Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Тыловики Олег Алексеевич Геманов
        Когда люди слышат это слово, обычно представляется такая картина: сидят бездельники по теплым щелям вдалеке от фронта и наедают шеи за счет солдат в окопах. А если тыл вражеский? А если, ко всему прочему на дворе только что стоял 2010 год и вдруг…
        Группу российских реконструкторов немецкой пехоты образца 1942 года перебрасывает в настоящий 1942 год. Место действия - междуречье р. Дона и р. Маныча.
        Олег Геманов
        ТЫЛОВИКИ
        Глава первая
        Стрелка на датчике температуры двигателя доползла почти до конца красного сектора шкалы. Еще немного и движок моего старенького "Ниссана" закипит. Чертовы пробки и чертово пекло! Уже полтора месяца в Ростове, да и по всей России, стоит невыносимая жара. Я по наивности думал, что хуже, чем летом две тысячи десятого года быть не может. Как же я ошибался! В этом году побиты все прошлые температурные рекорды. В тени плюс сорок и синоптики с экрана телевизора с непонятным злорадством беспрестанно говорят, что это еще далеко не предел.
        Да дела. И конца - края не видно этому погодному безобразию. Ладно. Делать нечего, придется оставить автомобиль на обочине дороги, тем более до дома не доехал совсем не много. Пройдусь пешком, а вечером, когда движение станет поспокойней, вернусь и поставлю машину в гараж.
        Припарковал машину, с огромной неохотой выключил кондиционер и выскочил в удушающий ростовский зной. Через пару минут футболка на спине взмокла от пота, и я начал почти всерьёз подумывать о том, что неплохо всё бросить и переселиться в какое-нибудь более подходящее для жизни место. Например, на Северный полюс. Пока шел домой, с ужасом рассматривая переполненные автобусы с запотевшими изнутри стеклами, выпил литровую бутылку ледяного кваса. А прошел всего-то около километра. Господи, Боже мой! Да что же за погода стоит такая!
        Наконец дотелепался до дома, из последних сил прошмыгнул подворотню и плюхнулся на лавку, стоящую в дальнем углу нашего двора под раскидистым каштаном. На лавке как всегда сидела баба Зина. Она подслеповато посмотрела на меня, провела зачем то сухонькой рукой по своей старой палке с потертой рукояткой обмотанной изолентой:
        - Добрый день, Серёженька. Как здоровье?
        - Спасибо, все хорошо. И вам не болеть, баб Зина. Не жарко ли вам в такую погоду на улице сидеть? Я от жары просто умираю.
        - Да я на десять минут всего вышла. Что в квартире-то сиднем просиживать. А тут хоть с людьми поговорю, все веселее…
        И баба Зина начала монотонно пересказывать мне последний выпуск телевизионных новостей. Я привычно кивал и временами удачно поддакивал. Для меня баба Зина настоящее бессмертное существо. Сколько себя помню, баба Зина всегда сидела на лавочке во дворе, всегда рядом была прислонена её старая палочка. Правда раньше на лавочке сидели и другие старушки. Но вот уже лет шесть баба Зина сидит во дворе в полном одиночестве. Мне иногда кажется, что наша соседка по лестничной клетке даже старше самого дома, а он, между прочим еще дореволюционной постройки. На самом деле старушке было немногим более девяносто лет. Дед мне рассказывал, что муж бабы Зины погиб на фронте в сорок втором году. Соседка больше замуж не вышла. Воспитывала одна двоих сыновей. Дед еще говорил, что оба парня очень хорошо учились в школе. Обладали блестящими способностями к наукам. Но после окончания школы связались с местной шпаной. Один угодил в тюрьму, да там и сгинул, а второй спился и за год до моего рождения умер от цирроза печени. С тех пор и жила баба Зина одна. В общем, совершенно безвредная старушка. Ну, а тягу к пересказу
новостей из телевизора можно и простить.
        Минут пять еще блаженно понежился в тенёчке, но надо идти домой. Там ванна, кондиционер и лед в холодильнике. Попрощавшись с бабой Зиной, пулей влетел к себе на второй этаж и с каким-то остервенением мгновенно забрался под душ. Оттуда меня не смогли выдернуть даже попеременно звонившие мобильный и домашний телефоны. Ничего страшного. Кому надо - перезвонят. Рабочий день закончился, имею полное право на десять минут водных процедур. Прошлепал из ванны на кухню, вдоволь напился холодной воды и только потом взял телефон. Кто там так настойчиво названивал? Открыв телефон и посмотрев список непринятых звонков, я присвистнул. Ого. Звонил руководитель моего военно-исторического клуба, в котором я имею удовольствие состоять.
        Года четыре назад я совершенно случайно зашел в оружейный магазин поглазеть на выставку стрелкового оружия времен Второй Мировой. Выставка оказалась необычная. Так как в зале расхаживали в качестве экспонатов полностью экипированные советские и немецкие солдаты. Так я первый раз увидел реконструкторов. До этого момента я слышал только о людях занимающихся реконструкцией наполеоновских войн. Оказалось, что есть люди, занимающиеся и Великой Отечественной войной. Тема эта меня интересовала с самого детства. Оба моих деда воевали, но рассказывали о войне весьма неохотно. Меня крайне удивляло, что когда я ребенком, затаив дыхание смотрел по телевизору фильмы про войну, а потом спрашивал дедов: "Ну как? На войне так было? Вы тоже такие подвиги совершали?" То деды покачивали головами и говорили: " Ну, это кино, внучек. На войне все по-другому происходило".
        А что происходило, по-другому не уточняли. Наверно моё детское желание узнать, как все тогда было на самом деле и привело меня в реконструкцию. В общем, пообщался с ребятами в старой форме, обменялся с ними телефонами и понеслось. Для начала пару раз пришел в клуб на собрания. Познакомился поближе с ребятами. С некоторыми даже подружился. В то время движение реконструкторов начало набирать силу. Во многих городах России как грибы после дождя возникали подобные военно-исторические клубы. Начали проводиться театрализованные шоу, а потом и серьёзные реконструкции. И выяснилось удивительная вещь: если реконструкторов РККА было достаточно много, то реконструкторов вермахта практически не было. Получилась парадоксальная ситуация: у советских солдат не было противника. Нередко на мероприятиях взвод советских солдат "воевал" с тремя кое-как одетыми "немцами". Таких клоунов зрителям вблизи даже не показывали. Из-за совершенно нелепой амуниции и не менее нелепого обмундирования.
        На общем собрании клуба этот вопрос был обсужден и принято решение - будем делать немецкую пехоту образца сорок первого, сорок второго года. Так я несколько неожиданно для себя стал реконструктором немецкого пехотинца на эпоху Второй Мировой войны. Честно говоря, и не подозревал, что это дело окажется настолько сложным. Казалось бы: ну что такого? Пошил форму, прикупил на исторической барахолке каску, ремень да котелок с флягой, и вперед! Кстати многие так и делают. Издалека за немца сойду? Вот и отлично! Можно иди «воевать».
        Но у нас в клубе не так все происходило. Уж слишком дотошный руководитель оказался. Заставлял соответствовать историческому облику до мелочей. Я тоже поначалу не понимал, а почему старый советский ремень шестидесятых годов нельзя использовать? Он же похож на немецкий ремень. Совсем немного похож, но ведь похож! Перевоспитали меня коллеги. Со временем и сам понял всю прелесть скрупулезного восстановления исторического облика. Раз делаем, значит, делаем на совесть. Даже слово такое есть в наших кругах: "аутентичность". Максимальная приближенность к оригиналу. Вот наш клуб за четыре года своего существования и стал по-настоящему аутентичным. Во всем, кроме одного. Нацистскую идеологию мы не реконструировали, да и не собираемся. Пришел года два назад записываться в клуб один парень. Мне он сразу показался, каким-то мутным. Поговорил с ним. В беседе выяснилось, что он ярый нацик. Сумасшедший. Выгнали пинками. Отчетливо вспомнил этот момент, я улыбнулся и набрал номер руководителя клуба Николая Новикова.
        - Привет. Смотрю, ты мне четыре раза названивал.
        - Блин, Серёга! Что за манера у тебя! Как что-то срочное до тебя никогда не дозвонишься! - обижено пробасил Николай.
        Я опасливо спросил:
        - А что случилось?
        - Ничего не случилось. Новости есть, - Новиков многозначительно замолчал.
        - Давай рассказывай уже! Не томи душу.
        - В общем, дело такое. На меня вышли московские киношники. Через две недели они приезжают в Ростов, снимать фильм о войне, - на одном дыхании выпалил Николай и довольно рассмеялся.
        - А кто приедет? Режиссер известный? - деловито поинтересовался я.
        Николай оглушительно расхохотался:
        - А как же! Спилберг приезжает вместе с Бондарчуком. Ты в главной роли будешь сниматься. Ты же у нас суперзвезда.
        Теперь я печально засопел и недовольно скривил лицо. В прошлом году мы снимались в массовке одного фильма. И режиссер выбрал меня на эпизодическую роль. Сказал, что фактура у меня соответствующая. Три секунды в кадре крупным планом и два выстрела из "МП-40". Снимали меня долго и абсолютно безуспешно. После десятого дубля режиссер чуть инфаркт себе не заработал, и ради сохранения своего душевного здоровья от греха подальше убрал эту сцену из фильма. А ко мне на пару дней намертво прилипло незавидное прозвище: «Великий актер военного кино».
        Во всех подробностях вспомнив этот печальный факт своей биографии, я тягостно вздохнул и произнес нейтральным тоном:
        - Хватит меня подкалывать, Колек. Рассказывай дальше.
        - Значит так. Московские документалисты будут снимать фильм о событиях июля сорок второго года. Фильм у них вроде в несколько серий планируется. Про Сталинградскую битву. У нас будут на натуре снимать передвижение немецких войск по полям. Вот мы и будем этими войсками.
        Я недоверчиво покачал головой:
        - А не маловато ли нас для Шестой армии?
        - Вполне хватит, режиссер сказал, что на компьютере будет монтировать, - наставительно произнес Новиков. - Пройдемся с десяток раз по дороге, вот и рота уже получается. Еще пройдемся - батальон. Кстати киношники сказали, что не более двадцати человек от нас требуется.
        - Понятно, герр лейтенант, - я понятливо кивнул и, не теряя времени, спросил деловым тоном - А как насчет оплаты?
        - Оплата нормальная. Три тысячи в день плюс питание.
        - Мало по такой жаре. Нельзя еще пару тысяч из них выбить?
        - Я уже выбил. Они сначала две тысячи предложили, причем без еды. И еще. Парни договорились с "Мосфильмом" и оружие оттуда привезут. Унтер-офицерам выдадут автоматы.
        - Ого, да у них все серьёзно!
        - А то! В общем, слушай приказ, герр унтер-офицер: обзвони своё отделение. С шестнадцатого по восемнадцатое июля натурные съемки под Морозовском. Насчет оплаты не забудь сказать. Вечером мне перезвонишь, доложишь, что и как. Понял?
        - Яволь, герр лейтенант, понял.
        Следующие десять дней прошли в лихорадочной подготовке к съемкам. В основном она заключалась в бесконечных разговорах по телефону с парнями из моего отделения и выслушивания от них всяких нелепых объяснений, почему они ни как не смогут поехать с клубом в Морозовск. Разумеется, мне пришлось, как всегда заниматься и текущими хозяйственными вопросами. Договариваться насчет аренды автобуса, ехать к друзьям реконструкторам советской морской пехоты за здоровенной армейской палаткой и решать кучу других мелких проблем. В конце концов, все вопросы уладились и наконец, полностью выяснилось, кто из наших ребят сможет принять участие в мероприятии. От первого отделения едут семь человек, а от второго восемь. Плюс руководитель клуба Николай Новиков, который на время проведения реконструкторских мероприятий становился герром лейтенантом Клаусом Классеном. Всего получилось шестнадцать человек. Потрепанный в боях взвод.
        За три дня до выезда провели традиционное собрание, на котором сперва Николай привычно пугал меня и командира первого отделения Михаила Куркова всяческими страшными карами, в случае если что-либо пойдет не по плану. Ну, а потом мы с Мишкой не менее усердно стращали своих солдат насчет того, чтобы никто не забыл ни одну, даже самую мелкую часть обмундирования и амуниции. Забудет, например человек китель, и всё. Будет сидеть рядом со съемочной группой, чай им подавать с бутербродами. Ведь в ближайшем хлебном магазине немецкий китель образца сорокового года не купишь…
        После завершения официальной части началась неофициальная. Она естественно заключалась в поглощении пива в товарных количествах и дружеской болтовне. Именно за это, я так люблю посещать собрания клуба.
        Наконец наступил вечер перед отъездом. Завтра с раннего утра отправляемся в Морозовск. Сколько уже раз я был на реконструкторских выездах, но каждый раз перед поездкой немного волнуюсь. Отправив своих домашних, кого на кухню готовить мне еду в дорогу, а кого учить уроки, остался в зале один и приступил к неторопливым сборам.
        Вооружившись листом с длинным списком барахла, которое необходимо взять с собой, разложил на полу огромные сумки. И начал потихоньку перетаскивать в зал из кладовки снаряжение, которое мы между собой называем по простому "хабаром".
        Так, первым делом сапоги. Проверил, не выпали ли из подошвы шипы. Все в порядке. Теперь китель с брюками. Каска. В неё складываю наплечные ремни, кидаю пару винтовочных подсумков. Для того, что бы кожаные подсумки внешне смотрелись полностью заполненными патронами, внутри они туго набиты плотным картоном. Мне винтовочные подсумки на съемках не нужны, буду с "МП-40" бегать, но вдруг кто-нибудь свои забудет. Запас лишним не бывает. Следом достаю два автоматных подсумка. Заботливо набиваю их деревянными имитаторами магазинов. Эх! В идеале нужно конечно иметь настоящие, только вот цена такого магазина запредельная. Не по карману. Хорошо хоть разглядеть, что магазины это деревянные чурбачки, покрашенные черной краской возможно только достав их из подсумков.
        Рядом с каской пристраиваю штык-нож в ножнах, которым страшно горжусь. Еще бы. Выписывал этот комплект из Германии через Интернет. Заплатил всего шестьдесят евро, а какой эффект! Ножны и рукоятка штыка новодельные, но полностью аутентичные. А вот лезвие… Лезвие просто мечта реконструктора. Сделано из резины, но с двух шагов не отличишь от настоящего. В прошлом году в Одессе на реконструкции я до икоты напугал местных парней. Когда насадил штык на винтовку и со всего маху вонзил его в живот солдата своего отделения. С Юркой мы заранее конечно договорились. После удара Юрок дико заорал и упал на землю. На самом деле при ударе резиновый штык согнулся под девяносто градусов, но со стороны все это смотрелось крайне достоверно. Эффект был потрясающим. В общем, хороший штык. А если учесть, то обстоятельство, что у остальных наших парней в ножнах находятся просто обрубки лезвий, обернутые матерчатой изолентой, так мой штык просто отличный!
        Вот только мою неподдельную радость от обладания столь ценным предметом сильно омрачал тот факт, что когда Новиков узнал о моей шутке со штык-ножом, то он немедленно отдал приказ, запрещающий мне на реконструкциях употреблять спиртное в течение трех лет. Ну, ничего. Осталось всего два года. Продержусь, как нибудь.
        Ладно. Так, что там дальше? Ага, газбанка с противогазом, бинокль в бакелитовом чехле, унтер-офицерский планшет. Проверим комплектность. Три заточенных карандаша, в боковом кармашке подлинная немецкая ложка, совмещенная с вилкой. В одном из отделений старый ежедневник за две тысячи шестой год в толстой кожаной обложке. А в нем немного помятая солдатская книжка. Сколько же усилий приложили мы для того, что бы у каждого нашего солдата был этот треклятый зольдбух! Сколько времени потратили! Вспоминать страшно. Еще пришлось неплохо заплатить профессиональному переводчику с немецкого. Правда, он свои деньги честно отработал. Все клубные зольдбухи полностью заполнены на немецком языке аккуратным каллиграфическим почерком.
        Я раскрыл солдатскую книжку, мельком окинул взглядом первую страницу.
        Хельмут Пройсс. Унтер-офицер. Призывной пункт номер три. Город Ганновер. Родился в одна тысяча девятьсот одиннадцатом году. Зарегистрирован в полицейском участке номер двадцать пять, регистрационный лист два, том четыре.
        И все страницы солдатской книжки заполнены подобным образом. Я аккуратно положил зольдбух обратно в ежедневник и тщательно застегнул застежку планшета. Через час два огромных баула были полностью укомплектованы.
        В завершении сборов, предварительно удостоверившись, что жена не выйдет внезапно из кухни для инспекции укладки амуниции, положил по литровой бутылке водки в каждую сумку. Спиртное мне запрещено употреблять только на реконструкциях. А завтра - всего лишь заурядные съемки. Так что приказ командования не нарушаю. В качестве последнего штриха наклеиваю на сумки бирки со своим именем и отношу тяжеленные баулы в коридор. Вот теперь всё полностью готово.
        Двести шестьдесят километров до Морозовска мы ехали долго, но весело. Пели песни, хохотали до упаду. Понятное дело произносили тосты, чокаясь пластиковыми стаканчиками. В общем, в дороге не скучали. Один лишь Женька Дербенцев, второй номер пулеметного расчета моего отделения, не принимал никакого участия в общем веселье. Сидел отдельно от всех и с кислой миной, что-то читал с экрана ноутбука. Евгений кстати и на собрании был весьма мрачен. Да и вообще последний месяц странный какой-то. Надо бы узнать: может, случилось, что у человека?
        Наконец проскочили пыльный, почти мертвый от жары Морозовск, и через пару минут въехали в небольшой поселок с романтичным названием "Озерный".
        Новиков подошел к водителю, похлопал его по плечу:
        - Как поселок проедем, притормози. Нас там местные ждать будут.
        И действительно: при выезде из поселка на обочине стоял новенький, сияющий свежей краской полицейский уазик. Рядом с ним нетерпеливо переминались с ноги на ногу не менее сияющие полицейские. В не новой, но постиранной и даже отутюженной форме. Увидев наш автобус, они радостно замахали руками. Дальше мы ехали в сопровождении почетного эскорта. Минут через пятнадцать пересекли железную дорогу. Через пару километров впереди идущий "УАЗ" заморгал правым поворотом, свернул с шоссе на грунтовку и остановился. Из машины выскочил молодой лейтенант, подбежал к автобусу весело крича:
        - Ну, все, товарищи немцы, приехали. Теперь пешочком топать придется. Тут не далеко, всего пяток километров.
        Народ стал выбираться из прохладного салона автобуса. На улице стояла не просто чудовищная жара, а настоящее адово пекло. Впрочем, какая же здесь "улица"? Здесь поле. Чистое поле. Ни деревца, ни кустика. Ничего. Только бесконечное донское поле. Лишь где-то на горизонте виднелась тонкая линия лесополосы. Пока я стоял, любуясь несколько однообразным пейзажем, водитель автобуса открыл багажное отделение, и теперь мои товарищи резво вытаскивали огромные сумки, со всей возможной почтительностью складируя их на обочину дороги. А вдалеке, весело поблескивая свежевымытыми боками, пылил по извилистой грунтовке белый "Пазик".
        Лейтенант махнул рукой в сторону маленького автобусика:
        - Товарищи немцы! А это за вами!
        Видать сильно понравилось служивому выражение "Товарищи немцы". Впрочем, этот полицейский далеко не первый, кто так нас называет. Мы к этому давно привыкли и даже перестали обижаться на «товарищей немцев».
        После прибытия в киношный лагерь наше дремотное, тягучее состояние мгновенно улетучилось. Быстро разбили палатку, побросали внутрь свои баулы. Я, было, затеял перекур. Но герр лейтенант Классен, грозно насупил брови, суровым тоном истинного арийца немедленно приказал переодеваться в форму и строиться перед палаткой.
        Я жалобно заныл:
        - Колёк! Давай передохнем, водички попьем…
        - Унтер-офицер Пройсс! С этого момента никаких "Кольков"! Приказываю: через пятнадцать минут твоё отделение в полной выкладке должно стоять перед палаткой. Держа паспорта наготове. Пойдем получать оружие, ну а потом нам смотр киношники устроят. Приказ понятен?
        Я вытянулся в уставной строевой стойке вермахта, безуспешно "щелкнул" отсутствующими каблуками кроссовок.
        - Приказ понятен, герр лейтенант.
        Точно такой же приказ Новиков отдал и командиру второго отделения Михаилу Куркову. С ним у меня сложились отношения, описать которые можно двумя словами: «друзья-соперники». Соперничество наше в основном заключалось в том, что каждый из нас старался сделать своё отделение лучшим в клубе. Новикова такое положение дел вполне устраивало, и он в наши отношения не вмешивался.
        Через пятнадцать минут взводу построиться, разумеется, не удалось. Двое молодых солдат как всегда неправильно надели часть амуниции и мне, вместе с Курковым, с помощью двух ветеранов пришлось распутывать их ремни и вешать всякие фляги и лопатки на места где они и должны находиться по Уставу.
        Через полчаса два отделения стояли шеренгой посередине лагеря под немилосердно палящим солнцем. Герр лейтенант важно прохаживался перед строем, пристально выискивал малейшие недостатки в обмундировании обливающихся потом солдат. Так ни к чему и не придравшись Новиков удовлетворенно кивнул и рявкнул по-немецки:
        - Взвод! В походный порядок - становись! Правое плечо вперед - марш!
        И мы, еле волоча от жары ноги, зашагали к мосфильмовской "Газели" стоявшей совсем недалеко от нас. Знакомые мне по московским мероприятиям усатые охранники быстро собрали наши паспорта и выдали оружие. Не забывая при этом грозно напоминать нам об ответственности за утерю или порчу казенных стволов, вплоть до лишения свободы сроком до двух лет. Собственно выданное нам оружие, как таковым не являлось. Когда-то давным-давно винтовки и "МП40" действительно были грозным боевым оружием. Но сейчас на каждой единице выданного нам вооружения стояло клеймо "СХП". То есть стреляющее холостыми патронами. Винтовки, автоматы еще в советское время были переделаны исключительно под холостой патрон. В стволы вставлены перемычки, переделаны затворы. Но внешний вид стрелковки не изменился. Вот только два выданных пулемета "МГ34" не стреляли, так как являлись макетами массо-габаритными. Настоящие немецкие пулеметы, но увы с намертво заваренными внутренностями. Даже затворы не двигались.
        Получив, как командир отделения свой законный автомат, я отщёлкнул магазин и с подозрением заглянул в казенник. Ну, так и есть! Полно песка, комков засохшей смазки, и прочего мусора. Только сигаретных окурков для полного счастья не хватает. После предыдущих съемок даже не почистили, вот же ироды! Как свободное время наступит, так всё приведем в порядок! Но свободное время наступило только поздним вечером. Сначала мы показали киношникам товар лицом. В смысле провели смотр строя и песни. Только без песен. Режиссер, вполне нормальный дядька с густой бородой и здоровенным пивным животом остался крайне доволен увиденным. Его помощники, или как они там правильно называются, "ассистенты" что ли, так вообще при виде строя "настоящих немцев" впали в бурный восторг. Сразу полезли к нам фотографироваться. Напялили на себя каски и, держа, как крутые техасские рейнджеры винтовки поперек груди минут пять щелкали друг-друга мобильными телефонами.
        Я неподдельно удивился их поведению. Вроде же народ тертый и бывалый, и его всем этим адским немецким шапито было не удивить. Но оказалось, что съемочная группа ранее снимала какой-то слезоточивый сериал и документальное кино про Чехова нашего Антона Павловича. Посмотрим, как они справятся с военной тематикой. Опыта-то подобных съемок у них же нет! Опыта не было, а вот энтузиазма было хоть отбавляй.
        Этот энтузиазм киношники немедленно выплеснули на нас. Режиссер толкнул бравурную речь, о том, что всё у нас получится, несмотря на мизерный бюджет проекта и немедленно отправил нас вперед по дороге. Там уже были расставлены камеры, на обочинах громоздилась совершенно непонятная аппаратура, на земле стояли здоровенные мониторы в металлических корпусах, прикрытые большими черными зонтами.
        Вокруг всего этого крутились несколько взмыленных мужиков во главе с помощником режиссера. Я все выискивал взглядом девушку с "хлопушкой". Ту самую, что: "Кадр пять, дубль два". Но никакой девушки не обнаружил. Лишь патлатый парень в модных солнцезащитных очках махнул нам рукой:
        - Идите вперед по дороге! Команду дадим - возвращайтесь обратно.
        Герр лейтенант несколько растерянным голосом спросил:
        - А как вы нам команду подадите?
        - По рации! Как же еще!
        - Так раций вы не выдали!
        Минут на десять в лагере воцарилась суматоха. Но как-то неожиданно все успокоилось, и нам торжественно вручили три дешевые радиостанции в оранжевых корпусах. Дальность приема полтора километра по полю. Пятиклассники на страйкболе и то приличнее "говорилки" используют. Знали бы, свои рации взяли. Но что сейчас жалеть. Наконец взвод, тяжело топая сапогами, зашагал по пыльной дороге.
        Мы с Мишкой дышали в затылок герру лейтенанту, а за нами в походной колонне двигались наши отделения. Ходили туда-сюда по дороге часа три. Я в своем кителе из толстого солдатского сукна и в таких же штанах настолько взмок, что явственно ощущал, как в сапогах плещется пот. Бритая шея абсолютно не защищенная пилоткой от нестерпимо палящего солнца обгорела. Постоянно хотелось пить, и каждый раз по возвращению в лагерь взвод дружно устремлялся на водопой. Наконец режиссер сжалился над нами и солдаты, ввалившись гурьбой в палатку, с трудом сняли с себя амуницию, побросав её куда попало. Мгновенно все повалились на землю и предались благословленному отдыху. Я периодически, под оглушающий хохот ребят посылал к чертовой бабушке Новикова, который донимал меня всякими смешными распоряжениями. Типо того, что мне необходимо немедленно отправиться пешком в расположение штаба Шестой Армии и предъявить требование местному казначею на получение денежного довольствия. Причем получать нужно рейхсмарки, но с учетом современного курса евро.
        Отдохнув и вдоволь насмеявшись, мы занялись чисткой оружия. А после ужина сопровождаемого незыблемыми "наркомовскими" ста граммами взвод начал подготовку к отбою. Она заключалась в расползании личного состава по съемочной площадке и трепу со всеми встречными. Я же никуда не пошёл, уютно устроился на раскладушке и мгновенно отрубился.
        Несмотря на то, что в течение ночи внутри палатки происходило постоянное брожение народа, сопровождаемое характерным позвякиванием стаканов, выспался я хорошо. Встал по сигналу мобильника ровно в шесть часов. Вылез из палатки на свежий воздух, по пути аккуратно перешагивая через лежащие в живописном беспорядке тела.
        Ну, сейчас я вам устрою, райскую феерию! Будете знать, как полуночничать и безобразия нарушать! Быстро приведя себя в порядок, зашел в палатку, набрал полные легкие воздуха и дико заорал:
        - Взвод, подъем! Мамочка пришла, доброе утро!
        Народ зашевелился, раздались сдавленные проклятия.
        - Вставайте, позор русской реконструкции! Встаём, зубки идем чистить. Через час начало съемок!
        Особо сопротивляющихся подъему, пришлось поднимать несильными, но весьма чувствительными пинками под ребра. Только герр лейтенант, по вполне понятной причине, счастливо избежал тесного общения с моей металлической набойкой на носке сапога. Он приподнялся на локте, сонно хлопая глазами промычал:
        - Серега, выводи людей на построение, потом завтрак. А я еще немного посплю. Вернетесь - разбуди.
        После завтрака заспанный герр лейтенант отвел меня в сторону:
        - Слушай, Нестеров, тут такое дело. Я вчера посидел за стаканом чая с режиссером. Он весьма вдохновлен нашими рожами. Говорит: отличные типажи имеются.
        - И что?
        - Сказал, что будет сегодня снимать крупным планом бытовые сцены. Ну, там отдых после марша, чистка оружия и всё такое.
        Я хмыкнул:
        - А ты сказал ему, что мы не очень похожи на фронтовиков? Рожи-то у многих поперек себя шире!
        - А как же, объяснил. Мол, мы типа тыловые части, только что переброшенные на Восточный фронт из Франции.
        Я нахмурился. Действительно, для стилизованных кадров кинохроники, которые снимает режиссер, наши весьма плотные тушки не очень подойдут. Впрочем "особо плотной тушкой" во взводе являлись я и первый номер пулеметного расчета моего отделения Федор Дихтяренко. Остальные ребята, вполне, походили на воюющих не первый месяц солдат. А командира первого отделения Куркова, так вообще можно было смело помещать на обложку журнала вермахта "Сигнал". С ними-то проблем не будет. А вот как же мы с Федей? С нашим-то ростом под два метра и весом за сто килограмм?
        Герр лейтенант прекрасно понял причину моей обеспокоенности.
        - Ты не переживай. Тебя, гада, все режиссеры любят, несмотря на размер. Вот и наш про тебя сказал, что ты вылитый фашист! Говорит: "Много я гнусных рож видел, но такой омерзительной, как у унтер-офицера Пройсса не встречал никогда!"
        И не дожидаясь пока я обижусь, Новиков оглушительно расхохотался и дружески хлопнул меня по плечу.
        - Да, шучу я! Не дрейфь, всё в порядке, сниматься будем все. А сейчас готовимся к выходу. Будем работать по сцене атаки.
        До двенадцати часов мы усердно бегали цепями по полю, от души настрелялись. В лагерь пришли сильно уставшие, насквозь пропахшие порохом, но абсолютно счастливые. Со всех сторон раздавался хохот и шутливые перебранки. Даже постоянно смурной Женька начал улыбаться. Оно и понятно. Мало того, что занимаемся любимым делом, так еще и деньги за это платят! Тут не захочешь, а все равно радоваться будешь! Эх! Если бы не жара, вообще, райское удовольствие было бы!
        После приема пищи взвод устроился в тени палатки на отдых. Народ активно опустошал стоявшую рядом девятнадцатилитровую пластиковую бутыль с водой. Ребята, наполняя фляги, бестолково суетились вокруг неё.
        - Миша! Курков! - недовольно гаркнул Новиков. - Что за бардак развело твоё отделение! Даже воду набрать толком не можете! Организуй очередь!
        Запищала рация, прикрепленная к отвороту кителя герра лейтенанта.
        - Новиков слушает… Да Владимир Эдуардович… Хорошо, сейчас подойдем.
        Герр лейтенант подхватил с земли автомат, повесил его на плечо, оглянулся по сторонам и неожиданно ткнул рукой мне в грудь:
        - Нестеров, пойдешь со мной. Нос не задирай! Беру тебя для солидности. Курков, тьфу ты, унтер-офицер Байер остаёшься за старшего. Смотри мне, Михаэль, чтобы порядок был. Далеко не расходитесь, сейчас мы к режиссеру смотаемся и вернемся.
        Режиссер сидел за столом возле киношной палатки и жадно пил воду. Увидев нас, он встрепенулся и обратился к своему помощнику топтавшемуся рядом:
        - Нет, ну ты посмотри! Ну, просто, натуральные фашисты! Прелестно, просто прелестно! Отличная фактура, колоритнейшие типажи!
        Я смущенно шаркнул сапогом:
        - Стараемся, Владимир Эдуардович.
        - Я вижу. Силы еще остались? Жара не добила?
        Новиков пожал плечами:
        - Всё нормально. Терпим.
        - Это хорошо. Эпизод "Обед" будем снимать в шестнадцать часов. Будем работать крупным планом. Вот возьми, - режиссер протянул Николаю небольшой пакет. - Я с "Мосфильма" реквизит прихватил.
        - Что это?
        - Это немецкие награды. Пока спрячь их. Перед съёмками "Обеда" наденешь.
        Новиков кивнул, открыл планшет, положил в него сверток:
        - Хорошо. Что дальше?
        - А сейчас, я хочу отработать эпизод, - Владимир Эдуардович заглянул в объемный журнал, лежащий перед ним на столе. - "Обгон пехотной колонны бронетехникой", мы сегодня ночью с тобой, Николай его обсуждали.
        Герр лейтенант машинально поправил пилотку и одернул китель.
        - Это где вы хотите пехоту в клубах пыли на дороге снять?
        - Да. Автобус с уазиком мы при монтаже вырежем. Смотри, Николай, чтобы твои орлы не улыбались во время съемки! Потом вместо "Пазика" танк пришьем, а вместо "УАЗа" - бронетранспортер. Камеры сейчас приготовим. Связь держим по рации. Вопросы?
        Вопросов у нас не оказалось.
        Глава вторая
        После часового отдыха взвод в полной боевой выкладке топал по пыльной грунтовке. Впереди показались кинокамеры стоявшие на штативах по разные стороны дороги. Операторы синхронно подняли вверх руки. Ага. Значит камеры уже работают. Сзади поднимая громадные клубы пыли, громко сигналя, несся автобус. Полицейский Уазик благоразумно держался за автобусом на весьма приличном расстоянии.
        - Ни фига себе он пыль поднимает! - удивленно сказал идущий сзади меня с пулеметом на плече Дихтяренко. - Вот уж точно люди говорят: мал клоп, да вонюч.
        - Внимание! - заорал по-немецки герр лейтенант. - Взвод, принять пять шагов вправо!
        Как только мы сошли с дороги, мимо нас пронесся "Пазик". Мгновенно поднявшийся пыльный вихрь буквально ослепил меня, противно запершило в горле. Неожиданно левый висок нестерпимо заболел. Как будто в него воткнули и несколько раз провернули длинный раскаленный гвоздь. Боль была настолько жуткая, что я упал на колени и прижал ладони к голове. Из левого глаза потекли слёзы. Внезапно боль полностью отступила. Не веря в такое счастье я огляделся по сторонам. Передо мной так же прижав руки к голове сидел Новиков, а рядом громко ругаясь, стоял пошатываясь Курков. Сзади матерился пулеметчик. Все остальное было скрыто в клубах пыли.
        Со стороны киношного лагеря раздалось тарахтение множества моторов. А это что такое? Они что из колхоза трактора пригнали? А почему нас не предупредили?
        За моей спиной кто-то из наших громко крикнул:
        - Осторожно, мужики! Сзади колонна целая прет! На дорогу не лезьте!
        - Серёга, дай руку - обратился ко мне Новиков. - Голова кружится.
        Я подскочил к Николаю, помог подняться. Головная машина колонны с небольшой скоростью проехала мимо нас. Я едва успел рассмотреть грузовик и удивленно пялившегося на меня пассажира в кабине, как снова густые клубы пыли скрыли от меня происходящее.
        Черт, похоже, я очень некисло перегрелся на солнце! Иначе как объяснить, тот факт, что мимо меня секунду назад проехал тентованный "Опель-Блиц"? Да еще с сидящем на пассажирском месте незнакомым реконструктором вермахта. По грунтовке начали проезжать другие машины, в свою очередь, поднимая вверх всё новые порции пылюки. У меня в прямом смысле слова потемнело в глазах.
        Раздался рык Новикова:
        - Взвод! Немедленно уходим от дороги! Быстро! Пройсс, Байер - обеспечьте выполнение приказа.
        Мы с Михаилом громко продублировали команду своим отделениям. Народ послушно начал пятиться в поле. Сделав десяток шагов, я недоверчиво уставился под ноги. Поле было засеяно пшеницей. Довольно высокие колосья норовили зацепиться за брюки, мешали идти. Что за ерунда? Какая к чертям собачьим пшеница, если мы проводили съемки на заброшенном подсолнечном поле? Вернее, не на заброшенном, а как там правильно говорится, на поле под паром! Откуда здесь могла взяться пшеница, да ещё вон какая уже высокая…
        Наконец мы, протоптав просеки в колосьях, отошли от дороги метров на пятьдесят. Здесь проклятая пыль до нас уже не доставала, и я мгновенно завертел головой по сторонам.
        Твою мать! Это что же вокруг творится! Во-первых, пшеничное поле простиралось насколько мог дотянуться взгляд. Во-вторых, бесконечная лесополоса, к которой мы привыкли за время съемок попросту отсутствовала. Как будто её никогда и не было. Ну а вся дорога была плотно забита медленно двигающимися автомобилями. Пыльное марево стоявшее над грунтовкой не позволяло рассмотреть подробности.
        Новиков с силой дернул меня за рукав кителя, протер глаза и спросил прерывающимся голосом:
        - Сергей, ты видишь то же самое, что и я? Или я просто с катушек съехал от жары?
        Я с трудом сглотнул, повернулся командиру:
        - Ты видел, что после автобуса по дороге проехало?
        Новиков закусил губу, пристально посмотрел мне в глаза:
        - Видел, Серёжа. Видел. "Опель-Блиц" новодельный. И чужого немчика в кабине рассмотрел. Так?
        - Да, так, - согласился я. - Что вообще происходит, Коля?
        Новиков поправил пилотку, посмотрел на дорогу:
        - Хрен его знает. Одно понятно, что-то произошло и это "что-то" совершенно непонятное. Сейчас свяжемся с киношниками и всё выясним.
        Герр лейтенант достал из планшета рацию, тут же забубнил:
        - База, я Новиков. Как слышите? Прием…
        Пока Николай безуспешно пытался связаться со съёмочной группой, я подошел к остальным, которые столпились вокруг Куркова и с жаром обсуждали произошедшее.
        Михаил держал на ладонях три мобильных телефона, недоверчиво качал головой:
        - Странно, ни один базу найти не может. А ведь все работали нормально.
        Вперед протиснулся худой, с сильно обгоревшим за последние дни на солнце лицом, Андрей Шипилов из первого отделения:
        - Слушай, Миша, я со своего телефона примерно с этого же места вчера домой звонил. Никаких проблем!
        За моей спиной раздался рык Новикова:
        - Взвод! Слушай мою команду! В походный порядок - становись! Курков, Нестеров - ко мне!
        Люди перестали кучковаться, привычно построились. Мы с Мишкой подскочили к Николаю. Он прицепил рацию к плечевому ремню, задумчиво почесал затылок и тихо сказал:
        - Вот что, мужики. Я так понял - мобильники накрылись?
        - Да. Причем все, - озадаченно ответил Михаил, вырвал из земли несколько колосьев и принялся их разглядывать, словно увидел первый раз в жизни.
        - По рации с лагерем тоже связаться не могу, - почему-то виноватым тоном произнес Новиков. - Ну-ка доставайте свои, проверим, они вообще работают?
        Рации работали. Причем работали отлично и безо всяких проблем. Мы с Мишкой по примеру герра лейтенанта так же повесили рации на грудь и вопросительно уставились на командира. Тот, заметив наши ничего не понимающие физиономии, ненадолго задумался и резко щелкнул пальцами.
        - Что вылупились на меня как пингвины на Эверест? Достаём бинокли, посмотрим, что у нас тут делается.
        Я незамедлительно вытащил из бакелитового футляра старенький полевой бинокль выпуска сорокового года и, ведя взгляд вдоль дороги, попытался найти наш лагерь. Но ни нашей палатки, ни палатки киношников не обнаружил. Вокруг простиралось, лишь бескрайнее пшеничное поле.
        - Ничего не понимаю, - донесся до меня голос Новикова. - Лагерь стоял недалеко от дороги. Она в этом месте сильно петляла влево. А сейчас дорога идет гораздо правее! Этого не может быть! Бред какой-то!
        - Точно бред! Еще пшеница эта идиотская… - взволнованно протянул Курков и с придыханием выпалил. - Смотрите, мужики - колонна проехала, пыль потихоньку оседает, но операторов с кинокамерами не видно! Даже место, где они стояли не стоптано. Впрочем, там, где камеры торчали, пшеница и не росла.
        Я прижал окуляры бинокля к глазам, пристально рассматривая дальний от меня конец дороги. Неожиданно Михаил чувствительно толкнул меня в плечо и громко вскрикнул:
        - Мужики, что-то я не пойму! Там, похоже, толпа неслабая прет. Только вот, не разберу кто. Далековато еще. Вон туда, туда смотри, - Курков рукой показал направление и снова поднял бинокль к глазам.
        - Сейчас посмотрим, - заинтересованно отозвался герр лейтенант и направил бинокль в указанную Курковым сторону.
        Я про себя отметил, что мы сейчас, представляем собой довольно живописную группу. Трое немцев обхватили ладонями бинокли и напряженно вглядываются вдаль. Лепота! Так и просится картинка в кадр. Кстати можно попросить Федю снять нас на телефон, а по приезду в Ростов выложить фото на форум реконструкторов. Только подпись к фото нужно толковую придумать…
        - Твою мать! - заорал Новиков, резко хлопая себя по бедру. - Ну, это уже чересчур! Это уже за пределами разума!
        Я вздрогнул, прекратил предаваться несвоевременным мечтам и немедленно направил бинокль на дорогу. Зрелище, которое я там увидел, потрясало. По всей ширине грунтовки ползла бесконечная колонна немецкой пехоты. Отчетливо виднелись впереди идущие офицеры. За ними угрюмо колыхалась плотная масса солдат. Каски, зацепленные ремешками за подсумки, торчащие над плечами винтовочные стволы и столь приятные моему взгляду приклады пулеметов "МГ-34" присутствовали в огромных количествах. А если учесть, что вся эта прорва людей была одета в правильные кителя, то разум отказывался поверить в реальность происходящего. Я прекрасно знал, что во всей России, да что там, во всем бывшем СССР нет такого количества реконструкторов вермахта. Рассуждая теоретически, если кто-то захотел собрать всех реконструкторов немецкой армии, то мы об этом узнали бы заранее. А ведь в колонне, по моим примерным подсчетам шло не менее нескольких тысяч человек. Хотя возможно, правильная униформа и амуниция имеется только у впереди идущих солдат, а остальные одеты во что попало. Колонна на несколько секунд остановилась и, люди в немецкой
форме резво начали сходить с дороги в поле.
        Обдав бесконечную серую людскую ленту пылью, по дороге промчались два мотоцикла с торчавшими в колясках пулеметчиками. А за мотоциклами, подняв уже огромные клубы пыли, выскочил танк. Я много повидал на своём реконструкторском виду всякой новодельной техники. Лепят сейчас немецкие танки из чего попало. Некоторые даже издали весьма походили на настоящие. Вот этот, например, очень похож, очень. Сейчас подъедет поближе, посмотрим, что он из себя представляет.
        Мимо нас проскочили мотоциклы. Ого! Да это же, ни много ни мало BMW серии R-11! Сидящий в первом из них пулеметчик настороженно окинул нас взглядом, но особо не заинтересовался. А следом за мотоциклами, грозно лязгая гусеницами, проехал танк. Он кстати был головной машиной бронеколонны. Всего я насчитал в ней шестнадцать танков. Замыкал колонну полугусеничный тягач Sd/Kfz.10 с болтающейся сзади на двухколёсном прицепе зениткой. Этот тягач я вообще видел только на фотографиях в Интернете. Да, дела. Проехавшие по дороге танки, отличались от всех ранее увиденных мной на различных мероприятиях подделок, по меткому выражению классика, как плотник супротив столяра. Даже не знаю, кто и каким образом смог сейчас построить такие точные копии, да еще и на ходу! И при этом абсолютно правильно нанес окраску и тактические знаки!
        - Это просто капец! Причем полный! - потрясенно произнес Новиков, убирая бинокль в футляр. - Это немыслимо. У нас в России всего пара немецких танков на ходу осталась, а здесь целая рота…
        - Я сам когда "тройки" увидел, чуть из сапог не выскочил! - с готовностью поддакнул я.
        Курков коротко хохотнул, а Николай укоризненно посмотрел на меня:
        - Слушай, Нестеров ты, когда нибудь научишься танки различать? "Тройки", - передразнил он меня. - Никаких "троек" там и близко не было. Только двойки и четверки, причем модификаций до сорок третьего года.
        Я щелкнул подкованными каблуками сапог:
        - Виноват, герр лейтенант. Исправлюсь.
        - Ладно, пошли к нашим, а то вон, смотри не взвод стоит, а просто стадо обезьян!
        Я улыбнулся, Коля крайне метко охарактеризовал обстановку. "Обезьяны" вместо того, чтобы стоять в строю, разбрелись по кучкам, курили, пили воду из фляг. А четверо особо любознательных "приматов" из моего отделения во главе с Дихтяренко, ползали на коленях в густых колосьях пшеницы.
        - Вы, что съедобные корешки ищите? - не удержался я от подколки. - Чего торчите кверху задницами?
        Фёдор, поднявшись во весь рост, протянул мне ладонь, доверху наполненную чернозёмом:
        - Смотрите, парни! Земля мягкая, рассыпчатая!
        Я непонимающе уставился на пулеметчика:
        - И чего? Ты предлагаешь мне прямо сейчас её съесть?
        Новиков отстранил меня в сторону и вышел вперед:
        - Погоди, Сергей, не суетись. Что там у тебя, Федя?
        Пулеметчик немедленно подсунул землю под нос командиру:
        - Когда у нас в области последний раз шел дождь?
        - Примерно в середине мая. Точно не помню, - ответил Николай, в глубокой задумчивости.
        - А здесь дождь шел, ну, так навскидку, дня три назад.
        Новиков привычным движением поправил пилотку, почесал затылок.
        - Ну, может и шел здесь дождь. Нам какая разница? Не пойму к чему ты клонишь?
        - Разница есть, герр лейтенант, - оживился Дихтяренко. - Мы вчера на этом поле в перерыве между съемками привал устроили. Совсем недалеко от этого места. Вы, герр лейтенант, на касочке сидели, а мы по-простому - на земле. Так засуха землю сильно спекла. А сейчас мы хорошо вокруг пошарили, земля везде мягкая…
        - Ну, вы, прямо юные натуралисты! Похвальная наблюдательность! Меня больше волнует не ваша долбаная земля и даже не это непонятно откуда взявшееся поле пшеницы, а вон те парни, которые топают по дороге и через десять минут будут здесь.
        Вперед вышел Юрий Плотников из моего отделения:
        - А кто идет? А главное куда? Интересно узнать.
        Новиков поднял руку вверх:
        - Заканчиваем базар! Сейчас всё расскажу. Взвод в одну шеренгу - становись!
        Герр лейтенант сухо, по-деловому доложил обстановку, обвел взглядом притихший строй:
        - У кого какие идеи?
        Дихтяренко держа пулемет за ствол, вышел вперед:
        - А что тут думать? Надо дождаться, когда подойдет колонна, расспросим их, что и как.
        Из конца шеренги донесся тихий, интеллигентный голос новобранца Венцова.
        - Простите, но я крайне не советую этого делать. Нужно поступить совершенно противоположно!
        Андрюша вступил в клуб зимой. Парень окончил первый курс исторического факультета местного университета. Сам из профессорской семьи. Единственный из всех нас, кто знает немецкий язык. Тихий, очень скромный парень, весьма субтильного телосложения. Нынешние съемки для него стали первым реконструкторским мероприятием, так сказать боевым крещением.
        Герр лейтенант заинтересованно спросил:
        - А как по твоему надо?
        Венцов поправил круглые очки, явно робея произнес:
        - Герр лейтенант, я немного поразмышлял над происходящим и пришел к определенным выводам, которые, к моему сожалению, подкрепляются как ранее уже изложенными фактами, так и еще не обнародованными.
        В шеренге послышались незлобивые смешки и тихие ехидные комментарии. Новиков резко оборвал новобранца:
        - Венк, кончай пургу гнать, сейчас не время. Если есть что сказать - говори по существу!
        - Слушаюсь, герр лейтенант. Так вот. Никто не обратил внимания на следующие факты. Во-первых, когда мы после обеда вышли из лагеря, то солнце находилось у нас над головами. А сейчас оно снова на востоке.
        Народ моментально притих и живо закрутил головами. Через несколько секунд шеренга удивленно загудела. Новиков раздраженно рявкнул:
        - Отставить разговорчики! Венк - продолжай!
        - Во-вторых, мне кажется, что как только мимо нас проехал автобус, то температура сильно упала…
        Я встрепенулся:
        - Точно! А я-то всё думаю, что это мне так хорошо стало! Солнце не жжет, пот ручьём не течёт! Красота.
        Андрей робко посмотрел на меня и продолжил:
        - В связи с вышеизложенным советую: не дожидаясь подхода колонны немедленно идти вперед. Мне кажется, что люди, идущие сюда, могут проявить к нам агрессию. Предлагаю двигаться по дороге впереди колонны. Дойдем до лесополосы, или рощицы - туда спрячемся. Тогда уже и решим, что дальше делать, и что вообще произошло.
        Герр лейтенант утвердительно закивал:
        - Дельно говоришь. Мне тоже, честно говоря, от всей этой кутерьмы, как-то не по себе, - Новиков махнул рукой в сторону приближающейся массы людей. - И крайне неохота встречаться лицом к лицу с непонятной толпой "немцев". Других предложений нет? Отлично! Взвод, в походный порядок - становись! Левое плечо вперед - марш!
        Взвод сошел с поля на грунтовку и потопал по пыли. Через минуту к Новикову, громко гремя плохо подогнанной амуницией, подбежал Венк, пристроился рядом:
        - Герр лейтенант, разрешите обратиться?
        - Давай.
        Венк ловко вклинился между мной и Курковым.
        - Я уже говорил, что пришел к определенным выводам…
        Мы втроем одновременно скривились, а Николай после секундой паузы похлопал Венцова по плечу и мягко произнес:
        - Слушай, Андрей, ты вообще можешь нормальным языком разговаривать? Нет никаких сил выслушивать твои сентенции.
        Венк виновато опустил голову:
        - Прошу прощения. Постараюсь исправиться, - Андрей ненадолго замолчал и смущенным голосом продолжил, обращаясь к нам. - Скажите, господа, вы вообще фантастику читаете?
        Я немного опешил:
        - Не понял. А это здесь причем?
        - А притом, что проанализировав все факты, я пришел к выводу, что сразу после проезда мимо нас автобуса съемочной группы, мы перенеслись во времени.
        - Ну, ты даешь, Венк! - расхохотался я. - Нашел о чем…
        - Заткнись! - резко оборвал меня Николай. - Продолжай, Андрей.
        Венк, волнуясь, начал говорить:
        - Я о переносе во времени, неоднократно читал. Сейчас об этом много книг выходит, даже фильмы снимаются.
        - Да, такой фильм даже я смотрел, там четыре дурня на фронт попадают. В озеро они постоянно ныряют, - протянул Курков, перебрасывая "МП" на другое плечо. - Ещё они там диджействовали на патефоне перед красноармейцами. Всё ждал, когда их в дурдом укатают. Жаль, не дождался.
        Я недоверчиво хмыкнул:
        - Думаю, есть другое объяснение. Путешествия во времени невозможны.
        Новиков заинтересованно посмотрел на меня:
        - Да? И какое же у тебя объяснение имеется?
        - А черт его знает! Но перенос во времени это явный бред.
        - Я знаю что случилось, - неожиданно вмешался в разговор, идущий за мной Фёдор. - Мы тут с мужиками, покумекали немного и решили, что с водой что-то не в порядке, которую мы все перед выходом пили, да во фляги понабрали.
        Я радостно взмахнул рукой:
        - Думаешь, химию в бутылку подмешали? Из-за этого у всех голова болела?
        - Точно! Подпоили нас водичкой, подождали, пока мы отрубимся, и перенесли в другое место. А в отключке мы может и, более суток провалялись. - Дихтяренко зло сплюнул на землю. - Сейчас сволочи, камеры вокруг натыкали, за нами наблюдают. Небось, со смеху катаются!
        Венк поджал губы и нервно стиснул в ремень винтовки:
        - У меня голова не болела. Ну, разве, что совсем чуть-чуть. Так, словно ребёнок запустил в висок шариком от пинг-понга. А воды выпил прилично. Я уже думал над этим вопросом. Около автобуса я сознание не терял. Ситуацию контролировал и всё отлично видел. Все стояли спокойно, потом начали опускаться на землю, некоторые орали. Всё в пыли скрылось. А как в поле выбрались, так солнце уже не на своём месте стояло. Никто нас ничем не опаивал и никуда не перевозил. Тут другое…
        Новиков внимательно выслушал Венцова, задумчиво потер лоб и тихо произнес:
        - Хорошо, Андрей, иди в строй, кстати, ты же замыкающий. Назад оглядывайся, если что - сразу кричи. Курков! Отдай ему свою оптику!
        Михаил аккуратно повесил на шею Венка бинокль. Строго сказал:
        - Смотри не разбей! Вещь настоящая, денег немалых стоит.
        Венк неумело козырнул:
        - Разрешите идти?
        - Иди. Нет, постой! - командир взмахнул рукой. - Ты, Венк ребятам про перенос уже рассказал?
        - Нет еще, герр лейтенант.
        - Так расскажи. Подробно расскажи, с чувством, с расстановкой. Понял?
        - Приказ понятен, герр лейтенант.
        Новобранец снова неумело козырнул и побежал в хвост колонны.
        - Ты что, Колек? Обалдел? - удивленно спросил я. - Ты чего? С дуба рухнул?
        Новиков сочувственно посмотрел на меня.
        - Хороший ты парень, Серёга, правильный. Только вот книг мало читаешь.
        - Ну как мало? Все книги, что ты мне давал, я прочитал! Даже воспоминания Жукова почти осилил, - обиженно пробубнил я.
        - А кроме моих книг, что еще ты прочитал за последнее время?
        Я задумался. Что-то и припомнить нечего. Разве что "Айболита" сыну вслух перед сном читаю иногда…
        Николай улыбнулся и задушевным тоном сказал:
        - Знаешь, Нестеров, меня мысли по поводу переноса стали посещать, как только я роту танков на дороге увидел. Каждый такой танк стоит сейчас под три миллиона евро. Это если настоящий, на ходу. Новодельный хорошего качества - тысяч пятьсот. Может чуток больше. Сам посчитай, сколько денег мимо нас проехало. Вот только неоткуда у нас в России взяться такому количеству панцеров. Неоткуда.
        Сзади снова подал голос Дихтяренко:
        - А если мы попали в программу, где всяких знаменитостей разыгрывают? И киношники эти, не киношники вовсе, а работают как раз в этой программе!
        - Федя, ты в своём уме? Мы что "звёзды"? - искренне удивился Николай. - Кто мы такие, чтобы ради нас тратить только на танки восемь миллионов евро! Успокойся.
        Сзади Венк тонким голосом заорал:
        - Грузовики идут! Грузовики!
        Взвод по команде герра лейтенанта уже привычно сошёл с дороги. Обдав нас пыльным облаком, по грунтовке понеслась длинная вереница грузовиков. Раздались громкие сигналы клаксонов, автомобили начали притормаживать, а после и совсем остановились. Прямо напротив нас стоял запыленный снизу до верха, но явно новенький "Опель-Блиц". Изнутри кузова до нас донеслось громкое, но весьма посредственное пение. Несколько мужских голосов в сопровождении пиликающих звуков губной гармошки с большим энтузиазмом распевали серенаду, мотив которой показался мне очень знакомым:
        Если солдаты
        По городу шагают,
        Девушки окна
        И двери отворяют.
        Эй, почему? Да потому!
        Эй, почему? Да потому!
        Заслышав только
        Шиндерасса,
        Бумдерасса!
        Заслышав только
        Шиндерасса,
        Бумдерасса!
        Где-то впереди раздались громкие гудки, и колонна взревев моторами, покатила дальше. Мы еще несколько секунд имели несравненное счастье наслаждаться отвратным пением и не менее отвратительной игрой на губной гармошке. С гордым видом я повернулся к Новикову и победно улыбнулся:
        - А ведь у меня от страха уже одно место начало сжиматься. Я ведь почти поверил в этот ваш "перенос"!
        Николай отдал команду на продолжение движения, тяжело вздохнул, и с тоской посмотрел на меня:
        - А я и сейчас верю, Серёжа. Вот верю и всё. Ты заметил, что в этой колонне не только "Опель-Блицы" катили?
        - Да, "Пежо" видел, "Прагу" трехосную. Еще какую-то хрень.
        - Со скошенной кабиной?
        - Ага.
        - Это не хрень. Хотя очень на неё похожа. Это "Рено" - четырехтонник.
        Новиков нервно потер лоб.
        - Я просто не могу поверить, в то, что у нас в стране, кто-то смог в тайне от всех сделать всю эту технику. Я профессиональный реконструктор, я знаю всех, все знают меня в нашем деле. Это невозможно. Невозможно.
        - Не буду спорить. А кто по-русски в грузовике песни пел?
        - Не знаю.
        - А я тебе по дружбе подскажу, - развеселился я. - Это фрицы наших пленных петь заставили! Им сердечным, скучно стало одним ехать, так они их к себе в кузов и посадили.
        Герр лейтенант отвернулся. Ладно, ладно! Пусть пообижается, ему сейчас это дело очень полезно. Придумал себе ерунду и долдонит как дятел: "Перенос, перенос". Да хоть "переглаз"! А этот, сопляк в очках ему и подпевает. Хотя дело творится конечно никуда не годное, сплошная, так сказать мистика вперемешку с конспирологией. Даже мыслей никаких нет по этому поводу. Разве, что Федя толково насчет водички высказывался…
        Курков резко вытянул руку в сторону, отчего автомат соскочил с плеча и повис на сгибе локтя.
        - Смотрите! Что там на обочине?
        В десяти метрах правее дороги, посреди выгоревшей проплешины в сплошной стене пшеницы, стоял здоровенный грузовик. Пройдя с полсотни шагов, мы увидели, что автомобиль почти полностью сгорел. Закопченые колесные диски с налипшими остатками покрышек глубоко вдавились в рыхлую землю. Огонь полностью уничтожил деревянный кузов и тент, от которого остались только покосившиеся металлические дуги. Герр лейтенант, оглянулся, взмахнул рукой:
        - Пошли, посмотрим, что там такое!
        Приближаясь к машине, сначала почувствовал неприятный запах горелой резины, а подойдя вплотную, резко отшатнулся. Отвратительное зловоние ударило в нос, я увидел лежащий около переднего колеса, раздувшийся, сильно обгорелый труп, а метрах в трех от него - ещё одно безобразно распухшее тело в красноармейской форме. Над убитыми густой тучей вились мухи. К горлу подкатил комок. Я развернулся и со всех ног побежал прочь от сгоревшего грузовика. Желудок не выдержал и меня сильно вырвало.
        Подняв голову, увидел, что и все остальные поспешно отошли от машины. Герр лейтенант, сильно кашляя, вытирал рукой текущие по лицу слёзы. Трое парней, скрючившись над землёй, так же как и я выворачивали содержимое своих желудков наружу.
        Захлебываясь кашлем, Новиков с трудом скомандовал:
        - Взвод, в походный порядок - становись!
        Некоторое время шли молча. Я просто тупо, без всяких мыслей уткнулся взглядом в спину командира. Первым тягостное молчание нарушил Курков:
        - Вот, так сходили, на грузовик посмотрели…
        Герр лейтенант, снял автомат с плеча, отсоединил магазин, посмотрел на него в некоторой задумчивости и быстро вставил обратно.
        - То что, сходили - наша удача. Если "Студебекер" от любопытства рассматривать не полезли, то неизвестно чем дело для нас закончилось бы. Я уже подумывал к колонне идти, весь этот цирк заканчивать собрался. А тут, вот как всё обернулось.
        Курков тяжело вздохнул:
        - На цирк это уже совершенно не похоже. Три трупа, среди них женский!
        Новиков зло посмотрел на солнце, как будто именно оно виновато во всех наших бедах.
        - Причем убитые лежат, как минимум дня три, - Николай скривился и передёрнул плечами. - А то и четыре.
        Я, молча, шагал, внимательно прислушиваясь к разговору. Оказывается, не всех убитых заметил. Да к тому же сгоревший грузовик - знаменитый "Студебекер"! Я их только на картинке, да в хронике видел! Надо у Кольки спросить, какая модификация у грузовика. Полноприводная или без переднего ведущего моста. Так и шел, судорожно вспоминая, какие вообще модификации "Студебекеров" поставляли Штаты в СССР по ленд-лизу. Размышлял над столь важной проблемой, ровно до того момента, как мне в затылок несильно, но весьма чувствительно ткнулся приклад пулемёта.
        Я обернулся, потирая ушибленное место, гневно обратился к пулеметчику:
        - Федя, блин, ты своей железкой махать прекращай!
        Дихтяренко виновато засопел:
        - Извини, Серёга! Эта чертова штука, адски тяжелая! Устал я немного. Вот с плеча на плечо пулемет перекидывал и не рассчитал малехо. Когда перед камерами маршировали, я его вес и не чувствовал, а сейчас прямо плечи отваливается.
        - Отдай "МГ" Женьке, пусть он минут тридцать попотеет.
        Избавившись от ноши Дихтяренко, несколько раз энергично развел руками в стороны и активно подключился к разговору:
        - Косяков около грузовика мы знатно напороли!
        - Это с чего вдруг? - удивился Новиков.
        - Мертвых не похоронили. Оставили на земле гнить. Не по-человечески это, парни! - неожиданно серьёзным тоном произнес Фёдор.
        Новиков, не ожидавший такого ответа, явно растерялся:
        - Ну, это… Всё так неожиданно произошло. Я меньше всего там трупы ожидал увидеть. Да и запах такой, что не подойти. Вон, Сергей ломанулся, чуть половину взвода насмерть не затоптал.
        Я виновато забубнил:
        - Вы уж меня простите, мужики, но в жизни я не переношу две вещи: зубную боль и трупный запах. Вообще, зубных врачей боюсь так, что несколько раз от страха терял на приёме сознание.
        Курков недоверчиво хмыкнул:
        - А больше ты ничего не боишься? Клоунов, например?
        - А чего вас бояться? - не удержался я от дружеской подначки. - Вы не страшные, а остальное можно и вытерпеть. Но таскать разложившиеся трупы - увольте! Это не по мне.
        - Всё равно, убитых надо было похоронить! - упорно гнул свою линию Дихтяренко. - Я трупы в могилу стащить смогу!
        - Слушай, Фёдор! Ты правильные вещи говоришь! - вспылил Новиков. - Но хватит нам здесь морали читать! Не маленькие, всё понимаем. Пойми, вернуться, сейчас не получится! Представь, что начнется, когда командиры колонны, что топает у нас за спиной увидят, как мы разворачиваемся и начинаем хоронить, убитых красноармейцев! Ты же не хочешь прямо сейчас, рядом с ними лечь? Молчишь? И правильно делаешь.
        Фёдор сжал зубы, неприязненно обвел нас взглядом:
        - А вот как оружие возле убитых не пошукали! Эх, да что теперь горевать, я и сам не докумекал! Нам теперь нужно, каждый шаг просчитывать. Всё обдумывать по пять раз придется.
        Я встрял с вопросом:
        - Не понял, почему?
        Новиков перебросил автомат на другое плечо, сплюнул на землю и с сочувствием посмотрел на меня:
        - Да потому, что мы на самом деле перенеслись! Ты, что еще этого не понял? Проснись, парень, мы на войне!
        У меня по спине побежали мурашки, ноги мгновенно налились свинцом. До этого момента я настойчиво отгонял любые мысли, о возможности переноса во времени. Всё происходящее с нами, можно было при желании объяснить. И пшеничное поле, и кучу немецкой техники на дороге. Но вот три трупа полностью разрушили моё представление о реальности. Это что, же получается, мы маршируем прямо посередине боевых порядков немцев? Черт! Стоит хоть одному немцу с нами заговорить, так нам и конец настанет, немедленный и бесповоротный. Что мы ему скажем? Курка, матка, яйки? Или «хенде хох»? Или я в ответ прокричу немцу десяток команд, которые выучил в страшных муках?
        Мама родная, у нас же немецкий язык знает только Венк! Что делать? Что же делать?
        Пока я лихорадочно размышлял, периодически поёживаясь от страха, из середины строя к Новикову подбежал Юрий Плотников. Он взволнованным голосом с явными истерическими интонациями затараторил:
        - Герр лейтенант, посмотрите мою солдатскую книжку! Вы видите? Видите?
        Плотников начал с остервенением совать раскрытую книжку прямо в лицо Николаю.
        Юрку я знаю с момента своего вступления в клуб. Крайне спокойный парень. Всегда сохраняет присутствие духа, отличается редким хладнокровием. Никогда я не видел его в таком возбужденном состоянии как сейчас.
        - Да прекрати мне в лицо ей тыкать, - недовольно пробурчал Николай, забирая книжку из рук Юрки. - Что там у тебя?
        - А вы откройте, герр лейтенант, сами посмотрите!
        Новиков зашелестел страницами.
        - Ни хрена себе! - потрясенно произнес Николай. - Это только у тебя или у всех так?
        - Не знаю, герр лейтенант. Я сам только что это обнаружил! Полез в карман за сигаретами и вот…
        Новиков еще раз быстро пролистал документ и, обернувшись к нам, приказал:
        - Взвод! Немедленно все достаём свои зольдбухи, смотрим и говорим, что видим!
        Сзади раздалось несколько недоумевающих возгласов. Я машинально рявкнул:
        - Отставить разговорчики! Выполнять команду!
        Сам же не мешкая, расстегнул планшет, достал свою солдатскую книжку и моментально офигел. Все надписи в ней, были сделаны по-русски. И печатный текст и написанный переводчиком от руки - всё отлично читалось по-русски. Я заскользил взглядом по страницам, выхватывая отдельные предложения: "имя и девичья фамилия матери", "выдан набор для чистки карабина", "размер обуви в сантиметрах". Вот это да! Как же это может быть? Даже на первой странице всё без проблем прочитал! А ведь перед отъездом на съёмки раскрывал книжку как раз на этой странице. Я знал, что там написано, но написано-то было всё по-немецки!
        Вокруг меня раздавались недоуменные возгласы, народ активно делился новостями, кто-то громко смеялся, в общем, творился наш родной реконструкторский бардак.
        Герру лейтенанту это явно не понравилось:
        - Взвод! Прекращаем базар! У всех по-русски написано?
        Люди дружно разразились истерическими выкриками:
        - У меня по-русски!
        - Ага!
        - У всех!
        - А у меня даже два раза по-русски!
        - Тихо! - заорал Новиков и неожиданно улыбнулся. - Чапай думать будет!
        Взвод захохотал. Отсмеявшись, я обратился к Николаю:
        - Так это получается, мы теперь по-немецки говорить можем?
        - Похоже. И песню что мы на дороге слышали, солдаты на немецком языке пели! Просто мы сразу этого не поняли.
        Курков обхватил голову руками, энергично потер виски:
        - У меня уже мозги кипят от всех этих дел! Я вот не пойму: если мы по-немецки понимаем и читать можем, то на каком языке мы сейчас разговариваем?
        Герр лейтенант достал из кармана кителя мобильный телефон, защелкал кнопками:
        - Ага! Я эсэмэски свои открыл. Всё по-русски написано! Вот смотри, Сергей - твоё сообщение!
        Я с интересом взглянул в экран. Точно, это я писал! Всегда сообщения отправляю без знаков препинания. Так набирать быстрее. "Николай всё в порядке с автобусом я договорился по деньгам тоже нормально получилось".
        - Да, дела, - задумчиво протянул Михаил. - Значит, мы и по-русски и по-немецки можем разговаривать?
        Новиков утвердительно кивнул:
        - Получается так. Только пока не понятно, как переключаться между режимами! Ладно, с этим разберемся позже.
        Дихтяренко тронул меня за плечо:
        - Знаешь, Сергей, вот теперь и я в перенос во времени поверил! Я же совершенно к иностранным языкам не приспособленный. В школе тройку по английскому твердую имел, да и то, лишь потому, что мать училке куриц постоянно таскала…
        Дихтяренко родился и вырос в небольшом посёлке в тридцати километрах от Ростова. Да и сейчас там живет. Трудится с отцом семейным подрядом на полях, и в ус не дует. Когда я пришел в клуб, Федя мне очень помог с амуницией, да и вообще. Несмотря на некоторую разность в менталитете, я очень быстро сошелся с Дихтяренко и мы стали хорошими друзьями. Хотя иной раз и достает меня Федя своей крестьянской прямотой вперемешку с основательной хозяйственностью.
        - Не дрейфь, Фёдор, прорвемся! - я хлопнул товарища по плечу и довольно рассмеялся. Еще бы! Сжигающий меня изнутри страх, вызванный полным незнанием немецкого языка, моментально исчез, и на душе стало легко и спокойно.
        Новиков тем временем вёл оживленный разговор с Курковым:
        - Значит, нас при переносе прошили на знание немецкого языка.
        - Это как "прошили"?
        - Ну как телефоны прошивают. Привозят из Китая, например, подключают к компьютеру и прогу закачивают, чтобы телефон на русском всё отображал.
        - Понятно.
        - Вот думаю, а может нам в головы, кроме знания немецкого еще что-то вложили? - герр лейтенант с неподдельным интересом осмотрел меня с ног до головы. - Ты как Серёга, никаких скрытых талантов в себе не замечаешь? Например, навыки рукопашника на уровне продвинутого мастера? Попробуй на шпагат сесть.
        Я обреченно замахал руками:
        - Ничего такого не чувствую. А на шпагат садиться, даже пытаться не буду, ноги и так болят. Час уже без остановки топаем.
        - Плохо. Ну, может потом, что-то и проявится. Будем наблюдать.
        Сзади кто-то, но явно не Венцов громко закричал:
        - Колонна на привал в поле сошла!
        Я выразительно посмотрел на герра лейтенанта.
        - А не пора ли и нам немного отдохнуть?
        Новиков после непродолжительного раздумья отрицательно кивнул и громко крикнул:
        - Взвод! Продолжаем движение! - и обращаясь к нам с Мишкой пояснил. - Оторвемся от них немного, а то мне прямо не по себе. Колонна и так к нам довольно близко подошла. Мне совершенно не хочется общаться с командиром позади идущей роты. А если мы сейчас от немцев оторвемся и из поля видимости скроемся, то сможем вообще с дороги сойти. При определенном везении конечно.
        Я согласно закивал:
        - Давайте, как только отойдем подальше от колонны, сразу в поля и сойдем!
        - В поля нельзя, пшеницу потопчем, след останется. Если я например, увижу, что впереди идущий взвод ни с того ни с сего свернул в поле, то без раздумий тебя с отделением отправлю разобраться, что это там за чудеса происходят. Если с главной дороги и сворачивать, то только на другую дорогу.
        - Блин, как всё сложно.
        - А как ты хотел? Пока мы из общей массы не выбиваемся, ведём себя естественно, то и до нас дела никому нет. До определенного момента разумеется.
        - А что за момент?
        Новиков печально вздохнул:
        - Таких моментов много, но самый неприятный, это встреча с фельджандармерией. Дальше них мы не пройдем.
        Я грустно улыбнулся. Да, это так. Всё, что я читал про военную полицию вермахта, не позволяло мне надеяться на благоприятный исход встречи с патрулём. Фельджандармы звери еще те. Куда там нашим современным гаишникам! Стоит нам допустить хоть малейшую ошибку, и всё. "Цепных псов" и сами немецкие солдаты боялись до судорожных коликов. Что же про нас говорить. Значит надо всеми силами избегать встречи с полицией. Хоть у нас и документы имеются, но мало ли что…
        Пока я размышлял, Новиков приказал прибавить шаг, снял с плеча автомат и начал его крутить в руках, словно увидел первый раз в жизни. Насладившись в полной мере созерцанием несчастного "МП", герр лейтенант в явном раздражении закинул автомат за спину, за малым не заехав магазином мне по лицу. Да что же это такое! То прикладом пулеметным мне по затылку приложили, то автоматом перед носом машут!
        - Коль, ты осторожнее! Не один идешь!
        Новиков повернулся ко мне:
        - Прости, Серёга, я грешным делом подумал: если нам дали возможность по-немецки разговаривать, то может и оружие на настоящее поменяли. Но, увы, как был мой пистолет-пулемет мертвой железкой, так и остался.
        Курков встрепенулся, сорвал с плеча автомат, вытащил магазин, заглянул в ствол.
        - Черт! Мой тоже СХП! Перемычки на месте!
        Герр лейтенант, зло сплюнул себе под ноги:
        - Вот сволочи, такую малость зажали! Курков, Нестеров! Проверьте на всякий случай всё оружие у парней, заодно посмотрите кто в каком состоянии. Людей приободрите! Вдруг кто нибудь сильно скис.
        Никто не скис. Все солдаты моего отделения были вполне в норме. Конечно, Юрка Плотников весьма беспокоился за оставшуюся дома жену. Ей рожать через два месяца. Да Анатолий Торопов пока я проверял наличие перемычек в стволе его карабина, постоянно спрашивал, когда и как мы попадем обратно в наше время. При этом Толя особо напирал на то, что у него дома остались нерешенными крайне важные дела. А вот Женька Дербенцев меня откровенно удивил. Он шутил, улыбался во весь рот и вообще производил впечатление крайне довольного жизнью человека. Куда только подевалась его подавленное настроение, которое он весьма успешно демонстрировал в последнее время окружающим. Чудеса, да и только. Жаль, я так вчера с ним и не переговорил. Потом поговорю, надо обязательно выяснить причину столь разительной перемены в поведении Дербенцева.
        Вернувшись к герру лейтенанту, я с сожалением доложил, что всё оружие, включая мой пистолет-пулемет, пребывает в состояние полного СХП, а пулемет, так и ММГ. И что деревянные имитаторы магазинов у меня в подсумках не превратились по мановению волшебной палочки в настоящие, причем полностью снаряженные.
        Выслушав мой доклад, герр лейтенант с грустью в голосе сказал:
        - Жаль, конечно. Но проверить надо было. Как люди?
        На этом вопросе я остановился гораздо подробнее. К окончанию моего рассказа Новиков заметно повеселел.
        - Хорошие новости! А ты сам-то как? Как настроение?
        - Нормально, герр лейтенант. Только вот боюсь, если сильно с возвращением задержимся, мне жена дома такой скандал закатит! Думаю, что даже посещение гипермаркета с дальнейшим походом в ресторан, не в полной мере искупит мою вину!
        Новиков хохотнул и повернулся к Куркову, который, как всегда, пусть на самую малость, но опередил меня с докладом:
        - Значит взвод в относительном порядке. Учитывая обстоятельства, будем считать, что моральный дух солдат на высоте!
        Внезапно глаза Новикова удивленно расширились, взгляд остекленел, а из горла раздался невнятный вскрик. Лишь через несколько секунд лицо герра лейтенанта приобрело осмысленное выражение. Он нервно сжал губы и молниеносным движением сорвал рацию с плечевого ремня сначала у меня, а потом и у Куркова.
        - Для полного эффекта нам парашютов за спинами не хватает, - Новиков выключил рации и аккуратно опустил их на дно планшета. Свою же рацию герр лейтенант заботливо обернул носовым платком и положил в боковой карман кителя.
        После этого Новиков распорядился спрятать в сухарные сумки все телефоны и убрать с глаз долой все современные предметы. В том числе приказал снять нательные кресты. Потом еще минут десять бегал вокруг продолжавшего размеренно шагать взвода, лично проверяя, не осталось ли у кого на виду современных вещей.
        И лишь в третий раз, обойдя строй, Новиков успокоился, отцепил у меня от сухарки фляжку и от души напился. Метров пятьсот прошли без происшествий под нудное ворчание герра лейтенанта насчет нашего с Курковым идиотизма и полной непригодности в плане человеческого разума. Не обращая никого внимания на бормотание командира, я с интересом глазел по сторонам, рассматривал пшеничное поле, любовался синим небом, с плывущими по нему редкими облачками. Наслаждаясь пасторальным пейзажем, одновременно напряженно размышлял о том, как мы сюда попали и что теперь делать. Приятный ветерок нежно обдувал лицо, негромко шелестел в колосьях, и мне вдруг показалось, что всё это я уже неоднократно видел и ощущал. Хотя шел по пшеничному полю первый раз в жизни.
        В середине строя возникла какая-то возня. Послышались громкие смешки и раздался весёлый голос Торопова:
        - Мужики, тут Венцов спрашивает, где здесь туалет!
        Взвод на секунду затаил дыхание и разразился оглушительным хохотом. Смеялись от души, до слёз. Я со всей силы лупил себя по бедру, подвывая на каждом шаге. Курков закрыв лицо ладонями, между приступами смеха исхитрялся коротко произнести: "Где туалет!" и снова начинал хохотать. Герр лейтенант вытирал одной рукой текущие ручьем по лицу слезы, второй как Кинг-Конг бил себя в грудь. Эта вакханалия продолжалась до тех пор, пока совершенно не замеченный нами небольшой тентованый грузовик не обогнал нас и не остановился на обочине метрах в десяти впереди. Смех моментально оборвался. Новиков поднял руку, и взвод замер на месте.
        Правая дверь плавно отворилась, и на дорогу лихо выскочил невысокий, очень худощавый немец. Поправив пилотку, он подбежал к Новикову, ловко козырнул:
        - Герр лейтенант, я обер-ефрейтор Вильгельм Кнох. Шестьсот шестьдесят шестая рота пропаганды! Разрешите обратиться?
        Прежде чем ответить, Новиков на секунду повернулся ко мне, посмотрел в глаза, словно ища поддержку:
        - Разрешаю, обер-ефрейтор.
        Я заметил, что полог грузовика немного приподнялся. Кнох раскрыл планшет, вытащил из него несколько листов:
        - Герр лейтенант, вы из какой дивизии?
        Новиков безуспешно пытаясь скрыть волнение, ответил:
        - Лейтенант Клаус Классен. Третий батальон, сто семнадцатого полка, сто одиннадцатой пехотной дивизии. Рад познакомиться. Чем могу быть полезен?
        Обер-ефрейтор улыбнулся, он явно по-своему истолковал волнение Николая. Только сейчас я заметил лимонно-желтую окантовку погон и нарукавную ленту обер-ефрейтора с серебристой надписью на черном фоне "Рота пропаганды". Откинув полог, из грузовика вылезли два солдата, встали в сторонке, подслеповато щурясь от яркого солнца. С облегчением я увидел, что винтовки они с собой не прихватили.
        Обер-ефрейтор взял один из листов, протянул его Новикову.
        - Вот, герр лейтенант распоряжение командующего пятьдесят вторым корпусом генерала Ойгена Отта о максимально возможном содействии частей корпуса нашей роте.
        Новиков взял документ, скользнул по нему взглядом:
        - Я ранее читал это распоряжение в штабе батальона.
        Пропагандист оживился, подошел вплотную к Николаю, доверительным тоном произнес:
        - Вы куда сейчас направляетесь, герр лейтенант?
        - По распоряжению командира роты, взвод должен прибыть к месту назначения к шестнадцати часам. Большего, увы, сказать не имею права.
        Кнох взглянул на часы:
        - Сейчас только семь часов! Много времени вы, герр лейтенант не потеряете. Тем более, я могу вас, потом подвезти на грузовике. Компенсировать, так сказать потерянное время.
        Новиков удивленно посмотрел на обер-ефрейтора.
        - Я не пойму чем мы вам можем помочь? У вас автомобиль поломался? Толкнуть надо?
        Теперь настала очередь удивляться Кноху.
        - Ну что вы, герр лейтенант! У меня важное задание: запечатлеть на кинопленку как наша доблестная пехота марширует по степи. Общие планы я снял. Теперь надо снять крупные. Я хотел задействовать для этого дела идущую позади вас колонну, но они как раз на отдых свернули, - произнеся эти слова, пропагандист непроизвольно скривился, но тут же его лицо приобрело доброжелательное выражение, и он очень любезным тоном продолжил. - Командир батальона, сказал, что его люди сильно устали после штурма Морозовска и посоветовал проехать вперед. Пойдемте, герр лейтенант, постоим в тени, а то солнце палит немилосердно! Сейчас я вам всё объясню.
        Обер-ефрейтор взял Новикова под руку и что-то с жаром рассказывая, потащил к грузовику. Пока пропагандист вел в тени автомобиля задушевные беседы с Николаем, из кузова вылез еще один немец с нарукавной лентой роты пропаганды на рукаве. На груди у него болтался фотоаппарат в коричневом кожаном чехле. Немец внимательно нас рассматривал, пристально вглядываясь в лица. Особое внимание он уделил мне, Куркову и Дихтяренко. От столь явного внимания к моей скромной персоне у меня возникло огромное желание дать немчику в морду. О чем я незамедлительно и сообщил Куркову.
        - Да, рожа у чувака наглая, а взгляд какой неприятный! - прошептал мне на ухо Михаил. - Словно он не рядовой пропагандист, а как минимум командир полка. Что они от нас хотят?
        Я нервно пожал плечами.
        - Посмотрим. Блин, Миша у меня от страха, похоже, живот свело!
        - Тише, Хельмут! - сквозь зубы прошипел Курков. - Не дай, Бог немцы услышат. Стой лучше молча! И лицо попроще сделай.
        Покинув спасительную тень, к взводу решительным шагом направился Кнох. За ним с крайне растерянным лицом семенил Николай.
        - Взвод! Смирно! - голос Новикова немного дрожал от волнения. - Нам выпала большая честь. Сейчас парни из роты пропаганды проведут съёмки нашего взвода для кинохроники. Подробности сообщит обер-ефрейтор Кнох.
        Рядом с Николаем встал пропагандист, за его спиной маячил немец с неприятным взглядом. Кнох с жаром обратился к нам:
        - Солдаты! Само провидение устроило мне встречу с вами! Как только я услышал, ваш оглушительный смех, я понял, что нашел то, что так напряженно искал с самого утра!
        Ваш взвод, отражает, словно в миниатюре весь наш Великий Рейх! Рабочие, крестьяне, студенты, вы живое олицетворение нашего духа! Словно легендарные тевтонские рыцари, вы высоко несёте знамя арийской нации…
        Окаменев словно статуи, мы еще добрых пять минут слушали соловьиные трели пропагандиста. Может, конечно, на его современников подобная туфта и действовала в нужную сторону, но лично мне от его речи мучительно захотелось спать. Наконец Кнох заткнулся и вперед вышел другой немец с колючим взглядом. Он сухим, деловым языком проинструктировал нас, как нужно вести себя во время съёмок. Надо же! Сколько лет прошло, а всё то же самое: "На оператора не смотреть", "Не улыбаться". «Вести себя естественно».
        Сам процесс съемок занял не более пятнадцати минут. Мы несколько раз прошли мимо жужжавшего кинокамерой Кноха, изо всех сил показывая, как неумолимо катит Рейх по донской степи. Во время последнего прохода, крайне довольный Кнох, громко сказал своему напарнику: "Прекрасно, просто прекрасно! Отличные кадры, Курт получаются".
        Я внутренне усмехнулся. Не далее как вчера неоднократно слышал эту фразу от московского режиссера. Только вместо Курта, Владимир Эдуардович называл другое имя.
        Мда. Какой-то театр абсурда получается. Если так и дальше пойдет, то можно и с катушек съехать. Одно хорошо, за время съемок я успокоился, крайне отвратительный, липкий страх, периодически накатывающий на меня словно цунами, прошел.
        Сияющий от счастья Кнох, аккуратно упаковал кинокамеру в мягкий кожаный кофр и подскочил к Новикову:
        - Благодарю вас, герр лейтенант за содействие! Всё прошло на удивление гладко, - пропагандист громко рассмеялся. - Скоро ваши родственники увидят вас на экране кинотеатров!
        - Не стоит благодарностей, герр обер-ефрейтор! Это для меня большая честь! Прошу меня простить, я вначале немного разволновался! Не каждый день мы встречаемся с бравыми парнями из роты пропаганды.
        Кнох явно польщенный комплиментом, улыбнулся:
        - Герр лейтенант, я обещал вас подвезти. Вы как?
        Новиков обернулся посмотрел назад. Пехотная колонна снялась с привала и неотвратимо приближалась к нам.
        - С удовольствием приму ваше предложение, герр обер-ефрейтор. Высадите нас через пять километров.
        - Договорились, герр лейтенант!
        Прежде чем взвод приступил к посадке в грузовик, к Николаю с записной книжкой в руках подошел Курт.
        - Герр лейтенант, мы в самое ближайшее время направим командованию сто семнадцатого полка радиограмму, с благодарностью в ваш адрес за столь похвальное содействие нашей роте.
        Новиков коротко кивнул и скомандовал:
        - Взвод в колонну по два - становись! Приступить к посадке!
        Внутри грузовика разместились с большим трудом. Моему отделению пришлось сидеть прямо на полу. Два "местных" немца сиротливо прижались к большим ящикам, стоящих около переднего борта. Сверху ящики были заботливо накрыты маскировочной сетью и драными плащ-палатками.
        Я заинтересованно спросил у долговязого фрица со смешным лицом:
        - А что в ящиках?
        Немец тоскливо посмотрел на меня, буркнул под нос:
        - Штатное оборудование, герр унтер-офицер, - и отвернулся, явно не желая продолжать разговор. Второй немец недовольно засопел. Похоже, два пропагандистских холуйка, испытывали большое неудобство от соседства с нашей кампанией. Грузовик мягко затормозил, хлопнула дверь. До нас донесся голос Кноха:
        - Приехали, герр лейтенант!
        Наши открыли задний борт и откинули брезентовый полог. Народ ловко начал выбираться из машины. Новиков тепло попрощался с пропагандистом и грузовик, обдав нас на прощание выхлопными газами, покатил вперед.
        Николай оглянулся. На дороге кроме нас не виднелось ни одной живой души. А метрах в пятидесяти впереди сильно укатанную грунтовку пересекала жиденькая колея.
        - А вот и перекресток! - обрадованно заорал герр лейтенант.
        Курков потер подбородок:
        - Куда пойдем? Налево или направо?
        - Не имею ни малейшего представления! Мы всё равно не знаем, где находимся.
        Я ненавязчиво оттерев плечом Мишку, вплотную подошел к Николаю:
        - Раз всё равно, тогда пошли налево. Нам мужикам туда ходить как-то привычнее.
        Герр лейтенант улыбнулся, поправил пилотку и гаркнул:
        - Взвод! В походный порядок - становись! Правое плечо вперед - марш!
        Я с интересом рассматривал окружающую местность. Проехали всего с пяток километров, а какие разительные перемены! Пшеничное поле закончилось и теперь вокруг нас растиралось обычное поле, заросшее ковылем и прочими растениями, из которых я могу точно определить лишь два. Репейник и вездесущую амброзию. Впрочем, сейчас амброзия здесь расти не может. Её только после войны к нам завезли.
        Дорога ощутимо пошла под уклон. Значит впереди и балочка может открыться. А где балочка, там и родник с прудиком может нарисоваться. А около пруда такие очаровательные плакучие ивы стоят, в их тени так приятно полежать, после тяжелой дороги…
        Новиков неожиданно скомандовал:
        - Взвод! Стой! - повернулся к нам, нервно поправил пилотку:
        - Слушайте мужики! У кого какие соображения есть по поводу всей этой кутерьмы с ротой пропаганды? Кто что вынес из этой истории?
        Женька Дербенцев поднял руку:
        - За всех не скажу, но я, например, вынес из этой истории, вот что.
        Жека расстегнул верхние пуговицы кителя и вытащил из-за пазухи две гранаты М-24. Те самые, с длинной деревянной ручкой. Колотушки.
        У Новикова удивленно поднялись брови:
        - Ты где их взял?
        Дербенцев хитро улыбаясь, начал обстоятельно рассказывать:
        - Ну, сижу я на полу. Там, кстати, сидеть крайне неудобно, в бок ствол пулемета давит, а на спину Федя навалился. Ну, я поудобнее начал устраиваться, случайно ладошку под лавку засунул, а там ящик небольшой. Я тихонько пошарил и вот результат.
        Герр лейтенант забрал гранаты у Жеки, повертел в руках:
        - Нестеров, иди сюда, вместе посмотрим.
        Не скажу, что являюсь у нас в клубе самым авторитетным экспертом по вооружению. Но так получилось, что именно моими стараниями взвод полностью обеспечен макетами гранат. С помощью знакомого токаря сделал их штук сорок. Цельнодеревянные, с утяжелителем в корпусе. На первом же мероприятии мне довелось успешно применить "гранаты" в деле. Проводили тактическую игру с красноармейцами. Три человека засели в разрушенном строении без крыши, и крайне успешно оттуда вели огонь по наступающим "немцам". Рефери игры вывели из боя, как "убитых" четверых наших. Я подобрался к развалинам метров на пятьдесят, и закинул гранату прямо внутрь помещения. Кроме того, что все "красноармейцы" немедленно перешли в разряд "убитых", я исхитрился попасть гранатой одному из них прямо в голову. А так как парень в запале боя сбросил с головы каску, то голову ему разбило очень прилично. Он потом от своего командира такой нагоняй получил за отсутствие каски, что у него и кровь из раны мгновенно течь перестала. Еще похожий случай произошёл, когда на съемках фильма с большого расстояния положил гранату точно между колес станка
пулемёта "Максим".
        Помню, все очень удивлялись. Новиков, правда, прилюдно назвал этот бросок "Случайным событием", что меня очень расстроило. Но таких "случайных бросков" на мероприятиях набралось у меня весьма прилично. И герр лейтенант, для того, чтобы я сильно не зазнавался, обязал меня выучить всю информацию по столь любимой мной "колотушке". Так что в данном предмете я разбирался досконально. И с практической и с теоретической стороны. Вот только до этого момента я никогда не держал в руках боевую гранату. Сейчас исправим эту досадную ошибку.
        Герр лейтенант с некоторой опаской передал мне одну из "колотушек". Открутив корпус от деревянной ручки, я удостоверился, что запал на месте.
        - Герр лейтенант, гранатку себе оставлю? - елейным тоном произнес я и словно случайно засунул колотушку в голенище сапога.
        - Хорошо, Сергей. Вторую пусть Мишка возьмет. Только запалы выкрутите от греха подальше, - Новиков посмотрел на Дербенцева. - А тебе, Жека от лица высокого командования, то есть лично от меня объявляется благодарность за исключительные успехи по линии снабжения.
        Женька засмущался. Мол, чего там, какие пустяки. Вот если бы, к примеру, танк притащил, тогда да…
        Новиков махнул рукой:
        - Пошли, парни! Уберемся подальше от главной дороги.
        Взвод тяжело зашагал по еле обозначенной грунтовке. Чем дальше мы продвигались вперед, тем менее накатанной становилась дорога. Мне до чёртиков захотелось похвастать гранатой перед Дихтяренко. Для пущего форсу засунул гранату за ремень и якобы случайно положил ладонь на "колотушку":
        - Федя, ну как? Зацени!
        Пулеметчик зло посмотрел на меня и сразу отвел взгляд.
        - Федя, ты что? Что случилось?
        - Ничего не случилось, отвали, - буркнул под нос Дегтеренко. - Просто устал.
        Пожав плечами, я отвернулся. Устал, так устал. У каждого свои тараканы в голове.
        Неожиданно герр лейтенант с досадой хлопнул себя по лбу:
        - Черт! Я же совсем забыл, что хотел совместно обсудить ситуацию!
        Курков согласно закивал:
        - Ага, заодно и привал устроим, а то ребята беспрерывно жалуются на усталость. Особенно пулеметчики ноют.
        - Хорошо. Только найдем подходящее место для отдыха. На дороге как-то не солидно.
        Минут через двадцать обнаружили неглубокий овражек с пологими мягкими склонами.
        - Парни, давайте в ложбинку! Привал! - устало распорядился Николай. - Всю шнягу снимаем, перекур…
        Глава третья
        Через несколько минут дно овражка оказалось усеяно бесформенными кучами амуниции. Люди явно устали и не утруждали себя аккуратным складыванием касок, саперных лопаток и прочего хабара. Даже винтовки побросали, где придется. Я же свой автомат аккуратно приставил к песчаной стенке овражка. Народ задымил сигаретами, забулькал флягами. Парни начали рассаживаться вокруг Новикова. Он не спеша закурил, обвел взглядом людей:
        - Ну, что мужики, я могу сказать? Только одно - песец. Большой жирный песец. То, что мы попали в прошлое, ни у кого не вызывает сомнений?
        Венцов робко поднял руку:
        - Герр лейтенант, мы не просто попали в прошлое, а нас специально перенесли, причём при переносе нам дали возможность свободно изъясняться на немецком языке. Я предполагаю, что владение немецким у нас сейчас на уровне человека родившегося и прожившего всю жизнь в среде носителей языка. То есть в Германии.
        Новиков непонимающе посмотрел на Андрея:
        - Это как специально перенесли? Кто?
        - Герр лейтенант, смоделируем следующую ситуацию: мы просто шли и случайно попали во временную аномалию. Представим её как невидимый круг диаметром пятьдесят метров. Наш взвод, зайдя внутрь круга, замкнул контур, и мы попали в это же место, где сейчас находимся, только без знания немецкого…
        - Погоди! Ты хочешь сказать, что мы не случайно попали сюда, а кто-то специально проделал этот фокус с нами?
        - Именно так! - обрадовано подтвердил Венцов.
        Народ загудел, послышались оживленные переговоры. Люди вскочили с мест и сгрудились плотной толпой вокруг Андрея. Но я краем взгляда заметил, что четыре ветерана клуба остались сидеть на своих местах. Лениво цедили воду из фляг, и о чём-то тихо перешептывались между собой. Венцов, крайне польщенный, что оказался в центре внимания, подождал, когда разговоры немного стихнут и продолжил:
        - Обдумывая ситуацию, я пришел к следующим выводам: кто-то, предположительно наши далекие потомки, послали нас сюда, не просто так, а с определенной целью. Так как перенос во времени явление космических масштабов, то и энергии на него потрачено соответственно. Нас не могли перебросить просто так. - Венцов в волнении резко вскочил со своего места, и несколько раз ударил себя кулаком в грудь. - Я убежден, что мы должны выполнить некую миссию. Достичь определенной цели. После этого нас перенесут обратно в наше время. Возможно, в процессе обратного переноса нам удалят все воспоминания связанные с временной аномалий.
        Андрей внезапно замолчал, сел на землю и принялся вытирать пилоткой сильно вспотевшее лицо. Я слушал речь Венцова, открыв рот. Как он ловко всё расставил по полочкам! Даже представить себе не мог, что нас специально сюда забросили! А ведь всё совершенно логично!
        Сидящий рядом со мной Курков недоверчиво хмыкнул, и вмешался в разговор:
        - А почему ты, Венк так уверен, что нас обязательно обратно вернут?
        Андрей нахлобучил на голову пилотку, оглянулся вокруг и тихо произнес:
        - Сами посудите, герр унтер-офицер, мы исчезли из нашего времени не из глухого леса, где нас никто не видел, а прямо из-под объективов кинокамер. Кроме того, имеются многочисленные свидетели из состава съемочной группы и охранников "Мосфильма". А самое главное это присутствие двух полицейских. Они на уазике сразу за автобусом ехали. - Андрей с горем пополам отцепил от сухарной сумки свою флягу, сделал несколько небольших глотков и с энтузиазмом продолжил. - Представьте, какой поднимется шум на всю страну! При съемках фильма таинственно пропали в чистом поле шестнадцать человек! Следствие начнет так копать, по пылинке всё поле перетрясут! Следов наших не обнаружат, и обязательно посмотрят записи камер. Проанализируют все факты и непременно придут к определенным выводам. Может про перенос во времени и не догадаются, но люди там не дурнее нас, поймут, что без настоящей аномальной зоны не обошлось. Власти получат реальные доказательства существования, по крайней мере, возможности мгновенной телепортации. А надо ли это тем парням, что нас сюда перенесли?
        В овраге воцарилась полная тишина. Только назойливо щебетали проносящиеся над головами птицы, да шелестел на ветру, растущий на стенах ложбины кустарник. Тишину нарушил герр лейтенант. Он бросил окурок на землю, тщательно затоптал его сапогом и взмахнул рукой:
        - Убедил, стервец. Крыть нечем. Дело осталось за малым: выяснить, что от нас хотят эти… э-э-э, - Николай ненадолго задумался и резко, как ругательство выпалил. - Эти потомки!
        - У меня вопрос, мужики, - вступил в беседу Дербенцев. - Почему именно мы, а не, к примеру, взвод спецназа ГРУ с боевым оружием?
        - Это легко объяснить, - Новиков достал из портсигара сигарету и незамедлительно сунул её в зубы. - У спецназа современное оружие. А если хоть один, самый завалявшийся шестизарядный сорокамилимметровый гранатомёт типа РГ-шесть попадет к немцам?
        Жека скептически хмыкнул:
        - Немцам не так просто будет добыть оружие спецназовцев! Они серьёзные бойцы, очень быстро просекут ситуацию.
        - С этим я не спорю! Но не забывай, что после переноса мы оказались в двух метрах от колонны грузовиков. Немчик еще на меня удивленно пялился из кабины. Потом мотоциклисты проехали. Тоже нас рассматривали. Только форма немецкая и спасла. Не будь её, всех очень быстро положили еще на дороге.
        - Так это нас! У нас и оружия нет, - Жека бросил презрительный взгляд на свою винтовку, валявшуюся около него на земле. - Бутафория сплошная, а не оружие.
        Новиков удовлетворенно улыбнулся, подхватил мой пистолет-пулемёт и энергично потряс им перед собой:
        - Именно об этом я и говорю! Что скажут немцы, если увидят наши "пукалки"? Правильно. Решат, что НКВД совсем из ума выжило. И больше ничего.
        Я осторожно забрал у Николая свой "МП". Конечно, Новиков прав, это не оружие, а лишь жалкая на него пародия. Но лично на меня даже простое прикосновение к "пукалке" действовало успокаивающе, приносило чувство безопасности. Так что нечего герру лейтенанту моим автоматом размахивать, и вообще, как мудро советовали украинские любители сала, надо его перепрятать. Пристроил "МП" поудобнее на коленях, на всякий случай, для пущей надежности намотал ремень автомата себе на руку. Новиков заметил мою возню, весело зыркнул глазами. Он хорошо знал моё трепетное отношение к оружию.
        Народ активно продолжал обсуждение. Со всех сторон сыпались вопросы, выкрики, иногда раздавались смешки. Обстановка очень быстро стала совершенно такой же, как и на официальных собраниях клуба. А я просто ненавижу все эти бесконечные словоблудства. Когда по часу обсуждают пустяки, упоённо переливая из пустого в порожнее. От нечего делать, стал рассматривать проплывающие надо мной белые облака и как-то совершенно не к месту задремал.
        - Нестеров! Очнись! - рявкнул мне прямо в ухо Новиков.
        - А? Что?
        Николай гневно помахал кулаком перед моим носом:
        - Черт! Мы такие важные вещи обсуждаем, а ты спишь!
        - Прошу прощения, герр лейтенант - виноват!
        Новиков осуждающе покачал головой и продолжил прерванную явно из-за меня речь:
        - Так вот. То, что мы сейчас находимся около Морозовска это уже понятно. А вот какое сегодня число и что конкретно происходит вокруг нас… - Новиков неопределенно пожал плечами и неожиданно замолчал. Люди во все глаза смотрели на командира. Николай обладал огромными знаниями по эпохе Великой Отечественной войны. Его авторитет был в этом вопросе непререкаемым. Я лично неоднократно убеждался в обширности и полноте его познаний. Но в данный момент герр лейтенант, выглядел крайне смущенным. Новиков снова пожал плечами и извиняюще развел руками в стороны:
        - Сейчас не могу точно сказать, какое сегодня число.
        Взвод разочарованно загудел. Новиков поднял руки вверх, призывая к спокойствию:
        - Тихо! Точное число назвать не могу, но отлично представляю, в каком временном интервале мы очутились, - герр лейтенант обратился ко мне. - Сергей, ты взял с собой свой ежедневник?
        - Да, Николай. Он тебе нужен? Держи.
        Новиков открыл блокнот, карандашом начал набрасывать схему, одновременно комментируя свои действия:
        - Смотрите: вот Дон, а вот Маныч. Между ними километров триста. Мы находимся рядом с Морозовском, практически точно между двух рек. Позади Ростов, впереди Калач-на-Дону, а за ним Волгоград, в смысле сейчас там Сталинград, - герр лейтенант махнул рукой на восток. - Пропагандист сказал, что идущая за нами пехота устала после штурма Морозовска. Это значит, что город взят сегодня утром или вчера днем. Я точно помню, что немцы взяли город восемнадцатого июля. Следовательно, сегодня восемнадцатое или, что более вероятно середина дня девятнадцатого июля.
        Курков заинтересованно спросил:
        - Так, с этим понятно. А что происходит вокруг нас?
        Герр лейтенант почесал затылок карандашом, уставился на собственноручно начерченную схему, словно надеясь увидеть там подробные комментарии, причем с указанием источников информации. Несколько секунд Новиков нервно грыз кончик карандаша, потом обвел людей взглядом и начал говорить:
        - А происходит вот что. Как раз сейчас совершается разворот немецких войск. Четвертая танковая армия поворачивает на юг, Шестая армия тоже проводит маневр силами и вместе с венграми, итальянцами и прочими румынами начинает подготовку к броску на Сталинград. Первая танковая армия вот-вот начнет штурм Ростова и с боями возьмет его двадцать третьего июля.
        Новиков устало потряс головой, ловко отцепил одну из двух моих фляг от сухарной сумки и порядочно из неё отпил. Переведя немного дух, герр лейтенант продолжил:
        - Интересно, что Гитлер постоянно слал директивы в войска и чуть ли не ежедневно менял направления движения армий. Когда я читал про этот момент, я поражался, какой беспросветный бардак творился у немцев в этих местах. И вот теперь мы оказались точно в центре всего этого безобразия.
        Юрка Плотников поднялся во весь рост, одернул китель и заинтересованно спросил:
        - С немцами мы разобрались. А что наши?
        Новиков снова приложился к моей фляге, после этого резко потряс ей над ухом.
        - Черт, а вода-то кончается! Мужики, вы с водой поаккуратней! - Николай бросил мне почти пустую флягу на колени и продолжил:
        - А с нашими ситуация такая. Фактически первый раз за всю войну Ставка Верховного Главнокомандования не позволила немцам сжечь наши войска в котле. Красная Армия сейчас организованно отступает, с сохранением артиллерии и тяжелой техники. Немецкие генералы радостно рапортуют в Берлин о крайне успешном ходе наступления и недоуменно докладывают о мизерном количестве пленных. В общем, наши сейчас отрываются от передовых частей немцев и по возможности избегая боестолкновений уходят за Дон.
        Я встрепенулся:
        - Погоди! А как же тогда знаменитый приказ двести двадцать семь "Ни шагу назад?" Его когда выпустили? Вроде в конце июля?
        - Да, двадцать восьмого числа. То есть примерно через десять дней опубликуют. А крайне жесткие формулировки в приказе Москва сделала за самовольное оставление Ростова. Одно дело отход по приказу, и совсем другое - паническое бегство, причем с утерей боевых знамен. Домой вернемся, ты Сергей в Интернете приказ почитай. Там просто жесть… - Новиков осёкся, опустил глаза вниз.
        Плотников, нервно комкая в руках пилотку, с жаром заговорил:
        - В общем, что называется, приехали. Курков, верно, предлагал, нужно пробиваться к нашим! Но мы сейчас находимся практически в центре развертывания немецких армий, Ростов через несколько дней падет. Идти назад нет смысла. На юг и север тоже не прорваться. Сто пятьдесят километров сквозь бесконечные колонны немецкой пехоты мы не пройдем.
        Юрка опустился на землю, натянул на голову пилотку, прикурил с третьей попытки сигарету и продолжил речь:
        - Идти на Сталинград? Черт, там же такая мясорубка сейчас начнется, что даже если мы линию фронта и перейдем, то кто с нами разбираться будет? Шлепнут как передовой дозор немцев и всё. Привет Кейтелю! Что делать будем? Мы же здесь как в мышеловке! Куда ни кинь, всюду клин…
        Взвод молчал. Люди напряженно обдумывали ситуацию, морщили лбы, тихо о чем-то шептались между собой. Внимательно разглядывали лист со схемой, которую Новиков вырвал из моего ежедневника и пустил по рукам. Но никто никаких предложений не выдвигал. Такое на моей памяти происходит с клубом впервые. Обычно стоит произнести кому нибудь заветную фразу: "Какие будут предложения", так они моментально начинают сыпаться как из рога изобилия. Только успевай записывать. Да, дела. Может, что Федя посоветует. Он зря никогда не болтает, мужик надежный. Я ткнул локтем в бок Новикову, кивком показал на Дихтяренко и заговорщики подмигнул. Герр лейтенант просёк ситуацию, вытянул поудобнее ноги в запыленных офицерских сапогах и нарочито весёлым голосом обратился к пулеметчику:
        - А что это у нас Фёдор Александрович мало того, что сидит в стороне от всех, да к тому же еще ни одного слова не сказал?
        Дихтяренко поднялся во весь свой совсем немалый рост, расправил плечи, подошел вплотную к Новикову и, обведя взвод тяжелым, весьма неприятным взглядом, конкретно ни к кому не обращаясь, произнес:
        - Ну, чё, натрынделись? Сказать больше нечего? Теперь слушайте сюда.
        Я не поверил своим глазам. Что это с Федей? Какая муха его укусила?
        Федор сделал пару шагов вперед и оказался в центре внимания сидящих на дне оврага людей.
        - То, что мы, наконец, поняли, куда попали это хорошо. А теперь скажите мне, за каким собственно хреном мы вытанцовывали перед пропагандистами этими? А!?
        Новиков дернулся всем телом, что-то хотел сказать, но Дихтяренко просто не дал ему раскрыть рот. Фёдор, резко рубанул рукой перед собой и с надрывом в голосе продолжил:
        - Вместо того, чтобы валить этого Кнорра с компанией, мы с ними разговоры вели! А ты, Николай, - Дихтяренко с силой ткнул пальцем в грудь Новикову. - Так вообще чуть ли не в десны с пропагандистом лобызался. Ещё чуть-чуть, и вы с ним как Брежнев с Х?неккером взасос начали бы целоваться. Небось, рад до беспамятства, что в "Немецкую кинохронику" попал? Будет о чём рассказать внукам? Как же, сам фюрер меня на экране видел!
        К лицу герра лейтенанта мгновенно прилила кровь, он вскочил на ноги, яростно закричал:
        - Ты что несешь? Ты что, Федя охренел совсем? Какой фюрер, какая хроника! Ты в своём уме! - Новиков схватил Дихтяренко за наплечные ремни и с силой потянул на себя. - Это ты мне говоришь! Мне? У меня оба деда воевали! Да я тебе сейчас за такие слова…
        Рванувшись с места, я вклинился между герром лейтенантом и пулеметчиком, навалился всем телом, на Николая, оттолкнул в сторону. Курков с несколькими ребятами повисли на Фёдоре, словно собаки на медведе и оттеснили пулеметчика подальше от кипящего гневом Новикова. Остальные повскакивали с мест, не зная, что делать. Кто-то, из парней зацепившись ногой за ремень лежащей на земле винтовки упал, сильно ударившись коленкой об каску. Поднялся шум, народ начал бесцельно метаться между стенками оврага.
        Новиков повернул голову ко мне:
        - Нестеров, что ты вцепился в меня, словно я Анджелина Джоли! Немедленно отпусти! - герр лейтенант одернул китель и громовым голосом заорал:
        - Внимание! Взвод, прекратить бардак! В одну шеренгу становись!
        Мы с Курковым немедленно продублировали команду. Народ, перепрыгивая через разбросанную амуницию, живо выбрался из оврага и выстроился на присыпанной песком дороге. Я схватил за рукав Дихтяренко, потащил за собой и поставил в шеренгу на его место.
        Новиков заложив руки за спину, размеренно прохаживался вдоль строя. Герр лейтенант остановился, повернулся к нам, и медленно покачиваясь на носках сапог, распорядился:
        - Ефрейтор Дихтяренко ко мне!
        Пулеметчик вышел из строя, встал рядом с Новиковым. Тот мрачно покосившись на Фёдора, спросил:
        - Угомонился?
        Пулемётчик кивнул.
        - Хорошо. Теперь давай спокойно поговорим. Прямо перед строем, здесь все свои, стесняться некого. Только без "фюреров " и прочей ерунды. Итак, я слушаю.
        Дихтяренко тяжело вздохнул, тихим голосом сказал:
        - Погорячился я немного, Коля. Прости. Но и вы меня должны понять, - Фёдор окинул взглядом неподвижно замерший строй. - Я считаю, что мы допустили серьёзную ошибку, отпустив Кнорра с компанией!
        Новиков усмехнулся:
        - Пропагандиста не Кнорр зовут, а Кнох. "Кнорр" это такие кубики бульонные.
        - Да какая на фиг разница! Хоть «Галина Бланка!» Всё равно надо было их валить! Мы же одни на дороге находились! А так и оружием не разжились, и грузовик от нас укатил.
        Герр лейтенант задумчиво потер ладонью лоб:
        - Хорошо, я понял тебя. А что же надо было делать?
        Пулеметчик напряженно засопел и поднес к груди огромные кулачища:
        - Да хоть прикладами немцев в кузове отоварить. Тесновато там, правда, но всё равно мы бы справились. Или вот, - Фёдор расстегнул пулеметный подсумок, висящий на поясе, достал длинную отвертку. - Эта штука тоже сгодится для такого дела!
        Я поморщился. Надо же - отверткой! Это просто ни в какие рамки не лезет. Прикладом еще, куда ни шло. Но отверткой! Жека Дербенцев стоявший слева от меня брезгливо скривился. Ему так же, как и мне, совсем не понравилась идея Феди насчет отвертки. Вероятно, похожие выражения лиц наблюдалось у всего взвода. Дихтяренко растерянно скользнул взглядом по нашим физиономиям:
        - Мужики! Что вы рожи кривите? Вы что еще не поняли, что происходит вокруг?
        Курков досадливо мотнул головой:
        - Все прекрасно всё поняли. Герр лейтенант дал четкую картину происходящего. И поэтому…
        Дихтяренко досадливо замахал руками:
        - Я не про это! Вы понимаете, что сейчас в блокадном Ленинграде дети получают в день двести пятьдесят граммов хлеба сделанного наполовину из опилок и отрубей? Вы понимаете, что сейчас нацисты уничтожают советских людей на оккупированных территориях? Вы понимаете, что совсем скоро немецкие самолеты будут бомбить забитый беженцами Сталинград? А мы… Мы этих ублюдков отпустили… Повели себя, как трусливые шакалы!
        Вот только теперь меня проняло по-настоящему. Даже реальность переноса во времени не сильно выбила меня из привычной колеи. Даже трупы около "Студебекера" не смогли поколебать моё душевное спокойствие. А Фёдор несколькими короткими фразами исхитрился разорвать в клочья мою тщательно возведенную защиту от этого страшного, кровавого мира. И лишь сейчас, после того как Дихтяренко повозил нас рожами об колючую проволоку окружающей реальности, я полностью осознал в каком ужасе мы очутились, и что мне придется делать, для того, чтобы для начала просто выжить…
        Новиков с неподдельным уважением посмотрел на Фёдора:
        - Ну, ты даешь, старик! Ты прямо, как политрук перед боем. Только мы не струсили, - герр лейтенант замялся, явно подбирая подходящее определение. - Не струсили, а так сказать вживались в местные реалии. Ничего, теперь всё по-другому будет. Об этом мы позже поговорим.
        Фёдор повеселел, ободряюще кивнул Николаю:
        - Может еще, и встретим этот пропагандистский бульон на своем пути…
        Неожиданно в дальнем конце шеренги раздался ехидный смех и к Новикову, развязной походкой подошли четверо ветеранов. Именно они во время речи Венцова, сидели в сторонке и что-то оживленно обсуждали между собой. Нельзя сказать, что меня с ними связывали дружеские отношения. Когда я пришел в клуб, парни отнеслись ко мне достаточно прохладно. А когда я стал командиром отделения да еще к тому же унтер-офицером, а парни так и остались старшими стрелками да ефрейторами, то наши отношения окончательно оформились как нейтральные. Они меня не трогают, я не лезу в их дела. Тем более все они из отделения Куркова. Мишка с ними отлично находил общий язык и вообще жил душа в душу. По крайней мере, он сам об этом мне неоднократно рассказывал. Неформальным лидером четверки являлся достаточно рослый крепыш по фамилии Мареев. Сейчас он стоял перед Новиковым и пристально смотрел ему в глаза. Трое остальных парней топтались рядом с Федей, исподлобья рассматривая неподвижно стоявшую шеренгу.
        - Отличный спектакль вы здесь разыграли, - сухим, неприятным тоном произнес Мареев. - Но пора его заканчивать, а то актеры сильно притомились.
        Новиков обреченно потер лицо ладонями, тяжело вздохнул, и устало спросил:
        - Виктор, а тебя какая муха укусила?
        Мареев бросил короткий взгляд на своих товарищей, засунул руки в узкие карманы брюк и слегка покачиваясь, начал говорить:
        - То, что вы тут себе нафантазировали - абсолютный бред. Никакого переноса во времени, разумеется, не произошло. Это и последнему дураку понятно, - Мареев неизвестно по какой причине бросил быстрый взгляд на меня, но тут же отвел глаза в сторону. - Фёдор правильно сказал, что в воду нам снотворное подмешали, а потом перевезли в другое место. Сейчас вокруг нас скрытые камеры работают, народ возле телевизоров сидит, и умирает от смеха, наблюдая за нашей клоунадой! Я в этом шоу участвовать больше не намерен!
        Николай прищурился и тихо проговорил:
        - А трех человек возле грузовика для шоу специально убили?
        Мареев широко улыбнулся и снисходительно посмотрел на Новикова:
        - Ты, как дите малое, Николай. Сейчас для киношников сделать муляж трупа ничего не стоит. А они сделали муляжи очень качественно. Очень. Даже я сначала поверил.
        - А как же запах? А как же внезапно обретенное нами знание немецкого языка? - дрогнувшим голосом прохрипел Новиков и непроизвольно поморщился.
        - А что «запах»? - наигранно удивился Виктор и победно оглянулся вокруг. - Тушу свиную на солнце подержали дня три, а потом внутрь манекенов подложили. Вот тебе и запах! А немецкий язык мы и не учили. Вокруг нас все по-русски разговаривали. Зольдбухи естественно подменили.
        Трое его товарищей заулыбались и синхронно закивали. Мареев пренебрежительно поковырял носком сапога песок и резко вскинул голову:
        - С меня хватит. Не к лицу мне, как заместителю начальника юридического отдела крупной фирмы выступать в роли нелепого клоуна. - Виктор досадливо покачал головой и зло плюнул себе под ноги. - Ничего в Ростов вернусь, этих мерзавцев по судам затаскаю. Они у меня еще умоются кровавыми слезами!
        - Это ты про кого говоришь? - тихо прошептал Новиков и достал из портсигара очередную сигарету.
        - Про всех тех, кто создал это гнусное шоу, - моментально отозвался Мареев и протянул Николаю зажигалку. - Кстати. Актеру, который пропагандиста бульонного играл, бутылку хорошего коньяка подарить придётся.
        Новиков глубоко затянулся сигаретным дымом и вопросительно посмотрел на Виктора. Тот, в очередной раз снисходительно улыбнулся и пояснил:
        - Кнор этот, подсказку дал, что всё вокруг - ненастоящее. Помнишь, он сказал, что сейчас семь часов утра?
        Новиков утвердительно кивнул.
        - Так вот. Я в это время на солнце посмотрел. Оно почти над нашими головами находилось. Следовательно, тогда было около одиннадцати часов. А сейчас около двенадцати.
        Шеренга заволновалась, загудела разными голосами и перестала существовать. Строй рассыпался, кто-то тут же сел на землю, кто-то громко захохотал дурным голосом. На месте остались стоять мы с Курковым, Дербенцев да Андрей Шипилов из первого отделения. Ну и еще как ни странно Венцов. Вокруг стоял радостный гомон, смех и густой русский мат.
        Новиков окинул взглядом творящийся вокруг него невероятный бардак, покачал головой и громко закричал:
        - Не понял, чему вы так радуетесь, мужики! Пропагандист всё правильно сказал насчет семи часов утра. Дело в том, что в России немцы продолжали жить по своему берлинскому времени. А часовой пояс Берлина отставал от Москвы в сорок втором году на три или даже на четыре часа. То есть для Кноха было семь часов, а для нас десять или одиннадцать.
        Народ моментально притих. Мареев выдернул руки из карманов, подскочил вплотную к Николаю и отчаянно заговорил, размахивая ладонью перед лицом герра лейтенанта:
        - Это бред! Этого не может быть! Ты лжешь, Николай! Лжешь!
        Новиков успокаивающе положил руку на плечо Мареева и твердо произнес:
        - К сожалению, я сказал правду. И я могу это доказать, - Николай немного помолчал и неожиданно обратился ко мне. - Нестеров, иди сюда. Доставай гранату, вставляй детонатор.
        Не понимая, зачем это понадобилось командиру, я молча выполнил приказ и на всякий случай вытянулся по стойке «смирно».
        Новиков взял у меня колотуху и поднес её к лицу Мареева:
        - Это тоже муляж? Ведь так?
        Виктор невольно отшатнулся, но через секунду упрямо сжал губы и утвердительно кивнул.
        - Внимание! - почему-то радостно воскликнул Николай и поднял вверх ладонь с зажатой в ней гранатой. - Все понимают, что никто и никогда не будет применять ни в одном телешоу боевые гранаты?
        Народ робко закивал. Действительно такого кошмара даже представить себе невозможно. Скорее столицу России перенесут в Морозовск. Это более реальное событие, по сравнению с бесконтрольным использованием боевого оружия при съемках фильма.
        - Вот сейчас и посмотрим, где мы сейчас находимся. В идиотском телешоу или в тысяче девятьсот сорок втором году, - гневно прорычал герр лейтенант и протянул мне колотуху. - Бросать только по моей команде!
        Подготовка к эпохальному эксперименту заняла минут десять. Народ с максимальными удобствами расположился на дне оврага и нетерпеливо посматривал на герра лейтенанта. Новиков легонько стукнул меня по каске, проверил, хорошо ли застегнут подбородочный ремень и коротко выпалил: «Давай».
        Я медленно вылез из овражка, отошел от него шагов на десять. Затаив дыхание открутил предохранительную крышку в нижней части рукоятки и несколько секунд заворожено смотрел на фарфоровое кольцо, болтавшееся на тонком шнурке. Потом, как и написано в инструкции энергично дернул за шнур, широко размахнулся и со всей силы бросил гранату в чистое поле. Сам же рухнул на землю и прикрыл голову руками. Честно говоря, я очень хотел, чтобы граната оказалась муляжом. Очень. Конечно, не особо приятно осознать, что над тобой потешались миллионы телезрителей, но всё же это гораздо лучше, чем идти по прифронтовой дороге, в пугающую неизвестность войны.
        Мои сладостные мечты, к сожалению не осуществились. Раздался взрыв и над головой просвистели осколки. Сам взрыв меня не особо впечатлил. Хлопнуло не сильно. Но пролетевшие надо мной невидимые куски железа впечатлили не по-детски.
        Народ шустро выскочил из оврага, подбежал к неглубокой воронке и долго её рассматривал. Только Мареев никуда не пошел, неподвижно сидел в овраге и практически не моргая, смотрел в одну точку перед собой.
        Новиков подождал, пока народ в полной мере удовлетворит своё любопытство, поднял руку вверх и буднично произнес:
        - Взвод! Строиться!
        Мы с Курковым несколько секунд недоуменно смотрели друг на друга, а потом быстро спохватились и продублировали команду командира.
        Люди построились, и над шеренгой повисло заинтересованное молчание. Новиков пару раз прошелся перед нами, и громко крикнул в сторону оврага:
        - Мареев! Тебе что особое приглашение требуется?
        Виктор что-то зло пробурчал себе под нос, но быстро выбрался из оврага и занял своё место в шеренге.
        Новиков удовлетворенно кивнул, и снова начал прохаживаться перед взводом. После чудовищной жары, в которой мы варились два месяца, местная погода казалась просто благодатью. Но всё же солнце и здесь хорошо пригревало, слепило глаза, жгло кожу. Зачем спрашивается торчать на дороге, если можно спуститься в овражек и спокойно посидеть в тени? Эту мудрую мысль я незамедлительно, громогласным голосом донес до Николая. Новиков остановился, как вкопанный, вскинул голову:
        - Значит так, мужики. Много мы сейчас наговорили. Но теперь внимательно послушайте меня, - герр лейтенант стал крайне серьёзен. - Я считаю, что у нас сейчас две основные задачи. Во-первых, мы должны выжить. Во-вторых, мы должны выполнить задание. Что это за задание я пока не знаю. Но уверен, что нас засунули в самый центр немецких армий именно для того, чтобы мы не смогли сразу добраться до наших.
        Я внимательно слушал Николая, но когда понял, что он как-то не очень горит желанием отвечать на мой вопрос, вмешался:
        - Коля! Так, что насчёт того чтобы перейти в тенёчек? Долго нам еще на солнце стоять?
        Новиков услышав мою реплику, обрадовался так, словно нашел на улице упаковку пятитысячных купюр. Герр лейтенант махнул в мою сторону рукой и неожиданно зло прищурился:
        - Но если мы и сейчас будем продолжать разводить здесь несусветный бардак, то не сможем выполнить не только второй пункт, но и первый, - Новиков подошел вплотную ко мне. - Скажи, Сергей. Как считаешь, что произойдёт, если в присутствии немцев ты ко мне обратишься по имени?
        Я стушевался, начал оправдываться, типа того, что сейчас никаких немцев нет, и вообще… Николай усмехнулся, окинул взглядом строй.
        - Что отличает нас от пехотного взвода вермахта?
        Из конца шеренги донесся робкий голос Венка:
        - Недостаточная физическая подготовка, герр лейтенант?
        - Ну, с этим всё более-менее нормально, - улыбнулся Новиков. - Я бы даже сказал, что несколько наоборот. А вот полное отсутствие дисциплины у нас во взводе вгоняет меня просто в оторопь!
        Николай пристальным взглядом прошелся по нашим лицам, и начал говорить, резко рубя ладонью перед собой:
        - Каждый раз перед любым нашим мероприятием мы договариваемся называть друг друга только по званиям и нашими вымышленными немецким именам! И каждый раз уже через несколько минут все орут: "Вася, давай быстрей!", «Петя, тащи пулемет сюда!» - Новиков с силой ударил рукой себя по бедру. - Хватит! Всё закончили с этим! С этого момента ко мне обращаться только: "Герр лейтенант". Так же обращаться только по званию и к унтер-офицерам Байеру и Пройссу. С мест ничего не выкрикивать! В общении между собой использовать только немецкие имена! Из строя не выходить, без разрешения не курить…
        Новиков еще долго полоскал нам мозги всяческими указаниями и инструкциями. Конечно, он прав. Это там, в далеком теперь будущем, наш клуб славился среди реконструкторов своей дисциплиной. Очень своеобразной дисциплиной, весьма далёкой от воинской, но всё же с поправкой на обстоятельства - достаточно крепкой. Я, например, в клубе отвечаю за строевую подготовку. Когда на мероприятии выдаётся свободное время, с удовольствием выстраиваю солдат и начинаю гонять ребят, как сидоровых коз. Люди со всем усердием, под моим чутким тактичным руководством оттачивают всяческие строевые стойки вермахта и тому подобную экзотику. Но лишь до тех пор, пока не устанут. Сразу начинается нытьё и мне приходится прерывать занятия на самом интересном месте. А если люди сразу говорят, что устали, то занятия вообще не проводятся. Причем сам герр лейтенант выступал всегда против того, чтобы заставлять людей чем-то заниматься вопреки их желанию.
        Как-то поговорил по душам с Новиковым на эту тему. Он, лишь недовольно пожав плечами, сказал: "Не парься, Серёга. Это наше хобби и не стоит превращать его в армию".
        Ну, никто особо и не парился. Не только насчет строевой подготовки, но и вообще. Правда, на самих реконструкциях, а особенно на съемках, люди выкладывались по полной программе. Однажды на реконструкции под Москвой при температуре минус пятнадцать шесть часов просидели в мерзлых окопах. А если учесть, что обмундирование наше соответствовало обмундированию немецких солдат сорок первого года, то мы на своей шкуре почувствовали всю прелесть известной поговорки "Мерзнут, как немцы под Москвой". Долго потом шутили между собой по этому поводу. Но на мероприятии никто не ныл, все достойно тянули свою реконструкторскую лямку.
        Или вот не далее, как сегодня утром, при температуре под пятьдесят градусов бегали по полю, высунув языки. Каски на голове от жары плавились, но никто и не подумал шлангом прикидываться. Все работали. Беспрекословно выполняя все приказания герра лейтенанта. Ведь можем когда захотим! Значит и сейчас сможем, тем более от этого зависит наша жизнь. Ну, а гражданскую вольницу придушим. Лично я приложу к этому, все свои силы. Жаль, только, что в армии из взвода служили всего трое. Дихтяренко в пехоте, он и там пулемёт на горбу таскал. Андрей Шипилов из первого отделения - связистом на точке торчал, да еще Витя Гущин пограничником лямку тянул. Остальные либо вузовские "пиджаки", как например я, либо без излишних затей, по-простому от армии откосили.
        Между тем герр лейтенант закончил своё проникновенное выступление и сразу начал неуклонно повышать нашу воинскую дисциплину, путём отдачи приказа о немедленном приведении дна оврага в нормальный вид посредством аккуратного складывания амуниции и постановки оружия в "пирамиды". После наведения порядка Новиков милостиво разрешил людям с полчасика просто посидеть в тени, а меня с Курковым подозвал к себе и отвел подальше от остальных. Новиков опустился на землю, похлопал рукой рядом с собой:
        - Присаживайтесь. Ну, что всё поняли насчет дисциплины?
        Мы с Мишкой синхронно закивали головами, мол, всё понятно, не беспокойся отец родной, не посрамим…
        - Если так, то слушаете меня внимательно. Я полностью убежден, что мы имеем отличный шанс выйти живыми из этой переделки, - герр лейтенант ткнул указательным пальцем вверх. - Они не просто так выбрали именно нас. Не просто так засунули в этот капкан, критично ограничив наши возможности по прорыву к нашим. Значит задание именно здесь - в тылу немцев! - Новиков закашлялся.
        От постоянных разговоров у Николая сел голос. А так как офицерам носить фляги не положено, то Курков отстегнул свою, пустил по кругу. Мы с герром лейтенантом деликатно отпили по одному глотку. Воды осталось совсем немного, и неизвестно когда и где мы её наберем.
        Немного переведя дух, Новиков продолжил разговор:
        - Получается, что мы должны по-тихому куда-то придти и что-то сделать.
        Курков нервно засмеялся:
        - Прямо в сказку попали! Пойди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что!
        Герр лейтенант усмехнулся, задумчиво посмотрел в небо, как будто желая увидеть там, между облаков ответы на многочисленные вопросы.
        - Ты прав, Миша. Именно, что в сказку. Знаете мужики, а ведь таких групп как наша в немецком тылу не было. Конечно, и партизаны по коммуникациям работали, и диверсионные группы РККА от души резвились. Но чтобы так открыто, в немецкой форме, да еще такой толпой красноармейцы по тылам гуляли, я не слышал никогда!
        Курков открыл рот, явно вознамерившись возразить Николаю, но Новиков замахал руками, резко замотал головой:
        - Знаю, знаю! Попытки заброса таких групп в тылы немцев предпринимались, но к сожалению крайне не успешные. Источники по этому поводу лишь глухо сообщают, что в связи с недостаточным знанием немецкого языка наши диверсанты мгновенно вычислялись немцами.
        Так-так. Как это ни удивительно, но при полном молчании этих неизвестных парней, которые забросили нас в пекло войны, потихоньку начало складываться вполне чёткое понимание того, что они ждут от нас конкретных действий. Иначе эти парни из будущего, просто не стали вкладывать в наши черепушки знание немецкого языка. И как только грузовик роты пропаганды остановился возле нас, так сразу всё очень быстро для нас и закончилось. Интересно, а почему нам одновременно с немецким языком не дали четкие распоряжения? Пойдите в пункт "А" сделайте там то-то и то-то, а потом идите в пункт "Б". Наверно, на этот счет у наших потомков существуют ограничения. Может нравственные, религиозные, а может и просто технические. Здесь остаётся только гадать…
        В отличие от меня, Новиков не занимался гаданием на кофейной гуще, а резкими рублеными фразами вбивал факты в наши с Мишкой головы:
        - А вот немецкие диверсанты, особенно в начальный период войны действовали пусть не самым лучшим образом, но, увы, весьма неплохо. Недоброй памяти батальон "Бранденбург-800" натворил немало бед, пролил много крови, - Николай немного помолчал, резко поднялся, и сильно волнуясь на одном дыхании, выпалил:
        - Не пора ли отдать должок немцам? Как вы считаете, мужики?
        Курков скосил глаза на пришитого чуть выше правого кармана кителя немецкого орла со свастикой в лапах, провёл по нему рукой, недобро улыбнулся:
        - Хоть в "Бранденбурге" не только немцы служили, но должок всё равно именно за ними записан! Я вот сейчас шёл, про Брестскую крепость вспоминал, так меня всего просто наизнанку выворачивало, - Мишка, как прилежный школьник поднял вверх руку, - Я согласен. А ты, Нестеров?
        Широко разведя руки в стороны, я шутливо пробасил:
        - Ну, дык. Мы в деревне никогда супротив хорошего дела поперёк не идём. Озимые там вспахать, иль яровые взопреть, енто мы завсегда согласные!
        Герр лейтенант от души рассмеялся, но неожиданно помрачнел и озабоченно спросил:
        - А как там настроение у Мареева? Парень в себя пришел?
        С лица Михаила мгновенно слетело веселое выражение. Он нервно провел рукой по лбу и печально ответил:
        - С Витей дело плохо. Мне кажется, у него серьёзный нервный срыв. Постоянно бормочет что-то насчет шоу и всё время кого-то проклинает. Ни с кем не разговаривает. Даже со мной. Не нравится мне его поведение. Сильно не нравится.
        Новиков печально вздохнул и тихо произнес:
        - На ночевку станем, надо Витьке грамм триста водки налить. Для снятия стресса. Кстати. У нас с собой водка есть?
        - Водки нет, причем совсем, - молниеносно отозвался я, но через мгновение смущенно уточнил. - Водки нет, но для такого дела найдем.
        - Хорошо, - обрадовался герр лейтенант. - Теперь пошли к ребятам обсудим нашу идею насчет диверсантов.
        В этом обсуждении, в отличие от предыдущего, я принял самое живое участие. Отчаянно спорил с товарищами, выдвигал предложения, яростно напирая на то, что в прошлом году прочитал одну главу из книги "Тактика партизанской войны в период 1941 -1944 годов". В общем, проявлял недюжинную активность. Честно говоря, проделывал все эти действия, для того, чтобы хоть немного приободрить людей, внушить им уверенность в свои силах. К сожалению, некоторые ребята сидели с весьма растерянными лицами. А где растерянность, там, как известно вскоре вырисовывается уныние и тому подобные безобразия.
        Минут через двадцать пришли к закономерному выводу - необходимо добыть оружие. Решили, что для этого дела, нам нужно держаться подальше от скоплений войск, а при встрече с малыми группами немцев действовать по обстановке. Ну, а первым делом необходимо найти воду. К сожалению, в овражке её совершенно не наблюдалось и герр лейтенант, построив взвод, дал команду на начало движения. Мы дружно затопали сапогами по пыли. По обе стороны дороги простиралась бесконечная донская степь.
        В такт шагам негромко позвякивает амуниция, песок тихо хрустит под подошвами сапог.
        За моей спиной между собой тихо переговариваются товарищи. Ветер гнет к нашим ногам непокорный ковыль, кружит в бесконечном хороводе полевое цветущее разнотравье. Вокруг чирикают невидимые птицы, а высоко в небе над нами парит степной орел. Красота! Вот только с каждой минутой всё сильней и сильней хочется пить. Но отцепить фляжку и напиться нельзя. Герр лейтенант приказал экономить воду. Чтобы отвлечься от мыслей о воде, оборачиваюсь к Феде, показываю рукой вверх:
        - Смотри орел, какой здоровый.
        - Да я и так смотрю, - печально отвечает Дихтяренко и устремляет взгляд в небо. - Сергей, мне одному кажется, что гудит где-то?
        Я завертел головой по сторонам. Точно! Вот теперь и я четко услышал непривычное гудение. Оно то, отдалялось, то приближалось, словно кто-то по широкой дуге описывал круги вокруг нас. Блин! Это же в небе летает самолёт! Поделившись своим открытием с Федей, я успокоился и, отгоняя от себя мысли о весело журчащих струях воды, сосредоточил взгляд на бритом затылке шагающего впереди Новикова. Между тем жужжание усилилось, слева от нас быстро промелькнул силуэт самолета. Герр лейтенант вскинул голову и заинтересованно обратился к Куркову:
        - Михаил, ты заметил, что за самолет пролетел?
        Мишка прищурился и пожал плечами:
        - Да кто его знает. Я эти самолеты видел только в кино и компьютерных играх. Не специалист в этом вопросе, - Курков широко улыбнулся. - Но это точно не "Юнкерс".
        Николай явно заинтересовался самолётом, тем более, что впереди снова раздался приглушенный звук авиационного мотора. Черная точка самолёта надоедливым жуком повисла над дорогой. Новиков приложил ладонь ко лбу, несколько секунд всматривался вдаль, потом обернулся и громко крикнул:
        - Мужики! Кто самолёт успел разглядеть?
        Уже не точка, а хорошо видимый силуэт, низко распластавшийся над землёй, стремительно увеличивается в размерах. Из середины строя донёсся басовитый голос Шипилова:
        - Успел, герр лейтенант. Это наш "Лагг".
        - Наш? - пораженно выдохнул Новиков и в туже секунду, срывая горло, протяжно закричал:
        - В-о-о-о-здух! С дороги! Убираемся с дороги!
        Взвод дрогнул, рассыпался в разные стороны. Боковым зрением отмечаю, что парни моего отделения быстро бегут в степь. За ними с винтовками в руках несутся Шипилов и Торопов.
        Меня кто-то сильно толкает в спину. С разбега падаю на бок. Прямо передо мной шлёпается чья-то винтовка, за малым не угодив по лицу. Над головой дикий рев, стучат пулеметы. Пораженно смотрю на красные звезды под крыльями. Страха нет, есть мучительное, тягостное ощущения крайней неправильности, даже несправедливости происходящего. Сжимаю кулаки, кричу летчику в небо, словно он меня может услышать:
        - Здесь свои! Что же ты сволочь делаешь!
        На дороге, где пару секунд назад шагал взвод, не шевелясь, стоят Мареев и Венцов. Виктор бросил оружие на землю, неистово машет руками над головой и, срывая голос, страшно кричит:
        - Ненастоящее! Это всё ненастоящее! Слышите вы! Ненастоящее!
        Венцов, наоборот, замер в полной неподвижности, намертво вцепился руками в ремень винтовки. В широко раскрытых глазах плещется животный ужас. Две пулеметные дорожки, выбивая из дороги султанчики пыли, неумолимо приближаются к ребятам. Мареев дико хохочет и что-то бессвязно выкрикивает. Венцов растеряно оглядывается по сторонам и валится как подкошенный в облако пыли. В противоположную от новобранца сторону падает Мареев.
        Совсем рядом со мной яростно ругается Дербенцев, метрах в двадцати от меня, Вася Гущин из моего отделения невероятно быстро ползет по-пластунски в мою сторону. Резко вскакиваю, на подгибающихся ногах бегу на дорогу к ребятам. Сердце учащенно бьётся. Живы ли парни? Переворачиваю Венцова на спину. Лицо бледное, но крови нигде не видно. Жив? Нет? Андрей открывает глаза, непонимающе смотрит на меня, что-то неразборчиво мычит.
        - Андрей! Ты ранен? Говорить можешь?
        Венцов протягивает ко мне руки, пытается встать.
        - Лежи, лежи! Я сейчас, - набираю полные легкие воздуха изо всех сил ору. - Мужики, Андрея ранило! Идите сюда! Помощь нужна!
        Оглядываюсь по сторонам. Наши лежат в поле, видно лишь, как в некоторых местах сам по себе шевелится ковыль. Над дорогой - тишина. Из травы в полный рост поднимается Курков, с опаской смотрит в небо. И тут замечаю лежащего в луже крови Мареева. Пуля попала ему прямо в голову. Вместо лица чудовищное кровавое месиво.
        За спиной раздаётся испуганный голос Венка:
        - Герр унтер-офицер, со мной вроде всё в порядке.
        Оборачиваюсь. Андрей сидит на земле, растеряно улыбается, ощупывает себя руками.
        - Ничего не болит? Точно? - наклоняюсь к новобранцу, аккуратно поднимаю его на ноги.
        Венцов трясёт головой, трёт локоть:
        - Ничего, герр унтер-офицер. Только рука немного ноет. Видимо ударился при падении… - Андрей неожиданно замирает, взгляд стекленеет, винтовка соскальзывает с плеча и беззвучно падает на дорогу.
        Понимаю, что Венцов увидел убитого Мареева. Подхватываю Венка под локоть и тащу его прочь от дороги. Навстречу нам, подавленно оглядываясь по сторонам, медленно идут ребята. Лица растерянные, многие без оружия. Сажаю Венка на землю, с силой хлопаю его по щекам. Взгляд Андрея приобретает осмысленное выражение. Вкладываю ему в руку почти пустую фляжку.
        - Попей немного. Сиди здесь, никуда не уходи. Это приказ, - рычу я и бегу обратно на дорогу.
        Над телом Виктора стоит на коленях Петр Мельников, наш штатный санитар. Возле Пети лежит в дорожной пыли раскрытая сухарная сумка. Внутри видны одноразовые шприцы, стерильные бинты, упакованные в пергаментную бумагу и какие-то глянцевые коробки из-под лекарств. Вокруг нестройной толпой сгрудились ребята. Бестолково топчутся на месте, нервно размахивают руками. Мельников медленно поднимается на ноги и сдергивает с головы пилотку.
        - Витя мертв, - тихо произносит санитар, поднимает сумку и безуспешно пытается её застегнуть.
        Обвожу взглядом парней. Практически у всех растерянные лица, люди потупили головы, плечи безвольно опустились вниз. Подавленная, аморфная масса, годная лишь на то, чтобы пойти и утопиться в ближайшем сортире. Как же привести ребят в чувство? Напряженно размышляю, как найти выход из этой безнадежной ситуации. Но в голову не приходит ни одной дельной мысли. От злости до хруста сжимаю кулаки и закрываю глаза, чтобы не видеть ничего вокруг.
        - Мельников бегом к Венку! Проверь что с ним! - мертвую тишину разрывает на мелкие лоскуты жесткий голос Новикова. - Второе отделение - собрать разбросанное оружие, потом доложить мне об его исправности. Первое отделение ко мне…
        Люди сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее начинают выполнять приказы. Для всех сразу находится множество дел. Кто-то ищет в высокой траве брошенные винтовки, кто-то далеко в поле копает саперными лопатками могилу.
        Герр лейтенант постоянно подгоняет народ громкими командами. Вместе с Дихтяренко кладем тело Мареева на плащ-палатку, и тяжело дыша, несем его к уже наполовину вырытой могиле. С меня ручьем льется пот. Проходим мимо Венцова. Он уже пришел в себя, сидит, поджав ноги, и гладит рукой трепещущий на ветру ковыль. От Андрея сильно пахнет нашатырным спиртом. Лицо спокойное, ужаса в глазах нет. К нам подходит Мельников. Берется за свободный угол плащ-палатки:
        - Мужики, давайте помогу.
        Втроем быстро доносим убитого до свежего раскопа, а сами с разрешения герра лейтенанта устраиваем небольшой перекур. Петя деликатно интересуется нашим самочувствием. И убедившись, что с нами всё в порядке, поспешно убегает.
        Мельников работает в небольшой ветеринарной клинике. Успешно проводит санацию ушных раковин котам и катетеризацию кобелям. А на реконструкциях Петр не менее усердно лечит наши мелкие травмы и помогает бороться с губительными последствиями злоупотребления спиртными напитками. Петька на каждом клубном собрании торжественно обещает в самое ближайшее время сделать аутентичный набор амуниции санитара, но дальше громогласных заявлений дело не пошло. Так и бегает Мельников в обычной пехотной униформе. Но его сухарная сумка и противогазный бачок до упора набиты медикаментами и прочими перевязочными материалами. Причем взводные остряки упорно распространяют слухи, что все препараты Петька покупает в своей ветеринарной клиники.
        Похоронили Мареева как-то буднично, словно уже много таких могил было на нашем пути. Без соплей и истерик пару минут постояли с непокрытыми головами над свежим холмиком земли. Речей никто не произносил. Да и что тут скажешь? И так всё понятно без слов.
        Герр лейтенант пару раз провел ладонью по волосам, надел пилотку и поднес руку ко рту. Командирский свисток трижды протяжно заливается трелью. Пару секунд соображаю, что это означает, потом вспоминаю - сигнал общего сбора! Судорожно достаю из левого нагрудного кармана свисток на красивом витом шнуре и дублирую для своего отделения команду герра лейтенанта. Парни быстро выстраиваются в походный порядок. Честно говоря, ожидал, что сейчас начнется небольшой, часа на три "разбор полётов", но ничего подобного не произошло. Новиков отдал команду и взвод снова, как ни в чём небывало, зашагал вперед по дороге. Только теперь ребята постоянно обводят небо настороженными взглядами.
        А вот то, что люди не ударились в панику - крайне меня удивило. Конечно, в строю велись тихие разговоры о произошедшем. Ребята негромко делились своими впечатлениями, иногда тяжело вздыхали. Но всё происходило без фанатизма, как-то по обыденному. Не знаю с чем это связанно. Возможно, люди абсолютно четко осознали, в каких обстоятельствах они очутились. Да и герр лейтенант своим серьёзным видом и суровым лицом мало способствует возникновению обсуждения гибели Мареева.
        Иду, шагаю по дороге, пока ход моих неспешных рассуждений о превратностях жизни не прерывает герр лейтенант. Он поворачивается к Куркову, и упирает указательный палец ему в грудь:
        - Пусть Гущин возьмёт шефство над Венцовым. Чтобы Гущин от новобранца ни на шаг не отходил! Венка без присмотра оставлять нельзя! Он совершенно зелёный.
        Мишка козыряет и быстро топает в центр колонны.
        Да. Венк конечно хороший парень, но абсолютно не приспособленный к армейской жизни. Подозреваю, что и в обычной жизни он точно такой же мямля. Даже строевым шагом ходить не умеет. Я с ним провел всего пару занятий до поездки, научил становиться по стойке смирно, да с грехом пополам козырять. Внезапно понимаю, что сейчас необходимо по-дружески поддержать Венцова. Спрашиваю разрешение у Новикова и вихрем несусь к Андрею. Пристраиваюсь рядом с ним и отвешиваю ему хороший подзатыльник:
        - В следующий раз - рот не разевай! Делай то, что приказывает командир. Сейчас тебе сильно повезло, парень. Очень сильно.
        Венк понятливо кивает и перебрасывает винтовку на другое плечо. Возвращаюсь в голову колонны и спрашиваю Новикова:
        - Герр лейтенант, а куда мы идем?
        Николай не оборачиваясь, коротко бросает:
        - Вперед, Нестеров. Идем вперед.
        Глава четвертая
        Командир миномётного взвода Павел Котляков, с силой всадил штык лопаты в землю, сел на приятно пахнущую прохладой свежевырытую груду земли, устало махнул рукой:
        - Всё. Перекур десять минут. Основная позиция готова, потом начинаем оборудовать запасную.
        Красноармеец Финаев, весь мокрый от пота, сверкая на солнце белым торсом, присел рядом с командиром, достал кисет, ловко свернул две "козьих ножки" одну из них протянул Павлу:
        - Угощайтесь, товарищ младший лейтенант.
        Котляков благодарно кивнул, с наслаждением затянулся крепкой махоркой.
        - Спасибо. Ух, хороша чертовка! - Павел закашлялся, нашел взглядом расторопного наводчика второго расчета:
        - Тухватуллин! Собери фляги, дуй на речку. Возьми с собой Ахметшина. Бегом!
        Вокруг командира постепенно собрались все бойцы взвода. Со всех сторон раздавалась русская речь, вперемешку с башкирской и татарской.
        - Тихо! - незлобно рявкнул Котляков. - Расшумелись как бабы на базаре.
        Люди примолкли, расселись возле Павла поудобнее, задымили самокрутками. Котляков улыбнулся. Сейчас начнутся привычные расспросы. Из всего взвода только он уже побывал на фронте, поэтому, несмотря на молодость, пользовался среди своих бойцов неподдельным уважением. Как всегда, первым вопрос задал здоровенный сержант Агапов. Вообще, во взводе много крепкого народа оказалось. Это и не удивительно, иначе тяжелые минометные стволы и плиты не утащить.
        - А скажите, товарищ командир, как вы думаете, остановим мы немца?
        Котляков вскинул голову:
        - Конечно, остановим! Вот смотри, я когда в декабре под Москву попал, то же самое спрашивал у своего взводного. Знаешь, Агапов, что он мне ответил?
        Сержант, уставившись во все глаза на командира, недоуменно развел руками.
        - Взводный тогда сказал: "Ну, раз, ты Котляков теперь на фронте, то беспокоиться не о чем! Немец дальше не пройдет!" Бойцы сильно смеялись тогда. А ведь так и получилось! Погнали мы немца от столицы, ох и хорошо погнали!
        Младший лейтенант замолчал, докурил самокрутку, поднялся во весь рост:
        - Ну, а сейчас я здесь! Да не один, а вон, с какими богатырями, - Котляков обвел рукой внимательно слушающих его людей. - Значит не только немца остановим, но даже обратно его на запад поганой метлой выметем!
        Бойцы оживились, одобрительно зашептались между собой. С гребня высокого берега быстро сбежали посланные за водой красноармейцы, раздали мокрые фляги, присели к остальным. Хорошо приложившись к фляге, Котляков, спросил:
        - Что там, Тухватуллин?
        - Пехота копает, пыль столбом стоит! Говорят, к вечеру первую траншею отроют.
        Младший лейтенант кивнул. В прошлом месяце в штаб батальона прислали новые наставления. Теперь требовалось пехоте в обороне копать окопы полного профиля. Хотя дело это очень тяжёлое, но оно того стоит.
        Павел взглянул на часы. Десять минут отдыха истекли.
        - Взвод! Собираем шанцевый инструмент, приводим себя в порядок, строимся!
        Бойцы шустро забегали. Младший лейтенант подошел к своей аккуратно сложенной форме, начал натягивать гимнастерку. Слева от позиций раздался зычный голос батальонного посыльного:
        - Младшего лейтенанта Котлякова, срочно к командиру роты!
        Старший лейтенант Рамазанов сразу огорошил Павла:
        - Значит так. Твой взвод направляется в усиление роте Петрухина. Ты его знаешь, шрам у него через всё лицо. Дальше действовать будешь под его командованием, - старлей достал из планшета сложенный пополам лист бумаги. - Вот приказ. Сейчас иди на склад, получай по сто мин на ствол. С интендантом я уже договорился.
        - Товарищ старший лейтенант! Мы же четыреста мин на себе не утащим!
        - Пехота подмогнет. Всё иди, у меня и без тебя дел по горло.
        После обеда перейдя по наведенному сапёрами мосту, неширокую, но довольно глубокую Цимлу, взвод Котлякова потопал по унылой, выжженной солнцем степи вслед за пехотной ротой. Пехотинцы навьюченные деревянными ящиками с минометными минами тихо матерились, кидали недовольные взгляды на бойцов Павла.
        Два раза навстречу красноармейцам попадались казавшиеся бесконечными отары овец. Их гнали на восток, за Дон, неулыбчивые, малоразговорчивые бабенки. К вечеру, после изнурительного марша вышли в заданный район. Рота, коротко передохнув, начала окапываться на невысоком кургане. Взвод Котлякова расположился прямо за ним, на берегу небольшого, безымянного ручья заросшего камышом-сухостоем. Ночью на западе грохотала канонада, а утром мимо кургана потянулись жидкие ручейки отступающей пехоты. Усталые, пропыленные красноармейцы с удивлением рассматривали свежеотрытые на кургане окопы, мрачно качали головами. Вскоре поток отступающих иссяк. Последней пропылила полуторка с простреленными в нескольких местах бортами, загруженная под завязку раненными бойцами.
        Котляков долго еще смотрел вслед давно скрывшемуся за пыльной завесой грузовику. Потом с трудом сбросив с себя непонятное оцепенение, побежал в очередной раз проверять сектора обстрела.
        Как к кургану подкатили немецкие мотоциклисты, младший лейтенант не видел. Сидел в окопе второго расчета, беседовал с красноармейцами. Безо всякого предупреждения с высоты длинной очередью саданул пулемет, и сразу густо защелкали винтовочные выстрелы. Пока Котляков пытался понять, что к чему, бой уже закончился. На дороге проходящей чуть левее высоты горели два тяжелых мотоцикла с колясками и валялись четыре трупа в ненавистной серой форме. Через полчаса с высоты прибежал посыльный, снисходительно зыркнул взглядом на встревоженных миномётчиков, степенно, как и положено бывалому фронтовику протянул:
        - Вас, товарищ младший лейтенант наш ротный к себе вызывает! Насчет связи погутарить.
        Котляков привычно одернул гимнастерку, нацепил на голову каску и побежал за "бывалым фронтовиком" изо всех сил скрывая улыбку.
        Петрухин приветливо встретил Павла, протянул целую пачку трофейных сигарет, демонстративно щелкнул немецкой зажигалкой:
        - Угощайся, младшой! Наверняка, такие еще не курил.
        Котляков взял сигареты, покрутил в руках желтую плоскую пачку:
        - Старый знакомец. Под Москвой мы много таких собирали. Толку от них немного, слабые очень. И вкус отвратительный.
        Петрухин помрачнел, быстро спрятал трофейную зажигалку в карман гимнастерки:
        - Ладно, Котляков. Как у тебя, всё в порядке?
        - Так точно, товарищ старший лейтенант. Сектора размечены, запасная позиция готова, - Павел протянул командиру заранее приготовленную схему секторов обстрела. - Думаю, по три мины на ствол для пристрелки кинуть. Жалко мины конечно, но потом это нам здорово поможет.
        Петрухин привычным движением провел ладонью по шраму на лице, затянулся сигаретой:
        - А ты прав, Котляков, - старший лейтенант зло бросил на дно окопа не докуренную и до половины сигарету. - Гадость страшная, аж в горле всё кисло стало. Махорочка-то наша не в пример получше будет!
        Старлей замолчал и долго смотрел на еще чадящие тонкими струйками дыма мотоциклы, потом неожиданно спросил:
        - Как настроение у твоих бойцов? Не струсят?
        Павел собравшийся было обсудить с ротным систему связи, совершенно не ожидал такого вопроса и в первый момент даже растерялся:
        - А чо… А… Простите, товарищ командир! С бойцами всё в порядке. Горят желанием дать бой гитлеровцам.
        Командир роты заметил первоначальную растерянность Павла, кинул на него острый взгляд:
        - Смотри, младшой, нам оборону до утра держать. Чуть попозже к тебе на батарею политрук придет. С людьми поговорит, политинформацию проведет, - Петрухин привалился спиной к стенке окопа, достал из планшета тетрадь. - А сейчас, давай-ка мы с тобой поподробнее определимся насчет подачи сигналов, а то у нас с этим делом явная недоработка получилась.
        Минут через пятнадцать, исчеркав красным карандашом целый лист в записной книжке Петрухин довольно пробасил:
        - Вот теперь - порядок! Иди, Котляков к своим. Всё, ждем гостей…
        Младший политрук Зенбулатов, рассказывал бойцам батареи о перспективах открытия второго фронта союзниками, когда с кургана донесся истошный крик: "К бою"!
        Спокойно сидящие вокруг политрука люди вскочили, подгоняемые окриками Павла бросились к своим миномётам. Политрук несколько секунд постоял, нервно озираясь по сторонам, потом выхватив на ходу пистолет из кобуры, и побежал на курган.
        Разрозненно захлопали первые выстрелы, деловито застучали пулеметы. Над позициями завизжали мины, и на кургане распустилась цепочка разрывов. Несколько мин, разорвались, не долетев тридцать метров до окопа четвертого расчета. После небольшой паузы очередная серия небольших разрывов накрыла высоту.
        - Похоже, у немцев только пятидесятимиллиметровые минометы есть, - с удовлетворением отметил Павел, выглядывая из окопа. - Сейчас мы их раскатаем. Черт! Что же корректировщик цели не даёт!
        Курган ощетинился огнем, на фоне суматошной стрельбы отчетливо выделялись басовитые выстрелы противотанковых ружей. Через несколько минут по резко усилившемуся огню стало понятно, что немцы сосредотачиваются на левом фланге. С кургана отчаянно засемафорили флажками.
        Котляков прокричал наводчикам данные для стрельбы, подождал пока командиры расчетов вскинут руки вверх сигнализируя о готовности к стрельбе:
        - Батарея! По три мины на ствол, беглым - огонь!
        Несколько раз с кургана корректировали огонь батареи. Миномётный обстрел немцев сначала ослаб, а потом и вовсе прекратился. Стихла перестрелка и на левом фланге. Павел зло осклабился. Видать немцу сильно не понравились наши "гостинчики". Именно так в батарее любовно называли восьмидесятидвухмиллиметровые мины.
        Вскоре стрельба и вовсе прекратилась. Немцы откатились назад.
        Пехота потеряла убитыми двенадцать человек. Погиб и политрук. Он не добежал до окопов всего несколько метров, мина разорвалась прямо за его спиной. Взвод Котлякова потерь не понес. Раненые пехотинцы, поддерживая друг друга, неспешно спустились с кургана, и пошли сквозь позиции минометчиков в тыл. Котляков поймал себя на мысли, что завидует этим бойцам. Они уже всё - отвоевались. Совсем скоро они будут лежать на чистых простынях в госпитале, лопать молочную кашу и напропалую флиртовать с медсёстрами. Отогнав неуместные мысли, младший лейтенант подозвал к себе расчет второго миномёта во главе с улыбающимся во весь рот Тухватуллиным:
        - Стволы почистить, пустые ящики собрать и оттащить в сторону. Через десять минут доложишь, сколько осталось мин на ствол.
        Красноармейцы, весело гомоня, кинулись исполнять приказание командира. Следующие несколько часов прошли спокойно. Немцы вели себя тихо, даже не обстреливали высоту из миномётов.
        Слева и справа от кургана поднялись к небу пыльные тучи. Гитлеровцы, больше не ввязываясь в бой, обошли высоту и покатили дальше. У Котлякова заныло сердце. Как там раненные пехотинцы? Дойдут ли до позиций батальона? Внезапно на западе громыхнуло, начался плотный артиллерийский обстрел, а еще через полчаса прилетели "Юнкерсы"…
        Младший лейтенант, и сам не понял, как остался жив. Когда на позициях взвода начали рваться бомбы, Павел, прикрыв голову руками, рухнул в тесное нутро хода сообщения. Наверху грохотало, сотрясалось и смертельно визжало. "Лаптёжники" отбомбились, и немцы снова пошли в атаку. На кургане пехота редко защелкала винтовочными выстрелами, застучала одиноким пулемётом. Выбравшись из-под кучи земли, нанесенной в окоп бомбами, Котляков кинулся к ближайшему миномету. Из его расчета в живых остался только красноармеец Тухватуллин, сам же миномет, завалившись на бок, лежал на земле. Оглядевшись по сторонам, Павел увидел, что остальные миномёты вообще не пригодны для ведения огня. Младший лейтенант, матерно крича, собрал вокруг себя бойцов, с их помощью поднял уцелевший миномёт, судорожно начал отделять от него ствол, сильно забитый землей. В пылу боя, горя нестерпимым желанием помочь отчаянно обороняющейся на кургане пехоте, Котляков совершенно упустил из виду, то обстоятельство, что за его спиной необеспеченный тыл. Лишь пересохший ручей и мертвый камыш. Вот из него, прямо на позицию взвода и выскочили немцы.
Занятый чисткой ствола Павел сразу и не понял, почему прямо перед ним, лицом в землю упал Ахметшин, а справа дико что-то заорал по-татарски красноармеец Маннапов…
        Когда немцы, подгоняя прикладами Котлякова и оставшихся вместе с ним в живых двух красноармейцев, погнали остатки взвода сквозь камыш, на кургане еще шел бой.
        Бывший командир минометного взвода младший лейтенант Павел Петрович Котляков, ныне военнопленный, медленно шагал по дороге. От ударов прикладов конвоиров болела спина, ныло плечо. Но Котляков не обращал на это никакого внимания. Шаркал босыми ногами по пыли, беспрерывно прокручивая в голове события двух предыдущих дней. Впереди понуро брели Тухватуллин с Агаповом. А сзади устало плелись пятеро пехотинцев. Всё, что осталось от усиленной роты.
        Немцы, раздосадованные большими потерями при штурме кургана, сразу добили всех раненых бойцов. Возле небольшой группы пленных столпились несколько разгневанных гитлеровцев, защелкали затворами винтовок. Котляков уже приготовился к смерти, как к пленным подошел офицер, что-то резко пролаял своим солдатам. Те немного потоптавшись на месте, отошли в сторону, ненавидяще зыркая глазами на красноармейцев.
        На ночь пленных загнали в траншею на кургане, а как только рассвело, трое солдат погнали их на запад. Воды немцы не давали со вчерашнего дня…
        Котлякова совершенно дико мучила жажда, но совсем невыносимо на душе становилось от мысли, что для него всё законченно. Особую боль, доставлял Павлу тот факт, что он не сможет выполнить зарок, данный самому себе после гибели под Волоколамском его фронтового друга Степана Ермилова. Тогда Павел твердо решил, что немцы должны стократно заплатить за погибшего товарища.
        Вспомнив Степана, младший лейтенант от злости и бессилия до крови закусил губу. Впереди идущий немец остановился, оглянулся на пленных, сдернул с плеча винтовку:
        - Хальт! - и добавил на ломанном русском пару ругательств.
        К нему подошел долговязый унтер-офицер с автоматом на груди, достал бинокль, с минуту вглядывался вдаль. Помахал каской над головой, и сказал несколько слов спокойным голосом. Потом закинул "МП" на плечо и махнул рукой. Жидкая колонна пленных снова двинулась вперед.
        Пройдя пятьдесят метров, Павел увидел причину неожиданной остановки. Навстречу пленным двигались два отделения немцев. В голове колонны шагает офицер с холеным, надменным лицом. Котляков сразу подумал, что этот фриц наверняка аристократ. Какой-нибудь барон или маркиз. Следом за бароном шел огромный унтер-офицер. Котляков зло отметил, что фриц настолько здоровый, что самый рослый и сильный красноармеец роты Агапов кажется на его фоне худосочным школьником. Лицо у гиганта-унтера откровенно туповатое. Фриц неотрывно смотрит себе под ноги и монотонно шевелит губами, словно считает шаги. Гитлеровцу жарко. Края пилотки мокрые от пота, сапоги белые от дорожной пыли. Следом за унтером идет еще один здоровяк. Этот поменьше первого, но не намного. Пулемет на его плече как будто ничего не весит. Фриц что-то говорит невысокому соседу и передает ему пулемет.
        Немцы идут словно хозяева. Никуда не спешат, ничего не боятся. Волна гнева накрывает Котлякова с головы до ног. «Сволочи, сволочи, сволочи…» - крутится в голове единственная мысль. Павел с силой сжимает кулаки и устремляет полный ненависти взгляд на огромного фрица. Идущая навстречу колонна поравнялась с пленными и внезапно останавливается. Барон небрежным тоном произносит короткую фразу на своем собачьем языке.

* * *
        После весьма продолжительно отдыха идем бодро. Только всё сильнее и сильнее хочется пить. Герр лейтенант долго идет, молча, потом неожиданно смеётся и поворачивается к нам:
        - Я тут подсчитал от нечего делать. Смотрите, мужики. Мне сейчас двадцать семь лет. Это значит, что в две тысячи пятнадцатом мне исполнится ровно сто лет!
        Равнодушно пожимаю плечами, а Курков, наоборот, оживляется:
        - Да это еще ничего! Я только что понял, что оба мои деда живы! Один под Мурманском против егерей воюет, а второй сейчас в госпитале!
        Меня как молнией ударило. А ведь и правда! И мои деды живые! И нет никаких надгробных плит на Северном кладбище с ненавистными датами смерти. Стоп! А ведь я могу, при определенном везении увидеть своих дедов! Понятно, что дело это малореальное, но осознание самого факта, что мои горячо любимые деды живы, придало мне уверенности. К горлу подкатил комок. Уже почти десять лет вся наша семья собирается на девятое мая, а на столе стоят две одинокие рюмки водки, накрытые кусками черного хлеба. И две фотографии молодых красноармейцев на стене.
        Глаза предательски повлажнели, я провел рукавом по лбу, заодно незаметно смахнул нежданную слезу. Моё сентиментальное настроение прервал крик Гущина:
        - Герр лейтенант! Венцов ногу натер, дальше идти не может!
        Новиков ругается сквозь зубы, раздраженно хлопает ладонью по бедру и останавливает движение. Санитар деловито суетится возле крайне смущенного Венка, остальные ребята, словно бывалые солдаты, моментально расселись вдоль обочины. Только заранее назначенный наблюдателем Игорь Одинцов из моего отделения, отбежал в сторону, задрал голову вверх и бдительно всматривается в небо. Не летит ли кто по нашу душу. Люди измученны жаждой. Ребята сплевывают густую, тягучую слюну на землю, трут запекшиеся губы рукавами кителей. Но никто не жалуется, все терпят. Несколько минут сижу, наслаждаясь тишиной и покоем.
        Мельников подбегает к командиру, докладывает о том, что с Андреем теперь всё более или менее нормально, и он снова может ходить.
        - А почему он ноги натер? - озабоченно спрашивает Николай.
        - Сапоги новые. Кожа по ступне еще не села.
        Новиков понимающе кивает и строит взвод в походный порядок. Где-то в небе раздалось еле слышное жужжание, быстро сменившиеся басовитым гулом. Гораздо левее от нас, на малой высоте плотным строем пролетели одиннадцать "Юнкерсов" с отчетливо выделяющимися на крыльях черными крестами в белой окантовке. Народ, задрав головы, рассматривал "лаптежников" до тех пор, пока эскадрилья не скрылась за горизонтом. Замечаю, что Одинцов, открыв рот, смотрит вместе со всеми на бомбардировщики. Показываю Игорю кулак и жестами тонко намекаю на страшные кары, неминуемо ожидающие незадачливого наблюдателя за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Обычно вышеупомянутые кары заключались в дополнительном получасе занятий строевой подготовкой. А сейчас как наказывать? Непонятно.
        Новиков проводив злым взглядом последний самолёт, громко прокомментировал:
        - Вообще, в эскадрилье двенадцать "Юнкерсов" должно быть. Надеюсь, что один "лапоть" наши на переправах в Дон сбросили.
        Я утвердительно закивал. На переправах сейчас творится настоящий ад. Огромные массы наших войск переправляются через Дон, другие реки и речушки, под постоянной бомбежкой. Кроме войск перед переправами скапливаются беженцы, вперемешку с бесчисленными стадами скота, и прочим колхозным имуществом. И вся эта мешанина являла собой отличную мишень для немецких бомбардировщиков. Представив себе, как только что пролетевшая над нами эскадрилья бомбит скопление людей на переправах, я поморщился. Да уж. Не позавидуешь тем людям, которые сейчас идут под разрывами бомб, по ходящим ходуном понтонам.
        Снова тихо хрустит песок под ногами. Снова впереди маячит порядком поднадоевший мне за последнее время затылок Новикова. Мишка пытается завязать со мной беседу, но мне сейчас не до разговоров. Сильно хочется пить. Украдкой провожу ладонью по фляге. Эх! Сейчас хоть один малюсенький глоточек сделать. А лучше два. А еще лучше три.
        Замечтавшись, я не заметил, что Новиков уменьшил шаг, и чувствительно впечатался ему в спину. Герр лейтенант крякнул, недовольно покосился на меня:
        - Так и затопчешь когда-нибудь ненароком. Даже фамилии не… - Николай замолчал на полуслове, нервно вцепился мне в рукав. - Смотри! Там на дороге какое-то движение. Давай посмотрим.
        Старая, потертая оптика бинокля давала на большом расстоянии нечеткую картину. Но и смазанное временем изображение меня потрясло. Вытянувшись тонкой цепочкой на дороге стояли с десяток наших пленных, а чуть в стороне от них, высокий унтер-офицер рассматривал нас в бинокль. Кроме унтера заметил еще двух рядовых. Унтер опустил бинокль, снял с пояса каску и энергично помахал ей над головой. Новиков немедленно проделал тоже самое. Тем самым показав, что поводов для беспокойства нет. Всё в порядке. Свои.
        Унтер-офицер успокаивающе махнул рукой, и колонна медленно пошла нам навстречу.
        - Взвод! Внимание! - голос Новиков ощутимо дрожал от напряжения. - Впереди движется колонна пленных под конвоем трех немцев.
        Народ заволновался, непроизвольно загремел амуницией. Дихтяренко подался вперед, нервно спросил:
        - Ну, и что в этот раз делать будем?
        Герр лейтенант не задумываясь, ответил:
        - Мочить. Мочить будем! Такого шанса нам больше может и не представиться. Их всего трое! - Николай со второго раза повесил каску на автоматный подсумок, несколько секунд помолчал и начал отдавать приказания. Нестеров, Курков! Унтер-офицер ваш. Смотрите - у него "МП"! Не дай, Бог успеет стрельнуть! Федя, второй немец твой…
        Новиков подробно рассказывал, что и кому делать. А у меня, чем ближе мы подходили к немцам, тем сильнее тряслись колени. Что бы немного успокоиться, несколько раз глубоко вздохнул полной грудью. Потом расстегнул чехол, вытащил саперную лопатку, засунул её за пояс. Черт! Неудобно! Быстро вытащить лопатку мешает граната. Затолкнул гранату в сапог. Вот теперь другое дело! Теперь всё хорошо..
        Курков стиснув зубы, смотрит прямо перед собой. Его сильно трясёт. Герр лейтенант вытирает пилоткой мокрый лоб:
        - Когда я скажу: "Пройсс, дай флягу", сразу начинаем атаку. Всё понятно? И расслабьтесь, на вас лица нет. Не забывайте - мы солдаты непобедимого Рейха. Мы прошли от Бреста до Волги, по пути видели тысячи, сотни тысяч пленных. Мы их не замечаем, они для нас никто! Они вообще не люди!
        Я считаю шаги. Десять, двадцать. Сзади тяжело дышит Дихтяренко. Он передал пулемет Жеке, что-то мычит себе под нос. Снова считаю. Тридцать, сорок. Нет сил, хочется лечь на землю, и бездумно смотреть в небо. Пятьдесят, шестьдесят. Уже отчетливо видно лицо впереди идущего фрица. Он весь какой-то нескладный, худой, приклад винтовки за малым не достает до земли. Семьдесят, восемьдесят. За мелким фрицем первыми в колонне пленных шагают два красноармейца. Один такого же роста, как и конвоир, со смешными оттопыренными ушами на круглой стриженной под ноль голове. Кто по национальности не понятно, но явно не славянин. Второй выше его на голову, кряжистый, длинные руки безвольно болтаются вдоль тела. Девяносто, сто. Немцы отдают честь Новикову, тот вяло отвечает. Один из пленных, молодой парнишка с одним кубиком на петлице окидывает меня таким ненавидящим взглядом, что я буквально физически его ощущаю. Проходим мимо унтера. Он, почему-то чуть приоткрыв рот, смотрит прямо на меня, автомат беспечно болтается на плече. Новиков оборачивается:
        - Пройсс, дай флягу, пить хочется!
        Взвод останавливается, сзади хрипит Фёдор. Делаю два шага направо, подхожу к унтеру, подмигиваю ему правым глазом, в следующее мгновенье выхватываю из-за пояса лопатку и со всей силы, наотмашь бью немца по голове. В последний момент рука дергается, лопатка летит унтеру прямо в лицо, немец визжит. Бью еще раз. Потом еще раз и еще. Наш строй рассыпается, мелькают приклады. Фёдор броском сшибает конвоира, идущего сбоку от пленных, и уже лежачего, прижав всем телом к земле, бьёт отверткой в горло. Возле Фёдора бестолково размахивая винтовкой, суетится кто-то из наших. Сзади крик, мелкого немца бьют кулаками по лицу. Торопов мёртвой хваткой вцепляется в его винтовку. Неожиданно немец вырывается из рук парней, с дикими криками бежит в поле. Его догоняют, валят на землю, месят прикладами. Над дорогой стоит сплошной мат. Красноармейцы замерли неподвижно, похоже, даже не дышат.
        У меня под ногами валяется на спине унтер с изрубленной головой, дорожная пыль жадно впитывает в себя кровь. Её много. Дрожащими руками безуспешно пытаюсь вложить лопатку обратно в чехол. Подходит Курков, его лицо заляпано кровью. Не понимаю. Кто, где?
        - Миша, что с тобой! Зацепило?
        Курков с явной опаской смотрит на саперную лопатку в моей руке:
        - Сергей, я же стоял за спиной у немца! Ты, что меня не видел?
        В ушах звон, в висках стучит скоростным экспрессом кровь. Трясу головой, пытаясь сбросить с себя неприятное состояние. Медленно показываю рукой на мертвого унтера:
        - Не видел, Миша. Так это тебе от него прилетело!
        В голове перестаёт шуметь, звуки вновь обретают чёткость, наваливается тяжёлый запах свежей крови. Ого! А меня основательно во время боя прихватило. Не ожидал. Внимательно разглядываю убитого мной немца. Зрелище крайне отвратительное. Вот уж не думал, что я так смогу. Честно говоря, до сегодняшнего дня и представить не мог, что убью человека. Впрочем, лежащий возле моих ног унтер-офицер - не человек. Это жестокий, крайне опасный враг, пришедший для того чтобы захватить мою землю и уничтожить мой народ. Мне ничего объяснять и доказывать по этому поводу не надо. Я всё отлично помню. Ничего не забыл.
        Сзади чья-то рука опустилась мне на плечо. Оборачиваюсь. Герр лейтенант с эффектно висящим на груди мосфильмовским автоматом несколько секунд пристально смотрит мне в глаза, и негромко произносит:
        - Смотрю с тобой все в порядке, - потом еще раз внимательно окинул меня взглядом, довольно кивнул, и обратился к стоящему рядом Куркову.
        - Собрать оружие! Вообще, собери всё ценное. Потом разберемся. Трупы оттащи с дороги подальше в поле!
        Мишка непонимающе посмотрел на Новикова и озадаченно спросил:
        - Герр лейтенант, а что, я один трупы таскать буду?
        Николай, жалостливо посмотрел на командира первого отделения:
        - Михаил, ты что идиот? Бери своё отделение и действуй.
        Курков явно обрадованный таким поворотом событий, построил своих ребят и немедленно занялся делом.
        Всё это время пленные продолжали, как завороженные, неподвижно стоять на дороге. Красноармейцы явно не понимали что произошло. Переминались с ноги на ногу, чесали в затылках, украдкой бросали взгляды за спину, где отделение Куркова стащив трупы немцев в кучу, занималось активным потрошением их амуниции.
        Герр лейтенант построил моё отделение в шеренгу и шагнул к пленным:
        - Die Hauptleitung der Gruppe komm zu mir!
        Красноармейцы вздрогнули, некоторые вжали головы в плечи, но из строя никто не вышел. Новиков напрягся, грозно насупил брови:
        - Вы что по-русски не понимаете? Я же ясно сказал: "Старший по званию - ко мне", - герр лейтенант выразительно посмотрел на молодого младшего лейтенанта. Пленные вскинули головы, в глазах некоторых бойцов мелькнула радость. Из шеренги медленно вышел молодой парень с кубарем в петлицах, еле волоча ноги, подошел к Новикову, посмотрел прямо в лицо:
        - Вот теперь понимаем. А немецкому языку мы не обучены.
        Николай критическим взглядом оглядел парнишку, поморщился:
        - Отставить, товарищ младший лейтенант! Вернитесь на место и доложите, как положено докладывать старшему по званию. Ко мне обращаться - товарищ майор.
        Красноармейцы встрепенулись, над дорогой пронесся удивленно-радостный вздох. Я же про себя отметил, что обязательно поздравлю Новикова с таким удивительным карьерным ростом. Из руководителя военно-исторического клуба сразу шагнуть в майоры РККА это не каждому по плечу. Впрочем, имеется и промежуточная стадия - лейтенант вермахта.
        Младший лейтенант вернулся в строй, развернулся и подошел к герру лейтенанту достаточно четким строевым шагом. Хотя далось это ему совсем непросто. То ли сказывалась усталость, то ли просто он не выносит самого вида немецкой формы. С трудом козырнув, парень хриплым голосом отрапортовал:
        - Товарищ майор! Младший лейтенант Котляков, явился по вашему приказанию! - и после секундной паузы совершенно не по-военному удивленно спросил. - А вы кто?
        Новиков засмеялся, вслед за ним расхохотались и мы. Смеялись от души, до слез. Возившиеся возле дохлых фрицев ребята поднялись на ноги, уставились на нас. Новиков успокаивающе махнул им рукой и обратился к Котлякову:
        - Свои мы парень, свои. Всё в порядке. Фронтовая разведка. Немцев среди нас нет.
        А вот это - просто отлично! Я, зная некоторую склонность Новикова к театральным жестам, опасался, что сейчас герр лейтенант ляпнет, что мы подчиняемся непосредственно Ставке Верховного Главнокомандования. Но обошлось, а то отвечай потом на вопросы красноармейцев насчет того, кто нам приказы отдаёт. Берия али сам Иосиф Виссарионович? Наглядно представив во всех подробностях это действо, я внутренне усмехнулся и мысленно поаплодировал герру лейтенанту за то, что на этот раз он весьма разумно ограничил полет своей фантазии.
        Котляков пошатнулся, закрыл ненадолго глаза, несколько раз глубоко вздохнул:
        - Товарищ майор! Разрешите обратиться!
        Новиков утвердительно кивнул.
        - Товарищ майор! Мы почти сутки без воды и еды! Скоро бойцы сознание терять начнут!
        - Твою мать! - с герра лейтенанта мгновенно слетела напускная строгость. - Сейчас организуем!
        Красноармейцы выпили всю нашу воду. Опорожнили и три трофейные фляжки, заботливо принесенные Курковым. Бойцы оживились, постепенно угрюмое выражение на их лицах сменилось на вполне нормальное. Конечно, быстро стрессовое состояние у бывших военнопленных не пройдет, но они уже явно оправились от первоначального шока. Вон, некоторые начали улыбаться, раздался первый радостный смех.
        Новиков построил красноармейцев по росту в шеренгу. Прошёлся несколько раз перед ними и, остановившись в излюбленной позе, резко скомандовал:
        - Равняйсь! Смирно! С этого момента, как старший по званию принимаю командование вашим подразделением на себя.
        Красноармейцы крайне внимательно слушали герра лейтенанта, но чувствовалось, что немецкая форма жутко раздражает людей. Бойцы непроизвольно кривились, зло сплёвывали на землю. Это не укрылось от взгляда Новикова. Он зло рубанул рукой перед собой:
        - Отставить плевки! Дома, после войны харкать будете! Наша группа выполняет задание командования фронта. Здесь, в глубоком немецком тылу. И вам придется научиться спокойно реагировать на форму врага! Кто не может - научим, кто не хочет - заставим!
        Ого! А Николай разошелся не на шутку! Он что, хочет с собой пленных взять? Я-то думал, что сейчас мы пленных отпустим, они пойдут своей дорогой, а мы своей. А здесь, вон, что получается. Меня откровенно задел тот факт, что Новиков принял такое ответственное решение сам, даже не спросив нашего с Курковым мнения. Не иначе свежеприобретенные майорские погоны плечи жгут. Кстати, сейчас в Красной Армии не погоны, а петлицы. Значит две майорские "шпалы" шею пекут.
        "Майор" критически осмотрел притихших красноармейцев и недобро прищурился:
        - Присягу для вас, никто не отменял! Если кто не хочет Родину защищать, - герр лейтенант энергично потряс автоматом, висевшим на плече. - Пусть катится на все четыре стороны! Никто держать не будет! Нам трусы и предатели не нужны!
        Бойцы намек поняли, расправили плечи. Новиков удовлетворенно обвел взглядом замерший строй:
        - Командиром вашего отделения назначается младший лейтенант Котляков. Вопросы и подробности - позже. Котляков, слушай приказ…
        Бойцы Котлякова с шутками и прибаутками выкопали глубокую яму, в ста метрах от дороги. Первый раз в жизни я увидел, как люди рыли могилу с абсолютно счастливыми лицами. После того, как трупы немцев подтащили к краю могилы, Новиков отправил красноармейцев к месту боя, убирать следы крови. Николай снял с плеча киношный автомат и с явным удовольствием бросил его вниз. Следом отправились и две мосфильмовские винтовки. Герр лейтенант принял из рук Куркова трофейный "МП-40", провел по нему рукой и закинул пистолет-пулемет себе за спину. Заскрежетав зубами, я отвернулся, чтобы не видеть невыносимо довольную рожу Николая. Честно говоря, лелеял планы забрать "МП" себе. Всё-таки, именно я завалил его владельца. Но герр лейтенант решил иначе. Ладно. Значит в следующий раз, сразу трофейный "МП" заберу себе и никому его не отдам! Пусть хоть расстреливают перед строем!
        Две боевые винтовки вместе с полными подсумками и штык-ножами Новиков торжественно вручил Шипилову и Гущину. Вот это в отличие от крайне отвратительного присвоения моего законного автомата - правильный поступок. Парни надежные, в армии служили. Тем более Шипилов заядлый охотник, и дома у него в сейфе стоит куча оружия. В том числе и нарезного.
        После того, как разобрались с оружием, спихнули ногами в могилу мертвых немцев. Здесь им лежать будет хорошо. Лет через двадцать, всё здесь распашут под поля, никакие "черные копатели " не доберутся. Холмики земли над захоронением разровняли, разбросав перемешанную с землёй глину далеко вокруг, и тщательно замаскировали всё травой.
        Новиков махнул рукой:
        - С этим закончили. Пошли, немного отдохнём, потом дальше потопаем.
        Мы вперемешку с красноармейцами сидели на обочине. Народ активно дымил "трофейными" сигаретами, купленными в "Ашане" перед поездкой. Герр лейтенант предупредил наших, чтобы лишнего не болтали, языки держали за зубами. Если будут задавать неудобные вопросы - не отвечать, ссылаясь на секретность. Красноармейцам же, Николай по-простому сказал: "Меньше будете знать, вам потом легче будет в Особом Отделе проверку проходить". Этого оказалось вполне достаточно.
        Герр лейтенант, по-походному повесив себе на грудь "МП-40" подошел к куче амуниции снятой с немцев, подозвал к себе меня и Куркова:
        - Значит так. Ремень у Венцова - просто хлам, необходимо поменять, - Новиков опустился на корточки, начал перебирать вещи. - Пусть выбрасывает вместе с бляхой. Она тоже фуфломициновая, китайский новодел, даже клейм на обратной стороне нет. У кого котелки дырявые, пусть поменяют. Так, каски подписаны, хреново дело. Жаль, но придется выбросить.
        Герр лейтенант подхватил с земли планшет убитого мной унтер-офицера, с явным любопытством открыл:
        - Ага! Молодец Курков, вижу ты, и солдатские книжки не забыл у немцев забрать?
        Михаил весьма довольный похвалой с достоинством кивнул:
        - Как такое забудешь! Правда, я их еще не смотрел! А ещё я и жетоны в планшет положил.
        Новиков начал листать одну из трех книжек. Сначала медленно, так сказать, чисто из академического интереса, а потом всё быстрей и быстрей. Внезапно герр лейтенант выругался и с раздражением бросил документ на землю. Я угодливо, как заправский лакей подскочил к Николаю, поднял с земли книжку, елейным голосом спросил:
        - Товарищ майор! Неужели вы получили пренеприятнейшие известия из столицы, что происки гнусных завистников не позволят вам сегодня к вечеру получить звание генерала?
        Новиков тяжело сел на землю, бездумно уставился вперёд, расстроено протянул:
        - Сергей, сейчас не до смеха. Я думал, мы своими новодельными документами, хоть кого-то сможем обмануть. Но… Сами посмотрите.
        Теперь мы с Курковым зашелестели страницами.
        - Твою дивизию! Это полный песец! - от огорчения я даже почти перестал обижаться на герра лейтенанта за кражу моего автомата. Настоящая книжка отличалась от наших, практически во всём. Десятки записей в ней сделаны разными почерками и разными чернилами. Множество разномастных печатей и штампов густо украшали её страницы. Некоторые штампы - красного цвета. А в наших книжках везде гордо красуется одна единственная печать сто семнадцатого пехотного полка. Кроме этого, фактура бумаги совершенно другая, и даже толщина картонной обложки сильно отличалась от новодельной. В довершение всех бед, страницы настоящего документа были основательно потрёпаны. Увы, но наши новодельные документы, изготовленные, как нам казалось практически безупречно, годились лишь на самокрутки красноармейцам Котлякова.
        Курков огорошено почесал в затылке, и неожиданно щелкнул пальцами.
        - Я знаю, как исправить ситуацию! - и, посмотрев на наши с Николаем удивленные лица, Михаил эффектно закончил фразу. - Нужно красным карандашом крупно написать на обложке: "Эта солдатская книжка выдана русским диверсантам для предъявления немецким патрулям. И подпись: маршал Ворошилов".
        Герр лейтенант с силой хлопнул ладонью себя по ноге и яростно сжал кулаки:
        - Смотрю у вас с Нестеровым игривое настроение? Сейчас я быстро вам его исправлю!
        Не знаю, какие кары собирался обрушить на нас с Мишкой герр лейтенант, но этому по-настоящему интересному мероприятию помешал Дихтяренко. Он как-то бочком, с обиженным выражением на лице подскочил к Николаю. Левый рукав Фединого кителя багровел затертыми пятнами крови. Причем оттирал пятна, Федя явно землей. Понятное дело - когда в горло отверткой пыряешь, трудно ожидать, что останешься не запачканным.
        - Я тут по делу поговорить пришел, - протянул пулеметчик, усаживаясь рядом с нами.
        Новиков с шумом выдохнул воздух, зыкнул недовольно взглядом по нашим с Курковым физиономиям:
        - Что там у тебя, Федя. Давай выкладывай.
        Дихтяренко стянул с головы пилотку, бросил в траву рядом с собой:
        - Тут это… - Фёдор замялся, зачем-то начал застегивать верхнюю пуговицу кителя. - Ну, это…
        - Да, что "это"? - взвился герр лейтенант.
        - В общем, я пришел просить, чтобы мне винтовку боевую отдали. Я её захватил, мне её и носить.
        У Новикова от удивления округлились глаза:
        - Да ты что? Совсем с ума сошел? Какую на хрен винтовку! Ты же пулеметчик, Федя! Окстись, старик! Тебе винтовка даже по штату не положена!
        Опустив глаза, здоровенный Дихтяренко словно обиженный ребёнок заплямкал губами:
        - Ну, не положена. Ну и что из этого? А я и винтовку, и пулемет свободно унесу! А патроны в пулемётный подсумок насыплю.
        Николай вскочил на ноги, гневно закричал:
        - Вы что? Сговорились все? - герр лейтенант возмущенно указал на нас с Курковым. - Эти вон, два клоуна представление сейчас устроили, а теперь и ты, Федя туда же? У нас, что - выездное выступление цирка?
        Насупившийся пулеметчик, поднялся на ноги и преданно посмотрел на Николая:
        - Коля! Ну, хоть штык-нож отдайте! А то отверткой совсем неудобно работать, - Федя недовольно покосился на свой испачканный рукав. - Штыком-то оно явно сподручней будет.
        Немного поколебавшись, Новиков обреченно махнул рукой:
        - Ладно. Скажи Гущину, пусть штык тебе отдаст. Всё, иди.
        Сияющий от счастья пулеметчик подхватил пилотку с земли и помчался к отдыхающим бойцам. Федя напоследок обернулся, и я заметил плутовскую улыбку на его лице. Вот же хитрый крестьянин, как ловко он это дело со штыком провернул! Ну, жучара, такую комедию разыграл! Винтовку пришёл просить! Да она ему совсем и нужна была! За штыком, стервец приходил!
        Герр лейтенант потряс головой, несколько раз с силой зажмурил глаза, и недоуменно спросил:
        - А о чем мы, вообще, до прихода Дихтяренко разговаривали?
        Мы с Курковым захохотали. Мишка похлопал рукой рядом с собой:
        - Садись, Колёк, в ногах правды нет. Курить будешь?
        - Пить сильно хочется, да и никотин из ушей брызжет. Повременю с куревом пока.
        Мишка достал из портсигара сигарету, покрутил её в руках и положил обратно. Курков спрятал портсигар в карман и уже серьёзным голосом, спросил у герра лейтенанта:
        - Слушай, а ты твердо решил красноармейцев с собой взять?
        - Да. А что же еще нам делать?
        Командир первого отделения немного помолчал, вполоборота повернулся к нам и тихо произнес:
        - Варианты были. Мы могли к примеру их просто отпустить. Но теперь уже всё, поезд ушёл. - Курков задумчиво потер щёку ладонью и неожиданно выпалил. - Николай! А почему ты перед принятием столь ответственного решения не посоветовался со мной и Нестеровым?
        Лицо Новикова побагровело, взгляд стал жестким:
        - Да потому что я здесь командир! И я здесь решаю, что и кому делать! Это понятно? Или у кого-то есть сомнения в этом вопросе?
        - У меня сомнений нет. Ты не кипятись, мы с тобой не один год дружим. Просто есть определенные… - Курков запнулся, покрутил замысловато перед собой пальцами. - Ну, скажем вопросы. Вот смотри. Ты принял пленных в отряд. Так?
        - Так. И что?
        - А ведь ты даже не узнал как они попали в плен! Ты же прекрасно знаешь, что приказ номер двести двадцать семь не просто так выпустили! И еще, мы даже не знаем из какой они части!
        Герр лейтенант с силой закусил губу, сжал кулаки до такой степени, что костяшки пальцев мгновенно побелели:
        - Это всё?
        Отрицательно мотнув головой, Курков продолжил:
        - Скажи честно, Николай, ты знаешь, что нам делать с пленными дальше?
        Разжав кулаки, Новиков тяжело дыша, зло прошипел:
        - Не знаю! Но бросить красноармейцев на произвол судьбы не мог! Даже мысли об этом у меня не возникало!
        Во время разговора я сидел тихо, как мышка. Курков на правах старого друга, и раньше говорил в лицо Николаю нелицеприятные вещи. Я в такие дела обычно не лезу, у меня в клубе и своих забот хватает. Но сейчас не вытерпел, подключился к разговору:
        - В общем, так, мужики. Что сделано, то сделано. Обратно не вернёшь. Сейчас надо вопрос с красноармейцами решать. Курков дело говорит: надо узнать все обстоятельства их пленения. И от этого дальше плясать будем.
        Явно ободрённый моей поддержкой Курков, быстро спросил:
        - А если окажется, что они… - Михаил резко замолчал и отвел взгляд.
        К этому моменту Новиков почти полностью успокоился. Безусловно, ошибки, на которые указал ему Курков, целиком на совести нашего командира. Но надо отдать должное Николаю, он не стал кричать и размахивать руками перед нашими лицами. Или того хуже - становиться в позу несправедливо обиженного. Просто отвернулся от нас, положил автомат на колени и на пару минут замер в неподвижности. Лишь время от времени поглаживал автомат ладонью и вытирал рукавом пот со лба.
        - Нестеров, дай мне планшет, - неожиданно скомандовал герр лейтенант. Лихорадочно отстёгивая свой планшет от ремня, я усиленно соображал, зачем Николаю он понадобился.
        - Да не твой! Трофейный дай!
        Виновато улыбаясь, передаю Новикову снятый с мертвого унтера планшет. Герр лейтенант, незамедлительно начал внимательно исследовать его содержимое.
        - А вот и оно! - Николай помахал перед нами ладонью с зажатым в ней листом бумаги. - Я знал, что найду его!
        Мне стало любопытно:
        - Что ты там нашел?
        Герр лейтенант, с довольной улыбкой пояснил:
        - Это приказ командира батальона о конвоировании пленных в Морозовск. Здесь пофамильный список наших солдат и приписка имеется, - Новиков широко улыбнулся и торжественно прочитал. - Захвачены в ходе боя. Оказывали упорное сопротивление. Все пленные из семьсот восемьдесят восьмого стрелкового полка, двести четырнадцатой дивизии.
        У меня, словно камень с души свалился. Значит, не сдались, дрались, мужики!
        Курков виновато захлопал глазами:
        - Получается и допрашивать не надо!
        - С чего это вдруг? - удивился герр лейтенант. - Обязательно допросим. Есть у меня задумка одна насчет этих парней. Но сначала с Котляковым поговорим. Прощупаем, так сказать почву.
        Аккуратно спрятав приказ в нагрудный карман кителя, Николай неодобрительно посмотрел на беспорядочно валявшуюся у него под ногами кучу трофейной амуниции.
        - Курков! Нестеров! Быстро уберите с глаз долой этот хабар! - Новиков зло пнул ногой противогазный бачок, вся вина которого заключалась лишь в том, что он оказалась ближе всего к Николаю. - Сил моих больше нет, на весь этот ваш бардак смотреть. Быстро замените амуницию. Что не понадобится - закопайте.
        Я вытянулся по стойке "смирно":
        - Разрешите выполнять?
        - Да. И после замены амуниции приведите ко мне Котлякова. Всё. Бегом!
        Глава пятая
        Мы с Курковым исхитрились исполнить приказ герра лейтенанта, без особой суеты и практически полностью избежав паники. Спокойно построили свои отделения, провели быстрый осмотр амуниции. Да и что там по большому счёту осматривать? И так знаем прекрасно, у кого какие недостатки в этом вопросе. Быстро распределил между ребятами трофейную амуницию. Себе взял только наплечные ремни. Мои новодельные, на первый взгляд ничем не отличались от настоящих. Но, к сожалению, на них не стояли фабричные клейма. Поэтому безо всякой ненужной стеснительности надел трофейные ремни, а свои небрежно бросил на землю. После замены снаряжения моё отделение закопало ненужный хабар и я, отряхнув руки, подошел к Михаилу, ведущему оживленную беседу с бывшими пленными.
        Красноармейцы на привале время зря не теряли. Привели себя, как могли в порядок, обулись. Немцы у пленных ботинки и сапоги не забрали, просто заставили перед выходом снять обувь. Так и шли бойцы с нелепо болтавшимися на плечах ботинками, связанными между собой, где шнурками, а где и по-простому обмотками. Зрелище надо сказать еще то! Сейчас же Котляков, да и остальные красноармейцы имели довольно бравый вид. Младший лейтенант весело поглядывал вокруг, уверенно командовал своими бойцами. Сами же красноармейцы за короткое время превратились из подавленных, уныло плетущихся по степи людей, в нормальное армейское подразделение. Вот только общее положительное впечатление сильно портило отсутствие ремней на гимнастерках. Ну, с этим ничего не поделаешь.
        Привычно поправив пилотку, и одернув китель, я негромко скомандовал:
        - Унтер-офицер Курков, младший лейтенант Котляков! К командиру! - и сам поразился нелепости своей фразы. Надо как-то определяться со всеми этими званиями. Ведь если и дальше так дело пойдет, то и крыша поехать может. Раздосадовано махнул рукой, и мы втроём зашагали к Новикову. Котляков доложился, в конце чётко, по-военному приставил ногу. Оглядев младшего лейтенанта с ног до головы, Николай покачал головой, холодно заметил:
        - Вижу, Котляков у вас в военном училище дело со строевой подготовкой поставлено хорошо, - герр лейтенант взмахнул нам с Михаилом рукой. - Садитесь. И вы, Павел Петрович присаживаетесь. У меня к вам есть несколько вопросов.
        Грохоча амуницией мы с Курковым по хозяйски уселись возле командира. Бросив встревоженный взгляд на Новикова, следом за нами медленно опустился на землю и Котляков.
        - Когда мы находимся за линией фронта, то в нашем подразделении допускаются некоторые вольности, - герр лейтенант прикурил сигарету, и глубоко затянувшись, продолжил. - Но эти вольности, нисколько не влияют на исполнение нами воинского долга. Поэтому я требую от вас, младший лейтенант подробного доклада: когда, где и при каких обстоятельствах вы попали в плен.
        Словно подброшенный пружиной Котляков вскочил, вытянулся по стойке "смирно".
        - Товарищ майор! Семнадцатого июля, наш батальон прибыл на позиции…
        Докладывал Павел четко и обстоятельно. Чувствовалось, что парень заранее готовился к подобному разговору. Хотя какой там "парень"! Это у меня во дворе одногодки Котлякова сидят на спинках лавок, пьют пиво из горла, да обсуждают просмотренный на днях в модном кинотеатре фильм. А Павел в свои неполные двадцать лет, уже не парень - мужик. Сейчас младший лейтенант без излишнего драматизма рассказывал, как рота Петрухина обороняла курган. Голос Котлякова дрогнул, только тогда, когда он начал подробно излагать обстоятельства пленения и гибели почти всех бойцов своего взвода. Слушая младшего лейтенанта, я с трудом представлял, как он это всё вынес. Нет, в бою всё понятно. Вот враг - стреляй! Коли штыком, руби лопаткой! Но представить, что чувствовали люди, покинувшие позиции батальона и одиноко идущие навстречу немцам по голой степи просто не мог. Двести человек идут навстречу тысячам, десяткам тысяч. Спартанцам в Фермопилах и тем легче пришлось. Их хоть триста было. А как бы я поступил на месте взводного в конце боя? Кинулся с пистолетом на немецкую пехоту? Сидел в окопе, отстреливаясь до последнего
патрона? Сильно сомневаюсь. Очень сильно…
        Котляков закончил доклад. Стоит перед нами, четко, как и положено по уставу, вытянув руки по швам, смотрит прямо перед собой.
        - Что стоишь, присаживайся, товарищ младший лейтенант, - голос Старикова звучит ровно. Совершенно непонятно, как он воспринял информацию полученную от Котлякова.
        - Курить будешь? Но у нас слабые - немецкие.
        Младший лейтенант отрицательно мотнул головой. По запыленной щеке, оставляя мокрую дорожку, течет крупная капля пота. Понятно, ждет решения командира, волнуется. Это мне хорошо, я знаю, что примерно сейчас скажет герр лейтенант. Интересно, а прошел бы со своей историей Котляков настоящую проверку Особого Отдела?
        Всё таким же нейтральным голосом Новиков продолжил допрос:
        - Много немцев положили твои миномётчики?
        Котляков замялся, очевидно, что этот вопрос застал его в врасплох:
        - Точное количество не подсчитывали, но старший лейтенант Петрухин после первой отбитой атаки, сообщил, что мы накрыли на левом фланге до взвода противника. Также подавили вражескую минометную батарею. И это еще не все немцы.
        - Хорошо. С этим всё понятно, - герр лейтенант достал из планшета небольшую записную книжку, ранее принадлежавшую долговязому унтер-офицеру, приготовился записывать. - Во время движения, какие части или соединения противника вы наблюдали? Так же интересует и техника.
        - Товарищ майор! Нас вели вдали от передвижения основной массы войск противника. Первоначально наблюдал огромные столбы пыли. В двух километрах севернее кургана. На карте смогу показать это место. Примерно через пять километров конвоиры взяли сильно правее, и более пыль от передвижения крупных сил противника не наблюдал, - Павел прикрыл глаза, явно вспоминания все мельчайшие подробности невеселого марша через степь. - По дороге встретили лишь четыре крытые повозки, и одну с полевой кухней. Два раза нас обогнали двухколесные мотоциклеты, и один раз навстречу проехал мотоциклет с прикрепленной сбоку коляской.
        Новиков задает следующий вопрос, Павел старательно отвечает. Краем глаза замечаю, что к нам неспешно приближается Торопов. Позади него идет маленький, но чрезвычайно шустрый красноармеец-башкир из взвода Котлякова. Причем красноармеец настолько шустрый, что я никак не могу запомнить его фамилию. Идут парни, как-то странно. Словно прогуливаются. Соображаю, что красноармейцы уговорили Торопова пойти к нам на разведку. Посмотреть, как идёт допрос. Волнуются черти за своего командира. Я грозно сдвинул брови и погрозил Анатолию кулаком. Оба солдата моментально исчезают. Новиков тем временем продолжает мучить вопросами Павла:
        - Через какие населенные пункты проходили?
        - Вообще не заходили, товарищ майор. Только по полям шли.
        Тщательно записав данные в блокнот, Николай спрятал его в нагрудный карман.
        - Как твои бойцы? Положиться можно? Не подведут в ответственный момент?
        Немного подумав, Котляков уверенно ответил:
        - За бойцов моего взвода, красноармейца Тухватуллина и сержанта Агапова ручаюсь головой!
        Так вот какая фамилия у маленького башкира! А Агапов это тот высокий красноармеец с длинными руками. Хорошо, запомню.
        Новиков сверлит взглядом Павла и спрашивает подозрительно теплым голосом:
        - А остальные? Как остальные?
        - Они из роты старшего лейтенанта Петрухина. Первый раз увидел их на кургане. Сражались бойцы хорошо. Во время плена держались достойно, подрывных разговоров не вели!
        Меня несколько смутил тот факт, что Котляков не поручился за пехотинцев. Может и правда их совсем не знает, а может, кто из пехоты как раз и ляпнул по дороге, что-либо из "подрывных разговоров". Вот Павел и переживает. Ничего, Дихтяренко с красноармейцами переговорит и все упаднические настроения из них очень быстро улетучатся.
        Весьма довольный результатом беседы герр лейтенант, хлопнул себя по коленке:
        - У меня больше вопросов нет, - повернулся к нам. - А у вас, товарищи?
        У меня вопросов накопилась целая куча, но задавать их именно сейчас во время официальной процедуры допроса я не хотел. А вот у Куркова вопросы неожиданно оказались.
        - Младший лейтенант Котляков, - жестким, почти стальным тоном произносит Михаил. - Почему вы прозевали нападение немцев с тыла? Где боевое охранение? Почему оказались не отрыты стрелковые ячейки за миномётной позицией?
        Лицо младшего лейтенанта окаменело, он начал неумело оправдываться. Вот это да! Вот это выкинул Курков фортель! Зачем он вообще вмешивается в разговор со своими вопросами? Ведь понятно, что Новиков уже всё для себя решил. Внезапно понимаю, что здорово злюсь на Михаила.
        Наклоняюсь к уху герра лейтенанта, тихо-тихо шепчу:
        - Слушай, Курков здесь прямо Особый Отдел развёл, а между прочим у нас у самих боевое охранение не выставлено! А если еще кого-то нелёгкая принесёт?
        На Новикова словно вылился холодный ушат воды. Его лицо побагровело и пошло пятнами. Котляков осёкся, он явно связал внезапное изменение настроения командира со своими действиями на кургане. Герр лейтенант, разъяренно дыша, взмахнул рукой:
        - Можете идти к бойцам, товарищ младший лейтенант! - последние три слова, Николай выделил особо. - А пребывание в плену смоете вражеской кровью! Идите и передайте это вашим бойцам!
        Дождавшись, пока Котляков удалится на достаточное расстояние, Новиков обхватив голову руками, зло прошипел:
        - На какой хрен, ты Михаил влез со своими вопросами? Я же по привычке спросил!
        На Куркова неприятно смотреть. Он весь сжался, лицо растерянное, глаза бегают. Похоже, до него только сейчас дошло, какую ошибку он совершил..
        - Я думал, так правильно будет! - Курков потрясённо обводит вокруг себя взглядом. - Во многих фильмах именно такие вопросы окруженцам задают! Я… я просто хотел…-
        Тяжелым взглядом Новиков буквально буравит Мишку:
        - Без моего приказа хотеть ничего не надо! Без моего разрешения даже по малой нужде запрещаю ходить! Это понятно?
        Курков виновато кивает. Герр лейтенант снова закуривает сигарету и тоскливо смотрит вверх:
        - Почему это произошло именно с нами? Ну, почему!
        Так дело не пойдет. Вот уже и Новиков "поплыл". А это весьма чревато для всех. Так дело не пойдет. Кладу руку на плечо командира, степенно отвечаю:
        - Этого нам никто не объяснит. Но раз это произошло, то надо соответствовать, так сказать моменту. Ты, Николай, не раскисай! Всё в порядке пока. Мы, еще не совсем осознаём, где очутились. Просто нужно собраться. Собраться и вести себя, как и положено на войне.
        Красный как рак, герр лейтенант явно стыдясь своей минутной слабости, благодарно посмотрел на меня:
        - Спасибо, Сергей. Помните, мужики, как мы впервые в кино снимались? На первом дубле тряслись, как осиновый лист. Я хорошо помню, как нам тогда режиссер сказал: "Вы не изображайте немцев. Вы просто будьте ими". - Николай вытер рукавом взмокший лоб. - Значит и сейчас нам придется не изображать немцев, а быть ими. Тьфу, ты! Не немцами конечно, а диверсионной группой Красной Армии, косящей под немцев.
        Ухмыляюсь. Не только у меня мозги от всего этого бедлама кипят. У нас оказывается, таких товарищей полон двор. Потянулся к фляге, но вспомнил, что в ней давно нет воды.
        Герр лейтенант энергично потер лицо ладонями, резво вскочил на ноги и ткнул рукой в грудь Куркова.
        - Михаил! Я сейчас не буду выяснять, зачем ты сейчас судилище над Котляковым устроил. Но скажу, что это не мы его, а он нас должен судить. За идиотизм. С этого момента боевое охранение на тебе! Используй рации и бинокли. Приказ понятен?
        - Приказ понятен, герр лейтенант! - Мишка щелкнул каблуками, молодцевато вытянулся.
        - Хорошо. Сейчас быстро дуй к нашим, готовь взвод к маршу. Ну, что ты на меня вылупился как пингвин на лес? Выполняй!
        А Мишка бежит хорошо! Колени аж до пояса взлетают, а руками машет так - того и гляди взлетит. Поворачиваюсь к Николаю, опасливо спрашиваю:
        - Мне что делать?
        - Пока ничего. Давай немного постоим, я расскажу, как решил задействовать красноармейцев, - Новиков перебрасывает с плеча на плечо автомат и резко выпаливает. - Бойцы пойдут вместе с нами, как пленные.
        - Однако! А как же они с нами пойдут-то? - искренне удивляюсь я.
        - Как, как… Да, очень просто! Впереди взвода шагать будут. Под нашим конвоем.
        Почесав затылок, скептически качаю головой:
        - А они согласятся?
        Герр лейтенант посмотрел на меня как на ребёнка:
        - А кто их спрашивать будет? Отдам приказ Котлякову и всё.
        В лицо ударил сильный порыв ветра, с герра лейтенанта сорвало пилотку, отбросило на несколько шагов. Ковыль вокруг нас закрутило, он пошел волнами, льстиво пригибаясь к нашим сапогам. Прикрыв от пыли глаза рукавом, я отвернулся. На пределе слышимости до меня донеслось какое-то жужжание. Прислушался. Нет, показалось. Новиков отряхнул об ногу пилотку, решительно сказал:
        - Всё пора выдвигаться. Чувствую - засиделись мы здесь.
        - Куда пойдём?
        - Для начала к воде.
        - А где она?
        Николай посмотрел на простирающуюся вокруг нас безбрежную степь, неопределенно пожал плечами.
        - Не знаю, но мы её обязательно найдём.
        Первым делом, вернувшись к нашим, Новиков подозвал к себе Котлякова, обстоятельно с ним переговорил. Младший лейтенант болезненно скривился, но ничего не сказал, коротко козырнул и подозвал к себе своих бойцов. Те подскочили к командиру, выслушали его с оторопелыми лицами, сели на землю, начали стягивать с себя обувь.
        Герр лейтенант подождал, пока красноармейцы закончат свою возню:
        - Взвод! В походный порядок становись!
        Народ, подгоняемый нашими с Мишкой командами, живо выстроился на дороге. Николай подошел к солдатам с боевым оружием, проверил, поставлены ли винтовки на предохранили. Сзади Дихтяренко постоянно хватается за штык, вытаскивает его из ножен, разглядывает со счастливой улыбкой. Сразу видно, что человек крайне доволен жизнью и вообще отлично себя чувствует.
        Новиков занимает своё место в строю и громко произносит:
        - Сейчас мы отрепетируем общее движение колонны. Отделение Котлякова идет впереди нас, в качестве военнопленных. Старший стрелок Шипилин, рядовой Торопов ко мне!
        Ребята резво выскочили из глубины строя и стали навытяжку перед герром лейтенантом. Я отметил, что Шипилин весь как-то подобрался, стал серьёзнее. Оно и понятно: боевое оружие не терпит расхлябанности. Герр лейтенант построил бойцов Котлякова в колонну, выставил охрану.
        - Отделение, вперед - марш!
        Красноармейцы прошли несколько десятков метров, по команде герра лейтенанта развернулись и снова промаршировали перед нами. Да… Если наши ребята смотрелись в качестве конвоиров вполне нормально, то "пленные" вызывали самый натуральный смех. Они шагали с такими трагическими лицами, так старались показать всю тяжесть своего положения, что взглянуть на них без улыбки не получалось.
        - Отставить! Так дело не пойдет! - недовольно рявкнул Николай. - С такими рожами вас и в телесери… вас и в колхозную самодеятельность не возьмут. Соберитесь! Вам необходимо двигаться точно так же, как и утром! До нашей с вами встречи.
        Красноармейцы еще несколько раз прошлись мимо нас. Результат по-прежнему оставался весьма плачевным. Что же делать? При взгляде на "пленных" первый же встреченный нами немецкий обозник, сразу догадается, что дело здесь нечисто. Вспоминаю, немецкую хронику. А что если так? Сейчас проверим. Спрашиваю разрешения у герра лейтенанта, становлюсь за "пленными". Сняв с плеча автомат, громко кричу по-немецки:
        - Внимание! Приготовиться к движению! Проклятье! Я долго буду всё это дерьмо терпеть! Быстро пошли! - и тычу в спину ближайшего красноармейца стволом киношного автомата, а стоящего перед ним блондинистого парня грубо толкаю взашей.
        Люди вздрагивают, дурашливое выражение мгновенно слетает с лиц.
        Я продолжаю орать как резанный:
        - Быстро вперёд, быстро! Быстрее шевелите задницами!
        Мой крик подхватывают «конвоиры». Вот теперь всё нормально. Бойцы Котлякова становятся вполне типичными "военнопленными". Такими, как я их и увидел в первый раз. Новиков, очень довольный увиденным, громко отдаёт команду на начало движения. Три отделения взвода одновременно делают шаг вперед. Мы снова идем в прежнем направлении, а вот красноармейцы сейчас топают обратно по своим следам.
        Минут через тридцать мысли начинают крутиться исключительно о воде. Мне по плечу хлопает Дихтяренко, тихо спрашивает:
        - Ты возле начальства околачиваешься всё время. Не слышал случаем, куда идём?
        - Нет, не слышал. Ты лучше по сторонам смотри, может, ручей в балке заметим. Жажда замучила, сил больше нет терпеть.
        Федя согласно кивает и тактично замолкает. Дальше идем без разговоров. Периодически пулеметчик вынимает штык-нож из ножен и тут же вставляет его обратно. Как ни странно, но звуки, сопровождающие это действие, меня нисколько не раздражают. Скорее, наоборот, успокаивают и помогают бороться с усталостью и жаждой. Точно знаю, что если обернусь, то увижу довольное лицо Феди и неподдельную радость в его глазах. Ему сейчас всё нипочем. Обладание бесценным сокровищем в виде настоящего штыка, превращает все окружающие Федора неудобства в не заслуживающие никакого внимания мелкие пустяки.
        Хороший мужик Федор. Надежный, как скала. Впрочем, у меня в отделении все такие. Внезапно вспоминаю стрекочущие пулеметы над головой. Венцова, неподвижно замершего на дороге и его испуганный взгляд. Эх! Вот же не повезло, так не повезло. Взяли парня на съемки, теперь мучайся с ним. Кстати, а что сказали по поводу Венка красноармейцы? Спрашиваю у командира.
        - Ничего не сказали. Я Котлякову прямо объяснил, что Венцов с нами первый раз за линию фронта пошёл и что он даже не прошёл курс боевой подготовки. Прямо со студенческой скамьи к нам в разведку и попал.
        Подаюсь вперед, шепчу на ухо Новикову:
        - Да ты что! Кто же такого салагу во фронтовую разведку возьмёт! Это же фантастика!
        Николай оборачивается, многозначительно произносит:
        - Это ты у нас во взводе костолом, а Андрей имеет другую специализацию, о которой я не собираюсь ни перед кем отчитываться.
        Мучительно пытаюсь понять, какую секретную функцию выполняет во взводе Венцов. Герр лейтенант смотрит на меня, в глазах весёлые искорки. Черт! Это же Николай надо мной подшучивает! Рот расплывается в улыбке, мы с командиром оглушительно смеёмся.
        Слева вскидывает голову Курков:
        - Что за смех, а драки нет?
        Сзади встревает Дегтеренко:
        - Мне тоже интересно. Что вы там ржете?
        Герр лейтенант в ответ, молча, машет рукой. Вперед, вперед…
        Оборачиваюсь. Федя мокрый как мышь, дышит тяжело, ствол пулемёта смотрит в небо. Лицо запыленное, пилотка сбилась набок. Но вид еще бодрый, держится мужик. Правда, штыком играть перестал. Окидываю взглядом остальных. Усталые, серые от пыли лица. Улыбок ни у кого нет. Идут, облизывают пересохшие губы, мрачно поглядывают по сторонам. Глаза нехорошие, настороженные. Обращаюсь к командиру:
        - Герр лейтенант, а что это мы, молча, идём, без песен? Бойцы смотрю, заскучали…
        Николай с интересом смотрит на меня:
        - Действительно, а давайте споём! Что петь будем? Немецкие строевые песни - из репертуара сразу вычёркиваем.
        Почесав в затылке, Курков предлагает:
        - Может "День Победы"?
        - Нет! Это не пойдет, - жестко отвечает Новиков. - Никаких современных песен петь не будем, это совершенно не к чему.
        Киваю на впереди идущих красноармейцев:
        - Тогда давайте "Красных кавалеристов"!
        Новиков снова не соглашается:
        - И это не подходит. Эта песня не в тему.
        Минут пять активно обсуждаем, что же в конце концов нам петь. Сходимся на предложении Куркова. Будем петь "Марш Сталинских артиллеристов".
        К сожалению, природа полностью обделила меня слухом и голосом. Нет, голос у меня громкий. Когда на мероприятии отдаю команды, то, несмотря на стрельбу и взрывы пиротехники мой крик иногда долетает до зрителей стоящих в трехстах метрах от места боя. Но вот насчет того, чтобы петь - увы. Но пою в строю с большим энтузиазмом и задором. И что самое главное - громко.
        Николай отдаёт команду и взвод сначала неуверенно, а потом всё более и более мощно поёт:
        Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой
        Мы в смертный бой идем за честь родной страны
        Пылают города, охваченные дымом,
        Гремит в густых лесах суровый бог войны.
        Красноармейцы оборачиваются, удивленно смотрят на нас. Котляков внимательно слушает, лицо серьёзное. Сейчас наступает время моего сольного выступления. Закончив первый куплет, взвод замолкает, а я, рубя рукой воздух перед собой, с чувством запеваю:
        - Артиллеристы, - Сталин дал приказ!
        Взвод слаженно подхватывает:
        Артиллеристы - зовет Отчизна нас.
        Из сотен тысяч батарей
        За слезы наших матерей,
        За нашу Родину - Огонь! Огонь!
        Люди в строю расправляют плечи, вскидывают головы. Взвод без команды переходит на строевой шаг. Шипованные подошвы сапог грохочут по грунтовой дороге, выбивая из неё пыль. Амуниция бодро позвякивает в такт шагам. Красноармейцы приосанились, весело улыбаются, пытаются тоже перейти на строевой шаг, но с босыми ногами это получается плохо. Но почему-то не поют вместе с нами. Странно… После того, как марш отзвучал, мы еще несколько десятков метров прошли строевым шагом.
        - Орлы! Ведь можем же когда захотим! - обращается Новиков к нам и кричит красноармейцам - А вы, что не подпевали, товарищи? В чём дело?
        - Товарищ майор! Мы слов не знаем! - немедленно отзывается Котляков. - А песня очень по душе пришлась, на привале обязательно разучим и в следующий раз вместе уже петь будем.
        Николай подозрительно смотрит на Куркова:
        - В каком году "Артиллеристы…" написаны?
        - Не знаю! Я думал, что она уже до войны была. - Мишка растеряно разводит руками в стороны.
        Новиков недовольно качает головой, но ничего не говорит, просто задумчиво смотрит перед собой.
        Дорога пошла в гору, впереди показались невысокие, пологие холмы покрытые деревьями и мелким кустарником. Грунтовка, по которой мы идем, раздваивается. Одна дорога продолжает змеиться прямо, вторая резко заворачивает налево. По этой дороге совсем недавно кто-то проезжал на автомобиле. При повороте заехал в поле, примял траву. Судя по ширине колес - грузовик, и очень похоже, что не один. Проходим перекресток, под сапогами хрустят высохшие коровьи лепёшки. Дихтяренко напряжённо засопел, отдал пулемет второму номеру, подошел к командиру:
        - Герр лейтенант! Тут такое дело, - Федя, сильно волнуясь, указывает рукой вниз. - Видите?
        Новиков, а вместе с ним и мы с Мишкой одновременно смотрим себе под ноги. Естественно кроме пыли и старого коровьего дерьма ничего там не видим. Дихтяренко выпаливает на одном дыхании:
        - Мужики! Коровы вдали от жилья не ходят! Где-то совсем рядом - станица!
        Проходим перекресток, под сапогами хрустят высохшие коровьи лепёшки. Дихтяренко напряжённо засопел, отдал пулемет второму номеру, подошел к командиру:
        - Герр лейтенант! Тут такое дело, - Федя, сильно волнуясь, указывает рукой вниз. - Видите?
        Новиков, а вместе с ним и мы с Мишкой одновременно смотрим себе под ноги. Естественно кроме пыли и старого коровьего дерьма ничего там не видим. Дихтяренко выпаливает на одном дыхании:
        - Мужики! Коровы вдали от жилья не ходят! Где-то совсем рядом - станица!
        - Понятно, - задумчиво произносит Николай и останавливает взвод. - Котляков! Ко мне!
        Павел шустро подбегает к командиру, вытягивается по стойке "смирно":
        - Товарищ майор! Младший лейтенант…
        - Отставить! - раздраженно рявкает Николай. - Павел, ты что делаешь? Нас же фрицы могут в бинокль издали увидеть! Ты хоть думай, что творишь!
        Котляков тушуется, как-то сразу обмякает всем телом.
        - А как же к вам обращаться?
        - До особого распоряжения, приказываю обращаться ко мне исключительно "герр лейтенант". Также запрещаю разводить здесь занятия по строевой подготовке. Запомни Паша - ты сейчас пленный. Просто пленный. И разговаривать, и вести себя будешь, как пленный. Иначе мы долго не протянем. Всё понял?
        - Так точно! - привычно отвечает Котляков и тут же мгновенно исправляется. - То есть понял. Ну, в смысле да.
        - Вот! Уже гораздо лучше. Этот приказ касается не только тебя, но и всего твоего подразделения, - Николай отдаёт команду на привал, и подзывает нас с Курковым взмахом руки.
        Народ усаживается на обочину, моментально начинаются разговоры, часто произносится слово "вода". Герр лейтенант обращается к Котлякову:
        - Вы же по этой дороге шли? Именно здесь никого не встретили?
        - Никого, - не задумавшись, отвечает младший лейтенант. - Шли именно здесь. Эта дорога через холмы переваливает и снова по степи идет.
        - Кустарник на склонах густой? Укрыться можно?
        - Можно. Там даже небольшая рощица есть. Не знаю, правда, что за деревья, стволы такие изогнутые, листья длинные.
        Довольно кивнув, Новиков начинает деятельно распоряжаться:
        - Курков! Собирай фляги, сюда неси. Котляков - готовь своих бойцов, пойдешь с Нестеровым в станицу за водой.
        Внутри у меня всё оборвалось. Твою дивизию! Не то, чтобы я сильно испугался, но одно дело - идти вместе со всеми, и совершенно другое - действовать в отрыве от группы. Неприятно это как-то. Но виду не подаю, продолжаю спокойно стоять возле командира, отстранено наблюдая за происходящей вокруг меня суетой. На обочине столпились наши, отстегивают друг у друга фляги, бросают их под ноги. Котляков что-то объясняет своим бойцам. Те внимательно слушают, жадно смотрят на фляги.
        Рядом монотонно бубнит Новиков, неожиданно он сильно толкает меня в бок:
        - Ты что меня не слышишь?
        Проклятье! Это он, оказывается, со мной разговаривает. Вот же незадача.
        - Простите, герр лейтенант, немного отвлёкся.
        Николай понимающе улыбается:
        - Да не дрейфь! Сходите по-тихому, воды наберете и обратно вернетесь. А то уже что-то совсем невмоготу.
        - А я ничего такого и не делаю! Просто задумался немного.
        Командир полез в планшет достал из него три трофейные солдатские книжки, одну из них протянул мне.
        - Держи, будешь теперь унтер-офицером Вернером Мутцем из сто двадцать восьмого пехотного полка. Жетон тоже поменяй, а свою книжку выкинь к чертовой матери!
        - А что конкретно делать надо, герр лейтенант? - скрывая волнение, спрашиваю неестественно бодрым голосом.
        - А всё то, что совсем недавно делал безвременно покинувший нас герр Мутц вместе со своими не менее безвременно ушедшими товарищами, - Новиков улыбается и продолжает веселым голосом. - В общем, как шли пленные пару часов назад по этой дороге под конвоем, так и сейчас идут. Но доблестные солдаты вермахта просто захотели пить и решили зайти в станицу, набрать воды. Понял, Сергей?
        - Всё понял, герр лейтенант. А зачем с собой красноармейцев тащить? Мы и сами прекрасно дойдем.
        - А если немцы в станице? Как ты им объяснишь, что здесь делают три одиноких пехотинца? А так скажешь, что ведешь пленных в тыл, да вот незадача - вода у вас закончилась.
        Кивнув, я аккуратно положил книжку в нагрудный карман, и с нескрываемым вожделением уставился на автомат герра лейтенанта.
        - Теперь всё абсолютно ясно. Но у меня два вопроса. Какое оружие у меня будет, и кто еще идет со мной?
        Новиков заметил мой взгляд, понимающе усмехнулся, снял с плеча «МП» и протянул его мне. По телу побежали мурашки, руки предательски затряслись. Я, не контролируя себя, судорожно прижал "МП" к груди. Герр лейтенант, покачав головой, неспешно расстегнул свои подсумки:
        - Такое впечатление, что ты сейчас автомат расцелуешь! Хватит с ним обниматься, это не баба! Доставай свои деревяшки крашенные, меняемся.
        Отдал герру лейтенанту до крайности опостылевшие деревянные имитаторы, быстро вложил в свои подсумки настоящие магазины. Ремень оттянула приятная тяжесть. Немного непривычно, но никаких неудобств от этого, я не испытываю. Новиков тем временем, молча, забирает у меня бутафорский автомат и вешает его себе на грудь.
        - С тобой пойдут Шипилин и Торопов. Один с боевой винтовкой, другой с СХП. Возражения есть?
        - Какие возражения! Парни надежные, не один год друг друга знаем. Вот если ты Венцова предложил бы, тогда - да!
        - Хорошо. Возьми еще приказ о конвоировании пленных в Морозовск. На обратном пути как войдешь в зону действия рации, сообщи - мол, возвращаемся, всё в порядке. Мы будем в роще, - Новиков показывает рукой на лежащие невдалеке холмы.
        От радости почти не дышу. Намертво вцепился в пистолетную рукоятку автомата правой рукой, а левой поглаживаю ствольную коробку. Потом нежно провожу подушечками пальцев по магазину. Катаная сталь невероятно приятна на ощупь. Вынимаю магазин из автомата, выщелкиваю на ладонь пару патронов. Тупые головки пуль красиво отсвечивают латунью на солнце. Внезапно ощущаю смутное беспокойство. Несколько секунд соображаю, чем оно вызвано, а поняв, обращаюсь к Новикову:
        - Коля! А ведь мы автоматы и винтовки в деле не проверили! Пошли хоть пару очередей дадим! - вижу, что герр лейтенант не доволен моим предложением и поспешно добавляю - Понятно, что гансы своё оружие в порядке содержали, но всё же проверить не помешает. Мало ли что.
        Новиков печально вздыхает, вытирает пилоткой мокрый лоб и подзывает к себе Шипилина с Гущиным. Вчетвером отходим метров на двести в сторону холмов и останавливаемся. Проходя мимо наших, ловлю на себе откровенно завистливый взгляд Куркова.
        - К бою, - коротко приказывает Николай. Ребята сдергивают с плеч винтовки, переводят предохранители в положение «Огонь». Я неспешно раскладываю приклад, плотно прижимаю его к плечу и тоже снимаю оружие с предохранителя.
        - Мужики, стрелять много не будем, вдруг, кто услышит, - тихо говорит Николай, подносит бинокль к глазам и поднимает руку вверх. - Андрей, Илья. Цель - одиноко стоящее дерево. Вон оно, правее кустов. Видите его? Отлично. Дистанция четыреста метров.
        Парни вскидывают винтовки, выставляют расстояние на прицельных планках. Понимаю, что из "МП" до дерева не достану и опускаю автомат.
        - По обойме на ствол, беглым - огонь! - громко командует Николай и припадает к окулярам бинокля.
        Раздаются оглушительно звонкие выстрелы, щелкают затворы и металлически отсвечивая, летят на землю стреляные гильзы. Воздух наполняется запахом сгоревшего пороха.
        - Два попадания! - опуская бинокль, потрясенно кричит герр лейтенант и уважительно смотрит на ребят. Те улыбаются, перезаряжают оружие и замирают по стойке «смирно».
        - А мне куда стрелять? - нетерпеливо спрашиваю у Николая и с удовольствием вдыхаю пороховую гарь. - До дерева далеко.
        - Просто дай короткую очередь в сторону холма, - отзывается Николай и на всякий случай заходит мне за спину.
        Одной очередью дело, разумеется, не ограничилось. С непривычки опустошаю примерно четверть магазина, за что немедленно получаю нагоняй от герра лейтенанта.
        Всю обратную дорогу командир нудным голосом рассказывает о глубине моего морального разложения и удивляется моей неспособности понимать простейшие команды. Я изо всех оправдываюсь, ссылаясь на то, что первый раз в жизни стрелял из боевого «МП».
        Наконец Новиков сменил гнев на милость и разрешил мне перед походом немного посидеть без дела. Чем я незамедлительно и воспользовался.
        Сборы прошли быстро. Нам нацепили на сухарные сумки по две фляги, еще по одной положили в сами сумки. Красноармейцам фляги спрятали за пояса галифе. Широкий покрой гимнастёрок отлично скроет от нежелательных взглядов, подозрительные выпуклости. После общего инструктажа, Новиков похлопал меня по плечу:
        - Смотри у меня, Серега! Чтобы всё тихо было! Просто сходите и принесите воды! Ты понял меня? Просто принесите воды!
        Я вытягиваюсь по струнке, лихо козыряю:
        - Слушаюсь, товарищ майор! Сделаем всё без шума и пыли. Вы же меня знаете!
        Глава шестая
        Во главе колонны идет Торопов, винтовка болтается на плече, пилотка сбилась набок. Непорядок, делаю замечание. Шипилов по-хозяйски шагает сбоку. Зло посматривает на «пленных», изредка на них покрикивает. Молодец, хорошо вжился в роль. За Тороповым уныло бредут красноармейцы. Впереди шагает маленький Тухватуллин, за ним, опустив голову вниз, топает здоровенный Агапов. Последний в колонне - Котляков. Герр лейтенант специально поставил его на это место, чтобы в случае чего, я с ним мог по-тихому разговаривать. Этих троих бойцов я уже хорошо знаю. С остальными толком не успел познакомиться. Достаю из планшета приказ о конвоировании, изучаю список бывших пленных. Так. Что здесь у нас? Красноармейцы Мангушев и Сулимов татары. Ефрейтор Сатгалеев и красноармеец Кутяубаев башкиры. Сержант Якимов русский. Заучиваю все фамилии и звания наизусть и аккуратно прячу приказ на место.
        Отойдя от лагеря примерно на километр, связываюсь по рации с Новиковым, докладываю обстановку. После этого рисую носком сапога на дороге круг и прячу рацию в траве. Зачем её с собой носить? У неё радиус действия совсем не большой. Пусть пока здесь полежит, на обратном пути подберу.
        Моя ладонь крепко обхватывает рукоятку автомата, висящего на плече стволом вниз. За поясом граната. Совсем как на наших обычных страйкбольных пострелушках. Только вот оружие сейчас у меня далеко не страйкбольное. Шагаю неспешно, посматриваю по сторонам. Нервы напряжены.
        Местность вокруг совершенно безрадостная. Выжженная злым июльским солнцем трава грустно качается на ветру. Торчащий, то тут, то там кустарник, издалека похож на человеческий силуэт. Поначалу это меня пугало. Останавливал колонну, рассматривал в бинокль подозрительные шевеления веток. Потом перестал. Надоело. Изредка, прямо перед нами с громким щебетом над дорогой проносятся маленькие стаи птиц. Вообще, пейзаж вокруг хоть и мрачноватый, но совершенно мирный. Никаких следов войны. На обочинах не стоит разбитая техника, не видно перепаханных воронками позиций. Не горят за горизонтом подожжённые артиллерийским огнем деревни, да и самого грохота артиллерии не слышно.
        Тишина. В небе неспешно плывут облака. Иногда тень от них ненадолго накрывает наш маленький отряд. А затем солнце, словно рассвирепев на нас, снова начинает нещадно палить. Сильно хочется пить. Так сильно, что приходиться заставлять себя не думать о воде. Пытаюсь вспомнить, когда же я в последний раз испытывал такую жажду. С удивлением понимаю, что никогда.
        Дорога плавно уходит направо, карабкается на небольшой бугор. Котляков оборачивается, смотрит на меня, явно что-то хочет сказать. Даже раскрывает рот, но в последний момент передумывает. Заинтересованно спрашиваю у него:
        - Что ты там мнешься? Давай выкладывай.
        Младший лейтенант, трёт тыльной стороной ладони пересохшие губы:
        - Просто хотел спросить, а зачем ты с товарищем майором "шмайссерами" обменялся перед походом?
        - Это у нас традиция такая в подразделении. На удачу.
        - Понятно, - задумчиво отвечает Павел и отворачивается.
        А парень-то не промах! Всё замечает и анализирует. А ведь он, наверняка, отметил, что мы закопали оружие убитых немцев. Ну, на счёт этого легко можно объясниться, это не проблема. Пытаюсь взглянуть на нашу группу со стороны, глазами красноармейцев. Понимаю, что в нашем поведении столько неправильного и вызывающе непонятного для людей нынешнего времени, что впору обращаться в органы НКВД. Так, так. Как вернёмся, сразу поговорю по этому поводу с Новиковым. Красноармейцам нужно объяснить, что наше странное поведение связанно с тем, что мы старательно имитируем поведение настоящих немцев. Такая отмазка должна вполне прокатить.
        Чтобы поддержать разговор, да заодно узнать ответ на давно мучавший меня вопрос спрашиваю Котлякова:
        - Паша. А почему ты пистолет-пулемет «МП-40» упорно «шмайссером» называешь?
        - А как его еще называть? - удивляется младший лейтенант. - Его так с самого начала войны все называют.
        - Понятно, - задумчиво произношу я и перебрасываю «шмайссер» на другое плечо.
        Колонна медленно вползла на пригорок. Впереди идущий Торопов остановился, поднял руку, хрипло закричал:
        - Herr der Unteroffizier! Das Wasser! Das Wasser![1 - Господин унтер-офицер! Вода! Вода! (нем.)]
        Бегу в голову колонны. С бугорка открывается отличный вид на лежащую впереди станицу. Она совсем небольшая, дворов на пятьдесят. Нигде не видно тарелок спутниковых антенн. Не стоят во дворах ржавые «Жигули» и «Москвичи». Нет ни одного обложенного керамическим кирпичом дома. Крытые тёсом курени тесно лепятся к невыносимо прекрасно сверкающему на солнце пруду. Разглядываю станицу в бинокль. Вот дородная женщина в белом платке возится во дворе по хозяйству. Вижу троих стариков степенно сидящих перед большим, покрытым железом куренем. Возле домов носятся пёстрыми точками курицы, важно вышагивают небольшими стайками гуси. Всё спокойно, немцев не видно. Но, к сожалению, я не могу разглядеть дальнюю околицу. Слишком невысок пригорок, на котором мы сейчас стоим. Делать нечего, надо идти. Взмахиваю рукой:
        - Вперед! И смотрите мне, чтобы всё было в порядке!
        Идти до пруда недалеко, примерно с полкилометра. По правой стороне дороги тянутся заросли камыша-сухостоя. Уже видно, как грунтовка превращается в станичную улочку. В ближайших дворах заходятся свирепым лаем собаки. Проклятье! Как не вовремя! Снимаю автомат с плеча, раскладываю приклад. Входим в станицу. Слышно, как во дворе первого на улице куреня гогочят и хлопают крыльями гуси. Из-за плетня с висящими на нём старыми горшками, высовывается белобрысый паренёк в немецкой форме. В руках винтовка.
        - Halt! Wer geht?[2 - Стой! Кто идёт? (нем.)]
        По тому, как вздрагивают красноармейцы, понимаю, что фраза произносится по-немецки. Взгляд у парня не злой, скорее любопытный. Мне кажется, что парнишке откровенно интересно. И это есть "гут". Тьфу! То есть хорошо! Ёлки-палки, я уже начал путать дойч с русским…
        - Свои! - как можно спокойнее отвечаю я. - Унтер-офицер Вернер Мутц, первый батальон сто двадцать восьмого пехотного полка! Выполняю распоряжение командира батальона по конвоированию пленных в Морозовск.
        Молодой немец представляется, оглядывает нашу процессию и удивлённо спрашивает:
        - А как вы сюда попали, герр унтер-офицер? Дорога на Морозовск в другой стороне! Заблудились?
        Окидываю парня взглядом: явно новобранец, вроде нашего Венцова. На плечах погоны рядового. С ним особо церемонится не стоит. Расправляю плечи, выпячиваю грудь вперед:
        - Я с тридцать девятого года на фронте и еще ни разу не заблудился! Воды зашёл набрать, - и после небольшой паузы снисходительно добавляю. - Где ближайший колодец, камрад?
        Паренек тушуется, скрывается за забором и выбегает к нам на дорогу, размахивая рукой над головой:
        - Курт! Всё в порядке! Это наши парни, как ты и говорил…
        Из ворот следующего по улице двора, быстро выскакивает немец в сером ремонтом комбинезоне. Забрасывает винтовку за спину, подходит к нам. У него удивительно интеллигентное, открытое лицо. Встретил бы его в центре Ростова - сразу подумал, что парень на третьем курсе гуманитарного института учится, а в свободное от занятий время регулярно посещает фитнесс-зал. Часовой коротко объясняет "студенту" обстановку. Тот широко улыбается, сразу вызывается проводить нас до колодца.
        Курту не более двадцати лет. Густой чуб выбивается из-под пилотки, придавая лицу немца залихватское выражение. Парень c уважением смотрит на меня, расспрашивает, где захватили пленных. Я обстоятельно отвечаю. Судя по поведению немцев, они из тыловой части. Но вот из какой именно - пока непонятно. Сейчас это дело попробуем выяснить. Отеческим тоном, произношу:
        - А вы, камрады молодцы! Пост хитро выставили, я вас даже и не заметил. Служба хорошо поставлена, сразу видно бывалых фронтовиков.
        Парень заливается румянцем, на лице появляется смущенная улыбка:
        - А мы вас, герр унтер-офицер в бинокль еще на пригорке увидели! У нас и второй пост на другом конце деревни, так же замаскирован.
        Ободренный моей похвалой Курт, радостно делится местными новостями. Оказывается, что часть отделения прибыла в станицу вчера днем, остальные должны приехать завтра, и что герр обер-фельдфебель этим фактом крайне недоволен. Внимательно слушаю, сочувственно киваю головой. Из услышанного никак не могу понять, сколько же немцев в деревне. Ведь если командир в звании «обер-фельдфебель», то он взводом может командовать. А при определенных обстоятельствах даже ротой. Но тогда непонятно, почему Курт упорно талдычит, что в станице только одно отделение, да и то неполное.
        В палисадниках перед покрашенными в разные цвета куренями - буйство цветов и зелени. Иногда за окнами обрамленными наличниками с затейливой резьбой, мелькнет женское лицо, и тут же скроется за тюлевыми занавесками. Проходим большой дом с железной крышей, который я рассматривал с горки в бинокль. Деды по-прежнему сидят под навесом на длинной скамейке, с любопытством смотрят на нашу процессию. На стариках штаны с лампасами, на головах казачьи фуражки.
        Горло совершенно пересохло. Ужасно бесит то обстоятельство, что Курт ведет нас черт знает куда, вместо того, чтобы просто зайти в первый попавшийся дом и там спокойно напиться. Спрашиваю у него, почему нельзя набрать воду прямо сейчас. Немец щебечет, что герр обер-фельдфебель уже знает о нас и приказал по прибытию немедленно явиться к нему.
        Улочка заканчивается, и мы выходим на небольшую площадь. Земля на ней плотно утоптана, но посередине, всё равно находится небольшая лужа. В ней сонно развалившись, лежит довольно упитанный боров. С трудом подавляю желание выгнать борова пинками и немедленно напиться из лужи. Метрах в двадцати от нас два мужика устанавливают большой деревянный щит. Рядом с ними крутятся чумазые, вихрастые мальчишки. Курт ведет нас через площадь, болтает о каких-то нелепых задержках в снабжении запчастями. Ругает полковых интендантов. Вокруг всё спокойно. Нам навстречу идут две женщины в нарядной одежде, лузгают семечки. Увидев красноармейцев, остановились, уставились с интересом. Внутри у меня всё обрывается. Что-то не так. Что-то идет совершенно не так, как положено. Но вот что? Сплевываю вязкую, тягучую слюну под ноги, обращаюсь к Курту:
        - Долго еще идти? Во рту пересохло, даже курить не могу.
        - Не беспокойтесь, герр унтер-офицер, через пять минут прибудем на место, - бодро отвечает Курт и снова начинает болтать о трудностях снабжения. Слушаю его в пол уха, но мгновенно настораживаюсь, когда паренек начинает рассказывать, что его тягачу как раз сейчас делают капитальный ремонт двигателя, а вчера весь вечер меняли сцепление у одного из грузовиков.
        Что же это за отделение, в котором кроме тягача есть еще и грузовик? Причем, судя по всему не один. Несмотря, на все мои попытки вспомнить хоть какую-то информацию по этому вопросу, ничего толкового в голову не приходит. Курт показывает рукой на большое подворье:
        - Вот и пришли, герр унтер-офицер. Мы здесь расположились.
        Красноармейцев под охраной своих солдат оставляю топтаться около ворот. Захожу вслед за проводником во двор и моментально офигиваю. Перед добротным куренем стоит полугусеничный тягач Sd.Kfz.10. Его капот поднят, в моторе копошатся двое немцев в замасленных комбинезонах. На секунду оторвались от работы, без интереса взглянули на меня и снова запустили руки в мотор. Слева от тягача, припаркован тентованный грузовик Опель «Блитц». А чуть в стороне, приткнулся в тени от сарая тяжелый мотоцикл с коляской. На ней закреплен пулемет «МГ-34». Характерный цилиндрический кожух пулемета с круглыми вентиляционными отверстиями равнодушно смотрит в небо. Рядом с мотоциклом стоит легковой автомобиль. Его марку определить не могу, но машина подозрительно похожа на армейский джип. Или как их раньше называли - «вездеход».
        Медленно обвожу взглядом двор. На боковой веранде куреня за накрытым столом по-хозяйски развалились немцы. Во главе стола - обер-фельдфебель в расстегнутом сером кителе, по бокам два унтера. Твою мать! Один из них - фельджандарм! Какая нелёгкая его сюда занесла? Спиной ко мне, сидит в серой форменной рубашке лысоватый немец. Его китель аккуратно висит на спинке стула. Погоны разобрать не могу, но явно офицерские. Фельджандарм мне сразу не понравился. Глаза у него мёртвые, как у рыбы на базарном прилавке. А рожа, так вообще отвратная. Его китель украшают многочисленные награды. Ого! Оказывается рыбоглазый не только по тылам ошивался. Под Железным Крестом первого класса висит серебряный знак «Пехотный штурмовой», чуть ниже, знак за ранение второй степени. Вспоминаю, что такая «раняха» выдаётся за три или четыре ранения. М-да. Жаль не добили, а ведь счастье было так близко. Впрочем, мне с ним детей не крестить, пошел он куда подальше!
        На тарелках лежат большие куски жареного мяса, блестят бочками свежие огурцы, призывно парит варёная картошка. Рядом груда грязной посуды. Удивляюсь: им, что - второй раз стол накрыли? Курт подбегает к обер-фельдфебелю, коротко докладывает, постоянно показывая рукой в мою сторону. Командир кивком головы подзывает меня к себе. Лысый поворачивается, смотрит с любопытством, но при этом продолжает ловко орудовать вилкой. У него холёное, немного надменное лицо. Никак не пойму, кто он такой и что он здесь вообще делает.
        Спокойно, без суеты подхожу, вытягиваюсь по стойке "смирно", опять завожу уже поднадоевшую пластинку с популярной песней посвященной покойному Вернеру Мутцу. Почтительно протягиваю герру обер-фельдфебелю приказ о конвоировании пленных. Немец, внимательно изучает документ, периодически сыто рыгает. От него отчетливо пахнет спиртным. Но командир подразделения не пьян, просто слегка навеселе. Его лицо выражает полное равнодушие к моему появлению. Отлично! Значит всё пройдет, без каких либо сложностей. Я уже отчетливо представляю, как обер-фельдфебель, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи, лениво произносит: «Можете идти, Мутц…»
        - Вы не находите, герр Брадтмаер, как удивительно вовремя сюда пригнали пленных, - радостно заявляет лысый, обращаясь к обер-фельдфебелю. - Лучше и придумать невозможно! Пойдемте, посмотрим? Это политически важный вопрос.
        Понимаю, что лысый говорит с чуть заметным французским акцентом. Так же отмечаю, что он не приказывает командиру, а просит. Брадтмаер страдальчески подымает глаза к небу, и неожиданно для меня, утвердительно кивает. Лысый отставляет от себя тарелку, поднимается со стула. Брадтмаер прихрамывая, спускается с крыльца, следом накинув китель, семенит лысый. Два унтера за его спиной тяжело встают из-за стола. Только теперь я смог разглядеть погоны непонятного «француза». Ага, два позолоченных ромба и монограмма из двух букв: «HV». Понятно, значит «француз» у нас в звании гауптмана и служит в Heeresverwaltung, или по-простому: капитан из полевой комендатуры. Чиновник оккупационной администрации, причём явно из фольксдойче. А фельджандарм, судя по всему, придан ему в сопровождение.
        А вот понять, зачем гауптману понадобилось смотреть на пленных, я не могу. Он что, их ни разу не видел? Этого не может быть. Или так выпивка на него действует? Типа бесплатное кино в деревню приехало. Айда, мужики смотреть… Ладно, это его дело, а у меня сейчас другие заботы. Облизываю языком спекшиеся губы, как можно преданнее заглядываю в глаза Брадтмаеру:
        - Герр обер-фельдфебель, мои люди страдают от жажды. Разрешите перед показом пленных набрать воды.
        Немец, скашивает глаза на нетерпеливо подпрыгивающего возле него гауптмана, отрицательно мотает головой:
        - Пошли, Мутц, потом попьешь, - в его голосе мне слышится сочувствие. Крайне довольный гауптман, обращается к рыбоглазому:
        - Гельблинг, позови хозяина. Пусть посмотрит.
        Перед тем как выполнить распоряжение, фельджандарм аккуратно забирает из руки Брадтмаера приказ и несколько секунд внимательно его изучает. Потом слегка кивает и небрежно возвращает мне немного заляпанный жиром лист бумаги.
        С ужасом представляю, что сейчас рыбоглазый потребует у меня солдатскую книжку. Она хоть и настоящая, но указанные в ней рост, вес и цвет глаз покойного Вернера Мутца абсолютно не совпадают с моими. Затаив дыхание, медленно расстегиваю планшет, опускаю внутрь приказ. Рыбоглазый переглядывается с чиновником. Оба снисходительно улыбаются. Вероятно, они по-своему восприняли моё замешательство. Неожиданно понимаю, что моя реакция в данной ситуации совершенно естественная. Каждый солдат Вермахта обязан трепетать перед унтер-офицером фельджандармерии.
        С облегчением перевожу дух. На этот раз обошлось.
        Перед воротами столпилась целая делегация. Хозяин, седоватый мужик лет пятидесяти, с лихо закрученными вверх усами, пришел не один, а вероятно с сыном или племянником. Даже при поверхностном взгляде на них, сразу чувствуется кровное родство. Парнишка, молча, стоит около пленных, с искренним любопытством глазеет по сторонам. Вряд ли ему исполнилось более пятнадцати лет.
        Рыбоглазый унтер, выходя из-за стола, прихватил с собой "МП", что меня абсолютно не удивило. Так же не изумило и наличие у него на поясе двух автоматных подсумков. Да. Этот урод на тыловика совершенно не похож, в отличие от всех остальных.
        Чиновник, рукой поманил к себе хозяина, и совершенно неожиданно для меня, заговорил с ним на ломаном, но вполне понятном русском языке:
        - Вот посмотри, Степан! Так будет со всеми, кто защищает большевистскую власть. Вам больше боятся нечего, - гауптман поднял вверх указательный палец и с пафосом произнес. - Великий Рейх принес свободу казакам. Навсегда!
        Вот только теперь я понял, что в станице идет не так. Никто из немцев не бегает со «шмайссерами» за свиньями, не тащит девок на сеновал, а в глазах станочников не плещется ужас при виде захватчиков. Вспомнил, что немцы объявили казаков расово близкими и активно привлекали их на службу в вермахт. А когда наши уничтожили в сталинградском котле шестую армию и погнали немцев на запад, то вместе с фрицами с Дона ушла, прихватив с собой семьи и часть казаков. Конечно, далеко не все казаки поддерживали немцев, большинство достойно сражалось с врагом. Но из песни слова не выкинешь. Эх… Что говорить. Служба казаков в вермахте - это очень тяжелая страница нашей истории. Вот уж не думал, что мне придется читать её воочию…
        Чиновник еще немного пополоскал Степану мозги витиеватыми пропагандистскими фразами. Не обошлось и без классических "жидо-большевиков". У меня сложилось впечатление, что гауптман почти дословно цитирует какую-то методичку. Наверняка, так оно и есть на самом деле. Немцы к этому вопросу подходили творчески, с большой выдумкой. Чиновник замолчал, равнодушно скользнул взглядом по понурым фигурам пленных, обратился к рыбоглазому:
        - Пошли, Трауде. Хозяин обещал принести какое-то особенное вино, сделанное по старому казачьему рецепту.
        Ну, надо же! Каким-то образом понимаю, что гауптман обращается к рыбоглазому, используя уменьшительное имя "Трауде". Значит, полное имя у неприятного унтера - Хильтрауд. А фамилия Гельблинг. Мда. Крупно не повезло чуваку. Наградил же Бог имечком.
        Герр обер-фельдфебель, уже понял, что мы действительно сильно страдаем от жажды, и как только чиновник зашел во двор, немедленно приказал своему унтер-офицеру:
        - Руди, проводи Мутца к колодцу и присоединяйся к нам!
        Руди не стал заморачиваться с выполнением приказа командира, по пути прихватил за рукав Степана, жестами объяснил, что мне нужно, а сам резво помчался к столу. Колодец оказался за куренем, перед весьма приличным по размерам огородом. За хозяином увязался паренек, он быстро набрал воды, протянул мне ведро. Обхватив ладонями, медленно подношу ведро к губам. Господи ты, Боже мой! Какое невыразимое наслаждение! Пью долго, не отрываясь. Вода тонкими струйками льется на китель, приятно холодя кожу на груди.
        - Батя, смотри, он совсем как ты пьет, - за моей спиной раздаётся удивлённый голос парнишки. - А те немцы так не пили. Только из кружек.
        - Ну, этот бугай по степи от души нашагался, тут не до политеса, - рассудительно отвечает усатый казак. - Ты, Аким, сейчас сходи к Фролу Демидовичу, скажи, что бы его Варвара сюда шла, а то мать уже с ног сбилась, шутка ли, на десятерых проглотов стряпать.
        Я замираю. Ага! И этот говорит, что немцев одно отделение. Но, откуда тогда такая куча техники во дворе? Ничего не понимаю. Эх, Новикова бы сейчас спросить, но он далеко. Аккуратно ставлю ведро на место, широко улыбаюсь, хлопаю казака по плечу: "Гуд, Степан, карашо! Карашо". В общем, веду себя, как хрестоматийный немец из кинофильмов. Казак совершенно не удивляется моему поведению, немного отстранятся, вымученно улыбается в ответ. Но в глазах нет никакого подобострастия. Вытягиваю перед ним руку, показываю три пальца, и глажу себе живот. Казак не понимает, или ловко прикидывается. Аким с детским любопытством смотрит на меня. Чтобы паренек не стоял без дела, отстегиваю фляжки, жестом показываю - наливай. Быстро достаю из планшета ложку, снова выставляю вперед три пальца, ложку подношу ко рту, а для окончательной наглядности причмокиваю при этом губами. Казак моментально мрачнеет.
        - Иди к командиру. У него надо спрашивать. Понял? - и повторят по слогам. - К командиру.
        Отрицательно мотаю головой, снова начинаю размахивать ложкой.
        - Герр Брадтмаер там, - казак одной рукой показывает мне за спину, а другой хлопает себя по плечам, изображая погоны. - У герра Брадтмаера нужно получить разрешение.
        Делаю вид, что понимаю. Забираю свои фляги, сую в руки Акима ведро и машу рукой в сторону ворот. Парень хлопает глазами, растерянно смотрит на отца.
        - Набери воды, отнеси цибарку, за ворота, - повелительно произносит Степан и как заботливый хозяин остаётся топтаться возле меня.
        А дело плохо. Получается, что мы принесём ребятам только шесть фляг. Спрятанные красноармейские фляги и наши, что лежат в сухарных сумках, мы незаметно набрать не сможем. С веранды ворота отлично просматриваются. Да и Курт, там не к месту ошивается. Видимо и провожать обратно нас будет. А в шести флягах - только пять литров воды. Подсчитываю, что на одного человека получается двести грамм. Совсем не густо. Черт, что же делать. Ладно, сейчас разберемся.
        Широким шагом возвращаюсь к нашим, по пути встречаюсь взглядом с рыбоглазым Хильтраудом. Похоже, я ему тоже очень сильно не нравлюсь. Унтер-офицер, презрительно поджав губы, отворачивается. Ну, и хорошо. Мы с ним оба - солдаты Великого Рейха, делающие одно дело, и личной неприязни здесь не место. Если меня не подводит память, именно так написано в уставе вермахта. Правильно кстати написано. Не в смысле Великого Рейха конечно, а насчёт личной неприязни.
        За воротами уткнув взгляды в землю, понуро стоят "пленные". Торопов набирает фляги, а Курт помогает ему их вешать на сухарную сумку Шипилина. Возле ведра сиротливо валяется последняя пустая фляжка. Судя по довольным лицам моих "немцев" парни напились от души. Смотрю на честное, открытое лицо Курта. А что если так, без всяких сложностей, по-простому. Подхожу к Курту, по-командирски оглядываюсь вокруг себя:
        - Курт, дружище, а сколько вообще, наших в деревне? Что-то кроме твоего отделения я никого не вижу.
        - Герр унтер-офицер, а больше никого и нет. Только мы и герр Винклер с сопровождающим, а остальные только завтра приедут, - немец улыбается, лицо крайне довольное. - А здесь хорошо, правда?
        - Да, мне тоже понравилось. Люди крайне доброжелательны, - закуриваю сигарету, протягиваю портсигар Курту. - Угощайся, камрад, благодарю за гостеприимство. Сейчас докурю, и пойдём дальше.
        - Спасибо, герр унтер-офицер, но я бросил.
        Улыбаюсь. Парнишка явно врет, он и не начинал.
        - Молодец! - совершенно искренне отвечаю я. - А где остальные ваши? По бабам пошли?
        Курт опускает глаза вниз, трогательно краснеет.
        - Ну, что вы, герр унтер-офицер. У нас очень строгий командир, он у нас ничего такого не допускает. А остальные… Рихард на посту, а герр ефрейтор Зеслер отдыхает в доме. Ему герр обер-фельдфебель разрешил. Кстати казаки очень смешно называют свои дома. А знаете как? Ни за что не догадаетесь - курени!
        Через три затяжки я брошу окурок на землю и растопчу его сапогом. Построю своих людей, и мы медленно побредем к нашим. Принесём каждому по двести граммов воды. Брадтмаер с Винклером, допьют вино, и отправятся отдыхать. Рыбоглазый унтер, пойдет поближе знакомиться с местным женским населением, а в летней кухне жена Степана будет готовить ужин на десятерых. Десятерых… Четверо на веранде, двое около грузовика, Курт рядом со мной. Молодой немчик с карабином бдит на посту. Один после трудов праведных спит в доме, а еще один где-то сидит на другом конце станицы. Десятерых… Осталось две затяжки. Ну, хорошо. Четверых на веранде я положу сразу. Причем фельджандарма необходимо валить первым. А дальше что? У немцев, копошащихся в моторе тягача, я оружия не видел. Но это не означает, что его у них нет. Так. У Курта затылок не железный, а вот приклад винтовки Торопова, наоборот, очень удачно окантован железом. Торопов заберет винтовку Курта. Двое наших с боевым оружием и восемь красноармейцев. Против двух ремонтников. У немцев шансов нет. Остаётся одна затяжка. Мне придется идти в дом и там искать дрыхнущего
немца. Ничего, найду. А после, как-нибудь разберемся и с часовыми.
        Поднимаю руку вверх, громко кричу, чтобы меня, наверняка, услышали на веранде:
        - Приготовится к движению!
        Красноармейцы жадно смотрят на ведро с водой. Естественно им никто пить не разрешил. Торопов с Шипилиным занимают свои места в колонне. Кидают на меня вопросительные взгляды: уходим? С силой зажмуриваю веки. Нет. Не уйдём. Бросаю окурок прямо в ведро, Курт непроизвольно морщится. Надо же, какой культурный немецкий юноша. Жаль, что он сейчас не в аудитории Берлинского музыкального университета, а в безымянной станице, посреди донской степи.
        Отхожу в сторону, подзываю к себе Торопова, шепчу ему на ухо, при этом показываю всё время рукой на красноармейцев. Пусть Курт видит, что я отдаю какие-то приказания своему солдату по поводу пленных. У Анатолия расширяются глаза, он бледнеет. Снова шепчу:
        - Если ты этого не сделаешь, то через пять минут мы все будем валяться дохлыми возле забора. Начнешь сразу, как я начну стрелять. Всё, я пошёл. Когда Курта вырубишь, нашим расскажи, что делать будем, - и уже громко, не таясь, распоряжаюсь. - А я пойду, доложу, герру Брадтмаеру о нашем отбытии.
        Курт дергается, делает шаг ко мне.
        - Постой здесь, камрад, я вернусь через две минуты, - с улыбкой смотрю в глаза немца и быстро шагаю к веранде.
        Отхожу в сторону, подзываю к себе Торопова, шепчу ему на ухо, при этом показываю всё время рукой на красноармейцев. Пусть Курт видит, что я отдаю какие-то приказания своему солдату по поводу пленных. У Анатолия расширяются глаза, он бледнеет. Снова шепчу:
        - Если ты этого не сделаешь, то через пять минут мы все будем валяться дохлыми возле забора. Начнешь сразу, как я начну стрелять. Всё, я пошёл. Когда Курта вырубишь, нашим расскажи, что делать будем, - и уже громко, не таясь, распоряжаюсь. - А я пойду, доложу, герру Брадтмаеру о нашем отбытии.
        Курт дергается, делает шаг ко мне.
        - Постой здесь, камрад, я вернусь через две минуты, - с улыбкой смотрю в глаза немца и быстро шагаю к веранде.
        У "МП40" очень простой предохранитель. Просто небольшой продолговатый паз на левой стороне ствольной коробки. Рукоятка затвора тянется на себя, чуть подаётся вверх и жестко фиксируется. Чтобы открыть огонь нужно снова немного потянуть рукоятку на себя, опустить вниз и нажать на спусковой крючок. Проще пареной репы. Но пока я шёл к немцам, сидящим на веранде, я умудрился забыть, как снимать автомат с предохранителя. Столько раз проделывал эту нехитрую процедуру - и на тебе, пожалуйста. Всё же нервы не железные. Вспомнил лишь, когда увидел лежащий на столе, «шмайссер» рыбоглазого. Спасибо тебе, мил человек за проявленную бдительность. Оно и верно, около ворот толпятся пленные, мало ли что.
        - Герр обер-фельдфебель! Мы набрали запас воды, разрешите продолжить движение!
        Немцы по-прежнему сидят за столом. Когда они уже наедятся? Впрочем, чиновник похоже - всё. Сыто отвалился на спинку стула, обмахивает лицо ладонью. Китель повесил на гвоздь, вбитый в стойку веранды. Аккуратист.
        Обер-фельдфебелю явно нравится, что такой здоровенный мужик, как я, старательно перед ним тянется, преданно, по-собачьи смотрит в глаза. Причём всё это происходит в присутствии чиновника. Брадтмаер кивает, наливает на два пальца в стакан вина из глиняного кувшина, протягивает мне. Ну, это просто праздник какой-то! Снимаю автомат с плеча, перекладываю в левую руку. Правой рукой принимаю стакан. Залпом выпиваю вино, оно совсем неплохое на вкус. Уж не знаменитое ли это "Цимлянское"? Букет совершенно изумительный. Да, сейчас такого уже не делают. Но не пора ли начинать? Закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Насчет «три» беру автомат и понеслось! Раз, два…
        - Мне очень понравилась реакция Степана. Он как пленных увидел, так весь задрожал, - сбивает меня со счёта Винклер. - Я думаю, что прямо сейчас необходимо созвать местное население на площадь, показать им пленных. Завтра выборы станичного атамана, и это отличный повод для агитации! Речь у меня готова, нужно только вставить название этой станицы.
        Гауптман замолкает и выжидательно на меня смотрит. Лихорадочно соображаю. Про немецких военных чиновников я знаю только две вещи. То, что они были и что они имели ограниченную власть над военнослужащими. Но вот до какого предела распространялась эта власть, понятия не имел. Могу ли я, сейчас взять и просто послать на три буквы этого урода? Всё же наверно нет.
        - Герр гауптман, у меня приказ командира батальона доставить пленных в сборный пункт без задержек, - бормочу я и с омерзением понимаю, что просто не решаюсь поднять автомат к плечу и нажать на спусковой крючок. Вместо этого веду какие-то идиотские разговоры, размахивая пустым стаканом в руке.
        - Этот вопрос очень легко решить, - Винклер, довольно улыбается и обращается к рыбоглазому, - Хильтрауд, принеси из моей комнаты саквояж, я напишу рапорт командиру батальона.
        Фельджандарм, подхватывает свой «МП», заскакивает в дом, изо всех сил хлопает дверью. «Этот упырь, наверно и в туалет с оружием ходит», - раздраженно думаю я, и понимаю, что именно так оно и есть на самом деле. Уф… Можно на минутку расслабиться. Пока унтер не вернется, стрелять нельзя.
        От нечего делать, начинаю с искренним любопытством рассматривать курень Степана. Деревянные перила и крыльцо аккуратно выкрашены зеленой краской. Вдоль стен от крыльца идет веранда. Она не широкая, самое большее - два метра. Но удивительно уютная. Её пол заботливо натерт воском, перекладины перил покрашены в белый цвет. По малолетству, отец брал меня с собой на рыбалку в верховья Дона. Там, в немногих сохранившихся к этому времени казачьих станицах, я видел подобные курени. Только тогда они уже разваливались от старости. Сильно покосившиеся, с зияющими трещинами в стенах, со сгнившими крышами и разрушенными верандами они вызывали у меня тоскливое отвращение. Словно я попал в склеп и, раздвигая руками липкую паутину, пытаюсь выбраться к солнцу. Сейчас же я видел перед собой такой курень во всей красе. Он приветливо бликовал чисто вымытыми стеклами, радовал затейливыми наличниками на окнах и приятно пах свежей краской. Внезапно поймал себя на мысли, что хочу жить в таком доме. Сидеть по вечерам за столом на веранде, пить чай с пирожками. И чтобы улыбающаяся жена, подперев голову рукой, сидела рядом,
а по двору с громкими криками бегали дети. Размечтавшись, блаженно прикрываю глаза, а когда вновь открываю, то вижу перед собой, довольные и счастливые лица немцев. По телу пробегает дрожь, в груди закипает ненависть. Ну, ничего. Вот вернется рыбоглазый, тогда и посмотрим, кому на веранде за столами сидеть и чаи гонять.
        Возле ворот начинается какая-то суматоха, доносится хрустящий звук удара, слабый вскрик, а вдогонку несётся тяжелый русский мат. Двое немцев медленно поворачивают головы, а у сидящего напротив меня обер-фельдфебеля расширяются глаза. Твою мать! У ребят не выдержали нервы, и они начали раньше времени! Проклятье!
        Делаю шаг назад, чтобы меня не было видно из окна и прижимаю приклад к плечу. Лающий звук выстрелов боевого «МП» упруго колотит в барабанные перепонки. В плечо и руки весьма чувствительно бьёт отдача. Стреляю в упор, ствол автомата плавно веду слева направо. Унтер-офицер со смешным именем Руди, вскидывает вверх руки и заваливается на бок. Следующий на очереди герр обер-фельдфебель с харизматичной немецкой фамилией Брадтмаер. Он падает грудью на столешницу. Одна из пуль разбивает кувшин, вино и кровь смешиваясь между собой, заливают белоснежную скатерть. Осколки посуды летят во все стороны. Вкусно пахнет порохом и свежими огурцами.
        Винклер стоя на четвереньках, задыхаясь, хрипит. Удивительно, но он всё еще жив, несмотря, на три кровавые отметины от пуль на спине. Шестью последними патронами достреливаю гауптмана.
        За воротами резко хлопает винтовочный выстрел, следом второй. Красноармейцы веером вбегают во двор, снова стреляют винтовки. Котляков низко пригнувшись, бежит прямо ко мне. За ним несутся еще трое. Торопов с Шипилиным прячутся за воротами, часто стреляют. А вот куда - хрен его знает! Окидываю взглядом веранду, одновременно перезаряжаю автомат. Пустой магазин глухо стукается об натертые воском доски пола. Немцы лежат на удивление красиво. Их живописные позы тонко намекают, что война для них окончательно закончилась. Славно фрицы пообедали. Ох, и славно. Жаль только чайку попить не успели.
        Но для меня война продолжается, и что самое паршивое - продолжается она и для Хильтрауда. Вот же не повезло! Тьфу…
        За куренем, длинными очередями стучит автомат. Пули рвут плетень, ошметки сухой лозы летят во все стороны. Проклятье! Чёртовы автослесари всё же оказались вооружены. Снова длинная очередь. В доме напротив сыпятся стёкла, громко кричит женщина. Наши перестали стрелять. Видимо, заняты тем, что прячут свои задницы по укромным местам. Оно и правильно. Интересно, где еще четверо красноармейцев? Глухо, до тошноты привычно, пыхает холостым патроном винтовка. Ага. Значит, кто-то из бойцов Котлякова подобрал «оружие» Торопова и ведёт огонь. По ступенькам вихрем проносится Павел, подбегает ко мне, рот широко раскрыт, дышит тяжело. В глазах вопрос: «Что дальше»? Показываю стволом на мертвого обер-фельдфебеля:
        - Возьми пистолет. Он слева на поясе. Только шуруй по низу! А то отсюда достать могут, - направляю ствол автомата в окно. Котляков озорно сверкает глазами:
        - Знаю, - Павел ужом ныряет под стол, проворно достаёт пистолет из кобуры, трясёт им перед собой. - А еще оружие есть?
        - Нет. Дверь видишь? В доме двое немцев. Не дай им выйти отсюда.
        Внизу, слева от крыльца сгрудились трое красноармейцев. По оттопыренным ушам узнаю среди них Тухватуллина. Кидаю им флягу, вторую следом бросаю Котлякову под ноги. Спрашиваю:
        - Паша, что там?
        - Курта оглушили, одного механика застрелили, второй сволочь прыткий оказался, успел под тягачем спрятаться. Сейчас я его… - глаза младшего лейтенанта горят восторгом. - Дай гранату!
        - Погоди! Не лезь на рожон. Я сам. Бойцов рассредоточь, под окнами не светитесь.
        Младший лейтенант кивает, кидается к своим бойцам, а я прижимаясь к стенке, на корточках пробираюсь к дальнему углу дома. Прямо над головой окно разлетается осколками стекла. Приседаю, выставив вверх ствол «МП». Еще удар, обреченно трещит рама, снова летят стёкла. Прикрыв рукавом глаза, срываю с подсумка каску, спешно нахлобучиваю на голову. Очень вовремя. Из окна, вместе с рамой, вылетает массивная табуретка и падает передо мной. По каске стучат куски стекла. А вот и герр Хильтрауд, нарисовался. Что-то долго он соображал. Или это только мне показалось?
        Жутко хочется бросить в разбитое окно гранату, но понимаю, что рыбоглазого там уже нет. Слышно, как бьют окно на другой стороне дома. Хорошо, что перед фасадом раскинули густые ветки, какие-то плодовые деревья, полностью закрыв обзор на ворота. А то моим парням пришлось бы очень плохо. Хильтрауду сейчас просто не в кого стрелять. Интересно, он сообразил, что происходит? За домом продолжает надрываться длинными очередями автомат ремонтника. Но теперь ему отвечают две боевых винтовки. Причём одна из них стреляет с очень короткими интервалами. Между хлесткими выстрелами вклинивается жалкое пыханье мосфильмовской бутафории.
        Всё также на корточках пробираюсь к углу, на мгновенье выглядываю. Успеваю заметить ноги в ботинках, торчащие между задних обрезиненных катков тягача. Это маловато для прицельной стрельбы, но всё лучше, чем ничего. Меня немец не видит, весьма активно лупит по воротам.
        Сзади три раза стреляет Котляков. Выстрелы пистолета совсем не серьёзные, на фоне остальной пальбы выглядят жалко.
        - В окно лез, паскуда! - звонко кричит Павел. Где он сам - не понятно.
        Осторожно высовываюсь из-за угла. Ботинки на месте. Левый шевелится. Плотно прижимаю хлипкий приклад к плечу, даю две короткие очереди. Чёрт, не попал! Пули вспахали землю чуть правее заднего катка. Делаю небольшую поправку и долблю максимально короткими очередями. Пули выбивают искры из катков, с непривычным звуком рикошетят от гусениц. Есть! Попал! Немец орет, вертится под тягачем. Еще разок даю очередь по вертлявому. Рукоятка затвора замирает в переднем положении. Надо менять магазин.
        Кто-то из красноармейцев, срывая горло, кричит:
        - Граната! - и добавляет пару крепких ругательств.
        Оборачиваюсь. Твою мать! Рыбоглазый из глубины комнаты швыряет сквозь разбитое окно колотушки, стараясь закинуть их поближе к крыльцу. Красноармейцев, как ветром сдувает. Я мгновенно отпрыгиваю за угол. Слышу, как орёт Котляков. Взрывается первая граната. Затем вторая. Свистят осколки. Непроизвольно, синхронно с взрывами, вжимаю голову в плечи. Наши уже в безопасности, схоронились за глухой стенкой, матерятся по - черному.
        Немец под тягачем прекратил орать и теперь лишь глухо и протяжно стонет. Бросаю короткий взгляд назад. Под гусеницей лужа крови. Хорошо я ему ноги посёк. Сейчас фрицу явно не до стрельбы.
        Выглядываю из-за угла. Деревянные подпорки крыльца густо посечены осколками. Из окна высовывается ствол автомата. Человек в доме медленно осматривает местность сквозь прицел. Затаив дыхание, достаю колотушку. Медленно откручиваю колпачок и резко дёргаю за фарфоровое кольцо. Сколько раз читал, что терочный состав у гранаты горит пять секунд. Казалось бы - уйма времени. Быстро досчитай до пяти и спокойно бросай. Как прилетит, так сразу и рванёт. Я смог досчитать только до двух. Потом стало до ужаса страшно, явственно представилось, что граната взрывается у меня в руках… Заорав, бросаю колотуху в окно. Слышно, как она ударяется об стену и падает на пол.
        Внутри какая-то суматоха, Хильтрауд орёт:
        - Не трогай! Я сам!
        В комнате топот сапог, что-то грохочет, раздаётся истеричный крик и тут же глухой стук. Мне показалось, что немцы попытались выбросить гранату в окно, но не удачно. Колотуха попала в стену, и отскочила обратно. Представив себе, какие рожи сейчас у фрицев, не могу сдержать улыбку.
        Из окна вниз головой выпрыгивает Хильтрауд, с грохотом кувыркается по полу веранды и врезается ногами в перила. Одна перекладина с хрустом ломается. Следом в комнате взрывается граната, я вздрагиваю и снова против своей воли вжимаю голову в плечи. Фельджандарм, в отличие от меня, не обращает на взрыв никакого внимания, даже не дёргается. Несколько секунд смотрит на убитого обер-фельдфебеля и лежащего возле стены Руди. Оборачивается, поднимает голову и встречается со мной взглядом.
        - Привет, рыбоглазый, - говорю я, герру унтер-офицеру фельджандармерии Хильтрауду Гельблингу. Дульный срез моего пистолета-пулемета смотрит ему прямо в лоб. Я нажимаю спусковой крючок.
        Ничего не происходит. По телу прокатывается волна холода. Твою мать! Не поменял магазин после стрельбы по вертлявому! Хильтрауд нервно сглатывает, видно, как ходит под подбородком кадык, и бросается на меня. Лицо перекошенное, но страха на нём нет. Отшвыриваю автомат в сторону, делаю шаг вперед, мой кулак летит точно в лицо рыбоглазому.
        Последний раз, я махал кулаками лет семь назад. В драках мне нужно просто попасть противнику в лицо. И всё, клиент, мило улыбаясь, с искренними извинениями падает на землю и тихо лежит. Всё же рост и вес, играет очень большую роль в уличных побоищах. Мне главное хоть один раз попасть. Но я не попадаю, кулак со свистом сечет воздух, меня заносит в сторону. Рыбоглазый где-то за спиной хрустит сапогами по стеклу. Быстро оборачиваюсь и сразу получаю чувствительный удар в челюсть. Следом второй. Перед глазами возникает пелена, звуки теряют четкость, время замедляется. Слышу, как тяжёлыми молотками стучит кровь у меня в висках. Хильтрауд дергается в сторону, делает подсечку, я с грохотом, падаю на пол. Пытаюсь встать, но мешает притороченная к спине и поясу амуниция.
        Рыбьи глаза прямо передо мной. Хильтрауд вцепился двумя руками мне в горло, пытается душить. Напрягаю мышцы шеи, правой рукой бью, вернее, тыкаю унтера в челюсть. Он кривится, рычит, но горло не отпускает. Как сквозь вату слышу крик Котлякова, впереди топот. Над головой длинной, явно на весь магазин очередью лает автомат. На крыльце мат, пистолетные выстрелы. Отстранено удивляюсь: и второй немец не погиб от гранаты, теперь лупит из окна в белый свет, как в копеечку. Да, что же они, здесь все бессмертные?! Снова бью унтера в лицо, его голова откидывается в сторону. Вот! Уже посильней прилетело рыбоглазому, да и пелена у меня перед глазами начинает пропадать, еще несколько секунд и я полностью очухаюсь. Хильтрауд это тоже понял, отпустил шею, навалился всем телом, начал бить головой об пол, правой рукой зачем-то лихорадочно шарит мне по боку. Каска стучит об доски, мягкий кожаный подшлемник гасит удары. Звуки снова обретают сочность, бешено стучит сердце, мышцы вновь наливаются силой. Напрягаюсь всем телом, сейчас я тебя, гада… Унтер-офицер победно оскаливается, в руке штык-нож.
        - И тебе привет, урод, - ненавидяще шипит Хильтрауд и с размаха бьёт меня штыком в горло. Через секунду еще раз. И без того выпученные глаза фельджандарма, расширяются, кажется, что еще немного и они просто вывалятся из глазниц. Унтер ошарашено переводит взгляд со штык-ножа в своей руке, на мою шею. Толкаю немца в грудь двумя руками, сбрасываю с себя. Он медленно поднимается на ноги, уставив на меня почти безумный взгляд. Но сейчас я быстрее, изо всех сил ору и от всей души засаживаю ему кулаком в подбородок. На этот раз попадаю. Рыбоглазый, как мешок с картошкой заваливается на бок, глухо стукаясь головой об пол.
        Снова длинная очередь. Второй немец, в белой майке на голое тело, высунулся по пояс из окна, неудобно, с левой руки стреляет по бегущему по двору Тухватуллину. Пули за его спиной разбивают горшки, секут большие плетеные корзины. На крыльце головой вниз, лежит кто-то из красноармейцев. Из-за угла дома выглядывает с пистолетом в руке Котляков. Поднимаю тяжёлую дубовую табуретку, вышвырнутую Хильтраудом из окна вместе с рамой, широко размахиваюсь и бью острым углом сиденья в затылок, увлеченно стреляющему немцу. Автомат падает на веранду, немец вниз головой свешивается из окна, на пол тонкой струйкой течет кровь. Под ногами тихо стонет рыбоглазый, левая рука немного подрагивает. Я не испытываю к нему никакой ненависти. Вообще не испытываю никаких чувств. Просто не хочу, чтобы он снова встал на ноги. Не хочу больше видеть его глаза. Никогда. Поднимаю свой пистолет-пулемет с пола, дрожащими руками меняю магазин и всаживаю с десяток пуль в спину фельджандарму. Вкладываю полупустой магазин обратно в подсумок, а полный вставляю в автомат.
        - Ну, вот и познакомились, - тихо произношу я, подхожу к Хильтрауду и забираю у него из руки свой штык-нож. Шея немного болит, острые края резинового лезвия наверняка оставили на коже красные полоски. Трогаю шею рукой, на кончиках пальцев - растёртая капля крови. Правая скула неприятно ноет, кожа на ней горит огнём. Никто не стреляет, не рвутся гранаты. Только яростно брешут собаки по всей округе. А так - тишина…
        Ко мне подбегает Котляков. Дышит тяжело, пилотки на голове нет, видимо потерял во время боя:
        - Всё? - Павел оглядывается по сторонам, поднимает второй пистолет-пулемет с пола, и тихо произносит. - Сулимова убило.
        - Здесь, всё. Двоими часовыми сейчас займемся. Еще потери есть?
        - Нет. Только Кутяубаеву ногу немного осколками посекло. Ерунда.
        - Там под грузовиком раненый фриц. Проверь, - киваю на свешивающего из окна немца. - А этого - добей. Мало ли что. И проверь всё вокруг…
        Младший лейтенант, зло, сжав губы, подносит трофейный «Вальтер» к голове немца и два раза стреляет. Поворачивается, кричит своим:
        - Отделение! Ко мне!
        Вместе с красноармейцами к дому бегут и мои солдаты. Они тащат под руки Курта, его пышный чуб, словно набриолиненый торчит колом. Комбинезон залит кровью. Немец идет на негнущихся ногах, в глазах плещется ужас.
        Так, а как мы сейчас будем валить часовых? При планировании операции я об этом не думал. Родной русский «авось» во всей красе. Значит, придется думать сейчас. Караульным по уставу запрещено покидать пост. В данный момент они, нервно тиская в руках винтовки, напряженно пытаются понять, что происходит возле дома Степана. Сколько немцы так просидят, пока не сдадут нервы? Десять минут, пятнадцать?
        Красноармейцы под командованием Котлякова рассыпались по двору, собирают оружие, проверяют дом и хозяйственные постройки. Два бойца шустро побежали к грузовикам. Хлопнул винтовочный выстрел. Понятно. Красноармейцы проверили раненого мной вертлявого немца. Нашего убитого отнесли в сторону, положили возле сарая. Подхожу к столу, устало сажусь на стул рыбоглазого. Ребята подводят ко мне Курта. У паренька совершенно безумный взгляд. Лицо белое, как мел, губы дрожат.
        - Присаживайся, камрад, - добродушно говорю я, гостеприимно показывая на стул рядом с собой. Под столом в луже крови валяется герр гауптман, а на столе, все, также навалившись грудью на разбитые тарелки, лежит обер-фельдфебель. Черт. Я уже и забыл как его фамилия, вот же память девичья. Курт c ужасом смотрит по сторонам, что-то пытается произнести, но у него не получается. Шипилов с Тороповым положив руки на плечи немца, усаживают его на место. Окидываю парня взглядом. Так, а что если задействовать Курта при нейтрализации часовых? Без ненужной сейчас стрельбы и прочих гранатных излишеств. И так всю станицу переполошили. А нам еще уходить надо будет. По возможности тихо и мирно. Закуриваю сигарету, показываю рукой на залитый кровью обер-фельдфебеля стол:
        - Есть не хочешь, камрад? Да ты не стесняйся! Угощайся. Смотри, картошечка еще тепленькая.
        Курт не может говорить, только мелко трясётся всем телом.
        - А жить? - внимательно смотрю на парня. - Жить хочешь?
        - Да, хочу, - с трудом выговаривает немец и закрывает глаза.
        - Отлично! Где находится второй пост? В каком звании часовой? Есть ли пароль и отзыв?
        Немец медленно, иногда буквально по слогам начинает отвечать. И не потому, что обдумывает ответа. Он сейчас по-другому говорить не может.
        Как только Торопов с Шипиловым выбежали со двора и побежали к северной околице, ко мне подскочил Котляков:
        - Мы хозяина с женой в кухне за домом нашли. Что с ними делать? - Павел покосился на свой автомат. - Степана в расход?
        Мысленно усмехаюсь. Ну, надо же! «В расход»! Так мы и всю станицу перестреляем.
        - Ты, Павел не горячись, мы с тобой не суд и даже не особое совещание, - недовольно отвечаю я, и приказываю: - Обоих запереть в доме, вместе с Куртом. Всем остальным - привести в порядок оружие, занять оборону. Во дворе не болтаться. Ждать меня. Вопросы?
        - Вопросов не имею товарищ… - младший лейтенант осекается. Он так и не решил, как ко мне обращаться. Но сейчас находит выход из положения. - Вопросов не имею, товарищ разведчик!
        - Хорошо, я сейчас вернусь. Еще один часовой остался.
        Павел понятливо кивает. Проводит ребром ладони себе по горлу, вопросительно смотрит на меня.
        - Не знаю, это как получится, - отвечаю я, срываю автомат с плеча и со всех ног бегу к южной околице.
        Глава седьмая
        На улице ни одной живой души. Люди попрятались по домам, ждут, что последует за нашей пальбой. Правильный народ живет в этом времени, не то, что сейчас. Мои бы современники в такой ситуации уже из всех щелей снимали бой на мобильные телефоны, а некоторые, особо одарённые граждане, сейчас радостно бежали рядом со мной и вели прямой репортаж с места событий. Пробегаю по площади, тоже пусто. Щит валяется на земле, борова в луже нет. Вихрем несусь мимо куреня с железной крышей. А тут неожиданность! Старики, как ни в чём не бывало, продолжают сидеть на лавочке. Теперь перед ними появилась табуретка, накрытая полотенцем, на ней стаканы и большая пузатая бутылка с вином. Старики спокойно смотрят на меня, даже переговариваются друг с другом. Один из дедов, толкает соседа в бок, показывает на меня скрюченным пальцем. Мне живо представляется, как он комментирует: «Смотри, Фёдор, этот, как-то не очень бежит. Помнишь, как японцы в четвертом году от нас драпали? Вот те хорошо бегали, а этот - так. Словно байбак брюхатый бежит». Крайне удивленный поистине олимпийским спокойствием старых казаков, мчусь дальше. В
груди уже свистит, пот льёт в три ручья, начинаю задыхаться.
        Пришлось прилично сбавить скорость. Вот же! Если старики еще наблюдают за мной, то наверняка расскажут своим домашним о моём спортивном фиаско, а те уже разнесут по всей станице. Внезапно понимаю, что совсем забыл, как зовут молодого парнишку караульного. Он, как-то неразборчиво представился при нашем знакомстве. Вот, же проклятье. Ладно, буду обращаться по званию. К посту уже не подбегаю, а скорее подхожу быстрым шагом. Размахиваю автоматом над головой, ору во всё горло:
        - Не стреляй, камрад! Это я, унтер-офицер Мутц! Не стреляй, всё в порядке!
        За забором тихо, даже не гомонят гуси. Снова кричу, подхожу к плетню, заглядываю во двор. Никого. Да где же парень? Сзади щелкает затвор винтовки. Бледный немец выглядывает из-за соседского забора, пилотка сбилась на другую сторону, на правом погоне оторвалась пуговица. Теперь он, как ухо ослика Иа, свисает с плеча. Очень похоже, что парень, сломя голову лез через плетни. Глаза у него испуганные. Называю пароль, часовой отвечает условным отзывом. Молодец, Курт, не обманул! Для начала крепко песочу парнишку за внешний вид, а потом жестким голосом приказываю следовать за мной.
        - Герр унтер-офицер, а почему вы пришли? Где унтер-офицер Баумер?
        Соображаю, что такую фамилию, может носить только унтер со смешным именем. Остальных я знаю, вернее, знал по фамилиям.
        - Руди? Он ранен. Увы, но так же ранен и герр обер-фельдфебель. Командование взял на себя, - я закашлялся, прикрывая рот кулаком. - Командование взял на себя унтер-офицер Хильтрауд. Именно он прислал за тобой. Надо идти к дому.
        Черт! Чуть по привычке не сказал «рыбоглазый», вместо имени унтера, но вовремя опомнился.
        - Что случилось, герр унтер-офицер? Такая сильная стрельба была. Из наших никто не убит? - с тревогой в голосе спрашивает часовой. - Никто?
        Мы с ним быстрым шагом возвращаемся к куреню Степана. Подробно рассказываю, что часть казаков напала на дом, они попытались отбить пленных. Но герр Хильтрауд положил всех врагов вместе с пленными красноармейцами. Описываю в подробностях, как ранило командира и несу тому подобную чушь. Мне необходимо, чтобы старики увидели, что я мирно беседую с караульным. Всё, проходим дом с железной крышей, деды жестко, не хуже современных камер наружного видеонаблюдения зафиксировали наш проход. А теперь можно и бегом, тем более что я перевёл дух и снова могу быстро шевелить ногами.
        Не доходя метров тридцать до куреня Степана, перехожу на шаг, притормаживаю и немца:
        - Знаешь, камрад, я не хотел тебя расстраивать раньше времени, но сейчас смысла скрывать от тебя правду, больше нет.
        Парнишка бледнеет, широко раскрытыми глазами смотрит на меня, медленно произносит:
        - Что… Что такое, герр унтер-офицер?
        - Дело в том, камрад, что и герр обер-фельдфебель и Руди и даже герр унтер-офицер Гельблинг убиты. Убит и герр гауптман. Если сказать по-честному, то в живых остался только Курт и возможно второй часовой. Но насчет него я не вполне уверен.
        Входим во двор, немец пораженно смотрит на веранду, подбегает к столу и замирает:
        - Этого не может быть, герр унтер-офицер. Это невозможно. Кто их убил?
        Снимаю у него винтовку с плеча, вынимаю из ножен штык и горестно произношу:
        - Так получилось, камрад, что их убил я, - машу рукой Котлякову, чью физиономию уже давно заприметил в окне. Открывается дверь, из неё выскакивают двое красноармейцев и под руководством Павла как-то подозрительно умело вяжут верёвками караульного. Он ничего не говорит, даже не сопротивляется, лишь тоскливо смотрит мне в глаза.
        - Мои вернулись? - спрашиваю у младшего лейтенанта.
        - Еще нет. За время вашего отсутствия произошло следующее происшествие: задержан около дома сын Степана - Аким. Препровожден к родителям, - Котляков ненадолго замолкает, и торжественным тоном произносит. - Так же обнаружили совершенно новый образец автоматического оружия. Из него ремонтник отстреливался!
        У меня неприятно заныло сердце. Это какой такой «новый образец»? «Штурмгевер» появится массово только в сорок четвертом году. Больше ничего нового немцы не придумают. Или это в моём мире так, а здесь всё идет иначе? Тогда получается, что мы не просто в прошлое попали, а вдобавок оказались еще и в параллельном мире. Вот же незадача. Нам только этого для полного счастья не доставало!
        Хватаю Котлякова за рукав: «Показывай» и заскакиваю за ним в дом. Пройдя узкий коридор, заходим в просторную комнату. В углу стоит старинная кровать с «шишечками» на спинках, застеленная большим, лоскутным одеялом. В центре - большой стол, накрытый скатертью. У фасадной стены в простенке висит зеркало, около него с винтовкой в руках, притулился на корточках белобрысый красноармеец. Бдительно поглядывает в окно. Рядом с бойцом стоит большой сундук окованный железом. На нем лежит совершено раритетный пистолет-пулемет «МП18» В комнате порядок, сюда мы гранаты не бросали, да и немцы набезобразничать здесь не успели. Только возле сундука приличная лужа крови, да на полу несколько кровавых следов ведущих в соседнюю комнату. Котляков почтительно показывает на антиквариат:
        - Вот, товарищ разведчик, это и есть тот самый новый автомат.
        Беру в руки «новейшей образец». Деревянные ложа и приклад сильно потёртые, неоднократно покрытые лаком. Отсоединяю боковой магазин, щелкаю затвором. Да. В моё время такому оружию цены не сложишь. Коллекционный экземпляр. А сейчас - просто хлам. Небрежно кладу пистолет-пулемет обратно на крышку сундука:
        - Павел! Этот автомат разработан и выпускается немцами с восемнадцатого года. Это не новое оружие, а натуральное старьё! Я с вами потом проведу занятия, подробно расскажу о современном стрелковом оружие Германии.
        Из соседней комнаты доносится протяжный стон. Вопросительно смотрю на младшего лейтенанта.
        - Так я докладывал, товарищ разведчик! Красноармейца Кутяубаева немного зацепило.
        Ничего себе «немного»! Если боец, так громко стонет, то дело не совсем плёвое, как пытается мне преподнести Котляков. Придется разбираться. Открываю дверь в соседнюю комнату и замираю. Именно сюда я зашвырнул гранату. Комната раньше служила спальней. В принципе, если приложить определенные усилия, то и дальше служить будет. Всего то и надо: собрать пух с пола, пошить заново подушки и перины, вставить рамы. Ну, и еще купить новую прялку, горшки с цветами и повесить все фотографии обратно на стены.
        Возле кровати привалившись к стене, сидит Кутяубаев, левую ногу вытянул вперед. Лоб мокрый от пота, лицо скривилось от боли. Два красноармейца плотно бинтуют ему ногу ниже колена. Вместо бинтов используют разрезанные простыни. Крови на полу прилично. Да, дела. Получается, что еще один наш солдат выбыл из строя. Из зала доносится истеричный крик:
        - Немцы! - и через секунду уже спокойно. - Нет, это наши! Тащат одного настоящего фрица.
        Дружески подмигнув, скривившемуся от боли Кутяубаеву, быстро выбегаю из дома.
        Торопов с Шипиловым словно возвращающиеся с ночных посиделок гулёны, бережно вносят второго часового во двор. Его руки закинули себе за шеи, у Шипилова за плечами две винтовки. У фрица безвольно болтается голова, он без сознания. Видимых повреждений на нем нет, и это очень хорошо. Ребята аккуратно кладут немца перед крыльцом.
        - Докладывайте, - коротко бросаю я, внимательно рассматривая лежащего на земле часового. Что-то не нравится мне, как он дышит. Вернее не нравится мне то, что он совсем не дышит. Шипилов подробно докладывает, как прошла операция по нейтрализации караульного. Всё произошло тихо и мирно. Единственное, ребята не догадались привести к куреню немца своим ходом. Сразу на месте отоварили прикладами, и метров двести тащили бедолагу на себе.
        Торопов с Шипиловым словно возвращающиеся с ночных посиделок гулёны, бережно вносят второго часового во двор. Его руки закинули себе за шеи, у Шипилова за плечами две винтовки. У фрица безвольно болтается голова, он без сознания. Видимых повреждений на нем нет, и это очень хорошо. Ребята аккуратно кладут немца перед крыльцом.
        - Докладывайте, - коротко бросаю я, внимательно рассматривая лежащего на земле часового. Что-то не нравится мне, как он дышит. Вернее не нравится мне то, что он совсем не дышит. Шипилов подробно докладывает, как прошла операция по нейтрализации караульного. Всё произошло тихо и мирно. Единственное, ребята не догадались привести к куреню немца своим ходом. Сразу на месте отоварили прикладами, и метров двести тащили бедолагу на себе.
        Несколько мгновений оглядываюсь по сторонам, пытаясь осмыслить творящийся вокруг лютый бардак. Потом снимаю с головы каску и с наслаждением чешу затылок.
        - Быстро занесите этого фрица в дом, - распоряжаюсь я, и внезапно осознаю, что сильно проголодался. Пока ребята выполняют приказание, подхожу к столу, надеясь по-быстрому перехватить пару кусков мяса. Увы, но на столе обнаруживаю только пустые тарелки и герра обер-фельдфебеля. Он так и продолжает лежать, навалившись грудью на столешницу. Снова чешу затылок, не понимая, куда делась еда. Потом вспоминаю, что красноармейцы не ели уже больше суток. Хлопаю себя по бедру и широко улыбаюсь. Ох, сейчас покажу кое-кому, как без разрешения таскать мои продукты! Моментально представляю, как еле сдерживая смех, буду отчитывать по этому поводу Котлякова. Уже вижу, как Павел смущенно оправдывается и неловко переминается с ноги на ногу. Впрочем, сейчас не время для подобных шуток.
        На душе хорошо. Сердце радостно стучит в груди. Враги повержены, добыто боевое оружие. А еще перед куренем стоит куча исправной техники. От осознания этого факта я практически впадаю в состояние эйфории. Хочется петь во всё горло и стрелять в воздух из автомата. С трудом удерживаю себя от совершения этих опрометчивых поступков. Вот до лагеря доберусь, тогда и поразвлекаюсь вволю. Кстати, пора нам уносить ноги из станицы. И так здесь шуму наделали прилично. Злорадно улыбаюсь, воображая, с какими постными физиономиями будут завтра бродить немцы вокруг куреня Степана. Внезапно по спине пробегает волна холода. В туже секунду осознаю, какую чудовищную ошибку я совершил. Обессилено сажусь на стул и обхватываю голову руками. Как же я сразу об этом не подумал? Что же теперь делать? Что?
        Завтра немцы обнаружат своих убитых. В том числе и чиновника военной администрации. Он явно прибыл в станицу не просто так, а для организации органов местного самоуправления. Его смерть немцы не простят. Мы к этому времени будем уже далеко, а вот станичники останутся на месте…
        Напряженно размышляю, пытаясь найти выход из безнадёжной ситуации. Перед глазами мелькают эпизоды боя. Снова умирают немцы возле стола, вновь мне в горло бьёт штыком рыбоглазый, опять тоскливо смотрит на меня молодой часовой.
        Стоп! Я же с этим гансом спокойно до куреня Степана дошел. По крайней мере, старики меня с ним точно видели, даже о чем-то перешептывались между собой по этому поводу. Так, так. А что тогда подумает народ в станице насчет стрельбы? Пленные красноармейцы взбунтовались, захватили оружие. Потом их немцы из станицы выбили, да и уехали на грузовике. Почва для дальнейших слухов самая благодатная. Можно еще и обставить красочно наше отступление. Провести, так сказать, реконструкцию для местного населения. С беготнёй, криками и стрельбой. Но перед этим мероприятием придется договариваться с хозяином. Без его участия у меня ничего не получится. Сейчас попробую провернуть эту аферу. Другого выхода нет. Вытираю рукой пот со лба, массирую виски и захожу в курень.
        Внутри Котляков вяло спорит с Шипиловым. Младший лейтенант просит вынести из дома мертвого фрица, а Андрей степенно отвечает, что без моего приказания никуда ничего выносить, не намерен. Вхожу в комнату, разговоры моментально затихают.
        - Вижу, немного перестарались? - стволом автомата показываю на неподвижно лежащего в центре комнаты немца.
        Торопов виновато разводит руками, а Шипилов, наоборот, молодцевато выпячивает грудь. Отодвигаю в сторону «новейший образец вооружения» и сажусь на крышку сундука. Что-то ноги побаливают от всей этой беготни.
        - Паша, через десять минут приведешь Степана в летнюю кухню. Обращайся с ним вежливо, без рукоприкладства. Это приказ.
        Котляков кивает, срывается с места и неожиданно останавливается.
        - Товарищ разведчик! Руки хозяину развязывать?
        - В кухне развяжешь, - отвечаю я после непродолжительной паузы и машу рукой своим. - Пошли, разговор небольшой имеется.
        Пока ждали когда приведут хозяина, подробно рассказал ребятам о том, что завтра произойдет в станице. И как нам необходимо действовать, чтобы исправить ситуацию. Парни моментально поняли всю серьёзность ситуации. Тут же включились в обсуждение моего предложения. Как водится, без споров не обошлось. Но быстро пришли к выводу, что, наши дальнейшие действия будут напрямую зависеть от того, как поведет себя Степан во время разговора.
        За небольшим столом, напротив меня сидит казак, медленно трет ладонями онемевшие запястья и угрюмо смотрит в окно. Шипилов стоит за его спиной, а Толя, положив винтовку на колени, сидит на табурете возле входа. В кухне вкусно пахнет свежей стряпней, под потолком деловито жужжат мухи.
        Ну, что же. Пора начинать. А то, долго так молча просидеть можно.
        - Как вас по отчеству величать, уважаемый? - спрашиваю я и протягиваю хозяину раскрытый портсигар. - Угощайтесь.
        Степан удивленно смотрит мне в лицо и отодвигает портсигар в сторону.
        - Чужие не курю, - протяжно вздыхает он. - А отца моего Мироном звали.
        - Как скажите, Степан Миронович, как скажите, - покладисто соглашаюсь я и наваливаюсь грудью на стол. - Раз курить не будете, то давайте сразу перейдем к делу.
        Казак без страха смотрит на меня. Но вижу в его глазах какую-то тоскливую обреченность. Сначала не понимаю, откуда она взялась, а потом до меня доходит, что его жена и сын со связанными руками, сидят сейчас взаперти в собственном курене. Резко захлопываю портсигар и говорю спокойным тоном:
        - Уходить нам надо. Причем быстро.
        Степан Миронович вкидывает голову и безо всякой надежды произносит:
        - Так и уходите. Никто вас не неволит. Шумни своим, да уходи.
        - Я и уйду. А вот вы останетесь. А к утру придут немцы. Походят, посмотрят вокруг, - верчу портсигар в руках, периодически постукиваю им об столешницу. - Потом станичников на допросы потащат. Некоторым зубы повыбивают. Кого-то по злобе и прибьют.
        Степан, затаив дыхание внимательно меня слушает. Мрачно посматривает по сторонам, но время от времени, едва заметно покачивает головой, явно соглашаясь с моими словами.
        - Тебя вместе с семьёй немцы повесят на площади. Как пособников партизан. Потом пройдутся по станице, соберут по дворам человек пятьдесят. Баб, детей, стариков. Всех кто под руку попадется. И тоже расстреляют, - от чудовищной реальности описываемых событий у меня противно заныла голова. - А после этого пообедают, да и поедут дальше.
        Казак, не мигая, долго смотрит мне в глаза. Потом упирает руки в колени и, хрипло сипит:
        - Что же ты! Знал, наперед, чем дело закончится, а всё равно траву чужую быками потравил, - Степан Миронович протяжно вздыхает и говорит неожиданно жестким голосом. - Вижу, что не просто так разговор ты этот завел. Раз дело до смертоубийства довёл, то тогда знаешь и как его, порядком порешить.
        Вроде и говорит Степан по-русски, все слова полностью понятны. Да вяжет он их в такие хитрые узлы, что мозги спекаются от усилий разобраться в его речи. Неожиданно понимаю, что первый раз в жизни слышу настоящий казацкий говор. Сейчас так уже никто не разговаривает. Ни в станицах, ни тем более в Ростове. Впрочем, это сейчас абсолютно не важно. Главное, что Степан спрашивает у меня, что будем делать дальше. Доверительно наклоняюсь к казаку и подробно объясняю план действий.
        Степан Миронович Бакулин много повидал на своём веку. К своим пятидесяти годам научился разбираться в людях. Как говорится и сам не хотел, да жизнь заставила. Аккурат, в тринадцатом, исполнилось Степану двадцать один год. И пошел молодой казак под бабские причитания со станичного плаца на службу в 17-й Донской казачий Генерала Бакланова полк. Начало войны встретил в чине приказного. Колол австрийскую пехоту пиками, с лихим хэканьем, пластал надвое разодетых как павлины венгерских гусар.
        За отчаянную храбрость получил Бакулин георгиевскую медаль. Дело шло ко второй, но с наградой пришлось повременить. Помешало ранение. Полгода казак провалялся на госпитальной койке, а когда вышел - сразу попал в стремительное наступление Брусиловского прорыва. За него повесили на гимнастерку Степана Георгиевский крест четвертой степени. Так бы и шло дело дальше, да случился непонятный Брестский мир. Полк погрузился в эшелоны и практически без остановок прибыл на Дон. Но недолго казак пробыл в родной станице. Чудовищная мясорубка гражданской войны закрутила Степана. Ушёл казак из своего куреня как старший урядник Донской Армии генерала Краснова, а вернулся - помощником командира эскадрона Первой Конной.
        Степан Миронович Бакулин много повидал на своём веку. К своим пятидесяти годам крепко стоял на ногах и являлся самым уважаемым казаком в станице. Как говорится и сам не хотел, да жизнь заставила. Аккурат, в тринадцатом, исполнился Степану двадцать один год. И пошел молодой казак под бабские причитания со станичного плаца на службу в 17-й Донской казачий Генерала Бакланова полк. Начало войны встретил в чине приказного. Колол австрийскую пехоту пиками, с лихим хэканьем, пластал надвое разодетых как павлины венгерских гусар.
        За отчаянную храбрость получил Бакулин георгиевскую медаль. Дело шло ко второй, но с наградой пришлось повременить. Помешало ранение. Полгода казак провалялся на госпитальной койке, а когда вышел - сразу попал в стремительное наступление Брусиловского прорыва. За него повесили на гимнастерку Степана Георгиевский крест четвертой степени. Так бы и шло дело дальше, да случился непонятный Брестский мир. Полк погрузился в эшелоны и практически без остановок прибыл на Дон. Но недолго казак пробыл в родной станице. Чудовищная мясорубка гражданской войны закрутила, завертела Степана в своей кровавой купели. Ушёл казак из своего куреня как старший урядник Донской Армии генерала Краснова, а вернулся - помощником командира эскадрона Первой Конной.
        Вернулся, да не особо обрадовался. Обезлюдили станицы, побило на войнах казаков. На глазах порушился незыблемый уклад прежней жизни. Стиснул Степан зубы покрепче, закатал рукава и занялся восстановлением разрушенного хозяйства. Вскоре обженился, дети народились.
        Только оправились станичники от военного лихолетья, зажили размеренной, степенной жизнь, как произошла коллективизация.
        В общем, хлебнул лиха казак Бакулин на своём веку. На десять жизней другим хватило бы. Но не сломался Степан Миронович, не согнулся под жутким ветром перемен. Колхозное начальство его уважало, да и простые станичники часто, заходили к нему в курень посоветоваться по житейским вопросам. Уважительно называли по имени отчеству и слушали не перебивая.
        До сегодняшнего дня Степан, вполне обоснованно считал, что никто его обвести вокруг пальца не может и что он видит любого человека насквозь. Когда после обеда, во двор зашел громадный, запыленный с ног до головы германец, и устало подошел к крыльцу, Степан сразу понял, что бугай туповат, как молодой телок, и к тому же до дрожи в коленках боится вышестоящего начальства. Хотя служака справный. Боевые ремни подогнаны точно по фигуре. Амуниция ладно приторочена к поясу. Да и с оружием обращается бережно, если не сказать с любовью. Бакулин невольно подумал, что с одного удара этого германца развалить до пояса не получится. Хотя если с левого плеча, наискось… И не забыть шашку перед рубкой заточить, старым дедовским способом. Вот тогда - да.
        Полностью поглощенный делами и заботами, Степан Миронович больше не обращал на пришлого особого внимания. Хотя каждый раз, случайно встречая огромного фрица, казак удивлялся странному сочетанию немалой физической силы и неприкрытого лизоблюдства перед своими же офицерами. Впрочем, тем подобное поведение похоже нравилось.
        Когда началась стрельба, Степан схватил жену в охапку и схоронился в кухне. Дальнейшие события случились с такой молниеносной быстротой, что Бакулин так толком и не понял, что произошло. Одно ясно. Всех германцев порешили, да в плен позабирали. И самое активное участие в этом деле принял туповатый бугай. И очень похоже на то, что именно он - командир тех, кто пришёл после обеда в станицу.
        Теперь здоровенный мужик, сидит напротив Степана Мироновича и на чистом русском языке, спокойным голосом говорит страшные вещи. Сейчас лицо у него не тупое. Скорее наоборот. Глаза нехорошо прищурены, в голосе слышна явная озабоченность. Он конечно не казак, а иногородний. Причем говорок у него явно ростовский. Чем дольше Бакулин рассматривает собеседника, тем отчетливее понимает, что он не представляет для него лично никакой опасности. Страшное напряжение, охватившее Степана с момента пленения, исчезает, и казак, чтобы невольно не улыбнуться закусывает нижнюю губу.
        «Германец» продолжает подробно рассказывать о том, что необходимо предпринять дальше. Бакулин уже понял, что хочет от него собеседник и почти всё для себя решил. Осталось выяснить всего пару вопросов.
        От волнения и продолжительного разговора у меня запершило в горле. Подхожу к ведру с водой, стоящему возле входа на невысокой табуретке, снимаю с гвоздя деревянный ковшик и с наслаждением пью. Вода удивительно вкусная. Одновременно, поверх ковшика посматриваю на казака. Он прикрыл глаза и в глубокой задумчивости поглаживает усы ладонью. Явно размышляет над моими словами. Это хорошо. Раз задумался, значит, у нас шансы есть.
        Вешаю ковшик на место, ведро аккуратно накрываю вышитым полотенцем. Степан снова упирает руки в колени, окидывает меня взглядом и спрашивает:
        - А ты мил человек, из каких будешь? Не ростовский ли?
        Толя с Андреем тревожно переглядываются. Торопов сопит и прижимает к себе винтовку. Шипилов грозно сдвигает брови и подозрительно смотрит на казака. Вид у моих парней - до крайности нелепый. Ужасно хочется погрозить товарищам кулаком. С трудом сдерживаю себя и внутренне чертыхаюсь. Вот же конспираторы незадачливые. Словно не мужики, а дети малые. Спрашивается - что всполошились? Ну, задал казак удивительно неприятный вопрос. Так и сидите спокойно, дайте мне время ответ обдумать. Эх! Теперь Степан по реакции ребят догадался, что его вопрос точно попал в цель. Ладно. Ничего не поделаешь. Придется отвечать.
        - В Ростове родился, в Батайске женился, - резко выпаливаю я и уважительно смотрю на казака. - Угадали вы, Степан Миронович.
        Казак снова проводит рукой по усам, и резко вскидывает голову.
        - Ты ведь, не хотел поначалу германца пластать?
        До глубины души поражённый проницательностью Степана, медленно сажусь на своё место. Отчаянно пытаюсь сообразить, что ответить казаку. Что сказать? Да? Нет? Понимаю, что от моего ответа зависит многое, если не всё. Эх, была, не была!
        - Да, не хотел. Но пришлось.
        Степан Миронович еле заметно улыбается, ерзает на табурете и протягивает руку к сиротливо лежащему на столе портсигару.
        - Ну, угощай цигаркой, - казак видит моё недоумение и быстро спрашивает. - Или уже и забыл, что сам предлагал?
        - Вы же чужие сигареты не курите!
        - Чужие не курю. Это да, - солидно отвечает Степан Миронович и хитро прищуривается. - А вот свои потребляю запросто.
        Степан Миронович еле заметно улыбается, и указывает рукой на сиротливо лежащий на столе портсигар.
        - Ну, угощай цигаркой, - казак видит моё недоумение и быстро добавляет. - Или уже и забыл, что сам предлагал?
        - Вы же чужие сигареты не курите!
        - Чужие не курю. Это да, - солидно отвечает Степан Миронович и хитро прищуривается. - А вот свои потребляю запросто.
        С облегчением перевожу дух и поднимаюсь с места. Честно говоря, очень сомневался, что получится договориться со Степаном. Но обошлось. Так. С этим делом закончили, надо приступать к заключительной части марлезонского балета. То есть как можно быстрее провести мероприятие для жителей станицы. Прошу хозяина остаться пока в кухне, а сам с ребятами забегаю в курень.
        Белобрысый парнишка вскакивает с сундука, докладывает, что всё в порядке и никаких происшествий в наше отсутствие не произошло. Это и не удивительно. В наше отсутствие никогда ничего и не происходит. Захожу в спальню. На кровати спит раненый Кутяубаев. Ладони подложил под правую щеку, здоровую ногу, словно ребенок подтянул к животу. Рядом, привалившись головой к колену свешивающегося из окна немца, сидит Котляков. На шее висит «шмайссер». Правая ладонь младшего лейтенанта крепко сжимает пистолетную рукоятку автомата. Паша тоже спит. Лицо у него спокойное. Даже где-то счастливое. В первую секунду увидев такое вопиющее безобразие, задыхаюсь от негодования. Спать на посту! Да за такое дело… Но в следующее мгновение, замечаю Тухватуллина. Он стоит на коленях возле дальнего окна и сквозь тюлевые занавески смотрит во двор. Винтовка аккуратно прислонена к стене. Красноармеец поворачивается ко мне и тихим голосом, явно чтобы не разбудить Котлякова произносит:
        - Товарищ разведчик… - Тухватуллин случайно задевает локтем винтовку и та с грохотом падает на пол. Котляков резко вскакивает, делает шаг в сторону, спотыкается об сапоги немца и летит мне под ноги. В последний момент успеваю подхватить Павла. Его автомат с размаху бьёт мне по коленям. Распахивается дверь и в комнату, с оружием в руках вбегают мои ребята. За их спинами маячит белобрысый красноармеец. Очень к месту вспоминаю, что его фамилия Якимов, а звание сержант. Массирую колени ладонями и зло рычу:
        - Всем кроме Котлякова выйти из комнаты! - потом бросаю взгляд на крепко спящего Кутяубаева и уточняю. - Всем кроме Котлякова и раненого.
        Паша трясет головой, и несколько раз энергично хлопает себя по щекам.
        - Как же так? - огорченно вопрошает Павел и виновато смотрит на меня. - Товарищ разведчик! Я всё время проверял посты и пленных. Я же только на секунду присел! На одну секунду! И вот - пожалуйста.
        - Потом это обсудим, - деликатно отвечаю я и перевожу разговор на другую тему. - Раненый сам идти сможет?
        - Конечно, сможет. Перевязку правильно сделали, потихоньку дотопает.
        Еще раз окидываю взглядом Кутяубаева.
        - А что насчет бега?
        - С этим гораздо хуже, - Павел мрачнеет и огорченно качает головой. - Ему ногу хорошо осколком порвало. Я сначала подумал, что ранение пустяковое, но когда сам посмотрел, то понял, что дело плохо.
        - Значит, бегать не может, - подытоживаю я и несколько секунд обдумываю ситуацию. Принимаю решение и обращаюсь к Котлякову. - Слушай приказ, товарищ младший лейтенант…
        По мере того, как я углубляюсь в подробности, лицо у Павла приобретает растерянное выражение. Пришлось кратко объяснить ему, почему нам необходимо так поступить. Котляков зло сжимает губы, и теребит автоматный ремень. Я быстро заканчиваю инструктаж и для проформы спрашиваю:
        - Вопросы?
        Неожиданно для меня Котляков начинает активно спрашивать о всяких пустяковых мелочах. Где спрятаться после отступления из станицы. Брать ли с собой воду и тому подобную ерунду. Я-то думал, что разработанный мной план - идеальный и не потребует ни единого уточнения. Оказалось, что я сильно ошибался. Что же. Учту на будущее.
        - Извини, Павел, - смущенно развожу руками в стороны. - Привык, что мы - разведчики все эти дела и так отлично знаем. Нам даже не требуется ничего объяснять.
        Младший лейтенант осекается на полуслове. Видно, что ему очень неудобно перед таким опытным разведчиком как я за свои нелепые вопросы. От своего вранья мне становится нестерпимо стыдно. Чтобы не видеть расстроенное лицо Котлякова отворачиваюсь в сторону. За спиной Паша виновато сипит:
        - Товарищ разведчик. Вот вы сказали, что втроем бой против нас вести будете. А кто пленных останется охранять?
        Да что же это такое! Когда же всё это прекратится? За всей этой суматохой, я полностью забыл, что в курене сидят два пленных немца и семья Степана. Нет. С этим необходимо что-то делать. А то если так и дальше дело пойдет, то я забуду и своё собственное имя. Неожиданно понимаю, что сильно разозлился на себя. За свою мерзкую ложь, за непроходимую тупость и идиотизм. В общем, за всё сразу. Гнев тяжелым кулаком ударяет мне в голову. Вижу встревоженные глаза Котлякова. Несколько раз глубоко вздыхаю полной грудью. Всё, хватит разговоры городить. Надо действовать. Отчетливо ощущаю, что времени у нас практически нет. Последние его песчинки беззвучно падают в стеклянную колбу вечности.
        Словно в подтверждение моих мыслей, в спальню врывается Якимов, браво козыряет и поспешно докладывает:
        - Товарищ разведчик! В доме напротив замечены трое мальчишек! Прячутся в лопухах за забором!
        Злобно рычу, отталкиваю сержанта рукой, и выскакиваю из спальни. При моем появлении, сидящие в горнице Торопов с Шипиловым мгновенно вскакивают, тревожно вертят головами.
        - Котляков! Немедленно гражданских ко мне! Руки развязать! - жестко приказываю я. - Потом у тебя будет одна минута на доведение моего приказа своим бойцам.
        Павел выпучивает глаза и мгновенно скрывается в глубине коридора. Там что-то падает, и глухо грохочет. Следом раздаются сдавленные проклятия.
        Открывается дверь и внутрь заходит Тухватуллин. За ним семенит худенькая женщина, а следом, зло, посматривая по сторонам, идет Аким. Женщина при виде мертвого немца горестно вскидывает вверх руки. Сразу напрягаюсь, но тут же понимаю, что жене Степана нет никакого дела до убитого фрица. Она просто увидела, во что превратилась её горница. Какой хозяйке понравится, что на полу её парадного зала валяются дохлые немцы, а пол густо заляпан кровью? Понятное дело, что никакой. Поэтому, как можно более вежливым тоном спрашиваю у казачки:
        - Вас как зовут?
        - Наталья.
        - А по отчеству?
        - Петровна, - после небольшой паузы отвечает казачка.
        - Прошу простить меня, Наталья Петровна за беспорядок, что мы тут у вас развели, - широко развожу руками и виновато склоняю голову. - Но ничего не поделаешь. Война.
        Жена Степана смотрит на меня недобрым взглядом, недовольно поджимает губы, но ничего не говорит в ответ.
        - Наталья Петровна, - мягко произношу я. - В летней кухне я видел на печи несколько горшков. Я так понимаю, это вы ужин для немцев готовили?
        Казачка кивает, причем явно не понимает, к чему я клоню.
        - Тогда прошу вас пройти в кухню, и закончить приготовления к ужину, - вижу, что Наталья собирается сказать мне, что-то весьма нелицеприятное и быстро добавляю. - Кстати, Степан Миронович вас там ждет.
        Казачка замирает и подносит скрещенные ладони к груди.
        - Идите, и ничего не бойтесь. Вы в безопасности, - жестом показываю Тухватуллину, чтобы он освободил выход и машу рукой сыну Степана. - А вы что стоите Аким Степанович? Идите. Отец ждет.
        Паренек широко открывает рот, утирает рукавом рубахи лоб, подхватывает мать под локоть и быстро выбегает из куреня.
        Молодец. Не растерялся. Справный казак из него получится. Потом понимаю что, скорее всего Аким уйдет в сорок третьем году вместе с немцами и больше никогда не вернется в свою станицу. Печально вздыхаю, сжимаю кулаки и подхожу к сундуку.
        - Андрей, Толя! - показываю ребятам на лежащего в центре комнаты мертвого фрица. - Быстро переодевайте сержанта Якимова в немецкую форму. Размер вроде подходящий.
        Подзываю к себе немного обалдевшего Якимова, снимаю с плеча автомат и щелкаю, предохранителем.
        - Сержант. Слушай приказ. Остаешься в доме охранять пленных. За их сохранность отвечаешь головой! В случае попытки побега - стреляй на поражение.
        Якимов оторопело козыряет и замирает на месте. Не сильно бью его кулаком в плечо.
        - Что стоишь? Снимай гимнастерку, скидывай сапоги!
        После этого выхожу на крыльцо, направляю ствол автомата в небо и стреляю короткими очередями.
        Подзываю к себе немного обалдевшего Якимова, снимаю с плеча автомат и щелкаю, предохранителем.
        - Сержант. Слушай приказ. Остаешься в доме охранять пленных. За их сохранность отвечаешь головой! В случае попытки побега - стреляй на поражение.
        Якимов оторопело козыряет и замирает на месте. Не сильно бью его кулаком в плечо.
        - Что стоишь? Снимай гимнастерку, скидывай сапоги!
        После этого выхожу на крыльцо, направляю ствол автомата в небо и стреляю короткими очередями.
        У «шмайссера» нет одиночного режима огня. Только автоматический. Ранее неоднократно читал, что опытные немецкие солдаты всё же умудрялись стрелять и одиночными патронами. Пытаюсь проделать то же самое. Но максимум, что у меня, получается, так это отсечь очередь на три патрона. Ну, ничего. Всё еще впереди. Научусь.
        Отстреляв магазин, заскакиваю обратно в курень. В горнице столпились красноармейцы, в руках винтовки. В углу мои ребята судорожно надевают немецкий китель на Якимова. Сержант понуро опустил голову, видно, что ему совсем не хочется носить форму врага.
        - Товарищ разведчик! Бойцы проинструктированы! - Котляков козыряет и. - Начинаем?
        - Да. Только стрельбой не увлекайтесь, а то не дай Бог, подстрелим кого-нибудь, - хватаю Павла за рукав гимнастерки и подталкиваю к двери. - Вперед!
        Котляков как-то странно смотрит на меня, потом хлопает себе по лбу и кричит:
        - Отделение! За мной!
        Бойцы срываются с места, с топотом сбегают с крыльца. Тут же хлопают несколько винтовочных выстрелов, и коротко лает автомат Котлякова. Слышу, как он отдает команды бойцам. На улице шум, крик и беспорядочная пальба. И всё это великолепие сопровождается злобным собачьим лаем. Отлично! Это именно то, что нам сейчас и требуется.
        - Серега, посмотри! - радостно произносит Торопов и делает шаг в сторону. - Вроде неплохо получилось.
        Первое мгновение оторопело смотрю на наглую рожу неизвестно откуда взявшегося фрица. Потом понимаю, что передо мною стоит Якименко. Пилотка лихо сдвинута на бок. Китель сидит на фигуре как влитой. Надо же, как меняет форма человека! Пару минут назад видел перед собой красноармейца, а сейчас вижу типичного немецко-фашистского оккупанта. Можно даже сказать эталонного. Этакая белокурая бестия с немецких пропагандистских плакатов. Невольно подумал, что такого парня и к нам в клуб можно принять. Уж больно колоритный персонаж из него получился. Отогнав от себя глупые мысли, подхожу к «оккупанту», осматриваю его со всех сторон. Да, хорош. Даже придраться не к чему.
        Шипилов с Тороповым нервно теребят винтовочные ремни, прислушиваются к стрельбе и кидают на меня вопросительные взгляды. Мол, не пора ли и нам начинать?
        - Сейчас пойдем, - машу рукой ребятам, и жестко говорю сержанту. - Запомни при попытке к бегству стреляй на поражение! Ясно?
        Якимов скашивает глаза, тоскливо смотрит на свой погон и тихо отвечает:
        - Ясно товарищ разведчик. Что же здесь непонятного, - красноармеец брезгливо поправляет ремень. Его пальцы случайно прикасаются к ременной бляхе с отштампованной на ней свастикой. Якимов морщиться, яростно вытирает руки об штанины.
        Похоже, я несколько поторопился со своими выводами. Сержанту над образом «оккупанта» ещё работать и работать. Ладно, с этим позже разберусь. А еще лучше - пусть герр лейтенант разбирается. Внезапно осознаю, что пленных сейчас никто не охраняет. От ужаса несколько секунд ничего не могу произнести. Потом нечленораздельно рычу:
        - Пленные… немцы… без охраны…
        Якимов кивает, машинально подносит ладонь к голове, но на полпути опускает руку вниз.
        - Товарищ разведчик! Вы не беспокойтесь. Фрицы по рукам и ногам связанны. Их красноармеец Сатгалеев вязал. Они сейчас не то, что ходить - ползать не могут.
        - Вот и смотри, чтобы как черви не расползлись! - хриплю я и смотрю на своих ребят. - К бою!
        Парни надевают на головы каски, беззвучно щелкают флажками предохранителей. Делаю то же самое и выскакиваю во двор. Вдалеке красноармейцы громко кричат и изредка стреляют. Я знаю, что они сейчас «закрепились» на центральной площади станицы. Ждут нас.
        - Отделение! Короткими перебежками - вперед! - кричу я по-немецки, выбегаю на улицу и падаю в дорожную пыль. - Быстро! Быстро!
        Шипилов бежит по левой стороне улицы, а Торопов по правой. Падают на дорогу, попеременно стреляют, тщательно целясь поверх крыш дальних домов. Даю пару коротких очередей и мчусь вперед. Красноармейцы услышали нас, оживились. Часто захлопали винтовки. Начинаю переживать, что нам на всё мероприятие не хватит патронов. Слышно, как Котляков кричит: «Отделение занять оборону»! Срывая голос, выкрикиваю немецкие команды и снова даю короткую очередь.
        Со всех ног мчусь по улице. Слева и справа с дикой озлобленностью брешут собаки. В одном из дворов замечаю движение. Женский силуэт мелькает за забором, слышно как немолодой мужчина панически кричит: «Сюда! Сюда! Да пригнись ты, окаянная!»
        Останавливаюсь перед забором и выпускаю в небо оставшиеся в магазине патроны, затем витиевато ругаюсь по-немецки и машу рукой своим: «Вперед!»
        Забегаем на площадь. Красноармейцев нигде не видно. Как же так? Должны находиться здесь. Падаю на утрамбованную до состояния асфальта землю, переворачиваюсь на бок и быстро меняю магазин. Из одного из проулков раздаются частые винтовочные выстрелы, и коротко стучит «шмайссер». Над головой с омерзительным свистом пролетают пули, и с неприятным звуком попадают в стоящий сзади меня деревянный щит. Снова коротко лает автомат Котлякова и чуть левее, в метрах пяти от меня, землю рвёт цепочка пуль.
        Мама родная! До этого момента я очень любил принимать участия в реконструкциях. Всегда получал огромное удовольствие от этого дела. Но сейчас моментально всё разонравилось и мне захотелось оказаться как можно дальше от места проведения мероприятия. Даже приятный запах сгоревшего пороха как-то не особо меня радует. Сзади стреляют ребята. Лица у них тоже не веселые. Шипилов зло передёргивает затвор винтовки, долго куда-то целится, а потом нажимает на спусковой крючок. Торопов наоборот, суетится при прицеливании и чересчур задирает ствол при стрельбе. Встаю на колено и стреляю вдоль проулка в небольшое облачко, плывущее над горизонтом. Мне даже кажется, что попадаю. Впереди Котляков истошно орёт:
        - Сидоренко убило! Иванов ранен!
        Надо будет спросить после мероприятия у Павла, кто такой этот Сидоренко и чем он ему так насолил. Впереди снова крик. Тухватуллин без оружия, несется, что есть мочи по улочке, размахивает руками и вопит во всё горло. Следом за ним бежит Агапов. Сзади двое бойцов несут «убитого». Последним отступает Котляков. Невольно любуюсь разыгранной перед нами сценой. В Павле, похоже, пропадает недюжинный талант сценариста. Дожидаюсь, пока красноармейцы отбегут подальше, и снова кричу по-немецки: «Вперед! Вперед!» Делаем стремительный рывок вперед и останавливаемся напротив хорошо мне уже знакомого куреня с железной крышей. Во дворе, разумеется, никого нет, а вот табуреточка стоит на месте. И пузатая бутылка никуда не далась. Да и стаканы по-прежнему, словно почетный караул замерли вокруг бутылки. С трудом удерживаю себя от сильнейшего желания зайти во двор и промочить горло двумя-тремя стаканчиками отменного казачьего вина. Прямо перед куренем устраиваем небольшой привал. Громко кричим, ругаемся и много стреляем. Красноармейцы отвечают редко и без энтузиазма. Похоже уже отбежали далеко от околицы. Снова орем
и палим в воздух. А потом резко вскакиваем и выбегаем из станицы. Опять стреляем. Метров через двести останавливаемся. В бинокль рассматриваю дорогу и заросли камыша-сухостоя. Ага. Вот и Котляков. Он лежит на спине поперек дороги. Руки широко раскинуты в стороны. Автомат аккуратно покоится на его груди. Ремень заботливо намотан на руку. Молодец, Паша! А то «шмайссер» случайно в пыль соскочит, чисти потом его…
        Подходим к Котлякову. Веки у Павла дрожат, гимнастерка мокрая от пота, грудь ходит ходуном.
        Берем «убитого» за ноги и забрасываем его в камыш. Котляков незлобиво ругается, а потом тихо спрашивает:
        - Ну как всё прошло?
        - Просто отлично! Я даже разрыдался, когда Сидоренко убило. Кстати, а кто это такой?
        Паша молчит, а потом цедит сквозь зубы:
        - Да так. Был у меня один однополчанин. Не важно…
        За спиной Котлякова хрустят сухими стеблями камыша красноармейцы. Тихо переговариваются, булькают флягами. С того места где я стою, их уже не разглядеть.
        После недолгих размышлений оставляю Котлякову его «МП» с тремя снаряженными магазинами. Остальное оружие забираю. Станичники должны увидеть, что все напавшие на немцев бойцы уничтожены. Надавал Котлякову кучу инструкций, тепло попрощался с красноармейцами и повел свой крошечный отряд обратно в станицу.
        После недолгих размышлений оставляю Котлякову его «МП» с тремя снаряженными магазинами. Остальное оружие забираю. Станичники должны увидеть, что все напавшие на немцев бойцы уничтожены. Надавал Котлякову кучу инструкций, тепло попрощался с красноармейцами и повел свой крошечный отряд обратно в станицу.
        Всегда после таких мероприятий возвращаемся радостные, весело обмениваемся впечатлениями, хохочем во всё горло. Сейчас же идем, молча, уныло вытираем потные лица рукавами кителей, без интереса смотрим под ноги. Ко всему прочему три винтовки весьма существенно оттягивают мне плечи. А еще на шее болтается свой собственный «шмайссер», будь он неладен! Хорошо, что хоть остальные винтовки несут ребята. А то мне совсем плохо бы пришлось. Уф! Что-то я сильно подустал за сегодняшний день. А он, между прочим, всё никак не закончится. Всё тянется и тянется, уже два раза за полдень перевалил, а конца-краю ему так не видно.
        - Завидую твоему спокойствию, Серега, - раздается сзади голос Торопова. - Вот я иду, а у самого от страха живот сводит и ноги как ватные.
        - С чего бы это? - удивляюсь я и смотрю вперед. До околицы идти осталось всего ничего, ближайший к дороге курень приветливо приглашает посидеть в тени деревьев.
        - Да всё думаю, что сейчас заедут в станицу немцы и всё для нас очень быстро закончится, - Толя прикладывается к фляжке, жадно пьёт. - Даже во время боя так страшно не было как сейчас.
        - Успокойся, - забираю у Торопова флягу и тоже делаю несколько глотков. - Мы же знаем, что немцы только завтра приедут. Что зря переживать?
        Толик печально вздыхает и с неподдельным изумлением спрашивает у меня:
        - А что, кроме несчастного взвода ремонтников в вермахте больше нет ни одного подразделения? И никто кроме них больше не может зайти в станицу?
        Шипилов ехидно хмыкает и толкает Толика в бок:
        - Герр унтер-офицер о таких пустяках даже не задумывается. Он занят глобальными проблемами.
        - Это, какими же? - потеряно спрашиваю я и ощущаю, как во мне, медленно, но верно поселяется отвратительный, липкий страх.
        - Я так думаю, герр унтер-офицер размышляет сейчас о месте проведения следующей реконструкции, - Шипилов фальшиво улыбается и неестественно смеется. - А что! Хорошая кстати идея! Предлагаю следующее мероприятие провести на главной улице Берлина!
        Андрей продолжает натужно шутить, Торопов в ответ лишь страдальчески кривит лицо. Входим в станицу. Теперь мне кажется, что за каждым плетнем и деревом притаился немец. А то и два. Затаив дыхание, злобно смотрят на нас сквозь прорези прицелов. Ждут, когда мы подойдем поближе. Чтобы немного взбодриться, трясу головой, со лба и кончика носа на дорогу летят крупные капли пота. Шипилов прекратил болтать, схватил меня за рукав и остановился.
        - Мужики! Мы же как-то должны сказать местным, что всё закончилось! - Андрей устало снял с плеча две винтовки, упёр приклады в землю. - Кто из нас по-русски говорить может?
        Мы с Тороповым одновременно начинаем хохотать. Шипилов обиженно смотрит на нас, потом машет рукой и присоединяется к общему веселью. Отсмеявшись, Андрей поясняет:
        - Я хотел выяснить, кто из нас по легенде умеет разговаривать по-русски?
        - Да пожалуй, что и никто, - немедленно отзываюсь я. - Хотя несколько русских слов всё должны к этому времени выучить.
        Быстро обсуждаем мою мудрую мысль, и немедленно воплощаем её в жизнь. Лучше всего говорить «по-русски» получается у Торопова. У него оказался изумительный немецкий акцент. Теперь он идет впереди и кричит во всё горло:
        - Все бандит есть уничтожен. Житель станица больше не есть бояться! Житель станица есть защита германский оружие!
        Люди к нам не выходят. Но уже слышно, как во дворах хлопают двери, народ покрикивает на собак, где-то раздаётся скрип колодезного журавля. Подходим к куреню с железной крышей. В дорожной пыли тускло блестят стреляные гильзы. Их довольно много. Винтовочные подлиней, мои - смешные, короткие. В фасадном окне мелькает седая борода. Понятно. Один из дедов по-прежнему бдит на посту. Открывается дверь и во двор выходит женщина лет пятидесяти. На ней длинная юбка до щиколоток, белая блуза без рукавов. На голове платок. Увидела меня, всплеснула пухлыми руками и быстро заскочила обратно в курень.
        Окидываю взглядом, уже хорошо знакомый двор. Бутылка вина стоит на месте. С трудом сглатываю и понимаю, что если сейчас не сделаю пару глотков вина - то произойдет что-то страшное. А именно - у меня полностью пересохнет горло. Возможно, что и навсегда. Хозяйская собака заливается свирепым лаем где-то за куренем. Судя по доносящемуся до меня звону, она на цепи. Открываю калитку и неспешно подхожу к импровизированному винному столику. Слева скрипит дверь и раздаётся тихое покашливание. Старый казак медленно спускается с крыльца. На вид ему лет семьдесят, семьдесят пять. Одежда на нём не новая, но весьма добротная. Казачья фуражка с красным околышем матово поблескивает на солнце, потрескавшимся от времени козырьком. На полувоенной гимнастерке нет никаких наград. Лицо у деда суровое. На мой взгляд, даже чересчур.
        - Ну? Что надо? - строго спрашивает у меня старик.
        Ужасно хочется поклониться ему в ноги и с извинениями немедленно убраться со двора. С трудом сдерживаюсь, набрасываю на себя привычную маску недалекого унтер-офицера, громко смеюсь и показываю рукой на бутылку.
        - Гуд, козак! Гуд! Карашо! Карашо!
        Возле калитки Торопов очень к месту кричит:
        - Житель станица есть вечно защита германский оружие…
        Старый казак тяжело вздыхает, наливает в стакан вино и протягивает мне. Мда. Если сегодня герр обер-фельдфебель перед смертью щедро наполнил мой стакан на два пальца, то дед налил на один. Этак я и помру от недостатка алкоголя в крови! Выпиваю «щедрое» угощение, снова лопочу до слез надоевшее «Карашо» и выхожу на дорогу.
        Медленно приближаемся к куреню Степана. Торопов охрип, но всё равно продолжает громко кричать. Правда, уже без особого энтузиазма. Через несколько минут, добираемся до места. Прохожу в курень, первым делом сбрасываю на пол горницы винтовки и проверяю, как там поживают пленные. С ними всё в порядке. Смотрят на меня полными ужасами глазами и что-то слабо мычат. Говорить немцы не могут. Мешают кляпы, заботливо предоставленные в их распоряжение красноармейцами.
        Якимов, c «новейшим образцом вооружения» в руках бодро рапортует, что всё в порядке и просит на десять минут снять его с поста. Даю ему Торопова в сопровождающие, Шипилова оставляю сторожить гансов, а сам топаю в кухню.
        Там творится настоящий ад. Булькают горшки, шкворчит на противне жареная рыба. А запах такой, что у меня моментально начинают течь слюнки. Наталья Петровна чистит ножом картошку. В корзине возле стола огромная куча кожуры. Степан Миронович с сыном, с несчастным видом сидят в углу на табуретах. Отец горестно подпер голову рукой, а Аким, привалившись спиной к стене, считает мух на потолке. При виде меня Степан медленно поднимается с места. Следом вскакивает и сын.
        - Получилось? - спрашивает у меня хозяин.
        - Да. Все прошло хорошо.
        - Вот и, слава Богу, - искренне радуется Степан и внезапно осекается. Сначала не могу понять причины его замешательства. А потом до меня доходит в чем тут дело.
        Казак отводит глаза в сторону и полувопросительно произносит:
        - Пойду я потихоньку. С людьми поговорю, обстановку им обрисую. Как мы с тобой и договаривались.
        - Идите Степан Миронович, - пристально смотрю на Акима и перевожу взгляд на Наталью Петровну. - Семье всё объяснили? Лишнего болтать не будут?
        Степан усмехается.
        - Младший мой и так не шибко разговорчивый. А теперь совсем говорить разучился, - казак поворачивается и с любовью смотрит на жену. - Ну, а Наталья моя так вообще немая от рождения. Из жалости из девок забрал.
        Наталья Петровна резко вскидывает голову, но тут же снова её опускает. Глаза скромно потупила вниз. Внутренне улыбаюсь. Чувствую, что припомнит Наталья Петровна мужу его слова. Ох, и припомнит!
        Выходим с хозяином во двор. Степан Миронович подходит к веранде, огорченно трогает рукой, сломанную Хильтраудом перекладину перил. Печально рассматривает выбитую раму, и осколки стекла, обильно усыпавшие пол веранды. Потом мимолетно окидывает взглядом убитых немцев и поворачивается ко мне:
        - А ты, в каких чинах будешь?
        - Чины в царской армии были. До революции. А у нас - звания, - заученно отвечаю я и мысленно благодарю Куркова за проведенную со мной в прошлом году беседу по этому поводу. После этого наклоняюсь к Степану и тихо шепчу ему на ухо. - И запомните: я по-русски ничего не понимаю. Причем совсем.
        Казак кивает, и широко шагая, направляется к калитке. Вслед ему несется привычное: «Гуд, Штефан! Карашо! Карашо!»
        Во дворе тихо. Дует слабый приятный ветерок. Печально качает висящий на гвозде китель герра гауптмана. Хочется прилечь, где-нибудь в тенечке и хоть минут десять спокойно полежать. Но времени нет. Пора заводить грузовик и убираться отсюда к чертовой бабушке! Вернее не к бабушке, а непосредственно к герру лейтенанту.
        Подбегаю к грузовику и осматриваю его со всех сторон. Колеса не спущены, на земле нет никаких следов масла и прочего антифриза. Отлично! Сейчас заведу, по быстрому погрузимся и поедем.
        Хочется прилечь, где-нибудь в тенечке и хоть минут десять спокойно полежать. Но времени нет. Пора заводить грузовик и убираться отсюда к чертовой бабушке! Вернее не к бабушке, а непосредственно к герру лейтенанту.
        Подбегаю к грузовику и осматриваю его со всех сторон. Колеса не спущены, на земле нет никаких следов масла и прочего антифриза. Отлично! Сейчас заведу, по быстрому погрузимся и поедем.
        Дергаю за ручку двери и сажусь на место водителя. Салон автомобиля поражает суровым аскетизмом. Единственное, что меня неподдельно радует так это мягкие обитые кожей сидения. Хотя откуда здесь взяться коже? Скорее всего, это какой-нибудь дерматин. На приборной панели два больших циферблата. С правым всё ясно. Спидометр, совмещенный с тахометром. С левым не всё так однозначно. Понятно, что он показывает температуру двигателя. Но на приборе имеется еще пара каких-то весьма странных шкал. Для чего они предназначены - загадка. Под панелью три бакелитовых тумблера и два металлических переключателя. Похоже, один из них включает поворотные огни. Над панелью блестит т-образная рукоятка ключа. Формой очень напоминает старый газовый вентиль. Только побольше и помассивнее. Напротив пассажирского сиденья - перчаточный ящик без крышки. В нем лежит пакет горохового концентрата для приготовления супа, полупустой мешочек с сухарями, карманный фонарик со сменными светофильтрами и пара коробков спичек. Фонарик кладу в боковой карман кителя, а спички в нагрудный.
        Опускаю руки на руль. Он тонкий и крайне неудобный. Возле правой коленки торчит изогнутая рукоятка переключения скоростей, за ней - вполне узнаваемый ручник. Здесь всё понятно и знакомо.
        Смотрю вниз. Четыре педали, а справа от них, прямо напротив рычага переключения скоростей, находится хитрая конструкция неизвестного назначения. Черт! Этого просто не может быть! На несколько секунд крепко зажмуриваю глаза и снова открываю. Ничего не изменилось. Лезу под приборную панель и пересчитываю педали. Их по-прежнему четыре. Ладно. Нажимаю ногой левую, пробую переключить скорость. Отлично! Всё получилось. Значит вторая - тормоз, а третья газ. А для чего нужна четвертая? Это явно не ручник! Тогда что? Замечаю, что этой педалью пользовались не так часто как остальными. Её металлическая платформа не сильно потерта подошвой сапог, да и краска на рычаге почти не облезла.
        Поворачиваю «газовый вентиль». На панели загорается красная лампочка. Стрелки приборов дергаются и замирают в разных положениях. Щелкаю тумблерами, попеременно жму на педали. Особенно яростно топчу четвертую. Но ничего не происходит. Раздраженно бью кулаком по рулю и выпрыгиваю из машины.
        Надо же! Не смог завести какой-то древний грузовик! Кто бы мог подумать! Честно говоря, был полностью уверен, что без проблем справлюсь с этой задачей. Ладно. Сейчас спросим у Курта, как заводится это чудесное творение сумеречного тевтонского гения.
        В горнице Шипилов с Тороповым стоят на коленях возле большого кожаного чемодана и с неподдельным интересом исследуют его содержимое.
        - Это еще что такое? - оторопело, спрашиваю я. - Вы, что Степана Мироновича грабите?
        Андрей вскидывает голову, в глазах неприятный алчный блеск.
        - Да ты что! Это мы чемодан гауптмана потрошим! Я его уже давно заприметил, да руки всё никак не доходили, - Шипилов достает из чемодана две бутылки коньяка, счастливо трясет ими передо мной. - Смотри, Серега! Настоящий французский! Урожай тридцать седьмого года!
        Хочется немедленно бросить все дела и присоединится к ребятам. Еще бы! Такая уникальная находка! Да там любая вещь огромных денег стоит. Народ на форуме с ночи будет записываться, лишь бы только хоть одним глазком взглянуть на бесценное содержимое чемодана герра гауптмана. Непроизвольно делаю шаг к ребятам, а потом с тоской понимаю, что сейчас всему этому великолепию грош цена в базарный день. Хотя всё равно интересно посмотреть, что там за вещи лежат. Очень интересно. Но не сейчас.
        - Вот приедем в лагерь, там всё подробно и рассмотрим, - сурово произношу я и трогаю Шипилова за плечо. - Пойдем, мужики. С Куртом поговорить надо.
        Пленный сучит ногами, затравленно озирается по сторонам. Рот широко открыт, Курт с жадностью вдыхает воздух. Якименко садится на стул, пристраивает «новейший образец вооружения» себе на колени и хозяйственно кладет кляп на автомат. Сержант вытягивает шею, постоянно крутит головой. Ему явно хочется узнать, как будет проходить допрос.
        В многочисленных фильмах, книгах и прочих телеспектаклях о войне наши допрашивают немцев, чуть ли не с извинениями. Вежливо называют на «Вы», напирают на классовую сознательность и за малым не угощают кофе. А вот дед рассказывал несколько иное. Да и мой сосед с третьего этажа, воевавший в Афганистане в составе двадцать второй бригады отдельного назначения, тоже поведал немало интересного по этому поводу.
        Громко щелкаю предохранителем и c силой упираю ствол автомата в лоб Курту.
        - Я сейчас задам несколько вопросов. Ты ответишь. Если мне не понравятся твои ответы, то я тебя застрелю, - киваю на второго пленного. - А потом твой товарищ всё нам расскажет. Ясно?
        У Курта дрожат губы. Лицо белое, как мел. На правой щеке засохший потек крови.
        - Ясно, - отвечает пленный и закрывает глаза.
        Отвечает он медленно. Это меня сильно злит, но потом понимаю - немец просто боится, что если он дернется, то у меня может дрогнуть палец на спусковом крючке. Спрашиваю по второму разу. Но не потому, что не доверяю словам пленного. Просто я не всю информацию сразу запомнил. Что поделать. Память девичья.
        - Спроси, как джип заводить, - толкает меня под руку Шипилов. У немца от ужаса широко раскрываются глаза, лоб мгновенно покрывается потом.
        - Какой «джип»? - еле слышно произносит Курт. Второй пленный тревожно ворочается и панически мычит сквозь кляп.
        Осторожно отодвигаю от себя Андрея и кидаю на него осуждающий взгляд. Мол, так и ценного «языка» потерять можем. Ты поосторожней браток, поосторожней…
        После этого поплотней прижимаю ствол «шмайссера» к влажному лбу пленного и жестко произношу:
        - Легковой автомобиль с брезентовой крышей. Он стоит рядом с мотоциклом. Говори!
        Немец облегченно вздыхает, и преданно смотря мне в глаза, подробно отвечает. Андрей внимательно слушает, понятливо кивает. С удивлением узнаю, что «джип» оказывается «Мерседес-Бенцом» двести девяностой модели. Ого! А неплохо живет, герр гауптман. Вернее жил. Дорогие машины, личная охрана, престижная работа за границей. Явно к успеху шел, жаль, что не подфартило.
        От напряжения у меня затекли руки. Отвожу автомат в сторону, массирую ладони. Осталось спросить у Курта насчет мотоцикла и всё. Можно ехать. Неожиданно Торопов наклоняется ко мне и тихо говорит:
        - У отца «Урал» был. Я еще пацаном зеленым, на нём вовсю гонял, - Толя мечтательно улыбается и теребит мой рукав. - Дай прокачусь до лагеря!
        - Так, то «Урал», - неопределенно отвечаю я. - А у нас БМВ, причем старый.
        Торопов улыбается во весь рот. В глазах плещется откровенная радость. Он, еле сдерживая смех, шепчет мне на ухо:
        - Серега! Так «Уралы» и скопированы как раз с этих БМВ!
        Я всегда равнодушно относился ко всем мотоциклам. Считал их несерьёзными и весьма небезопасными. В общем, особо ими никогда не интересовался. Знал лишь основные мотоциклы, применявшиеся в вермахте. Да и то, часто путался в их моделях. Поэтому информация, полученная от Торопова, меня очень удивила. Да, уж. Точно люди говорят - век живи, век учись.
        Утвердительно киваю Толику и приказываю Якименко:
        - Wir gingen, - показываю стволом автомата на Курта. - Halt den Mund Deutsch! Wir erwarten.
        Сержант удивленно смотрит на меня, встаёт со стула, кляп падает ему под ноги.
        - Что? Товарищ разведчик! Я же по-немецки не понимаю!
        - Проклятье! - раздраженно хлопаю себя по бедру. - Мы скоро придем. Оставайся на посту и не забудь вставить кляп на место.
        Сержант поднимает тряпку с пола, отряхивает её об коленку и наклоняется над Куртом.
        Рядом с мотоциклом деловито суетится Толик. Открыл лючок бензобака, заинтересовано смотрит внутрь. Затем крутит ручку газа и проверяет ход сцепления. Возле «Мерседеса» с несколько растерянным видом бродит Андрей. Он никак не поймет, как расстегнуть кожаные ремни, наглухо скрепляющие брезентовые двери автомобиля. Потом машет рукой, и высоко поднимая ноги, перелезает через брезент и протискивается на водительское сидение.
        Пора начинать и мне. Снова поворачиваю «газовый вентиль». Приветливо горит красный индикатор массы. Протягиваю руку к «хитрой конструкции неизвестного назначения». На самом деле это устройство для запуска двигателя. Резко дергаю рычаг на себя. На его конце находится трос открывающий заслонку подачи воздуха в карбюраторе. Потом нажимаю на педаль, о предназначении которой безуспешно ломал голову. Под капотом оглушающе трещит стартер, тут же мотор чихает пару раз и кабина наполняется приятным звуком работы отлаженного двигателя. Я поднимаю руки вверх и кричу от радости.
        Под капотом оглушающе трещит стартер, тут же мотор чихает пару раз и кабина наполняется приятным гулом работы хорошо отлаженного двигателя. Вскидываю руки вверх и счастливо ору.
        Торопов выезжает в центр двора на мотоцикле, гордо распрямляется в седле и радостно машет мне рукой. Потом пару раз газует, и часто оглядываясь, неспешно сдаёт назад. «Мерседес» тоже бодро урчит мотором, а потом резко дергается. Видно как в кабине Шипилов отчаянно воюет с ручкой переключения скоростей. Вездеход останавливается, Андрей наконец-то нормально переключает скорость, и машина плавно трогается с места. Сильно пахнет выхлопными газами. Я даже немного расчувствовался. На секунду показалось, что сейчас стою в одной из бесчисленных ростовских пробок. Вокруг такая же удушающая вонь и иссушающая тело жара.
        Ну что же. Пора приступить непосредственно к процедуре эвакуации. В тени грузовика провожу небольшое совещание с ребятами. Потом отправляю парней к куреню, а сам подхожу к заднему борту «Опеля». Справа на штатных креплениях висит раскладная лестница. Но мне сейчас некогда разбираться, как она снимается, и как прикрепляется к входу.
        Ногой упираюсь в фаркоп, и открываю дверь. Внутри будки светло. Солнечные лучи проникают сквозь четыре решётчатых окна, находящихся по обеим сторонам бортов. Слева стоит небольшой токарный станок, за ним - сверлильный. Чуть дальше верстак с закрепленными на нём тисками..
        Возле переднего борта сереют крашеным металлом три переносных генератора. Удивительно, но они по конструкции практически ничем не отличаются от современных. Читаю табличку завода производителя. Название, ни о чем мне не говорит. «Объединенные автомобили АГ». Тысяча девятьсот тридцать девятый год. И современная эмблема знаменитой «Ауди».
        В правом углу большой металлический ящик. В нем четыре черно-серые канистры из-под воды. Все полные. Хоть и вижу отштампованную надпись «Вода», а также большой белый крест на боку, но на всякий случай проверяю содержимое емкостей. Там на самом деле вода. Только теплая, почти горячая. Ладно. Потом в колодце свежую налью.
        Возле правого борта стоят под длинным верстаком деревянные ящики. Открываю ближайший. В нем аккуратно разложены по лоткам инструменты. Сверла рассортированы по диаметру и вероятно еще по степени износа. Везде идеальный порядок и чистота. Пахнет машинным маслом и немного душистыми травами.
        Понятно. Значит наш «Опель» - передвижная ремонтная мастерская. Так вот почему у грузовика просевшие рессоры! Это, кстати, очень плохо. В будке мало свободного пространства. И как мы здесь все поместимся? Да никак! К тому же автомобиль нагружен под завязку. А нам еще красноармейцев по дороге подобрать надо, да и убитых немцев с собой прихватить необходимо. Не будут же они во дворе вечно лежать. Долго ли автомобиль сможет двигаться при таком существенном перегрузе? До лагеря километра три-четыре. Всё же, наверное, доедем потихоньку. Повезло, что сцепление у «Опеля» только вчера поменяли.
        Сзади открывается дверь. В проёме вижу усталое, всё в грязных потеках, лицо Шипилова.
        - Первого принесли, - раздраженно произносит он, придерживая рукой обитую металлом створку. - Только подожди минуту, лестницу на место поставим. А то снизу не закинем.
        Парни возятся возле заднего борта, сердито переговариваются между собой, стучат лестницей по железной обшивке. Я же лихорадочно вспоминаю, сколько тонн может перевозить «Опель». Точно не помню, но явно не больше трех. Подсчитываю общий вес груза. Примерно получается, что машина повезет лишнюю тонну. Ну, это еще не так страшно.
        Внизу натужно пыхтят ребята.
        - Что стоишь? Принимай! - недовольно бурчит Андрей.
        Через десять минут образцово-показательная мастерская превратилась в декорации к дешевому фильму ужасов. Узкий проход оказался полностью завален телами, причем располагались они в два слоя. Последним принесли Хильтрауда. Мельком взглянув на него, понимаю, что затащить его тело в будку не смогу. Это выше моих сил. Извиняюсь перед ребятами и, стараясь не смотреть на мёртвого фельджандарма, иду в кухню. Там прошу Наталью Петровну быстро собрать нам еду в дорогу, и бегу в курень. Следующие несколько минут проходят в страшной суете. Мы бегаем по двору, забрасываем в грузовик оружие, тащим чемодан гауптмана, какие-то портфели. Торопов из кухни носит обернутые в белые тряпки горшки. Хозяйственно складирует их в «Мерседес».
        Мы с Андреем, обливаясь потом, тащим пленных к грузовику. Якимов идет рядом, держит автомат в руках, бдительно крутит головой по сторонам. Потом уже втроём, осторожно несем раненого Кутяубаева. Счастливец! Во время транспортировки он даже не проснулся. Везет же некоторыми!
        Последним в грузовик заносим убитого красноармейца. И суматоха как-то сама по себе прекращается. Я наклоняюсь и осматриваю подвеску грузовика. Еще немного и листовые рессоры от перегруза начнут загибаться в другую сторону. Сейчас они располагаются практически параллельно земле. Но ничего не поделаешь.
        Отдаю команду ребятам заводить моторы, кратко инструктирую Якименко на предмет недопущения побега пленных. Сержант бодро кивает, покрепче сжимает оружие в руках и устраивается поудобнее на длинном верстаке. Закрываю заднюю дверь будки и вешаю лестницу на место. Всё. Пора уезжать. Правда, со Степаном не попрощался, но сейчас не до этого. Будем считать, что ушли мы по-английски.
        Перед тем, как сесть в кабину, всё же еще раз осматриваю курень и двор. Ничего ли не забыли? Вроде ничего. Хотя нет! На гвозде висит китель герра гауптмана. Вбегаю на веранду, снимаю китель. Вот теперь точно всё. Уходим.
        Первым из двора выезжает Торопов, за ним мягко качаясь на ухабах, едет «Мерседес». Ну а я, с тревогой прислушиваясь к печальному поскрипыванию подвески, пристроился в хвосте колонны. Кручу баранку и попыхиваю сигаретой в форточку. Рядом на сиденье весело блестит позолоченными ромбами погон покойного герра гауптмана.
        Глава восьмая
        Из узкой улочки неторопливо въезжаем на площадь. Там многолюдно. Стоят отдельными группами мужчины, размахивают руками, о чем-то жарко спорят. Возле деревянного щита крутятся мальчишки. Собирают стреляные гильзы, тут же ими обмениваются. Интересно, по какому курсу идут винтовочные? Женщины толпятся отдельно. Лузгают семечки и тихо переговариваются между собой. В центре площади расположилась самая живописная группа. Степан Миронович степенно разговаривает со стариками. Среди них узнаю хозяина куреня с железной крышей. Люди увидели нашу колонну, притихли и тревожно зашептались. Степан делает шаг по направлению к нам, но потом останавливается и вопросительно смотрит на деда, угощавшего меня вином. Тот медленно проводит рукой по бороде и отрицательно качает головой.
        Торопов, привстав с седла мотоцикла, ожесточенно машет рукой и кричит по-немецки:
        - Разойдитесь! Дорогу! Дорогу!
        Его винтовка закинута «по-казачьи» за спину. Блестит на солнце окованный металлом приклад. Шипилов нажимает на клаксон и над площадью раздается непрерывный сигнал. Народ испуганно расходится в разные стороны, освобождая нам путь. Ревя моторами, медленно выезжаем из станицы. Как только за окнами проплывает последний курень, Торопов прибавляет газу и быстро едет вперед. За мотоциклом тянется густой шлейф дорожной пыли. Автомобиль Шипилова практически не виден за плотной завесой. Пыль скрипит на зубах, режет глаза. Поспешно закрываю форточку. Но это как-то не особо помогает. Машинально протягиваю руку туда, где в моей машине находится кнопка включения кондиционера. Потом печально усмехаюсь и тянусь к «бардачку», чтобы достать оттуда компакт-диск и вставить его в проигрыватель. Вместо диска пальцы нащупывают упаковку горохового концентрата. Досадливо скриплю зубами и покрепче сжимаю ладонями руль. Сидеть неудобно. В спину давит противогазный бачок, в дверь упирается ручка саперной лопатки.
        Перед глазами сплошная стена пыли. Даже не видно задний бампер «Мерседеса». Стрелка на спидометре показывает, что мчимся мы с устрашающей скоростью. Целых двадцать четыре километра в час. Немного притормаживаю. Шутки шутками, но я практически не вижу дорогу перед собой. А это чревато. Причем весьма.
        Из глубины пыльного облака доносятся частые автомобильные сигналы. Немедленно останавливаю грузовик и выпрыгиваю на дорогу. Только по шелесту покачивающегося на ветру камыша понимаю, что мы прибыли на место.
        - Котляков! - резко кричу я, и распахиваю заднюю дверь. - Быстро грузимся, пока пыль не осела.
        - Мы вас не видим! - отзывается Павел. - Вы товарищ разведчик, голосом нас направляйте!
        - Сюда, сюда идите! Я здесь.
        Первым в «Опель» заскакивает Тухватуллин. И тут же из будки раздается панический вопль:
        - Немцы!
        Следом оторопело кричит Якименко:
        - Да я это! Я! Ты что, не признал?
        Тухватуллин что-то потрясенно бормочет по-башкирски. Из его речи понимаю только одно слово: «Шайтан».
        Возле входа застыли двое красноармейцев. Вытянули шеи, раскрыв рты, смотрят в темный проём двери. За их спинами замечаю озабоченное лицо Котлякова. Проклятье! И так времени нет, в любую секунду станичники могут увидеть, чем мы сейчас занимаемся. А бойцы вместо того, чтобы по-быстрому запрыгнуть в грузовик, как нарочно топчутся на месте. Не теряя времени на разговоры, хватаю ближайшего ко мне бойца и практически забрасываю его в будку. Благо, что весит он не много. Самое большее - килограммов шестьдесят. Второй красноармеец, уже без моей помощи, пулей залетает внутрь. Следом проворно заскакивают остальные.
        Впереди надсадно кашляет Шипилов. Мельком взглянув на выгнувшиеся в другую сторону рессоры, бегу к нему. Андрей промывает глаза водой, зло шипит и кроет по-черному Торопова. Тот, льёт в подставленные ладони Шипилова воду из фляжки и робко оправдывается.
        Оказывается, что открытый «Мерседес» удивительным образом не подходит для передвижения по грунтовым дорогам. Пыль, поднятая мотоциклом, попала в глаза и полностью ослепила Андрея.
        - Просто чудом доехал! Чудом! - раздраженно рассказывает он. - Глаза песком засыпаны, боль такая, хоть из машины выпрыгивай! Слезы по лицу ручьём текут! Ничего не видно!
        - А как же сами немцы по дорогам ездят? - недоуменно произношу я, тут же догадываюсь. - Подождите! У них же очки специальные для этого дела имелись!
        - Точно! - радостно вскидывает голову Андрей. - Противопыльные! И как я про них забыл! Сейчас посмотрю!
        Шипилов подбегает к «Мерседесу», быстро отстегивает ремни на брезентовой пассажирской двери и лихорадочно копошится в салоне. Торопов виновато улыбается, и смущенно произносит:
        - А у меня они на ручке сцепления висели. Две пары. Я их в коляску бросил.
        Будка ходит ходуном, оттуда доносится веселый смех. Стучу кулаком по нагретой солнцем обшивке.
        - Что там у вас?
        - Кутяубаев проснулся, - глухо отвечает Павел. - С перепугу на станок токарный полез. Еле сняли!
        - Отставить разговорчики! - рычу я, с трудом скрывая улыбку. - Развели тут, понимаешь, сплошную демаскировку и прочие безобразия!
        Кто-то из красноармейцев коротко хохочет, но тут же раздается окрик Котлякова и в будке становится тихо.
        - Нашел! Можно ехать! - счастливо кричит Шипилов и заводит мотор.
        Толик вопросительно смотрит на меня, дожидается моего кивка и бежит к мотоциклу. Внезапно мне становится очень неуютно. До этой секунды всё шло хорошо, и не было никаких причин для волнений. Что происходит? Панически оглядываюсь по сторонам. Вокруг всё спокойно. На дороге никого не видно. Нет ни малейшего повода для беспокойства.
        Меня изнутри сжигает отвратительное чувство беззащитности. Трясу головой и чтобы хоть немного успокоиться, опускаю ладонь на автомат. И тут осознаю, что выскочил из кабины, оставив оружие на пассажирском сиденье. Подпрыгиваю на месте и сломя голову заскакиваю за руль. Дрожащими руками трогаю «шмайссер», завожу двигатель и сигналю ребятам. Мотоцикл трещит мотором, Толик низко пригибаясь к рулю, громко газует и наша колонна трогается с места.
        Через минуту с досадой обнаруживаю, что так и не снял газбанку и не вытащил лопатку из чехла. А следом вспоминаю, что не налил, свежую воду в канистры. Тьфу ты! Ребята в лагере меня убьют! Обрубками штык-ножей на мелкие лоскуты порежут. И будут абсолютны правы. Сам-то я, от души напился ледяной колодезной водичкой. Может вернуться к пруду? Здесь же с экологией всё в порядке. Вода чистая, не то, что в наше время. Без скафандра скоро и в Дон не зайдешь. Впрочем, этот вариант отпадает. Чтобы добраться до канистр, нужно полностью освободить проход. А это значит, придется выгружать немцев. Да уж. Дела.
        Поняв, что ситуацию не исправить и меня ожидает неминуемый нагоняй, я расслабляюсь и следующие несколько минут грустно кручу баранку. Впереди отчаянно пылят мотоцикл с «джипом», регулярно жалобно поскрипывает подвеска, а в кабине назойливо жужжит крупная муха. И когда только залететь успела?
        Снова протяжно сигналит Шипилов. Останавливаю машину, вешаю автомат на плечо и спрыгиваю в дорожную пыль. Ко мне подбегает Торопов, протягивает рацию.
        - Еле метку на дороге заметил. Хорошо, что ты круг большой нарисовал.
        Включаю рацию и вызываю лагерь.
        Снова протяжно сигналит Шипилов. Останавливаю машину, вешаю автомат на плечо и спрыгиваю в дорожную пыль. Ко мне подбегает Торопов, протягивает рацию.
        - Еле метку на дороге заметил. Хорошо, что ты круг большой нарисовал.
        Включаю рацию и вызываю лагерь.
        - С вами всё в порядке? - обеспокоенно хрипит в динамике голос Новикова.
        Вроде простой вопрос задает Николай. А ответить, сразу не получается. С одной стороны всё хорошо. Трофеи богатые везем. Продукты добыли. Еще и пленные имеются! А вот с другой стороны всё очень печально. Поэтому прежде чем докладывать обстановку, тщательно обдумываю ответ. Пока длится пауза, Новиков беспокоится, постоянно спрашивает: «Как понял? Приём!». Слышно, как где-то возле командира тревожно басит Дихтяренко.
        - Герр лейтенант. Воды восемьдесят литров. Двигаемся к вам на мотоцикле, легковом автомобиле и грузовике «Опель-Блиц», - на этом месте запинаюсь, но быстро беру себя в руки и докладываю о потерях.
        Теперь молчит Новиков. Долго молчит. Секунд тридцать. Потом сиплым голосом опасливо спрашивает:
        - Сергей, ты там часом не перегрелся? Ты в своем уме?
        Объясняю ситуацию более подробно. Ко мне подошли ребята, встали рядом, напряженно вслушиваются в разговор.
        - Через сколько прибудете на место? - произносит герр лейтенант и недовольно на кого-то прикрикивает. - Да отойдите вы! Что столпились? Воду сейчас привезут!
        - Минут через пять, - бодро отвечаю я, и машу рукой своим ребятам: «По машинам!».
        Перед тем, как поставить ногу на подножку грузовика, замечаю в окне будки изумленное лицо Котлякова. Павел, раскрыв рот, непонимающе смотрит на меня круглыми глазами. Вернее не на меня, а на рацию в моей руке. Прикладываю указательный палец к губам и сажусь за руль.
        Дорога часто петляет, поэтому колонна движется медленно, и пыль не так сильно нам досаждает. Постоянно держу связь с Новиковым. Он достает меня всякими нелепыми вопросами, я по возможности кратко отвечаю. Неожиданно герр лейтенант замолкает и радостно кричит:
        - Всё! Вижу вас! Вижу! - и после небольшой паузы потрясенно шепчет. - Твою дивизию! Вот это да! Просто глазам не верю…
        А вот и перекресток. Поворачиваю налево, рация голосом Новикова, счастливо что-то бормочет с пассажирского сиденья. Справа опасливо жмутся к земле пологие холмы. Их склоны обильно покрыты мелким кустарником. На песчаных проплешинах редкие группы невысоких плакучих ив. Приветливо машут мне своими длинными и узкими листьями. Хотя нет! Плакучие ивы растут только возле воды. Значит эти - обычные. Где-то здесь находится наш лагерь. Пристально осматриваю местность. Никого не видно. Неплохо наши замаскировались.
        - Куда! Куда вы едете? - хрипло орёт в динамик герр лейтенант. - Сергей! Твою дивизию! Вы нас уже проскочили! Возвращайтесь!
        Нажимаю на клаксон, даю несколько коротких гудков. Ребята останавливаются, смотрят на меня через плечо. Жестами показываю, что надо делать и пытаюсь включить заднюю скорость. С первого раза ничего не получается. Здесь имеется определенная хитрость. Дело в том, что на «Опеле» - две задние скорости. У Курта я сразу не спросил, для чего они нужны в таких количествах. А надо было. Ну, ничего. Потом спрошу. После нескольких безуспешных попыток, сопровождаемых жутким скрежетом коробки передач, всё же справляюсь с непосильной задачей. Круглые зеркала заднего вида удивительно маленькие, в них почти ничего не видно. Да еще и запыленные ко всему прочему. Медленно сдаю назад. Новиков меня нетерпеливо подгоняет.
        - Всё. Останавливайся, - командует он. - Воду быстрее тащи! Мы справа от тебя.
        - Дорогу просматриваете? Немцев нет?
        - Курков смотрит, - раздраженно шипит Николай. - Нет никого. Давай быстрей, твою дивизию!
        Но быстро не получается. Сначала красноармейцы выносят на руках Кутяубаева и нашего убитого бойца. Потом я с ребятами, сбрасываю на обочину трупы немцев. Как же мне они надоели! Честное слово - хуже горькой редьки. И лишь потом Тухватуллин передает мне две канистры. Закинув автомат за спину, бегу со всех ног на холм. Впереди слабо шевелятся кусты.
        - Нестеров! Мы здесь, - раздается голос Новикова и в следующую секунду, я вижу его усталое, изможденное лицо. Скулы запали, губы побелели и обветрились. Глаза лихорадочно блестят. Рядом с командиром замечаю Федю. Выглядит он еще хуже, чем герр лейтенант. Раза в два. На меня даже не смотрит, алчно тянет руки к канистре. Вокруг гудят разными голосами кусты, позвякивают котелки. Из зарослей по пояс высунулся Венцов. В руках держит мятый алюминиевый стакан от фляги. Взгляд у Андрея донельзя печальный. Его кто-то хватает рукой за плечо и с силой затаскивает обратно.
        - Сергей, оставь канистры и иди к машинам, - с трудом выговаривает Новиков. - Дай попить спокойно.
        Бегу вниз к красноармейцам. По пути размышляю о несколько странном поведении товарищей. Что у них произошло в наше отсутствие? Нет, понятно, что жажда до полусмерти измучила. Но чувствую, что кроме этого здесь замешено и что-то иное.
        Возле «Опель-Блица» сгрудился весь наш отряд принимавший участие в походе.
        Торопов с Шипиловым угощают бойцов сигаретами и, похоже, рассказывают анекдоты. Красноармейцы радостно хохочут, и повторяют друг другу особо понравившиеся фразы. Лежащий в тени грузовика Кутяубаев пьёт воду из фляжки и беззаботно поглядывает по сторонам. Ко мне вальяжной походкой подходит Котляков.
        - Товарищ разведчик! - он весело смотрит мне в глаза и хитро прищуривается. - А вы не знаете, обед во сколько будет? А то бойцы шибко интересуются. Прямо прохода не дают.
        - Пока не знаю. Мы прибыли в место временной дислокации и теперь такие вопросы решает товарищ майор, - мрачно отзываюсь я и недовольно смотрю на слишком раздухарившегося Павла. - Товарищ младший лейтенант! Так же я вынужден вам напомнить, что дисциплину и субординацию в нашем подразделении никто не отменял.
        С лица Котлякова мгновенно слетает расслабленное выражение. Вокруг замолкают разговоры, и стихает смех. Павел поправляет пилотку на голове, одергивает гимнастерку.
        - Виноват, товарищ разведчик! Какие будут приказания?
        - Немцев в кусты оттащите, - раздраженно машу рукой в сторону холма. - Вон туда. Видеть их больше не могу!
        - И пленных?
        - Всех. Потом сами замаскируйтесь. Не забудь Якименко на охрану поставить.
        - Есть! Разрешите идти?
        - Нет. Сначала сдайте оружие Торопову, - приказываю я, сурово сдвинув брови. - С этого момента вы снова начинаете изображать пленных. Все кроме сержанта Якименко. Вопросы?
        - Вопросов не имею, товарищ разведчик.
        Чтобы не мешать красноармейцам обхожу грузовик с другой стороны и приседаю на корточки. Рессоры приняли нормальное положение. Подлезаю под задний мост и внимательно осматриваю подвеску. Над головой грохочут шипованные подошвы сапог, и раздается, глухое металлическое бряцанье. Слышу, как Шипилов удивительно нудным голосом бормочет какие-то цифры. Похоже, Андрей проявил похвальную инициативу и теперь записывает в блокнот номера оружия и фамилии красноармейцев. Молодец! Вот что значат правильные армейские привычки.
        Еще раз проверяю подвеску. С рессорами всё в порядке. Всерьёз опасался, что коренной лист не выдержит нагрузки и лопнет. Но обошлось. А то пришлось бы ехать на перекошенной на один бок машине.
        В будке на верстаке сидят Торопов и Шипилов. Болтают ногами, вяло обмахивают лица ладонями. На металлической столешнице в навал лежат винтовки. Рядом груда подсумков и штык-ножей. На стене, между аккуратно связанных пучков разноцветных проводов, висит «МР-40» Котлякова. Чуть правее - две пистолетных кобуры.
        - Откуда вторая? - удивленно спрашиваю и присаживаюсь рядом с ребятами.
        - Нашли в комнате, где жил гауптман, - нехотя цедит сквозь зубы Торопов, сплёвывает на испачканный кровью пол и лениво интересуется. - А что наши не спускаются? Никак не напьются?
        С неудовольствием отмечаю, что сейчас Толик своим поведением очень напоминает современного дембеля. Те же развязные манеры, глаза наполнены вселенской мудростью всего повидавшего на свете человека. На губах презрительная усмешка. Понятно, что и Торопов, и некоторые красноармейцы после боя в станице словили «отходняк». Прибыли в безопасное место и теперь расслабились по полной программе. Дело это вполне нормальное и даже житейское. Но не сейчас и не здесь. Слезаю с верстака, и строгим голосом говорю:
        - Рядовой Торопов! Приказываю вам немедленно присоединиться к красноармейцам и помочь им в выполнении ранее полученного распоряжения.
        Толик часто моргает, на его лице выражение крайнего недоумения. Он что-то хочет сказать, но я не даю ему возможности раскрыть рот.
        - Приказ понятен? - крайне официальным тоном произношу я, и пристально смотрю в глаза Торопова.
        Анатолий отводит взгляд в сторону, теребит винтовочный ремень.
        - Понятно всё.
        - Отставить! - рявкаю я, и сам поражаюсь суровости своего голоса. - Ко мне обращаться «Герр унтер-офицер»! Отвечать исключительно по уставу!
        - Приказ понятен, герр унтер-офицер, - Торопов становится по стойке «Смирно» и щелкает каблуками сапог.
        - Можете идти! - разрешаю я и устало сажусь на верстак.
        Дождавшись, пока Анатолий подальше отойдет от грузовика, Шипилов наклоняется ко мне и шепчет на ухо:
        - Не слишком ли ты с ним?
        - Нет. Сам же видишь, в каком он состоянии сейчас находится. Надо немного его подлечить.
        - Конечно, вижу, - Андрей качает головой и печально вздыхает. - Тяжело в бою Торопову пришлось. Он же и Курта вырубил, и ремонтника первого застрелил. Потом автоматчика на себя отвлекал.
        Шипилов говорит так искренне, с такими честными глазами, что сразу становится понятно - он просто выгораживает товарища. С улыбкой сообщаю об этом Андрею, а потом легонько хлопаю его по плечу.
        - В станице все хорошо себя проявили. Но это не повод для нарушения безобразий и расшатывания дисциплины.
        - Это да, - соглашается со мной товарищ и спрашивает. - А мне что делать?
        - Посиди пока здесь. Не стоит боевое оружие без присмотра оставлять.
        В окно наблюдаю, как четверо красноармейцев, на руках несут на холм Кутяубаева. Навстречу к ним быстрым шагом спускается Мельников. Останавливается возле бойцов, что-то им говорит и оживленно жестикулирует. Киваю головой Шипилову и бегу к санитару. Надо его расспросить, что у них тут без меня произошло.
        Вообще, вокруг творится что-то странное. Я думал, в лагерь приедем, нас окружат ребята, посмеёмся вместе с ним, похвастаемся трофеями. Потом Новиков организует раздачу оружия, а там и обед недалеко. Честно говоря, испытывал полную уверенность, что сразу по прибытию, завалюсь на часок в тенечек. Собирался лежать на спине и лениво попивать холодную воду из фляжки. А вокруг будет бушевать суета, и происходить всякие интересные вещи. Но, к счастью, без моего участия. А тут оказалось, что нам особо никто и не рад. Более того, герр лейтенант практически в приказном порядке отослал меня вниз. Да и Федя себя неестественно вел. Даже слова мне сказал при встрече. Такое с ним произошло впервые.
        Подбегаю к санитару. Он небольшими ножницами ловко разрезает бинты. Раненый ворочается на плащ-палатке и испуганно наблюдает за процедурой. Рядом присел на колено Котляков, что-то успокаивающе шепчет Кутяубаеву на ухо. Петька, отбрасывает в сторону окровавленные тряпки, машет раненому рукой.
        - Переворачивайся на живот.
        Потом достает из противогазного бачка коричневую клеёнку, раскладывает на ней инструменты. Вижу скальпель, пинцет. Даже и не знал, что он, их с собой всегда носит. Из сухарной сумки вытаскивает стерильные упаковки бинтов, пару пятикубовых шприцов, и несколько глянцевых коробок. Потом сверху небрежно бросает пузатый пузырек перекиси водорода.
        Котляков поворачивается к Мельникову:
        - Товарищ санитар. Вы прямо сейчас резать будете?
        Кутяубаев широко раскрывает рот, и зажимает зубами деревянный черенок. Мы с Петром недоуменно переглядываемся между собой. Я грешным делом подумал, а не сошел ли младший лейтенант с ума. Настолько странным показалось мне его поведение.
        - Этого не надо делать, товарищ младший лейтенант, - почему-то извиняющим тоном произносит Мельников. - Обезболивающие средства у нас имеются в достаточном количестве.
        У Павла удивленно поднимаются брови. Он немного смущенно улыбается, наклоняется к раненому и отдает мне лопатку. Мельников достает из упаковки ампулу, наполняет шприц и делает укол. Кутяубаев вздрагивает, поправляет гимнастерку и обреченно закрывает глаза.
        - Через сколько подействует? - спрашиваю по-немецки у Петра.
        - Минут через пять приступлю к обработке. Повезло бойцу. Похоже, кость не задета, да и рана не очень глубокая, - санитар обводит тоскливым взглядом небо и вытирает рукавом пот. - Кстати. А чем его зацепило?
        - Осколком гранаты, - отзываюсь я, и немедленно задаю очень интересующий меня вопрос. - Пётр, что у вас произошло? Я просто места себе не нахожу!
        Мельников тяжело вздыхает, берёт пузырек с перекисью водорода и начинает нервно крутить его в руках.
        - Новиков тебе по рации ничего не сообщил по этому поводу?
        - Ничего.
        Петр опускает голову вниз и тихим голосом начинает рассказывать. Сначала слушаю затаив дыхание. Потом улыбаюсь во весь рот, а затем мне становится совсем не весело. Меня попеременно бросает то в жар, то в холод. Волнами накатывает жгучий стыд, который мгновенно сменяется тягостным недоумением. А под конец в моей груди кипит бешеная ярость.
        Мельников испуганно смотрит на меня, а потом торопливо хватает за руку.
        - Ты Серёга успокойся! Как раз сейчас там заканчивается серьёзный разговор, - санитар снимает с пояса фляжку, вкладывает её в мою ладонь. - Ты пока здесь посиди. Без тебя ребята разберутся.
        Машинально делаю пару глотков. Вода омерзительно теплая, и абсолютно невкусная. Раздраженно сплевываю на землю и отдаю Петьке фляжку. Он хорошо к ней прикладывается, потом счастливо улыбается и дружески хлопает меня по плечу.
        - Спасибо за воду, Сергей! Очень вовремя ты приехал. Очень.
        Мельников наклоняется к раненому, осторожно трогает поврежденный участок ноги. Мулахан реагирует спокойно, даже не дергается. Чтобы не смотреть на малоприятную для глаз процедуру обработки раны, отворачиваюсь и присаживаюсь рядом с Котляковым. Он озабоченно смотрит мне в глаза:
        - Товарищ разведчик. Случилось что? На вас же лица нет!
        Слегка киваю и обхватываю голову ладонями. Павел тревожно сопит и шепчет мне на ухо:
        - Кутяубаеву ногу ампутировать придется? Совсем дела плохи?
        - Да ты что! - пораженно восклицаю я. - С ним всё в порядке! Петька рану почистит, потом антибиотик вколет. Через пару дней как новенький бегать будет.
        - А что такое «антибиотик»? - с неподдельным интересом в голосе спрашивает Павел.
        - Лекарство такое новое. Его только в этом году изобрели, - солидно отвечаю я и с подозрением смотрю на младшего лейтенанта. - Погоди! А что ты здесь вообще делаешь? Ты где сейчас должен находиться?
        Котляков резко встаёт на ноги, энергично козыряет.
        - Товарищ разведчик. Я думал, помощь моя здесь потребуется. Разрешите идти?
        - Идите.
        За моей спиной Кутяубаев начинает петь по-башкирски печальную песню. Голос у Мулахана хороший, да и слухом он, в отличие от меня, не обделен. Чувствуется, что никакой физической боли боец сейчас не испытывает, а поёт для поддержания морального духа. Да как поёт! Заслушаешься. Жаль только, что ни понимаю, ни одного слова. Впрочем, это сейчас и не важно. И так красиво, без перевода. Медленная, тягучая песня на незнакомом языке успокаивает мои вздернутые до предела нервы и расслабляет мышцы. Устало вытягиваю ноги, откидываюсь назад и опираюсь на локоть. Устроиться более удобно мешает противогазный бачок и прицепленная на спину амуниция. Но и в таком положении тоже неплохо. Всё лучше, чем с высунутым языком бегать по станице или шагать под немилосердно палящим солнцем по бесконечной, пыльной дороге.
        Постепенно я успокаиваюсь и начинаю анализировать сложившуюся ситуацию. Для начала, в мельчайших подробностях вспоминаю рассказ Мельникова.
        Сначала всё шло хорошо. Ребята выставили боевое охранение, немного отдохнули, а потом начались неизбежные разговоры. Венцов, с разрешения герра лейтенанта, выступил с пространной речью. Долго объяснял присутствующим, что его первоначальная теория о том, что нас, прямо с места съемок, перенесли в прошлое, оказалась неверной.
        На самом деле, некая неизвестная сущность, просто сделала точные наши копии. И оставила их в будущем. Ну, а нас перенесла в сорок второй год. Следовательно, в киношном лагере продолжается, как ни в чём небывало обычная жизнь. Там наш взвод, отсняв эпизоды на дороге, спокойно вернулся к палатке, попил водички и в шестнадцать часов приступил к съемкам эпизода «Обед».
        Напряженно обдумываю информацию. Собственно говоря, такое объяснение гораздо логичнее, чем первоначальное. Да и мне спокойней осознавать тот факт, что моё второе «я» завтра к вечеру вернется домой, поставит сумки в прихожей и обнимет моих жену и сына. Неожиданно, осознаю, что испытываю сильнейшее чувство ревности. Потом с трудом понимаю, что ревновать собственную жену, к себе же, как-то глупо до невозможности. Если не сказать хуже.
        Так с этим разобрались. Только непонятно, а как нас эта неизвестная сущность обратно возвращать собирается? В эту секунду ловлю себя на мысли, что похоже, что никак. По крайней мере, Витя Мареев точно уже никуда не вернется. Да дела. Надо будет потом Венцова обо всём подробно расспросить. Может он еще одну теорию выдвинет, да объяснит всё подробно.
        После доклада Венка, парни еще минут тридцать обсуждали услышанное и делились своими соображениями по этому поводу. Потом долго перемывали мне косточки и строили предположения, когда же я, наконец, вернусь. Петька сказал, что самый пессимистический прогноз по этому поводу звучал так: «Через десять минут».
        На этом хорошие новости закончились. В самый разгар дебатов, Курков по рации сообщил Новикову, что наблюдает большое пыльное облако, двигающиеся по направлению к холмам. То, что произошло далее, Мельников коротко передал пятью нецензурными словами. А если говорить более мягко, то парни сильно испугались и очень быстро начали прятаться. Причем Гущин и Плотников во время грандиозной паники, исхитрились побить мировой рекорд по скорости рытья одиночных окопов для стрельбы лёжа.
        К счастью, пыльное облако, оказавшееся батальонной танковой колонной, немного не доехало до ребят, свернуло на восток, и быстро затерялось в степи. Когда улеглась суматоха, выяснилось, что в подразделении отсутствуют три человека. Борис Ковалев, Дмитрий Мезенов и Александр Герасимов. Все из первого отделения. Лучшие друзья Виктора Мареева.
        - Конечно. А что вы товарищ младший лейтенант, так волнуетесь? - нарочито бодро отвечает Петя. - Я за свою жизнь уже столько операций провел. Не поверите! Ни одной жалобы не поступило. Ни в устной, ни в письменной форме.
        Павел радостно кивает и протягивает ко мне раскрытую ладонь:
        - Товарищ разведчик. Давайте лопатку.
        В полной уверенности, что лопатка понадобилась ему для каких-то туманных, но очень необходимых целей, расстегиваю чехол и отдаю свой горячо любимый шанцевый инструмент. Котляков наклоняется над раненым, подносит лопатку к его лицу и ласково шепчет:
        - Мулахан, ты главное покрепче зубы стискивай. А вот кричать не надо. Терпи. Оно поначалу конечно невыносимо больно, - Павел непроизвольно морщится и трет левое плечо. - Но потом привыкаешь. Поверь мне, я знаю что говорю.
        Кутяубаев широко раскрывает рот, и зажимает зубами деревянный черенок. Мы с Петром недоуменно переглядываемся между собой. Я грешным делом подумал, а не сошел ли младший лейтенант с ума. Настолько странным показалось мне его поведение.
        - Этого не надо делать, товарищ младший лейтенант, - почему-то извиняющим тоном произносит Мельников. - Обезболивающие средства у нас имеются в достаточном количестве.
        К счастью, пыльное облако, оказавшееся батальонной танковой колонной, немного не доползло до ребят, свернуло на восток, и быстро затерялось в степи. Когда улеглась суматоха, выяснилось, что в подразделении отсутствуют три человека. Борис Ковалев, Дмитрий Мезенов и Александр Герасимов. Все из первого отделения. Лучшие друзья Виктора Мареева.
        Минут через пятнадцать ребята нашлись. Оказалось, что они с перепуга отбежали гораздо дальше, чем требовалось в данной ситуации. Особо их никто не обвинял. Со всеми может такое случиться. Над незадачливой троицей немного посмеялись, дружески позубоскалили. Потом, чтобы максимально обезопасить себя от нежелательных взглядов немцев, Новиков приказал взводу вырыть между кустов неглубокие окопы.
        Несмотря на мучащую людей жажду, все дружно принялись за работу. Народ, проклиная всё на свете, обливаясь потом, рыл саперными лопатками податливый песчаный грунт. В этот момент и произошло то, что меня взбесило до крайности.
        Трое наших ветеранов, о чем-то тихо переговорив друг с другом, воткнули лопатки в землю и сообщили, что с них хватит всего этого безумия. С этого момента они выходят из состава клуба, и плевать хотели на приказы, взбесившегося от осознания собственной важности «товарища майора».
        Дальнейшие события Мельников описал очень коротко. Оно, наверное, и к лучшему. А то меня от ярости и разорвать могло. Продолжительное выяснение отношений, закончилось серьёзной потасовкой между Федей и Ковалевым. Зачинщиков драки, с трудом успокоили и растащили в разные стороны. После этого, вконец, обессиленные от жажды люди, заползли в свежевырытые укрытия и там лежали до нашего появления. Сейчас же напившись воды, и немного придя в себя, Новиков приступил к серьёзной беседе с бунтарями.
        Если говорить честно, то более нелепой, и по-настоящему идиотской ситуации представить просто невозможно. Разумеется, и раньше у нас случались подобные конфликты. За примерами далеко ходить не надо. Помню, у меня самого, года два назад, на почве личных неприязненных отношений, возникла эпическая по своим масштабам грызня с одним парнем из первого отделения. Дело закончилось тем, что он, переругался не только со мной, но и со всеми остальными ребята. А потом, естественно ушел из клуба. Но все эти мелкие ссоры и жаркие выяснения отношений, происходили бесконечно далеко, в кажущемся теперь нереальном будущем.
        Только абсолютный безумец может в нынешних условиях, устроить нечто подобное. У меня в голове не укладывается, как сейчас у кого-то совести хватает, заниматься такой глупой и опасной для всех ерундой. Одно неверное движение, крохотная промашка и мы все моментально погибнем. И хорошо если еще в плен не попадем. Представив, как меня допрашивают в Абвере, содрогаюсь от ужаса, и невольно кладу ладонь на теплую бакелитовую накладку автомата. Нет. К немцам попадать никак нельзя. А то я, на допросе расскажу им, все логины и пароли к моим почтовым ящикам. Даже к тем, которые не использую уже лет десять. Фрицы большие мастера по части пыток и прочих средневековых штучек. У них отмолчаться не получится.
        И вот в таких условиях трое глупцов устроили, не пойми что. С этими парнями я знаком с первого дня моего появления в клубе. Обычные ребята, ранее за ними ничего такого замечено не было. Ну, разве что смотрели на всех чуть свысока. Но на это, никто особого внимания не обращал. Ветеранам, первыми вступившими в клуб, такие пустяки прощались. Они и держались всегда несколько обособленно от всех. Особенно покойный Витя. Возможно, это его смерть на них так повлияла? И у наших ветеранов крышу сорвало? Или здесь дело в чем-то ином?
        Ковалёв и Мезенов работают в одной фирме. Занимаются продажами торгового оборудования. Неплохо зарабатывают, даже могут позволить себе, иногда покупать на антикварных форумах коллекционные вещи. К примеру, у Бориса в кладовке лежат на специально оборудованной полке, три немецкие каски в идеальном состоянии. А у Дмитрия большая коллекция фляжек и опасных бритв.
        Герасимов трудится инженером-технологом на небольшом, частном металлообрабатывающим предприятии. Поэтому и зарплата у него не такая большая, как у его друзей. А вот страсть к коллекционированию всякого военного мусора - огромная. Он у меня, даже как-то раз, занимал пару тысяч рублей на приобретение немецкого котелка в родной окраске. Отдал кстати, как и договаривались - ровно через двадцать дней.
        Удивительно, и как эти вполне вменяемые парни устроили такую мерзкую выходку? Зла на них не хватает! Идиоты! Просто идиоты!
        Неизвестно, сколько бы я еще предавался тягостным размышлениям, но меня отвлек Петька.
        - Сергей, помощь нужна. Бинты наложить надо, - негромко произнес санитар. - Ногу раненому приподними немного и в таком положении подержи. Только осторожно!
        Мельников закончил перевязку, отступил на пару шагов назад и с удовлетворением оглядел результаты своей работы. Потом потрепал красноармейца по стриженной под ноль голове.
        - Вставай, Мулахан. Ногу береги, сильно не нагружай. Если разболится - сразу мне сообщай. А вечером перевязку сделаем.
        Кутяубаев, медленно встает, осторожно наступает на раненую ногу. На его лице выражение полнейшего удивления.
        - Товарищ санитар! - радостно бормочет боец. - Спасибо вам! Совсем ничего не болит, правда я ногу почти не чувствую. Так и должно быть?
        - Да, это нормально. Примерно через час действие лекарства пройдет.
        Петька собирает свои медицинские принадлежности в сумку, неожиданно замирает и обращается к красноармейцу.
        - И вот еще что. Скажи Котлякову, что ты сейчас находишься в нашем полевом медсанбате. Так что работой пусть тебя особо не загружают. Тебе покой необходим.
        Красноармеец довольно кивает, надевает пилотку и вытягивается по стойке «смирно».
        - Разрешите идти?
        - Идите, - отвечает Петька и вновь начинает собирать, лежащие на краю плащ-палатки лекарства и упаковки бинтов.
        Сбоку трещат кусты, слышаться знакомые голоса, через несколько мгновений вижу перед собой мрачную физиономию Новикова. Рядом с ним топчется Дихтяренко. Из-за его спины робко выглядывает Венцов.
        Лицо у герра лейтенанта красное, почти багровое. Левое веко нервно подрагивает, а на виске мелко пульсирует вена. Подскакиваю к командиру и со всем прилежанием козыряю. Подкованные каблуки моих сапог, резко щелкают с приятным металлическим звуком.
        - Товарищ майор! Ваше приказание по доставке воды в лагерь выполнено.
        Новиков страдальчески кривится, становится рядом со мной и, заложив руки за спину, молча, рассматривает технику, стоящую на дороге. Потом набирает в легкие побольше воздуха и начинает деятельно распоряжаться. Через пару минут пространство вокруг меня наполняется тяжелым топотом и резкими выкриками. Глухо бренчит амуниция, между кустов мелькают наши серые кителя и защитные гимнастёрки красноармейцев. Происходит именно то, что я себе и представлял, когда подъезжал к лагерю. Вот только мечтал, что во время этой всей адовой круговерти буду, закинув ногу за ногу, лежать в тени и предаваться благословенному отдыху. Но вместо этого оказался в самом центре смерча, вызванного приказами командира. Ко всему прочему Курков прочно обосновался где-то на вершине холма и там вместе с Гущиным, зорко посматривает по сторонам, на предмет обнаружения незваных гостей. Так что мне пришлось отдуваться за двоих. Сначала вместе с Шипиловым и Тороповым, перенес наверх трофейное оружие. Потом отсоединял от фаркопа металлическое ведро и наливал в него из канистры воду. Затем долго искал Венцова, а когда нашел, подробно
объяснял ему, зачем прямо сейчас нужно мыть полы в будке и как, собственно говоря, необходимо правильно отжимать тряпку. После этого, почему-то под руководством Котлякова, вместе с его бойцам таскал продукты из «Мерседеса», расстилал в окопах плащ-палатки и расставлял на них котелки. Далее бегал на дальний склон холма проверять, как ребята копают неглубокие могилы для немцев. А следом организовывал процесс чистки оружия. Для этого привлек, отлично разбирающихся в немецком оружии Дербенцева и Плотникова. Они на всех мероприятиях всегда с удовольствием занимаются этим делом.
        Всё это происходило в таком бешеном темпе, что я успевал только удивленно хлопать глазами и непрерывно вытирать пилоткой мокрое лицо. Подбежав к грузовику, чтобы взять ветошь, я увидел, что рядом с мотоциклом неподвижно стоит Федя. В руках у него деревянный ящик с патронами, который мы прихватили из тягача. Но он словно не замечает его вес. Смотрит перед собой застывшим взглядом и даже кажется, дышит через раз. Подбегаю к товарищу и несильно толкаю его в спину.
        - Ты что Федя? Тепловой удар схватил?
        Не поворачивая головы, Дихтяренко суёт мне в руки ящик, нервно облизывает губы и подходит вплотную к коляске.
        - Это что? - потрясённо шипит он и ожесточенно трет глаза.
        Ставлю тяжелый ящик на землю и обнимаю друга за плечи.
        - Это пулемет «МГ-34». Вес двенадцать килограмм. Скорострельность восемьсот выстрелов минуту. Или девятьсот. Я точно не помню.
        Федя опускается на колено и протягивает ладонь к пулемёту. По его щеке медленно катится крупная слеза.
        - Ну, как же так можно! - причитает Фёдор, одновременно шаря руками в коляске. - Что за варварство! Всё же пылью, наверняка, забилось. Вот же чехольчик для транспортировки. Что вы же его не надели, ироды?
        С умилением смотрю на Дихтяренко. Он крутится возле «МГ» словно заботливая мать над младенцем. Гладит бакелитовый приклад, осторожно проводит пальцами по рифленому стволу. Потом вытирает глаза рукавом, аккуратно снимает пулемет с креплений и поворачивается ко мне.
        - Серёга! Честное слово думал, что ты в лучшем случае топор принесешь из станицы! А ты и топор привез и пулемет.
        Хочу спросить, о каком топоре идет речь, но не успеваю. Федя привычно водружает «МГ» себе на плечо, подхватывает ящик с патронами за тканевую ручку для переноски, и с невероятной скоростью бежит на холм. Я никогда в жизни не видел, чтобы Фёдор так быстро бегал. А он, между прочим, кроме пулемёта еще и ящик на полторы тысячи патронов в руке несет. Я успел прочитать надпись на трафарете, что вес ящика тридцать шесть килограмм. Вроде и немного, да попробуй побегать с такой ношей вверх по склону.
        Вспоминаю, что так и не взял ветошь для чистки оружия, разворачиваюсь и быстро иду к грузовику. К пассажирской двери устало привалился Новиков. Лицо у него приобрело естественный цвет, веко перестало дёргаться и вообще, герр лейтенант стал более или менее похож на нормального человека. Сейчас он вполне обычным голосом что-то объясняет стоящим перед ним навытяжку Мельникову и Одинцову. Увидев меня, Николай обрадовался и немедленно приказал объяснить ребятам, как открывается капот «Опель-Блица». Я честно ответил, что не имею об этом, ни малейшего понятия и деликатно предложил Одинцову выяснить этот вопрос экспериментальным путём. К моему неподдельному удивлению, командир одобрительно кивнул и, увлекая меня за собой, быстро зашагал к заднему борту. Решив, что более удобного момента для разговора в ближайшее время может и не представиться, я крепко хватаю Новикова за ремень автомата и тихо спрашиваю:
        - Коля, ну чем у вас там дело закончилось? Образумились ребята?
        На лице Новикова немедленно появляется гримаса отвращения. Он зло плюёт себе под ноги и резко выдергивает ремень из моей руки.
        - Умеешь людям настроение портить, - сердито шипит сквозь зубы командир, печально вздыхает и как-то обреченно трет подбородок рукой. - Только собрался пыль с лица смыть, так сразу ты и нарисовался с вопросами. Давай канистру тащи!
        Пол в будке помыт весьма неплохо. Только пара небольших пятен краснеет перед генераторами. Сильно пахнет бензином. Наверное Венк с его помощью оттирал с пола спекшуюся кровь. Молодец, надо не забыть его публично похвалить. Вынимаю из ящика последнюю канистру с водой и медленно вылезаю из будки. Новиков нетерпеливо суёт мне в руки мосфильмовский пистолет-пулемёт и бережно отдает китель и форменную рубашку. Открываю дверь, хочу бросить всё это добро на верстак. Николай беззлобно ругается и грозит мне кулаком: «Маслом мундир испачкаешь! В кабину отнеси!»
        Мельников с Одинцовым открыли капот, стоят на широких, изогнутых крыльях грузовика и с интересом рассматривают мотор. Забрасываю командирское барахло в салон и тут замечаю закрепленный на правом крыле топор. Две мощные, явно заводские защелки надежно прижимают его к металлу. Так вот о каком топоре Федя говорил! А я-то голову себе ломал!
        Весьма довольный, что выяснил этот вопрос, быстро возвращаюсь назад. Николай широко расставляет ноги, низко наклоняется, я щедро плескаю ему на спину воду из канистры. Командир ожесточенно трет шею, умывает лицо и довольно фыркает. Новиков с явной неохотой заканчивает водные процедуры, несколько раз проводит ладонями по мокрым волосам и облегченно вздыхает.
        - Уф, хорошо! Словно заново родился. Уф…
        Не в силах больше сдерживать любопытство, я ставлю полупустую канистру на пол будки и нетерпеливо спрашиваю:
        - Так чем разговор окончился? Что решили? Договорились?
        Новиков прикрывает глаза, задумчиво теребит висящий на шее жетон и через силу отвечает:
        - Договорились, - Николай замечает в моих глазах вспыхнувшую радость и спешит её погасить. - Расклад такой. Они вышли из клуба и теперь действуют отдельно от взвода.
        - Не понял. Это как?
        - Очень просто. У них теперь командир Ковалев, мои приказы они выполнять отказались. Считай, что их для нас больше не существует.
        Я огорошено чешу в затылке, переминаюсь с ноги на ногу. Потом непонимающе развожу руки в стороны.
        - А что они дальше делать собираются?
        - К прабабке Ковалева в станицу пойдут. Решили там войну пересидеть, - голос у Новикова ровный, даже спокойный, но чувствуется, что душу командира рвет на мелкие части лютое бешенство. - Борис говорит, что бабка ему рассказывала, мол, в сорок втором году несколько красноармейцев к вдовушкам прибились. Никто их не выдал. Так и сидели под женскими юбками пока немцы не удрали.
        Потерянно качаю головой, и робко предлагаю.
        - Может рожи им набить? Так сказать для просветления рассудка.
        - Федя уже набил. Не помогло.
        - А если оружием боевым припугнуть? - снимаю с плеча автомат и размахиваю им перед Николаем. - Думаю, это поможет.
        - Пугали, - кривится Николай. - Тоже не помогло. И уговаривали и на совесть давили. Всё без толку.
        - А где они сейчас? Что делают?
        - Ребята минут десять назад, докладывали, что сидят голубчики в наших окопах и за обе щеки уминают привезенную тобой еду, - Новиков печально улыбается и отводит взгляд в сторону. - Лопают так, что за ушами трещит.
        - А что уже обед начался? - энергично потираю руки и с неподдельным энтузиазмом произношу. - Что-то я сильно проголодался. Причем давно.
        - Нет, команду на обед я еще не отдавал, - тихо произносит командир и отворачивается.
        - Не понял. А они, почему едят?
        - Потому что пришли и просто забрали то, что захотели.
        Хочу произнести пару ругательств, но у меня ничего не получается. От гнева даже рот раскрыть не могу. Новиков с пониманием смотрит на меня и тихо говорит:
        - Как командир взвода, я обязан всех троих расстрелять перед строем. Но отдать такой приказ не могу.
        Меня наполняет жгучая, ослепительная в своём безумии ярость. Срываю автомат с плеча, щелкаю предохранителем и кричу в лицо Николаю.
        - Не можешь? Ничего! Я смогу!
        После этого бегу вверх по холму. Я не знаю, где сидят трое упырей, но я их обязательно найду. Причем очень быстро. Новиков что-то кричит мне в след. Но я его не слышу.
        Не в силах больше сдерживать любопытство, я ставлю полупустую канистру на пол будки и нетерпеливо спрашиваю:
        - Так чем разговор окончился? Что решили? Договорились?
        Новиков прикрывает глаза, задумчиво теребит висящий на шее жетон и через силу отвечает:
        - Договорились, - Николай замечает в моих глазах вспыхнувшую радость и спешит её погасить. - Расклад такой. Они вышли из клуба и теперь действуют отдельно от взвода.
        - Не понял. Это как?
        - Очень просто. У них теперь командир Ковалев, мои приказы они выполнять отказались. Считай, что их для нас больше не существует.
        Я огорошено чешу в затылке, переминаюсь с ноги на ногу. Потом непонимающе развожу руки в стороны.
        - А что они дальше делать собираются?
        - К прабабке Ковалева в станицу пойдут. Решили там войну пересидеть, - голос у Новикова ровный, даже спокойный, но чувствуется, что душу командира рвет на мелкие части лютое бешенство. - Борис говорит, что бабка ему рассказывала, мол, в сорок втором году несколько красноармейцев к вдовушкам прибились. Никто их не выдал. Так и сидели под женскими юбками пока немцы не удрали.
        Потерянно качаю головой, и робко предлагаю.
        - Может рожи им набить? Так сказать для просветления рассудка.
        - Федя уже набил. Не помогло.
        - А если оружием боевым припугнуть? - снимаю с плеча автомат и размахиваю им перед Николаем. - Думаю, это поможет.
        - Пугали, - кривится Николай. - Тоже не помогло. И уговаривали и на совесть давили. Всё без толку.
        - А где они сейчас? Что делают?
        - Ребята минут десять назад, докладывали, что сидят голубчики в наших окопах и за обе щеки уминают привезенную тобой еду, - Новиков печально улыбается и отводит взгляд в сторону. - Лопают так, что за ушами трещит.
        - А что уже обед начался? - энергично потираю руки и с неподдельным энтузиазмом произношу. - Что-то я сильно проголодался. Причем давно.
        - Нет, команду на обед я еще не отдавал, - тихо произносит командир и отворачивается.
        - Не понял. А они, почему едят?
        - Потому что пришли и просто забрали то, что захотели.
        Хочу произнести пару ругательств, но у меня ничего не получается. От гнева даже рот раскрыть не могу. Новиков с пониманием смотрит на меня и тихо говорит:
        - Как командир взвода, я обязан всех троих расстрелять перед строем. Но отдать такой приказ не могу.
        Меня наполняет жгучая, ослепительная в своём безумии ярость. Срываю автомат с плеча, щелкаю предохранителем и кричу в лицо Николаю.
        - Не можешь? Ничего! Я смогу!
        После этого бегу вверх по холму. Я не знаю, где сидят трое упырей, но я их обязательно найду. Причем очень быстро. Новиков что-то кричит мне в след. Но я его не слышу.
        Просто бегу вверх по склону холма. В глазах красная пелена.
        Навстречу мне с пустыми канистрами в руках спускаются Венцов и Дербенцев. О чем-то оживленно беседуют. Увидев меня парни останавливаются. Венцов испуганно оглядывается себе за спину, а Женька на мгновенье задумывается и пытается отскочить с траектории моего движения. Но не успевает. Хочу крикнуть: «С дороги!», но тяжелый, морочный гнев туманит голову, мешает четко мыслить и действовать. Из моего горла, вместо слов раздается пугающий даже меня нечеловеческий рык. Венцов отлетает вправо, а Дербенцев влево. Пустые канистры из-под воды басовито, но как-то жалобно гудят от столкновения с землей. Бегу дальше. Впереди густой кустарник. Ветки цепляются за амуницию, мешают бежать. Словно дикий кабан ломлюсь вперед и внезапно проваливаюсь в небольшой окопчик. Даже скорее просто в наскоро выкопанную яму. Там с трудом разместился Федя и возится с пулеметом. В его взгляде мелькает полное непонимание, но через секунду глаза Дихтяренко довольно сужаются, он обхватывает меня за плечи и резко разворачивает моё тело вправо.
        - Там они голубчики, там! - довольно скалится Федор и сильно толкает меня в спину двумя руками.
        Мчусь дальше и похоже, что теперь в правильном направлении. Красная пелена перед глазами бледнеет и я чувствую, что сжигающее меня бешенство ослабевает.
        Снова продираюсь через кусты и внезапно передо мной открывается практически идиллическая картина.
        На бруствере неглубокого окопа устланного плащпалатками сидит Борис Ковалев и с беспечным видом пьет из фляжки воду. Под правым глазом свежий синяк. Слева в окопе удобно расположился Савельев. Он с блаженной улыбкой ест жареную рыбу. Правее от него сидит Герасимов. У него под ногами куча белой яичной скорлупы. В руке весело поблескивает слегка надкушенное куриное яйцо.
        Внезапно понимаю, что пока добежал до уродов, гнев мой поутих и вот так просто, за здорово живешь, я в них стрелять не смогу. Ну, хорошо. Значит по другому будем разбираться. Резким движением закидываю автомат за спину, спрыгиваю в окопчик и от всей души бью кулаком Савельева в челюсть. Ох и хороший получился удар. Плотный. Жесткий. Савельев беззвучно валится навзничь. Поворачиваюсь к Герасимову. Моё колено летит ему в лицо. Добавляю кулаками. Раз, два. И третий раз контрольный. Герасимов протяжно стонет, обхватывает лицо руками и безвольно заваливается набок. Между пальцев - раздавленный яичный желток.
        Сзади Ковалёв с силой тянет меня за автоматный ремень. Непроизвольно делаю шаг назад. Под ногами мешается тело Савельева. Спотыкаюсь об него и падаю на левое колено. Ковалёв лупит меня по голове, отчаянно кричит. Именно лупит, а не бьёт. Вот рыбоглазый тот да. Бил так, что до сих пор вспоминать страшно. Зло усмехаюсь. Хватаю Бориса за наплечные ремни и прислоняю его к стенке окопа. Ковалёв извивается как червь и осыпает меня матерными проклятиями. Но освободится не может. Оно и не удивительно. Борис раза в полтора легче меня, да и его сидячая работа менеджера не способствует спортивному телосложению.
        Уже безо всяких эмоций, даже как-то буднично и подозрительно привычно бью правым кулаком ему в лицо. Раз, два. Снова раз, два. Ну, и еще разок напоследок. Хватит. Ковалёв затих и безвольной куклой оседает на дно окопа.
        Под ногами тихонько подвывает Герасимов. Из-под прижатых к лицу ладоней капает кровь.
        Остальные лежат молча.
        Поправляю автомат за спиной, массирую сбитые кулаки. Что-то многовато мне ими пришлось сегодня поработать. Прямо, как в юности, когда жил в рабочем ростовском районе и мы почти каждый день ходили драться с парнями из соседних многоэтажек. Веселые времена были. Хорошо что быстро закончились. И почти без последствий для организма.
        За спиной шуршат ветки, поднимаю голову и вижу Новикова с Дихтяренко. Они заинтересованно осматривают обеденный бивак троицы. Командир так и прибежал от грузовика в чем был. В сапогах и офицерских штанах на подтяжках. Герр лейтенант, покачивая головой обращается к Феде:
        - Вот видишь, как правильно надо доносить свою позицию в конструктивной дискуссии.
        Федя смущенно мнется, бормочет что-то неразборчиво насчет того, вот так сразу бывших товарищей бить не с руки. И что мол, Нестеров уже потом дискуссию заканчивал. Ему легче.
        Новиков взмахом руки прерывает поток Фединого красноречия и задумчиво трет рукой затылок. Потом носком сапога сбрасывает немного земли в окоп и протяжно произносит:
        - И что нам теперь со всем этим делать? И что говорить по этому поводу красноармейцам? - но тут же хлопает ладонью себе по лбу и обращается к пулеметчику. - Значит так. Котлякова ко мне. Кто там у него ловко узлы на руках вяжет? Ефрейтор Сатгалеев? Отлично! И его немедленно ко мне. И Гущина.
        Через пять минут бывший чабан, а ныне ефрейтор РККА Сатгалеев отточенными профессиональными движениям связывал ремнями троих наших бывших товарищей до состояния полной неподвижности.
        А младший лейтенант Котляков явно ошеломленный картиной увиденного молча слушал Новикова, и с трудом сдерживался от нестерпимого желания задать товарищу майору пару десятков вопросов.
        Внимательно слушал командира и я. Так как и меня сильно интересовало, как объяснит Николай тот факт, что мы взяли в плен троих собственных бойцов. Причем, в прямом смысле избив до потери сознания.
        Новиков взмахом руки прерывает поток Фединого красноречия и задумчиво трет рукой затылок. Потом носком сапога сбрасывает немного земли в окоп и протяжно произносит:
        - И что нам теперь со всем этим делать? И что говорить по этому поводу красноармейцам? - но тут же хлопает ладонью себе по лбу и обращается к пулеметчику. - Значит так. Котлякова ко мне. Кто там у него ловко узлы на руках вяжет? Ефрейтор Сатгалеев? Отлично! И его немедленно ко мне. И Гущина.
        Через пять минут бывший чабан, а ныне ефрейтор РККА Сатгалеев отточенными профессиональными движениям связывал ремнями троих наших бывших товарищей до состояния полной неподвижности.
        А младший лейтенант Котляков явно ошеломленный картиной увиденного молча слушал Новикова, и с трудом сдерживался от нестерпимого желания задать товарищу майору пару десятков вопросов.
        Внимательно слушал командира и я. Так как и меня сильно интересовало, как объяснит Николай тот факт, что мы взяли в плен троих собственных бойцов. Причем, в прямом смысле избив до потери сознания.
        Сказать по правде, версия на скорую руку придуманная Новиковым не отличалась особой реалистичностью. Но как говорится третий сорт не брак.
        Новиков уверенным тоном объяснил Котлякову, что трое наших бойцов готовятся к выполнению особого задания. И им необходимо некоторое время побыть в связанном состоянии. Чтобы следы от веревок на руках и ногах четко отпечатались. И во время выполнения особого задания у них должны на лицах отлично просматриваться настоящие побои.
        Внутренне скептически хмыкаю. Легенда так себе. На троечку с большим минусом. Но так как я вообще ничего не смог придумать по данному поводу, то только важно кивал и время от времени многозначительно посматривал на Павла.
        Внезапно к нам подбежал запыхавшийся Гущин с винтовкой в руке и сильно волнуясь обратился к Новикову:
        - Товарищ майор! Немцы! Много! Минут через десять-пятнадцать здесь будут. - Гущин снял с головы каску и протер рукавом кителя вспотевший лоб. - Меня Курков прислал. Вы по рации не отвечаете.
        Николай зажмурил глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Потом автоматически пошарил в поисках рации в карманах отсутствующего кителя.
        - Котляков! Твоим бойцам сидеть тихо, как мыши. Пленные немцы на тебе. Чтобы даже не пикнули. Этих… - Николай осёкся и махнул рукой в сторону крепко связанных наших бывших товарищей. - Этих тоже к пленным. Вопросы?
        - Никак нет, товарищ майор, - бодро ответил Павел и немедленно принялся буквально засыпать ефрейтора Сатгалеева распоряжениями.
        Новиков тянет меня за рукав кителя. Вопросительным взглядом смотрит на автоматные подсумки висящие у меня на поясе. Так же взглядом и легким поднятием бровей отвечаю командиру. Всё в порядке. Магазины полностью снаряжены. Тут вопросов нет.
        Быстрым шагом спускаемся к стоящей внизу технике.
        Илья Гущин идет с нами и подробно докладывает обстановку. Из его немного взволнованной речи становится понятно, что с запада по дороге двигаются две тентованные гужевые повозки. И двигаются прямо к нам. Илья упорно называет их «фурами». Почему - непонятно.
        Мысленно вздыхаю. В каждой такой повозке вполне свободно поместится пять-шесть немцев. А то и больше.
        Вешаю пистолет-пулемет «по походному» на грудь и непроизвольно поглаживаю приятно нагретые солнцем бакелитовые накладки на корпусе оружия. Да, фрицев и правда многовато. Сказать откровенно, так даже слишком много.
        Пока я горестно размышляю над чересчур большим количеством фрицев в родных степях, Новиков зря времени не теряет.
        То и дело слышу его вполне уверенные команды:
        - Венцов, Торопов ко мне! Федя бери пулемет и бегом к мотоциклу! Дербенцев, тащи вниз еду. Да быстрее! Пусть тебе Плотников поможет.
        Народ выскакивает из своих окопчиков, деловито снует вверх и вниз по склону.
        Подходим к «Опель Блицу». Оглядываюсь. Вокруг собрались почти все наши.
        Не хватает только Куркова и Андрея Шипилова. Оно и правильно. Дозорные без приказа не имеют право покидать пост.
        Герр лейтенант обвел цепким взглядом несколько всполошенный взвод и усмехнувшись громко сказал:
        - Минут через десять, мимо нас проедут две немецкие повозки. Я уверен, что это солдаты тыловых частей и им до нас нет никакого дела. Они просто направляются по своим делам.
        Народ тут же оживился, кто-то коротко и нервно захохотал. Новиков же продолжил свою речь:
        - Поэтому сейчас разыгрываем эпизод «Обед». Делаем всё то же самое, что вчера на съемочной площадке репетировали. Ну, с небольшими дополнениями. И просто пропускаем «фуры» мимо. Нам сейчас для полного счастья не хватает только с лошадьми возиться.
        Я радостно закивал. Это точно. С лошадьми я совершенно не приучен обращаться. Они же наверно и лягнуть могут. И укусить.
        Командир расставляет всех по местам и коротко инструктирует. В основном инструктаж заключается в том, что личному составу доводится простая мысль: без нужды рот раскрывать не надо. А надо молча заниматься своим делом. Меня с Венцовым герр лейтенант определяет в дозор охранения. Будем стоять на обочине дороги изображая из себя бдительный караул. Как только Венцов услышал приказ он не отходит от меня дальше чем на пятьдесят сантиметров. Торопов и Шипилов прислоняют боевые винтовки к передним колесам грузовика и снова начинают возиться с мотором. Удивляюсь. Ребята так естественно себя ведут, словно и правда досконально разбираются во всех этих древних агрегатах. Хотя первый работает электриком на заводе, а второй инженером в строительной фирме.
        Остальные не снимая амуниции располагаются на пологом склоне рядом с грузовиком, расставляют на траве горшочки с едой, режут ножами хлеб. Винтовки по три штуки поставили в походные пирамидки. Недаром в прошлом году перед реконструкцией в Севастополе, долго и нудно отрабатывали это весьма хитрое действие. Зато сейчас справились буквально за тридцать секунд. Что могу сказать по этому поводу? Только одно. Молодцы!
        Герр лейтенант внимательно осмотрев место привала, остался явно доволен. Потом его взгляд сфокусировался на Дихтяренко. Командир недоуменно оглядел Фёдора с ног до головы и строго спросил:
        - А где собственно говоря пулемет?
        И действительно. Дихтяренко переминался рядом со мной с ноги на ногу без привычного пулемета на плече, но с винтовкой в руках. Потупив глаза Федя ответил, что пулемет он разобрал для чистки, а собрать не успел. В доказательство своих слов Фёдор покрутил перед лицом герра лейтенанта руками, сильно перепачканными машинным маслом.
        - Ладно, иди обедай, только руки помой, - неожиданно покладисто произносит командир и жестом подзывает к себе Одинцова, уплетающего за обе щеки вареную картошку и одновременно чистящего от шелухи большую луковицу. - Игорь. В кабине лежит мой китель. В кармане рация. Выключи её. Нестеров где твоя рация?
        Пару секунд соображаю куда я её подевал. Потом вспоминаю.
        - Она лежит на пассажирском сиденье. Под кителями и мосфильмовским автоматом.
        Одинцов кивает, забирается в кабину «Опель Блица» и громко пыхтя начинает там ожесточенно возиться.
        Новиков стучит костяшками пальцев по каске на моей голове:
        - Сергей. Мы просто пропускаем телеги мимо себя. Ты понял? Просто пропускаем. Этих пропускаем.
        - Конечно понял, что же здесь непонятного, герр лейтенант. Разрешите идти?
        - Идите герр унтер-офицер.
        Киваю и хватаю Венцова за ремень винтовки.
        - Пошли Андрей.
        Отмечаю, что боевое оружие Андрею не доверили. Так и ходит парень с холощеным карабином. Оно и правильно. А то забудет винтовку на предохранитель поставить, а мы потом проблем не оберемся. Пусть пока с реквизитом безобидным походит.
        Отошли от лагеря по дороге недалеко. Метров на сто. Решаю, что здесь и будет наш пост.
        Венцов замирает в неподвижности. Лицо окаменело, губы сжаты в тонкую линию. Весь какой-то напряженный и немного испуганный. Андрей представляет из себя просто идеальный образец новобранца, буквально на днях прибывшего на фронт. Я отлично понимаю Новикова поставившего паренька мне в напарники. Посмотрят немцы на него, да и улыбнутся украдкой. Уж очень вид смешной у Венцова. Ко всему прочему еще и безобидный.
        Я же стою спокойно, даже расслаблено. Почему-то полностью уверен, что всё пройдет тихо и без каких либо происшествий. Стараюсь не думать об обедающих сейчас товарищах. Вернее не о товарищах, а о самом обеде. А также завтраке и ужине. Что-то не на шутку проголодался. Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, анализирую обстановку. Новиков абсолютно правильно пригнал взвод к машинам и там устроил привал. Создал так сказать рабочую обстановку. Колонна ехала, да и устроила себе небольшой отдых с перекусом. Ничего странного. Офицер разрешил. А вот брошенная немцами в донской степи техника, причем брошенная летом сорок второго года это дело пока немыслимое. Но это конечно только пока. Скоро такого добра навалом будет.
        Андрей сдавленно охает и тонким срывающимся голосом докладывает:
        - Герр унтер-офицер. Впереди вижу приближение лошадей, - но тут же поспешно поправляется. - Впереди вижу не менее двух гужевых повозок.
        Неспешно достаю бинокль и с десяток секунд рассматриваю медленно двигающиеся «фуры».
        Телеги как телеги. Много раз видел подобные на старых фотографиях.
        Выцветший на солнце тент крепится на тонких полукруглых металлических дугах. Большие деревянные колеса окованные полосами железа. Две невзрачные, невысокие лошадки со вселенской скорбью на мордах печально тянут за собой повозку с нелепо раскачивающимся тентом.
        На передке повозки сидит фриц в полевой форме вермахта. Тент за его спиной опущен. Что внутри не разобрать. Оружия у немца под рукой нет.
        Прячу бинокль обратно в футляр, снимаю каску и размахиваю ей над головой. Стандартный сигнал вермахта обозначающий: «Здесь свои».
        Андрей сдавленно охает и тонким срывающимся голосом докладывает:
        - Герр унтер-офицер. Впереди вижу приближение лошадей, - но тут же поспешно поправляется. - Впереди вижу не менее двух гужевых повозок.
        Медленно достаю бинокль и с десяток секунд рассматриваю медленно двигающиеся «фуры».
        Телеги как телеги. Много раз видел подобные на старых фотографиях.
        Выцветший на солнце тент крепится на тонких полукруглых металлических дугах. Большие деревянные колеса окованные полосами железа. Две невзрачные, невысокие лошадки со вселенской скорбью на мордах печально тянут за собой повозку с нелепо раскачивающимся тентом.
        На передке повозки сидит фриц в полевой форме вермахта. Матерчатый полог за его спиной надежно укрывает внутренности повозки от любопытных взглядов. Увы, но что внутри не разобрать. Оружия у немца под рукой нет. И то хорошо.
        Прячу бинокль обратно в футляр, снимаю каску и размахиваю ей над головой. Стандартный сигнал вермахта обозначающий: «Здесь свои».
        Возница приподнимается со своего места, прикладывает ладонь ко лбу, а потом в ответ долго машет рукой.
        Над дорогой глухо разносится неспешный стук копыт и ленивое пофыркивание лошадей.
        - Герр унтер-офицер, - внезапно обращается ко мне Андрей. На этот раз его голос звучит гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. - Я считаю, что в повозках кроме возниц людей нет. Смотрите - полог плотно задернут, и там внутри сейчас просто адово пекло. Дышать нечем. Никакой человек не выдержит.
        После некоторого раздумья, согласно киваю. Похоже дело говорит Венцов. Значит вообще беспокоится не о чем. Спокойно «фуры» мимо проедут, а потом я очень плотно пообедаю. А то, так есть хочется, что нет сил больше терпеть
        Чтобы хоть как-то заглушить голод, снимаю с сухарной сумки флягу и жадно пью. Когда вешаю флягу на место до обоза остается метров пятьдесят. Поднимаю голову и безо всякого интереса окидываю взглядом немца, восседающего на облучке с поводьями в руках. Да и какой в этом случае может быть интерес? Я с тридцать девятого года на фронте. Что я телег обозных не видел раньше? Да я их столько на своём веку навидался, хоть диссертацию пиши на тему «Конные повозки вермахта во Второй мировой войне».
        У немца доброе и приветливое лицо. Ему лет тридцать. Смотрит на меня с искренней теплотой и явным дружеским сочувствием. Неожиданно замечаю на рукаве кителя возницы черную ленту. Такую носят фельджандармы. Или пропагандисты. Или солдаты элитных эсэсовских частей.
        В следующее мгновенье в глаза бросается странная окантовка погон возничего. Зеленая понизу и желтая сверху. И при всём при этом немец одет в самую обычную пехотную форму вермахта. Её я ни с чем не перепутаю. Ночью разбуди - расскажу где конкретно каждая пуговица крепится и где какой шов проходит.
        По телу предательски прокатывается волна панического страха. Не понимаю кто такой этот фриц и в каких войсках служит. В голове мелькает нелепая мысль: «А если этот фриц из военной контрразведки?»
        Особенно меня раздражает тот факт, что немец так держит правую руку, что я не могу прочитать что же написано на его манжетной ленте.
        Поравнявшись со мной немец натягивает поводья и останавливает повозку. Правая лошадь недобро, с подозрением косится в мою сторону. От неё пахнет цирковой ареной и прокаленной солнцем степью.
        - Добрый день, камрады, - возница с приветливой улыбкой смотрит на меня с Венцовым. - Вы из какого подразделения?
        Этого я не ожидал. И даже представить себе не мог, что какой-то обозник с непонятными погонами первым делом спросит меня из какой я части. Он вообще имеет право спрашивать такие вещи? Что вообще происходит?
        Фриц поднимает правую руку к лицу и обшлагом рукава трет себе кончик носа. Наконец-то я четко вижу надпись на его манжетной ленте «Feldpost». То есть «Полевая почта».
        И тут же всё становится на свои места. И погоны у него самые обычные - мелкого чиновника полевой почты. Просто я такие погоны ранее даже на фотографиях никогда не видел, да и вообще не подозревал об существовании. И обратился почтальон ко мне с вполне определенной целью. Вдруг он нам почту везет? Вернее не нам, а настоящей немецкой части встретившийся по дороге. Да и дружелюбие почтальона вполне объяснимо. Я неоднократно читал в немецких фронтовых мемуарах, что солдаты буквально носили на руках почтальонов доставлявшим им в окопы столь редкие и желанные весточки из дома. Всячески баловали полевых работников почты и бережно охраняли от любых неприятностей. Естественно почтовики отвечали взаимностью и по отечески относились к солдатам. Впрочем такое происходило и происходит в любой воюющей армии. И в любое время.
        Внутренне облегченно улыбаюсь и откровенно расстроенным голосом говорю вознице:
        - И тебе добрый день, камрад. Так давно не получал посылок из дома, что на секунду представил себе, что сейчас ты откинешь полог и достанешь оттуда огромный сверток. А там сосиски и копченая колбаса, а еще большая головка сыра, - непроизвольно сглатываю обильно выделившеюся слюну и вытираю ладонью рот. - И два, нет три ящика пива что варит мой добрый друг Фридрих с соседней улицы.
        Почтальон смотрит на меня понимающим взглядом и откуда-то из под ног достаёт здоровенную амбарную книгу:
        - Так какое подразделение, камрад? Какой номер полевой почты?
        Выбор ответов у меня небольшой. Или название нашего клуба, или место службы покойного Вернера Мутца, чья солдатская книжка лежит у меня в планшете. Там и номер полевой почты написан. Но насчет Мутца говорить опасно. А вдруг именно в его полк обоз направляется? А если так случится, что именно Мутцу посылка сейчас в повозке лежит? Кто его знает какая процедура выдачи посылок в вермахте? Лучше не рисковать. Тем более что номер полевой почты сто семнадцатого полка я вызубрил наизусть на следующий день, после моего торжественного принятия в клуб.
        - Унтер-офицер Хельмут Пройсс. Сто одиннадцатая пехотная дивизия. Сто семнадцатый пехотный полк, шестая рота, третьего батальона, - на одном дыхании выпаливаю я и замечаю, что почтальон печально разводит руками в стороны.
        - Извини, Пройсс, но сегодня, не твой день, - немец ободряюще улыбается и оптимистично добавляет. - Но я уверен, что скоро ты получишь свои сосиски и ящик пива. Вернее два.
        - Буду ждать с нетерпением, камрад! Но вообще-то я три ящика ожидаю.
        Фриц усмехается, прячет амбарную книгу на место и мягко перебирает поводьями в руках:
        - А что там впереди?
        - Это наша колонна на привал встала. Герр лейтенант распорядился.
        - А ты случайно не встречал никого из сто двадцать восьмого противотанкового батальона?
        - Нет. Не встречал.
        - А пятьдесят первый саперный батальон?
        - Тоже не встречал, - абсолютно искренне отвечаю я делаю шаг в сторону. Тем самым тонко намекаю почтальону, что пора разговоры заканчивать и обозу необходимо продолжить движение.
        - Удачи, - кивает мне фриц, взмахивает поводьями и телега без малейшего скрипа трогается с места. - Спрошу тогда у твоего герра лейтенанта. Может он знает?
        В груди у меня неприятно потяжелело. Честно говоря мне крайне не понравилось, что немец будет беседовать с нашими парнями. И самое главное, что я не смогу подстраховать наших в случае, если что-то пойдет не так. Вон в прошлый раз ребята не дождались моего условного сигнала и раньше времени вырубили Курта. За малым всё дело не испортили. Нет. Во время разговора я должен находится рядом с Новиковым. Так сказать во избежание.
        - Пойдем провожу тебя, камрад, - как можно дружелюбнее обращаюсь к немцу, отдаю приказание стрелку Венку изо всех сил стоять на посту и широко шагаю по обочине справа от телеги.
        Почтальон оглядывается на Венцова, наклоняется ко мне и со смехом произносит:
        - «Зеленый клюв» давно из пополнения?
        Сперва не понимаю о чем речь. Никогда не слышал такого речевого оборота. Но по смыслу догадываюсь, что так на солдатском жаргоне называют салажат-новобранцев.
        - Сегодня четвертый день пошел, - поправляю подбородочный ремень и устремив вверх указательный палец солидно добавляю. - У него дядя штандартенфюрер. В Берлине служит. Так что сам понимаешь. Меня по поводу Венка даже в штаб батальона вызывали.
        Немец понятливо качает головой и замолкает. Я же мысленно хвалю себя за то, что после звания «штандартенфюрер» не добавил фамилию Штирлиц. Хотя удержался буквально на пределе сил.
        Вторая повозка катит за нами. Я мельком рассмотрел второго немца. Лет сорока с серым, ничего не выражающим лицом. Сидит себе на облучке и не обращая никакого внимания на окружающий мир правит лошадями. Тоже почтальон, только почему-то у него нет манжетной ленты на рукаве. Наверно ему по должности она и не положена.
        Подходим к лагерю. Да. Эпизод «Обед» получился просто на загляденье. Наши ведут себя естественно и обстановка не вызывает ни малейшего подозрения. Правда плохо то, что я не вижу герра лейтенанта. И еще кого-то не хватает. Не успеваю понять кого.
        Телега не доезжает до стоящей техники метров пять и останавливается. Возница спрыгивает на землю, немного завистливым взглядом смотрит на обедающих на обочине солдат.
        Из-за кабины грузовика доносится недовольный голос Новикова:
        - Поливай сильнее я говорю! Ну! Давай!
        И сразу булькающий звук выливаемой из канистры воды и довольное фырканье Николая.
        Возница вопросительно смотрит на меня, я неопределенно пожимаю плечами и делаю пару шагов назад. Чтобы в случае чего оба немца находились в моем секторе обстрела.
        К тому же я смутно догадываюсь, что Новиков решил разнообразить бивак водными процедурами. Добавить так сказать действия в статичную сцену. Это вполне в его духе. Такие фокусы Николай регулярно проделывал почти на всех наших мероприятиях.
        Почтальон проходит мимо грузовика и неуверенно обращается к Новикову:
        - Герр лейтенант? Разрешите обратится?
        Николая принимает из рук Игоря Одинцова вафельное полотенце, тщательно вытирает лицо и промокает волосы. Игорь, как настоящий ординарец, стоит за спиной командира и почтительно поглядывает на его мокрый затылок.
        - Пауль, принеси из кабины мой китель, - небрежно приказывает Одинцову герр лейтенант. Затем опускает руки вниз, подставляет лицо лучам солнца и блаженно выдыхает. - Уф! Хорошо.
        Одинцов хлопает дверью и через несколько секунд аккуратно накидывает на плечи Новикова китель.
        У почтальона моментально меняется выражение лица. Он как-то в одно мгновение подтягивается, становится по стойке «Смирно», да еще вдобавок успевает застегнуть расстегнутую пуговицу под воротником.
        - Прошу прощения, герр гауптман! Виноват! - немец вскидывает ладонь к пилотке и щелкает каблуками. - Курьер полевой почты, унтер-фельдфебель Вилли Хенсслер. Разрешите обратиться?
        Новиков поворачивает голову влево и смотрит на свой погон. Он отсвечивает серебром и весело поигрывает на солнце двумя позолоченными звездочками. В центре погона горделиво угнездились две металлические буквы “HV”. Николай кончиками пальцев стряхивает несуществующие пылинки с букв, многозначительно откашливается и произносит:
        - Разрешаю, герр унтер-фельдфебель.
        Я медленно снимаю с плеча автомат.
        Одинцов хлопает дверью и через несколько секунд аккуратно накидывает на плечи Новикова китель.
        У почтальона моментально меняется выражение лица. Он как-то в одно мгновение подтягивается, становится по стойке «Смирно», да еще вдобавок успевает застегнуть расстегнутую пуговицу под воротником.
        - Прошу прощения, герр гауптман! Виноват! - немец вскидывает ладонь к пилотке и щелкает каблуками. - Курьер полевой почты, унтер-фельдфебель Вилли Хенсслер. Разрешите обратиться?
        Новиков поворачивает голову влево и смотрит на свой погон. Он отсвечивает серебром и весело поигрывает на солнце двумя позолоченными звездочками. В центре погона горделиво угнездились две металлические буквы “HV”. Николай кончиками пальцев стряхивает несуществующие пылинки с букв, многозначительно откашливается и произносит:
        - Разрешаю, герр унтер-фельдфебель.
        Я медленно снимаю с правого плеча автомат.
        Новиков смотрит мне в глаза, нехотя вытягивает руку в мою сторону и небрежно шевелит пальцами. Словно собачёнку комнатную от себя отгоняет. Ну, что же. Значит курьер полевой почты Хенсслер и его напарник еще немного поживут на этом свете. Так же медленно перевешиваю «МП» на левое плечо и начинаю растирать ладонью якобы внезапно заболевший локоть. Одновременно мысленно кляну Одинцова за невнимательность. Это же надо перепутать кителя Новикова и гауптмана! Впрочем, мундиры ничем кроме погон и не отличаются. Похоже, что Игорь когда рацию мою на пассажирском сиденье искал, то в суматохе кителя и перепутал. Да. Ситуация неприятная. Но похоже всё же не критическая.
        Почтальон докладывает Николаю причину остановки, спрашивает насчет противотанкистов и саперов. А под конец мстительно сообщает «герру гауптману», что именно унтер-офицер Пройс заранее не сообщил, что кроме герра лейтенанта в подразделении присутствует и старший по званию.
        Новиков милостиво улыбается унтер-фельдфебелю и взмахом руки подзывает меня к себе.
        Отработанным движением щелкаю подковами сапог и вскидываю руку к пилотке:
        - Герр гауптман, унтер-офицер Пройсс по вашему приказанию прибыл.
        Николай недовольно смотрит на меня, поправляет съехавший на левое плечо китель и холодно произносит:
        - Пройс, поднимись по склону, найди в кустах Классена. И передай лейтенанту моё крайнее неудовольствие его действиями. А именно тем, что он выпил пятнадцать сырых куриных яиц за один раз.
        Козыряю и мчусь со всех ног наверх. Сверху наблюдаю, как обоз медленно удаляется от нашего лагеря. На задних бортах повозок закреплены большие деревянные колеса. Прямо как запаски на современных джипах. Но если запасные колеса смотрятся на нынешних внедорожниках вполне естественно, то на телегах выглядят до крайности нелепо.
        Внизу в лагере, небольшая суматоха. Вижу, как герр лейтенант деятельно размахивает руками. Народ вскочил с мест, резво разбегается в разные стороны. Понятно. Обед закончился. А я даже куска хлеба не съел.
        Тяжело сажусь на землю, без особой нужды пью воду из фляжки. Смотрю на солнце. Оно ощутимо склонилось к горизонту. Интересно, сколько сейчас времени? Пять часов вечера? Шесть?
        Ко мне подбегает немного запыхавшийся Плотников. В глазах послеобеденная истома, от него отчетливо пахнет луком. Чуть ниже правого накладного кармана кителя свежее жирное пятно.
        - Серега, вставай. Тебя срочно командир вызывает, - Юрка сыто отдувается, забирает у меня из руки фляжку и жадно пьет.
        - Смотрю немцы спокойно уехали? - принимаю флягу обратно и вешаю на место. - Как там Новиков? Не сильно ли переволновался?
        - Да, спокойно. Новиков в порядке. Только Одинцова сильно отчитал, - Юра легонько хлопает ладонью по прикладу винтовки и задорно подмигивает. - Боевую наконец-то получил! Всё я побежал. Гущина меняю на посту. Моя очередь дежурить.
        Бреду вниз. По пути встречаю Дихтяренко. При виде меня, он весело блестит глазами и широко улыбается:
        - Давай быстрее! Тебя там герр лейтенант ждет не дождется. Всё про фуражку спрашивает.
        - Какую фуражку? - удивляюсь я.
        - Это ты сам у него спросишь, - с подозрительно невинным видом отвечает Федя. - Извини, но сейчас не до разговоров. Мне пулемет нужно срочно дочистить. Коля сказал, что как соберу, так и опробуем машинку.
        Новиков сидит на пассажирском сиденье Опель Блица. Держит в руках мундир гауптмана, внимательно его рассматривает.
        Услышав мои шаги командир вскидывает голову и приглашающе машет мне ладонью.
        Сажусь на место водителя. Николай с неохотой откладывает китель в сторону и поворачивается ко мне:
        - Значит так. Из-за всей этой суматохи и истории с Ковалевым ты мне так толком и не доложил, что там у тебя произошло в станице. Давай рассказывай. Только четко, быстро и по-существу. И да! Где фуражка?
        - Какая фуражка, Коля? Ты о чем?
        - Самая обычная. Офицерская. Образца тридцать пятого года, с темно-зеленым околышем. Где она? - Новиков порывисто подается ко мне. Во взгляде плещется неприкрытое нетерпение. - Ну? Отвечай!
        - Не знаю, Колек. В глаза не видел, - виновато развожу руками в стороны. - Хоть убей - не видел! Честно говоря, даже не пойму о чем речь.
        Новиков досадливо морщится и сплевывает на землю через открытую дверь:
        - Черт! Ладно давай рассказывай.
        Рассказываю, как и просили коротко и без излишних подробностей. Справа к кабине подходит Курков. Встает около Новикова, опирается ногой на подножку. Заинтересованно меня слушает, изредка мелко подергивает головой и недоверчиво цокает языком.
        Командир время от времени прерывает меня вопросами. Тогда отвечаю более обстоятельно.
        - … и вот погрузили восемь мертвых гансов, да и поехали потихоньку. За околицей Котлякова с бойцами подобрали, ну а потом я тебя по рации вызвал. - заканчиваю доклад и перевожу дух.
        Мишка встревает в разговор:
        - Не восемь, а семь. Я лично трупы немцев обыскивал. Семь их, а не восемь. Восьмой это наш красноармеец Сулимов.
        - Ошибаешься, Миха! - горячо возражаю я и начинаю загибать пальцы на руках. - Вот смотри - первый гауптман из комендатуры, потом рыбоглазый, затем унтер со смешным именем Руди. Один часовой, с дальней околицы станицы, его наши парни сняли, следующий обер-фельдфебель. Затем ефрейтор в доме. Его Котляков из пистолета дострелил. И последние два фрица, что мотор тягача ремонтировали. Так что восемь, а не семь.
        - Нет, семь! - упорно гнет свои линию Курков. - Что я считать не умею?
        - Какой такой тягач? - напрягается Новиков. - Ты про него ничего не говорил!
        В бардачке пищит рация. Плотников докладывает, что наблюдает густые столбы пыли над горизонтом. Но немцы далеко, их даже в бинокль не видно. Прут, сволочи на Сталинград.
        - Понял вас. Продолжайте наблюдение, - буркнул Николай и пристально смотрит мне в глаза:
        - Так что там за тягач?
        Курков тянет в кабину шею. Глаза широко открыты. От сжигающего его любопытства дышит через раз.
        Подражая командиру отвечаю в его манере:
        - Самый обычный. Полугусеничный. С открытым верхом. Там такие смешные сиденья для солдат. Как на паровозике детском.
        - Десятка что ли? - спрашивает Курков. - Sd. Kfz десять?
        - Да, она. - тихо отвечаю я. А в голове тоскливо бьется до ужаса неприятная мысль. Похоже мы забыли забрать с собой второго мертвого ремонтника. Он так и остался лежать в луже крови под тягачом. Отличный подарок я оставил Степану Мироновичу на прощанье. Просто отличный.
        В бардачке пищит рация. Плотников докладывает, что наблюдает густые столбы пыли над горизонтом. Но немцы далеко, их даже в бинокль не видно. Прут, сволочи на Сталинград.
        - Понял вас. Продолжайте наблюдение, - буркнул Николай и пристально смотрит мне в глаза:
        - Так что там за тягач?
        Курков тянет в кабину шею. Глаза широко открыты. От сжигающего его любопытства дышит через раз.
        Подражая командиру отвечаю в его манере:
        - Самый обычный. Полугусеничный. С открытым верхом. Там такие смешные сиденья для солдат. Как на паровозике детском.
        - Десятка что ли? - спрашивает Курков. - Sd. Kfz десять?
        - Да, она. - тихо отвечаю я. А в голове тоскливо бьется до ужаса неприятная мысль. Похоже мы забыли забрать с собой второго мертвого ремонтника. Он так и остался лежать в луже крови под тягачом. Отличный подарок я оставил Степану Мироновичу на прощанье. Просто отличный.
        Печальным голосом, нехотя докладываю о «подарке». Новиков с Курковым недоуменно переглядываются. Михаил открывает свой планшет и протягивает герру лейтенанту три солдатские книжки. Одна из них сильно испачкана в крови. Неприятно багрится затекшей темной коркой.
        - Вот, Коля это все. Больше нет. Я три раза проверил.
        - А где остальные зольдбухи? - сухим, неприятным тоном спрашивает меня командир.
        - Не знаю. Я у них документы не проверял. Как-то не до того, знаешь ли, было.
        Новиков задает мне вопрос за вопросом. Я односложно отвечаю унылым голосом. В основном «Не имею ни малейшего представления» и в «В глаза не видел».
        Через пару минут понимаю, что дела обстоят гораздо хуже, чем я себе ранее представлял.
        Выяснилось, что мы привезли в лагерь только две каски. И ни одного противогазного бачка. Отсутствовала куча всяческой немецкой амуниции, наподобие саперных лопаток, сухарных сумок и наплечных ремней. Курков даже набросал небольшой список трофеев, по его мнению оставленных мной в станице «по преступной халатности».
        Разумеется, первым пунктом Мишка записал пресловутый тягач. Вторым, как минимум семь касок. Курков настаивал на восьми, но Николай засомневался, что у гауптмана имелась своя каска. Военному чиновнику она не положена. Поэтому сошлись на семи. Третьим пунктом шёл нагрудный горжет фельджандарма. Вместе со штатной цепью. Дальше следить за наполнением списка я перестал. Хорошо хоть убитого немца туда не внесли. И то дело.
        Новиков вдоволь насладившись моим унылым видом, откидывается на широкую спинку сиденья, закрывает глаза и замирает в неподвижности. По крайне серьёзному выражения лица, осознаю, что командир прямо сейчас принимает какое-то очень важное решение. Мне кажется, что Николай раздумывает целую вечность. Хотя на самом деле прошло не более двух минут. Наконец, герр лейтенант открывает глаза и кладет руку мне на плечо:
        - Сергей, вспомни точно: старики что вино возле куреня пили, царские награды на гимнастерки надели? Это очень важно. Очень.
        Прокручиваю в памяти свою беготню мимо куреня с железной крышей. Сразу перед глазами возникает пленительный образ кувшина с вином. Гоню его прочь. Теперь вместо вина вижу перед собой суровое лицо одного из дедов. У него на седой голове казачья фуражка с красным околышем. Одет дед в полувоенную видавшую виды гимнастерку. Взгляд цепляется за небольшую заплатку на левом рукаве. Стежки мелкие, аккуратные. Явно женская работа.
        - Никаких наград у них не было, - уверенно произношу я. - И околыши чистые. Без кокард.
        - Точно? Ты точно помнишь? - Новиков с силой сжимает мне плечо ладонью. - Ничего не перепутал? От твоего ответа многое сейчас зависит.
        - Точнее не бывает. А что такое? При чем здесь награды?
        Николай нехорошо щурится и кладет китель гауптмана себе на колени:
        - Дело в том, что некоторые хутора и казачьи поселения встречали немцев с хлебом, солью. Старики надевали царские награды, выстраивались чуть ли не почетным караулом. Такое случалось редко. Но случалось. И на Кубани и у нас на Дону.
        Мы с Курковым подавленно молчим. Да и что здесь скажешь? Правильно - ни чего.
        - Кстати, Серега! - нарочито бодрым голосом произносит командир. - А как станица эта называется?
        В который раз за последние десять минут виновато развожу руки в стороны и снова тихо мычу:
        - Не знаю. Не спрашивал ни у кого.
        Курков потрясенно хмыкает, а герр лейтенант мелко подрагивая плечами незлобиво смеётся.
        Отсмеявшись, Николай переводит дух, оттесняет Мишку и спрыгивает на обочину с кителем в руках. Оглядывается по сторонам и после непродолжительного раздумья решительно его надевает. Тщательно застегивает пуговицы, подпоясывается офицерским ремнем. Одергивает полы мундира и два раза медленно оборачивается вокруг себя.
        - Ну, как? Как выгляжу? - обращается Новиков к нам с Михаилом.
        - Плохо, Николай, - после небольшой паузы выносит вердикт Курков. - Рукава короткие, сам мундир маловат. Как минимум на размер. Сидит он на тебе как на клоуне.
        - Никуда не годится, - важно добавляю я. - Винклер ниже тебя сантиметров на десять и животик у него имелся вполне явственный. На тыловых харчах наеденный.
        - Это я и без вас знаю, демоны, - раздраженно шипит командир. - Похож я на чиновника из комендатуры? Вид у меня представительный?
        Смотрим с Мишкой на командира во все глаза. Вообще, у Николая вид всегда представительный. Иногда даже важный. Особенно когда он на совет командиров клубов собирается. Интересно, а почему Новиков об этом нас спрашивает? И через секунду понимаю почему.
        Еще раз окидываю командира взглядом. А что! Если на его лейтенантский китель погоны и петлицы гауптмана перенести, да еще всё это дело фуражечкой пижонской заглянцевать, то вполне себе аутентичный чиновник комендатуры получится. Над образом поработать конечно придется. Но не много.
        Выхожу из кабины, вытягиваюсь перед Новиковым по стойке «Смирно» и лихо козыряю:
        - Герр гауптман! Разрешите обратится?
        - Разрешаю, - отзывается Николай и снимает с себя мундир.
        - Герр гауптман, а куда мы сейчас направимся?
        - В станицу поедем, - Новиков мягко улыбается, достает из кармана брюк швейцарский перочинный нож и осторожно срезает один погон. - Мы же так и не узнали её название. Да и фуражку Винклера жалко там оставлять. Вещь ценная, больших денег стоит. Наверняка в берлинской мастерской пошитая.
        notes
        Примечания
        1
        Господин унтер-офицер! Вода! Вода! (нем.)
        2
        Стой! Кто идёт? (нем.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к