Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Горбачёва Вероника: " Полнолуние Для Магистра " - читать онлайн

Сохранить .
Полнолуние для магистра Вероника Вячеславовна Горбачева
        На что пойдёт любящая сестра ради исцеления брата? На всё, даже на договор с совами. И если живой воды в собственном мире нет - что ж, с помощью мудрых птиц Лика всё равно её найдёт. В обмен на услугу.
        Но, исполняя свои обязательства и оказавшись в ином мире, она сталкивается с непредвиденным: душа занятого ею тела жива, еле-еле теплится и, кажется, взывает о помощи. Что делать?
        Торговаться со Смертью за двоих. Всего лишь.
        Горбачева Вероника
        "Полнолуние для магистра"
        Глава 1
        Благодаренье небу, один из лучших выпускников Университета королевы Анны, без пяти минут доктор медицины, а пока что блестяще завершающий обязательную практику в госпитале святого Фомы Захария Тимоти Эрдман, эсквайр, был пока ещё холост. А вот его нынешний куратор, главный врач и администратор госпиталя, профессор Диккенс, обременён многочисленным семейством, любящим и любимым. Несмотря на страсть к научным изысканиям, на привычку пропадать в лаборатории или засиживаться за очередной особо хитрой историей болезни, ровно в шесть часов вечера профессор закрывал лабораторный журнал или захватывающий анамнез, передавал ключи от кабинета ассистенту и следовал к экипажу, где дожидались его появления супруга с чадами. Взрослые сыновья давно покинули отчий дом, отправившись кто в кругосветное путешествие в качестве корабельного врача, кто в исследовательскую экспедицию; младшие же, появившись на свет в то время, как возраст миссис Диккенс почти не оставлял надежды на дальнейшее продолжение династии, поглощали ныне всё внимание заботливой четы. Скучая по покинувшим их детям, всю недорастраченную заботу и
любовь родители щедро изливали на несчаст… нет, пожалуй, просто изрядно замороченные головы юных сорванцов. Тем более что в головах этих обнаружились проблески незаурядного ума, а в организмах в целом - задатки магии, ныне легализованной королевским указом. Мальчикам предсказывали блестящее будущее. Целительская магия - пока ещё уникальное ответвление медицины; по-настоящему одарённых на этом поприще немного, а потому - Диккенс-отец мечтал, что юношей ждёт ещё больший успех, чем его самого. Академические мантии, например, и звание не менее чем Старших магистров в каком-нибудь созданном к тому времени магическом ордене целителей!
        А потому - не удивительно, что ровно в шесть часов пополудни сей учёный муж и вершитель судеб пациентов и персонала госпиталя святого Фомы превращался в образцового отца семейства. Впрочем, немалую роль здесь играло и то, что именно в это время мистер Диккенс отвозил сыновей на лекции по началам целительства, основанные для талантливой молодёжи первым в столице магическим Орденом. И сам высиживал на оных чтениях от начального до финального гонга, под предлогом, что должен, как родитель, отслеживать уровень морали и нравственности занятий. На самом же деле - наряду с юными слушателями постигал азы целительской магии, стыдясь признаться в оном открыто…
        Ничего удивительного, что и в этот весенний вечер, когда солнце ещё не думало скатываться за шпили соборов, но часы в профессорском кабинете педантично отбили шесть, Элайджа Диккенс вздрогнул, оторвался от чтения - и с торопливостью, несолидной для своего возраста и дородной фигуры, заметался в поисках плаща и цилиндра. Машинально протянул связку ключей на серебряном кольце к пустующей конторке ассистента, спохватился, постучал себя по лбу, пробормотал: «Ах, какой Lapsus memoriae[1], однако…» и выскочил в приёмную.
        - Вообразите, Эрдман, совсем забыл, что мой Джейкоб отбыл на воды. Держите, дружище! Моя библиотека к вашим услугам, но не забудьте закрыть кабинет до того, как уйдёте на дежурство, а не после, не то опять всё прошляпите…
        Молодой человек, поспешно поднявшийся из-за столика, за которым просматривал журнал сегодняшних посещений, покраснел.
        - Простите, профессор, больше этого не повторится.
        - Знаю-знаю и всегда на вас рассчитываю. Ну-с, хорошего вам вечера, дружище!
        Захария Тимоти Эрдман почтительно поклонился его стремительно удаляющейся спине, подбросил на ладони тяжёлую связку ключей, всего от двух дверей - лаборатории и профессорского кабинета, но увесистых, будто отлитых из свинца. Сказывалось действие когда-то впервые осваиваемых мистером Диккенсом охранных чар, которые он умудрился наложить и на замки, и на ключи, а заодно и на двери; но переусердствовал, вот и получил интересный побочный эффект. Но переделывать работу не захотел, оставил как память.
        Захария сердито посмотрел на ключи. Зажал в кулаке, потряс:
        - А вот закрою все двери сразу, прямо сейчас, и дело с концом, да?
        …Как уже упоминалось в самом начале повествования, молодой человек был холост; к этому стоило бы добавить, что склонности к светским и прочим развлечениям, свойственным своим годам, не имел, зато обожал рыться в книгах, погружаясь в чтение настолько, что полностью пропадал для мира. Оттого-то особо ценил возложенную на него миссию по ежевечернему обходу больницы. Кому-то она казалась тяжкой обязанностью, а нашему герою - истинным благословением, ибо в перерыве между завершением дневных работ и началом обхода он дорывался, наконец, до самого желанного действа: чтения!
        Его собственные книжные запасы из-за скудости средств были невелики, публичная библиотека закрывалась рано, зато здесь, в кабинете Элайджи Диккенса поджидал подарок судьбы в виде необъятного книжного шкафа, любезно предоставленного в полное распоряжение практиканта. С единственным условием: рыться в книгах лишь в отсутствии профессора, ибо последний терпеть не мог, когда в его сокровищах хозяйничал кто-то ещё; но, побеждённый тягой делиться знаниями, шёл на компромисс с собственной фобией.
        А потому - Захария был готов и ночевать на службе. Однако неделю назад с ним случился неприятный казус: зачитавшись почти до рассвета, он настолько одурел от бессонницы, что, уходя с поста, забыл закрыть кабинет. Книгу-то он поставил на место, затем машинально вытащил связку ключей из кармана, потряс ею… задумался над прочитанным и столь же машинально вышел, просто прикрыв за собой дверь. Очень неудобно получилось… С той поры молодой человек держал себя в руках, дав зарок прекращать чтение, едва услышав полуночный отзвон на колокольне соседнего аббатства.
        Сейчас, охваченный стыдом после шутливого напоминания профессора о его досадном промахе, он в запале решил и вовсе нынче не прикасаться к книгам. Вот закончит сортировку историй болезней, разложит папки в картотеку, проверит, всё ли в порядке в примыкающей к кабинету лаборатории, работает ли магическая вентиляция, погашены ли все светильники… Замкнёт обе двери и как-нибудь поскучает до обхода, а потом сразу домой! Хоть выспится, наконец, да?
        Но, подобно запойному пьянице, что не в силах не думать о бутылке дрянного бренди, спрятанного в соседней комнате, он то и дело возвращался мыслями к заветному шкафу. Замкнув дверь лаборатории, потоптался нерешительно, раздираемый чувством долга и порочной страстью… и пришёл в себя уже перед дверцей, гостеприимно поблескивающей стеклом. Там, в тёмных недрах, ждали своего часа непрочитанные страницы.
        Решено: он почитает только до обхода, не дольше. Ровно без десяти десять вернёт книгу, закроет кабинет и не допустит повторения прошлого конфуза. Ну да, он иногда бывает рассеян. В быту. Гениям это простительно. Но он же борется с этим недостатком! …А сразу после обхода пойдёт домой.
        По студенческой привычке пригладил пятернёй растрёпанные русые волосы. Да, ему некогда следить за модой и завивать кудри, он, в конце концов, не денди; тратить по два часа в сутки на причёсывание, подбор жилеток и шейных платков - удел вертопрахов и прожигателей жизни. Ещё ни один из знаменитых магов-целителей не потерял уникальных способностей из-за того, что игнорирует моду; зато их нарочито простой манере одеваться подражают знаменитые щёголи. Да. Вот так.
        Даже в отсутствии хозяина в кабинете сохранялся тонкий аромат дорогих сигар, впитавшийся в светлые ясеневые панели; но особую изысканность ему добавлял ни с чем не сравнимый божественный запах свежей типографской краски. Сквозь застеклённые дверцы просачивался дух недавно вышедших в свет кних и медицинских альманахов. А из соседнего шкафа, более солидного, чьи стёкла отсвечивали матовой плёнкой заклинания, обеспечивающего целостность пергамента и ветхих переплётов, тянуло совсем иным - стариной. Духом Времени. Мудростью предков, что в тёмные века Средневековья, несмотря на царящие невежество и ужасающую грязь, на косность нравов и преследования религиозных фанатиков, сумели погасить костры Инквизиции и зажечь новое пламя - Науки. Знаний. Просвещения.
        Захария не первый день с вожделением поглядывал именно на этот шкаф, но, увы: доступ в сокровищницу открывался для избранных, в число которых усердный, но недостаточно опытный практикант пока не входил. Потому-то он лишь скользнул полным сожаления взглядом по тончайшим рейкам, поддерживающим расстекловку, с неохотой отвёл глаза, намереваясь перейти к разрешённым книгам, но вдруг… подскочил как ужаленный. И развернулся к хранилищу раритетов, не веря своим глазам.
        Створка одной дверцы выдавалась чуть вперёд. Похоже, рассеянностью страдал не только Эрдман, но и хозяин кабинета, то ли забыв, то ли, зачитавшись, не успев замкнуть на особый замок свой сундук, сиречь, шкаф с сокровищами. Сердце Захарии неистово забилось.
        О-о! неужели он своими глазами сможет увидеть то, о чём шептались студенты, обожающие своего профессора? знаменитые трактаты Абу-ибн-Сины, известного как Авиценна, свитки Цельса и рукописи Парацельса, папирусы безымянных египетских целителей…
        …и даже… что ещё? Представить немыслимо!
        Затаив дыхание, он коснулся начищенной до блеска медной ручки. А ну, как сейчас сработает какая-нибудь новомодная защита и испепелит святотатца на месте! Но гром не глянул, молния не сорвалась с потолка, а напольные часы времён короля Иакова Первого продолжали отстукивать мерно, ровно, успокаивающе. Дверца подалась - и бесшумно открылась.
        Дух Времени отдавал пергаментной пылью и какими-то органическими красителями. Неудержимо захотелось чихнуть. Бывший студент сморщился, пережал пальцами переносицу, глянул на один из тиснёных золотом книжных корешков и вовсе перестал дышать, забыв о чихе. Потянул дрожащую руку. Отдёрнул. Обозвал себя дураком и крэтином и зашарил по карманам сюртука. Перчатки! Тонкие нитяные перчатки, которые всегда при нём на случай надобности! Он не невежа, он знает, что со старинными книгами нужно обращаться куда бережнее, чем с лабораторными препаратами!
        И всё же он немного помедлил, прежде чем коснуться переплёта. Показалось, что запах дорогих сигар сгустился, будто Элайджа Диккенс не сидел сейчас в нескольких кварталах от госпиталя, а стоял за плечом у практиканта и укоризненно качал головой. Захария судорожно сглотнул. Прижал книгу к груди.
        - Я только посмотрю! - сказал громко. - Только… полчасика! А потом поставлю на место, клянусь честью!
        Было с чего голове пойти кругом. В руках молодого человека оказался экземпляр единственного издания «Mikrokosmographia», самого Хелкайи Крука, придворного медика Иакова Второго. В сафьяновом переплёте ручной работы, с навешанным заклинанием лояльности, которое даже не пискнуло под робкими поглаживаниями Захарии, а, напротив, уловив волну исходящего от него благоговения, распахнуло страницы. С уникальными авторскими иллюстрациями, объявленными когда-то Церковью, как и само издание, неприличными: видите ли, из-за изображения не только внутренних органов, но и гениталий, мужских и женских… Как будто в человеческом теле, изваянном самим Господом, может быть что-то постыдное! Отцы Церкви тогда не слишком охотно свернули травлю книги и автора, но второго издания не допустили. И теперь только для юного гения, без пяти минут доктора медицины, шелестел страницами один из немногих не сожжённых тайно экземпляров.
        Не удивительно, что через каких-то полторы минуты мир вокруг перестал существовать.

* * *
        «Бамм!»
        «Бамм»… - донеслось до слуха Захарии; но как-то невнятно, приглушённо. Ум, с наслаждением играющий гармонично построенными латинскими фразами, не хотел отвлекаться от увлекательного чтения. Казалось, все органы чувств настроены на maximum доступных наслаждений. Глаза восхищались красотой иллюстраций и вязью старинного шрифта; нос обонял едва уловимые ароматы красящего пигмента, чьи крошечные чешуйки осыпались с оттисков гравюр: очевидно, под сохраняющие чары книга попала недавно, а до этого успела испытать на себе всю полновесную тяжесть прожитых полутора столетий. Тончайшие нитяные перчатки не мешали чутким пальцам угадывать шероховатость пористой, пожелтевшей от времени плотной бумаги. Слух… Слух помогал не-деянием: полностью отключился от внешних раздражителей, улавливая лишь таинственный шорох переворачиваемых страниц. Не участвовал в этой феерии чувств разве что язык: но и он внёс свою лепту, высохнув от волнения.
        «Бамм»…
        Захария Тимоти Эрдман, эсквайр, мужественно помотал головой, вспоминая, кто он такой и при этом всеми силами пытаясь удержать разум погружённым в сладостный процесс познания. У него почти получилось. Раздражающий звук больше не повторялся. Сознание вновь набрало воздуху побольше и нырнуло в блаженный омут…
        Бах! Дз-з-зинь!
        Вот тут взбунтовался слух. Не удивительно: звуки, ударившие по барабанным перепонкам, и продолжавшие бить, свершались где-то рядом, совсем близко, возмутительно близко, выдирая сознание из эйфории, словно утопленника из омута. Зарычав от возмущения, бывший студент стряхнул с себя дурь, неизбежно овладевающую им при чрезмерном погружении в чтение, и заозирался в поисках источника шума. А заодно и прикидывая, чем бы ему в этот источник кинуть, дабы не мешал.
        Впрочем, агрессивным замыслам не дано было осуществиться. Хотя бы потому, что при взгляде на разбитое окно Захария забыл обо всём на свете.
        Снаружи, из темноты ночи, с широкого карниза на него уставился янтарными глазами… Некто. Чей пернатый силуэт был настолько массивен, что заслонял собой всходящую луну.
        - Силы небесные! - прошептал Захария, чувствуя невольное желание перекреститься. - Не может быть… Скроух?
        И мысленно повторил, спохватившись, что звуками голоса может спугнуть оживший миф: «Не может того быть! Не может! Однако…»
        Однако за попорченным оконным стеклом - один квадрат из мелкой расстекловки разбит, несколько соседних пошли в трещину - хорошо различалось и массивное сильное тело - не менее двух футов ростом, ого!.. и пёстрое оперение, и узнаваемая круглая башка, с огромными глазищами, шикарными бровями, с вздымающимися, будто щипцами завитыми, кончиками; с суровым клювом и - самое главное - чётко очерченными ушами, крепко прижатыми к этой самой башке. Птица уставилась на него, сморгнула и сердито двинула клювом по очередному стеклянному квадрату, разнеся его вдребезги…
        «Болван!» - отчётливо прозвучало в голове у Захарии.
        … взмахнула крыльями, сорвалась с места - и умчалась ввысь, в темноту ночи.
        …Ночи?
        Окончательно придя в себя, Эрдман кинулся к окну.
        Он и впрямь болван, крэтин, идиот! Зачитался, как последний дурак; а ведь это, пропущенное без внимания «Бамм», было тем самым полуночным колоколом из аббатства святого Фомы, что обычно служил сигналом чтецу: «Пора возвращаться к реальности!» А он… отмахнулся. Мало того - пропустил обход, опоздал на целых два часа… Святотатство. Ему нет прощения. О, идиот!
        Но птица! Скроух! Она только что… была - или померещилась?
        Уронив на пол какой-то предмет, он рванул кверху оконную раму и успел перехватить с карниза задрожавшее от дуновения ветра пёстрое перо прежде, чем то унесло очередным порывом. Перо скроуха. Вещественное доказательство только что виденного чуда. Высунулся наружу. На свинцовом отливе, потемневшем от времени, белело несколько свежайших царапин. Глубоких, как от когтей. Три и три. Шесть.
        - Шесть, - прошептал Захария. Отшатнулся - и в изнеможении опустился на пол. - Скроух. Настоящий. А я… Болван, да. Зачитался. Силы небесные, книга! Где «Mikrokosmographia»?
        Хвала Господу, она лежала тут же, рядом, на полу. Он, видите ли, так забылся, погрузившись в чтение, что, очнувшись от звона бьющегося стекла, не сразу сообразил, что происходит; обнаружил себя всё так же стоящим перед шкафом, потом глянул в окно, увидел птицу, бросился за ней, а когда стал открывать раму - машинально выпустил книгу из рук. Этакую драгоценность…
        Захария виновато провёл ладонью по переплёту.
        - Прости.
        Сунул перо в карман. Зажмурился, собираясь с мыслями.
        Так нельзя. Нельзя так. Сегодня он пропустил дежурство, завтра… возможно, забудет о пациенте. Или задумается во время операции. Или выпишет по рассеянности не то лекарство… Нельзя так. Это уже mania[2], а он, выходит, manhak[3]. Или нет; пожалуй, liber maniak[4], так более точно… Стоп.
        О своей зависимости он подумает позже, и тогда же составит план лечения. Это будет прекрасная практика: победа над собственным психическим отклонением. Но сейчас, именно в данный момент первоочередное - это обход. Пусть с опозданием, но… всё должно быть, как надо. Вот его врачебный долг.
        Он поднялся на ноги. Бросил взгляд на разбитое окно, на свои руки. Оказывается, всё это время он бессознательно прижимал книгу к груди, поглаживая, как подобранного щенка. Деревянным шагом подошёл к запретному шкафу и поставил «Mikrokosmographia» на место. Прикрыл дверцу. До упора, до щелчка потайного замочка. Вот так. Да. Чтобы никаких больше шансов…
        С дивана, на котором хозяин кабинета иногда отдыхал после операций, взял небольшую подушку и прикрыл дыру в окне, чтобы не дуло. Ночи ещё холодные, за выстуженный кабинет никто ему спасибо не скажет.
        Чёрт побери, как говорят его одногруппники, не столь сдержанные в выражениях: чёрт побери! Кажется, теперь он по себе знает, что такое похмелье. И каково оно - протрезветь - а потом осознать, что натворил. Чёрт побери…
        Так, бормоча себе под нос, он запер дверь в профессорский кабинет, пошарил по ящикам своего стола, разыскивая обходной журнал, нашёл единственный карандаш для записи… Куда подевались остальные - непонятно, их же вечно валяется в столе целая россыпь!.. Заточил его остро-преостро с двух сторон, чтобы не метаться в поисках нового, если затупится или сломается кончик. Шагнул к двери из приёмной и…
        Подавив всхлип, сердито вытер кулаком мокрую щёку. Фу! Разнюнился, как девчонка! За свои поступки надо отвечать, а не реветь от обиды, сам во всём виноват. Вот так.
        В сущности, он ещё был так молод, двадцати лет от роду, этот без пяти минут доктор медицинских наук! Просто от избытка ума и способностей каждый раз проходил двухгодичный курс обучения за год, потому и к диплому прошагал стремительнее всех своих сверстников. Только вот практики, положенной каждому выпускнику, наработал маловато… Оттого и направили его в здешние стены, с условием отработки всех анатомических и лабораторных занятий, а также годичной стажировки, лишь после этого он будет допущен к защите диссертации.
        Вот так. Ему, как взрослому самостоятельному мужчине, поверили, а он…
        Насупившись, чеканя шаг, Захария Тимоти Эрдман приступил к вечернему обходу палат, решительно и бесповоротно отложив до утра самобичевание, равно как и обдумывание удивительного факта появления сказочной птицы. Завтра. Всё завтра. Он умеет сосредотачиваться на работе так же упорно, как и на чтении, честь ему и хвала. Да.

* * *
        Палата послеоперационная. Палата общей терапии. Палата лёгочных больных. Специальное детское отделение, которым неимоверно гордился профессор Элайджа Диккенс. Палата рожениц, которой неимоверно гордилась доктор Элизабет Андерсон, единственная (пока!) в столице женщина-врач, имеющая право заниматься не только акушерским делом, но и серьёзной хирургией, на чьи блестящие операции рвалось полюбоваться множество студентов и немногочисленных (пока!) студенток… Рожениц, благодаренье небесам, оказалось сегодня только две, на всю палату. После тяжких трудов они безмятежно спали со своими кряхтящими во сне чадами и хлопот никому не доставляли. Сонные дежурные санитары косились на Эрдмана сердито и с недоумением: дескать, проспал сам - дай другим выспаться, и нечего тут шляться; можно подумать, мы своего дела не знаем… Но вслух не ворчали, приученные к дисциплине. Сейчас, на обходе, начальник он; а вот над ним имеется своё начальство, вот пусть оно с него и спрашивает! Помалкивали, лишь злорадно отмечая в журнале время проверки, и расписывались энергичнее обычного, так, что злосчастный карандаш не выдержал
и, в конце концов, обломился с одного конца.
        Сердито повертев в руках огрызок, молодой человек по укоренившейся студенческой привычке сунул его за ухо и направился вдоль крытой наружной галереи к отдельному корпусу. Самому… неприятному для посещений, даже для него, будущего доктора. Эта невольная неприязнь смущала, уязвляла… да что там, жалила в сердце. Как же так! Он, целитель, чей священный долг - милосердие и облегчение страданий, тот, кто не видит разницы в происхождении и в социальной принадлежности пациентов, для которого больные, как для первых христиан - равны, братья и сёстры, а не какие-то лорды и простолюдины, епископы и увечные нищие с паперти, обыватели или пролетарии; он Целитель!.. Но… боялся, трясся внутренней дрожью, прежде чем войти в корпус, где содержались двенадцать несчастных, спасённых из-под развалин Бэдлама[5]…
        …Двенадцать искалеченных - с руками и ногами, с неповреждёнными внутренними органами, но без самого главного, что делает человеческое существо таковым. Без… души, anima. Пустые телесные оболочки. Куклы. Они могли есть и пить и, разумеется, отправлять естественные надобности - по большей части, неконтролируемо; спать, бессвязно говорить, смеяться, пуская слюни, или по-детски обиженно плакать; но в основном сидели сутки напролёт, смирные после успокоительных настоев, и тупо пялились в стену пустыми глазами.
        Тяжкое наследие Бэдлама.
        …Пять лет назад, находясь в одном из последних состояний просветления, Его Величество Георг Второй передал бразды правления сыну, объявив его Регентом. Будущий Георг Третий постарался дать отцу лучшее, на что способна современная медицина. Обеспечил уход и лечение, достойный образ жизни, счёл сыновний долг выполненным - и принялся за государственные дела. А затем, какое-то время спустя, тайком, без предупреждения наведался в отдалённое крыло Букингемского дворца, где содержался изрядно постаревший и… скажем так, не совсем ухоженный родитель. Угасающему разуму короля было уже всё равно, чем и как его кормят, во что одевают, поддерживают ли в покоях чистоту и порядок; а вот новоиспечённому Регенту - не всё равно. Состоянием ухода за больным отцом он удовлётворён не был. И впервые задался вопросом: если уж к монаршей особе люди, именующие себя специалистами по душевным болезням, обращаются без всякого пиетета, забыв о почтительности, если даже прислуга распускается и позволяет вольности и воровство, почуяв ослабление контроля свыше… то каково же приходится простым смертным? Тем, кого злая судьба
лишила разума и привела в Дома Скорби? За кого, в силу обстоятельств, некому было заступиться и выхлопотать нормальный человеческий уход и гуманное отношение?
        Результаты тайных проверок психиатрических клиник ужаснули не только Регента, но и Палату лордов.
        Несчастных, лишённых ума и памяти, содержали в отвратительных, порой в скотских условиях. Держали на цепи. Применяли розги и плети. Отвратительно кормили. Подвергали так называемым новейшим или экспериментальным методикам лечения, вроде ледяных ванн и многочасового выстаивания на холоде, завёрнутыми в мокрую простыню. Одним их ужаснейших «экспериментальных» методов был так называемый метод ротации, когда несчастного больного усаживали в подвешенное на верёвках кресло и раскручивали с бешеной скоростью; причём вращение это продолжалось безостановочно и час, и два, и три… В результате у испытуемых открывалась страшная рвота, а последующие многодневные головокружения и приступы лихорадки окончательно лишали их ума. А то и сводили в могилу.
        И, говоря о печальных исходах так называемого «лечения», невозможно было не упомянуть о самой страшной доходной статье Домов Скорби - торговле трупами. Тела умерших, по большей части невостребованные, тайком поставлялись в анатомические театры. Увы, прогрессивные требования, выдвигаемые к будущим медикам, схлестнулись с косностью церковных устоев, запрещающих использовать мёртвых на нужды науки, делая исключение лишь для тел казнённых преступников. Однако, несмотря на строгие законодательные нормы, реформа самого института судопроизводства, проведённая бывшим королём, оказалась настолько эффективна, что смертная казнь в королевстве применялась чрезвычайно редко; а меж тем, каждый студент, претендующий на диплом медика, обязан был за время обучения препарировать и изучить minimum два человеческих тела, мужское и женское. Поэтому… спрос на этот скорбный товар многократно превышал предложение, а выгода поставщиков была настолько очевидна! Тщательные допросы персонала Бэдлама позволили выяснить ужасную подробность: порой несчастных пациентов, особенно безымянных либо одиноких и не имеющих
покровителей, намеренно доводили - вернее, залечивали - до печального исхода.
        Комиссия, посланная Палатой лордов - явная комиссия, официальная! - к легальному расследованию, увы, не успела. В ночь накануне её прибытия Бэдлам вспыхнул, подожжённый с нескольких углов. Уцелел лишь подвал отдалённого флигеля в саду, где спасатели обнаружили полузадохшихся от насытившего округу дыма дюжину несчастных, истощённых до скелетообразного состояния, напуганных до истерики либо до каталептического состояния, но… живых.
        Как велось следствие, сколько сбежавших от правосудия так называемых специалистов по душевным болезням поймали и привлекли к суду, да не одних, а с подельниками из обслуживающего персонала - это уже совсем иная история… Захарию Тимоти Эрдмана, самого молодого выпускника Университета королевы Анны такие детали не интересовали. Он верил в правосудие Регента. Судьба изуверов его не волновала. А вот при одном воспоминании о жалких людских оболочках, которые, размещённые со всевозможными удобствами и заботой в госпитале святого Фомы, вряд ли осознавали перемену в своём положении, молодого человека едва ли не колотило от дикой смеси сострадания, брезгливости, презрения к себе и желания помочь.
        Но стоило ему в очередной раз погрузиться в справочник с описаниями душевных болезней, бездна на месте человеческого разума казалась ему столь непомерной, что иррациональный страх упасть в неё либо - ещё хуже - встретиться взглядом - заставлял отступить.
        Тем не менее, каждый вечер он упорно шёл в отдалённый корпус, хоть, собственно, делал это на добровольных началах. Обход «кукол», как здесь их за глаза называли, проводился ежеутренне, этого считалось достаточно, поскольку все пациенты хорошо поддавались действию успокоительных средств, вели себя относительно пристойно, без срывов, состояние их не ухудшалось. Но и не улучшалось, увы. Хоть каждый раз бывший студент с надеждой заглядывал в пустые глаза… однако до сих пор так и не уловил ни единого проблеска осмысленности. Ни у кого - из десяти мужчин, подростка и молодой девушки.
        Ничего удивительного, что сейчас ему, как никогда, хотелось развернуться… и бежать. В конце концов, его посещение не обязательно, он… зайдёт сюда завтра, да? Но ведь полночь миновала, «завтра» наступило, оборвал он сам себя твёрдо. И потянул тяжёлую входную дверь корпуса.
        В небольшом холле, освещённом всего одним газовым светильником из трёх, было пусто. Очевидно, дежурный санитар отлучился по… ну, понятно. Или спит в комнатушке для отдыха. Впрочем, это не запрещено, пусть отдыхает; Захария и сам потихоньку пройдётся по палатам, вернее сказать - мимо дверей, застеклённых особо прочным, магическим стеклом, позволяющим наблюдать за пациентом, лишний раз его не тревожа. В каждой палате непременно всю ночь горел ночник, так что достаточно было не спеша пройтись по коридору, заглянуть сквозь каждую дверь и убедиться, что все больные спокойно или не слишком спят… Как правило, так оно и случалось. Захарии останется найти дежурного санитара, растолкать, если спит, и попросить расписаться в журнале. Таков уж порядок.
        Бесшумно ступая по войлочному покрытию пола, он поморщился. Звероподобному Джонни Хасламу, одному из немногих выживших санитаров Бэдлама, уцелевшему лишь потому, что остался при своих подопечных во флигеле, юный Эрдман не доверял. Да, этот грубый бесцеремонный мужлан оказался на удивление верен своему долгу и не бросил задыхающихся пациентов; за что, собственно говоря, был и награждён, и удостоен новой работы, и двойного жалованья; но… Захария его не любил и втайне побаивался. А вдруг… именно Хаслам был из тех, кто поставлял поставщикам тел их жуткий товар? А вдруг он сам, к примеру… Мысли, разумеется, были недостойные, но так и лезли в голову, так и лезли.
        Как сейчас, например.
        Встряхнув головой, дабы их разогнать, Захария шагнул в тускло освещённый коридор, кажущийся в полумраке бесконечно длинным, хоть и было-то в нём шесть дверей по правую руку, шесть по левую, и вели они в небольшие комнатушки, пусть и не каморки, но чем-то похожие на кельи. Маленькие, зато отдельные для каждого пациента, что тоже составляло предмет немалой гордости Элайджи Диккенса…
        Молодой человек по инерции сделал шаг - и остановился, прислушиваясь. Помещения отнюдь не были звуконепроницаемы; и к обычным ночным шумам - храпу, стонам, сонному бреду - сейчас явно примешивались какие-то посторонние: то ли мычание, то ли вскрики… но что само страшное - они были женскими. И перекрывались хриплыми проклятьями и междометьями Хаслама. И снова вскрик, чем-то заглушённый, будто женщине… девушке зажали рот…
        От внезапной догадки у Эрдмана подкосились ноги.
        Нет! Ни за что! Он не допустит!
        Первый шаг дался нелегко, будто ботинки увязли в войлочном покрытии, как в трясине. Спотыкаясь и дрожа в негодовании, Захария бросился к самой дальней двери слева, где обитала единственная из пациентов девушка, до сих пор неопознанная: в её карте так и значилось: «Неизвестная». Присматривающая за ней монахиня как-то назвала её «Сестричка Бетти», так и повелось: Бетти и Бетти… Неважно, что не откликается; надо же хоть как-то обращаться к божьему созданию! Молодой человек бежал, а воображение рисовало распахнутые в ужасе серые глаза, нежный рот, затыкаемый грубой лапищей с жёсткими рыжими волосами, дёргающееся под грузной тушей худенькое тельце с раскинутыми тощими ногами… Несмотря на молодость и дворянское звание, будущий доктор хлебнул лиха, успел побывать и в трущобах - со своим медицинским чемоданчиком - и слишком хорошо знал, как дёшево, порой, стоит девичья жизнь. А уж невинность - тем более…
        Но он ошибся. И ещё неизвестно, к худу или к добру. Джон Хаслам не насиловал, хоть одеяло с девушки и сорвал; он просто её убивал. Душил подушкой, навалившись грудью на хрупкое тело, выбивая из него последние граны воздуха, в то время как ноги несчастной уже почти не дёргались, а худенький кулак, как-то вяло и наугад отмахнувшись, вдруг упал и разжался…
        Захария понял, что торчит на пороге целую вечность. Торчит, оцепенев, как паралитик, не в силах шелохнуться. У него на глазах убивают. А он… такой вот паралитик. Будто сам превратился в «куклу».
        Всё, что он мог - выдохнуть, протолкнув застрявший в трахее комок, и прыгнуть с порога прямо на спину звероподобного монстра, по какому-то недоразумению считавшегося человеком. Мужчиной. Прыгнуть, удивиться внезапно остановившемуся времени - как медленно он летит, прямо как во сне! - выхватить из-за уха остро отточенный карандаш и, упав на спину убийце, одной рукой вцепиться в его плечо, чтобы зафиксироваться, а другой - воткнуть жало грифеля в потную жилистую шею, с оттягом на себя, чтобы уж точно повредить артерию… Ужаснуться тому, что сейчас Хаслам окончательно рухнет на Бетти да не один, а с ним, Захарией, на плечах; соскользнуть на пол, рвануть рычащее животное за плечи, услышать треск то ли больничного халата, то ли собственных сухожилий, сбросить, наконец, завывшего санитара на пол…
        И ткнуть его в шею кулаком, пережимая артерию, шёпотом заговаривая бьющую фонтанчиком кровь, а заодно усыпляя. В рекордные для себя сроки, в считанные секунды, потому что… была ещё надежда.
        Он сбросил подушку, глянул в мёртвые глаза на посиневшем лице и набрал в грудь побольше воздуха. Искусственное дыхание, как при утоплении! Ей можно ещё помочь! Решительно нагнулся и…
        С судорожным всхлипом, почти криком Бетти втянула в себя воздух. И застыла, задыхаясь. Руки Захарии сработали сами: сложились в замок и резко нажали девушке на грудину, помогая выдохнуть.
        - Теперь вдох! - скомандовал он. Голос срывался. - Выдох! Вдох! Давайте, давайте, мисс, дышите!
        Она и дышала, жадно хватая воздух ртом, словно и впрямь только вынырнула на поверхность… Впрочем, так оно и было. Вынырнула из смерти. Дышала. С каждым вдохом всё спокойнее. И взгляд её становился…
        Живым?
        Осмысленным?
        - Бетти? - неуверенно окликнул бывший студент. - Эй, мисс… вы меня слышите? Вы меня понимаете?
        Серые глаза глянули на него с недоумением и испугом.
        Она провела дрожащими пальцами по щекам, шее, перехватила растрёпанные светлые пряди, поднесла к глазам, рассматривая… Завертела головой, оглядывая обитые мягкими тюфяками стены, низкий потолок… снова свои руки, тонкие, изящной формы, но загрубевшие, с обломанными ногтями. Правда, сестра Эмилия за последние две недели вывела на них цыпки, втирая целебную мазь…
        - Кто… я?
        Спросила - и закашлялась. Будто речевой аппарат, не задействованный слишком долго, забился пылью и теперь сбоил.
        - Где я? - прозвучало хоть и не уверенно, но намного чётче.
        Где-то на полу ворохнулся поверженный Хаслам. Эрдман, не глядя, пнул его ногой и наскоро пробормотал заклинание обездвиживания, которое они с братьями выучили как-то на спор, кто быстрее. Вот и пригодилось!
        - Вы в госпитале святого Фомы, мисс. Вы… хорошо меня понимаете?
        Девушка удивлённо сморгнула.
        - По… Понимаю. А где это?..
        Побледнев, закрыла глаза. Но тотчас широко распахнула. Уставилась в потолок, напряжённо сведя брови. Захария осторожно присел на край постели, да так и замер, боясь её спугнуть.
        - Ли-ка, - вдруг сказала она отчётливо. - Меня зовут Лика.
        Глава 2
        Мир вокруг временами становился зыбким и звенящим, как тогда…
        Нет, не совсем точно.
        Мир вообще начал быть, осуществился лишь с того момента, когда она, попытавшись закричать от раздирающей грудь боли, сумела со всхлипом втянуть в себя воздух. И едва не провалиться в небытие вновь, потому что вдох, заставивший слипнувшиеся лёгкие раскрыться, причинил не меньшие страдания.
        А потом каким-то образом надо было исторгнуть из себя этот воздух и втянуть новую порцию. Зачем? Вот надо, и всё. Просто существовало некое знание: не дышать с полными лёгкими почти то же самое, что не дышать с пустыми: смерть. Воздух лишь тогда животворен, когда движется. А она… кажется, забыла, как это делается.
        Но тут что-то извне с силой надавило на грудь. Чуть слышно скрипнули рёбра, засипело в горле…
        Выдох. Какое блаженство!
        И прогремел откуда-то сверху голос, поначалу распадаясь на отдельные звуки, лишенные смысла; но вот они стали собираться в слова - кажется, знакомые:
        - … Вы-дох! Вдох! Давайте, давайте, мисс, дышите!
        Какое же это счастье, когда кто-то знает, что именно нужно делать и как это действие обозначается! Дышать! О да! Слышать, осознавать, что ты не одна - и дышать! Чувствовать как по рукам и ногам разбегаются болезненные мурашки, но безумно радоваться даже им, потому что - живая!
        Живая…
        Впрочем, для полного ощущения жизни не хватало чего-то ещё, очень важного, основного. Ах да. Видеть.
        Но перед глазами до сих пор мельтешили огненные брызги вперемешку с чёрными кругами. Правда, с каждым вдохом-выдохом они светлели, рассеивались… а затем, когда дыхание выровнялось, а глас небесный понемногу преобразовался во вполне нормальный человеческий - и вовсе пропали. Тогда она ещё не знала, чей это голос; но что он мужской, или даже юношеский - поняла.
        Внимание металось во все стороны, не зная, на чём остановиться. К голосу. К проходящей в груди ломоте и скачущему комку, чьё трепыхание в конце концов перешло в ровное биение. К непроизвольно подёргивающимся рукам и ногам. К пересохшему горлу (кажется, ей очень хотелось пить…) К голодному спазму в животе. К… чему-то, не слишком больно, но назойливо впивающемуся в затылок… Усилием воли она прекратила эти метания и сосредоточилась на задаче: увидеть. И вспомнила, наконец, что для этого нужно всего-навсего поднять веки.
        Потолок. Потолочные балки. Да, именно так они называются; только не ясно, далеко они или близко…
        Поверхность, на которой она лежала, дрогнула, над ней склонилось чьё-то встревоженное лицо с шевелящимися губами. Вот кто ей помог, научил дышать, а теперь разговаривает, держит словами! Кстати, теперь, когда этот… мальчик? юноша?.. в общем, когда он стал так отчётливо виден, то можно понять, что он - близко, а потолок находится намного дальше. Глаза, получившие ориентир, наконец-то смогли оценить расстояние. И тотчас принялись за работу. Где она?
        Стены, обитые чем-то мягким. Огонёк газового светильника, спрятанный в стеклянной колбе… Газового? Какая-то слабо освещённая каморка, насколько можно увидеть, не поднимая головы. Юный незнакомец рядом. И… какой-то шорох и бурчание снизу, будто там ворочается ещё кто-то огромный, страшный…
        Испугаться она не успела, поскольку молодой человек и не думал оставлять её в покое:
        - Бетти? Эй, мисс, вы меня слышите? Вы меня понимаете?
        Что-то было в его речи… не в словах, а именно в речи. Неправильное. И не только в чужом и чуждом имени. Впрочем, смысл сказанного был ясен, сами слова понятны; но где-то, на задворках сознания, вдруг всплыло, что разговаривать можно и по иному, на другом язы…
        Она вздрогнула, оборвав напугавшую её мысль. Но в этот момент сознания коснулось Нечто. Большое, могущественное и… доброе.
        «Не бойся. Теперь всё хорошо».
        Коснулось и пропало.
        На миг она прикрыла веки, пытаясь справиться с… Впрочем, смятения уже не было. Осталось чувство покоя и… Возвращения. Домой? Нет. Всего лишь туда, куда ей нужно было попасть. Зачем, для чего - она пока не могла сказать, но твёрдо знала: рано или поздно вспомнится всё; но именно сейчас и ещё какое-то время, возможно долгое, лучше не знать, не помнить.
        Всё будет хорошо. Но для этого нужно понять, что именно - «всё» и какое место в этом новом бытии отведено ей. Кто она вообще такая?
        Дрожащими от слабости пальцами она провела по щекам, по выпирающим скулам, по подозрительно тощей шее. Ухватила попавшуюся под руку прядь волос, поднесла к глазам. Светлые. Раньше были чуть темнее… И тут же запретила думать об этом «раньше». Надо просто принять окружающее, как есть. Но, взглянув на свои ручки, худенькие, тонкие, как у истощённого младенца, она едва не заплакала от жалости к неизвестной себе. И не удержалась:
        - Кто… я?
        Спросила и закашлялась, не сколько из-за першения в сухом горле, а от неожиданности: слова, сорвавшиеся с уст, были сказаны на том же, ином языке, на котором говорил с ней молодой человек в странной одежде. Впрочем, язык-то был понятен, но… не покидало ощущение, будто всю неизвестную жизнь, прожитую за чертой беспамятства, она всё же говорила на другом.
        Чтобы проверить себя, она продолжила:
        - Где я?
        С тем же результатом.
        Но странный советчик, поселившийся в сознании, отмахнулся от её недоумения. Подумаешь! Соображаешь, о чём речь - вот и ладно. Остальное пока несущественно. Послушай лучше, о чём этот милый мальчик лопочет.
        - Вы в госпитале святого Фомы, мисс, - услышала она. - Вы хорошо меня понимаете?
        - По… Понимаю.
        Она хотела спросить, где находится этот загадочный госпиталь; но тут в её голове вновь ожил Некто.
        «Молодец, девочка. Ты справилась. Скоро тебя осмотрят здешние целители и признают здоровой; однако чужие голоса в твоей голове при этом ни к чему, нам лучше тебя покинуть. Не волнуйся: по мере адаптации память начнёт возвращаться и подскажет, что делать дальше. А пока запомни: и в этом, и в родном мире тебя зовут Лика».

* * *
        «Адаптация…»
        Много позже это слово, как отголосок чужой мысли, прочно засело в её голове. Что удивительно - она прекрасно понимала его значение. Нужно приспособиться, вжиться в новый мир, родившийся недавно вместе с ней, научиться в нём существовать, избегая опасностей и не причиняя вреда окружающим.
        В таком духе она и ответила профессору, лично проводящему утренний обход, в ответ на его недоверчивое: «Вы действительно меня поняли?»
        Впрочем, если уж вспоминать, то с самого начала…
        Сразу после разговора с неизвестным молодым человеком Лика уснула. Не сама, это он её усыпил, честно предупредив и, кажется, порядком волнуясь: получится ли? Но тогда, услышав её имя, он ужасно переволновался, принялся сыпать вопросами, сбиваться, повторять одно и то же, пока, наконец - и очень скоро! - у Лики не пошла кругом голова. Она зажмурилась, заткнув уши. Бессвязная речь обрушивалась, как камнепад, причиняя неимоверные страдания. Кажется, незнакомец это понял. Потому что умолк и… робко коснулся её руки.
        - Прошу прощения, мисс.
        Поколебавшись, выдал:
        - А знаете что? Позвольте, я попробую вас сейчас немножко усыпить, да? Я читал о таких случаях, как с вами: когда пациент после долгого беспамятства приходит в себя, или вот, как у вас… обретает разум… В общем, нельзя допускать, чтобы действительность обрушилась на него сразу, надо помочь принять её плавно, без тревог и потрясений; а я сейчас сам потрясён не меньше вашего. Наговорю ещё лишнего, замучаю вас совсем… Мне известно хорошее успокоительное заклинание; я несколько раз успешно применял его на практике, даже успокаивал ваших… соседей, когда они слишком… шумели. Вы позволите применить его к вам?
        Лика не поняла, о каких соседях речь. Но вдруг не на шутку разволновалась совсем по иной причине.
        - А я точно проснусь? - спросила жалобно, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. - Проснусь нормальной? Ничего не исчезнет?
        Ей показалось, что юноша на какой-то миг и сам перепугался. Но вот он расправил плечи и ответил ей успокаивающим взглядом. Голос его звучал твёрдо, уверенно и… ласково.
        - Всё будет хорошо, мисс Лика.
        …а рука, коснувшаяся её лба - тёплая, надёжная.
        - Завтра утром вас разбудит солнце: оно заглянет прямо в окошко, вот сюда… - Махнул рукой куда-то за спину. - Оно всегда здесь появляется, ведь ваши окна выходят на восток… Солнечный луч коснётся вашего лица, согреет и разбудит. Вы проснётесь в ясном уме и добром здравии, и сразу вспомните всё, что… хотя, может, и не всё, но этот наш разговор точно. Сестра Эмилия будет очень рада видеть вас здоровой: она так к вам привязана…
        Опуская потяжелевшие веки, она ещё успела спросить:
        - Сестра Эмилия? Кто это?
        И услышать:
        - Монахиня из аббатства святой Анны. Она навещает вас каждый день, ухаживает за вами и очень любит. Это она назвала вас Бетти. Спите, мисс. Всё будет хорошо. Всё уже хоро…
        Блаженное забытьё укутало, словно одеялом.
        А потом, целую вечность покоя спустя, щеки и впрямь коснулось нечто тёплое, и брызнуло светом, пробиваясь сквозь сомкнутые веки. Так начался первый день новой жизни.
        Чёрно-белое. Вот что увидела она, едва раскрыв глаза. Чёрное одеяние. Небольшой нагрудный крест в немолодых, с припухшими суставами женских руках. Немолодое лицо под белым монашеским платом, выцветшие от возраста добрые глаза, окруженные сеточкой морщин, уставившиеся на неё с неверием и надеждой…
        - Сестра Эмилия? - наугад шепнула Лика. И чуть не запела от восторга: она всё-всё помнила! Во всяком случае, весь вчерашний коротенький разговор, особенно обещание молодого доктора, а в том, что её спаситель был медик, да ещё учёный - можно было не сомневаться. Он успешно применял целительные заклинания, что само по себе говорит о роде занятий…
        Её посетительница осенила себя крестным знамением.
        - Хвала Господу Милосердному, девочка!
        И поспешно зажала рот ладонью, сдерживая рыдание. Потом радостно вздохнула.
        - А я-то даже сперва не поверила мистеру Эрдману, но надеялась, надеялась… Хвала Господу!
        И порывисто схватила Лику за руку.
        Радость её была столь чиста и всепоглощающа, что Лика сама едва не расплакалась. Неудивительно, что в маленькую сухонькую монахиню она влюбилась с первого взгляда, окончательно и бесповоротно. А потому - без малейшего сопротивления позволяла вертеть себя, как куклу, обтирать, умывать, одевать… Правда, в какой-то момент ей пришло на ум, что молодая леди, конечно, может со временем привыкнуть к помощи горничной или камеристки, но ведь святая сестра - не прислуга, а потому надо бы и самой постараться… Правда, несмотря на старания, получалось пока… неважно. Дурацкая слабость никак не желала покидать тело, которое, кстати, не только на вид оказалось хиленьким, щуплым. Одежда была… вроде бы привычной, как и обстановка, и в то же время на Лику находили приступы прозрения, то ли ложного, то ли настоящего: порой ей казалось, что всё, что вокруг творится, делается не так, непривычно… Тем не менее она послушно подставляла голову в горловину нательной рубашки - простой, не батистовой, чьё прикосновение к телу бывало гораздо мягче и приятнее (откуда, с чего она это взяла?); позволила надеть на себя один чулок,
а второй кое-как сама закрепила подвязкой, всунула ноги в смешные тапочки на шнуровке, втиснулась в забавное платьице с высокой талией, длинное, до пола…
        На этом моменте её слегка переклинило. И мысль о том, что штаны гораздо удобнее, да и практичней, она отогнала подальше. Глупости какие-то.
        …Позволила себя причесать, а до этого - вынуть шпильку, о которую то и дело задевала расчёска. Вот что, оказывается, кололо её вчера!..
        И вдруг так и замерла с открытым ртом от внезапного воспоминания.
        - Что ты, милая? - ласково спросила её монахиня. Вроде бы и расчёсывала ей волосы, и на лицо не смотрела, а вмиг почувствовала перемену в настроении.
        Лика сглотнула, не решаясь спросить.
        - Сестра Элизабет…
        - Да, милая? Ох, я делаю тебе больно? Прости. И всегда говори, если что не так, не стесняйся!
        - Нет-нет, всё хорошо. Я просто хотела спросить…
        Она умолкла.
        - О чём?
        - А что вообще… вчера случилось? Вы не знаете? Почему… всё произошло? Почему я вдруг стала всё понимать, а до этого - будто и не было ничего? И…
        Она непроизвольно потёрла занывшую вдруг грудь.
        - Я ведь пришла в себя оттого, что не могла дышать. Я… умирала, да?
        Маленькая монахиня замерла.
        Осторожно погладила её по голове.
        - Ты… Да. Тебе было очень… нехорошо. Бетти… ох, прости, Лика, конечно, Лика, милая… Я и сама знаю не очень много. Мистер Эрдман объяснил мне всё в общих чертах; сказал, что ты очнулась в результате сильнейшего нервного потрясения, но о подробностях он говорить не вправе. Думаю, тебе лучше самой его расспросить. Главное, что ты пришла в себя, твой разум нормален, я верю в это! Подожди немного, и скоро всё узнаешь. Скоро время обхода, придёт сам профессор Диккенс, так что будь при нём умницей, покажи себя с лучшей стороны, и вот увидишь, всё будет хорошо…
        Она бормотала что-то, всё более сумбурно и невнятно. Сложив руки на коленях, Лика застыла на стуле, позволяя заплести себе косу, перевязать, закрепить сверху какую-то кружевную наколку, и думала, думала. Взгляд пробегал по стенам, обитым мягкими тюфячками, по застеклённой, но непрозрачной двери, по косым лучам солнца, почти незаметно перемещающимся по мягкому полу…
        - А дальше? - сказала вдруг. - Что дальше? Мне же надо как-то жить! И… где-то жить, не здесь же! У меня есть дом? Семья, родные? Хоть кто-нибудь?
        Монахиня вновь хотела погладить её по голове, но… отвела руку. Вздохнула.
        - Ах, Бетти…
        Помолчала.
        - Хорошо, что ты об этом думаешь. Плохо, что мне пока нечего ответить. Боюсь, даже мистер Диккенс ничего толком не скажет; ведь ты у нас числишься как неизвестная. Но, хвала Господу…
        Она поспешно перекрестилась.
        - … ты уже вспомнила своё имя! А там, глядишь, потихоньку-полегоньку - и ещё что-то узнаем. Верь и надейся, милая.

* * *
        …Потом была миниатюрная чашечка жидкого куриного бульона с тремя тонюсенькими, просвечивающимися на свет ломтиками подсушенного хлеба, и на дне оловянной миски - несколько ложек овсянки. «На молоке! - с какой-то затаённой гордостью заявила монахиня. - Хоть сегодня и пятница - но ослабленным и больным сие дозволяется!» В вязкой массе даже блеснули две-три жёлтых масляных капли; что, должно быть, настраивало больных и ослабленных примириться с отсутствием соли и сахара, а заодно и со скудостью порции. Зато чай был сладким: но заслуги местных стряпух в том не было: это сестра Эмилия с торжественным выражением лица извлекла, как фокусник, из необъятных карманов сутаны чистейший платок с завёрнутыми двумя кусочками желтоватого сахара и, не слушая робких возражений, бухнула в Ликину чашку с чуть тёплой водой, слегка подкрашенной заваркой.
        Как ни странно, но бунтующий желудок на время успокоился и даже изобразил предельное насыщение. Из воркования монахини Лика с удивлением поняла, что, оказывается, кормили её по специально просчитанной диэте для очень истощённых больных; что в предыдущей лечебнице (оказывается, в эту палату она попала совсем недавно!) её едва не заморили голодом, но даже здесь, в этом госпитале, её, бедную девочку, с трудом удавалось кормить. Но всё же проснулся, наконец, Ангел-хранитель и простёр над нею защитное крыло…
        Крыло.
        Оно так и промелькнуло перед мысленным взором: белоснежное, с россыпью бежево-кофейных пятен, с широкими маховыми перьями, растопыренными в полёте, словно пальцы. И пропало, почти не оставив воспоминаний.
        Кувшин с резко пахнущим тёплым питьём, принесённый угрюмым санитаром, сестра Эмилия скептически понюхала… и отставила подальше. На крохотный подоконник. Заговорщически приложила палец к губам.
        - Т-с-с… Дитя моё, думаю, пока мы обойдёмся без успокоительного, так ведь? Ты и без него уравновешена и спокойна; а профессору Диккенсу будет интересно понаблюдать за тобой в твоём естественном состоянии, не заглушённом лекарствами. Даст Бог, он останется доволен, очень доволен, но и озадачен безмерно: никто уже не надеялся на выздоровление хоть кого-то из… Нет-нет, не будем о грустном!
        Знала бы она, с каким нетерпением и страхом поджидала её опекаемая появления этого самого профессора! Почему-то Лике казалось: вот увидит она его - и всё станет на свои места. Прояснится. Вспомнится. И сразу станет ясно, как жить дальше.
        Она обернулась на шелест за окном. Это лёгкий ветерок пробежался по листве деревьев: там, за преградой в виде толстой стены, отделяющей её от свободы, зеленели опушённые первой нежной листвой яблони. Сердце сжалось в невыносимой тоске. На волю бы! На волю! Как давно она не видела чистого неба! Похоже, много-много дней подряд её окружали немые стены, с каждой очередной вечностью подступавшие всё ближе. В самых ранних воспоминаниях это были стены, обитые потускневшей тканью с остатками позолоты: комната этого отродья. Иногда они сменялись дощатыми, сквозь щели которых просачивался свет: то был чулан, с понятием которого в оживающей памяти тесно сплелось ещё одно царапающее слово: наказание. Непослушное Отродье наказывали. Часто. Очень часто. Потом чулан сменился каким-то каменным… колодцем? Каморкой из трёх стен, с проёмом, забранным сплошной… решёткой? Там было страшно, неподалёку всё время кто-то кричал, рыдал, хихикал, отчего-то болела шея и ныли ноги от холода и сырости…
        Последний ужас, закрепившийся в памяти, сошёл на неё едким вонючим дымом. Потом была ещё одна вечность пустоты. И пробуждение от удушья. От тяжести чьего-то навалившегося тела и плотной массы, облепившей лицо, не дававшей вдохнуть… И лишь сейчас нахлынул запоздавший страх. Она поняла, наконец, что произошло минувшей ночью.
        Руки невольно дёрнулись к шее, словно в стремлении прикрыться.
        - Меня хотели убить?
        Спросила - и поразилась тому, как тоненько и жалко прозвучал голос.
        Монахиня, стоявшая рядом, промолчала. Но выразительно покосилась за спину Лики.
        Обернувшись, она едва не шарахнулась от посетителей, в замешательстве застывших на середине комнатушки. Мягкое покрытие пола сыграло злую шутку: гости вошли бесшумно, да и дверь, скорее всего, даже не скрипнула. Но в считанные секунды Лика взяла себя в руки и, кажется, оправилась от неожиданности куда быстрее, чем… Кажется это и был пресловутый господин профессор, а с ним, почтительно отставший на полшага, Ликин спаситель.
        И опять на какое-то время её охватило ощущение неправильности. Нет: театральности. Казалось, как ещё должны выглядеть мужчины? Сюртуки, жилеты, цепочки часов, выглядывающие из кармашков; шейные платки, высокие воротнички, почти подпирающие щёки и подбородок. На молодом человеке - зауженные брюки, на пожилом профессоре - панталоны, чулки, туфли с пряжками… Ничего необычного. И в то же время - будто перед тобой ряженые… Впрочем, последнее из новообретённых слов сбежало тотчас, не оставив разъяснений, что же всё-таки оно значит.
        - Я же говорил, профессор! - радостно воскликнул Ликин спаситель. - Она всё понимает!
        Его почтенный спутник - вернее сказать, главное действующее лицо, а молодой человек - при нём в сопровождающих - в замешательстве надул щёки, и без того внушительные из-за пышных бакенбард и выдал глубокомысленное:
        - Хм-м…
        У Лики подогнулись ноги. В буквальном смысле: дрогнула одна коленка, сгибаясь в чуть намеченном приседе, другая нога слегка выдвинулась вперёд… Не книксен, привычный для прислуги, но лёгкий реверанс, обязательный для девушки благородного происхождения. Голова склонилась в приветствии. А с губ, прежде чем она успела что-то сообразить, сорвались слова:
        - Доброе утро, джентльмены.
        … - Я говорил! - позабыв о приличиях, вновь возопил молодой человек.
        Профессор же изящно, несмотря на грузность, поклонился Лике и обернулся в сторону двери:
        - Э-э… Кто там у нас сегодня дежурный? Сэмюель, голубчик, а принесите-ка нам всем стулья. Похоже, у нас намечается долгая беседа с молодой барышней.
        И уставился на неё, краснеющую и растерянную, бормоча:
        - Вот она, corpus memoria[1], в чистейшем виде! И моторика, моторика прекрасно сохранилась, подумать только! Прелестно, просто прелестно!
        Глава 3
        Он оказался чудо как тактичен, этот замечательный профессор Диккенс. И представился сразу же, и назвал своего помощника, и усадил «юную леди» поудобнее, так, чтобы свет из окна не слепил… Расспрашивал хоть и обстоятельно, но не задерживаясь на вопросах, вызывающих у Лики затруднения, а то и натуральную головную боль. В сущности, таковыми оказались почти все вопросы. Она так и не смогла вспомнить, кто, откуда, как вообще оказалась в Доме Скорби; но призналась откровенно, что временами по ассоциации (от этого слова профессор с молодым человеком вздрогнули и уставились на неё во все глаза) в памяти просыпаются всё новые слова и понятия. И, поколебавшись, призналась в возникающем временами ощущении неправильности, чуждости происходящего. Она бы и сама рада узнать о себе всё, но… не получается. Поделилась последними воспоминаниями о стерегущих её стенах, по какому-то наитию умолчав об «отродье»… Всё в ней протестовало против этого слова, незаслуженного, как казалось, грязного и обидного. В общем, рассказала не слишком много, однако хватило и того, чтобы повергнуть мистера Диккенса в состояние глубокой
задумчивости.
        - Н-да… - только и протянул он, когда, выдохшись, Лика умолкла, сложив руки на коленях, как примерная девочка.
        Подумав, добавил:
        - Очень и очень странно. Эти интересные понятия, которые проскакивают в речи, и в то же время наглухо закрытое прошлое… Впрочем, amnesia[1] в вашем случае вполне объяснима; велика вероятность, что со временем и в благоприятных условиях она пройдёт.
        Взглянул на «барышню» неожиданно остро:
        - Вы же меня поняли, мисс?
        Она кивнула.
        - И даже слово «amnesia»? А откуда оно вам известно, не можете предположить? И что оно означает?
        В замешательстве Лика пожала плечами.
        - Амнезия - потеря памяти. Не могу сказать, откуда я это знаю; может, слышала раньше? В той… другой больнице?
        - Раньше? Допустим, слышать-то вы его могли; но вот понять из контекста сказанного смысл, будучи в тогдашнем состоянии… Хм.
        Профессор побарабанил пальцами по столешнице. Черканул что-то карандашом в разложенных бумагах, задумался.
        - А где, собственно, я была раньше? - воспользовавшись паузой, робко спросила Лика. - И почему теперь я здесь? И что со мной будет? И кто…
        Она запнулась.
        - Кто этот страшный человек, который хотел меня убить? Что я ему сделала? А вдруг он придёт снова? А если…
        Губы у неё затряслись. Лика с трудом подавила рыдание. Молодой мистер Эрдман в волнении подался к ней, но отдёрнул протянутую было руку - то ли побоялся напугать, то ли устыдился собственного порыва. Осев на стуле, выдал сердито:
        - Он больше не опасен. Будьте спокойны, мисс.
        - Да-да, - рассеянно отозвался мистер Диккенс. И, очнувшись от раздумий, торопливо добавил: - Вам даже вспоминать о нём не стоит, поэтому успокойтесь, дорогая мисс, никто не посмеет вам навредить. Этот скверный человек, скорее всего, остаток жизни проведёт здесь, в этой палате, поскольку с его головой явно что-то не так. А вас… Вас, голубушка, мы переведём во флигель для выздоравливающих, там будет гораздо удобнее. Не волнуйтесь о своей дальнейшей судьбе. Даже если мы не отыщем вашу семью - что ж, доктор Элизабет Андерсон входит в опекунский совет, возглавляемый королевой Анной, и уж будьте уверены, примет самое деятельное участие в устройстве вашей жизни. Но на всё нужно время, дорогая мисс, а потому - запаситесь терпением. Набирайтесь сил, выздоравливайте, и…
        Он пытливо заглянул ей в глаза.
        - Вам нужно время не только, чтобы прийти в себя, но и на адаптацию. Вы действительно меня поняли? Вижу, что да. Тогда не сочтите за труд, объясните, как вы понимаете термин «адаптация»?
        - Это означает… приспособиться? - неуверенно сказала Лика. - Вжиться в новые… - Наморщила лоб, подыскивая нужное слово. - В новые условия, среду, так?
        Профессор сдержал вздох.
        - Совершенно верно.
        Он поднялся на ноги.
        - Не станем вас больше утомлять. Отдыхайте. Ни о чём не волнуйтесь. Главное - помните: теперь у вас есть будущее. Пойдёмте, Эрдман.
        У самой двери обернулся.
        - Да, вот ещё что, мисс… В ближайшие дни я намерен пригласить для консультации одного из магов Ордена Полнолуния. Это очень хороший специалист по душевным болезням, а главное - по проблемам с памятью; думаю, он вам поможет. Всего хорошего.
        … В это утро после завершения обхода главный врач госпиталя святого Фомы возвращался в кабинет не традиционным путём, по больничным коридорам, а через сад. Необычное происшествие заслуживало того, чтобы обдумать его не в кабинетных стенах, где в любой момент профессора могли отвлечь коллеги, а в тишине и покое, прерываемом лишь шорохом листвы да разве что щёлканьем ножниц садовника где-то неподалёку. Движимый каким-то наитием, Элайджа Диккенс обернулся - и в одном из зарешеченных окон Скорбного корпуса заметил грустное бледное личико.
        - Вот что, голубчик, - обратился к притихшему практиканту. - А вернитесь-ка вы туда и передайте… кто у нас сегодня дежурный санитар? Ах, да, Сэмюель… Передайте… Впрочем, не только устно, но и запишите в журнал, что я разрешаю мисс Лике прогулки по саду. Только не вечером, когда выпадает роса, это вредно для ослабленного организма; а вот солнечные ванны будут ей полезны. Разумеется, ей лучше не оставаться пока в одиночестве: но ведь сестра Эмилия не откажется её сопровождать? И вот ещё, мой юный друг… У вас ведь в течение дня случаются час-полтора свободных, я заметил. И раз уж вместо отдыха вы тратите их на чтение и личные записи - не сочтите за труд, выкройте из этого промежутка немного времени для общения с нашей интересной пациенткой. Согласитесь, чтобы принять правильное решение, нам с вами надо узнать о ней больше, чем сейчас. Вы обратили внимание на её манеры? Хорошее воспитание не вытравишь, оно прививается с молодых ногтей; у этой девочки явно была гувернантка, а не какая-нибудь невежественная нянька. Не тревожа её расспросами о прошлом, постарайтесь выведать, каковы у мисс знания об
окружающем мире, о себе, о своих способностях, наклонностях, так сказать… Что, если её родня и впрямь не найдётся, и бедной девочке придётся самой зарабатывать на жизнь? Думать о таких прозаичных вещах надо, увы, уже сейчас… Да вы бегите, бегите, я вас подожду!
        В ожидании Захарии профессор опустился на садовую скамейку. Снял пенсне, привычно потёр переносицу, задумался. Тихо ругнулся, хоть обычно не позволял себе подобных вольностей.
        Дьявол его побери со всеми потрохами… В глазах нового ассистента так и горел невысказанный вопрос: при чём здесь менталисты из Ордена Полнолуния? Если бы он пригласил к больной мага-целителя - это понятно, логично и обоснованно; даже младшие магистры из Ордена Змеи и Чаши работают с потерянной памятью ничуть не хуже! Но менталист, заглядывающий на такие глубинные слои сознания, что далеко не каждый индивид, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти, добровольно согласится на подобное исследование. Насколько это этично по отношению к не осознающей последствия девушке?
        Пришлось срочно загрузить практиканта новым поручением. А заодно потянуть время, отодвигая неизбежные объяснения.
        Лишь немногие, связанные магической клятвой молчания, знали, что Орден Полнолуния держит под контролем все случаи появления иномирных сущностей. Переносы из иных измерений самих физических, материальных, так сказать, тел пока не встречались; а вот подселение душ в свободные от разрушенной личности оболочки бывало. И если получалось обнаружить «подселенца», а затем и оживить память - общество могло обогатиться новыми идеями для развития. Проблема состояла в том, что при так называемом подселении память новой души чаще всего конфликтовала с остаточной памятью души прежней; нужно было помочь ей раскрыться, бережно, осторожно, как нежному цветку в оранжерее, окружая заботой, создавая условия…
        Впрочем, порой эти усилия не приносили долгожданного результата. Гость из чужого мира мог оказаться из простых обывателей, не обременённых запасами полезной информации. Он благополучно приспосабливался к новой среде, но… поделиться мог лишь теми знаниями, коими владел на своём, потребительском уровне. Личности же незаурядные, одарённые являлись в мир нечасто: в одном случае из дюжины, а то и реже, причём в полном соответствии с жизненным законом: «Подобное притягивает подобное». В тело простой прачки, например, вселялась душа работницы или крестьянки, в опустевшую оболочку сбрендившего от избытка вдохновения и гашиша художника притягивалась душа художника или поэта; в политика - политик, в учёного…
        Если прикинуть соотношение людей заурядных и одарённых, а также статистику психических заболеваний, причём самых безнадёжных, с полнейшим распадом прежней личности - сразу становится ясно, что вероятность явления нового Гения, как двигателя прогресса, крайне мала. Оттого-то королевство весьма дорожило немногими подселенцами, которых успевало отследить и выпестовать. Всеми. Порой небрежно брошенная фраза - например, о неудачном в прошлой жизни размещении денег - помогала выявить аферистов, строящих финансовые пирамиды, а упоминание о «водяных замках» усовершенствовать ватерклозеты и прекратить взрывы метана в подземной системе канализации. Чушь, ерунда? Но после избавления от этой ерунды жизнь становилась намного спокойнее.
        Профессор не был уверен в точности своей догадки. Но слишком уж странно, как-то на равных держалась с ним эта девочка, обретшая разум лишь сегодня. С одной стороны - манеры юной леди, прививаемые с младенчества, это заметно; но девочка, почти ребёнок, запаниковала бы, очнувшись в незнакомом месте, да ещё в таких кошмарных обстоятельствах. С другой - выдержка, спокойствие, рассудительность, свойственные зрелой личности; словарный запас, не свойственный девице, получившей домашнее воспитание. Возможно, это и есть пресловутый конфликт двух памятей?
        Либо он в корне не прав, и чудесное преображение пациентки - не выздоровление, а лишь новых этап душевной болезни, хитроумно маскирующийся под раздвоение личности.
        Тем более, нужен менталист, умеющий отличить настоящую душу от фантомной, созданной больным воображением. Ах, как профессор сожалел, что родился слишком рано! Будь ему сейчас хотя бы лет двадцать - он бы уже, как юный Захария, овладел бы началами целительской магии, а при последующей успешной практике имел бы все шансы быть принятым в Орден Змеи и Чаши! Но… слишком поздно. Общеизвестно, что, незадействованные до двадцатилетнего возраста магические каналы постепенно атрофируются, и всё, на что способен индивид, доживший до седин Элайджи - простенькие фокусы вроде отгадывания потаённых желаний или считывания эмоций; ну, ещё умение различать правду и ложь… Неплохо, но адски мало. Потому-то, несмотря на высокие учёные степени, он не особо гордился своими достижениями. Оттого-то и сопровождал своих юных отпрысков на лекции для новичков, собственного интереса ради.
        Тем не менее, мистер Диккенс считал себя неплохим врачевателем - для не-мага. Потому-то после нескольких недель наблюдения за пациенткой из Бэдлама он пришёл к неутешительному выводу: случай безнадёжный. Скорее всего, её душа ушла или уснула навеки. И вдруг - такой поворот событий!..
        А ежели всё-таки он прав и имеет дело не с раздвоением сознания, а с реальным подселением новой души… это, конечно, будет весьма интересный случай, мечта врача-исследователя. Однако нельзя забывать, что душе, чудесным образом притянутой из чужого мира, предстоит нелёгкий путь осознания себя, понимания, что возврата в свою реальность нет, возможно - факта своей гибели в прежнем теле. И если подобное притягивает подобное - девушке-подселенке, наверняка юной, неопытной, доверчивой… придётся нелегко. Поэтому интерес исследователя не должен заглушать голосов сострадания и милосердия.
        Очнувшись от размышлений, профессор уставился на переминавшегося с ноги на ногу Захарию Эрдмана. Вот прыткий молодой человек, однако, Быстро обернулся!
        Придерживаясь за поясницу, встал.
        Пора заводить трость. Хватит молодиться.
        - Послушайте, профессор, - нерешительно начал практикант. - А почему в качестве консультанта вы хотите пригласить именно менталиста? У них в Ордене какие-то особые приёмы?
        Его куратор вздохнул.
        Что ж, придётся приобщать молодёжь к тайнам мира сего. И попросить того же специалиста из Ордена, пусть возьмёт с юноши клятву о неразглашении. А пока…
        Тронул его за локоть.
        - Пойдёмте, голубчик. Мне нужно многое вам рассказать. Подумаем вместе, что нам со всем этим делать.

* * *
        …А буквально через несколько часов в том же самом больничном саду, на любимой скамейке профессора Диккенса восседал сухопарый щёголь в модном по нынешним временам фраке - травянисто-припылённого цвета, и, хоть пошитом недавно, но имеющим вид слегка поношенного (также дань причудливой моде). Зелёной полосатой жилетке щёголя позавидовал бы, пожалуй сам Джордж Браммел, знаменитый денди, друг принца-регента, автор первой в своём роде книги «Мужской и женский костюмы». А завязанный особо хитрым узлом шейный платок заставил бы «Красавчика Браммела» самого позеленеть от ревности к чужому изяществу.
        Навскидку пришельцу можно было дать лет так около тридцати; но холодные глаза, колюче посматривающие из-за очков в тончайшей оправе, заставляли в том усомниться: очень уж пронизывающим был этот взгляд, каковой встречается у мудрецов, прошедших в своей жизни все круги Ада и Рая, не убоявшихся первого, оставшихся равнодушными к благам второго. Тем не менее, на девушку, игравшую неподалёку под деревом с щенком йоркширского терьера, он поглядывал снисходительно, как бы машинально поигрывая при этом поводком, оставшимся в руках.
        Перчатки джентльмена, пошитые из мягчайшей светло-бежевой кожи, лежали рядом, на скамейке, и, откровенно говоря, в обособленном от рук виде изрядно диссонировали с безукоризненным видом щёголя. Во всяком случае, окажись здесь сэр Браммел, он немедленно поморщил бы точёный носик и разразился целой сентенцией на тему того, что истинный джентльмен снимает перчатки только если курит или ложится в постель с дамой; если же последней не планируется - всего лишь меняет перчатки дневные на ночные, пропитанные особой питательной эссенцией. Но сидящему в саду пришельцу плевать было на мнение «Красавчика». Он одевался не в угоду моде, а удовлетворяя свои эстетические потребности. А перчатки снял исключительно из практических соображений. Чтобы между пальцами и полоской поводка не оставалось изолирующего слоя, мешавшего восприятию целого шквала эмоций, разлетающегося от фамильяра. Вкупе с наблюдением за объектом и сканированием внешних носителей информации (ауры) и внутренних (сознательного и бессознательного) это давало наиболее полную характеристику изучаемой личности.
        Фамильяр был счастлив безусловно и безоговорочно, на второй минуте общения со Светлой девушкой позабыв, что, несмотря на юный возраст, несёт ответственную службу, которую доверят не каждому взрослому псу: состоит личным помощником Мастера-Менталиста при Ордене Полуночи, первом и единственном. Сейчас он превратился в крошку-йорка, обожавшего играть с подружкой, сестрицей, старшей наставницей - Светлая девушка заслонила ему всех. Весь большой мир. Он готов был служить ей до последнего удара своего маленького сердечка…
        Если только Хозяин не будет против.
        Но почему-то маленький йорк твёрдо знал: Светлая никогда не переступит запретную черту и не подтолкнёт его к нарушению Долга. Ибо забыть клятву верности для фамильяра - стыд и позор. А Светлая творит только добро.
        Чего-то в этом роде щёголь и ожидал, проскользнув в сад и едва бросив первый любопытный взгляд на гулявшую в сопровождении пожилой монахини девушку. Ярко выраженная - да что там, ярчайшая! - аура Светлой. Жаль, пока невозможно выяснить кому из двоих она принадлежит: опустевшему телу или подселившейся душе… Впрочем, шансы есть. Он сам организует расследование.
        Но пока что…
        Мастер поморщился. Ничего нового. За четверть часа наблюдений - чистый восторг от общения с милым щеночком, бездна умилительных эпитетов, ласковых слов… Впрочем, «бездна» - это хорошо, ведь постоянное пополнение словарного запаса означает одно: тайники памяти не закрыты наглухо, сквозь их щели постоянно просачиваются новые сведения, слова… Пока - лишь по мере надобности. Это и к лучшему: бесконтрольная лавина сорвавшихся воспоминаний, буде такая нахлынет, может раскатать неподготовленный мозг в лепёшку. Пусть всё остаётся как есть. Пока.
        И опять недовольно поморщился. Очень уж ему мешал этот юный гений, этот бывший Wunderkind[2], от которого так и фонило возмущением… Впрочем, гость увидел и считал всё, что хотел. На сегодня хватит.
        Он демонстративно взглянул на часы. Захлопнул крышечку. На сухой звук щелчка отреагировала лишь монахиня, до этого с умильной улыбкой наблюдавшая за весёлыми играми девушки и щенка с мячиком.
        - Бетти… Ох, мисс Лика, дорогая, мне кажется, этому джентльмену пора уходить. Он и так оказался без меры добр, позволив вам…
        - Не преувеличивайте, сестра, - сухо отозвался гость. - Подарить немного радости больному ребёнку - это самая малость, которую я могу для неё сделать. К сожалению, у меня назначена встреча, на которую я не могу опоздать. Надеюсь, сестра…
        Он почтительно склонил голову. Щёлкнул пальцами. Замерший было щенок огорчённо засопел, но потрусил к его ногам в ношенных в меру (в соответствии с модой) ботфортах.
        - Надеюсь, мисс…
        Отвесил в сторону девушки лёгкий поклон. Подхватил фамильяра на руки, прищёлкнул поводок к ошейнику, украшенному сверкающими камушками.
        - …мы ещё увидимся. Я рассчитываю, что наша встреча с профессором Диккенсом будет не единственной.
        И, не торопясь, удалился по дорожке, ведущей к главному корпусу больницы.
        Лика огорчённо смотрела ему вслед. Ей казалось, что крошечный лохматый комок, поскуливающий на сгибе локтя незнакомца, уже скучает без неё, уже тоскует. Вздохнув, она строго приказала себе выкинуть из головы эту блажь. Это - чужая собачка. Сожалеть по-настоящему стоит лишь о том, что она не успела поблагодарить доброго джентльмена за его снисходительность и терпение. Надо непременно исправить эту ошибку, если он появится здесь вновь.
        - Ох, а перчатки-то! - вскрикнула сестра Эмилия. - Он забыл перчатки!
        Бросилась было вслед, но оглянулась на свою подопечную.
        Нет-нет, нельзя оставлять эту крошку одну. Но… что скажет этот джентльмен, гость самого профессора? Не обвинит ли он их обеих, упаси Боже, в утаивании чужого имущества или даже… в краже? А неприятности им ни к чему. Возможно, она возводит напраслину на молодого человека, но… лучше всего вернуть забытую вещь сразу.
        - Ты посидишь здесь немного одна, милая? - спросила ласково. - Пойду-ка, отнесу этому господину его пропажу. Я быстро обернусь, ты и заскучать не успеешь. Хорошо?
        Лика с готовностью кивнула. Посидеть ещё немного в тени цветущей яблоньки, полюбоваться садом, подышать полной грудью, оттягивая, насколько можно, возвращение в тесную комнатушку - разумеется, это хорошо!
        - Конечно, идите, сестра. Не волнуйтесь за меня. Я уже большая девочка.
        И вздрогнула. Фраза была правильная, к месту, но… не её. Будто взятая взаймы у кого-то ещё.

* * *
        Но «обернуться быстро» не получилось. Человек, как известно, предполагает, а Господь располагает - эту известную истину сестра Эмилия повторила про себя трижды, чтобы успокоиться, пока стояла у запертой двери в приёмную профессора; а потом направилась в детскую палату, навестить своих любимцев, а заодно и разузнать у дежурного медбрата, надолго ли отлучился мистер Диккенс. Ведь всем известно, что персонал, вроде бы безотлучно несущий вахту, всё знает. Ожидания её оправдались. Пожилой Чарли Томпсон и впрямь не покидал поста, приглядывая за выздоравливающими мальчиками в игровой комнате, зато он отлично с ними ладил, и, перехватив юного тёзку, Чарли, бегущего из уборной и на ходу показательно трясущего помытыми чистыми ручонками, без труда выпытал, что, когда малыш бежал «по надобности», то чуть не налетел в коридоре на высокого красивого джентльмена, который о чём-то говорил с профессором. Чарли не прислушивался, просто извинился и побежал по своим делишкам; но вот слова «Хаслам» и «изолятор» уловил, о чём и выпалил сейчас с готовностью. За что был обласкан сестрой Эмилией, угощён лакричным
леденцом и тотчас забыл о произошедшем, убежав к друзьям.
        Значит, гость и был тем самым магом-консультантом, о котором предупреждал профессор. Ловко! И не подумаешь! Что ж, оно и к лучшему, такое ненавязчивое наблюдение: девочка спокойно играла с собачкой, не беспокоясь, что скажет что-то лишнее, неверно затем истолкованное… Значит, профессор решил показать менталисту ещё и злодея, едва не убившего малютку Бет… Лику! Или сам маг настоял на исследовании… Впрочем, не так это важно, с чьей подачи; главное - узнать, по чьему наущению негодяй Хаслам преступил свой служебный долг и едва не свершил один из страшнейших смертных грехов - убийство.
        Монахиня поспешно перекрестилась и направилась в сад, сочтя бессмысленным гоняться за профессорским гостем по пятам. Неизвестно, сколько тот проведёт в изоляторе, куда преступника поместили тотчас после сигнала тревоги, поступившего от мистера Эрдмана. К счастью или к сожалению, но карцера в госпитале не водилось, поэтому Джона Хаслама запеленали в специальное одеяние, называемое «смирительной рубашкой», и заперли в карантинном отделении.
        На памяти сестры Эмилии, посещавшей госпиталь не первый год, смирительная рубашка никогда ещё не использовалась в этих стенах по назначению. Профессор Диккенс предпочитал лечить немногочисленных душевнобольных пациентов успокоительными средствами, доверительными беседами, выявляющими и исцеляющими их тайные страхи и фобии. Не удивительно, что в своё время он стал во главе медиков, потребовавших расследования некоторых «случайных смертей» пациентов Бэдлама. И вот теперь старается залечить раны немногих уцелевших жертв.
        Не видя ничего вокруг, лишь машинально отмечая нужные коридоры и повороты, сестра Эмилия ускорила шаг. Боже милосердный! Неужели в этом вертепе, в этом рассаднике зла и хаоса, сгоревшем вряд ли по воле Господней, но, скорее, по наущению бесовских прислужников, надумавших скрыть в пламени следы своих злодеяний… Неужели там все особи мужского пола были под стать Хасламу? Страшно представить, что они могли творить с беззащитными женщинами и невинными девушками, а таковых в Бэдламе, говорят, было немало, и что главное - никаких раздельных по половому признаку палат или корпусов, больные содержались всем скопом… Ужас, ужас! Через какой ад могла пройти эта девочка, так похожая на покойную младшую сестру Эмилии! Крошка Бетти погибла от чахотки, но, по крайней мере, её короткая жизнь была полна любви и покоя; а бедная Лика брошена на произвол судьбы… Кем брошена? Кем обречена на гибель? Самыми близкими? Теми, кто должен был заботиться о ней и оберегать? Не-ет, такая семья девочке ни к чему, она так и заявит профессору Диккенсу. Лучше уж в послушницы к ним в монастырь святой Гертруды. Послушница - не
монахиня; обживётся, окрепнет - и сама выберет жизненную дорогу. А до этого будет спрятана за крепкими монастырскими стенами.
        А что, если на бедняжку уже идёт охота? И пока Эмилия рыщет по госпитальным коридорам - в больничный сад прокрался очередной убийца?
        Она выбежала на знакомую лужайку и с облегчением перевела дух. Хвала Господу, никаких злодеев с топорами и удавками, никаких злобных Бэдламовских санитаров… Хрупкая девушка в смешной шляпке, которую монахине с большим трудом удалось добыть в лавке неподалёку от госпиталя - шляпок там отродясь не водилось, попала по случаю, знакомая мастерица просила срочно продать - смирно поджидала её на скамейке. Да ещё и пыталась читать Катехизис, сунутый ей в карман перед самой прогулкой. Сестра Эмилия, откровенно говоря, постеснялась спросить, грамотна ли вообще её подопечная, да и побоялась: вдруг этим самым вызовет ненужные воспоминания или огорчит, или обидит? Постаралась положить книжечку украдкой. Найдёт, посмотрит, заинтересуется - хорошо, а на нет и суда нет.
        Теперь Лика с неподдельным интересом изучала сборник вопросов и ответов для впервые причащающихся. С облегчением монахиня отметила, что девушка перевернула страницу, да не первую; что читает, осмысленно читает! Правда, медленно, шевеля губами и морща лоб от усердия, но вполне сознательно: кивает, недоумённо поднимает брови, с облегчением вздыхает, получив понятное разъяснение…
        Она читала.
        Хвала Господу!
        При детской палате наверняка найдётся несколько поучительных книг с картинками, которые помогут девочке немного узнать о мире, простирающемся за больничными стенами. А дальше уж пусть думают профессор Диккенс и мистер Эрдман, они - специалисты, они лучше знают, чем, как и в каких дозах нагружать проснувшийся мозг.
        - Всё хорошо, милая? Тебя никто не беспокоил? - уточнила на всякий случай, подсаживаясь рядом.
        Улыбнувшись, Лика покачала головой.
        - Да кому тут беспокоить! Здесь ни души!
        Огорчённо заметила, кивнув на перчатки, так и оставшиеся в руках монахини:
        - Не застали?
        - Ничего страшного, дитя моё. Не в этот раз, так в следующий непременно вернём. Ты же слышала: джентльмен сам сказал, что ещё появится… Мы вот что сделаем: когда профессор придёт сюда сам, на утренний приём - ему-то эти перчатки и передадим. Так оно вернее будет. Не каждый раз его гости через сад ходят…
        Перед сном Лика ещё раз проверила, на месте ли перчатки. Она отвела им уголок на крошечном подоконнике: чтобы оставались на виду, но ненавязчиво… Уже, нырнув под тонкое больничное одеяло, вспомнила о них, подбежала к окну. Робея, взяла в руки. И… приложила к щеке.
        От мягкой кожи исходил таинственный аромат бергамота и неизвестных благовоний. Вдохнув его несколько раз, Лика смущённо улыбнулась, торопливо вернула перчатки на место и побежала к своей узкой кровати. Бежала легко, на цыпочках, как танцовщица; и вдруг закружилась в порыве непонятного восторга, заплясала, запела что-то беззвучно… Как хорошо жить! Просто жить!
        … За несколько кварталов от госпиталя святого Фомы владелец перчаток вздрогнул и прервал на полуслове начатую фразу. Выдержал паузу, прислушиваясь к своим ощущениям. Обвёл взглядом присутствующих.
        - … Впрочем, господа, вопрос о новом наборе в Орден достоин более тщательного обсуждения; а время уже к полуночи. Я и без того вас нагрузил сверх меры. Приношу извинения и долее не задерживаю. До завтра, господа!
        Дождался, когда последний из Младших магистров, самый пожилой и медлительный, несмотря на звание Младшего, покинет кабинет. Отхлебнул от забытой чашки холодного чая с бергамотом. Задумчиво покосился на курительницу, чуть тлеющую, но особо подобранным составом помогавшую выдохшимся к концу трудного дня магам освежать силы и приводить в порядок мысли.
        Светлая…
        Удивительная девушка. С незаурядными задатками менталиста. Вот только чьими?
        Глава 4
        Это были долгих три дня. Насыщенные чтением, разглядыванием картинок, рассказами монахини о жизни там, за госпитальными стенами… Скорый переезд во флигель для выздоравливающих промелькнул как-то незаметно. Да и какой там переезд! Всего и добра-то - одежда, что на ней, да больничная сорочка, да катехизис, подаренный сестрой Эмилией, да чужие перчатки, которые, к слову, пока не удавалось вернуть. Их владелец более не объявлялся; либо же приходил к профессору, но не смог или не счёл нужным заглянуть в больничный сад, где его общества - вернее, если уж откровенно - его мохнатого приятеля ждали с нетерпением.
        В новой светлой комнате с двумя огромными (по сравнению с окошками скорбного корпуса), а главное - открывающимися по желанию окнами перчатки заняли почётное место на каминной полке. Да, здесь и впрямь был камин, небольшой, отапливающий в холода и эту, и соседнюю комнату; но сейчас, ввиду ранней и тёплой весны, он бездействовал. К немалому облегчению дежурных сестёр, присматривающих за Ликой. Будь ей хоть какое-то дело до них - она бы, возможно, даже огорчилась или расстроилась, заметив их кислые, вечно недовольные мины, на которых явственно читалось недоверие к пациентке. Ибо - наследие Бэдлама! Как это ей ещё разрешают пользоваться столовыми приборами? Да таким опасным особам они бы и вилки не доверили, не говоря о ноже. И какое счастье, что отопительный сезон традиционно завершился первого мая; иначе Бог весть, что могла бы натворить эта малахольная с живым огнём. Флигель-то рассчитан на нормальных выздоравливающих, да ещё со средствами, таких, кто в состоянии оплатить услуги сиделок и прислуги… На нормальных! Но Лике было не до скукоженных физиономий. Она читала.
        Оживали в памяти новые слова и понятия, имена собственные, географические названия, сказки и истории, услышанные, казалось, в невообразимо далёком детстве… Правда, профессор строго-настрого велел не увлекаться познаниями, не перегружать мозг, а выдавать ему сведения в строго отмеренной дозировке, как лекарство, либо, что вернее, как лёгкий бульончик человеку, хронически голодавшему, но, наконец, спасённому: ведь набрасываться на пищу без ограничений ему никак нельзя, несмотря на истощение, иначе еда обернётся ядом! Надо кормить постепенно, по крохам и глоткам, заново приучая организм…
        А ещё она стала много спать.
        Без всяких успокоительных отваров, которыми больше не пичкали.
        Профессор объяснил это так: её мозг, опустошённый болезнью почти до состояния чистого листа, вновь заполняется сведениями о мире. Сейчас молодая мисс, как новорожденный ребёнок, вбирает в себя уйму нового - ведь даже то, что извлекается из глубин повреждённой памяти, должно усвоиться и найти в голове своё место! Оттого-то организм и уходит в сон, чтобы без помех извне усвоить, переварить полученный «бульончик», если уж и далее пользоваться аналогиями… (Конечно, после этого сравнения Элайджа Диккенс строго и вопросительно глянул на девушку, и та, не дожидаясь вопроса, кивнула: разумеется, она поняла смысл нового слова!)
        Она спала без сновидений, но не проваливаясь в пустоту, а как бы паря в ней как в невесомости. Впрочем, последнее определение немного тревожило: оно казалось нездешним, как и некоторые слова и мгновенно исчезающие странные картины затаившегося прошлого. Уверенность, внушённая когда-то голосом в голове, со временем притуплялась; да полно, неужели с ней и в самом деле кто-то разговаривал подобным образом? Не болезнь ли это, не желающая её отпускать?
        Но очень хотелось выздороветь и… стать свободной.
        Правда, понятие «свобода» воспринималось тоже как-то странно.
        С одной стороны «свобода» казалась чем-то важным, желанным и недостижимым; чудом, внезапно оказавшимся возможным. С другой - пугала. Что она будет делать одна-одинёшенька в неизвестном мире? Куда шагнёт из больничных дверей? Что или кто её там поджидает?
        На третью ночь во флигеле она увидела сон. Впервые. И лучше бы он не приходил.
        …Страшный человек с опухшим небритым лицом, пошатываясь, брёл по больничным коридорам. От хламиды, бывшей когда-то белой, а теперь покрытой россыпью красных пятен, остались клочья; лишь чудом она держалась на безумце. А человек с мутным взглядом, бормочущий что-то и время от времени отмахивающийся от невидимого противника скальпелем, несомненно был безумен.
        Вот он пересёк крытую галерею, замер у дверей в скорбный корпус, прислушался… На лице застыло хитрое выражение: не ждёте? А вот я вас всех сейчас… обману! Он бесшумно повернул ручку; дверь даже не скрипнула, а мягкое покрытие пола сделало его шаги, и без того лёгкие, как у хищника на охоте, неслышными. «Беги!» - хотела в ужасе крикнуть Лика склонившемуся над журналом дежурному, но не смогла не только разжать губы, но даже отвести взгляд. «Беги!» - отчаянно воззвала она мысленно… Пожилой санитар, которого профессор называл: «Дружище… э-э… как вас там, Сэмюель, да!» вздрогнул и поднял глаза от очередной записи. Да так и застыл при виде крадущегося к нему чудовища.
        Лика готова была зарыдать от отчаянья.
        В следующее мгновенье страшный человек прыгнул.
        С неожиданным для тучного человека проворством Сэмюель отскочил, роняя стул, и нырнул за стол, должно быть в попытке спрятаться. Загремевший вместе со стулом на пол убийца почти сразу опомнился. Вскочив, он торжествующе захохотал и кинулся к жертве.
        Вот только санитар не принял безропотно неминуемую гибель, не вскрикнул от последней боли, а выпрямился, в движении уворачиваясь и одновременно замахиваясь чем-то длинным. Послышался характерный свист, звук удара - и хруст. Безумец рухнул на пол и застыл бесформенной тушей.
        - Ишь ты, прыткий какой, - пробурчал Сэмюель, из сурового кряжистого солдата вновь становясь благообразным простачком-дежурным. - Даром, что ли, я на этом месте сижу? Да я бонапартовских драгунов дубиной останавливал! Меня сюда не за красивые глаза к вам, психам приставили…
        Не выпуская из руки дубовую трость с тяжёлым набалдашником, другой рукой потянулся к шнурку тревожного звонка. А Лика со всхлипом проснулась.
        В свете газового ночника под уютным зелёным абажуром скудно обставленная комната с прочной дверью и надёжно закрытыми окнами показалась ей необыкновенно уютной и защищённой - настоящим убежищем! К тому же, дверь, не снабжённую замком, она прикрывала на ночь особо, туго связывая ручки пояском от халата: так ей было спокойнее. Поднималась Лика с рассветом, до прихода сестёр, так что самоуправства её никто не видел.
        Вздохнув полной грудью, она пробормотала наскоро невесть откуда выплывшее:
        - Куда ночь, туда и сон!
        Покрутилась немного под одеялом - лёгким, тёплым, ни чета колючему, в прежней палате - и сама не заметила, как снова заснула. Уже без снов, но с чётким осознанием того, что беда прошла мимо, не задев. Хотя - какая беда? Куда прошла? Всего-навсего ночной кошмар, уже забытый.

* * *
        … Она так и не узнала об утреннем разговоре профессора Диккенса и владельца бережно хранимых ею перчаток. Да и ни к чему было знать, тем более что беседа сия могла бы обернуться новыми кошмарами. Особо зловещий оттенок придавало ей само место встречи: мертвецкая.
        По закутку, отгороженному от прозекторского зала ширмой, Элайджа Диккенс расхаживал в подавленном настроении. Мало того: с лицом нездорового зеленоватого оттенка, словно у студента-первогодка после занятий в анатомичке. За всё время своей обширной многолетней практики ему доводилось не только присутствовать на вскрытиях, но и самому их проводить; но впервые в жизни он видел, как умерших допрашивают. Как заставляют говорить трупы. И это очень смахивало на… кощунство.
        Блестящий хирург-практик, Диккенс с первого взгляда мог отличить покойника от живого человека. Это в последние несколько лет похоронные бюро стали пользоваться услугами некромантов, слабеньких, но уровня которых хватало на косметические, с позволения сказать, операции с неподатливой окоченевшей плотью. Первое время к этой… э-э… услуге обыватели относились с недоверием и скепсисом; но постепенно всё больше безутешных родственников соглашались придать своим дорогим покойникам более благообразный вид, желая запомнить их в момент прощания как живых. Кончина, особенно после долгой болезни или в результате несчастного случая, порой меняет человека до неузнаваемости; а из-под рук особо талантливых «цирюльников Смерти» клиенты выходили (если можно так выразиться) порой привлекательней, нежели при жизни.
        Однако профессор, как уже говорилось, разницу между живым и мёртвым распознавал сразу, даже под магической маскировкой. И особенно без оной, как сегодня. Ясно как день: ежели из-под простыни, прикрывающей труп на холодном столе прозекторской, проглядывает кончик багрового, как червяк, шва, тянущегося от ключиц к паху - данное тело больше не встанет. Не шелохнётся. Не вздохнёт. Никогда. Потому что затруднительно всем этим заниматься без изъятых внутренностей, даже если забыть о вмятине на лбу, оставленной свинцовым набалдашником трости бывшего армейского бригадира. Поэтому когда вдруг окончательно мёртвое - без сомнений, абсолютно, бесспорно мёртвое - тело открывает мутные глаза и начинает выдавливать из себя жуткие звуки, хрипя при попытке вдохнуть, ибо физиология есть физиология, и без воздушной струи, колеблющей голосовые связки, говорить не получится; когда хрустят челюстные суставы, подёргиваются губы в попытках артикуляции, шевелится за зубами вспухший синий язык… это настолько страшно даже для видавшего виды немолодого врача, что смысл откровений с того света воспринимается не сразу,
затмеваемый отвращением и суеверным, всколыхнувшимся откуда-то из бездн сознания, ужасом.
        Высочайший Указ, особо регламентирующий права и обязанности некромантов, защищая душевное здоровье подданных Соединённого Королевства, разрешал проводить манипуляции с не-живыми, пусть даже с согласия родственников, лишь в отсутствии последних. Теперь-то Элайджа Диккенс знал, почему. Не всякая психика выдержит подобное испытание.
        Прервав хождение по закутку, профессор подсел к столу и уставился на лист гербовой бумаги, заполняющийся идеальным каллиграфическим почерком. Ассистент некроманта виртуозно владел не только скальпелем и жезлом, но и пером; однако оформлял протокол вскрытия и допроса с таким выражением скуки и равнодушия на лице, будто лично ему смертельно (вот каламбурчик-то, да?) надоела вся эта рутина… Диккенс содрогнулся. Может статься, и впрямь надоела. В конце концов, у каждого своя работа, которая, порой, доводит до чёртиков. У этого молодчика - своя, не слишком-то приятная.
        …У особого отдела недавно созданного полицейского управления - своя.
        Туда и пойдёт оригинал оного протокола. Копия же останется для личного контроля у самого Великого Магистра, ибо Орден Полнолуния следит за чистотой рядов Одарённых и не позволяет использовать магию во зло. Нынешний же случай - вопиющее преступление. На посмертном допросе Джон Хаслам признался, что за безымянной девицей он присматривал ещё в Бэдламе, чтобы при первых же признаках просветления ума по-тихому с ней расправиться. Но вроде бы надобности в том так и не случилось. На всякий случай Хаслам во время своих дежурство просто не доносил ей еду - «забывал» то о завтраке, то об обеде, и без того скудном. А тихенькой девице, похоже, было уже всё равно. Чуть-чуть - и «прибирать» не пришлось бы, сама бы сдохла от голода… Но вот здесь, в госпитале ни с того, ни с сего пошла на поправку. Хуже того: недавно ему показалось, что она стала его узнавать. И тогда он решил: пора…
        Но почему-то не доделал дела. А его нужно было непременно завершить. Иначе хозяйские птицы опять начнут клевать его потроха своими железными клювами, как уже случалось однажды, а этакой пытки он больше не перенесёт. Вот он и порвал путы…
        Нет, это птицы расклевали узлы туго связанных за спиной рукавов. И выклевали железными клювами замок на двери. А заодно и глаза его сторожу: птицы, а не он! Он бы и девчонку не тронул, отдал бы её воронам, только их надо было к ней довести…
        На этом жуткий рассказ обрывался. Из мозга, порядком повреждённого свинцовым набалдашником, большего выжать не удалось. Память угасла окончательно.
        Впрочем, как пробормотал некромант, глупо было дожидаться имени его хозяина. Маги такого уровня, способные манипулировать чужой волей, ставят жёсткий блок на узнавание, описание своей внешности и любых иных примет, прямо либо косвенно позволяющих их разыскать. Очередной раб мог прожить тишайшую жизнь, тая в себе приказ, но если обстоятельства сложатся иначе, чем предвидел хозяин - так о нём и не вспомнить. Удивительно, что Хаслам вообще упомянул о таинственных птицах: посредниках, явно не иллюзорных… Впрочем, природа оных пока ещё была неясна.
        Профессор бросил взгляд на очередной исписанный лист и вновь содрогнулся.
        Вскрытие провели без него, ибо, как разъяснили Магистры, время поджимало: следы возможного магического воздействия самоуничтожаются после смерти жертвы очень быстро. Правда, сама процедура велась при участии срочно вызванного госпитального прозектора, тут не придерёшься. Но досталось при этом видавшему виды Чарльзу Чапмену немало. Выражаясь сухим протокольным языком, у покойника отсутствовала половина кишечника, одна почка, половина лёгкого и селезёнка; невзирая на такие варварские повреждения, кожные покровы покойника до начала вскрытия оставались ненарушенными: ни единого шрама, пореза, шва от возможных прижизненных хирургических операций так и не нашли. Каким образом были нанесены ему эти повреждения? Как он вообще с ними жил? И совершенно не поддавался объяснениям тот факт, что от печени Хаслама остались какие-то ошмётки, будто её терзали чем-то острым, причём незадолго до смерти.
        …И ни единого разреза на теле! Это как?
        Рихард Нэш, Магистр Ордена Полуночи, стоявший за плечом у помощника некроманта и время от времени вполголоса вставлявший замечания в протокол, сделал паузу, бросил на профессора испытующий взгляд и сказал просто:
        - А знаете что, мистер Диккенс? Отдохните. Процедура завершена, в вашем личном присутствии здесь более нет необходимости, а обсудить всё, что видели и слышали, мы ведь можем и позже, в вашем кабинете. В привычной, так сказать, обстановке.
        И вроде бы не по рангу обратился: как-никак, а главное лицо в госпитале всё же профессор! Но тот вдруг почувствовал странное облегчение.
        - Да, вы правы.
        Грузно поднялся
        - Надо отдохнуть… Простите, господа, предыдущий день у меня выдался не из лёгких.
        - Это я приношу извинения за то, что потревожил вас так рано, - учтиво отозвался Магистр. - Сожалею. Но, как вы понимаете, мозговая ткань разлагается очень быстро; ещё час - и, боюсь, мы бы вообще ничего не узнали.
        - Да-да, конечно… - пробормотал Элайджа, направляясь к выходу. Он чувствовал себя очень усталым, несмотря на едва занимающийся день. И очень старым.

* * *
        Что бы он делал без своего умницы-практиканта!
        Даже старина Джейкоб, вот уже пятнадцать лет бессменный помощник, кочующий с ним по всем клиникам, не проявлял подобной расторопности. Впрочем, тут же покаялся профессор, принимая от Захарии Эрдмана огромную фарфоровую чашку чая, несправедливо этак строго относиться к верному другу и коллеге: просто и он не молодеет, и со временем становится тяжеловат на подъём. Помимо того, что Джей отличный медик, он, к тому же, превосходно разбирается в бумагах и делопроизводстве, спасая Элайджу от произвола чиновников высшей медицинской коллегии, придумывающих для казённых лечебных заведений всё новые формы отчётов. Немудрено, что у бедняги давно уже не оставалось времени даже на себя, не то что на чашку чая…
        Профессор с удовольствием отхлебнул крепкий терпкий напиток, сдобренный сливками. Потянулся за сахарницей, с удивлением глянув на печенье в плетёной сухарнице.
        - Даже представить не мог, что старина Джейкоб настолько запаслив. Кстати, дружище Эрдман, а вы неплохо управляетесь со спиртовкой! Да и чай завариваете, что надо, даже мне, привереде, не к чему придраться… Студенческая наука, а?
        Молодой человек смущённо засмеялся.
        - Что вы, профессор! Пока я учился, каждый пенни откладывал на книги; не до чая было. Иногда баловал себя, но китайским, а его с цейлонским не сравнить… Это же, кстати, не мистера Джейкоба запасы; это ваша супруга иногда подъезжает пораньше, не к шести вечера, а к половине шестого, и оставляет для вас с ним гостинцы.
        Элайджа Диккенс озадаченно уставился на печенье. То-то оно показалось ему знакомым! Точно, выпечка Мери-Энн, их кухарки!
        Голос его дрогнул.
        - И давно… моя супруга так меня опекает?
        - По словам мистера Джейкоба, уже третий год: с тех пор, как вы сменили Чаринг Кросский госпиталь на этот, и у вас не стало времени толком обедать дома.
        - Гм…
        Профессор мучительно покраснел.
        - Просто вы всегда очень заняты, мистер Диккенс, - тактично добавил Захария. - У вас всегда столько сложных и интересных пациентов, и каждого вы курируете. К тому же ваш последний труд… Это же колоссальное исследование, оно отнимает столько сил!
        Он смешался и умолк. Профессор с досадой крякнул.
        - Да не занят я настолько, а чересчур рассеян, чего уж там. Гм… Однако вы не сказали, где так ловко научились работать со спиртовкой и заваривать чай? Спрашиваю не из праздного любопытства. Через год-другой хочу отправить своих оболтусов на пробное обучение в Орден, а моя супруга уже извелась: обойдутся ли мальчики без прислуги? Там ведь говорят, спартанские условия, при Ордене Змеи и Чаши, далеко не пансион; конечно, и не казармы, но всё рассчитано на полную самостоятельность в быту. Это, видите ли, дополнение к системе обучения. Призвано воспитать в будущих учениках навыки принятия решений, умения обходиться тем, что имеют, и… Хотя мне порой кажется, что таким образом искусственно отсевают лишних. Знаете, далеко не каждый желающий попасть в Орден следует своему призванию; статус Магистра, даже младшего, стал нынче престижным, и многие аристократы со связями пытаются пристроить своих чад, даже бездарей… А при новой системе сразу ясно, кому действительно дорого целительское дело. Я слышал, даже самые избалованные юнцы учились сами чистить себе обувь и одеваться по утрам. Но таких страстотерпцев
среди нынешней «золотой молодёжи» единицы, большинство отсеиваются в первую же декаду. Вот миссис Диккенс и беспокоится: хватит ли у наших мальчиков сообразительности, не слишком ли мы их балуем? Над чем это вы смеётесь, юноша, позвольте спросить?
        Усилием воли Захария Эрдман сдержал смех.
        - Да вот… Слышал иногда, как ваша супруга отчитывает Дика и Майкла. Уживутся они в орденском общежитии, вот увидите. А спиртовкой пользоваться я их научу, пусть экспериментируют сейчас, а не в ордене.
        - И всё же вы сами…
        Захария пожал плечами:
        - У меня, профессор, видите ли… очень большая семья. И не слишком… процветающая. Пока я подрос - жил то при одних братьях, то при других, чтобы не отягощать мать; помогал по хозяйству. Так что мне эта спиртовка не в диковинку. Я на ней мог и лепёшки испечь, и глазунью с беконом поджарить… когда было что жарить или печь. У нас, Эрдманов, хорошая жизненная школа.
        - Э-э, юноша… - протянул мистер Диккенс. - Да вам нелегко пришлось!
        - Не так уж и… Зато нас много. И на учёбу в Университете меня снарядили всей семьёй. - Он улыбнулся с затаённой гордостью. - Ведь у меня все братья уже служат, на жаловании; вот и помогли. Кстати, профессор, вы позволите? Я вот о чём хотел в связи с этим поговорить… Прошу прощения, я сейчас приду. У меня в приёмной на столе кое-какие бумаги, вам будет интересно взглянуть.
        Донельзя заинтригованный, Элайджа Диккенс хотел было спросить у удаляющейся спины, а сколько же у него братьев, и какова вообще его дружная семья? Кто чем занимается? Но спохватился: кричать вслед было неучтиво, устроить дружеский допрос он ещё успеет. Если не забудет. Проклятая рассеянность!
        Крепчайший ли чай был тому виной или беседа, отвлёкшая от недавних страшных событий, но он и сам не заметил, как подавленное настроение сменилось бодростью. И азартом. Кажется, практикант ему достался почти одного поля ягода с Джейкобом: сочетал незаурядные профессиональные качества с умением управляться с жизненными коллизиями, в которых порой сам профессор чувствовал себя абсолютно беспомощным. А уж находчив, смел! Взять, к примеру, случай, когда он, далеко не Геркулес, справился со взбесившимся Хасламом! Окажись на месте практиканта кто-то другой - скорее всего, поутру в палате нашли бы два трупа вместо одного…
        Надо предложить ему место второго помощника. Точно.
        Профессор ожил до такой степени, что даже появление магистра Нэша не выбило его из колеи. В конце концов, у каждого своя работа. И если уж случилось, что жизнь пациентки оказалась под угрозой - неважно, подселенка она или так и останется безымянной девушкой, роли не играет - долг врача и доброго христианина защитить её. Не отмахиваться, не прятать голову в песок подобно … э-э… этим странным африканским птицам, не умеющим летать; а признать проблему и взяться за её решение. Ибо неизвестный «хозяин» Джона Хаслама при своей беспринципности и, судя по всему, могуществу, может ещё натворить немало бед.
        Значит, надо не кривиться при виде магистра, которому, кстати, судя по измождённому виду, тоже пришлось нелегко - а протянуть дружескую руку помощи. Взаимной.
        Магистр молча кивнул, приветствуя хозяина кабинета, с лаконичным «Протокол, мистер Диккенс!» протянул папку, опустился в кресло напротив. Кинул выразительный взгляд на чайник с кипятком. Оценил наличие свободных чашек на подносе (вот умница Эрдман, предусмотрел!)
        - Вы позволите? В прозекторской прохладно, хотелось бы согреть руки… Не беспокойтесь, я справлюсь сам.
        Профессор машинально покивал, впившись глазами в текст. Тот уже не вызывал у него прежнего отторжения и мороза по коже.
        - Значит, на девочку велась охота, а? Похоже на то…
        - На девушку, сударь. С виду ей лет шестнадцать; но она может оказаться старше. Хрупкое телосложение и хроническое голодание не красят… В приоткрывшихся детских воспоминаниях фигурирует интересная деталь: рядом с детской кроваткой - клетка с птицей… Знаете, с какой?
        Магистр наклонился вперёд.
        - Со скроухом, профессор. С птенцом скроуха. Как правило, первые воспоминания человека - это двух- трёхлетний возраст. А последний скроух, зарегистрированный в королевской описи, покинул этот мир лет восемнадцать назад… Если даже этот птенец избежал регистрации - всплеск его магии, неизбежный при взрослении, непременно был бы замечен. Скорее всего, малыш так и не вырос. Но…
        Профессор задумчиво сложил вместе кончики пальцев.
        - Скроух… Поразительно. Неужели девочка из Говорящих?
        - Во всяком случае, из Светлых, это уж точно.
        - Но Говорящие… Они ведь исчезли вместе со скроухами, если не ошибаюсь? И если мисс Лика на самом деле…
        - Нет, - жёстко ответил магистр.
        Его ладонь хлопнула по столу, как бы припечатывая точку.
        - Та девочка, за которой вели охоту, уникальная Светлая магиня, Говорящая с птицами, умерла, мистер Диккенс. Окончательно и бесповоротно. То, с чем мы имеем дело - воспоминания, моторика, память тела, оставшиеся в подкорке мозга. Безусловно, они помогут новой владелице тела освоиться в нашем мире, но, другой стороны, позже, если не притупятся - начнут мешать; поэтому наше дальнейшее отношение к мисс Лике должно выстраиваться не как к безымянной сиротке, а как к новой личности, волею судьбы притянутой в наш мир. Да, ей надо помочь вспомнить; но не прошлое преследуемой кем-то девочки, а своё прошлое, с иным грузом знаний, которые могут пригодиться нашему обществу. Вы меня поняли?
        Профессор тяжело вздохнул.
        - Н-да… Разумеется, магистр Нэш. Я вас понял. Жаль, очень жаль… Эрдман?
        Молодой практикант, давно уже переступивший порог, не решался войти. По-видимому, сам не желая того, он слышал последние слова магистра, которые его порядком расстроили.
        - Прошу прощенья, джентльмены… Вот, господин профессор.
        Приблизившись, он протянул мистеру Диккенсу простенькую папку из светлого картона. На гостя он старательно не смотрел.
        - Два моих брата, Якоб и Уильям, служат в Скотланд-Ярде. Вы же знаете, он образовался четыре месяца назад и собственным архивом ещё не оброс. Зато получил в своё пользование архивы от бывших квартальных полицейских участков. Якоб как раз занимается сортировкой дел, чтобы устроить картотеку по какому-то новому, прогрессивному методу. Простите, что обратился к ним без вашего ведома, но я, откровенно говоря, не рассчитывал на успех: ведь при перевозке документов с места на место что-то теряется, что-то уничтожается… И вот на что он наткнулся, собирая данные о пропавших без вести.
        Профессор торопливо открыл папку.
        Его гость, не чинясь, вскочил с места, зашёл за спину хозяину и, подправив на переносице очки в тонкой оправе, с жадностью вчитался в дело, как нынче называли подобные подборки документов.
        - Ангелика… не Анжелика, нет? - бормотал Диккенс. - Ангелика Оулдридж, падчерица лорда Грэхема, давно страдавшая тихой формой душевной болезни, исчезла во время прогулки… ммм… это что же, почти год назад, получается? Предположительно похищена неизвестными злоумышленниками, вывезена за город в карете, которая потом найдена утопленной в Темзе. В карете найдено обезображенное тело девушки в одежде леди Ангелики, сильно пострадавшее от воды. Видимо, трудности при опознании не позволили лорду Грэхему сразу же признать в утопленнице пропавшую; тут есть приписка, что ещё полгода спустя после похорон он терзал полицейский участок требованиями продолжать поиски: якобы у него оставались сомнения, ту ли они похоронили.
        - А что, были основания для сомнений? - живо поинтересовался магистр.
        - Да откуда же я знаю! - Профессор пробежался взглядом по последнему листу бумаги. - Нет, ничего насчёт оснований не сказано… Странно всё это. А вы как думаете?
        - Тело уже не допросить, - с досадой бросил магистр. - Кстати, позвольте… - Перегнувшись через плечо профессора, быстро перелистал содержимое папки. - Заключение дежурного некроманта Гобсона о том, что снятие показаний из-за окончательного… хм… невозможно. Гобсон Майкл… Знаю такого. Поспрашиваю.
        - Позвольте вопрос? - неожиданно вклинился в разговор Захария. - А что изменится, если мисс Лика и впрямь окажется Ангеликой Оулдридж? Вы же сами только что сказали, что она… - Запнулся. - Уже не она. Ей… или теперешней, подселенке, я правильно выразился? это обстоятельство как-то поможет? Или… так никакой опоры в этой жизни не предвидится? Поймите меня правильно, я просто…
        Он смешался.
        - Вас волнует дальнейшая судьба молодой девушки, попавшей в беду, это понятно, - сухо отозвался магистр. Сухо - не от неприязни, как уже поняли его собеседники, а, скорее всего, такова уж была его манера разговаривать. - Я поговорю с нашими адвокатами. У нас при Ордене, знаете ли, целый штат; довольно часто бывает нужна консультация или поддержка в суде… Пока определённо могу сказать одно: если наследственная магия, буде таковая обнаружена, представляет для биологических родственников ценность - допустим, на ней заговорены какие-то родовые печати; либо, к примеру, до факта подселения заключались брачные либо иные договоренности - эти вопросы решаются при обоюдном согласии сторон или назначенными опекунами в лице обретённых родственников. Всё зависит от возраста и дееспособности подселенца… подселенки, как в нашем случае. Однако я предложил бы…
        Он прошёлся по кабинету.
        - Предложил бы всё делать по порядку. Давайте сперва попытаемся установить прошлую личность нашей загадочной гостьи; а заодно попробуем оживить её память: нездешнюю разумеется. И… мистер Эрдман, я бы хотел кое-что уточнить насчёт ваших очень внимательных и настойчивых братьев. Скотланд-Ярд, говорите? Они занимаются архивом по долгу службы?
        - Скорее от недостатка таковой, сэр, - поспешно отозвался Захария. - Управление только создано, штат укомплектован, а обязанности толком не распределены. Кто-то перегружен, а кто-то…
        - Вынужден разбирать архивы вместо исполнения непосредственных обязанностей. Вот и прекрасно. Зачем нам привлекать к делу посторонних, когда есть те, кто уже в курсе происходящего? Познакомьте меня с вашими родственниками. С их начальством я договорюсь сам. Мисс Лике - будем пока называть её так - в скором времени понадобится присмотр, поскольку я не уверен, что не появится новый Хаслам… Впрочем, если мы докажем, что прошлая личность угасла окончательно - думаю, необходимость в охране отпадёт.
        - Так вы полагаете, что она всё же…
        Уши молодого врача вдруг так и запылали. Он смущённо отвернулся.
        Магистр Рихард Нэш глянул на него из-под очков испытующее.
        - Повторю: мы должны убедить возможных наблюдателей, что прежняя личность - Ангелика Оулдридж или кто-то ещё, если наше предположение ошибочно - погибла окончательно. Вы меня поняли?
        Захария судорожно кивнул.
        - Он вообще… понятливый, - буркнул со своего места профессор.
        Глава 5
        Этот день выдался тягучее предыдущих: длился, длился и всё никак не мог перевалить за середину. И вроде бы всё вокруг свершалось по давно установленному распорядку… Лика помнила себя лишь несколько суток, но это не мешало ей понимать, что если события чётко и аккуратно повторяются изо дня в день - подъём, утренние процедуры, визит врача, завтрак, прогулка, занятия, и так далее - и всё это происходит без спешки и суеты, а на лицах окружающих постоянно читается: «Так и надо; что там у нас дальше?» - то, скорее всего, завтра всё повторится, и послезавтра, и послепослезавтра… Распорядок. Обыденность…
        Но сегодня на постных физиономиях сестёр отпечаталось нечто новое: страх. Точнее, тень страха, его отражение, будто случилось нечто ужасное, но не с ними, а с кем-то ещё, не коснулось, а прошло мимо…
        Не сразу, но Лика подобрала подходящее сравнение. Все они - и дежурные сёстры, и опекавшая её Эмилия, и пожилой санитар из скорбного корпуса, проходивший мимо флигеля и вдруг задержавшийся взглядом на её окнах; и даже профессор с молодым красивым помощником - будто бы видели во сне кошмар, каждый - свой. А теперь пытаются забыть, да не выходит.
        Она так и не узнала, что её страшный сон оказался вовсе не сном.
        Но день шёл наперекосяк.
        Самое обидное, что не удались занятия с сестрой Эмилией. Читалось нынче плохо: Ликина голова вдруг стала, словно сито, сквозь которое, не удерживаясь, так и сыпались крупинки мыслей. Поучительные рассказы из детской книжки казались наивными и глупыми. Прочитанный из «Воспоминаний Цезаря» отрывок - ненужным. К чему ей сейчас рассуждения государя, жившего сотни лет назад, когда сегодняшний день вываливает свои собственные загадки? Попытка монахини перевести расспросы о возможном недорогом жилье на бессмысленное обсуждение погоды вызвала лёгкое раздражение. Не отсиживаться же ей в этом флигеле всю оставшуюся жизнь, как улитке в раковине, рано или поздно придётся выходить в Большой Мир, и хорошо бы узнать заранее, что там ждёт… Но проснувшееся благоразумие, а заодно и вышедшее из спячки чувство такта заставили сдержаться и не наговорить резкостей. Сестра Эмилия добра и чистосердечна, искренне старается помочь и, по всей вероятности, просто выполняет строгий наказ профессора: не перегружать бедную Ликину голову. Бережёт. Охраняет от возможных потрясений. Было бы… нехорошо показывать характер. Терпение
- вот что ей нужно. Когда профессор поймёт, наконец, что Лика справляется, что её не пугает действительность - он снимет это ограничение.
        После полудня сидеть в четырёх стенах стало невыносимо.
        Сестра Эмилия отбыла: надо было заглянуть в детское отделение. Повздыхав, поглазев на пасмурный день за окном, Лика решилась на самостоятельный шаг: вспомнив о правилах хорошего тона, разыскала шляпку-капор, вязаную накидку, подаренную доброй монахиней… не хватало только перчаток, но тут уж ничего не поделаешь… - и тихонько выскользнула из флигеля в сад. Дежурные сёстры хлопотали над её новой соседкой, нормальной выздоравливающей, переведённой из родильной палаты: у безродной роженицы-белошвейки вдруг отыскался бывший воздыхатель, молодой аристократ, узнавший о новорожденном сыне и возжелавший принять участие в его судьбе, а потому - оплативший особый уход. Ещё вчера вечером, вслушиваясь в перешёптывание сестёр, Лика сообразила, что для неё ожидаемое соседство хоть и обещает стать беспокойным - ребёнок есть ребёнок! - зато несёт долгожданную свободу от постоянного недружелюбного присмотра. Теперь этим кумушкам будет кем заняться.
        Несмотря на облачность, дождём не пахло. И ветер, тёплый ветер, влажный, отдающий… тиной и водорослями, будто речной… шелестел листвой тихо, успокаивающе. Кроме Лики в небольшом саду, отгороженном от улицы высокой кованой оградой, прогуливались две немолодых леди; впрочем, прогулкой их занятие можно было счесть лишь условно. Дамы, наглухо запрятанные в глухие чёрно-коричневые платья и накидки, в чёрных вдовьих чепцах, украшенных лентами, в тёплых, несмотря на майский день, митенках обосновались на скамье неподалёку от ограды, с видом на улочку, и живо обсуждали редких прохожих, общих знакомых, дочерей на выданье, не забывая при этом о прихваченном с собой вязании. Порадовавшись, что почтенные матроны сидят к ней спиной, Лика поспешила в противоположный конец сада. Меньше всего ей хотелось сейчас отбиваться от вопросов, вызванных праздным любопытством.
        Она и ста шагов не прошла, как вынужденно сбавила темп. До конца дорожки у стены соседнего корпуса пришлось добираться, справляясь с одышкой и частым сердцебиением. В изнеможении она опустилась на скамью. Пробормотала расстроенно:
        - Ой, как плохо… Это тело такое слабое!
        И застыла в испуге.
        Что значит «Это тело»? Почему она подумала о себе, как о ком-то постороннем?
        Знакомый тонкий лай, перемежающийся радостным повизгиванием, заставил её вздрогнуть от неожиданности. Откуда-то сбоку из молодой, ещё не доросшей до косьбы травы выскочил к её ногам знакомый пёсик с умильной бело-чёрной мордочкой.
        - Тоби! - вскрикнула Лика.
        Подхватила малыша на руки и засмеялась. Казалось, от щенячьего восторга мир вокруг так и вспыхнул новыми красками. Его радость, видимая, осязаемая, наполненная любовью и восторгом от встречи не оставляли Лике иных эмоций. Она ласково потрепала йорка по голове, почесала за ушками, умилилась и, наконец, счастливо вздохнула:
        - Как хорошо, что ты есть, Тоби!
        - Вы думаете? - немедленно спросил суровый мужской голос. Немного оробев, но не выпуская из рук довольного щенка, Лика подняла глаза.
        Ах, да, сперва она увидела мужские ботфорты, замершие напротив и, разумеется, не сами по себе, а на чьих-то ногах. Затем уже догадалась посмотреть на их владельца.
        Хозяин пёсика. Кто бы сомневался!
        В общем-то, не страшный… или, скажем так, не внушающий опасений человек. Ещё в первую встречу он показался ей…
        Тут в голове взорвался целый вихрь определений:
        Достойным доверия?
        Открытым, умным, порядочным, хоть и себе на уме?
        Вестником того самого Большого Мира, поджидающим за оградой?
        Надёжным…
        Красивым, хоть немного староватым…
        Ничуть не старым, просто глаза у него уставшие!..
        И маленький Тоби счастлив, что у него такой хозя…
        Приложив ладонь ко лбу, она затрясла головой. Что за… мешанина, что за мыслетрясение такое?
        - Впрочем, я, пожалуй, соглашусь с вами, мисс. Мир с Тоби гораздо интереснее, чем мир без него. Рад, что ему удалось отвлечь вас от тяжёлых мыслей. Вас ведь что-то встревожило?
        Лика растерянно сморгнула.
        О чём он?
        И вообще… Насколько… прилично продолжать разговор с незнакомцем?
        Словно перехватив её мысли, он чуть отступил, поклонился.
        - Позвольте представиться: Рихард Нэш, Старший магистр Ордена Полнолуния, менталист, к вашим услугам, мисс. Присутствую здесь в качестве консультанта по приглашению профессора Диккенса.
        Как само собой разумеющееся, Лика приняла его протянутую руку, поднялась - и присела в вежливом книксене, машинально прижимая к груди пёсика.
        - Прошу извинить, что не могу назвать себя полностью, сэр Нэш, но я…
        - О, понимаю, - мягко прервал мужчина. - Не смущайтесь, мисс Лика, для общения нам пока что хватит и этого имени. Я же сказал: я консультант. Но не только профессора, как вы могли подумать, а, пожалуй, ваш личный консультант. И если вы доверитесь моему опыту и методике, то совместно с мистером Диккенсом мы поможем вам вспомнить… нужное прошлое и освоиться в новом для вас мире. Новом, не так ли?
        Он пытливо глянул ей в глаза.
        У Лики вдруг закружилась голова.
        Она поспешно схватилась за подставленный локоть.
        - Новом? - повторила безжизненно. - Не может быть!
        - Вдохните-ка глубже, - услышала откуда-то издалека. - Так, хорошо. Ещё!
        Перевела дух. Слабо шевельнула губами.
        - Я в порядке. Просто…
        - Вы только сейчас поняли, что наш мир для вас чужой?
        Она испуганно вскинула глаза. Хорошо, что этот… магистр оказался намного выше. Конечно, задирать голову при разговоре было ужасно неудобно; с другой стороны, отвечать на подобные странные вопросы оказалось легче, уткнувшись взглядом в шёлковый шейный платок нежно-травянистого цвета, завязанный хитроумным узлом, нежели смотря в лицо собеседнику.
        - Откуда вы… Почему вы так решили? Или думаете, что я ненормальная, но подыгрываете?
        Под шейным платком чуть заметно качнулась вверх-вниз выпуклость кадыка.
        - Буду откровенен: мне приходилось работать с такими случаями, как ваш, мисс. Не с ненормальностями, как вы изволили выразиться, а с душами, притянутыми из иных миров в опустевшие тела. Четырежды я помогал новым личностям вспомнить и обрести себя; помогу и вам. Не торопитесь. Совсем недавно вы сказали себе: «Это тело слишком слабое» - и испугались собственных слов. Напрасно. Ваше подсознание постепенно начинает осознавать новую доминирующую «себя» и…
        Осторожно сжал в своей большой руке её лапку.
        - Это не сумасшествие. Не раздвоение личности. Не болезнь. Это возрождение. Вы меня понимаете?
        - Понимать понимаю, - неуверенно ответила Лика. - Но…
        Нет, всё-таки так близко находиться с мужчиной, да ещё позволять держать себя за руку - это на грани приличий… Но как рядом ним спокойно!
        - Вы мне верите?
        И голос… необыкновенный голос. О чём он спросил?
        - Н-нет. Да? Не знаю!
        - Значит, вам просто нужно время. Когда вы осознаете и примете факт собственного пришествия в этот мир, память начнёт возвращаться стремительно. Но не торопитесь. Думайте. Осмысливайте. И помните: вы - нормальный здоровый человек. Я - нормальный здоровый человек, хоть со стороны может показаться иначе. Жаль, что мне пришлось представиться столь поспешно, но Тоби выдал моё присутствие, и я решил воспользоваться случаем. Поговорите обо мне с профессором: он подтвердит и мою принадлежность Ордену, и мою профессиональную состоятельность. А пока - я вас оставлю. Почтенные дамы, занявшие пост на скамье неподалёку, обсудили все мыслимые и немыслимые слухи и сплетни, вспомнили, наконец, о пользе пеших прогулок и направляются сюда; а нет ничего опаснее для репутации девушки, чем осуждение почтенных дам, заставших её наедине с мужчиной.
        Машинально Лика обернулась.
        И в самом деле, сквозь редкую, ещё не загустевшую майскую поросль просвечивали два крупных чёрно-коричневых пятна, приближавшихся неторопливо и с остановками, дабы преувеличенно громко восхититься красотой майской натуры. Коротко тявкнул Тоби…
        И исчез. В руках осталась пустота.
        Ни его, ни магистра. Будто привиделось.
        А на скамейке опять лежали перчат…
        О нет! На этот раз - лёгкие кружевные митенки, пошитые на узкую девичью руку; нежного голубовато-серого оттенка, точь-в-точь, как скромная ленточка на её капоре.

* * *
        …«Рихард Нэш».
        Давно уже угомонился в соседней комнате младенец, чей здоровый голодный крик не считался с препятствиями вроде кирпичных стен; Лика от души надеялась, что воцарившаяся тишина продлится часа два. Откуда она знала, что новорожденные часто просыпаются, плачут от голода или по причине каких-то иных неудобств, а засыпают ненадолго либо вообще способны вопить без остановки большую часть суток - об этом уже не задумывалась, боясь даже мысленно возвращаться к разговору в саду. Но то и дело ей виделся хитроумный узел платка на крепкой загорелой шее, твёрдый подбородок с чуть намеченной ямочкой… А где-то выше был и выдающийся нос с горбинкой, хищный, делающий своего обладателя похожим на ястреба; и странного оттенка глаза, которые на свету вспыхивали зеленью, а в тени отливали сталью.
        «Рихард Нэш. Ри-хард» - повторяла бездумно и водила пальцем по своему отражению на оконном стекле, за которым сгущалась ночь. «Ри-хард». Почему его имя так завораживает? Словно задаёт определённый ритм, в такт которому начинает учащённо биться сердце…
        «Ри-хард».
        «Ли-ка».
        Бледное личико с заострённым от худобы подбородком глянуло со стекла виновато и немного испуганно. Наверное, это нехорошо - то и дело вспоминать незнакомого… почти незнакомого мужчину… Как он сказал? «Ваш консультант»? Возможно, теперь им предстоит видеться чаще?
        Бледненькие щёки отражения вдруг явственно порозовели.
        «Это не слишком… неприлично?»
        Но кто-то другой, более рассудительный, возразил: «О каких приличиях ты всё время волнуешься? Ты же не шарахаешься от профессора Диккенса и от его помощника, такого… тоже очень достойного джентльмена…»
        Тут она запнулась. Даже мысли иногда могут дать сбой.
        «Ри-хард», - повторила машинально.
        Да что же это такое! Вот привязалось чужое имя! Сердито дёрнула себя за одну из кос, заплетённых перед сном. Покосилась на ночной чепчик, поджидавший на подушке. Успеется, в сон пока не тянет… Отвела за ухо выбившуюся из косы белую прядь. Странно. Здесь она блондинка, волосы светлые как лён, но ведь раньше, кажется, были светло-русые. Впрочем, за лето могли выгореть почти до золотистого…
        Она отшатнулась от окна.
        Здесь?
        Раньше… была другой?
        Попятившись, едва не налетела на отодвинутый от стола стул и, нелепо взмахнув руками в попытке удержать равновесие, плюхнулась на сиденье. Дрожащей рукой потянула к себе настольное зеркальце, заботливо оставленное сестрой Эмилией. Несмотря на монашество и принятые обеты, та не считала смотрение в зеркало чем-то греховным, а полагала, что никто не должен пренебрегать опрятностью и чистотой, хотя бы из уважения к Тому, по чьему образу и подобию мы созданы.
        Всматриваясь в собственное лицо, знакомое и незнакомое одновременно, Лика не могла отделаться от ощущения, что когда-то… не так уж и давно… видела себя в совсем других зеркалах. Например, в карманном круглом, или квадратном, в хорошенькой коробочке-пудренице. Но чаще всего, особенно последние лет десять, это было большое овальное зеркало в прихожей, тронутое в нижней части паутиной растрескавшееся амальгамы, но привычное с детства, уютное, а потому - менять его не хотелось. Из-за заставленности тесной прихожей оно висело высоко, над тумбой, нижний край находился почти на уровне груди; и чтобы как следует рассмотреть себя в полный рост, приходилось вставать на банкетку…
        Уронив зеркало, Лика закрыла лицо руками.
        И ещё одно собственное отражение она помнит: но не нынешнее, а взрослой женщины: очень похожей на теперешнюю Лику, но лет на десять старше. Оно подняло на неё покрасневшие от слёз глаза с подтёками туши, на этот раз - из простого зеркального прямоугольника над не новой, но стерильно чистой раковиной в туалете Первой Градской больницы. Всё верно, волосы у неё тогда были светло-русые, ни разу ещё не подкрашенные, но, по-видимому, скоро придётся за них браться: мелькнули кое-где первые серебристые нити. Это в двадцать восемь-то…
        Впрочем, всё это чушь и не имеет никакого значения. После слов Германа Петровича, ведущего онколога больницы, отца бывшего её одноклассника, ничего не имеет значения. Кроме одного.
        «Крепись, Ликуша».
        А у неё есть выбор?
        Пока она тут рыдает - Герман Петрович сообщает Валерику о предположительном диагнозе. Он никогда не туманил мозги пациентам, даже в советские времена, когда из непонятных соображений от смертельно больных скрывали их состояние. «Святая ложь», «гуманность» - лишь помеха, когда человек может и должен бороться до конца. Главное, что при этом ему надо знать врага в лицо. Вот и сейчас…
        Валерий, Лерка…
        А она - Валерия. «Леркой» должны были бы уменьшительно-ласкательно обращаться к ней. Но к тому времени, как она родилась, так уже называли в семье старшего брата, и потому на долю младшенькой выпало не менее красивое «Лика». «Валерия - Валерика - Лика-Ликуша», пояснила как-то бабушка. Это по её настоянию внука и внучку назвали почти одинаково: по каким-то старинным приметам и родовым традициям - на счастье…
        Три дня назад брат попал в больницу с подозрением на аппендицит. Однако вместо пресловутого червеобразного отростка слепой кишки дежурный хирург удалил порядочный кус сигмовидной, прихватив заодно новообразование величиной почти с кулак. Пока без метастазов. Пока.
        Опухоль отправили на биопсию. Но Герман Петрович, просмотрев съёмку, снимки, пообщавшись с хирургами, обнадёживать Лику не стал: девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента вероятность, что… не полип это, голубушка, не липома, а типичная…
        И произнёс какое-то страшное длинное латинское название, заканчивающееся на «-ома», Лика от ужаса так ничего и не запомнила. Поняла только, что всё очень плохо. Не хотела верить, но знала, что Синицкий - лучший в области диагност, и последние двадцать лет практики не ошибся ни разу.
        А ещё - папу одноклассника, друга покойных родителей она успела узнать не только как доброго дядю Германа, но и, позже, повзрослев, как профессионала высшего уровня, человека откровенного, прямого, но никогда не травмирующего больного без того, чтобы потом не подать руку и не потащить к выздоровлению даже через его стоны и сопли. Герман предпочитал бить страшным известием сразу, в лоб, не рассусоливая, а потом энергично мобилизовывал пациента и всю его родню на борьбу с недугом. Чтобы ни минуты не терять. Чем раньше начнёшь, тем больше шансов. Да, жёстко. Но действенно. Многих с того света вытащил из тех, кто, возможно, у другого врача, менее энергичного и напористого, опустил бы руки.
        Но…
        Со стороны-то оценивать проще. А вот когда коснулось единственного брата…
        Лечение предстояло долгое, сложное и…конечно, неприятное. Ничего хорошего в побочке от «химии» нет. Порой не у каждого хватает духу или остатков здоровья пройти до конца назначенные сеансы. Тут уж… индивидуальная реакция у каждого своя. Крепись, Ликуша. Жаль, Лерка так и не женился, теперь всё на твои плечи ляжет, ты же не бросишь…
        Она не бросит.
        Но уже сейчас тошно от мысли, через что придётся им пройти…
        Хотелось завыть в голос. Что, если… стадия не вторая, а третья или четвёртая? Что, если эта гадская «…-ома» - самая худшая, из тех опухолей, что вообще не поддаются лечению? Что, если пойдут метастазы? А эта самая индивидуальная реакция от химиотерапии - какова окажется? А вдруг Лерка её не потянет? Господи, как страшно…
        Но сейчас она ещё раз умоется, постарается убрать красноту с глаз и пойдёт, наорёт на Валерика, который наверняка после серьёзного разговора с Германом уйдёт в себя и начнёт раньше времени самозакапываться. Мужчины - они такие… У них болевой порог ниже. Она будет вправлять ему мозги, настраивать на нужный лад и скажет… скажет…
        Плеснула в лицо ледяной водой.
        А отплачется дома. Потом. В пустой квартире хоть волком вой - никто не услышит, соседи разъехались в отпуска.
        …Лика порывисто встала, не замечая, как грохнулся резко отодвинутый стул.
        Что она здесь делает, в чужом мире, в чужой жизни? Занимается ни пойми чем, читает книжечки, старательно пытаясь припомнить чужое прошлое… На кой? Вместо того, чтобы…

* * *
        Закряхтел, захныкал за стеной младенец. Сердито забормотала что-то его мать, звякнуло стекло… Инстинктивно Лика затаилась, будто малейший шорох с её стороны мог потревожить малыша. Опомнившись, перевела дух. Стена-то между палатами, хоть и не капитальная, но и не фанера, добротный кирпич… В одном из углов под потолком когда-то отвалился кусок штукатурки, и теперь из-под него проглядывал характерный рисунок кладки.
        Лика прикрыла глаза, унимая очередной приступ паники.
        Что-то здесь не так. Должна же быть какая-то логика в её появлении в чужом мире! Вопреки традиционным сюжетам из ныне популярных романов, она… не умирала, это точно! Впрочем, ей приоткрылся лишь крохотный кусочек прошлого; утверждать без сомнения, что она попала в этот мир сразу же, как узнала о болезни брата… ну, несерьёзно, она бы не рискнула. Почему-то всё крепче становилась уверенность, что между этим фрагментом памяти и днём сегодняшним зияет порядочная брешь, которую ещё предстоит заполнить. Была ли в финале этого временного интервала проставлена жирная точка в виде её, Ликиной, смерти?
        Не хотелось бы.
        Она поёжилась.
        Но… и не исключено. Иное тело, в котором она ныне обитает - вот факт, перечёркивающий… скажем так, почти перечеркивающий надежду. Хотя…
        Кажется, она всегда была оптимисткой. Потому что даже сейчас подумала: минуточку, а не рано я себя хороню-то, причём буквально? Я же узнала всего ничего; рано делать выводы, рано! Ах, хоть бы ещё кусочек воспоминаний, хоть бы на что-то опереться, зацепиться, ухватиться! Так бы и вытащить всё, как цепь звено за звеном, виток за витком…
        …В детстве она упала в колодец.
        Воспоминание пришло неожиданное, яркое и… казалось, совершенно не ко времени. Но оно было. Как и когда-то колодец напротив бабушкиного деревенского дома, старый, обложенный вкруговую красным потрескавшимся кирпичом. Одна широкая трещина и целый рой мелких уснащали древний скрипучий ворот, на который виток за витком наматывалась толстая цепь. Она тянулась из скрытых от дневного света колодезных недр, словно от самого земного ядра, сперва сухая, затем мокрая, и вот, наконец, роняя тяжёлые струи и крупные капли с замшелых боков, выныривала тяжёлая бадья… Маленькой Лике не разрешали её перехватывать, да и не удивительно: двухведерная ёмкость, рассчитанная на мужицкие ручищи, запросто утянула бы за собой белобрысую пигалицу. Мелкой разрешали смотреть, давали отпить прямо с края бадьи - ах, какая это была необыкновенно вкусная, сладкая, но холоднющая вода! - но одной даже подходить к колодцу запрещали.
        …«С тобой случалось когда-нибудь что-то невероятное?»
        «Н-нет, пожалуй…»
        «Не торопись. Подумай. Ну же, Ликуша!»
        Недоумённое молчание. И…
        «Ах, да! Ну да, в детстве… точно, я упала в колодец».
        «Расскажи».
        «Да что там… В общем, я и сама сейчас толком не помню, как меня к нему занесло. Вроде бы я всегда была послушным ребёнком, не совсем правильным; как сейчас говорят - не по годам рассудительна. Сказали - нельзя, значит нельзя. А тут мне приспичило… А-а, вот оно что: день выдался на редкость жаркий для сентября, родители с бабушкой выбирали картошку и устали на солнцепёке, а я по простоте души решила им сюрприз устроить, водицы принести колодезной. Ну, и сунулась… тайком от всех. Сюрприз ведь! Будто кто меня на верёвке потянул к этому колодцу».
        «Так-так… А дальше?»
        «Дальше…»
        Она задумывается.
        «Ты не поверишь, Яша, но я до сих пор не могу объяснить, что случилось. Вместо памяти какие-то куски остались, причём не из-за того, что времени много прошло; нет, они ещё тогда образовались, эти кусочки с ничем не заполненными пустотами. Хорошо помню, как летела вниз, как, несмотря на темноту, отчётливо видела стенки колодца: кладка всё тянулась, тянулась, а кое-где в ней зияли дыры от выпавших кирпичей… Помню, кувырнулась в воздухе, глянула вверх… где-то там далеко крохотный круглый кусочек неба, словно зеркальце. А прямо на меня летит, и всё ближе, ближе это самое проклятое деревянное ведро. И дно у него сухое. Должно быть, я сперва за ним потянулась, перегнулась через край больше, чем следует, да и ухнула вниз, а ведро зацепить как-то успела, оно и сорвалось крюка… А теперь, получается, догоняет, летит мне в лоб. И всё, дальше - пустота. Потом вижу себя на краю колодца, на самом бортике. Сижу, ноги наружу свесила, мокрая, как мышь, вода с меня течёт… и зуб на зуб не попадает от холода. А солнце жарит, как на юге».
        «А потом?»
        «А что - потом? Признаться в преступлении побоялась, своим соврала, что ходила с мальчишками лягушат ловить и шлёпнулась с моста в пруд. Надо же было как-то объяснить, почему я насквозь сырая и сандалию потеряла! Потом Лерка эту сандалию из бадьи выудил. Ему, как «большому» и как «мужику», разрешалось по воду ходить. Ох, он меня оттаскал тогда за уши… но папе с мамой не сдал. Яша…»
        «Да, Ликуша?»
        Она оглядывается. Почему-то их со старым филином, бабушкиным любимцем и верным другом, занесло в деревенский дом, который - Лика доподлинно это знала - давно продан, снесён, и теперь на его месте красуется новомодный сруб. А вот поди ж ты…
        «Яша, а как это получается, а? Мы здесь, у бабушки, и ты - живой… Это сон, да? Фу ты, конечно, сон. Филины ведь не разговаривают, но я почему-то об этом забыла».
        «Филины не разговаривают. А вот скроухи - да. И даже мыслят. И могут многое, о чем ты даже не подозреваешь: например, являться людям во сне. Тут ты угадала, Ликуша. А потому - не ищи Василису Фёдоровну, не надейся зря: это не тот свет, а, к сожалению, только сон… Я бы сам хотел с ней повидаться, но увы: скроухи живут гораздо дольше людей…»

* * *
        …А ведь это было! Сон ли, бред, видение ли… Долгий и, не оставляло ощущение, что очень важный разговор со старым умершим филином на давно не существующей кухне. Было, она знает точно! Вот куда её вывела тропинка от старого колодца, вот зачем, как чёртик из табакерки, выскочило это воспоминание! Оно утянуло её к иному, более существенному… Стряхнув оцепенение, Лика прошлась по комнатушке. Охвативший её недавно ужас при воспоминании о беде, случившейся с братом, панический мандраж, отчаянье - всё куда-то подевалось, уступив лихорадочному и даже в какой-то мере радостному возбуждению. Не просто так ожили эти картинки в памяти! Ещё немного, ещё чуть-чуть - и она всё поймёт и, наконец… прозреет. Даже если возможная правда о действительности ужасна - пусть она будет, как есть, без прикрас, но будет. Потому что очень трудно жить вслепую.
        Сейчас. Сейчас…
        Она покружила по комнате, еле сдерживая нетерпение, готовая к тому, что вот-вот на её голову свалится новое откровение. Замерла у окна в попытке успокоиться. И невольно отшатнулась, не увидев своего отражения в стекле.
        Впрочем, тут же поняла, что никакой мистики в странном, на первый взгляд, явлении нет. Просто полчаса назад (навскидку, она не могла сказать точно, сколько времени ушло на первые озарения) ночная тьма за окном сгустилась окончательно, а в самой комнате горел ночник; вот в полном соответствии с оптическими законами и нарисовалось на стекле отражение. Сейчас же - снаружи, в саду было светлее, чем внутри: взошла луна, словно растворив своим сиянием подложку оконного «зеркала», вот и…
        Удивительная это была луна. Вернее, классический месяц с острыми рожками, чуть развёрнутыми наискось к зениту… На таких Месяцах Месяцовичах иллюстраторы добрых картинок рисуют спящих феечек, младенцев под пуховыми одеяльцами или забавных зверушек; их, обжигаясь и дуя на пальцы, крадут в ночь перед Рождеством хитрые черти и ведьмы. Но то, что с художественной точки зрения красиво, совершенно абсурдно с точки зрения астрономической. Луна - шар, а так называемый «месяц», растущий либо убывающий, всего лишь видимая часть целого небесного тела, круглого, лишённого в реальности «рожков», на которых якобы можно сидеть, болтая ногами. И уж никак не могут через невидимый глазу, прикрытый земной тенью сегмент, просвечивать звёзды.
        А вот здешний небесный спутник планеты, казалось, ухохатывался над всеми физическими законами и астрономической логикой. Он был именно зависшим в небе серпом: с россыпью затемнений на бело-кремовом сырном срезе - очевидно, и на нём имелись лунные кратеры и моря - и, что самое интересное, с ярко выраженным эффектом гало[1], но не кольцевым, а дублирующим его специфичную дугообразную форму. За вогнутой стороной месяца вместо самой природой положенной иллюзии пустоты нахально таращились несколько звёздочек. И даже чиркнула одна падающая.
        И если до этого момента у Лики сохранялась надежда, что сам мир всё-таки родной, просто время каким-то образом откатилось назад, в эпоху викторианства, а то и регентства, а загадочные Магистры и Ордена, о которых нет-нет, да упоминали окружающие, просто тщательно засекреченные организации вроде масонской - она полностью развеялась. Мир оказался чужим окончательно и бесповоротно.
        Но луна в нём была завораживающе красива. И гораздо крупнее привычной, земной, пусть даже в усечённом варианте.
        А ещё - она разливала вокруг себя умиротворение.
        Отступив шага на два, Лика наугад, но на сей раз безошибочно притянула к себе стул. Села. Сложила руки на коленях, подумав мимоходом, что привычка эта, кажется, не только нового тела, но и её собственная, из прошлой жизни. Прикрыла глаза. Глубоко вдохнула несколько раз, чувствуя, как нисходит на неё спокойствие. Уверенность.
        И вот тогда-то прошлая жизнь, как потянутая за хвостик кинолента, которую в другом, немыслимо далёком мире сейчас почти не используют, развернулась вдруг, сверкая кадрами, эпизодами, встречами и разлуками.
        Глава 6
        Шесть лет разницы между братом и сестрой - много это или мало? Говорят, чем больше возрастной интервал, тем труднее детям найти взаимопонимание. Не их случай, однако! Они всегда были вместе, Валерий и Валерия, Лерка и Лика, позже - Чёрт и Младенец… Годам к девятнадцати Лерик вдруг расцвёл дикой харизматичной красотой: интеллигентные бабушки даже сравнивали его с Врубелевским Демоном; Лика же из белобрысой девчонки-нескладёхи вдруг начала медленно, но верно превращаться в прелестное большеглазое создание, при котором даже магазинные грузчики стеснялись крепко выразиться. Удивительная контрастная и в то же время гармоничная пара вроде бы ни в чём не похожих, но спаянных нерушимой дружбой. Расторгнуть их союз удалось лишь призыву в армию. Но потом… потом приохотившийся к экстремальной службе Валерий заключил контракт на сверхсрочную, Лика уехала учиться в Питер…
        Что ж, каждому виду дружбы - своё время и свой возраст. Хвала прогрессу и средствам коммуникации, что позволяют связаться и поговорить с близким человеком моментально, не тратя время на письма и долгие ожидания ответов!
        Несмотря на то, что в родной город брат и сестра вернулись лишь два года назад, после смерти бабушки, а затем, увы, и родителей… их чувства не ослабли. Пусть оба почти сутками пропадали на службе - один в каком-то засекреченном охранном агентстве, другая в любимой библиотеке, пусть обросли на новом месте новыми друзьями и не забывали старых, пусть иногда влюблялись и на какое-то время выпадали из жизни, как нормальные взрослые люди… Но как минимум на половину выходных брат и сестра зависали на телефонах или в скайпе, выговариваясь друг другу, при случае выезжали на первые майские шашлыки или проводы осени, одни или с компанией, в общем - не теряли из виду. Чувствовали: они - рядом, локоть к локтю. Случись что, есть с кем поныть в жилетку, поделиться счастьем и просто обняться. Родной. Родная. Родная кровь…
        Жаль, что не удалось отговорить родителей от продажи бабушкиного дома. Однако тем как вожжа под одно место попала. И главное, нужды в деньгах не было! После их смерти оказалось, что огромная «дворянская» квартира отходит Лике, а приличная сумма, полученная за дом, оказывается, не вложена в таинственные ценные бумаги, а отписана Валерику: ему, как мужчине, сподручнее решать жилищный вопрос. Хватало или на хорошую городскую квартиру, или на добротный загородный дом. Лерка тогда даже психанул: ну и зачем тогда бабкины хоромы продали? Смысл?
        Но переворошил все местные связи и за два года построил и отделал на облюбованной лесной поляне неподалёку от бабушкиной деревни особняк-теремок, с виду один к одному как у покойной бабы Васи. Вот только новоселье не успел справить. Начал было паковать вещи на съёмной холостяцкой квартире, да был скручен жёстким приступом… аппендицита, как сперва подумали.
        Кто ж знал, чем он обернётся этот приступ…
        Возвращаясь из Первой Градской ближе к полуночи, Лика с горечью думала: а успеет ли брат пожить в новом доме, к которому успел прикипеть? Скрипнула зубами, кажется, напугав таксиста, сморгнула слезу и зло сказала себе: пусть только попробует не пожить. Значит, так: лесная дорога к «теремку» хорошая, недавно подновлена стараниями соседней базы отдыха; трасса к самой Ольховке спокойная, не загружена. До города рукой подать, три километра. Понадобится вызвать «Скорую» - домчится куда быстрее, чем в тот же центр через вечные пробки и заставленные машинами дворы; да и по делам или за покупками в город смотаться не проблема. По прогнозу Германа Петровича, если заживление швов и стомы пойдёт нормально - через неделю Леру выпишут. Вот тогда она привезёт его сразу в Ольховку. В дом. Потому что поговорка про целительные стены очень даже работает. Её квартира тоже хороша, но отчего-то брат после смерти родителей не мог в ней оставаться надолго, тосковал: всё мать с отцом чудились. А про свой «Светлый терем» давно твердил: «Моё! Моя берлога!»
        Вот и пусть… живёт и радуется. Сколько сможет.
        Рассердившись на себя за очередное скатывание в негатив, она трахнула кулаком по дверце «бардачка». Спохватившись, извинилась перед водителем. Хотела при расчёте сунуть лишнюю купюру, но пожилой усач хмуро буркнул: «Не надо. Что я, не помню, откуда кого везу, что ли? Да ещё ночью-то…» От этих слов и от чужого участия Лика едва не разрыдалась. А за порогом пустой квартиры, тёмной, таинственно и жутко молчащей… вроде бы тут и плачь в голос, самое время, раз накопилось… но нет, слёзы ушли. Только в груди засел тугой ком, застрял где-то ближе к трахее: мешал дышать.
        Не включая свет, она прошла на кухню. Бездумно щёлкнула рычажком электрочайника. Опустилась в старое кресло - бабушкино, прикрытое вязаным пледом… Машинально вытащила плед из-под себя, завернулась, поджав ноги, свернувшись калачиком, как в детстве. Смежила веки. Забыть обо всём. Хоть на минуту.
        А когда засвистел чайник…
        Вздрогнула. Сощурилась от света.
        Но ведь… её чайник не свистел, а, по идее, должен был сейчас бурлить, бормотать и плеваться. И солнцу, бьющему прямо в глаза, взяться некуда - среди ночи-то! И…
        Она обвела взглядом совсем другую, но не менее знакомую кухню - с бревенчатыми стенами, легчайшими ажурно-зубчатыми занавесками на окнах, круглым столом, покрытым вышитой скатертью… и ничуть не удивилась. Иногда, во сне, Лика переносилась сюда, в осиротевший бабушкин дом, и бродила по пустым комнатам, сидела на веранде, любовалась запущенным цветущим садом… Здесь всегда был май.
        Хотела забыться? Пожалуйста. Сон по заказу.
        Потому что только во сне, в несуществующем доме, к ней на спинку соседнего - «дедушкиного» кресла (его потом так и не нашли, когда забирали кое-какие вещи на память) мог присесть бабушкин любимец, филин Яков. После смерти хозяйки он затосковал, стал чахнуть и однажды просто исчез: должно быть, улетел умирать в лес. Собственно, он никогда и не был домашним: прилетал, когда вздумается, гостил, сколько душенька его совиная захочет. А сейчас вот объявился.
        И только во сне оживший филин может выразительно склонить голову и сказать хрипловато:
        - Здравствуй, Ликуша.
        …и подставить круглую пёструю башку, как когда-то, много лет назад, с удовольствием позволяя гладить мягкие пёрышки, почесать за ухом, словно котёнка. Даже ткнулся пару раз лбом в её ладонь.
        - Соскучился, да? - растроганно пробормотала Лика. - И я тоже. По тебе, по бабушке, по папе с мамой. А тут ещё с Леркой… несчастье приключилось…
        Филин высвободил ушастую голову. Встряхнулся.
        - Знаю, Ликуша. Потому-то мы и встретились. Живи вы с ним долго и счастливо - я бы, может, вам вовек не понадобился бы. А когда сердце у нашего Светлого болит - мы чуем…
        - Погоди, это ты сейчас о чём?
        Яша помолчал, переминаясь с лапы на лапу, умащиваясь на спинке кресла.
        - Не всё сразу, девочка. Мне нужно многое рассказать, да и попросить об очень важном. Но если я вывалю на тебя разом всё, ты не поверишь. А у меня… у нас с тобой только одна попытка контакта. Связь устанавливать долго и трудно, и чтобы нам сейчас поговорить, мост между мирами строили две сотни скроухов. Следующий пик силы, в который можно совершить нечто подобное, выпадет не раньше чем на новое полнолуние, а тогда время будет упущено: и у твоего брата, и у девочки-Светлой, чью судьбу мы хотим поправить… Слушай внимательно. Слушай, не перебивай, как слушала ты когда-то Василису Фёдоровну.
        И она сдержала рвущиеся наружу вопросы, уселась смирно, как школьница, на краешек кресла; даже спину постаралась держать ровнее, по детской привычке, ведь невозможно внимательно слушать, поджав ноги и завернувшись в плед. Почему-то в бабушкиной кухне она почувствовала себя прежней девчушкой; хоть и сорванцом, но это там, на улице и в городском дворе, а здесь, у бабы Васи она преображалась в послушную внучку. Ей самой когда-то очень нравилось играть в этакое превращение. Да и бабушка никогда не была тираном и не пользовалась Ликиным показным смирением, которое, кстати, прекрасно чувствовала; просто хвалила, угощала, ненавязчиво наставляла чему-то… И любила.
        А Яша…
        Всегда казался частью её. Или, как сегодня сказали бы, «полномочным представителем». Уж настолько полномочным, что даже в реальной жизни его строгого предупреждающего клёкота оказывалось довольно, чтобы удержать расшалившуюся детвору от опрометчивых поступков - в чужой сад залезть или, к примеру, рвануть на реку, на льдинах покататься… Будто сама баба Вася в тот момент строго на них цыкала. А уж сейчас-то, когда филин заговорил, грех было не послушаться. Да и предвкушение чего-то необыкновенного, какого-то чуда, заставляло притаиться в ожидании, в страхе спугнуть…
        Вот тогда Яков и спросил:
        - С тобой случалось когда-нибудь что-то невероятное?
        С Ликой уже творилось невероятное, прямо сейчас, ибо странный сон с каждой минутой переставал походить на сон. Слишком чёткими виделись предметы, слишком натуральным ощущался запах терпкого свежезаваренного чая из чайника на столе; слишком хорошо помнили пальцы шелковистую гладкость совиного оперения… Впрочем, говорят, бывают и такие реалистичные сны. Поэтому Лика заговорила о другом. Ей почему-то сразу вспомнился случай с падением в колодец.
        …А потом, выложив историю, вроде бы забытую, но сейчас заигравшую новыми красками, она не удержалась от вопроса:
        - Яша, а как это получается, а? Мы здесь, у бабушки, и ты - живой… Это сон, да? Фу ты, конечно, сон. Филины ведь не разговаривают, но я почему-то об этом забыла.
        - Филины не разговаривают. А вот скроухи - да. И даже мыслят. И могут многое, о чем ты даже не подозреваешь: например, являться людям во сне. Тут ты угадала, Ликуша. А потому - не ищи Василису Фёдоровну, не надейся зря: это не тот свет, а, к сожалению, только сон. Я бы сам хотел с ней повидаться, но, увы: скроухи живут гораздо дольше людей…
        - Скроухи? Ты уже не первый раз называешь себя так. Это что, новый, неизвестный науке вид? Умные говорящие сов… филины?
        - Почти угадала. Вид, неизвестный здесь, в этом мире. Впрочем, правильнее сказать - в твоём мире, поскольку «здесь» - на самом деле комната, созданная специально для нашей встречи в Межмирье. На Земле я уже не выжил бы: тамошнее тело слишком состарилось; а перенести тебя на иную Землю без твоего согласия невозможно. Мы выбрали нейтральное место, подходящее для нас обоих, и придали ему привычный тебе облик. Хорошо получилось, да? И, главное, надёжно. Не иллюзия. Впрочем, об этом можно поговорить позже. Вспомни пока, не было ли в твоей жизни ещё каких-то невероятных событий?
        - В Питере… - медленно сказала Лика. - Какой-то мерзавец в метро столкнул меня почти под поезд. А я… почему-то всё забыла, и вспомнила только сейчас. Это было так странно…Толчок в спину, такой сильный, что меня выбрасывает между двумя парнями, которые стоят передо мной, выбрасывает прямо на край платформы, на само ребро, и я не удерживаюсь, валюсь вниз… Страха нет, потому что толком не осознаю, что, собственно, происходит. А рядом со мной, всё ближе и ближе, морда локомотива, таращится бессмысленно фарами, летит в лицо, как эта самая бадья…
        Дыхание вдруг перехватило.
        - Что потом? - участливо спросил филин.
        Лика украдкой вытерла о штанины вспотевшие ладони. Будто тело заново переживало забытый когда-то ужас.
        - Не знаю, как это назвать. «Стоп-кадр», не иначе. Всё вокруг застыло, а потом… ме-едленно покатилось назад. И поезд, и я… Меня будто что-то приподняло, втиснуло спиной между теми парнями, вдавило в толпу…
        Она потёрла лоб.
        - Вот тут потом сильно болело. Месяца полтора, хоть я и не поняла, отчего. Будто всё-таки врезалась, но чудом не расшиблась.
        - Что-то ещё происходило помимо того, что тебя вернуло назад?
        Казалось, Яша с трудом сдерживает нетерпение.
        Лика покачала головой.
        - Не пом… Да! Меня ведь не просто назад вытолкнуло, а утянуло вместе с этой толпой до самого эскалатора и выше, к его началу. Потом мир как бы включился, и всё запустилось опять. Но главное - люди вокруг спокойные, будто ни с кем ничего не случилось. И тут я чувствую - спиной прямо-таки - чей-то взгляд, злой такой, сверлящий… Хорошо помню, что в первый раз я его тоже ощутила, но читала конспект и не захотела отвлекаться. А сейчас оглянулась. Смотрю - повыше, ступенек через десять, стоит один гнусный тип из автобуса…
        При одном воспоминании она передёрнулась.
        - Неужели это он?..
        - Дальше, Ликуша, дальше! - тихо напомнил филин.
        - Он… всю дорогу, все три остановки до метро пытался меняя лапать, - выговорила она с трудом. - Пока я не выдержала. У меня с собой зонтик был… ну, я им и заехала ему прямо… не знаю куда, наугад ткнула. Значит, он меня и…
        - Подожди. Чем же закончилось?
        Лика судорожно вздохнула.
        - Я перепугалась. И ломанулась вниз, по свободной стороне: то ли тупо убежать хотела, то ли надеялась затеряться - ведь утро, час пик, народу пропасть! А сама чувствую, хребтом чувствую, не оглядываясь: он за мной топает. Да ещё сзади кто-то заорал: «Идиот, куда прёшься?» У меня уже ноги подкашивались от страха; остановиться боюсь, а бежать далеко: эскалаторы в Петербурге ого-го какие длинные! Но смогла, выскочила на платформу и вцепилась в здоровенного парня: «Помогите, пожалуйста!» Не знаю, на что надеялась: люди сейчас не слишком отзывчивые… Но питерцы - это такой народ, такой… совсем особый! Вот впилась я в его рукав, как клещ, а сама реву и сказать толком ничего не могу. Даже лица его не вижу из-за слёз. Только голос слышу откуда-то сверху: «Спокойно, девушка, разберёмся!» А рядом ещё один спрашивает: «Этот, что ли? А ну, говори, хмырь, что тебе от неё нужно?» Проморгалась, смотрю - второй парень, такой же высоченный, держит того гадёныша в захвате, руку ему за спину вывернул. Как-то они его вычислили. И уволокли прямо к дежурному полицейскому. А я…
        Она выдохнула.
        - Что на меня тогда нашло? Пошла, как деревянная, к тому месту, где стояла в первый раз. Зашла в вагон, пристроилась куда-то в угол, и тут меня затрясло. А потом… Не могу сказать, как и отчего это происходило, но только я согрелась, будто меня чем-то тёплым укутали. И чем теплее становилось, тем спокойнее. И в памяти будто… тускнело всё. До института шесть остановок; на четвёртой я вспомнила о конспекте, который торчал из сумки, на шестой - подумала, что надо бы последнюю лекцию отксерить, на шестой, как всегда, вышла… И всё. Как отрезало. Ничего больше не помнила: вроде бы обычный учебный день, как и все остальные… Почему так?
        Филин вздохнул.
        - Подсознание просто закрыло этот эпизод, как и после падения в колодец, чтобы ты не терзалась лишними страхами. Потому что объяснение случившемуся выходит за рамки обыденного. Ты просто откатывала назад время, Ликуша. Вот тебе и подтверждение твоей Светлой природы.
        А теперь слушай и запоминай хорошенько. Говорю сейчас только я. Ты - внимаешь. Каким бы невероятным не казалось тебе услышанное - не забывай о чуде, дважды посетившем тебя; и это только Большое Чудо, а если поднапрячься, то можно насобирать уйму приключившихся в твоей жизни чудес малых, которые при желании возможно объяснить совпадениями, везением, да и мало ли чем, но это не изменит их природы…
        Лика поёжилась, но послушно промолчала. Лишь приложила ладонь к неистово забившемуся сердцу. Оно чувствовало: вот-вот прозвучит самое главное.
        - Тёмный и Светлый Дары, - продолжал тем временем Яков, - это не «плохой» и «хороший». Просто Тёмный Дар проявляется во власти над материальными структурами. Его обладатели превосходно работают в плотном мире: им подчиняются стихии, из Тёмных выходят прекрасные целители, боевые маги, некроманты, друиды… Светлые - те работают с эфирными и ментальными полями. Но лишь немногим из Светлых подчиняется особая форма магии - временная. Очень немногим, к счастью. Вмешательство в хронопотоки не проходит бесследно: чем больше судеб изменяется из-за отката времени, тем больше отпочковывается новых реальностей от той, где вершились поправки. На фоне бесконечности миров оно, может, и капля в море, но если Светлый начнёт пользоваться Хронодаром в угоду собственным капризам… переполнится даже бесконечность. И тогда для сохранения равновесия начнут погибать старые миры.
        Потому Хронодар и запрятан в носителе так тщательно, что за всю жизнь может и не проявиться. Либо сработает лишь в минуту смертельной опасности, когда организм ради выживания бессознательно подключит скрытые резервы.
        А ещё - Светлые, наделённые Хронодаром, рождаются с удивительно спокойным и ровным характером. Они от природы сдержаны; их практически невозможно вывести из себя, пытаясь надавить на жалость, вызвать гнев или страх. Хрономаг не поведётся на чужие эмоции, это своеобразный, дарованный ему самой Вселенной щит от неконтролируемых временных вмешательств. У твоей мамы, Ликуша, Дар так и не открылся, потому что Василиса Фёдоровна не хотела, чтобы дочь повторила её нелёгкую судьбу, а потому оградила её от жизненных потрясений, как могла. А твой, как видишь, подавал голос дважды. К счастью, в первый раз помимо твоей, собственно, судьбы затронулись судьбы лишь твоих родителей, брата и бабушки, для которых в черновой временной линии ты бы погибла. Во второй раз - изменились судьбы парней, бросившихся тебе на помощь, и несостоявшегося убийцы… в твоём случае несостоявшегося, кстати; зато он сполна заплатил за несколько предыдущих жертв. Машинист поезда и возможные свидетели неслучившейся трагедии отделались чередой ночных кошмаров; но это малая цена за избавление от шока при виде… Одним словом, ты меня        Но даже у Хронодара есть предел. Помочь своему брату ты не можешь: его болезнь зрела не год и не два, а твой уровень позволяет откатить не более пяти-шести минут… это понятно?
        Встрепенувшаяся было Лика сникла. Филин помолчал.
        - Мне жаль, что так получилось. Останься я с вами - возможно, распознал бы недуг сразу, но вы с Валерием были вдали от дома, а я… там, на Земле и впрямь не пережил смерти Василисы. К сожалению, посмертие у нас вышло раздельное. Её душа ушла на перерождение, моя - вернулась на родину… В твой мир я однажды попал случайно, но это совсем иная история, не ко времени. Скажу только, что после смерти души скроухов всегда возвращаются домой. Но вот тела для меня пока что не нашлось. Так и живу… бестелесный. Попадание в твой сон для меня просто подарок, ибо только в такие моменты, как ни странно, я чувствую себя живым. Впрочем, продолжу.
        В вас с братом, Ликуша, кровь моей любимой магессы, а в тебе - и часть её Дара. Потому-то сперва я почувствовал твоё горе, а уж потом, постаравшись приблизиться ментально, узнал его причину. Мне пришлось обратиться к живым собратьям, и они согласились помочь; но не только из-за сочувствия. Мы надеемся на ответную помощь, Лика. Погоди удивляться или недоумевать: никто не собирается выставлять тебе условия. Твоё решение на ответный шаг должно быть добровольным, ни в коем случае не вызванным давлением или страхом. О нём мы тоже поговорим позже, а пока скажу одно: ничего сверх твоих сил мы не попросим. Правда, дело, о котором пойдёт речь, необычное, но ведь и спасение жизни - тоже чудо, да?
        Он умолк.
        - А если у меня не получится? - робко спросила Лика. Сам факт, что за возможное спасение брата придётся чем-то расплатиться, её не удивил: в конце концов, оно того стоит. Да и разве мы не бываем благодарны врачам, вытаскивающим нас с того света, и не готовы сделать для них всё, что угодно? Отчего-то ей и в голову не пришло обвинять неизвестных скроухов в корысти. То ли сама реальность сновидения задала тон безоговорочного доверия, то ли она просто жадно ухватилась за возможность спасения брата и готова была на всё.
        Вот только страшновато было от предположений, что же такого могут попросить загадочные птицы, чьего могущества хватает на постройку мистического моста между мирами.
        Яша тяжело, по-человечески вздохнул, колыхнув крыльями.
        - Значит, не судьба, - ответил просто. - Но хотя бы попытайся.
        Лика кивнула.
        - Хорошо. Я сог…
        - Стой! - Филин выставил крыло, протестующе растопырив маховые перья. - Не сейчас. Неписаный закон скроухов: никаких вынужденных обещаний! Сперва помощь. Потом разговор, если вторая сторона не передумает. Мы ни к чему не принуждаем.
        - Как? А помощь… когда?
        - Начнём прямо сейчас, время-то дорого. Но вот тут, Ликуша, должен предупредить: половина успеха зависит от тебя. Мы поможем тебе выйти на тропу к Живому Источнику, поможем на ней устоять, а потом вернуться назад, и не сюда, в сновидение, а уже в реальность, и не с пустыми руками, а с тем, что тебе удастся достать. Если удастся. В этом и заключается твоя личная миссия.
        - Не понимаю.
        - Сейчас объясню. Постараюсь изъясняться в терминах, тебе понятных. Для того чтобы исцелить человека, нужно запустить механизм починки больных клеток и регенерации новых, так? Но если сделать это вслепую, начнут регенерировать заодно и спящие или почти убитые раковые клетки. Ваша медицина ещё не может действовать избирательно, а потому пошла по принципу подавления враждебных клеток, вынужденно убивая и здоровые. Оттого-то и тяжело ваше лечение… Но скроухам известно, где в Межмирье находится чудодейственный источник, сотворённый когда-то одним из демиургов. Вода в нём… живая, наделённая интеллектом; своеобразным, правда. В мирах, жителям которых удавалось до неё добраться, её так и называют Живой водой. Попадая в организм, она сама определяет, что для него полезно, а что вредно, и единственным побочным эффектом после её лечения становится практически абсолютное здоровье на долгие и долгие годы. Вот только открывается Источник не каждому. Просить у Источника умной воды для себя - бесполезно: лишь для того, кого любишь всем сердцем. Оттого-то я и сказал, что многое будет зависеть от тебя самой.
        - Поняла, - напряженно отозвалась Лика. - Я готова.
        - Я даже предугадать не могу, какой будет твоя дорога: долгой или короткой, простой или полной препятствий. Иногда, испытывая жаждущего, Источник устраивает ему проверки. В чём они состоят, насколько опасны, понадобится ли тебе твой Дар и сработает ли - для меня тайна за семью печатями. Говорят, у каждого просителя свой, ни на что не похожий путь.
        - Пусть.
        - Что ж…
        Большая пёстрая голова развернулась на короткой шее почти на сто восемьдесят градусов, к окну. Вместо зелени сада снаружи клубился молочно-белый туман, оседая на стёклах микроскопическими каплями.
        - Ну вот… тебе туда.
        - Что, прямо в окно? - растерялась Лика.
        - Первый раз, что ли?
        Филин усмехнулся. Угнувшись, почесал клювом крыло… нет, не почесал, а выдернул пёрышко. Оно, закружившись вокруг своей оси, взмыло в воздух и поплыло к окну, смешно дёргаясь на лету.
        - Надеюсь, путеводное, - деловито сообщил Яша. - Не упускай его из виду; хотя бы через туман тебя проведёт. А заодно поможет тебя вытащить. Дорога к Источнику - только туда, а обратно всяк выбирается, как может. Иди, Ликуша. Да пребудет с тобой удача. Я буду ждать.
        Прямо сейчас?
        Ну да, ответила Лика самой себе, а чего тянуть-то? Не будь дурой: пугаться и реветь станешь, когда всё закончится. Иди.
        На негнущихся ногах подошла к окну. Размяла замёрзшие пальцы, подхватила старый шпингалет, чуть тронутый ржавчиной, толкнула створки, по старинке открывающиеся наружу. Вскарабкалась на подоконник и замерла, как перед прыжком с вышки.
        Впереди призывно закружилось перо.
        Где-то внизу светился жёлтый песок дорожки, обрамлённый каменным бордюром. Такого в бабушкином саду точно не было.
        Она выдохнула - и сиганула вниз. Искать своё Большое Чудо.
        Глава 7
        Прыжок оказался каким-то затяжным, словно туман, ставший невероятно плотным, осязаемым, не хотел её пропускать. На какое-то мгновение Лике почудилось, будто она увязает в нём, как муха в киселе. Но вот под ноги ударила земля, тело содрогнулось от толчка, а из-под подошв поношенных кроссовок взметнулись два песчаных облачка… Есть! Выпрямившись, она торопливо осмотрелась.
        Если раньше, глядя в закрытое окно из глубины дома, она могла угадать за молочно-белыми клоками яблоневые ветви, то сейчас помимо тумана в мире ничего не оставалось. Тумана, да её самой, да дорожки под ногами, растворяющейся метров через пять в непроницаемом мареве. Но вот мелькнуло неподалёку на уровне глаз пёстрое пёрышко и неуверенно, будто скачками двинулось вперёд. Не желая упускать его из виду, Лика поспешила следом, стараясь не думать, остался ли за спиной бабушкин дом - вернее, его иллюзия, пусть и прочная, или так и пропал. «Дорога к источнику - только туда». Не означало ли это, что ей в дороге лучше и не оборачиваться?
        Ведь она в сновидении и, к тому же, в загадочном Межмирье. А здесь свои законы и логика, подгонять их под имеющиеся собственные установки неразумно. Надо… влиться, слиться, срастись с этим местом, понять, чем оно дышит, чтобы не наворотить чего-то не по здешним уставам. Иначе её отсюда просто выпрут. И ещё неизвестно, будет ли у неё вторая попытка. А её ждёт… Нет, не ждёт, спит пока на больничной койке Валерик. Но поутру он непременно о ней вспомнит.
        А она - будет думать о Лерке сейчас. И топать вперёд, чтобы он жил, да не просто, а долго и счастливо.
        Крупный песок поскрипывал под ногами. Звуки таяли в тумане. Пропал не только мир, но и ощущение времени. Сколько она шла, уставившись на тёмное пятнышко впереди, а затем время от времени поглядывая настороженно по сторонам, ожидая подвоха? Пять минут? Десять? Полчаса? Вдруг ей показалось, что в глазах рябит, двоится; но нет, со зрением всё было в порядке. Просто немного поодаль дорожка растраивалась.
        Или расчетверялась?
        Зажмурившись, Лика помотала головой и открыла глаза. Теперь дорожек стало шесть. Мало того: подрагивая - то ли на самом деле, то ли работала оптическая иллюзия, вызванная треклятым туманом - но они раздвигались этаким громадным веером, а меж ними сперва незаметными ложбинами, а затем проседая в рыхлой земле, траве, глинистом или скалистом грунте, прорастали и овеществлялись новые… уже не тропы и не садовые дорожки - Пути.
        Причём самым невероятные образом каждый Путь - именно так, с большой буквы - пролегал по иной местности. И как бы ещё не в другом мире… ибо к каждому прилагался как бы собственный кусочек реальности. В памяти всплыло слово «локации». Было от чего растеряться.
        Тот, что вёл почти прямо, переходил в узкое асфальтовое шоссе с белеющей по кромкам разметкой, с обочинами, присыпанными палой осенней листвой. С обеих сторон его обступал лес, вернее - видимые его полосы, отсекаемые туманной стеной. Клубящаяся, кажущаяся живой облачная масса обволакивала каждый Путь новым тоннелем, позволяя, тем не менее, хорошо разглядеть, куда, собственно, он ведёт.
        Чего такого особенного было в открывшемся ей лесу, Лика не поняла: с виду лес как лес, только осенний, деревья голые, в ошмётках тумана, но уже редкого. Метров через пятьдесят дорога круто сворачивает, а что там за поворотом - поди, угадай… Но что-то он ей напомнил.
        Она отвела глаза.
        Был соблазн немедленно шагнуть вперёд, а дальше - куда кривая выведет. Однако не зря же ей открылось несколько вариантов! По-видимому, нужно выбрать какой-то один, по неизвестной пока ей логике. И не факт, что если ошибёшься, тебе позволят вернуться и начать сначала.
        Дорожка, вильнувшая левее от основной, почти не изменилась, так и оставшись песчаной. Но по левую сторону от неё на широком поребрике, выложенном цветной плиткой, выстроилась вдаль шеренга старинных фонарей, теплящихся голубоватыми огоньками. Ещё левее тянулась дорога, напоминавшая проезжую, угадывался второй ряд фонарей. Как в Питере, где они с братом, приехавшим её навестить, бродили по окраинам, недалеко от её общаги… Красиво подсвеченные, кружились редкие крупные снеговые хлопья. Пахнуло холодом. Лика невольно поёжилась. Здесь, во сне, она была одета так же, как днём: в простых джинсах и тонкой водолазке, но без ветровки, накинутой из-за ветреной майской погоды. Нет, в снегопад соваться не хотелось. Хотя, если вдруг станет ясно, что выбора нет - придётся, куда она денется…
        Ещё один туннель пролегал через совсем иной лес, с мёртвыми порыжевшими елями. Между остовами деревьев уходили вдаль рельсы, тускло отсвечивая в косых закатных лучах. Из-под гравия проглядывали просмолённые шпалы. Царили тишина и запустение и веяло странной тоской - по дому, по жизни вообще… По сравнению с этой унылой местностью следующая дорога, ведущая через поля к небольшой рощице, показалась Лике намного привлекательнее. Оттуда тянуло луговой свежестью, запахом реки и, кажется, слышалось кваканье. Идиллия. И опять что-то напоминало из реальной жизни.
        Дорога справа от центральной выходила на широкий горбатый мостик с мозаичной мостовой, каменными перилами, почти затянутыми бахромой плюща, и статуэтками крылатых коников, застывших на крошечных пьедесталах. Где-то внизу бурлила вода, разбиваясь о невидимые опоры и камни, словно там ворчала маленькая, но очень капризная горная речушка, из тех, что от обильных дождей сатанеют и выходят из берегов. Из этого мира потянуло такой кристальной свежестью, а воздух показался настолько вкусным, что сердце Лики дрогнуло. Уж не сюда ли ей? Однако на всякий случай она решила досмотреть, что ещё предлагает ей «веер». И невольно шарахнулась от новой картины.
        Загораживая собой полнеба в россыпях звёздных туманностей, над скоростным шоссе повисли две… планеты, спутника или иных небесных тела - Лика затруднялась с определением. Но выглядело это фантастично и жутковато. Нет. Ей явно нечего здесь делать. Если предыдущие кусочки миров чем-то неуловимо напоминали места, в которых они с братом однажды побывали, то этот космический кошмар мог разве что присниться кому-то из них… Выставка, вдруг вспомнила она. Ну, конечно! Выставка «Космос. love» в Москве, на Курской, где демонстрировались голографические изображения вселенных и картины космонавтов. А то, что она видит - словно одна из тех оживших картин… Значит, и эта дорога может оказаться нужной.
        И к вящей досаде заметила, что к имеющимся Путям присоединился, по меньшей мере, ещё десяток.
        Нет, так не пойдёт. Пока она будет знакомиться с новыми вариантами, запросто нарастёт ещё сотня, и что тогда? Самое время вспомнить мудрую поговорку: «Семь раз отмерь…»
        Её так и тянуло к горбатому мосту, какому-то уютному, милому, да ещё охраняемому забавными крылатыми лошадками. Интересно, что-нибудь эта симпатия значит? Что такого особого в этом месте? Чем оно отличается от других?
        И вдруг она вспомнила.
        На мосте, похожем на этот, только без скульптур, они стояли с Валерием лет, кажется, десять или одиннадцать назад. Она только что закончила школу, и в честь этого события, а заодно и золотой медали старший брат подарил ей поездку в Черногорию. Там, в парке Милочер, спустившись к пересохшему по летнему времени руслу Лерка написал пальцем на каменном подножье любимого всеми туристами моста: «Самая лучшая в мире сестрёнка!» И прикрыл невидимую надпись плетью плюща: якобы для сохранности. И пояснил: “А что? Карябать мелом - это ж вандализм, а так… Неважно, что никто не видит, главное, что Вселенная прочла и знает, правда, Ликуша?»
        …Закружилось, завертелось перед глазами пёстрое пёрышко, словно радуясь правильному Ликиному воспоминанию. И помчалось прямо к маленьким каменным пегасам.

* * *
        … но словно стукнулось о невидимую стену: отлетело назад, как от толчка, и завертелось вокруг своей оси. Выглядело оно при том… обескуражено, именно такое складывалось впечатление. Лика поторопилась на выручку, на всякий случай вытянув вперёд руки.
        И тоже наткнулась на невидимую преграду, аккурат на границе, отделяющей песчаную дорожку от первых мозаичных плиток моста.
        Чувствуя себя начинающим мимом, на потеху публике пытающимся прощупать якобы стеклянную стену, она изучила препятствие. Похоже, вход перекрыт наглухо… Но ведь не может такого быть! Или она ошиблась с выбором? А если попробовать пройти по соседнему Пути? Но тут решительно восстала интуиция. «Дорога - только туда, тебе открытым текстом намекнули, помнишь? Что, если в самом этом препятствии, в запрете пройти какой-то подвох, по-простому говоря - подлянка? Сдашься, отступишь, потом шагнёшь куда-нибудь ещё, но неправильно - и тебя оттуда больше не выпустят?»
        А ведь могло быть и так.
        Задумавшись, Лика отступила. Ещё раз внимательно изучила и мозаичную мостовую с нехитрым геометрическим орнаментом, и статуэтки… Мост в Милочере был, конечно, проще, украшенный лишь природным ковром из разросшегося плюща. Но вот перила на нём стояли такие же: широкие, мощные. Влюблённые парочки рассаживались на них со всеми удобствами, позируя фотографам. А где в это время крутились они с Леркой?
        «…а если шагнёшь куда-нибудь ещё, но неправильно…»
        «Неправильно шагнёшь…»
        Почему у неё в голове так и крутится это словосочетание? Предположим, что сейчас она и в самом деле пытается пойти неправильно; тогда как оно - правильно?
        И ведь не зря здесь именно этот мост!
        «Неправильно шагнёшь…»
        А как они с братом взошли тогда на этот мост? Как все - или что-то учудили? Боже ж ты мой, одиннадцать лет назад, до подробностей ли? Но ведь она совсем недавно вспомнила о его трогательной записи там, внизу, под мостом, значит…
        Да!
        Запись! Точно!
        Сначала они с Леркой пофыркали над двумя парочками молодожёнов и решительно заявили, что они-то - не муж и жена, а просто брат с сестрой, а потому им среди целующихся - фи! - не место! Что они, дураки какие-то? Сфотографируются на самом мосту потом, когда все разойдутся, а пока - Лерик предложил полюбоваться на вид снизу. Опоры, свод, река, притворяющаяся ручьём - это ведь тоже интересно, да и мост с того ракурса выглядит совершенно иначе. Экскурсовод с ними согласился и даже указал на пологий спуск из естественных выступов в известняковом берегу, лишь слегка обтёсанных для удобства туристов. Надо было просто пройти чуть… левее? Кажется, так.
        Не отрывая ладоней от невидимой стены, Лика сделала несколько шагов влево, миновала перила и почти упёрлась лицом в туманную завесу, отделяющую этот сектор чужого мира от соседнего. Но не успела она отчаяться, как почувствовала, что одна рука ухнула в пустоту. Проход был здесь, именно здесь, правда, каменные ступени оказались куда круче Милочерских, да и числом поболее, спускаться будет труднее и дольше. А что, кстати, потом, после спуска?
        Яшино перо призывно махнуло у неё под носом и ринулось вниз.
        Значит, ей всё-таки туда.
        Опираясь одной рукой в каменный бок моста, она одолела двенадцать высоких ступеней и шагнула на крупную гальку. Да, здешнюю речушку уже не назовёшь пересыхающим ручейком: хоть и неширокая, метров пять, но сердитая, стремительная, яростно ворочающая булыги на дне… А куда теперь? Лика обернулась. Стены тумана по левую сторону больше не было; она как-то незаметно развеялась, открыв взору бесконечное, уходящее вдаль ущелье. Противоположный берег оказался куда отвеснее и выше того, с которого спустилась Лика: дальний край моста упирался не в гипотетический берег, а в широкий туннель в скале.
        Вот тут-то Лика и растерялась.
        По горам она лазить не умела; а с «парадного» входа мост её не пускал. Что делать-то? Как выбираться?
        Беспомощно обернувшись, она случайно глянула под арку моста и вдруг забыла обо всём на свете. Если до этого момента миры, развёрнутые веером Межмирья, воспринимались как чужие, сохраняя лишь условное сходство со знакомыми пейзажами на Земле, то сейчас местечко под мостом один в один повторяло то, где однажды Валерий оставил своё послание Вселенной. Не удержавшись, Лика шагнула вперёд, под самый свод, и с бьющимся сердцем отвела с потрескавшейся от времени кладки завесу из плюща. И обомлела.
        «Самая лучшая в мире сестрёнка!» - пропели ей буквы, выведенные на стене не мелом, не краской, а тёплым солнечным светом.
        Вытерев затуманившиеся от слёз глаза, Лика шмыгнула носом и нежно провела пальцами по надписи. Один из камней под её рукой вдруг ухнул внутрь кладки и обрушился где-то внутри, словно в пустоту. По какому-то наитию Лика сунула руку в образовавшуюся дыру и схватила плоский округлый предмет, будто сам ткнувшийся в ладонь…
        А потом долго смотрела на дедовскую солдатскую флягу. Даже инициалы на ней сохранились, «И.Н.», Игнат Никольский… Значит, всё правильно она делает. Выбор верный. Теперь… надо идти дальше.
        Она тщательно прощупала, насколько смогла дотянуться, толщу мостовой опоры, но дополнительных подарков в виде скрытых тайников или ходов так и не обнаружила. По ту сторону моста тянулось всё то же ущелье, диковатое, с берегами уж совершенно отвесными. Вернувшись на прежнее место, Лика внимательно изучила противоположный берег. И заметила то, чего не видела раньше. Природных ступеней здесь не было, однако в углу, образованном скалистой стеной и дальней опорой моста, из известняка торчали проржавевшие скобы, ведущие наверх, к туннелю.
        Вздохнув, Лика стянула джинсы и водолазку, спрятала флягу в импровизированный узел и кое-как пристроила тот за спину, завязав рукава на шее. Получилось не слишком удобно, зато сохранялся шанс переодеться в сухое после перехода реки. Что-то подсказывало ей, что, несмотря на статус сновидения, эта реальность отсыплет ей впечатлений по полной программе. Она угадала. Вода в речушке оказалась ледяной.
        Мало того, напор был таков, что едва не сбивал с ног, а крупные камни на дне так и норовили уехать из-под ступней. Раз пять она едва не навернулась, и пёрла вперёд исключительно на упрямстве, стараясь не думать, сможет ли встать после падения. Ведь течение сразу потащит по камням, а глубина здесь по пояс! Для равнинной-то речушки неглубоко, а тут - шарахнет головой о камень, потеряешь сознание, захлебнёшься, и всё… Хорошо, что она не разувалась: уже на берегу, вытряхивая воду из кроссовок и одеваясь, обнаружила, что все щиколотки посечены и в синяках. Надо думать, от перекатывающейся гальки. Если бы таким камушком перебило хоть один палец…
        Перо, сочувственно опустившись ей на плечо, дало не больше трёх минут на отдых. И призывно взмыло вверх, к замеченным раньше останкам лестницы. Со стоном Лика поднялась. Икры свело судорогой: кое-как их растерев, она поковыляла к следующему испытанию. Вот уж… полоса препятствий, ничего не скажешь…
        В ней никогда не было не только так называемого «лишнего» веса; пожалуй, иногда и нужного-то не хватало. Особенно в период сессий, сдачи диплома, когда элементарно забывала поесть, и когда сильно нервничала. Но сейчас она чувствовала себя жутко тяжёлой и толстой, особенно когда самые верхние скобы стали вроде бы как подаваться под руками. А ведь надо было на них ещё и подтягиваться! Обмирая от страха, она миновала последние… одиннадцатую, двенадцатую… перегнулась животом на каменный бордюр и поняла, что закинуть ноги не хватает сил. Со стоном схватившись за одного из пегасиков, удивительно устойчиво пришпиленного к пьедесталу, подтащила тело так, чтобы центр тяжести перевесил через край перил, и с грехом пополам перевалилась вниз, на мозаику. Ф-фу-у-у… Ну да, неспортивная она девушка, и что с того? Ведь справилась?
        Последняя мысль даже подбодрила. Ну да, справилась. Сейчас, только дух переведёт и поплетётся дальше… Эй, проводник, ты где? Куда там дальше?
        А вот в туннеле, особенно когда слишком быстро померк за спиной дневной свет, стало страшно не на шутку. Воображение разыгралось. Хорошо, конечно, что пол здесь даже не пол, а дорога, ровная, гладкая; но вдруг из темноты выскочит какой-нибудь автомобиль? Серьёзно, никто ведь не рассчитывает встретить в туннеле на дороге, размеченной для двустороннего движения, одиноко бредущего путника. Или… объявится какая-нибудь хищная зверюга. Или…
        Вспыхнуло и засветилось мягким золотым светом Яшино перо. Поплыло, рассеивая мрак и, кажется, порядком увеличившись в размерах, как перо Жар-Птицы. Страх отступил. Взамен пришло предчувствие: скоро. Недалеко. Совсем рядом то, что она ищет. Только бы сил хватило, а то до сих пор сводит ступни в мокрой холодной обуви! И мучительно хочется пить. Даже язык высох и к нёбу прилипает…
        Пёрышко, потускнев, почти погасло, но впереди по-прежнему манил какой-то огонёк. С замирающим от волнения сердцем Лика ускорила шаг и через несколько минут вышла на поляну ночного леса. Где-то далеко, у неё за спиной, оставался сияющий полдень; но здесь - веяло прохладой, на бархатном небе сияли россыпи крупных звёзд, и изящный тонкий серп луны отражался в бабушкином колодце, на этот раз почти до краёв полном воды.

* * *
        …воды!
        Неосознанно Лика рванулась к ней, чистой, прохладной; откуда только силы взялись! Бог с ним, с ведром: зачерпнуть ладонями, нахлебаться досыта, залить пожар в пересохшем горле… Но едва не рухнула, не успев сделать и шагу. Высокая трава оплела ноги, стреножив на ходу. Да что ж такое?
        На что уж Лика была сдержана, но тут чуть не выругалась. Нелепо взмахнув руками, всё-таки потеряла равновесие и плюхнулась на пятую точку. Поспешно вскочила. Кто её знает, здешнюю флору, вдруг сейчас и руки опутает, и тело, да и… припиявится, сожрёт! Неподалёку кто-то явственно хихикнул. Первый намёк на человеческий голос со времени её пребывания в Межмирье.
        - Хватит прикалываться! - сказала она сердито. - Что, уж и попить нельзя? Глотка воды жалко, да?
        По кустам, по высокой траве, по шелестящим древесным кронам так и зазвенел колокольчиками смех, будто сотни феечек вздумали над ней потешаться.
        - Воды, говорит, жалко… жалко, да? - захлёбываясь смехом, затараторили, перебивая друг друга, насмешливые голосочки. - Устала, бедненькая, запыхалась, совсем сил нет… Устала… Воды? Воды просишь? Кому? Кому? Себе?
        - Ну д… - начала было Лика. И вдруг схватилась за щёку. Хлёсткий удар пёрышка, с виду махонького и невесомого, оказался не хуже затрещины. Второй она получила по губам. - Да в чём дело-то? Отстань! Ты что, с ума сошло!
        - Хи-хи-хи-хи-хи, разговаривает! она с пером разговаривает, совсем простая! - вновь развеселились голоса. - Простая, чудная! Эй, чур, не подсказывать и подсказки не слушать! А ты, девица, не стой столбом, хочешь пить - пей на здоровьице! Хорошая водица, вкусная, как раз для тебя! Пей! Пей! Можно!
        Лика неуверенно подалась к колодцу. С опаской глянула под ноги.
        - Пей, пей! - подзуживали «феечки».
        Трава, вроде, не хулиганила и больше не оживала. Лика осторожно шагнула раз, другой…
        А ведь и впрямь, с виду будто бабушкин колодец. Только в том вода никогда не стояла так высоко, а таилась в глубине; здесь же едва не выплёскивалась через край, призывно мерцая в лунном свете, поигрывая отражённым месяцем, словно ковшиком. Лика облизала пересохшие губы. Глоточек бы…
        Но что-то здесь не так.
        Вредные голоса подозрительно притихли, затаились. Будто науськали, подбили на что-то запретное - и теперь караулят, когда она наворотит дел, чтобы потом над ней позлорадствовать. Взбунтовавшееся перо зависло где-то сбоку, над левым ухом, и уже никуда не ведёт, а лишь подрагивает в воздухе, словно нервничает.
        И тут на Лику сошло озарение.
        Так это и есть Источник? Она всё-таки его нашла? Но почему пёрышко не подпускало, трава за ноги цеплялась, будто они сговорились? А теперь вдруг замерли, словно… ждут, что она сама решит. И голоса маленьких вредин из кустов вновь заталдычили своё: «Пей! Пей!»
        Кажется, у неё закружилась голова. Лика осела в траву в шаге от колодца и заткнула уши. Прочь! Как вас там… искусители, заткнитесь! Дайте подумать!
        До цели-то она дошла, но радости отчего-то не испытывала. Мешало предчувствие страшной ошибки, которая вот-вот может свершиться. Будто один неправильный шаг или неверное слово - и даже пресловутый Хронодар не поможет. Лика вдруг всем нутром прочувствовала: да, здесь он не сработает. С Источником наедине человек остаётся как бы голым: без оружия, без магии. Потому что пришёл, как проситель.
        Чего от неё ждут прямо сейчас?
        В ближайших кустах кто-то сдавленно всхлипнул. Жалел её, что ли?
        Лихорадочно она припоминала наставления мудрого филина. Что он там говорил о живой воде? Дескать, вода непростая, наделена интеллектом, да ещё своеобразным. И открывается Источник лишь тому, кто просит…
        …не для себя.
        С прояснившимся лицом она поднялась на ноги.
        - Я поняла. Спасибо, Яша.
        Уважительно поклонилась колодцу, поляне - наугад, но прекрасно чувствовала, что невидимые насмешники никуда не делись, следят. Вновь повернулась к Источнику.
        - Мне очень нужна Живая вода для брата. Помогите мне… пожалуйста.
        - Ты ближе, ближе подойди, - сказал кто-то за спиной насмешливо. Не из тех, кто по кустам прятался: голос другой, как у мальчишки-подростка. Но обернуться, глянуть, кто там есть, Лика не посмела. Вместо этого сделала последний шаг и положила руки на прохладное каменное кольцо, замыкающее Источник. Пожар, вызываемый нестерпимой жаждой, полыхал уже не только в горле - в груди, словно горели лёгкие.
        - Что смотришь? - продолжил голос. - Просила - так бери! Есть во что наливать-то?
        Спохватившись, она вытащила из-за пояса дедову фляжку.
        Черпать прямо из колодца казалось кощунством. Потянувшись, она сняла с крюка на вороте бадью - неужели в детстве та казалась ей неподъёмной? - зачерпнула, отчего месяц на поверхности воды задрожал, рассыпался рябью, но тотчас слился в прежний серп, словно собравшись из капель ртути. Лика наполняла солдатскую флягу, невольно закусив губу от облегчения: настолько восхитительным казалось прикосновение влаги к пересохшей коже… Борясь с искушением отхлебнуть, накрепко прикрутила крышку. Выдохнула:
        - Спасибо!
        И только тогда оглянулась.
        Сзади никого не было.
        - Молодец… молодец… молодец… - зашелестело в кустах. - Ай, хорошая девочка! Ай, удержалась, не напилась!
        - Цыц, - беззлобно сказал тот же мальчишеский голос, опять прозвучавший за спиной, будто его обладатель перемещался молниеносно. Лика крутанулась на пятках и, наконец, увидела его. На краю колодца сидел белоголовый парнишка в простой холщовой рубахе и штанах, покачивал босой ногой и глядел насмешливо. - Пить-то хочется, да? Поторгуемся? Что отдашь за три глотка?
        - Ничего. Потерплю, - сухо ответила Лика, хоть в глазах и потемнело от жажды. - Мне главное брата вылечить, а напиться и дома можно. Спасибо.
        Парнишка захохотал и, неожиданно соскочив с края колодца, плеснул на неё водой. И брызнул-то несильно, как, бывает, ребятишки в реке пускают фонтаны друг в друга; но Лику окатило с головы до ног. Задохнувшись от неожиданности, она инстинктивно сглотнула живительные капли, попавшие на губы и ужаснулась: «Нельзя! Воду надо просить не для себя! Теперь всё насмарку!..»
        Жажда утихла. Закружилось, завертелось всё вокруг: колодец, деревья, луна, туннель в скале… «Просить - да, можно лишь для другого, не для себя, - насмешливо пробасил чей-то голос, уже не мальчишеский. - А вот от даров моих не отказываются. Получи! Ещё свидимся, Светлая…»
        И утянуло, утащило её в призрачный туннель: не в тот, которым к Источнику пробиралась, а в трубу, очень уж похожую на ту, через которую отлетающие души уносятся, по рассказам тех, кто с того света умудрялся вернуться. Трах! Бах! Потирая ушибленное бедро, Лика вскочила…
        Рядом, с больничной койки, уставился на неё во все глаза Валерка. Бледный до синюшности, да ещё подсветка фонарей из окон здорового цвета лица не прибавляла.
        - Ликуша, это ты? Я всё-таки заснул? - шёпотом спросил он и торопливо прикрылся каким-то лоскутом. Стараясь не смотреть на его наготу - реанимация всё же, тут так положено! - Лика протянула ему фляжку, да чуть не уронила от неожиданности. Фляга-то была нормальная, плотная и тяжелая, ещё мокрая от купания в бадье; а вот с Ликиной рукой всё было не так: прозрачная, окутанная лунной дымкой…
        - Да нет, это я заснула, - так же шёпотом пояснила она. - И нашла во сне Живую воду… Я потом тебе всё объясню, когда днём приду, ты сейчас не поверишь; просто выпей всё, так нужно. Ну, пожалуйста!
        - Хорошо-хорошо, только ты не плачь. Я выпью, сестрёнка… С тобой всё в порядке? - Он вдруг вскинулся, попытался встать: - Ты жива? Почему ты такая?
        - Я же сказала: я сплю. Это мой сон, - сквозь слёзы пояснила она. - Выпей, пожалуйста, иначе я точно умру от горя, или кто-нибудь тебе помешает и отберёт, а я столько ради этой воды натерпелась! Ну же!
        - Во что ты вляпалась, дружок? - растерянно спросил брат. Но… флягу взял. Не сводя глаз с сестры, сделал осторожный глоток.
        И выдохнул. Изо рта вылетело темное туманное облачко, закрутилось крошеным ядерным грибом и… исчезло. Только, кажется, Лерка его не видел: припал к фляге жадно, страстно…
        И вдруг остановился.
        Протянул флягу.
        - Тебе.
        Потому что с детских лет вся добыча - пополам. Не возьмёшь - обидишь.
        Не споря, она сделала три глотка. Вспомнила лукавого отрока: «Поторгуемся?» И поспешно подумала: «Бери всё, что хочешь… Дар мой бери, только силу у воды не отнимай, прошу!» И услышала смешок: «Принято…»

* * *
        Проснулась она от звонка. Мобильный телефон исправно разбудил хозяйку в шесть сорок пять, напомнил, что пора на работу, а уж договаривалась она там с руководством об отгуле или нет - не его дело, раз настройки никто не поменял. Не сразу сообразив со сна, в чём дело, Лика нашарила его в кармане, с третьей попытки отключила птичью трель и с недоумением оглянулась.
        Она что, умудрилась тут заснуть? В кухне? И даже не перебралась в постель?
        Онемевшее за ночь от неудобной позы тело недовольно подтвердило: ага. Вот теперь майся всё утро! Сама себя наказала…
        Обычно проблем с подъёмом у Лики не было. Могла, как ни в чём не бывало, проснуться в четыре утра, немного поваляться для души, не спеша доделать оставленные с вечера дела, приготовить нормальный полноценный завтрак да ещё и проголодаться к тому времени, а значит - насладиться им сполна. У «жаворонков», особенно в небольших городах, понятие «утренний синдром» отсутствует как таковое. Для них день начинается относительно легко и непринуждённо, со снисходительным посматриванием на офисных коллег-«сов», отпаивающих себя третьей кружкой кофе кряду и кое-как настраивающих мозги на работу. Но сегодня… Сегодняшнее утро выдалось странным. Лика долго рассматривала синяки на лодыжках и всё никак не могла понять, откуда же они появились. Причём свежие. А главное - ноги при этом не болели, хотя подобные украшения возникают обычно от весьма чувствительных ушибов. Что удивительно, синяки исчезали чуть ли не на глазах. Через полчаса они пожелтели, затем побледнели - и, похоже, в скором времени намеревались истаять окончательно. Следующая странность: несмотря на явный недосып - она привыкла ложиться рано, а в
этот раз заснула далеко за полночь - из зеркала в ванной комнате на Лику глянуло свеженькое личико с сияющими, как в далёкой юности, глазами. Лёгкая припухлость после вчерашних слёз исчезла без следа. И, как она не пыталась, но так и не обнаружила замеченные на днях первые серебристые нити в волосах. Что это?
        Бездумно заварила кофе. Зажав по привычке обеими ладонями чашку в вязаном чехольчике, вдохнула аромат арабики… и вдруг решила спонтанно: это всё к добру! И помолодевшая наружность, и непонятная лёгкость несмотря на, вроде бы, недосып, и даже синяки. Всё у Лерки будет хорошо. Решила - и сразу же так накрепко в это поверила, будто не сама только что придумала, а Главный Распорядитель чудес из Небесной Канцелярии выдал ей справку за семью печатями и подписями: «Всё будет ХОРОШО!» Поэтому, позже, приехав в больницу, она ничуть не удивилась растерянному виду Германа Петровича.
        - А знаешь, Ликуша…
        Немолодой врач поправил очки в тонкой оправе и помедлил, подбирая слова:
        - Знаешь, сообщать хорошие новости при нашей профессии нужно не менее аккуратно, чем плохие… Ты, главное, не волнуйся, но, кажется, скоро нам всем придётся радоваться. Вот ведь как… Не мог же я ошибиться, не мог!
        В досаде бросил очки на груду каких-то бумаг на столе. Спохватившись, усадил Лику в кресло для посетителей, а сам в волнении прошёлся по кабинету.
        - Не мог! - воскликнул с некоей ноткой возмущения. - И с коллегами обсуждал, и сам смотрел материал перед отправкой на биопсию! Но сегодня глазам своим не поверил. Не в моих привычках обнадёживать зря, но ведь ты сама сейчас увидишь Валерия и заметишь разницу в его состоянии сегодня и вчера, ты, непрофессионал; значит, и спросишь с меня, не удержишься… Скажу, как на духу: такого я ещё не видел. Швы заживают стремительно, ни малейших следов воспалений, ни температуры; давление в норме, экспресс-анализы показывают, что твоего брата хоть сейчас в космос можно запускать! Такое ощущение, что, за исключением выведенной стомы, в организме всё в идеальном порядке. Ничего не понимаю. Ни-че-го. Я, матерый волчище, и вдруг - натурально сбит с ног… Ликуша, мы должны его ещё раз обследовать. Во-первых, убедиться своими глазами в стабильном выздоровлении, во-вторых… нельзя же такой феномен оставлять без внимания!
        Лика слабо улыбнулась, вспомнив тяжесть дедовой фляги.
        «Это не феномен, дядя Герман. Это просто Чудо».
        … Разумеется, брату она пока ничего не рассказала. Сияющий Валерик, по его собственным словам, «с самого утра жутко голодный и здоровый!» наворачивал больничную овсянку с таким аппетитом, что позавидовал бы сам сэр Генри Баскервиль. Былая синюшность прошла бесследно, на лицо вернулся румянец, в мышцы - прежняя крепость; кажется, даже поредевшая грива цвета воронова крыла за ночь немного отросла и загустела. Похоже, он ничего не помнил о ночных событиях, иначе накинулся бы на сестру с расспросами; а выкладывать историю о походе за Живой водой и о филине, явившемся в сновидении, было пока не время и не место. Лика лишь незаметно прихватила с тумбочки пустую флягу и сунула в сумку. Пусть побудет у неё.
        Что интересно: брат тоже иногда поглядывал на неё растерянно, будто спохватываясь и всё ещё не веря, что смерть передумала и решила пока погулять на стороне. Ни разу он не усомнился в первоначальном диагнозе, а потому свалившееся на его голову Чудо воспринимал правильно: как подарок судьбы, выпадающий далеко не каждому. И всё никак не мог поверить, что именно с ним случился этот необъяснимый феномен - он уже успел освоить и полюбить этот термин, недавно оброненный Германом Петровичем.
        Через час Валерия отправили в кабинет МРТ на обещанное обследование, а Лика ушла домой. Не на работу же нестись, тем более что сегодняшний день у неё был свободен, а за душой имелось одно очень важное и непременное к выполнению обещание! Нет, ей нужно было именно домой. На кухню. В бабушкино кресло. Под бабушкин плед.
        Несмотря на дневное время, на бодрость после энергичной пробежки по городу, её сморило сразу, стоило, как в прошлый раз, свернуться в кресле калачиком и прикрыть ноги пледом. Она даже услышала, как забурлил чайник, заблаговременно включённый перед тем, как сесть: чтобы всё повторилось как вчера, чтобы уснуть правильно… И открыла глаза уже в бабушкином доме.
        Яша был там же, на спинке дедушкиного кресла. Причём не один. Филин… или скроух, да?.. ростом чуть поменьше Якова, с оперением, в котором, словно чешуйки, сверкали золотистые и серебряные пёрышки, уставился на неё круглыми кошачьими глазами.
        - Дедушка, это она?
        Голос был женский, молодой и печальный и немного испуганный.
        Яков смущённо кашлянул.
        - Да, Сквикки, это Лика. Ликуша, это Сквикки, моя правнучка, не удивляйся. И… она ещё живая, но не слишком владеет мастерством хождения по снам.
        - Помоги нам, - тихо сказала птица. - Помоги моим птенцам, найди их! Умоляю! Только ты…
        И исчезла.
        Яша огорчённо взмахнул крыльями.
        - Вот видишь… Не получается у неё продержаться в этом пространстве слишком долго. Но главное, что она тебя дождалась. Ей очень важно было попросить о помощи лично, заглянув в глаза. Когда помнишь того, кто видит в тебе спасителя…
        Он вздохнул.
        - Опять я начинаю не с того… Ликуша, я очень рад за вас с Лерой. Я знал, что ты с честью пройдёшь это испытание. Но скажи, зачем ты опять пришла?
        Лика растерялась.
        - Как зачем? Сказать «спасибо!» Поблагодарить. В ножки поклониться, в конце концов. Это же… Чудо! И не только сама Живая вода, а то, что мы с тобой вообще знакомы, что ты вспомнил о нас с Леркой, что пришёл на помощь… Как тут не придти? И потом, я же помню, что ты… что вы, скроухи, хотели меня о чём-то попросить. А долг платежом красен. Обратись вы ко мне просто так, я бы всё равно сделала всё, что могла; ты же знаешь, я вообще к совам неравнодушна. А уж после того, как вы Лерку спасли, в лепёшку расшибусь.
        Филины не умеют улыбаться. Зато довольно щурят глаза и сдержанно, но выразительно ухают.
        - Знаю, Ликуша. Прости, что огорошил своим вопросом, но мне важно было услышать, что ты вернулась сама, без принуждения. Речь идёт не о возврате долга, не об обязательном платеже. В сущности, мы лишь открыли тебе дорогу к Источнику, дали возможность до него добраться, а всё остальное ты сделала сама и только сама. Надеюсь, что твоё мужество, упорство, стойкость помогут и в новой миссии. Но если ты не справишься, мы ни в чём тебя не упрекнем, ибо неразумно требовать что-то сверх возможностей, дарованных природой. Ладно, не стану больше тянуть, слушай же…
        Глава 8
        В некотором мире, очень похожем на земной, жила-была девочка.
        Хорошенькая, как цветок, щебечущая, как птенчик; единственная радость для своей рано овдовевшей маменьки и сурового деда. Отец девочки, молодой баронет сэр Оулдридж, погиб в самом конце последней магической войны, буквально за день до подписания Договора между Тайным Ковеном магов и молодым Георгом, первым королём в истории Островов, да и Европы, кто предложил не просто мир всем носителям магии, но взаимовыгодное и равноправное сотрудничество. Закончились времена Инквизиции. Многие семьи вздохнули с облегчением, поскольку наделённые Даром дети одинаково часто рождались и среди простолюдинов, и в покоях лордов и пэров. Ведь далеко не всегда магические способности поддавались отслеживанию; они не только переходили по наследству, но могли проявиться спонтанно, у обычного, казалось бы, ребёнка годам к десяти-двенадцати… и тогда ни титул, ни звание не могли защитить дитя от подвалов Инквизиции и принудительного служения короне. Эти несчастные лишались всего: имени, семьи, дома, а заодно и будущего, поскольку жили недолго: в ошейниках-блокираторах, под неусыпным контролем… зато на благо короне, о да! Не
удивительно, что, в конце концов, давно назревающий кризис взорвался войной, затяжной и разрушительной, ибо силы противников были равны. Если на стороне власти сосредоточились отборные войска, то Тайный Ковен успел взрастить несколько поколений талантливейших магов, и не только боевых: стихийников, менталистов, друидов… Далеко не все родители законопослушно докладывали Инквизиции о проявившемся у ребёнка Даре: кто-то с риском для жизни, но прятал кровиночку, связывался с нужными людьми, переправлял тайком в особые школы для особых детей, прячущиеся где-нибудь в глуши… В пансионатах, о которых ходила недобрая слава - дескать, ребятишек там умаривают голодом и непосильной работой, почище чем в работных домах - на самом-то деле в нормальных человеческих условиях подрастали и копили силы юные маги…
        Мало того: они учились.
        А вместе с ними - и немногие уцелевшие в мире скроухи: разумные птицы, когда-то щедро делившиеся с людьми мудростью и способностями, а потом объявленные вне закона, как пособники магов. Они не умели управлять стихиями, не смогли бы накормить толпу голодающих пятью хлебами и двумя рыбами, совершенно не умели убивать… но они… умели видеть сны и пророчествовать. И, на беду свою, обладали природным простодушием и безоглядной доверчивостью, как и многие человеческие мудрецы. За что и поплатились, поскольку предсказания, сказанные не там и не тому, кому нужно, отнюдь не лили воду на мельницу существующей власти, и особенно Инквизиции; а пойти на службу последней добрые птицы отказывались наотрез.
        В последней войне схлестнулись не только люди и маги, но и птицы. Скроухи и ворхи - Железноклювые, вороны Инквизиции. Мало кто знает и помнит об этой второй войне: в основном, лишь Светлые, лишившиеся верных фамильяров. Скроухи и до того считались вымершими…
        Как это иногда бывает, перелом наступил нежданно-негаданно, и совсем не такой, который злорадно подготавливали святые отцы. Внезапно и без всякой посторонней помощи, всего лишь от разрыва аорты, скончался старый король, Его Величество Георг Первый. Срочно вызванный из поездки по Европе внук-наследник прибыл, к великому смятению двора, не один, а в совершенно «дурной компании», состоящей из секретаря-менталиста и боевых магов. Восшествие Георга Второго на престол более напоминало вторжение, нежели коронацию, и не окажись в это же время на свободе тысяч рабов-магов, в одночасье и по непонятной причине избавившихся от блокирующих ошейников, не растеряйся Инквизиция… ещё неизвестно, чем обернулась бы для Бриттании эта история. Скорее всего, сменой Ганноверской династии на иную, прикормленную и послушную. Но… вскоре на засовы страшных, ныне опустевших подвалов легли тяжёлые магические печати. Навсегда. Со скрипом и скрежетом зубовным Церковь, прижатая к стене увесистыми томами компромата и не рискуя потерять лицо перед паствой, одобрила мирный договор. Новый Георг, несмотря на молодость, ко всем делам
подходил вдумчиво, неожиданностей не любил, а потому - к своему правлению подготовился загодя, в отличие от противной стороны, которая в последние десятилетия что-то уж сильно расслабилась и не смогла ответить ударом на удар.
        …Ангелике ещё и года не исполнилось, когда в дедушкин дом на окраине столицы незаметно проскользнул какой-то бродячий торговец с птичьей клеткой в руках. На самом деле то был тайный гонец, принёсший Оулдриджу-отцу скорбную весть о гибели сына. Джордж Оулдридж-старший, Светлый маг в пятом поколении, лишь стиснул зубы… Миссия, возложенная на него секретной службой будущего короля, была настолько важна, что он не имел права даже скорбеть на людях о своей потере: для окружающих он был обычный обедневший дворянин, тихо и скучно коротающий остаток дней в обществе сына и невестки, сереньких, заурядных, незаметных…
        Клетку с птенцом скроуха, спасённым из какого-то горящего дома, он поставил в детской. Пусть растут вместе, Сквикки и Ангелика. Если девочка, повзрослев, окажется Светлой, рядом с ней будет почти готовый фамильяр. За годы совместного проживания магопотоки маленького скроуха и человеческого ребёнка (если они есть) начнут подстраиваться друг под друга, увязываться в будущую нерушимую связку. А если Дар так и не проявится - что ж, скроух сам по себе прекрасный друг и советчик. Жаль только, что мудрости этим двоим придётся набираться вместе, начиная с нуля. Вот если бы птица хотя бы лет десять до этого пожила бы среди своих - глядишь, сама освоила бы часть данных свыше умений…
        Но выбирать не приходилось.
        О том, что он Светлый, соседи и знакомые не узнали даже после его смерти. Дед Ангелики был умнейший человек и прекрасно понимал, что росчерки короля и Верховного Мага на Договоре не означают мгновенной и жаркой любви людей к магам. В столице нет-нет, да и вспыхивали заварушки между молодыми и горячими послушниками новоиспечённых Орденов и обывателями, всё ещё не желающими признавать «равенство со всякими нелюдями»; а уж что творилось порой в отдалённых графствах - было страшно слышать. Сэр Оулдридж не хотел даже случайно подставить под удар невестку и внучку, мудро рассудив, что молодой и не слишком искушённой в житейских хитростях Джейн пока гораздо безопаснее оставаться скромной и незаметной вдовой, чем невесткой, женой и матерью Светлых магов. Вот пройдёт хотя бы лет пять-шесть при новом короле и новых порядках… Старик успел ещё при жизни убедиться, что его прогноз сбывается. Но всё же завещал Дженни быть осторожной и в новых знакомствах, и, возможно, в новом замужестве. Ведь, по милости короля, оказанной ему за особые заслуги, наследование титула в их роду разрешалось и по женской линии, а это
значит, что стоит просочиться слухам о новоиспечённой баронетессе - и найдётся немало охотников до скромной «серой мышки». А замуж ей после его кончины выйти желательно: добрая и открытая, как скроух, будущая дама[1] Джейн ничего не смыслила ни в домашнем хозяйстве, ни в денежных делах и нуждалась в твёрдой мужской поддержке.
        Правда, не полагаясь на постоянные заверения невестки, что она, дескать, и думать не хочет о новом замужестве, свёкор в завещании назначил одного из проверенных друзей её временным опекуном. Клятвы клятвами… а жизнь есть жизнь. И как в воду глядел. После его смерти и оглашения завещания вокруг молодой вдовы так и закрутились воздыхатели всех мастей и возрастов. Было от чего потерять голову двадцатипятилетней хорошенькой женщине, практически не бывавшей в свете, не прошедшей в юности через ухаживания кавалеров, а отданной из закрытого пансиона сразу замуж, хорошо ещё, по взаимной симпатии! Потом, после недолгого тревожного счастья последовало одинокое и тишайшее вдовство и ещё шесть лет, отданные только дочке…
        Доктор медицины Роджерс, временный опекун баронетессы, старательно исполняя волю покойного друга, открывал ей глаза на каждого кандидата, но, по-видимому, делал это не слишком тактично, потому что со временем Джейн замкнулась и перестала с ним откровенничать. Но не смогла, в конце концов, удержаться от восторгов по поводу нового знакомого, лорда Оливера Грэхема. И вот тут даже строгому опекуну не нашлось, что возразить. Да ведь и в самом деле, нелепо и смешно подозревать в охоте за титулом и приданым не какого-нибудь нищеброда, а самого лорда, да ещё и графа, имеющего несколько имений и порядка двадцати тысяч фунтов годового дохода - только дохода! Скорее всего, имела место быть и впрямь нешуточная привязанность к молодой вдове, и даже, откровенно говоря, некоторый мезальянс… Впрочем, Оливер Грэхем, сорокалетний, но ещё моложавый вдовец, был настолько уважаем светом, что не сомневался: он заставит свет уважать и его новую супругу.
        И уж, разумеется, доктор Роджерс не мог не принять во внимание, что будущий отчим заваливал маленькую Ангелику куклами, безделушками и сластями, чем уже не раз заслужил нежные попрёки от её маменьки…
        Старый друг покойного Джорджа Оулдриджа наконец вздохнул с облегчением.
        В небольшом доме на окраине Лондона готовились к свадьбе и к переезду в особняк лорда Грэхема.
        И никто из взрослых в предпраздничной суете не заметил, что птичья клетка, на которую в детской комнате давным-давно не обращали внимания, привыкнув за семь лет, однажды опустела.

* * *
        Сквикки помнит, Сквикки всё помнит…
        Пронизывающий взор нового кавалера мамы Джейн. Ласковый прищур оловянно-стальных глаз, из которых на молодую скроушку глянула Тьма… Лишь на мгновенье, но и того хватило, чтобы птичьи лапки онемели от ужаса. Лорд Грэхем смотрел на неё с таким же жадным восхищением, как на маленькую Ангелику, качал головой, говорил о необыкновенной удаче - держать в доме такую редкую, нет - редчайшую! - птицу, о том, что она непременно принесёт счастье и ему… если только дама Джейн согласится, наконец, исполнить заветную его мечту. Матушка Ангелики млела, не замечая ни того, как робко жмётся к стене дочь, ни побледневшего лица нянюшки, не смеющей поднять на гостя глаза. А уж на птицу-то и подавно не обращала внимания. Ей было на кого смотреть и кем восторгаться.
        Как он хорош и красив, лорд Оливер! Немного старше её, зато не беспечный юнец, а мудрый зрелый мужчина, одним движением красивой густой брови решающий любые трудности. С безупречной репутацией! Ни одной любовницы, даже после ранней смерти первой супруги, оказавшейся слабой здоровьем, ни одного скандала с его участием! Блестящая политическая карьера. Денежные дела, со слов доктора Роджерса, в идеальном порядке. А с каким уважением он до сих пор отзывается о почившей супруге, и как деликатно расспрашивал Джейн о покойном муже и восхищался его прекрасными душевными качествами! Как трепетно относится к Ангелике и твердит, что всегда мечтал о такой славной дочурке! Воистину, Джейн Оулдридж наконец-то повстречала свой идеал. И порой боялась верить в собственное счастье: достойна ли она его? Но стоило ей минуту-другую повертеться у зеркала, и не в унылом вдовьем капоре, а в кокетливой шляпке, украшенной птичкой или цветами, или в новомодном восточном тюрбане, полюбоваться подаренными женихом серьгами, удивительно повторяющими цвет её глаз, вспомнить ласковую улыбку сэра Оливера, его нежные невесомые
поцелуи и комплименты… и она убеждалась: достойна!
        А главное, что этому прекрасному мужчине нужна она сама, а не приданое и не титул. И ещё важнее, что из него получится прекрасный отец для маленькой Лики. Теперь ни о каких дешёвых пансионах не может быть и речи! Только домашнее образование, только лучшие гувернантки и учителя; занятия музыкой, танцами, живописью, литературой и историей и, разумеется, всем, что должна знать истинная леди. Ангелика вырастет прекрасно образованной девушкой и войдёт в число самых блестящих невест столицы. Ах, о таком будущем Джейн и не мечтала, вдовея в маленьком убогом домике…
        Молодая скроушка, лишь недавно научившаяся считывать людские мысли и с трудом пока закрывающаяся от их потока, приходила от её мечтаний в ужас. Маменька Джейн ошибалась. Она видела лишь то, что снаружи: прекрасно воспитанного богатого джентльмена, очарованного её красотой; и не подозревала, что под ласковой улыбкой лорда Оливера скрывается нечто, невыносимо мерзкое, чему неопытная птица ещё затруднялась дать определение. К тому же… странно, но, как ни пыталась, Сквикки не могла считать мыслей графа. Много позже, попав к своим, она узнала, что одарённые маги частенько носят ментальный щит, причём постоянный, на всякий случай: чтобы не прощупал коллега-маг или зверь-птица-телепат…
        Маленькая Лика тоже что-то чувствовала.
        И тихо плакала по ночам. Говорить маменьке, что сэр Оливер плохой и что взгляд у него тяжёлый и недобрый - огорчить её до глубины души. И обидеть. И даже рассердить, как случилось недавно, после чего девочку чуть не наказали. Придётся терпеть. Ради маменьки. Лишь бы ей было хорошо и спокойно.
        Не прошло и недели после первого визита графа Грэхема в их дом, как Сквикки и Лику стали мучить кошмары. Вернее, один на двоих. Им уже больше года частенько снились общие сны, да и вообще - девочка и скроушка понимали друг друга всё лучше, порой для этого и речи не требовалось… Впрочем, о том, что Ликина птица разумна и умеет говорить, никто не знал. О необходимости держать в тайне подобные вещи Лику предупредил дедушка, незадолго до смерти позвавший внучку для серьёзного взрослого разговора. Тогда-то она и услышала впервые о Светлых, к которым принадлежал он сам, и отец Лики, и, возможно, она сама.
        Эти маги подчиняли себе силы природы, сновидения, с лёгкостью считывали чужие мысли и эмоции. Говорят, некоторым из них было подвластно даже Время. Разумеется, не каждый Светлый оказывался всесильным; чаще всего он владел двумя-тремя навыками, не больше… Вот если в Ангелике когда-нибудь проявится наследственный Дар, она сможет понимать язык зверей и птиц и, возможно, управлять ими. А сейчас - надо терпеливо ждать, быть ко всему готовой в будущем, не бояться новых возможностей и никому-никому не рассказывать об этом разговоре, даже маменьке. Если же Лика сама за собой начнёт замечать первые странности - пусть придёт сюда, в его кабинет, который после…
        Тут дед запнулся, глянул серьёзно и продолжил: который после его смерти пустит только душеприказчика, если понадобится взять дополнительные бумаги, а в дальнейшем - лишь её одну. Ни маменьке, ни прислуге, ни тем более чужим людям здесь делать нечего. Дверь, замок и окно откликнутся только на кровь Оулдриджей. И здесь, в его кабинете он кое-что оставил на случай, если его внучке понадобится поддержка особого свойства…
        При последних словах дед похлопал по поверхности письменного стола. И, многозначительно приподняв бровь, каким-то особым жестом возложил ладонь ровно на середину столешницы.
        …Ставшая к тому времени старше и взрослее, Ангелика догадается, как открыть тайник с инструкциями… то есть с бумагами, в которых изложено всё, что нужно знать магу с только что проснувшимся Даром и к кому ему обратиться за дальнейшей помощью. Потому что юному магу нужен наставник. Обязательно. Для его собственной безопасности - и безопасности окружающих.
        С самим Домом долго ещё ничего не случиться, добавил старик. Он под особым заклятьем, отводящим глаза и мысли, а заодно и несчастные случаи вроде обрушений и пожаров. Он уцелеет даже при попадании кометы… хотя, разумеется, такого никогда не произойдёт.
        Не удержавшись, Лика тогда спросила:
        - А что такое комета?
        Дед вздохнул.
        - Погоди, об этом мы поговорим позже. А сейчас я расскажу тебе о самих магах и их фамильярах, о том, как вам нужно беречь и охранять друг друга, а уж дружить вы будете без всяких подсказок. Такова уж природа этой связи…
        Это был очень долгий разговор, настолько интересный, что Лика перестала бояться дедовских упоминаний о его скорой смерти. В восемь лет все вокруг кажутся вечными.
        Пересказав Сквикки слово в слово беседу с дедушкой, Ангелика ни на йоту не нарушила его запрет. Джордж Оулдридж взял с неё обещание молчать, чтобы ни один человек не узнал об их разговоре… ну так Сквикки - птица!
        …После страшных снов, измучивших их со скроушкой, они просыпались, плакали, успокаивали друг друга - и потом не спали до рассвета, боясь уснуть. А на следующую ночь всё повторялось снова: чёрные птицы, долбящие оконные стёкла, угрожающее карканье, взрыв осколков, болезненные удары жутко твёрдыми клювами, от которых не спасало лёгкое одеяло… На пятую ночь или пятый сон подряд эти твари сумели-таки протиснуться сквозь прутья клетки. Под одеялом Лика расслышала отчаянный вопль подруги и, позабыв о страхе, забила вокруг себя кулаками наугад и закричала сама: «А-а-а! Не смейте! Не смейте! Убирайтесь вон!»
        И вдруг всё прекратилось. Они со скроушкой проснулись, как всегда, одновременно, и дрожа уставились друг на друга… В эту ночь Сквикки спала под одним одеялом с Ликой, но во сне почему-то вновь очутилась в клетке, одна; сейчас она выпуталась из складок одеяла, тяжело вздохнула, покосилась на целое, не разбитое оно, на целёхонькую пустую клетку и призналась жалобно: «Я больше не могу…»
        И тогда отважная девочка Лика придумала выход.
        Ведь она должна защищать своего будущего фамильяра! Кто же ещё о ней позаботится?
        «Тебе надо к своим, Скви. Дедушка говорил, что скроухи умеют отыскивать родную кровь, у них очень развито особое чутьё. Беги отсюда. Лети».
        «А ты? Я тебя не брошу!»
        «Ты… ты ведь на самом деле полетишь за помощью! Взрослые скроухи умные; мне дедушка рассказывал, что они умеют управлять снами. Ты расскажешь им про нашу беду, и они помогут. А больше нам некого попросить, пойми. Мама… ты сама видишь, какая она стала. Наверное, нам помог бы какой-нибудь маг, но мама их не любит. Она опять пригласит целителей с их сонными микстурами, и тогда мне придётся спать даже днём и видеть… Лучше я потерплю. Я тебя дождусь».
        Сердечко скроушки рвалось пополам, желая остаться и, в то же время, унестись в ночное небо. Последние полгода Лика уже не раз выпускала её полетать, правда в самые тёмные ночи, чтобы никто не увидел, не отследил… Но Сквикки успела познать все прелести вольных полётов, а потому - птица в какой-то миг победила в ней фамильяра. Заразившись уверенностью от подруги, она решилась. Потопталась на подоконнике, набралась храбрости - ведь лететь в этот раз выпадало в неизвестность! - и устремилась в небо, ещё не тронутое проблесками рассвета. Сделала круг над черепичными крышами, второй третий, прислушиваясь к ощущениям… А ведь Лика, сама того не зная, угадала: ещё в прошлые полёты Сквикки улавливала оттуда-то издалека нечто, похожее на Зов, манящий, притягивающий; но привязанность к своему человеку, да и природная робость не позволяли ей осмелиться на что-то большее, чем получасовое парение над городом. Но вот, кажется, пришла пора взрослых решений.
        Ей несказанно повезло.
        Молодой скроух-курьер из Уэллса, доставив срочное послание Главному Магистру Ордена Полнолуния, возвращался к своим. Уже на вылете из города перед самым его носом чиркнула крылом летучая мышь; разумеется, юнец не стерпел этакой наглости, погнался… И столкнулся клюв к клюву с малышкой-скроушкой, которую тотчас взял под покровительство и доставил сперва в Уэльскую резиденцию скроухов, а затем и в закрытую школу магов и птиц. Он тогда ещё не знал, что лет через десять станет парой этой хорошенькой золотисто-серебристой девочки…
        А тогда, в момент прибытия… её встретили с удивлением, восторгом и нежностью, как давно и безнадежно потерянного, но чудом обретённого птенчика. И… никуда больше не отпустили, как не упрашивала Сквикки помочь ей вернуться. Она оказалась слишком ценным птенцом, из рода Старейшин, и рисковать жизнью ей больше не позволили. Но обещали, что навестят человеческого ребёнка, передадут, что с её птицей-подругой всё в порядке, и, разумеется, поставят девочке защиту от ночных кошмаров.
        А вот после этого скроухи поступили… до сих пор Сквикки считает, что, наверное, не слишком хорошо. Но только они аккуратно изъяли из её памяти всё, что касалось намерений вернуться в Лондон. И на долгих десять лет занялись её серьёзным обучением. Ведь у них оно начиналось с проклёвывания птенчика из яйца! Так уж вышло, что, волею судьбы, Сквикки недополучила слишком много и совершенно не умела защищаться, маскироваться, прятаться, улетать, заметая магические следы. Наставники не успокоились, пока не вложили в неё всю полагающуюся молодой птице науку и не сочли её готовой жить в этом недружественном им мире.
        Потому что Тёмных, желающих завладеть живым сердцем скроуха, или просто невежд, жаждущих поймать диковинку, чтобы на ней заработать, оставалось достаточно.

* * *
        Впрочем, даже если бы временный блок на воспоминания рассеялся, Сквикки вряд ли смогла бы вернуться к подруге. Во всяком случае - одна, без помощи Старейшин и без сопровождения. Потому что, как ни фантастично это звучит, но… Школа скроухов, как и огромное их поселение, находилась на Селене. Да, именно там, на спутнике здешнего мира, называемого, как и многие миры, Землёй. Только в отличие от той Земли, на которую попал когда-то прадед Сквикки, этот здешний спутник планеты давно перестал быть безжизненным. Скроухи, чья миролюбивая природа не позволяла им убивать врагов, самое большое - защищаться, нашли, наконец убежище от Железноклювых. Сами. Не желая втягивать людей в свою войну, да и… как мудрые существа, понимая, что чем больше останется на планете людей, посвящённых в их тайну, тем меньше спокойных дней останется их скроушатам. Если те вообще смогут вылупиться.
        Поэтому скроухи и считались практически вымершими… Никому из людей и в голову не пришло бы, глядя на серп луны, что там, на расстоянии многих миль от Земли, так же зеленеют пышные леса и холмы, высятся скалы с уютными пещерами, щебечут по утрам жаворонки. Вот только нога человека ещё ни разу там не ступала. Это было царство величественных птиц, вздохнувших, наконец, спокойно…
        На Островах и в нескольких странах Старого и Нового Света у скроухов оставались секретные резиденции, если можно так выразиться. Там обитали их пернатые шпионы, глаза и уши, маленькие разведчики, докладывающие о делах, творящихся в мире людей. Скроухи, мастера сновидений, уже много лет избегали даже в снах навещать бывшую родину, поскольку Железноклювые, обладавшие схожим умением, научились их чувствовать и выслеживать; а раны, нанесённые воронами во сне, кровоточили наяву, вот что страшно. Во имя безопасности всего племени мудрые птицы отказались от прошлого. Выстроили между собой и Землёй изоляционную стену защиты… стену не в метафорическом плане, а вполне настоящую: магическую сферу-щит вокруг Селены. Она удерживала атмосферу, защищала здешние леса от жёсткого солнца, но главное - полностью прикрывала магические всплески, надолго остающиеся после совместной магии. А применять её, особенно на первых порах при переселении, приходилось часто. До того, как Железноклювые научись отслеживать их сновидения, скроухи успели перетащить на спутник кроме атмосферы целые куски плодородной почвы, с травами,
деревьями, кустами, насекомыми и мелкими животными, обеспечив себе выживание на долгие и долгие десятилетия. А потом, после обустройств нового мирка, усовершенствовали защитную сферу. Теперь она маскировалась под звёздное небо. Лишь сторона Селены, напрямую освещаемая солнцем, светилась узким серпом. Такой вот специфичный оптический эффект.
        Правда, до этого пришлось устроить грандиозную иллюзию космической катастрофы. Астрономы с ужасом узрели в телескопах, как огромный астероид снёс Селене полбока и даже сбросил её с орбиты… на которую, впрочем, сильно покалеченное небесное тело вскоре вернулось. Как, почему, отчего - ни на один из этих вопросов учёные до сих пор не нашли ответа. А простые обыватели, попаниковав неделю-другую, успокоились и… привыкли. Конца света не случилось? Ну и ладно.
        Но изоляция от Земли не означала деградацию. Напротив. Скроухи направили свои знания и умения на исследования других миров. Им приходилось туда заглядывать и раньше, ненадолго; но теперь, движимые предчувствиями, что рано или поздно в оболочку Селены стукнет железный клюв, они стали искать новые безопасные места, чтобы в случае беды не оказаться в ловушке собственного изолирующего кокона. А пока часть мудрейших и сильнейших торила новые пути в Межмирье, остальные взрослые преподносили новому поколению уроки выживания. Учили адаптироваться в любой среде. Маскироваться. Прятаться. Если нужно - косвенно атаковать…
        Убивать они так и не научились, решив, что переделывать собственную природу бесполезно. Зато стали хитрее и изворотливее, а главное - избавились от слепой доверчивости. А это само по себе немало.
        …За десять лет, прожитых в обществе себе подобных, Сквикки повзрослела и набралась ума-разума. О Земле она не забывала, но для неё, как и для целого поколения ровесников, голубая планета, зависавшая над Селеной, стала казаться чем-то далёким, нереальным. В соседних мирах она успела побывать целых три раза: наставники устраивали там нечто вроде практических занятий по выживанию в дикой природе. Вот те миры-то и казались настоящими, а тот, где когда-то прошло детство, походил на давно выцветший сон, не забываемый лишь по одной причине: его надо было для чего-то помнить. Кстати, о снах: увы, но искусство снохождения скроушке давалось с превеликим трудом. Она превосходно справлялась с заданиями, которые нужно было выполнять в реальности, лучше всех исполняла пируэты в небе и считалась одной из самых быстрокрылых; но вот ходить по снам, и уж тем более прихватывать оттуда материальный предмет, или уснуть в одной точке мира, а проснуться в другой - не могла. Что-то так и не ожило в организме птенчика, родившегося и выросшего в неволе, без опеки мудрых взрослых.
        Зато… сформировалось и, оказывается, не умерло иное умение, заставившее её много лет спустя после расставания с подругой вдруг с криком проснуться среди ночи в тёплой уютной пещере от кошмарного сна. И прошептать не мысленно, как она уже привыкла общаться с одноплеменниками, а на давно забытом языке:
        - Ли-ка… Лика!
        Её подружке было сейчас очень плохо. Настолько, что кошмар, предназначенный ей одной, каким-то невероятным образом поделился, как когда-то, на двоих. Растревоженный Шикки, избранник скроушки, напрасно полночи пытался её успокоить. А утром сам попросил собрать Совет Старейшин. Поскольку был Седьмым и имел на это право.
        …Первый из Старейшин выслушал Сквикки внимательно, заглянул в память и подтвердил:
        «Да, это всего лишь сновидение. Но, увы, намеренно насланное. Выходит, ты всё-таки фамильяр, девочка, иначе не разделила бы со своим человеком его переживания. Против своей природы не пойдёшь. Значит…»
        «Ей придётся лететь на помощь, - мрачно добавил Второй Старейшина. - Рано или поздно. Иначе она или сойдёт с ума от невозможности выполнить свой долг, или, если девушка погибнет, умрёт вместе с ней. Вероятность того и другого велика. В насланном сновидении следы ауры Хозяина Железнобоких. Мы все её помним…»
        «Мы все её разглядели, - добавил Третий. - Он безжалостен. Лететь нужно. Но вправе ли мы рисковать будущей матерью и её птенцами?»
        Сквикки печально опустила голову. Как когда-то, сердце её рвалось напополам: в гнездо, любовно сплетённое вместе с Шиккой, устланное мягчайшим пухом и целебными травами, поджидавшее долгожданных птенчиков… И на Землю, к бледной сероглазой девчушке, храбро спасавшей её когда-то под своим одеялом. Выпустившей на свободу. Если бы не её великодушие, Сквикки никогда, никогда не познала бы любви большой Семьи… да и вообще - любви. Не встретила бы Шикку.
        Но зачем тогда…
        Хорошо воспитанная скроушка не топает ногами и не возмущается. Она вежливо излагает свои претензии.
        «Вы ведь заставили меня всё забыть, да? Всю прежнюю жизнь среди людей. Зачем?»
        «То, что ты родилась в неволе - чудо само по себе, - отозвался Четвёртый. - Что оказалась рядом с будущей парой-человеком - второе чудо. Что, очутившись на свободе, практически слепая и глухая без развитых способностей скроуха, повстречала Шикку - третье чудо. Сразу после твоего появления у нас мы долго говорили о тебе и решили, что опасно и дальше искушать судьбу. Мы попросили Ностру заглянуть в твоё будущее. Она предсказала, что немедленная попытка вернуться к людям приведёт к гибели: ведь тебя уже ищут. Лишь после того, как ты станешь первой среди первых учениц, в возвращении будет смысл. А до тех пор, чтобы тягостные воспоминания не отвлекали тебя от учёбы, мы их приглушили».
        «Возможно, тем самым избавив тебя от неразумной попытки бежать самовольно - и при этом глупо погибнуть», - добавил Пятый, самый немногословный.
        «А теперь ты готова к трудностям и сумеешь проскользнуть к своей цели незамеченной даже на виду у многолюдной толпы. Удерживать тебя - обречь на гибель. Лучше лети - и выполни свой долг фамильяра. Но помни и о долге будущей матери», - сказал Шестой.
        «Я полечу с тобой, - сказал Шикка. Седьмой. - Не обсуждается».
        Глава 9
        - Так она была беременна? - ахнула Лика. - Или… как это у вас называется?
        Яша склонил красивую пёструю голову.
        - Да, она ждала птенцов, моя правнучка. В этом-то всё и дело… Мы, скроухи, с уважением относимся к выбору других, и даже если миссия опасна, не отговариваем и не препятствуем, если видим, что решение принято осознанно. Однако Сквикки рисковала не только собой. Поэтому верный Шикка отправился с ней, несмотря на то, что двух скроухов обнаружить легче, чем одного. Но свою защиту он ценил выше риска быть пойманным.
        Однако до отбытия на Землю Старейшины сообщили моей правнучке ещё кое-что. И ты должна это учитывать Ликуша, непременно должна!
        Мы ведь не бросили маленькую Ангелику Оулдридж на произвол судьбы. Прости, говоря «мы», я имею в виду моих соплеменников. В те годы я всё ещё жил в твоём мире, но не был один: мои друзья меня разыскали, и о том, что творилось на родине, я узнавал, хоть и с запозданием. И даже моё мнение учитывалось на Совете Старейшин, поскольку я по праву считался представителем этой Земли, со своим голосом… Но… больше не отвлекаюсь. Как и обещали, мы послали к девочке вестника, и не молоденького курьера из тех, кто дежурил в их тайном Уэльском убежище, а одного из умельцев-сноходцев. Мастеру такого уровня не нужно было пересекать для встречи пространственный портал; достаточно было навестить девочку во сне. Он отогнал очередной Ликин кошмар, успокоил, рассказал о том, какая хорошая судьба ждёт её крылатую подругу в окружении новой Семьи. Но главное - наслав сон, исцеляющий душу, исследовал, насколько смог, природу кошмара. Правда, до первоисточника не добрался: едва увернулся от чужих поисковых заклинаний и решил не рисковать, дабы себя не выдать. Но поставил малышке защиту от чужих мороков. Надёжный щит.        Однако мастеру-сновидцу пришлось выбирать из двух зол: либо ограничить возможное развитие самой девочки, поскольку щит сдерживал бы не только внешние магопотоки, но и её собственные, если те проявятся в будущем; либо установить ограниченную защиту. Но тогда оставалась опасность, что если злоумышленник будет упорствовать, щит рано или поздно не выдержит; скорее всего - рано, ибо сила воздействия на ребёнка была нешуточная. Скрепя сердце, мастер-сноходец выбрал первый вариант. Сохранение душевного здоровья ребёнка он счёл более важным. Ведь маленькая Лика могла оказаться не-магом, простой девочкой: но даже если и магом… никогда не поздно снять данный блок. Ну, будут её способности чуть слабее, чем задумано природой; большой беды мастер в том не видел. Главное - полностью перекрыть чужое влияние.
        Большего он сделать не мог. Затевать расследование на месте, выясняя, кто же насылает убийственные кошмары и для чего - не дело для сноходца. Тут больше помогло бы обычное наблюдение; но установить его не удалась. Если бы Лика оставалась в дедовском доме - всё было бы куда проще, но теперь она жила в особняке отчима, окружённом очень сложной защитой. Лорды, знаешь ли, не стеснялись пользоваться услугами магов и в прежние времена, а уж когда это стало официально разрешено… Так вот, защитный барьер был такого уровня, что птицы-наблюдатели, пытавшиеся прорваться к окнам и дымоходам, просто исчезали, не успев толком ничего сообщить об увиденном. А ведь это наши птицы, наши друзья; мы не могли посылать их на смерть, а поэтому временно свернули слежку…
        …Старый филин вздохнул.
        - Если бы трудности были только в этом…
        Селену атаковали Железноклювые. Мы до сих пор не знаем, известно ли им стало, что под защитной сферой скрылись от них скроухи, или они по чьему-то наущению просто проверяли, что это за странное явление, поддастся ли, и что именно скрывает. Их попытка не удалась. И, к счастью, больше не повторялась. Но нам пришлось оборвать все контакты с Землёй, даже сноходческие, и затаиться на долгих восемь лет, к счастью - оказавшихся тихими и спокойными. Лишь тогда, портал за порталом, убежище за убежищем, птица за птицей, мы начали постепенно восстанавливать прежнюю систему разведки: аккуратно, выверяя каждый шаг.
        Пока некоей скроушке не приснился кошмар, прорвавшийся через защитную сферу. Эмоциональный выброс такой силы нас очень встревожил. Могло статься, что неизвестный недоброжелатель до сих пор насылал на девочку мороки, не отказываясь от своих непонятных целей, пока, наконец, её щит не выдержал. Либо в Ангелике всё же проснулся собственный Дар, причём настолько мощный, что прорвал защиту изнутри. Отец её был магом среднего уровня, но вот дед…
        Впрочем дело не только в Даре. Мы чувствовали вину перед этим ребёнком, которого вынуждены были надолго оставить без помощи. Разумеется, детей, попавших в беду, во всем мирах бессчётное количество, всем не поможешь; но Ангелика была человеком нашей Сквикки, заботилась о ней, защищала; и не просто так возникла между ними теснейшая ментальная связь. Даже сфера Селены и броня сноходца не смогли её заглушить окончательно… Ты поняла, Ликуша?
        Лика вздрогнула. Заворожённо кивнула. Слушая филина, она настолько погрузилась в повествование, что у неё совершенно вылетело из головы некое важное обстоятельство: каким-то боком эта история касается и её.
        - Мы приближаемся к ключевым событиям моего рассказа, а потому будь крайне внимательна.
        Тон Яшиного голоса неуловимо изменился. Каждое слово, казалось, укладывалось в Ликину память, как кирпичик в растущую стенку, ровнёхонько на предназначенное ему место.
        - Сквикки нашла свою Ангелику, но потеряла при этом своего друга и отца будущих птенцов. Мы до сих пор не знаем, жив он или нет… Лика к тому времени выросла, ей исполнилось почти восемнадцать, но… Похоже, всё это время ей приходилось нелегко. Из-за болезненной бледности и худобы ей нельзя было дать с виду больше пятнадцати. Она потеряла мать и трёх маленьких братьев; её сжигал не находящий развития Дар; но, помимо этого, Сквикки почувствовала в ней некий надлом… Какую-то тайну, настолько страшную, что даже ей, фамильяру, не удалось пробиться к её пониманию. Лишь одно было бесспорно: страх, изводящий девочку, был увязан с её кошмарами, которые теперь мучили её еженощно.
        Я не стану нагружать тебя подробностями того, как наша пара скроухов перенеслась на Землю и пыталась отыскать Ангелику. В Лондоне её не оказалось. Она нашлась в одном из самых далёких загородных поместий лорда Грэхема, куда её отправили на лето для поправки здоровья - а там уже тогда было, что поправлять… Девочка была одержима идеей побега. Она твёрдо задалась целью добраться до дедовского дома, найти нужные бумаги и узнать из них, к кому ей обратиться за помощью в освоении Дара, потому что… Одним словом, когда магия прорывается спонтанно, неконтролируемо - это очень тяжело для новичка, особенно для подростка. А Лика, похоже, обнаружив первые странности, принялась подавлять его, не желая обнаруживать свои способности. Что-то во всём этом странное, Ликуша. За столько лет, прошедших после войны и заключения Договора, отношение общества к магам разительно поменялось: особенно к девушкам и женщинам, поскольку их Дар, хоть проявляется реже, но гораздо ярче… Так вот: Ангелика хотела не просто сбежать из дома, а спрятаться в одном из Орденов. Понимаешь - спрятаться!
        - Отчим? - не выдержала Лика. - Этот мерзавец насылал…
        Повелительным жестом филин прервал её гневную тираду.
        - Не торопись обвинять. Мы видели лишь краешек картины и до сих пор не знаем, как и чем жила девочка все эти годы. Тот, кому под силу сплести качественный морок, и в реальности может заплести такие интриги, что невинных представит монстрами, а настоящее чудовище обелит. Я встречал таких и в твоём мире. Слушай дальше.
        В одну из тёмных ненастных ночей, когда на помощь нашей беглянке пришла гроза, Сквикки удалось отвести молнию на один из флигелей. Чтобы допустить примчавшихся из деревни жителей тушить пожар, управляющий вынужден был снять магическую защиту поместья: сам он не был магом, просто деактивировал амулет, её поддерживающий. Естественно, до хозяйской падчерицы в тот момент никому не было дела. Сквикки помогла ей выбраться из дома незамеченной, довела до Убежища в лесу, а тамошние птицы переправили их в столицу. Правда, пришлось чуть расширить портал, но Ангелика, как я уже говорил, была маленькая, хрупкая, как дитя, поэтому много времени и усилий это не заняло. Платье, заимствованное перед побегом у горничной, позволило девочке оставаться незамеченной на улицах: прислуга, спешащая ранним утром по делам, с большой корзиной в руках, не пробуждает ни в ком праздного любопытства, в отличие от молоденькой леди в дорогом муслиновом платье… Поэтому до дома Оулдриджей наша пара добралась без приключений, тем более что Сквикки никто так и не увидел: она пряталась в той самой корзине.
        Конечно, им обеим было очень страшно. Они даже не знали, пустует ли дом или продан, и в нём, возможно, живёт кто-то ещё; или не живёт, но как туда попасть? Сквикки догадалась оцарапать Ангелике ладонь, напомнив ей слова деда: дом откроется только тому, в ком кровь его хозяев! И он открылся, стоило лишь коснуться двери.
        Старый особняк был пуст, глух и нем. Похоже, эти десять лет со дня свадьбы леди Джейн сюда никто не заглядывал. Чехлы на мебели, толстый слой пыли на пол и зеркалах, запах ветхости… Лишь одно помещение оставалось нетронутым временем: кабинет деда. Лика пристроила корзину на пол возле камина, занялась поисками тайника, а вот Сквикки…
        Бедная моя правнучка! Совсем не так и не здесь ей хотелось отложить первую кладку… Но время пришло, и процесс, запущенный самой природой, остановить было невозможно. Ещё в поместье скроушка почувствовала симптомы грядущего события, потому и торопилась. Если всё это время - побег, дорогу по лесам, путь до старого особняка - она ещё как-то усилием воли сдерживалась, то теперь уже не могла остановить жизнь, рвущуюся наружу из её тела.
        Первое беленькое, почти круглое яичко появилось, когда неподалёку, чем-то пристукнув и зашуршав, измученная бессонной ночью, Лика выдохнула:
        - Нашла…
        Второе - когда она, подтащив тяжёлый стул к напольным часам, дотянулась до фигурной башенки футляра и попыталась повернуть какую-то шишечку. Но… ослабевшее тело не выдержало. Взмахнув руками, девочка, которую язык не поворачивался назвать девушкой, загремела со стула и вскрикнула от боли. А Сквикки ничем, ничем не могла помочь, только зажмуриться, оттянуть на себя часть этой боли и послать волну исцеления в треснувшее девичье ребро…
        Третье - когда, очнувшись от обморока, Лика приподнялась на полу и позвала слабым голосом:
        - Сквикки… ты здесь? Что с тобой?
        … Старый филин вдруг замолчал и отвернулся. Сердито сморгнул. Наверное, птицы не плачут, но вот человеческие мимику и жесты со временем перенимают, это уж точно.
        - Три яйца, три будущих птенца остались на дне корзины…
        Лика решилась пойди за помощью в Орден Полнолуния, а затем уже вернуться сюда, под защитой Магистров. Брать с собой одну Сквикки она не решилась, а яйца скроуха - слишком огромная ценность, чтоб ими рисковать, прихватывая с собой. Она ушла - и не вернулась. Через сутки моя правнучка, кляня себя за то, что не додумалась до такого простого шага, оставила над кладкой лёгкое согревающее заклинание, которому когда-то научили её взрослые скроушки, высидевшие не один выводок птенцов. Заклинание согревало гнездо, если матери приходилось на какое-то время его оставить… Помнишь, я говорил, что Сквикки не умеет ходить по сновидением? Она не могла позвать на помощь во сне, и поэтому вылетела через каминную трубу и отправилась в ближайшее Убежище, к порталу. А когда вернулась с двумя нашими спасателями, проникнуть в дом уже не могла: ведь в ней не было крови Оулдриджей…
        Ангелику они тогда так и не нашли.
        - И как же?.. - тихо спросила Лика. - Бедные дети…
        - Дом пропустит носителей хозяйской крови.
        И опять каждое слово филина ложилось тяжело, как булыжник.
        - У каждого человека есть близнец в соседнем мире. Вы с Ангеликой - не близнецы, но… вроде двойников: только ты старше… Ты старше, Ликуша, ты опытнее, хорошо знаешь жизнь, в отличие от девочки, которая, похоже, томилась в изоляции, наедине лишь со своими страхами… Мы очень виноваты перед ней, потому что разыскали слишком поздно: её разум почти угас. Но тело, тело живо, и если ему помочь…
        Янтарные глаза филина вспыхнули. И невидимой волной пошло от него напряжение, которое, по-видимому, уже невмоготу было сдерживать. Каким-то чутьём Лика вдруг ощутила, насколько трудно ему было сидеть тут этаким истуканом, памятником самому себе, вещать, неторопливо и вдумчиво закладывая в её голову нужные сведения и медленно подбираться к самой сути… В то время, как под маской невозмутимости в нём бурлило нетерпение пополам с отчаяньем.
        - Если бы ты согласилась побыть Ликой Оулдридж…
        Ну, вот и прозвучали эти слова.
        И почему-то Лика не усомнилась, что ожидала чего-то подобного, с той самой минуты, как дрогнула в душе некая струнка, когда она впервые услышала имя, созвучное со своим.
        - …пожить в её теле немного, хотя бы месяц! Это время мы сможем поддерживать твоё тело здесь в полной сохранности, введя его в стазис, похожий на тот, в который старик Оулдридж погрузил свой кабинет… Ведь с той поры, как Сквикки его покинула, прошло около года, но кладка, отложенная ею, целёхонька; крошечные жизни всего лишь уснули и ждут своего часа, чтобы ожить. Мы можем за ними наблюдать, но сила старого Светлого столь велика, что даже после его смерти не даёт ничего изъять из жилья. Моей правнучке повезло, что она смогла улететь: охранные чары выпустили её, как гостью, пришедшую с хозяйкой. Но если она вернётся туда с Ангеликой… спасутся все, понимаешь? Все!
        - Но как?..
        - Мы верим, что ещё ничто не потеряно ни для наших птенцов, ни для этой несчастной девушки. Искра разума, всё, что осталось от прежней Ангелики, чуть заметно, но тлеет, и есть надежда…
        Лику вдруг затрясло.
        Она торопливо спрятала дрожащие ладони под бёдра, зажмурилась.
        - Искра… разума. Она что, сошла с ума? Если разум, как ты говоришь, почти угас?
        - Увы, да, и находится она сейчас в странной больнице… как у людей это называется? В скорбном корпусе для умалишённых. Ликуша, мы не просим тебя разобраться с её недругами, мы сами постараемся разузнать, кто и зачем так варварски поступил с ней; только помоги оживить её память! Помоги раздуть эту искорку. Подселение родственной души может сработать катализатором, который оживит сперва память тела, моторику, а потом, начнут пробуждатьсч всё новые участки мозга… Во всяком случае, есть надежда. Мы уже создаём для этой девочки хорошее окружение. Если она и не оживёт полностью, то хотя бы…
        Яков тяжело вздохнул.
        - Хотя бы достойно просуществует остаток отведённых судьбою лет. Но… я верю, что у тебя получится. Ты удивительно удачлива, Ликуша. Ты нашла Источник, что не каждому удаётся, и получила от него не только воду, я видел; его дар пригодится тебе и в другом мире. Не знаю так же, не могу подсказать, с чего тебе начинать, когда ты… если ты окажешься в теле Ангелики, что делать, к кому обращаться… Это всё нужно будет решать на месте. Мы не всегда можем быть рядом, но постараемся тебя навещать так, чтобы не выдать своё присутствие.
        Тишина, опустившаяся на бабушкину кухню, была густой и весомой, как туман Межмирья.
        - Я… поняла.
        Лика огладила джинсовую ткань на коленях.
        - Это так необычно, словно не по-настоящему… Прости, Яша, у меня просто голова кругом идёт. Сейчас, сейчас, я соберусь… Значит, давай, я кратко сформулирую, что именно от меня требуется. Помочь девочке очнуться, встать на ноги - раз; найти вместе с ней дедов дом - два, спасти птенцов - три, да? Я правильно всё поняла?
        Дождалась сдержанного кивка от филина, торопливо продолжила:
        - А если мне не хватит времени? Не хочу вставать в позу и говорить, что у меня не получится, потому что сама пока не знаю, насколько там всё серьёзно, но что, если я просто не успею?
        - Тогда у нас будет ещё один месяц. До следующего пика нашей силы. Помнишь, я говорил, что нужно немало совместных усилий всех скроухов, чтобы держать открытым проход между мирами? Перенос души - тоже дело не из лёгких, для него нужен определённый резерв. Но означает ли твой вопрос, что ты согласна?
        - Да означает, конечно… Яша, а как же Лера? Как он без меня? Ему же и выписываться скоро, и послеоперационный уход…
        Она вдруг замолкла. Филин деликатно кашлянул, совсем по-человечески.
        - Ликуша, какой уход? Это после Живой воды-то? Успокойся. Обещаю: я останусь с ним. При нём. По крайней мере, в его снах. В конце концов, человек должен знать, что с ним происходит и как ему теперь жить дальше. К тому же, нужно будет приглядывать за твоим спящим телом, за твоей квартирой; кому как не ему? Стазис стазисом, а счета за ваше жильё надо оплачивать, чтобы не привлекать внимания. Да и заодно уладить дела на твоей работе… Ничего, в твоём брате сейчас сила так и кипит, её просто необходимо на что-то направить. Вернувшись, ты застанешь здесь полный порядок. Не беспокойся. Готова перенестись прямо сейчас?
        - Страшно, - призналась Лика. - Но в чужом мире я уже побывала, и до сих пор цела. В чужом теле, наверное, сложнее… Что там вообще за мир? Я ведь даже не представляю, какая там эпоха, на каком языке люди разго… Вот чёрт, ты упоминал Лондон? А я английский знаю с пятое на десятое, я ж не потяну! Как эти люди ведут себя в обществе? каково его устройство, что за лорды-сэры-пэры?
        Филин пресёк её начинающую панику уже знакомым властным взмахом крыла.
        - Погоди, Ликуша, не волнуйся. Эпоху ты знаешь по книгам того времени; она очень напоминает годы Регентства; кстати, там сейчас тоже правит регент, да и сама их история в чём-то совпадает с историей этого мира. А вот чтобы гармонично врасти в новую реальность, мы временно - слышишь, временно, не пугайся! - приглушим твою память. Не перебивай, сперва выслушай. Эта методика уже опробована нами на нескольких подселенцах. Мы подтолкнём, как я уже говорил, память Ликиного тела, в котором владение местным языком, моторика, поведение, манеры - всё заложено, всё сохранилось на уровне рефлексов, им просто надо не мешать проснуться. Для того-то мы временно приглушим твою личность, чтобы ты без помех приняла и усвоила чужие навыки. Когда ты немного адаптируешься, память вернётся. Ты к тому времени свыкнешься с новым миром…

* * *
        Серп луны упрямо глазел в окно флигеля для выздоравливающих.
        За стеной захныкал младенец, шикнула на него мать… Здесь всё ещё стояла ночь, хоть Лике одно время казалось, что череда воспоминаний тянется бесконечно долго…
        Она осторожно глянула на свои руки. Хрупкие кисти подростка, тонкие до прозрачности, с просвечивающими голубыми жилками, с коротко постриженными ногтями - заботами сестры Эмилии… Как они отличаются от её собственных рук, ухоженных, с неброским, но дорогим маникюром, рук библиотечного и архивного работника, часто работающего в перчатках с особо ценными книгами …
        Лика опять посмотрела в окно.
        «Вышел месяц из тумана…»
        И поняла, почему совсем недавно он, месяц, показался ей таким странным. Значит, жители этого мира уже не помнят, что такое - полная луна? А как же тогда… этот самый Орден Полнолуния? Откуда-то ведь взялось его название?
        Внезапно ей вспомнился Рихард Нэш, магистр оного Ордена, с виду чистопородный аристократ, но вместе с тем ничуть не кичливый; не сноб, не гордец, а просто… Магистр, у которого такая работа: помогать попаданкам… Сейчас она видела его совсем по другому: глазами не девочки, цепляющейся за протянутую руку в поисках хоть какой-то поддержки, а взрослой женщины, жительницы другого мира. Кажется, ей многое здесь предстоит увидеть и воспринять по-другому.
        Ну вот, она и вспомнила свою предысторию. Осознала ответственную миссию и не собирается увиливать от её исполнения. Осталось только решить: а что, собственно, делать дальше? Добывать новые сведения, думать, искать пути выхода из госпиталя… Как-то наладить этой девочке нормальную жизнь, чтобы, возвращаясь через месяц домой, быть за неё спокойной…
        И не пропадут ли привычки, которые до этого воспринимались Ликой-пришелицей как естественные? Не растеряла ли она приобретённые навыки? Вот придёт завтра с визитом доктор Диккенс, а она двух слов связать не сможет, забыв, как это делается. Как, собственно, должна вести себя юная леди при встрече с лечащим врачом?
        «Как с любым джентльменом. Встать, поздороваться, присев в лёгком полоне, и сесть, если ты встречаешь гостей у себя дома. Или… в комнате, считающейся твоей. Пока ты сама не присядешь, джентльмен вынужден стоять», - робко сообщил чей-то до странности знакомый голос.
        Её собственный.
        - Ли-ка… - сказала она вслух. И приложила руку к груди, к заколотившемуся сердцу. - Ангелика… Неужели это ты?
        Глава 10
        Молчание в ответ. Будто некто, высказавшись, не подумав, торопливо шагнул в тень и затаился.
        «Лика, девочка…»
        Валерия Никольская была старше Ангелики Оулдридж лет на девять-десять, не больше, но сейчас ощутила себя всемогущей и мудрой, а свою тёзку никак не могла осознать выросшей. Та, что в последнее время смотрела на неё из зеркала, оставалась ею самой, помолодевшей, но всё той же Ликушей, «лучшей в мире сестрёнкой», самостоятельной взрослой женщиной, пока незамужней, но мечтающей, что когда-нибудь в её квартире завопят ещё одни братец и сестричка, и будет у них лучший в мире отец… Ангелика же для неё оставалась всё той же девочкой, когда-то отбившей у железноклювых воронов свою скроушку.
        Нелепица? Но отчего-то это сработало. Лика-старшая почувствовала, что затаившееся в глубине сознания «нечто» больше не отступает, не растворяется в иллюзорной тьме, а словно замерло в нерешительности.
        И, кажется, оно пугалось, когда к нему обращались вслух.
        Неудивительно. Если вспомнить, что ей пришлось пережить… Доктор Диккенс и его молодой помощник избегали любых разговоров с пациенткой о прошлом, щадя её психику, или, как здесь больше любили выражаться, нервы; но им и в голову не приходило, что об этом самом прошлом могут шептаться дежурные сёстры, наивно предполагая, что если уж «эта блаженная ещё недавно была дурочкой из Бэдлама», то она до сих пор ничего не соображает. Подумаешь, память вернулась! Просто просветление нашло, с психами это случается; и что теперь, носиться с ней, как с писаной торбой? Услышанные нелестные эпитеты Лика пропустила мимо ушей, а вот слову «Бэдлам» ужаснулась. Слишком много она в своё время прочла об этом страшном месте. И бедной девочке Ангелике пришлось там промучиться невесть сколько? Неудивительно, что она едва не погибла. Там и здоровяк трёхнется, что уж говорить о почти ребёнке.
        Конечно, она сейчас боится…
        Всего. Всех.
        «Лика, милая…»
        Да, ребёнок. Бедное запуганное дитя, заброшенное матерью, а затем и покинутое, попавшее в лапы лицемерному отчиму… Измученное насланными кошмарами; возможно, целой системой продуманного психологического давления доведённая до помешательства… Может, Лика в своём воображении и сгущала краски, но, скорее всего, не так уж и сильно. А теперь, даже оказавшись в безопасности, несчастная забивается в угол, как до смерти перепуганный зверёк. Удивительно, что она вообще подала голос.
        Впервые с того момента, когда Лика появилась в этом мире.
        «Я с тобой, чтобы помочь и защитить. Не бойся. Прости, что я заняла твоё тело…»
        Она запнулась. Что, если «занять тело» - дикое для здешней реальности словосочетание? Вот перепугает сейчас девочку ещё больше…
        «Знаю», - прошелестело в ответ.
        Лика затаила дыхание, боясь даже подумать лишнее, стараясь создать пустоту в мыслях.
        «Я… не всё поняла, но всё видела сейчас. Ты вспоминала - я видела. Спасибо. Что. Согласилась… Это так странно - быть кем-то ещё - и собой…»
        Пауза.
        «Моя Сквикки… жива и просит о помощи. Сперва я подумала: что я могу? А потом поняла: я ведь больше не одна…»
        И тут Лику накрыло плачем. Сдавленно рыдая, она бросилась ничком на постель, зарылась лицом в подушку - заглушить, чтобы никто не ворвался, не затряс за плечи, не пригрозил наказанием… И в какой-то момент поняла, что плачет не она - Ангелика. И реакция её же: спрятаться даже сейчас, чтобы не выдать слёз… Её скрутило от злости, на сей раз собственной. Сделав над собой усилие, она уняла очередной всхлип, погладила себя по лицу.
        - Тише. Тише. Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо. Обещаю.
        «Ты не бросишь меня? - вдруг зачастила Ангелика. - Я помогу Сквикки, помогу, только мне нужно вспомнить… Я так много забыла!.. не бросишь? Нет? Тебе обязательно уходить через месяц?»
        «Не брошу, - твёрдо ответила Лика. - Пока я тебе нужна, я рядом, поняла?»
        Она не стала взывать к здравому смыслу, доказывать, что Ангелика, в сущности, уже большая, и раз уж пришла в себя - рано или поздно сможет жить самостоятельно, а уж она, Лика, ей поможет и ни за что не оставит на произвол судьбы. Но однажды ей придётся вернуться, потому что ждёт Лерка, ждут родные стены, друзья и возможно, будущий самый лучший отец её детей… Но так не утешают. Обо всём этом можно поговорить позже, когда девочка окончательно поверит не только ей, но и себе. В свои силы.
        «Всё будет хорошо, - повторила как можно мягче. И, не удержавшись, а заодно, чтобы отвлечь, поинтересовалась: - А ты вообще давно… здесь? Как долго себя осознаёшь?»
        Мысленные всхлипы оборвались.
        «Кажется, несколько дней. Первое, что помню после долгой темноты - меня душит кто-то… Я подумала, что сейчас уж точно умру, и испугалась страшно; а ведь раньше сама хотела умереть только не решалась… И вдруг - свобода, можно дышать! и чей-то голос… живой, чудесный голос… мой спаситель, такой красивый, настоящий рыцарь из сказки… Хотела ему ответить, но почему-то не могла пошевелиться. А потом… Странно это: видеть, словно во сне, как ты ходишь, говоришь, а сама к этому отношения не имеешь. Слышать странные мысли, незнакомые слова… Я часто… наверное, засыпала. Думала, проснусь - и стану нормальной. Но никак не получалось. А в этот раз проснулась, увидела твоими глазами Луну - и так она была красива, что снова забыться не хотелось. Я осталась. И как-то провалилась в твои воспоминания. Сперва думала, что это такой новый странный сон, и, наверное, смотрела не очень внимательно, а потом, когда увидела скроуха - вспомнила свою Сквикки и уже не отрывалась. Особенно когда услышала историю про себя. Но знаешь… я слушала его рассказ, как о ком-то незнакомом. С прошлой жизни я помню только своё имя и Сквикки,
и больше ничего. Это плохо, да? Я всё ещё больна?»
        Лика подавила вздох.
        «Это нормально. Ты вспомнишь всё, как и я. Может, в твоём прошлом было нечто настолько страшное, что ты не хочешь к нему возвращаться. Ну и не заставляй себя. Давай… просто поживём здесь вместе, узнаем друг друга лучше, будем разговаривать… Я расскажу тебе о своём мире, о твоём мы узнаем от…в общем, найдём, кого расспросить. Мы никуда не торопимся».
        Кажется, сработало.
        «Знаешь, что? - продолжила Лика. - Пойдём-ка спать, дорогая. У меня на родине говорят: утро вечера мудренее. Нам обеим надо отдохнуть. А завтра, на свежую голову, мы с тобой подумаем, как жить дальше».
        «Вместе?»
        «Вместе».

* * *
        Знаменитый Большой Бен в курантах Часовой башни Вестминстерского дворца отбил два часа пополуночи; но тот, кого Лика успела узнать как Рихарда Нэша, не спал. Мало того: он до сих пор не покинул рабочий кабинет, и не потому, что накануне поздно вернулся в Орден и засиделся со скопившимися в его отсутствии бумагами: нет, просто у него был посетитель.
        Тому, кто решит, что два часа ночи - слишком поздно для визитов, и что лицо, наделённое властью, вправе отказать в аудиенции невежде, пренебрёгшему этикетом, хозяин кабинета мог бы ответить, что ни принцу Уэльскому, ни герцогу Корнуоллскому не указывают на порог, в какое бы время суток те не явились. Особенно если они прибыли лично, без привлечения курьеров и срочного вызова в Букингемский дворец. Особенно если эти два титула объединены одним владельцем и увенчаны наивысочайшим званием Регента. Исполняющего Обязанности Короля Бриттанской Империи. Вот так, с заглавных букв, без ложного пафоса.
        Шутки шутками, тонкий британский юмор юмором, а в гостях у Великого Магистра и впрямь засиделся регент. Сейчас этот грузный мужчина, отбросивший куда-то не глядя двууголку и расстегнувший жилетку на объёмистом чреве, ничем не походил на гуляку и любителя пирушек и хорошеньких женщин, коим частенько изображали его на карикатурах в газетёнках. Просто уставший, раньше времени постаревший джентльмен, от которого, кстати, не пахло ни вином, ни женскими духами, несмотря на то, что карета доставила его прямёхонько из театра варьете, где нынче прогремела шумная премьера парижской труппы. Ну да, Его Высочество почтил премьеру своим личным присутствием. Вот только при этом лишь самые посвящённые и охрана знали, что Август Фредерик Георг побыл на представлении каких-то полчаса, а затем, когда в его ложу проскользнула некая дама в бархатной полумаске, и услужливый лакей на несколько минут опустил портьеру, отделяющую ложу от партера, место высочайшего гостя занял его двойник. Который-то сейчас и балагурил, и кутил, и по мере сил распутничал с очередной примой-танцовщицей где-нибудь в злачном месте…
        - Мне очень не нравятся эти смерти, Магистр. Очень не нравятся.
        Регент залпом выпил предложенный стакан воды с накапанным хозяином кабинета пахучим лекарством и вытер вспотевший лоб углом шейного платка.
        - Когда месяц назад скончался Смиттсон, лакей, я заметил его смерть лишь из-за того, что помнил его с детства. Он служил ещё при отце, а я, взбалмошный малый, был тогда одержим либеральными идеями и старался завоевать популярность у всех представителей низших классов, считая, что аристократы и без того передо мной преклоняются, но они ещё не народ… Народ - это и простые горожане, и джентри, и даже прислуга… Такой уж я был тогда. Так вот, со Смиттсоном мы даже порой перекидывались парой фраз - о погоде, о его семействе, то да сё… Даже потом, когда я выкинул либеральную блажь из головы, я нет-нет, да кивал ему… по привычке. Верный слуга украдкой плакал от гордости; это было так трогательно. И вот однажды я заметил, что на его месте в буфетной маячит чья-то новая незнакомая морда. Как так? Оказывается, этот крепкий старик в одночасье скончался от грудной жабы. Что ж, жаль, конечно, но лет ему и впрямь было немало, а отчего-то надо помирать в таком возрасте! А ровно через неделю от такой же грудной жабы, видите ли, свалился с козел кучер, вывозивший моего отца на прогулку. Ну, этот случай вы наверняка
помните…
        Его собеседник кивнул.
        - Разумеется. Мне доложили.
        - Благодаренье Богу, экипаж только готовился к выезду, никто не пострадал. А если бы кучера прихватило на полном ходу? Я бы не удивился, если по известному закону неприятностей внезапно понесли бы самые смирные лошади. Далее…
        - Догадываюсь. Давайте-ка, я продолжу, Ваше Высочество; сопоставим наши предположения. Спустя неделю после кончины кучера умер от почечной колики один из ночных санитаров, дежуривших у Его Величества. И опять, помимо печального факта смерти во время службы, ничего фатального не произошло, так? Обошлось… Поправьте меня, если я ошибаюсь: похоже, что недавно умер ещё кто-то из штата, приставленного к королю? Кто-то, занимающий не особо значительную должность, мелкая сошка из числа тех, чьё лицо вряд ли помнят окружающие рангом повыше. И эта череда совпадений тревожит вас не на шутку.
        Посетитель помолчал. Неохотно продолжил:
        - Угадал. Сегодня утром… помощник придворного фармацевта. Совсем молодой человек, ещё и двадцати пяти нет, но, поди ж ты, скоропостижно скончался от приступа печёночной колики. Бедняга после смерти пожелтел, как шафран, страшно было глядеть…
        Магистр не сумел сдержать изумления:
        - А вы глядели? Вы?
        - Я…
        Побледнев, регент сглотнул. Вспомнив о платке, полез в карман, принялся оттирать запотевшие ладони.
        - Да просто я хорошо помню, что вы сами присутствовали на последних двух вскрытиях, и решил, что… Да, дьявол меня задери, хотел испытать себя: смогу ли? Надолго, правда, меня не хватило, но причину смерти я успел увидеть собственными глазами. И вот что я вам скажу, Ричард: похоже, эти эскулапы морочат нам всем голову. Какая, к чертям, колика, если печень будто в клочья рвали? Ну да, я полный dilettante[1] в медицине, но это не значит, что я не пойму очевидного! Ох, если бы вы знали, чего мне стоило…
        Он яростно стиснул кулаки.
        - … кивать им с умным видом, а потом величественно удалиться. И до конца дня заниматься какой-то белибердой, связанной с предстоящим визитом османской делегации. Где вы были всё это время, я вас, спрашиваю? А-а, не отвечайте, всё равно отвертитесь, как обычно! Пришлось поджидать удобного случая, чтобы явиться сюда самому. Как-никак, ваш кабинет - самое защищённое от магического прослушивания место на Островах. Вы ведь даже из моей приёмной время от времени удаляете подброшенные следилки…
        Глаза Великого магистра сверкнули. Или это отразилось пламя свечей в двенадцатирожковом канделябре? В Ордене не признавали набирающее популярность газовое освещение: только живой огонь. А заодно это позволяло обойтись без лишних коммуникаций вроде газовых труб, по которым могут проникнуть шпионы-змеи, мыши, насекомые… О да, о безопасности и сохранении тайн здесь знали не понаслышке.
        - Ваше высочество, вы ведь прибыли сюда не только приватного разговора ради? - негромко произнёс Великий Магистр. - Что ещё случилось? Опять… ваш Дар?
        Задыхаясь от едва сдерживаемого волнения, регент рванул шейный платок. Хозяин кабинета поморщился, повёл бровью - и несколько ярдов шёлковой ткани, сами распутавшись из хитроумного узла, соскользнули с побагровевшей шеи.
        - Я чувствую, чувствую, - бормотал Август Фредерик Георг, нервно перебирая тонкую ткань пухлыми пальцами. - Это как проба сил с их стороны, Ричард, понимаешь? Они подбираются всё ближе, вот только никак не пойму: ко мне или к отцу? Вроде бы зачем им выживший из ума старик? Значит, всё-таки ко мне. Сперва уберут и заменят камердинера, затем подсыплют яд мне или нашлют проклятье… Мало того, что от подавления Дара я старею раньше времени; ты же знаешь, иногда у меня покалывает сердце. Раньше я спасался твоими каплями, а сейчас они не помогают: я каждый раз пугаюсь, а вдруг… этот раз - последний? И я чувствую близкую смерть человека королевской крови, понимаешь? Мне страшно, Ричард.
        Обогнув рабочий стол, Великий Магистр положил руки на плечи сидящему в кресле Регенту и пытливо заглянул в глаза.
        - С сердцем порядок. Это нервы. Понятное беспокойство. Вот что, Август…
        С самого детства никто так не обращался к принцу, только Ричард Уэллс, троюродный кузен, единственный (официально) носитель Дара из всей королевской родни. Злые языки поговаривали, что лишь родству с короной он обязан званием Великого Магистра. Он не спешил опровергать подобные слухи. Пусть болтают. Когда недооценивают - так оно безопаснее.
        - Оставайся сегодня у меня. Сам знаешь, тут тебя никто не достанет. Не зря же ты платишь своему двойнику, пусть отрабатывает вместо тебя на очередной оргии… Завтра я сам ещё раз проверю твои апартаменты, а заодно и то крыло, где обитает Его Величество. И взгляну поближе на его людей. Не тебе одному всё это не нравится.
        И подумал, что совсем недавно тоже видел истерзанную печень.
        А ведь лет десять ничего не было слышно о Железноклювых. Выходит, они не просто выжили, но и обзавелись новым хозяином. С амбиционными планами.
        …Устроить Августа в гостевых апартаментах и срочно послать во дворец. Узнать: похоронили ли уже помощника фармацевта? И если да - а скорее всего так и есть - кто распорядился?
        Проверить, кто сейчас занимается подбором штата для обслуживания больного короля.
        И… Нет, не спрашивать напрямик, этак можно и спугнуть соглядатая, а ведь наверняка с королём крутятся один-два шпиона. А вот запросить у Августа разрешения на ментальное сканирование и проверить, не снились ли в последнее время Его Величеству особые кошмары?

* * *
        …Вновь она шла по неосвещённому тоннелю, на звёздный просвет, мерцающий в отдалении, и, несмотря на то, что слышала за спиной тихие крадущиеся шаги, в этот раз не испытывала ни страха, ни желания бежать куда глаза глядят. Тот, кто пробирался за ней след в след, просто был слишком робок, чтобы идти рядом, да и отвык от общества нормальных людей… Вернее, отвыкла.
        Дохнуло в лицо свежим ночным воздухом, сладким цветочным ароматом, влажностью росы. Высокая трава на поляне приветливо колыхнулась. В полном безветрии зашелестели, удивлённо зашептались деревья.
        «Смотрите, смотрите, смотрите…»
        «Дитя другого мира…»
        «Разве это возможно? Двоим - в одном теле?»
        «А как же они тут разделились?»
        «Тс-с-с, тише, напугаете… Она такая несмелая…»
        «Тс-с-с…»
        На краю колодца сидел давешний парнишка в холщовых штанах и рубашке, подпоясанной простой верёвочкой. И раскачивал босой ногой, с удовольствием постукивая пяткой по выпуклому камню. Лику не обманул ни его беспечный взгляд, ни посвистывание, ни руки в цыпках, крутящие самый настоящий пастуший рожок. К тому же, чем-то этот лубочный пастушок отличался от себя-предыдущего, встретившего её в прошлый раз. Сейчас он был похож…
        Да. На молодого помощника доктора Диккенса. На мистера Эрдмана. Даже чуб так же непослушно взъерошился.
        - Явилась - не запылилась, - насмешливо бросил он. И голос у него был… не такой уж и мальчишеский. - Чего пришла-то? Силушку свою только зря тратишь. Нет тебе надобности самой сюда приходить, понятно? Зря, что ли, я тебя давеча всю обрызгал? Считай, благословил, а ты и не поняла ничего, недотёпа… Ладно, так и быть, пусть твоя Младшая подойдёт, напьётся.
        За спиной Лики прошелестело, будто кто-то поспешно за неё спрятался. Парнишка фыркнул.
        - Беда с вами, робкими девами… Ладно, ухожу. А ты, Старшая…
        Так это у него выразительно прозвучало, словно имя.
        - …запоминай: лишний раз без нужды ко мне не суйся. Я уже понял, что тебя сюда случайно занесло, по старой памяти. Но здесь всё-таки Межмирье, а оно, знаешь ли, для перехода силу требует. И своё возьмёт потом непременно, так что - не балуй. Без фамильяра не лезь. А когда Младшая чуток в себя придёт и осмелеет - потяни из неё малёхонько умение ходить по снам, оно у неё врождённое, хоть пока и неосознанное. Ох, девы-девы, хлопот с вами…
        Сполз с каменного бордюра. Сказал наставительно:
        - Пока нет наставника, слушайтесь Магистра. И парнишку того сообразительного. А с доктором особо не вяжитесь. Добрый он, но, считай, слепой, ничего не видит, что под носом делается…
        Отступил в высокую траву - и будто растворился в ней.
        - Кто это был? - шепнул за спиной знакомый испуганный голосок.
        - Источник, - не оборачиваясь, бросила Лика. - Сам или его дух, я толком не знаю, а объяснить некому. Не бойся.
        - Мне уже не страшно. Тут хорошо. Красиво, тихо… все добрые. Я как-то это чувствую, что добрые. А зачем мы здесь, Старшая?
        В голосе послышалась несмелая улыбка. Лика и сама усмехнулась. А что? Всё правильно. Так теперь гораздо удобнее общаться. Им же надо переговариваться время от времени; а если это будет по принципу: «Как дела, Лика?» «Всё в порядке, Лика!» - то рано или поздно их беседы примут явный бредовый оттенок. А тут - Старшая, Младшая… Как сёстры. Всё понятно. И по-доброму.
        - Наверное, мне очень хотелось тебя успокоить. И я вспомнила об этом месте, очень красивом, волшебном и… У меня в памяти оно крепко-накрепко увязано с Чудом и спасением. Вот я и умудрилась затащить сюда нас обеих. Правда, ума не приложу, как это вышло?
        - О! Теперь я узнала!
        Голосок зазвенел от волнения.
        - Это же та самая поляна, где ты нашла Живую воду! А мне… можно попить? Кажется, этот джентльмен… этот мальчик разрешил?
        Вот тут Лика с облегчением рассмеялась.
        Никакой случайности! Она хотела не просто успокоить девочку, а помочь. Новая реальность, Вселенная, как любит выражаться Лерка, каким-то образом восприняла её побуждения и выполнила заказ. Получите.
        Она шагнула к колодцу.
        - Конечно, можно. Пойдём.
        Странно, но в этот раз не оказалось ни бадьи на крюке, ни плавающего уточкой ковшика. Зато по-прежнему в колодезном круге отражалась луна, белая, как снег, круглая, словно очерченная небесным циркулем, аппетитная, как молодой сыр.
        - Полнолуние… - заворожённо сказали за спиной. - Настоящее, да?
        Поверх широкого каменного кольца рядом с ладонями Лики легли две худеньких ручки. Прошелестело платье. В чёрном зеркале воды отразились две женских фигуры: одна чуть старше, другая моложе, удивительно похожие, словно сёстры. Светловолосые, сероглазые, изящного сложения… Вот младшая заворожённо окунула ладошки в воду.
        - Живая…
        Отпила глоток и замерла, прислушиваясь.
        Хлопнули невдалеке крылья. Светлый птичий силуэт прочертил звёздное небо. На край колодца опустилась большая птица, поблескивающая опереньем, словно чешуёй. Вздохнув с надрывом, обняла Младшую крыльями.
        Так они и стояли, замерев, молча, пока мир вокруг не начал таять. Кажется, наступало утро, и не только в Межмирье.

* * *
        Из Букингемского дворца Ричард Уэллс, Великий Магистр Ордена Полнолуния, возвращался в подавленном, если не сказать - мрачном настроении. Осмотр апартаментов принца-регента и больного короля ничего не дал. Вернее сказать, ничего нового. Идеально чисто, как выразился Старший Магистр Уолтер Уиллсон, ответственный за систему безопасности Ордена. Ну, разумеется, Уолтер; ведь Великий Магистр не сам сканировал парадные залы, приёмные и опочивальни. Для этого-то он и прихватил с собой Уиллсона с его ребятами, справедливо полагая, что одна голова - хорошо, а четыре - ещё лучше. Особенно, когда к дополнительным головам прилагаются шустрые ноги, на редкость умелые руки, чуткие уши и зоркие глаза, способные различить любые магические плетения, тайно или явно навешенные на стены, окна, потолочные балки, затянутые обивкой и даже мышиные норы в ватерклозетах прислуги. О да, Магистры с одинаковой тщательностью обследовали и господские хоромы, и лакейские, и даже помещения вовсе уж низменного предназначения. Слишком хорошо запомнились команде Уиллсона россказни одного из гостей с далёких восточных островов, о
том, как опального беглого сёгуна отравленная стрела настигла через дыру в сёгунском сортире, или как там он у них называется… В Букингемском дворце ещё лет пять тому назад трудами техномагов и инженеров была проведена система канализации, но отсутствие устаревших сортиров отнюдь не давало поводов расслабиться, напротив: целый лабиринт труб, опутывающих дворец, их выходы в общегородскую систему стоков представляли для безопасников очередную головную боль.
        И трубы осветительных газопроводов, упрятанные под стеновыми панелями.
        И голубятни, поскольку при дворе для особого рода посланий всё ещё использовалась голубиная почта. А набросить на птичку отслеживающее или считывающее заклинание теоретически очень легко.
        И телеграфный провод… Разумеется, чудо человеческого гения, освоенное не без помощи подселенца-инженера, достойно восхищения, но… ещё одна головная боль.
        В общем, объектов для проверки хватало.
        И ничего тревожного так и не обнаружилось. Блоки не вскрыты. Охранные системы на взводе, не за время последней проверки никем не нарушены. Сигнализация не сработала ни разу. Чисто.
        На прислугу, постоянно крутящуюся в покоях регента, как и на особый штат, приставленный к безумному королю, Великий Магистр взглянул лично. Разумеется, не привлекая внимания. Позже Уиллсон ещё раз проверит всех по своей системе, но что-то говорило Ричарду, что ничего нового он не обнаружит. Тем более что в числе проверяемых есть несколько агентов-наблюдателей, от которых, кстати, тоже не поступало сведений настораживающего характера.
        Магистр устало потёр лоб. Выглянул в окно кареты. Мастер Безопасности остался во дворце со своими ребятами, поэтому возвращался Ричард Уэллс в полном одиночестве. Пройтись бы, как раз Сент-Джеймский парк, прекрасное местечко для отдыха… Но нет, любование видами отвлекает, а ему ещё нужно додумать.
        У старого короля со сновидениями оказалось всё в порядке. Он их просто не видел, благодаря хорошим дозам успокоительных средств и беседами с проверенным менталистом, в чьи обязанности входил неусыпный контроль над нервами Его Величества и приглушением тревожных мыслей и состояний. Зато что-то неладное, похоже, творилось с этим самым менталистом. Какие-то нарушения в защитной ауре… Первым побуждением Великого Магистра было немедленно заменить оного специалиста; но тут вмешался Уиллсон и отсоветовал. Если и впрямь кто-то посторонний пытается пробиться к сознанию парня - пусть пробивается. Процесс, как говорится, идёт, объект наблюдения вычислен… вот и будем наблюдать. Безопасность тела этого малого мы обеспечим, а уж вы, Господин Великий Магистр, озаботьтесь о безопасности его духа.
        Значит, неизвестный злоумышленник подбирается всё же к королю…
        Хотя, на первый взгляд, пробиться к трону проще через устранение принца-регента. Король, подписавший отречение, да ещё страдающий прогрессивным безумием, возможному претенденту не соперник. А вот если выплывет кто-то из побочной ветви Ганноверской династии - тому прямая дорога к власти! Первый брак регента оказался бездетен и до того неудачен, что о второй женитьбе он и слышать не хотел. А время шло, принц не молодел, его братья также оставались бездетными…
        Великий Магистр нахмурился.
        Принц не молодел. Безумный король дряхлел.
        Что, если… нашёлся некто, знающий о проклятии королевского Дара и решивший прикрыться его, так сказать, внешней стороной? А ведь очень даже логично. Но только…
        Нет, не складывается.
        Но если этот Некто найдёт способ…
        Хм.
        Пожалуй, не стоит отмахиваться и от вероятности, что…
        Вне стен Ордена Великий Магистр не позволял себе думать целыми фразами. Из соображений той же безопасности.
        Он снова выглянул в окно. Поморщился при виде чуть заметного отражения в стекле. Ну да, эстетики мало: благородные седины, сеточка морщин вокруг глаз, глубокие носогубные складки… Да ещё эта мантия-балахон, в которой он чувствовал себя ни дать, ни взять римским Цезарем. Вернее сказать, актёришкой, играющим Цезаря. Но лучше не выходить из облика без веской причины. Великого Магистра привыкли видеть именно таким: старым и мудрым. Потому-то и пришлось ему в своё время срочно переделывать биографию и вместо кузена стать принцу-регенту дядей…
        А заодно не смущать своим слишком уж молодым - истинным - обликом стремительно стареющего Августа Фредерика Георга. Тяжко тому каждый раз видеть напоминание о потерянной молодости. Да и вполне естественно смотрится, когда рядом с правителем страны - его ровесники.
        Поэтому от собственного отражения Ричард Уэллс отмахнулся и уставился на вид за окном.
        Прекрасно. Новёхонькое здание Скотланд-Ярда, управления столичной полиции, сформированного недавно. У самого входа - троица оживлённо беседующих молодых людей, один из которых небезызвестный Захария Эрдман, а двое остальных, одинаковых с лица - точно, близнецы! - судя по фамильному сходству, и есть те самые старшие братья, раскопавшие в архивах дело пропавшей без вести Ангелики Оулдридж.
        Предположительно Светлой.
        Предположительно Говорящей, если девочке повезло унаследовать Дар. Отец у неё был не слишком силён в магии, но вот дед… о да! По словам Уиллсона, старый Оулдридж был одним из последних, понимающих язык зверей и птиц, и легко общающийся даже с морскими гадами. Высший уровень ментальных способностей… Над этим тоже стоило подумать. Но не здесь.
        Мысленно он приказал кучеру остановиться рядом с молодыми людьми.
        Открыл дверцу. Глянул внимательно… не на Эрдмана-младшего, тот бы его и не узнал в этой личине, но на двоих, разом подтянувшихся. И сразу новенькие щегольские фраки показались на их статных фигурах мундирами, подчёркивавшими военную выправку. И когда только парни успели послужить в армии?
        Его узнали. Хорошо.
        - Мы не представлены, джентльмены, - сказал по-возможности нейтрально, стараясь не морщиться из-за головной боли - неизбежного отката, наконец настигшего после работы во дворце. - Тем не менее, я вас знаю. Более того: хотел бы побеседовать. Прошу вас…
        Кивнул на сиденье напротив, подкрепляя слова жестом.
        Молодые люди переглянулись и, не задавая лишних вопросов, молча проскользнули вглубь кареты. Все трое. Уставились на него одинаково, с любопытством, но без подобострастия, а ведь последнее частенько читалось на лицах тех, с кем Великому Магистру приходилось так вот… беседовать.
        Эти Эрдманы, похоже, весьма сообразительные ребята. С хорошими магически аурами, тщательно прикрытыми, почти профессионально, несмотря на возраст.
        - Надеюсь, вам известны мои полномочия, господа? - поинтересовался вроде бы у всех троих и в то же время ни у кого. Ответил один из близнецов. Ага, вот кто в этой компании старший.
        - Совершенно верно, мессир. Иначе без согласования со своим начальством мы в ваш экипаж и не сели бы, прошу прощенья за дерзость.
        …и нахальные к тому же. Посмотрим, насколько обоснованна их самоуверенность.
        - Не будем терять времени. Вашему начальнику, сэру Чарльзу Роуэну, отправлено ходатайство из секретариата Его Высочества, для выделения в помощь Орденской службе безопасности двоих сотрудников. У меня нет оснований считать, что сэр Роуэн откажет в данной просьбе. С этого дня и на неопределённый срок вы на службе у Ордена, и при этом, в сущности, продолжите заниматься тем, чем занимались прежде. Итак, что вы успели узнать о леди Ангелике Оулдридж?
        Старший из близнецов склонил голову: дескать, понял, перехожу в ваше распоряжение, сэр.
        - Мессир, мы, безусловно, представим вам подробный доклад обо всём, что узнали. Но считаю своим долгом в первую очередь сообщить следующее: мы были крайне удивлены, поняв, что в доме лорда Грэхема даже прислуге известно, что пропавшая когда-то падчерица его сиятельства, возможно, нашлась. Для подтверждения или опровержения этих слухов сэр Оливер намерен добиться личной встречи с этой особой и либо прижать её к груди, как внезапно обретённую потерю, либо разоблачить, как самозванку.
        Глава 11
        Жизнь Ангелики Оулдридж в доме отчима, лорда Оливера Грэхема, до определённой поры смело можно было назвать сказочной. Во всяком случае, если верить рассказам горничных, экономки, кухарки для прислуги - с шеф-поваром для господ встретиться не удалось, поскольку тот парил на недосягаемой высоте, будто сам являлся, по меньшей мере, баронетом. Зато братьям Эрдманам удалось разговорить народец попроще. Аристократы в большинстве своём привыкают не замечать слуг, для них они - часть привычной обстановки, создающая не менее привычный комфорт; а то, что эта обстановка, не нуждаясь в магических артефактах, всё видит, слышит и делает выводы - иногда наивные и абсолютно неправильные по невежеству своему, а иногда удивительно в точку! - забывают. Зря.
        Попасть в Грэхем-холл, окружённый мощным магическим барьером от недоброжелателей и шпионов, на деле оказалось легче лёгкого. Граф, изволите видеть, имел обыкновение за утренним кофе читать свежайшие газеты, не задумываясь, откуда, собственно, берутся на краю обеденного стола «Утренняя хроника» с обзором последних парламентских дебатов, «Времена», известные ранее как «Ежедневная всемирная летопись», а за пределами островов именуемые лаконично и односложно: «Таймс», и их конкурент «Ежедневные новости». Ему достаточно было лет этак… одним словом, ещё на заре зрелых лет, вступив в наследство особняком, отдать распоряжение управляющему; а каким образом тот его исполнит - подобные мелочи лорда не беспокоили.
        Прессу в дом поставляли специальные курьеры вышеозначенных печатных изданий. Заменить посыльного «Таймса», внезапно растянувшего лодыжку при неудачном прыжке с новомодного омнибуса, на двух добровольных помощников не составило труда. Заметить в полумраке холла чёрного хода, куда новые посыльные доставили газеты, что газовые рожки еле-еле теплятся, и предложить подправить фитили, а затем очаровать двух крутившихся поблизости горничных и напроситься на чашку чая, что весьма ко времени в прохладное утро - тем более. Разговорить девушек, а особо - хмуро приглядывающую за ними экономку оказалось труднее: пришлось одному из братьев очень аккуратно применить заклятье доверия. В полиции такому, конечно, не учат, но вот ещё одни Эрдманы-старшие давно и успешно работали в передвижном зверинце с дикими животными и любили, порой, похвастаться профессиональными приёмами; плетение, помогавшее настроить дружелюбно не слишком сытого тигра, прекрасно подействовало и на миссис Ферри, экономку. Глядя на ту, расслабились и девушки. К тому же, время было, как упоминалось, утреннее, господин граф изволили просыпаться
не ранее полудня; да и не нужны ему были горничные; их час наводить порядок в комнатах приходил позже, когда хозяин отбывал с визитами или по делам. Так что можно было отодвинуть дела в сторону и поболтать всласть с приятными молодыми людьми, которые так редко заглядывали с чёрного хода. С господами, захаживавшими с парадного, девушкам простого звания связываться было себе дороже.
        Впрочем, от молоденьких болтушек толку оказалось мало. Служили они здесь недавно, о пропавшей падчерице хозяина знали больше по слухам. А вот миссис Ферри, помнившая ещё няню Ангелики, скончавшуюся скоропостижно после пропажи девушки, оказалась кладезем ценных сведений. Ценных, хоть и не совсем понятных. И кухарка, что не выдержала и присоединилась к компании с кувшином горячих сливок и со своей порцией воспоминаний. И пожилой полотёр. И крошечного росточку кастелянша…
        Все они в один голос твердили: ни к одной юной барышне родные отцы не относились так трепетно, как лорд Оливер к дочери своей избранницы. Леди Джейн весьма ценила такое отношение, очень ценила! И не раз в редкие минуты встречи с дочуркой попрекала ту неблагодарностью по отношению к новому отцу, которого малышка упорно продолжала называть «сэр Оливер», не иначе. Почему в редкие минуты? Да ведь новоиспечённая графиня была очень, очень занята: понимая, что женитьба лорда Грэхема на ней - несомненный мезальянс и, невзирая на заверения, что «милая Джейн» всегда для него хороша такова, как есть от природы», она с мученической улыбкой не уставала повторять, что всему свету безразличны его высокие чувства, а вот найти в её лице повод посмеяться - за эту возможность ухватятся все, кому не лень, особенно его политические противники. Так она им такого повода не даст! Она станет безупречной супругой и светской дамой.
        Поэтому-то учителей и наставников самой леди Джейн хаживало в Грэхем-холл куда больше, чем гувернанток и воспитателей для дочки. А тут ещё в первую же зиму Ангелика серьёзно переболела, и, встревоженный состоянием её здоровья, граф настоял на отправке девочки в одно из поместий: к целительному воздуху побережья, зелёным полям и лугам, тишине, покою. С леди Грэхем хватило месяца пребывания в деревне; разлуки с любимым мужем она не выдержала и умчалась в Лондон, к балам, театральным сезонам и званым вечерам. Тем более что вольничать ей оставалось недолго: каких-то несколько месяцев до того, как деликатное положение станет заметным больше, чем позволяют приличия.
        У маленькой Ангелики было всё, о чём может мечтать ребёнок её лет. Кроме, пожалуй, манны небесной да потерянной птицы, которая умудрилась удрать ещё из дедовского дома. Мисс Лика по ней долго тосковала, и хоть охотно играла с подаренными котятами и пони, никто не мог заменить в её сердце этой глупой птицы, сбежавшей от своего счастья. Девочку не особо изводили занятиями: немного этикета, полезного чтения, занятия рукоделием, музыкой, танцами. Позже к ним прибавились чтения на исторические темы, небольшие лекции по географии, ботанике, зоологии. Когда в свете решили, что юным леди для развития вкуса непременно нужно уметь рисовать - в Ангелике обнаружили и этот талант и приставили соответствующего наставника. Но всё это - при возвращении в столичный особняк, а в имении никто и не думал перегружать юную головку лишними знаниями. Достаточно было прекрасной библиотеки, где, по словам тамошних слуг, юное дитя засиживалось слишком уж подолгу. Да и что ей ещё оставалось, если подруг - раз-два и обчёлся? И лишь те, дружить с которыми разрешал сам граф. Очень уж опасался дурного влияния… Сидеть за книгами
в непогоду, а в ясные дни гулять, кататься на пони…
        Дома же, вернее в Грэхем-холле, девочке с каждым годом становилось всё более одиноко. Как-то так получилось, что, родив обожаемому супругу одного за другим троих наследников, леди Джейн сперва полностью перевела своё внимание на малышей, а потом спохватилась, что, кажется, чересчур «обабилась». Добрые языки сочли нужным нашептать, что некоего джентльмена, весьма похожего на лорда Оливера, неоднократно видели в одном из особых домов Уайтчепела, этого отвратительного квартала, гнездилища пороков и разврата. О, леди повела себя как истинная леди. Она и глазом не моргнула, обойдясь без безобразных сцен и упрёков, а просто сказала: от образцовой жены муж не уходит в непотребные дома. И взялась за себя ещё пуще, чем в первые месяцы после замужества. Блистала. Посещала выставки и устраивала галереи. Высмеивала суфражисток. Занималась благотворительностью. Естественно, при таком напряжённом образе жизни на детей у неё, как, впрочем, у многих дам её положения, не хватало времени, но каждую неделю она выслушивала отчёты нянь и воспитателей. И почти каждый вечер заходила поцеловать сыновей перед сном. Если
не готовилась к отъезду.
        Пожалуй, сам лорд уделял больше внимания детям, нежели его супруга, полностью окунувшаяся в напряжённую светскую жизнь.
        Но однажды настала «Чёрная осень», когда в столице разразилась эпидемия дифтерита. Благодаренье Небесам и магам-целителям, заразу подавили быстро; но в одночасье заболел младший Грэхем, за ним - старшие братики, потом и леди Джейн, в кои-то веки вспомнившая, что место матери не на балах и приёмах, а хоть иногда - в детской… Ангелике особым письмом запретили возвращаться в столицу до тех пор, пока в окрестностях не останется и следов болезни. Приехав только к Рождеству, она смогла лишь со слезами посмотреть на заколоченные двери в опустевшую детскую и навестить четыре могилы в семейном склепе Грэхемов.
        Эта потеря очень сблизила отчима и падчерицу. Папенькой, впрочем, она его так и не называла, но он и не настаивал, словно забыв, насколько это задевало его раньше. Сокрушался лишь, что юная леди такая худенькая и хрупкая, возил несколько раз на воды, и наотрез отказался от предложений знакомых дам отправить падчерицу в известный Институт благородных девиц в Швейцарии, заявив, что и сам в состоянии обеспечить её достойное образование. И ведь сумел. И даже начал поговаривать о выходе в свет, о первом бале, о представлении ко двору… Ангелике вот-вот должно было исполниться шестнадцать.
        Когда однажды ночью она с криком проснулась от кошмара.
        Это стало повторяться всё чаще. Девушку обуревали беспричинные страхи. Она боялась остаться в комнате одна, боялась людей, но более всего - своего отчима, приводя того тем самым в отчаянье. Любящий её всей душой, он не сразу смирился с мыслью, что дурные симптомы есть признаки заболевания. Однако скрепя сердце обратился к магам-целителям. Те, увы, подтвердили душевное расстройство, постепенно прогрессирующее.
        Сэр Оливер выдержал этот удар судьбы с честью, заявив, что любил девочку, как родную дочь, пока она была здоровой, и не откажется от своей привязанности и сейчас, когда ей так нужны помощь и поддержка. Окружил её ещё большей заботой и вниманием. Надышаться не мог. А девочка дичала на глазах, даже несколько раз срывалась в сильнейшие истерики. Похоже, только отъезд в имение помог как-то утихомирить эту напасть. Но ненадолго. Оттуда-то её и похитили.
        …На этом месте миссис Ферри прервала рассказ и принялась трубно сморкаться. Горничные тихонько вытерли слёзы.
        …Уж как бедняжке удалось сбежать от своих мучителей - теперь уже никто не узнает. Сам ангел-хранитель, должно быть, вёл её в родной дом, потому что неподалёку от Грэхем-холла её увидели и опознали форейторы и кучер, подающие карету к выезду лорда. Но не успели опомниться от удивления, как неподалёку от бедной девушки остановился какой-то закрытый возок, её подхватили под локти двое молодчиков и увезли, да так быстро, что люди лорда и опомниться не успели. Они ещё задумались тогда: а она ли это была? Не знали ещё, что мисс Ангелика исчезла из поместья…

* * *
        Дальнейшее повествование, собственно, ненамного отличалось от скупых сведений, почерпнутых из архивов Скотленд-Ярда, разве что изложено в более сентиментальной форме и обросло явно выдуманными подробностями. Новое исчезновение, поиски, тело, найденное в утонувшей карете, отказ лорда признать девушку мёртвой…
        И как неожиданный добавочный штрих - вчерашнее бормотание лорда перед зеркалом…
        Хозяин, видите ли, в последние годы, вероятно, от постоянного одиночества, приобрёл привычку разговаривать сам с собой. Камердинер и лакеи, разумеется, прислушивались: сперва из опасения - а ну, вдруг на его сиятельство та же блажь нападёт, что на бедную пропавшую мисс! - потом всё больше из любопытства. С головой уйдя в политику, граф всё чаще выступал в Парламенте с пламенными речами, поддерживая тори[1], и порой репетировал оные речи перед зеркалом. Впрочем, в последнее время он повадился оттачивать своё красноречие и в иных диалогах. И совсем недавно один из старших лакеев принёс потрясшую дом подслушанную новость: в госпитале святого Фомы нашлась безымянная девушка, потерявшая память, могущая оказаться пропавшей мисс Ангеликой!
        …Великий Магистр уставился невидящим взглядом в окно кареты.
        - Вопрос в том, каким образом сам лорд Оливер узнал об этом? Особой ясности пока нет, мы знаем лишь, как выглядело происходящее в глазах прислуги. Но есть над чем подумать. - И добавил неожиданно: - А кстати, что это была за птица?
        Уточнил в ответ на вопросительные взгляды близнецов:
        - Вы упоминали о птице, которая улетела ещё из прежнего дома маленькой мисс.
        Те синхронно пожали плечами. Переглянулись.
        - Вообще-то, сэр, трудно сказать, насколько это достоверно. Но, по словам экономки, покойная нянька клялась и божилась, что это был самый настоящий скроух. Но вы же знаете… Выдумки, должно быть.
        - Нет, не выдумки.
        Кто это сказал?
        Вздрогнув, оба близнеца Эрдмана уставились на своего младшего братишку, единственного, кто за всё время с того момента, как сел в карету, не издал ни звука.
        - Не выдумки, - как-то растерянно произнёс он, шаря по карманам. Вспомнил, что на нём лёгкое пальто, нырнул под полу в карман сюртука, что-то нашарил. Вздохнул с облегчением:
        - Вот. Я тоже видел скроуха. В ту ночь, как на мисс Ангелику напали.
        На его подрагивающей от каретной тряски ладони распрямлялось примятое перо нежно-кофейного оттенка с симметричными относительно ствола охристыми каплями-пятнами. Не сговариваясь, близнецы и сам Великий Магистр подались вперёд, чтобы разглядеть его ближе. По щелчку пальцев Ричарда Уэллса на окна упали плотные занавески. Но - вот чудо! - темнее в карете не стало. Небольшое, дюйма в два, пёрышко засветилось: нежная опушка, едва колышущаяся от дыхания мужчин, сияла с едва заметными радужными переливами, мягко подсвечивая напряжённые лица, блестящие округлённые от любопытства глаза, твёрдые подбородки, подпираемые жёсткими воротничками; играя бликами на бронзовых завитках, украшающих потолок.
        - Да, это перо скроуха, несомненно… - пробормотал Магистр. Стремительно выпрямился. - Мистер Эрдман, о чём я не знаю? Откуда оно у вас? Согласитесь, когда миф перестаёт быть мифом, он может угрожать действительности или намного её улучшить, и мой долг - разобраться в сложившейся ситуации. Я жду от вас подробностей.
        Братья промолчали, но глянули на младшего выразительно-свирепо. Тот смутился.
        - Да я, собственно… Сперва от волнения просто забыл рассказать, потом не знал, что думать. Вдруг… Ну да, я понимаю, оживший миф, надо сообщить в Орден… Но что если не поверят? Я, право же, не знал, что можно его таким образом… что оно светится.
        Заворожённо уставился на пушистый светлячок на своей ладони.
        - Спрячьте его пока, - требовательно сказал Магистр. - И никому не показывайте. Мы не можем допустить, чтобы на единственный, возможно, последний в мире экземпляр началась охота… Очень хорошо. Рассказывайте.
        …Тем временем во флигеле для выздоравливающих при госпитале Святого Фомы творилось нечто странное.
        Девушка, долгое время называемая в записях «Безымянная», а не так давно - «мисс Лика», крепко спала, несмотря на льющиеся в окна потоки солнца, и на то, что часы при монастыре давно отбили полдень. Профессор Диккенс, присев на стул рядом с её кроватью, задумчиво тёр подбородок, стараясь не смотреть в сторону изголовья. За спиной у профессора, от напряжения вытянувшись в струнку, перебирала чётки сестра Эмилия; постукивание янтарных бусин перемежалось со словами молитвы, произносимыми торопливым шёпотом. У самых дверей застыли дежурные сёстры с лицами белыми, как их накрахмаленные капоры. На кисти одной из женщин сквозь наспех наложенную повязку проступало алое пятно.
        Профессор Диккенс, похоже, принял какое-то решение.
        - Больше насильно её не будить, вы меня хорошо поняли? Миссис Иден, миссис Брук, ни шагу из этой комнаты, ни слова, ни записки никому, пока не появится представитель из Ордена. И если он только заподозрит, что вы кому-то разболтали об этом… э-э… необычном объекте и происшествии - боюсь, вам не избежать зачистки памяти, а вы ведь этого не хотите?
        - Но почему?.. - робко пискнула одна из сестёр.
        - Потому что мифические существа охраняются Орденом Полнолуния и Короной, а сведения о них попадают под категорию государственной тайны. Это понятно? Так-то вот, голубушки… Да не дрожите вы, просто будьте благоразумны и не пытайтесь больше погладить эту птицу. Вы же видите, она не хочет, чтобы к ней прикасались.
        - Она просто охраняет хозяйку, - как нечто, само собой разумеющееся, пояснила сестра Эмилия. - Сестра Брук, вы не должны сердиться на эту птицу, она лишь выполняет свой долг. Профессор, думаю, известие в Орден нужно послать немедленно.
        - Да-да…
        Элайджа Диккенс торопливо, насколько это было возможно при его комплекции, поднялся со стула. Подумав, отвесил почтительный полупоклон сидящей на изголовье кровати Сквикки и, пятясь, отчего-то не рискуя повернуться к ней спиной, покинул флигель. Закрыв за собой дверь, вытер вспотевший от волнения лоб.
        - Кто бы мог подумать, а? Кто бы мог подумать?
        И устремился к главному корпусу, откуда, призывно размахивая руками, уже бежал ему навстречу молоденький студент-практикант, оставленный в приёмной на время отсутствия Захарии Эрдмана.
        - Профессор, к вам посетитель! Очень важный! Сам сэм… ох, простите, сэр лорд… - Близоруко прищурился, поднёс к глазам визитную карточку: - Лорд Оливер Грэхем, граф Честерский!
        …Над головой спящей девушки большая сильная птица раскрыла крылья, отливающие, словно чешуя, золотом и серебром; будто защищая свою подругу от всего большого мира.

* * *
        Приоткрыв глаза, Лика сперва подумала, что угодила домой, на Землю, в лесок поблизости от Леркиного терема. Очень уж всё было похоже на знакомое местечко, где они с братом не раз отдыхали: невысокий холм, покрытый редкой травой, тенистая поляна на берегу речушки, густые ракиты, через серебристую листву которых просвечивало…
        Нет, не солнце.
        Приподнявшись, она с изумлением огляделась. Здесь, как и в предыдущем своём сне, она тоже оказалась не одна. Её Младшая то ли по привычке прятаться, то ли по простому совпадению, но вновь оказалась не на виду: в тени густого сиреневого куста с проглядывающими зелёными шариками завязей. Хрупкая, бледненькая, с виду ещё слабее, чем в реальности, без слёз не взглянешь. Впрочем, на впалых щёчках уже пробивался румянец. И глазёнки оживились…
        Запрокинув голову, она с изумлением и с каким-то благоговейным ужасом смотрела в небо.
        Куда их занесло в этот раз? Кусочек пейзажа так напоминал земной, по крайней мере, та его часть, что относилась к поверхности… нет, чего угодно, но только не Земли. Потому что в высоте, куда устремила взгляд Ангелика, вместо голубого неба и облаков угадывался громадный купол, сферические изгибы которого отливали перламутром. А ещё выше…
        Совпало ли так, или устроилось чьей-то волей, но только невесть откуда налетевший ветер тронул кроны ракит, те, зашумев, колыхнулись, образовывая просвет-колодец, в котором Лика увидела высоко-высоко, за пределами купола, зависшую Землю. Этот голубой шар, слегка срезанный с одного бока тенью, хорошо знакомый Лике по фотографиям из космоса, ни с чем невозможно было перепутать. Белые шапки Арктики и Антарктиды, валенок Аравийского полуострова, стилизованный череп Африки с клинышком Мадагаскара, зависшего над надбровьем, широко раскинувшееся одеяло Евразии…
        - Это… что?
        Младшая, очнувшись, уже оказалась рядом и теперь вцепилась Лике в рукав. Неверие в её глазах мешалось с восторгом и ожиданием чуда. А вот страха уже не было.
        - Погоди, дай разобраться. Кажется…
        Купол, по которому словно растекается солнечный свет, проникая в изолированный мирок не слепящими лучами, а мягким животворным сиянием. Воздух… Лика вдохнула глубже. Не так уж и насыщен запахами, как в обычном лесу; да и сам лес пожиже, деревца всё больше молодые; не видно ни вековых елей, ни кряжистых дубов, ни старых берёз и осин. Зато… Она шевельнула рукой. Тонкий, ещё не настолько слежавшийся, чтобы пружинить, слой павших листьев отъехал по траве в сторону, обнажив красную шляпку сыроежки.
        - Гриб! - выдохнула Младшая. - Ой…
        Ей на плечо скакнула рыжая белка. Распушив дымчатый хвост, бесцеремонно сиганула вниз и запыхтела над добычей.
        - Подумать только! - в полном ошеломлении пробормотала Лика. - Неужели мы на… Селене, да?
        - Угадала, Старшая, - пророкотал хорошо поставленный мужской голос. Вздрогнув, обе девушки оглянулись.
        На ветвях ракиты за их спинами проявлялись, как бы собирая себя из сгустившегося воздуха, величественные птицы. Гораздо крупнее Сквикки и Якова…
        - Сквикки! - в один голос воскликнули обе Лики. - Где она? Почему не с нами?
        - Она сторожит ваше тело, - пояснил второй скроух, материализовавшийся рядом с первым. Толстая ветвь, в которую вцепились мощные когти, даже не дрогнула, когда рядом с ним уселась ещё одна птица. Одновременно ещё трое прочно закрепились на другой ветви, симметричной первой. Это было, пожалуй, единственное в обозримых окрестностях старое дерево, и, надо сказать, с украшением в виде блистающих оперением филинов оно смотрелось гармонично. И в какой-то мере функционально. Ведь ветви молодых деревьев оказались бы чересчур хлипки для сильных пернатых.
        Белки, которых уже почти десяток суетился на грибном местечке, недовольно застрекотали. Но, поджав хвосты, разом вдруг притихли и продолжили своё дело бесшумно и споро.
        - Она совершила невозможное - для себя, конечно. Смогла, наконец, создать нужный ей сон и войти в Межмирье, одна, без нашей помощи. И всё для того, чтобы разыскать тебя, Младшая, - сказал третий. - Долгое время она тебя не чувствовала и решила, что ты погибла. Но вот в твоё тело перенеслась душа, благословенная Источником, и от благословения искра твоего разума ожила. Любящее сердце Сквикки помогло ей вновь ощутить тебя и прорваться сквозь миры. Теперь она рядом, но не здесь, а там, в реальности, чтобы охранять ваш сон и ваше тело, одни на двоих. Потому что тот, кто угрожал Младшей, вот-вот снова откроет на неё охоту.
        При последних словах Ангелика посерела. Съёжилась. Отползла к Лике. Та обняла вздрагивающее тельце.
        - Что ему от неё надо?
        На этот раз, привлекая внимание, качнул крыльями четвёртый скроух с соседней ветви.
        - Мы не вправе посвящать тебя в секреты Младшей. Это слишком… личная тайна. Когда она окрепнет, то сама с тобой поделится. К тому же, нам известна лишь часть проблемы; мы пока не знаем, кто за ней стоит, с такими ли уж примитивными побуждениями, как может показаться на первый взгляд… Нужно время, чтобы разобраться. Мы надеемся на твою помощь, ум и удачливость.
        - Потому что тебе придётся на несколько дней или недель остаться одной. И узнать всё, что можно узнать без привлечения наших помощников, - добавил пятый. Очевидно, самый немногословный, или же не любитель поговорить, потому что после своих слов так решительно захлопнул клюв, будто больше ни разу в жизни не собирался его открывать.
        - Как одной? Почему?..
        Решительным движением крыла пресекая попытки Лики вклиниться в разговор, шестой скроух сказал веско:
        - Потому что Младшая останется здесь, с нами. Временно. Безопасности и обучения ради, как однажды осталась Сквикки. Иначе тот, кто за ней охотится, почует, что её душа проснулась. А если в теле будет видна лишь душа подселенки - наш враг уймётся. Для него ты будешь магической пустышкой, а значит - бесполезной. Зато для королевства ты останешься ценна своими знаниями, поэтому люди и маги будут о тебе заботиться. А теперь - прости, тебе пора просыпаться. После Межмирья ты спишь уже вторые сутки подряд; твоё окружение беспокоится… До встречи! Как только Младшая освоит науку снохождений, увидимся!
        Порскнула из-под ног стая бельчат, растаскивая выкрученные из почвы сыроежки. Ангелика засияла улыбкой, молитвенно сложив руки:
        - Остаться с вами? Можно?
        И опять мир вокруг поплыл, растворяясь…
        - Погодите!
        У Лики вертелась на языке уйма вопросов; но, как часто бывает в подобных случаях, она выпалила вовсе не то, что хотела:
        - А почему вы так странно говорите, один за другим?
        Ей показалось, что плечи птиц одновременно колыхнулись, как от едва сдерживаемого смеха. Ответил тот, кто появился первым. Он и исчезать начал первым, частями, как Чеширский кот, но вот же - восстановился, чтобы, по-видимому, не нарушать заведённого порядка. Ведь пришёл черёд его реплики.
        - На время Совета и бесед с избранными мы объединяем разум. Мы едины в решениях; но чтобы не путаться, кому из нас говорить, и чтобы при этом дать возможность высказаться всем, мы делаем это по очереди. Очень удобно и без толкотни. До встречи, Валерия! И не волнуйся за младшую: ей с нами будет хорошо.
        …Яркий свет заставил Лику зажмуриться.
        Почувствовав под спиной знакомый жёсткий матрас, под головой низкую подушку, уловив специфичный больничный запах - во всех посещениях госпиталя пахло слабым обеззараживающим средством, которым мыли полы и стены, а во флигеле ещё и душистыми травами, упрятанными в мешочки-саше - она затаила дыхание, не желая просыпаться. Опять одна… А ведь совсем недолго они пообщались с милой девочкой Ангеликой, с Младшей, но без неё уже чего-то не хватает…
        Сквикки. Воспоминание спустило с небес на землю, отрезвило. Сквикки, скроушка-фамильяр должна быть здесь. Она ждёт и тоскует. И по-прежнему где-то, в неизвестном пока доме, окутанная заклятьем стазиса, ждёт, когда её найдут корзина с будущими с птенцами. Что ж, добро пожаловать в новый мир, на этот раз - осознанно и с полным пониманием своей миссии.
        Но что там Яков говорил насчёт «всего лишь оживить искорку»? А дальше, дескать, скроухи сами разберутся с недоброжелателями малышки… Ага, не хотят грузить Ликушу по скромности своей, это понятно.
        «Ну, нет, дорогие мои, - с каким-то ожесточением подумала Лика, - не надейтесь. Землю буду рыть вашу местную, а найду того мерзавца и узнаю, чего он хочет. Не верю я в добреньких отчимов. Во всяком случае - в таких добрых отчимов. Уж простите, наверное, я испорчена своей действительностью, но слишком много и читала, и насмотрелась передач о нездоровой страсти ещё не старых дяденек к падчерицам, да и просто к молоденьким девушкам. Маленькая Ангелика шарахалась от нового «папочки» с первой же встречи; а дети о-очень хорошо чувствуют истинное к себе отношение, их не проведёшь сладкой улыбочкой. Значит, нехорошее у тебя нутро, лорд-сэр-пэр, или как тебя там, Оливер…»
        Глава 12
        «Ещё немного, - твердила себе Лика. - Вот сосчитаю до десяти и встану. Хватит дурака валять, пора за работу!»
        Наверное, Нил Армстронг перед первым шагом на Луне так не волновался. Теперь, когда рассосались страхи недавних дней, когда стало ясно, что Лерка не просто жив-живёхонек, но собирается оставаться таковым великое множество лет; когда отпустило, и пришла пора взглянуть объективно на всё - хождение по Межмирью, собственный Дар, договор со скроухами - Лике стало страшно. Справится ли она? Это ж… всё равно, что в тот самый бабушкин колодец ухнуть, добровольно, не зная толком, какая там глубина… и вообще - умеешь ли ты плавать? И есть ли там вода? А то ведь может статься, что просто расшибёшь себе голову…
        Но брат жив. Исцелён. Теперь она в лепёшку расшибётся, но скроухам вернёт долг. И точка.
        Не открывая глаз, она рывком села на постели, потрясла головой и, наконец, разжмурилась.
        Насколько же её нынешняя палата, больше напоминавшая жилую комнату, отличается от реанимационной, напичканной аппаратурой, датчиками и проводами, в которой недавно лежал Валерий! Контраст необыкновенный. Какая пропасть между мирами, и не только в пространстве и времени! Наверное, лет через двести, в здешнем двадцать первом веке, эта разница увеличится ещё больше; вот только какой из миров пойдёт на опережение? Мир ли технократии, почти выбравший ресурсы, по мнению ученых, или общество, в котором узаконенная магия повернулась лицом к прогрессу?
        Не так давно в разговоре с помощником профессор Диккенс упомянул, что получил телеграмму от друга. Но, по идее, телеграфного сообщения здесь ещё не должно быть! В Ликином мире оно появилось в середине викторианской эпохи; а здесь и сейчас - предшествующее правлению королевы Виктории Регентство. И тоже не факт, что одно к одному с земным.
        В нашей старой доброй Англии времён Джейн Остин, Чарльза Диккенса и лорда Байрона принца-регента не особо-то уважали. Он служил постоянной мишенью для сплетен и газетных карикатур, пользовался дурной славой обжоры и бабника… вернее, гурмана и сластолюбца; имел нескольких сменяющих друг друга любовниц и одну постоянную. Зато при нём герцог Веллингтон окончательно разбил Наполеона. На улицах Лондона появился первый общественный транспорт - омнибусы; проложена первая в мире железная дорога… ммм… кажется, по маршруту «Манчестер-Ливерпуль». Власть же самого регента, а впоследствии короля, становилась всё более номинальной, отходя в тень Парламента и Палаты лордов.
        А как обстоят дела в этом мире? Что творится в политике, в умах горожан, на улицах и в домах? Как вела себя Госпожа История и допускала ли ещё какие-то выверты, помимо досрочного появления технических новинок? Да и магическая война, о которой рассказывал Яша, как, впрочем, и само наличие магии в этом мире - безусловно, наложили отпечаток на развитие… Впервые с момента попадания в чужое тело в Лике проснулось любопытство. Может, и не совсем уместное, но вполне объяснимое: с детских лет она обожала исторические романы и исследования. Ну да, таких, как она, насмешливо-ласково звали «ботаниками», но кому-то нужно быть чудаком среди практичных людей!
        Думала ли она, что однажды её втянет в самое настоящее «погружение в эпоху»?
        Словно впервые, оглядела комнату, в которой прожила несколько дней.
        Высокое окно в переплёте с мелкой расстекловкой. Широкий низкий подоконник с подушечкой для сиденья. Её постель, узкая, как называли в старых книгах - «девичья», правда, без пресловутого балдахина, зато с двумя большими подушками, чтобы можно было спать полусидя-полулёжа. Неподалёку, у стены, обитой узорчатой тканью - комод, на нём таз для умывания и кувшин с водой. У противоположной стены столик с письменными принадлежностями, боже мой, с перьями и чернильницей! Крохотная этажерка, пустая, разве что на верхней полке полученный от сестры Эмилии Катехизис. Стул с высокой спинкой. Камин, загороженный решёткой-экраном. Рядом с камином - ширма, за которой угадываются дверцы небольшого шкафа.
        - Знакомишься заново? - спросили сзади насмешливо-печально.
        Лика стремительно обернулась.
        - Сквикки!
        Скроушка прикрыла глазищи. Потопталась на планке изголовья. Вздохнула.
        - Прости, Старшая, что не оказываю должного почтения… Мне больно видеть тебя и знать, что моя Лика на самом деле далеко отсюда Я хочу к ней, но должна оберегать её телесную оболочку. Прости. Я, должно быть… немного ревную и сержусь, хоть и не имею права сердиться, ведь ты явилась найти моих птенцов! Моё сердце всегда будет принадлежать моей Лике. А с тобой я из чувства долга и благодарности.
        - Понимаю, - ответила Лика, удивляясь и собственному спокойствию, и волнению, звучащему в приятном, но чуть подрагивающем голосе птицы. - Сквикки, ты вовсе не обязана меня любить. Но мы ведь можем быть просто подругами. Впрочем, на то, чтобы подружиться, нужно время, поэтому прямо сейчас я предлагаю сотрудничество, уважение и взаимную помощь. Годится?
        Сквикки внимательно и долго смотрела ей в глаза.
        - Странно. Ты - не моя, но я чувствую твою искренность и симпатию. Ты… - Она даже поперхнулась от изумления. - Ты что, действительно хочешь меня обнять?
        - Хотя бы погладить, - виновато ответила Лика. - Я очень люблю вас, совушек.
        - …И вообще всех люблю, - бормотала она позже, поглаживая пёструю голову, выступающие на ней перья, ошибочно принимаемые людьми за птичьи ушки, мягкую спинку. - Птиц люблю. Собак. Кошек. Вечно мама меня ругала за то, что тащу домой всех обиженных, выкинутых на улицу; а они меня будто чуяли…
        Сквикки блаженно жмурилась у неё на коленях.
        - Потому что с тобой хорошо. Ты нас понимаешь. Ты - Говорящая, хоть и родилась в другом мире… Кажется, я всё-таки смогу с тобой подружиться по-настоящему.

* * *
        - Скорее всего, она Говорящая, хоть и родилась в другом мире.
        Рихард Нэш, невозмутимый, как обычно, являл собой полную противоположность раннему гостю профессора Диккенса. Магистр Ордена Полнолуния восседал в своём кресле величественно, как на троне. Гость же ни секунды не оставался спокоен: то теребил цепочку от часов, то оправлял манжеты, то стискивал в пальцах карандаш, прихваченный со стола, а потом нервно отбрасывал. Младший Магистр говорил ровно, с неким оттенком равнодушия, словно объяснял заурядные, всем известные вещи; сэр Оливер Грэхем, граф Честерский, возражал отрывисто, резко. Временами его тонковатый для мужчины голос срывался на фальцет.
        - Но почему, Магистр, вы упорно отказываетесь признать самое простое объяснение - что девочка унаследовала свой Дар от деда, тоже Говорящего? Ведь это наверняка он подарил ребёнку драгоценного скроуха; уж не знаю, где он им обзавёлся… Но разве это не естественно: надеяться, что придёт время - и во внучке проснётся родовая магия? Я слышал, что чем раньше приставишь к ребёнку будущего фамильяра, тем лучше. И вот теперь, когда Ангелика очнулась, эта птица, невесть где скрывавшаяся, почувствовала её и прилетела! Ведь это очевидно!
        - Вы полагаете? - холодно отозвался Нэш. - А если я скажу, что фамильяры привязаны, в первую очередь, к телесной оболочке? И что птице, даже разумной, уже не освободиться от магической пуповины, связавшей её с хозяином или хозяйкой, до тех пор, пока один из них не умрёт? Да и… полно, та ли это птица, что когда-то улетела из дома Оулдриджей? За столько-то лет с ней что угодно могло случиться.
        Граф неприятно рассмеялся.
        - И в самом деле, ведь мир полон скроухов, залетающих к нам в окна каждый день! Не один, так другой… Да что вы мне тут… Господин Магистр, сдаётся мне, вам просто очень не хочется, чтобы ваша подселенка, - последнее слово он произнёс с оттенком брезгливости - оказалась ещё и носительницей души моей падчерицы. Ещё бы, для вас иномиряне - золотое дно, кладезь идей и премудростей! А я - всего лишь хочу вернуть мою девочку домой…
        Граф задохнулся от волнения.
        Ричард Нэш глянул на него с тщательно скрываемым изумлением. А ведь ни капли притворства!
        - Я всегда любил этого чудесного ребёнка, - с трудом выговорил Грэхем. - Это тяжело объяснить, не скатываясь в сентиментальную чепуху, но… Ангелика была дочерью моей любимой женщины; и если это действительно окажется она, то я поверю в чудеса и буду счастлив до конца дней. Чёрт меня побери, я даже расторгну помолвку, чтобы не приводить в дом мачеху! Да, мне нужен наследник, но, в конце концов, меня бы устроил и внук! Если бы только эта девочка оказалась той, кого я однажды потерял…
        Он тоскливо уставился в окно кабинета, вряд ли видя, что за ним происходит.
        Магистр пожал плечами.
        - Сожалею. Но аура у девушки лишь одна, и принадлежит она не нашему миру. У меня значительный опыт работы с подселенцами, и уж поверьте, случай, когда в теле присутствует чужая душа, я распознаю. Да вы и сами… Вы ведь неплохой Видящий, не так ли?
        Лорд вздрогнул, очнувшись от оцепенения, и побледнел, глянув на Нэша с испугом.
        - Ну, не тревожьтесь так, сэр Оливер. Прошли те времена, когда за скрывающими свой Дар являлась Инквизиция. Просто при встрече с нашей… назовём её пока условно «пациентка»… вы сможете убедиться лично, что её аура наверняка разительно отличается от ауры мисс Ангелики. Я говорю так не из желания причинить вам боль, поверьте; просто не хочу внушать ложную надежду. Пообщайтесь, поговорите с ней. Убедитесь сами.
        Переплетя пальцы в замок, граф судорожно стиснул руки.
        - Когда я могу с ней встретиться?
        Вместо ответа Рихард Нэш вопросительно глянул на хозяина кабинета, за всё время напряжённого диалога гостей не произнёсшего ни звука. Тот пожал плечами.
        - Вы же сами говорили, Магистр, что сон такого порядка длится не более двух суток. Значит, при условии, что моя пациентка, проснувшись, почувствует себя сносно… Не раньше завтрашнего дня! - завершил твёрдо. - И лишь с моего разрешения и в моём присутствии.
        - Разумеется, профессор. Ваше присутствие необходимо не только в качестве медика и лечащего врача, но и свидетеля возможного опознания. Мы ведь не исключаем возможности…
        Почтительный кивок в сторону лорда.
        - … что моё предположение неверно, и ваша пациентка действительно истинная Ангелика Оулдридж. Всё может быть.

* * *
        - Сквикки, всё же тебе лучше улететь, отважная ты птица. Здесь ты в опасности. Вдруг тебя снова учуют Железноклювые? Не просто так они мучили вас с Ангеликой в детских кошмарах; вы им чем-то мешали, даже несмышлёныши! А может, не им самим, а тому, кто их послал…
        Скроушка сердито нахохлилась.
        - Я должна быть с тобой, знаешь, почему? Сейчас Ангелику учат снохождению и защите, и ещё многим нужным вещам: это поможет ей выжить, когда она вернётся в своё тело. Старейшины растянут время в её сне на год, чтобы вложить как можно больше знаний. Мы обещали вернуть тебя домой через месяц, помнишь? А к тому времени навыки, полученные моей Ликой, должны укорениться в телесной оболочке. Когда душа и тело в разных местах, связать их может только фамильяр. Не будь меня рядом…
        Лику словно обожгло. Она не дослушала:
        - Через месяц!..
        Торопливо ссадила птицу на кровать и заметалась по комнате в одной ночной сорочке, разыскивая одежду, срывая ночной чепчик.
        - Месяц! А я тут… в полной прострации, в эйфории, можно сказать! Гуляю себе по садику, улыбаюсь, книжечки почитываю; а уже целая неделя прошла! Чего я жду, собственно, а?
        Наконец, вспомнила о платье, висящем на спинке стула, о чулках и бельишке, поджидающих в шкафу, и нырнула за ширму.
        - Нам нужен план, - бормотала, разглядывая содержимое шкафа. Ага, в самом низу - сапожки на почти плоской подошве, как сейчас носят; на верхней полочке - смешная шляпка-капор, перчатки, шаль за неимением другой верхней одежды… Всё, что надевается под платье - на средних полках.
        Руки сами хватали, напяливали, разглаживали на теле, застёгивали пуговички и крючочки, и всё это - быстро, ладно… машинально. Обнаружив себя присевшей, ловко, да ещё каким-то особым фигурным плетением шнурующей сапожки, Лика вдруг застыла. С недоумением глянула на умные верхние конечности, живущие, казалось, своей жизнью.
        - Я всё ещё это умею? Даже когда Младшая не со мной?
        - Ты помнишь и умеешь всё, что умеет моя Лика, - снисходительно отозвалась скроушка с верхней планки ширмы, куда успела перелететь. - А из-за чего, собственно, ты переполошилась? Три недели на то, чтобы найти в городе нужный дом, зайти в него и открыть дедушкин кабинет - это о-очень много времени, поверь! Мы всё успеем!
        - Но как же…
        Лика растерянно развела руками. Потянулась к расчёске, вспомнив, что так и не переплела растрепавшуюся за время сна косу.
        - Я же не могу всё бросить и уйти просто так! Я должна как-то помочь… твоей Лике обустроиться, понять, в конце концов, что ей никто больше не угрожает. Или как-то обеспечить ей безопасность. Мы ведь до сих пор не знаем, что за фрукт её отчим; мне так и кажется, что от него жди неприятностей… Нет, я так не могу!
        - Старшая, Старшая!
        Сквикки укоризненно покачала головой.
        - Пойми, держать незакрытой дверь в Межмирье сверх срока - значит, оттягивать силы от совместного резерва всех скроухов на Селене. А ведь магия нужна и нам самим, в первую очередь - на поддержание Сферы! И потом…
        Она сморгнула, причём как-то странно: из жёлтых её глаза вдруг сделались янтарными.
        «Скроухам недолго осталось таиться».
        Голос зазвучал прямо в голове у Лики.
        «Месяц-другой - и мы дадим бой Железноклювым. Для этого тоже нужны силы. Поэтому… прости, но держать тебя здесь слишком долго без ущерба для нашего общего дела мы не сможем».
        Медленно и осторожно Лика опустилась прямо на пол.
        - Ага, - сказала вслух. - Я поняла… Запасной канал связи, да? Ты права: что-то я слишком уж… переполошилась. Вот оно что! А как же всё-таки…
        - Неужели ты думаешь, что мы оставим нашу Лику одну после твоего ухода?
        В голосе птицы звучал упрёк.
        - Она не просто Говорящая. Она для нас - ребёнок, попавший в беду. Если понадобится, мы укроем её на Селене или в другом мире. Однако любому Одарённому существу полезнее всего обитать там, где он родился, где циркулируют магопотоки, питающие его Дар. Строя убежище на Селене, скроухи помнили, что, рано или поздно, вернутся домой; по крайней мере, те, кто был рождён на этой земле. И нашей Ангелике, прежде чем сбежать из этого мира, надо хотя бы попытаться в нём прижиться.
        - Но уже в других условиях, - твёрдо сказала Лика.
        Поднялась с пола, решительно нахлобучила шляпку.
        - Нам нужны: «А» - план. «Бэ» - союзник. «Це» - информация. В частности, сколько лет Ангелике точно, и когда в этом мире наступает совершеннолетие? В случае последнего - на что она имеет право? Потому что какое-то наследство от матери и деда ей наверняка положено; вот вам и жильё, и капитал. Если она ещё под опекунством отчима - то надолго ли? И вообще…
        Она машинально потянулась за перчатками. Коснулась мягкой ткани митенок… и вспомнила, от кого их получила.
        Рихард Нэш. Джентльмен, дважды повстречавшийся ей в больничном саду, а в последнюю встречу прямо предложивший помощь и поддержку в новом мире. Знающий на тот момент больше её самой, кто она, собственно, такая.
        «Когда вы осознаете и примете факт собственного пришествия в этот мир, память начнёт возвращаться стремительно. Но не торопитесь. Думайте. Осмысливайте».
        Магистр какого-то Ордена… Ну, что ты скажешь, глобальные вещи она помнит, а вот детали в голове почему-то не оседают!
        «Поговорите обо мне с профессором: он подтвердит и мою принадлежность Ордену, и мою профессиональную состоятельность».
        Аккуратно завязала ленты капора под подбородком. Не нужно было зеркала, чтобы знать: умные пальчики сплели безупречный атласный бант.
        - Рихард Нэш, значит…
        - Младший Магистр Ордена Полнолуния, - отчеканила Сквикки. - Виконт Кармантенширский, кавалер Ордена Подвязки. Тридцать пять лет, холост. Сильнейший менталист Бриттании и эмпат, Старшая, помни это при общении с ним: эмоции и мысли собеседника для него открытая книга. Я умею ставить щит от считывания, но это его насторожит; сама понимаешь, в таком случае речи о полном доверии с его стороны быть не может.
        - А почему, собственно?
        Выйдя из-за ширмы, Лика не удержалась, глянула-таки на себя в зеркало.
        Упрямо сжатые губы. Личико, хоть до сих пор и бледное, но не до синюшности от истощения, а, скорее всего, аристократичной белизной, да ещё из-за редкого пребывания на солнце. Взгляд не больной и затравленный, как несколько дней назад, а решительный, даже, пожалуй, несколько суровый. Будто сегодняшняя Ангелика Оулдридж не только очнулась, но и повзрослела лет на пять. Или просто-напросто стала выглядеть, наконец, на свой настоящий возраст.
        - Почему нет? - повторила. - В конце концов, каждый имеет право на сохранение личного пространства в собственном мозгу. Тем более если знает, что имеет дело с менталистом. Но мы пока не будем нарываться на подозрения, Сквикки. Идём на бой, как честные рыцари, с открытым забралом.
        - Это выражение мне неизвестно. Но смысл я поняла.
        - Отлично, Сквикки. Теперь расскажи о своих умениях. То, что ты можешь общаться со мной мысленно, я уже поняла. А что мне про тебя неизвестно?
        Скроушка самодовольно, как показалось Лике, нахохлилась.
        - Могу становиться невидимой. Во всяком случае, для людей и слабых магов. От сильных пока не спрячусь; но их в Лондоне не так уж много.
        Невольно Лика захлопала в ладоши.
        - …Могу во сне обмениваться информацией, если ты не рядом. Собирать сведения от наших крылатых разведчиков и передавать тебе. Могу ставить несколько видов защиты на себя и хозяйку. Чувствовать недобрые намерения. При желании заглянуть в будущее… но пока ненадолго. Меня обучали десять лет, Старшая; не стану же я перечислять тебе все навыки, это слишком долго! Лучше почаще советуйся со мной; и если то или иное будет мне по силам - я скажу об этом сразу.
        - Договорились.
        Лика взялась за дверную ручку.
        - Вот странно, - сказала вдруг. - Обычно с утра всегда появлялась сестра Эмилия, хлопотала надо мной, а сегодня её не видно. Не случилось ли что?
        Сквикки перепорхнула ей на плечо, сперва просев ощутимой тяжестью, а потом сделавшись невесомой и будто уменьшившись. Очевидно, сработало очередное умение из копилки фамильяра.
        - Она была здесь почти весь вчерашний день, пока ты спала. Но приходил этот интересный Магистр, долго смотрел на тебя, будто изучал… Потом объявил, что твой сон особого рода. Такой бывает при завершении адаптации подселенца. - И процитировала, имитируя чужой голос: - «Сознание надолго отключается от внешнего мира, чтобы переработать вернувшиеся к новой личности воспоминания и ассимилировать их с остатками личности прежней». - Продолжила своим голосом: - Просил, чтобы тебя не беспокоили и оставили все попытки добудиться, просто обеспечили тишину и покой.
        - Вот оно что!
        Решение привлечь в союзники Ричард Нэша окрепло.
        Вот только до какой степени она может быть с ним откровенна?
        Пожалуй, про колонию скроухов на Селене, про их просьбу она умолчит. На ходу сымпровизирует, если придётся отвечать, каким образом или с чьей помощью она сюда попала. А может, это и не понадобится; наверняка не все подселенцы попадают в этот мир целенаправленно, кого-то заносит вообще неведомыми путями. В общем, придётся соображать на ходу.
        А вот что она сама, Валерия Никольская, заняла это тело не на всю оставшуюся жизнь, а временно… хочешь - не хочешь, а признаться надо. Магистр, хоть и Младший, но при Ордене - хорошая защита для девочки, которой скоро предстоит остаться в этом мире без Ликиной поддержки, без подсказки и совета. Но тому же Магистру нужно при этом знать истинное положение вещей.
        Три недели! Ужасно мало.
        Но ведь бывает, что и за день наворотишь дел больше, чем за год! Главное - начать.

* * *
        Захария Тимоти Эрдман, эсквайр, без пяти минут доктор медицины, а пока что блестяще завершающий обязательную практику в госпитале святого Фомы, с каждой минутой всё больше ощущал собственную значимость. С самого утра, после судьбоносного разговора с профессором, он больше не считал себя по привычке студентом, пусть бывшим, или рядовым практикантом. Нет, теперь он коллега профессора Диккенса, его личный помощник. Мало того: хоть сам факт был почти никому неизвестен, его удостоил доверия сам Великий Магистр, о котором в Лондоне ходили невероятные слухи, которого почитали, уважали и боялись!
        По поводу первого пункта - перехода в ранг коллеги - можно было сказать однозначно: вопрос решён. А самое главное - решён без каких-либо интриг и подсиживаний, как это, к сожалению, часто случается даже в среде медиков и просветителей, если дело доходит до борьбы за особо престижное местечко. О подобных случаях Захария был наслышан и заранее сокрушался, понимая, что высоких постов ему без протекций вряд ли достичь, а ведь хорошая должность при госпитале или больнице - это дополнительные возможности для претворения в жизнь новых идей!
        Спихивать кого-либо с перспективного места, даже чтобы занять его самому, не хотелось. А тут… всё как-то само собой разрешилось ко всеобщему удовлетворению.
        Данные «старины Джейкоба», как фамильярно называл профессор своего помощника, в своё время попали в список кандидатов в ассистенты некоего доктора N, имя которого по понятным причинам не разглашалось широкой публике. Этот неизвестный, как поговаривают - большой знаток психических расстройств - имел честь состоять при больном короле и не так давно подал прошение о поиске возможного своего заместителя. Ибо со временем болезнь монарха прогрессировала, контроль за ним требовался почти круглосуточный; набрать несколько смен опытных и благонадёжных санитаров не составляло труда, а вот отыскать равноценную замену самому N представлялось делом не из лёгких. Особой комиссией был составлен список кандидатов из опытных специалистов-практиков, в число которых Элайджа Диккенс, к которому обратились за консультацией, счёл своим долгом рекомендовать и Виктора Джейкоба, дав тому блестящую характеристику.
        И вот по какой-то невероятной случайности выбор пал на него.
        Особой телеграммой доктора Джейкоба отозвали от горячих источников Бата прямо на собеседование с комиссией. После чего отправили в Букингемский дворец, срочно принимать дела у доктора N, поскольку от чересчур нервной и ответственной службы тот был на грани нервного срыва. Таким образом, вакансию при дворе благополучно закрыли. Зато тотчас образовалось критически свободное место рядом с главным врачом госпиталя Святого Фомы. А поскольку дотошный и исполнительный практикант, проявивший себя большим умницей, успешно справлялся с обязанностями помощника, мистер Диккенс решил, что от добра добра не ищут, пусть молодой человек так и остаётся при нём. Искать кого-то - тратить время и усилия, а тут, под рукой, уже готовый специалист, дарование с горящим взором, свой…
        Захарии и до этого приходилось брать на себя разборку почты и отслеживание списка назначенных профессором встреч; поэтому, благополучно пережив приступ законной гордости от повышения, он просто-напросто пересел из-за дополнительного стола в углу приёмной за солидный рабочий стол «старины Джейкоба», вот и все перемены.
        Впрочем, это только с виду. На самом деле Эрдман, конечно, разволновался не на шутку. Как-никак, судьба словно вытолкнула его на ещё одну ступень жизненной лестницы; нет, на целую площадку, с которой открывались фантастические для вчерашнего студента возможности. Исследования. Богатейший книжный фонд для «избранных». Дорога в Большую Науку.
        А скольких великих людей он теперь увидит! Если уж прямо сейчас за дверьми кабинета собрались сам Младший Магистр, племянник Великого Магистра, по слухам, ничуть не уступающий дяде в способностях, и граф Честерский, пэр Англии, известный своими грандиозными политическими проектами… Какие люди! Какие, должно быть, важные проблемы решаются прямо сейчас в нескольких футах от Захарии Эрдмана!
        …Вздрогнув от чуть слышного скрипа входной двери, он повернул голову. И остолбенел. На пороге приёмной стояла… мисс Лика, та самая несчастная девушка, которая совсем недавно обрела частичку разума и памяти; которая сейчас должна была, подобно Спящей красавице, мирно почивать ещё несколько суток до полного исцеления и приживления новой личности, если верить туманным пояснениям Младшего Магистра. Захария не слишком-то поверил новому для него откровению о подселенцах; но с другой стороны, не станет же такой серьёзный и ответственный человек, как Рихард Нэш, его разыгрывать! Да и профессор, кажется, воспринял объяснение Магистра как вполне разумное… Поэтому, временно позабыв о великих делах, творящихся под боком, молодой человек так и впился глазами в девушку, неуверенно переступившую порог.
        И вдруг понял: это не она. Вернее, не та, от которой он когда-то оттащил сумасшедшего Хаслама с подушкой. Совсем другая, не похожая на себя прежнюю, как непохожи друг на друга близнецы, с виду одинаковые, а по характеру и устремлениям разные. Ему ли не знать! Всю свою сознательную жизнь, общаясь со старшими братьями, Захария научился превосходно их различать: и Якоба с Уильямом, и Майкла с Ричардом, и Тома с Джерри…
        Что замечательно, эта новая мисс Лика его узнала.
        - Доброго дня, мистер Эрдман. Как поживаете? Могу ли я встретиться и поговорить с профессором Диккенсом?
        И голос, голос… Твёрже прежнего, с какой-то новой интонацией… но всё такой же непередаваемо милый.
        Захария Эрдман почувствовал, как предательски запылали уши.
        - Сию минуту, мисс, я спрошу. Извольте пока…
        Дёрнулся к стулу. К двери. Едва не запутался в собственных ногах. Покраснел ещё больше.
        - Конечно, я подожду, - просто ответила нежданная посетительница. Опустилась на краешек стула, изящно, с идеально прямой спиной, Захария даже впал в минутный транс, залюбовавшись её движениями. Судорожно сглотнув, поклонился…
        Собраться. Он на службе, в конце концов. Вот так: спокойно подойти к двери, прислушаться… как раз пауза в разговоре… постучать.
        - Прошу прощения, профессор, джентльмены, - сказал, всё же с небольшой запинкой, как ни старался держать себя в руках. - К вам посетительница, профессор. И… я не мог о ней не доложить, потому что это мисс Лика.
        …Юному Захарии Эрдману, обременяемому всю свою сознательную жизнь то помощью родителям и братьям, то учёбой, учёбой и ещё раз учёбой, не довелось по недостатку времени и средств посетить выступление немецкой дивы Генриетты Гендель-Шютц, показывающей соло и с труппой изумительные так называемые «Живые картины». Но по рассказам более состоятельных студентов, могущих позволить себе билеты на галерку или через знакомства выпросить приглашение на частный спектакль, он составил представление об этом удивительном и весьма оригинальном виде искусства. По этой-то самой причине разыгравшееся после его невинного доклада действо показалось ему вдруг самой настоящей «живой картиной».
        Поначалу ничего особенного не происходило. Только профессор в великом изумлении откинулся на спинку кресла и уставился на Эрдмана так, будто тот объявил, что в конце мая на столицу обрушился снежный буран. Но быстро опомнился.
        - Как? Сама? Одна, без сопровождения? - Сорвался с места: - И как она себя чувствует? Бог ты мой, она же ещё совершенно слаба, как же так получилось? Проси, проси скорее! Джентльмены, прошу меня извинить, но вы должны понять…
        Младший Магистр закаменел лицом и подобрался, как хищник пред прыжком. Но что удивительно - точно так же напрягся и граф Честерский! Захария от природы был крайне наблюдателен и всё успел заметить, прежде чем вернулся в приёмную. Распахнул дверь и произнёс как можно гостеприимнее:
        - Прошу вас, мисс! Профессор не один, но, думаю, вы ни в коем случае не помешаете, напротив!
        От смущённой улыбки девушки у него вдруг сладко защемило в груди. Стараясь скрыть замешательство, молодой человек поклонился низко, словно королеве или принцессе крови. Почтительно пропустил гостью и нырнул вслед за ней в кабинет. Если уж разговор окажется секретным - пусть профессор сам его выставит, а заодно и прочих гостей.
        Вот тогда он и увидел «живую картину».
        Разумеется, при виде юной дамы джентльмены встали. Но как!
        Профессор Диккенс, сделавший было шаг навстречу пациентке, замер, устремив взгляд не на неё, а куда-то в сторону, в пространство над девичьим плечом. На лбу у него проступили капельки пота.
        Взгляд Рихарда Нэша, странно расфокусированный, скользил по хрупкой фигурке изучающе… и не было в его напористости ничего неприличного или порочного: он исследовал. Похолодев от восторга, Захария понял, что впервые стал свидетелем профессионального ментального сканирования, которое доступно далеко не каждому менталисту, а лишь достигшему пика силы. Глаза Нэша, серо-стальные, неожиданно вспыхнули золотом, как у… скроуха. Что интересно, он тоже впился взглядом в пустоту над плечом мисс Лики. А та… как-то странно дёрнувшись, повела над этим плечом ладонью, будто поглаживая или успокаивая кого-то невидимого.
        А вот с физиономии графа Честерского можно было попеременно зарисовывать гримасы безумной радости, неверия, ужаса и, наконец, такого отчаянья, что Захария, в сущности добрый малый, преисполнился сочувствия. Разумеется, он не слышал предыдущего разговора гостей, но, знакомый с ходом расследования, без труда догадался, что лорд Грэхем жестоко обманулся в своих надеждах.
        - Ангелика? - срывающимся голосом окликнул тот девушку. - Ты… совсем не узнаёшь меня?
        Лишь на мгновенье в серых глазах мисс Лики мелькнул страх. Или Захарии почудилось? В следующий миг она удивлённо вскинула брови.
        - Прошу извинить, сэр. Но, кажется, мы с вами не были друг другу представлены.
        Глава 13
        Судьба порой сводит на ограниченном кусочке пространства людей, чьи цели, привычки и нравственные устои настолько различны, что человеку с богатым воображением может прийти в голову, будто он видит перед собой представителей разных миров. Хозяин кабинета, Элайджа Диккенс, представлял собой олицетворение благополучного обывательского мирка, без труда пропихнувшего своё детище в соседний мир большой науки, но цепко держащего в объятьях обустроенного быта и семейной идиллии. Его нынешний коллега, юный Эрдман, вынырнул если не со дна Лондона, то уж не из зажиточных его слоёв; но по прихоти той же судьбы родился и вырос в семье, трудолюбивой, как пчелиный рой, дружной, привыкшей перешагивать через трудности вместе, взявшись за руки и посмеиваясь, и веря в завтрашний день. Бесконечно далёким от этих двоих казался Рихард Нэш, вынужденно живущий в двух ипостасях и занимающийся такими странными делами, что обыватели, видевшие лишь некоторые плоды оных дел, считали его каким-то сверхъестественным существом, чуть ли не демоном и ангелом одновременно. И уж конечно, лорд Оливер Грэхем, имеющий лишь отдалённое
представление о жизни простолюдинов и о таинственном мире магов, зато чувствовавший себя среди сливок общества, как форель в родной реке, казался здесь, в кабинете учёного-врача, чем-то инородным; этакой экзотичной птицей, затесавшейся среди обычных сизых голубей.
        …А вот хрупкая девушка в простеньком платье, убогость которого скрашивалась кашемировой шалью, накинутой на плечи, как раз виделась естественным порождением этого мира: например, просительницей, ищущей работу сиделки, или дочерью безнадёжного пациента. Но именно ей предстояло изменить судьбы этих мужчин, всех до единого. Впрочем, не только их. Как круги по воде, последствия этой встречи начнут расходиться, задевая всё больше и больше народа.
        …Первым покинул кабинет граф Честерский. Впрочем, не сразу.
        Пока профессор, усадив пациентку в гостевое кресло, расспрашивал о самочувствии, внимательно заглядывая в глаза, отслеживая реакции и борясь с желанием обернуться к подоконнику, на котором что-то возилось и шуршало, лорд Грэхем не спускал с «мисс Лики» глаз. Болезненно щурился, шевелил губами от напряжения… Даже дилетанту в магии, каковым пока признавал себя Захария, было очевидно, что граф не особо силён в сканировании; впрочем, что-то всё же разглядел. И то, что он обнаружил, или правильнее сказать - чего не нашёл? - расстроило его чрезвычайно.
        А ещё наблюдательный молодой человек заметил, что, хоть мисс практически не смотрела в сторону графа, но иногда чуть скашивала на него глаза и каждый раз бледнела, торопливо возвращаясь к разговору с профессором. Магистр - тот вообще вёл себя, как братья Захарии из Скотланд-Ярда (однажды он видел их в деле): словно бы ушёл в тень, сделался незаметным, и со своего места внимательно отслеживал всех - графа, его предполагаемую падчерицу, профессора, самого Захарию. А однажды, не прерывая наблюдения, сунул руку в карман сюртука и, не оборачиваясь, на ощупь, высыпал на подоконник горсть… чищеных орехов. Эрдман глазам своим не поверил! С этого момента его внимательность заметно просела. Он то и дело поглядывал в сторону окна.
        Орехи явно кто-то ел. Почти бесшумно, с едва слышимым похрустыванием, пару раз даже вздохнув от удовольствия…
        Заглядевшись в очередной раз, Эрдман чуть не упустил момент, когда лорд Грэхем резко поднялся со стула.
        - Прошу прощения, мисс, джентльмены. - Учтивый кивок в сторону Рихарда Нэша: - Вы были правы, Магистр, к глубочайшему моему сожалению. Прошу понять и простить мои сомнения.
        Жестом Нэш удержал его.
        - Одну минуту, сэр. Я не задержу вас надолго. Итак, правильно ли я вас понял? Вы не нашли в ауре этой девушки отличий, свойственных ауре вашей падчерицы?
        - Ах, да, вам же нужно официальное опознание либо отказ… - процедил граф сквозь зубы. Сдержанно кивнул. - Да, господа. Признаю, что, несмотря на исключительное сходство, эта девушка…
        Он вдруг прикрыл глаза ладонью.
        Закончил сухо, и впрямь официально:
        - Я не вижу в её ауре ни малейших проявлений, свойственных Ангелике Оулдридж. Разве что некоторые признаки Светлой магии, свидетельствующие о родстве данного… тела с родом Оулдриджей и возможном унаследованном Даре. Это всё, что от меня требуется, господа?
        - Ещё один вопрос, сэр Оливер. Вы помните возраст вашей падчерицы?
        Щёки графа посерели.
        - Три дня назад Ангелике исполнилось бы восемнадцать.
        - Благодарю. Не смею вас задерживать, сэр Оливер. Однако это не последняя наша встреча. Мы с вами ещё увидимся, чтобы обсудить несколько имущественных и правовых вопросов, касаемых… скажем так, нынешней мисс Ангелики.
        Лорд Грэхем болезненно поморщился.
        - Мне известен закон о подселенцах, равно как об их возможной ценности для Короны, господин Магистр. Разумеется, в память о моей Ангелике я, как вероятный опекун, готов предоставить ей кров и полное обеспечение. Она ни в чём не будет нуждаться, уверяю. А после достижения совершеннолетия…
        Младший Магистр выразительно приподнял бровь.
        - Она уже совершеннолетняя, сэр. Напомню, что для личностей, наделённых Даром, возраст ответственности наступает на три года раньше, чем у не-магов. Эта поправка принята недавно, вы могли и не…
        - Хорошо, хорошо!
        Граф вяло отмахнулся.
        - Посылайте к моему адвокату своих стряпчих, своих консультантов; их, я знаю, в вашем Ордене полно. Мы всё уладим. А сейчас - прошу извинить…
        - Разумеется, сэр. Это вы простите меня за проволочки; но, как лицо официальное, я должен заботиться о соблюдении всех формальностей.
        - Понимаю. Всего хорошего, джентльмены. Мисс…
        Проходя мимо притихшей девушки, он глянул ей в глаза с таким выражением, будто прощался. И вышел. Не слишком молодой, но ещё красивый, обаятельный, любимец женщин, до сих пор завидный жених… и, как глубоко убеждён был Захария, очень несчастный человек.

* * *
        Похоже, что выражение неподдельной горечи, проступившее на лице уходящего лорда Грэхема, не оставило равнодушным никого. Девушка смотрела ему вслед с испугом и замешательством, профессор - с явным сочувствием. А вот Магистр… Захария готов был руку дать на отсечение, что Рихард Нэш сканировал графа, причём не менее дотошно, как до того изучал загадочную… подселенку. Украдкой Эрдман вздохнул. Что ж, как профессионалу, ему надо привыкать оперировать новыми терминами. Как ни жаль… Как ни привык он в мыслях обращаться к девушке сперва полушутливо: «Прекрасная незнакомка», а затем почтительно «мисс Лика». А после недавнишнего разговора в карете Великого Магистра он уже именовал её «леди Оулдридж», и даже пару раз, как бы пробуя на язык: «Леди Ангелика»…
        Что ж, придётся привыкать к новому име…
        Наткнувшись на насмешливый взгляд Магистра, молодой человек вспыхнул до кончиков ушей и энергично прищёлкнул пальцами. Маг из него был никудышный, с крошечным резервом, и поэтому об установлении ментального щита, да ещё против сильнейшего менталиста, речи не велось. А вот временно прервать ход мыслей, чтобы в голове образовалась пустота - этому братья его научили. Как и привязке к «ключу» - простому физическому действию, помогавшему организму вспомнить знакомое состояние и войти в него.
        Ему показалось, что в серо-стальных глазах Нэша мелькнула озорная искра. Но, разумеется, то была лишь игра воображения. Чтобы этакому сухарю… э-э… су…ровому джентльмену были доступны простые человеческие эмоции? Вот уж вряд ли!
        Магистр тем временем перевёл взгляд на мистера Диккенса.
        - Что скажете, профессор? В состоянии ли ваша пациентка выдержать достаточно длительный и серьёзный разговор?
        Словно очнувшись от транса, Элайджа Диккенс шумно вздохнул, но не успел ответить.
        - А вам не кажется, сэр, что спрашивать об этом нужно у меня самой? - тихо, но твёрдо сказала девушка. И в упор посмотрела на Магистра. Тут Захарии вновь почудилось чёрт знает что: будто от взглядов сухаря… сдержанного в эмоциях джентльмена и скромной слабой девушки в воздухе так и заискрило. Даже свежестью запахло, как после грозы.
        …А глаза у неё почти такие же, как у мистера Нэша, серые, только с голубоватой прозрачностью…
        - Уверяю, мисс, - спохватился профессор, - Магистр просто не хотел тревожить вас; так сказать, оказывать давление… К слову, ваш вопрос мне показался несколько излишним, Магистр. Вы же видите, наша гостья не только нашла в себе силы подняться на ноги: она целенаправленно отыскала этот кабинет, пройдя для этого через сад и практически через весь главный корпус, причём даже не запыхавшись. У неё прекрасный цвет лица, ровный пульс… впрочем, немного учащённый, но это объясняется хорошо сдерживаемым волнением. Она превосходно себя чувствует и в такой же степени держит под контролем эмоции.
        - Всё верно.
        Младший Магистр Ордена Полнолуния откинулся на спинку кресла, кинул на девушку доброжелательный взгляд.
        - Меня интересовал не сколько ваш ответ, профессор, сколько реакция мисс. Согласитесь, господа, она несколько отличается от ожидаемой, не так ли?
        Захария Эрдман мысленно согласился, тотчас и безоговорочно. Той, прежней мисс Лике, пожалуй, не хватило бы решительности подать голос в присутствии нескольких ученых мужей и вообще… джентльменов, особей мужского пола. Она казалась такой несмелой, беззащитной, с трудом выжимающей из себя слова! Впрочем, последнее вовсе не обязательно проистекает из робости характера, одёрнул себя молодой человек: при подобных нарушениях памяти, как у неё, далеко не каждый больной вообще способен на более-менее связную речь. А вот мисс Лика, тем не менее…
        Его озарило. Лишь по студенческой привычке не перебивать преподавателя, приберегая вопросы к концу лекции, он удержался, чтобы не высказаться вслух: стало быть, память к мисс вернулась окончательно?
        - Мы называем это «установлением первого осмысленного контакта», - учтиво подсказал Магистр, и Захария вздрогнул, не понимая, расценивать ли оную фразу как ответ на собственные мысли, либо же счесть продолжением текущего диалога. Меж тем Нэш продолжил, не глядя на помощника профессора:
        - В вашей ауре, мисс, видна устойчивая стабилизация тех потоков, что ранее были неуравновешенны. Да и по иным признакам, видимым лишь профессионалу, можно судить, что мы, наконец, имеем удовольствие познакомиться с личностью новой, цельной, осознавшей себя окончательно. Я прав?
        Глаза профессора вспыхнули фанатичным огнём. Захария, как никто, понимал его сейчас, ибо узнавал в них отражение восторга, загоревшегося в собственной душе. Неужели они действительно видят подселенку? Всё, что он успел услышать и прочесть о личностях, пришедших из других миров, казалось до того момента лишь мифом от науки: но вот теперь, сейчас и перед ним - этот самый миф, просто в привычной глазу оболочке худенькой девушки, почти девочки.
        - Да, - просто ответила она. - Вы правы. Меня зовут…
        Точно так же, как несколько минут останавливал графа Честерского, Магистр вскинул руку в повелительном жесте:
        - Стоп! Ни слова больше!
        … и пояснил более спокойно:
        - Вы, должно быть, понимаете, что попали в магический мир, мисс. Немного позже я подробно расскажу, какой статус вы можете обрести и какую ценность имеете. Каждый иномирянин - а вас не так уж много - находится под защитой Короны и Ордена. Но это не значит, что на вас, как на личность, способную влиять на развитие прогресса, не будет оказываться дистанционное воздействие врагов нашего государства. Я имею в виду - воздействие магическое. Однако чужая магия бессильна, если бьёт мимо цели, а целью, в данном случае, будет ваше истинное имя. Настоящее. Полученное при рождении, закреплённое крещением, если в вашем обществе есть таковой или подобный ему обряд. Имя, сросшееся с вами за всю вашу жизнь, магнит для возможных проклятий, зачаровываний, насылаемых болезней и всего, что возможно - я повторяю, возможно - на вас наслать. Поэтому никому и никогда не открывайте своё имя. Никому. Даже мне. Даже принцу-регенту. Вы меня понимаете?
        Вот это да… Захария во все глаза уставился на Магистра. Ещё один миф, вернее сказать - более воспринимаемый, как суеверие - рушился на глазах. А он-то думал, что привычка матери называть всех своих многочисленных чад детскими прозвищами лишь причуда; и то, что в свидетельствах о крещении имена братьев и сестёр, равно как и его собственное, немного отличались от записанных в светских документах - так, огрехи не особо грамотных служек, вносящих записи в церковные книги…
        - Д-да, понимаю, - после небольшой заминки ответила девушка. - А ведь я читала о чём-то подобном…
        - В вашем мире тоже есть магия? - живо поинтересовался Магистр.
        Она покачала головой.
        - Не думаю. Возможно, была когда-то, но всё, что он неё осталось - сказки, легенды. Хотя… сейчас мне кажется, что мы, видя очевидное чудо, просто не разрешаем себе воспринять его, как чудо: слишком выбивается из шаблонов и мешает жить спокойно.
        Профессор слушал её с нескрываемым интересом естествоиспытателя. Магистр - с одобрением.
        - Поэтому, леди Ангелика, - продолжил он после небольшой паузы, - обращаться к вам станут именно так: леди Ангелика Оулдридж. Поскольку вы не только, скажем так, носительница полученного тела: вместе с ним вы унаследовали его родовой дар и родовую кровь, могущие послужить на благо нашему государству. Согласитесь, что Корона, в ответ на помощь и поддержку, вправе рассчитывать на ваше доверие и посильную помощь?
        - Это справедливо, - осторожно ответила Лика. - Но всё же, прежде чем на что-то соглашаться, я хотела бы больше узнать…
        - Разумеется. В самое ближайшее время. Но не здесь. Я предложил бы перенести нашу дальнейшую беседу в резиденцию моего Ордена, сугубо из соображений безопасности. Всё, что связано с иномирцами, относится к разряду секретных сведений; а потому - должно защищаться от возможного подслушивания.
        - Но позвольте!..
        Элайджа Диккенс побагровел от возмущения.
        - От… подслушивания, вы сказали? Тут, в моём кабинете?
        Вместо ответа Магистр сунул руку под столешницу и извлёк крохотный предмет, показавшийся Захарии похожим на пуговицу. Встал, прошёлся, провёл рукой по дверце запретного для Эрдмана книжного шкафа… В ответ тихо щёлкнул замок. Отрыв створку, Нэш снял с внутренней стороны стекла такую же «пуговицу», чмокнувшую, будто до этого она держалась на присоске.
        Продемонстрировал свои находки профессору.
        - Два подслушивающих амулета, мистер Диккенс. Уже безвредны; я почувствовал и дезактивировал их, лишь только вошёл в кабинет. Вот только не могу сказать, как долго они здесь.
        Профессор в смятении отшатнулся.
        - Какой позор! Стыд и позор тому, кто это делает! Но, Магистр, как мне теперь быть? Я, знаете ли, отношусь к этим стенам почти как к дому, а дом для англичанина - это его крепость. И вдруг оказывается, что ко мне так легко проникнуть лазутчику!
        - Не беспокойтесь, профессор, вашу крепость мы обезопасим, а заодно и выясним, кто здесь шпионит. Благодаря вашему помощнику, я обзавёлся двумя парами очень наблюдательных глаз и ещё двумя - чутких ушей; а самое главное, что крепятся эти бесспорные достоинства на умных головах. С этим, - он подбросил на ладони угольно-чёрные круглые камушки, - мы справимся.
        - Да, но как же быть…
        - Вас ещё что-то тревожит?
        - О да, теперь без сомнения тревожит.
        Профессор неожиданно смутился. Глянул на Лику почти умоляюще.
        - Мисс Ангелика… Простите, леди Ангелика! Мы тут недавно с миссис Диккенс, моей супругой, обсудили ваше затруднительное положение. Нет-нет, Магистр, насчёт секретности не беспокойтесь, я рассказал историю леди Ангелики в общих чертах, без… э-э… деталей, касающихся подселения. Ведь вскоре моя пациентка будет признана здоровой и больше не сможет находиться в стенах госпиталя. Но ей же надо где-то жить, джентльмены! И как-то жить, чем-то заниматься… Впрочем, если граф возьмёт на себя… - Он решительно отмахнулся, возражая сам себе: - Да мало ли, что он на себя возьмёт! Это сейчас он, охваченный горем, мог наобещать что угодно, но вы же знаете этих аристократов: когда приходится помогать нуждающимся, даже родственникам, немногие помнят об обещаниях, данных в порыве великодушия. Пусть даже граф Честерский действительно примет участие в дальнейшей судьбе мисс, но ведь пока всё решится, ей нужен кров и… семья. Да, семья! - повысил голос Элайджа, хоть ему никто и слова поперёк не сказал. - В спокойной домашней обстановке, подумал я, в окружении добрых и внимательных людей - вот мистер Эрдман очень хорошо
знает мою супругу, она невероятно добрая и отзывчивая женщина! - девочка скорее пойдёт на поправку, заодно и память быстрее восстановится. И тот факт, что, как сейчас выяснилось, мисс уже вспомнила о себе всё, не меняет дела. Ей надо привыкать к новому для себя миру. А что может дать ей лорд Грэхем? Ну, откупится от неё каким-нибудь очередным своим пустующим особняком, выделит содержание, а дальше? Как именно ей жить в пустом доме, не зная толком, как этот дом содержать, как общаться с прислугой, которая тотчас зарвётся, обнаглеет, начнёт воровать?
        Захария растерянно заморгал. Ей богу, такое ему и в голову бы не пришло! Рихард Нэш одобрительно хмыкнул.
        - Приятно узнать, что в пациентах вы видите не только объект исследований, чем грешат некоторые ваши коллеги. И увидеть в вас новые черты тоже приятно, право же… Значит, вас волнует, сможете ли вы обеспечить мисс должную безопасность?
        - Именно! - с жаром воскликнул профессор. И добавил смущённо: - Если только мисс… леди Ангелика не воспримет моё приглашение превратно и не откажется…
        Лика растерянно улыбнулась. Интуиции она всегда доверяла; а профессор Диккенс с первой встречи казался ей удивительно открытым и добрым человеком, из тех, про кого говорят: «Без камня за пазухой». Предложение его было не только великодушным и трогательным, но и на редкость своевременным; так почему же его не принять? Но что скажет этот упрямый Магистр, помешанный на секретности?
        Тот, склонив голову, пытливо глянул на мистера Диккенса:
        - Признайтесь профессор, есть в вашем гостеприимстве и некоторый расчёт, а?
        Вот тут уже в его глазах засветилось откровенное лукавство.
        Элайджа Диккенс смутился. Ответил с достоинством:
        - Я переговорил с миссис Диккенс ещё до того, как узнал, что леди Ангелика - действительно подселенка. Уверяю, в моём решении не было ни капли корысти. - Он неожиданно рассмеялся. - Ну да, я надеюсь опередить вас и первым услышать от мисс о другом мире, а в частности - хоть что-то об иных методах в медицине. Но разве это преступление? И потом, я ведь не собираюсь ходить за ней по пятам и донимать расспросами, я всего лишь надеюсь… М-м?
        И он просительно глянул на Лику поверх очков.
        Ямочки, заигравшие на её щеках от улыбки, показались Захарии удивительно симпатичными. Трогательными. Прелестными.
        - А знаете, профессор, я согласна.
        Потом, будто спохватившись, что её ответ недостаточно изыскан, добавила чопорно, с искоркой в серо-голубых глазах:
        - Я благодарна вам и миссис Диккенс за это чудесное предложение. Конечно, я постараюсь оправдать ваши ожидания, хоть, боюсь, толку от меня будет немного; я же не медик, я просто историк-архивариус, работающий в библиотеке. Но я постараюсь. Изо всех сил постараюсь.
        Вдруг, словно спохватившись, оглянулась на окно.
        - Но ведь я не одна! Я не могу расстаться со Сквикки!

* * *
        Особняк графа Честерского на улице Сент-Джеймс подавленно притих. Даже в людской, куда его сиятельство отродясь не заглядывал, где лакеи и прочая прислуга могли чувствовать себя в полной безопасности, даже там нынче переговаривались чуть ли не шёпотом, да и то по большой необходимости. Кухарка прогнала прочь мальчишек-трубочистов, чтобы не шебуршились лишний раз в трубах. Горничным было велено сидеть у себя в комнатушках и не высовываться, дабы не попасться на глаза хозяину, вернувшемуся в неурочный срок; хоть и мудрено было столкнуться с тем, кто, по возвращении, заперся в кабинете и не выходил до самого вечера. Пожилой дворецкий уже всерьёз подумывал, не застелить ли мостовую под окнами Грэхем-холла соломой, как это делают, когда в доме тяжелобольной, дабы не тревожить его слух конским топотом и шумом разъезжающих карет. Всё-таки Сент-Джеймс - очень оживлённая улица, а с хозяином явно неладно. А когда с ним такое случается - он начинает думать, думать… и лучше бы ему в этом деле не мешать.
        К пяти часам пополудни лакей в сопровождении дворецкого подкатил к дверям кабинета сервированный чайный столик. Прислушался с трепетом к царившему за дверьми молчанию, осторожно потянул створку…
        Заперто.
        Исполнительный малый вопросительно посмотрел на мистера Барри.
        Дворецкий приник к двери ухом, прислушался. На цыпочках отступил. Пальцем руки, затянутой в белую перчатку, ткнул себе под ноги. Сообразительный лакей подкатил столик к дверям, не вплотную, но так, чтобы, в случае чего, не задело распахнутыми створками, и по очередному повелению белой перчатки бесшумно, как это умеет лишь вышколенная прислуга и опытные охотники, удалился. Мистер Барри повторил свой манёвр с припаданием к двери, но, как и давеча, отступил и озабоченно покачал головой.
        А ведь его сиятельство, вскочив ни свет, ни заря - ещё и десяти утра не было - помчался изобличать самозванку! Или ту, кого считал самозванкой… Уехал взбудораженный, переполненный и злостью, и надеждой. Уж старик Барри изучил графа досконально, за почти полвека верной службы его семейству… Приехал же лорд Оливер мрачный, как с похорон. Видать, что-то пошло не так.
        У кого бы разузнать? Ведь, как на грех, ни одного знакомого человечка в госпитале святого Фомы. Кучер же… а что кучер? Его дело - хозяина привезти, куда следует, дело лакеев - дожидаться; а по пятам за хозяином им ходить не велено: чай, не секретари… Последняя мыслишка мелькнула, как могущая оказаться полезной. Барри отложил её на потом, а сам вернулся к предположениям о случившемся.
        Что, девица, которую приняли за леди Ангелику, таковой не оказалась? Тогда бы сэр Оливер был злой, как чёрт, кипел бы, оскорблённый в лучших чувствах: цедил бы сквозь зубы, изводил придирками и гонял по нелепым поручениям прислугу; надрался бы контрабандным ромом, в конце концов, и заснул на любимом диване в кабинете, задрав ноги на спинку, цепко сжимая даже во сне недотлевшую сигару. И старику Барри пришлось бы самому, да ещё с верным помощником, старшим лакеем Сэмом, водворять его в опочивальню, убирать следы пьяного дебоша, дабы не давать болтливым слугам поводов для пересудов… Редко, ещё по молодости или в первом вдовстве, находила на графа подобная блажь, но уж давно не приключалась. Вот и сегодня - обошлось. Да поди ж ты, не знаешь, что лучше. Пусть бы уж чудил, оно всё знакомо и безопасно…
        Неужели девица и впрямь оказалась пропавшей и даже похороненной мисс? Так радоваться бы надо! Весь дом знал о нежных чувствах сэра Оливера к падчерице, ставя хозяина в пример некоторым безалаберным отцам семейств, и даже последняя посудомойка сочувствовала его горю.
        А если… что впрочем абсурдно… мисс Ангелика сама не признала отчима?
        Или до сих пор скорбна умом?
        Или признала, но не захотела иметь ничего общего? Но нет, такое уж вовсе невозможно представить. Впрочем… Старик посверлил взглядом дверь, будто надеясь, что та сама распахнётся или, в крайнем случае, станет прозрачной. Представил хозяина, шумно спящего на диване с закинутыми на спинку ногами в модных остроносых туфлях…
        … и вдруг вспомнил.
        Лишь однажды он видел, как маленькая мисс Ангелика смотрит на отчима с ужасом и… отвращением? Когда, отправляя в загородное поместье, лорд Оливер с супругой вышли проводить её до самой кареты, по-простому, по-домашнему, и рука хозяина легла на талию любимой супруги. Никто и представить не мог, что маленькая мисс видит матушку в последний раз!.. Граф тогда повернулся, чтобы поправить выбившийся из-под берета локон леди Джейн и не заметил, как глянула на него падчерица. А она забилась в карету и даже задёрнула занавески, чтобы не видеть никого. За что ей, должно быть, мисс Стимсон, гувернантка выговаривала потом полдня.
        А эта странная душевная болезнь мисс Ангелики, накатившая после кончины матушки и маленьких братьев?
        И ещё имелись у старика кое-какие наблюдения, редкие, отрывочные. Он всё никак не мог собрать их в единую картину - слишком уж разрознены. Но была между ними какая-то, пока невидимая, связь.
        Но, может, он и неправ в своих опасениях, и причина хозяйской хандры объясняется гораздо проще? По дороге домой - нежелательная встреча лорда с политическим противником. Какой-нибудь гадкий пасквиль в газете, перехваченной у мальчишки на улице. Провал проекта по проведению второй линии общественного транспорта. Ведь и это не исключено.
        Он сдержанно поклонился двери, будто из-за неё незримо наблюдал за ним хозяин, и с достоинством удалился. За угол. В малую хозяйскую гостиную, смежную с запертым кабинетом. Бесшумно, придерживая пальцами, задвинул секретную защёлку, спрятанную в завитках резьбы, украшавшей дверь. Повторил ритуал с подслушиванием у здешней двери в кабинет.
        Наконец, отбросив сомнения, крадучись подобрался к стенной панели, за которой прятался искусно замаскированный шкафчик для вин. Иногда джентльмены, обирающиеся в малой гостиной, позволяли себе бокал-другой бренди, рюмочку шерри, старого хереса либо ликёра, не отягощая себя при том вызовом прислуги. К тому же, разговоры здесь велись порой не предназначенные для чужих ушей, а граф желал, чтобы гости чувствовали себя свободно, особенно если разговор принимал яркую политическую окраску. Обязанностью дворецкого было обеспечивать в такие вечера полную приватность; а уж следить, чтобы винный шкафчик не пустовал, после, в свободное от визитов гостей время. Поэтому сейчас он спокойно нажал на одну из розеток на дубовой панели, дождался, когда та отъедет в сторону, и вытащил из коллекции разнообразных бутылей одну, со старым добрым скотчем[1]. Проглядел на свет уровень, как бы колеблясь: пора заменить бутылку или нет?
        Осторожно вытащил пробку.
        Не для того, чтобы кощунственно и простецки припасть к горлышку, как могло бы показаться стороннему наблюдателю. А просто поднёс пробку к уху.
        Потому что в кусочке пористого дерева была припрятана горошина подслушивающего амулета. Абсолютно, впрочем, безвредного для лордов-политиков, разбалтывающих в этой комнате государственные тайны, ибо была настроена хитроумным дворецким на комнату другую, соседнюю. И разговоры, звучавшие в хозяйском кабинете, ушлая горошина не передавала каким-то шпионам и врагам Короны, а лишь усиливала звук по желанию того, кто её установил.
        Лишь безопасности хозяина ради. А то ведь… бывали случаи, что, надолго запершись в кабинете или спальне, да ещё в мрачном расположении духа, благополучные и процветающие с виду джентльмены пускали себе пулю в лоб. Подобных неожиданностей Барри не желал, от лорда Оливера видел только добро, а потому - периодически следил, чтобы пробка с заветной горошиной исправно кочевала из очередной опустевшей бутылки в новую, непочатую. Для своего же спокойствия.
        Вот оно и пригодилось.

* * *
        Редко случалось, чтобы старый дворецкий жалел о каком-то своём поступке. Но сейчас, когда сердце его трепетало от внезапной жалости к хозяину, он готов был малодушно избавиться от злосчастной пробки и ретироваться подальше, лишь бы не слышать полного горечи знакомого голоса.
        - Она отшатнулась от меня. Не явно, нет, но в её глазах я прочёл узнавание и страх, да, страх… И отторжение. Не может же быть, чтобы на её месте оказалась какая-то безродная девка из другого мира, не может! Или и в самом деле - может? Да, я видел своими глазами: от ауры Ангелики почти ничего не осталось. Она у неё была, как у ребёнка, прозрачное золотистое облачко ангельской чистоты и невинности; а сейчас цельная, словно литая, душа взрослой женщины, зрелой, я бы сказал… Другой. Другой личности. Но ведь она меня узнала, а? Я готов поклясться, узнала! Но не захотела даже приблизиться. «Мы не были представлены…» Моя Ангелика никогда не говорила так холодно. Но голосок у неё всё тот же… Что за чудовище в ней теперь?
        Такое неподдельное отчаянье было в последних словах, что дворецкий едва не сбежал со своего поста. Однако собрался с силами и вновь обратился в слух. Он даже представил графа Оливера, как если бы тот стоял сейчас перед большим ростовым зеркалом в углу кабинета…
        Немногочисленные избранные, допущенные в святая святых хозяина, не удивлялись его причуде и даже не думали шутить насчёт несвойственного мужской природе кокетства, с уважением относясь к пристрастию графа поддерживать свой безупречный образ. Мало кто знал, что в детстве и юности лорд Оливер слегка заикался, а оттого, даже избавившись от своего недостатка, затруднялся выступать с речами при большом скоплении людей. Знаменитый трагик Эдмунд Ким, при своей неприязни к высшему обществу, из всех лордов, по его словам, «признающий только лорда Байрона», по необъяснимой причине согласился дать графу Честерскому несколько уроков декламации и актёрского мастерства, а заодно посоветовал пользоваться зеркалом, как самым строгим и беспристрастным критиком. С той поры оно неизменно занимало специально отведённое для него место, а с тяжёлой резной рамы сам дворецкий благоговейно смахивал пыль особым опахальцем.
        Сэр Оливер репетировал перед зеркалом речи, заготовленные для произнесения в Палате лордов. Но чтобы просто разговаривать и делиться сокровенным с оным «беспристрастным критиком»?.. Бывало, конечно, но крайне редко. Значит, припекло.
        И вдруг старый дворецкий вздрогнул. Сперва ему показалось, что хозяин шепнул сам себе c каким-то злым нетерпением:
        - Так всё же она это или не она? Ангелика - или подселенка?
        И тотчас вскрикнул болезненно:
        - Ах, я не знаю! Не знаю!
        - Так собери последний умишко и подумай, не будь размазнёй! Мне нужен чёткий ответ, а ты полдня здесь актёрствуешь… Скажи точно: да или нет? Следуй фактам, а не своим жалким чувствам, которые лишь мешают объективности. Ну же?
        Барри затаил дыхание.
        Что это?
        Неужели хозяин беседует сам с собой, чтобы в своеобразном диалоге с внутренним «Я» докопаться до истины? Бывало с ним такое, как он сам однажды признался встревоженному старику, заставшему его однажды за подобным занятием. Нет, это не сумасшествие и не раздвоение личности, это такой определённый актёрский приём, с которым с ним когда-то тоже поделился великий трагик. Когда артисту надо сформировать образ персонажа, всю его прошлую жизнь, не попавшую на страницы пьесы, то через подобную технику вопросов и ответов воссоздаётся суть воображаемой личности. А в реальной жизни, дескать, этот способ помогает выявить истинную причину какого-то расстройства или тревоги. Может, оно и так, но дворецкий всегда относился к подобным опытам скептически. И сейчас с тяжестью на сердце подумал, что нелишне будет приглядеть за сэром Оливером тщательнее, приставить человечка, чтобы отследил, как хозяин ведёт себя на людях, не проявляет ли иных странностей, уж вовсе не походящих на приёмы…
        - Это не она, - после паузы быстро забормотал граф. - Не она, клянусь тебе, Тео…
        Шипение, похожее на змеиное, прервало его почти бессвязную речь.
        - Не смей называть меня по имени! Я ведь предупреждал!..
        Короткий вскрик боли. Униженное:
        - Прости, я не хотел. Я так взволнован…
        Чувствуя, как от ужаса леденеет где-то в подреберье, дворецкий прислонился к стене.
        Тео! Он сказал - Тео!
        Не может быть.
        - Не лги мне, - продолжал тем временем голос неизвестного собеседника, всё более непохожий на графский: более твёрдый, более жёсткий… Странно, но тембр, чуть высоковатый для мужчины, срывающийся иногда на фальцет, оставался прежним. - Последний раз спрашиваю: она это или не она?
        Послышался тяжкий вздох.
        Голос графа подрагивал.
        - Должно быть, я слишком страстно желаю, чтобы эта девушка оказалась настоящей Анге…
        - Не мямли!
        - Но я и в самом деле… Нет, не она.
        Опять повисло молчание.
        - Уверен?
        От угрозы в кратком слове вздрогнул даже дворецкий.
        - Д-да… Да. Уверен. Сходство удивительное. Должно быть, именно оно не позволяет мне быть объективным. И в то же время… Она такая бледная, измождённая… До чего ты её довёл? Я узнал, что она была на краю гибели; и вот, оказывается…
        - Я? Я довёл? Ошибаешься, драгоценный мой. Это ты её довёл до медленного сумасшествия и соскальзывания в пропасть безумия. Это тебя она боится до трясучки. Даже если её душа и впрямь покинула тело - страх, страх уже не покинет его, он врос в неё корнями! При виде твоей до сих пор смазливой физиономии, при звуках голоса даже подселенка будет вздрагивать от беспричинного, казалось бы, страха, дорогой мой Оливер. Впрочем… - На смену злорадству пришло спокойствие с едва обозначенной угрозой. - Я всё же навещу её сам. Попугаю немного, пожалуй, но заодно и выясню всё окончательно. Не нравится мне, как ты себя ведёшь. Уж не стараешься ли ты выгородить свою любимицу, а?
        - Не смей её трогать!
        - А то что? Что ты мне сделаешь?
        - Ты чудовище! - пробормотал граф. - Ты… Хватит!
        - Эй, не смей, слышишь!
        Свист от движения в воздухе чего-то тяжёлого, короткий скрип…
        Тяжкое дыхание загнанного в угол человека.
        - Я не позволю, - вдруг отчётливо сказал лорд Оливер. В эту секунду старик Барри готов был поклясться, что хозяин и впрямь обращается к самому себе, ибо присутствие незримого собеседника, до того ощущаемое явственно, вдруг пропало. - Не позволю Довольно. Ты и так отнял у меня всё… В память об Ангелике я сделаю для девушки, на неё похожей, всё, что сделал бы для Ангелики живой, даже отвернись она от меня с презрением. Хватит. И будь что будет.
        Он энергично зашагал по кабинету.
        Думать. Хозяин принялся думать.
        …Пробку в бутылку дворецкий смог загнать, лишь сосредоточившись на руках и подавив в них дрожь усилием воли. Затем осторожно прикрыл винный шкафчик. Отомкнул защёлку на двери.
        Вовремя. В кабинете зазвенел колокольчик.
        В меру энергичным шагом Барри прошествовал за угол, к кабинету, обогнул чайный столик и деликатно постучался.
        - Ах, да… - послышалось изнутри. Щёлкнул открываемый замок.
        Дворецкий сдержанно полонился, стараясь не глядеть на красное пятно на хозяйской щеке: точь-в-точь след от пощёчины. Зато заметил краем глаза, что зеркало развёрнуто отражающей стороной к стене.
        - Вы-то мне и нужны, Барри. Вот что: срочно пригласите ко мне Аткинсона. Впрочем, нет, не посылайте за ним, а езжайте сами! Он сейчас наверняка в клубе, отговорится запиской, что придёт позже, а если к тому же начнёт играть - это надолго. Езжайте за ним лично. Пусть прихватит двух, трёх своих помощников, но будет как можно быстрее. Дело срочное. Скажите: плачу по тройному его тарифу. Вперёд, Барри, и чтоб никаких вопросов ни с твоей, ни со стороны Аткинсона!
        Последнего он мог бы и не добавлять. За время службы у потомственных дворецких отпадает необходимость в уточнениях. У них, видите ли, открывается некий дар, родственный ментальному.
        Барри размеренно вышагивал по направлению к людской, чтобы послать за кучером, и размышлял. Неизвестно, с кем там из зазеркалья беседовал хозяин, но его последний настрой дворецкому понравился. Ожившая, наконец, решимость в глазах. Сжатый кулак, постукивающий в ладонь, как бывало, когда его сиятельство принимал судьбоносное решение. Слегка растрёпанная шевелюра - верный признак боевого настроя…
        Кем бы ни был мистический противник - сэр Оливер, похоже, надумал дать ему отпор.
        Глава 14
        Внезапно проснувшись среди ночи, Лика с изумлением обвела взглядом незнакомую комнату, слишком роскошную не только для больничного флигеля, но и для солидного профессорского дома, где она вроде бы засыпала.
        Дом сей, кстати, можно было смело причислить к разряду куда выше «средней руки». Впервые увидев жильё типичного состоятельного англичанина, Лика невольно припомнила собственную, оставленную в немыслимой иномирной дали квартирку, показавшуюся крохотной и скромной. Причём дело было не только в размерах и количестве спален, в наличии или отсутствии рабочего кабинета с библиотекой, двух гостиных, столовой с буфетами, набитыми фарфором и серебром, каминов с непременными часами на полках… Все эти комнаты, кажущиеся поначалу чрезмерно большими для Лики, не привыкшей жить в особняках, были забиты вещами. Ну, не то, чтобы забиты… Но у девушки, выросшей в спартанской обстановке хрущёвских квартир и бабушкиного деревенского дома, где по определению не было ничего лишнего, каждый предмет необходим и функционален, где не любили да и не могли себе позволить безделушек, а порой даже и лишней кровати, подбирая для спального места что-нибудь менее габаритное, это изобилие на первых порах вызывало лёгкую оторопь, плюс стойкое ощущение игры. Словно зашла в специально обставленный павильон, организованный для
новомодных квестов. С минуты на минуту соберётся оставшаяся команда, и по подсказке невидимого ведущего они приступят к выполнению первого задания…
        Но игроки в привычных джинсах и свитерах, с короткими стрижками и ярким макияжем независимо от гендерной принадлежности, иначе говоря - современники - всё не появлялись. Зато присутствовали: немного смущённый, но донельзя довольный тихими похвалами своему дому мистер Диккенс в строгом сюртуке и очаровательных седых бакенбардах, его дорогая Розалия Диккенс, которой, несмотря на полноту, необыкновенно шло платье с завышенной талией по нынешней моде: а Лика-то была уверена, что подобный фасон к лицу лишь дамам изящного сложения! Как чёртики из табакерки, выскочили, откуда ни возьмись, Двое-из-ларца, как их сразу обозвала про себя Лика: Диккенсы-младшие, близнецы, притворяющиеся паиньками, но с такими шкодливыми мордахами, что всё про них становилось ясно с первого взгляда. Едва расшаркавшись с гостьей, они тотчас уставились на Сквикки с непередаваемо азартным блеском в глазах, и та едва не свалилась с хозяйского плеча, даже покрепче вцепилась когтями. А потом и вовсе стала невидимой, туманно пояснив, что, дескать, хвост целее будет…
        В комнату, выделенную гостье, могла бы запросто поместиться её квартира. Здесь оказались и камин с часами, и кровать с балдахином - правда, не массивным, на столбах, а подвесным, лёгким, кисейным; и несколько кресел, и гардеробная, и даже крошечная ванная комната! Миссис Диккенс с гордостью заметила, что не каждый дом на Бейкер-стрит может похвастаться гостевой комнатой с отдельной ванной, а вот у них она, представьте, есть! Сообразно хозяйскому вкусу, нашлось место козетке у одного из двух больших окон, нескольким этажеркам с коллекциями фарфоровых кукол, уголку для рукоделья в широком эркере и, разумеется, столу, застланному вышитой скатертью и окружённому несколькими лёгкими стульями с гнутыми ножками… Это на случай, если гостья надумает пригласить подруг к чаю, пояснила, смущаясь, миссис Розалия. Когда-то эта спальня принадлежала их дочери, но девочка уже несколько лет как отбыла с мужем в далёкую Индию и вряд ли они увидят её в ближайшие годы.
        Рай для барышень. Настоящий рай. Так, без тени иронии и заявила Лика, порадовав раскрасневшуюся от удовольствия хозяйку.
        А потом, оставшись одна, поджидая горничную, что вот-вот должна была нагрянуть и помочь ей переодеться к обеду - нет, как изысканно звучит - «переодеться к обеду»! - Лика опустилась на козетку, глянула из окна на постукивающую копытами и каретными колёсами, жужжащую голосами прохожих, звенящую криками газетчиков, залитую солнцем Бейкер-стрит… И окончательно поняла: никакой посторонней игры не будет.
        Потому что её персональный квест уже начался.
        Она порядком устала за этот день: и от обилия впечатлений и информации, и элементарно оттого, что организм Ангелики Оулдридж не привык к таким нагрузкам. Физически он вроде бы приходил в норму, постепенно побеждая истощение. Но вот к тому, чтобы полдня провести на ногах и в непрестанных разговорах - увольте, это пока слишком. Зная предысторию попадания Младшей в госпиталь, Лике не составляло труда представить образ жизни, который выпал на долю девочки в Бэдламе. С учётом характерных отметин, оставленных на шее, очень похожих на потёртости от ошейника… хм. Сидячий образ жизни, скажем мягко. И хорошо, если в одиночной палате, а то ведь, если вспомнить иллюстрации к историческим книгам, сумасшедших часто держали в одном общем зале, лишь посредством символических перегородок отделив каждому по закутку-нише. Дабы, значит, вести надзор за всеми сразу, не тратя время на отпирание камер… то есть палат. А санитары некоторых лечебниц подобного типа ещё и подрабатывали, запуская за два-три пенса публику, желающую поглазеть на слабоумных. Ещё бы, всяк псих со своими причудами, животики надорвёшь…
        Бедная девочка. Да от подобной жизни и здоровый свихнётся! А у тебя уже…
        Или тебе уже… отстранённо подумала вдруг Лика, глядя на неторопливо шествующие фигурки в пелиссах[1] и капорах, с кружевными зонтиками в руках, на их спутников в длинных расклешённых пальто или плащах, в цилиндрах или широкополых шляпах.
        …уже подготовили почву для того, чтобы ты тихо сошла с ума…
        А как ещё трактовать странные и страшные сны со злобными воронами, реалистичные и явно насланные на семилетнюю девочку… с какой целью? Напугать? Или уже тогда кто-то пытался воздействовать на детскую психику? Много ли нужно ребёнку! К счастью, тогда на помощь пришли скроухи. И защита их держалась долго, до определённого момента и некоего «пока…» Возможно, предположение Якова верно: проснувшийся дар Ангелики начал рваться наружу и пробил-таки щит изнутри. Оставалось лишь надеяться, что когда-то она всё узнает точно. Возможно, скроухи-наставники, пообщавшись с Младшей, сумеют многое пояснить.
        …Потом, после хлопот с гардеробом, оставшимся от профессорской дочки и подбора двух платьев на ближайшее время, состоялся обед, не парадный, а простой, «домашний», по заверениям хозяйки, лукаво щурившейся. Действительно, пяти-шести перемен кушаний не было, но при первом взгляде на стол с огромной супницей, блюдами с ростбифом, обложенным нарезанными овощами, огромными рассыпчатыми картофелинами, разварной форелью, у Лики зародилось нехорошее подозрение: кажется, сейчас её начнут откармливать. Впрочем, при виде здорового аппетита мальчишек-близнецов и не менее здорового, хоть и сдерживаемого этикетом, родительского, она успокоилась. Похоже, что подобное изобилие здесь в порядке вещей. Тем более что профессор дружески посоветовал ей пока не налегать на тяжёлую пищу, а так, попробовать кусочек того-другого, чтобы перейти от госпитальной еды к нормальной постепенно, без вреда для желудка. Но настоял на глотке кларета - для улучшения аппетита.
        Который, к слову сказать, от одних запахов разыгрался не на шутку. Но помня, что доставшееся ей тельце нужно носить бережно и аккуратно, она ограничилась чашкой крепкого бульона, и впрямь «кусочком того-другого»… и порадовалась своей предусмотрительности, обнаружив, что в желудке осталось место для десерта - дивного лимонно-миндального крема и пирога с курагой и изюмом. Нет, всё-таки английское хлебосольство этих времён оказалось очень близко к традиционному русскому. Непонятно только, откуда потом взялась нелюбимая всеми и тоже вроде бы традиционная склизкая овсянка на воде?
        После обеда - разумеется, позднего, по здешним обычаям - состоялась интересная экскурсия по профессорскому дому, во время которой у Лики вдруг сами собой начали слипаться глаза. Заметив её состояние, тактичные хозяева перенесли остаток осмотра на завтра и пожелали гостье хорошего отдыха. Потом же… Пышные подушки, проветренная прохладная комната и тёплая грелка под одеялом, приветливое «доброй ночи, мисс!» от горничной… и сон, благословенный сон.
        А вот проснуться ей довелось совсем в другом месте.

* * *
        Окно, через плотные гардины которого пробивалась полоса лунного света, было не просто большим, а так называемым «французским», начинавшимся от самого пола. Такие окна, как правило, выходят… на веранду? В сад? Ни ночника, ни свечи; но глаза Лики, привыкшие к темноте, да ещё разбавленной тусклым свечением из-за неплотных занавесей, сразу же отметили смену цветовой гаммы. Если гостевая в доме профессора выдерживалась в бледных голубовато-травяных тонах, то новое место сияло белым и розовым. Отчётливо проступали из темноты кисейные облака балдахина и строгие прямоугольники стенных панелей с овалами неразличимых портретов; крошечными сугробами белели в отдалении спинки стульев, потолок, казалось, сиял не отражённым, а собственным светом…
        «Что за фигня? - не совсем прилично, выпав из прикипевшей к ней в этом мире изящности речи, собиралась выразиться Лика. - Куда меня занесло?» Но, к своему смятению, не смогла выговорить ни звука. Губы онемели.
        Мало того: не удавалось и пальцем пошевелить, не то, что вскочить и осмотреться как следует. Да, проснувшись, она ещё успела повернуть голову, бросить взгляд на комнату, понять, что это вовсе не гостевая спальня в профессорском доме… А потом нашло странное оцепенение. Вслед за ним откуда-то из глубин памяти накатил леденящий душу ужас и осознание, что всё это уже было, было, и не раз, что вот-вот начнётся нечто гадкое, отвратительно-постыдное…
        - Ан-ге-ли-ка… - со вкусом выговорил мужской голос, показавшийся знакомым. Она вздрогнула. Кто это? где? И не посмотришь толком… Казалось, голос просачивался отовсюду.
        - Ангелика, моя маленькая девочка, наконец-то ты вернулась домой!
        Рядом с постелью сгустилась тьма, и из туманного облака шагнул…
        «Разумеется, - вдруг сказал ей хладнокровный глас разума. - Кто же ещё? Чему тут удивляться?»
        И страх, как ни удивительно, чуть ослабил железную хватку.
        - Набегалась на воле…
        Край постели прогнулся под тяжёлым, отнюдь не призрачным телом.
        - Теперь ты поняла, что убегать от меня бесполезно? Я ведь сразу тебя нашёл, когда ты удрала из поместья. Но, видишь ли, плохих девочек надо наказывать; вот я и поместил тебя в очень плохое место, чтобы ты научилась послушанию…
        Не торопясь, с ленивой грацией хищника, он потянул с неё одеяло. Тотчас, будто и не было ночной сорочки - впрочем, какая защита от тонкого батиста? - тело охватил холод. Да такой, что у Лики застучали зубы.
        А ведь воздух в комнате по-прежнему оставался тёплым. Казалось, холод исходил от самого незваного гостя, от его рук, которые неспешно, по-хозяйски уже скользили по её хрупкому телу. Лика содрогнулась от омерзения. Вроде бы и ладони у мужчины оставались сухими, и шарили не по обнажённой коже, а по тканевому покрову… но не отпускало ощущение чего-то липкого.
        И точно так же, как до этого её накрыло страхом, поднялась вдруг иная волна - гнева. В груди словно взорвался огненный ком. Никогда в жизни Лике Никольской не случалось намеренно кого-то бить, но сейчас её рука, забыв, что шевелиться ей не полагается, дёрнулась назад - оказывается, для размаха - и влепила потянувшемуся к ней с поцелуем лорду Грэхему сочную плюху.
        Тот взвыл и отшатнулся.
        - Педофил хренов! - отчётливо выговорила Валерия Никольская, интеллигентная девушка, библиотекарь в четвёртом поколении с маминой стороны. - А ну, пошёл вон, скотина!
        Граф Честерский зло и сосредоточенно потёр щёку. Похоже, романтический настрой ему обломали.
        - Значит, не та, - процедил он. - Что ж, это меняет дело. Подселенка, да? В таком случае, может, договоримся? Ты в этом мире одна, без денег, без крыши над головой; тебе нужен покровитель, чтобы выжить и не попасть, в конце концов, в бордель. Пожалуй, я забуду твою шалость; это даже неплохо, что под личиной девочки-эльфа скрывается фурия… может пригодиться. Предлагаю договор…
        И засмеялся. Глаза его полыхали весёлым безумием. Он опять наклонился к ней:
        - Так как же, кошечка?
        Не успела Лика возмутиться, как он метнулся вперёд, буквально рухнув на неё и намертво прижав её локти к постели. Блеснули в хищной улыбке зубы.
        Что-то захлопало и шумно опустилось ему на спину. Послышался глухой стук. Мужчина взвыл, перекосившись от боли, вскочил, замахал руками, будто стараясь кого-то согнать… Вцепившись в воротник графского халата, Сквикки с остервенением долбила клювом его темечко. Вот она отстранилась, чтобы нанести новый удар…
        … и всё исчезло.
        Лика выдохнула и содрогнулась от отвращения: вместе с воздухом из неё выходил ком туманной грязи. Она закашлялась. Казалось, та самая липкая тёмная субстанция, сочившаяся из рук отчима, накопилась в лёгких, а теперь организм спешил от неё избавиться самым естественным образом… Рядом на кровать, тяжело дыша, плюхнулась скроушка. Они молча обнялись - совсем, как тогда, много лет назад, после пережитого кошмара прижимались друг к дружке маленькая девочка и её верная птица, птенец-фамильяр. Лика поспешно натянула на них обеих одеяло и, наконец, поняла, что вернулась в спальню на Бейкер-стрит.
        - Чертовщина какая-то, - пробормотала жалобно. - Долго ещё меня будет мотать туда-сюда?
        - Это был сон. Тебя затянуло в комнату Ангелики. А теперь ты проснулась, - пробормотала Сквикки и закрыла глаза. Будь она человеком, можно было бы предположить, что её мутит. - Я его чуть не убила…
        Она спрятала голову под крыло. Пробубнила оттуда:
        - А надо было бы. Только он сам проснулся, наверное, от боли. Это же его сон, наведённый; ты просто пока не разбираешься в таких вещах… Он проснулся, его чары развеялись - и нас выбросило назад, сюда.
        Трясущимися руками Лика потёрла щёки.
        Её колотило, как в жесточайший мороз.
        Мерзавец. Называл «своей девочкой». Говорил, что бегать от него бесполезно. Получается… это он своими домогательствами сводил Ангелику с ума? Наведывался к беззащитному ребёнку ночами, лапал, шептал всякие гадости… может, и шантажировал, что, если пожалуется маме, то все узнают, какая Ангелика плохая девочка… Набор приёмов у этой братии примерно одинаков. Она жила в вечном страхе и молчала. А днями… видела ласкового любящего отчима, которого, наверное, приходилось называть папочкой, наблюдала, как он нежен и внимателен с её матерью…
        Или это всё началось после смерти леди Джейн?
        Дрожь постепенно отступала.
        - Пойдём, посидим у камина, Сквикки…
        В большом кресле, да ещё завернувшись в прихваченное одеяло, было тепло и уютно, почти как дома. Угли в каминном чреве ещё тлели, от них веяло приятным ровным жаром. И казалось, что вокруг так тихо, спокойно, и нет в этом мире ни несчастий, ни бедных запуганных девочек.
        Сквикки затопталась у неё за спиной.
        - Спасибо тебе, - спохватилась Лика. - Ты… ты всё-таки удивительна. И ты молодец. Но каков этот мерзавец, а? Бедная Ангелика! Сквикки, с этим надо что-то делать. Представь, выполню я тут свою миссию… ну, будем надеяться, что выполню благополучно. Вернусь к себе. А Младшая останется здесь. И этот… - Она проглотила несколько непечатных выражений. - Тоже останется. Они же, суки… ох, прости, за выражение… извращенцы эти все, как правило, мстительные!
        И вдруг перед глазами всплыло другое лицо: того негодяя, что однажды толкнул её под поезд в метро. Сходства с лордом Оливером вроде бы не наблюдалось, но вот выражение на физиономиях было общее. Тот же глумливый оскал. То же непередаваемое превосходство… до той поры, пока руки не заломят или по башке не надают.
        - Надо что-то делать, - повторила медленно.
        Сквикки вздохнула.
        - Надо. И ведь знаешь, Старшая… Кроме этих снов, здесь творится ещё что-то странное. Я всё хотела тебе сказать, да не была уверена; а вот сейчас, во сне, поняла, что так и есть. Знаешь… ведь это не он.
        Лика в изумлении развернулась к ней.
        - Погоди. Кто «не он»?
        - Граф этот. Отчим Ангелики. - Скроушка опять неловко затопталась, завертела головой, чуть было не сунула её под крыло. Наконец, поборов смущение, продолжила: - Я теперь даже не понимаю, где он, а где не он…. Когда я впервые его увидела, то сильно испугалась. И запомнила именно таким: из него так и рвалась скрытая Тьма, как туман, который через любую щёлочку просочится. Вот и сейчас он был такой же. А туман этот, кстати, дрянной, им всё вокруг заражается. И твоя ма… леди Джейн им дышала, не замечая… Хорошо, что ты его откашляла. А вот в госпитале, у профессора, будто вовсе и не лорд Оливер был. Меня-то он тогда увидел, хоть и невидимую, значит, какой-то дар у него в тот момент оставался, но словно неразвитый; никакой Тьмы. Вроде бы один и тот же человек, а сущности разные.
        - Близнецы? - неуверенно предположила Лика.
        И обе задумались.
        - Не знаю, - наконец отозвалась Сквикки. - Если бы увидеть их рядом, одновременно, то можно было бы сказать точно, но я их видела каждый раз поодиночке. Что если это один человек, просто одержимый? Может, здесь нужен этот… как он у вас людей, называется? Экс… Экз…
        - Экзорцист?
        - Мгм… Угум…
        Скроушка перебралась ей на колени. Угрелась под одеялом. Задышала ровно.
        Да и правильно, пусть спит. Ей тоже досталось… Миролюбивой птице - и броситься на человека? Это же всё равно, что буддисту зарезать курицу: потрясение не меньшее.
        …Вот и ответ на то, чем надо заняться в первую очередь. Ехать в этот самый загадочный Орден Полнолуния. Ведь своего обещания завершить разговор Магистр так и не выполнил: его срочной депешей вызвали в Букингемский дворец. А на это «собеседование» у Лики были возложены большие надежды. Однако как ей теперь поступить? Поехать в Орден самой, незваной, и… допустим, попросить кого-то разыскать Младшего Магистра Рихарда Нэша? Несерьёзно. О подобных визитах, должно быть, договариваются заранее. Пожалуй, лучше сделать это через профессора.
        Глава 14
        Внезапно проснувшись среди ночи, Лика с изумлением обвела взглядом незнакомую комнату, слишком роскошную не только для больничного флигеля, но и для солидного профессорского дома, где она вроде бы засыпала.
        Дом сей, кстати, можно было смело причислить к разряду куда выше «средней руки». Впервые увидев жильё типичного состоятельного англичанина, Лика невольно припомнила собственную, оставленную в немыслимой иномирной дали квартирку, показавшуюся крохотной и скромной. Причём дело было не только в размерах и количестве спален, в наличии или отсутствии рабочего кабинета с библиотекой, двух гостиных, столовой с буфетами, набитыми фарфором и серебром, каминов с непременными часами на полках… Все эти комнаты, кажущиеся поначалу чрезмерно большими для Лики, не привыкшей жить в особняках, были забиты вещами. Ну, не то, чтобы забиты… Но у девушки, выросшей в спартанской обстановке хрущёвских квартир и бабушкиного деревенского дома, где по определению не было ничего лишнего, каждый предмет необходим и функционален, где не любили да и не могли себе позволить безделушек, а порой даже и лишней кровати, подбирая для спального места что-нибудь менее габаритное, это изобилие на первых порах вызывало лёгкую оторопь, плюс стойкое ощущение игры. Словно зашла в специально обставленный павильон, организованный для
новомодных квестов. С минуты на минуту соберётся оставшаяся команда, и по подсказке невидимого ведущего они приступят к выполнению первого задания…
        Но игроки в привычных джинсах и свитерах, с короткими стрижками и ярким макияжем независимо от гендерной принадлежности, иначе говоря - современники - всё не появлялись. Зато присутствовали: немного смущённый, но донельзя довольный тихими похвалами своему дому мистер Диккенс в строгом сюртуке и очаровательных седых бакенбардах, его дорогая Розалия Диккенс, которой, несмотря на полноту, необыкновенно шло платье с завышенной талией по нынешней моде: а Лика-то была уверена, что подобный фасон к лицу лишь дамам изящного сложения! Как чёртики из табакерки, выскочили, откуда ни возьмись, Двое-из-ларца, как их сразу обозвала про себя Лика: Диккенсы-младшие, близнецы, притворяющиеся паиньками, но с такими шкодливыми мордахами, что всё про них становилось ясно с первого взгляда. Едва расшаркавшись с гостьей, они тотчас уставились на Сквикки с непередаваемо азартным блеском в глазах, и та едва не свалилась с хозяйского плеча, даже покрепче вцепилась когтями. А потом и вовсе стала невидимой, туманно пояснив, что, дескать, хвост целее будет…
        В комнату, выделенную гостье, могла бы запросто поместиться её квартира. Здесь оказались и камин с часами, и кровать с балдахином - правда, не массивным, на столбах, а подвесным, лёгким, кисейным; и несколько кресел, и гардеробная, и даже крошечная ванная комната! Миссис Диккенс с гордостью заметила, что не каждый дом на Бейкер-стрит может похвастаться гостевой комнатой с отдельной ванной, а вот у них она, представьте, есть! Сообразно хозяйскому вкусу, нашлось место козетке у одного из двух больших окон, нескольким этажеркам с коллекциями фарфоровых кукол, уголку для рукоделья в широком эркере и, разумеется, столу, застланному вышитой скатертью и окружённому несколькими лёгкими стульями с гнутыми ножками… Это на случай, если гостья надумает пригласить подруг к чаю, пояснила, смущаясь, миссис Розалия. Когда-то эта спальня принадлежала их дочери, но девочка уже несколько лет как отбыла с мужем в далёкую Индию и вряд ли они увидят её в ближайшие годы.
        Рай для барышень. Настоящий рай. Так, без тени иронии и заявила Лика, порадовав раскрасневшуюся от удовольствия хозяйку.
        А потом, оставшись одна, поджидая горничную, что вот-вот должна была нагрянуть и помочь ей переодеться к обеду - нет, как изысканно звучит - «переодеться к обеду»! - Лика опустилась на козетку, глянула из окна на постукивающую копытами и каретными колёсами, жужжащую голосами прохожих, звенящую криками газетчиков, залитую солнцем Бейкер-стрит… И окончательно поняла: никакой посторонней игры не будет.
        Потому что её персональный квест уже начался.
        Она порядком устала за этот день: и от обилия впечатлений и информации, и элементарно оттого, что организм Ангелики Оулдридж не привык к таким нагрузкам. Физически он вроде бы приходил в норму, постепенно побеждая истощение. Но вот к тому, чтобы полдня провести на ногах и в непрестанных разговорах - увольте, это пока слишком. Зная предысторию попадания Младшей в госпиталь, Лике не составляло труда представить образ жизни, который выпал на долю девочки в Бэдламе. С учётом характерных отметин, оставленных на шее, очень похожих на потёртости от ошейника… хм. Сидячий образ жизни, скажем мягко. И хорошо, если в одиночной палате, а то ведь, если вспомнить иллюстрации к историческим книгам, сумасшедших часто держали в одном общем зале, лишь посредством символических перегородок отделив каждому по закутку-нише. Дабы, значит, вести надзор за всеми сразу, не тратя время на отпирание камер… то есть палат. А санитары некоторых лечебниц подобного типа ещё и подрабатывали, запуская за два-три пенса публику, желающую поглазеть на слабоумных. Ещё бы, всяк псих со своими причудами, животики надорвёшь…
        Бедная девочка. Да от подобной жизни и здоровый свихнётся! А у тебя уже…
        Или тебе уже… отстранённо подумала вдруг Лика, глядя на неторопливо шествующие фигурки в пелиссах[1] и капорах, с кружевными зонтиками в руках, на их спутников в длинных расклешённых пальто или плащах, в цилиндрах или широкополых шляпах.
        …уже подготовили почву для того, чтобы ты тихо сошла с ума…
        А как ещё трактовать странные и страшные сны со злобными воронами, реалистичные и явно насланные на семилетнюю девочку… с какой целью? Напугать? Или уже тогда кто-то пытался воздействовать на детскую психику? Много ли нужно ребёнку! К счастью, тогда на помощь пришли скроухи. И защита их держалась долго, до определённого момента и некоего «пока…» Возможно, предположение Якова верно: проснувшийся дар Ангелики начал рваться наружу и пробил-таки щит изнутри. Оставалось лишь надеяться, что когда-то она всё узнает точно. Возможно, скроухи-наставники, пообщавшись с Младшей, сумеют многое пояснить.
        …Потом, после хлопот с гардеробом, оставшимся от профессорской дочки и подбора двух платьев на ближайшее время, состоялся обед, не парадный, а простой, «домашний», по заверениям хозяйки, лукаво щурившейся. Действительно, пяти-шести перемен кушаний не было, но при первом взгляде на стол с огромной супницей, блюдами с ростбифом, обложенным нарезанными овощами, огромными рассыпчатыми картофелинами, разварной форелью, у Лики зародилось нехорошее подозрение: кажется, сейчас её начнут откармливать. Впрочем, при виде здорового аппетита мальчишек-близнецов и не менее здорового, хоть и сдерживаемого этикетом, родительского, она успокоилась. Похоже, что подобное изобилие здесь в порядке вещей. Тем более что профессор дружески посоветовал ей пока не налегать на тяжёлую пищу, а так, попробовать кусочек того-другого, чтобы перейти от госпитальной еды к нормальной постепенно, без вреда для желудка. Но настоял на глотке кларета - для улучшения аппетита.
        Который, к слову сказать, от одних запахов разыгрался не на шутку. Но помня, что доставшееся ей тельце нужно носить бережно и аккуратно, она ограничилась чашкой крепкого бульона, и впрямь «кусочком того-другого»… и порадовалась своей предусмотрительности, обнаружив, что в желудке осталось место для десерта - дивного лимонно-миндального крема и пирога с курагой и изюмом. Нет, всё-таки английское хлебосольство этих времён оказалось очень близко к традиционному русскому. Непонятно только, откуда потом взялась нелюбимая всеми и тоже вроде бы традиционная склизкая овсянка на воде?
        После обеда - разумеется, позднего, по здешним обычаям - состоялась интересная экскурсия по профессорскому дому, во время которой у Лики вдруг сами собой начали слипаться глаза. Заметив её состояние, тактичные хозяева перенесли остаток осмотра на завтра и пожелали гостье хорошего отдыха. Потом же… Пышные подушки, проветренная прохладная комната и тёплая грелка под одеялом, приветливое «доброй ночи, мисс!» от горничной… и сон, благословенный сон.
        А вот проснуться ей довелось совсем в другом месте.

* * *
        Окно, через плотные гардины которого пробивалась полоса лунного света, было не просто большим, а так называемым «французским», начинавшимся от самого пола. Такие окна, как правило, выходят… на веранду? В сад? Ни ночника, ни свечи; но глаза Лики, привыкшие к темноте, да ещё разбавленной тусклым свечением из-за неплотных занавесей, сразу же отметили смену цветовой гаммы. Если гостевая в доме профессора выдерживалась в бледных голубовато-травяных тонах, то новое место сияло белым и розовым. Отчётливо проступали из темноты кисейные облака балдахина и строгие прямоугольники стенных панелей с овалами неразличимых портретов; крошечными сугробами белели в отдалении спинки стульев, потолок, казалось, сиял не отражённым, а собственным светом…
        «Что за фигня? - не совсем прилично, выпав из прикипевшей к ней в этом мире изящности речи, собиралась выразиться Лика. - Куда меня занесло?» Но, к своему смятению, не смогла выговорить ни звука. Губы онемели.
        Мало того: не удавалось и пальцем пошевелить, не то, что вскочить и осмотреться как следует. Да, проснувшись, она ещё успела повернуть голову, бросить взгляд на комнату, понять, что это вовсе не гостевая спальня в профессорском доме… А потом нашло странное оцепенение. Вслед за ним откуда-то из глубин памяти накатил леденящий душу ужас и осознание, что всё это уже было, было, и не раз, что вот-вот начнётся нечто гадкое, отвратительно-постыдное…
        - Ан-ге-ли-ка… - со вкусом выговорил мужской голос, показавшийся знакомым. Она вздрогнула. Кто это? где? И не посмотришь толком… Казалось, голос просачивался отовсюду.
        - Ангелика, моя маленькая девочка, наконец-то ты вернулась домой!
        Рядом с постелью сгустилась тьма, и из туманного облака шагнул…
        «Разумеется, - вдруг сказал ей хладнокровный глас разума. - Кто же ещё? Чему тут удивляться?»
        И страх, как ни удивительно, чуть ослабил железную хватку.
        - Набегалась на воле…
        Край постели прогнулся под тяжёлым, отнюдь не призрачным телом.
        - Теперь ты поняла, что убегать от меня бесполезно? Я ведь сразу тебя нашёл, когда ты удрала из поместья. Но, видишь ли, плохих девочек надо наказывать; вот я и поместил тебя в очень плохое место, чтобы ты научилась послушанию…
        Не торопясь, с ленивой грацией хищника, он потянул с неё одеяло. Тотчас, будто и не было ночной сорочки - впрочем, какая защита от тонкого батиста? - тело охватил холод. Да такой, что у Лики застучали зубы.
        А ведь воздух в комнате по-прежнему оставался тёплым. Казалось, холод исходил от самого незваного гостя, от его рук, которые неспешно, по-хозяйски уже скользили по её хрупкому телу. Лика содрогнулась от омерзения. Вроде бы и ладони у мужчины оставались сухими, и шарили не по обнажённой коже, а по тканевому покрову… но не отпускало ощущение чего-то липкого.
        И точно так же, как до этого её накрыло страхом, поднялась вдруг иная волна - гнева. В груди словно взорвался огненный ком. Никогда в жизни Лике Никольской не случалось намеренно кого-то бить, но сейчас её рука, забыв, что шевелиться ей не полагается, дёрнулась назад - оказывается, для размаха - и влепила потянувшемуся к ней с поцелуем лорду Грэхему сочную плюху.
        Тот взвыл и отшатнулся.
        - Педофил хренов! - отчётливо выговорила Валерия Никольская, интеллигентная девушка, библиотекарь в четвёртом поколении с маминой стороны. - А ну, пошёл вон, скотина!
        Граф Честерский зло и сосредоточенно потёр щёку. Похоже, романтический настрой ему обломали.
        - Значит, не та, - процедил он. - Что ж, это меняет дело. Подселенка, да? В таком случае, может, договоримся? Ты в этом мире одна, без денег, без крыши над головой; тебе нужен покровитель, чтобы выжить и не попасть, в конце концов, в бордель. Пожалуй, я забуду твою шалость; это даже неплохо, что под личиной девочки-эльфа скрывается фурия… может пригодиться. Предлагаю договор…
        И засмеялся. Глаза его полыхали весёлым безумием. Он опять наклонился к ней:
        - Так как же, кошечка?
        Не успела Лика возмутиться, как он метнулся вперёд, буквально рухнув на неё и намертво прижав её локти к постели. Блеснули в хищной улыбке зубы.
        Что-то захлопало и шумно опустилось ему на спину. Послышался глухой стук. Мужчина взвыл, перекосившись от боли, вскочил, замахал руками, будто стараясь кого-то согнать… Вцепившись в воротник графского халата, Сквикки с остервенением долбила клювом его темечко. Вот она отстранилась, чтобы нанести новый удар…
        … и всё исчезло.
        Лика выдохнула и содрогнулась от отвращения: вместе с воздухом из неё выходил ком туманной грязи. Она закашлялась. Казалось, та самая липкая тёмная субстанция, сочившаяся из рук отчима, накопилась в лёгких, а теперь организм спешил от неё избавиться самым естественным образом… Рядом на кровать, тяжело дыша, плюхнулась скроушка. Они молча обнялись - совсем, как тогда, много лет назад, после пережитого кошмара прижимались друг к дружке маленькая девочка и её верная птица, птенец-фамильяр. Лика поспешно натянула на них обеих одеяло и, наконец, поняла, что вернулась в спальню на Бейкер-стрит.
        - Чертовщина какая-то, - пробормотала жалобно. - Долго ещё меня будет мотать туда-сюда?
        - Это был сон. Тебя затянуло в комнату Ангелики. А теперь ты проснулась, - пробормотала Сквикки и закрыла глаза. Будь она человеком, можно было бы предположить, что её мутит. - Я его чуть не убила…
        Она спрятала голову под крыло. Пробубнила оттуда:
        - А надо было бы. Только он сам проснулся, наверное, от боли. Это же его сон, наведённый; ты просто пока не разбираешься в таких вещах… Он проснулся, его чары развеялись - и нас выбросило назад, сюда.
        Трясущимися руками Лика потёрла щёки.
        Её колотило, как в жесточайший мороз.
        Мерзавец. Называл «своей девочкой». Говорил, что бегать от него бесполезно. Получается… это он своими домогательствами сводил Ангелику с ума? Наведывался к беззащитному ребёнку ночами, лапал, шептал всякие гадости… может, и шантажировал, что, если пожалуется маме, то все узнают, какая Ангелика плохая девочка… Набор приёмов у этой братии примерно одинаков. Она жила в вечном страхе и молчала. А днями… видела ласкового любящего отчима, которого, наверное, приходилось называть папочкой, наблюдала, как он нежен и внимателен с её матерью…
        Или это всё началось после смерти леди Джейн?
        Дрожь постепенно отступала.
        - Пойдём, посидим у камина, Сквикки…
        В большом кресле, да ещё завернувшись в прихваченное одеяло, было тепло и уютно, почти как дома. Угли в каминном чреве ещё тлели, от них веяло приятным ровным жаром. И казалось, что вокруг так тихо, спокойно, и нет в этом мире ни несчастий, ни бедных запуганных девочек.
        Сквикки затопталась у неё за спиной.
        - Спасибо тебе, - спохватилась Лика. - Ты… ты всё-таки удивительна. И ты молодец. Но каков этот мерзавец, а? Бедная Ангелика! Сквикки, с этим надо что-то делать. Представь, выполню я тут свою миссию… ну, будем надеяться, что выполню благополучно. Вернусь к себе. А Младшая останется здесь. И этот… - Она проглотила несколько непечатных выражений. - Тоже останется. Они же, суки… ох, прости, за выражение… извращенцы эти все, как правило, мстительные!
        И вдруг перед глазами всплыло другое лицо: того негодяя, что однажды толкнул её под поезд в метро. Сходства с лордом Оливером вроде бы не наблюдалось, но вот выражение на физиономиях было общее. Тот же глумливый оскал. То же непередаваемое превосходство… до той поры, пока руки не заломят или по башке не надают.
        - Надо что-то делать, - повторила медленно.
        Сквикки вздохнула.
        - Надо. И ведь знаешь, Старшая… Кроме этих снов, здесь творится ещё что-то странное. Я всё хотела тебе сказать, да не была уверена; а вот сейчас, во сне, поняла, что так и есть. Знаешь… ведь это не он.
        Лика в изумлении развернулась к ней.
        - Погоди. Кто «не он»?
        - Граф этот. Отчим Ангелики. - Скроушка опять неловко затопталась, завертела головой, чуть было не сунула её под крыло. Наконец, поборов смущение, продолжила: - Я теперь даже не понимаю, где он, а где не он…. Когда я впервые его увидела, то сильно испугалась. И запомнила именно таким: из него так и рвалась скрытая Тьма, как туман, который через любую щёлочку просочится. Вот и сейчас он был такой же. А туман этот, кстати, дрянной, им всё вокруг заражается. И твоя ма… леди Джейн им дышала, не замечая… Хорошо, что ты его откашляла. А вот в госпитале, у профессора, будто вовсе и не лорд Оливер был. Меня-то он тогда увидел, хоть и невидимую, значит, какой-то дар у него в тот момент оставался, но словно неразвитый; никакой Тьмы. Вроде бы один и тот же человек, а сущности разные.
        - Близнецы? - неуверенно предположила Лика.
        И обе задумались.
        - Не знаю, - наконец отозвалась Сквикки. - Если бы увидеть их рядом, одновременно, то можно было бы сказать точно, но я их видела каждый раз поодиночке. Что если это один человек, просто одержимый? Может, здесь нужен этот… как он у вас людей, называется? Экс… Экз…
        - Экзорцист?
        - Мгм… Угум…
        Скроушка перебралась ей на колени. Угрелась под одеялом. Задышала ровно.
        Да и правильно, пусть спит. Ей тоже досталось… Миролюбивой птице - и броситься на человека? Это же всё равно, что буддисту зарезать курицу: потрясение не меньшее.
        …Вот и ответ на то, чем надо заняться в первую очередь. Ехать в этот самый загадочный Орден Полнолуния. Ведь своего обещания завершить разговор Магистр так и не выполнил: его срочной депешей вызвали в Букингемский дворец. А на это «собеседование» у Лики были возложены большие надежды. Однако как ей теперь поступить? Поехать в Орден самой, незваной, и… допустим, попросить кого-то разыскать Младшего Магистра Рихарда Нэша? Несерьёзно. О подобных визитах, должно быть, договариваются заранее. Пожалуй, лучше сделать это через профессора.
        Она уже начала подрёмывать, как вдруг вскинулась от тревожной мысли.
        - Сквикки, ты не спишь?
        - М-м-м… почти. Нет. Что у тебя?
        - Сквикки, если мы с Ангеликой связаны… а ей самой этот сон сейчас не снился?
        - Снился, конечно. - Скроушка вновь прикрыла глаза. - Сперва она ужасно напугалась. Но, ты не поверишь, как возликовала, когда ты сумела освободиться. А уж потом, когда всё развеялось… Мне кажется, она счастлива. Давай, поспим немного, я как раз попробую с ней поговорить.

* * *
        Заведомо трудный день хорошо начать позитивным настроем. Поэтому первое, что сказала Лика, протерев заспанные глаза: «Итак, героями не рождаются! Ими…»
        Осторожно переложила спящую Сквикки с колен в кресло.
        «Ими становятся».
        Хочешь - не хочешь, но обстоятельства требовали если не подвигов, то поступков серьёзных и решительных. Чудесный дом, налаженный быт, гостеприимные хозяева - это всё хорошо, но так и манило зависнуть на неделю-другую в почти домашних тишине и покое, окунуться в неспешное изучение нового мира, не дёргаясь из-за каких-то гипотетических опасностей… Но что, если нынешний ночной кошмар повторится? Не приготовит ли загадочный то ли лорд, то ли не лорд, разозлённый полученной от Сквикки трёпкой, очередной сюрприз, причём не обязательно во сне? Кто его знает. Поэтому… расслабляться не стоило.
        Путаясь в длинной балахонистой рубашке, Лика отправилась в ванную комнату. Геройствовать так геройствовать. С удовольствием умылась ледяной водой - не из тазика, а самой что ни на есть вольной, из-под крана, бодрящей не хуже колодезной. Ещё вчера она с немалым удивлением узнала, что в домах центральных улиц действовал самый настоящий водопровод! Правда, вода подавалась холодная и только на кухни, лишь иногда - на второй этаж; это уже по прихоти домовладельца, которому приходилось раскошеливаться за дополнительную работу городских служб. Проведёнными в жилища трубами местный прогресс не ограничивался. В углу ванной комнаты Лика заметила громоздкую ёмкость, смахивающую на титан с газовой горелкой; впрочем, на эксперименты с ней не решилась. Лучше спросит позже у Фанни, горничной. Впрочем, возможно, что юной леди вообще ни к чему интересоваться подобной прозой.
        Вернувшись в комнату, Лика приоткрыла окно, немного повозившись с непривычной, убегающей кверху рамой, и с удовольствием вдохнула чистый воздух. Утро только занималось. Особняки спали, но в мансардах, где обычно размещается прислуга, мелькали огоньки. Из отдалённых кварталов тянуло печным дымком и свежей сдобой.
        А ведь лет десять назад в столице невозможно было дышать. Чадили газоугольные заводы, воняла Темза, улицы щедро удобрялись не только лошадьми, тянущими экипажи, но и скотом, который гнали на бойни; разило и от самих боен, от дубилен и красилен, и, разумеется, от сточных труб и канав, не справляющихся с отходами большого города. Население Лондона, приближаясь к двум миллионам, медленно, но верно задыхалось в собственных миазмах. Неизвестно, чем обернулась бы первая в истории Островов экологическая катастрофа, если бы не закончившаяся война и подписанный с магами Договор.
        Именно Ордена помогли справиться с дурнопахнущей, но самой злободневной проблемой столицы. Не обошлось, конечно, без брезгливых реплик и насмешек: дескать, на большее, чем копаться в дерьме, эти одарённые, оказывается, неспособны… Маги молчали и просто делали своё дело. Вместе с лучшими инженерами-строителями они за несколько лет полностью перекроили канализационную и дренажную системы. Оснастили фильтрами производства, заражающие воду и воздух, а часть вообще вынесли за пределы города, вместе со скотными дворами и молочными фермами, в которых животные содержались в ужасающей тесноте. Наконец, очистили и обустроили Темзу; в реке вновь появился лосось, а вдоль берегов, в наиболее спокойных местах, как встарь, поселились лебеди.
        Впервые за сотни лет столица вздохнула свободно, в полную силу зелёных лёгких - обновлённых и молодых парков. Отступили летние кишечные заболевания, осенне-зимние инфлюэнции, притих туберкулёз - частый гость убогих хижин. В семьях простолюдинов почти не осталось рахитичных детишек. Орден Змеи и Чаши показал, на что способен, если его магам доверят развернуться во всю силу.
        Орден Архитекторов помогал возводить и укреплять жилища, делая их более безопасными для хозяев и недоступными для воришек. Орден Парусов, собравший под своё крыло воздушных и водных магов, опекал моряков и путешественников. Огневики курировали металлургию и машиностроение, а заодно и военный комплекс. Маги, говорящие с землёй… ну, понятно.
        Над одарёнными больше не насмешничали. Их перестали бояться и ненавидеть. Без них… да как-то уже и не представлялось, что можно жить без волшебства, проникшего на бытовой уровень, ставшего привычным, повседневным.
        И, наконец, быть магом стало престижным.
        …Вспоминая вчерашние рассказы миссис Диккенс, не только говорливой, но и весьма эрудированной особы, взявшей на себя роль гида по дороге от госпиталя до Бейкер-стрит, Лика с невольным уважением покачала головой. Да, «Великое зловоние», накрывшее наш Лондон в самый расцвет викторианской эпохи, этому миру не грозит. Да и сама эпоха… состоится ли? Или здешний Золотой Век уже начался?
        Она закрыла окно и энергично прошлась по спальне - круг, другой, третий. Припомнив простой комплекс гимнастики, начала с потягиваний, растяжки; перешла на махи ногами. Стоя. Лёжа.
        - Что ты делаешь? - хрипловатым со сна голосом спросила с любопытством Сквикки.
        - Гимнастику, - пропыхтела Лика. Упражнения на пресс давались нелегко: ноги упрямились и не желали подниматься больше пяти раз. Переведя дыхание, она вытянулась на коврике у камина. - Мне, видишь ли, досталось очень ослабленное тело. Ничего, это мы подправим. А ты смотри и запоминай, будешь потом нашей Младшей подсказывать, что за чем повторять.
        Скроушка вспорхнула на спинку кресла, развела крылья - сложила, развела - сложила. Будто тоже надумала заняться спортом. Подумав, сообщила:
        - Это не понадобится. О, прости, я имела в виду, что подсказки не нужны. Ангелика при возвращении переймёт всё, чему к тому времени научится её тело. И знаешь, что я тебе скажу? Похоже, между вами уже есть обратная связь.
        - Это как?
        - Я, пока спала, поговорила со своими. Старейшины уверены, что наш сон прервался не по воле наславшего. Ты сама из него выскочила, потому что захотела проснуться. Видишь, что получается? Учится сноходчеству Ангелика, но и тебе тоже кое-что от неё достаётся.
        - Как она там? - не удержалась от сочувственного вопроса Лика. Всё-таки, встреча со старым кошмаром - это шок, тем более для девочки, только-только почувствовавшей себя в безопасности.
        - А знаешь… теперь неплохо. Она поняла, что монстра можно победить или прогнать. Или хотя бы удрать от него. Что он уязвим и не так уж всесилен. А главное - что сама она вовсе не такая слабая, как считала раньше.
        - О! - только и сказала Лика.
        - Да, Старшая. И знаешь…
        Скроушка довольно прижмурилась.
        - Кажется, я тоже в это поверила. А теперь, если ты закончила - давай поищем, где в этом гостеприимном доме готовят пищу. Мы, скроухи, можем долго обходиться без еды, но иногда нам всё же нужно кушать.
        Сгорая со стыда, Лика бросилась одеваться. Стыд и позор! Даже у Магистра вчера нашлись в кармане орехи! Кстати, а для кого он их таскает? Сам грызёт, если угораздит остаться без обеда, или подкармливает белочек в парке? Стоп, не думать о Магистре, думать о насущном! Накормить Сквикки!
        И себя, кстати.
        Через каких-то десять минут она со скроушкой на плече спускалась на кухню, где уже хлопотала румяная кухарка Фрида. Ещё вчера та жалостливо поглядывала на гостью, качала головой и, в конце концов, громогласно объявила, что подобного безобразия больше не допустит; может, в других домах и принято морить барышень голодом, но только не здесь. Похоже, слово с делом у неё не расходилось. Лику не просто усадили за стол, а зажали между ним и стулом почти намертво: видимо, чтобы не сбежала. Как по волшебству, перед ней появилась горка горячих булочек с корицей, кувшинчики с патокой, мёдом, кленовым сиропом, и огромная кружка тёплого молока.
        - Подкрепитесь-ка, мисс, пока я здесь кручусь, а уж позже будем завтракать…
        Лика обомлела. Ещё и завтракать? После этакого изобилия?
        - А птичке вашей чего изволите преподнести? Хозяин сказывал - у вас какая-то редкая птица, особенная. Ишь, какая она у вас красивая! У моего брата в деревне такие до сих пор в соснах живут, рядом с домом…
        Поперхнувшись от неожиданности, Лика поспешно припала к кружке с молоком. Что кухарка видела скроушку - ничего удивительного; ещё до отъезда в профессорский дом Сквикки заявила, что Старейшины разрешили ей показываться людям в доме; мало ли, какая птица-фамильяр может быть у юной леди, ничего удивительного… В здешних лесах всё ещё водились совы, и скроушка могла сойти за одну из них; правда, за сову-переростка. Главное - не показываться на улицах, при больших скоплениях народа.
        Но о ком тогда упомянула Фрида?
        Даже Сквикки встрепенулась.
        - Неужели здесь остались скроухи? Она ничего не путает? Ликуша, да не волнуйся, меня слышишь только ты, а для всех остальных я просто клекочу. Расспроси эту добрую женщину подробнее, пожалуйста!
        Опомнившаяся от изумления, кухарка покачала головой:
        - Ишь, как разволновалась птичка-то, будто всё понимает… Так что вашей красавице подать?
        Лика растерянно оглянулась на питомицу. Кажется, она понятия не имела, что едят скроухи. Совы - те хищники, питаются в основном грызунами и насекомыми; а вот разумные птицы? Они вегетарианцы или всё-таки?..
        В голове у неё будто что-то щёлкнуло.
        … Дедушка рассказывал, что когда Сквикки была птенчиком, то гордо отвергала мышей и мелких птичек. Скроухи - не хищники. Впрочем, и не вегетарианцы. Они любят рыбу, устриц и мидий, улиток и жучков, обожают орехи и ягоды. Желудок у них уникальный: при отсутствии привычной пищи они какое-то время могут обходиться и человеческой едой, но лучше с этим не перебарщивать.
        …Дуновение воспоминаний Ангелики коснулось и пропало…
        Ладно. Лика подумает об этом позже.
        - А что это у них такое? - неожиданно заинтересовалась Сквикки, принюхиваясь. - О-о… Вон, в той большой миске, возле кастрюльки с кипящей водой? Так вкусно пахнет!
        Лика приподнялась, насколько позволяла упирающаяся в живот столешница.
        - Да это креветки! Ты будешь креветки, Сквикки?
        - Никогда не пробовала, но пахнет восхитительно. Только пусть их не бросают в этот ужасный кипяток! Ну, пожалуйста!
        Через минуту, уединившись - по её же настоянию - в укромном уголке, она восхищённо трогала лапой крупных усатых многоножчатых рачков, изучая их со всех сторон. А затем, подцепив одного, попыталась даже играться с ним, как кошка с мышонком, но таки не выдержала: креветка проскользнула в клюв будто сама собой. За ней последовала вторая…
        А Лика и оглянуться не успела, как рядом с ней материализовалась тарелка с огромным куском пирога с телятиной. И блюдо гренок с пузырящимся сыром, только что из печи. И… Ей чуть не стало нехорошо. Из центра очередного круглого пирога гордо торчали голубиные лапки, скукоженные от печного жара.
        - Нет… хм… знаете… да я просто лопну! - в смятении пробормотала Лика.
        И содрогнулась, разглядев во Фридиных глазах непреклонную решимость.
        - Ну, хорошо…
        Переложила себе на тарелку пару гренок и принялась энергично пилить ножом, в полном соответствии с обеденным этикетом. Из нежного мякиша брызнул красный сок. Кажется, по местной традиции, эти гренки обмакивали не в смесь молока и желтка, а в вино.
        Надо было срочно отвлекать кухарку, пока она не принесла ещё парочку-другую деликатесов.
        - Фрида, расскажите об этих птицах, что живут у вашего брата. Они действительно похожи на Сквикки?
        Помогло. Забыв об очередном блюде, польщённая тем, что юная барышня сама вызывает её на разговор, кухарка присела напротив, придвинула гостье очередной кувшин молока и начала рассказ.
        По словам Фриды, перед самым концом войны её брат случайно обнаружил на сеновале чьё-то гнездо с шестью почти круглыми яичками. Фермер был человек практичный, да и сердобольный: пристроил «подкидышей» к самой крупной наседке. И через полтора месяца удивлялся, рассматривая странных птенцов. А ещё через месяц опознал-таки в них сов и… Ну да, кто растит свою птицу, тот знает, что цыплятам и утятам от круглоглазых хищников нужно держаться подальше. Джонни Брик повздыхал, но шеи найдёнышам не свернул, как наверняка на его месте поступили бы фермеры поумнее. Он просто отселил их в заброшенную голубятню и прикармливал, пока совята не выросли и не разлетелись, кто куда… Правда, через полгода они вернулись, обжили небольшой ельник, откуда высовывались очень редко. Добрые птицы, умные. И ни одного сворованного цыплёнка за столько-то лет! А главное - с тех пор, как они появились, попёрла Джонни Брику удача: ни землероек в полях, ни саранчи, ни вредного жучка. Летом, в сушь, обязательно хоть раз в неделю, хоть маленькая тучка, но над его полем прольётся, причём, как нарочно, ночью, когда никто не видит. В
гнилую погоду вода сама ручьями собирается и в пруд оттекает. Птичник - переполнен, под курами аж насесты трещат; молоко у коров жирное, как сливки, а сливки как сметана. Щедро отплатили найдёныши своему спасителю. Но и он добро помнит, а потому - молчок, никому о своей удаче не хвастает. О чудесных совах даже соседи не знают. Это тут, в городе, никому про чужих дела нет, вот Фрида и болтает; вряд ли кто начнёт расспрашивать барышню о деревенских секретах.
        Под конец повествования Сквикки, уже сидевшая рядом с Ликой, грустно вздохнула.
        «Расскажу Старейшинам. Пусть навестят. Я слышала о таком: до сих пор находятся наши беспризорники, потерявшиеся во время войны…»
        Поблагодарив добрую женщину за угощение и рассказ, Лика, наконец, нашла повод, чтобы уйти: ей очень хотелось заглянуть в профессорскую библиотеку. Всё равно раньше девяти утра в этом доме никто из хозяев не просыпался; кукушка же на кухонных ходиках недавно прокуковала лишь семь раз. А тратить время зря после недельного отдыха в госпитале не хотелось.
        Фрида не успокоилась, пока не отправила вместе с ней проводницей девочку-посудомойку, пока свободную. Поэтому в библиотеку Лика попала не с парадного входа, а через запасной выход, открывающийся из коридорчика для слуг. Услужливо распахнув перед молодой мисс дверь, юная служаночка привычно сделала книксен и удалилась. А Лика представилась уникальная возможность заглянуть в сокровищницу Элайджи Диккенса с, так сказать, тыла. Она неодобрительно покачала головой.
        Для частного собрания книг библиотека была огромной. Но в идеальном порядке содержались лишь стеллажи в непосредственной близости к парадной двери, где, кстати, в углу затерялись два карточных столика и один шахматный… Тот сектор, что мог попасть в поле зрении гостей, как раз содержался в идеальном порядке: книги рассортированы по тематикам и авторам, стеллажи снабжены табличками и ярлычками. А вот вглубь лучше было не соваться: там шла абсолютно бессистемная мешанина. На одной полке можно было увидеть сваленные в кучу анатомические атласы, собрание античных мифов, учебник географии, какие-то свитки и тубусы…
        В Лике взыграл профессионал. Пока скроушка, взгромоздившись на шкаф, задремала, она принялась прикидывать, как бы тут лучше всё организовать. В конце концов, профессор ей только спасибо скажет! Наверняка у него просто не доходят руки разобрать этот бардак; прислугу же он не пускает, чтобы не усугубляла этот хаос, в котором он пока что разбирается, но скоро и сам ничего найти не сможет. Вот, к примеру, что здесь делают эти тубусы? К чему рядом с медицинскими атласами хранить какие-то чертежи? Впрочем… Она спохватилась. Это ведь могут быть какие-то дополнительные плакаты. Допустим, костная или кровеносная система в натуральном, так сказать, масштабе. Или…
        Или ещё что-то.
        В ней взыграло естественное любопытство. Протянув руку, она вытащила из штабеля тубусов верхний, обитый сафьяном с тиснёной эмблемой: «Э. Стэнфорд, Лонг-Эйкр». Интересно. Имя торговца? Местонахождение магазина? Лонг-Эйкр - это кажется, улица в Вестминстере… И накладная медная пластина с гравировкой: «Многоуважаемому коллеге в день пятидесятилетия». Подобными же надписями были украшены несколько похожих тубусов. Обычное дело: официальные подарки часто закупаются разными лицами в одних и тех же магазинах, модных и престижных, например; а потом сваливаются юбиляром в кучу с намерением как-нибудь пересмотреть, пристроить… Да и забываются. Насколько к этому времени Лика успела узнать профессора, тот отличался необыкновенной остротой ума и сообразительностью сугубо в профессиональной сфере, а в быту был чрезвычайно рассеян, если не сказать - беспомощен. Если бы не верная миссис Диккенс, бодро рулившая семейным кораблём, мистеру Диккенсу пришлось бы нелегко в бурном житейском море…
        И всё же что там, в этих круглых длинных коробках? Что именно в Лондоне настолько популярно в учёной среде, что коллеги сочли подходящим подарком для профессора медицины и просто для эрудированного учёного мужа?
        Взятый наугад футляр открылся легко, явив сокровище в виде кипы пахнущих типографской краской свёрнутых в рулон плотных листов, размером этак на А3, если можно так выразиться. Впрочем, поначалу Лика не сообразила, что в руки ей попало действительно сокровище. В недоумении она бегло просмотрела планы каких-то улиц, с мелкими надписями, значками, символами, и только тогда догадалась глянуть на первый лист, оказавшийся титульным.
        «Библиотечная карта Лондона и его пригородов в 24 листах».
        Карта! Пригороды! Вот удача-то!
        - Сквикки, - придушенно вскрикнула она, - иди сюда!
        Разбуженная скроушка зашебуршилась
        - Я и отсюда всё прекрасно вижу. Что там у тебя?
        - Это карта, Сквикки! Карта Лондона и пригородов! Нарисованный план города, очень походит на то, как его видно сверху, с высоты птичьего полёта. Ты ведь помнишь, как найти дедушкин дом? Тебе останется отыскать его на карте, и тогда мы вычислим адрес!
        Через минуту, перебравшись на хорошо освещённое свободное место у окна, Лика раскладывала листы прямо на полу, тщательно стыкуя один с другим и жалея об отсутствии прозрачного скотча. Ничего, так тоже неплохо, разобраться можно! Сквикки внимательно наблюдала за процессом с подоконника, но пока помалкивала. Наконец, дождавшись завершения солидного - не меньше полутора на два метра - паззла, перелетела на люстру и ещё раз придирчиво осмотрела результат с высоты.
        - Не совсем то, что по-настоящему, но похоже. Очень похоже. Надо же, какое полезное изобретение!
        Аккуратно приземлившись, ткнула лапой в один из листов.
        - Ага, вот тут река петляет дважды, это я хорошо запомнила. А зелёные пятна рядом - неужели это всё, что осталось от леса? Подумать только…
        Склонила голову.
        Провела когтём по прямой линии, обозначающей одну из улиц.
        - Дедушкин дом здесь.
        Глава 15
        …С утра пришлось в срочном порядке собирать на совещание всю службу безопасности, во главе с Уолтером Уиллсоном, от хронического недосыпа имеющим весьма бледный вид и выразительные тени под глазами. Естественно, что Рихард Нэш, будучи младше, так сказать, по званию, устраивать показательную выволочку Старшему Магистру не мог, а потому присутствовал на совещании в облике Ричарда Уэллса, Главы, Великого, и прочая и прочая, со всеми вытекающими и допустимыми субординацией полномочиями.
        Дело о загадочных естественных смертях среди обслуживающего персонала Букингемского дворца не сдвинулось ни на йоту. Мало того, оно усложнилось. Поверх пирамиды папок с досье, собранными на жертв и возможных подозреваемых, легла ещё одна папка, с данными о Викторе Джейкобе, ещё недавно состоявшем в личных помощниках профессора Диккенса при госпитале Святого Фомы, а два дня назад занявшим пост личного врача Его Безумного Величества. Наконец-то измученному нелёгкой службой доктору N выпала возможность отдохнуть и восстановить силы на каком-либо из морских курортов южного побережья Ла-Манша.
        Но не далее как вчера ночью с доктором Джейкобом произошёл странный инцидент, с одной стороны, вроде бы, могущий быть расценён как простой несчастный случай, с другой, если представить его очередным звеном в цепи известных событий - заставлял сильно задуматься.
        В первую очередь над тем, а стоит ли из ночного происшествия отливать это самое пресловутое новое звено?
        В конце концов - и это было наиглавнейшим фактором - Виктор Джейкоб до сих пор оставался живёхонек. Хоть и не совсем здоров, справедливости ради стоит отметить. Да и мудрено оставаться здоровым с изрядно кровоточащей шишкой на затылке… А произошло следующее. Возвращаясь от своего высокопоставленного пациента, состояние которого проверялось за ночь трижды, доктор спускался по лестнице, ведущей в цокольный этаж, в кухни. Ему, видите ли, не удалось в этот день толком ни позавтракать, ни пообедать, и это можно понять: несмотря на богатый практический опыт, на новом ответственном посту он волновался, как мальчишка, и опасался лишний раз покинуть апартаменты бывшего короля. Откровенно говоря, просто забыл, как в далёком, загруженном учёбой и практикой студенчестве, что иногда надо есть.
        Но после кратковременного сна организм напомнил о себе голодными спазмами в желудке. Навестив в три часа пополуночи высокого пациента, убедившись, что тот спит крепко и спокойно, мистер Джейкоб, презрев гордость, поинтересовался у дежурного санитара, где бы ему разжиться хотя бы парой простых сэндвичей с говядиной и кружкой чая. Тогда-то он и узнал о кратчайшем пути на кухню для прислуги, куда частенько заглядывали сами санитары, и о том, что даже в это время суток там можно встретить одного-двух поварят, которые всегда организуют страждущему лёгкий перекус. Жизнь во дворце не утихает даже по ночам. Прибывают курьеры, отправляются с поручениями нарочные, сменяются караульные… Каждый винтик сложного механизма, содержащего Букингемский дворец в идеальном порядке, должен не только находиться на своём месте, но и, выражаясь техническим языком, быть в исправном состоянии. Доктор Джейкоб оценил по достоинству действующий порядок вещей и поспешил на кухню за вожделенными сэндвичами. Из-за этой-то спешки он и шагнул с размаху мимо одной из ступеней. Была там одна, по какой-то причине чуть ниже и уже
остальных; «свои» люди, что бегали день-деньской по этой лестнице, давно привыкли к ней и приспособились, а вот новый человек, да ещё и в полумраке, взял и оступился.
        Да так грянулся затылком об пол, что чудом остался жив. Спасло лишь то, что треснулся не о мраморную плиту, а о самый край мягкой ковровой дорожки, сбегавшей по ступенькам, постеленной недавно, а потому - с ещё не притоптанным пушистым ворсом. На шум падения и вскрик прибежали дежурные с кухни, приложили к ушибу лёд, позвали на помощь; благо, что вместе с лейб-медиком в паре обычно дежурит целитель-маг. Доктора Джейкоба живёхонько привели в порядок. В конце концов, небольшая травма без сотрясения мозга - это просто травма, магическим путём наружные повреждения убираются быстро. Впрочем, маг пообещал ближайшую неделю контролировать состояние коллеги, на случай возможных осложнений.
        Вроде бы обошлось. Но как расценить сие происшествие? Несчастный случай? Покушение? Ибо ступенька ступенькой, а нельзя было списывать со счетов и возможные проклятья, приносящие жертве неудачу на ровном месте. Порой они срабатывали лишь единожды, на какой-то незначительной мелочи, но и того бывало достаточно. Однако следов проклятий, сглазов и прочих вредоносных воздействий на докторе не обнаружилось. Что, кстати, не показатель: такие магоматрицы, сработанные настоящими мастерами, бесследно рассыпаются после того, как сделали своё чёрное дело.
        Выволочку своим безопасникам Великий Магистр всё же устроил, выяснив, что в момент происшествия, да и до сих пор на докторе Джейкобе не было ни одного амулета: ни экранирующего возможные магические воздействия, ни просто «следилки», дающей сигнал, если с носителем что-то стрясётся. Почему первыми на помощь доктору примчались не профессионалы, а те, кто лишь по счастливой случайности оказался рядом? Как он выпал из сферы внимания тех, кто обязан контролировать окружение короля и принца-регента?
        - Почему? - грозно повторил Ричард Уэллс. И для пущей внушительности ещё и прихлопнул ладонью по столу.
        Как правило, менталисты не позволяют чувствам прорываться наружу. Исключение составляют случаи, если маг намеренно делится эмоциями. Вот и сейчас: от главы Ордена жахнуло такой волной раздражения и недовольства, причём явно усиленной, что присутствующие невольно поёжились.
        За его спиной со стороны окна раздался чуть слышный укоризненный вздох. Машинально Великий Магистр сунул руку в карман и, почти не глядя, привычным жестом высыпал на подоконник горсть орехов. Обвёл взглядом хмурых собравшихся. Те тактично отвели глаза.
        Лишь немногие маги, такие, как Главы Орденов, могли себе позволить двух фамильяров, с которыми поддерживали постоянную связь и делились силой. Один из фамильяров Магистра, малыш Тоби, сейчас спокойно дремал под столом, у ног хозяина, ничуть не озаботясь его тревогами: к Тоби они отношения не имели, а, значит, и волноваться пёсику было не о чем. Второй же фамильяр, старший и загадочный, постоянно пребывал в состоянии невидимости, и окружающие могли лишь догадываться о его истинном облике. Но по негласной традиции делали вид, будто не замечают его присутствия вовсе. Не показывается на глаза - значит, так надо. Возможно, его облик чересчур ужасен или уродлив; но это не их дело.
        Ричард Уэллс отряхнул ладони от налипшей шелухи.
        - Между прочим, - добавил уже спокойнее, - последний вопрос отнюдь не риторический, джентльмены, и я жду ответа. Не надейтесь отмолчаться с покаянными лицами. Вы, профессионалы, опытные мастера своего дела - и вдруг упустили контроль над лицом, контактирующим с Его Величеством ежедневно? Не ожидал. И это в то время как даже самый последний помощник младшего лакея при дворцовом сортире не обделён вашим вниманием! Джентльмены, вам самим это не кажется странным?
        Четверо подчинённых Уолтера Уилсона растерянно переглянулись.
        - Нет! - ответили хором.
        Их непосредственный начальник побледнел и изменился в лице. Ричард Уэллс выразительно приподнял бровь.
        Магистры обменялись быстрыми понимающими взглядами.
        - Уолтер, отведите-ка их к сэру Магнусу, на обследование. Всех четверых.
        - Думаете, «Отвод глаз», мессир?
        - Пока всего лишь подозреваю. И хорошо, если это просто обострение паранойи; рад буду в этом убедиться. Заодно продумайте повод, как свести Магнуса с этим Джейкобом: надо и того проверить…
        Младшие Магистры переглянулись в недоумении. Однако вбитая Орденским уставом привычка к дисциплине удержала их от возражений, что не помешало им удалиться из кабинета, сохраняя возмущение на минах. Заподозрить их в поддаваемости чужим внушениям, их, Младших магистров! Уэллс лишь головой покачал, глядя им вслед. Дай-то Бог, чтобы его подозрения не подтвердились, и бедолага доктор пострадал лишь от собственной неуклюжести, и никто не наводил ни на него, ни на орденских безопасников заклинание отвода внимания. И ведь что получается: самого Уолтера могли при этом не тронуть: могущества Старшего Магистра хватало, чтобы почувствовать чужеродный посыл и распознать злоумышленника. А вот Младшие, чьи способности ещё не настолько развиты, в отличие от их самомнения, могли влипнуть… Стоп. Нужно всё же дождаться заключения сэра Магнуса. Целитель из него так себе, средней руки, но вот диагност непревзойдённый. И если уж он скажет, что безопасники и сам Виктор Джейкоб чисты - так оно и есть.
        Пора было менять личину. Если уж он заговорил о себе, как о Нэше, значит, скоро ему понадобится именно этот облик. Настоящий. Предвидение не было сильной чертой Магистра, проявляясь, в основном, в виде обострённой интуиции, но её вывертам он уже научился доверять.
        Он покосился на подоконник. Орехов почти не убыло.
        - Скучаешь? - посочувствовал. - Плохо тебе одному… Потерпи, дружище. Может статься, скоро будет гораздо веселей. Или, по крайней мере, интереснее. Познакомлю тебя кое с кем.
        Ответом ему был ещё один вздох и тихий шелест.
        Под столом шумно задышал, заворочался в своей корзине, принюхиваясь во сне, малыш Тоби. В дверь постучали. Магистр поморщился: не успел… На перемену внешнего облика нужно хотя бы несколько минут и полная сосредоточенность. Что ж, побудет ещё немного в этом теле, которое, кажется, уже обрастает привычками пожилых людей: излишней раздражительностью, например, и манерой всех поучать.
        - К вам посетитель, мессир, - почтительно сказал секретарь. - Да, он знает, что день и час не приёмные, но опасается, что из-за нездоровья не сможет придти в другой раз. А, по его словам, дело у него очень важное… Мистер Барри, сэр. Приехал сюда вместе со стряпчими лорда Грэхема и, в ожидании, пока они переговорят с нашими юристами, осмелился просить вас о личной встрече. Что передать?
        Питер Барри? Бессменный дворецкий сэра Оливера?
        Что он лично сопровождает адвокатов Грэхема - вполне ожидаемо. Кольцо-артефакт с родовой печатью лорда на руке дворецкого - своеобразная доверенность, пропуск в Орден, в котором сегодня ожидали приезда господ-стряпчих, но абы кого с улицы без подтверждения полномочий не пропустили бы. Барри и являлся этим живым подтверждением, изъявителем воли своего хозяина. Но… приватный разговор? Неожиданно. Интересно. И…
        Он привычно прислушался к интуиции. Та злорадно шепнула, что ничем хорошим сей визит не обернётся. Кажется, грядут неприятности.
        Вздохнул. Опустившись в кресло, потёр кисть руки. Суставы на пальцах чуть припухли: воображение перестаралось, наделив при очередном перевоплощении немолодое тело признаками артрита… Что ж, оно и к лучшему, что не успел преобразиться: старики больше доверяют друг другу, нежели легкомысленной молодёжи.
        - Просите, Олдман. И позаботьтесь, чтобы нас никто не беспокоил. Да, сегодня или завтра я ожидаю визита мисс Оулдридж с сопровождением; я приму их в любое время, имейте в виду. А прямо сейчас свяжитесь с сэром Магнусом и попросите его заглянуть, когда освободится, или прислать ассистента: возможно, мистеру Барри понадобится помощь.

* * *
        Питеру Барри, дворецкому в шестом поколении, помнившему ещё деда нынешнего лорда Грэхема, повествование давалось нелегко. Порой с его высокого, с залысинами, лба градом катился пот, но почти сразу же после приступа жара почтенного старца начинал бить самый настоящий озноб, да такой, что у бедолаги аж зубы клацали, мешая говорить. Озабоченный этими тревожными, причём знакомыми по роду занятий, симптомами, Великий Магистр не выдержал и прервал беднягу, чтобы сделать несколько пассов над его головой и пробормотать формулу Отмены. После чего ошеломлённый наступившим улучшением в самочувствии - «просто как рукой всё сняло, мессир, ей-богу!» - и получивший ради подкрепления сил рюмочку бренди, нежданный визитёр продолжил свой рассказ.
        Хозяин кабинета слушал его очень внимательно, не перебивая, лишь иногда подсказывал нужное слово, когда мистер Барри запинался на очередной фразе: не по стариковской забывчивости, а потому, что дворецкий по природе своей не имел склонности к разглагольствованиям. Общение с хозяевами по определению не предполагало праздной болтовни, что же касается слуг - те привыкли понимать своего главнокомандующего с полуслова и полужеста. Семейными узами дворецкий себя так и не обременил, друзей у него почти не осталось… и по всему выходило, что длительные беседы вести ему было не с кем. Не удивительно, что временами старик запинался. Отвык…
        Магистр терпеливо внимал, ломая вместе с тем голову над вопросом: кто же умудрился столь виртуозно накинуть на Барри заклятье неразглашения, замаскировав под приступы внезапного недомогания, что даже дежурные на входе в резиденцию Младшие Магистры не смогли увидеть, что посетитель зачарован? А ведь их обязанности в этом и состоят: отслеживать, чтобы посетители не занесли с собой какой-либо ментальной или магической заразы и не были ведомы чьей-то злой волей… Но вот не заметили. Пропустили. Хм. Очень интересно. Как и то, о чём он узнаёт прямо сейчас… Похоже, пожилого дворецкого проняло не на шутку. Питер Барри относился к той породе наивернейших слуг, что хоронят тайны «своего» семейства вместе с собой, почитая их священными; чтобы вот так придти и открыть душу?.. Для этого Поступка должно было произойти нечто неординарное.
        Но, разумеется, в данном случае к откровенности располагало и то, что дворецкий изливал душу не какому-то соседу по столику в пабе и не охочему до сплетен зеваке. Он доверил чужую тайну самому Великому Магистру. Что ж, доверие - величайшая драгоценность, и Магистр не собирался им разбрасываться. И уж тем более не хотел в дальнейшем подставить того, кто, действуя из благих побуждений, наступил на горло собственным нравственным принципам. Недопустимо, если мужественный старик пострадает из-за своей нежелательной для кого-то честности.
        К концу рассказа Ричард Уэллс уже знал, как ему поступить. Выслушав гостя и задав несколько уточняющих вопросов, он в задумчивости прошёлся по кабинету и, наблюдая за тем, как Питер Барри в изнеможении отирает большим клетчатым платком испарину со лба, зашёл к нему со спины, возложил руки на седой затылок…
        - Посидите спокойно, мистер Барри. Вы устали; я помогу вам восстановить силы.
        И вместе с посылом бодрости восстановил сильно ослабленное заклятье молчания. А заодно прошёлся по памяти посетителя: теперь тот твёрдо был уверен, что всё это время по поручению хозяина обсуждал с Великим Магистром дальнейшие намерения лорда Оливера в отношении чудом спасшейся падчерицы. Как менталисту, Магистру не составило туда выудить информацию о данных намерениях из чужой головы.
        Тот, кто запретил старику о себе говорить, даже не заподозрит, что его плетение аккуратно распустили, а затем воссоздали заново.
        - Ну, как, вам уже легче? - спросил учтиво, возвращаясь на своё место.
        Дворецкий сморгнул пару раз, провёл ладонью по лбу:
        - Д-да… О, да, мессир, намного легче; будто ветерком повеяло… Б-благодарю… Такая честь, вы сами, собственноручно…
        - Полно, сэр Барри, это такая безделица. Управлять самочувствием и иметь элементарные понятия о работе человеческого организма может даже самый юный послушник нашего Ордена; понять, что собеседник дурно себя чувствует и облегчить его состояние столь же легко, как пожать ему руку. Иное дело, что я лишь временно восстановил равновесие жизненных потоков в вашем теле; любой целитель скажет вам, что первопричина недомогания остаётся, её надо найти, устранить… Свою миссию вы выполнили: изложили мне точку зрения сэра Оливера на происходящее и его намерения; я всецело их одобряю и поддерживаю, так и передайте. Но теперь позвольте же и мне выполнить свой долг, как гостеприимному хозяину. Не отказывайтесь от помощи нашего целителя. Сэр Магнус осмотрит вас и проведёт лечение либо порекомендует, к кому из его коллег вам лучше обратиться.
        Онемев от волнения, Барри приложил руку к сердцу, только и побормотав:
        - Право же, мессир…
        - Как вы вообще умудряетесь держаться на ногах с таким сердцем? Неужели оно до сих пор вас не беспокоило?
        Невольно дворецкий вновь прикоснулся к груди
        - Нет, мессир, до сегодняшнего дня… Ну да, это нынче ночью меня прихватило, впервые в жизни, признаюсь как на духу. Так вдруг кольнуло, будто кто гвоздь вогнал, я уж думал - не доживу до утра. Потому и решился к вам…
        На лице его отразилось замешательство. Похоже, сохранившиеся воспоминания о намерениях не состыковывались с теми, что были наложены лишь недавно.
        - Я ведь хотел поговорить о… Нет, не помню.
        - Так мы уже обсудили с вами всё, что следовало, - преувеличенно бодро отозвался Магистр. И потянулся к звонку на столе. Опережая его порыв, в дверь кабинета постучали.
        - Мессир!
        На пороге замялся секретарь. Судя по всему, этого молодого человека, как и гостя Магистра, также обуревали противоречивые мысли.
        - Прошу извинить, мессир, я помню, что вы просили вас не беспокоить. Но в то же время вы распорядились, если я правильно понял, сразу без промедления принять мисс Оулдридж как только она появится. Так вот: она прибыла.
        - Так рано? - невольно вырвалось у Магистра.
        Он с досадой взглянул на циферблат напольных часов. Всего лишь одиннадцать. Молоденькие девушки, будучи на отдыхе, да ещё и в гостях, просто не должны подниматься в такую рань и уже разъезжать с визитами! Впрочем, нынешняя мисс Ангелика не похожа на своих ровесниц, выросших в тепличных условиях роскошных особняков, и трудно ожидать от неё следования местным устоям… Да и не в этом дело. А в том…
        Он мысленно ругнулся.
        Неужели его и впрямь взволновало, что перед юной девушкой ему предстоит появиться в облике глубокого старца? Ладно, не такого уж и старца: но всё же хотелось бы… Ему более привычно…
        Рассердившись на это невразумительное мысленное блеянье, он фыркнул. В конце концов, какая разница, каким она его увидит?
        - Проси, - сказал коротко. И учтиво добавил, обращаясь уже к дворецкому: - Нет-нет, не спешите нас покинуть, мистер Барри. Думаю, эта встреча будет полезна для вас обоих.
        Не скрывая волнения, Питер Барри поднялся. Губы его побелели.
        - Это… она, мессир? В самом деле, она? И я могу её увидеть, нашу маленькую мисс?
        - Не только увидеть, но и поздороваться, и поговорить. Однако должен предупредить…
        Договорить он не успел.
        Несколько событий произошло одновременно.
        В кабинет шагнуло очаровательное юное созданье. Лишь на миг, замерев от неожиданности, всплеснуло руками и бросилось к застывшему, как соляной столп, дворецкому:
        - Барри! Добрый мистер Барри, неужели это вы?
        Плечо её вдруг дёрнулось, девушку даже чуть отбросило назад: будто кто-то невидимый, но достаточно увесистый, оттолкнулся от этого плеча и…
        Вместе со странным клёкотом под потолок метнулось и прошелестело нечто, невидимое, но всколыхнувшее вокруг себя воздух. Ему навстречу рванулось ещё одно нечто, оставившее после себя глубокие борозды от когтей на подоконнике. С грохотом обрушилась на пол сбитая встречной мощью двух невидимок люстра. Сверху на неё с шумом упали два… тела? Взмыли во все стороны дивной красоты сверкающие перья и пух.
        - Сквикки! - отчаянно закричала Ангелика Оулдридж.
        Великий Магистр рванулся к чему-то, копошащему, торопливо и взахлёб воркующему на полу:
        - Шикки! Немедленно проявись! Что ты себе позволяешь?
        Из-под стола отчаянно залаял проснувшийся, наконец, Тоби и ринулся в схватку.
        Торопливо отступил, зацепился за порог и с размаху рухнул на копчик и взвыл от боли и неожиданности секретарь. Его бесцеремонно вздёрнул за шиворот долговязый тип в пурпурной мантии целителя.
        - Что здесь, собственно, происходит? К кому меня пригласили? Кого лечить?
        - Всех! - рявкнул Магистр, перехватывая за шиворот рычащего пёсика. - Это ж сумасшедший дом какой-то, а не Орден!

* * *
        - Всем молчать! Тобиас, фу! Мисс Оулдридж, на мест… я хотел сказать - будьте так любезны, присядьте в это кресло! Мистер Барри, а вы вот сюда, и без возражений! Сэр Магнус, в первую очередь помогите Олдману! Олдман, восстанавливайтесь из пепла: вы нужны мне на посту у двери, и чтоб сюда даже мышь не проскочила!
        При слове «мышь» две проявившиеся на высоте в паре футов от пола растрёпанных скроуховых головы заинтересованно повернулись в сторону кряхтевшего от боли секретаря, а юная мисс, успевшая присесть, ойкнула и живо подобрала под себя ноги.
        - О, нет… - пробормотал Великий Магистр. - Господа, это идиома! Образное выражение! Здесь нет мышей, и никогда не было, клянусь. Олдман, чего вы ждёте? Выполняйте свой долг, а сэр Магнус подлечит вас, так сказать… э-э… в процессе, после чего он к нам вернётся, а вы останетесь…
        - Р-р-р!..
        - Тобиас! Хоть ты помолчи!
        …И стало тихо.
        - Вообще-то кроме вас никто и не говорит, - после паузы робко подала голос юная леди. - Вот только Тоби хочет сказать, что вы слишком сильно его прижали к себе, он задыхается. Мистер… Нэш?
        Великий Магистр уставился на неё во все глаза.
        Спохватившись, опустил уже не рычащего, но скулящего пёсика на пол, машинально погладил. Выпрямился, не сводя взгляда с Ангелики. В затруднении кашлянул.
        - Э-э… Не Нэш. Уэллс. Ричард Уэллс, Великий Магистр Ордена, к вашим услугам, мисс. Рихард Нэш, за которого вы меня случайно приняли, мой племянник. К сожалению, сегодня он не может присутствовать при нашей беседе, но будьте уверены: всё, что известно ему, известно мне, и наоборот.
        - Но как же так? - растерянно пробормотала леди Ангелика, переводя взгляд с попискивающего обиженно Тоби на его хозяина. - Ведь…
        Внезапно в её глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание.
        - Прошу меня извинить, сэр. Но здесь не слишком светло, к тому же, вы с вашим… племянником так похожи…
        Ричард Уэллс ещё раз прокашлялся.
        - Семейное сходство. Такое часто бывает.
        И тут, невольно придя на выручку Магистру, ожил временно парализованный дворецкий, о котором временно все забыли. С благоговением он протянул руку к прелестному видению.
        - Это и вправду вы, мисс Ангелика? Вы, настоящая? Вы мне не чудитесь? И вы… меня узнали?
        Последние слова он едва выговорил. Губы его дрожали.
        Глаза подселенки наполнились слезами. А сердце Магистра едва не взорвалось от внезапно нахлынувшего гнева и отвращения. Притворщица! Актриса! Ничего из жизни доставшегося ей тела, кроме устоявшихся привычек, она знать не может; так зачем же вводить несчастного старика в заблуждение? Он прекрасно помнил день, когда в теле Ангелики Оулдридж окончательно укоренилась новая личность; от изначально родной ауры девушки к тому времени осталось лишь несколько небольших вкраплений.
        Неужели эта новая личность… лжива? Какой удар!
        Или… он слишком торопится осуждать, и её притворство вызвано не более чем стремлением как-то утешить верного слугу дома Грэхемов? Но позвольте, позвольте…
        Магистра прошиб пот.
        Она узнала Питера Барри, хоть никогда не видела его раньше. Назвала по имени. Сразу, едва взглянув. Как это понимать?
        Менталисты думают гораздо быстрее обычных людей; неудивительно, что мысли Магистра, поначалу сумбурные, затем упорядоченные, призывающие логику и здравый смысл, пронеслись у него в голове в доли секунды. И почти разу прозвучал голосок его гостьи:
        - Мистер Барри…
        Не стесняясь, она взяла дрожащую руку пожилого дворецкого обеими ручками.
        - На моё первое Рождество вы подарили мне куклу-брауни. Я терпеть не могла своих фарфоровых кукол; в моей спальне, что с непривычки казалась мне огромной, их стеклянные глаза блестели в свете ночника, словно живые, и как же я их боялась, пока вы не посоветовали мне укладывать их спать! Тогда страшные глаза закрывались, а я засыпала спокойно. А ваш брауни, сшитый из фланели, в шерстяном вышитом камзольчике и в треуголке, с глазами-пуговицами, был тёплый и уютный и сразу стал мне другом. Его сшила ваша сестра, мисс Барри, которая, бедняжка, умерла в ту же эпидемию, что и моя матушка с маленькими братцами. А вы… каждое Рождество делали подарки - и говорили что это не мне, а Эндрю, так я назвала брауни. Вы дарили ему кукольный домик, цепного пёсика с будкой, лошадку: самые лучшие игрушки на свете. А после смерти матушки, я же помню, вы первый, вы, а не мистер Оливер, по весне, когда на кладбище Хайгейт сошёл снег, предложили мне навестить её могилу; и держали меня за руку, пока я плакала, но не утешали, а просто вздыхали громко. Мне потом стало легче, когда я выплакалась. А летом, когда меня
отправляли в имение, вы посылали мне каждую неделю крохотные записочки и рассказывали, как все слуги по мне скучают: и Анни и Лиззи, и старый Джим, и его близнецы, которые однажды сбежали на корабле в Индию, но попали в Бристоль, а оттуда их вернули с цирковой труппой, как раз поехавшей в Лондон… помните?..
        Старик, абсолютно счастливый, кивал: «Да, да…» Ричард Уэллс глянул на него внимательно - и сдался.
        Осторожно попятившись, сел в своё кресло и впился жадным взглядом в светящуюся фигуру, точную призрачную копию Ангелики, стоящую рядом с дворецким и ласково гладящую его по голове. С такой же трогательной улыбкой настоящая Ангелика из плоти и крови - теперь уже язык не поворачивался назвать её подселенкой - поглаживала пальцы Питера Барри, и, казалось, под двумя перекрёстными лучистыми взглядами - живым и призрачным… Нет, не казалось! На самом деле здесь, в кабинете, на глазах Магистра вершилось никем не предусмотренное чудо.
        С измождённого лица дворецкого уходили следы утомления и недавнего сердечного приступа. Расправлялись и исчезали морщины. Пропали тени в подглазьях; от седины остался лишь намёк. Час назад сюда вошёл весьма немолодой мужчина, отягощённый не только годами, но и сопутствующими недугами. За последние же минуты к нему вернулись, по меньшей мере, десятка полтора лет и цветущий юношеский румянец.
        …Тоби, обиженный невниманием, потёрся о ногу хозяина. Тот машинально взял его на руки. Спохватившись, поискал взглядом второго фамильяра.
        Вот оно что. Выходит, скроушка Ангелики Оулдридж и есть потерянная пара его Шикки? Значит, она всё же спаслась от железноклювых, и жертва скроуха оказалась не напрасна?
        На поваленной люстре совершенно по-человечески обнимались крыльями одноглазый Шикки и растрёпанная Сквикки и нежно клекотали, забыв о человеческой речи. На них, округлив глаза, в изумлении уставился сэр Магнус, так и забывший опустить на пол занесённую через порог ногу. Вот он очнулся, стряхнул оцепенение, но едва не впал в ступор снова, увидев призрачную девушку. Потом перевёл восхищённый взгляд на Магистра.
        Тот приложил палец к губам и выразительно указал на свободный стул. Кивнув с пониманием, целитель на цыпочках, по стеночке, прокрался к обозначенному месту.
        Светлая…
        Удивительно.
        Невероятно стыдно за свои недавние подозрения…
        Как правило, дар Говорящего забирает все его силы, не давая побочных ответвлений. А эта Светлая оказалась ещё и Целителем.
        Или он ошибается и видит сейчас проявление родного дара пришелицы?
        И этот призрак, непохожий на зыбкое аморфное образование, и внезапно проснувшиеся воспоминания… И слияние Даров, этакий симбиоз… Ничего этого не должно было быть и не случалось ни с одним из известных Ордену подселенцев. Неужели произошло невероятное? И то, что они с Магнусом видят - не привидение, а каким-то чудом уцелевшая душа Ангелики Оулдридж?
        Как же они уживутся?
        А главное - как теперь уберечь их обеих?
        Глава 16
        Лика поглаживала дрожащую от волнения руку старого дворецкого, заглядывала ему в глаза, ловила боковым зрением светящуюся знакомую фигурку… а воспоминания Младшей всё сыпались на неё и сыпались, как из рога изобилия. Нет, далеко не вся жизнь Ангелики проносилась сейчас перед глазами: лишь то, что связано с этим милым стариком, но каждый эпизод тащил за собой столько деталей, подробностей, а иногда и новых имён… Было от чего голове пойти кругом.
        И вместе с тем само собой приходило понимание.
        Первое - того, что так называемая «обратная связь», о которой недавно обмолвилась Сквикки, заработала на все сто процентов. Скорее всего, Лика-Младшая увидела их встречу с Питером Барри в своём загадочном обучающем сне и так разволновалась, что сумела перенестись сюда частично, в виде астрального тела. Лика-Старшая даже не пыталась понять, откуда она это знает: про сон, по астральное тело… знание родилось само, как бы дарованное свыше. Потрясение, вызванное встречей со старым, как оказалось, другом, одним из немногих, кто в огромном особняке отчима относился к маленькой девочке с теплом и любовью, пробудило в Ангелике целую бурю воспоминаний, которая налетела - и захлестнула заодно и Лику.
        А ещё - она осознала, что с немолодым дворецким творится нечто невообразимое. Он молодел. В считаные минуты ушла такая заметная поначалу одышка, посвежело и разгладилось лицо, засияли глаза, потемнели волосы… И виной всему… нет, не виной, конечно, а источником, катализатором, причиной являлась она, Лика.
        В ушах отчётливо фыркнул до жути знакомый мальчишеский голос:
        «Наконец-то догадалась! Вот тебе и Первый!»
        Словно разбуженные этим голосом, ожили и вспыхнули перед глазами воспоминания, уже её, личные: пастушок, сидящий на краю колодца, отражение луны в Живой воде, тяжёлые капли, срывающиеся с мокрой дедовой фляги и звонко падающие в бадью. Больничная палата, Лерка, требовательно протягивающий ей эту флягу: пей, мол! Она тогда машинально отхлебнула… и перепугалась. Нельзя же! Неужели волшебство теперь не сработает? И воззвала к Источнику: «Бери всё, что хочешь; Дар мой бери, только силу у воды не отнимай!» В ответ услышала смешок: «Принято…»
        А сейчас загадочный Дух Источника снова о себе напомнил. Почему? И кто такой этот «Первый»?
        Как ни странно, ответ пришёл сразу:
        «Присматриваю я за тобой иногда. Пожалел тогда бестолковую, не захотел Дара лишать, - охотно пояснил вездесущий голос. - Храбрая ты, сильная, но… забывчивая, чуток сама за собой не доглядела. Словами-то бросаешься, а с ними надо осторожнее. Для Волшебства и невысказанное слово - Слово… Ты вот поторопилась, предложила обмен, чтобы вину искупить - и сразу же твой Дар от тебя отделился, завис, как неприкаянный, хочешь - не хочешь, а надо его брать. А на кой он мне? Вот я и оставил тебе лазейку для возврата, схитрил. Оставил тебе силу трёх случайных глотков. Ежели сможешь трём любым живым существам в этом мире, немощным и увечным, без всякой корысти подарить исцеление - считай, отработала свой промах сполна. А нет - Дар твой я всё же заберу… Дерзай. Первого ты нашла».
        - …Дорогая наша маленькая мисс! - запинаясь, промолвил Питер Барри, возвращая её из мира призрачных голосов в реальность. - Впрочем, простите, так я называл вас раньше, а сейчас вы совсем взрослая мисс… Я счастлив. Мой Бог, как же я счастлив! Вы живы, вы…
        Он смущённо пожал её руку, встал, ещё не сообразив, что поднялся на ноги легко, без болей в пояснице, и почтительно поклонился. Как хозяйке. Как настоящей Леди.
        И вдруг взгляд его погас.
        - Но почему вы здесь? Здесь? Почему не возвращаетесь домой? Сэр Оливер так страдает из-за того, что вы его не узнали! Дорогая мисс, как же так вышло? Ведь он должен быть вам куда ближе, чем я, всего лишь…
        - Мистер Барри!
        Должно быть, оклик Великого Магистра прозвучал слишком резко, потому что призрачная Ангелика вздрогнула, будто испугавшись, и пропала. Но вот странность: дворецкий не заметил её исчезновения, как, возможно, ранее не замечал и само эфемерное создание. В замешательстве он оглянулся на хозяина кабинета и словно очнулся.
        Лицо его превратилось в надменную вежливую маску. Очевидно, именно в ней он встречал наиболее важных посетителей Грэхем-холла, а вот для немногих друзей и близких у него было припасено совсем иное выражение. Сейчас он поджал губы, чопорно склонил голову:
        - Прошу прощенья, мессир, разумеется, я вас понял. И вас, леди Ангелика, прошу меня извинить. Я был так взволнован, что несколько забылся и позволил нескромные вопросы. Простите великодушно.
        - Перестаньте, мистер Барри, - тихо ответила Лика. - Вам не за что извиняться. Что же касается…
        И умолкла. В сущности, ей нечего было ответить. Огорошить старика в лоб, прямо сообщив, что она - не «маленькая мисс», потерявшаяся когда-то? Но, судя по всему, его с Ликой-Младшей связывали настоящие узы дружбы, самой искренней и бесхитростной, какая может быть между пожилым человеком и доверившимся ему ребёнком. Скоро Ангелика вернётся в этот мир - и каждый друг будет для неё ценен, как никогда. Вправе ли она сейчас, хоть и невольно, но оттолкнуть протянутую руку?
        Помощь пришла, откуда её не ждали.
        - Леди Ангелика пока что не может вернуться в дом своего отчима, мистер Барри, - ответил за неё Великий Магистр. - Несмотря на то, что здоровье её заметно улучшилось, ей желательно ещё какое-то время побыть под присмотром медиков; в том числе и наших, орденских. Не будем торопиться.
        - А…
        - А что касается узнавания или не узнавания отдельных лиц… Как менталист, скажу вам, сэр, что память человеческая устроена чрезвычайно избирательно. Возможно, на момент первой встречи с сэром Оливером она по какой-то причине не захотела или не смогла проснуться. Из-за чего? Затрудняюсь ответить. Но искусственно подстёгивать её нельзя, дабы не навредить и не затуманить снова. Терпение, мистер Барри.
        - О, да! - шумно и радостно подхватил сэр Магнус, срываясь с места и энергично тряся дворецкому руку. - Терпение и ещё раз терпение, это я вам как маг-целитель повторяю! А теперь пойдёмте со мной, старина, буквально на четверть часа, мне нужно проверить ваше состояние и…
        - Моё? - Дворецкий сделал безуспешную попытку высвободиться. Он ещё не понимал причину этого профессионального интереса. - Но причём здесь я? Моё здоровье в порядке! Я вообще нахожусь здесь по делу, при исполнении обязанностей, так сказать, как сопровождающий адвокатов сэра Оливера, и просил мессира о приёме лишь для того…
        В глазах его промелькнула растерянность.
        - Правильно, правильно, по делу, - ничуть не смущаясь, бормотал сэр Магнус. Выглянув из-за плеча мистера Барри, бросил хитрый взгляд на Магистра, выразительно приподнял бровь. Тот едва заметно кивнул. - Разумеется по делу! Вот о нём вы мне и расскажете, пока я послушаю ваше сердце и лёгкие, погляжу, как вы устроены, что у вас там внутри было и что стало. Это не больно, не бойтесь… Идёмте дружище, здесь недалеко: по коридору третья дверь налево. Идёмте, идёмте…
        Со слегка затуманенным взглядом дворецкий дал себя увлечь вон, даже не оглянувшись.
        - Гипноз? - шёпотом спросила Лика. - Ему это не повредит?
        - Небольшое и неопасное внушение. Не волнуйтесь: сэр Магнус просто проверит его состояние и, возможно, сочтёт нужным закрепить положительные изменения. Это даже хорошо, что он отвлёк мистера Барри. Вам ведь пока затруднительно ответить на некоторые его вопросы? Вот как раз об этом нам с вами и надо поговорить, мисс.
        Магистр подавил невольный вздох. Намеченная со вчерашнего вечера схема предстоящей беседы с подселенкой рухнула пять минут назад, когда он увидел призрак настоящей Ангелики Оулдридж. Призрак, или слепок с души, или саму душу - в этом ещё предстояло разобраться. В одном он был уверен: подселенка и сама прекрасно видела владелицу своего тела, и что немаловажно - это зрелище не стало для неё неожиданностью.
        Сколько сюрпризов она ему преподнесёт? Чем огорошит?
        Он не ошибся. Девушка начала удивлять его прямо сейчас. Решительно поднялась с отдалённого кресла, пересела, оказавшись напротив него, и сказала твёрдо (хоть Магистр и чувствовал, как от волнения у неё сжимается сердце и в голосе пробивается предательская дрожь):
        - Мне очень многое нужно вам рассказать, мистер Нэш. И объяснить. Дело в том, что мне… - Запнулась. - Нет. Нам. Нам очень нужна помощь.
        «Кому это - «нам»?»
        Спросить он не успел.
        - Нам! - с нажимом повторила девушка, словно и сама умела считывать мысли. - Мне, Ангелике Оулдридж и Сквикки.
        Она покосилась на притихших скроухов и добавила неуверенно:
        - А теперь, наверное, и Шикки тоже. Впрочем, вы ведь ему уже помогли? Ведь это вы спасли его от Железноклювых, да?
        Великий Магистр глянул на неё в замешательстве. Откуда ей известно про призрачных воронов? Почему со всеми подселенцами было так просто, почти примитивно, по отработанной схеме; с этой же всё не так, абсолютно всё!
        - Мистер Нэш? - услышал он.
        Кажется, он молчит непозволительно долго, а это невежливо - так затягивать паузу… Минуту! Как она его только что назвала?
        Склонив голову на бок, он глянул на гостью с интересом. Ну и пусть с ней всё не так: это же прекрасно! Ново. Необычно.
        - Простите мою неучтивость, мисс. Знаю, отвечать вопросом на вопрос - дурной тон, но я сгораю от любопытства. Почему вы меня так назвали?
        Она погладила пёсика, неизвестно когда успевшего очутиться на её коленях и теперь блаженно щурившегося.
        - Я спросила у Тоби, где его хозяин; он ответил: «Вот же он!» Мистер Нэш, я знаю, что у одного мага может оказаться несколько фамильяров. Но ведь у одного фамильяра не может быть нескольких хозяев, разве не так? Я поняла, что вы для чего-то сменили облик… а я уже привыкла, что живу в мире, полном магии, и поэтому не удивляюсь почти ничему. Надо так надо; пожалуйста, оставайтесь таким, как вам удобно, я никому не выдам ваш секрет. Просто с моей стороны было бы нечестно скрывать от вас своё знание. Я пришла к вам за помощью и не хочу ничего утаивать, в том числе и это.
        Она выпалила тираду на одном дыхании и покраснела от смущения и неуверенности. И при этом чуточку гордилась собой. Читать её эмоции было сплошным удовольствием.
        Ричард Уэллс не был ни политиком, ни дипломатом, ни тем более придворным интриганом. Не в пример своим некоторым коллегам он не любил напускать на себя таинственность и нагнетать ненужный мистицизм, и на безыскусную откровенность и доверие привык отвечать тем же. Поэтому, глубоко вздохнув, Великий Магистр извлёк из ящика стола небольшой медальон: кусочек яшмы на золотой цепочке.
        Считывать чистые светлые эмоции было восхитительно. Но… нехорошо. В данном случае - всё равно, что читать чужую очень личную переписку.
        - Прежде, чем мы приступим, наконец, к разговору, наденьте это, мисс.
        Ни о чём не спрашивая, она протянула руку. Потом отдёрнула, и у Магистра вдруг что-то ёкнуло в груди: неужели она его опасается? Но гостья всего-навсего потянулась к лентам широкополого капора. И только сняв его, взяла медальон и надела длинную, без застёжки, цепь через голову.
        Она так естественно стащила шляпку! Жестом, совершенно несвойственным здешним юным барышням, и даже не попытавшись перед этим поискать зеркало. Вот она, иномирность, проявляющаяся в мелочах.
        И только, полюбовавшись ярким камешком, соизволила спросить:
        - А что это?
        - Амулет от ментального сканирования. - Видя непонимание, Магистр объяснил, как нечто само собой разумеющееся: - Теперь я не смогу считывать ваши эмоции и побуждения. Они от меня закрыты.
        Щёки её порозовели.
        - То есть… вы настолько мне доверяете? А если я совру? Наплету вам с три короба? Вдруг я какая-нибудь аферистка и решила затеять какую-то свою игру?
        Во взгляде Магистра мелькнула снисходительная усмешка. Но ответил он чрезвычайно серьёзно.
        - Доверие за доверие. Начнём? Итак, я вас слушаю…

* * *
        Профессор Элайджа Диккенс страдал молча, но выразительно. Так, что взращенное ручками самой миссис Диккенс деревце Ашока, привезённое когда-то из далёкой Индии робким черенком, а сейчас закрывающее цветущей кроной весь специально выделенный для неё угол кабинета, поникло листьями и роняло со своих цветов крохотные слезинки. Очень уж было чувствительным…
        В кои-то веки оказаться без ассистента, без помощника, который понимает с полуслова, почти читает мысли, вовремя подсовывает нужную историю болезни - да что там, назубок знает анамнезы всех пациентов; который непременно шепнёт два-три слова о просителях в приёмной, напомнит вовремя, что служба - это ещё и отдых, и предложит чашечку горячего чая… одним словом, оказаться во время обхода практически один на один с пациентами - всё равно, что лишиться правой руки, а заодно и половины памяти. Чрезвычайно неудобно.
        В очередной раз кинув тоскливый взгляд в сторону приёмной, где торчал за столом раскрасневшийся от переизбытка усердия новый стажёр, усаженный вместо Эрдмана, профессор невольно вспоминал о Захарии: как он, оказывается, недооценивал этого расторопного молодого человека! И, разумеется, не мог в очередной раз с ностальгической ноткой помянуть добрым словом Виктора Джейкоба, старину Джейкоба, бывшего однокурсника, к которому в годы становления судьба была не столь благосклонна, как к самому мистеру Диккенсу, но, лет пятнадцать назад, вновь сведя их вместе, резко переменила своё мнение. Встреча эта оказалась для Джейкоба судьбоносной. Бывший товарищ по студенческому братству, ничуть не возгордившись от обилия званий, учёных степеней и членств в разных академиях Европы, Элайджа Диккенс, протянул руку помощи и вытащил друга сперва из нищеты, а затем и из безвестности. Однако, несмотря на блестящие научные работы, наконец опубликованные и вызвавшие фурор в научном мире, несмотря на лестные приглашения и предложения, Джейкоб оставался всё тем же скромным малым, не гоняющимся за славой, без малейшего
стремления к карьере. Должности помощника при главном враче госпиталя ему вполне хватало. Каким образом он поддался на уговоры комиссии и принял должность при дворе, для мистера Диккенса до сих пор оставалось загадкой; профессор, откровенно говоря, особо не рассчитывал на успех, рекомендуя коллегу на ответственный пост. Просто захотелось сделать тому приятное, напомнить, как он его ценит…
        А вот теперь Элайджа оказался один, совсем один! Ведь невозможно всерьёз считать ассистентом этого легкомысленного стажёра-ирландца, подсунутого Эрдманом в спешке. Этот рыжий малый всё путает, особенно когда пытается перейти на латынь; от волнения заикается, роняет бумаги… Хорошо, что в одной из палат оказалась добрейшая сестра Эмилия, которая, заметив бедственное положение профессора и так называемого ассистента, пришла на помощь. Похоже, о каждом пациенте и ходе лечения она помнила без всяких записей. Феноменальная память! А рыжий оболтус даже не догадался поблагодарить её. Он так ничего и не понял.
        …И вообще, профессор к нему не привык!
        Этим, собственно, всё и сказано.
        Беда в том, что едва заявившись в госпиталь, мистер Диккенс сам, лично уговорил Захарию побыть сопровождающим для своей прелестной гостьи. Нынешним утром она, едва дождавшись, когда профессор изволит выпить третью чашку кофе, деликатно напомнила о приглашении Великого Магистра на приватную беседу в стенах резиденции Ордена. И хорошо, что напомнила!.. Мистер Диккенс прекрасно понимал и её нетерпение - надо же как-то находить своё место в новом мире! - и то, что приглашениями подобного рода не манкируют: они, так сказать, обязательны к исполнению. Он с готовностью предоставил барышне свой экипаж, но в последний момент не решился отпустить одну. И не только потому, что появление в стенах Ордена, да и вообще - на людных улицах - молодой мисс, которая завтра будет официально признана настоящей леди, попирает приличия. Но ещё сугубо из практичных соображений. Это замечательно, что девушка наконец в здравом уме и твёрдой памяти; однако нельзя забывать, что она попала в чужую стране и в незнакомый город, где никого и ничего не знает! Миссис Диккенс, сожалению, всю ночь промучилась от бессонницы и
проснётся не раньше полудня, а значит, пока не сможет составить компанию мисс Ангелике. Вот профессор и нашёл выход. Простейший и наилучший, как тогда подумал. Отправил с Ангеликой своего нового помощника.
        А сейчас страдал, поглядывая на истории болезней, в которые сгоряча решил, по старой памяти, внести записи сам, не доверяя слишком усердному, но бестолковому практиканту. Ведь тот всё перепутает, потом не разберёшь… За час, незаметно пролетевший после обхода, он успел заполнить своим идеальным каллиграфическим почерком, более предназначенным для монографий, нежели для врачебных повседневных заметок, всего три истории болезней. А справа от него, смотрясь каким-то инородным растрёпанным образованием на столешнице красного дерева, высилась огромная стопка тетрадей в коленкоровых обложках, со страницами из некачественной желтоватой бумаги. Бр-р-р, он уже ненавидел эти отвратительные страницы… И как это он раньше не замечал этакой убогости?
        Нет, надо срочно послать кого-нибудь в Орден: пусть разыщут Эрдмана и…
        …и оставить девушку там одну?
        Тогда срочно ехать за миссис Диккенс. Да.
        А если та после бессонной ночи проснулась с мигренью? Нет, не годится. Придётся… Ехать в Орден самому, ну конечно же! Прекрасный повод удрать от бумаг, кстати. А экипаж можно и нанять. Скажет Захарии, что приехал сам приглядеть за их подопечной, и отошлёт его к чёртовым тетрадям; тот с ними живо управится!
        Повеселев, профессор и сам не заметил, как по инерции влёт сделал ещё пару записей. Спохватившись, отложил перо и довольно потёр руки. Ну вот, он исполнил свой долг, заодно пришёл на выручку неопытному новичку, а теперь с чистой совестью может бежать…в смысле - поторопиться на помощь мисс Ангелике.
        И в этот момент в дверь кабинета постучали, да так знакомо, что мистер Диккенс отозвался на стук машинально, как, собственно, и делал в течение последних лет десяти и ещё не успел отвыкнуть:
        - Да, Джейкоб? Заходите, дружище!
        И вытаращил глаза от изумления. Поскольку в открытую дверь, рдея от смущения, вроде бы не свойственного возрасту - но ведь он всегда был скромнягой, добрый старина Джейкоб! - зашёл его старинный друг, верный помощник и ассистент, словно почувствовавший, насколько его здесь не хватает…

* * *
        - Дружище, неужто это вы?
        Опомнившись, мистер Диккенс с распростёртыми объятьями поспешил навстречу гостю. Крепко обнял его, сконфуженного, потряс за худые плечи.
        - Как же я рад вас видеть, дорогой мой! Ну, что вы, как вы? Уже заступили на новую должность? Поздравляю, поздравляю. Наконец-то вы решились пуститься, так сказать, в свободное плавание, давно пора… Я всегда говорил, я знал, что вы достойны большего, чем прозябание в моей приёмной и лабораторные опыты украдкой. Что, думали, я ничего о них не знаю? Элайджа всё видит!
        Вдруг он осёкся. Окинул гостя пытливым взором:
        - Но что с вами, дорогой друг? Э-э да вы, кажется, побывали в переделке! Ушиб головы, да? Как это вас угораздило? Ну-ка, садитесь, садитесь сюда, в кресло, не валяйте дурака… Дайте-ка я посмотрю ваш затылок.
        Дружище Джейкоб вымученно улыбнулся и отрицательным жестом выставил вперёд ладонь.
        - Не стоит беспокоиться, право. Всего лишь неудачное падение с тёмной лестницы, закончившееся вполне благополучно. Мистер Аткинс, орденский целитель при дворе, хорошо поработал с моей головой и заверил, что беспокоиться не о чем. Да вы же знаете, на мне всё заживает, как, простите, на собаке!
        Это точно. Несмотря на всегдашнюю худобу и кажущуюся измождённость, Виктор Джейкоб обладал уникальной способностью к самоисцелению; и это при полном отсутствии магических способностей! От природы ему достался удивительно жизнестойкий организм. Даже если его хозяину случалось подцепить какую-то экзотическую заразу вроде тропической лихорадки, он избавлялся от неё в считанные часы. А уж привычными европейскими болезнями его было не свалить. Не раз доктор Джейкоб смело отправлялся в самые центры эпидемий дифтерита, оспы или холеры - и выходил из схватки с болезнью целёхонький, даже не чихнув и не подхватив элементарного расстройства желудка. А однажды сам Элайджа Диккенс оказался свидетелем, как сломанная рука ассистента - следствие падения того с библиотечной стремянки - срослась за какие-то три дня.
        - Знаю, знаю, - буркнул профессор. - Что ж, пока поверю вам на слово, но, не взыщите: пока вы здесь, со мной - я за вами понаблюдаю. И уж если замечу дурные симптомы - вы от меня так просто не отделаетесь!
        - Полно, сэр, - Джейкоб знакомо прикрыл глаза, словно заслоняясь от нежелательной темы: была у него такая привычка. - Расскажите-ка мне лучше, что тут у нас без меня творится. Видите, я всё ещё говорю: «У нас»! Никак не могу привыкнуть, что больше не имею к этим стенам никакого отношения. Так меня сюда тянет, так, знаете ли, тянет… Не поверите, сэр, но ещё в Баде я заскучал по своему письменному столу. Прошло каких-то три дня после моего отъезда из столицы - а я уже не знал, куда мне себя деть. Праздность не для меня. Право же, я не зря увиливал от отпуска столько лет: словно чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет, одно неудобство. Впрочем, простите…
        Он спохватился, заметив искреннее огорчение профессора, и добавил, как бы оправдываясь:
        - Просто я всегда был ненормальный, вы же знаете…
        - Что вы, дорогой друг, что вы! - с жаром возразил мистер Диккенс. - Не ненормальным, а талантливым, просто невольно держащимся особняком от нас, простых ремесленников от медицины. Но прекратите же, наконец, говорить мне «сэр»; меня и раньше выводило из себя ваше стремление придерживаться субординации, а теперь, когда мы не начальник и подчинённый, какие могут быть официальности? Сейчас же начинайте исправляться!
        - Слушаюсь, сэр! - отозвался бывший помощник, слабо улыбнувшись. - Не напирайте на меня так; согласитесь, трудно избавиться от многолетней привычки. К тому же, знаете ли…
        Он задумался. Профессор глянул на него встревоженно.
        - Вы давеча говорили о симптомах, сэр… Так вот, признаюсь: этот ушиб не прошёл для меня бесследно. Нет-нет, не беспокойтесь, никаких болей и намёков на гематому или опухоль. Просто я стал замечать за собой, что не всегда могу припомнить некоторые события прошлого, а иногда веду себя так, как мне не свойственно; будто находит что-то… Уверен, это скоро пройдёт. Ставлю вас в известность лишь для того, чтобы вы поняли: я по-прежнему ничего от вас не утаиваю и не стараюсь ввести в заблуждение относительно своего здоровья. Просто будьте снисходительны, заметив во мне непонимание каких-то… - Он пошевелил пальцами, подбирая нужное слово. - … вещей. Или неузнавания событий.
        Профессор озабоченно покачал головой.
        - Да, такое случается. Знаете, дорогой друг, вам всё же не помешает провести день-другой в постели, в полном покое. В конце концов, здоровье врача - здоровье его пациентов, и забывать об этом золотом правиле ни в коем случае не следует.
        Не будь мистер Диккенс столь озабочен, обратил бы внимание на раздражение, мелькнувшее в глазах бывшего помощника. Но как раз в этот момент профессор встал и потянулся за колокольчиком, вызывая стажёра.
        - Немедленно наймите мне экипаж, э-э… Смитсон, да? Да не первый, что попадётся, а Брумовский[1]: у него ход мягче, а мистеру Джейкобу лишняя тряска ни к чему… Вы меня поняли? Брумовский. Джейкоб, я сам доставлю вас домой, дружище, и понаблюдаю, уж не взыщите.
        Его гость лишь смиренно вздохнул.
        - Вот и прекрасно! - Профессор с удовольствием потёр ладони. - Бросьте, старина, должен же я для вас хоть что-то сделать! А насчёт памяти не волнуйтесь, она обязательно восстановится. Это всё - явление временное. Если уж мисс Ангелика пришла в себя… Впрочем, - спохватился он, - это совсем другой случай, иного происхождения.
        - Что за мисс Ангелика? - безучастно спросил мистер Джейкоб. По его виду можно было догадаться, что тема разговора не слишком ему приятна, он лишь воспользовался первой возможностью отвлечь собеседника от своей персоны.
        - Да вы же ничего не знаете! Удивительнейшая история произошла в ваше отсутствие, друг мой. И вас, как специалиста, она несомненно заинтересует. Однако должен предупредить: информация строго конфиденциальная…
        Его бывший помощник только вздохнул. Профессор взволнованно прижал руки к груди:
        - Я вовсе не собирался оскорбить вас недоверием! Кому, как не мне, знать, насколько вы надёжны и неболтливы. Слушайте же, друг мой, удивительную историю болезни и тех таинственных и трагичных происшествий, что разыгрались совсем недавно у нас на глазах…
        Когда профессор закончил повествование, часы в его кабинете принялись отбивать полдень. И тотчас на их звон отозвался колокол из соседнего аббатства. В их гармоничном перезвоне Элайдже Диккенсу вдруг послышалась укоризна: а не слишком ли ты, учёный сосед, утомил своим рассказом гостя? Смотри, как он побледнел, как измученно выглядит! Ах, старый болтун, раскуковался здесь…
        - Так значит, вы с миссис Диккенс взяли эту юную мисс под свою опеку?
        Несмотря на бледность, Джейкоб нашёл в себе силы одобрительно улыбнуться. Продолжил:
        - Вы всегда были великодушны, дорогой сэр. Уже в самом начале вашего рассказа я понял, что вы не оставите бедное дитя на произвол судьбы, а потому, смею сказать, несколько не удивился вашему решению. Но скажите… - Он замялся. - Да простится мне профессиональный интерес, но не мог бы и я взглянуть на этот уникум? Не каждому выпадает счастливая возможность понаблюдать за подселившейся душой; надо сказать, я вам даже немного завидую… Так возможно ли мне её увидеть, хотя бы издали, не открыто?
        - Дорогой друг!
        Расчувствовавшись, профессор готов был горы свернуть для коллеги, почти умирающего, но даже в последние минуты жизни думавшего о науке.
        - Вы же знаете, мой дом всегда открыт для вас. Приезжайте к обеду. Приезжайте в любой день, лишь бы вы чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы отдать должное старому доброму порт-вейну и настоящему английскому ростбифу. Вы ведь не балуете себя домашней кухней? И разумеется, я с удовольствием представлю вас нашей гостье!
        - Благодарю.
        Мистер Джейкоб поднялся на ноги, неуверенно постоял, словно прислушиваясь к собственным ощущениям… затем одобрительно кивнул.
        - Да, всё в порядке. Приятно, право, осознавать, что природа наделила тебя таким крепким организмом… Я непременно буду у вас вечером, сэр. Нет-нет, не надо мня провожать! Благодарю за хлопоты, но они излишни: я чувствую себя достаточно окрепшим, чтобы пройтись пешком до Гайд-парка. Давненько я там не бывал…
        - Пешком?
        Озабоченный профессор придержал гостя за плечи. Возможно, чересчур фамильярно, но ведь между старыми друзьями это допустимо!
        - Погодите. Прежде, чем отпустить вас, хочу убедиться, что вы и впрямь в порядке. Слушайте, дружище, а вы не против, если я вас сейчас немного просканирую? Вы же знаете, я учусь разным мелочам, посещая курсы со своими мальчиками, и иногда так и хочется попрактиковаться, но… как-то неловко. Вы позволите?
        В нетерпении поглядывая на дверь, Джейкоб кивнул.
        - Разумеется. Разве могу я вам в чём-то отказать, сэр!
        Отступив шага на три, мистер Диккенс, подражая манере Ричарда Нэша, начал пристально вглядываться в ауру друга. Кивнул с удовлетворением: да, болезненных очагов не наблюдалось. Но вот что-то явно то ли лишнее, то ли несвойственное… Профессор напряг особое, магическое зрение, всматриваясь со всё возрастающим изумлением.
        - Виктор…
        Он в волнении сдёрнул очки, вновь водрузил их на нос.
        - Джейкоб, это невероятно! Ваша аура… у вас же не было ни малейшего проблеска магии, я помню!
        Гость побледнел ещё больше. С усилием выдавил очередную улыбку:
        - А-а, вот вы о чём… Я понял. Это, должно быть, следы воздействия Аткинса; помните, я говорил о нём? Он вложил в мою голову немало магии, чтобы предотвратить образование гематомы; вы наверняка видите остаточные плетения. Так бывает.
        - Нет, Джейкоб, я уверен…
        Изменившись в лице, гость резко впился в него взглядом.
        Глаза профессора остекленели.
        - Всё хорошо, сэр, - ровно, но достаточно громко, с таким расчётом, что можно было расслышать в приёмной, сказал мистер Джейкоб. - Благодарю. Непременно буду у вас, нынче же вечером. Мой нижайший поклон миссис Диккенс!
        И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
        Рассеянно улыбаясь, прошёл мимо почтительно приставшего со стула стажёра, и спохватился:
        - Ах, да… Как вас там? Смитсон? Профессор просил не беспокоить его. До приезда миссис Диккенс он собирался привести в порядок кое-какие записи. Если уже нашли кэб, можете отпустить, он не нужен. Всего хорошего, мистер Смитсон.
        Рыжий стажёр смущённо поклонился, провожая его глазами.
        Не успел он с облегчением вздохнуть и плюхнуться обратно на стул, как в приёмную заглянула монахиня.
        - Дик…
        Молодой человек был под её, можно сказать, патронажем. Личным присмотром. Сестра Эмилия давно заприметила этого смышлёного, но необычайно застенчивого юношу и взяла, так сказать, под крыло. Не прошло и трёх дней после его появления на практике, как для неё он стал таким же опекаемым мальчиком, как Боб, Том и Майкл, малолетние пациенты из детского отделения.
        - Дик, мистер Диккенс у себя?
        - Да, мэм… Нет, мэм.
        Сестра Эмилия взглянула снисходительно:
        - Так да или нет?
        - Э-э…
        - Дик, в глаза мне смотри и отвечай!
        - Да, мэм! У себя, но просил не беспокоить. Вроде бы с какими-то записями работает.
        Женщина задумалась.
        - Уж не с историями ли болезней? А я как раз собиралась предложить ему помощь, заодно и тебе показать, как это делается. Слушай, Дик, что, если я загляну буквально на минуточку и просто попрошу у него эти бумаги, а?
        - Э-э…
        - И я так думаю. Он будет только рад.
        Косноязычный стажёр дёрнулся было, но преградить дорогу сестре Эмилии так и не решился.
        Зато через несколько секунд подскочил, как ужаленный, когда из кабинета профессора раздался оглушительный женский визг. И опрометью, роняя стул, бросился на помощь.
        … От пронзительного крика профессор вздрогнул и… очнулся. На лицо его медленно возвращалось осмысленное выражение. Он перевёл недоумённый взгляд с побелевшей сестры Эмилии, невесть как оказавшейся в кабинете, на запыхавшегося стажёра… Неуловимым движением юркая монахиня скользнула к нему и вцепилась в кисть его руки, отводя от горла, выворачивая, заламывая за спину. Из онемевших пальцев Элайджи Диккенса выскользнуло что-то холодное и звякнуло об пол.
        - Дик, сюда! Скорее посмотри, что у него с горлом?
        Железные, как показалось мистеру Диккенсу, пальцы коснулись его шеи. Прижали платок, промокая что-то тёплое… У бестолкового стажёра оказался очень внимательный цепкий взгляд. И сильные руки, подхватившие профессора, когда у того вдруг подкосились ноги.
        - Сюда, в кресло, - распоряжалась монахиня. - Слава Господу, похоже, только порез, да?
        - Не слишком глубокий, артерия и трахея не задеты, - отрапортовал стажёр. - А вот плетение на нём какое-то висит…поганое. Я слабый маг, и то его вижу. И оно растёт, да…
        Профессора хлопнули по щеке раз, другой.
        - Мистер Диккенс, очнитесь! Дик, ты сможешь снять это чёрто… тьфу! Плетение?
        - Снять не могу, мэм, но удержу, чтобы опять не подчинило, да. На полчаса зафиксирую, это точно.
        - Тогда держи. Бегу за помощью.
        Подхватив полы монашеской рясы, сестра Эмилия бросилась вон из кабинета, случайно задев каблуком так и оставшийся валяться на полу скальпель, минуту назад извлечённый профессором из футляра с любимым набором хирургических инструментов.
        Глава 17
        За свои три с лишним десятка лет реального возраста Рихард Нэш, он же Ричард Уэллс, будучи приближен к трону и наделён высшим орденским званием, узнал о таких вещах, кои, порой, и до принца-регента не доходили, застревая в особо секретных архивах. Ему довелось лично выслушать исповеди четырёх подселенцев, остальных же - во всяком случае, тех, кто был выявлен и взят под опеку Короны - он дотошно изучил, пользуясь письменными источниками, а кое с кем повидавшись. Жизнеописания эти оказывались разной степени интересности: от простых и безыскусных до почти фантастических, сопровождаемых красочными картинами переходов из одного мира в другой и росписи перспектив переселенца в светлом грядущем. Многие, видите ли, воспринимали свой перенос как дарованную свыше возможность начать жизнь с чистого листа и потому строили грандиозные планы… Все эти откровения объединяло одно обстоятельство: ни в одном не упоминалось о намеренном, обдуманном переходе в мир иной. Исключение составлял разве что единственный случай переноса души после самоубийства, но при этом жертва обстоятельств отнюдь не стремилась к
пресловутой «новой попытке», а всего лишь пыталась избавиться от страданий, причиняемых мучительной болезнью.
        Одним словом, загадочное Межмирье, о котором Магистр узнал когда-то от скроуха, никто и никогда не пересекал по своей воле, по чужой просьбе, да ещё и с посторонней помощью. Никто, кроме Ангелики.
        (Магистр не был суеверен, но по-прежнему предпочитал не знать полного имени новой подселенки. Меньше риска, что девушке навредят возможные недруги; да и самому спокойнее… Поэтому удивительная Светлая так и стала для него мисс Ангеликой; в дальнейшем же, после признания её нового официального статуса в обществе он будет обращаться к ней как к леди Ангелике; вот и всё.)
        Теперь-то стало ясно, почему с ней всё не так, нежели с остальными подселенцами.
        Мудрая пословица гласит: «Как день начнёшь, так его и проведёшь». Перефразируя изречение, можно смело сказать, что, в большинстве случаев, на какой ноте начнётся задуманное дело, так оно и продолжится. Само появление мисс Ангелики в новом для неё мире взломало, образно говоря, все каноны и закономерности, с таким трудом собранные и уложенные специалистами в стройную систему. Так почему дальнейшее её поведение и поступки должны укладываться в искусственно заданные рамки? Всё логично. Всё сходится. Даже симбиоз двух душ в одном теле…
        Магистр слушал гостью внимательно, машинально поглаживая пальцами запоминающий кристалл - аметистовое яйцо, посверкивающее гранями в лучах пробившегося в кабинет солнца. Не то что бы он не надеялся на собственную память, но предпочитал прослушивать важные беседы повторно, дабы не упустить чего-то значительного. Скроухи незаметно перебрались на подоконник и внимали оттуда с жадным нетерпением, причина которого стала понятна ему позднее.
        Удивительная девушка и здесь, к его тайной радости, сделала всё не так. Она и не подумала пускаться в нудное описание своего якобы серенького и скучного бытия, на которое сетовали все её предшественники; лишь кратко сообщила о себе и своём мире самое основное. И сразу перешла к делу, заговорив о смертельной болезни брата, о великодушном предложении скроухов…
        Скроухов! Оказывается, до сих пор под боком у людей живёт эта удивительная раса разумных птиц, как ни старался Шикки уверить, что он - один из последних, оставшихся в живых. Развитое сообщество, шагнувшее так далеко, что даже выбирается в соседние миры!
        …и о том, какую благодарность они согласились бы принять от Ангелики, найденной ими в другом мире. Если у неё получится. Если она спасёт…
        Гнездо? Да гнездо…
        Шикки шумно задышал и прикрыл единственный глаз.
        - Дорогой, - тихо сказала Сквикки, обнимая его крылом. - Это правда. Ты не ослышался.
        - Наши птенцы…
        - Трое, Шикки, трое. Они ждут, наши малыши. Магия старого Оулдриджа хранит их до сих пор.
        - Сквикки, так что же мы тут сидим? Надо лететь!
        - Ты забыл про Железноклювых? Нам опасно появляться в небе. Погоди. Давай подумаем вместе с людьми.
        - …Гнездо? Птенцы? - поражённо уточнил Магистр. - Дети? Их дети? - И оглянулся на фамильяров, что-то возбуждённо бубнящих за его спиной. - Но каким образом… Простите, мисс, я не хотел вас прерывать. Но я жажду подробностей.
        И лишь сильнее сжал в кулаке кристалл, более ничем не выдавая своё волнение.
        Только однажды он сделал нетерпеливое движение, подавшись вперёд: когда Ангелика упомянула, что умные птицы обещали вернуть её домой ровно через месяц после попадания в их мир. Значит, Ангелика Оулдридж и впрямь станет настоящей леди Оулдридж, совершеннолетней, свободной, богатой, судя по тому, что готовит для неё отчим… Сердце Магистра вдруг беспокойно трепыхнулось. Он подавил в себе желание засыпать девушку вопросами; нет, после, всё после, чтобы не сбить её с мысли, с намеченного плана… Но боль не унималась. Рихард Нэш никак не мог понять, что же тревожит его больше: неизбежное исчезновение подселенки всего через две с небольшим недели или будущая судьба настоящей Светлой? Затем он уверил себя, что всё дело в бюрократическом беспокойстве: уход подселенки подразумевает, что Корона так и не обретёт возможных выгод от её иномирных знаний. Принц-регент искренне огорчится. Именно поэтому Рихард заранее досадует…
        Он загнал эту мысль подальше. Определился с источником беспокойства - и довольно, пока что. Додумает позже.
        Ангелика умолкла.
        Магистр выждал минуту, на случай, если девушка что-то добавит. Не дождавшись, кивнул. Энергично поднялся.
        - Что ж, посмотрим…
        Подошёл к одному из книжных шкафов, расположенных вдоль стен громадного кабинета, изъял тубус, очень похожий на тот, что сегодня утром держала в руках Лика.
        - Это первое издание карт Лондона и пригородов, рассчитанное для широкой публики. Оказалось очень популярным: весь тираж был сметён с прилавков магазинов за какие-то первые два дня продаж; думаю, в профессорской библиотеке вам попался экземпляр из той же серии… Прошу вас, мисс, укажите мне найденное место. Вы ведь упоминали Гринвич?
        Осторожно переложив Тоби с колен на свободное кресло, Лика склонилась над разложенными на столе листами. Довольно быстро нашла нужный. Ткнула пальцем:
        - Вот. На углу улиц Стэкуэлл и Невада.
        - Около девяти миль… Что ж, за час доберёмся.
        Не замечая её ошарашенного взгляда, Магистр потянулся за колокольчиком, вызвав секретаря.
        - Мистер Олдман, велите подать карету: мы с мисс Оулдридж отбываем по делам. Известите её сопровождающих… Вы ведь не одна? - глянул вопросительно на гостью.
        - Со мной мистер Эрдман, - прошептала та, сложив благоговейно руки. - Я попросила его подождать в приёмной, рассчитывая на приватный разговор с вами, и он был столь любезен… Боже мой, неужели мы… прямо сейчас…
        - Разумеется, едем в дом вашего деда. Мистера Оулдриджа-старшего, я хотел сказать. Собирайтесь. И напомните нашим пернатым друзьям о невидимости. Шикки отправляется со мной, ваш фамильяр с вами…
        - Р-р-р!
        - Разумеется, Тоби. И ты со мной. Твой нюх придётся очень кстати. Все готовы?
        Глянув на карту последний раз, чтобы лучше запомнить маршрут, он поднял голову, собираясь что-то добавить, и запнулся.
        Три пары глаз… нет, четыре: девичьи, скроушиные и щенячьи смотрели на него с немым обожанием. Пытаясь скрыть смущение, он нахмурился:
        - Подозреваю, мисс Ангелика, что вы, хоть и были со мной откровенны, но всё же краткости ради умолчали о некоторых подробностях, которые могут оказаться для нас важны. Как я уже сказал, дорога займёт меньше часа. Но договорить мы успеем. Готовьтесь. У меня очень много вопросов.

* * *
        Наивный Магистр, он и не подозревал, что отвечать на вопросы придётся ему самому. По крайней мере, первые четверть часа поездки. С одной стороны, это обстоятельство пришлось кстати, потому что Уэллс никак не мог собраться с мыслями: даже его старшая, более уравновешенная и мудрая ипостась не помогала. Присутствие девушки в карете, такое близкое, что при неожиданном толчке он мог коснуться коленом её колена, её нежный, необычного тембра голос, лучистые глаза, едва уловимый фиалковый аромат - всё неожиданно дезориентировало, вышибало из обычного состояния равновесия.
        Странно, до последнего времени Магистр считал свою карету довольно просторной. Вроде бы и сейчас в ней оставалось много места, несмотря на разместившегося напротив хмурого Захарию Эрдмана - этот-то чем недоволен? - и на довольно-таки объёмистых скроухов, занимавших почти половину сиденья с ним по соседству. Тоби честно улёгся в ногах, на полу, и при этом никому не мешал. Но Магистру всё равно казалось, что в карете неимоверно тесно. Душно. Откровенно говоря, слишком много лишних существ… Поймав себя на последней мысли, он даже растерялся, настолько она оказалась ему несвойственной. Но углубиться в самоанализ ему не дали.
        Сперва пришлось успокаивать Шикки, убеждая, что прибудут на место они вовремя, что дом, хранящий в своих недрах драгоценное гнездо, простоял не один десяток лет и выстоит ещё столько же; что, разумеется, он поможет теперешней Ангелике разобраться с заклинанием доступа, и Дом ей не откажет, поскольку тело-то до сих пор является носителем крови и Светлого Дара Оулдриджей, на которые настроена домовая защита. Что при необходимости он, Магистр, поможет Сквикки связаться со Старейшинами и… вернее, поделится с ней магией, если скроушке не хватит собственной на связь и перенос драгоценного гнезда через сновиденье. После этого объяснения пришлось извиниться перед присутствующими за долгое молчание: ведь они общались с Шикки беззвучно. В отличие от Ангелики, Магистр не был Слышащим; речи скроухов и прочих живых существ он не понимал, а с Шикки и Тоби общался исключительно мысленно, как это, впрочем, и бывало между фамильярами и магами-менталистами с устоявшейся привязкой. В конце концов, год назад, отбив Шикки у Железноклювых, он предложил ему стать фамильяром именно ради этого: чтобы лучше понимать друг
друга…
        Потом пришлось поставить Захарию Эрдмана в известность, куда, собственно, они направляются и для какой надобности. Ассистент профессора, и без того обалдевший от визита в Орден и наличия рядом с ним целых двух настоящих скроухов, услышав теперь о предстоящей спасательной миссии, вообще впал в прострацию. Магистр искренне понадеялся, что надолго.
        Потому что с девушкой, сидящей рядом, ему хотелось говорить и говорить, а Эрдман… ну да, мешал. Хороший юноша, серьёзный, толковый, но уж очень эмоциональный, мешает общению.
        Странно всё это было. Обычно Магистр избегал женского общества; большинство дам раздражало его бессодержательным щебетаньем и сознательными либо бессознательными, на уровне инстинкта, попытками понравиться, увлечь… чему он, свободолюбивый до кончиков ногтей, сопротивлялся до сей поры мужественно и успешно. Но, вот поди ж ты, в отличие от светских пустышек, Ангелика говорила только по делу. Вопросы её были уместны и конкретны. И при этом - ни единой попытки состроить глазки или пококетничать! Первое, что она сказала, терпеливо дождавшись окончания беседы Магистра с Захарией:
        - Так значит, нам можно будет спокойно войти в дедушкин особняк? Это не противозаконно?
        Про себя Магистр отметил, что, похоже, не он один условно принимает мисс Ангелику за её прототипа: она сама почти не отделяет себя от хозяйки нынешнего тела. «Дедушкин» особняк, сказала она, подумать только! Впрочем, если вспомнить её воркование со стариком Барри и призрачную фигурку настоящей Ангелики, парящую рядом…Чужие воспоминания, хлынувшие потоком от одной души к другой, а главное - мгновенно впитанные при этом, говорят об установившейся и прочной духовной связи; отождествление себя с настоящей Ангеликой в таких условиях естественно.
        Это и хорошо, и плохо. Впрочем… надо ответить на заданный вопрос.
        Противозаконно?
        - Никакого нарушения законности, мисс Оулдридж. Дом не продан, не опечатан, на него не наложен арест, в нём никто не живёт… Вы - член семьи, проживающей там когда-то. Отчего бы не навестить отчий кров?
        Она наморщила лоб, размышляя:
        - Но ведь после смерти мамы всё её имущество должно было перейти лорду Грэхему? Дом остался ей в собственность от дедушки; а какова его судьба после? Я ещё не слишком хорошо разбираюсь в этих тонкостях.
        - Это действительно тонкости особого рода, мисс. Видите ли, как я узнал совсем недавно, титул баронетессы, который носила Дженни Оулдридж, позволял ей, в случае вдовства, владеть собственной недвижимостью без передачи новому возможному мужу, а при вторичном замужестве передать титул и собственность назначенному ей самой наследнику. О чём, кстати, и было упомянуто в её завещании. Она помнила об интересах дочери. Стряпчие лорда Оливера, прибывшие сегодня в Орден по его поручению, обговаривают вопрос передачи титула, дома и небольшого капитала… - Он помедлил, подбирая формулировку. - Скажем так: той личности, которая будет признана как Ангелика Оулдридж. Юридически дом, к которому мы сейчас едем, находится пока в собственности лорда Грэхема; но запретов на его посещение лорд не отдавал. Мы ничего не нарушаем.
        Девушка задумалась.
        - Но я… вернее, Ангелика считалась пропавшей без вести, а потом и вовсе признана погибшей. Кого-то ведь даже похоронили…
        Она содрогнулась.
        Бровь Магистра величественно приподнялась
        - Вам известны даже такие подробности?
        Захария, очнувшись от оцепенения, сердито сверкнул глазами и кивнул. Она же поспешила объясниться:
        - Мистер Эрдман рассказал мне о ходе следствия всё, что узнал от своих братьев. И… я считаю это правильным.
        - Что именно? Пугать вас зловещими подробностями?
        Она вздохнула, уловив в его голосе раздражение. И даже просительно прикоснулась к его руке.
        - Не сердитесь, пожалуйста. Знание - вот что правильно. Мне известно и о страшной смерти санитара Хаслама, и о том, что, скорее всего, он разыскивал меня, просто не знал, что я переведена во флигель… Да, это пугает. Но нельзя же просто закрыть глаза и сделать вид, будто ничего и не было! Зато теперь я догадываюсь, что кому-то сильно помешала; и, хоть не знаю, кому и чем, но буду осторожна. Потому-то я и спрашиваю о дедушкином доме. Не хочется привлекать лишнее внимание; меня ведь юридически ещё не существует!
        Она говорила с таким жаром, что, забывшись, так и не убрала с его ладони свою. Уэллсу всё смутно казалось, что надо было бы сделать какой-то ответный жест… Ах, да. Он бережно пожал эту ручку, показавшуюся такой хрупкой.
        - Юридически? Это вопрос времени, каких-то двух-трёх дней, уверяю. В случае же встречи с представителями закона я удостоверю вашу личность, вот и всё.
        - Так просто?
        Он усмехнулся.
        - Мисс Ангелика, не пройдёт и часа, как вы сами докажете нашему миру свои права, открыв дверь в особняк Оулдриджей.
        Она вдруг побледнела.
        - А если… не сработает?
        - С чего бы это? Всё получится. Дом вас узнает, - сказал, как отрезал, Магистр. Говоря откровенно, он уже начинал сердиться. Боже упаси, не на собеседницу - на себя! Давно уже не случалось с ним подобного. Чтобы запланированный разговор пошёл совсем по иному сценарию? Безобразие! Чтобы он выпустил инициативу из рук? Стыд и позор!
        Внезапно скроухи так и подскочили на месте и уставились в окно кареты янтарными глазами. В стекло стукнуло. Какая-то птаха, ударив на лету клювом, попыталась было зацепиться за раму, но лишь скрежетнула когтями, сорвавшись. Порывом встречного ветра её снесло в сторону. Но через несколько секунд птаха появилась вновь и тюкнула стекло, явно не случайно. Разразилась сердитым чириканьем и пропала.
        «Вестник! - прошелестел в голове у Магистра голос Шикки. - Что-то случилось с доктором в очках!»

* * *
        Ликины пальцы ещё хранили воспоминания о тёплом дружеском пожатии мужской руки, сердце в непонятной радости билось учащённо… когда в окно кареты громко бумкнулась какая-то посторонняя птаха. Да не просто бумкнулась - заверещала. Что-то вроде: «Большой док…» И её тотчас смело встречным ветром.
        Ну да, стекло - не дерево, не удержишься, скользко…
        Лика так и подскочила на месте от неожиданности и изумления. Она уже привыкла, что слышит скроухов, как людей, и что почти так же внятно, как скроухи, только со своеобразным порыкиванием, общается с ней малыш Тоби. Но чтобы простецкий воробей, хоть и лондонский, но ничем не отличающийся от худородного родича из деревни Ольховки, пищал человеческим голосом, да так сердито, будто все на свете ему должны? И, кстати, упёртый: появился снова, размахивая крылышками, что твой колибри, тюкнул клювом в стекло и заверещал:
        - Большой человек-доктор в опасности! Помогите, кто мож…
        И опять снёсся воздушным потоком.
        В волнении, действуя на автомате, Лика ткнула наугад по какой-то выступающей на двери пипочке, расположенной почти там же, где в Леркином старом «Шевроле» находилась кнопка стеклоподъёмника. К великому её удивлению, оконная рамка дрогнула и ушла до половины вниз, почти как в «Авео», впустив в карету струю прохладного пыльного воздуха и уличные шумы. Запыхавшийся, злой, как чёрт, воробей, появившись в очередной раз, нырнул в образовавшуюся щель и кулем свалился девушке на колени.
        - Доктор! Большой! В очках! Нож! Шея! Жи… Жи… Жив… - поперхнулся он собственным воплем. Отдышавшись, добавил напористо: - Помощь! Нужна!
        Осев на хвосте, требовательно, снизу вверх, глянул на Лику. Мигнул глазками-бусинками:
        - Что уставилась, дылда Светлая? Переводи! Вестника не видела, что ли?
        Она сглотнула.
        - А… Нет. Да. Не видела… Что?
        В ужасе прижала ладони к запылавшим щекам. И свела рассыпанные слова в единую внятную строку:
        - Большой доктор в очках напоролся на нож, но жив, так? Боже мой, неужели его ударили ножом?
        В этот раз подскочил на месте Захария Эрдман и уставился на неё с безумным блеском в глазах:
        - Профессор? Что с ним?
        - Чьё-то проклятье, - тихо повторила вслед за растрёпанным воробьём Лика. - Или приказ. Жив. Нужна помощь… Как же так?
        Рука Великого Магистра метнулась к сигнальному шнуру. Снаружи цыкнул на лошадей кучер, карету тряхнуло. Заскрежетали по мостовой тормознувшие колёса.
        Захария подхватился с места.
        - Я должен сейчас же бежать…
        Заполошно дёрнул на себя дверную ручку, но Уэллс пресёк его попытки властным окриком:
        - Сидеть!
        - Но я…
        - Конечно, должны быть рядом с профессором. Только выходить при этом незачем. Мисс Оулдридж, мистер Эрдман отбывает в этой карете, а мы с вами добираемся своим ходом. Шикки и Сквикки, маскировку, живо! Тоби…
        Жестом остановил пытавшегося возразить Захарию.
        - Молодой человек, рядом с профессором сейчас нужен хороший медик с задатками мага. Это вы. Я же - просто менталист. Но кое-чем могу помочь. Вот, держите.
        Тяжёлый бронзовый браслет перекочевал с его запястья на руку Эрдмана, дрогнувшую под непривычной тяжестью.
        - И не спорьте. Эта орденская упряжка особая: она при необходимости может оказаться в любом месте Лондона гораздо быстрее обычной. Вы успеете. Если увидите на профессоре следы чужого воздействия - надевайте браслет сразу же, он блокирует и магию, и внушение, полученные извне. Надели - и сразу посылайте в Орден…
        При этих словах временно впавший в транс воробей сердито чирикнул.
        - Туда полетел ещё один вестник! - поспешно перевела Лика.
        - Прекрасно. Значит, вам, на месте, останется только дождаться сэра Магнуса, а до его приезда оказать профессору ту помощь, что в ваших силах. И вот ещё что… Да, мисс Ангелика, а вы пока берите на руки вашего фамильяра, мы выходим; Шикки, будь добр, иди ко мне. Тоби! Ты едешь с мистером Эрдманом. Ты - мои глаза и уши. У вестников ограниченный словарный запас, а через тебя я смогу видеть и слышать всё с места происшествия. Мисс, прошу вас, не будем более задерживать мистера Эрдмана…
        Глядя вслед выпрыгивающей из кареты девушке и едва удерживая на руках скулящего пёсика, Захария Эрдман оцепенел.
        - Но я…
        Сердце его разрывалось на части. Сегодня ему доверили ответственейшее дело: сопровождать барышню, оберегать её доброе имя и саму жизнь, а он… Но не броситься на помощь наставнику тоже невозможно! Его смятение не осталось незамеченным. Магистр считал мечущиеся мысли юноши, как раскрытую книгу и окликнул его, прежде чем окончательно захлопнуть дверцу:
        - Ваш долг врача, мистер Эрдман - быть рядом с пострадавшим. Я же, в данном случае, окажусь более полезен, чем вы. Там, куда мы едем, могут быть магические ловушки; а это уже по моей части. Вот и поезжайте с чистой совестью и делайте то, что умеете делать отлично. И не забывайте о Тоби!
        Прикрыв, наконец, дверь, он отдал распоряжение кучеру:
        - Доставьте молодого человека к госпиталю Святого Фомы, Пэрриш. Очень быстро, вы поняли? Немедленно. И имейте в виду: с ним мой Тоби. Когда освободитесь, свяжетесь со мной через него или…
        Нахальный воробей, про которого все забыли, немедленно уселся ему на цилиндр.
        - Или я пришлю вестника.
        Воробей гордо огляделся… но чьим-то невидимым крылом был аккуратно снят и пересажен на плечо Магистра, где и замер, малость придавленный, с разинутым от возмущения клювом. «Уймись! Больше уважения!» - почти оглушил его басовитый глас скроуха. Но ещё больше усмирил щёлкнувший над головой гигантский клюв.
        Вопреки ожиданию Лики, кучер после слов магистра не подстегнул лошадей, не выказал признаки беспокойства, лишь степенно тряхнул вожжами - так, слегка. Экипаж тронулся, проехал буквально шагов десять, пропустил пересекающих дорогу леди и медленно завернул в ближайшую подворотню. Нетерпеливо постукивающая ножкой Лика воззрилась на Магистра. Тот, сощурившись, внимательно провожал карету взглядом.
        - Он что, поедет дворами? - осторожно спросила она. - И не застрянет? И успеет?
        Странно вытянувшаяся, нереально длинная и густая тень от экипажа, которой не должно было быть, ведь солнце светило совсем с другой стороны!.. неспешно въехала по брусчатой мостовой под арку и растворилась в полумраке. Ричард Уэллс удовлетворённо кивнул.
        - Никаких дворов, дорогая мисс. Карета уже неподалёку от Вестминстера, вынырнет там из незаметного местечка, известного лишь избранным. Пэрриш, кучер - один из лучших наших портальщиков. К сожалению, пространственную магию мы только начали изучать, сил на перемещение требуется много, поэтому к подобным акциям мы прибегаем лишь в крайних случаях. Разумеется, они успеют. А мы с вами доберёмся до цели более прозаическим и менее удобным, но надёжным способом.
        Магистр призывно махнул рукой:
        - Кэб!
        Не успела Лика опомниться, не успела полюбоваться прелестной безымянной улочкой, словно перенесённой из старого доброго сериала о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне, как перед ней, прогромыхав разболтавшимися в креплениях фонарями и ещё бог весть чем, остановился самый настоящий кэб, с возницей, пристроившимся почти на крыше позади своего очаровательного дребезжащего фургончика. Молодая крепкая лошадка дружелюбно покосилась на будущих пассажиров лиловым глазом, опушённым густыми ресницами и обмахнула бока хвостом, прогоняя мух.
        Магистр сдержанно вздохнул.
        «Да, это вам не Рио-де-Жанейро!» - неожиданно развеселилась Лика. И, дождавшись, когда перед ней распахнут дверцу, с удовольствием шагнула на ступеньку, расположенную здесь гораздо ниже и удобнее, чем в громоздкой орденской карете. И даже не поморщилась, когда Сквикки, стараясь удержать равновесие, больно вцепилась когтями ей в плечо. Маскировка так маскировка!
        - Гринвич, пожалуйста, - расслышала она, устраиваясь на жёстком сиденье. - Угол Стэкуэлл и Невада-стрит. Гинея на чай, милейший, если довезёте раньше, чем за полчаса! И задержитесь там, когда приедете; прежде, чем выйти, мы посмотрим, то ли это место, что нам нужно
        Глава 18
        Да уж, возможно, орденская карета была и громоздкой, и не слишком маневренной, зато комфортабельной. Впрочем, Лика, привыкшая в прежней жизни к ровному ходу автомобилей, поначалу этого обстоятельства не оценила. А вот когда едва не прикусила язык на очередном скачке двухколёсной повозки и впечаталась при повороте прямо в бок Магистра… Очень неловко получилось. Но тот, как истинный джентльмен, и бровью не повёл, только извинился за тесноту и вынужденные временные неудобства.
        Птицы смирно сидели у них на коленях и то и дело выглядывали в окошки. Правда, нахальный воробей так и заснул на плече у Магистра; впрочем, из-за невесомости своей почти его не обременял. Да тот вскоре и забыл о существовании пернатого вестника, поскольку, наконец, воспользовался паузой - Лика изо всех сил пыталась пристроиться на жёстком отполированном сиденье так, чтобы не сползать, ей было не до вопросов - и принялся, наконец, спрашивать.
        - Пока у нас есть время поговорить, мисс Ангелика, не проясните ли вы мне несколько моментов? Правильно ли я понял, что в случае успешного выполнения своей миссии вы вернётесь в свой мир?
        - Ну да, - кивнула Лика. - Мне ведь изначально обещали возвращение. Это лишь вопрос времени: меня вернут домой в это полнолуние, либо, если придётся задержаться, в следующее… Но хочется, чтобы всё у нас получилось с первого раза. Очень хочется.
        - В полнолуние? - Магистр выразительно поднял бровь. - Но, мисс, здесь давно забыли, что такое - полнолуние. Вы уверены в формулировке?
        Она беспечно отмахнулась:
        - Значит, имеется в виду наше полнолуние, из моего мира.
        - Но, простите за бестактный вопрос, что в этом случае будет с вашим телом? Я правильно понял, что его займёт истинная Ангелика Оулдридж? Ведь это её проекцию я наблюдал недавно, при вашей встрече с мистером Барри?
        - Совершенно верно.
        - И она вернётся по-настоящему?
        Лика взглянула на спутника с недоумением.
        - Разве я не говорила об этом раньше?
        - Говорили. Но мне хотелось услышать подтверждение, на случай, если я что-то неправильно понял. Прекрасно. С одной стороны - прекрасно… Скажите, а вам самой не жалко будет покидать наш мир?
        Лика замешкалась с ответом. И неожиданно для себя призналась:
        - Жалко. Я ведь почти ничего не увидела! Обидно: попасть в совершенно иной мир, магический, да ещё почти на два века в прошлое - и почти сразу его покинуть! Но если бы дело было только в этом…
        Она запнулась. И всё-таки призналась:
        - А самое главное - мне неспокойно за Ангелику.
        - Есть причины? - живо поинтересовался Магистр.
        Лика даже растерялась.
        - Ничего себе! А то, что на неё несколько раз покушались - не причина? И ведь не с бухты-барахты, а прослеживается система. За Ангеликой кто-то давно и целенаправленно охотится. Смотрите, что получается, если проследить хронологию. Начать с того, что каждое лето - даже раньше, с середины весны - девочку словно намеренно изолировали от общества, спроваживая до поздней осени в деревню, практически лишая связи с миром. После смерти матери и братьев она если с кем и общалась, то, в основном, со слугами; у неё не осталось ни друзей, ни родственников, кому можно было бы пожаловаться или придти за помощью. Мало того…
        Лика помедлила. И сказала осторожно:
        - Похоже, у неё были причины бояться отчима. Он… нехорошо себя вёл по отношению к ней.
        Лицо Магистра заледенело. Она поспешно продолжила:
        - Мне открылись далеко не все воспоминания Ангелики, но не думаю, чтобы он… перешёл определённую грань. Однако само её отношение к сэру Грэхему выражено вполне определённо. Страх. Паника. Отвращение. Вот то, что я испытала, увидев его впервые; вернее, не я, до меня донёсся отголосок её эмоций, уже, знаете ли, привычно испытываемых.
        Ричард Уэллс прикрыл глаза, чтобы скрыть свирепый блеск.
        - Негодяй!
        - Скорее всего, он с ней играл, как кот с мышкой. Ночью… ох, простите, что мне приходится это рассказывать… по ночам он то ли приходил к ней, то ли снился и каждый раз нашёптывал гадости; днём же вновь превращался в любящего и заботливого родственника. Он работал на контрасте, заставляя девочку сомневаться, в своём ли она уме. А у неё и без того была неустойчивая психика… Когда же кошмары стали преследовать её даже в имении, она всерьёз начала думать о побеге.
        - И куда бы она пошла? - с горечью спросил Магистр. - В первую же ночь угодила бы в какой-нибудь притон. Или в полицейский участок, а оттуда в работный дом. В обоих случаях всё закончилось бы её гибелью.
        - Она пошла бы в Орден, - убеждённо ответила Лика. - Когда проснулся Дар, Ангелика вспомнила давнишнее наставление деда: найти тетрадь с его записями, отыскать указания, к кому можно обратиться в Ордене, чтобы попросить о помощи и найти себе учителя. Поэтому она решилась пойти к вам. Но не успела, именно тогда её и похитили. Потом утопили карету вместе с чьим-то телом, переодетым в платье Ангелики, и «нашли» уже тогда, когда труп невозможно было опознать. Скорее всего, девочка к тому времени находилась в Бэдламе, а в сумасшедшем доме и здоровый человек умом тронется. Сколько она там провела, почти год? И освободилась каким-то чудом. Возможно, тот, кто довёл её до полной потери рассудка, следил за ней; он забеспокоился, поняв, что в хороших условиях и при должном лечении девочка пойдёт на поправку, и натравил на неё санитара. Кстати, может, тот и в Бэдламе на ней следил? А потом, узнав, что тот меня… Ангелику не додушил - послал за мной снова. Доделать работу. Теперь понимаете, почему мне не хочется уходить? Страшно оставить её беззащитную. Если бы я могла надеяться на вашу помощь…
        Наступило молчание.
        Лишь сейчас Лика заметила радужную завесу, едва различимую, этакую сферу, отделявшую их от… кучера? Во всяком случае, звукоизоляция чувствовалась: городских шумов снаружи в кэб не прорывалось.
        - А ещё раньше, - прошелестела Сквикки, - раньше, пока мы жили в дедушкином доме… Помнишь наши с ней кошмары? Расскажи о них. Нет, погоди. Возьми Магистра за руку. Я вспомню один из этих ужасных снов и передам через тебя. Должно получиться…
        Лика почувствовала что краснеет.
        - Но это не совсем прилично. Ты точно знаешь, что получится? Ну, хорошо.
        …Минут через десять ошеломлённый Магистр, осторожно придерживая на своём запястье подрагивающие от напряжения пальцы девушки, окликнул Сквикки:
        - Хватит, прошу вас. Она ведь тоже переживает всё заново… Я всё увидел и понял, не сомневайтесь. Многое понял.
        И такая мука отобразилась на его теперешнем немолодом лице, что Лика забыв о напряжении, сводящем руку, о только что пережитом ужасе детских кошмаров, вновь стиснула его широкое запястье. Поддерживая. Ободряя.
        - Значит, Железноклювые, - пробормотал Магистр. - А ведь это многое объясняет!
        И словно только сейчас заметил свою ладонь, накрывающую нежную девичью кисть. Перехватил хрупкие пальцы, склонился - и бережно прикоснулся к ним губами. Видимо, прижатая его движением, охнула скроушка.
        С лёгким толчком кэб остановился. Пыхнула и пропала звукозащитная сфера. Почти над самым ухом пробасил кучер, так явственно, словно стена, отделяющая его от пассажиров, была из бумаги:
        - Приехали, ваши милости! За двадцать три минуты добрались: у Билла Фроза есть часы, и он умеет считать время! Я пока что за угол заверну, объеду, а вы глядите, как и собирались: этот ли дом вам нужен или какой другой…
        Смущённая Лика отняла руку и выглянула в окно. Обнаружив лишь массив парка за чугунной оградой, повернулась к другому, куда уже уставились Магистр и Шикки.
        - Сквикки, душа моя, - напряжённо позвал скроух. - Ты что-то говорила о заклинаниях стазиса? Так вот: их, кажется, нет.
        - Не может быть! - в один голос прошептали скроушка и Лика. - Как же так?
        Со старым, но крепким особняком, помнившим ещё эпоху Тюдоров, творилось что-то неладное. По воспоминаниям Ангелики-Младшей, дом был достаточно крепкий: по словам деда, в нём выросло несколько поколений магов, умеющих поддерживать прочность и нерушимость стен. Да и год назад, в последний свой визит, Младшая застала дом в полном порядке, как снаружи, так и внутри, где даже на мебели не осело ни пылинки. Но сейчас… Прямо на их глазах по фасадам струились трещины, узкие, но грозящие перерасти в нечто более серьёзное. Цоколь затягивался мхами и лишайником. Крыша зияла дырами от выпавших звеньев; у подножия дома темнели обломки черепицы. Краска на покосившихся ставнях оползла…
        Только не это!..
        - Прошу всех сохранять спокойствие, - прозвучал ровный голос Магистра. - Здесь творится что-то странное, но мы с этим разберёмся. Господа скроухи, где ваша маскировка? Как только выйдем, Шикки облетает северную часть дома, Сквикки южную, оба заглядываете со стороны двора и возвращаетесь к крыльцу; мы будем ждать вас там. Изучите, везде ли развивается старение, а заодно постарайтесь обнаружить возможные узлы новых плетений.
        - Кто-то снял стазис?
        Голос у Лики дрогнул от напряжения.
        - Похоже на то. Но совсем недавно, не ранее чем утром. Чары старого Оулдриджа ещё сопротивляются, но нам лучше поторопиться.
        Он стукнул в потолок возка:
        - Мы сходим, милейший!
        И добавил тише:
        - Дорогая мисс, это испытание оказывается для вас серьёзнее, чем мы ожидали. Теперь вам недостаточно будет лишь прикоснуться к входной двери. Вы готовы на большее?
        В руке его блеснуло лезвие небольшого складного ножа острого, как бритва.
        - Всего один небольшой порез. Не испугаетесь?

* * *
        Лика бежала к дедушкиному дому, зажимая платком кровоточащий порез на ладони и стараясь не вспоминать, как часто-часто стучало сердечко Сквикки, каким страхом, паникой вдруг пахнуло от скроушки. А заодно она не могла отделаться от ирреального ощущения, что именно сейчас, вроде бы, не ко времени, попала в самую настоящую сказку. Страшную, и пока непонятно, с какой концовкой; ведь, хоть и редко, но Зло в сказках тоже побеждает… Рядом с ней, то притягивая к себе и уводя её с траектории падающей черепицы, то помогая перепрыгнуть через трещину, разверзшуюся посреди дорожки, бежал настоящий Волшебник, Светлый Маг, на которого сейчас была вся надежда. Именно он остановит хаос, разгадает все загадки и всех спасёт, добрый Волшебник из магического мира, потому что иначе просто быть не может. Кто-то ведь должен всех спасти!..
        Вбежав под крышу портика перед входом в дом, Магистр перехватил Ликину руку у самой двери:
        - Подождите! Не прикасайтесь! Минуту, буквально минуту!..
        Отступил на несколько шагов и в очередной раз просканировал взглядом фасад. В воздухе зашумели невидимые крылья. Возвращались скроухи.
        - Со всех сторон то же самое! - в отчаянии закричала Сквикки. - Дом разрушается! Отчего же вы не заходите?
        - Свежие плетения нацеплены везде, - добавил Шикки мрачно. - Разъели всю стазисную сеть, лишь одна башня не затронута. Если ещё уцелел основной узел защитной сети, то только там. Но проникнуть туда мы не можем: окна закрыты, а каминная труба для нас узка. Почему вы до сих пор здесь? Надо торопиться! Я слышу, как трещат потолочные балки и перекрытия, скоро всё начнёт рушиться!
        Невидимая Сквикки застонала, опустившись куда-то на ступени.
        - Не сейчас, - медленно ответил Магистр. Отступил ещё на шаг, разглядывая что-то наверху. - Вот эта башня, что рядом с мансардой? Большая, не та, что дальше, декоративная?
        - Да, большая, большая, почти совсем нетронутая, - нетерпеливо отозвался Шикки. - Но при чём…
        - Тут, на входной двери ещё одно заклятье, - перебил его Магистр. - При попытке войти оно убьёт любого. Если бы восстановить местную защиту… Ангелика, что находится в этой башне, вы знаете?
        Она кивнула. Ответ уже высветился, ясный, чёткий, вместе с соответствующей картинкой из чужой памяти, которая с недавних пор послушно оживала при малейшем запросе.
        - Там дедушкин кабинет. Да, точно, кабинет.
        - Постарайтесь вспомнить или спросите у Ангелики, если сможете: нет ли в этом кабинете рисунка пентаграммы или гексагона? Пятиугольника, звезды, или шестиугольника? На столе, на полу, в виде рисунка на стене или ковре, или гобелене… Это важно!
        Лика судорожно вздохнула.
        - Не пом… Есть! Только не пяти- и не шестиугольник, а октаэдр… нет, оксагон[1], потому что… да неважно. Он выложен на самом паркете светлыми дощечками на тёмном фоне. Я его запомнила из-за того, что…
        - Прекрасно, расскажете об этом позже. На нём были какие-то знаки, символы?
        - Да. Дедушка говорил, что это руны особого вида.
        - И он расположен точно по центру комнаты?
        - Да.
        - А сам пол пустовал, или…
        - Обычно да. Но когда я… Ангелика заходила туда в последний раз, дедушкин стол находился как раз в этом восьмиугольнике. Это важно?
        - Очень важно, дорогая мисс.
        Оборвав разговор, Магистр присвистнул. Совсем легонько, будто кого-то подзывая. И тотчас на его плече встрепенулся, оживая, мохнатый комок, про которого все успели забыть.
        - Как звать? - сурово спросил Магистр.
        Разбуженный воробей сердито чирикнул. Лика машинально перевела:
        - Риччи, сэр!
        - Вот что, Риччи. Хочешь заслужить звание моего личного Вестника, кормёжку шесть раз в день и право свить гнездо под крышей Ордена?
        Перевод не потребовался. Воробей ошеломлённо помотал головой и разразился восторженным чириканьем.
        - Значит, слушай внимательно, Риччи… Ангелика, дайте-ка сюда ваш платок! Риччи, берёшь вот это - крепко берёшь, чтобы не выронить, и летишь вон туда, к большой башне на два окна. Видишь? Смотри выше: там каминная труба. Твоя задача - проникнуть в башню. Мы войти пока не можем, зато ты сможешь. Труба, запомнил? Камин много лет не зажигали, тебе грозит разве что перепачкаться в саже, но что это для такого храбреца, как ты? Чистая ерунда! Так вот: попадаешь в комнату - и бросаешь этот платок на стол. Просто бросаешь. И жди нас, один не улетай, хорошо? Всё понял?
        Кажется, воробей презрительно хмыкнул. Ловким движением выхватил из руки Магистра платок, умял в клюве половчее и взмыл ввысь.
        Оставшиеся у крыльца люди и птицы затаили дыхание.
        - Вот паршивец, - ругнулся Магистр, даже забыв извиниться. Не удивительно: вместо того, чтобы лететь к каминной трубе, самонадеянный вестник завис у самого подоконника одного из окон и… принялся протискиваться в дыру, образовавшуюся между откосом и треснувшей от начавшегося старения рамы. И ведь пролез! И исчез где-то в недрах дома.
        А Лика вдруг подумала, что из-за закрытых ставен внутри кабинета темно, и отыщет ли храбрый воробышек во мраке то, что нужно? Всё-таки дневная птица, не ночная… Но отвлеклась это этой мысли, уловив, что вокруг стало как-то подозрительно тихо. Это перестала трескаться и отваливаться кусками штукатурка. Прекратили угрожающе скрипеть под ветром отвалившиеся ставни. Отпал от стен разросшийся плющ. И вообще, будто кто-то взял и остановил неприятно тикающий, всем до чёртиков надоевший маятник, и наступила долгожданная тишина.
        - Молодец, - сказал Магистр. - У него получилось.
        - Идём? - в один голос спросили скроухи.
        - Да. Теперь можно.
        Но с места никто из них так и не сдвинулся, лишь выразительно посмотрели на Лику. Она не сразу сообразила, чего, собственно, от неё ждут, а потом спохватилась: ну конечно! Именно она должна открыть дверь!
        Сжав и разжав несколько раз кулак - на всякий случай, чтобы разбередить царапину и оживить кровоток - она прикоснулась к дубовой створке. И та, щёлкнув внутри себя чем-то железным, послушно подалась под рукой.
        Наружу из дверного проёма пыхнуло целое облако пыли.
        - Плохо. Он сплёл чары на базе ускоренного хода времени… - пробормотал Уэллс. - Погодите-ка, там темно из-за закрытых ставен.
        С его ладони воспарило и нырнуло в дом крошечное солнце.
        - Кто это «он»? - шёпотом спросила Лика.
        - Тот, кто очень не хотел, чтобы вы здесь оказались… Позвольте, мисс, я всё же пойду вперёд. Господа скроухи, становитесь видимыми и будьте добры, займите позиции у нас на плечах. Не надо летать в незнакомом помещении, тем более с искусственно состаренными стенами и мебелью: мало ли что обрушится или сломается… Ангелика, держитесь позади меня и подсказывайте дорогу, но вперёд не забегайте: я постараюсь держать над всеми нами защитную сферу. Идём.
        Подсадив на плечо Сквикки, Лика нерешительно шагнула вперёд. Подсказывать дорогу? А она сможет?
        Но большая гостиная, открывшаяся ей, оказалась знакома. И белеющий прямоугольник старого турецкого ковра, и овальный стол, и пара кресел у камина… И широкий коридор под аркой, уводящий в библиотеку. И лестница, ведущая на антресольный этаж…
        - Сюда, наверх, сэр!
        В свете плывущего перед ними огонька клубы пыли казались живыми. Но добраться до людей они не могли, оседая на стенах защитной сферы. Через каждые десять шагов Магистр оставлял очередной рукотворный светильник висеть в воздухе и сотворял новый, и вскоре их путь обозначился целой цепочкой огоньков. На тот случай, если придётся быстро возвращаться, вернее сказать - бежать, подумала Лика, но совершенно не испугалась. Их вёл Волшебник, а значит - бояться нечего.
        - Направо, - подсказывала она. - Ещё раз направо…
        - Осторожно, не подходите к перилам, Ангелика. Похоже, они держатся на честном слове.
        - Спасибо, я вижу. Теперь вот в этот коридорчик, там будет небольшая лестница в пять ступеней, она упирается прямо в кабинетную дверь.
        В этом коридоре почти не было пыли. И сама дверь… почти не пострадала от стремительного старения, поразившего весь дом. Магистр кивнул, словно отвечая на собственные мысли:
        - Так я и думал. Центр стазисного плетения подпитывался здесь, от оксагона; старый маг до отказа напитал его собственной силой. Чем ближе к нему, тем сильнее чары. Потому-то башня и уцелела. Если дом состарился на десятилетья, то здесь прошло месяца два, не больше…
        - О, нет! - вдруг охнула Сквикки. - Если так, то… Скорее, Старшая! Мои детки! Что, если они уже…
        Не дослушав, Лика рванулась вперёд, едва не сбив с ног Магистра. Тот еле успел развеять защитную сферу и запустить вслед девушке четвёрку осветительных шаров.
        Где-то в глубине комнаты послышался истошный писк. И вслед за ним…
        - Мои детки! Птенчики мои!
        Сквикки с шумом обрушилась рядом с плетёным креслом, нырнула под него - и клювом вытянула оттуда гнездо, которое они с Ангеликой-Младшей год назад наспех соорудили из шляпной коробки. Среди мягких лоскутов и обломков скорлупок барахтались, вытягивая шейки, три пушистых беленьких птенца, которых старательно успокаивал, оглаживая крыльями, вконец растерявшийся воробей.

* * *
        Лика в волнении стиснула руки в замок:
        - Не может быть! Не может такого…
        На плечи ей опустились тёплые руки Магистра.
        - Может, как видите. Эта комната упорнее остальных сопротивлялась общему старению; время начало ускоряться здесь лишь недавно. Малыши успели развиться, но вылупились только что.
        - Откуда вы знаете?
        Лике мудрено было разглядеть лицо Ричарда Уэллса с иного ракурса: обернувшись неловко, чтобы не стряхнуть случайно его рук, да ещё из позиции снизу вверх; но она успела заметить отразившуюся на нём целую гамму чувств. Благоговение. Искреннее облегчение. Озабоченность. Тревогу. Одним словом, всё, чего, казалось бы, не должно проявиться на этой вечно бесстрастной джентльменской физиономии. Он перехватил её взгляд, и в глазах его отразилось вовсе уж нечто новое. Нежность?
        Но заданный вопрос требовал ответа.
        - Пройди тут чуть больше времени - они подросли бы и… умерли от истощения.
        Последние слова он произнёс едва слышным шёпотом покосившись на воркующую над птенцами Сквикки и её друга, до сих пор пребывающего в оцепенении.
        - А сейчас?.. - поспешила уточнить Лика.
        - Ваша кровь на платке, попав в центр защитного оксагона, влила в плетения бывшего хозяина новые силы; к тому же, теперь вы и сами здесь, внутри главного защитного узла. Какое-то время дом ещё продержится.
        Что-то в этом оказывалось непонятным. Волшебник всё-таки не уверен в результате?
        - Подождите. Почему - «какое-то время»? Разве всё не закончилось?
        Магистр отступил на полшага. И смущённо украдкой глянул на свои руки, будто они только что сотворили без его ведома что-то не совсем уместное.
        - Признаюсь, я не совсем уверен… У меня складывается впечатление, что враждебные нам чары не побеждены, но лишь подавлены. Временно. Мне трудно объяснить это, не пользуясь специальными терминами. Одним словом, очень похоже, что восстановление защиты окажется временным. К этому дому устремлены потоки магии, незначительные по силе, но их множество, и летят они со всех сторон, как мотыльки на свет. Пока что они сгорают, образно выражаясь, но если их поток не прекратится - рано или поздно подавят защиту массой, и тогда… Не хочу пугать, Ангелика, но всё может начаться сначала. Нам надо уходить, и как можно быстрее.
        - Да. Да, конечно…
        Окликнуть счастливую мать, обнимавшую пищащих птенцов, язык не поворачивался. Но всё же Лика шагнула к ней, присела на корточки.
        - Сквикки, прости, но пора бежать. Здесь опасно.
        Она подняла на неё замутнённые счастьем глаза.
        - Что? Да, пора, детки ведь голодны… Лика, смотри, у нас два мальчика и девочка! Правда, они чудесны?
        - Самые красивые птенцы на свете! - искренне ответила та. - Но, Сквикки, мне придётся взять гнездо на руки, а тебе опять немного посидеть на плече, иначе мне вас не унести.
        - Нет-нет, ничего этого не нужно! У нас с самого начала был уговор со Старейшинами… Шикки, ты помнишь, что должен делать?
        Стены кабинета завибрировали. Пол под ногами дрогнул. Что-то с грохотом обрушилось снаружи.
        Магистр бросился к окну, рванул вниз раму. Не тратя время на нашаривание крюков, выбил ставни кулаком, по простецки. Прикрывшись от клубов пыли, проникших в помещение, выглянул наружу. Пробормотал:
        - Похоже, обрушился портик над крыльцом. Там нам не выйти.
        - Есть ещё чёрный ход, - быстро сказала Лика. - Сквикки, идём же?
        Скроушка широко раскрыла янтарные глаза.
        - Ты не слышала? Старейшины сказали: как только мы находим птенцов - сразу же, с того же места уходим в сон и связываемся с ними. Они нас вытащат к себе, чтобы больше никакого риска! Понимаешь? Мне нужно уснуть! И Шикки нужно, и деткам…
        Она беспомощно оглянулась.
        - А тут такой грохот! Шикки!
        Выслушав сбивчивую скороговорку Лики, Магистр кивнул:
        - Что ж, это разумное решение… Мне легче будет вывести отсюда вас одну, мисс. Пусть наши друзья уходят своим путём. А тишину я им обеспечу.
        Широко развёл и свёл руки, негромко хлопнув в ладоши. Лике сперва показалось, что она оглохла. Но нет, всё так же отчётливо слышалось попискивание скроушат, хоть и не такое сильное, и взволнованное дыхание их родителей… Но весь остальной мир за пределами башенки словно умер.
        - Да что с тобой, Шикки? - в отчаянии вскрикнула Сквикки. - Ты ранен? На тебя что-то упало? Почему ты всё время молчишь?
        И в самом деле, с того момента, как шляпная картонка-гнездо была извлечена из-под кресла на свет, скроуха будто перемкнуло. До сих пор он так и пребывал в странном оцепенении, не сводя единственного глаза с птенцов. От окрика подруги он вздрогнул и очнулся.
        - Они… такие крошечные, - пробормотал он. - Даже не верится, что настоящие.
        - Ты впервые видишь птенцов? - так и ахнула Лика.
        Магистр смущённо прокашлялся.
        - Шикки, друг мой, я читал, что новорожденные, как правило, бывают очень маленькие. Как бы иначе они разместились в… яйце?
        Онемев от негодования, Лика переводила взгляд с одного на другого.
        - Мужчины! - выдохнула одновременно со Сквикки.
        - А как они на тебя похожи! - торопливо продолжил Магистр. - Шикки, они просто вылитые ты, особенно мальчики!
        Скроух сделал крошечный шажок к гнезду.
        - Правда?
        Птенцы были отнюдь не пёстро-золотые, как он, а белые и пушистые, пока что без намёка на перья, желтоклювые и черноглазые, но, кажется, молодой отец в упор этого не замечал. Осторожно, словно собирался потрогать дикобраза, он протянул крыло.
        - Па-а… - ободряюще чирикнул кто-то из глубины гнезда.
        Осмелев, Шикки погладил по очереди все три пушистых головки. Зажмурил глаз, глубоко вздохнул…
        И выдохнул широкую радужную струю, накрывшую и гнездо, и его скроушку.
        - Спите, родные мои.
        Оглянулся.
        - Спасибо, Старшая. Благодарю за всё, Ричард Уэллс. Мой народ никогда не забудет вашего подвига. Не могу больше задерживаться, но надеюсь, что мы ещё встретимся.
        Он неподвижным пернатым холмиком застыл возле гнезда.
        Лика заворожённо наблюдала, как его тело тоже затягивается радужной плёнкой, становится прозрачным… когда пол под ногами знакомо вздрогнул. Видимо, вновь обрушилась какая-то часть дома.
        - Нам нужно дать им время, Ангелика.
        Магистр взглянул на неё виновато.
        - Нужно ещё немного вашей крови. Я постараюсь усилить её действие своей.
        Она бестрепетно подставила ладонь под знакомое острое лезвие. А потом старалась не смотреть в сторону гнезда, чтобы не спугнуть чудо, не помешать даже взглядом. Вместо этого она не сводила глаз с сильных рук Магистра. У него оказались красивые кисти с изящными, но сильными пальцами, с ладонями и запястьями, испещрёнными десятками ниточек-шрамов, побелевших и ещё розовых… В этот раз он, извинившись шёпотом и пообещав, что немедленно всё зарастит, просто крови нужно больше, сделал надрезы прямо по венам. Два тёмных, почти чёрных ручейка из двух запястий - мужского и девичьего - потекли по паркету, зазмеились, будто притягиваясь, к центру выложенного светлыми дощечками восьмиугольника, собрались там в идеально круглую лужицу… и впитались в пористое дерево без следа.
        Вновь в который раз всё стихло вокруг. Ранка же на Ликином запястье затянулась, оставив после себя розовый след.
        Рядом с креслом больше никого не было. Никого и ничего.
        Её вдруг разобрал нервный смех.
        - Риччи! А как же Риччи? Они и его забрали?
        Глава 19
        Великий Магистр, как никто другой, понимал, насколько важна концентрация внимания при занятиях магией. Как и то, что идеальных условий для работы практически не бывает. Это неискушённому послушнику кажется, что мэтры творят заклинания в глухой тиши лабораторий и тайных чертогах, где никто не смеет нарушить их покой; в крайнем случае они прячутся в кабинетных стенах или вообще уходят в отшельники куда-нибудь в горы или лесные кущи. Дилетанту и в голову не придёт, что иной раз плетение сложных заклинаний или, к примеру, виртуозное наложение иллюзий, или вторжение в пласты чужой памяти творится едва ли не на ходу: на фоне уличных шумов, воплей толпы - хорошо, если не разъярённой, при выскакивании из мчащегося экипажа… Тут уж как повезёт. Их, нынешних мастеров от Магии учили сосредотачиваться в любой обстановке.
        Нынешний новичок-послушник избавлялся от иллюзий в первые же дни после попадания в Орден. Занятия магией далеко не всегда проходили по расписанию и в отведённых для того местах; а выполнения заданий Наставник мог проверить в любое время суток, вплоть до того, что будил ученика среди ночи, сдёргивал со свидания или вообще хватал за шиворот спешащего по нужде. Кстати, методы, аналогичные последнему, почему-то оказывались наиболее действенными.
        А вот скроухов, похоже, обучали иначе. Это было ни хорошо, ни плохо, просто факт. Мудрые величавые птицы имели свою специфичную и, пожалуй, биологическую особенность: они жили и думали в ином темпе, тягуче; наблюдая за Шикки, Магистр не мог найти более удачного эпитета. Жизненные процессы скроухов текли в обособленном ритме, не совпадающем с человеческим; отсюда и их извечная неторопливость. Общаясь с людьми, они временно подстраивались под скорость их жизни, но вот быстрое вхождение в особые состояния давалось им нелегко. Потому-то замершая в тревоге над птенцами Сквикки не могла уйти в нужное сновидение: ей мешали шумы и страх за детей.
        Ей мог бы помочь Шикки, более старший и опытный. Но при виде пищащих чад на потрясённого скроуха нашёл столбняк. Магистр, сам ни разу не представлявший себя женатым, не говоря уж о подробностях семейной жизни, уловил его смятение и исключительно из мужской солидарности вообразил себя самого с тремя крикливыми кульками на руках… да так явственно, что даже увидел крошечные, покрасневшие от куваканий сердитые личики, чем-то неуловимо на него похожие… И сам чуть не упал от благоговейного ужаса. Но вовремя взял себя в руки. Теперь он хорошо понял пернатого собрата. Как и то, что одной тишины для ухода в сновидение скроухам мало, им нужно ещё и восстановить душевное равновесие. Крайне нужно.
        Поэтому, чтобы вывести Шикки из самого настоящего шока, магистр принялся нести какую-то успокоительную чепуху. Лишь бы помочь ему принять новый для себя отцовский статус, прочувствовать его, и тогда уже вернуться, наконец, к исполнению своего долга.
        И тут Уэллса в очередной раз удивила Ангелика.
        Амулет, оставшийся при ней, по-прежнему экранировал мысли, но волну спокойствия и умиротворения, хлынувшую от девушки, невозможно было не уловить. Она мягко коснулась и Магистра, и новоявленного папашу-скроуха, и его подругу, и птенцов… и даже, кажется, воробья. Ничем иначе не объяснить гениальное решение вестника сымитировать детский писк «па-па!»… Шикки решил, что его зовут птенцы и… почувствовал себя счастливым. Окрылённым. Могучим. Защитником семьи и гнезда.
        И всё встало на свои места.
        За исключением одного.
        Пока скроух приходил в себя - дом снова атаковали. Энергичней, чем раньше, словно неизвестный враг привлёк, выражаясь языком военных, свежие резервы. Коснувшись мысленно защитного поля, Ричард Уэллс ощутил множество точечных проколов, будто со всех сторон в магический барьер вонзались десятки и сотни дротиков. Часть из них отпадала, не причиняя вреда, но остальные, засев в невидимом куполе, принимались долбить его с удвоенной энергией, вонзаясь всё глубже и разрушая. Помочь могло только одно: очередное вливание родовой магии в защиту. Вряд ли необученная Светлая справилась бы с собственным Даром, которого пока и не прочувствовала толком; зато она могла подпитать оксаграмму по старинке, родовой кровью.
        И дедовский метод сработал, но как-то странно.
        Утыкавшие защитную сферу, словно иглы ежа, дротики, шипы или копья - Магистр ещё не понял, что, собственно, это за оружие и какой природы - частично стряхнулись вон, остальные просто увязли в утолщившемся барьере. Атакующие - создания, существа? - в замешательстве отступили, но вот надолго ли? Они будто топтались на месте, зависнув над домом, окружая его невидимой злобной массой, то ли в нерешительности, то ли поджидая чьего-то приказа. Последнее представилось Уэллсу вполне логичным: у этой тупой тёмной силы, осадившей крепость старого Оулдриджа, не было ни намёка на интеллект, но проявлялось нечто, похожее на коллективный разум. Этакий взбесившийся рой диких пчёл…
        Или стая, похолодев, понял Магистр. Неужели… Они? Направляемые злой волей, возрождённые древней магией забытых богов Железноклювые? Тогда непонятно, что опаснее: отсиживаться с доверившейся ему девушкой здесь, в стенах, которые могут не устоять под напором Тёмной магии, или уходить, чтобы, едва оказавшись на улице, подставиться стае, несущей смерть на остриях клювов…
        Ангелика вдруг засмеялась.
        Легко, весело, не подозревая о его смятённых думах.
        - Риччи! А как же Риччи? Они и его забрали?
        …Выйти вместе с девушкой наружу - обречь её на гибель, ведь Железноклювые явно охотятся за ней! А вот если он, Магистр, появится один, обратит на себя внимание - парой огненных шаров, например - разозлит, увлечёт подальше от дома… Темза отсюда недалеко. Отпугнуть слоняющийся на улице народ, выманить стаю на мост и взорвать над рекой одним огромным файерболом… Да, над водой, чтобы не спалить жилые дома.
        Он уже просчитывал последовательность действий, как и чем прикроется сам, чтобы и обезопасить себя, и оставаться достаточно видимым… придётся заодно держать и заклятье, отгоняющее прохожих, не то, неровён час, будут жертвы… как мысли его прервало восторженное:
        - Как хорошо, Рихард! У нас получилось!
        Всё так же смеясь, она вскинула руки и закружилась, как девочка, в лёгком танце.
        - Получилось! Все живы, понимаете, Рихард? Живы! И Шикки, и Сквикки, и птенцы; и мы с вами, и Ангелика, и мой брат! Чудо какое-то! И я теперь могу вернуться с легким сердцем: я расплатилась со скроухами, а ведь так боялась, что ничего не получится!
        Она легко крутанулась в очередном пируэте, почти как профессиональная танцовщица, даже платье вздулось колоколом… а с кончиков пальцев сорвались пляшущие искры. Магистр остолбенел, не хуже скроуха, совсем недавно торчавшего почти на том же месте этаким истуканом. Искры Света! И ещё целый сноп, рождённый новым кружением, и ещё! Они разлетались во все стороны, пронзали стены, уходили бесследно в потолок, в наборный паркет, таяли за оконными стёклами. Но девушка, похоже, их не видела. Охваченная восторгом, она остановилась, даже не запыхавшись, глянула на Магистра… подбежала и обняла его. Так просто, естественно, как ребёнок, что благодарит за спасение любимого котёнка, снятого с древа, или за отогнанную злющую собаку…
        Несколько искр прожгли спину Магистра, и тот вздрогнул. Чистая первозданная Светлая магия. Как это у неё получилось?
        Ангелика подняла голову и повторила с улыбкой:
        - Все живы! Какое счастье!
        И, привстав на цыпочки…
        Недопустимо, немыслимо, чтобы она его сейчас поцеловала! Это… нарушение всех приличий! Он джентльмен, в конце концов, он не вправе воспользоваться душевным порывом девушки, с его стороны это было бы…
        Но руки сами сомкнулись за её спиной, сжимая в желанных, давно желанных, что уж там скрывать теперь, объятьях, а губы коснулись губ, трепетно, целомудренно…
        На миг она замерла. Ричард Уэллс с ужасом подумал, что вот теперь-то она отпрянет от него с негодованием, и ждал вполне заслуженной пощёчины. Но вместо этого удивительная Светлая девушка чуть отстранилась и прошептала:
        - Благодарю…
        И, вздохнув, словно очнувшись, обвела взглядом дедовский кабинет.
        - Совсем забыла!
        Она подбежала к старинным напольным часам в тяжёлом дубовом футляре. Подпрыгнув, попыталась дотянуться до верха. Не получилось.
        - Помогите же, Рихард! Надо повернуть шишечку, вон ту, что справа, откроется дедушкин тайник!
        С облегчением Магистр поспешил на помощь, мысленно возрадовавшись, что можно пока не думать о произошедшем. Главное сейчас - помочь. С его-то ростом дотянуться до декоративной башенки в верхней части футляра не составило труда. Он повернул деревянную фигурку, ожидая, что вслед за ней крутанётся башенка; но вместо этого дрогнули, чуть подались вперёд и отъехали в бок сами часы, обнаружив потайную нишу, в которой белела целая стопка тетрадей.
        - Дедушкины записи, - пояснила девушка. - Он обязательно просил их разыскать. В прошлый раз Ангелика так и не смогла до них добраться, была очень слаба; а в них уйма полезного для её учёбы. Забираем и бежим, да?
        Прежде, чем ответить, Магистр обратил внимание на подозрительное спокойствие снаружи и, не доверяя своим ушам, вновь потянулся к магическому защитному контуру.
        Невероятно, но сфера вокруг дома обрела прочность настоящей брони. Без единого следа повреждений, будто не атакованная совсем недавно древней магией. Только в местах обрушения крыльца и второй башни, симметричной той, в которой они сейчас находились, оседала пыль, да медленно сползались на прежние места рассыпавшиеся камни кладки. Вряд ли ни доберутся самостоятельно до самого верха, но улягутся хотя бы в цоколь, остальное придётся доделывать строителям… В самом же воздухе мелькало нечто странное, и среди этого нечто яростными и торжествующими огоньками посверкивали искры Света.
        - А знаете, Ангелика, - сказал он медленно, - похоже, нам уж некуда торопиться. Записи мы, конечно, заберём, нечего им оставаться в пустом доме. И часы вернём на место… вот так. Скоро здесь появятся новые люди: прислуга, рабочие уборщики; незачем рисковать. Но прямо сейчас выйти всё-таки придётся: осмотреться и подумать, с чего начать грандиозную уборку…
        В ответ на недоумённый взгляд потянул её за собой к открытому окну с выбитой ставней.
        Она должна была это увидеть. Чтобы из памяти Ангелики навсегда стёрся ночной кошмар её детства. Чтобы призрачное воронье карканье никогда не терзало и не мучило больше ни её, ни Сквикки.
        На город сыпался странный чёрный снег. Кружились в воздухе, то и дело срываясь в штопор, как семена клёна, опалённые маховые перья, падали хлопья то ли сажи, то ли… чего-то непонятного, спёкшегося, пахнувшего гарью. Медленнее всех оседали, застревая в ветвях деревьев или беспорядочно разносясь ветром, клочья чёрного пуха. Фантастическое, страшноватое, но невероятно красивое зрелище. Мир замер в чёрно-белых тонах, как на гравюре.
        - Что это? - шёпотом спросила девушка.
        Ричард Уэллс вздохнул с облегчением. Магическое зрение его не подвело. На многие мили вокруг не оставалось ни единого существа, схожего с теми, что недавно их атаковали.
        - Конец эпохи Железноклювых, Ангелика. Их бесславный финал.

* * *
        На улицу Лика с Магистром выбрались в совершенно невообразимом виде.
        За то время, что они провели в Башне, защищённой от убыстрённого хода времени, тлен и старение успели основательно разъесть внутреннее пространство дома. Перила на лестницах и антресольной площадке истлели в труху; более прочные дубовые ступени кое-как выдерживали вес лёгкой девушки и крупного мужчины, но угрожающе трещали под ногами. Чем отдалённее от кабинета, тем гуще и раскидистее становилась паутина во всех углах, а в кухне к ней добавились целые вуали застывшей на невесомых паучьих нитях пыли. Защитную же сферу, как недавно при входе в дом, Уэллс уже не мог сотворить: усиленное родовой магией окружающее пространство активно гасило магию чужую. Поэтому в рассыпавшуюся под ударом но
        - Ого! - только и сказала Лика, обернувшись.
        Стены дома снаружи представляли разительный контраст с тем, что оставалось внутри. Старинная каменная кладка цоколей светлела известняковыми выступами, будто сложенная лишь вчера, стены белели свежайшей штукатуркой, новёхонькие ставни, распахиваясь, открывали во всей красе сияющие окна. Ещё миг - и вот уже завертелись на башенках и трубах флюгеры, сперва ужасно скрипя, но вскоре сменив тональность, будто щедро умасленные.
        За плечом у Лики дважды и от души чихнул Магистр.
        - Ох, простите, мисс. Впервые попадаю в такую ситуацию, что…
        У неё самой тотчас отчаянно засвербело в носу. Пришлось лезть за платком, деликатно закрываться… Потом она отняла платок от лица, с недоумением уставилась на грязные отпечатки, запачкавшие нежный батист, и перевела взгляд на Магистра. Боже святый, как здесь говорят, это ж надо так уделаться в паутине! Неужели и она выглядит не лучше?
        Нет, они не расхохотались во весь голос, просто Лика прыснула сквозь сжатые губы, а мужчина, как истинный джентльмен, позволил себе лишь улыбнуться уголками гта. Затем, посерьёзнев, он уже внимательней оглядел себя, свою спутницу, как-то по особому сложил пальцы и что-то пробормотал.
        Тотчас Лику обнял тёплый душистый смерч, ласковые касания которого были не страшны, а очень даже приятны. Через полминуты он бесследно рассыпался, оставив в идеальном порядке её платье, обувь и даже волосы. В этом Лика тотчас убедилась, украдкой сунув ладонь под шляпку. Очистительный вихрь даже оставил после себя слабый запах лавандовой свежести и ощущение капель воды на лице, как после умывания.
        Оглядев приведённый в порядок цилиндр, Магистр снял с него микроскопическую пылинку, водрузил его на голову и как-то лихо прихлопнул. Проверил манжеты, сюртук, не оставил без внимания начищенные до блеска сапоги, кивнул удовлетворённо. Глянув на спутницу, изящно, словно на каком-то высокосветском променаде, отвёл локоть в сторону:
        - Прошу вас, мисс.
        С некоторым стеснением она взяла его под руку. Не удержалась от вопроса, кивнув на обновлённые стены:
        - Отчего же такая разница снаружи и внутри? Здесь - чистота до блеска, а там по-прежнему тлен и разрушение?
        Магистр задумался.
        - Мне нечасто приходилось сталкиваться с зачарованными домами. Но, похоже, то, что мы видим - в порядке вещей и поддаётся обычной житейской логике. Ведь при угрозе обрушения нужно в первую очередь укрепить каркас жилища, несущие стены, без которых здание рискует развалиться. Восстановятся они, затем крыша, перекрытия - тогда и придёт черёд порядка в самих комнатах. Но вряд ли домашняя магия справится со всем, чего не пожалело время: многое из того, что сделано из дерева, успело рассыпаться. Зато ожившие стены простоят теперь не одну сотню лет. А главное - дом вас признал, мисс. Вы получили не просто кров, вы получили настоящую крепость. Остальное со временем обустроится.
        - Вы снова называете меня «мисс»?
        Слова эти сорвались с языка невольно, и Лика тотчас пожалела о сказанном: ну никак такое поведение вкупе с недавним порывистым поцелуем не вязалось с воспитанием здешних молодых леди… К её некоторому замешательству, Магистр не отделался каким-то очередным чопорным высказыванием, а ответил пристальным взглядом. И сказал то, чего она никак не ожидала:
        - Не хотелось бы называть вас чужим именем; а настоящее, по уже известным вам причинам, ни узнавать, ни отгадывать я не могу. Но позвольте всё же спросить, как мне…
        - Лика. Зовите меня Лика, - выдохнула она. - Это… вариант настоящего имени, и я к нему привыкла там, дома, так что ошибки не будет. Вы не сердитесь на меня? Я вас не шокирую?
        - Вы меня очаровываете, - серьёзно ответил Магистр. - И не думайте, что это из-за того, что будто бы я счёл себя обязанным…
        Он смешался.
        Кажется, оба вспомнили одно и то же.
        Лика попыталась обратить всё в шутку:
        - Вы вовсе не должны теперь на мне жениться, мистер джентльмен. Видите ли, в нашем мире люди не настолько скованы условностями, чем здесь. Я бы точно так же из благодарности поцеловала в щёку брата или, например, друга, пришедшего на помощь. Просто в тот миг я была настолько счастлива…
        - Я заметил, - мягко сказал Магистр.
        Осторожно пожал её пальцы.
        - Знаете, что вы натворили… - он запнулся. - …Лика? Вы подтолкнули инициализацию собственной силы. Попали по стечению обстоятельств в место, напитанное родовой магией. Испытали целую череду ярчайших эмоций: радость, счастье, волнение… Ваш Дар, разбуженный светлой энергетикой, проснулся полностью; пожалуй, надо будет подобрать для вас несколько сдерживающих амулетов, чтобы на первых порах вы себе случайно не навредили… Так вот: в домовую защиту, выстроенную когда-то старым Оулдриджем, было вплетено несколько мощных атакующих заклятий: ваш дед, оказывается, умел не только защищаться, но при необходимости и ответить ударом на удар. Но попытка удерживать стазис, а потом и противостоять разрушению, обошлась дому слишком дорого. Боевые заклятья обесточились. А вы взяли и наполнили их свежей силой; можно сказать, зарядили. Вот они и ударили залпом.
        - По Железноклювым?
        Отчего-то она вновь перешла на шёпот. Магистру ничего не оставалось делать, как заговорщически понизить голос. И даже склониться к её ушку.
        - Да, мисс.
        От его дыхания выбившаяся из-под капора прядка волос всколыхнулась и защекотала шею.
        - Лика, - поправила она.
        - Лика! - послушно повторил он. Склонился ещё ниже…
        …и отпрянул. Торопливо взглянул на свои руки, провёл по лицу, с досадой отвернулся. Он всё ещё был в немолодой и некрасивой, на его взгляд, личине Ричарда Уэллса. Неужели она этого до сих пор не замечает? Или и впрямь женщины - самые странные существа во Вселенной?
        - Ах, какие глупости вы сейчас подумали! - воскликнула Лика. - Какая мне разница, сколько вам лет? Вы же всё равно один и тот же, да? Немедленно перестаньте стесняться. Слышите?
        Прежде чем она приподнялась на цыпочки и потянулась к нему, Магистр успел-таки поставить защитную сферу. На всякий случай. Чтобы не мешал разлетающийся во все стороны чёрный «снег».

* * *
        В доме профессора Диккенса царило тихое смятение.
        Хозяин впервые вернулся из госпиталя среди бела дня! Хозяин ранен! Хозяин… нет, пока что жив; но при взгляде на ошарашенную прислугу, мечущуюся по коридорам и комнатам, легко можно было вообразить самое страшное. Вместо выполнения своего долга женская часть прислуги беспомощно квохтала и заливалась слезами, мужская же, не ощущая твёрдой руки, никак не могла сообразить, что от них требуется. Сей постыдный кавардак творился до тех пор, пока сердитому новому помощнику профессора не надоело рычать на плачущих горничных в тщетных попытках сделать из них более-менее сносных сиделок. Сообразительный молодой человек вовремя понял, что многоопытная сестра Эмилия из госпиталя Святого Фомы - это одно, а домашние женщины, способные упасть в обморок при виде пятнышка крови на бинте - совсем иное. Дело осложнялось тем, что сама хозяйка, миссис Диккенс, при виде ведомого под руки полубесчувственного супруга с перебинтованной шеей едва не лишилась сознания от волнения. Ей хватило сил распорядиться, чтобы камердинер и лакей водворили профессора в спальню, уложили в постель, заготовили всё для возможной перевязки…
На этом её выдержка сломалась. Она рухнула, как подкошенная, в кресло, схватившись за сердце. Что, разумеется, спокойствию её подчинённых не способствовало.
        Сэр Магнус, целитель и диагност Ордена Полнолуния, догнавший кэб с профессором и его помощником у самого дома, не обращая внимания на царящую вокруг суету, занялся пострадавшим. Захария Эрдман какое-то время пытался помочь всем сразу - и ему, и миссис Диккенс, и заламывающим в отчаянье руки девушкам-горничным, но скоро понял, что на всех его не хватит. И принял самое верное и эффективное решение: схватил с прикроватного столика графин, плеснул воды в стаканчик, дежуривший тут же. Пошарил в своём саквояже, накапал двойную дозу быстродействующего успокоительного средства и сунул под нос жене профессора, рассудив, что все беды на корабле чаще всего начинаются, если вдруг выбывает из строя капитан; но стоит ему вернуться на мостик - и ура, к команде вновь возвращаются мужественность и стойкость.
        В общем-то, правильное наблюдение. Особенно с учётом того, что в профессорском доме и на мостике, и за штурвалом стояла, как правило, капитанша.
        Миссис Диккенс никак не могла понять, чего, собственно, от неё добиваются. Что-то в её деятельном мозгу временно разладилось, она уже почти ощущала себя вдовой… но природа энергичной женщины взяла-таки своё. После воззвания Захарии взять себя в руки, иначе «без неё тут всё развалится и рухнет», она схватила стаканчик и опрокинула в себя содержимое, не поморщившись. Потом, правда, пробормотала: «Фу, какая гадость!» но уже гораздо спокойнее, а вскоре пришла в себя окончательно. Решительно поднялась с кресла и хлопнула в ладоши, призывая горничных.
        Уже через пять минут в доме воцарился армейский порядок. Кому положено готовить обед - тот готовил, кому приказано обустроить раненого со всевозможным удобством - тот обустраивал. Сэр Магнус творил какие-то пассы над головой пациента и что-то при этом довольно бурчал. Эрдман, пристроившийся неподалёку от кровати, не вмешивался, только кивал, словно и впрямь всё понимая. Миссис Диккенс с помощницами, стоя навытяжку у стены, готовы были по первому распоряжению предоставить бинты, корпию, заживляющую мазь… В общем, дело пошло на лад.
        Один Тоби оставался неприкаянный и ни к чему не привлечённый, а потому заскучал - и побрёл потихоньку вниз по лестнице, к выходу. Поскрёбся у двери. Лакей, помня, что собачка прибыла вместе с целителями, сперва не решался её выпустить. Тоби настаивал. Пожав плечами, слуга приоткрыл створку, проследил за пёсиком… и, обнаружив, что кучер не какой-нибудь, а орденской кареты почтительно распахивает перед тем дверцу, а затем и подсаживает на бархатное сиденье - отступил и тишком перекрестился.
        Тем временем возница-портальщик Пэрриш ещё раз заглянул в глаза умному пёсику.
        - Понял, мессир. В квартале от вас, если пойдёте по Невада-стрит, находится Королевский приют ветеранов флота; не доходя до основных ворот, сверните под арку между двумя павильонами, они будут от вас по левую руку. Это ближайший к вам выход. Я приеду минут через десять. Сами понимаете, нужно добраться до ближайшей точки ухода…
        И получаса не прошло, как та же самая карета вернулась. Любопытный лакей, по чистой случайности выглянувший в эту минуту в окно, успел заметить величественную фигуру ещё не старого, но и не первой молодости мужчины и охнул от потрясения. Великого Магистра знал весь Лондон; знал - и предпочитал не глазеть на него без нужды. Поговаривали, очень он не любит назойливого внимания, а некоторых особо наглых зевак превращает в кого ни попадя, чтоб другим наука была. Вот лакей и отвёл глаза почти сразу, успел только заметить, что подмышкой Магистр зажимает стопку каких-то тетрадей, должно быть древних, а свободную руку протягивает… да их же гостье! Вернее, профессорской гостье, той самой барышне, которой выделили комнату хозяйской дочки…
        Звякнул колокольчик. Стараясь опередить горничную, лакей бросился к двери и, склонившись в поклоне, умудрился, как это умеют опытные слуги, разглядеть и спокойно-умиротворённое личико барышни, и её сияющие глаза и розовые щёчки, и то, как смотрит она на Великого Магистра, будто никого больше в целом мире нет, и его ответный умягчёный взгляд…
        И вдруг великий человек обратился к слуге, простому смертному.
        - Как себя чувствует мистер Диккенс? Сэр Магнус всё ещё у него?
        - Хозяин в порядке. Сэр целитель здесь. Все только вас и ждут, - на радость самому себе чётко и внятно ответил лакей, до сегодняшнего дня молчун молчуном по причине ужасного заикания. Проследил, как гости поднялись по широкой парадной лестнице, отметил, что вслед Магистру и его спутнице шмыгнул пёсик… А разве он уходил? Долго смотрел вслед с открытым ртом, пытаясь вспомнить, о чём он сейчас думал и что видел. Хотел ведь запомнить - но напрочь из головы вылетело.
        А потом ушёл на кухню, бормоча детскую считалочку, что вдруг припомнилась:
        Король Пипин был очень мал,
        Но выстроил дворец.
        Из торта стены заказал,
        А крыша - леденец.
        Из пастилы сложили печь,
        И был дворец готов.
        А от мышей его стеречь
        Приставили котов.
        Всё прочёл вслух, с выражением, дважды, под благоговейно-испуганным взглядом кухарки. И ни разу не запнулся. Ни разу.

* * *
        …И вновь в доме на Бейкер-стрит воцарились тишина и спокойствие, и всё, вроде бы, вернулось на круги своя, и бесконечный день, наконец, завершился.
        Безмятежно подрёмывал в любимом кресле у камина профессор Диккенс. Залечить неглубокий порез на шее оказалось минутным делом; куда больше времени у сэра Магнуса заняла ликвидация чужого воздействия, а до того - выявление его природы, отслеживание связей, успевших прорасти в профессорском организме. Гипнотическое ли это воздействие или из разряда более привычных магам проклятий? Разовое ли, брошенное спонтанно и без отслеживания результата, или настроенное на определённый результат, бьющее по жертве снова и снова до полного умерщвления? С установкой ли обратной связи со злоумышленником, либо независимая конструкция? Всё это требовалось выяснить быстро и точно, дабы при окончательном исцелении больного соблюсти один из важнейших принципов целителя: «Не навреди!»
        Элайдже Диккенсу неслыханно повезло.
        Впрочем, правильнее было бы сказать, что сэру Магнусу он обязан своим спасением лишь наполовину; оставшаяся часть заслуги принадлежит ему самому. Профессор собственными руками - и в буквальном, и в переносном смысле - подготовил своё спасение. Посещая вместе со своими младшими отпрысками лекции по началам магического целительства, он не так давно, сугубо в исследовательских целях, предложил мальчикам использовать его самого в качестве ученого пособия при установлении магической защиты. Сперва близнецы сплели вокруг отца защитный кокон, потом по очереди пытались пробить его всеми, известными на тот момент, способами, в том числе и гипнотическим воздействием, в котором, правда, не особо были сильны. А после эксперимента решили оставить сие плетение хотя бы на неделю, посмотреть, как быстро оно развеется. И напрочь о нём забыли: мальчики по легкомыслию, их отец - из-за потрясающей рассеянности. Не будь этого защитного слоя в ауре - Элайджа Диккенс перерезал бы себе горло, не задумываясь, в считанные секунды после того, как ужасный посетитель покинул его кабинет. Но профессор сопротивлялся до
последнего. Сперва недоумевал: что за дикое желание пришло ему в голову? Боролся, гнал его прочь… Разумеется, силы были неравны: железная воля неизвестного (пока что) мага, появившегося под личиной старого друга против ослабевших с временем чар юнцов. Но несколько минут борьбы спасли профессору жизнь, позволив продержаться до прихода сестры Эмилии.
        Сейчас он безмятежно спал, погружённый в здоровый сон.
        Сэр Магнус и Захария Эрдман коротали вечер у камина в гостиной. Миссис Диккенс умоляла не оставлять супруга без присмотра, хотя бы в эту ночь, и оба целителя - и маг, и не-маг - сочли её просьбу разумной. Поделили часы ночного дежурства, заставили утомлённую женщину немного поесть, да и сами отдали должное позднему обеду. И теперь вполголоса обсуждали происшедшее, как явно уникальный случай в практике обоих профессионалов - и опытного, и начинающего. Девушки-горничные на цыпочках расставляли свечи в тяжёлых и вычурных канделябрах Тюдоровской эпохи, и от их лёгких движений колыхались две дюжины загоревшихся огоньков, отражаясь в бронзовых завитках, в потемневших окнах, в графине и бокалах со старым добрым шерри. Молодой Захария Эрдман всё ещё не мог поверить, что запросто беседует с живой легендой, и был счастлив. Одно только его огорчало: чувство вины перед девушкой, вверенной его заботам, но невольно оставленной, хоть и во имя исполнения врачебного долга. Впервые юный гений задумался о том, что героическое и горестное могут идти рука об руку, что, возможно, в долгой-предолгой жизни его на каждом
шагу будут подстерегать выборы, сходные с сегодняшним; и как знать, хватит ли у него ума и мужества каждый раз поступать и по совести, и по чести?
        А ещё он впервые в жизни порадовался тому, что, в сущности, он ведь тоже джентльмен, и как этот напыщенный, хоть и невероятно могучий Великий Магистр, и как сотни будущих поклонников леди Ангелики, которые наверняка закружатся вокруг, стоит ей появиться в свете. Что ж, эсквайр - хоть и незначительный, почти номинальный титул, но всё же титул. И даёт определённые надежды на будущее. Да.
        …А сама леди Ангелика, ничего не зная о чьих-то робких и пока ещё неясных планах, дремала за письменным столом в гостевой комнате, уронив голову на стопку старых тетрадей. Волнения и тревоги сегодняшнего дня, наконец, подкосили её, и, не одолев и первой страницы дедовских записей, она сомкнула глаза с мыслью: «Только на минуточку…»
        Ей снилось, что они опять в карете с Магистром, и снова он держит её за руку, молча, время от времени пожимая ей пальцы. Так странно и в то же время трогательно: не мальчик уже, вроде бы, пора юношеской робости давным-давно для него прошла, а вот поди ж ты… В реальности они так и проехали весь путь от портала до профессорского дома, не сказав друг другу ни слова. Но сейчас… Магистр всё-таки заговорил.
        - Вам и в самом деле безразлично, сколько мне лет?
        - Какая мне разница? - живо отозвалась она. - Мне гораздо важнее, каков вы как человек. И потом, я же видела вас другим, я помню, каким вы можете быть…
        Он нехотя отпустил её руку. Прикрыл веки, словно собираясь с мыслями. И взглянул прямо в глаза:
        - А что, если именно сейчас я таков, каков на самом деле? Гораздо старше вас? И лет через десять превращусь в дряхлую развалину, в то время, когда вы только расцветёте?
        Она лишь укоризненно покачала головой.
        - Вы никогда не станете развалиной. Вы… другой, совершенно другой. Вас не коснётся время. Не знаю, как объяснить… Я вижу вас словно не глазами, а чувствами. Это так странно: мы едва знакомы, но отчего-то вы стали мне так же дороги, как мой брат. Спасибо судьбе, скроухам, Ангелике - всем, из-за кого мы встретились. Вы можете говорить, что хотите, но я на всю жизнь запомню и Рихарда Нэша, и Ричарда Уэллса. Для меня это один человек, единственный.
        Он склоняется к её руке.
        - Моя дорогая… и единственная мисс Лика…
        Продолжает, не поднимая головы:
        - Ведь и я вижу вас не глазами, вижу другой. Вы удивительно схожи с этой милой девочкой, но вы иная, старше, мудрее… Видит Бог, я не вправе задавать вам подобные вопросы, но всё же спрошу: вам… обязательно возвращаться?
        Там, во сне, он без своего щегольского цилиндра, поэтому Лика нежно касается его густых каштановых кудрей, с грустью отмечая проблески седины.
        - А как же Ангелика? Ей нужно куда-то вернуться, она не виновата, то кто-то рил отнять у неё нормальную жизнь! И как же мой брат, который ждёт? и моё тело, которое добрые птицы обещали сохранять в стазисе? Я не могу никого подвести, не имею права!
        Он прерывает с горечью:
        - А как же я?
        Глава 20
        Ричард Уэллс машинально провёл ладонью по гладкой раме французского окна, выходящего на узкий балкон. Привычно отметил покалывание защитных и заглушающих звуки плетений - работают, в порядке - скользнул взглядом по макушкам деревьев вдалеке. Здесь, с этой стороны Букингемского дворца, окна выходили на большую лужайку сада, обрамлённую древними шелковицами, посаженными ещё при Якове Первом. На фоне свежей майской листвы молодых соседей эти тутовые деревья смотрелись некрасивыми сухими остовами, этакими скелетами. Весна прочно утвердилась на земле; но тутам-старикам с каждым годом становилось всё труднее просыпаться и исторгать из себя новые побеги.
        - Как здоровье Его Величества? - бросил Магистр куда-то в пространство за спиной.
        Оглядываться на хозяина кабинета не хотелось. Видеть тучного, страдающего одышкой и сердечной слабостью принца-регента не хотелось. Думать о старости, как таковой, о том, что, рано или поздно и ему придётся вот так… окончательно и уже бесповоротно не просто надеть личину Ричарда Уэллса, а слиться с ней навсегда… не хотелось.
        Ему тридцать четыре. Пыхтящему от малейших усилий принцу-регенту, которому порой из-за болей в пояснице трудно нагнуться за кочергой, дабы самому, по монаршему капризу, поворошить угли в камине, было почти столько же, но выглядел он на все пятьдесят. Не из-за нездоровой полноты, которая часто делает людей старше с виду, нет; Георг Август Фредерик не просто казался пожилым, усталым от жизни человеком, он и впрямь был таким. Дар, запертый с юных лет, медленно сжигал его изнутри, старя раньше времени. Так, как он выглядел, по идее, должен был выглядеть сейчас его отец, пятидесятичетырёхлетний Георг Второй. Но, вынужденный, как и племянник, скрывать одарённость, безумный король превратился ныне в дряхлую развалину. При взгляде на него трудно было поверить, что эти ходячие мощи - всё, что осталось от когда-то статного и величественного мужа, от Государя, изменившего историю и карту мира. Жизнь ещё теплилась в нём, но каким-то чудом.
        Во времена рождения и юности Георга Второго наличие магического дара считалось непростительным пороком даже для захудалого аристократа; что уж говорить о наследнике престола! Королевской семье удалось неимоверными усилиями сохранить постыдную тайну и заблокировать способности единственного сына. Последствия этого насилия над Даром проявились не сразу. Много лет спустя запертая магия отомстила своему хозяину преждевременной старостью и безумием. Пожалуй, целители из Ордена Змеи и Чаши могли бы попытаться если не повернуть вспять, то хотя бы замедлить эти разрушительные процессы: к тому времени Договор содружества был подписан, маги трудились открыто и на благо государства, но… В один из редких моментов просветления Его Величество запретил себя исцелять. Поклявшись однажды родителям, что до конца дней своих останется обычным человеком, он считал себя не вправе нарушить слово. К тому же, клятва была принесена в храме, с соблюдением ритуала привязки к благополучию отечества; нарушение её грозило множеством бедствий для Британии. Жертвовать судьбой всего народа ради исцеления единственного немощного
старика, пусть и короля, Георг Второй не мог позволить.
        Его племянник, принимая регентство, уже осознавал, что его ожидает. Но в государстве, жители которого долгое время едва терпели Договор с магами, появление Одарённого на троне вызвало бы, пожалуй, революцию пострашнее французской. Георг Август Фредерик пошёл на отважный шаг: публично признался в наличии Дара, а затем публично же от него отказался. Эта акция поначалу уронила его престиж в глазах подданных, но она же в немалой степени затем и возвеличила, особо укрепив популярность в тех дворянских семьях, которые вынужденно скрывали одарённых детей либо отправляли в лапы инквизиторам. После скандального покаяния самого принца-регента признаться в наличии Дара перестало быть постыдным. А несколько лет спустя само отношение общества к магам изменилось в лучшую сторону. Случаев запечатывания магии почти не наблюдалось, разве что по приговорам суда, в особых случаях. Так что с уверенностью можно было сказать: да, жертва принца оказалась не напрасной.
        Вот только ему самому легче от этого не становилось. За шесть календарных лет правления он потерял десятка два собственных лет, не меньше. Все признаки стремительного приближения старости были налицо. Но человеку свойственно надеяться на лучшее… К тому же, в клятве, озвученной принцем при церемонии запечатывания Дара, присутствовала некая оговорка, предусмотрительно заложенная составителями текста. Однако особых условий, подразумевающих снятие блока-печати, всё не наступало. Оставалось уповать на Судьбу.
        - …Его Величество нынче на удивление бодр, - отозвался наконец принц-регент на вопрос своего гостя. - В отличие от меня. Я чувствую приближение мигреней, и одно это заставляет ощущать себя, как… Плохо, Ричард, всё плохо. Приближается что-то зловещее, непонятное; страшная сила, могущая смести всех нас с лица земли. Особенно это тягостное ощущение угнетало меня сегодня. Вы не поверите, но ближе к полудню мне показалось, будто голова моя взорвалась, и во все стороны полетели чёрные, словно вороньи перья, ошмётки! Ваш очередной эликсир больше не помогает: то ли никудышный, то ли приступы стали сильнее. Боюсь, что недуг отца подкрадывается и ко мне. Да лучше бы заработать апоплексический удар, в самом-то деле, и быструю смерть, чем отцовское безумие!
        - Глупости, - сурово ответил Великий Магистр. - Одно ничуть не лучше другого.
        Принц-регент глянул на него недоверчиво.
        - Удивительно, что вы меня вообще услышали. У вас был такой отсутствующий вид, будто вы грезили наяву.
        Уэллс отвёл глаза.
        - Да, нашло вдруг… такое странно состояние. Бывает. Тем не менее, я вас прекрасно слышал.
        И мысленно повторил с горечью последнюю фразу из своего видения: «А как же мы?»
        Но жизнь продолжалась. И в списке наиважнейших проблем уход недавно появившейся в их мире подселенки занимал не первое и даже не десятое место. Искрило, вибрировало, грозилось лопнуть по швам пространство вокруг королевского трона, и от того, удержится ли на нём Ганноверская династия, или её оттеснят Виндзоры, зависело, каким станет государство в ближайшем будущем. Продолжится ли легализация магии и магов или вновь распахнутся подвалы Инквизиции? Что победит - прогресс или отсталость? Развитие или невежество?
        Не время для сердечных дел. Да. Не время.
        - А я предупреждал, Ваше Высочество, что к этому эликсиру может наступить привыкание. И тем быстрее, чем чаще вы увеличиваете предписанную дозу. После нашей встречи я посоветуюсь с лейб-медиком и он приготовит…
        - Нет!
        Георг почти выплюнул последнее слово. Тяжело опустился в кресло.
        - Нет, клянусь небом! Я не притронусь ни к чему, смешанному не вашими руками Магистр. Во всяком случае, пока вы не отыщете убийцу моих верных слуг; и хорошо, если он окажется один, без приспешников. Как, кстати, продвигается ваше расследование?
        - Оно всё ближе к завершению, - лаконично отозвался Уэллс, обходя его кресло. - Если вы, Ваше Высочество, всё ещё доверяете моим рукам, извольте-ка предоставить им вашу ценнейшую голову для небольшого массажа.
        - Да. Разумеется, - пробормотал регент, с нескрываемым облегчением откидываясь на спинку. - Целительная сила ваших рук - это нечто удивительное.
        - Удивительно то, что при вашей подозрительности вы до сих пор не потеряли веру в меня, Август, и спокойно поворачиваетесь ко мне спиной…
        Они помолчали. Магистр сосредотачивался на предстоящей работе, осторожно касаясь кончиками пальцев висков пациента, тот же блаженно щурился, чувствуя, как отступает измучившая за день головная боль. Да, текст давнишней отказной клятвы составляли мастера своего дела; они оставили провидческому Дару принца небольшой отток, дабы смягчить последствия запечатывания; но, спонтанно прорываясь, его магия конфликтовала с блокирующими чарами, принося немало страданий.
        Дрогнув, потускнели огоньки люстры, оставляя в кабинете приятный глазу полусумрак, ещё более сгущающийся в тёмных дубовых панелях. Несколько успокаивающих пассов - и даже дыхание Георга стало намного легче, свободнее. Для полноты ощущений он сорвал и отбросил на ковёр шейный платок.
        - Дурацкая нелепая мода - душить себя с самого утра и до позднего вечера шёлковой тряпкой! Чтоб ему пусто было, этому Красавчику… как его, Бромелю? Браммелу? А-а, неважно. Почему по его прихоти порядочный джентльмен должен рядиться, как баба? Ох, хорошо… Да, мне намного легче, друг мой, намного. А теперь расскажите, что у вас сегодня произошло интересного, Ричард? Ваш голос всегда действует на меня успокаивающе, вы же знаете.
        - Немного позже, Август. Сперва освободите голову от ненужных мыслей, отдохните, а уж потом загружайте её снова.
        …Полчаса спустя, неслышно ступая, лакеи зажгли в шандалах особые свечи, пропитывающие воздух исцеляющими арматами, ненавязчивыми, почти неуловимыми. Затейливо, лаская слух, отзвонили девять вечера часы на каминной полке, а за окнами, за полуоткрытой балконной дверью подали голос южные цикады, обещая грядущий жаркий день. На небольшом столике появился серебряный котелок на забавных гнутых ножках, а рядом с ним особые чашки, напоминающие восточные пиалы, и кувшин с чистейшей ключевой водой. Запахло горячим шоколадом, ванилью и корицей. Георг Август Фредерик открыл глаза и уставился на Магистра, занявшего кресло напротив.
        - Кажется, я задремал?
        Повинуясь его жесту, слуги, пятясь, покинули кабинет.
        Приняв из рук гостя чашку с чудесным напитком из Нового Света, регент с наслаждением сделал первый глоток.
        - Каждый раз после ваших сеансов, дорогой Магистр, меня охватывает такая полнота ощущений, будто я только что появился на свет и вижу, чувствую, осязаю всё, буквально всё, впервые! И даже вкус шоколада раскрывается по-новому.
        Уэллс снисходительно усмехнулся.
        - Это действуют остаточные следы моей ментальной магии, Ваше Высочество. Мне же самому в ответ на сеансы, как правило, прилетает пара-другая пророчеств, которые до того безуспешно пытались прорваться через защиту; они-то обычно и вызывают у вас столь болезненные ощущения. Я оттягиваю их на себя, а после нейтрализую.
        - Вот как? А почему вы раньше мне этого не говорили?
        - Собственно, нужды не было. Пророчества ведь не всегда показывают окончательное будущее; они могут раскрывать какие-то возможные его варианты, служить предостережениями… либо просто позволяют увидеть то, что в это же время творится за много миль от вас. Касательно сегодняшнего - хочу вас успокоить. Оно из разряда последних. Вам больше не нужно опасаться чёрных вороньих перьев. И никому не нужно.
        Магистр задумчиво глянул в окно, на полосу догорающего заката в небе. Предстоящий разговор тяготил. Но, в сущности, он ведь для него сюда и явился. Пока безопасники Уолтера Уиллсона шли по следу профессорского гостя, приведшему прямо в Букингемский дворец, пока со всеми предосторожностями устанавливали тайное наблюдение - Магистр лично проверил и состояние, и окружение Георга Второго, убедился в относительном благополучии того и другого и полностью сосредоточился на принце-регенте.
        Во-первых, разумеется, чтобы убедиться лишний раз и в его безопасности.
        Во-вторых, чтобы обеспечить пути отступления девушке, жаждущей вернуться в собственный мир. Домой. Уэллс слишком хорошо знал пристрастное отношение Георга Фредерика к подселенцам: для него каждый иномирянин был чуть ли не сверхчеловеком, уникумом, обладающим кладезем полезных знаний и новых возможностей. Очередной подселенец-обыватель, подселенец-посредственность становился для регента личным разочарованием; но каждому эрудиту он радовался, как дитя, и точно так же, как ребёнок с любимой игрушкой, готов был сутками напролёт обсуждать иномирные новшества и их возможную пользу для королевства. Что же касается Ангелики…
        Лика. Мисс Лика. Удивительная девушка, немыслимым образом соединившая Светлую магию нового тела с интеллектом и опытом, приобретёнными в своём мире; девушка с университетским образованием, что на её родине не редкость; очаровательная, умная, эрудированная… которую регент ни за что не согласится отпустить. Это всё равно, что отнять у него, голодающего, краюху хлеба. Магистр был более чем уверен: именно ему Георг Фредерик поручит изыскать способы уговорить, оставить Лику в их мире, чем-нибудь привязать, осыпать сокровищами…
        А умолчать о скором уходе подселенки Уэллс не имел права. Как, впрочем, и оставить на произвол судьбы настоящую Ангелику Оулдридж.
        К тому же, Великий Магистр подозревал, что, останься в этом мире обе девушки, пусть даже одна из них будет пребывать в бестелесной форме - и в равновесии миров что-то нарушится. Возможно, имелись какие-то иные варианты перемещений, но они требовали серьёзного обдумывания. И не в одиночку, а с профессионалами. Пока что он обеспечит мисс Лике свободу выбора и ухода. Свободу. И пусть делает с ней, что захочет.
        …Часы на каминной полке отзвенели полночь.
        Принц-регент провёл ладонью по лицу, словно снимая оцепенение. Беседа с Магистром и впрямь действовала на него благотворно: он посвежел, заметно приободрился, несмотря на позднее время. Вытянул, сцепив, руки, хрустнул пальцами.
        - В каких всё-таки удивительных сферах вы вращаетесь, Магистр! Какая интересная у вас жизнь! Я бы многое отдал за несколько дней, насыщенных подобными чудесами. Но вместо этого имею, что имею: рутины, интриги, дворцовые дрязги… Теперь мне ясно, почему лорд Грэхем так настойчиво просит аудиенции: он наверняка собирается ходатайствовать о своей падчерице. Что ж, девушка заслуживает и восстановления статуса в обществе, и представления ко двору. Впрочем, к этому вопросу мы ещё вернёмся. Чего я не понял, так это одного: почему вы до сих пор не арестовали и не заточили в свои Орденские подвалы это чудовище, притворяющееся доктором Виктором Джейкобом? Мало того - оставили его здесь, во дворце, под одной крышей со мной и королём! Послушайте, Ричард, вы знаете, как я вам доверяю. Но мне просто любопытно: как ваше бездействие в отношении этого злодея сочетается с заверениями в полной нашей безопасности?
        Ричард Уэллс усмехнулся уголками губ.
        - Бездействие? О, нет. Отныне мистер Джейкоб под неусыпным контролем. О котором, впрочем, пока не догадывается, как и о многом другом, происходящем вокруг его бесчувственного тела.
        - Как бесчувственного? - ахнул регент. - И он?.. Я хотел сказать - он тоже пострадавший? Жертва? Я-то думал, он и есть тот самый злоумышленник! Впрочем… - Он развёл руками. - Нет, что-то не сходится. Не мог он убить нескольких человек, да ещё так ловко представить все смерти, как произошедшие от естественных причин; он же всё это время был на побережье, в Баде? Но тогда…
        - В какой-то мере вы угадали, Август. Доктор Джейкоб - ещё одна жертва.
        Георг сердито сверкнул глазами.
        - Не понимаю!
        - Большего я вам пока не могу сообщить. Скажу одно: существо, едва не убившее сегодня профессора Диккенса, не было его ассистентом и старинным другом. Весьма возможно, что «старина Джейкоб», как называет его профессор, умер два дня назад, упав с лестницы и разбив затылок. У него до сих пор остались следы от удара; ваши лейб-медик и маг-целитель сами не могут оправиться от потрясения. Из-за тщательно наведённого отвода глаз им казалось, что рана пострадавшего незначительна; а сейчас, после того, как с них сняли заклятье, они не понимают, как с такими повреждениями можно было вообще выжить. Но в том-то и дело, что невозможно.
        - Ещё один подселенец? - в волнении предположил регент.
        - Если бы…
        Магистр задумался.
        - Впрочем, не исключено. Подселенец-маг, но при этом вовсе необязательно иномирец. Тс-с! - Он приложил палец к губам. - Это пока одна из версий. Есть у меня некое предположение, требующее дополнительного расследования и доказательств. Я возлагаю большие надежды на беседу с одним очень важным свидетелем. Вы уже назначили аудиенцию лорду Грэхему?
        Принц-регент азартно потёр руки.
        - Ещё нет. Вы хотите встретиться с ним прямо здесь?
        - Вы же знаете, что лишь два кабинета в Лондоне максимально защищены от прослушивания: мой и ваш. Но приглашать сэра Оливера в Орден я не рискну, чтобы не обнаружить чрезмерного к нему интереса; встреча же его с вами - лишь вопрос времени, она никого не удивит. Итак?
        Регент решительно хлопнул ладонями по подлокотникам кресла.
        - Решено. Завтра… нет, послезавтра, в одиннадцать утра.
        Внезапно на лице его проступила озабоченность.
        - Погодите-ка, Ричард, а что вы там упоминали о намерении мисс Ангелики нас покинуть? О ком, собственно, будет вести речь лорд Грэхем? О своей настоящей падчерице - или об иномирянке, к которой воспылал сочувствием? Я должен знать!

* * *
        Кто-то осторожно тряс Лику за плечо.
        - Мисс! О, мисс Ангелика, проснитесь же! Спать сидя нехорошо, вам лучше перейти в постель!
        Не соображая спросонья, в чём дело она с недоумением воззрилась на горничную, пока не поняла, что смотрит на неё снизу вверх, что тело ноет от неудобной позы, а под головой отнюдь не подушка, а жёсткая шероховатая стопка тетрадей. Ага, понятно. «Только на минуточку!» А сама заснула на чужих конспектах, как студентка на лекции.
        Невольно улыбнулась этому сравнению.
        А вот снилось ей нечто, к студенческой поре никаким боком не относящееся. Такой восхитительный романтический сон… Жаль, что лишь сон. Лика встряхнулась.
        - Да-да, конечно!
        - Я уж и умыться вам приготовила, и грелку в постель, и полоскание для рта… Нужно? Мисс Диккенс, хозяйская дочка-то, завсегда перед сном намывалась, когда из таза, когда и в ванне, и зубы полоскала; и чудным таким словом всё это обзывала. Гиена, кажется…
        Лика невольно прыснула:
        - Гигиена, Фанни!
        Со сна её немного качнуло, когда она поднялась на ноги: закружилась голова. Нет, если сейчас она заляжет в ванну, то уснёт прямо там же, расслабившись в горячей воде. Если вообще её дождётся.
        - Дай просто умыться. И где там этот эликсир для зубов?
        - А вот всё в ванной комнате, пойдёмте, барышня, - зачастила горничная, поддерживая её под локоть. - Не извольте беспокоиться, мы всё знаем, как настоящих леди ко сну собирать. Вот только нет у вас ни для личика притираний, ни для ручек; как же так? Не обзавелись ещё? У каждой барышни полон туалетный столик такого добра, а у вас ни мазей для красоты, ни духов пахучих, ни пудрочки. Оно понятно, вы у нас в гостях, вчера только прибыли, не до того было. Но ведь неудобно барышням без всяких таких мелочей обходиться! А я вот слышала, что Фрида, наша кухарка, слышала от миссис Диккенс, будто та сегодня собиралась с вами по модным магазинам проехаться, всё ждала, когда вы вернётесь. Да тут хозяина привезли раненого, и закрутилось всё, засуетилось…
        Лика слышала её туманно, словно сквозь вату. Кое-как умылась, почистила зубы - «гиена»-гигиена в этом доме и впрямь оказывалась на передовом уровне - машинально позволила себя переодеть в ночное одеяние и даже не хихикала над чепчиком, поскольку сил не оставалось. С блаженным стоном провалилась в перину, вытянула под одеялом ноги. По темноте, сменившей проникающий сквозь сомкнутые веки свет, угадала, что Фанни погасила свечи. Послышались её удаляющиеся шаги, тихо пристукнула дверь. Спа-ать!..
        …Как там, интересно, Сквикки с птенчиками? И храбрый воробей? И Шикки? Она так и не узнала, как же тот очутился в фамильярах у Магистра!
        А глаза у Магистра ясные, молодые, хоть и в обрамлении «гусиных лапок», но такие милые… Жаль, конечно, что он настолько старше её, но ничего не поделаешь: кажется, она не на шутку влюбилась. Смешно и грустно. Смешно - потому что, проглядывая время от времени женские романы, нет-нет, да попадавшиеся под руку в библиотеке, Лика каждый раз, читая о внезапно нагрянувшей любви героини к незнакомцу, фыркала, крутила головой и заявляла, когда мысленно, когда и громко, вслух: «Не верю!» В самом деле, как можно, не зная ни хороших, ни отрицательных черт, не сходив ни разу на свидание - и влюбиться по уши, да ещё иной раз на всю жизнь! Её несколько милых спокойных романов с друзьями детства завязывались каждый раз после тщательного обдумывания, одобрения сурового внутреннего критика, а заканчивались, хоть и со светлой печалью и лёгким сожалением, но со вполне логической оговоркой: отношения себя исчерпали. Всё. Между ними больше ничего нового не происходит. Иногда бывает полезно вовремя остановиться и поставить точку.
        Рихард же…
        Или Ричард? Надо же, она даже не спросила, которое из имён настоящее. Впрочем, могут быть и оба. В аристократических семействах это часто встречается.
        Но ей всё-таки ближе «Рихард».
        Вот запал он ей в душу, да настолько, что не думать о нём, не представлять, не желать поцелуя, а, может, и чего-то большего невозможно. И выходит, что она, как те дурочки из женских романов, втюрилась, втрескалась так, что крышу сорвало окончательно… Вот вам и смешно.
        А грустно потому, что будущего у них нет, и не будет. Осталось каких-то недели две случайных встреч или возможных свиданий - при условии, если Рихард сможет побороть своё невыносимое джентльменство и в самом деле примется за ней ухаживать, да ещё по всем правилам. Но пойдёт ли он на это?
        «А как же я?..»
        …А вы, дорогой Магистр, тоскующий, не похожий на себя, строгого и сдержанного, склоняющийся с мольбой к её руке - всего лишь сон. Сон. Подсознание подсуетилось, выдавая желательное за действительное. В реальности же их расставание лишь вопрос времени. Ах, окажись Лика в этом мире самой собой - уж она бы отбросила природную нерешительность, тем более что несколько раз у неё очень даже выходило; и тогда хотя бы было что вспомнить. Но нынешнее тело принадлежало не ей, а невинной девушке. Его полагалось блюсти в чистоте. Так уж вышло.
        Вздохнув пару раз, Лика поймала себя на том, что бездумно таращится в светлый потолок, а глаза уже до того привыкли к темноте, что хорошо различают очертания предметов в спальне. Кажется, пришёл страшный зверь бессонница… Она села на кровати, сердито стянула чепец.
        Вытянув шею, глянула издалека на письменный стол. Рядом с подсвечником темнела магическая зажигательная палочка, нечто вроде местной многоразовой спички. Вздохнув, Лика нашарила на полу домашние туфли, прошлёпала к столу. Свеча зажглась сразу же, от первого прикосновения. Присев на стул, Лика пролистнула наугад несколько тетрадей старого Оулдриджа, понимая, что, в сущности, ничего в них не разберёт; просто надо же хоть чем-то себя занять. Почерк у «деда» был сравним с классическими каракулями врачей: желающий разобраться в завещанной им премудрости должен был обладать бездной терпения. Что ж, Ангелике, вроде бы, торопиться теперь некуда, будет чем заняться, когда вернётся…
        А как к ней станет относиться Магистр? Будет ли склоняться к реке, смотреть грустно и безнадёжно? А она?
        Не думать. Не надо.
        Последняя тетрадь была заполнена каракулями лишь до половины. Лика прикрыла её, отодвинула в сторону - и лишь сейчас обнаружила, что вертит в руках карандаш, прихваченный машинально из желобка чернильного прибора, где таких карандашей было заготовлено несколько. Что пишет человек от нечего делать? Правильно, чаще всего тщательно отрисовывает своё имя. Вот она и вывела на вновь открытой чистой странице:
        «Валерия Никольская».
        А дальше рука сама нарисовала забавное лохматое существо, в котором без труда угадывалась скроушка.
        Сквикки…
        Лика задумалась.
        А ведь та утверждала, что между Ликой и Ангеликой уже установлена связь… И проявляется она не только во владении языком, моторикой и знаниями на бытовом уровне. Память, чужие воспоминания, озарения, вроде тех, о старом дворецком из Грэхем-холла, нет-нет, да проявляются, пусть не все сразу, а как бы по запросу. Интересно, значит ли это, что точно так же Ангелика сможет считывать её, Ликины воспоминания?
        И не обязательно личные. Хотя, должно быть, о симпатии… хм, пусть будет симпатия… к Магистру она наверняка уже знает. Но сам Рихард как-то упомянул вскользь, что каждый подселенец ценен уникальными знаниями и идеями своего мира. Рихард наверняка огорчится, если она исчезнет, так и не успев принести хоть какую-то пользу.
        А хотелось хоть что-то после себя оставить.
        Подумав, она опять склонилась над тетрадью.
        История, география чужого мира вряд ли здесь пригодятся. Химия, физика, точные науки - в них Лика не сильна. А что может заинтересовать, например, человека из прошлой эпохи, заглянувшего в будущее?
        Допустим, транспорт наземный, подземный, водный и воздушный. Монорельсы и скоростные поезда. Авиалайнеры. Теплоходы-города.
        Сотовая связь. Всемирная Паутина. Телевидение и радио. Видео- и аудиоаппаратура.
        Медицина, о которой Лика имеет сугубо пользовательское понятие, но всё же… В конце концов, если она правильно поняла - этому миру нужны не технологии и формулы, а, в первую очередь, идеи, которые он будет адаптировать под собственные нужды и возможности. Значит… Вакцинация и прививки. Микрохирургия. Трансплантология. Косметические операции. Новые возможности стоматологии. И многое другое.
        Пожалуй, с этого она и начнёт. С перечня. И с тем расчётом, что однажды Ангелика Оулдридж найдёт этот реестр, ткнёт недоумённо пальчиком в незнакомое слово на русском языке, а та часть Ликиной памяти, что в ней к тому времени осядет, послушно выдаст перевод и вместе с ним - информацию по запросу. Хочется думать, что так и будет. В конце концов, попытка не пытка.
        Глава 21
        Итак, аудиенция лорду Грэхему была назначена регентом на среду.
        Но уже во вторник утром Ричард Уэллс, изначально собиравшийся присутствовать на встрече, пришёл к выводу, что планы придётся менять. И дело вовсе не в недостатке терпения - запасы этой добродетели у Магистра были неистощимы - а в иных обстоятельствах, выявленных этим же утром; обстоятельств, к слову сказать, вполне весомых.
        Первое стало известно рано утром, когда Магистра вновь навестил дворецкий Барри - на этот раз не по своей инициативе, а по договорённости, заключённой ранее. Разговор не отнял много времени, но обе стороны разошлись, довольные друг другом. После чего в кабинете Магистра собралась команда безопасников, почти всех, за исключением дежурившего в Букингемском дворце наблюдателя. Одновременно с этим прибыли, причём, явно издалека, братья-сыщики Эрдманы, да в таком виде, будто всю ночь провели на земляных работах и не успели почиститься. Правда, физиономии у них при этом сияли. Их немедленно пригласили на совещание, к неудовольствию Уолтера Уиллсона. Впрочем, сведения, полученные от молодых сыщиков, заставили его схватиться за голову, забегать по кабинету… и тотчас кинуться к Великому Магистру, с требованием выделить как можно больше людей ему в помощь, для весьма специфичных работ по зачистке от древней магии на особых объектах.
        День начинался многообещающе, ничего не скажешь.
        Магистр выслушал всех.
        Всех искренне поблагодарил. Передал распоряжение секретарю: найти не менее дюжины человек, не слишком обременённых нынче обязанностями, причём среди Младших и Старших Магистров, но ни в коем случае не из неопытных послушников. И направить на неопределённый срок под командование Уиллсона и в его полное распоряжение.
        А затем - благополучно вытурил всех присутствующих из кабинета, заниматься делами. Поскольку ему самому в связи с изменившимися обстоятельствами требовалось срочно пересмотреть стратегические планы.
        Потом, стоя у окна и барабаня пальцами по опустевшему подоконнику, на котором так не хватало Шикки, он долго думал.
        Облик Уэллса на Нэша менять пока не стал, исходя исключительно из практичных соображений. Впереди поджидал трудный разговор; возможно, с вызыванием собеседника на неприглядные откровения, на вытаскивание из шкафов пованивающих скелетов[1]… неприятный, одним словом, в котором Магистр намеревался сразу же захватить довлеющую позицию. От капитуляции и последующего покаяния жертве не уклониться, однозначно; но, по крайней мере, высокому лорду будет почётнее сдаться Главе Ордена, Великому Магистру, чем какому-то выскочке Младшему. Придётся щадить самолюбие человека, с которым ещё придётся общаться в будущем. От которого, возможно, в немалой степени зависит безопасность и положение в свете Ангелики Оулдридж.
        Он вздохнул.
        Мисс Лика, уходя… навсегда, должна знать, что девочке, к которой она так привязалась, больше ничего не угрожает. По крайней мере, из известных сегодня опасностей. А для этого ему придётся многое успеть. Зачинщика всех бед он практически вычислил. Осталось загнать того в угол. Уничтожить.
        Сверившись с рабочим дневником, он сделал несколько свежих записей и вызвал возницу-портальщика Пэрриша. О чём-то посоветовался с ним, дополнил свои заметки и предупредил, что через час ему понадобится экипаж. А уж потом, вновь оставшись один, пригласил в кабинет сэра Магнуса. И заявил сразу же после приветствия:
        - Мне нужно «Возрождение», Магнус. Длительностью не менее чем на трое суток. Это возможно?
        Целитель нахмурился. Покачал головой.
        - А не зарываетесь ли вы, Рихард? Трое суток? Даже с вашим уровнем Дара придётся потом отлёживаться три недели, не меньше. Может, обойдётесь двумя днями? Подумайте!
        «Возрождение» являлось весьма эффективным и опасным ритуалом. Оно полностью восстанавливало работоспособность организма и, вдобавок, какое-то время позволяло магу действовать на пределе своих возможностей, порой даже выходя за рамки своего резерва. Этот «магический допинг», как назвал его однажды один из немногих подселенцев-интеллектуалов, помимо уникально-полезной имел и обратную сторону. За искусственный прилив сил приходилось расплачиваться недомоганием и магическим истощением. Настолько тяжёлым, что тот, кто хоть раз прибегал к «Возрождению», подобной глупости, как правило, не повторял.
        Целители же откровенно этот метод не жаловали, именно за побочный эффект. В конце концов, бороться с ним предстояло им же.
        - Трое суток, не меньше, - жёстко ответил Магистр. - Магнус, у меня была бессонная ночь, а впереди, возможно, ещё несколько. В ближайшие дни должно случиться несколько чрезвычайно важных событий, серьёзно влияющих на судьбу нашей страны. На наше будущее. Я должен быть максимально собран. На пике сил. В любой момент.
        Целитель лишь раздражённо фыркнул.
        - Можно подумать, до сегодняшнего дня вы занимались какими-то пустяками. Впрочем, кому я что-то пытаюсь доказать? Взывать к вашему благоразумию бесполезно. Ладно, Рихард, в конце концов, вы уже не мальчик и понимаете, на что идёте. Так что будьте добры: потом, когда вас, сваленного с ног откатом, снова доставят ко мне - не нойте!
        - Хорошо, - кротко согласился Магистр. - Не стану.
        Через час он подъезжал к дому лорда Грэхема, готовый к первому из намеченных поединков.

* * *
        Пэрриш что-то немузыкально напевал, сидя у себя на козлах, но Магистр настолько ушёл в себя, что даже забывал время от времени морщиться. Слух у портальщика-возницы отсутствовал начисто, что не мешало ему распевать в дороге, если, разумеется, кроме «хозяина» в карете больше никого не было. Все прочие пассажиры его, видите ли, смущали. Ричард Уэллс, на свою беду, имел слабость проявить несколько раз терпение к чужой слабости - и вот, пожалуйста, влип. Теперь время от времени ему, обладателю тончайшего музыкального слуха, да ещё любителю обдумывать в тишине кареты насущные проблемы, приходилось выслушивать душераздирающую версию арии герцога Матуанского или куплеты какой-нибудь пастушки, и даже не иметь возможности постучать в стенку: воспитание не позволяло. Раз уж смолчал в самом начале - терпи и дальше.
        Но сейчас, в полусумраке покачивающейся на рессорах кареты, он даже не слышал скрипучего тенора, время от времени срывающегося на фальцет на особо высоких нотах. Магистр вспоминал окончание вчерашнего - впрочем, уже сегодняшнего, ведь предрассветное время это уже сегодня! - разговора с принцем-регентом и не мог сдержать волнения. Что, если регент, святая простота, прав, и сказанное им - не блажь, а очень даже реально осуществимое действо! И… единственное правильное решение, которое из-за простоты своей не пришло в голову ему самому.
        …Тогда, после долгого ночного разговора он уже попрощался с Георгом, уже направился к выходу, мысленно дотянулся и разбудил спящего далеко в карете Тоби, чтобы тот, проснувшись, в свою очередь лаем поднял на ноги наверняка уснувшего возницу. Но у самой кабинетной двери его окликнул принц-регент. Изрядно уставший после бессонной ночи переговоров, порядком вымотанный, но довольный.
        - Послушайте, дружище…
        От неожиданности Магистр даже вздрогнул. Если принц переходил на фамильярно-дружеский тон, это означало только одно: из государственного мужа он на недолгое время осознанно превращался в друга. А поскольку эта ипостась, в общем-то, накатывала на Его Высочество крайне редко, в такие моменты самым разумным было бы бежать от него подальше со всех ног. Стараясь возместить недостаток дружеского внимания в прочее время, Георг вываливал на голову объекта своих забот столько милостей, что не унести.
        - То, что взамен отбывающей в свои края подселенки нам остаётся юная мисс Оулдридж, залог дружественного союза со скроухами - это превосходно. Я уже вижу выгоды этого сотрудничества для нашего многострадального отечества. Особенно возможность с их помощью заглянуть однажды в иные миры… М-да. Но всё же, Ричард, мне… несколько досадно. Почему перед нами стоит непременный выбор: или одна, или другая? Нет ли у нас возможности…
        Регент замялся, глянул как-то виновато, что уж вовсе не было на него похоже. Магистр терпеливо ждал, подозревая, что следующие слова ввергнут его в ступор. И не ошибся.
        - Я, конечно, дилетант в этих вопросах; но, может, мы подыскали бы одной из этих девушек… э-э… подходящее тело? Например, в какой-нибудь частной клинике, где ухаживают за безнадёжно потерявшими разум? Таковые несчастные, как вы сами знаете, встречаются иногда и среди представителей благородной крови. Думаю, многоуважаемые скроухи не откажутся нам помочь. Однажды они вполне успешно переместили душу из одного тела в другое; почему бы им не попробовать ещё раз, а?
        - Я не понимаю, - в смятении пробормотал Магистр. - К чему это? Зачем?
        - Затем, что вы, мой друг, могли бы, наконец, жениться, - со вздохом признался Георг. - Я не настолько слеп, чтобы не заметить, как меняется выражение вашего вечно сурового лица, когда вы говорите об этой девушке… И не спорьте, друг мой, не спорьте. Я бы и сам, не выгляди эта партия столь откровенным мезальянсом для королевской семьи, женился бы на мисс Ангелике, да вот… моя проклятая внешность!.. И, разумеется, то, что отец её был всего-навсего баронетом; тут даже отчим-граф не поможет выправить происхождение. Но вы-то, вы-то, друг мой! Всем известно, что для магов главное в браке - совместимость Даров, а титулы или даже дворянство уже на втором месте. Зато какие талантливые у вас родятся дети! На благо отечества, разумеется, - добавил он торопливо, поняв по-своему смятение на лице собеседника.
        Наконец Магистр нашёл в себе силы ответить.
        - Это совершенно невозможно, Август. Не станем же мы насильно лишать девушку родины, близких людей? Невозможно.
        - Да почему насильно? - вскричал Георг, воодушевляясь. Казалось, сопротивление его только раззадорило. - Сперва попросите её руки, объясните ситуацию, дождитесь ответа, а потом уже делайте мрачные выводы, если для того найдётся повод. В конце концов, любая девушка, выйдя замуж, покидает и родной дом, и семью; иногда и страну, как это часто бывает с принцессами. И ничего, все счастливы! Отчего вы сразу ставите на себе крест, дорогой мой? И, кстати, прекращайте вы расхаживать в этой старческой личине, мне и собственной обрюзгшей физиономии хватает полюбоваться. Или вы… Ах вот оно что! Я понял. Вы просто боитесь, что вам откажут! Тогда тем более: немедленно принимайте истинный облик!
        - Ваше Высочество… - пробормотал Магистр, пятясь к двери.
        - Сомневаетесь в успехе? Ерунда! Хотите, я сам стану вашим сватом? Принцу не отказывают!
        - Ваше…
        - Должен же я хоть что-то сделать для своего друга? Не как принц, как друг, в конце концов, как кузен… Стойте! Куда?
        Ричард Уэллс обернулся в смятении:
        - Обещайте мне, что ничего не сделаете без моего ведома, Август. Никаких переговоров. Есть вещи, которые мужчина должен делать сам.
        Регент нахмурился. Помолчал.
        - Так и быть. Но только в обмен на обещание, что вы всё же решитесь - и откроете юной мисс свои чувства.
        - У меня впереди… - Уэллс прокашлялся. - Не слишком безопасная миссия. Если она увенчается успехом и я останусь невредим…
        - Не прибедняйтесь; разумеется, вы победите. И сразу же, не откладывая, поговорите с юной леди начистоту. Я прослежу!
        - Хорошо.
        - Слово джентльмена?
        - Слово.
        … Магистр очнулся от непривычной тишины. Оттого, что карета стояла. Что, опираясь передними лапками на его колени, вопросительно повизгивал Тоби.
        Где-то снаружи, за стенкой экипажа нарочито громко прокашлялся Пэрриш.
        - Грэхем-холл, мессир. Приехали.

* * *
        Магистру крайне важно было собственными глазами увидеть первую реакцию лорда Оливера на его приезд. А потому - забыв о том, что поведение должно соответствовать пожилой ипостаси, Ричард Уэллс, не обращая внимания на шарахающихся от него лакеев, вприпрыжку промчался по парадной лестнице, даже не сбившись с дыхания; завернул по галерее направо, вспоминая пояснения дворецкого, и очень скоро оказался перед дверью, ведущей в кабинет хозяина дома. Секунда-другая - и вот уже у ног завертелся догнавший его Тоби, довольный, с высунутым языком. Пёсику казалось, что в кои-то веки человек решил поиграть с ним и побегать в своё удовольствие. Ему дела не было до интриг нечистоплотных магов.
        Мысленно похвалив его за расторопность, Магистр, отдавая должное приличиям, трижды требовательно стукнул тростью в дверь. Не дожидаясь ответа, шагнул вперёд.
        Сэр Оливер Грэхем, застигнутый в центре кабинета - по которому, очевидно, вышагивал туда-сюда в раздумьях - обернулся. Судя по домашнему халату и небрежно приглаженным, явно не щёткой, а пятернёй, волосам, он не ожидал посетителей. Да и то сказать, для столичных визитёров десять часов утра - слишком рано; в эту пору многие из них ещё почивают. Да и сам граф, по рассказам старика Барри, обычно поднимался с постели не раньше полудня. Лишь в последние несколько дней… Вернее сказать, с той самой ночи, когда некий Виктор Джейкоб так неудачно загремел с крутой лестницы, ведущей на одну из кухонь Букингемского дворца…
        Разумеется, Барри ничего не знал о таких деталях. Но ночь, когда его хозяину впервые за долгие годы не приснились кошмары, он хорошо запомнил. Эту и последующие.
        Похоже, за несколько ночей без сновидений лорд Грэхем, наконец, выспался. Несмотря на сведённые серьёзно брови, вид у него был почти цветущий: лёгкий здоровый румянец, отсутствие теней под глазами, взгляд не затравленный, как ещё недавно, но твёрдый, уверенный…
        Тотчас при виде посетителя сменившийся недоумевающим.
        А потом, когда граф понял, кто к нему явился - наполнившийся тихой паникой и какой-то обречённостью.
        Тем не менее, справившись с собой, лорд Грэхем заговорил первый.
        - Я ждал вас. Впрочем, не думал, что это будете именно вы, мессир, собственной персоной… Даже и не знаю, расценивать ваш личный визит как высочайшую честь либо сразу пустить себе пулю в лоб. Известно, что чем тяжелее проступок, тем могущественнее тот, кто является покарать преступника. Меня же почтил визитом сам Великий Магистр!.. Кажется, я порядком провинился, и нет мне пощады.
        Он шутовски-торжественно поклонился.
        Уэллс бросил взгляд по сторонам.
        Почти ополовиненная бутыль янтарно-коричневой жидкости, водружённая на рабочем столе без всякого пиетета к раскиданным бумагам, недвусмысленно намекнула на причину развязности всегда сдержанного графа. Магистр скептически приподнял бровь.
        - Не рановато ли для виски, сэр? Или вы что-то празднуете?
        - Освобождение… - выдохнул тот. Завалился в кресло, но, спохватившись, тут же вскочил, переменившись в лице: - Вот дьявол, совершенно забыл о вежливости! Присаживайтесь, Магистр. Даже если вы намерены препроводить меня в Тауэр или в вашу орденскую тюрьму, это не помешает нам перед этим принять по рюмочке. На дорожку, так сказать…
        - Сидите! - сурово скомандовал Уэллс, не сходя с места. Сложил пальцы левой руки в замысловатую фигуру, прищёлкнул… Оливер Грэхем плюхнулся назад. И вдруг, внезапно протрезвев, глянул на него с благоговейным ужасом. Потёр виски.
        - Прошу извинить за неподобающе поведение, сэр…
        Магистр, не торопясь, проследовал через весь кабинет прямо к старинному зеркалу, задвинутому в дальний угол. Заметив его намерение развернуть перевёрнутое зеркало отражающей стороной к себе, граф в панике вскочил и даже замахал руками:
        - Не надо, умоляю!
        Тоби гавкнул, приподняв верхнюю губу и обнажив клычки и сахарные резцы, небольшие, но внушающие уважение. Опасливо покосившись на него, лорд смиренно присел на краешек кресла, готовый сорваться с места в любую секунду.
        - Значит, это оно и есть, - пробормотал Магистр.
        Зеркальная поверхность исправно отображала всё, что угодно, даже лорда Грэхема, съёжившегося и, кажется, старавшегося уменьшиться в объёмах; но не самого Магистра.
        - Вот так, значит, да? - скептически сказал он.
        Воздел руки к потолку. Сноп утреннего света, потянувшись из окна, подполз по полу к зеркальной подставке, на ходу видоизменяясь из прямоугольника, повторяющего форму оконного проёма, в идеальный круг. Вот он аккуратно скользнул под зеркало, вот над его границей вздыбились светящиеся стены; мгновение - и старинный артефакт, известный немногим как «Зеркальная дверь», оказался заключён в световой цилиндр. Сквозь прозрачную светящуюся стену видно было, как его бьёт крупная дрожь, словно человека: даже половицы под ногами у Магистра завибрировали в ответ. Сосредоточившись, тот влил в защитный контур ещё немного силы. Дрожь утихла.
        - Вот и всё, - буднично сказал Ричард Уэллс.
        Прошествовал к столу, наполнил пустую рюмку, по ходу уронил в неё янтарную крупицу, булькнувшую и мгновенно растворившуюся; протянул графу.
        - Для храбрости, лорд Оливер.
        Тот принял, не колеблясь, лишь спросил:
        - Это яд?
        - Ну что вы, право! Я Магистр, но не палач, сэр. Это действительно для храбрости. Нам с вами предстоит тяжёлый разговор; а каяться в собственных грехах всегда нелегко, а иногда и страшно. Говорить будете вы, а я - слушать. Собственно, о большей части происшедшего с вами и мисс Ангеликой я знаю, ещё кое о чём догадываюсь; а от вас намерен, собственно, дождаться объяснения первопричин. И имейте в виду: я лишь немного подстегнул вашу откровенность; а вот начинать вам придётся самому. Даже можете отмолчаться, хоть это не пойдёт вам на пользу. Но ни один эксперт не обнаружит в моих действиях принуждения. Вы меня поняли?
        Лорд Оливер молча кивнул. Отвёл глаза.
        Помедлив, но так и не дождавшись ответного монолога, Магистр терпеливо продолжил:
        - Мне ли, как менталисту, не понять, что вы действительно любите свою падчерицу; что перенесли на неё все свои нерастраченные отцовские чувства! И ваше горе при известии, что вы потеряли её навсегда, а вместо неё теперь поселилась чужая душа, так же искренне. Ваше великодушное решение обустроить в нашем мире незнакомую подселенку, в память о падчерице наделив её всеми благами, на которые вправе была рассчитывать сама мисс Ангелика, не может не вызывать уважения. Но что, если Ангелика Оулдридж всё-таки вернётся? Что, если в это тело возвратится именно её душа? Долго ли она в нём проживёт?
        Если при словах о возможном возвращении Ангелики граф задрожал от волнения, то последняя фраза Магистра заставила его содрогнуться:
        - О чём вы, мессир? Да я… я не позволю и волоску с её головы упасть!
        Уэллс сурово навис над ним.
        - Так же, как ранее не позволяли? Не лгите самому себе, сэр Оливер, вы понимаете, о чём я говорю! Живя с вами под одной крышей, эта девочка несколько лет подряд медленно сходила с ума от страха. Так-то вы её защищали!
        Щёки сэра Оливера побелели. Он судорожно вздохнул, вжался с кресло. Закрыл лицо руками.
        - Не бойтесь правды: Он вас не услышит, - отчётливо сказал Магистр. - Зеркальная дверь заблокирована. Она слепа и глуха, и подчиняется только мне, отныне и навеки. Ничего не бойтесь. Говорите.
        И добавил уже мягче:
        - От вашей откровенности зависит не только ваша жизнь, но и жизнь леди Ангелики, её безопасность, возможное будущее и, я надеюсь, доброе к вам отношение. Она очень чуткая девушка; поняв, что вы, собственно, как и она - жертва злого гения, она вас простит.
        Граф отнял ладони от лица. Взглянул с надеждой.
        - Думаете, у меня есть шанс оправдаться в её глазах? Столько лет она видела во мне чудовище, а я… не мог её переубедить. Иначе погубил бы.
        - Догадываюсь.
        Магистр неторопливо опустился в кресло напротив. У его ног пристроился воинственный Тоби. От волн скрытого напряжения, исходящего от хозяина, шёрстка на собачьей спине топорщилась. И ещё - маленькому фамильяру ужасно не нравилась та светящаяся штука в углу. Очень хотелось её облаять. Но он терпел.
        - Итак, я вас слушаю, - сказал хозяин. Машинально погладил Тоби, успокаивая. Как это обычно бывает, воздействие хозяина было очень сильным: даже тот, к кому он обращался, вдруг перестал пахнуть страхом, глубоко вздохнул и заговорил, спокойно, обстоятельно.
        - Сейчас мало кто об этом помнит, разве что немногие ровесники моих покойных родителей да один-два моих друга детства. Последние, впрочем, далеко отсюда; один в Вест-Индии, другой в России, причём давно, и мы с ними не общаемся. Подозреваю, что именно это обстоятельство спасло моим бывшим друзьям жизни. Тео не желает, чтобы его хоть кто-то вспоминал, кроме меня…
        Он помолчал. И пояснил, словно извиняясь:
        - Тео - это мой старший брат, Патрик Теодор Грэхем. Он очень не любил своё первое имя, презирал, как и всё ирландское, поэтому все мы в кругу семьи называли его Тео. Когда он умер, ему было тринадцать, а мне - одиннадцать с половиной.
        Глава 22
        Дети, как известно, существа слабые и болезненные и умирают часто, стоит поблизости случиться какому-то мору. Во всяком случае, в мире, где магическое целительство под запретом, а возможности врачей-не-магов ограничены. Зараза не разбирает: граф твой отец или простой фермер, единственный ли ты наследник или двенадцатый лишний рот в нищем семействе. Приберёт - и всё. Поэтому, несмотря на яростное нежелание леди Амалии Грэхем в очередной раз портить фигуру и удаляться от светских развлечений, несмотря на её упорное сопротивление под предлогом, что долг супруги выполнен и род мужа обеспечен наследником, лорд Грэхем настоял на втором ребёнке. Либо на третьем, четвёртом и так далее, пока супруга не удосужится оделить его ещё одним сыном. Ибо, как говорится, надейся на лучшее, но будь готов и к худшему: мало ли, какая детская немощь сразит единственного наследника рода, так хоть второй в запасе останется!
        Леди Грэхем, как женщина практичная, предпочла снять с себя сие тяжкое бремя как можно быстрее. Исправно родила второго сына - и сочла себя в полном праве окончательно переселиться на собственную половину дома. Значительно увеличившееся расстояние между супружескими спальнями её искренне радовало. Что касается детей - что ж, она исправно выполняла свой очередной долг, долг матери, следя за тем, чтобы штат нянек, гувернанток, гувернёров, впоследствии и учителей, состоял из знатоков своего дела, с наилучшими рекомендациями. И, разумеется, не только интересовалась жизнью и развитием детишек, но иногда и сама к ним заглядывала, мало того: обязывала к тому и мужа, дабы тот не только числился отцом семейства, но и прилагал какие-то усилия на этом поприще.
        Их сыновья Тео и Ливи были схожи, словно близнецы, несмотря на полтора года разницы в возрасте. Старший, Теодор, родился хлипким и болезненным, и потому выглядел меньше своих лет. А вот Оливеру здоровья досталось, похоже, за двоих. Лишь причуды маменьки, втемяшившей себе в голову, что удивительное сходство её славных детишек - это так мило, вылившиеся в то, что младшенького постоянно держали полуголодным, дабы он не растерял аристократическую худосочность, не позволили Ливи превратиться в здорового и крепкого малого, каковым, очевидно, собиралась сделать его природа. Поэтому внешне они казались ровесниками.
        Как и многие младшие, Ливи обожал старшего брата. Ходил за ним по пятам. Ловил каждое слово. Старался подражать. Ничуть не обижался на пустую овсянку по утрам, в то время как братец Тео пытался справиться с чрезвычайно питательным йоркширским пудингом, даже не думая делиться. Брат являлся его маленьким божком на земле.
        Но когда этому божеству миновал тринадцатый год, на него ожесточился весь мир. И в первую очередь - родители.
        Несмотря на беспечность и живость характера, Ливи был очень наблюдательным мальчиком. Вот он и заметил, что с некоторых пор в их загородном доме, куда они переехали на лето, воцарилась какая-то… нервозность, что ли? Если раньше за братьями не слишком строго присматривали - во всяком случае, в поместье, да ещё и летом, когда пора жёсткой муштры и заумных уроков прекращалась - то в этот раз с самого времени приезда с них не спускал глаз новый гувернёр, появившийся, кстати, совсем недавно, и повадками более похожий на надсмотрщика. Он вроде бы и не досаждал своим вниманием, но мальчики, часто думая, что они одни, внезапно сталкивались с ним нос к носу. На рыбалке. По дороге в лес. В купальне. Даже на старом огромном чердаке… Ходил, ходил по пятам… Но приглядывал он всё больше за Теодором. Что странно - за редкими совместными семейными трапезами, когда, в отсутствии гостей, дети допускались к общему столу, отец и мать тоже не спускали глаз со своего старшего сына. Правда, старались делать это украдкой, и при этом тщетно пытались скрыть беспокойство. Как будто ждали какого-то подвоха.
        Было у мальчиков излюбленное тайное место, пока никем не обнаруженное. Неподалёку от сельского кладбища, в одичалом парке, разбитом, как поговаривали, ещё самыми первыми Грэхемами, в ту пору, когда они были ещё О’Грэхами, среди нескольких разрушенных павильонов-беседок оставалась одна, почти уцелевшая, которую братья и выбрали местом своих секретных сходок. Лишь через одну из стен проходила глубокая трещина, остальные стояли прочно, незыблемо. Несмотря на то, что Тео, подобно отцу, не терпел даже упоминаний об их ирландских корнях, к этому немного страшноватому, но таинственному и полному романтики месту он благоволил. Тёмный глянец плюща оплетал беседку живым ковром, колышущимся от ветра, неподалёку журчал пробившийся под корнями старого бука родник, щебетали в кронах птицы, никем не вспугнутые. Здесь интересно было делиться прочитанными историями и грезить наяву, представляя будущую взрослую жизнь. Правда, мечты у братьев были не настолько похожи, как они сами. Младшему грезились морские приключения и открытия. Старшему - лордство и Орден Подвязки. Ливи - слава и подвиги. Тео - блестящая карьера
при дворе, речи, произносимые в Парламенте, и непременная женитьба на принцессе.
        Но даже здесь, в тайном убежище, их однажды нашёл мистер Сомс, гувернёр. Почти нашёл. Мальчики сидели на ветхой скамейке, прислонившись к нагретой солнцем стене беседки, болтая ногами и вполголоса делясь заветным, когда шагах в десяти от них под чьей-то ногой хрустнула сухая ветка. Их тут было множество, усеявших старые, заросшие травой и грибами дорожки, которые лет сто никто не расчищал.
        Братья вздрогнули.
        Даже здесь их обнаружили!
        Ливи сполз со скамейки и насупился, гордо скрестив руки на груди и намереваясь, наконец, дать отпор настырному соглядатаю. Тео же, недолго думая, нырнул под скамейку и прошипел оттуда:
        - Прячемся! Он нас не видит; переждём, пока не уйдёт!
        Старший был настоящим стратегом и не видел позора в военной хитрости, не в пример наивному брату, до сих пор играющему в рыцарей. И, надо отдать Тео должное: прятаться в одиночку он не собирался. Видя, что младший в растерянности, вскочил, чтобы ухватить его за руку и потянуть к себе, но не рассчитал - и больно ударился макушкой о нависшее над ним сиденье. Да так неудачно, что попал в какой-то выступ.
        Каменные плиты под ним скрежетнули и разверзлись. С воплем Тео полетел вниз, в темноту, преследуемый срывающейся с краёв разлома каменной крошкой. А из дыры с шумом и карканьем устремилась к куполу беседки стая чёрных птиц.
        Закричав от ужаса, Ливи бросился прочь от страшной стаи. Но, едва перемахнув порог, заметался…
        - Ли-ив! Помоги!
        …и кинулся назад, к пролому. Над которым никто не вился. Должно быть, чёрные птицы с огромными клювами ему почудились. Рухнув на каменный пол, мальчик подполз к краю дыры, глянул вниз и обомлел. Там, на глубине футов в двадцать, ощерились заржавленные пики с блестящими наконечниками, меж их оснований белели кости и черепа, а в нескольких пядях от них - протяни руку и уколешься - завис, поддерживаемый непонятной силой, его старший брат. От него исходил ослепительный свет, как… от святого или ангела, которых маленький Оливер видел на витражах в соборе.
        Он сунулся было вниз, но замер с протянутой рукой. Не достанет!
        - Тео, я сейчас! Я сбегаю, позову…
        Тот поднял голову. В глазах - внезапно чёрных, а не голубых! - плескался дикий страх напополам с восторгом.
        - Я лечу, Ливи, смотри! Я не упал!
        Чьи-то руки больно вцепились Оливеру в плечи и оттащили от пролома. Мелькнуло злое лицо гувернёра: сощуренные глаза, плотно сжатый в ниточку рот… Стиснув кулаки, мужчина вцепился во что-то невидимое и словно потянул это на себя, с усилием, рывками. Сперва за обломок плиты ухватилась одна мальчишеская рука, затем другая, показалась голова… Счастливый Тео выкарабкался на пол беседки и захохотал:
        - Я смог, Ливи! Я летел!
        Тот бросился к нему, обнимая и плача, оттаскивая подальше от дыры в земле.
        - Идиот, - прошипел гувернёр. - Малолетний кретин, лучше бы ты разбился!
        И, круто повернувшись, быстро ушёл, почти убежал.
        Мальчишки переглянулись в недоумении. Они тогда ещё не поняли, что мир для них рухнул навсегда. Просто радовались Чуду.
        А стоило им подойти к дому, как Тео окружили несколько невесть откуда взявшихся людей в чёрном и увели в заброшенное крыло, не позволив Оливеру ни одного вопроса и не пустив к брату. Самое страшное, что отец с матушкой были тут же, бледные, перепуганные… злые. Да, злые. Они словно обвиняли старшего сына в чём-то низком и гадком.
        С той поры жизнь мальчиков изменилась. Тео держали в закрытом крыле дома, как в тюрьме, почти никого не подпуская: только старый слуга, доверенное лицо графа, приносил бывшему наследнику еду, выводил ненадолго погулять и прибирался в комнатах. Почему - «бывшему»? Потому что в Тео проснулась запрещённая королевским указом магия. Проклятый магический Дар, не проявлявшийся уже в четырёх поколениях Грэхемов. Теодор очень подвёл их всех, очень подвёл, сурово говорил отец Оливеру, качая головой и поджимая губы. Все носители магии связаны с Врагом рода человеческого, прямая дорога им - в подвалы Инквизиции. Недаром, лишь наследник вошёл в опасный возраст, граф приставил к нему послушника из этой самой Инквизиции: тот вовремя обнаружил дьявольские способности и перекрыл их своими особыми методами. Теперь судьба Тео предопределена. Род Грэхемов отказывается от него. Наследником становится Оливер. Благодаренье Богу, что в своё время граф не удовольствовался единственным сыном! Но если и Оливер надумает после достижения двенадцати лет вытворить нечто подобное, что и его старший братец - он, отец, проклянёт
его! Слово дворянина!
        От страха, сжимающего горло, Ливи даже не мог плакать. Ужасно жалко было брата, преданного родителями, страшно за него, за себя… Это что же, если в нём оживёт магия - и его вот так вот… в подвалы Инквизиции? И папа, и мама будут смотреть зло и с осуждением, будто не любили раньше, не дарили подарков, не говорили, как он им дорог?
        Через два дня он заболел. Сгорал в жару, дышать становилось всё труднее. Пожилая нянька, уже давно бывшая не при делах, но оставленная в доме за заслуги, приковыляла к нему, услышав суету в детской, заглянула Оливеру в раскрытый рот и отшатнулась. «Белое горло! Беда, ох беда!»
        Это был один из первых случаев дифтерита в нахлынувшей на графство эпидемии. Перед тем злополучным днём братья Грэхемы тайком от родителей заглянули на соседнюю ферму к приятелям-простолюдинам. Сыновья арендатора, их ровесники, были какие-то вялые, до игр неохочие. Назавтра их мать, сильно встревоженная, даже не пустила графских детей в дом, сказав, что Дик и Томми серьёзно заболели, и лучше с ними пока не видеться. Мальчики-то и в заброшенный парк пошли оттого, что не знали, чем заняться. Но, похоже, успели подхватить заразу.
        Трое суток Ливи провалялся в жару, всё звал брата, просился к нему. Жар жаром, но когда мальчик приходил в себя, то шёпотом, как мог, пытался упросить доктора, отсасывающего ему специальной трубочкой плёнки из горла, чтобы тот навестил Тео, узнал, не заболел ли тот, помог бы. Пока, по настоянию самого отца, Оливеру не накапали в лекарство ещё и морфия. Он проспал ещё сутки и проснулся здоровым. А Тео умер. Самое ужасное, что никакого доктора к нему не допустили. Ливи слышал, как судачили о том горничная с сиделкой, думая, что он ещё спит.
        Не пустили.
        С тех пор он возненавидел родителей.
        Двенадцатилетье он поджидал с нетерпением. Ну и пусть в нём тоже проснётся Дар. Он просто будет осторожным. Ничем себя не выдаст. Вырастет большим, уйдёт в тайный магический орден, станет настоящим магом - и отомстит всем. Родителям. Инквизиции. Королю и парламенту, провозгласившим магов отродьями зла. Всем.
        А потом оказалось, что всё это - зряшное. Магия в нём и впрямь проснулась, но потенциал её был крошечный, еле-еле хватало свечу затеплить или на дюйм приподняться от пола. Родители как-то быстро одряхлели и в одночасье скончались. В самых верхах власти тоже стало некому мстить: сменился король, был подписан пресловутый Договор, магов признали равными с остальными подданными… Образовались, открыто действовали и набирали популярность Ордена. И уже на семьи, в которых появлялся ребёнок с проявившимся Даром, поглядывали с уважением и завистью. Вот что было обиднее всего. За что, за что умер Тео?
        Оливер вырос. Превратился в уважаемого состоятельного джентльмена, образцового аристократа. Женился без особой охоты. Овдовел, вежливо скорбя. И продолжал как-то жить дальше. Смотрящий на него из зеркала мальчик мужал, умнел и становился всё более равнодушным к жизни. Но однажды, заглянув в антикварной лавке в старинное зеркало, он дико вздрогнул, отсыпал хозяину лавки, не считая, горсть золотых монет… и не успокоился, пока покупку не доставили в его кабинет. Сам сорвал с неё плотную мешковину.
        Из зазеркалья на него насмешливо глянули его же глаза, только чёрные. И вопреки законам божеским и физическим, отражение шагнуло к нему.
        - Ну, здравствуй, братец…

* * *
        …Там, в заброшенной беседке, перечеркнувшей судьбы братьев, находился вход в святилище Бадбур Неистовой, забытой ныне кельтской богини, чей алтарь привёз с Британию первый О’Грэх. Бадбур Злой Пророчицы, богини войны, оборачивающейся по настроению то девой, сводящей с ума своей красотой, то стаей воронов с железными клювами… Она давно ушла из мира живых, поскольку даже боги умирают, если не остаётся тех, кто их помнит. Но магия, вспыхнувшая в маленьком мальчике, отчаянно захотевшим жить, притянула душу богини к месту её упокоения.
        Душу.
        Ибо после смерти от богов тоже остаётся нечто, сравнимое с душой, только гораздо могущественнее, поскольку долго ещё сохраняет прижизненные способности.
        Вряд ли Бадбур воспылала благодарностью к тому, кто невольно вернул её в мир живых. Скорее всего, ей надоело одиночество и долгое отсутствие поклонений. Выброс от раскрытия мальчишеского Дара был недостаточен, чтобы продлить временную жизнь надолго; богиня довольно скоро вернулась в прежнее призрачное состояние. И вдруг поняла, что таковое ей нравится куда больше, чем прижизненная привязка к собственным алтарям и храмам. В Сумрачном мире у неё уже был обжитой дворец, придуманная ею страна, подданные, а главное - верные Железноклювые. Не было лишь последователей. Или хотя бы адептов.
        И поэтому, интереса ради выследив через зеркала Тео и дождавшись его кончины, она сразу же утащила его душу к себе, в Сумрачный мир, граничащий с Зазеркальным. О, из этого талантливого мальчика, сохранившего, подобно юному богу, свой Дар даже после смерти, она сумеет взрастить прекрасного Жреца! А может, даже Жнеца, собирателя душ!
        Впрочем, иногда даже богини ошибаются в своих задумках.
        Потому что Тео, как и его брат, научился ненавидеть. И благодарного служителя из него так и не вышло.

* * *
        В науке ненавидеть старший брат продвинулся куда дальше младшего. Мягкая от природы натура Оливера со временем смирилась, осознав, что квитаться, собственно, уже не с кем, а выдумывать врагов лишь для того, чтобы отомстить хоть кому-то, бессмысленно. Но Патрик Теодор Грэхем, справедливо считая себя жертвой, ополчился не только на тех, кто оттолкнул его, но и на весь мир живых. Он хотел отомстить.
        Несмотря на юный возраст, ему хватило хитрости умолчать о своих намерениях, когда он понял, что Бадбур намерена учить его обращаться с Даром. Пусть себе богиня думает, что хочет; он же не собирался становиться Жнецом, равнодушным и к Добру, и к Злу, его сжигала жажда мести. Его предали самые дорогие люди, и предали дважды! Первый - когда отреклись и выдали Инквизиторам. Второй - солгав врачу, лечившему Оливера, что их старший сын срочно отослан в Лондон, подальше от заболевшего брата. Последнее он узнал от богини, следящей через зеркала за его семейством. Они… те, кто лицемерно называли себя его родителями и убеждали, что любят, фактически убили его. А он так тяжело умирал, задыхаясь, сгорая от жажды, один, взаперти! И никто не пришёл на его жалобные стоны, никто… Нет, такое не прощается.
        Его не пожалели. Что ж, и он жалеть не будет.
        Время шло. Мальчик рос и мужал. Оказывается, такое возможно даже за Гранью: если привязать внешние параметры к росту собственного Дара. Бадбур, разумеется, помогла и в этом: ей самой приятно было видеть рядом не отрока, но юношу, а затем и зрелого мужчину. И уж, разумеется, она приложила все усилия, чтобы вложить в своего многообещающего ученика знания и умения, которыми владела сама. А чем не владела - то дополнили книги. В огромной библиотеке Сумрачного дворца, с помощью душ известных магов, призванных ему в наставники, Тео постиг множество наук. Научился виртуозно наводить иллюзии и насылать кошмары, исцелять и убивать силой мысли, управлять целыми армиями. Но одно отравляло радость триумфов: все эти чудеса давались ему лишь на Сумрачной стороне, по ту сторону мира Живых, поскольку собственную живую природу он утратил безвозвратно. Часами Тео просиживал за Зеркалом, позволяющим заглядывать в реальный мир, и бесился. Он мог бы перекроить весь мир по-своему, но только будучи живым, из плоти и крови того, материального мира.
        Однажды ему в голову пришла гениальная идея. Он понял, что здорово сглупил, отказавшись когда-то от статуса Жнеца. Ведь Жнецы умеют изымать души.
        Из умирающих тел.
        А что, если изъять душу из тела, чьи дни ещё не сочтены? Тела, полного сил и здоровья, да, вдобавок, наделённого Даром? Ведь тогда останется оболочка, по-прежнему крепкая, выносливая, с развитыми магическими каналами; только и останется, что поместить в неё душу. Не факт, что предыдущую.
        На словах-то было всё просто. А вот на деле…
        Начать с того, что надо было научиться пробивать проходы: сперва в мир Зазеркалья, а затем в мир живых. Бадбур в силу своей божественной природы легко с этим справлялась. У него же элементарно не хватало Силы и навыков. И тогда он с лёгкостью пошёл на предательство. Ведь его самого предавали; он просто обязан ответить тем же. Если подумать, его благодетельница в какой-то мере одним существованием своего тайного храма повлияла на отступничество его родителей. Спровоцировала. Если бы, много лет назад, он не упал в тайный ход, ведущий в святилище, никто бы и не обнаружил его магических способностей и не оттолкнул бы брезгливо. Вот пусть она теперь и расплачивается.
        Хитростью он выманил у Бадбур Тотем силы. Заточил её в темницу Сумрачного замка. А сам, наконец, черпанув из нового источника, пробился в мир живых.
        Вместе с Тотемом к нему перешли не только божественные умения, но и власть над Железноклювыми. Поначалу Тео рычал от ярости, поняв, что даже его новой мощи не хватает, чтобы наделить крылатое войско материальными телами; но, опробовав их возможности, он возликовал. Попав в мир живых, Железноклювые обрели уникальную возможность: сохраняя Сумрачную природу, урон живущим они наносили вполне реальный, оставаясь невидимыми и неслышимыми для бодрствующих, открываясь лишь спящим. Ведь пространство сновидений довольно часто проникает в Сумрак! Раны, наносимые ужасными невидимыми клювами, калечили и убивали жертву по-настоящему. Правда, для этого приходилось подпитывать птиц дополнительной Силой, а поскольку воронов насчитывалось целых три сотни - их новый хозяин вынужден был это учитывать, дабы не допустить однажды собственного магического выгорания.
        Он был готов к завоеванию мира. Для начала - хотя бы к покорению страны, чьё отношение к магам и магии вынуждало родителей отказываться от своих детей. Оставалось лишь отыскать подходящее тело, вытряхнуть из него душу и вновь обрести плоть и кровь, чтобы стать всемогущим.
        Но вот на этом-то этапе всё и застопорилось.
        Изъять душу без особого вреда для тела ему, постигшему к тому времени тайную науку Жнецов, не составляло труда. А вот найти организм, способный принять инородную душу, оказалось невозможно. Испытуемые образцы умирали в муках, окончательно и бесповоротно. Тео сходил с ума от ярости. Особенно, когда узнал от Бадбур, любящей поиздеваться над своим тюремщиком в его редкие приходы, что для некоторых существ, обитающих в мире живых, его проблема вовсе не проблема. Скроухи, мифические существа, не вымершие, эти удивительные разумные и могущественные птицы с лёгкостью оперируют тем, что среди людей называется «переселением душ». Они, видите ли, тоже умеют манипулировать человечеством, но гуманны, а потому сводят своё влияние к минимуму, лишь иногда притягивая из других миров души. И те благополучно приживаются в новых телах!
        С той поры началась охота на скроухов. Но те оказались чрезвычайно хитроумными тварями и избегали всех ловушек и засад. А потом… просто взяли и исчезли.
        Потратив изрядное время на бесцельные поиски, он решил сделать паузу. Отвлечься - и взглянуть на проблему с иного ракурса. Возможно, он не с того начал? И, вместо того чтобы гоняться за неуловимыми скроухами, ему просто следует изучить их методы? Ведь у любой проблемы всегда имеется больше одного решения. Он как бы начал всё с нуля. С помощью Зеркал нашёл всех известных подселенцев, собрал сведения о них и невольных «донорах». И сделал интересное обобщение.
        Практически во всех случаях иномирная душа переселялась в своего двойника. Ещё древние мудрецы писали, что встречаются люди, чьи копии существуют одновременно в нескольких мирах: в тех случаях, если оные миры развиваются параллельно. Вот для них-то обмен душами проходил без каких-либо отрицательных последствий.
        Но бальзамом на израненное неудачами сердце Тео явился случай переноса души из тела погибшей девочки в тело её же новорожденной сестры. Значит, родство по крови тоже облегчало «приживание»?
        Вот тогда он вспомнил, что Оливер Грэхем там, в своём мире, решил вновь жениться…
        За братом он наблюдал давно и был в курсе всех событий его, в общем-то, не слишком интересной жизни. Впрочем, эти зеркальные и односторонние «свидания» случались не часто. Теодор не собирался вновь привязываться к кому-либо. Да, он всё ещё помнил того отважного доброго мальчика, в глазах которого был кумиром, мальчика, который даже в бреду болезни пытался послать к нему врача. Это воспоминание - единственное, что заставляло сердце сжиматься от давно позабытого чувства. Однако Тео не желал больше любить. Чтобы не страдать от возможного нового предательства.
        Но брат… это брат. Родная кровь. И, как знать, вдруг… пригодится?
        Впрочем, первая же встреча, нока ещё за разделяющей их зеркальной стеной, заставила его отказаться от первоначальных планов. Он потом и сам признался Оливеру, что передумал лишать того разума: во имя светлой памяти о маленьком Ливи, своём единственном друге. Нет, он не стал отбирать у него тело. Лишь вежливо попросил о возможности им иногда пользоваться. Чтобы, истосковавшись по живому и яркому, вновь ощутить тепло солнечных лучей, насладиться звуками, прочувствовать запахи и вкусы…Ведь в Сумрачном мире можно было испытать лишь тени этих ощущений. Он даже опрометчиво поклялся, что никогда не причинит брату вреда. Потом, конечно, пожалел, но было поздно. Клятва полумага-полубога, которым он к тому времени себя считал, покарала бы при нарушении его самого.
        Хождения в мир живых ему понравились. К тому же, он научился, вселяясь в тело, оставлять сознание брата рядом, и общался с ним, когда ему требовались подсказки, так что трудностей не возникало. Какое-то время он наслаждался новыми впечатлениями; и даже Сумрачный мир стал казаться ему оживлённее: Тео как-то попытался взглянуть на него глазами брата и с удивлением обнаружил много нового.
        А потом, когда он решил взглянуть на невесту Оливера, «почтенную вдову», как сам с презрением её называл, считая охотницей за титулом… он понял, что Судьба в очередной раз сделала пируэт и развернулась к нему удачливой стороной. У малолетней дочери миссис Оулдридж в фамильярах оказался настоящий скроух! Это было неслыханным везением. Но просто отобрать фамильяра на его территории было невозможно: дом охранялся старинной магией, не позволяя вредить его обитателям: рухни охранные плетения - завалился бы и он сам. А Тео вдруг чрезвычайно заинтересовался женитьбой брата. Что, если у него родятся сыновья, да ещё и одарённые? Вот вам и резерв прекрасных тел родственной крови! Поэтому решил провернуть дело тихо-мирно и по-своему изящно: довести эту парочку - девчонку с её птицей - до истерики частыми кошмарами и пояснить, что просыпающаяся магия скроуха опасна для ребёнка, птицу нужно ср
        Но всё пошло не так.
        Хитрая скроушка сбежала, почуяв неладное. А на маленькой Ангелике вдруг оказался настоящий панцирь, непробиваемый для насланных иллюзий. Это выбешивало, особенно потому, что природу защиты Теодор так и не разгадал. Не могла молодая и необученная птица, родившаяся среди людей, вдали от соплеменников, сотворить этакое. Он успокаивал себя тем, что в девочке чувствовался пока ещё спящий Дар. Немного подождать - и тот, проклюнувшись, сам разрушит загадочную защитную оболочку изнутри.
        Терпение. Времени у него, не-живого, бездна.
        А пока можно переключиться на новую счастливую семью брата и поэкспериментировать. С новоиспечённой леди Грэхем, например, с корректировкой её поведения; сделать её так похожей на их с Оливером мать, чтобы братишка не обольщался, думая, что женился на ангеле. А заодно показать свою власть. Допустим, припугнув брата, однажды подменить его на супружеском ложе. Должен же Тео, лишённый навсегда плотских радостей, узнать, какова она, физическая сторона супружеских взаимоотношений!
        Один намёк на то, что малышка Ангелика может остаться внезапно сиротой, заставил брата уступить. Стерпеть.
        Впрочем… больше подобных опытов Тео не повторял. Ему не понравилось. Более того: кажется, впервые он потерпел фиаско, и долго потом не появлялся в Зеркале. А когда вновь встретился с братом и увидел его затравленный взгляд - понял, что проиграл и здесь. Да, он сломал Оливера. И, кажется, своей прихотью сам похоронил беззаветно любившего его когда-то мальчика. Теодора Патрика Грэхема боялись, покорно слушались… но больше не любили, ни его, ни память о нём. Ну и плевать.
        Безразличие ко всему пропало, когда однажды он увидел подросшую Ангелику, уже не девочку, но ещё не девушку, милое очаровательное существо. В нём проснулось и ожило нечто. Не желая назвать это чувство любовью, он топтал и унижал его, называя одержимостью, похотью, нездоровой страстью, пытаясь подобраться к падчерице брата ближе, ненавидя и желая… Оливер умолял оставить её в покое. Во имя их прошлой дружбы, их родной крови. В конце концов, отчаявшись, отыскал для Ангелики хорошую партию. Отец будущего жениха был одним из сильнейших Магистров Ордена Полнолуния; с его помощью Грэхем надеялся, открывшись будущему свату хотя бы частично, оградить девочку от притязаний брата, как-то защитить… Узнав об этом, Тео решил, что его снова предали.
        Оливер не хочет отдать ему Ангелику? Ну, так она никому не достанется. А брат-предатель пусть страдает до конца дней своих, видя, к чему привело его вероломство.
        …И принялся ночь за ночью сводить девочку с ума. Мастер иллюзий и хождений в Сумерках, он более не нуждался в теле брата, освоив его привычки и манеру держаться, и теперь беззастенчиво пользовался его обликом, чтобы насылать самые гнусные похотливые сновидения, какие только могла предоставить его больная фантазия. О, наслаждение власти над слабым созданием! Хоть иногда в глубине души мелькала мысль, что… недостойно? Постыдно? Вздор. Если рано или поздно он совратит девчонку - значит, она по природе своей порочна, туда ей и дорога. Если она устоит - что ж, тогда он убедится, что есть среди людей чистые и невинные. Но исключение лишь подтверждает правило.
        А потом…

* * *
        …Что было потом - Великому Магистру уже не обязательно было выслушивать. В своё время из сведений, полученных от братьев Эрдманов, дворецкого и от самой Ангелики он составил цельную картину попадания бедной девушки в дом скорби, её дальнейшего освобождения и преследования. Но он терпеливо дождался конца исповеди сэра Оливера, убедившись в своих предположениях. Впрочем, видение происходящего лордом Грэхемом не стоило воспринимать, как истину в последней инстанции. В конце концов, о жизни брата в Сумеречном мире, о возможностях, степени могущества, мотивах поступков он знал лишь со слов самого Теодора; страх, предубеждение лишали его объективности. А вот Магистр, как сторонний наблюдатель, изымал из слов собеседника чистые факты, делая свои собственный выводы, не всегда совпадающие с мнением сэра Оливера. Возможно, и с мнением Тео…
        Дождавшись завершения повествования, он кивнул на Зеркало, спрятанное под светящимся колпаком-цилиндром:
        - Как долго он здесь не появлялся?
        Услышав ответ, удовлетворённо кивнул. Так и есть. Ночь возможной гибели Виктора Джейкоба.
        - Что же теперь будет? - потерянно спросил граф. - Мессир, я беспокоюсь не за себя, мне уже всё равно… Нет, лгу: разумеется, я боюсь. Ведь теперь уж точно мой поступок иначе, как иудовским, не назовёшь. А что будет с бедной Ангеликой? Я молю бога, чтобы гнев Тео обрушился лишь на меня, но мой брат непредсказуем.
        - Ошибаетесь.
        Магистр поднялся. Вслед за ним поспешно вскочил и лорд Грэхем.
        - Сэр Оливер, я выслушал вас внимательно, сопоставил ваши показания с известными мне фактами и пришёл к определённым выводам. Один из них таков: вы невиновны. Не пытайтесь сами себе доказать обратное. Вы всего лишь стали заложником обстоятельств и чужой злой воли. Хочу заверить: после вашего рассказа у меня куда больше возможностей просчитать действия Теодора Грэхема и противостоять ему. Мы положим конец его произволу.
        Лорд Оливер невольно отступил.
        - А вы… справитесь?
        - Намекаете на полубожественную сущность вашего брата? Он просто не встречал достойных противников, а потому выдаёт желаемое за действительное. К тому же, он потерял всех своих Железноклювых; Тотем Силы истощён, а с тем, что у него осталось, я как-нибудь справлюсь.
        - Но… не убивайте его, если это возможно!
        Магистр помолчал. Ответил сухо:
        - Я понимаю ваш порыв. И напомню: я не палач. Если можно обойтись без окончательного развоплощения - обойдёмся. Если у меня не будет выхода, то, разумеется, я пойду на крайние меры.
        - А если…
        - Довольно, сэр Оливер. Сказано всё. А теперь - уезжайте немедленно, как можно дальше от этого дома. Соберите прислугу и отошлите её в какое-нибудь из своих поместий. Я собираюсь заняться этим Зеркалом, а это чревато последствиями. Защитный контур вокруг вашего дома достаточно силён, но он расположен по периметру, а вот те, кто внутри, могут пострадать, случись рядом с этим артефактом выброс Силы… Поторопитесь, граф.
        Сэр Оливер с тоской огляделся.
        - Неужели всё это может погибнуть? Родовое гнездо четырёх поколений, мой отчий дом!
        - Это в худшем случае. В лучшем - вернётесь, когда я извещу, что здесь безопасно. Поторопитесь, говорю я вам. К полудню в доме не должно оставаться ни души.

* * *
        Дождавшись, пока граф удалится шаркающей походкой внезапно состарившегося человека, Ричард Уэллс мановением руки убрал с Зеркальной двери защитный контур. Окружающему миру пока ещё нечего было бояться. Пока. Патрик Теодор Грэхем в теле Виктора Джейкоба всё ещё беспамятен и беспомощен; да и очнувшись, вряд ли начнёт расхаживать по Зазеркалью. Остаток Силы он наверняка бережёт для иного. Магистр догадывался, для чего, и намеревался перенаправить эту энергию в совсем другое русло.
        Сняв с пальца одно из магических колец, простое, без камня, он присел на корточки перед вскочившим пёсиком.
        - Тоби…
        Ошейник фамильяра был украшен подвеской-медальоном. Раскрыв его, Магистр поместил между створками из жёлтого металла кольцо, защёлкнул. Подержал безделушку в кулаке, шепча особое заклинание.
        - Всё, Тоби, теперь ты не просто фамильяр; ты мой якорь, понял? Где бы ты ни оказался… Вернее сказать, где бы я ни оказался - я всегда смогу тебя найти, а ты - притянуть, понял?
        Тот встревожено зыркнул тёмными глазёнками.
        - Да, понимаю, это кажется сложным. Ты прав. Подобные задачи - для взрослых фамильяров. Но, друг мой, сегодняшний случай не слишком труден. Ты справишься. Мне всего лишь нужна страховка, путеводная нить, по которой я выберусь из Зазеркалья, если оно вдруг начнёт блажить и выстраивать лабиринты. А оно это любит. Просто будь здесь и жди. Даже если почему-то придётся покинуть это место - просто жди меня. Где угодно. Жди.
        Вздохнув, Тоби улёгся. Положил на вытянутые лапы голову, всем своим видом говоря: так и быть, жду. Магистр протянул было руку, погладить… но словно застыдился своей неуместной нежности. Нахмурился, потрепал фамильяра за уши.
        Встал.
        Долго всматривался в зеркальную поверхность. И, наконец, решительно шагнул сквозь неё.
        Заложило уши, как в горах на большой высоте. Мир поблёк, будто выгорел. Пустота вокруг Магистра преобразилась в бескрайние просторы зала, стены которого разбегались, казалось, на мили, а потолок уносился под несуществующие в Сумраке небеса. Ричард Уэллс скользнул взглядом по бесконечной колоннаде, по фрескам и гобеленам, где-то там вдалеке украшающим стены цветными пятнами, по множеству дверей, прислушался к тишине… и понял, что без чьей-либо подсказки искать ту, с кем пришёл встретиться, будет целую вечность.
        Опустив руку в карман, с силой сжал кусок простой керамической плитки с оттиском пера. Ею когда-то был украшен алтарь древней богини, который прошлой ночью откопали Эрдманы. Узнав от старика Барри историю братьев Грэхемов - во всяком случае, в том виде, насколько она открылась самому дворецкому - Магистр послал сыщиков в загородное поместье, то самое, где однажды серьёзно заболел и умер старший сын и наследник лорда Грэхема, Теодор. Магистр поручил проверить, цела ли могила мальчика, а главное - не пустует ли; остался ли ещё пролом в старой беседке, если нет - возможно ли его вскрыть и обследовать. И доставить ему хоть что-то из святилища. Хоть паршивый камень из-под ног, лишь бы по нему было видно, что лежит он там со времени возведения капища.
        Они и привезли. Ничтоже сумняшеся, отколупали несколько обломков прямо с алтаря. Молодцы. Будто знали, что на каждую богиню тоже найдётся свой якорь.
        - Бадбур! - зычно окликнул Магистр, сжав кусок глазурованной плитки до боли в разрезанных сколами пальцах. - Отзовись! Надо поговорить!
        Глава 23
        Как это часто бывает, заработавшись, Лика потеряла счёт времени. И опомнилась лишь, когда, в очередной раз перевернув страницу, увидела, что та последняя. Надо же, полтетради маханула, вот это списочек!
        Надо сказать, сработала привычка к классификации, приобретённая на библиотечной работе. Приходилось учитывать, что черновиков в её распоряжении нет, записи ведутся набело; а значит, нужно сразу оставлять чистые места для возможных дополнений. Обычная бумажная тетрадь - это вам не вордовская страница, где можно в любой момент вернуться в нужную строку, внести изменения; поменять абзацы местами, влепить иллюстрации или ссылки… Поэтому, расписав на первой чистой странице перечень направлений, которые она собиралась в дальнейшем раскрыть для Ангелики подробнее, Лика отвела каждому пункту отдельную страницу, и, даже заполнив ту лишь до половины, переходила к следующей, со следующим пунктом. Потом, припомнив по ходу что-то полезное, возвращалась к написанному и заполняла пустоты.
        Теперь же, оторопело глянув на жёлтый плотный лист обложки, она сперва задумалась: придётся писать по нелинованному. Потом, вернувшись к первой странице, легонько стукнула себя по лбу: да нет же, больше ничего не нужно, список весь отмечен галочками! Надо же, как подгадала с объёмом! Сверилась с Перечнем Прогрессивных Технологий (как для себя обозвала), пробежалась по заголовкам страниц… Ну да. Со стороны посмотреть - бессистемный, но как-то упорядоченный свод информации, кому-то для чего-то нужной. А из-за не слишком каллиграфического, прямо скажем, прыгающего почерка руки, более привыкшей к клавиатуре, чем к ручке, вообще напоминает сочинение юного инопланетянина. «Лето я провёл на планете Земля. Там полно всяких интересных штук, но всего я не помню, просто напишу о том, чего у нас нет, а там работает…» Как-то так.
        Свечи из чистого белого воска оплыли до половины, но горели чисто, бездымно. Впрочем, надобность в них уже отпала: писать Лика закончила, а чтобы добраться до постели, света не требовалось, поскольку за окном занималась заря, разгоняя тьму. Как в своё первое утро в этом доме, Лика постояла немного у открытого окна, привычно удивилась поднятой наверх раме - надо же, а ведь англичане и в её время сохранили такую оконную систему, даже Европа постепенно её перенимает… Погрустила.
        А ведь дело сделано. И речь вовсе не о прописанной тщательно «памятке подселенца», а о своей Миссии. Договор со скроухами выполнен. В сущности, ей остаётся лишь дождаться, когда Ангелика завершит свое долгосрочное обучение, длящееся в особом сне несколько лет, и… вернётся. Как их поменяют? Предупредят ли заранее? Успеет ли она хоть немного побродить по Лондону, почти на две сотни лет моложе того, что в её мире? Достопримечательности-то практически всё те же: Биг-Бен, Тауэр, Букингемский дворец, Вестминстерское аббатство… Конечно, нет двухэтажных автобусов и красных телефонных будок, «Лондонского глаза» - знаменитого колеса обозрения - и новых статуй на Трафальгарской площади. Зато есть возможность увидеть собственными глазами саму Историю, ещё не заасфальтированную, не закатанную в бетон и не кричащую со всех фасадов рекламными надписями. Настоящий первый омнибус. Грузовые баржи и парусники торговцев со всех сторон света, снующие по Темзе. Дам, настоящих леди в смешных пальто с завышенной талией, украшенных кружевами, рюшами и бантами; джентльменов в высоких цилиндрах и с тростями, с рубцами на
щеках от чересчур жёстких воротничков; беспорядочное с виду движение кэбов, всадников, шмыгающих в толпе мальчишек-разносчиков, мальчишек-газетчиков, мальчишек-зазывал… Как хорошо, что она появилась здесь уже со знанием языка! Интересно, а оно останется тогда и там, при возвращении? Хотелось бы.
        И вдруг поняла, что на самом деле хочется совсем не этого.
        Остаться. Не на несколько недель или даже дней - отчего-то она чувствовала, что её время здесь истекает, причём катастрофически быстро - а хотя бы на пару месяцев. Окунуться с головой в эту новую жизнь, сделать что-то полезное: да хотя бы навести порядок в профессорской библиотеке и… и написать целый трактат о вреде корсетов и опасности пышных кринолинов для дам; ведь если последующая эпоха после нынешнего Регентства и в этом мире будет Викторианской, все дамы начнут безбожно, до потери сознания, утягиваться. А сколько случаев возгорания пышных кринолинов и гибели женщин выпадает на те времена! Даме достаточно было, забывшись, пройти чересчур энергично мимо камина, не огороженного экраном, и случайно подцепить на край юбки выпавший уголёк… и вот уже целая трагедия: либо гибель во цвете лет, либо ожоги. Непременно всё это надо как-то расписать. И подсунуть профессору Диккенсу, чтобы опубликовать от имени мужчины, врача, учёного мужа, в конце концов…
        А ещё - хоть каждый день можно бывать в Британском музее. Каждый день узнавать что-то новое о магии - чего уж точно не узнаешь дома. Каждый день видеть Рихарда…
        Видеть Рихарда. А всё остальное - это так, приложение, без которого, собственно, можно и обойтись.
        Она прикусила губу и закрыла окно.
        Не нужно ей сейчас влюбляться. Её ждёт Лерка, свет в окошке. Новый дом в деревне, который они с братом как-то, не сговариваясь, стали называть «бабушкиным». Жизнь, что станет ещё интереснее, потому что все достижения прогресса и науки уже сейчас видятся ей в совершенно ином свете. Двадцать первый век - это свершившиеся чудеса, о которых писали ещё… Впрочем, даже не написали, Жюль Верн, возможно, ещё не родился. А здесь ей не место. Ещё, чего доброго, спровоцирует какой-нибудь Вселенский хаос из-за того, что нарушает своим присутствием здесь и отсутствием там какой-то межмирный баланс. А Магистр… А что Магистр? Господи, хоть поцеловались, хоть есть что вспомнить… Может, у него вообще целибат? Она же не знает. Молодой мужчина и до сих пор не женат… или и впрямь немолодой, как пытается уверить? Тем более: раз до сих пор холост, значит, есть на то причины. Выходит, рядом с ним ей тоже не место.
        В общем, где родился, там и сгодился. И нечего себе надумывать лишнего.
        Сердито вытерев мокрые щёки, пробежала по холодному полу и нырнула под одеяло. Только на минуточку. Надо встать пораньше, и в самом-то деле заняться профессорской библиотекой.
        …Ей снилась Сквикки, обнимающая крыльями своих милых пищащих скроушат, её безмерно счастливый спутник жизни, знакомая поляна, залитая неярким светом, проникающим сквозь защитный купол. И Яша, мудрый филин. С его появления всё началось, и… подходит к концу?
        - Спасибо, Ликуша, - просто сказал он. - Ты удивительная человеческая девушка. Если бы я был жив - как о великой чести попросился бы тебе в фамильяры. Но увы… Придёт время - и мы отправим к тебе для этой цели кого-нибудь из дочерей Сквикки, непременно. Ты даже не представляешь, как много сделала для нашего рода! Спасибо.
        Лика обвела взглядом поляну. В кругу Старейшин, в этот раз расположившихся в густой мягкой траве, сидела Ангелика и застенчиво улыбалась. За время их прошлой встречи она будто повзрослела, стала уверенной в себе девушкой. Исчез вечный затаённый страх в глазах. Наконец-то.
        - Что, уже… прощаться? - вырвалось у Лики. Невольно. Слишком уж торжественно и печально было всё вокруг, как при расставании, что вот-вот грядёт.
        - Прощаться уже сейчас, увы, - подал голос Первый Старейшина. И виновато, по-человечески пожал крыльями, будто плечами.
        - Очень скоро все мы окажемся далеко и вряд ли увидимся. Поэтому благодарим тебя сейчас. Но в твой мир перенесём чуть позже, - сказал Второй.
        Третий подхватил:
        - Потому что потом нам понадобится вся наша совместная Сила. Вся, что осталась у каждого. И восстанавливать её придётся долго. Отложи мы твоё возвращение - и неизвестно, когда мы сможем его осуществить. А твоё тело, хоть и в стазисе, но нуждается в душе. Чем дольше разлука, тем болезненнее возврат души. Не нужно тебе страдать.
        - Но… - попыталась возразить Лика и спохватилась, сникнув: - Простите, не хотела перебивать.
        - Спрашивай, - разрешил Четвёртый.
        Однако вместо того, чтобы повторить, подобно Магистру: «А как же я?» она спросила совсем не то:
        - Вы задумали что-то грандиозное?
        - Да! - коротко ответил Пятый, самый немногословный. Подумав, добавил: - Грандиозное. Хорошее слово… Ты успеешь всё увидеть и понять.
        - Будь готова завтра к полуночи! - торжественно объявил Шестой.
        - И помни: стоит тебе позвать на помощь - мы поможем, - сказал Шикки, мигнув обоими целыми глазами, янтарным и зелёным. - Пусть не сразу, потому что понадобится время услышать и прилететь. Но наша благодарность всегда с тобой.
        - И моя, - добавила Ангелика. - Спасибо за удивительные знания. Я обязательно со всем разберусь. И спасибо тебе за…
        Щеки её порозовели. Но глянула она смело.
        - Если бы не ты, я никогда бы не встретила Захарию. Он такой хороший…
        - Хороший, - подтвердила Лика с невольным вздохом. - Счастья вам всем. Прощайте. И спасибо.
        …Проснувшись, услышала перезвон часов и затаила дыхание.
        Двенадцать.
        И ещё двенадцать часов до полуночи.
        Она ничего толком не успела. И теперь уже не успеет.
        Хотелось плакать.
        Но распахнулась от лёгкого толчка дверь, вбежала запыхавшаяся горничная, вслед за ней - Розалия Диккенс, твердившая громким шёпотом:
        - Буди, буди её, Фанни, иначе нехорошо получится, так нехорошо… Надо успеть найти для неё приличное для дворца платье, подогнать по фигуре… Да хоть немного покормить девочку, а то эти аудиенции бывают ужас какие длинные, не хватало нам ещё голодных обмороков!.. Дорогая, просыпайтесь! Ах, как хорошо, что вы уже не спите!
        Всплеснув руками, подсела на кровать растерявшейся Лики.
        - Принц-регент, представляете? сам принц-регент скоро пришлёт за вами карету! Его Высочество очень хочет вас видеть и приглашает в Букингемский дворец к трём часам пополудни. Ах, какой пассаж! У нас так мало времени… Фанни, неси скорее первый завтрак и готовь ванну!

* * *
        Одним из немногих избранных, имеющих привилегию врываться к принцу-регенту без доклада, причём в любое время дня и ночи, был Великий Магистр Ордена Полнолуния. Нельзя сказать, чтобы он так уж злоупотреблял этим своим весьма специфичным правом; воспользовался им всего-то раза три или четыре, но никогда - по делам маловажным. Поэтому, когда непосредственно в кабинете, почти перед рабочим столом, где регент визировал последнее на сегодня прошение, разверзся портал, из которого шагнула знакомая высокая фигура, Его Высочество не шарахнулся, не заорал благим матом, призывая стражу, лишь выругался сквозь стиснутые зубы. Но столь витиевато, что его личный секретарь, часто сопровождавший двойника принца по ночным кутежам и наслушавшийся там разного, причём от порядочных джентльменов, покраснел, как юная пасторская дочка, заметившая на садовой изгороди неприличное слово.
        А регент добавил в сердцах:
        - Вот уж воистину: «Безумье сильных требует надзора»! А это ещё кто с вами, Магистр?
        В самом деле, вслед за Ричардом Уэллсом из смыкающегося портала выскользнули ещё двое. Один, закутанный в чёрный плащ, несмотря на почти летнюю жару; смуглолицый, чрезвычайно напоминающий уроженца Кастилии, и, судя по тонким чертам лица, явно благородного происхождения. И второй, показавшийся регенту смутно знакомым, из сословия попроще. К тому же, в голенище у него пристроился, как нечто само собой разумеющееся, кнут, непременный атрибут возницы или кучера.
        - Это со мной Ваше Высочество. Буду краток, поскольку у нас крайне мало времени. Разрешите представить: Крус, Рей Крус, мастер-некромант Ордена Чёрной Руки, согласился помочь нам в чрезвычайно важном деле.
        Кастилец изящно поклонился, сверкнув чёрными очами, за один взгляд которых немедленно отдала бы самое дорогое самая неприступная из доступных придворных красавиц.
        - …и Артур Пэрриш, мой якобы возница, на самом деле мастер порталов. Не обращайте внимания на его вид, он привык маскироваться… Ваше Высочество, перейдём сразу к делу. Где сейчас Его Величество?
        - Э-э… полагаю…
        Регент бросил вопросительный взгляд на секретаря.
        - У Его Величества сейчас время послеполуденной прогулки, - тотчас доложил он, почтительно склонив голову. - Полагаю, он в оранжерее или в саду. Последнее наиболее вероятно: погода располагает.
        - Насколько точно? Пошлите к нему человека, проверить.
        Секретарь вопросительно глянул на регента. Тот кивнул:
        - Вы же понимаете, Арчибальд, что о пустяках Магистр не станет беспокоиться. Конечно, пошлите кого-нибудь, и срочно.
        - Двоих, - поспешно добавил Уэллс. - Второго - узнать, как самочувствие мистера Джейкоба. Именно он нас интересует в первую очередь. И срочно вызовите сюда начальника охраны Западного крыла. Мне нужно кое о чём распорядиться.
        Принц-регент терпеливо дождался, когда за секретарём захлопнутся двери. Перевёл взгляд на незваного гостя.
        - Итак, что случилось? Давно вы не беспокоили меня подобным бесцеремонным образом, Магистр; я начинаю волноваться. Заговор? Покушение? Война?
        - Да пожалуй, что покушение… - задумчиво осматривая кабинет, ответил Уэллс. - Так, здесь всё в порядке… Причём не на вас, Ваше Высочество. А на того, кто, прошу заранее извинить за последующие слова, но для наших противников кажется бесполезным и отжившим своё. Вот это будет похлеще войны, если удастся.
        Тучный принц судорожно вздохнул.
        - Дядя? Безумный Король? - Нервно рассмеялся. - Но, собственно, кому нужна его жизнь? Бедный старик и без того дышит на ладан, дни его сочтены… Вы уверены?
        Магистр оглянулся на вбежавшего запыхавшегося секретаря, на капитана королевских гвардейцев, следовавшего за ним. Кивнул.
        - Абсолютно уверен, Ваше Высочество. Вы просто не знаете всех деталей. На самом деле злоумышленнику нужна не жизнь короля, а его тело. Капитан, срочно пройдитесь по Западному крылу и за полчаса под любым предлогом выведите оттуда всех.

* * *
        Комната личного врача Его Безумного Величества, достаточно просторная для одного, казалась неимоверно тесной для толпы народа, которую притащил с собой Великий Магистр. Особенно после того, как некромант-кастилец без всякой почтительности выстроил всех присутствующих вдоль стены, запретив приближаться к кровати Виктора Джейкоба более чем на десять шагов. Хоть за дверь не выставил, и то хорошо…
        Пока он очерчивал углём круг, а затем пентаграмму вокруг ложа спящего, Магистр поглядывал по сторонам, сканируя помещение. Не похоже чтобы здесь устанавливалось что-то новое, помимо защиты, поставленной в свое время людьми Уиллсона. У Тео просто-напросто могло не хватить на это времени. И сил, кстати. Оказаться, наконец, в вожделенном чужом теле, не родственника, не брата, ощутить триумф от долгожданного эффекта и… быть какое-то время беспомощным наблюдателем…
        «…Ну да, я кое-что подсказала мальчику, - услышал он, словно наяву, голос Бадбур. Голос очаровательной юной девы-воительницы; ни за что не подумаешь, что ей уже больше трёх тысячелетий… - Я же не знала, что ты придёшь и освободишь меня. Рассчитала, что запирающее тюрьму заклятье падёт, когда его носитель покинет Сумеречный мир. Ведь перенос в мир живых - это фактически умирание для Сумрака; стоит сумрачному созданию обрести настоящее живое тело - и все его связи с моим миром рушатся. И развеиваются чары, если сбежавший - маг… Мальчик долго выпрашивал у меня секрет подселения; я хохотала над его бессильем и не поддавалась на уговоры. Мне нравилось его дразнить. А потом надоело. Я раскрыла ему формулу приживания души, да не простую, а с вложением достаточного запаса жизненных сил в то тело, которое он себе выберет. Первые сутки помучается, прирастая к телу изнутри, а потом ему понравится. Пусть поиграется в мире живых подольше. За это время я восстановлю своих птичек и найду способ опять заманить его в Зазеркалье. Тогда и мы с ним доиграем».
        «А как же Тотем Силы? - осторожно спросил Магистр. - Разве он не нужен тебе для…»
        Смех богини прервал его.
        «Ты такой же наивный мальчик, как и мой своенравный Жнец-отступник, мой милый. Тотем - всего лишь безделушка, накопитель, хоть и довольно мощный. Большая часть моей силы всегда при мне. Другое дело, что за уйму сотен лет нам, бессмертным, становится до того, порой, скучно, что мы поневоле начинаем придумывать новые развлечения. Мне понравилось играть в пленницу: позволить себя заточить, разрешить угрожать, запугивать, обвинять… Ах, какое удовольствие видеть торжество недоучки, думающего, что он победитель! Ну, пусть пока тешится этой мыслью. А я тем временем, как принцесса, заточённая в башне, дождалась настоящего освободителя! Думаю, ты вправе рассчитывать на благодарность, смертный. Чего ты хочешь?»
        «Не совсем того, чего желаешь ты. Я вот намерен избавить свой мир от Теодора Грэхема и не позволить ему резвиться. Будешь возражать?»
        «М-м-м… нет. Пожалуй, что нет. Забавно будет понаблюдать за твоими попытками. Имей в виду: тебе я ничего подсказывать не стану. Ты достаточно умный юноша и в состоянии сам найти решение, причём не одно. Что ж, если оно будет достаточно красивым… так и быть, я придержу у себя этого красавчика ещё лет пятьсот, пока не надоест».
        Если бы их разговор в Тронном Зале Сумрачного дворца этим и закончился… лучшего и не пожелаешь.
        Но Бадбур на то и Бадбур, чтобы устроить напоследок порядочную пакость.
        «А знаешь, я тут подумала: не усложнить ли нам игру? Слишком это просто - заманить ко мне сюда отступника и оставить на растерзание. Было бы интересно взглянуть на ваш поединок. Дуэль. Что скажешь? Силы у вас приблизительно равны… Приходи. И имей в виду: не явишься - я выкину его назад, в мир живых, в то самое тело, которое он попытается занять последним».
        «И это благодарность богини!» - фыркнул Магистр.
        Бадбур ухмыльнулась беззлобно.
        «Не дерзи. Я ведь могла бы взять и заложника. Твоего фамильяра, например. Или заложницу…»
        А вот в последних словах слышалась нескрываемая угроза.
        И сейчас, глядя на подготовку Круза к ритуалу Изгнания, Ричард Уэллс думал, что магической дуэли не избежать. «Возрождение» поддержит его на плаву ещё двое суток - но при стабильном расходе магии, на бытовом, так сказать уровне. А вот если придётся выложиться в поединке… откат нагонит его гораздо раньше. Надо это учитывать
        А пока что - быть наготове. Если понадобится, поделиться с кастильцем Силой. Помочь перехватить извлеченную из тела Джейкоба душу Тео в зеркальную ловушку. Пэрриш, что уже стоит наготове, успел изучить каждый дюйм кабинета лорда Грэхема и оставил там маячок для скорейшей постройки портала в любой момент из любого места. Останется вновь забросить себя в Зазеркалье - на это раз вместе с пленённой душой, и…
        Если во время неизбежного поединка в Сумрачном дворце он поймёт, что проигрывает - просто замкнёт за собой Зеркальную дверь. Подобных в мире живых не осталось, он проверил. Старшему Грэхему путь к живым будет заказан.
        …Тело Виктора Джейкоба, окутанное дымкой магических благовоний, свело судорогой. С явственно слышимым низким рычанием, от которого содрогнулся и завибрировал воздух, от него отделилась полупрозрачная субстанция. Извиваясь и дёргаясь, сопротивляясь воле некроманта, она всё же притягивалась к зеркальному шару, парящему в нескольких дюймах от раскрытой ладони Рея Круза. И всасывалась, словно пожиралась ею…
        Распахнулась дверь.
        Этого оказалось достаточным, чтобы на долю секунды кастилец отвлёкся, а невнятная субстанция выдрала себя из ловушки и ринулась куда-то прямо сквозь стену.
        - Jiho de la puta[1]! - рявкнул некромант. - Куда? Не уйдёшь!
        И ринулся вслед. Магистр проводил его ошеломлённым взглядом: ему ещё не приходилось видеть подобного прохождения сквозь материальные преграды. Схватил Пэрриша за плечо.
        - За ним! В обход! Это в саду!
        И выбежал вон. Портальщик-возница - следом.
        Застонав, принц-регент схватился за голову. Он уже был недалёк от банального вопроса: «А мне-то теперь что прикажете делать?» когда его взгляд упёрся собственно в нарушителя спокойствия.
        - А вы что здесь делаете? - заорал он на секретаря. - Вы представляете, милейший, что вы сейчас натворили? Какого дьявола вы вообще сюда заявились, когда вам велено было ждать и не входить, а?
        - Ва… Ваше Высоч… Высочество, но ещё раньше…
        - Что?
        Белый, как мел, секретарь, сделал усилие, чтобы не грохнуться в обморок.
        - При отсылке приглашения мисс Оулдридж, смею напомнить… Вы приказали сообщить о её приезде немедленно, лишь только она появится! И чтобы ни дождь, ни град, ни землетрясение мне в этом не помешали! Вот я и… Я всего лишь…
        Принц-регент гневно задышал, раздувая ноздри, как загнанный на корриде бык. Но взял себя в руки.
        - Ладно, Арчибальд, вы и в самом деле всего лишь исполнили свой долг, чёрт с вами… Так где наша гостья? В приёмной?
        - Никак нет. Она попросила посмотреть наш знаменитый сад, и я решил, что пока вы заняты с Магистром и его спутниками…
        Пришла пора регенту побледнеть. И схватиться за сердце.
        - Так она в саду?
        Развернувшись к двери, он едва не упал: внезапно ослабли ноги. Дрожащий секретарь, и сам едва живой, подставил ему плечо. Так, поддерживая друг друга, они, думая, что спешат, кое-как заковыляли к ближайшему выходу из Западного крыла.
        …А оставленный и забытый всеми Виктор Джейкоб открыл, наконец, глаза. Мутным взглядом обвёл комнату, сел на постели. Поморщившись, ощупал затылок.
        - Это же надо - так неудачно упасть! Абсолютно не помню, как сюда добрался, болван!
        Случайно глянув на часы, так и подскочил на месте.
        - Силы небесные, я пропустил два обхода! У Его Величества сейчас прогулка, я должен его сопровождать, а вместо этого валяюсь тут, как бессовестный бродяга! Несчастный я симулянт…
        Кое-как сполз с кровати, с недоумением посмотрел на магическую роспись углём на полу, пожал плечами… и, оглядев себя и убедившись, что не слишком помят, хоть до того и валялся в постели одетый, заторопился в сад. На ходу он сильно прихрамывал, но с каждым шагом ступал всё легче: его необыкновенная живучесть давала о себе знать…

* * *
        Не сказать, чтобы сад безмерно восхитил Лику, представляя собой нечто необыкновенное. Успевшей вдоволь побродить по дорожкам Петергофа, а ещё больше - Павловского парка, с его нарочитой запущенностью, отсутствием чёткой планировки и стриженных нещадно кустов, ей Букингемский сад показался чересчур парадным, начиная от идеально подстриженных густых ковровых газонов на бескрайних полянах и заканчивая флагштоками на аллеях.
        Пирамидки, идеальные шары, прихотливо изогнутые спирали кустов воспринимались как курьёзы, но с оттенком жалости. А вот клумбы… великолепны. Первые тюльпаны, нарциссы, розы, колокольчики; а дальше - поляны с рододендронами и камелиями, среди которых, к великому изумлению гостьи, бродил невозмутимый гусь… А ещё дальше - великолепное озеро. Подозрительно правильной формы, с молоденькими, ещё не разросшимися ракитами вдоль берегов, с камышовыми зарослями и… шеренгой розовых фламинго, неспешно вышагивающих по воде. Этот уголок оказался настолько прелестен, что Лика великодушно простила принцу-регенту его непонятное приглашение, крадущее, что ни говори, львиную часть времени, которого у неё в этом мире осталось так мало. Она всё же успела полюбоваться на кусочек настоящего Лондона. И очень хорошо, что Его Высочество внезапно оказался чем-то занят.
        Помощник секретаря, встретивший её полчаса назад на въезде в королевскую резиденцию, рассыпался в извинениях и предложил, пока Его Высочество не освободится, прогуляться по саду. Какое-то время он усердно исполнял обязанности проводника, но буквально минут через пять променада их настиг мальчик-курьер с сообщением, что Ликиного спутника срочно вызывают. Джентльмен, имени которого она так и не запомнила - оттого, что не разобрала - побледнел, позеленел, невнятно извинился и исчез. Не забыв, впрочем, указать на одну из аллей и скороговоркой сообщить, что, дескать, дабы не заблудиться на просторах, нужно строго её придерживаться: она пронизывает сад по прямой и выводит к центральному входу заднего фасада дворца, где гостью совсем скоро непременно встретят. Гостья только пожала плечами. Да ради бога. Не слишком-то это вежливо - бросать даму одну в незнакомом месте, но тут ведь все вокруг - птицы подневольные, летят, куда велят. А она уже большая девочка, в трёх соснах не заблудится.
        Потом, не спеша, прошлась мимо дивных полян, усеянных пирамидками, конусами и шарами кустов, мимо рододендронов и камелий, поздоровалась с гусем, восхитилась фламинго и, вскоре после встречи с прекрасными птицами, вышла к беседке на краю небольшого пруда.
        Где и увидела умирающего старика.
        Он сидел, прислонившись спиной к колонне, хватая воздух губами, задыхаясь, шаря по груди… и некому было расстегнуть ему хотя бы воротник, чтобы облегчить последний вздох. Впрочем, вряд ли одежда стесняла его: старый камзол болтался, как на вешалке, худые запястья торчали из рукавов как палки… Стряхнув оцепенение, Лика рванулась к нему, попыталась поддержать за плечи - он уже начал бессильно заваливаться на бок - и почувствовала, что под камзолом-то, кроме костяка, практически ничего нет, такой он был невесомый. Съехавший парик всё же слетел с его головы, распушились на ветру короткие седые волосы, густые, ухоженные… Лика невольно задержала взгляд на этой стриженной гриве старого льва. А когда посмотрела ему в лицо - выцветшие голубые глаза уже ничего не видели.
        - Нет… - сказала она растерянно, а затем с нарастающим отчаяньем: - Нет, нет, НЕТ! Ведь так нельзя! Что же это такое?
        Больше всего её убило то, что величественный и красивый, несмотря на нездоровую худобу, несчастный старик умирал здесь в полном одиночестве, всё это время, пока она бродила тут и восторгалась цветочками, брюзжа что-то о слишком академической планировке. А он был один. Всё это время. Один. Ни слуги, ни сопровождающего… И ведь наверняка сам не из простых, потому что старинный камзол на нём хоть и старый, но богатый, расшит золотом. Должно быть, любимый костюм его молодости. Она представила, как ему стало нехорошо; как он присел перевести дух, там же, где стоял; как на него накатило понимание: всё, конец. Приближается Нечто, страшное, неотвратимое. И мужественно встретил это Нечто, хотя, должно быть, душу затопил ужас. И ведь ни одна сволочь не поспешила на помощь, не подержала за руку, не заплакала: «Мы с тобой!»
        В отчаянье она била кулаком по колонне и твердила:
        - Нет! Нет! Нет!
        Не замечая, как на мраморе расплывается алая клякса.
        В какой-то момент ей показалось, что огромная волна нахлынула на неё, потащила… отхлынула. Оставив, несчастную и избитую о гальку, на берегу.
        Нет. Не на берегу. В карете.
        Той самой, которую прислал за ней Его Высочество Георг Август Фредерик, принц-регент. Той самой, в которой она почти час наслаждалась прогулкой, видами из окна, ощущением сказки, временно даже перекрывшим тоску из-за предстоящего расставания с этим миром и Рихардом. Она вновь сидела на обитом белым сафьяном диванчике, чувствовала лёгкую качку от езды… и как тогда, в первый раз, у неё мёрзли ноги в чересчур лёгких туфельках. Невесомых, слишком тонких, почти бальных, но единственных, подошедших к этому платью и к приёму во дворце.
        Стоп.
        Как тогда, в первый раз…
        Хронодар?
        Её вновь сместило во времени. Только уже не ради неё самой… Вздор! Именно по её желанию и хотению, по велению сердца, разрываемого жалостью и стыдом! Всхлипнув, она прикусила руку в перчатке. Не рыдать. Только не рыдать. В кои-то веки она получила возможность вмешаться в событие сознательно, и теперь прошляпить подобное будет с её стороны преступлением. Думать. Думать. Не изображать заполошенную ворону, распугивая окружающих неадекватностью, а… Естественнее себя вести! Чтобы просто успеть, просто застать старика живым; возможно, позвать на помощь…
        Она нашла в себе силы сдержанно, с достоинством, как в первый раз, поклониться и подать руку встречавшему её молодому человеку; вновь не разобрала его фамилии; спокойно отпустила на все четыре стороны после набега мальчика-курьера. Едва дождавшись, когда их спины скроются за деревьями, подхватила подол платья и помчалась по уже знакомой аллее. Но сейчас ей было не до цветов и гусей.
        Она успела.
        Величественный старик, даже в глубокой дряхлости свой не растерявший былой красоты и мужественности, поднимался со скамьи, установленной в беседке. Должно быть, любовался лебединой парой, пересекающей пруд. Вот он повернул седую голову, увидел спешащую к нему Лику, как-то растерянно улыбнулся… и напялил коротенький парик с буклями и косичкой, который, оказывается, держал в руках всё это время. Шагнул вперёд.
        И вдруг схватился за сердце. Осел на каменную ступеньку.
        - Прошу извинить, милая леди…
        Даже шёпот его был звучен и красив.
        Лика не слишком грациозно шлёпнулась рядом и схватила его за руку. Потому что все несколько минут своего полоумного бега думала только об этом: успеть взять его за руку. А что будет дальше - абсолютно не представляла. Просто не думала.
        Но теперь слова так и посыпались у неё с языка.
        - Не смейте умирать, слышите?
        Она всё-таки рванула распашной воротник его рубашки, облегчая дыхание, и заговорила торопливо, сбивчиво:
        - Вы даже не представляете, что я сейчас ради вас натворила. Я время повернула вспять, понимаете? Потому что это… несправедливо, неправильно - умирать старикам в одиночестве, да и вообще умирать. Не надо умирать, прошу вас, живите! Я так хочу, в самом-то деле, и вы хотите, и те, кто вас любит… Не может же быть, чтобы вас никто не любил?
        Она бормотала всякую чушь, а он слушал, слушал, прикрыв глаза, тихо улыбаясь, так же, как прежде, прислонившись спиной к колонне… Но щёки его не спешили, как тогда, наливаться восковой желтизной, напротив: на скулах пробился слабый румянец.
        Приподняв веки, он глянул на неё лучистыми добрыми глазами, и Лика поперхнулась каким-то очередным утешительно-протестующим словом. Что-то с ним было не так. Какой-то неправильный старик. И, в общем-то…
        Уже не умирающий.
        Уже не старик.
        Она в смятении замолчала, поняв, что, собственно, произошло. Уставилась во все глаза на мужчину лет шестидесяти, но ещё достаточно крепкого: несмотря на худобу, он был достаточно широкоплеч, высок… Последнее обнаружилось, когда тот с лёгкостью поднялся на ноги, мало того: подхватил её под локоть и без всякого усилия помог встать.
        Статен, словно бывший военный. Строен. Крепок. Живее всех живых.
        Он опять снял парик, повертел его в руках и, усмехнувшись, забросил в кусты. Пригладил пятернёй пышную рыжеватую с проседью гриву.
        - Вы чудо, юная леди. Просто чудо.
        «…Второй!» - звонко крикнули у неё в голове. И зазвенел, и покатился по далёкой-далёкой ночной поляне русалочий смех. «Успела! Успела! Успела!»
        - Ы-ы-ы… - завыл кто-то гневно совсем рядом…
        Промелькнуло, едва не сбив её с ног, что-то чёрное. Это чёрное повалило и, как сперва показалось Лике, принялось душить нечто белое, полупрозрачное, но очевидно, обладающее и весом, и плотностью, поскольку придушить себя не давалось. Чёрное пятно, оказавшееся человеком, энергично двинуло аморфному противнику куда-то кулаком - может, в несуществующие зубы, может, в живот - и, кажется, удачно. Потому что буквально через несколько секунд человек поднялся с примятой травы, тряхнул зеркально сверкнувшим в его руке шаром и торжествующе крикнул:
        - Поймал, Nuestra Se. Все ко мне!
        - Мы идём! Пэрриш, портал! - почти сразу же отозвался за спиной у Лики знакомый голос.
        Застыв от неожиданности, она смотрела, как три мужских фигуры одна за другой прыгнули в раскрытый в пространстве портальный зев, как тот захлопнулся… Перевела взгляд на спешащего к ней тучного вельможу, на обгонявшего его сухопарого дылду в очках, чем-то вдруг напомнившего профессора Диккенса. Дылда уставился на помолодевшего старика, раскрыв от изумления рот.
        И даже очки снял. Прищурился.
        И тот, второй, уставился. А его спутник, верноподданнически поддерживающий за локоток, наоборот, зажмурился:
        - Не может быть!
        - Дядя!.. - Это с тихим, почти детским восторгом, выдал толстяк.
        - Поразительно… - А это дылда, водрузивший на нос очки. - Удивительно! Феноменально! Рад, наконец-то, видеть вас в добром здравии, Ваше Величество!
        Глава 24
        Не сразу, но Лика всё же разобралась в том, что именно здесь творится.
        Когда все столпились вокруг мужественного старца (бывшего старца, её стараниями), как-то так получилось, что её, маленькую и хрупкую, особенно в сравнении с высокими и крепкими мужчинами, взявшимися невесть откуда и заполонившими собой всё обозримое пространство, оттеснили куда-то в сторону. Сперва она и сама тихонько отступила и спряталась за спину чудо-исцелённого, когда сухопарый доктор бросился к тому с фанатичным блеском в глазах. Такому попадёшься под руку - замучает вопросами, устроит настоящее расследование: и во имя науки, и ради удовлетворения неуёмного профессионального интереса. А что оный тип являлся именно медиком, легко вычислялось по ухваткам, приёмам, манере поведения, специфичной для опытных врачей. Вот он ненавязчиво перехватывает запястье исцелённого и проверяет пульс, заглядывает в глаза, дежурно извинившись, оттягивает пациенту нижнее веко, просит определить, сколько пальцев на руке, спрашивает, какое нынче число и какого года…
        На последнем вопросе пациент взрывается:
        - Да откуда я знаю, какой нынче год, сэр проныра? Георг, мальчик мой, это вообще кто? Мой лейб-медик? Если он медик, пусть сам сообразит, что со мной давным-давно толком никто не общался, не приносил газет и не сообщал, какое нынче число. Лишь ходили по пятам, надзирали и всё время пытались накормить какой-то французской бурдой вроде бульона… Я мало что помню, но в состоянии сообразить, что моя болезнь слишком уж надолго затянулась, так что счёт дням я потерял. Довольны? Логика прослеживается?
        Запрокинув голову, он посмотрел в синеющее безоблачное небо и вдохнул полной грудью. На лице его засияла счастливая улыбка.
        Отстранив мистера Джейкоба, он твёрдой уверенной походкой направился к пруду. Двое из гвардейцев в мохнатых шапках, уже взявшие на себя обязанности охранников, с тревогой дёрнулись, но врач осадил их жестом:
        - Тихо! Понаблюдаем, господа. Да что вы, в самом деле, не станет же он топиться у нас на глазах! Похоже, что он нормален, совершенно нормален!
        Он бормотал ещё что-то: про консилиум из лучших специалистов, про особый Указ Парламента, в своё время предусматривающий возвращение монарха к власти - в случае возможного выздоровления… Его не слушали. Тучный «племянник» - сам принц-регент, как уже догадалась Лика, набежавшие гвардейцы и охранники, несколько лакеев и посыльных, пристроившихся чуть подальше, за кустами и даже две горничных в форменных платьях - все, замерев, не сводили глаз с бывшего Безумного Короля. Воспользовавшись этим, Лика тихонько попятилась, шмыгнула за ближайший тополь и наблюдала за дальнейшим уже из укрытия.
        Король! Боже ж мой, это же тот самый Георг, сошедший с ума и ещё при жизни передавший власть племяннику, тоже Георгу! Ничего себе, попинала она Историю! От души. И что теперь будет?
        Георг-старший (откровенно говоря, Лика уже запуталась в порядковых номерах королей; кажется, в здешнем мире они немного отличались от нашенских) склонился с широкого низкого парапета, зачерпнул воды. Плеснул в лицо. Выпрямившись, подставил го ветру. По щекам его сбегали прозрачные капли.
        - Как хорошо жить, господа! Просто жить!
        Окружающие благоговейно молчали.
        - Какой я был дурень, отказываясь от Дара! А вот сейчас, когда вместе с разумом очнулся и он, я ощущаю его присутствие, господа, как доброе и благожелательно настроенное существо, затаившееся рядом. Все чувства обострены, как никогда. Последние лет десять я видел мир, как в тумане, но сейчас… О, как много мне теперь доступно!
        - Сир!
        Принц-регент обеспокоенно шевельнулся.
        - Вы сказали, что Дар вернулся? Но… не обернётся ли это множеством бед для Соединённого Королевства?
        Георг-старший отмахнулся.
        - Ты имеешь в виду мою клятву, данную при отречении? Вздор. Не тот случай. С моей стороны никаких намеренных попыток исцелиться и снять печать не было; собственно, всё произошло спонтанно, без моего участия…
        Он вдруг умолк и поискал кого-то глазами. Лика поспешно юркнула за дерево. Потом осторожно выглянула… и вздрогнула, встретившись с королём взглядом. Отчаянно замотала головой и приложила палец к губам. Не нужно ей было ничьё внимание, совершенно не нужно! Сбежать бы отсюда подальше!
        Уголки губ короля приподнялись в понимающей улыбке. Он прикрыл веки, словно успокаивая её, и повернулся к племяннику.
        - Ничего не случится, дорогой Георг. Во всяком случае - ничего дурного. Никаких катаклизмов, концов света, гражданских войн и моровых язв, а так же прочих ужасов. Во всяком случае, ближайшие семь лет.
        - А потом? - брякнул молоденький гвардеец и даже побагровел от этакого нарушения субординации. Поспешно рухнул на одно колено, склонив повинную голову. Король лишь великодушно отмахнулся.
        - А потом, дорогой племянник, - он по-прежнему обращался к принцу-регенту, будто реплика исходила от него. - … после моего благополучного семилетнего правления ты опять меня сменишь, поскольку я вновь предам тебе в руки престол. Знаешь, почему? Всё просто. К тому времени у тебя будет уже двое сыновей, обеспечивающих процветание Ганноверской династии. И у нас с вами, господа, будет совсем иная история, - добавил он задумчиво. - Совсем иная…
        Тучный принц как-то сник. Пробормотал уныло:
        - Опять жениться…
        И пошатнулся от дружеского хлопка по плечу.
        - Это будет прекрасный брак, мой мальчик! Русские женщины всегда отличались завидным здоровьем и плодовитостью, даже дворянки. А ты женишься на лучшей из них, принцессе Анне!
        В своём укрытии Лика навострила ушки
        - На невесте корсиканца? - с недоверием уточнил принц-регент. - Но…
        - Что тебя смущает? Помнится, царь Александр так и не дал своего согласия на брак, мотивируя, что его сестра ещё слишком молода. Сейчас ей… около двадцати пяти, да? Не девочка, но и не старуха, в самом расцвете сил и здоровья; чего тебе не хватает?
        Принц отвёл глаза.
        - Возможно, вы ещё не заметили, сир, но мне хватает именно этого: сил и здоровья. Я уже стар для нового брака.
        - Вздор! - отрезал король. И вдруг, запнувшись, внимательно оглядел племянника с ног до головы. Сочувственно. С пониманием.
        - Да, тебе тоже досталось…
        Потрепал его по плечу.
        - Всё будет хорошо. Анна - славная девушка. Её присутствие рядом окажется для тебя удивительно полезным, вот увидишь.
        - Прошу прощения, Ваше Высочество, но я добавлю: есть сведения, что принцесса Анна Павлоффна сильнейший менталист, - внезапно вмешался в разговор Виктор Джейкоб. Кажется, день такой выпал: сплошные нарушения всех правил этикета. - И если бы вы, Ваше Высочество, позволили бы сделать слепок с вашей ауры, мы могли бы проверить вашу совместимость и возможное влияние на коррекцию запечатанного Дара. Правда, чтобы запросить аналогичный слепок принцессы, вам понадобится сделать ей официальное предложение. Ни на каких иных условиях русские не согласятся на выдачу столь… приватной информации.
        Принц-регент задумался. Кивнул.
        - Поговорим об этом немного позже. Непременно поговорим.
        - А теперь, - Виктор Джейкоб обвеем присутствующих суровым взглядом, - как врач, исполняющий свой долг, я настаиваю на немедленном обследовании своего пациента. Обстоятельства вашего выздоровления, сир…
        - Хорошо-хорошо, - прервал его король. - В конце концов, этого не избежать, я понимаю. Но прежде, чем позволить себя осмотреть, я настаиваю на приличном завтраке. На полном кофейнике отличного кофе. На хрустящих гренках, пирогах с зайчатиной, венских вафлях… словом, на настоящей человеческой еде. И если вы, сэр целитель, собираетесь меня в чём-то ограничить - садитесь со мной за стол и ограничивайте, а уж я подумаю над вашими советами. Идёмте, господа. А то от переизбытка впечатлений и свежего воздуха у меня начинает кружиться голова.
        Перед уходом он обернулся, глянул ещё раз на Лику и чуть заметно поклонился. Не давая племяннику проследить за своим взглядом, потянул за собой и его, и всю компанию, которая, разумеется, прошествовала за ним по пятам.
        Лика перевела дух.
        И чуть не вскрикнула от неожиданности, когда над ухом деликатно кашлянули.
        - Мисс Оулдридж…
        Это был тот самый помощник секретаря принца-регента, встретивший её при приезде.
        - Мне очень жаль огорчать вас, но, похоже, сегодня Его Высочеству будет не до Вас. Сами видите, что творится. - Он развёл руками. - Позвольте проводить вас до экипажа. При первой же возможности мы напомним Его Высочеству о вас и сообщим вам время новой аудиенции.
        Лика только улыбнулась в ответ, умолчав, что придётся Его Высочеству уж как-нибудь обойтись без неё. Впрочем, ведь на её месте к тому времени появится Ангелика? А молоденькой девушке визит ко двору будет очень, очень полезен.
        И карета весьма кстати. Как бы она добиралась до Бейкер-стрит, пешком? Впрочем, в крошечном ридикюле на поясе у неё было припасено несколько монеток. На кэб хватило бы. Но не откажется же она прокатиться напоследок в королевской карете! А заодно подумает. К кому обратиться за информацией? Куда это ринулся, очертя голову, её Магистр, да ещё с компанией? Как-то нехорошо на душе. А во дворце не порасспросишь: там сейчас такое начнётся! Мирная смена власти… Да и не знает она там никого, и сама - никто и звать её никак. Что, если съездить в Орден?
        ***24.2
        - Вы уверены, Крус?
        Вместо ответа кастилец выразительно фыркнул. Обвёл взглядом оставленный хозяином в спешке кабинет, потянулся к початой бутылке виски, хлебнул прямо из горлышка. Хохотнул:
        - Бабби терпеть не может спиртного, вот ей и дополнительный раздражитель! Впрочем, надеюсь, увидев меня, она и без того с цепи сорвётся; то-то мы повеселимся…
        - Мне напомнить, что ваша авантюра опасна? - сухо сказал Магистр.
        - Жизнь вообще опасная штука, и чем дольше длится, тем, оказывается, больше ею дорожишь. Но, Рихард, в иных случаях даже её не жалко, лишь бы всё сделать по-своему. И потом, вспомните, я же сам, первый, пришёл в Ордер, просить о том, что, ежели вы хоть краем уха услышите, как найти эту стерву, то поделитесь. Так что - с моей стороны в отношении вас лишь нижайшая благодарность, сеньор.
        Он дурашливо поклонился, отведя вбок руку со сверкающим шаром-ловушкой.
        - Я готов, сеньоры! И помните: вы обещали уступить мне очередь первым поговорить с Бадб. Ежели уж она меня прикончит - затевайте свою дуэль; но, по крайней мере, я погибну не зря, потому что постараюсь вымотать её как следует. Вам же легче будет. Что, думаете, она ограничится погляделками на то, как дерутся маленькие человечки? Конечно, она не утерпит и пособит немного своему бывшему дружку.
        - Погодите! - нахмурился Магистр. - Он же не… Вы не шутите?
        - Какие там шутки? Свой Тотем силы Бабби снимает, лишь когда пользует очередного адепта; снимает, и кладёт рядом. А выброс энергетики у неё при этом таков, что посторонний не подберётся. Это если только под ней же и лежать и стянуть украдкой, тогда получится…
        Как истый джентльмен, Магистр не спросил, откуда кастильцу известны такие подробности. Лишь уточнил:
        - И вы по-прежнему настаиваете, чтобы мы оставили вас с ней один на один?
        - Не путайте понятия, драгоценный мой сеньор: не один на один, а наедине. Сперва мы, разумеется, сцепимся. Если увидите, что удача на моей стороне - тогда и убирайтесь, и запечатывайте свою дверь, чтобы пойманный малый не сбежал. И не мешайте нашим милым семейным сценам. После бурной ссоры у нас традиционно настаёт пора примирений.
        - Некроманты все такие? - с неожиданным любопытством спросил молчавший доселе Пэрриш. - Маленько ненормальные?
        - Все, - отрезал Крус. - И не маленько, а на всю голову. По себе сужу. Ну, что, идём?
        - Минуту.
        Магистр опустился на корточки рядом с фамильяром, настороженно двигающим ушками.
        - Тоби, сейчас ты выйдешь отсюда, спустишься по лестнице и дойдёшь до входной двери. Будешь ждать меня там, ты понял? Здесь, у Зеркала, может быть опасно, поэтому жди в нейтральном месте. Иди.
        Пёсик заскулил. Жалобно сморгнул. Вздохнул. И, опустив голову, потрусил вон из кабинета.
        У Магистра даже сердце сжалось. Но времени на сантименты не было.
        Он поднялся на ноги.
        - Я готов.
        И шагнул в Зеркальную дверь, навстречу судьбе.
        ***24.3
        Казалось, даже стены бесконечного зала сочились недовольством.
        - Я ждала тебя одного, Магистр, - холодно сказала богиня.
        - Неужели? - вынырнул из-за его спины кастилец и широко улыбнулся. - Ты даже мне не рада, Бабби? Ба-ад-бур! - призывно протянул он. И тут же, шустро, как кошка, сиганул в сторону.
        Благо, реакция у Магистра была отменной, он успел отскочить ещё дальше, едва увернувшись от огненного шара, чуть не подпалившего ему бок.
        - И ты посмел?.. - шипела разъярённая богиня. С трона-то она вскочила, но больше и шагу делать не могла: костяные копья, по мановению руки некроманта проросшие из пола, стремительно возвели вокруг неё клетку. Попытавшись тряхнуть её прутья, Бадбур заискрилась от поученного удара молнии и отпрянула.
        - Ах ты…
        Но Файерболы у неё летали исправно, гоняя некроманта по всему залу, благо, места было много. Кастилец хохотал, сыпля ругательствами, играючи отбивался жезлом, совершая гигантские прыжки от стены к колоннам, за которыми порой укрывался. Время от времени, как бы шутя, он подбрасывал в ладони зеркальный шар, распевая:
        - А что у меня есть, Ба-адбур!
        Расшвыряв дюжину огненных шаров, богиня притихла. Спросила грубо:
        - Что там у тебя?
        - Один маленький сбежавший Жне-ец, возомнивший о себе слишком мно-ого… - протянул некромант. И вдруг замер, держа шар на вытянутой руке. - Хочешь, разобью?
        - Нет! - вдруг испуганно, как настоящая женщина, вскрикнула богиня. - Нет, не делай этого!
        И даже приложила руку к груди.
        Крус нехорошо рассмеялся.
        И такое же нехорошее предчувствие возникло вдруг у Магистра. Какие-то шли от некроманта эмоции… опасные; чрезвычайно напоминавшие бешенство и жажду убивать.
        - Пэрриш…
        Он оттеснил возницу подальше от Зеркала, всё ещё остающегося у них за спиной.
        - Сейчас здесь будет очень жарко. Отходим вон к той нише в стене; хоть какое-то укрытие. Там и стройте портал. Куда угодно, в любое знакомое вам место, лишь бы быстро!
        - Понял, сэр!
        - Значит, я был прав, - тем временем тяжело сказал Крус. - Ты отвергла меня ради какого-то мальчишки…
        Зеркальный шар стремительно врезался в пол и взорвался миллионом осколков. Эхом отозвался под куполом вопль умирающей души Тео. От звериного воя богини содрогнулись стены.
        - Ты-ы… - зарычала она. - Ты!..
        Тело её почернело, начало увеличиваться в размерах…
        - Пэрриш, быстрее! - крикнул Магистр, не сводя глаз с пухнущей уродливой туши, выросшей до потолка, но всё ещё сохранявшей антропоморфные очертания. Миг - и она взорвалась, разлетелась на куски. Нет! Это были сотни и сотни воронов с Железными клювами! Оглушительно хлопая крыльями, они поднялись к потолку, зависли там…
        Кастилец пробормотал сквозь зубы какое-то вовсе уж богохульство и окружил себя защитным куполом. То же самое сделал и Магистр. Авантюра некроманта не нравилась ему категорически, но и гибели его он не желал, а потому - щедро добавил Силы в его сферу.
        - Ещё минуту, мессир… - пробормотал за плечом портальщик.
        Под когтистыми лапами у каждой птицы зарождался, рассыпая искры, огненный шар.
        Сильная рука схватила Магистра за руку и потянула в новорожденный портал. Уэллс ещё успел заметить огромную Огненную волну, рухнувшую на зал, но так и не смявшую защитную сферу Круса; взрывную вспышку на месте бывшей Зеркальной двери, горящие глаза богини; услышал клёкот Железноклювых, почувствовал, как затрещала по несуществующим швам его собственная защита, как нестерпимым жаром опалило бок и голову… Портал схлопнулся. А его самого накрыло то ли небытием, то ли смертью.
        ***24.4
        Возвращение к жизни поначалу оказалось болезненным. Зато определённо подтверждающим, что на тот свет Магистру ещё рано: если уж тело болит и ноет, значит, живо. Божественная магия, с которой довелось ему столкнуться, всё же на порядок сильнее человеческой и сминает защиту даже архимагов. Не удивительно, что весь левый бок, которым Уэллс неосторожно подставился под файербол, прикрывая отход Пэрриша, был обожжён. Пекло его немилосердно. Казалось, от малейшего движения кожа трескается и оползает клочьями. Хотя, может, так оно и было… Магистр лишь подтащил к лицу руку, кое-как рассмотрел обугленные скукоженные пальцы правым глазом - левый не отрывался - и больше глядеть не стал. Прикрыл уцелевший глаз. Замер.
        …Помимо сплошного ожога на половину тела ещё и тошнота, головокружение, даже с закрытыми глазами. Отвратительное чувство, что каждая частица плоти дрожит и трясётся; что он вот-вот разложится на элементарные частицы, в существование которых физики уже верят, но ещё не доказали… Ну, здравствуй, долгожданный откат. Как всегда, вовремя. Ничего, главное - сам жив… Он-то жив, хоть и частично; а Пэрриш? Остаётся надеяться. Всё-таки в портал он шагнул первым, потащив его за собой…
        Телу, во всяком случае, уцелевшей половине, мягко. Пахнет вокруг душистым сеном. Лошадиным потом. Навозом. А-а, понятно. Пэрриш затащил их в свою конюшню, к любимым лошадкам. Конечно, переход сюда для него самый привычный. А конюшня, как ни крути, пристроена к Резиденции, значит, до своих рукой подать. Если Пэрриш в относительном порядке - он всё устроит. Он на редкость сообразительный малый. Скоро придёт помощь. Можно забыться.
        …В следующий раз он очнулся уже в комнатушке для отдыха при собственном кабинете, на излюбленном старом диване, продавленном от частых ночёвок. Боль ушла бесследно, и неудивительно: неподалёку, склонившись над столом, сэр Магнус деловито раскладывал в своём заветном ларчике склянки с препаратами сэр Магнус; а после его вмешательства болеть, как правило, было нечему. В хорошем смысле. Комната освещалась дюжиной свечей, но под потолком, куда их маломощное сияние не добиралось, сгустился густой мрак, как бывало только глубокой ночью. Значит, уже даже не вечер. Значит, времени прошло немало…
        Магистр украдкой сжал и разжал левый кулак. Безболезненно. Свободно. Никаких неприятных ощущений. Пальцы, похоже, восстановлены, кожа наросла новая… Вот она и ночь. Магнус, должно быть, угробил на него не менее пяти-шести часов: за пять минут, даже при его мастерстве, такого объёма регенерации не добиться…
        Вот он опустил крышку ларца, провёл рукой по замочку… Отодвинул ларчик на край стола, где мерцал свечами двенадцатирожковый канделябр. Из бутыли с явно свежесмешанным составом накапал в стакан двадцать капель, смешал с чистой водой из графина. Повернулся к Магистру.
        - Можете не притворяться, Рихард, я же слышу ваш пульс, он у вас как у вполне бодрствующего человека. Вставайте. Вот, глотните-ка для моего спокойствия.
        Приподнявшись сперва на локте, а затем и сев, Магистр взял стакан и только сейчас сообразил, что смотрит на мир обоими глазами. Даже они восстановлены…
        - В который раз убеждаюсь, что вы Мастер, - пробормотал с уважением. - Благодарю. Будь я на вашем месте - давно бы надоел самому себе.
        И одним махом выпил стакан.
        Слегка раздваивающийся перед глазами мир задрожал - и вновь перешёл в привычную незыблемую форму.
        Сэр Магнус скептически приподнял бровь.
        - Да нет, друг мой, в этот раз вы попали пальцем в небо. Лечил вас не я. Так, только курировал. Но получилось весьма и весьма. Правда, кое-что по мелочи пришлось оставить до естественного, так сказать, восстановления…
        Магистр оглядел себя придирчиво и строго. Ощупывая, чертыхнулся. Левая половина тела оставалась практически обнажена и сияла восстановленной кожей, по контрасту с обугленными каёмками сюртука и рубахи казавшейся белой и нежной, как у девушки. На левой, пострадавшей стороне головы кололся о ладонь чуть отросший ёжик будущей шевелюры. Ухо и щека были целёхоньки, зато глаз остался безбровый и безресничный.
        Красавец, что и сказать. Аполлон.
        - А вам здорово досталось, - без особого сочувствия заметил сэр Магнус. - Я нарочно запретил послушникам вас переодевать, чтобы вы сами полюбовались на это безобразие и с вашим богатым воображением представили, каким полусгоревшим куском мяса были всего несколько часов назад. Когда-нибудь в очередной авантюре вы таки сложите голову… мессир.
        Последнее слово прозвучало насмешливо.
        Магистр упрямо нахмурился.
        - Но ведь главное - результат, а его мы, похоже, добились. Что Пэрриш, в порядке?
        - Да что ему сделается! Он же здравомыслящий человек, солидный семейный маг, без авантюрных замашек, в отличие от некоторых… Между прочим, на него вы набросили защиту в первую очередь, и тут уж не могу не признать правильность вашего решения: всё-таки он обеспечивал ваш уход с опасного места…Даже ваш протеже, этот психованный некромант, жив и почти здоров, и доволен, как кот, обожравшийся русской осетриной. Пэрриш, вытащив меня к вам, нырнул ещё в какой-то портал и через час вернулся сеньором Крусом чуть ли не в обнимку. В том плане, что вынес его на себе. Тот велел вам передать, что дело сделано, Зеркало запечатано намертво, и некий Тео будет собирать себя из зеркальных осколков ближайшие лет пятьсот, как, дескать, и обещано. Я надеюсь, вы всё из этого бреда поняли?
        - Вполне. А Тоби?
        Ему показалось, что целитель замешкался, прежде чем ответить:
        - Сейчас он в порядке. И, надо думать, в безопасности.
        Магистр благополучно поднялся на ноги, прошёлся по комнате. Убедился, что его не шатает. Да и во всём остальном… Странно. Не должен он настолько хорошо себя чувствовать. Почему? Да потому, что…
        - Но позвольте! А где же откат?
        Магнус только вздохнул.
        - На вас не угодишь… Да оденьтесь вы, что ли! Я, конечно, не девица, меня ваш оборванный вид не смущает, но как-то неэстетично, знаете… Нет у вас отката, дорогой мой. И уже не будет. Побочное действие курса лечения
        - Но вы так и не сказали, кому я так обязан?
        Открыв небольшой платяной шкаф с запасной одеждой, он замер, уставившись во встроенное зеркало. Он опять был Рихардом Нэшем. Когда слетела личина? Или организму для регенерации потребовались все силы, и он сам перекрыл отток энергии на поддержание иллюзии?
        Магистр потянулся за свежей рубашкой.
        - Так кому вы доверили мою своенравную особу?.. Сэр Магнус?
        Тот молчал, замерев у окна и барабаня пальцами по подоконнику.
        - Магнус?
        - Какая сегодня луна, Рихард… Какая луна… - ответил тот невпопад. - Не хотите взглянуть? Сегодня не только день полон странностей, но и ночь. Сегодня полнолуние, Рихард. Наконец-то.
        Магистр похолодел.
        - Не может быть…
        Старый маг посторонился, освобождая место у окна.
        То, что творилось в ночном небе, не поддавалось логическому описанию. Узкий серп Селены, замерший почти в зените, округлялся, полнел, словно наращивал щёки. Нэш невольно потёр грудь: что-то заныло там, глубоко, в который раз за этот день. Полнолуние. Именно в полнолуние скроухи собирались отправить Лику домой. Но ведь она заверяла, что, по временным рамкам её мира, у неё впереди неделя-полторы? А он… он дал слово Георгу Августу Фредерику, что объяснится с ней, если благополучно завершит задуманное. Как же так?
        Наверное, последние слова он произнёс вслух, потому что Магнус откликнулся эхом:
        - Вот так…
        И добавил грустно:
        - Она ушла, друг мой. Полчаса назад, прямо и этой комнаты, поцеловав вас напоследок. Сказала, что больше не может ждать, что от неё ничего не зависит, её зовут. Вроде бы никуда не исчезла, только на несколько мгновений стала вдруг почти прозрачной. Зато исчез Тоби, которого она держала на руках. А вместо той девушки, что за долгий вечер и полночи успела рассказать мне свою историю, осталась другая, похожая на неё как две капли воды, но… не та. Она мило со мной поздоровалась, даже представилась, хоть последнее было без надобности: я, собственно, уже понял, кого вижу. И ушла. Под окнами её поджидал тот эмоциональный молодой человек… ну, вы должны его помнить, это один из шустрых братьев Эрдманов…
        - Захария, - тупо сказал Магистр.
        - Совершенно верно. И правильно. Ей, совсем ещё девочке, он лучше подходит, нежели битый жизнью Глава Ордена. А вот та мисс Лика, что была до неё - та, чувствуется, женщина в расцвете…
        Он замешкался.
        - Вы говорили о Тоби, - безжизненным голосом сказал Нэш. - Почему он с ней? Чего я ещё не знаю? Простите… - Он потёр лицо ладонями. - Расскажите всё.
        Сэр Магнус вздохнул.
        - Всё… Тогда начну с того, что встретил мисс Лику возле самого крыльца Диккенсов. Я, видите ли, хотел осведомиться о здоровье Элайджи, и так получилось, что подъехал к его дому одновременно с ней. Разумеется, безмерно удивился, увидев, как она выходит из дворцовой кареты; подошёл, поздоровался. Она была не на шутку встревожена. Призналась, что её грызёт… так и выразилась: «грызёт»… дурное предчувствие, что очень тревожит сцена в саду, когда вы прыгнули с кем-то в портал; а она уже знает, что в нашем мире порталами пользуются нечасто и лишь в очень серьёзных случаях. Я, видите ли, всегда прислушиваюсь к предчувствиям серьёзных женщин: у них порой интуиция работает не хуже, чем у прорицательниц. А тут ещё это трёхсуточное «Возрождение», которое вы с меня стрясли, и сбор данных о родне лорда Грэхема, и раскопки Эрдманов, и некромант, которого вы сюда притащили… В общем, выслушал я её очень внимательно, подумал - да и кликнул снова кэбмена. И поехали мы с мисс прямиком на Сент-Джеймскую улицу. А там - Грэхем-холл полыхает, любо-дорого посмотреть…
        Магистр застонал и опустился на диван, сжимая виски. Значит, один, а то и несколько огненных шаров успели прорваться сквозь Зеркало, прямо в пустой дом! Дьявол! Дом-то пустой, но он оставил там Тоби!
        - …И вот тут, я вам скажу, оценил я работу Мастеров-охранников, сэр. Огонёк-то, видать, был не из простых, возгорелся так, будто противопожарных заклинаний и в помине не было. Но за периметр дома не вышел, сэр, не вышел. Крыша - да, тлела, обрушивалась; окна лопались, видно было через них, что по комнатам пламя так и гуляет. А вот наружу ничегошеньки не пробилось. Толпа, конечно, зеваки, газетчики, ищейки и страховщики…
        - А Тоби?
        - Тоби нашли, только когда мы сами подошли к двери. Чужих она не пускала, но мисс Лика когда-то жила в этом доме, и дверь её опознала. До первого этажа огонь ещё не добрался, но задымление было ужасное. В швейцарской кто-то забыл перед уходом закрыть окно, вот Тоби туда и забрался. Не на подоконник, конечно, ростом не вышел; но всё равно какое-то время воздух там был чище, чем в холле. Только недолго. Когда вашего фамильяра вытащили на воздух, у него уже останавливалось сердечко.
        Магистр сидел, уставившись на свои подрагивающие пальцы, и молчал, стиснув зубы.
        - Эта чудесная девушка, мисс Лика, схватила его на руки, почти мёртвого, всего в саже, заплакала и сказала, что никому его не отдаст. Что он будет жить. И всю дорогу до Бейкер-стрит держала на руках. А когда мы подъехали к дому Элайджи - засмеялась сквозь слёзы и побормотала что-то вроде… «Третий»… Правда, я не понял тогда, что она имела в виду, но спросить не успел. Глядь - а Тоби как заново родился, даже шёрстка закурчавилась, будто и не стригли его недавно. Вспомнил я тогда чудесное омоложение достопочтенного сэра Барри, дворецкого… и решил ничему не удивляться. А тут нас догнал вестник от Пэрриша, дескать, вы при смерти. У барышни слёзы на глазах, фамильяр скулит; в общем, прихватил я их с собой обоих, не высаживать же. К тому времени вас уже перенесли сюда адепты… Да не краснейте так, разумеется, я вас не при барышне осматривал: она в приёмной сидела. Опять-таки с фамильяром на руках, соображаете? Всё это время она вливала Силу в малыша Тоби, а через него и вас заодно. Но хорошо, что я не сразу её к вам пустил: всё-таки обожжённый - зрелище не для хрупкой девушки. А потом… Потом уж извините,
друг мой, погрузил я вас в основательный сон, дабы результат закрепить. Чтобы её труды не пошли насмарку. Кто ж знал, что она в нашем мире последние часы проводит? Вы уж простите старика, перестарался…
        Сияющая полная луна заливала мир таким ярким светом, что уличные фонари казались тусклыми светлячками. Магистр долго глядел на неё, не мигая, будто пытаясь отыскать что-то, одному ему ведомое…
        - Это прекрасно, - сказал он.
        Сэр Магнус сморгнул.
        - Что, простите?
        - Если бы Лика не ушла - я так и не понял бы, насколько она мне дорога. Вы заметили, сэр Магнус, что, лишь потеряв кого-то, мы понимаем его истинную значимость для нас? Прекрасно, что я больше не сомневаюсь ни в себе, ни в своих намерениях. Они так же реальны, как это полнолуние.
        Прошелестели в ночи пёстрые крылья. Нэш рванул кверху оконную раму. На подоконник, сверкнув оперением, легко опустился Шикки. Вслед за ним отважно спикировал растрёпанный воробей.
        - Ты прав, - сказал Шикки. - Полнолуние - это прекрасно. Мы вернулись к людям. Все. И это хорошее предзнаменование, не находишь? Значит, вернётся и твоя девушка. Или ты сам.
        Эпилог
        Тоби ждал.
        Дни тянулись скучно и уныло, несмотря на вкусную еду, обожание и ласки новой хозяйки и покровительство её большого друга.
        Новый мир был странен и не слишком интересен. А ещё - вонюч и шумен, хоть Тоби одно время казалось, что гаже едкого дыма нет ничего. Оказывается, есть. Бен-зин. А-це-тон. Кошмарные запахи дамской парикмахерской. Магазинной еды, напичканной всякой несъедобной дрянью.
        Зато на работе у хозяйки спокойно пахло книгами и тишиной. А в загородном доме - половицами, сушёными травами, а иногда - пи-ро-га-ми. Пироги - это магия. Только они могут скрасить ожидание в чужом неприветливом мире. Хозяин велел: ждать! Тоби ждёт. И хорошо, что у хозяйки от-пуск, ждать в солнечной и тихой де-рев-не было куда приятнее, чем в пыльном городе.
        Но здесь не водилось фамильяров, а значит, поговорить о своих бедах было не с кем. Хорошо хоть, хозяйка его понимала! А с недавних пор стал понимать и её Брат. Первый раз, услышав Тоби, он едва из гамака не вывалился. А Тоби лишь попросил его не раскачиваться так сильно: берёзы скрипят, к которым гамак привязан, спать мешают. Потом Брат часто с ним беседовал, особенно на ры-бал-ке; узнал, как Тоби с Магистром гонялись по всему Лондону за мелкой нечистью - тре-ни-ро-ва-лись, и зауважал. Даже перестал звать непонятной «пузатой мелочью». Тоби принимал знаки уважения с присущей ему скромностью, а однажды даже поделился с Братом утянутым с кухни куском пирога.
        Ах, да, помимо пирогов появилась ещё одна радость в жизни: спаньё на солнышке. Дома он в основном дремал под столом или в своей корзине в прихожей, на улицу выбирался нечасто, и сразу дурел от запаха лошадей и навоза; вдобавок, редко когда они с хозяином просто гуляли; всё по делам. А здесь Тоби познал сладость заслуженного безделья. Солнечный двор весь был отдан в его распоряжение: но больше всего он любил спать на крыше собачьей будки, специально поставленной для будущего сторожа. Будка пока пустовала, крыша её хорошо прогревалась, и, бывало, Тоби великодушно делил со-ля-рий с соседской кошкой, огромной, больше его, крупномордой, с кисточками на ушах. У неё он научился потягиваться, спать, где попало и как ему удобно, тереться об ноги.
        А спать ему разрешали везде. Потому что он «бедненький» и «сиротка». И вообще-то это был ещё один приятный подарок от нового мира.
        Этим вечером ему было особенно тоскливо. Может, потому, что из соседнего леса прилетела большая птица, похожая на Шикки? Похожа, но не скроух. Посидела на заборе, поглядела вокруг и улетела прочь. Глупая, наверное, разговаривать не умеет. Тоби стало грустно. А к вечеру, когда взошла непривычно круглая луна - так хоть вой. Он попросился на крыльцо, повздыхал - и в самом деле завыл тоненько, жалостливо, плача о себе, покинутом. Брошенном. Маленьком и бедненьком. Он послушный, он ждёт. Но сколько ещё ждать?
        Сердито сморкаясь и пряча покрасневшие глаза, вышла хозяйка, унесла его подмышкой и уложила на коврике рядом со своей кроватью. В последнее время он полюбил там спать. Он представлял, что самый надёжный сторож на свете. Этот… волкодав. Так иногда почтительно называл его Брат.
        Ему приснилось, что он снова задыхается в задымленном доме, ищет выход и не находит. Входная дверь заперта. Только в соседней комнатке открыто где-то под потолком окошко, а он слишком маленький, чтобы вспрыгнуть на подоконник… Не помня себя от страха, он рванулся изо всех сил… и, проснувшись, понял, что нарушил границы святая святых: оказался на хозяйской постели. Но хозяйка спала: слышалось её ровное дыхание. Тогда пёсик, воровато оглядываясь, пополз по пахнущей лавандой простыне и пристроился в хозяйкиных ногах. А затем и на самих этих ногах. Не слишком удобно, зато тепло. И как-то… спокойнее.
        Второй раз за ночь он проснулся от чьего-то знакомого взгляда. Запаха. Мысленного зова. Сердечко сладко ёкнуло. Так беззвучно звать фамильяра мог только Хозяин.
        Ошалев от радости, он заголосил, залаял на весь дом, звонко, радостно, и вообще - впервые за всё бессчётное количество дней, проведённых здесь, подал голос. Он не мог ошибиться, и не ошибся. У самого окна, подсвеченный яркой луной, стоял его любимый хозяин.
        И даже сердито нахмуренные брови были любимы!
        А хозяин именно сердито на него цыкнул. А потом понял, что иначе, чем как взявши на руки, фамильяра не уймёшь. Пришлось брать. И замечательно, потому что Тоби всё не мог понять, сон это или явь, а тут убедился: всё по-настоящему… Крепкие сильные руки. Запах крашеной мягкой ткани, дорогого табака и любимых благовоний для ме-ди-та-ций… Он. Он!
        Магистр не мог отвести глаз от той, что, усевшись на постели и подтянув к груди колени, смотрела на него сперва в замешательстве, а затем - улыбаясь нежно, растерянно. Именно такой он и ожидал её увидеть. Очаровательной, как Ангелика Оулдридж. Не копией, но будто сестрой старше лет на семь-восемь. Ангелика была нежным бутоном, его же мисс Лика - распускающимся цветком, явившим пока лишь толику своего совершенства. Прекраснейшей. Любимой.
        - Откуда ты? - смеясь и плача, спросила она на незнакомом языке, но Магистр её понял. Ему ведь обещали, что в новом мире он появится вместе с новыми знаниями.
        - От-туда…
        И попытался махнуть рукой куда-то за спину. Но руки были заняты. В этот раз его любимая девушка просто засмеялась, без слёз:
        - Ты не находишь, что это как-то неправильно? Первой ты должен был обнять меня, меня! А ты обнимаешь собаку!
        - А у нас с тобой вообще всё неправильно, - признался Магистр. - С самого начала.
        И осёкся.
        Распахнулась дверь. Щёлкнул выключатель. Щурясь от света, ввалился рассерженный Лерка. Он явно собирался разобраться с лающим на весь дом «звонком», но обнаружил в спальне любимой сестры постороннего мужчину и, естественно, набычился. Пальцы его сами собой хлопнули по тому месту на поясе, где, у одетого в форму, у него обычно располагалась кобура.
        - Лера, это Рихард. Вот, - торопливо сообщила Лика.
        Они уставились друг на друга, двое её любимых мужчин, брат - и просто любимый; высокие, крепкого сложения, подтянутые… чем-то похожи. Только Лерка - в плотных спортивных штанах, босиком и в майке, дозволяющей демонстрировать налитые бицепсы, а Магистр… ну, как обычно: в любимом фраке травяного цвета, высоких сапогах, батистовой рубашке, прячущейся под жилетом; с умопомрачительным шейным платком… Изумительный контраст.
        Да, ещё и в цилиндре. На который Лерка тотчас грозно уставился.
        - Магистр? - спросил подозрительно. - Ну, и где тебя носило? Почему так долго?
        Ричард Нэш снял цилиндр, аккуратно пригладил волосы. Странная у него была причёска: с правой стороны - нормальная, русыми волнами, с левой - будто не так давно специальной машинкой прошлись, выбрив половину.
        - Прошу прощенья. Как-то… неловко было появляться в таком виде. Ждал, когда волосы отрастут. Всё-таки руку и сердце предлагают раз в жизни; хотелось бы выглядеть достойно.
        Брат хмыкнул.
        - Насчёт «раз в жизни» мне особенно нравится. Уже можно разговоры разговаривать; видно, что серьёзный человек…
        Протянул руку:
        - Никольский Валерий. Охранное и сыскное агентство. Директор.
        - Рихард Уэллс, виконт Кармантенширский, менталист.
        Лерка хмыкнул.
        - Фигассе, виконт… Нет, ты мне прямо скажи: ты Магистр или не Магистр?
        - Великий Магистр! - наставительно поднял тот палец.
        Засмеявшись, они пожали друг другу руки.
        В окно один за другим влетели три больших птицы и расселись на спинке кровати. Похлопали глазами. Одна из них сказала:
        - Ладно, мы подождём снаружи. Хозяева, а можно нам где-нибудь в сарайчике переночевать? Вообще-то нас тут семеро…
        …Обниматься с Магистром, будучи одетой в тончайшую ночную рубашку, и чувствовать сквозь ткань многослойность его упаковки было забавно и восхитительно. Пока он не выдержал и не рванул с плеч любимый фрак.
        - Надоело быть джентльменом…
        - А я всё думала, когда ты, наконец, догадаешься, - тихо засмеялась Лика. - Нет, погоди, сперва скажи, как ты меня нашёл. Я же умру от любопытства!
        - Это всё Тоби, - ответил Магистр. - Кстати…
        Пёсик немедленно сунулся к нему, и хозяин указал ему на дверь:
        - Ну-ка, иди, проверь, как там устроились наши пернатые друзья. Пересчитай, все ли на месте, у всех ли хватает еды и питья, и жердей для сна. Это очень важные особы, дипломаты; так что миссия у тебя крайне важная. Иди, я тебе доверяю.
        И вновь повернулся к Лике.
        - В медальоне у него на ошейнике я оставил амулет притяжения, позволяющий найти его, где угодно. Даже, как оказалось, в другом мире. А энергией для перехода меня обеспечили Дикие Скроухи, те самые, о которых тебе рассказывала кухарка Диккенсов. После того, как племя скроухов разрушило защитный купол Селены и смогло перебраться на Землю, они временно выбыли из строя, как маги: выкачали из себя Силу полностью. Сказали, что восстановятся через полгода, не раньше. А Дикие… они такие Дикие. Оказались умны, сговорчивы и любопытны. Решили посмотреть на новый мир, а заодно и меня с собой прихватили, в качестве проводника. У меня же оказался настоящий якорь здесь, рядом с тобой…
        Он вдруг озадаченно нахмурился.
        - Хотя… знаешь, иногда мне казалось, что зов моего маяка раздваивается. Но не могла же рядом с тобой остаться какая-та моя личная вещь! У меня просто не было случая…
        Лика закусила губу.
        Сунула руку под подушку.
        И достала пару мужских перчаток.
        «…Силы небесные!» - воскликнула бы сейчас сестра Эмилия, добрейшей души старая дева. "Вот они где!"
        «Феноменально!» - поддержали бы её Элайджа Диккенс и Виктор Джейкоб. Валерий же наверняка выдал бы своё любимое: «Фигассе!..»
        …Довольный, несмотря на то, что его вытурили из спальни, Тоби лежал на крыше будки под прохладными лунными лучами, пересчитывал скроухов, обследующих двор, и думал: оказывается, хорошо быть для кого-то якорем. Ты думаешь, что ты «бедненький» и «сиротка», жалеешь себя, не спишь по ночам. А оказывается, что тебя давно уже ищет тот, кого ты, сам не зная, притянул. И вот-вот найдет, пусть вы и в разных мирах. Якорь - он и есть якорь. Просто жди. Люби. И не сдавайся.
        КОНЕЦ

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к