил ещё на пару шагов. Пусть враг подумает, что он струсил. Ему же нужна буквально пара секунд, чтобы оценить расстояние, вновь перекинуть то, что осталось от прадедового оружия, в правую руку, пусть и располосованную, но мечущую ножи куда ловчее левой. Прочь режущую боль, он вложит в этот решающий бросок весь остаток сил и победит!
        И вдруг невидимые зубы, казалось, впивающиеся в располосованное предплечье, разжались. Боль ушла разом, бесследно, а пальцы рефлекторно сжались на эфесе с удесятерённой силой. Не позволяя себе задумываться о таких странностях, Филипп поудобнее перехватил обломанную шпагу - не как клинок, но метательным хватом, и послал его прямо в грудь крылатой твари, от души надеясь, что сила броска нейтрализует неправильный баланс, что посеребряное лезвие с косым сколом вонзится в грудь твари не хуже настоящего кинжала, что…
        Сесил взвыл.
        Мир ожил и взорвался воплями.
        Вампир катался по траве, корчась, не замечая, что хрустит ломающимися под тяжестью собственного тела крыльями, и всё пытался вытащить из груди золотую рукоятку. Филипп, машинально оттирая рукавом пот, заливающий глаза, проморгался. Нет, ему не показалось. В груди Сесила поблёскивал знакомым изумрудом кинжал феи, тот самый, которым она однажды развоплотила напавшего на её карету оборотня-нетопыря. Окровавленные и чернеющие пальцы умирающего в тщетной попытке ухватиться скользили не по эфесу, украшенному драгоценными камнями, но по изящной витой рукоятке, сработанной лучшим мастером Константинополя…
        - Боже милосердный, что это? - возбуждённо выдохнул за его плечом Келюс. - Дружище, да вы просто молодец! Мы все так и остолбенели, увидев эти крылья, тьфу, ну и пакость! А вы не растерялись… Что, кончается?
        - Финита, - растерянно пробормотал Бомарше. - Ничего себе…
        Невнятное бормотание бриттов прервал холодный голос милорда Пемброка:
        - Фе-но-ме-наль-но. - Да уж, не преминул воспользоваться модным итальянским словечком. - Джентльмены, какой урок для Её Величества… Смотрите внимательней, мы должны рассказать ей о произошедшем в мельчайших подробностях!
        Застывшее в судороге тело меж тем медленно чернело, осыпалось в прах, рассыпалось в траве, побелевшей под лунным светом… Филипп словно со стороны видел, как нагнулся, как, без всякой брезгливости, пошерудил в этом прахе и извлёк… обломок родовой шпаги, радостно заблестевший в лунном сиянии.
        - Филипп, ай да хват!
        Его огрели по здоровому плечу и заключили в дружеские объятья. А он, кажется, только сейчас отмер - и поверил в реальность происходящего.
        - Вы просто гений, - восторженно продолжал де Келюс. - Даже я не додумался бы использовать сломанный клинок, как кинжал. Это и впрямь изумительно! Я бы наверное, просто попытался бы его этим обломком прирезать, но для этого нужно было бы прыгнуть вплотную и подставиться, и тогда бы уж точно не выжить…
        Граф де Камилле принял от расторопного Бомарше срубленное острие клинка, которое галл без труда отыскал в траве; аккуратно опустил в ножны, туда же отправил обломок. Фамильная шпага ещё послужит… семье. Да. Семье.
        Если только та, кто незримо помогала ему, согласится принять его предложение. Раз уж она каким-то образом смогла быть рядом - значит, он ей не безразличен?
        ***
        …И никто из присутствующих при смерти Уильяма Сесила, барона Беркли, Высшего вампира, не знал, как страшно в этот момент вскрикнула королева Бесс. Словно обломок шпаги - или кинжал феи, кто ж разберёт? - пронзил и её сердце тоже.
        Королева Бриттании и Ирландии упала без чувств. Привести её в себя смогли лишь через полчаса, на что потребовались усилия нескольких лейб-медиков-магов.
        Елизавета была бледна, как мел, и всё не могла опомниться. Слабым голосом она твердила: «Как я могла! Как могла!» И успокоилась лишь после лошадиной дозы сонных капель.
        - А ведь это очень похоже на разрыв привязки! - прошептал один из медикусов, франк. Коллега-бритт хмуро на него покосился, но нехотя кивнул.
        - И привязки многолетней, взращиваемой постепенно, шаг за шагом, - не унимался франк. - Вы обратили внимание, на платье Её величества, коллега? Сколько пустых нитей, особенно на воротнике, который, по последней моде, так и усеивался жемчугом? Где он сейчас?
        Медикусы-профессионалы понимали друг друга с полуслова.
        Проследили, чтобы фрейлины усвоили, какими декоктами и в каком порядке поить Её величество сразу же, как она проснётся, и намеревались тихонько удалиться из гостевых покоев. Но не тут-то было. Дежурившая на пороге опочивальни стража без промедления препроводила их к королю и к отцу Дитриху, обладавшему уникальным свойством появляться самым неожиданным образом, но всегда к месту.
        - Вот вам и ответ, сир, - сказал Великий Инквизитор, выслушав доклад медикусов и дождавшись, когда последние будут отпущены. - А вы ещё удивлялись, отчего ваша… невеста так рьяно защищает своего подданного. Я же говорил вам неоднократно: он очень сильный менталист. А если многие годы внушать объекту мысли определённого направления… Установка въедается настолько, что может не поддаться самым сильным артефактам, и исчезает лишь со смертью менталиста.
        Генрих потёр виски.
        - Ты думаешь? Постой, Дитрих, но если эта привязка вдруг оборвалась, значит…
        - Похоже, что Уильям Сесил упокоился-таки. Не удивлюсь, если твой проныра, присутствующий на нашем последнем разговоре, приложил к этому руку. И… не осужу, право слово. Расторопный малый, умеет читать по лицам, а главное - делает правильные выводы.
        Король потянулся за звонком:
        - Сейчас пошлю кого-нибудь, чтобы выяснили, в чём дело.
        - Можете, конечно, и послать, сир…
        Отец Дитрих неожиданно фыркнул.
        - Но, сдаётся, те, кто помог нам в этом щекотливом деле, объявятся сами, и не заставят себя ждать. Думаю, одним заговорщиком тут не обошлось, наверняка этот ваш Бомарше сколотил целую банду. Однако что касается меня - я намерен пожурить их со всей строгостью и отпустить грехи.
        В показной суровости Его Величество Генрих сдвинул брови.
        - Богу богово, а кесарю кесарево, так ведь, отец Дитрих? Сперва узнаем подробности, а потом уж определимся с… наказанием.
        И отчеканил явившемуся на звонок дежурному офицеру:
        - Немедленно узнайте, где сейчас задержанный и затем отпущенный Инквизицией лорд Сесил и… В общем, что бы с ним ни случилось - выясните все подробности. Если выяснится, что с ним что-то стряслось, и обнаружатся виновные - всех ко мне, немедля. Жду.
        ***
        Очередной Лютецкий рассвет Ирис пришлось встречать в своём маленьком саду при снимаемом домике. Она бы с удовольствием поднялась на крышу, но… Здешние крыши все были сплошь двускатные, замощённые черепицей, с редкими, да к тому же ещё и крохотными чердачными окошками - лишний раз не выглянешь… Это тебе не знойный Константинополь, с кровлями плоскими, как стол, на которые, порой, бедняки в душные ночи выносят постели, а горожане побогаче разбивают на лето цветники и обустраивают места для вечернего отдыха. Здесь, в столице европейской державы с её холодными зимами такого не поймут.
        Она сидела на той самой скамейке, где каких-то три дня назад встречалась с королевой бриттов. Три дня! А казалось - вечность. Столько событий, страшных и невероятных, произошло за это время! Память о них до сих пор не отпускает. И как точка - события последней ночи. До сих пор не верилось, что неведомый преследователь, начавший охоту задолго до того, как Ирис ступила на франкский берег, преследующий по пятам, не оставляющий в покое, наконец мёртв. Но перед глазами так и стояла жуткая картина: существо, отдалённо напоминающее и Уильяма Сесила, и оборотня-нетопыря, погибшего в Роанском лесу; с перекошенным от боли и от страха перед неминуемой, оказывается, смертью, корчится в судорогах на траве, выбеленной лунным светом. Ивсё пытается вытащить из груди её кинжал, «Жемчужину Востока», давнишний подарок эфенди своей маленькой джаным…
        Тогда, замерев над чудесным образом оживлённой зеркальной гладью, она, не в силах дольше созерцать мучения, пусть даже и врага, отвела глаза и глянула на Филиппа. Тот так и вперился взглядом в её кинжал и, пожалуй, впервые на её памяти был ошеломлён, растерян и… Жив, хвала Аллаху и всем христианским святым, жив! В превеликом облегчении Ирис перевела дух, обратила, наконец, внимание на фигурки людей, застывших в отдалении… да так и подпрыгнула на стуле.
        Сейчас они очнутся от изумления и подбегут ближе! О, да, каждому захочется своими глазами увидеть гибель Высшего вампира! А у того в груди - не шпага Филиппа, вернее, то, что он неё осталось, а кинжал феи; разумеется, никто из собравшихся на поляне, кроме самого графа и Бомарше, не знает, кому принадлежит эта смертоносная игрушка, но Филиппу придётся объясняться. Его ведь могут обвинить в нечестном приёме, в помощи со стороны!
        Она вцепилась в руку Пьера, дрожащую от напряжения:
        - Меняй их местами, слышишь? Перемести! Никто не должен знать о нашей помощи! Меняй сейчас же!
        Пьер судорожно сглотнул. Глаза у него были совершенно дикие.
        - Я?
        - А кто же? Это же ты послал кинжал, я только помогла! Давай, сосредоточься, тяни его назад!
        Но, кажется, от бледного, как мел, парнишки, враз как-то поникшего, толку больше не было. Он не просто выдохся - он… иссяк, в запале вложив в бросок оружия через пространство слишком много сил.
        …А ведь Назар рассказывал, что их с Пьером кое-чему успели научить в Инквизиции; что, дескать, и Дары у них какие-то открылись, и святостью, как здесь называют особую магию, сильнейшую, они научились подпитываться. Только Ирис не то, чтобы мимо ушей пропустила, но отложила на потом расспросы. Хоть и заинтересовалась, но от событий прошедшего дня и без того голова шла кругом, а потому - она решила со всем, не до конца осознанным, разобраться завтра, спокойно, обстоятельно. Да вот не вышло.
        Там, на кухне, перед чашей, заменившей Назарке хрустальный шар, она сперва не обратила внимания на то, как напряжён этот отрок. Должно быть, флюиды ожесточённой ненависти к обидчику Мари перекрыли, перебили собой особый запах магии. А может, как знать, даже подтолкнули к развитию способности Пьера, до сей поры самого признающего, что Назар-то куда богаче одарён, чем он, задохлик. Одно можно сказать с уверенностью: парнишка был взвинчен, взбудоражен, переполнен желанием что-то сделать, а не только смотреть; а такое состояние часто способствует спонтанным магическим выбросам у начинающих… Впрочем, взвинчены в те минуты были все. Даже Али - Ирис это чувствовала спиной - уставился на дуэлянтов тяжёлым оценивающим взглядом профессионала. Даже Кизил подобрался - и сидел уже не на коленях старой графской няньки, а прямо на столе, закаменев, подобно египетскому сфинксу, и не отрывал взгляда изумрудных глазищ от происходящего в чаше, вернее - в нескольких кварталах от них…
        Фигурки казались не такие уж и крошечные, как поначалу: или зрители привыкли, или Назар смог как-то приблизить изображение, так, что даже выражение лиц читалось без труда. Можно было разглядеть, что Филипп де Камилле даже в бою почти не отличался от себя-повседневного: сдержанно-холоден, почти равнодушен, только меж бровей наметились две параллельные морщинки, признак высшей степени сосредоточенности. И, хоть не ко времени, но Ирис невольно задержала внимание на его крепкой фигуре, отнюдь не субтильного аристократического сложения. Тонкий батист рубахи выгодно обрисовывал сильные руки и грудь, распахнутый вырез горловины открывал крепкую шею, вдруг показавшуюся фее такой беззащитной. У проклятого бритта она, по крайней мере, была прикрыта мерзким ошейником, а вот Филипп…
        Но в какой-то момент её накрыло спокойствием, уверенностью в себе и в неизбежности победы; и это были чувства не её, а того мужчины, которым она сейчас неосознанно любовалась и… замирала в страхе за него. К чужим эмоциям примешивалась толика сдерживаемого бешенства, которому граф не позволял вырваться наружу, ибо, как полагал, в бою побеждает не азартный или жаждущий мести, а хладнокровный. Даже на расстоянии, даже в такой ситуации способность Ирис ощущать людей, их мысленные посылы, действовала. Мало того, к ней прибавилось нечто новое: считывание мыслей, хоть и обрывочных, и конкретных намерений.
        В эту минуту Уильям Сесил и начал отступать в чёрную, почти непроницаемую тень от старой яблони, вроде бы обороняясь, и в то же время… заманивая! И повеяло от лорда-вампира злорадством и нескрываемым торжеством, и убеждённостью, что вот сейчас-то всё между ним и графом решится! Ибо даже инквизиторы, обыскивая его и изъяв все артефакты и оружие, не подумали, что вампирская природа снабдила его кинжалами куда более острыми, и, в сущности, плевать, что магия перекрыта: когти всё равно сработают… Убить врага! И тогда, возможно, его секундант, этот вздорный Келюс, ещё подумает, связываться ли ему…
        Тогда-то Ирис и вскрикнула невольно, предупреждая Филиппа:
        - Берегись!
        И, не раздумывая, послала ему Волну. Так называл когда-то эфенди дивную ауру, специально продуманную им для возможной помощи союзникам на расстоянии: не требующую особых магозатрат, но направленную на обострение всех органов чувств и скрытых возможностей. Накрыв собой сражающего, Волна проходилась по всем его рецепторам чувств, обостряла зрение, даруя способность видеть в темноте, ускоряла реакции настолько, что человеку казалось, будто время вокруг него остановилось; на самом деле это он сам начинал двигаться с удесятерённой скоростью. Если бы могла, Ирис окружила бы своего рыцаря и заступника защитной сферой, но… Непроницаемость её сферы была двусторонняя, через неё не пробилось бы и оружие де Камилле. А отработать этот вид защиты идеально они с эфенди так и не успели. Да и не видели тогда необходимости.
        И у неё получилась превосходная Волна! Хоть на занятиях ей не всегда это удавалось, даже когда Али находился в десяти шагах… Должно быть, волнение помогло ей сконцентрироваться и придало сил.
        …Рассказы восторженных свидетелей о ходе боя всегда занимают уйму времени, уходящего на цветастые фразы, восторги и оценки красивых пируэтов и приёмов. На самом же деле почти любая схватка завершается куда быстрее, чем подробное повествование о ней. И довольно скоро в ней пропадают и зрелищность, и красивость - остаётся лишь безжалостная бойня. Совсем уж гадко, если вдруг поединок осложняется чем-то, из ряда вон выходящим, и, уж разумеется, попирающим все понятия о правилах, благородстве и чести. Когда за спиной у Сесила выросли нетопырьи крылья - не только женщины, следящие за поединком, но и наблюдатели бритты и франки вскрикнули от ужаса. Когда, воспользовавшись замешательством Филиппа, барон ударил крылом ему по лицу, распоров заодно скользящим ударом когтя плечо до локтя, Ирис едва не закричала. Её единение с аурой Филиппа - обязательное условие для поддержки Волны - оказалось до того полным, что боль, испытанная мужчиной, полоснула и по ней. Но связи Ирис не разорвала, хоть и брызнули слёзы. Стерпела молча. И внезапно - только сейчас, так уж совпало - ощутила присутствие рядом сильного мага,
которому, вроде бы, и взяться на маленькой кухне неоткуда. Такой же Силой, правда, куда более мощной, веяло порой от брата Тука, а уж Бенедикт Эстрейский - тот, порой, просто оглушал… Если только, замечая поблизости Одарённых, не прикрывался специальным Щитом, дабы не травмировать особо чувствительных.
        Вытерев щеки, она заметила краем глаза какое-то движение и поспешно повернула голову. Но вместо неизвестного мага увидела лишь Пьера, так и застывшего по правую руку от неё. Прада, разительно переменившегося. Рассвирепев от вероломства Высшего вампира, он, как настоящий мужчина, инстинктивно схватился за оружие, оказавшееся под рукой, и теперь его пальцы до побеления костяшек стискивали рукоятку кинжала. Сейчас от этого почти мальчика исходило столько ярости и желания самому добраться до ненавистного чёрного сердца, что становилось жутко. Неосознанно, в порыве успокоить, Ирис накрыла его хрупкую кисть своей. И вот тут из неё снова выплеснулась Сила. Сшиблась с чьей-то ещё, слилась - и унеслась прочь…
        С чьей-то?
        С магией мальчишки? Немыслимо!
        В пальцы Ирис что-то толкнулось. Кисть Пьера охватывало переплетение замысловатых витков эфеса старинной шпаги, вернее сказать - обломка, который - и это все видели! - только что летел в Уильяма Сесила, но летел неправильно, явно уклоняясь под тяжестью этой самой чашки эфеса, смещающей баланс. Теперь каким-то невероятным образом вместо него в плоть вампира впилось посеребренное жало с изумрудами на рукоятке. И сразу всё стихло - и там, на поляне, и тут, в доме. Рябь, бежавшая по водной поверхности, внезапно унялась: это зрители, смотрящие в водную гладь, невольно затаили дыхание… И только поняв, что и свидетели поединка с франкской стороны, и бриттанцы сейчас сорвутся с места и подбегут к победителю и поверженному, Ирис опомнилась и затрясла парня за плечо:
        - Меняй их местами, слышишь? Перемести! Никто не должен знать о нашей помощи! Меняй сейчас же!
        Пьер судорожно сглотнул. Глаза у него были совершенно дикие.
        - Я?
        - А кто же? Это ведь ты послал кинжал, я только помогла! Давай, сосредоточься, тяни его назад!
        Она слишком хорошо помнила уроки Бомарше о политике и политических играх, и теперь понимала, что малейшие обвинения графа де Камилле в магической помощи со стороны в один момент превратят его из победителя в нечестного игрока, а те, кому будет выгоден скандал, старательно «забудут» о грязных методах самого барона. Нужно было срочно исправлять положение, срочно! Но мальчик Пьер, кажется, бездумно, в слепой злости свершивший чудо, готов был свалиться в без чувств, исчерпав все свои мыслимые и немыслимые резервы. Силён-то он оказался силён, но вот пользоваться полученным свыше Даром ещё толком не мог.
        Всё это мелькало в голове феи со скоростью стрелы, рвущейся в полёт. Не удивительно: маг, делящийся Волной, и сам на какое-то время попадает под её действие. Поэтому соображала она сейчас очень быстро.
        - Назар, держи его и помогай! Тебя учили восполнять резерв?
        Малый отмер, сорвался с места - а сидел он по левую сторону от хозяйки - поддержал друга за плечи и что-то истово зашептал сквозь зубы, то ли молясь, то ли ругаясь. Не слушая, Ирис поторопилась разжать ослабевшие пальцы Пьера и вытащить обломанную шпагу. Несколько секунд до ломоты в глазах она всматривалась в изгибы металла, да не просто так, а снимая образ, точный слепок… О том, чтобы перебросить на расстоянии материальный предмет, она и не мыслила: ещё эфенди выяснил, что это действие для неё слишком сложно, а вот передача магии даётся куда легче… И, не глядя больше в чашу, которая всё равно уже стала бесполезной после того, как Назар отвлёкся, Ирис чётко, зримо представила «Жемчужину Востока» - и наложила на подарок эфенди личину сломанной шпаги. Припечатала намертво. Несколько часов точно продержится, а к тому времени Камилле уж точно не останется на этой поляне… По внезапной слабости в ногах поняла: задуманное удалось.
        Уж что-что, а собственный магический резерв был у неё весьма неплох. Да и несколько безделушек-амулетов, по привычке таскаемых на себе постоянно, и извлечённых из шкатулки тотчас по возвращении в дом, пригодились. Для пополнения сил ей достаточно оказалось нескольких вдохов-выдохов по особой методике. А дальше… Дальше пришлось утихомиривать своих домочадцев и гостей: утешать Наннет, объясняя, что больше не нужно рыдать, потому что её «Фелиппе» победил, а то, что плечо у него залито кровью - так магия Волны залечит всё быстро; накапать успокоительного, на этот раз для Мэгги; обвешать Пьера двумя медальонами с магическим резервом, приглядеться к его проясняющему взгляду и отправить под Назаркиным началом отдыхать, набираться сил… Утихомирить взбудораженную Фриду и распорядиться всем подать горячего вина со специями и сонными каплями, чтобы домочадцы, наконец, угомонились, разбрелись по спальням, и… завтра, всё остальное завтра!
        Когда кухня, наконец, опустела, Кизилка, вспрыгнув на стол, невозмутимо напился из чаши с водой и принялся умываться, чем вызвал у своей хозяйки приступ неконтролируемого смеха. Она хихикала, пока, наконец, не залилась слезами на плече у верного Али. И позволила отвести себя в садик, где всегда чувствовала себя хорошо среди любимых деревьев и трав. Нубиец хорошо помнил уроки почтенного Аслан-бея: у каждого мага - свои места Силы и покоя. У цветочной феи это сад, лес, земля… Именно там ей гораздо легче прийти в себя.
        Потом она, успокоившись, долго сидела на скамье, ещё помнившей пышные юбки королевского платья. Бездумно поглаживала льнущую, подтянувшуюся к её рукам пышную траву, и думала: а ведь она волновалась не только из-за исхода поединка, устроенного, чтобы наказать её обидчика. Ей вдруг стало страшно потерять… Филиппа.
        И поняла, что в который раз за эту ночь назвала его просто по имени.
        Неужели он стал ей небезразличен? И всё потому, что вызвался отстоять её честь, призвал её обидчика к ответу, не смирился с королевским приговором?
        Или таким образом он всего лишь…
        От нежданной мысли словно обдало морозом.
        …лишь исполняет другое повеление Генриха, прокладывая, таким образом, путь к её сердцу?
        Она сердито тряхнула головой.
        Приказы приказами, король королём - а всё же Филипп де Камилле не походил на угодливого верноподданного, стремящегося исполнять приказы обожаемого монарха любой ценой. Аннет в рассказе о подслушанном разговоре между Генрихом и графом обмолвилась, что Камилле дерзил, вёл себя, в общем-то, не слишком уж почтительно и даже собирался подать в отставку. И вообще… В нынешнем поединке он доказал, что отваги и дерзости ему не занимать, и под маской вечно спокойного уравновешенного флегматика бьётся отважное сердце. Такой Филипп… да, пожалуй, мог даже нравиться.
        Он не пел ей сладких песен. Не слагал стихов. Не взывал поминутно: «Богиня!» и не бросал пламенных взоров. Просто был рядом, когда мог, и без раздумий приходил на помощь.
        А эфенди учил: «Суди человека по делам, душа моя!»
        Ах, как всё сложно…
        Оказывается, уже светало. Ирис вздохнула, подставила лицо первым солнечным лучам… и поняла, что совершенно не хочет спать. Должно быть, она и впрямь научилась и вовремя пополнять резерв, и разумно тратить Силу. А, возможно, и набирает постепенно мощь, развиваясь, как маг. Если уж Назар со своим побратимом, попав под крыло брата Тука, открыли в себе удивительные способности, то ей, ученице прославленного лекаря, практикующей фее и травнице, тем более прямая дорога к развитию. А вот интересно, что сказал бы де Камилле, узнав…
        Минуту. Да ведь он знает, что она фея. И ещё ни разу не показал своего неодобрения. Даже сдержанно восхитился её способностями - там, в лесу, когда ей удалось получить чудесный эликсир.
        А у Джафара она так и не спросила о его отношении к магии. Потому что догадывалась об ответе.
        Кажется, она задремала прямо на скамейке. И почти не помнила, как Али перенёс её в дом, как хлопотала над ней Фрида…
        А после полудня, когда, так и не дождавшись новостей от Бомарше, она решила навестить его сама и даже принялась за сборы - граф Филипп де Камилле прибыл к ней лично. Вошёл в небольшую гостиную, спокойный, сдержанный, как всегда. Безупречный. Лишь правая рука несколько скованна в движениях…
        Отчего-то Ирис разволновалась. И в то же время порадовалась, что на ней - новое платье, изысканное, не слишком открытое, удивительно ей шедшее и оттеняющее её рыжую гриву. Однако, должно быть, от волнения заговорила не о погоде или о чём-то несущественном, как принято в обычных светских беседах, а спросила, несколько стесняясь:
        - Вы, должно быть, прибыли за Наннет, господин граф?
        - А она у вас? С ней всё в порядке?
        И за невольно дрогнувший голос, за неподдельное волнение на лице Ирис сразу же простила ему все давнишние обиды. В сущности - незначительные и пустейшие.
        - Очень рад. А я-то полдома организовал на поиски… - пробормотал Филипп. Вздохнул глубоко, словно на что-то решаясь. - Что ж, прекрасно. Не знаю, что привело её в ваш дом, но… рад, что всё обошлось. Нет, госпожа Ирис, я к вам не только из-за этого.
        Он осторожно выложил на стол «Жемчужину Востока», блеснувшую драгоценными камнями
        - Не знаю, откуда вы узнали о дуэли, как вы смогли мне помочь, а главное - зачем, но… Я пришёл поблагодарить за всё.
        Коротко поклонился. Добавил, не поднимая глаз:
        - И проститься.
        ***
        - Государь отсылает меня, - пояснил Филипп.
        - Это из-за дуэли?
        Сердце Ирис так и упало. Ещё вчера она и представить не могла, насколько это короткое слово «Проститься» ошеломит, поставит в тупик, разозлит, опечалит… Должно быть, как всякая девушка на её месте, она поджидала совсем иного: пусть не объяснений в чувствах, но хотя бы… Чего?
        К объяснениям она, впрочем, не была готова. Но вот просто встретиться, поговорить, не отводя глаза, улыбаясь друг другу… Она поздравила бы его с победой в поединке, восхитилась бы, ужаснулась и, возможно, набралась смелости, чтобы напомнить о долге. Да-да, граф задолжал ей прогулку по Лютеции! И давно пора сравнить Роанский Нотр Дам, который он так восхвалял, со здешним, оценить со всех сторон, осмотреть на месте, и слушать, слушать пояснения графа. Ведь у него такой приятный бархатистый голос…
        И вдруг - бац! Король его, видите ли, отсылает!
        Если бы маленькая фея присутствовала на решительном объяснении монарха и де Камилле, она, пожалуй, рассердилась бы не на шутку, несмотря на кроткий характер. И неизвестно, как сложилась бы тогда её судьба, судьба монархии, да и благословенной Франкии, честно говоря. К счастью, Ирис в то время занимали совсем иные дела…
        …Его Величество, утомлённый бессонницей, хмуро выслушивал обстоятельный рассказ… нет, доклад… нет, пожалуй, отчёт о событиях прошедшей ночи, излагаемый Огюстом Бомарше. Отважный галл взял на себя эту миссию: быть гласом, выражающим мнение их троицы - его самого, Филиппа и графа де Келюса. Сообщники - или лучше всё же называть их братьями по оружию? - смирно стояли в сторонке, в углу королевского кабинета, как наказанные, но готовые в любой момент подхватить пояснения друга.
        В кресле у камина обосновался Великий Инквизитор, весь обратившийся в слух, но за всё время присутствия молодых людей ни промолвивший пока ни слова. Лишь когда Бомарше красочно расписал ужасные и неповторимые крылья бесчестного Сесила, оснащённые когтями, что способны, как оказалось, перерубать посеребренную сталь не хуже освящённого клинка, отец Дитрих поморщился и сквозь зубовный скрежет выдал нечто похожее на «Mea culpa!»[1] и опять ушёл в тень, сведя ладони перед грудью, постукивая кончиками пальцев друг о друга…
        По мере развития описываемых событий чело короля прояснялось.
        Дослушав отчёт об освидетельствовании факта смерти, захоронении кучки праха - всего, что осталось от барона Беркли - на освящённой земле монастырского кладбища, о полном удовлетворении результатом дуэли со стороны бриттов и их заверении в совершеннейшем почтении, Его величество встряхнулся и выпрямился на жёстком стуле.
        - Что ж, в таком случае - и мне остаётся лишь выразить своё довольство. Милостью божьей и вашими стараниями справедливость восторжествовала. С учётом некоторых… гхм… обстоятельств… - он выразительно глянул на Дитриха, но в пояснения вдаваться не стал. - … Его Величество Елизавета вряд ли станет выказывать недовольство, а уж тем паче - претензии - к виновникам происшедшего. Тем более…
        Он устремил на Бомарше проницательный взгляд.
        - Тем более, к тем моим подданным, которые не просто проявляют своеволие, а тем самым осуществляют чаянья своего короля, пусть и не произнесённые вслух… Благодарю, господа. Досадно, что вы так небрежно игнорировали мой запрет на проведение дуэлей, но, тем не менее, вы избавили нашу землю от воплощения Зла, а кто я такой, чтобы наказывать за доброе дело? Однако как государь и высший судия в своём королевстве, я не могу оставить ваш проступок без наказания.
        - Мы понимаем, сир, - смиренно ответил Бомарше. - И готовы умереть, если вы того потребуете.
        Его Величество фыркнул.
        - Ну да. Разумеется. Особенно ты, господин дипломат с хитрой рожей… Вот что, Огюст, езжай-ка месяца на три в Эстре, к Бенедикту, пусть он наложит на тебя епитимью. Давно он желал обучить своих послушников османскому языку, да всё сетовал, что наставника не найдёт… А заодно присмотрись к его ребятам, нет ли кого с дипломатическими задатками. Маловато у нас миссионеров в Империи, надо бы ряды пополнить… Филипп!
        Уяснив, что гроза миновала, Бомарше поклонился, стараясь удержать на лице достаточно скорбное выражение, и отступил, освобождая место графу де Камилле.
        - Вот что мне с тобой делать? - пробормотал король. - Вроде бы и не судят победителей… И всё же придётся загнать тебя куда подальше, с глаз долой, вроде бы и повысить, и от двора отлучить надолго.
        Граф не дрогнул.
        - Новый Свет? - спросил прямо.
        - Так уж и… С чего ты взял? Мысль, конечно, неплохая, давно пора обновить наш дипломатический корпус в Квебеке, однако… Ты забыл, что за тобой должок?
        Филипп побледнел.
        - Сир…
        - Вот именно! А о добром имени девушки ты не подумал? Завтра же лютецкие сплетники начнут разносить подробности о твоём поединке с бриттским вампиром, а заодно строить предположения: из-за чего, собственно, ты его убил? Черни наплевать на твои благородные побуждения, она не знает, что такое - понятия чести…
        - О, тут вы заблуждаетесь, сир, - прервал де Камилле, словно позабыв, с кем разговаривает. - Простолюдины очень хорошо понимают, что такое благородство. Пусть не все, но некоторые из них наделены лучшими человеческими достоинствами. Они дорожат дружбой и умеют любить. Они знают, что такое верность и самоотверженность, храбрость и умение пожертвовать собой. Люди самого низкого происхождения порой совершают поступки, которыми можно гордиться, в то время как их господа предаются порокам и вызывают отвращение. Разве не так?
        Генрих нахмурился. Буркнул:
        - Как был идеалистом, так и остался.
        Помолчал, отвернувшись.
        - И не перебивай короля! Совсем забылся… Между прочим, твою отставку я не принимаю. Второй раз кряду не принимаю, ты понял? Ты нужен мне - и Франкии! В общем… иди - и делай предложение Ирис Рыжекудрой, хватит тянуть. Она, как я уже заметил, девушка умная, в чём-то, может и поумнее тебя будет, и уже поняла, что одинокой вдове, как ни крути, а нужен новый муж и защитник. Небось, живи она в твоём доме да под твоим крылом, ты бы каждый шаг её знал наперёд, уж у тебя из-под носа её не умыкнули бы! Вот тебе и удобный момент. После похищения девушка полна страхов перед одиноким будущим, и преисполнена благодарности к своему рыцарю. Чего уж лучше!
        - Я не могу просто воспользоваться ситуацией, сир.
        Голос Филиппа звучал тихо, но твёрдо.
        - Что она скажет обо мне потом, когда успокоится и придёт в себя? Что я ловкач, просто оказавшийся в нужном для него месте и в нужное время? Что я…
        Хлоп!
        Генрих Валуа от души врезал ладонью по столу. Казалось, ещё немного - и из ноздрей и ушей монарха повалит пар. Тем не менее… Король прикрыл глаза ладонью. Выдержал паузу.
        Филипп де Камилле, бледный, но не думавший сдаваться, отступил.
        Его Величество сумрачно глянул в сторону. Туда, где, затаив дыхание, поджидал ещё один участник банды… вернее команды, наскоро сколоченной Огюстом Бомарше.
        - Граф де Келюс, - спокойно окликнул Генрих. - Не так давно вы подали очередное прошение о разводе, напирая, в основном, на то обстоятельство, что брак ваш бездетен. Я ценю вашу деликатность и нежелание обсуждать слишком вольное поведение вашей нынешней супруги. Обе причины мне кажутся достаточными. Я разрешаю ваш развод и буду ходатайствовать о том же перед Матерью Церковью. И вот вам мой дружеский совет…
        В горле у короля что-то клокотнуло. Он прикрыл веки, смиряя ярость, помедлив, продолжил:
        - Процедура развода, насколько я понимаю, длительная, но мы её ускорим. Отец Дитрих, подскажите…
        - Месяц-полтора, - невозмутимо отозвался со своего места Великий Инквизитор. - Может, чуть больше, если придётся подождать решения Папы. Он неохотно идёт на расторжение браков, но, думаю, учтёт особые обстоятельства. Он вообще не любит затягивать с ответами, наш Папа, так что, думаю, в этот срок уложимся.
        - Прекрасно. Жак де Леви Келюс, имейте в виду, что если через два месяца этот шут гороховый, - кивок в сторону Филиппа, - не сделает предложения нашей восточной гостье, принцессе из рода Баязидов, которая, видите ли, для него недостаточно хороша… я разрешаю - и даже рекомендую, слышите? - рекомендую вам подсуетиться и сделать аналогичное предложение. Вы меня поняли? Молчать. Не возражать. Всем вон.
        … Вот такой-то нелёгкий и весьма насыщенный разговор…
        Разумеется, Ирис о нём не знала. Зато помнила слова Али о том, что поединки во Франкии запрещены, поэтому и спросила упавшим голосом:
        - Из-за дуэли? Но ведь вы победили, граф!
        - Да. Я убил воплощение Зла на земле… - Камилле горько усмехнулся, и словно прервал самого себя. - Нет, не из-за дуэли, она лишь повод. Всё дело в том…
        Слова замерли на языке.
        - В чём же? - шепнула Ирис. От непонятного волнения перехватило горло. Она невольно сделала шаг к Филиппу, и тот побледнел.
        - В вас, - ответил хрипло. И то ли отшатнулся, то ли позорно отступил. - Его Величество настаивает на нашем браке, а я отказываюсь.
        Он выпалил это признание, смутно осознавая, что говорит совсем не то. Следовало бы спокойно объяснить ей ситуацию, сказать прямо, что его нежелание жениться вызвано отнюдь не отвращением к ней или, как она однажды попрекнула, к её якобы низкому происхождению. Да будь она и в самом деле дочерью рабыни - он и тогда влюбил… о нет, почтительно заинтересовался бы ею! Но вместо этого благоразумного рассуждения он понёс совершеннейшую дичь.
        - Я просто хочу, чтобы вы были свободны. - И отступил ещё на шаг. Не понимая, а, возможно, и не дослышав, Ирис, в свою очередь, устремилась к нему.
        - Я не терплю… понимаете, ненавижу принуждение, особенно, если оно касается женщин. Слишком насмотрелся в Константинополе, как порой обращаются с рабынями, которых я выкупал… Это были самые бесправные существа, вынужденные терпеть, терпеть и умирать, когда больше ничего не оставалось. Я не идеалист, что бы там ни говорил Его Величество. Просто я верю, что можно и нужно поступать правильно, справедливо…
        Он коснулся спиной стены и вздрогнул от неожиданности. Отступать было некуда.
        - Али! - звенящим голосом позвала Ирис. Нубиец немедленно выглянул из-за двери. Его хозяйка грозно свела брови:
        - Не давай ему уйти!
        И повернулась к графу. Сказала ласково:
        - Договаривайте, Филипп.
        - Я… - Граф покосился на нубийца, закупорившего, казалось, собой выход. Бросил затравленный взгляд на окно. - А… это обязательно? Его присутствие при нашем объяснении?
        - Это часть культуры Востока, - вежливо пояснила Ирис. - Да и Европы тоже… Слуг не замечают, так ведь? Али очень ловко может притвориться мебелью, ничего не видящей и не слышащей, но вас он не отпустит без моего позволения. Учитывайте это. А я всего лишь хочу спросить…
        Зажмурившись, она шагнула ближе.
        - Вы… любите меня?
        Ответом ей была тишина. Запаниковав, Ирис подняла глаза - и встретилась со взглядом, полным муки.
        - Я…
        Казалось, правая рука Филиппа вовсе перестала слушаться. Одеревеневшими пальцами он кое-как выудил из кармана сафьяновую коробочку и протянул своей мучительнице.
        - Я уже шёл к вам когда-то. С… этим. Это кольцо моей матери, графини де Камилле. Но тогда по независящим… клянусь, совсем не по своей вине - не дошёл. И сейчас почему-то взял с собой. Или просто не вытащил прошлый раз из кармана… Забыл.
        Рука Ирис, потянувшаяся к коробочке, задрожала.
        - Забыл… что?
        - В последнее время у меня что-то с памятью, - признался его сиятельство. - Я словно забываю, для чего иду… что именно надо предложить…
        Ирис озабоченно пощупала его лоб. Наслаждаясь прикосновением прохладной ладони, Филипп замер.
        И словно бы опомнился.
        Когда он успел превратиться в этакую размазню?
        Прежний, гордый и независимый де Камилле блеснул очами, расправил плечи… и твёрже сжал в руке заветную коробочку. Но теперь отказали пальцы левой: они упорно не соскальзывали с пружинки, открывающей крошечный замок. Граф едва не выругался. Однако сильная маленькая ручка решительно накрыла его неловкую ручищу, подавив дальнейшее трепыхание.
        - Думаете, кольцо - это главное? Без него не обойтись?
        - Не понимаю… - пробормотал он.
        - Ваши родители, Филипп… Они были счастливы вместе?
        Глядя в её прекрасные глаза, невозможно было солгать. Он и ответил честно, тем более, что и без того нагородил бог весть и что и уже выставил себя дураком. Терять-то было нечего!
        - Нет.
        - Ну, хоть сколько-то? Некоторые супруги ведь женятся по любви, и лишь потом их чувства охладевают…
        - Ни дня. Их брак был оговорен родителями и устраивал оба семейства.
        - Да, так часто бывает. А чего хотите вы, Филипп? Неужели того же? Ведь вы ненавидите принуждение! А я на себе испытала, что это такое. - Ирис вздохнула. - Я не устаю благодарить судьбу за то, что меня отдали за эфенди. А если бы это был кто-то другой, жестокий и грубый? Постойте, не перебивайте. Дайте уж мне сказать, а то вы так и не решитесь… Вы хороший человек, Филипп, добрый, чуткий, просто прячете свои чувства под каменной маской, вот. Я это лишь недавно поняла. И… не обижайтесь, но просто вы пока боитесь полюбить. Это я вам сейчас как ученица лекаря говорю. Приворот, который долгие годы иссушал сердце, всё-таки не лишил вас сострадания к другим женщинам, но - чужим! А привязаться к кому-то ещё вы не хотите, чтобы не страдать снова. Филипп, но почему обязательно страдать?
        Он накрыл её ладонь своей. Странная это получилась конфигурация: его ладонь - футляр с кольцом - ладонь Ирис, и снова его…
        - У нас сегодня, кажется, день откровений, - усмехнулся горько. - Вот странно, в иное время я бы возмутился и назвал ваши выводы пустыми измышлениями и женскими хитростями. А сейчас… Что-то во мне с недавних пор стало иным. Кажется, я перестал врать самому себе. Вы правы. Я боюсь любить. Мне это не дано.
        - А ведь хочется, - растерянно пробормотала Ирис. - Помните Эстрейских? Ведь они почти семь лет женаты - а будто только что влюбились…
        Она залилась краской, вспомнив невольно подслушанное свидание герцога и герцогини в библиотеке; вроде бы и случайное, но преисполненное романтики, нежности и… страсти.
        - И Август счастлив в браке, и Винсент Модильяни. И… мои подруги, подаренные вашим друзьям - разве они не нашли своё благополучие? Ведь есть же оно, Филипп! Почему мы должны смириться, сжать зубы - и выполнять долг, долг, долг, будто иначе нельзя?
        - Потому что…
        Он вздохнул. И вернулся к началу разговора:
        - Я хочу, чтобы у вас был выбор.
        - Знаете, Филипп, если бы вы были мне противны и отвратительны - я бы с радостью выбрала кого-то ещё. Но вы мне… не противны, очень даже. И потом, скажите честно: если я вам откажу - неужели Его Величество Генрих оставит мысль сосватать меня за кого-то из своих подданных?
        Кровь так и бросилась в голову Филиппу, едва он вспомнил о Келюсе.
        - Ни за что! - процедил.
        - Вот видите… Да и вас он не оставит в покое, потому что вы до сих пор холосты, а когда король женится - что неминуемо скоро случится с Генрихом - он, как правило, женит своих придворных и друзей. Это мне ещё эфенди разъяснял. От вас рано или поздно потребуют того же. И подсунут вам какую-нибудь выгодную партию, худую и носатую, чуть красивее гарпии и характером под стать. А вы достойный человек и заслуживаете счастья. Со мной, например…
        Она мило покраснела.
        И положила вторую руку поверх левой мужской.
        - Давайте держаться вместе, граф? К тому же, посмотрите: вы уже заполучили обе моих руки!
        Филипп растерянно посмотрел на переплетение их конечностей… и нервно рассмеялся.
        - Вместе? Держаться?
        Но освободиться не спешил.
        - Если мы объявим о помолвке - хотя бы о помолвке - от нас отстанут. А в женихах и невестах мы ведь можем долго ходить, да? Хоть год! За это время мы присмотримся друг к другу и поймём, стоит ли нам продолжать. Или… придумаем что-нибудь. Главное - у нас будет время. Король и Хромец успокоятся, но мы-то будем знать, что всё в наших руках!
        Граф де Камилле остолбенел.
        Вот так… просто?
        - И если вам куда-то в самом деле нужно ехать - пожалуйста, уезжайте спокойно. Мне - защитой будет ваше имя. Вам - моё согласие, которое, если нужно, я смогу подтвердить перед Его Величеством. Но оба мы будем оставаться свободны.
        Медленно и торжественно Филипп поднёс к губам прелестные ручки и поцеловал каждую.
        - Договор?
        - Договор! - засмеялась Ирис.
        … Когда он ушёл, фея обессиленно опустилась на диван. И, посидев минуту-другую вроде бы спокойно, вдруг начала неудержимо хихикать.
        - Вот и я думаю, что граф ваш так и не понял, кто кого перемудрил, - подытожил Али, всё это время и впрямь невидимый и неслышимый. - Хорошее решение, госпожа. А что это он оставил на столе?
        Рядом с «Жемчужиной Востока» из глубин открытой сафьяновой шкатулки поблескивало рубиновыми гранями родовое кольцо графинь де Камилле.
        [1] Моя вина! (лат)
        Глава 13
        - Может, так оно и правильно, - фыркнула Аннет, выслушав от подруги последние новости.
        Глянув в зеркало на туалетном столике, машинально прошлась пуховкой по лицу… Да толку-то! Ни одна пудра не прикроет синевы под глазами, разве что чуть освежит цвет лица. Но следы бессонницы и печальных размышлений слишком глубоко отпечатываются на челе. Тут уж пудрись - не пудрись… Хорошо, что, изрядно наученная жизнью, она уже не плачет по ночам в подушки, вспоминая о мелькнувшем было, да вновь удравшем счастье, а предпочитает загружать голову думами о хозяйстве, о нововведениях в поместье, куда вскоре вернётся, о новых учителях для Анри, за которыми приехала сюда, в столицу… Только вот после этих дум, непременно заканчивающихся жалостью к себе, засыпала лишь к утру. Что, разумеется, ни здоровья, ни уж тем более цветущего вида не прибавляло.
        - И правильно, - повторила жёстко. - Самый лучший подход к замужеству. Трезвый расчёт, немного симпатии, уважение, собственная независимость, которую ты сохранишь и после венчания - всё это, в конце концов, залог отличной дружбы, могущей сложиться с супругом в дальнейшем. Не нужно слишком уж пылать так называемой любовью, этот огонь быстро гаснет, а перед этим ещё и жжётся, а ты потом лечись, зализывай ожоги… Ты ведь особо не любишь этого Филиппа, да? В Эстре ты не пылала к нему симпатией, я заметила. Но сейчас просто не захотела отпускать. Ну и верно, от добра добра не ищут.
        - Ах, Аннет…
        Задумавшись, Ирис отложила пяльцы. Бисерная бабочка, сверкнув почти дошитым крылом, улеглась поверх рисунка-схемы, разложенного на рукодельном столике. Тут же поблёскивали в хрустальных открытых баночках круглые и гранёные бисерины, стеклярус, мелкий жемчуг, сияла в лучах солнца золотая канитель, отливали перламутром мотки шёлка. Уголок будуара в залитом светом эркере с тремя окнами успел стать любимым местечком рыжей феи, в редкие часы досуга любившей посидеть здесь с какой-нибудь вышивальной мелочью.
        Сейчас она аккуратно закрепила стежок на ткани, извлекла иглу и отправила её к товаркам, ощетинившимся на спинке забавной подушечки-ёжика.
        - Наверное, я его и впрямь не люблю, ты права. Уж во всяком случае, не изнемогаю от страсти и не теряю дар речи в его присутствии, подобно девам, описываемым в романах. Знаешь, что интересно? Я ведь знала его почти три года, и поначалу даже восхищалась - его смелостью, верностью мужской дружбе, ведь он сам вызвался отправиться на поиски Августа! Потом он ухаживал за ним на корабле, а после операции - сутками проводил у его постели, даже засыпал в кресле. А с виду и не скажешь, что так привязан. «Ну, что ты, Огюст, это просто мой долг друга и христианина…» Только Бомарше над этими его словами лишь посмеивался. Он-то, сейчас-то мне ясно, уже тогда знал, что за бесстрастным обликом скрывается горячее сердце.
        Аннет озадаченно приподняла бровь.
        - Ого! Ты действительно не влюблена?
        Её подруга отмахнулась.
        - Да перестань… Главное, что я и впрямь тогда всерьёз им восхищалась, даже немного завидовала Ильхам. Думала: надо же, какому мужчине она досталась! Ты ведь понимаешь… - Она невольно покраснела. - …что наш брак с эфенди был не совсем настоящим. Он стал для меня отцом, наставником, совестью, и я до конца своих дней буду любить его и помнить. Но всё же тогда, к стыду своему, я немного завидовала подругам, которым по милости Аллаха довелось вкусить радостей семейной жизни, и любви молодых пылких мужей, и счастья материнства… Впрочем, завидовала я совсем чуть-чуть. Мне казалось - дорогой эфенди вечен; и хвала Всевышнему, пусть дни его продлятся бессчётно, а я как-нибудь обойдусь и без маленьких радостей, доступных кому-то другому, лишь бы быть подольше с названым отцом.
        Она вздохнула.
        - А потом, когда Август поправился и вернулся в посольство, я почти не видела Камилле, он бывал у нас очень редко. Я как-то и думать о нём забыла. Да и то сказать - в моей жизни тогда было столько интересного! Каждый день что-то новое, как подарок. Это со временем я, должно быть, привыкла, что мир так и кипит вокруг; а тогда, после сонного болота Серальского гарема, едва успевала удивляться и восхищаться. Всё новое хотелось схватить, разглядеть, вдохнуть аромат, попробовать на зуб!..
        Аннет невольно улыбнулась.
        - Понимаю. И у меня было такое. Когда… в общем, встретила своего «господина Анри». Будто и не жила раньше. Мир вдруг взорвался - красками, звуками, ощущеньями… и любовью, будь она неладна.
        - Но ты ведь не жалеешь? - не сколько вопросительно, сколько утвердительно сказала Ирис.
        Маркиза печально качнула головой:
        - И да, и нет… Однако продолжай. Хочешь сказать, что интерес к Филиппу де Камилле тогда угас полностью?
        - Ну да, мне же было не до него. Если бы ты знала, какое это чудо - открывать в себе новые возможности, учиться магии! К тому же, делать это нужно было осторожно, не торопясь: эфенди сам говорил, что не слишком осведомлен об особенностях фей, и всё опасался как бы я не исчерпала свой резерв, не успев создать его толком. Да и о том, что я должна уметь, он только догадывался.
        Она задумалась. Машинально потянулась к баночкам с бисером, закрывая одну за другой крышечками из цветного стекла. Улыбнулась своим мыслям.
        - А как он меня злил в Эстре, - сообщила с каким-то смущением, и, разумеется, Аннет тотчас поняла, что речь снова зашла о Филиппе. - Казался мне просто невыносимым снобом. Потом, правда, когда монсеньор Бенедикт рассказал мне о свойствах приворота, который мы окончательно сняли, я поняла причину его постоянной сдержанности и бесстрастности. Он просто боролся много лет с навязанной страстью, и вместе с ней привык глушить все прочие чувства, потому-то и привык быть в броне, которую сам вокруг себя нарастил. Он и сейчас в неё порой прячется, только уже не так часто. А когда два дня назад мы, если это можно так назвать, объяснились… - Не сдержавшись, хихикнула. - Он честно боролся сам с собой, по глазам было видно, и так напомнил мне цыплёнка, пытающегося влезть в обломки бывшего своего домика… Не скажу, что сейчас Филипп так уж сильно изменился: скорее всего, я просто узнаю его больше. Но когда он сообщил об отъезде, я растерялась. И вдруг ясно поняла: не хочу, чтобы он исчезал. Вдруг его зашлют опять в Османию, или в Новый Свет, где его дядя основал целый город? В конце концов, он…
        Щёки Ирис порозовели.
        - Он же из-за меня дрался на дуэли! И пусть не прикрывается очередным «долгом», я же чувствую - из-за меня, а не потому, что как-то надо обелить свою репутацию, как моего сопровождающего…
        - У-у, как всё серьёзно-то, - пробормотала Аннет. - И не любишь, и отпускать не хочешь. А не боишься оказаться собакой на сене, что сама не есть и другим не даёт? Или что выйти за него придётся, рано или поздно?
        Рыжая фея пожала плечами.
        - Выйти за порядочного и умного, да ещё и красивого, и молодого, и во многом приятного тебе мужчину - не такая уж и беда, я тебе скажу. Знала бы ты, как мечтают об этом многие гурии Сераля, которые не особо-то рвутся на султанское ложе, боясь интриг, а то и отравы или кинжала из-за угла, или удавки во сне…
        - Ого! - снова вырвалось у Аннет. На этот раз - совсем с иной интонацией. - А я-то думала - гаремные девы скромны и молчаливы, и даже удивилась твоей храбрости: как тебя угораздило с графом договориться…
        - Гаремные девы… - Ирис сверкнула зелёными глазищами. - Ну да, вы, свободные франкские женщины, отчего-то думаете, что одалиски - забитые боязливые куклы: ползают у ног властелина и ни о чём больше не помышляют. Покорность, дескать, для них главное. А одна из таких гаремных дев когда-то отравила мою мать с новорожденными сыновьями. И рука не дрогнула! Другая - ради того, чтобы стоять за троном, едва не устроила государственный переворот, чуть не убив меня просто так, по ходу, чтобы не мешала. Я отделалась малым - остриженной головой, да разбитым сердцем, потому что считала свою приёмную мать погибшей. А ещё одна дева, в стремлении отомстить за меня, подкупила массажиста в наших банях, и после визита к нему моя обидчица скинула плод… Как тебе, а? Какие уж там мечты о любви! Либо держись за жизнь зубами, распихивая прочих, либо пытайся добиться такого вот спокойного тихого замужества, как наивысшего счастья в жизни. Поэтому-то мне, да и всем «подаркам» из Сераля, просто неслыханно повезло…
        Её франкская подруга, не удержавшись, присвистнула. В минуты особо сильных потрясений сквозь обёртку безупречной маркизы так и прорывалась матросская закалка.
        - Ничего себе! Да это ж… гадюшник! Совсем как при дворе!
        - Поэтому, - подытожила Ирис, - мне, конечно, много чего хочется, но… Я уже поняла, что любовь - это такая редкость, которая, как настоящее сокровище, не всякому даётся. Что, если мне придётся искать её слишком долго? А у меня не так много времени.
        Вскочив, Аннет порывисто обняла подругу за плечи.
        - Что за глупости! Да у тебя вся жизнь впереди!
        Ирис покачала головой.
        - Ты просто не знаешь всего. Какая «вся» жизнь? Мне осталось полтора года, не больше, на то, чтобы выйти замуж и хотя бы забеременеть. Иначе Хромец пришлёт за моей головой; и поверь, это не фигура речи, так оно и будет, и никакие дружеские Договоры с вашим королём не помогут. Поэтому, если уж у нас с Филиппом де Камилле ничего не получится или если я не встречу кого-то ещё, кого полюблю всем сердцем, мне останется одна дорога - в монастырь. Только там, как Христова Невеста, я не буду опасна для наследников Тамерлана. Вот тебе и весь расчёт, Аннет.
        - Но это же… навсегда, - ошарашенно пробормотала её подруга. - Постой, как - за твоей головой? Да кто он такой, чтобы… Ах, да… Понимаю. Но ведь навсегда, Ирис!
        - Так что ж! Разве плохая жизнь у послушниц? Я точно также смогу заниматься целительством, травами, садом - всем, что люблю. Может, даже помогать в разборке рукописей университетам, обучать здешних женщин науке родовспоможения… Ты даже не представляешь, сколько всего доступно монахине: куда больше, чем замужней женщине! - Она невесело рассмеялась. - Правда, во многом и отказано; ну, да не страшно, приобретая что-то, мы неминуемо и теряем. Как видишь, я умею рассчитывать!
        Аннет глядела на неё во все глаза.
        - Вот ты какая… Да как у тебя это получается? Ты во всём умеешь найти…
        - Выгоду? - усмехнулась феечка. Маркиза затрясла головой:
        - Нет. Хорошее. В любом варианте…
        И задумалась.
        - Наверное, и я могу, - сказала вдруг. - В конце концов, у меня-то остаётся самое главное сокровище - сын! И не просто крыша над головой, а целый замок; а к нему - несколько деревень, и ежегодный доход, и… Будущее! Главное - подальше от местного гадюшника при дворе, вот это уж точно. Обойдёмся мы и без покровителей, и без высшего внимания. Как-нибудь. Я ведь хотела сегодня в последний раз поговорить с Генрихом, проститься, а сейчас думаю: не надо. Пусть себе живёт со своей Бесс, а нам вдали от него и всяческих интриг куда как спокойнее. Не поеду ни в какой Лувр. Наверняка уже Договор подписали, или сейчас подписывают…
        ***
        Однако ни бывшей капитанской дочке, нынешней маркизе де Клематис, ни её подруге Ирис Рыжекудрой, даже в голову не могло прийти, что подписание долгожданного брачного Договора между королём Франкии Генрихом Валуа и королевой Бриттании и Ирландии Елизаветой Тюдор именно сегодня сделалось столь же нереальным, как виделось семь лет назад, когда Его Величество Генрих настойчиво пытался навязать в женихи «Рыжей Бесс» ещё не себя, а герцога Эстрейского. То есть, гипотетически о самой возможности брака Генриха можно было упомянуть и даже порассуждать. На практике же - у обеих сторон находились тогда серьёзные возражения.
        Наисерьёзнейшие.
        И, впрочем, далеко не «вдруг».
        И дело было, в общем, не в приросшем к шлейфу Бесс Роберте Дадли, и не в таинственной фаворитке Генриха. Любовники и любовницы, рыцари и дамы сердца во все времена кружились у тронов, однако их присутствие ещё ни разу не помешало ни одной венценосной особе помнить о долге перед страной и династией, заключать выгодный брак и одарять свой добрый народ наследниками престола. Нынешний случай тяжело осложнялся политическими разногласиями между договаривающимися сторонами.
        Король франков, никогда не скрывающий личного неприятия тирании Бриттании к Зелёному Острову, к крайне хамскому, по его собственному выражению, отношению засевших в Ирландии королевских ставленников и просто переселенцев, обживающих подаренные королевой земли, к местному населению, на протяжении почти семи лет брачных игр с Бесс долго и упорно пытался повлиять на нынешнее положение дел. Навязчивая эта идея была не блажью, не предлогом для вмешательства в политику чужого государства, но исходила из убеждения, что истинный Государь печётся о своих подданных одинаково рьяно, в каком бы отдалении от его столицы они ни проживали и в каком статусе ни находились: коренные ли жители его родины либо обитатели захваченных земель, колоний и иных областей, присоединившихся в результате политических или географических катаклизмов. Все они - предмет его заботы и внимания, над всеми простирается рука могучей Франкии и короля. Это, по его убеждению, совершенно нормальный и правильный порядок мироустройства, следовательно, так должно быть повсюду. Его Величество не возражал против своего будущего статуса
принца-консорта при королеве-супруге, не претендующего никоим образом на её власть, но… собирался принять оный статус не раньше, чем убедится в должном (с его точки зрения) отношении Бесс ко всем своим подданным. Дабы в дальнейшем, так сказать, не провоцировать семейные скандалы на политической почве.
        И, надо отдать должное, во многом преуспел.
        Уже готовился проект Билля о допуске к управляющим должностям Ирландии представителей местного дворянства, которые призваны были потеснить занимающих тёплые и доходные места бриттов. Да дело, собственно, даже не в доходности, а в беззастенчивости, с которой соплеменники королевы тащили с собой родню и протеже, делились с ними жирными кусками и землями, не только выкидывая со своих наделов крестьян, но и местных аристократов могли турнуть из их же родовых замков, да ещё объявить вне закона…
        Уже была достигнута договоренность - пока, правда, устная - об отмене казней «бунтовщиков», чья вина состояла лишь в том, что несчастные роптали против выселения из собственных хибар на страшные пустоши Коннахта, где голодная смерть поджидала каждого второго. Уже почти перестали отлавливать целые семьи и продавать в рабство, либо вместе с каторжанами отправлять в колонии Нового Света на чёрные работы. Уже прекратилась - во всяком случае, официально была запрещена - охота на беглых рабов и священников, за головы которых бриттским солдатам платили по пять фунтов стерлингов, в то время, как голова волка, совершавшего набеги на овчарни помещика-бритта, ценилась в шесть фунтов…
        Ну да, Генриха не особо интересовали внутренние проблемы островного королевства. Ему бы со своими управиться! Да с теми же колониями за океаном… Но всё же хотелось, так сказать, принять на руки новую державу в относительном порядке. Ибо Валуа не из тех, кто спокойно стоят в стороне от дел, пусть даже это проблемы соседей; консорт консортом, но рано или поздно он своего не упустит… Но для этого нужно готовить почву уже сейчас.
        Поэтому в официально назначенный день подписание брачного Договора не состоялось по весьма тривиальной причине: сам основной документ, но главное - сопутствующие ему, чьё подписание, собственно, и оговаривалось в важнейших пунктах основного, не были готовы должным образом. Представители обоих монархов в сотый и тысячный раз обсуждали и оспаривали поправки, согласовывали со своими государями, переписывали, меняли на ходу, изощрялись, как могли… но не успели.
        «Ничего, семь лет ждали - подождём ещё день», справедливо и без особой паники заметил на это Его Величество. «Тем более, что Её Величество ещё не совсем оправилась после недавнего потрясения, да и в отсутствии своего главного советника соображает туговато… простите, чуть медленнее. Затягивать не станем, подпишем всё завтра. А затем уже обговорим процедуру венчания. Нет-нет, ни в коем случае не заранее, ибо в таких делах даже короли невольно становятся суеверны…»
        А едва настало пресловутое «завтра», из зева Старого Портала, соединяющего Лютецию с тихим гротом среди утёсов Мохер, вывалились два соглядатая, что говорится - в мыле, почти при последнем издыхании… Впрочем, бритт определённо еле двигался, и выглядел так, словно толпа вооружённых чем попало крестьян лупила его долго и со вкусом, и лишь большое число участников, мешающих друг другу размахнуться как следует, спасли несчастного от неминуемой гибели. Франку повезло больше. Он изначально догадался сменить камзол на лохмотья и пробирался к порталу под видом нищего, не побрезговал. Хотя и ему пришлось хлебнуть - отпинали бриттские же солдаты, которым от попался на глаза в недобрый час… Обоих подхватили под белы руки охранники Портала - и немедля спровадили в Лувр, ибо, по выражению посланцев, новости были неимоверно важные и срочные. Бритта поволокли прямо перед очи Бесс, франка - к его королю. Вот так и вышло, что оба будущих, так сказать, супруга узнали о страшных событиях на Зелёном Острове одновременно.
        А произошёл там великий и грандиозный бунт.
        ***
        Советники королевы, за каких-то несколько дней отсутствия Сесила изрядно окрепшие духом, тихо ликовали. Судя по громам и молниям, о которых шёпотом докладывали фрейлины, трясущиеся у дверей опочивальни Бесс, как осиновые листы - королева гневалась, да ещё как! Свита праздновала победу.
        Если бы Елизавета рыдала и звала для утешения духовника - вот это был бы серьёзный повод для тревоги. Беспомощная, подавленная бедой женщина намеренно или инстинктивно ищет опору в мужчине, и не просто в советчике, а в том, кто реальными действиями разогнал бы тучи на её небосклоне, совершил бы подвиг и… с которым всё стало бы тихо и спокойно, как прежде. Но поскольку Роберт Дадли, бывший фаворит, ещё с неделю назад был отослан в Лондон, таким спасителем мог запросто оказаться Генрих Валуа, и тогда - прощай, спокойствие и свобода, прощайте, связи и сферы влияний, захваты колоний-кормушек, денежные ручейки со всех сторон Бриттании и света… Король Франкии отнюдь не дурак, наверняка воспользовался бы удобным моментом, женской слабостью, чтобы выторговать для себя титул не консорта, но короля-соправителя Бриттании и проклятой Ирландии, и тогда - устойчивый мир рухнет. Во всяком случае, для тех, кто зрил свою отчизну будущей Империей, над которой не заходит солнце…
        Но королева бушевала.
        Однажды она поставила на колени взбунтовавшуюся Шотландию, доказав, что женщина может не только воевать, но и побеждать. Справится и с зарвавшимися кельтами и валлийцами.
        Последние поправки к брачному Договору были забыты. Члены бриттской делегации тайком готовились к отъезду на родину, справедливо полагая таковой неизбежным и весьма скорым. И ровно в полдень Её Величество, распахнув двери покоев, появилась во всей красе тяжёлого парадного платья и объявила:
        - Передайте Его Величеству Генриху, что я желаю посетить его, дабы проститься перед отъездом!
        Вот и всё, украдкой перевели дух лорды-советники. Вот и всё. Надолго или нет - пока не ясно, но если Бесс прижмёт ирландцев к ногтю - она вернётся сюда с совсем иными условиями… своими! А если у неё ничего не выйдет - тем более; будет в чём обвинить дикий жестокосердный народ Зелёного Острова, чтобы забыть о милосердии к нему и о прежних договорённостях. В любом случае - более никаких уступок!
        …А в это время карета Старого Герцога остановилась у дальнего подъезда Лувра, предназначенного - о, нет, не для прислуги! - для «своих», избранных. Примечательно, что большинство обитателей королевской резиденции даже не помнили об этом входе, пусть и случалось пробегать мимо по многочисленным делам и по десять раз на дню. Для них это были всего лишь наглухо и навсегда закрытые двери, подёрнутые паутиной охранного заклятья, навешанного ещё с той поры, как скончалась светлой памяти королева Мария, первая супруга доброго короля Генриха, так и не сумевшая подарить ему наследника. Сколько уж лет-то прошло? С десяток, не меньше. Очень уж после смерти жены король сокрушался, что, дескать, лишь сейчас оценил силу её любви, да поздно, вот уж и впрямь - «Что имеем - не храним…» Оттого и запер покои Марии навсегда. Даже фаворитка Диана, едва не утащившая Генриха под венец - а ведь готов был, готов! - и та была вынуждена ютиться в комнатах, ничем не отличающихся от обычных, предназначенных для фрейлин. А уж когда эту изменницу сам Господь покарал страшной кончиной - о женском духе во дворце, считай, забыли.
Прислуга да гостьи не считаются…
        Правда, с недавних пор в заброшенном крыле слышались голоса, вроде как меняли мебель, и, поговаривают, расхаживали там несколько важных господ-архитекторов и мастеров по отделочным работам. Но то понятно: ежели Договор с королевой Бесс вот-вот подпишут - стало быть, и хоромы для неё подготовят именно что королевские. И хоть проживать она будет в своём туманном Лондоне - но, чай, и в Лютецию нет-нет, да нагрянет, и не в гостевой же башне её тогда селить. Жену-то. Королеву…
        Правда, господа архитекторы и иже с ними наведывались в закрытое крыло через внутренние коридоры Лувра, не пользуясь наружным парадным входом. Ибо - рылом не вышли. Вот и блестела до сих пор на высоких светлых створках жемчужная охранная паутина… Но не для немногочисленных «своих», знавших, что именно отсюда расходятся многочисленные тайные коридоры, опутывающие Лувр целым лабиринтом переходов и закоулков, из которых можно было незаметно проскочить в любой уголок громадного дворца.
        Вот и Аннет, опершись при выходе из кареты на руку Старого Герцога, взглянула на позолоту дверей - и никакого действующего заклятья не увидела. Ибо, сама того не зная, прибыла сюда вместе с «избранным» - как раз тем, кого охранная магия опознала как своего.
        - Вы уверены в с-с-своём решении, дорогая? - только и спросил бывший правитель Эстре, Герцог-на-покое, как его полушутя, но с почтением за глаза прозвали при дворе, негласно подразумевая, что «покой» и этот моложавый подтянутый вельможа - понятия абсолютно несовместные.
        - Мне это нужно, Арман, - с тоской ответила маркиза. - Надо поставить точку. Проститься. И… попросить, чтобы он не тревожил Анри, или хотя бы делал это как можно реже. Мальчик навыдумывал себе бог знает что; отец для него не просто король, а какой-то добрый всесильный волшебник… Слишком тяжело будет разочаровываться. Надеюсь, Генрих это поймёт.
        - Что ж…
        Старый Герцог помолчал. Кивнул кучеру, отпуская, взмахнул рукой в сторону секретного входа. Словно в ответ на блеск фамильного перстня засияли, на миг проявившись, охранные нити, и створки дверей дрогнули, поплыли, открываясь. Просторный холл встретил их тишиной и полусумраком. И запахом нежилого помещения, хоть и без затхлости. Ни единой души…
        Игнорируя парадную лестницу, устланную коврами, мужчина нырнул куда-то под лестничный пролёт, увлекая за собой Аннет, уверенно коснулся цветочной розетки на одном из барельефов, украшающих стены и… потянул спутницу в открывшуюся, до сего момента абсолютно неразличимую на фоне стены потайную дверь.
        - С-с-сюда.
        Вдоль неширокого, но достаточного, чтобы прошли два-три человека, коридора, уходящего, кажется, в бесконечность, цепочкой вспыхнули огоньки светильников, гаснущих по мере того, как гости проходили мимо.
        - Помните, о чём я предупреждал: ес-с-сли хотите что-то с-с-спросить - делайте это с-с-сейчас. С-с-скоро мы перейдём на половину Генриха, и, как зс-с-снать, возс-с-сможно, где-то в покоях может не действовать магия, поглощающая зс-с-свуки. Здесь не Гайярд, с которым я чувствую с-с-связь и уверен в полнейшей безс-с-сопасности… Итак?..
        В речи старого драконида до сих пор проскакивали свистящие и шипящие звуки, придавая ей неподражаемое своеобразие.
        - Да что уж там обсуждать, - нехотя отозвалась Аннет. - По дороге всё обговорили. Я помню, Арман. Благодарю.
        - Хм-м-м…
        Старый Герцог помолчал. Всмотрелся в приближающуюся коридорную развилку, жестом указал на проход, уводящий влево.
        - С-с-сюда, Аннет. Кстати, зс-с-сабыл рассказать об одной интерес-с-сной подробнос-с-сти… Будучи ещё в Гайярде, наш добрый король, видимо, ис-с-стосковавшись в одиночес-с-стве, подобрал в с-с-саду домашнего питомца, некоего кота, которого назс-с-свал в чес-с-сть богини удачи - Фортунато. Дивное с-с-создание, чрезс-с-свычайно умное, а главное, нес-с-смотря на вес-с-сьма юный возс-с-сраст, верное. Предс-с-ставляете, Аннет, с-с-своего спасителя и хозс-с-сяина он боготворит, прочих же не подпус-с-скает. Бедняга Жан вынужш-ш-шден был однажш-ш-шды всю неделю не снимать перчатки дажш-ш-ше на переговорах, чтобы с-с-скрыть компрометирующие его царапины…
        Аннет даже остановилась. Глянула с недоумением.
        - И… что?
        Её спутник очаровательно улыбнулся.
        - Прос-с-сто дос-с-сужая болтовня, дорогая маркизс-с-са. Чтобы вас отвлечь. Уж с-с-слишком вы волнуетес-с-сь.
        Аннет нервно хохотнула.
        - Досужая? Да вы слова без определённого намерения не скажете, ваша светлость… Или я чего-то не понимаю?
        Вместо ответа Старый Герцог приложил палец к губам, вслушался, кивнул… и опять повлёк её за собой. Аннет оставалось лишь поспешать. Хоть торопливость давалась ей нелегко. Она уже сожалела о решении «просто проститься», однако нужно было поставить точку в своей любви. Подобно тому, как стук заколачиваемых в крышку гроба гвоздей, как звук от комка земли, брошенного на крышку, вдруг безжалостно отсекают прошлое, развеивая иллюзии - так и ей болезненно жаждалось услышать сейчас последнее: «Прости. Мы расстаёмся». Что бы ни придумал, ни предложил сейчас Генрих - для неё все оправдания уместятся в эти три слова, пристукнутые молотком, брошенные вместо земляного кома. Ей нужно ужалить самоё себя, чтобы протрезветь от любви окончательно.
        «Генрих… Да чтоб тебе долго меня вспоминать, чурбан ты бесчувственный! Чтоб тебе вовек не полюбить эту рыжую бриттскую ведьму, приворожившую тебя своими мощами… Как же ты с ней целовался мер-рзавец, я всё помню, всё!»
        Ох, если бы бранные слова имели силу проклятий - пожалуй, недолго оставалась бы прекрасная Франкия со здравствующим королём. Пришлось бы срочно обучать науке государственного управления старшего из четырёх сыновей Дюмона-Валуа… К счастью, крепчайшие забористые словечки мысленно посылаемые бывшей капитанской дочкой в адрес коварного изменщика, если и обладали магией - то своеобразной, ограниченного действия. Их силы хватало на то, чтобы подстегнуть матросов, «уснувших» во время смены парусов, или энергично объясниться с поставщиком тухлой солонины, или заставить платить прижимистого торгаша, «забывшего» о премиальных за срочную доставку груза. А вот в Лувре они свою волшебную силу как-то разом растеряли. Иначе чем ещё объяснить, что, вместо того, чтобы распалиться как следует и мысленно плюнуть прямо в монаршую физиономию, или, наконец, жирно-прежирно зачеркнуть его в своём сердце, прекрасная маркиза раз за разом вспоминала парочку, целующуюся в лодке неподалёку от берега паркового пруда - и кипела, бесилась, разве что не стонала от боли вслух… Пока склонившийся к ней на ходу Старый Герцог не
прошептал озабоченно: «Дорогая Аннет, всё ли с вами в порядке?»
        Не в порядке, господин Арман. Но это пройдёт. Сейчас пройдёт. В конце концов, она не желторотый плаксивый юнга, сбежавший в море от богатеньких родителей, она умеет взять себя в руки. Надо просто… просто перешагнуть через воспоминание, причинявшее боль. Сперва отодвинуть его по времени, припомнить, что случилось после того, как она, так же, как сейчас, бесившаяся тогда в камышах на берегу, заставила себя отвернуться и уйти…
        Тогда с ней на берегу, откуда ни возьмись, появился Мастер Жан. И, кажется, даже пытался её утешить, причём как-то странно, иносказательно…
        Она задышала спокойнее, стараясь отвлечься, воскрешая в памяти подробности встречи. Лишь бы не думать о тех, кто оставался в лодке. Кто, возможно, и сейчас… Нет! Не думать. Мастер Жан - вот на ком надо сосредоточиться целиком и полностью. Что он там делал, на берегу? Тоже подглядывал? Чтобы быть на подхвате и заменить Генриха, если тот не справится? Фу, глупости какие…
        Но, в самом деле, откуда там взялся кузен и двойник короля?
        Аннет невольно замедлила шаг, не замечая, что спутник, не сводивший с неё глаз, подстроился к её скорости ходьбы. Она даже не обратила внимания на то, что у одной их небольших боковых дверок, которые нет-нет, да и встречались в коридорчике для слуг, Арман д’Эстре приостановился, заглянул в крошечное оконце и потянул её за рукав. Просто машинально остановилась. Слишком была занята выуживанием из памяти деталей, показавшихся вдруг невероятно важными. Но почему?
        Почему там, на берегу, сердце её подпрыгнуло при виде королевского двойника, будто это и был сам Генрих?
        А ведь она, как рассудительная женщина, не поддалась первому порыву, не бросилась к нему, плача от радости: «Это ты!» Увидела знакомый шрам над бровью - давнишнюю примету Жана-кузнеца, руки, ещё хранящие следы работы в мастерской… Нет, всё-таки это Мастер Жан вышел ей навстречу.
        «Говорят, разноглазые коты приманивают удачу…»
        Она судорожно глотнула воздух. Да, да, из кустов выпрыгнул белый котёнок, такой разноглазый, и вскарабкался прямо по штанине Жана ему в руки! Не тот ли самый, о котором совсем недавно…
        «Хотите погладить, Аннет? Говорят, разноглазые коты приманивают удачу…»
        Жан Дюмон-Лорентье-Валуа, кузен и «второе Я» короля, никогда не называл её просто по имени. Всегда с почтением: «сударыня», «госпожа маркиза»… Словно подчёркивал лишний раз, что он - не Генрих; да и правильно делал, потому что даже мимика, даже жесты были у них с венценосным родственником схожи до головокружения. Мог бы и не стараться, ведь рядом с ним, с Мастером Жаном, сердце маркизы так не подпрыгивало, не выскакивало из груди, как при виде короля.
        «Терпение и время поставят всё на места, поверьте, дорогая».
        И так мягко и настойчиво, грустно и с оттенком нежности звучало последнее слово… Почему, почему она не обратила тогда на это внимание, не задумалась, не поняла, что, возможно, он пытался ей что-то сказать…
        Он?
        Ноги Аннет подогнулись. Опустившись в изнеможении на каменный пол, она беззвучно разрыдалась. Да будьте вы неладны, и Генрих, и Старый Герцог… За что вы её так мучаете? Зачем опять подкинули дуру-надежду?
        ***
        Сильные руки подняли её, обняли, ласково погладили по голове…
        - Тише, дорогая маркиза, тише…
        - Ген…
        Аннет прикусила язык.
        - Мастер Жан? Ох, простите, господин Дюмон…
        - Да будет вам, - устало отозвался кузен короля. - Хватит уж церемоний. Не вам одной сейчас тяжело, Аннет. Однако… тише, прошу вас. Смотрите, мы здесь уже не одни…
        Он развернул её к смотровому оконцу в дубовой панели. Удержавшись от позорного шмыганья носом, маркиза поспешно уткнулась в платочек, чтобы заодно приглушить дыхание, и заглянула в кабинет Генриха. За её плечом, надёжный, как скала, возвышался Мастер Жан, по другую сторону внимательно всматривался в разворачивающееся за тайной дверью действо Старый Герцог. Глаза его, янтарно-жёлтые, слабо светились в полусумраке коридора.
        Аннет с трудом удержалась от вопроса: а что, собственно, вы здесь делаете, господин Дюмон? Но лишь обернулась, поймала устремлённый мимо неё взгляд, полный муки - и прикусила язык. Словно не ей одной мучительно тяжело наблюдать встречу Генриха и Бесс, словно… Дикая мысль пришла ей в голову. Казалось, этот мужчина, становящийся временами таким же могущественным, как сам король, сейчас мучился от бессилия, не желая видеть, но причиняя боль самому себе намеренно.
        Она услышала резкий голос женщины - и повернулась к окошку, более не оборачиваясь, холодея от внезапного озарения. Значит, там, в лодке на пруду, с бриттской королевой жарко целовался тот, кто сейчас затаил дыхание за её плечом?
        … - Это немыслимо! - с едва сдерживаемым гневом говорила Бесс. - Моих наместников вешают, режут, топят, их семейства вырезают, их дома разоряют и предают огню! Моя армия превратилась в посмешище: чьё-то злое колдовство разъело железо, и доблестные бритты лишились оружия и доспехов и вынуждены были обороняться голыми руками…
        - Ещё и кольями, надёрганными из оград, - перебил король. - Бесс, а вам не доложили заодно, что может сделать доблестный бриттский наёмник, вооружённый заострённым колом, а заодно и дубинкой? А заодно и озверевший, и помнящий, что его всегда защитит добрая королева?
        - Вы… - Королева побледнела. - Вы что же, тоже знаете?..
        - Об их бесчинствах? Разумеется. У вас свои осведомители, у меня свои. Если помните, по этому вопросу даже было заключено Соглашение… Так что мой вестник прибыл одновременно с вашим, и уж будьте уверены, мне известно многое. Бесс…
        Жестом он пригласил королеву сесть. Устроился сам за письменным столом, словно воздвигая вольно или невольно барьер между собой и гостьей.
        - Просить вас успокоиться, разумеется, бессмысленно, но воззвать к здравому смыслу и взять себя в руки я бы посоветовал. Не дело - принимать решения на горячую голову.
        - Я не могу остаться! - вспылила было Елизавета, но Генрих успокаивающе повёл рукой:
        - Разумеется. Ваш долг - быть в нелёгкий момент со своим народом. Поэтому я даже не стану пытаться отговаривать вас от отъезда. Я говорю об иных решениях…
        Сурово свёл брови.
        - Я имею в виду ваши дальнейшие действия, Ваше Величество.
        Переменившись в лице, та вскинула голову, собираясь что-то сказать, но король опередил:
        - Ведь вы отбываете с твёрдым намерением подавить бунт, и сделать это беспощадно, чтоб другим неповадно было, не так ли? А не самое ли время вспомнить, что именно ваша политика по отношению к ирландцам привела к войне? Я не побоюсь этого слова, сударыня. Насколько мне известно, восстала не только чернь: её возглавляет дворянство, да ещё в связке с духовенством. Но что самое показательное - против ваших солдат и наместников взбунтовались даже Маленькие народцы, считавшиеся давно уснувшими мёртвым сном. Против вас даже нечисть, Бесс! И это уже не бунт, не мятеж - это именно война!
        - Которую надо подавить в корне, - жёстко ответствовала королева, сжимая кулаки. Глаза её гневно сверкали. - Генрих, я знаю о вашем отношении… Да, я согласна признать неправильность некоторых моих действий и неоправданность бездействия в ряде случаев, но уступить требованиям кельтов именно сейчас - значит, сдаться без борьбы, потерять навсегда целый остров, целую страну, целый народ!
        - С которым вы и без того уже воюете, Бесс. Не год, не два, а уже несколько столетий. И начали эту заваруху, конечно, не вы, даже не Тюдоры, а ещё Плантагеноты, но вы-то продолжили. Вы не желаете потерять народ? В таком случае - признайте его своим, достойным и внимания, и заботы, и покровительства. Ваше же теперешнее отношение больше напоминает угнетение евреев египетскими фараонами, открытое рабство, одобряемое вами же, прогрессивной государыней! Отнеситесь к делу разумно, пусть вместо пушек говорят парламентёры, пусть ведутся переговоры… Если понадобится - к вашим услугам весь мой дипломатический корпус; если нужно - мы обратимся к третейским судьям, независимым в своих оценках: надо будет - призовём и Папу, и представителей Инквизиций всех европейских столиц. Но не расстреливайте собственных подданных, Бесс, если вы действительно согласны считать их своими!
        - …Тем более что расстрел не получится, - чуть слышно пробормотал Старый Герцог. - Ржа съест корабельные орудия раньше, чем флот причалит к берегам. Я там был - и кое-что видел, но главное - понял…
        В кабинете воцарилось молчание. Тяжёлое, плотное. Словно сам воздух сгустился.
        - Хорошо… Ваше Величество, - наконец выдавила из себя Елизавета. - Я приму к сведению ваше мнение. Я поняла, что отбиваться мне придётся одной. Как всегда - одной, а лучшего моего помощника вы меня недавно лишили!
        - Бесс!
        - Что? Уильям Сесил, по крайней мере, знал и поддерживал каждую мою мысль, каждое намерение! А вы, ещё не успев назвать меня супругой, нарушаете один из основных пунктов договора и… пытаетесь оказать на меня давление! Не выйдет. У Бриттании может быть только один монарх!
        - Мы сейчас с вами не власть делим, Бесс, а обсуждаем будущее! - рыкнул Его Величество. - И неужели вам не достаточно урока, преподнесённого Сесилом? Вот уж кто давил на вас, как мог, разве что за ниточки не дёргал, как деревянную куклу. Хотя, кто знает, может и дёргал… Вы же разумная женщина, неужели до сих пор не поняли очевидных вещей?
        - Ах, я… Всё я поняла, - огрызнулась королева. - Но, поверьте, я ведь тоже разбираюсь в людях. Уильям не подавлял меня, он, как я уже сказала, меня понимал, и если претворял в жизнь собственные замыслы - то лишь те, что оказывались созвучны моим. А вы… Ведь он, в сущности, был умнейшая голова, прекрасный советчик, финансист, политик, государственный муж… Как сейчас пригодилась бы мне его помощь!
        На что король лишь сердито фыркнул.
        - Но вы всё ещё можете мне помочь.
        Бесс сменила интонацию. Голос её стал вкрадчивым, мягким, а взгляд, брошенный из-под ресниц, вроде бы смущённый. Даже румянец пробился сквозь слой белил.
        - Всё, что угодно, кроме военной помощи, - сдержанно отозвался Генрих. - Моя позиция по этому вопросу остаётся неизменной.
        - Не сомневаюсь, Ваше Величество, и это делает честь вашим убеждениям. Но… у вас есть кое-что, вернее - кое-кто, некий человечек, поделиться которым вам не составит труда. Уверяю, вам от его отсутствия не будет ничего дурного, а мне - огромная польза, как я надеюсь.
        - Я заинтригован. Кто же это?
        Её Величество, загадочно улыбаясь, огладила плотную парчу платья.
        - У вас есть фея, Ваше Величество. Отдайте её мне. Этим вы восполните брешь в рядах моих людей, образовавшуюся после гибели лорда Уильяма Сесила.
        Аннет за перегородкой неслышно ахнула, прижав ладонь к губам.
        Его Величество вытаращил глаза.
        - Фея?
        - О, да! Фей осталось так немного! Ирландцы до сих пор почитают их и слушаются каждого слова. Переговоры, говорите вы? Хорошо. Я согласна. Но пусть одним из моих парламентёров будет фея, и тогда, я уверена, жестокосердные жители Зелёного острова смягчатся, умерят свою лютость и… образумятся хотя бы настолько, чтобы понять… чтобы пойти навстречу нашим требованиям. А мы, в свою очередь, пересмотрим свою политику в отношении Ирландии. Отдайте мне Ирис Рыжекудрую, сир!
        Что-то хрустнуло.
        Его Величество Генрих Валуа отшвырнул на стол сломанный карандаш, который не так давно вертел в пальцах - очевидно, успокоения ради…
        - Да вы рехнулись, Бесс! Как это «отдать»? Она что вам - рабыня? Ирис О’Рейли - свободная женщина, и всё ещё, напомню, подданная Османской империи! Да будь она даже моей подданной - я не раздариваю ни женщин, ни фей, зарубите себе на носу! Я, просветитель, защитник свобод, отец своих подданных - и вдруг превращусь в рабовладельца? Да за кого вы меня принимаете?
        Лицо Елизаветы пошло пятнами.
        - Но вы же сами… Генрих! Я же этому у вас училась, в конце концов! Вы сами всю жизнь ставите государственные интересы выше личных! И не лгите мне сейчас о якобы подданстве, я знаю: она уже невеста вашего протеже, которого вы ей приготовили, лишь бы оставить фею во Франкии! Что вам стоит приказать графу де Камилле жениться прямо сегодня? Фея станет франкцуженкой и не сможет противиться вашей воле. Я ведь не навсегда её прошу, - добавила умоляюще, - а только на время улаживания конфликта… Закончим переговоры благополучно - и я вам её верну!
        …Аннет гневно притопнула. Мастер Жан осторожно придержал её за плечи, словно боясь, что она вот-вот бросится царапать державную набелённую и нарумяненную физиономию бриттанской королевы. С другой стороны её руку успокаивающе погладил Старый Герцог..
        - Не спешите. Мы же ещё не с-с-слышали ответ?
        Она лишь дёрнула плечом. Да что там слышать? И так всё ясно. Эта стерва всё правильно сейчас сказала про государственные интересы…
        - … Странные выводы вы делаете, Ваше Величество, - отозвался, наконец, король. С виду он оставался спокоен и холоден. - Да, я волен распоряжаться жизнями и судьбами подданных, ибо на то дана мне власть от бога. Но никогда, слышите, Бесс? никогда я не злоупотреблял своими правами. Я готов был принять отказ и дерзкое неповиновение Филиппа де Камилле, однако его проснувшиеся к фее чувства победили извечное упрямство, и, к великому везению его и всей Франкии, Ирис Рыжекудрая согласилась стать его женой. Насколько я могу судить - добровольно, без малейшего принуждения, вроде бы даже и с охотой. Да, всё сложилось удачно. Но если бы нет - не идиот же я, в конце концов, и не тиран, нашёл бы другого жениха, более ей приятного; Франкия богата достойными молодыми людьми. Но никогда, - повторил он, - я не стану ломать человека. Хотя бы потому, Бесс, что за людьми я вижу… людей. А не деревянных куколок, которыми вы привыкли двигать по собственному разумению или капризу. Странно, что вы до сих пор этого не поняли.
        Он отвернулся, стиснув зубы. На скулах заиграли желваки.
        И встал, поскольку королева бриттов тяжело поднялась с кресла.
        - Это… последнее ваше слово, сир?
        И сразу стало ясно обоим, что речь идёт не только о судьбе рыжей феи.
        - Простите, Бесс, - глухо ответил король. И извинялся он… тоже не из-за Ирис Рыжекудрой. - Я виноват перед вами больше, чем вам кажется, но… Я - это я.
        - Вы - это вы, Генрих, - эхом отозвалась женщина. - Я давно это поняла… Что ж. Чудес не бывает. Прощайте.
        Она обвела взглядом кабинет, словно пытаясь найти ещё кого-то невидимого, и… наконец, шурша жёсткими юбками, удалилась.
        Навсегда.
        ***
        Прикрыв глаза ладонью, Его Величество грузно опустился в кресло.
        - Я знаю, что ты здесь, - бросил, не открывая глаз. - Заходи.
        …Аннет вздрогнула и едва не попятилась, когда отгораживающая её от кабинета дубовая дверь-панель отъехала в сторону.
        - После вас, сударыня, - так же невыразительно-тускло, как только что его кузен, проговорил за спиной Мастер Жан. Судорожно вцепившись в подхваченную, чтобы не задеть порожек, юбку, маркиза шагнула вперёд и застыла, встретившись взглядом с серыми, в золотистую искру, удивлёнными глазами короля.
        Опрокидывая кресло, он сорвался с места.
        - Аннет!
        Сгрёб в охапку, стиснул так, что затрещали рёбра… благодаренье богу - не её, корсетные; никакого сравнения с деликатными утешающими объятьями Мастера Жана! Сердце бешено заплясало. И сразу же все благоразумные речи, репетируемые по дороге в Лувр, вылетели из головы. И в ответ на бессвязное:
        - Ты пришла! Ты…
        …выпалила главное, что волновало её сейчас больше всего на свете:
        - Скажи, это ведь ты был со мной там, на берегу?
        Он отстранился, глянул сперва недоумённо, затем глаза его повеселели.
        - Конечно! Когда Жан становится мной, то и я становлюсь им, даже кое-какие приметы навешиваю… Простишь? Не хотел обнадёживать тебя раньше времени: не знал, получится ли то, что я задумал.
        Подавил вздох.
        - Постой, Ани, погоди немного. Нам нужно закончить с делами, ты же понимаешь, это важно…
        Обнаружив, что её ведут к тому самому креслу, что наверняка ещё хранило тепло от седалища бриттской королевы, Аннет вдруг заупрямилась, как норовистая лошадка. Садиться туда же отчего-то было противно. Чертыхнувшись - неужели понял? - король отвёл её к месту у камина.
        - Прости, милая. Придётся тебе смириться с мыслью, что твой мужчина - двоеженец. Старшей женой у меня всё же назначена Франкия.
        И с жаром поцеловал ей руку.
        - Ну, ты и негодяй, - растерянно отозвалась Аннет. - А я для тебя тогда кто?
        - А ты будешь младшая и любимая. Подожди, мы с Жаном закончим бить друг другу морды и тогда договорим. Больше не сбежишь?
        У Аннет закружилась голова.
        - Я… Ты… Нет, не верю! Что ты удумал?
        - Всё. Абсолютно всё. Только не убегай.
        Он повернулся к нервно меряющему шагами кабинет Мастеру Жану.
        - Послушай, кузен, не всё ещё потеряно. Ты же сам видел её настрой…
        - Не трать слов, - отозвался тот, демонстративно повернувшись спиной. - И видел, и слышал. Всё правильно. Бить не буду.
        - Так, да?
        Генрих задумчиво потёр подбородок.
        - Разочарован… - даже не спросил, сказал утвердительно. - А ты как думал? На смотринах-то все мы хороши, а вот истинное лицо показываем, лишь когда до дела дойдёт. Не принимай так близко к сердцу, Жан. Ты же знаешь: я тоже не подарок, и бываю неправ… иногда, и ляпну не то. А она ещё молодая, глупая. С чужих голосов поёт.
        - Думаешь?
        Мастер Жан прошёлся ещё раз по кабинету, от тайной двери до парадной, остановился, заложив большие пальцы за пояс. Аннет даже прижмурилась в очередной раз, до того знаком оказался жест… Интересно, это у Дюмона собственная привычка, или перенял от Генриха? Но видела всё как в тумане.
        - С чужих, ты прав… И на тебя она обижена не из-за Сесила, как такового, просто ты лишил её главного советчика, и как раз тогда, когда он больше всего нужен… Но ничего, совсем скоро она убедится, что он лишь один из многих, поющих те же песни. Видел я, как горят глаза у её свиты. Уже барыши подсчитывают от новой войны… с-с-стервятники…
        Последнее слово он прошипел так выразительно, что Аннет невольно вздрогнула - и завертела головой: ей показалось, что на месте королевского кузена вдруг появился Старый Герцог, с его неповторимым выговором.
        - А где, кстати… - начал было король, бросив выразительный взгляд на потайную дверцу. Кузен отозвался в превеликом раздражении:
        - Ты же знаешь, он умеет исчезать незаметно. Наверняка уже догнал Бесс. У него к ней… слабость, видишь ли…
        Сердито нахмурившись, отвернулся.
        - Ну да.
        Король прошёлся тем же маршрутом, но остановился у входной двери. Казалось, несмотря на спокойное «Бить не буду» он всё же старался выдерживать безопасную дистанцию.
        - Сдаётся мне, Старый герцог и здесь повернёт всё к своей выгоде. А, кузен? Не злись. С Бесс мы расстались, можно сказать, разведёнными, ты и сам это понял, но не врагами. От помощи она, как ты слышал, отказалась, но ведь никто не мешает послать к ней моего представителя? Просто в качестве наблюдателя, и с тем, чтобы, в случае чего, заверить от нашего имени…
        - Я не хочу с ней видеться.
        Мастер Жан даже ладонью рубанул по воздуху. Словно - р-раз! - и оборвал одним ударом всё, что… было между ним и бриттской королевой?
        - Хочу - не хочу… Речь сейчас не о том.
        Король сердито фыркнул.
        - Да, тебе не повезло. Но это, знаешь ли, не повод - упускать из рук и женщину, и её страну. Чёрт знает что творится у неё в голове… но в умной же голове, согласись! Просто у нас с ней были совсем разные учителя. Меня-то с молодых ногтей готовили к трону, а она - то принцесса, то незаконнорожденная, то в Тауэре, то в ссылке… Хлебнула всего, знаешь ли. Конечно, ей было страшно на троне. И не только в первые годы: она и сейчас трясётся перед каждой неожиданностью, оттого и вцепилась в эту фею - отдай, мол… Как в последнее спасение. Не можем же мы с тобой бросить в беде даму, государыню, в конце концов, почти сестру!
        Его Величество, игнорируя все правила этикета, присел на край стола.
        - Выбил бы дурь из её головы… - произнёс мечтательно. - Эти дурацкие идеи о превосходстве бриттской расы, о праве белого человека… Турнул Дадли, расчистил для себя место, а? Заодно присмотришь за сыночком этого Сесила, как его - Робертом? Не нахватался ли он ненужных идей от папаши? Я тут на днях узнал прелюбопытнейшую вещь от одного нашего общего друга. Оказывается, Сесилы в последние года три упорно намекают при любом удобном случае, что их род ведёт начало аж от Эдуарда Исповедника…
        Временно позабыв о разбитом сердце, Мастер Жан присвистнул:
        - Ого! Думаешь, малыш Роберт покажет зубы? Начнёт подкапываться под трон?
        - Ес-с-сли архивы его покойного родителя не лгут, и молодой С-с-сесил пройдёт проверку крови в Риме…
        Старый Герцог возник в кабинете абсолютно бесшумно. Словно просочился сквозь дверь, ибо никто даже не услышал скрипа открываемых и закрываемых створок.
        - В ос-с-собых тайниках Ватикана до с-с-сих пор хранятс-с-ся образцы крови предс-с-ставителей европейс-с-ских динас-с-стий. Возс-с-сможно, покойный барон отнюдь не боялс-с-ся проверки на кровь Уэссексовских королей. Да, вы правы, Ваше Величес-с-ство, малыша Сесила нельзс-с-ся упускать из виду. Вампир на троне - это, воля ваша, совс-с-сем не то, что нам нужш-ш-шно. Но вот с-с-сторонников у него ужш-ш-ше хватает, и это нехорош-ш-шо.
        Мастер Жан сердито отшвырнул ногой табурет, о который в задумчивости чуть не споткнулся.
        - И что вы от меня теперь хотите? Ты хоть понимаешь, что я не могу сунуться в Лондон с твоей королевской рожей!
        Аннет озадаченно переводила взгляд с него на Генриха, с Генриха на Старого Герцога, с удобством расположившегося в свободном королевском кресле… Арман д’Эстре неожиданно ей подмигнул. Маркиза невольно улыбнулась… и вдруг в её голове словно щёлкнуло.
        «Ах ты, старый сводник!» - подумала нежно.
        И под этим насмешливо-тёплым взглядом неожиданно поверила в невозможное. В то, что чудеса всё-таки бывают…
        Старый Герцог не спеша выговаривал Генриху, напоминая, что в его Секретной Службе, да и в Инквизиции, есть несколько умельцев, виртуозно накладывающих личины, до чего бриттские маги ещё не доросли, а, стало быть, надо лишь продумать, в качестве кого послать в Лондон Жана. Заодно тайно отослать куда-нибудь оригинал, то есть, личность, чью внешность и биографию придётся использовать, а ещё лучше…
        Тут они, словно спохватившись, глянули на маркизу. Старый Герцог с любезной улыбкой подхватил под руку Мастера Жана.
        - Пойдёмте, дорогой друг, обс-с-судим детали. С-с-скорее всего, по ту с-с-сторону Ла-Манша нам придётся отбыть вмес-с-сте. Я тоже не с-с-склонен бросать на произвол с-с-судьбы эту заблудшую овечку…
        Проводив их до двери, Его Величество выглянул наружу и рявкнул караулу:
        - Не впускать! Никого!
        И, наконец, выдохнул, уже в губы Аннет:
        - Всё, милая, всё, слышишь? Теперь мы вместе!
        Она высвободила подрагивающие руки из его цепких лап.
        - Генрих, погоди. Объясни, что - «всё»? Как вообще такое может быть?
        Засмеявшись, он подхватил её за талию, закружил, не обращая внимания на протестующие вопли. Наконец рухнул вместе с ней в кресло у стола, потянул к себе из вороха бумаг свиток, лежащий сверху - видно, полученный совсем недавно, и развернул.
        - Разрешение Папы на наш брак, - объявил торжественно. - И на усыновление малыша Анри. Прости, но для всех он будет моим приёмным сыном…
        И вдруг побледнел.
        - Ты же понимаешь, - сказал с запинкой. - Я не могу признать его открыто своим. Это значит - клеймо незаконнорожденности на будущем дофине. А сын маркиза де Клематиса, троюродного дяди моего деда-Валуа, это…
        Аннет даже глаза прикрыла. Машинально приложила руку к груди, чтобы придержать выпрыгивающее сердечко.
        - Да, понимаю. Это… совсем небольшая жертва, в конце концов…
        Генрих вытер внезапно вспотевший лоб.
        - В конце концов, видя его сходство со мной, все вокруг рано или поздно и без того догадаются об истине. Ну и дьяволы с ними, со всеми, пусть сплетничают, сколько хотят. Главное - по документам к происхождению Анри и твоего не подкопаться. Да, вот, о происхождении… Видишь ли, Аннет…
        Маркиза побледнела.
        - Что?
        Король опустил глаза. Его радость заметно поутихла.
        - Милая…
        - Да говори же, не терзай меня!
        - Ани…
        Он с тоской погладил её по руке.
        - Я не могу… не могу сделать тебя королевой Франкии!
        У неё потемнело в глазах.
        - … Только мадам Валуа, - поспешно договорил он. - Ани? Бога ради, что с тобой?
        Она перевела дыхание.
        - Что-то я не поняла… Повтори насчёт «мадам Валуа»?
        - Видишь ли, - Генрих побледнел. - Особый Совет при Папе решил, что, раз твой сын - почти чистокровный Валуа, если судить по его крови, то я вправе объявить его своим наследником и короновать, когда придёт его время. Но я не могу короновать тебя. Твоё купеческое происхождение… Ведь ты получила титул, лишь выйдя замуж за маркиза. Одним словом - Совет согласен на наш брак лишь в том случае, если я оставлю тебе прежний титул; правда, ты уже будешь не вдовствующей маркизой, а маркизом де Клематис, и, став моей женой…
        «Женой!» - сладко отозвалось в ушах Аннет
        - … сохранишь все права на маркизат: на все земли, угодья и поселения, принадлежавшие когда-то покойному маркизу…
        - Я не буду королевой? - перебила Аннет. Чёрт с ним, с маркизатом, сама она не собирается ломать голову над бумагами, для этого у неё есть Малыш Джон! Но что он там говорил про корону, вернее, про…
        Король как-то разом поскучнел. И отвернулся.
        - Не будешь.
        - И могу не оставаться в этом гадюшнике? - Невероятный восторг, затопивший, наконец, всё существо Аннет, прорвался наружу. - И вернуться в Клематис, да? С Анри и с тобой? Ты будешь с нами, хоть иногда?
        - Постой, ты что… рада?
        Его Величество в полном ошеломлении пытался сказать что-то ещё, но был прерван жадным, если не сказать - голодным! - а ещё благодарным, страстным, вызывающим неутолимую жажду продолжения и огонь в чреслах, и так далее… поцелуем.
        … Часа через полтора Генрих Валуа, выглянув из кабинета и плотно прикрыв за собой дверь, распорядился вполголоса, будто не желая быть услышанным с той стороны (хоть бдительные офицеры из караула доподлинно знали, что кроме короля в кабинете никого более не оставалось):
        - Передайте монсеньору Эсташу, что через два часа я жду его по делу, которое мы с ним обсуждали. В условленном месте.
        Перехватив смущённый взгляд молодого лейтенанта, хмыкнул, и, поправляя на ходу некоторый беспорядок в одежде, вернулся к себе.
        Присел рядом с Аннет, млеющей на медвежьей шкуре рядом с камином. Пощекотал ножку, высунувшуюся из-под его камзола, кое-как прикрывавшего стройную, почти девичью, почти обнажённую фигурку, оставшуюся по его немилости в одних чулках. Прочие части туалета маркизы были небрежно разбросаны по кабинету, и по их местонахождению нетрудно было отследить маршрут мирившейся пары.
        - Через два часа, в церкви Сен-Жермен, - лаконично сообщил Его Величество. - Из свидетелей - Жан, конечно, Дитрих, Пико и… У тебя есть доверенное лицо в Лютеции?
        - Ирис, - немедленно отозвалась прекрасная маркиза. - Генрих, ты с ума сошёл? Венчаться прямо сейчас?
        - Надо за ней послать… А чего тянуть? Пока не разнюхают шпионы и не доложат Бесс? Разгневанная женщина способна на многое; вдруг попытается помешать? Она ведь и не подозревает, что… - Король виновато крякнул. - … влюбилась не в того. А ведь мы с Жаном уже всерьёз обсуждали как нам, в случае чего, поменяться перед венчанием…
        Аннет только вздохнула.
        Нет, насколько же всё-таки слепы бывают мужчины! Бесс - и не подозревала? А кого же тогда так упорно высматривала, обшаривая взглядом просторы кабинета перед уходом? Не того ли, кто притаился за спиной маркизы, в полусумраке тайного хода, и надрывно дышал ей в затылок?
        «Вы - это вы, Генрих. Я давно это поняла…»
        И какое-то новое чувство шевельнулось в размягчённом сердце капитанской дочки, невесты, а скоро и жены короля Франкии. Не жалость к сопернице, нет. Прощение. И невольное сочувствие.
        Потому что… та гордая женщина ошибалась. Чудеса иногда случаются.
        Глава 14
        Прошло три дня со странной женитьбы короля, про которую никто толком не мог сказать: была она или нет. Болтали разное.
        Говорили, будто бы и в самом деле Его Величество посетил церковь Сен-Жермен, что совсем рядом с Лувром, причём зашёл, как потом и отбыл два часа спустя, поддерживая под руку какую-то женщину под плотной вуалью. Вот уж некстати прижилась эта восточная мода на никабы и лицевые покрывала… Впрочем, кому как. Для любителей тайных встреч - самое оно… С другой стороны - король ведь и не скрывался, на глазах у всех зевак подсадил даму в карету и сам, причём с наисчастливейшей монаршей рожей, прыгнул вслед. Но откуда сия таинственная счастливица в вуали взялась, а главное - куда потом подевалась - никто так и не узнал. Поскольку, лишь только карета свернула к Лувру, ударил колокол Сен-Жермена, да так мощно, зычно, что все, кого проведение занесло в ту минуту на площадь рядом с собором, невольно вздрогнули и оглянулись на колокольню. Куда за эти доли секунды девался королевский экипаж - непонятно. Без светлой магии или отвода глаз явно не обошлось…
        Говорили ещё, будто бы нельзя утверждать точно, что в церкви имело место быть именно венчание. Служки и служители как воды в рот набрали, или же помалкивали не из упрямства, а от наложенного заклятья. Однако скупые намёки вроде тех, что для проведения какого-то важного обряда прибыл сам архиепископ Лютецкий, а для свершаемого таинства служкам пришлось разыскивать весьма специфичные атрибуты вроде подушечек для колец и венцов, равно как и сосуды с драгоценным мирровым маслом, применяемом лишь в особо важных случаях и только для особ королевской крови… наталкивали на определённые выводы.
        С другой стороны - разве так женятся короли? Разве не мурыжили Бесс и Генрих друг друга почти семь лет, и только сейчас, говорят, сладили, договорились обо всём…
        И тут же, как снег на голову, ещё одна новость: Рыжая Бесс уехала! Уехала, белёная спесивица, бриттская гордячка; услышала, что в её Ирландии бунт - и умчалась людишек усмирять. Ага, сейчас… Не бабское это дело - кровищу разводить. Женщина - она создание нежное, хрупкое, ей, если уж становиться под знамёна, то лишь за правое дело, как вон Роанской деве, у которой за каждым плечом по ангелу в помощь было приставлено. А бриттская кошка - что с неё взять? У той, поди, за плечами фавориты да дурные советники… Нет, правильно говорят: что бог ни делает - всё к лучшему. Хорошо, что разругались. Не ровён час, стала бы женой доброго Генриха, начала бы потихоньку Франкские земли к рукам прибирать… Не сложилось - и ладно. Однако не слишком ли быстро после отъезда несостоявшейся невесты король… того… в Сен-Жермен свои стопы направил, да ещё не один, а с загадочной дамой?
        А ведь известно, что испокон веков франкские государи венчались только в Шартре, а короновались в Реймсском соборе. Или особо короновали только королеву, если государь к тому времени давно уже правил. Устраивали целое сказочное представление, у всех на виду, торжественное, пышное, красивое; закатывали для народа праздник…
        А что сейчас творится - просто непонятно.
        И лишь капитан особой Секретной службы Его Величества знал, каких трудов стоило держать столицу именно в этом, всего лишь недоумевающем состоянии духа; строго дозируя слухи, жёстко пресекая сплетни, могущие привести к волнениям в толпе; процеживая болтовню в светских кружках, вовремя подкидывая в разгорающееся пламя жадного любопытства одно-два поленца «абсолютно секретных сведений»… Не пройдёт и двух недель, как столичные настроения подхватятся в провинциях; и патриархи аристократических семей, и солдаты в казармах, и сельские кумушки, и обедневшие, но гордые дворяне проникнутся мыслью, что, собственно, ни к чему славной и великодушной Франкии родниться с хитрой заморской лисицей: ей дай палец - оттяпает руку! Торговые союзы, мирные договоры - этого за глаза хватит. А лучше всё же, когда рядом с нашим, благословенным небом монархом не какая-нибудь иностранка, да ещё привыкшая у себя на родине держать мужчин под каблуком, а благочестивая соотечественница, из какого-нибудь славного рода, чтобы корни его - из самой земли росли, Нормандской ли, Прованской, Дижонской… Наша, одним словом. Всем своя.
        Слухи росли, как на дрожжах, слухи правильные, нужные.
        Ибо, хорошо помня притчу о семенах, часть из которых так и пропала втуне, попав на камни, Его Величество - по совету мудрых людей - готовил благодатную почву для ошеломительной вести о своей женитьбе. К тому моменту, когда он особым указом объявит об изменении своего статуса и создании семьи, так называемое «общественное мнение» должно созреть настолько, чтобы принять сие событие, как долгожданное. Как будто ещё немного - и сами представители провинций принялись бы засыпать монарха просьбами жениться на соотечественнице, по примеру первых королей…
        ***
        Вот так и жила столица: взбудораженная, восхищённая, но и не на шутку встревоженная слухами из ряда вон выходящими… Не забывали перемывать косточки «сбежавшей» королеве бриттов: «Чай, не только со своей Ирландией поскакала разбираться, но и гнева нашего Генриха убоялась. Ишь, пригрела на груди змеюку-кровососа! Да полно, неужто не знала, кто ей нашёптывает о нас гадости?» О загадочной «даме под вуалью» судить-рядить не забывали, но - тс-с-с! Шёпотом, с оглядкой, мало-ли… Попадёшь ещё под Закон об оскорблении Его Величества… Зато без устали восхищались смелостью и непревзойдённым мастерством графа де Камилле, в одночасье ставшего гордостью не только столицы, но и всей Франкии: добрые вести не стоят на месте, а потому - имя графа не знали разве что младенцы или совершеннейшие невежи. Девушки тайно и явно вздыхали по нему, мечтая глянуть на героя хоть глазком, и сокрушаясь о его недавнишней помолвке, изначально не позволяющей даже помыслить о чём-то большем помимо случайной встречи и нежного заглядывания в глаза. Дамы и почтенные матроны изыскивали возможность разыскать нынешнюю знаменитость и
пригласить в свой кружок избранных. Молодые провинциалы, собираясь покорять Лютецию, первым пунктом в планах завоевания славного города и устройства карьеры ставили непременную встречу с живой легендой, в надежде заполучить протекцию, или хотя бы доброе напутствие, или хоть тень удачливости знаменитого графа. Молодые аристократы, отринув светские развлечения и бездумное прожигательство жизни, в попытках стать похожими на своего кумира взялись за изучение иностранных языков и основ искусства дипломатии…
        Узнай Филипп о собственной популярности, если не сказать - славе - он безмерно удивился бы. Вот только… узнавать было некому. Куда исчез де Камилле, своим подвигом взбудораживший умы и любопытства соотечественников, вызвавший повальное восхищение и не только - оставалось загадкой, ответ на которую был известен разве что Его Величеству да нескольким избранным особам.
        Даже Ирис, в одночасье ставшая невестой, а значит тоже предметом обсуждений и жгучей зависти прелестных девиц, пребывала в неведении.
        При расставании, несколько скомканном из-за смущения «договорившихся сторон», он сказал лишь, что король милостиво соизволил ему самому определиться с местом ссылки. «За победу честь тебе и хвала, а вот дуэль, как таковую, я без внимания оставить не могу, сам понимаешь. Так что - уматывай из столицы на месяц-другой, и носа не показывай, чтобы доказать, будто в гневе я страшен и вытурил тебя ко всем чертям. Но, поскольку я отходчив, да и не судят победителей слишком уж строго - можешь особо не засиживаться в своём тёплом местечке. Поди, в Камилле уедешь? Если нет - дай знать. Мало ли, понадобишься…»
        По крайней мере, этот пересказанный почти дословно королевский вердикт успокоил Ирис: значит, так называемая ссылка не более чем формальность, обязательная к исполнению. Если бы поединок в защиту её чести и достоинства имел бы тяжёлые для графа последствия, она бы себе этого не простила, являясь, пусть и невольной, но всё же причиной всего происшедшего.
        Так она и заявила, вызвав безмерное удивление графа. Оказывается и здесь она повела и помыслила себя странно, не по-столичному. Местные-то девы и дамы приходили в восторг от устраиваемых из-за них поединков, некоторые даже бравировали количеством разбитых или пронзённых сердец, а из оплакивания жертв порой устраивали настоящие драматические зрелища, выигрышно выставляя напоказ свою безутешность…
        Ирис пришла в ужас. Просто в ужас.
        Заметив её смятение, Филипп смешался и… поспешил откланяться. Лишь после его ухода она спохватилась, что, будучи в смятении чувств, так и не спросила, куда же он всё-таки уезжает и надолго ли…
        А потом жизнь как-то незаметно вошла в почти прежнее русло. И целых два дня до приезда Аннет протекли незаметно, словно просочились меж пальцев, как песок: в хлопотах по обустройству новых жильцов. Ирис наотрез отказалась отпускать Назара к наставнику, и даже Тука упросила, чтобы парнишка остался при ней, вернее сказать - при товарище. Пьер не отходил от Мари и постепенно впадал в отчаянье: девушка так до сих пор и не очнулась. Срок в несколько суток, обозначенный стареньким братом Михаилом как достаточный для исцеления, прошёл, а улучшения не наблюдалось. Назар оказался единственным, способным уговорить друга отвлечься, немного поспать, перекусить, чтобы поддержать силы; никого другого он и не слушал.
        Какое-то время Ирис не вмешивалась в лечение, помня наставления эфенди о том, что, подвергая сомнению чужие методы, она может этим самым навредить в первую очередь самому больному. К тому же, травяные настои и возложения рук монаха-целителя и впрямь творили чудеса. По признанию Пьера, он, ещё в катакомбах, неся Мари на руках, панически боялся, что та умрёт в любую секунду; а сейчас - девушка явно шла на поправку, и ясно было любому, даже не сведущему в медицине: грозный призрак с косой отступил. Но отчего-то душа Мари словно бы витала далеко-далеко, а сама девушка застыла на грани сна и обморока, будто не желая возвращаться в реальную жизнь.
        Повздыхав после ухода Филиппа, Ирис поговорила с братом Михаилом, а затем с его добродушного согласия пригласила на совместный совет матушку Констанцию и… Али. Восток и Запад сошлись в доброжелательном диспуте.
        В саду снимаемого ею домика нужных трав не оказалось, зато они нашлись при аббатстве, и совсем скоро, к вечеру из монастыря святой Гертруды прибыл целый возок, груженый душистыми снопиками, мешочками с сухими и свежесрезанными кореньями, ягодами, соцветьями… Занимаясь привычным делом - разборкой сырья для целебных отваров - Ирис словно отмякла сердцем: куда-то ушло подспудно непроходящее напряжение, сами собой улеглись в памяти новые знания об отце и его наследстве, о брате, бродившем где-то по свету (если, конечно, остался жив), совсем уж немыслимые сведения о свойствах самого заброшенного Старого портала… Обо всём, что сочла нужным, она уже рассказала Главному Инквизитору. И получила в ответ твёрдое обещание помощи. Можно на какое-то время отодвинуть всё это в сторону и не думать.
        Да и Пьер рядом с ней повеселел…
        Ведь как только травы привезли, они трудились на кухне вместе. Поначалу Ирис выставила-то всех, однако новый друг Назара упорно напрашивался в помощники. В конце концов, должен же он хоть что-то сделать для Мари! Ирис сдалась.
        К её немалому удивлению, он прекрасно разбирался в травах. Буркнул только, видя её первоначальное недоверие: «Я ж с деревни, госпожа… Много такого знаю». Развязывал пучки, выбирал из них случайный сор. Разбирал травы, если нужно, на соцветья и стебли. Измельчал, резал, перетирал в ступке, накрепко запоминая пропорции компонентов… В общем, безупречно повторял все действия Ирис. А та настолько ушла в работу, что, забывшись, почти не замечала его, лишь однажды подумав, что при таком старании и трудолюбье они, пожалуй, вместо одной большой порции зелья получат две. Ну и хорошо. Славный помощник из мальчика вышел… За двоих ей останется поработать лишь на самом последнем этапе.
        В доме эфенди, в Константинополе, последние год она занималась целебными составами сама, в одиночестве, поэтому сейчас ей и в голову не пришло предупредить Пьера, что завершающая часть ритуала - насыщение магией почти готового настоя, ещё исходящего ароматным горьковато-пряным паром - касается только её, феи. Ей и в голову не могло прийти, что…
        …этот чудной худющий паренёк, чьи лицо, руки, поношенная рубаха щедро были окроплены брызгами травяного и ягодного соков, вздумает повторить за ней один в один её привычный ритуал…
        … почти обнимет свой, только что снятый с огня, котелок с лечебным пойлом; почти, но не касаясь обжигающих стенок, остановив ладони в дюйме от них…
        … сперва глянет на неё, копируя позу, пошевелит губами в тщетной попытке повторить то, что счёл заклинанием… На самом-то деле Ирис просто разговаривала с отваром по-османски, как, собственно привыкла. Не поняв, прикрыл глаза по примеру феи - и зашептал то, что знал хорошо: молитву Богородице. Почему именно ей, почему не «Отче наш», «Pater noster»? Потому что Пресвятая Дева - тоже Мария, и уж тёзке-то, названной в её честь, поможет непременно…
        Ирис этого и не видела, потому что разговор с лекарством требовал концентрации и сосредоточения. Опустив веки, она нашёптывала настою историю маленькой девочки Мари, угодившей в лапы злому чудищу, но верившей в добро и в помощь единственного друга. Вот ей и воздалось по вере её, всё правильно… Только сил у девочки совсем не осталось, вот и нужно их призвать, влить, расшевелить, чтобы, наконец, вернулась она в мир, ведь впереди у неё такая большая и красивая жизнь! И если правду говорят, что судьба каждому отсыпает поровну и страданий, и радостей, то этой девочке теперь остаётся лишь жить долго и счастливо: свою горькую чашу она испила, хватит…
        Она приговаривала своё, Пьер своё.
        И только брат Тук, зашедший узнать о здоровье Мари и по подсказке Мэгги заглянувший на кухню, видел, как лёгкое золотистое облачко, воссияв сперва над головкой феи, обвязанной платком на манер тюрбана, разрослось, стекло по плечам, объяло маленькие сильные кисти, окутало котелок с готовым зельем… Его воспитанник Назар, что сейчас дежурил рядом с Мари, подобному зрелищу не изумился бы, поскольку ещё в доме почтенного эфенди видел оное неоднократно. А вот что такое же сияние, разве что не слишком яркое, исходило от побратима - сразило бы Назара наповал.
        Но брат Тук многое повидал на своём веку. А ещё он любил наблюдать, задавать себе вопросы и радоваться ответам.
        Вот и сейчас: он внимательно оглядел представшее его очам дивное зрелище, всмотрелся в Ирис, кивнул… Ему ведь приходилось видеть фею за работой, а потому - он любовался недолго, лишь сравнивая ауру с той, что видел однажды. А вот на Пьере задержался взглядом надолго.
        Особенно - на руках.
        Неслышно отступил. Разыскал Мэгги, шепнул, что зайдёт завтра, и отбыл восвояси.
        А спустя полчаса уже говорил Главному Инквизитору:
        - Вот в чём разгадка. Вот почему этот малый беспрепятственно вышел из дома, на который его хозяйка поставила магический барьер, догадавшись, что слуги сбегают. И его яснослышанье, и то, что при ритуале кровного братания кинжал феи откликнулся и усилил способности обоих побратимов, теперь объяснимы. Я-то думал, что клинок слушался Назара, поскольку успел его узнать и запомнить, ведь волшебные вещи часто благоволят к людям… А он просто поделился магией с новым феем. А поделившись, похоже, поддел очень интересную печать, которая до сих пор сидела на отроке, как влитая, даже мы её не замечали…
        Отец Дитрих отложил в сторону фолиант, изучению которого намеревался посвятить ближайший, в кои-то веки свободный час. Побарабанил пальцами по столу. От его обычной ироничной едкости не осталось и следа.
        - Ты думаешь? Но фейская магия не любит выбирать мужчин.
        - Оттого-то я и сомневался в своих догадках. Но ныне я увидел, как отрок неосознанно инициирует собственную магию, подталкивая её молитвой - и убедился в своей правоте. Нам неслыханно повезло.
        - Франкии неслыханно повезло, брат Тук. Две феи… или как тут правильно выразиться? Два носителя фейской магии в одной стране - неслыханная удача.
        Он помолчал.
        - Но как? - продолжил. - Каким образом он вообще здесь взялся? Ты говорил, он родом из какой-то глухой деревеньки, пришёл в Лютецию на заработки? Ему уже восемнадцать, но почему до сих пор его дар не проявлялся? Что это за печать, о которой ты говорил? И какого же уровня должен быть маг, поставивший столь искусный блок, что даже в столице его никто не приметил? Погоди: ты упоминал, что для своей невесты он освятил колечко у архиепиского Эстрейского. Неужели даже Бенедикт не заметил, что парень - запечатанный маг?
        Брат Тук пожал плечами.
        - Сам видишь: вопросов больше, чем ответов… Есть у меня кое-какие догадки на этот счёт, но надо понаблюдать, проверить.
        - А заодно и усилить охрану, - сердито бросил Главный Инквизитор. - Слышал о запросах Елизаветы? Ей, видите ли, загорелось заполучить фею для расхлёбывания ирландской каши… Нет уж, сама заварила - сама пусть и разбирается. А наше достояние, да ещё, получается, и удвоенное, мы и сами используем на пользу отечеству. Феям достаточно жить счастливо, чтобы распространять вокруг благоденствие и процветание, так что - беречь! Беречь их!.. Ты же, брат Тук, отложи ещё на какое-то время свои дела и займись этим отроком. Вернее тем, что связывает его силы. Как знать, может, у него несколько Даров, и не опасны ли окажутся остальные. Такие блоки накладываются неспроста, и снять их из любопытства либо просто из милосердия - глупо. Сам понимаешь, какие силы можно выпустить на свет божий…
        Оба задумались.
        А далеко от кабинета Великого Инквизитора, в маленькой гостевой спальне, испив нацеженного с ложечки отвара, худенькая Мари, наконец, открыла глаза и, не веря, прошептала:
        - Пьер? Я и вправду жива?
        ***
        …А потом как раз приехала Аннет, которой, наконец, удалось вырвать Ирис из круговерти новых забот, напомнить - о ужас, она почти забыла! - о договорённости между ею и Филиппом де Камилле… Ирис всё никак не решалась назвать сие действие, как и полагается - помолвкой. А зря. Надо было привыкать. В конце концов, для окружающих их отношения с графом должны были выглядеть именно так! Скрепя сердце, она заставила себя смириться, прижала бунтарские порывы - в конце концов, сама ведь пошла на решительный штурм графских бастионов, сама предложила соглашение! Да и прагматичные выводы маркизы пришлись к месту, настраивая на определённый лад, помогая спокойно выдерживать и радужные планы Мэгги на «совет да любовь» и множество детишек, с которыми она, наконец, понянчится, и её таинственно-мечтательные перешёптывания со старой Наннет, что зачастила к ним в дом… Ирис уже и сама уверовала в то, что выбрала Филиппа де Камилле в мужья исключительно за его прекрасные душевные качества. Ну… и немного из сострадания: всё-таки в сердце у него наверняка ещё зияла пустота из-за вырванного навязанного чувства, а это
больно, и лечится долго. Кому-то нужно этим заняться! А раз уж так вышло, что именно она пришла Филиппу на помощь - ей и довершать лечение. Эфенди одобрил бы…
        Впервые так подумав, она вдруг споткнулась на этой мысли.
        Дело было после проводов Аннет в Лувр. Ох, не хотела маркиза ехать, не хотела, и в то же время рвалась хоть глазком, хоть напоследок увидеть своего Генриха, пусть и не признавалась, упрямица… Но так уж вышло, что в дом к Рыжекудрой Ирис наведался сам Старый Герцог, Арман д’Эстре, прибывший в этот раз ко двору не на собственных крыльях, а с официальным визитом. Герцог решил проехаться по Лютеции в карете, оценить вид города не сверху, с высоты полёта, а с земли, с мостовых и мостов, сравнить с Эстре, может, перенять что-то полезное или снисходительно посоветовать потом Его Величеству привнести какие-либо изменения в благоустройстве города… А заодно не смог оставить без внимания двух своих новых знакомых, прелестных дам, одной из которой благоволил особо. Должно быть, дух авантюризма, не покидавший капитанскую дочку, а ныне маркизу, до сих пор был свойственен и самому дракониду, а потому - они, что называется, «спелись».
        И когда Старый Герцог сообщил, что вот прямо сейчас собирается в Лувр, и при этом многозначительно глянул на Аннет - та, поколебавшись немного, всё же напросилась в спутницы. Несмотря на то, что ещё час назад Ирис слышала её клятвенные заверения о том, что больше никого и никогда она не подпустит к своему сердцу, она не стала ни напоминать, ни отговаривать. В конце концов, кто она такая, чтобы вмешиваться? Если подруга хочет решительного объяснения с Генрихом - это её право.
        Стоя у окна, она провожала взглядом отъезжающую карету, а сама думала: как всё-таки странно устроена жизнь… Одним - кипучие страсти, любовь и страдания, падения и взлёты, другим… Не сказать, чтобы совсем ничего, но всё же… Вспомнились мечтания о любви, да такой неугасаемой, как у герцогов Эстрейских, чтобы на всю жизнь. Наверное, это восхитительно - каждый день радоваться тому, что они вместе… А что ждёт её с Филиппом, в случае, если и впрямь придётся за него выйти? Прозябание без любви? Или всё же тихое домашнее счастье, пусть и без особых страстей, но в безопасности… Или обитель святой Гертруды, с перечёркнутыми надеждами на семью и детей? Да, там, конечно, она сможет заниматься и целительством, и науками, но семьи… не будет. Но почему обязательно надо выбирать? Разве нельзя, по примеру Полины Винсент, получитm и то, и другое, и быть счастливой от всего сразу, без сожалений о потерянном?
        Она задумалась.
        И неожиданно вспомнила первую встречу с Камилле, когда девушки-«подарки» впервые прибыли в Константинопольское посольство Франкии. Из всех девиц она была самой юной; должно быть, поэтому консул и его друзья живенько разобрали себе самых ослепительных красоток, а «ребёнок» остался Огюсту Бомарше, которого из-за трудно выговариваемого имени она называла проще - Августом. И до сих пор так называет…
        Филиппу тогда досталась Ильхам. Или она сама шагнула ему навстречу?
        Они составили красивую пару: высокий статный франк, мужественный, бесстрастный, как статуя - и черноокая красавица; нормандка по происхождению, как потом выяснилось. Изначально в них чувствовалось что-то общее: всё же родились они на одной земле, в одной стране… Де Камилле был со своей дамой учтив, любезен по мере сил, но глаза его оставались равнодушно-холодными, и когда его друзья разбрелись со своими новыми подругами по укромным уголкам - кто в сад, кто в башенку, смотреть на звёзды и срывать удовольствия от любви - граф де Камилле, за неимением рабочего кабинета, повёл избранницу в библиотеку, где записал историю её происхождения и попадания в Сераль и сведения о возможных родственниках, дабы после формального перехода девушки в его собственность вернуть её на родину спокойно, зная, что там о ней будет кому позаботиться.
        Ирис невесело улыбнулась. Да-да, так вот и получается, что «договор о сотрудничестве и понимании» у Филиппа уже не первый. Для османцев девушка, полученная в подарок от султана и проживающая с франкским послом под одной крышей, считалась его супругой; и лишь эти двое знали, что их брак не настоящий.
        У неё с Аслан-беем было почти так же. Но только Ирис повезло куда больше… Граф де Камилле был вынужден просто сосуществовать с девушкой, ему безразличной; относиться к ней по-рыцарски, терпеливо сносить упрёки в жестокосердии, стараться искупить холодность хотя бы потакание всем капризам и причудам, и… терпеть, терпеть, веря, что когда-нибудь всему этому настанет конец: как только удастся отправить красавицу в надёжные руки обретённых родственников. Ирис же окружили любовью и заботой, лаской и вниманием. В своём первом браке она приобрела куда больше, чем Филипп, с готовностью отдающий всё, что мог, но ничего не принимающий в ответ. До самого дня расставания между ним и Ильхам так и оставалась непробиваемая стена.
        Стена…
        А вдруг он выстроит её снова, на этот раз между собой и ею?
        Нет. Слишком он… изменился? Да, пожалуй, изменился. Стал отзывчивым, чутким… и, кажется, добрее?
        Ирис вдруг совершенно запуталась в понятиях. Она, которую эфенди учил разбираться в людях, оценивать их поступки непредвзято, рассудительно, поймала себя на том, что думает о Филиппе, улыбаясь, и что сами воспоминания об этом красивом, благородном, спокойном и выдержанном мужчине ей… приятны, да, приятны! И беспристрастным исследователем чужой души быть, оказывается, очень трудно.
        А вот что сказал бы на её месте эфенди?
        А ему, пожалуй, новый Филипп понравился бы.
        Ирис вспомнила недавнюю сцену: как граф просто-напросто растерялся от её напора, как выжимал слово за словом, как… злился на себя за это невнятное мямленье, но, кажется, ничего не мог поделать. Как справился с растерянностью. Как держал её руки в своих… От последней картины, представленной необыкновенно ярко, вдруг так и разлился жар в груди. И как она вообще решилась тогда на эту авантюру?
        Украдкой Ирис бросила взгляд на кольцо с рубином.
        Поначалу она не собиралась его носить. Но шкатулка так и манила к себе, так и притягивала… Оправдываясь, что хочет «всего лишь взглянуть», Ирис приоткрыла крышку, полюбовалась дивной игрой света на гранях - это было в новинку, в Османии драгоценные камни в основном просто шлифовались, гранились редко… А потом ощутила тепло, исходящее от рубина - не кроваво-красного, как часто его описывали, а оттенков поспевающей вишни, молодого вина, последних лучей заката и первых вестников рассвета… Поколебавшись, она надела его - «только примерить», а потом на что-то отвлеклась - и лишь перед вечерним омовением, снимая кольца, поняла, что так и проносила его вместе с остальными весь день.
        Похоже, «камню правителей и страстно влюблённых», как называли его ювелиры, новая хозяйка пришлась по душе. Оттого он и не оттягивал палец, словно всю жизнь его окольцовывал.
        …Ирис ожидала возвращения Аннет не раньше вечера, и потому встревожилась и удивилась, когда у дверей особнячка остановилась карета с лакеями, обряженными в ливреи цветов королевского дома. Неизвестный ей сухопарый господин, назвавшись посланцем от Его Величества, передал ей записку от самого короля с просьбой немедленно принять участие в одном небольшом «семейном деле». Далее шла приписка от маркизы с просьбой прислать самое нарядное платье, какое только у Ирис найдётся, а заодно и что-то вроде никаба, под него подходящее… Поначалу она растерялась. Тотчас припомнилось и похищение, и выманивание из дома… Но от вельможи-посыльного не исходило флюидов затаённого вероломства, да и от письма тоже. Приглядевшись особым зрением, Ирис опознала оттиске на печати, скрепляющей послание, отсвет ауры самого Генриха; а такое не подделать. И живо собрала всё, что просила Аннет. Разумеется, предупредив посыльного, что сама она без Али она никуда не поедет. Тот лишь нетерпеливо кивнул: оказывается, его предупредили о таком повороте дела.
        Там, на венчании в церкви Сен-Жермен, ещё сомневаясь, что это таинство и впрямь свершается наяву, что у неё на глазах, в сердце Лютеции и Франкии король Генрих Валуа клянётся перед богом и людьми в верности её Аннет, её подруге, бывшей капитанской дочке, однажды чуть живой спасённой из волн Средиземного моря, она вдруг увидела глаза Генриха, полные тепла и нежности… и поверила в реальность происходящего.
        А ещё она вспомнила прощальный взгляд Филиппа. Была в нём какая-то растерянность - дескать, как это меня угораздило? - лёгкая сумасшедшинка, абсолютно ранее графу несвойственная, и такая же вот… нежность. Да. Она. Только сейчас Ирис это поняла.
        Лютеция полнилась слухами, бурлила и кипела, а уж после радостной вести о поимке и гибели Высшего Вампира, крадущего с улиц девушек, с трудом утихала даже ночью. Ибо доблестный граф де Камилле своим мастерским, уже ставшим легендарным, броском обломанного клинка избавил столицу от ночных кошмаров. Даже до скромного домика в тупичке Цветочной улицы доходили эти сплетни - через кухарку, через слуг… Ирис порой не знала, смеяться ей или плакать, впервые столкнувшись с такими домыслами и краснобайством, что хоть сказки записывай. Одно было хорошо: о том, кто такая невеста доблестного графа, в народе ещё не подозревали. Тем не менее, не раз и не два, выглядывая из окна или через решётку садика, она замечала одного-двух прохожих, вроде бы скучающих поодаль, но зорко вокруг поглядывающих. Простые камзолы и плащи не могли скрыть военную выправку; а иногда компанию этим якобы случайным прохожим составляли и монахи. И стоило Ирис покинуть пределы магического барьера, охраняющего её нынешний дом, в карете ли, пешком - за ней ненавязчиво следовало несколько теней. Внимательных, наблюдающих, настороженных.
        Но Ирис не возмущала и не раздражала эта непрошенная охрана. Слишком хорошо она помнила недавнее пленение. Да и подруга под великим секретом поведала ей о бесцеремонном требовании королевы Бесс…
        Ничего. Скоро Мари окрепнет, и можно будет вернуться в Эстре.
        При чём здесь Мари? При том, что фея не собиралась бросать этих юных влюблённых на произвол судьбы. У них с Пьером уже состоялся серьёзный разговор.
        Неделю спустя после тайной женитьбы короля - или замужества Аннет, это с какой стороны посмотреть! - она поговорила с братом Михаилом, с матушкой Констанцией, и совместно они признали бывшую пленницу катакомб здоровой. Теперь ей просто нужно было окрепнуть: побольше отдыхать, бывать на свежем воздухе, хорошо кушать и даже иногда перед едой пить лёгкое красное вино для повышения аппетита и укрепления жизненных сил… Вот тогда-то она и пригласила на консилиум Пьера.
        - Ты как хочешь, - сказала решительно, - а снова отправляться ей искать место среди прислуги я не позволю. Сам видишь, какая она слабенькая. Куда ей работать? Поживёт при мне, поздоровеет, а там видно будет. Может, я за неё похлопочу перед сёстрами-урсулинками, чтобы они её в свою школу приняли: Мари там обучат и грамоте, и письму…
        Нахмурившись, Пьер уткнулся взглядом в сминаемый руками берет. Осторожно присел на стул, собираясь с ответом.
        - Ну, что ты, отрок? - укоризненно покачал головой старенький брат Михаил. - Не нравится, что за тебя всё решают? А то, что тебе самому учиться надо - забыл? Всему своя пора: есть время для подвигов - а есть и для дел каждодневных. А тебе о будущем думать надо. Или ты опять хотел в лакеи податься? А Дар твой чудесный, а талант? А брат Тук, наставник твой, который ждёт, когда ты вернёшься? Назария-то он скоро опять к Бенедикту под крыло отправит, в Эстре, вот тогда тобой и займётся всерьёз. У тебя, отрок, Дары редкостные, их в землю зарывать - грех!
        - Учиться? - буркнул Пьер. - Да теперь вроде… и ни к чему. Мари нашли, вытащили… Жить надо дальше. Как все.
        Всплеснув руками, неожиданно расхохоталась матушка Констанция.
        - Ах ты, дитя малое, неразумное! Я же совсем позабыла, что ты у нас жених! А скажи-ка мне, мальчик, сколько же тебе лет, такому отважному и заботливому? Ответственность на себя ты готов взять, молодец; но…
        И вдруг посерьёзнела:
        - Мари-то всего пятнадцать. А тебе? Правду говори, тут ведь все свои! Признайся: ведь врал, что восемнадцать! Святош не обманешь, они ведь иначе видят. Ну?
        Парень нехотя отвёл глаза. Буркнул:
        - Шестнадцать. Когда на заработки поступал - врал, что старше, иначе не брали. А что, верили: я высокий, крепкий, хоть и худой…
        - Ох ты ж… - прямо-таки закручинился брат Михаил. - И куда ж тебе жениться-то, сын мой? Ну да, ну да, оно верно, что шестнадцать - возраст мужания; в такую пору многие оруженосцы свои рыцарские шпоры получают, и не за турниры, а за боевые доблести. Да ведь только шпоры, без земли, без замков, а потому - идут завоёвывать себе и то, и другое, дабы было куда потом супругу привести, семьёй осесть. А ты - куда приведёшь? На что семью кормить будешь?
        Уловив волну гнева, зарождавшуюся в юноше, Ирис поспешно вскинула ладони, успокаивая Пьера.
        - Вот посмотри, - заговорила ласково. - Через год-другой ты уже можешь стать помощником менталиста. Я говорила с братом Туком, он сказал, что при усердных занятиях ты многих обгонишь, даже тех, что раньше тебя за обучение взялись. Хоть ты и будешь учиться при Инквизиции, духовный сан принимать тебя никто не заставит, это только по велению сердца. А вот помощник менталиста - работа серьёзная, казна за неё хорошо платит; и осесть на жительстве ты сможешь в любом городе, где захочешь. Вступишь в Гильдию магов - и вот у тебя уже и служба, и заработок…
        - … И крыша над головой. Гильдия для своих новичков всегда жильё подыскивает, - подхватил монах. - Сперва сдаёт, а потом за несколько лет его можно выкупить.
        - Подрастёте оба, - мечтательно протянула аббатиса, - на ноги крепко станете… Глядишь - Мари у сестёр-урсулинок выучится: и дом тебе вести будет, и книги умные с тобой читать. Ни тебе не придётся стесняться неграмотной жены, ни ей - думать дескать, муж у меня учёный, а я - невежа… И ваших собственных деток сможет многому обучить…
        - Да какие там детки?
        Ирис даже расстроилась. А Пьер так и подскочил на месте и уставился на неё в страхе. Та поспешно пояснила:
        - Ты же сам видишь, какая она слабенькая. Ей ещё до этих деток года два крепнуть, не меньше!
        Брат Михаил вздохнул.
        Матушка Констанция покачала головой.
        - Да, да…
        Пьер упрямо сжал губы.
        - И всё равно, - сказал тихо. - Она моя невеста. Два года? Пусть. Я подожду.
        Монах радостно перекрестился.
        - Вот и славно. Здравомыслие да любовь - прекрасные советчики. Слушай их и дальше, сын мой.
        … Так что - хлопот у Ирис с пополнением домочадцев прибавилось. Но она была лишь рада. Простые незатейливые домашние дела позволяли отвлечься от воспоминаний, от неясных сожалений, и от навязчивых, то и дело обуревавших надежд: а вдруг… Вдруг граф её полюбит? И она… возьмёт, да и ответит на его чувства? Потому что не просто же так то и дело возвращается мыслями в тот день, день их странной помолвки…
        На другой день, перечитав драгоценный список наставлений эфенди, касаемых его наследия для Сорбоннского и Лютецкого университета, она проставила галочки возле каждого пункта, вздохнула, свернула свиток… и кликнула Мэг и Али.
        - Не пора ли нам в Эстре? - озадачила их с порога. - Всё, что нужно сделать в Лютеции, мы сделали. Пора в дорогу.
        Мэгги так и всплеснула руками:
        - Голубка моя, а как же… Жених? - добавила робко.
        Али выразительно приподнял бровь.
        - Граф до сих пор не дал о себе знать. Или он далеко, или не может подать весть. Госпожа не обязана ждать его, как привязанная.
        - Мы же оставим ему письмо, - смягчая его резкий ответ, пояснила Ирис. - Ведь, и в саамом деле, мне здесь больше совершенно нечего делать. А там… - Она вздохнула. - Сад-то весь выгорел. Надо расчищать да браться за дело. Не могу я его бросить… Да и прав Али: что тут сидеть, чего и кого ждать? Филипп сможет к нам приехать, когда захочет.
        «Если только захочет…» - отчего-то вдруг подумала. И рассердилась на себя за эту мысль.
        - Ты, Мэгги, возьмёшь на себя сборы в дорогу. Даю тебе Фриду в помощницы, она знает, что нам может понадобиться. Ты, Али…
        - У меня инструкции от маршала Винсента. На случай, если вы засобираетесь в Эстре, он просил предупредить заранее: когда и каким путём вы хотите добраться.
        - А разве не через Старый Портал? - удивилась Ирис.
        - Маршал сказал, что, возможно, вы захотите поехать не спеша, в карете. Если захотите осмотреть те места, которые пропустили в прошлый раз.
        Ирис вздохнула.
        - Хотела бы. Да ведь он опять пошлёт со мной целый отряд. Ничего не скажешь, тихая спокойная прогулка… Да и Мари с нами в этот раз едет: нечего ей трястись в карете. Доберёмся через Старый Портал. Быстрее, а главное - спокойней.
        «А то кто её знает, эту Бесс», - добавила мысленно. «Короли редко помнят о благодарности…»
        ***
        После нескольких дней пути двое всадников, следуя вдоль лесной полосы и побережья, достигли, наконец, одного из безымянных утёсов, далеко вдающегося в море. Его нависший над бушующими волнами каменный язык оплетал бугристыми корнями кряжистый дуб, до сих пор не сломленный ни штормами, ни ураганами… Где-то вдали проглядывали крыши рыбацкой деревушки.
        - Вот здесь я и выскочил по следам деда. Прямо под этим дубом. Точка приметная, а под скалой пролегает жила земной магии, к которой-то Бран и привязал переход. Но сил у старика и своих, хвала богам, оказалось в достатке.
        Несмотря на упоминание Старых Богов, Райан О’Ши перекрестился, как добрый католик.
        - Похоже, что портал делался одноразовый, но его хватило перетащить меня сюда, а потом в Лютецию. Правда, мне и самому пришлось выложиться на обратную дорогу, после меня он и схлопнулся окончательно…
        Райан умолк. В синих глазах застыла печаль.
        Он уже привык считать деда старым чудаком, одержимым такими же чудаческими идеями, терпеливо выслушивал истории о его прошлых подвигах, но давно уже внушил себе, что славные времена Брана О’Ши миновали. Что ж, старик заслуживал и уважения за свои славные дела, и любви и признательности - за то, что когда-то вынес из пожарища единственного оставшегося в живых внука, выпестовал, щедро делясь знаниями, сделал из него настоящего Друида, помог приспособиться к христианскому миру… И почти невозможно было представить, что в этом старце затаилась, как в спящем, вроде бы умершем вулкане, Сила, ждущая своего часа.
        После неудачного разговора… да нет, после почти что боя с феей у монастырских стен Райан даже рассердился. Надо же - так всё испортить в первую же встречу! Но нашёл в себе силы успокоить старика, принести извинения Ирис О’Рейли, отвести Брана в гостиницу… Главное - он успел заручиться обещанием чернокожего телохранителя, что, если госпожа сочтёт нужным всё же встретиться и поговорить с родственником - Али за ним прибудет, чтобы проводить к ней. После чего погрузил деда в долгий сон без сновидений, дабы дать затуманенному стариковскому разуму передышку…
        Бран потом надолго присмирел. Хоть рассказ внука о новой встрече с феей воспринял с удовольствием. Но, к счастью, не ринулся продолжать знакомство, а лишь расспросил, как прошла их беседа, на самом ли деле Ирис Рыжекудрая добра сердцем и великодушна, как рассказывают исцелённые из монастырского госпиталя… И отчего-то всё сокрушённо качал головой, пришёптывая: «Не совсем то, что нам надо… Не доброта, но хорошая злость… А ведь я что-то такое почуял неподалёку…»
        На настороженные взгляды внука лишь отмахнулся: пустое, так, не стоит внимания…
        Но стал пропадать целыми днями. Брайан встревожился. Провожал его - то тайно, то явно. Однако потом перестал. Дед, похоже, просто бродил по улицам столицы, любовался дворцами и набережной, подолгу разговаривал с рекой и с редкими деревьями - но незаметно, не привлекая внимания прохожих… С ним даже почтительно здоровались монахи-инквизиторы в серых балахонах, вот что интересно. И внук оставил деда в покое. У него и своих дел хватало. Он нашёл во Франкии своих. И даже рискнул на несколько дней покинуть Лютецию, чтобы повидаться с целым семейством друидов, осевших в деревушке неподалёку.
        А когда вернулся - не застал деда в гостинице. Ночью. Вернее сказать - давно заполночь. И не на шутку встревожился.
        Пришлось обернуться волком и пуститься на розыски по следу.
        Отыскать особняк на Улице Роз, в котором явно что-то стряслось.
        Дождаться, уже к утру, когда разойдутся, наконец, братья-монахи, тщательно осматривающие и дом, и окрестности.
        Прокрасться внутрь, найти в одной из комнат, где обрывались следы деда, перемешанные с чужими, всё ещё слабо мерцающий обод разового портала, чудом сохранившийся и видимый сейчас только оборотнику в нынешнем зверином обличье…
        Рвануться в портал, чтобы выпасть на одном из прибрежных утёсов, и увидеть совсем рядом скорчившуюся на камнях знакомую фигуру, даже после смерти накрепко сжимающую заветный посох…
        Зачем, дед, зачем? Что ты натворил? Ради чего?
        Лишь потом, с высоты птичьего полёта обозрев необъятность закольцованного барьера, прорыскав по зачарованному лесу, поговорив с хохочущей дриадой, всё ещё не могущей поверить в своё бессмертие, но даже смехом своим подпитывающей защитную мощь охранного пояса, обнявшего Зелёный Остров, он понял, как ошибался, считая деда угасшим стариком-чудаком. Оценил величие его подвига. И горько пожалел о собственной глупости, как и о своём недавнишнем отъезде. Если бы он был рядом, если бы… даже не помог, а просто поделился силой - дед, возможно, был бы сейчас жив. Истощён, измотан, но жив…
        Несколько дней он бродил по стране, рыскал, летал, висел вниз головой летучей мышью, проползал ящерицей или змеёй… И видел разрушения и смерти, принесённые бриттанцами. И видел разрушения и смерти, творимые его соотечественниками. И то, как зверели люди, хлебнув свободы. Как сходили с ума от запаха крови. Как те, в ком ещё сохранились доброта и милосердие, прятали бывших притеснителей в погребах и чуланах, спасая от растерзания, и потом потихоньку провожали к побережью - через просветы-туннели в заколдованном лесу, что открывались лишь потомкам народов, издревле здесь живущих. Доброта и кровожадность, великодушие и вероломство, всё лучшее и худшее всплыло наружу - и попеременно одерживало победу…
        Разорение. Свобода. Хаос.
        Не выдержав, он сбежал через дедовский портал. Не дезертировал, нет. Просто ему нежно было побыть в тишине, решить, что делать дальше, ибо один в поле не воин, а его магия против людской злобы всего Острова не потянет. Бритты, конечно, захватчики, но тоже люди, и их жёны и дети не заслуживают страшной участи, а их уже вырезают, жгут, рубят, всех, и правых и виноватых.
        Если бы…
        Он вспомнил дивное видение - три радуги над Марселем - и подумал о фее.
        Долго думал, лёжа на ковре, на полу тёмной спальни графини де Камю, в давно опустевшем умирающем доме…
        Да. Только фея могла бы утишить людские сердца, смирить, наполнить покоем и добротой. Но… если бы осталась жива. Приглашать её на родину сейчас, в самое пекло - преступление.
        Но почему-то, когда он пришёл в себя - обнаружил, что идёт по знакомой улочке, а ноги сами несут его к дому Рыжекудрой Ирис. Трижды он останавливался - и трижды нерешительно трогался с места, то колеблясь, то решившись всё же просить о помощи, то ругая себя распоследними словами…
        Он уже подошёл к жилищу феи, когда входные двери распахнулись, и высокий статный вельможа с несколько ошарашенным лицом направился к поджидающей неподалёку карете. Отчего Райан в тот момент подался вперёд? Должно быть, подсознательно надеясь на что-то… Мужчина скользнул по нему взглядом, всего лишь чуть приподняв голову: ростом он почти не уступал долговязому молодому друиду.
        - Вы к госпоже Ирис? - спросил чуть ли не враждебно.
        И вот тут в голове у Райана словно наступило просветление. Бывает так: видишь человека - и ясно понимаешь: он. Именно он тебе и нужен.
        - Мне нужна её помощь, - просто сказал он. - И совет. Я её родственник, Райан О’Ши из Глендалоха. Дело такое непростое, что я… даже не решаюсь зайти. Может, вы мне поможете?
        Филипп де Камилле смерил его удивлённым взором.
        - А с чего вы, собственно, решили, что я могу быть вам полезен, сударь?
        - К фее обычные люди не ходят, - простодушно пояснил Райан, несмотря на свой рост ставший вдруг похожим на мальчишку. И замолк, очевидно считая, что этим всё и сказано. Дескать, только необыкновенные и всесильные к фее заглядывают… Мужчина, к которому он обратился, удивлённо приподнял бровь.
        - Вы, я вижу, устали и порядком измучены, - сказал неожиданно. - И голодны, должно быть… Поехали-ка ко мне. По дороге всё объясните. Подумаем вместе.
        Сняв шляпу, поклонился.
        - Граф де Камилле, к вашим услугам. Родственник, говорите? Что ж, прекрасно. Возможно, скоро вы и со мной породнитесь, сударь О’Ши, так что не стесняйтесь, садитесь в карету и рассказывайте, рассказывайте… Не будем пока вмешивать даму в мужские заговоры.
        ***
        - Я похоронил Брана в его же Волшебном лесу. Думал: им обоим будет приятно… Ему и лесу, - поспешно договорил Райан О’Ши, разворачивая коня к открывающемуся меж буков просвету. - Теперь дед бродит среди любимых детей-деревьев, любуется… Что ни говори, а он отдал этому Барьеру полжизни, не меньше. А сам лес в разговорах с ним будет черпать новые силы.
        Филипп де Камилле поправил сползающий на глаза капюшон мешковатого балахона и последовал за ним. Без шляпы было непривычно. Однако свободная хламида травянисто-бурого цвета, такая же, как на его спутнике, да и на многих местных жителях, превосходно скрывала франкский камзол, хоть и дорожного покроя, хоть и без золотого шиться, позументов и кружев, но всё же иноземный… Пришельцу со стороны нынче было опасно разгуливать по тропам и дорогам Зелёного Острова. Ошалевшие от свободы крестьяне - подёнщики-коттеры и бывшие арендаторы, получившие, наконец, назад свои земли - не разбирали, кто перед ними: бритт, шотландец или франк, и хватались за вилы и косы с одинаковым воодушевлением. Хорошо, что Филипп странствовал не один, а в сопровождении друида, чей посох, пристроенный поперёк седла, вызывал безмолвное уважение редких встречных. Хорошо, что внял предупреждению и в дорогу оделся как можно проще. И плащ этот бесформенный согласился нацепить, прикинув, что после известных событий местное население вряд ли встретит иностранца с распростёртыми объятьями. Теперь он практически не отличался от тамошних
небогатых дворян, а за три дня путешествия по лесам и холмам обтрепался до неузнаваемости и, по его мнению, вовсе уж слился с окружающим миром, будто здесь и родился. И дымом пропах от ночёвок под открытым небом, и оброс диковатой щетиной, и научился есть в придорожных трактирах одним ножом, помогая себе руками… В дороге он выучил сотни полторы самых обиходных слов на валлийском диалекте - с его памятью это было нетрудно - и уже мало-мальски понимал местную речь и даже мог ответить на простые вопросы. Вот уж никогда бы не подумал, что навыки дипломата так помогут ему выживать в чужой стране…
        - Выходит, дух его после смерти остался неприкаянным? - спохватился он, вспомнив пояснения Райана. - Правильно ли это - чтобы душа после смерти бродила по земле?
        - Почему неприкаянным? - удивился молодой друид. - Напротив: здесь он обрёл свою тихую вечную обитель. Сам подумай: что делать друиду на христианских небесах? Для него истинный рай тут, среди деревьев, ветров и скал, ручьёв и моря. А главное - они с ним теперь едины, и, надеюсь, счастливы.
        С отчётливым шорохом молодые буки расплетали ветви, образуя проход для гостей, и вновь смыкались за их спинами. Филипп подумал невольно, что из франкских скакунов здесь бестрепетно прошли бы разве что рейтарские, привыкшие к пальбе и сражениям. Ему самому стало не по себе от древесного шороха-шепотка, пересмешек, глумливого совиного уханья… Мало того - время от времени толстой бугристой змеёй выдёргивался из земли то один, то другой живой корень, и его владелец, бук или дубок, крутился на месте, то ли присматриваясь к людям и прикидывая, как бы их схватить, то ли просто удобнее устраиваясь. Видимо, не всем было комфортно: на глазах Филиппа пара деревьев, вспучивая землю и оставляя после себя взрытые борозды, перебралась из тесноты подлеска на более свободное место и укоренилась там…
        Ну, да, жутковато. И это ему, вступившему сюда с проводником-друидом, которому почтительно кланяются и шепчут приветствия местные обитатели! Каково же… беднягам-бриттам, пытавшимся в одиночку прорваться сквозь этот живой барьер к побережью? Говорят, даже от них даже костей не оставалось. Не порвут деревья - доберётся лесная нечисть. Которой пока, кстати, здесь не видно и не слышно, благодаренье Всевышнему.
        Вовремя он сюда заявился, очень вовремя.
        Добираться к Дриаде пришлось долго, поскольку портал старого О’Ши угас окончательно, а Старый располагался среди утёсов Мохер, аж на другой оконечности острова, и пришлось пересекать почти всю злосчастную Ирландию. Но Филипп не сожалел о задержке. Дриада - это не столь существенная цель, это… пожалуй, больше личное дело. А вот картин, прямо скажем, глаз не радующих, но очень показательных, он за эти дни в дороге насмотрелся столько, что хватит на несколько подробных докладов Генриху. Дабы Его Величество, так сказать, получил сведения из первых рук. И очень даже возможно, что придётся Франкии выступить в роли посредника-миротворца, ибо политика Елизаветы здесь, на острове, потерпела полный крах, а сама её власть давно потеряла авторитет. Раньше-то он подкреплялся войсками, а теперь… Вряд ли кто прорвётся через магическую защиту.
        И всё вроде бы складывалось удачно для коренных обитателей, но…
        Борьба против тирании естественна. Но когда она организована, то при свержении навязанной тираном власти управление переходит к гласному или негласному лидеру повстанцев, который железной рукой начинает наводить порядок. Во всяком случае, устанавливать нормы и законы, кажущиеся ему правильными, загонять разбушевавшуюся толпу в определённые рамки, иными словами - бороться с Хаосом. Вести людей в светлое мирное будущее. Нынешний же Хаос как следствие свободы и безнаказанности возник спонтанно, бурно; ещё немного - и он победит. Его извечные спутники - гражданская война, эпидемии, голод - уже на подходе. Вот-вот - и…
        Позарез нужно было найти здешнего лидера. Вождя. Может, будущего правителя, как бы он ни прозывался. Кто-то должен был взять на себя ответственность за свой народ? Подобрать, в конце концов, свалившуюся с головы Бесс корону Ирландии? И такой человек был. Хью О’Нил, сын последнего ирландского короля, какое-то время даже поддерживаемый Елизаветой, но потом ушедший в оппозицию, и вынужденный скрываться. Последний раз его видели в Дублине. Там-то его и намеревался разыскать Филипп. С тем, чтобы, в конце концов, призвать к наведению порядка в стране, к переговорам с Бриттанией о признании независимости, и принять помощь - разумеется, не военную, дабы не подливать масла в огонь - от дружественно настроенной Франкии.
        Собственно, эту помощь он и предложил при знакомстве кузену Ирис. Будущему, как предполагалось, родственнику. Так и сказал напрямую: не стоит преувеличивать возможности феи, она, в конце концов, хоть и маг, но всё же смертный человек; не хватало ей на родине предков глупо погибнуть от шальной стрелы или иной нелепой случайности. Да, возможно, в её силах умягчить дух толпы в одной-двух деревнях или городах, но… Фея призывает на землю милость небес, приманивает благоденствие и процветание, однако на всё нужно время. А кто прямо сейчас накормит голодающих? Кто предоставит кров выселенцам? Кто догонит целую флотилию бриттанских каравелл, увозящих в Новый Свет рабов-ирландцев, а заодно вызволит тех, кто ещё не погиб в Виргинии? Кто, в конце концов, поможет разобраться с новым правительством, разработает новое законодательство, утихомирит банды, которым всё равно, за кого резать глотки, лишь бы разбойничать? Этим должны заниматься люди.
        А чтобы им помочь - надо знать, чем и как. Для того-то и прибыл сюда Филипп.
        Ему ведь предоставили самому определиться с местом ссылки? Вот он и выбрал.
        …Но было ещё одно обстоятельство, заставившее его крепко задуматься перед продумыванием маршрута. Рассказывая, как нашёл и похоронил деда, Райан О’Ши упомянул о последнем звене в магической цепи, позволившем скрепить магический барьер вокруг Зелёного острова. Об уникальной магии, носителя которой дед, наконец, нашёл. О злой фее, вернее - о её духе, подселившемся в прапраправнучку и почти загубившем молодую женщину. Деревья поведали молодому друиду, как Бран О’Ши усмирял непокорную, как вынужден был даже приковать её к дереву - та всё сопротивлялась и никак не хотела делиться Силой… И тогда старик пошёл на хитрость: выторговал её согласие. Он сделал бывшую фею Онорину бессмертной, срастив её с деревом, слив воедино души, сотворив вечно молодую Дриаду, и успел научить заклинанию, помогающему сменить дерево-носитель на другое, если понадобится.
        Правда, за пределами магического леса власть Дриады заканчивалась, так что ж! Как успел понять Райан, сущность и характер этой женщины после преображения сильно переменились. Людские заботы её больше не волновали, разве что забавляли, как и собственное прошлое, а вот новые возможности, способность видеть и слышать всё, творящееся на мили вокруг, вмешиваться, совершать новые, немыслимые ранее чудеса, а главное - обретённая вечность в обновляющихся телах, жизнь, жизнь! - вот что заслонило ей прежние помыслы. Для поддержания Барьера ей достаточно было сосуществовать рядом с ним, а значит время своё она тратила, как хотела.
        …В сущности, как Дриада она ещё очень молода и неопытна, пояснил Райан. И многих своих возможностей не знает, и не умеет пользоваться новыми силами. Оно и хорошо. Не навредит. А он за время беседы с ней успел закрепить привязку к дереву и месту, а заодно и перехватить на себя невидимый ограничитель дриадской магии. Дед-таки успел нацепить на зверушку поводок… Оно и правильно. Характер у Онорины при жизни явно не отличался покладистостью, а оставлять бесконтрольной этакую капризную магию было опасно.
        …Они нашли её в центре большой поляны, заросшей густой, до пояса, травой, пытавшейся сперва запутать лошадям ноги, но после строгого оклика друида отпрянувшей и смущённо поникшей. Колыхнулась пышная крона ракиты, плакучие, склонившиеся до земли ветви дрогнули и подались в стороны. Откуда-то из глубины нежной листвы выглянуло прекрасное женское лицо, слово сотканное из узких стежков-листьев, серебристо-зелёное, нечеловечески прекрасное и… удивительно знакомое. Филипп видел Онорину лишь единожды, в грёзе-откровении, но тотчас узнал её.
        Впрочем, сейчас в этом лице не оставалось ни горечи, ни злобы. Лишь любопытство.
        - Ты? - Она засмеялась, закивав Райану, как старому знакомому. - Кого ты привёл? Друга? Он хочет любоваться мною?
        - Я хочу поговорить с тобой, Онорина, - мягко сказал Филипп. - Ты позволишь?
        - О-но-ри-на… - нараспев выговорила Дриада. Чуть подалась вперёд, поводя плечами, высвобождая из ракитового ствола великолепный торс. - Да-а, меня так когда-то зва-али… Совсем недавно. Ты хочешь поговорить со мной о прошлом? Говори, пока я помню хоть что-то. Оно было не слишком весёлым, и я хочу поскорее его забыть.
        Она с удобством устроилась на ветвях. Не видя нижней половины тела, её можно было издалека принять за нагую купальщицу, делающую вид, будто прячется от нескромных глаз, но при этом намеренно то выставляет на обозрение дивные груди, увенчанные малахитовыми сосками, то рассыпает по плечам пышные локоны, свисающие, как и ветви, до самой травы… Вот только шаловливых изящных ножек, которыми можно было приветственно болтать, сидя на ветке, у неё не было.
        Стараясь не думать о той половине, что скрывалась ниже женской талии, Филипп спешился. Как настоящий рыцарь, он не мог разговаривать с дамой, находясь в седле.
        - Я прошу тебя простить моего предка. Он поступил с тобой скверно, и я не собираюсь его оправдывать. Но если… если ты и в самом деле сейчас другая, Онорина… Подумай: виноваты ли перед тобой те Камилле, которые родились после Рене? Которые тебя не знали и охотно искупили бы свою вину? Хоть их-то прости, гордая обиженная женщина. И если можно как-то искупить вину своего прапрапрадеда - я готов её искупить, но знать при том, что родового проклятья большее нет.
        Широко открыв лучистые изумрудные глаза при первых же его словах, Дриада оцепенела.
        - Камилле? - наконец шепнула она. - Ты… потомок того гнусного рода?
        И осеклась.
        - А, собственно, почему «гнусного»? - пробормотала, обращаясь не к Филиппу даже, а к самой себе - Это что, я, вроде бы, по привычке говорю? - Задумалась. - Камилле… А кто э…
        Ахнув, она прикрыла рот ладонью. Глянула на Филиппа едва ли не с ужасом.
        - Рене! Ты - его росток, да? Ну конечно, а я всё не могла понять, на кого ты так похож… Так я его прокляла?
        Потёрла виски, вспоминая…
        - А ведь и правда… Я вырвала из его сердца самое дорогое - способность любить. Какая я сука… И…
        - Ты пожелала, чтобы он никогда не узнал ни женской любви, ни любви собственных детей.
        На то, чтобы выговорить фразу, Филиппу пришлось приложить неимоверные усилия. Язык вдруг словно окаменел и еле ворочался. Губы почти не двигались.
        «…Но больше никогда не узнаешь, как может любить женщина. И как мог бы любить тебя сын от любимой. Вот мой прощальный дар!»
        Дриада молчала, мерцая глазищами, и по неподвижному её лицу не пробегало ни единого намёка на суть возможных размышлений. Но вот на плечо её села бабочка… Вздрогнув и захихикав от щекотки, причиняемой крошечными лапками, дева очнулась.
        - Как всё это глупо! - сказала с досадой и одновременно с облегчением. - Неужели я могла растрачивать свои бесценные силы на какую-то ерунду? В сущности, мне ведь было очень хорошо с Рене, и сколько раз я сама ему повторяла, что мне всё равно, женаты мы или нет, сына-то все будут считать дю Мортеном, а замуж я больше не хочу, потому что вольной вдовой жить куда интереснее… И что это тогда на меня нашло? А-а, вспоминаю, просто у меня в тот день ужасно болели зубы, я никак не могла их угомонить, ничего не ела, была страшно голодна и зла. Видишь ли, феям в тягости лучше не принимать никаких зелий, чтобы не навредить младенцу… А тут ещё Рене выдал, что женится на другой! Конечно, я разозлилась, ну, и припечатала его. А вот зачем ловила тебя на Лулу?.. не понимаю. Или не помню…
        Филипп затаил дыхание.
        Дриада беспечно тряхнула головой.
        - В сущности, это неважно. Той жизни больше нет, я теперь совсем другая и не хочу погрязать в этом отвратительном прошлом. Фу! Не мог бы ты исчезнуть, чтобы не напоминать мне о нём? Уйди, будь любезен!
        - Но я не могу… - обескураженно начал Филипп.
        - Ах, всё ты можешь! Да не действует оно на тебя, моё проклятье, ты что, сам не чувствуешь? Ничего себе! Ну как же; все знают, что у графа де Камилле холодное-прехолодное сердце, и как ему теперь признать очевидное? Просто стыдно выглядеть влюблённым дураком! Дурачок и есть… Давай-давай, уматывай, не то напущу на тебя малышек баньши, у меня тут неподалёку всё семейство отдыхает… Как завоют - будет не до веселья!
        - Подожди! - начал было граф, но тут его решительно подтолкнул к коню Райан. Прошипел:
        - Быстро уходим, не зли её!
        И сам учтиво поклонился начинающей гневаться лесной деве:
        - Прости, прекраснейшая! Мы уже покидаем тебя. Вот, держи, чтобы веселей жилось!
        Выудил что-то из кармана, бросил… Забыв, что надо сердиться, дева, бывшая когда-то старухой Онориной, перехватила в полёте дивный черепаховый гребень, украшенный драгоценными камнями, и восторженно ахнула.
        …А Филипп-то всё гадал, зачем перед самой поездкой друид целый час проторчал в ювелирной лавке! Потом подумал, что, должно быть, невесте подарок выбирает…
        - И вот это!
        Вторым полетело ручное зеркальце в дивной резной оправе из слоновой кости. Засмеявшись от радости, Дриада тотчас в него уставилась, прихорашиваясь, улыбаясь, сверкая жемчужными зубками. Филипп не мог отвести от неё глаз, будто что-то так и разворачивало, так и притягивало… Оцепенение слетело лишь тогда, когда Райан дёрнул его коня за повод.
        - Всё, больше ты от неё ничего не добьёшься. Да тебе и не надо уже, как я понял. Пусть играется, а то уже очаровывать начала, нам это ни к чему… родственник.
        Всю дорогу, пока пересекали полосу Зачарованного леса, Филипп молчал, стиснув зубы. Спутник с вопросами и разговорами не приставал: видимо, сообразил, что не ко времени. Только, когда стена деревьев осталась далеко позади, а впереди замаячили, приближаясь, крыши рыбацких хижин, Филипп глухо спросил:
        - Ответь мне, только честно: если бы вам удалось заманить сюда Ирис, вы бы и её… посадили на цепь?
        - Никогда, - без колебаний отозвался Райан. - Ей, собственно, достаточно было влить в Барьер часть своей силы, и всё. Онорина же, как я понял, разозлилась и испугалась, да к тому же, давно переродилась из феи в ведьму, и пыталась старика убить. Вот он и не сдержался.
        Он вздохнул.
        - Я ведь не просто так за ним поехал во Франкию. Именно для того, чтобы он в запале не натворил глупостей, которых уже не исправить. Если уж быть до конца откровенным - признаюсь: уговорив Ирис О’Рейли приехать сюда, он бы вряд ли согласился выпустить её назад. Но тут я бы вмешался. В отличие от других дедов, мой не держал меня за глупоголового юнца и всегда считался со мной.
        - Жёсткий человек порой идёт в своих намерениях до конца, - задумчиво протянул Филипп. - И, как знать… Что ж, не будем рядить о том, чего не случилось. В Дублин, на поиски О’Нила!
        Кони трусили по узкой дороге, сквозь пыльную колею которой пробивалась трава: похоже, нечасто здесь ездили. Филипп перебирал в уме варианты поисков, пытался вспомнить, кто именно должен был оставаться в здешнем франкском посольстве, пока Барьер не отрезал Остров от внешнего мира… Всё это были важные насущные дела, требующие немедленных действий и решений. Однако спустя какое-то время граф де Камилле понял, что уже с четверть часа в голове у него блаженная лёгкость напополам с пустотой, а на губах - такая же блаженная и, должно быть, глупая улыбка.
        Не выдержав, он обернулся к лесу, оставшемуся далеко позади. Словно пытался разглядеть сквозь непроницаемую мшисто-зелёную стену солнечную поляну и деву, прячущуюся в ветвях.
        В голове раздался серебристый смешок.
        «Я же сказала - свободен! И ты, и весь твой род! Поди прочь, пока не приманила, хорошенький влюблённый дурачок!»
        ***
        Эстре встречал Ирис чудесным июньским днём.
        Правда, сборы в дорогу затянулись. И не сколько из-за нерасторопности Фриды и Мэг - вещи-то были уложены вовремя, ведь большая часть новых нарядов так и осталась не извлечённой из дорожных сундуков: благодаренье Небесам, королевской гостье не пришлось выезжать ни с визитами, ни ко двору, обойдясь единственным посещением при официальном представлении. Так и остались труды мастерицы Бланш не востребованы до поры, до времени. Но Ирис ни о чём не сожалела. Придворные красавицы показались ей разнаряженными куклами - о чём с ними разговаривать? В своё время Огюст Бомарше проговорился, что времяпровождение в светских салонах в большинстве случаев совершенно зряшное: редко кто из блистательных дам собирает умное общество: в основном - модное… И дал краткую, но ёмкую характеристику подобных сборищ: пустопорожняя болтовня и сплетни. Ну, значит, и жалеть не о чем.
        А разыскать в этой толпе аристократов действительно умных людей, с которыми и впрямь можно бы подружиться, таких, как матушка Констанция, требовалось время. Которого сейчас не то, чтобы не было… Просто Ирис устала от столицы. И потом, не навек же она уезжает! У неё остались подопечные в университетах, которые уже через аббатису засыпают её записочками с просьбами разобраться в тех или иных манускриптах эфенди… По совету Констанции, Ирис расписала подробный реестр ответов и для Сорбоннских страждущих, и для Лютецких, с припиской в следующий раз систематизировать вопросы и высылать ей уже в Эстре.
        Пришлось объехать ювелирные и модные лавки, разыскать чудесную мастерскую детских игрушек, посетить самых почтенных букинистов. Закупить гостинцы для всех: и для сиятельной герцогской четы, и для их детишек, друзей и домочадцев, и для слуг, оставшихся в пригородном домике… Эстрейцы, конечно, годились своим городом, но и в Лютеции было на что посмотреть и что увезти с собой. Например, герцог Жильберт уж точно придёт в восторг от печатных карт Галлии и Франкии - новинок столичных типографий. А герцогиня, любящая музицировать, порадуется шестиструнной лютне работы ещё не слишком известного, но, говорят, подающего надежды молодого мастера Габбони, и трём альбомам с нотами новых пьес. Для детей удалось прикупить целый кукольный театрик с Пульчинеллой и его подружкой, с Отважным Рыцарем и Прекрасной Дамой, Злым и Добрым Драконами, Ведьмой и Чародеем, Лошадкой, Овечками, Псом и Котом; Ирис уже предвкушала восторг и юных исполнителей, и благодарной публики…
        А ещё ни в коем случае нельзя было забыть об экономке Сильвии, кухарке и двух служанках, о приходящем садовнике… Об Али, Фриде и Мэг, и, разумеется, Кизиле, которые, хоть и не расставались с ней по сей день, но были достойны наград. О Назаре, которому предстояло вернуться в школу Бенедикта, о самом Его Высокопреосвященстве с его любовью к шахматам… Об остающейся в Лютеции матушке Констанции и сёстрах-монахинях, о русалке в монастырском колодце, с которой Ирис так и не познакомилась, но надеялась ещё встретиться… И, разумеется, о Пьере с Мари.
        Первое время, стоило Ирис увидеть эту парочку вместе, у неё даже слёзы на глаза наворачивались от жалости и сострадания. И от великой нежности - чувства, не испытанного, кажется, раньше ни к кому. Она, не намного обогнавшая годами этих юнцов, чувствовала себя всесильной взрослой волшебницей, взявшей под своё крыло неразумных малых деток. Может, это и был пресловутый материнский инстинкт, о котором иногда говорил эфенди? Но «детей» так и хотелось спрятать, защитить, накормить, погладить по головкам… Ирис и посмеивалась над этой своей новой причудой, и дорожила ею: чувство, не изведанное раньше, грело душу. Мало того: с той поры, как рядом появился Пьер…
        А если говорить точнее - когда она накрыла его руку своей… В тот миг, когда, собравшись у вещей чаши, они оба выложились, чтобы помочь Филиппу де Камилле… Вспоминая эти минуты, анализируя, она вдруг поняла: произошло нечто очень странное. Магия феи вступила в резонанс с магией франкского юноши, ещё день назад ей неизвестного. Аслан-бей упоминал о случаях, когда нескольким магам удавалось объединить Силы, но для этого, как правило, требовался длительный настрой, «притирка». Легче всего оное действо удавалась возлюбленным. Или кровным родственникам. Или святошам-аскетам высшего уровня, таким, как Бенедикт Эстрейский, который в своё время помог Ирис изгнать приворот из души Филиппа, мало того - вырвать с корнем привязку, отягощённую каким-то родовым проклятием… Но Пьер не был ни возлюбленным, ни монахом, ни родственником. Оставалось одно: скорее всего, в нём изначально жила фейская магия. Не просто же так его приметили и взяли под опеку инквизиторы! Поговаривают, у них собирается целый питомник одарённых юношей, из которых потом вырастают высшие маги. Значит, и в Пьере они разглядели незаурядные
способности. А то, что именно фейские…
        Фей осталось очень мало. Дар их редок, и не каждый, даже Посвящённый, опознает их ауру. А к тому же, мальчик… Хорошо, пусть не мальчик, но уже юноша - настоящий доходяга, худющий, одни мослы торчат. Лет себе, видите ли, прибавлял, чтоб взрослее казаться… Может, всю жизнь в своей деревушке голодал, рос слабым, вот Дар и не сразу проснулся. Назарке - двенадцать, он-то развивается нормально, а побратим от него просто отстал. Как сама Ирис, чьё развитие в стенах Сераля, где магия была под строжайшим запретом, умело сдерживал эфенди своими чудодейственными настойками.
        А потом, специально попросив Пьера о небольшой помощи в саду, она убедилась… Они оба убедились, к немалому удивлению Пьера, что его слушаются и цветы, и травы; мало того - насекомые. А ещё он слышит, как растёт под землёй эта самая трава, как впиваются всё глубже в почву в поисках новых питательных веществ и влаги древесные корни, шныряют кроты и землеройки, дождевые черви жадно пожирают всё, что можно сожрать… Недаром его первый Дар был оценён Наставниками как «слухачество». Ирис такого не дано. Хоть со временем, возможно, она эту особенность и освоит…
        Своему решению взять под защиту судьбу молоденькой парочки она была рада. Хоть и немного опасалась, что вечно серьёзный и прагматичный Филипп де Камилле не одобрит этакого ребячества… но, собственно, какое ей дело до его осуждения? Потом она начинала успокаивать себя тем, что, пожалуй, осудить, или просто счесть её решение за каприз, блажь - мог бы прежний Филипп, а этот, оживший, словно оттаявший… воспримет всё иначе. Правильно воспримет. И, в конце концов, вздыхая, признавала очевидное: гадания ни к чему не приведут. Вот вернётся - и всё станет ясно…
        По этой-то, кстати, причине она задержалась в столице ещё на три дня, к вящей досаде своих спутников: хотела дождаться. Платья и подарки были давно уложены и даже отправлены, а Ирис всё ещё медлила, каждый день посылая Назара в графский дом: не приехал-ли хозяин? Она даже подумывала, не обратиться ли напрямую к Его Величеству с расспросами: в конце концов, имеет она право знать, куда сослан… жених. Она всё ещё спотыкалась на этом новом для себя слове. Но старалась, хотя бы мысленно, произносить его чаще. В конце концов, никто не должен догадаться, что их с Филиппом договорённость исключительно дружеская! Хоть порой ловила себя на тайном желании взаимного чувства… любви! Ах, как хотелось…
        Но потом она рассердилась сразу на всех. На себя - за глупые мечты. На короля - за… просто так, потому что не обязан же он перед ней отчитываться, в конце концов; а восточная гостья, хоть и гостья, но должна помнить и своё место, и элементарные правила этикета. У монарха и без неё полно дел, особенно после женитьбы… И разумеется, больше всего она обиделась на Филиппа.
        Поэтому, дождавшись последнего извещения, что «их сиятельство не появлялись, и о себе ничего сообщать не изволили», она зафыркала, как рассерженная кошка - даже тучки на небе появились, и робко громыхнул гром, впрочем, так себе громик, несмелый… Подсела к бюро в своей комнате и решительно потянулась к перу.
        Выдохнула сквозь стиснутые зубы. Ой, нет, нельзя писать в таком состоянии. Эфенди не раз предупреждал: острие пера иногда жалит сильнее кинжала.
        И начала:
        «Дорогой Филипп!»
        Похлопала глазами, словно только сейчас поняв, что написала, да так и вспыхнула. Поспешно смяв лист бумаги в комок, выбросила в корзину. Успокоиться! Успокоиться! А то начнёшь писать всякую чепуху, а он подумает…
        Но как всё-таки обратиться? «Уважаемый», как на Востоке? «Драгоценнейший друг», как иногда начинал письма эфенди? Первое слишком сухо, может обидеть, второе… наверное, не совсем пока соответствует действительности… Совсем было упав духом, Ирис вдруг вспомнила, что во франкском эпистолярном этикете слово «дорогой» употребляется довольно часто, причём, если предшествует не имени, а титулу, вполне приемлемо, обозначая и дружеское (в меру) расположение, и уважение, и…
        Поэтому, решившись, она начертала на одном дыхании:
        «Дорогой граф!
        Поскольку насущные дела мои в Лютеции завершены, я отбываю в Эстре. К сожалению, Вы так и не сообщили мне ни места, ни сроков Вашего отъезда, оставаться же в столице без какой-либо цели я не вижу смысла».
        Подумала и дописала:
        «При желании Вы можете навестить меня, когда вернётесь. Надеюсь, Ваша так называемая «ссылка» завершится успешно. Что-то подсказывает мне, что такой человек, как Вы, просто так не исчезает».
        Перечитала. Вздохнула с облегчением. Ну вот, и намекнула, что «исчез» без объяснений, и вроде бы оставила возможность оправдаться. Дальше пусть решает сам.
        Подписалась просто: Ирис О’Рейли. Без всяких там «Искренне Ваша» и прочего. Чтобы не счёл простую вежливость за какое-то там расположение. Обойдётся.
        Нет, всё-таки она на него сердилась…
        Назара уже не стала гонять: отослала с письмом местного слугу. Прикинула в уме: вроде бы с хозяевами дома рассчиталась, прислуге наградные раздала, с кем нужно попрощалась… Аннет можно не дожидаться она теперь в Лувре, обживает покои королевы; они с ней ещё увидятся в Гайярде, когда счастливая чета заявится за маленьким Анри, а потом сразу - в Клематис… Кузен Райан куда-то, увы, пропал, Али не может его найти. Ирис и ему оставила записочку с приглашением в Эстре. Всё. Больше её ничто не держит. Можно ехать. И так уже с час все домашние сидят, её поджидают; Кизил уж хвостом бьёт от нетерпения.
        А день сегодня для поездки исключительный. Да и вообще, для всех дел хорош. Летнее солнцестояние. Самая короткая ночь, самый длинный день в году… Ждёшь от него только хорошего.
        Говорят, именно в это время истончается связь между Плотным и Тонким мирами, на землю нисходят чудеса, души ушедших могут общаться с живыми, пророки получают озарения, а кривые судьбы могут выправиться. Дай-то Бог, чтобы у всех всё сложилось хорошо!
        Вот с таким-то настроем она и уселась в карету, отнёсшую её к Лютецкому Старому Порталу. В дорогу нужно отправляться только с таким настроением!
        И не удивительно, что Эстре встретил их радостно, как долгожданных гостей…
        Увидев поджидающего их в Портальном зале маршала Винсента Модильяни, да ещё окружённого почётным караулом, она засмеялась от радости. Как это чудесно - встретить знакомые лица! И проехаться потом по уютным улицам, оказывается, таким родными, и полным зелени, не в пример пустынным каменистым мостовым столицы! Снова проехаться по Соборной площади: пусть не такой громадной, как Луврская, зато лишь здесь имеются такие замечательные часы, в башне городской ратуши! И люди… ах, намного симпатичнее, и добрее, и сердечнее, и спокойнее… А какие хорошенькие цветочницы, какие милые разносчики булочек, как восхитительно пахнет сдобой и пряностями! Как чудесно щебечет за плечом Фрида, радуясь возвращению!
        В общем, дома всегда лучше.
        С радостным предвкушением она поглядывала в окно кареты, дожидаясь, когда же, наконец, они свернут на улицу Фонарщиков, ведущую к окраине, когда трёх- и двухэтажные особняки сменятся домами попроще, с мансардами и обширными жилыми чердаками, когда пойдёт череда садов и парков… Конечно, она понимала, что вот-вот - и ей предстоит великое расстройство при виде выжженного когда-то стариком О’Ши сада. Должно быть, на пепелище остались лишь пни да головешки… Впрочем, брат Тук обещал, что к её приезду монастырские послушники расчистят бывшее пожарище, подготовят землю, чтобы можно было работать. А она уже везла с собой черенки и саженцы, как без того! Ничего, повздыхает, поплачет - и возьмётся за дело. Главное - нянюшка Мэг осталась жива и здорова, и здесь, при ней. А всё остальное - наживётся, вырастет…
        Рядом так и ахнула Фрида.
        - Госпожа… Что же это? А я-то думала…
        Карета остановилась.
        Почти не замечая поданной руки маршала Винсента, Ирис едва не шагнула мимо откидной ступеньки, не в силах отвести глаз от пышной кудрявой зелени, пробивающейся сквозь прутья изящной чугунной ограды. Сирень, её сирень каким-то чудом осталась жива!
        Но тотчас поняла: нет, это другие кусты, пониже прежних; пока ещё не слишком густые, но на кисточках соцветий уже проклёвываются белые и сиреневые будущие крестоцветы… Над кустарником подальше - возвышаются молодые вишни, тоже сплошь усеянные белыми точками. А за ними… Что там?
        Она не заметила, кто и когда распахнул перед ней калитку, просто вбежала по такой знакомой дорожке, выложенной гладкими морскими камушками, в живёхонький сад и жадно огляделась. Всё здесь было не так, как при ней, но ведь было! Изумрудным ковром расстилались луговые травы, среди которых проглядывал то «венерин башмачок», то горечавка, то крошечные азалии. Синели пышные кочки лаванды, облепленные гудящими пчёлами. Тянулись к небу молоденькие кипарисы, выстроенные в аллею, которой здесь раньше и не намечалось. Шелестели тревожно, словно часовые, защищающие границу владений, ещё тонкие и стройные каштаны с корой, пока гладкой, светлой. Подставляли солнцу головы любимые Ирис пионы, розовые, белые, красные… А дальше, в той половине сада, куда ещё до отъезда в Лютецию у Ирис не дошли руки, синел отражаемым небом вычищенный пруд с парой лебедей, за которыми поспешали в домик на середине водной глади семь пушистых жёлтых лебедят…
        Пруд был окружён несколькими холмами, с которых сбегались к воде три дорожки, образованные естественными уступами в известняке. В своё время Ирис так и не додумалась, что же ей сделать с этими возвышенностями, неудобными для садоводов, и оставила их в покое, решив на досуге как-нибудь преобразить. Но чьи-то трудолюбивые и умелые руки обтесали камень, сделав широкие ступени, свободное место засыпали плодородной почвой, высадили луковицы…
        И всё, показавшееся фее сейчас необозримым, пространство от воды и почти до самого горизонта было теперь заполонено ирисами, готовившимися зацвести. Сиреневыми, фиолетовыми, синими, жёлтыми, белыми, розовыми, обычными, гигантскими, возвышающимися этакими великанами, и карликовыми, жмущимися к оставленным для красоты круглым валунам… Всеми.
        Не чувствуя под собой ног, Ирис подошла к пруду. Из воды на неё глянуло собственное лицо, немного испуганное и… счастливое.
        - Что… это? - только и смогла она спросить у отражения маршала Винсента.
        Он сдержанно, однако не скрывая удовольствия, улыбнулся.
        - Подарок, сударыня.
        - От… от герцога?
        - Не угадали!
        Синие глаза маршала весело блеснули.
        - Его сиятельство граф де Камилле, узнав, как вы огорчились, потеряв по несчастному стечению обстоятельств свой сад, в который вложили столько любви и труда, выписал сюда королевских садовников и… не побоюсь этого слова - обчистил все их запасы, а заодно, кажется, все цветочные хозяйства столицы и пригородов. Разумеется, срок до вашего возвращения был невелик, но и народу сюда собрали немало… Н-да. Их сиятельства Эстрейские, конечно, тоже изволили руку приложить, как не без этого. Но, поверьте, самым строгим заказчиком был Филипп де Камилле, которому я лично, по возвращении в Эстре, слал ежедневные отчёты о проделанной садовниками работе. Травы-то и цветы быстро прижились: братья-бенедиктинцы им помогли. А вот с деревьями пришлось повозиться. Но ничего, как видите, наши мастера справились! Конечно, вы своей рукой превратите этот уютный уголок в настоящую красоту…
        Не дослушав, Ирис порывисто обняла Винсента Модильяни.
        - Спасибо!
        Он с удовольствием чуть сжал её в объятьях, улыбнулся, давая понять, что верно истолковал сердечный порыв, и ответил с чувством:
        - Я всего лишь по мере сил способствовал, сударыня. Говоря откровенно, объятий… - Он хитро сощурился. - … А, возможно, и куда более пылких благодарностей заслуживает тот, без которого эта земля и по сей час оставалась бы бесплодной и пустой. И ведь учтите…
        Он наклонился к её уху и заговорщически прошептал:
        - Его люди работают здесь больше месяца! Филипп затеял всю эту авантюру куда раньше, чем сделал вам предложение. Каков, а? Слушайте, сударыня Ирис, что вы сделали с этим сухарём? Поделитесь секретом, я никому не скажу!
        - Да? - растерянно отозвалась Ирис. - Месяц? А если бы я… отказала?
        - Он просто сделал вам подарок. Ни на что не рассчитывая, поверьте мне.
        Маршал засмеялся. Сняв шляпу, учтиво поклонился.
        - Оставляю вас, сударыня, и спешу к герцогу с известием о вашем благополучном прибытии. Желаю здравствовать! И ждём вас в Гайярде не позднее нынешнего вечера!
        - Непременно… - пробормотала фея ему вслед.
        …Теперь она видела преображённый сад немного иначе. Намётанный глаз отмечал и качество плодородной земли, и рыхлость дёрна, приращенного не так давно, не успевшего спрессоваться с местной почвой, и матовую поверхность голышей, устилающих дорожку, ещё не отполированных множеством хождений, и само ощущение новизны, свежести…
        - Как здесь хорошо-то! - сказал за её спиной Пьер.
        Молодой человек с удовольствием вздохнул полной грудью, выдохнул… И, пожалуй, впервые на его лице появились умиротворение и покой.
        - Вот здесь-то и жить. Не то, что в каменном городе.
        Он к чему-то прислушался.
        - Они удивляются, - сказал весело. Распахнул руки крыльями и в восторге закружился на месте. - Удивляются! И они нам рады, я слышу!
        …Осторожно, стараясь не сминать подолом зелёные пики ирисов с набухшими яркими бутонами, фея пробралась к ближайшему валуну, присела, потянулась к цветам - руками и душой, и замерла. Она тоже… услышала. Их перешёптывание. Жадное любопытство. Обожание.
        И вместе с тем её не оставляло ощущение, что всё не так. В её давнишнем, как она считала - пророческом - сне всё было немного иначе. Она в окружении цветов сидела на ковре, у пруда, а граф де Камилле - здесь же, рядом, шептал, как он ошибся, просил о новой попытке, чтобы начать всё с начала… Тогда, три года назад, она не понимала ни слова по франкски, но была уверена в их смысле.
        Всё не так - но не имело никакого значения.
        Оказалось, что давно уже та самая любовь, о которой она мечтала - таилась рядом, ходила вокруг да около, пряталась под бесстрастностью и рыцарской галантностью, сдерживалась уздой дурацкого аристократического воспитания, шарахалась от слов: «долг перед королём!» «долг!» «ДОЛГ!» и не желало принуждения ни для себя, ни для неё. Но всё это время она жила и дышала, эта любовь. Потому что без неё вряд ли стало бы возможно это Чудо, что сейчас окружило её со всех сторон, ликовало, смеялось и любило.
        - Спасибо, Филипп, - прошептала она. - Спасибо.
        ЭПИЛОГ
        Дни отлетали за днями. Казалось, солнце едва появится над горизонтом, позолотит крыши Эстре, прогонит туман с полей - и уже закатывается с другой стороны, и удлинившиеся тени молодых кипарисов перечёркивают молодой сад, будто закрывая на ночь от нескромных взоров соседей, прохожих, просто любопытных… Каждому охота взглянуть на дивное творение столичных садовников, полюбоваться, покрутить головой, сказать: «Ну, надо же… Это ж сколько деньжищ угробить! Да и магам, поди немало уплачено: ишь, как всё цветёт, вроде и не ко времени, а… цветёт»…
        А местные кумушки, девы на выданье и сопровождающие их дуэньи, уважаемые матроны и даже величественные старухи - все особы женского пола, случайно или намеренно проезжающие мимо скромного дома, чья крыша, казалось, уже тонула в курчавой зелени подрастающих на глазах каштанов и буков, многозначительно вздыхали: «Вот это подарок… Вот это жених… Ах, вот кому-то повезло…»
        Однако не каждому удавалось подъехать к дому феи ближе, чем на полсотни шагов. Братья-бенедиктцы постарались: установили не то, чтобы магический барьер, а границу, пересекая которую, человек посторонний, заявившийся с праздным интересом, спустя несколько секунд забывал, для чего явился. А уж если бы нашёлся среди любопытных недобрый человек с недоброй целью - там уж сработали бы совсем иные чары… Но пока что, хвала небесам, повода не находилось. Признанные же хозяйкой и домом за «своих» пересекали завесу отвода глаз беспрепятственно, даже не заметив.
        Казалось, беспокойные и тревожные дни позади. Больше нет охотников за феей и её умениями, поблёкла и стала почти нестрашной угроза Хромца, но самое главное - все, близкие сердцу, здоровы, счастливы, здесь, рядом… Их даже стало больше; за короткое время Ирис так привязалась к Пьеру и Мари, будто знала их всю жизнь, да и всё её окружение безоговорочно признало юную пару «своими».
        Маленькая Фрида, почти не занятая, поскольку хозяйка пропадала в своём любимом саду день-деньской, хвостиком ходила за телохранителем, остающимся без работы по той же самой причине. Забылись их перепалки, нубиец даже простил белокурой хорошенькой горничной её бестолковость и несообразительность, дважды отвлёкшую его от помощи хозяйке. Теперь он, как человек практичный, использовал внезапно обрушившееся на него свободное время с пользой, облегчая себе работу на будущее: наставлял девушку на путь истинный, рассказывая, показывая, как можно в случае нападения не только отбиться, но и прийти на помощь хозяйке, если вдруг так получится, что его, Али, по какой-то невероятной случайности не окажется рядом. А поскольку в схватке с врагом дело решают доли секунды - навыки обороны, даже простенькие, должны быть отработаны до автоматизма. Вот и прекрасно, что появилось столько свободного времени, есть чем заняться…
        Бывший лакей и мальчик на побегушках, трубочист, помощник кучера, посудомойщик, натиратель паркетов - да кем только ни приходилось бывать в барском доме! - здесь, в Эстре, Пьер будто разморозился. Поглядывая на него, Ирис невольно сравнивала нового домочадца с Филиппом и видела бесспорное сходство, по крайней мере, в одном: юноша как-то отмяк душой, с него сошло постоянное напряжение, вроде бы и не заметное ранее, но сейчас, когда черты лица его расслабились, размягчились и всё чаще освещались улыбкой - стало заметно, насколько же раньше он был скручен. Как пружина в часах-луковке… Мари и сад - вот две любви, которым он отдавался целиком. И отчего-то почти не удивился, когда Ирис осторожно, дабы не напугать, поведала ему о его редком фейском даре. Только хмыкнул. И буркнул, что в деревне-то его всегда «и земля слушалась, и яблони, и пшеница…» правда, о прошлой своей жизни, как и о том, отчего его так припекло, что пришлось податься на заработки в столицу, молчал, будто язык проглотил. Но Ирис не приставала с расспросами. Сочтёт нужным - поведает… А сейчас - парень с утра до ночи то лежал на
лужайке перед прудом, в ногах у сидевшей на скамеечке Мари, любовался и ею, и цветами, а сам, оказывается, подгонял рост кипарисов, договаривался с каштанами, чтобы зацвели. То сидел на мостках у пруда, болтая ногами в воде, выманивая из тинных глубин стрелки белых лилий и розовых лотосов… И, кажется, впервые в жизни был счастлив.
        А вот Ирис - нет.
        Что-то мешало…
        Она сравнивала Пьера с Филиппом, да, так оно и есть.
        И приехавшего с визитом герцога Эстрейского, наделавшего сущий переполох среди прислуги, а затем утащившего восточную гостью на прогулку по Луаре, где поджидала их на нарядной барке герцогиня Марта - и его сравнила. Подумала: Он ведь так же великодушен, как, оказывается, и Филипп… В сущности, прогулку по реке, с праздником для эстрейцев, с фейерверком, с ненастоящими сражениями крошечных каравелл он устроил лишь для того, чтобы порадовать свою возлюбленную супругу…
        И Огюста Бомарше, которого до сих пор по привычке, зародившейся, когда косноязычие не давало ей выговорить сложное имя, называла Августом, тоже сравнила. Ненавязчивый, и в то же время внимательный к мелочам, он окружал свою Фатиму заботой и комфортом, оберегая от огорчений и беспокойств. Точно так вёл себя по отношению к Ирис граф де Камилле, не допуская даже и мысли, что гостья узнает о некоторых дорожных происшествиях и встревожится…
        И графа де Келюса, заявившегося вдруг из столицы по какому-то делу у своему поверенному в Эстре - и решившему непременно засвидетельствовать почтение королевской гостье, которой однажды был представлен в Лувре. Он и побыл какую-то четверть часа, но вызвал в душе феи целую бурю. Нет, не своим присутствием, а невольными воспоминаниями! Ведь Келюс был секундантом на поединке Филиппа и Сесила. Он-то отделался лишь яркими впечатлениями… Неискушённая в правилах дуэльного кодекса, Ирис и не подозревала, что, в случае гибели графа де Камилле его место тотчас занял бы секундант. Ей достаточно было подумать, что Филипп ведь мог и не выжить. А как он рисковал собой, защищая её карету в лесу, отбиваясь от наёмников, вылетевших из засады! Тогда она боялась за себя; сейчас, пусть и с опозданием - за него…
        Ирис всё чаще ловила себя на подобных мыслях, и поначалу отмахивалась, как от посторонних и неуместных; потом негодовала и раздражалась… Но однажды вынуждена была признаться: кажется, она скучает.
        И сердится на Филиппа, за то, что до сих пор так и не дал о себе знать… жених, называется! Уж конечно, он с радостью согласился на их условную помолвку, лишь бы, наконец, ослабить удавку в виде королевского приказа о женитьбе. А там - он что-нибудь придумает, открутится от свадьбы, он же дипломат…
        И порой думает о нём с нежностью… о нет, с благодарностью! Ведь он возродил её сад, её творение, вложив, пожалуй, не меньше любви и заботы, чем она сама. Во время их последнего разговора он ни слова не проронил о любви, изъяснялся лишь намёками, косвенно; но разве не наставлял её эфенди - «Суди человека по делам, джаным!» Как горели его глаза, как подрагивали от волнения руки! И кольцо, родовое кольцо, которое он ей оставил… Материнское украшение не дарят девушке, с которой заведомо думают расстаться…
        Она не знала, что и думать.
        Неужели этот человек, сперва невольно восхищавший её в Константинополе своей самоотверженной дружбой с Августом, затем, несколько лет спустя так, порой, раздражавший не лучшими чертами характера, потом вызвавший невольное уважение отвагой и рассудительной смелостью, всколыхнувший в её душе волну непонятной нежности, невольно подтолкнувшей Ирис на её неожиданное предложение - стал ей дорог? Да так, что ей, кажется, и впрямь его не хватает?
        Сердясь и хмурясь на самое себя, она твердила, что чувство, испытываемое ею - всего лишь симпатия, ей пока ещё далеко до чего-то большего, просто, живя с мечтой о любви, можно невольно внушить, что любишь… И в бессилье опускала руки. А потом вдруг решила: чем гадать - надо всё же дождаться Филиппа. И посмотреть ему в глаза, непременно посмотреть, первым же делом. Глаза не лгут. И обострить все чувства, данные свыше, чтобы понять… и его, и себя.
        А там - поглядим… Тем более что, как уже говорилось, время текло незаметно, и должен же был вернуться этот странный де Камилле хоть когда-нибудь, рано или поздно!
        И вот оно незаметно подкралось, время перемен, когда, дней через десять после её возвращения в Эстре домик на окраине раскрыл двери новому посетителю, бывшему здесь однажды. Так уж получилось, что во время оно молодой человек в дорожном плаще оставил после себя - вернее, после деяний своего деда - не слишком добрую память. Однако отводящая глаза завеса перед ним не сомкнулась, дом не захлопнул входы и выходы, хозяйка, радостно всплеснув руками, заспешила навстречу, а нянюшка Мэг, сперва оцепенев, замахала руками, растерявшись, а потом побежала на кухню: проверить мясные пироги, так кстати задуманные на сегодня и уже поставленные в печь.
        - Райан! - воскликнула Ирис, обнимая молодого ирландца. - Куда же ты запропал?
        Ещё в первую встречу с кузеном они перешли на «ты», непринуждённо, легко - настолько искренен и открыт был молодой человек. И сейчас Ирис обрадовалась ему, как самому близкому другу.
        - Был… на родине, - ответил он, запнувшись. И смущённо улыбнулся. Кажется, не ожидал такого приёма. - Мне надо так много рассказать тебе! Но вначале… Погоди, это очень важно. У меня есть для тебя подарок. От Филиппа. Его сейчас повсюду таскает за собой ваш король, не давая времени даже на письма, поэтому он попросил тебя навестить и передать…
        ***
        Из-под полы дорожного плаща он извлёк довольно-таки объёмистый узел: какой-то округлый у основания, топорщившийся сверху предмет, завёрнутый в холстину. Поискав глазами стол, двинулся было к нему, но глянул на застилавшую его расшитую скатерть и передумал:
        - Пожалуй, лучше развернуть это в саду. Земля осыплется, запачкаю тут всё…
        Сгорающая от любопытства и восторга - как же, подарок! - но не забывая об обязанностях гостеприимной хозяйки, Ирис предложила:
        - Да ты хоть умойся с дороги, отдохни, поешь… Скоро обед, Мэгги угостит тебя пирогами!
        Молодой друид засмеялся.
        - С радостью бы, сестрица, да только мне этот горшок уже все руки оттянул. И в столице с ним пришлось возиться, поливать, и в дороге к седлу не пристроишь - пришлось так и держать на руках; хорошо, Филипп выхлопотал дня меня право проходить через Старый Портал, так что я сразу из Лютеции - сюда, к тебе… Оттого и не заморён особо, не волнуйся. Пойдём, поищем в твоём знаменитом саду подходящее местечко.
        - Местечко? Поливал? - восторженно отозвалась фея. - О-о! Пойдём же! Пьер, идём с нами, тебе тоже будет интересно! Да, знакомься, это Райан О’Ши, мой кузен и земляк, он друид. Помнишь, я о нём рассказывала?
        Молодой человек с пледом в руках, заготовленным для Мари, заглянувший на голоса в гостиную, уставился на Райана, как на сказочное существо. А когда увидел его ношу - так и насторожился, даже глаза разгорелись.
        - Я быстро, - показал глазами на плед в руках. - Найду Мари, а то она в тени сидит, там ещё роса… А ей можно посмотреть?
        Спохватившись, Ирис бросила на гостя виноватый взгляд. Что, если зрелище предназначалось ей одной? Ведь… подарок, всё-таки! Но тот благодушно кивнул:
        - Можно.
        По саду он вышагивал медленно, одобрительно поглядывая вокруг, кивая… Деревья радостно шуршали ему - при полном-то безветрии, птицы слетались ниже, к вящей радости рыжего охотника Кизила, с утра притаившегося в кустах… Поглядывая на Пьера, скрывшегося за поворотом дорожки, Райан спросил с любопытством:
        - Родственник? Когда же ты успела его отыскать, сестрица?
        - Нет, это… - Ирис засмеялась. - Просто хороший человек, побратим нашего Назара. Они так удивительно встретились, а потом сдружились и даже побратались, проведя обряд на крови… Знаешь, эфенди любил повторять: знаками судьбы пренебрегать не следует. Вот я и подумала: должно быть, это точно знак. Подсказка. Для чего-то этому юноше надо быть рядом. Ну и пусть, они с Мари такие славные… А почему ты решил, что мы родня? Аура такая же?
        - И аура. Но ещё - руки у вас… Форма кисти, пальцев… Я почему обратил внимание: меня дед как-то учил, что порой родню можно определить по рукам; даже если лица не похожи, то сложение, особенности конечностей повторяются у кровных родственников довольно часто. Хотя… это я так, к слову. Бывает же, что встречаются люди, один в один похожие, а нет в них ни капли крови общей… Не бери в голову. О, какое место замечательное! Этот подарок как раз на возвышенностях хорошо растёт…
        К тому времени они вышли к пруду. Ирисы уже цвели в полную силу, стараниями феи необыкновенно пышно, затянув холмы густыми непроходимыми зарослями. Казалось - упади в это цветенье - и оно не шелохнётся под весом тела, до того плотной стеной устилает землю… Лишь вдоль кромки одного из сбегающих к пруду спусков, чернела пустая свежевзрытая полоса. Это хозяйка сада, не устояв перед просьбами и похвалами восхищённой герцогини Марты, собственноручно накопала для её парка дюжины три цветов. Хоть их обычно и не трогают при цветении, но Ирис сама высадила в Гайярде эти чуда природы и фейской магии, поговорила с ними, помогла безболезненно прижиться на новом месте… А на опустевший участок собиралась пересадить растения из наиболее загущенных местин.
        - Хорошая земля, - с одобрением сказал друид. - Вкусная…
        В ожидании чего-то интересного Ирис готова была запрыгать, как девчонка. Сдерживало лишь присутствие Пьера, что уже выглядывал с любопытством из-за её спины. Гость, наконец, сжалился, осторожно поставил свою ношу на широкую каменную ступень и медленно, не из-за желания помучить изнывающих от нетерпения хозяев, а просто потому, что действие требовало аккуратности, развязал бечёвку на вершине холщового купола. Раздвинул края ткани, обнажив нечто пушистое, как сперва показалось зрителям, розово-сиреневое вперемешку с тёмными кудряшками зелени; осторожно завернул к краям широкой керамической плошки…
        - Что это? - выдохнула Ирис.
        Порядком примятый сноп тонких веточек, покрытых нежными колокольчиками и встопорщенными, будто недовольными, игольчатыми узкими листочками, дрогнул и… раскрылся пышной кочкой, почуяв долгожданный простор. Словно крылья расправил. Словно вдохнул полной грудью почуяв свободу.
        - Это вереск, сестрица. Ирландский вереск, - тихо сказал друид. - Взросший на земле долины Глендалоу, «Долины двух озёр». На земле твоих прадедов. На твоей земле. Когда садится солнце, тень от замка О’Рейли ложится на холм, усыпанный этими цветами. Замок зачарован и невидим для чужих, а вот тень от него очень даже видна, ведь солнце не обманешь. Твой мужчина решил - и, я думаю, правильно - что цветы вобрали в себя и память земли, и память о твоих предках, корнях… Он уверен, что тебе будет приятно увидеть их. Ведь на Острове беспорядки, ехать туда, повидать землю пращуров, сейчас опасно; а в твоём саду будет уже цвести кусочек родины.
        У Ирис от волнения перехватило дыхание.
        Райан отступил в сторону, а фея осторожно опустилась на колени перед чудесным подарком. Рядом неслышно подсел Пьер. Вдвоём они не сводили глаз с дивного зрелища: плошки с дёрном, вместившей в себя часть Зелёного Острова, его судьбы, сказок и верований, отголосков древних кельтских песнопений и звуков шажков маленькой Эйлин О’Рейли…
        Медленно, с благоговением фея погрузила пальцы в землю, ставшую вдруг мягче пуха.
        С другой стороны потянулся Пьер.
        И руки их - там, под ластящимися к ним, словно котята, вересковыми корнями - встретились. Будто фей и фея собрались вместе вознести кусочек старой Ирландии над Миром; смотрите все!
        Ирис обожгло и обдало холодом одновременно, да ещё и порядком тряхнуло. Где-то неподалёку охнул друид: значит, то, что она чувствовала, происходило не только на уровне ощущений, а было зримо для всех… Но рук своих она не отняла, потому что… Потому что так было правильно.
        Лишь испуганно глянула на Пьера: неужели и он чувствует то же самое?
        А с ним творилось что-то непонятное. По лицу бежала какая-то рябь, как по поверхности потревоженной воды; но вот она пропала, а черты стали чуть другими. Не то, чтобы совсем уж переменились, узнать его можно было. Широковатый нос истончился и стал более прямым, точёным, и покрылся россыпью ярких веснушек. Чуть приподнялись скулы, слегка изменились очертания неулыбчивого рта. Смуглость сошла разом, будто смыли знаменитый красящий состав феи, делающий из обычного мальчугана арапчонка. На этой алебастрово-белой коже веснушки, усеявшие нос и щёки, рдели особенно ярко. Но главное, главное…
        Прямые тёмно-русые волосы, дрогнув, завились кудрями и заполыхали рыжиной с каштановым отливом. Таким же, что с недавней поры затемнел в гриве самой Ирис. Зазолотились даже брови, дрогнувшие, приобретшие характерный излом, словно крылья летящей птицы… «Вразлёт», как говорится. Даже ресницы зарыжели, и стали густые, пушистые, как у девушки. А глаза, привычно светлые, серые - сделались чуть раскосыми, и сейчас меняли цвет, наливаясь изумрудной зеленью…
        Что-то невнятно пискнула Мари. Стремительно шагнул вперёд друид, перехватил пошатнувшегося парня за плечи:
        - Тише, тише, не вставай. Похоже, личина сходит, это всегда тяжело… Потерпи.
        Присел рядом, поддержал. Глянул на Ирис быстро, остро.
        - Я же говорил - родня… Ты и впрямь не догадывалась? Он тоже О’Рейли!
        ***
        И опять в кабинете Председателя трибунала Инквизиции, более похожего на обиталище учёного мужа на покое, в креслах у камина расположились двое.
        Нечасто случалось им вот так встретиться, поговорить… Уроженцы разных земель, ученики разных Наставников, путники разных дорог, они были связаны единой Идеей, единым Духом и Служением. Великий Инквизитор и его Советник. Совесть короля - и Странник, помогающий малым мира сего. В обыденности - брат Дитрих и брат Тук. Оба - в простых монашеских рясах, подпоясанных вервием; так называемые белые одежды служителей истины - всего лишь маскарад, предназначенный для впечатлительных непросвещённых. Могущество этих двоих не нуждалось в подтверждении, и уж тем более в выставлении напоказ.
        - Значит, сила родной земли… - задумчиво молвил отец Дитрих. - Возможно, и непосредственная близость существа родной крови. Они же, как ты говоришь, соединили руки? Брат и сестра? Думаешь, это и было условием снятия личины?
        - Возможно, даже не единственным. Заклятье Ясона сложно и многоуровнево, и предусматривает не только накладывание личины на неопределённый срок, но и многовариантность условий снятия. Даже обладая пророческим даром, трудно предусмотреть обстоятельства, в которых произойдёт взросление ребёнка и возможность стать, наконец, собой…
        Простые селяне и странники, которым посчастливилось когда-то встретиться с братом Туком и получить от него защиту, благословение и несколько простых и сердечных слов в виде напутствия, вряд ли узнали бы его сейчас. И уж, разумеется, не поняли бы высокоумных рассуждений. Но таков уж был Странник: он с каждым умел разговаривать на его языке, без труда подлаживаясь под собеседника. Эта способность была дана от рождения, как и умение снискать безграничное доверие: каждый, встретивший Странника, бессознательно узнавал в нём черты самого близкого и дорогого себе человека: брата, друга, сына. А потому - раскрывал душу. Но никогда брат Тук не злоупотреблял этой, полученной свыше, властью над людьми, храня в душе один из важнейших постулатов для Одарённых: «Кому много дано - с того много спросится»…
        Знания его были воистину безграничны. «Энциклопедичны», как выразился бы какой-нибудь учёный муж. И беседу с Главным Инквизитором, начитаннейшим мудрецом своего времени, он вёл на равных легко и непринуждённо.
        - Думаешь, магу, наложившему подобное заклятье, трудно заглянуть в будущее?
        На это замечание Тук лишь пожал плечами.
        - Кто знает, может, и заглянул… Да ведь оно тоже многовариантно. Подозреваю, что в одном из них Искандер аль Маруф мог увидеть встречу брата и сестры. Или, возможно, появление юноши на родной земле, или обретение родственников либо покровителей, под опекой которых тот мог, наконец, обрести безопасность и раскрыть тайну своего происхождения… Этого мы уже никогда не узнаем. Можно было бы, конечно, попытаться вызвать дух заклинателя, поговорить, но я сильно подозреваю, что под именем Искандера, верного телохранителя Баязеда, скрывался некто, куда более могущественный, чем просто боевой маг. Заклятье Ясона под силу лишь познавшим высшие ступени мудрости и мастерства.
        Поразмыслив, Великий инквизитор кивнул.
        - Да, Баязед мог предусмотреть многое, оттого и приблизил к себе этого… Искандера заблаговременно, утаив от остальных его истинные умения и могущество. Что ещё тебе удалось разузнать, брат Тук? Я же вижу, тебя так и распирает, но ты намеренно растягиваешь удовольствие… А?
        - Грешен, каюсь.
        Странник пригубил старого эстрейского из согретого в ладони бокала. Сощурился от наслаждения собственной маленькой слабостью: любил тонкие вина, их аромат древности, их хитрость, развязывающую язык, их коварство, вызывающее обманчивую бодрость, на смену которой приходит предательская томность во всех членах. Их умение прояснять разум тому, кто готов отдавать им должное уважение и знать при этом меру…
        Отставил бокал. С удовольствием оценил послевкусие.
        Брат Дитрих, досконально изучивший его привычки, почти незаметно усмехнулся. Его долготерпение наконец-то будет вознаграждено.
        - Итак…
        Брат Тук глубоко вздохнул и начал неспешный рассказ.
        - Лет пятнадцать тому назад в небольшой городок близ Лютеции к богатому торговцу Симону Бланшу вернулась дочь, давно пропавшая без вести, а теперь вот объявившаяся, да ещё и с мужем. Со вторым мужем-то, вот диво! Дочка, Иветта, была в своё время благополучно отдана замуж за сына одного из торговых партнёров Симона; так часто делается у торговых людей для объединения капиталов. Уехала в Марсель, к мужу, да там и пропала. Потом нашли целую шайку, которая воровала красивых женщин и сбывала работорговцам. Но раз уж в портовом городе не нашёл пропащего или пропавшую сразу - всё, считай, они канули в омут, уже не сыщутся. Хорошо, если живы, если просто увезли в тёмном трюме с такими же бедолагами на продажу, а то ведь и похуже бывало…
        По словам Иветты, ей повезло несказанно. В Константинополе её на первых же торгах выкупил богатый грек, Александер, пожалел христианку, решил благое дело сделать. Прельстился красотой, звал замуж, но хотел, чтобы всё по-честному, по согласию. А та упёрлась: дескать, ты христианин, я христианка, как же ты на мне женишься, на замужней-то! Грек не поверил, но божьего гнева решил остеречься: послал для верности человека в Марсель, узнать, есть ли там и в самом деле некто имярек, у которого недавно супруга пропала? Оказалось, был такой, да в последний шторм погиб вместе с кораблём и товарами, налетев на скалы… Так что сделал Александер предложение честь по чести, женился, дождался рождения сына… А потом, предчувствуя сильные беспорядки в Константинополе, решил покинуть берега Босфора и вернуться на родину. Да не устоял перед мольбами жены, что так хотела с родным батюшкой повидаться, внука единственного и долгожданного ему показать. Привёз Иветту на родину, прямёхонько в дом папаши Бланша.
        А в пути подхватил скверную лихорадку, что трепала его всю дорогу, так что к тестю грек явился чуть живой. И через дюжину дней отдал богу душу, бедолага, светлая ему память…
        На этом месте брат Тук после непродолжительного раздумья добавил:
        - Полагаю, аль Маруф - так уж я стану его называть, уже привык - слишком много сил отдал Заклятью Ясона. Себя не пожалел. И не только наложил на младенца личину, меняющуюся с возрастом, подгоняющую самое себя под растущее тело, но и спаял её с ребёнком накрепко, сделав неразличимой даже для сильнейших магов и святош. Скорее всего, это был ритуал на крови, крепчайший, выпивший жизненные силы насухо. Как ему удалось дотянуть до Франкии - непонятно. Разве что он проделал всё уже на подходе, подъезжая к городку, в какой-нибудь придорожной гостинице, чтобы уж точно быть уверенным: женщине и младенцу больше ничего не грозит. А там - сдал их Симону с рук на руки, успел рассказать сложенную во время пути легенду, завещать Иветте оставшееся золото и драгоценности, коими щедро оделил его Баязед и… тихо угас. Мир праху его. Вот человек, что во имя долга и сострадания не пожалел самого дорогого!
        А ведь как ювелирно он подправил мальчику внешность! Убрал лишь самые броские приметы - рыжину и зеленоглазость, а всё остальное тронул слегка, придав некоторое сходство с Иветтой. Рассудив, полагаю, что мальчику с неброской внешностью, ничем не отличающемуся от местных уроженцев, будет гораздо легче выжить.
        А вот дальше начинается очень интересное, брат Дитрих. Со стороны может показаться, что на приёмное дитя Иветты беды обрушивались одна за другой: на самом же деле, как я понимаю, часть из них была призвана отвести от него зло, куда большее, чем могло приключиться. Вот оно, главное назначение Заклятья Ясона: не только сделать неузнаваемым, но и договориться с Судьбой, дабы та притягивала к объекту заклятья обстоятельства, что рано или поздно приведут его к выполнению ключевых условий, к тому, чтобы мальчик, наконец, обрёл собственные лицо и судьбу. Оттого-то, должно быть, после смерти матери и признании жадными родственниками деда Симона сумасшедшим, мальчишка Пьер, формальный наследник дедовского состояния, был сослан к дальней родне матери в глухую деревушку. Там он благополучно выжил, тогда как через месяц после того, как его выпихнули из дедовского дома, городок проредила эпидемия какой-то заразы, принесённой из Испании. Жертв, правда, оказалось немного, но жадных и нечистоплотных родственников снесли на погост всех до единого. Правда, и душеприказчиков их отправили туда же. Но, думаю, если
поднять архивы - мы ещё отыщем следы наследства, дожидающегося совершеннолетия Пьера. Впрочем, это уже не столь важно…
        Думаю, Судьба, и никто иной, направила его в Лютецию, когда старушка, у которой он жил, тихо скончалась от дряхлости, а на ветхий домишко и клочок земли налетели жадные соседи. Парень просто не захотел с ними связываться, да и чувствовал, что на забытой богом деревне свет клином не сошёлся, есть где-то иная жизнь, интересная, яркая… Священник, обучавший его не только грамоте и катехизису, но и истории, географии, приучивший к чтению, был того же мнения: одарённому пареньку нельзя глушить свои способности! А большой город - самое подходящее место для их развития. Он даже написал рекомендательное письмо другу-богослову, с просьбой пристроить мальчика. Но в дороге бумага нелепым образом пропала, оттого-то Пьер не рискнул пойти в указанное место, опасаясь, что его примут за попрошайку и прогонят. Наслушавшись в трактирах советов от добрых людей, решил пока податься в слуги. В шести домах его не приняли, и лишь в седьмом, в доме графини де Камю, именно в день его прихода понадобился малый на побегушках: пристроенный к этому делу ранее лакей запил, попался на глаза хозяйке и был изгнан. Вот тебе и
выверты Судьбы, брат Дитрих…
        - К ним же можно смело причислить встречу отрока и с тобой, вроде бы случайную, и с будущим побратимом. Их ритуал, взаимно усиливший способности. Спасение девочки, томящейся в плену у Сесила; благодарность феи за то, что помогли изобличить грозного противника… И, наконец, странный поступок графа де Камилле, приславшего невесте такой необычный подарок. Другой бы на его месте в качестве извинений за долгое отсутствие отослал бы драгоценную безделушку, а этот - извольте, сообразил, чем порадовать цветочную фею! Вот уж действительно, дипломат по призванию… Кстати, а что ты думаешь об их браке? Насколько он будет удачен?
        - Если его не торопить - безусловно, удачен. - Брат Тук с удовольствием вновь пригубил из бокала. - И фея, и граф по сути своей - однолюбы; у неё в памяти покойный супруг навсегда останется лучшим, несмотря на его более чем преклонный возраст. У графа, несмотря на оборванную приворотную связь, сложился свой взгляд на возлюбленную и будущую жену. Обоим нужно время, чтобы перестать сравнивать друг друга с идеалами и принять, полюбить таких, как есть. Полагаю, - он улыбнулся, - последнее неизбежно. Но потребует времени. И те два месяца, что отвёл король графу де Камилле на женитьбу, могут оказаться недостаточными.
        - Я поговорю с Генрихом. Пусть не будет столь категоричен. Тем более что Камилле у него теперь в фаворе… Как ловко он провернул дело с О’Нилом, разыскав его в Дублине раньше, чем это сделали бритты! И он таки принудил их вступить в переговоры!
        - Да. Ходил по острию ножа… Говорят, он и в Османии отличился умением гасить конфликты в корне?
        - Большой умница этот Камилле…
        Дитрих помолчал. Вспомнив что-то, глянул на собеседника заинтересованно:
        - А что всё же с его бывшей… привязанностью?
        - Как я и предполагал: у девочки остались лишь разум и память пятилетнего ребёнка. Нет больше ни графини де Камю, ни ей предшествующих безутешных вдов-убийц… Да, вот что интересно: своему последнему мужу она успела выслать подарок: книгу об искусстве виноделия в Тоскании, новейшее издание. Запах типографской краски и иллюстраций очень свеж, и перебивает слабый аромат некоторых страниц, пропитанных особым веществом… Нет, оно не впитывается в кожу, просто испаряется при прочтении, в те минуты, когда книга открыта, и со временем приводит к потере памяти. Прекрасный повод для присвоения всего, чем владеет немолодой, впавший со временем в старческое слабоумие муж… К счастью, мы уже проверяли негласно и его корреспонденцию, и подарки от любимой супруги. Так что…
        Брат Тук покачал головой.
        - То, что случилось с Анжеликой дю Мортен - лучший для неё выход. Ей предоставлена редчайшая возможность начать жизнь сызнова. Сейчас это очаровательный резвый ребёнок, без дурных наклонностей, без кичливости своей красотой и происхождением… Пусть побудет под присмотром сестры Констанции, а там поглядим: может, появится возможность отдать её в такую семью, где из девочки вырастят совсем другую личность, и как знать… Видишь ли, брат Дитрих, мне уже несколько раз приходилось убеждаться, что если господь сохраняет жизнь самым отъявленным негодяям - впоследствии это оказывается нужным.
        - Поживём - увидим, - лаконично отозвался Дитрих.
        Подавшись вперёд, поворошил кочергой поленья в камине, выпрямился.
        - А что ты думаешь об… этом?
        Взглядом указал на мраморную каминную полку.
        О том, что в полированной плите вмурован крохотный тайник, знал лишь он сам да Странник.
        - Я, собственно, уже принял решение, - продолжал Инквизитор, - но мне интересно, что скажешь ты. В конце концов, Пьер О’Рейли всё ещё остаётся твоим учеником… Хм… Хоть методы воспитания у тебя, скажем так, своеобразные, да и обучение какое-то неупорядоченное; пора бы тебе отдохнуть от странствий год-другой… Насколько я понял, Пьер решил всерьёз заняться магией, а о большем и не помышляет. Ему хоть рассказали о его высоком происхождении?
        - Он знает, чей он сын. Но вот о наследстве сестра пока не торопится ему сообщать.
        - Умная девочка. Приятно, что мы мыслим похоже. Разумеется, не нужно обрушивать на неокрепшую голову сразу всё, особенно, сведения о возможном могуществе, как, впрочем, и тяжелейшей ноше. Значит… ждём его совершеннолетия?
        - Думаю, это будет правильно. К тому времени он больше узнает и о своей новой семье, и о самом Баязеде; к тому же, у него уже сейчас незаурядные способности к ясновидению. Если уж его сестре удаётся иногда безо всякой