Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Ванка Ирина: " Фантастические Тетради " - читать онлайн

Сохранить .
Фантастические тетради Ирина Ванка
        Приключенческая фантастика.
        В сюжет романа включены главы вымышленного «учебника»: концепция устройства вселенной; основы гипотетических наук будущего; причины возникновения и перспективы развития цивилизаций; логическое объяснение процессов, лежащих в основе работы «машины времени».
        Ирина Ванка
        Фантастические тетради
        Космологический роман
        «Не знаю, что он здесь написал, но все написанное - чистейшая правда, потому что свидетелей этому нет…» - возможно, только эти слова Лоина Гренса способны по-настоящему оправдать описанные события, которые начинаются в наше время, но не заканчиваются даже в далеком будущем.
        Не знаю, что за науки здесь описаны… Они не имеют ничего общего ни эзотерикой, ни с наукой хотя бы потому, что автор не относится к посвященным и не обременяет себя ни единым научным доказательством. Дело отнюдь не в пренебрежении к истине, а в том, что научных исследований в этой области нет. А если есть, то это - лженаука.
        Так как повествование базируется исключительно на слепом доверии к непроверенным источникам, то и существовать оно может лишь в фантастическом жанре, провокационном, антинаучном поиске здравого смысла в мире беспросветного хаоса.
        Первая тетрадь:
        ЧЕЛОВЕК С ЧЕРНОЙ ЗВЕЗДОЙ ЗА ПЛЕЧАМИ
        (ИЗ МЕМУАРОВ ФЕЛИКСА МАТЛИНА)
        (Никаких следов пребывания на Земле человека с таким именем и описанным прошлым не обнаружено после 1989 года).
        Глава 1
        Тот, кто не оставил в твоей памяти ни облика, ни имени своего, имел достаточно причин, чтоб никогда не вернуться. У Матлина не осталось ничего, кроме невыносимой головной боли, которая парализовала его способности воспринимать окружающий мир. Будто содержимое черепной коробки пыталось пробить себе жерло для извержения серо-белого вещества. Чем больше он старался связать воедино мутные обрывки воспоминаний, тем больнее ощущались толчки раскаленной «магмы», бурлившей в его недрах. Может, оттого ему стало легче, что боль окончательно разъела память, а может оттого, что он потерял способность воспринимать саму боль.
        «Я человек или рыба? Или птица? - спрашивал он себя. - Или червяк, нарезанный мелкими ломтиками, и если пошевелиться, они рассыплются, а слепая голова укатится прочь?»
        Первые минуты без боли показались ему самым сильным наслаждением, на которое способен человеческий организм. Он ощущал под собой холодную гладкую поверхность; испарину и сердцебиение, сотрясающее тело. Чьи-то осторожные пальцы щупали его запястья, плечи - это казалось ему естественным. Он вышел из тяжелейшей комы, надо позволить врачам сделать все, принять лекарства из этих чудесных рук и спать, спать, спать. Но «пальцы» поползли вверх по бедренной кости и тщательно ощупали кости таза. «Что это, - испугался Матлин, - неужто от меня остался один скелет?» «Пальцы» прошлись по позвонкам, протиснулись между ребер и коснулись бьющегося сердца, от этого оно забилось еще сильнее. Но боли не было, да и вряд ли она могла бы сравниться с той, которую ему уже довелось пережить. Он приоткрыл глаза и обнаружил, что лежит на полу в полумраке пустого зала, ни высоты, ни ширины которого определить было невозможно - его едва прорезавшееся зрение еще не работало на такие расстояния. Но того, кто склонился над ним, он увидел вполне отчетливо: то был самый безумный кошмар, извергнутый из глубины его детских
воспоминаний - лысая голова с безобразно серым цветом кожи, в точности такую он видел один раз на похоронах утопленника.
        Существо сверкнуло ядовито-желтым взглядом и испустило звук, похожий на глубокий вдох с утробным клокотанием: то ли его тошнило от Матлина, то ли его речевой аппарат находился где-то на уровне желудка. Существо отпустило его внутренности и распрямилось во весь двухметровый рост. Оно было одето в черный тяжелый балахон из пористой ткани. Рука его по локоть была закрыта перчаткой, пальцы которой продолжались едва различимыми для глаз «щупальцами», похожими на сплетение плазматических кровеносных сосудов, медленно уползающих обратно в перчатку. Серое существо поправило полы своего балахона и издало еще один звук, более утробный и продолжительный. Матлин закрыл глаза: на этот раз он очнулся не в самом удачном месте и не в самой подходящей компании. Возможно, он предпочел бы вернуться в свою головную боль, будь у него хоть немного уверенности, что в следующий раз ему повезет больше.
        Серый освободил от перчатки кисть руки и постучал Матлина по голове указательным пальцем. Между складкой его рукава и налокотником пробивался сильный фиолетовый луч, который чуть не ослепил Матлина при попытке снова открыть глаза. Серый настоятельно требовал подняться и следовать за ним, но куда и зачем - не объяснял. Даже не пытался объяснить, почему он не хочет оставить в покое несчастное создание, хотя бы дать поспать пару часов на этом холодном полу измученному головной болью, полусонному существу.
        В своем местонахождении Матлин сориентировался самостоятельно, но далеко не сразу. Он, вслед за Серым, преодолел добрый километр по темному залу, наблюдая впереди себя яркую полосу, указывающую направление. Он видел дорожку, обозначенную полосой, спину своего поводыря. Больше всего на свете он боялся упасть, и эта мысль отвлекла от лишних вопросов. Движение в неизвестном и неуютном пространстве требовало много сил. Матлин быстро устал и волочился бог знает по какому наитию, с полузакрытыми глазами, перед которыми то и дело всплывало месиво разноцветных пятен. Эти пятна иногда неожиданно отскакивали от пола, и тогда он вынужден был обходить препятствие, ощупывая руками пустое пространство. Серый, заметив такое дело, остановился, помахал перед носом Матлина своим серым пальцем и посветил прямо в глазное яблоко острым фонариком. Матлин, к своему удивлению, не ослеп на один глаз, но впредь шел за своим проводником след в след, сквозь любые пятна, чтоб лишний раз не провоцировать его на изучение человеческого организма.
        Отдельные участки пола имели свойство опускаться и подниматься на другие этажи так быстро и безинерционно, что не требовалось даже замедлять шаг. Они миновали толстую галерею, в которой время от времени соблюдалась непривычно мощная гравитация, и каждый раз по-разному, потому что в любой момент можно было сильно ушибиться, упав на стену или, того хуже, на потолок. Следующая галерея представляла собой правильный шестигранник, и по какой из граней идти не имело значения. Матлину показалось, что вся эта конструкция предназначена совсем не для пеших прогулок. Тем не менее, на стыке двух галерей они повстречались с несколькими живыми существами, также не отвечавшими стандарту эстетического восприятия Матлина. Но в контакт не вступили. Матлин лишь заметил краем глаза, что существа вели себя довольно странно, исчезая, как привидения, в сплошной стене. Но Серый не позволил ему разглядеть это действие в деталях, - площадка вытолкнула их внутрь темной трубы, и через секунду интерьер поменялся на еще более фантастический.
        Матлин имел некоторое представление о физике, поэтому с трудом поверил глазам: они находились на смотровой площадке в открытом космосе, с которой вверх, вниз и во все остальные стороны не было видно ничего, кроме бесконечной россыпи звезд. Все выглядело так, будто они находились внутри невидимой сферы, плавающей в пустоте. От неожиданности у Матлина закружилась голова, но звезды внезапно исчезли; Серый опустился на пол перед планшетом, разлинованным матовыми лучами и изобразил на нем замысловатый зигзаг. Звезды появились опять, опять исчезли. Пейзаж сменился несколько раз.
        - Земля, - сообразил Матлин. - Солнечная система, - Серый подозрительно молчал. - В спирали Галактики она где-то вот здесь вот… - не найдя ничего похожего в окружающем пейзаже, Матлин изобразил руками спиральные завихрения.
        Серое существо продолжало молчать, но звезды вокруг них дернулись и совершили перемещения, напоминающее движение рук Матлина. За следующие полминуты сменилось еще несколько картинок, в которых ни Солнечной системы, ни характерных спиральных закруглений различить было невозможно.
        Серый оставил планшет и, подойдя к Матлину, произнес несколько отрывистых звуков, от которых у Матлина все закрутилось в голове не хуже, чем галактическая спираль, он даже пошатнулся. Серый дождался, пока Матлин придет в себя, и произнес еще раз те же самые звуки. Головокружение повторилось с легким приступом тошноты и видениями, принявшими формы абстрактных графиков, стрелок, пунктиров. Серый повторил еще раз, но ничего не прояснилось, если не сказать, что запуталось еще больше и оформилось в совершенно неуместные образы: карандаши, линейки, карта, вырванная из учебника астрономии. Контуры этих предметов четко спроецировались на звездную панораму, - чернильница, разлитая на столе, компас в пенале, циркули… «Почему он не хочет отпускать меня? - Подумал Матлин. - Что ему от меня надо?» Образы его навязчивых галлюцинаций расплывались в уродливых очертаниях, Серый без конца повторял один и тот же набор звуков, наблюдая, как мимо него проплывают голограммы из матлинова школьного детства, пока в сознании Матлина не возник совершенно конкретный вопрос: «Каким способом вы строите звездные карты?», после
которого видения в момент прекратились.
        - Никаким. Не умею. Я не специалист, - ответил он, а для убедительности еще замотал головой и замахал руками.
        Серый понял сразу, но большого удовлетворения от ответа не получил. Очевидно, он был более высокого мнения о своем клиенте. Матлину было предложено еще несколько образных головоломок, сопровождаемых хлопками по запястьям. Похоже, Серый, следуя его примеру, тоже перешел на язык жестов. Из этого Матлин с большим усилием извлек еще один вопрос: почему он, не умея разбираться в звездных картах, позволил себе остаться безо всяких опознавательных меток, которые у всех нормальных существ располагаются от локтей до запястья?
        Матлин почувствовал себя не то чтобы полным идиотом, а, можно сказать, диким бизоном, вырвавшимся из зоопарка и не имеющим никакого представления о правилах дорожного движения. Неужели «регулировщик» не знает, где находится зоопарк, и зачем ему нужно мучить животное своими никчемными расспросами?
        Но Серый замучился не меньше своего подопечного, а когда Матлин изобразил свое видение Галактики графическим способом, водя пальцами по планшету, и указал в нем расположение Солнечной системы в анфас и в профиль, Серый поник окончательно. Матлин и не предполагал, что гуманоид может выглядеть таким расстроенным. Все же они зафиксировали полученное изображение в маленькой рамке, не больше спичечного коробка, и Серый, провалившись в площадку, оставил его одного. Видимо, как показалось Матлину, отправился за консультацией у более грамотных коллег. Однако вернулся ни с чем и с большим усилием сообщил, что ничего подобного нет нигде… Даже представить себе невозможно, как такое можно искать. Если Матлин действительно уверен в существовании спиралевидной галактики, ему следует грамотно строить схему-маршрут из того места, где он находится, или из какого-то другого легко определяемого места.
        Матлин немедленно соврал, что прекрасно отдает себе отчет во всем происходящем, очень сожалеет о причиненном беспокойстве и единственное, на что может рассчитывать, это на совет серого гуманоида: как быть? Кого просить о помощи? Может, он знает место, где учат строить звездные карты? Может, он знает того, кто может знать, где находится его Земля? Может быть он, в конце концов, лучше знает, как поступить в этой ситуации? А если вдруг ему выделят транспорт, он с благодарностью покинет эту гостеприимную лечебницу.
        Восприняв эту тираду, Серый поглядел на Матлина как на окончательно умалишенного и ничего не ответил.
        Глава 2
        На вторые сутки полета Матлин завершил обход корабля и обнаружил, что здесь он совершенно один. Другой причиной его беспокойства было полное неведение относительно того, куда и зачем он движется и скоро ли достигнет цели. Следующей причиной, самой, казалось бы, незначительной, было отсутствие на корабле пульта управления. Конечно, будь пульт на месте, Матлин вряд ли бы рискнул им воспользоваться, но отсутствие пульта управления на настоящем космическом летательном аппарате - это уже не лезло ни в какие ворота. Не говоря уж о таких элементарных вещах как иллюминатор. Любоваться окрестностями было возможно из самого «ядра» корабля, где находился затемненный холл с куполообразной панорамой, больше похожий на смотровую площадку. Отсюда Матлин наблюдал свое отплытие в открытый космос.
        То, что выпустило его из своих недр, было похоже на ярко-бурую планету, испещренную шахтами, будто норами, вырытыми гигантским животным. Никаких признаков цивилизации на поверхности планеты не наблюдалось; она обволакивалась несколькими слоями густого грязно-оранжевого тумана. Преодолев эти слои, Матлин успел лишь заметить издалека едва различимое, только начавшее прорисовываться, закругление космического тела в месиве желтовато-пенистых протуберанцев и в ослепительно ярких лучах выходящего из-за нее светила. Но, не успел он в очередной раз ослепнуть от непривычного света, как панорама почернела и изобразила обычный пейзаж из дальних скоплений звезд, медленно движущихся навстречу. Это нагнетало неприятное ощущение беспомощности, полной неизвестности и заставляло Матлина сделать хоть что-нибудь, чтобы ощутить в себе присутствие жизни; хотя бы осмотреть корабль.
        Меньше всего на свете эта штуковина была похожа на космический корабль. По форме она скорее походила на шар, сплюснутый с полюсов. Абсолютно герметичный, без какого-либо намека на входную дверь или хотя бы на шов от нее. Каким образом Матлин оказался внутри - для него самого осталось загадкой. Под внешней оболочкой корабля находилось залоподобное пространство без единой подпорки: шар, заключенный в шаре радиусом порядка ста метров, с гравитацией, аккуратно направленной к центру шара из любой точки, с уже знакомыми лифтовыми площадками на разметке пола. В таком пространстве можно было бы безопасно учиться водить машину: как ни разгонись - врезаться некуда. Этот идеальный «шаровой автодром» здесь служил банальным коммуникационным коридором, верхней палубой (внешней палубой). Если уметь правильно пользоваться разметкой пола, из него можно было попасть в любой отсек корабля. Матлин от скуки мог бы нарисовать несколько внутренних планов, так… для себя, на память. Но таких элементарных вещей как бумага с карандашом здесь тоже не нашлось. Ему оказались доступны практически все отсеки, за исключением
сферы двухметровой толщины, которая опоясывала центральный «смотровой» холл: никаких входов в нее не было, а в холл вела особая площадка, не отмеченная на внешней разметочной панели. Размеры сферического пояса Матлин определил лишь приблизительно, путем математических вычислений, однако далеко не каждая вещь на корабле идеально просчитывалась таким образом.
        Между центральным холлом и внешней палубой находилось несколько помещений. В одном из них Матлин обнаружил остатки грунта, похожего на серую глину, в другом несколько приспособлений с длинными шнурами и неприятным кисловатым запахом, назначение которых осталось для него загадкой. В помещении рядом была обнаружена разобранная деталь машины, в которой при большой фантазии можно было узнать фрагмент миниатюрного летательного аппарата. Матлин еще раз не поверил своим глазам: эта штука вместо проводов и микросхем была начинена сплетениями лучей разного цвета, яркости и калибра, которые взаимодействовали, реагировали друг на друга, имели свои траектории и частоту мерцания. Матлин, ради эксперимента, бросил туда кусочек серой глины - лучевая конструкция перестроилась в один миг, а под кусочком глины образовалось фиолетовое свечение. Он даже нагнулся поближе, чтобы внимательней рассмотреть: свечение, набирая яркость, сжималось кольцом под глиняный комок, яростно пульсировало и, в конце концов, пульнуло им под глаз экспериментатору. После чего моментально рассосалось, а фингал под глазом светился еще
неделю.
        Больше всего, однако, Матлину пришлись по душе бытовые приспособления, особенно так называемая душевая, в которой использовался пар любой температуры: от кипятка до «зимней проруби»; а также кровать, точнее спальник, который принимал форму тела под каждую косточку, под каждую мышцу организма и сам принимал решение о режимах упругости и температуры. Единственное, что могло испортить ему комфорт, полное отсутствие приспособлений для бритья. Борода не соответствовала его имиджу, но дело шло к тому…
        Эйфория продолжалась не больше двух дней. Прошла неделя. Оптимизм Матлина стремительно убывал, - никаких изменений на корабле не происходило, ничто не обещало скорого прибытия. Полет был исключительно стабилен, без особого разнообразия панорамы. Однако Матлин лишился сна и покоя. Следующая неделя прошла в состоянии легкого стресса, который сменился в свою очередь приступами истерик и апатии.
        Через месяц он понял, что происходит что-то не то… Внутреннее оборудование корабля стало реагировать на вспышки его отчаяния: лифтовые площадки застревали на половине дороги и продолжали движение только после окончания приступа. Освещенные отсеки меняли яркость, внешняя панорама дрожала, а через некоторое время вовсе остановилась, что привело его к окончательному расстройству. Сколько лет он мог проторчать один в открытом космосе? Запасы продовольствия вполне позволяли дожить до глубокой старости. Он уже смотреть не мог на «пищевые брикеты» и давно позабыл, что такое аппетит, наедаясь на целый день одним ломтиком величиной с пятак. Наевшись, он спускался в холл и по несколько часов таращился на панораму в надежде уловить хоть малейшую сдвижку. Корабль будто прирос к пустоте. Матлин вспомнил, как перед началом этого изнурительного полета Серый активно размахивал руками и «бурчал утробой», очевидно, объясняя ему как себя вести на всякий непредвиденный случай. Но Матлин был так счастлив, убраться оттуда, что даже не старался вникнуть в смысл этого бурчания. Для него во сто раз важнее было последнее,
с трудом воспринятое им изречение, что внутри корабля опасности не существует, можно все. Остальное воспринималось с непривычки тяжело. Ему так хотелось домой, что жалко было тратить временя на то, чтобы понять, куда его несет, почему он оказался один в этом летающем склепе?
        Он еще не один раз обыскивал корабль на предмет связи или чего-нибудь похожего на нее. Даже залез в грузовой отсек, в надежде, что на обломках летательного аппарата сохранился аварийный «SOS», но ничего похожего не нашел, а при попытке сунуть палец в лучевую систему получил такую затрещину, что весь день не вылезал из спальника, делая холодные примочки к распухшей руке. Однако это новое впечатление слегка отвлекло его. Когда боль утихла, он даже уснул и проспал неизвестно сколько. Может быть, сутки, может быть больше, - во времени он ориентировался только по наручным часам. Сон прервался стойким ощущением беспокойства: это было похоже на навязчивую идею, манию преследования, на все что угодно, - будто наружная оболочка корабля охвачена огнем, который вот-вот прорвется внутрь. Что-то изменилось вокруг. Посадка ли это или неожиданные неприятности?
        Матлин с замиранием сердца поднялся на внешнюю палубу - с потолка обугленных головешек не летело. Он аккуратно прошелся по отсекам и ступил на площадку в смотровой холл. Там-то его и ожидало зрелище, которое заставило усомниться в реальности происходящего и на всякий случай иметь в виду, что пробуждение от сна возможно в любой момент.
        Посреди холла стояли два вполне человекоподобных существа. Один из них, молодой и черноволосый, очень смахивал на латиноамериканца, а другой, скорее всего, приходился ему престарелым родственником.
        - Люди! - заорал Матлин и сам чуть было не оглох от крика.
        Пришельцы вздрогнули.
        - Люди, - повторил он тише, - наконец-то!
        Панорама отсутствовала. Холл был ярко освещен сверху вниз всей плоскостью купола. Молодой «латиноамериканец» улыбнулся ему ослепительной белозубой улыбкой и подошел ближе.
        - Ну надо же… - пробормотал он, осматривая Матлина снизу доверху, - ты здесь откуда взялся?
        «Русский, - подумал Матлин, - либо галлюцинация русскоговорящего гуманоида, что более вероятно». Он сделал попытку взять себя в руки, точнее, устоять на ногах. Этого быть не может, а если все-таки есть, то здесь что-то не так. И здоровый сон, безусловно, лучше, чем нездоровые галлюцинации. Поэтому самое разумное, что он может предпринять в данной ситуации, - это пойти и лечь спать.
        Но «латиноамериканец» наступил ногой на край площадки.
        - Куда это ты снарядился, если не секрет?
        - На Землю, - отрапортовал Матлин, вытянувшись по стойке «смирно», будто на Земле его ожидало дежурство в почетном карауле.
        - А откуда, если не секрет? - поинтересовался пришелец.
        - Я не понял…
        - Как выглядит то, чего ты не понял?
        Матлин только успел представить себе картину, которую ему следовало описать, как «латин» уже замахал руками:
        - Ладно, ладно, не тряси языком! Откуда же ты можешь тащиться, если не из транспортного парка, лучше расскажи, что там у тебя за «земля»?
        - Та же, что и у тебя, я полагаю. Или ты хочешь сказать, что их несколько?
        «Латин» сел по-турецки и забарабанил ладонями по полу чечетку. Матлин, за то недолгое время, что он общался с гуманоидами, так и не научился различать, где они придуриваются, а где поступают осмысленно, поэтому не был уверен, что из-под рук «латина» сейчас не выплывет какая-нибудь панель управления. Но ничего не выплыло. Было похоже, что «латин» осуществляет в своей голове сложную мыслительную операцию и активно помогает себе руками. Вскоре он подскочил и втолкнул Матлина в кресло.
        - Я знаю, что тебе надо!
        Кресло, в котором Матлин провел почти месяц, ни разу не проявившее даже намека на агрессивность, вдруг сцапало его за все суставы и зафиксировало голову. На кисти рук наехали жесткие рукава и будто приварились к коже. С ногами также происходило что-то странное, но Матлин не мог пошевелиться, чтобы посмотреть, целы ли они еще. Голова оказалась «прихвачена» намертво, было ощущение, что по всему телу гуляют электрические заряды.
        «Гады, - думал Матлин, - если вы все задались целью со мной покончить, почему не сделать это сразу и сообща?»
        Физиономия «латина» выкроила сочувственную гримасу, а кресло слегка развернулось, накренилось вперед и из пола рванулся двухметровый столб белого света.
        - Ты представляешь себе, как обращаться с информатекой?
        - Я инженер, - выдавил из себя Матлин.
        - Смотри, инженер, эта машина, кажется, не против с тобой поработать.
        Матлин, наконец, освободил голову и хорошенько потряс ею, чтобы убедиться, что в ней все на месте. Затем освободил конечности, и кресло вернулось в свою прежнюю форму.
        - Займись-ка делом, задай ему пару вопросов. Но учти, на его вопросы ты ни в коем случае не должен отвечать, особенно, если он покажет сигнал «навигатор». - «Латин» начертил пальцем в контуре светового столба знак и улыбнулся. - Если, конечно, хочешь долететь живым…
        Столб света сжался в куб и приблизился к Матлину на расстояние вытянутой руки - в нем мутно прорисовался монитор компьютера неестественно больших размеров, от которого отделилась клавиатура и зависла над коленями. По мере приближения, контуры этих шизофренических голограмм становились все более четкими, приобретая натуральные размеры; вскоре Матлин усомнился в том, что это всего лишь проекция воображения и ткнул пальцем в клавиатуру. Палец прошел насквозь, но экран зарябило. Из ряби выстроился ряд бессмысленных буквосочетаний четким латинским шрифтом. Он еще раз коснулся клавиатуры. Комбинация букв изменилась, но смысла от этого не прибавилось и впредь, сколько раз он ни пытался повторить этот прием, происходило одно и то же с завидным упрямством, будто здешняя информатека ни на что другое не была способна.
        Матлин сосредоточился и попытался применить предметный метод мышления Серого гуманоида. Машина на галлюцинации не поддалась, однако видения начались у самого Матлина: символы, графики, звуки, буквы всех когда-либо знакомых ему алфавитов. Он потерял чувство времени, он не способен был членораздельно произнести элементарной фразы, пот стекал с него ручьями, а тело колотил озноб. Такого сильного интеллектуального напряжения он не мог себе представить, даже когда решал самые трудные головоломки. Но что-то подсказало ему, что от этой «головоломки» зависит нечто большее, чем авторитет у соседа по парте.
        Через час, откинувшись в кресле, мокрый и изможденный, Матлин подозвал к себе «латина»:
        - Твоя информатека говорит о каком-то языке Ареала, что нет языка общения, но совместимость есть, и она готова работать.
        - Оно и так видно, что нет языка, - ухмыльнулся «латин», - но если она готова работать - попробуй, это твой шанс.
        - Я не смогу «работать» под таким… напряжением… - выжал он из себя и почувствовал, что теряет сознание.
        - Перегрелся, инженер, - это была последняя услышанная им фраза «латина». Очнулся он уже совершенно один, как прежде, посреди открытого космоса и наверняка все происшедшее показалось бы ему странным сном, если бы напротив не остался висеть световой куб с размазанными во все стороны очертаниями компьютерного монитора.
        «Вот и все, - подумал про себя Матлин, - кажется, я прилетел… кажется, это конец».
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Шкала Дуйля
        Всем желающим изучать основы метакосмологии, рекомендуется иметь представление о шкале Дуйля - это одна из немногих систем, пригодная к усвоению без каких-либо предварительных разъяснений. Шкалу иногда называют «схемой цивилизаций». Прежде всего, «цивилизация» по Дуйлю - это обобщающий термин существования от планетарного состояния до Ареала, без учета различия культур, методов и направлений прогресса, если, разумеется, таковой присутствует.
        Шкала мною сильно упрощена и сокращена в объеме, но, представив ее даже в таком виде, я смогу использовать самые элементарно необходимые термины, такие как «Ареал», «фактура», «КМ», «БКМ», «Е-инфополе», «И-инфополе» и т. д. И впредь, если объяснение каких-либо терминов отсутствует в тексте, - оно обязательно встретится в учебнике.
        Сам автор шкалы, известный Ареалу под именем Дуйль, посвятил себя изучению прогрессирующих цивилизаций. Судьбу его, без сомнения, можно было бы назвать трагически-противоречивой. В Ареале она ни за что не стала бы чем-то примечательным, если б не один нюанс, касающийся его исчезновения. Но обо всем по порядку.
        Длительное время, занимаясь исследованиями в области фактурной инфоэнергетики, Дуйль провел в добровольном заключении в одной из цивилизаций 3-й фактуры. Целью его было накопление авторского материала, касающегося форм «психоэтического восприятия фактуриалами технических информационных парадоксов». Дуйль имел изначальное намерение синтезировать полученный материал, вернуться и продолжить работу в приличных условиях, но поступил, что называется, с точностью до наоборот. За время своего пребывания в цивилизации, скажем, «Х», он составил ознакомительное описание всех известных ему и неизвестных иксовитянам наук Ареала, включая технические описания энергетических конструкций и принципов построения летательных аппаратов; некоторые сведения о навигационных зонах и астрофизических процессах ареала; наиболее характерные гуманитарные тупики, от которых хотел бы предостеречь цивилизацию «Х», а также спрогнозировал направления мутаций на такой срок, когда все его записи должны были от старости естественным образом рассыпаться в порошок и смешаться с грунтом. Вероятно, именно это впоследствии и произошло с
оригиналами трактата, который был записан на магнитных платах из весьма недолговечного материала.
        Оставив в наследство иксовитянам свой «Информационный трактат», - именно так это было озаглавлено, Дуйль загадочно и бесследно исчез. По какой причине, и каким образом ему удалось это сделать, собственно, и является загадкой. В Ареале не так-то просто бесследно исчезнуть.
        В цивилизации «Х» трактат не имел большого числа сторонников и последователей. Возможно, из-за неудачной адаптации на непригодный для этого язык; возможно, из-за сухости и усложненности описаний. Но некоторые прогрессивные ученые-иксовитяне «эпохи Дуйля» слегка переболели его «технической фантасмагорией», став отчасти посмешищем для своих консервативно мыслящих коллег. Следом произошло еще одно необъяснимое событие: после исчезновения Дуйля трактат, со всеми снятыми с него копиями, также внезапно исчез и был забыт на несколько веков.
        Цивилизация «Х» со временем вошла в Ареал и успешно существовала, когда древняя копия «Информационного трактата Дуйля» была найдена под обломками одного из архивов на давно уже «мертвой» планете, давшей начало этой цивилизации. Копия находилась на 12-метровой глубине, герметично закрытая в конструкции архива и зажатая в пластах грунта в результате древних тектонических перемещений. Любая экспертиза подтверждала ее историческую подлинность, несмотря на то, что хранение информации в таком виде и такой срок представлялось невероятным. Это событие произвело сильное впечатление на потомков иксовитян. Некоторые патриоты из их числа попытались сочинить легенду о своем гениальном соплеменнике-провидце. В Ареале же, имевшем свое представление о темном прошлом бедняги Дуйля, легенда не прижилась, и патриоты «Х» собственно не настаивали на своей патриотической точке зрения. Легенда осталась легендой и как всякая легенда представляла затруднение для познания истины. Поэтому та же самая шкала Дуйля в разных источниках может именоваться по-разному. Но факт остается фактом: это и по сей день чуть ли не
единственная удачная фактурная адаптация подобных схем.
        
        Рис. 1. Шкала Дуйля
        Кроме шкалы, никаких сведений из «Информационного трактата» здесь не приводится. Нет необходимости переадаптировать прогностику, рассчитанную на иксовитян, к тому же, Дуйль был одним из ярых сторонников пресловутой «теории Возврата», доказывающей невозможность гибели цивилизации. Подобные теории я считаю антигуманными и ничего общего с ними иметь не хочу.
        Надо сказать, что поступок Дуйля в Ареале был воспринят как недоразумение, его исчезновение вызвало куда больший интерес. Отдельные энтузиасты в разное время и с разной степенью прыти пытались разрешить для себя эту загадку. Но все они, так и не обнаружив никаких дуйлевых следов, сходились на одном единственном объяснении: «мадиста». Этот термин, обладающий некоторым магическим оттенком, имеет самый широкий диапазон применения: от страшнейшего проклятья до высшей степени похвалы и от полнейшего идиотизма до непререкаемой гениальности. У Дуйля же этим термином всего лишь обозначены две ступени цивилизации, стоящие выше Ареала (если не сказать намного выше). В принципе, им не стоило бы находиться в данной шкале, но Дуйль не был, да и не мог быть искушенным мадистологом, для которых это явление воплотило в себе все необъяснимости мироздания. Хотя до сих пор точно не известна даже форма существования мадисты. И уж конечно это не цивилизация в дуйлевом понимании этого слова. Есть разные предположения на сей счет, но о них позже.
        Шкала Дуйля тем хороша, что изучать ее можно безо всяких инструкций из любой точки. Начнем, пожалуй, от левого нижнего угла:
        Фактура (ограничения) «Ф». - имеется в виду ограничение в планетарном смысле, системном, «галактическом», зональных микроструктур ареала, - 1,2,3,4 ступени цивилизации принято считать периодом развития, «молодости и возможностей». В дальнейшем повествовании может встречаться термин «фактурные хвосты»: одна и та же цивилизация может существовать на уровне Ареала и на уровне фактуры одновременно, в этом случае фактурная часть называется «хвостом». Как правило, такие «хвосты» от естественных фактур отличаются очень сильно.
        Ареал. «А». - термин употребляется в двух значениях, В ЗАВИСИМОСТИ ОТ НАПИСАНИЯ С МАЛЕНЬКОЙ БУКВЫ ИЛИ С БОЛЬШОЙ!!! (Большая просьба, сразу обратить внимание на эту разницу, чтобы потом не затрудняться в восприятии). Если с большой буквы - имеются в виду 5,6,7 ступени развития. Надо сказать, что границы между 4-й и 5-й ступенями очень размыты и чем выше, тем сложнее отделить одну ступень от другой, чаще всего этого не делают вообще, одного обобщающего термина вполне достаточно. По продолжительности развития и существования Ареал значительно превосходит всю вместе взятую фактуру. Более того, никто пока четко не определил верхний предел продолжительности существования А., поэтому некоторые исследователи считают достижение 5-й ступени концом цивилизации, и в каком-то смысле они правы. А. - не есть нечто подобное государству, это всего лишь возможность выхода в ИИП (искусственное информационное поле), которое дает колоссальные возможности и убедительное представление о так называемой картине мира, только и всего. Другой вопрос, какие именно возможности дает И-инфополе… По крайней мере, существование в
А. это не то же самое, что сосуществование, и к тесному общению никого не обязывает. Это исключительно привилегии фактур. Именно это обстоятельство, да еще так называемое «слепое» развитие дает фактуре возможность нажить свои неповторимые особенности. Сразу объяснюсь насчет «критических барьеров»: Дуйль употребляет термин «возврат». «Возврат» - это не обязательно ядерная война, экологическая катастрофа или еще какое-нибудь пагубное для цивилизации событие. Критический период развития - это, как правило, всего лишь возможность изменить направление этого развития, сверх восприимчивость цивилизации к любому неожиданному влиянию, - ни о каких катастрофах тут речи не идет. Но и возможности различного рода катастроф тоже исключать нельзя.
        Мадиста - все, что Дуйль здесь измыслил на предмет мадисты, руководствуясь исключительно собственной фантазией, можно воспринимать только с юмором, можно вообще не воспринимать, но желательно на всякий случай иметь в виду.
        Ареал. «а». - с маленькой буквы термин употребляется в пространственно-физическом смысле. Это что-то сродни нашему представлению о Вселенной, разве что не требует столь глобального размаха воображения. Это область компактного скопления однородного астрофизического вещества. Однако определение размеров ареала - это уже из области сверхбольших величин, аналоги которых в современной земной математике лично мне искать бесполезно. Проще воспользоваться пропорцией: ареал «а» во столько раз больше находящейся в нем планеты «в», во сколько раз планета «в» больше электрона вещества, из которого она состоит (грубо, конечно, но как быть?). Границы ареала определяются отсутствием за его пределами аналогичного вещества на расстоянии не менее «с». При том, что величина «с» соотносится с размером ареала «а» примерно так же, как расстояние от планеты «в» до ближайшей планеты соотносится с размером самой планеты «в».
        Эта кажущаяся простота на самом деле не есть прямой аналог сходства в строении Солнечной системы и атома вещества. Речь идет только об относительности величин. Само же явление можно понять с помощью отдельной науки об «Уровнях» и геометрии астрофизического пространства.
        Проблема освоения ареала определяется таким явлением, как коммуникация: КМ и БКМ-транспортное обеспечение, о котором речь пойдет ниже. Но уже сейчас можно сказать, что в нашем ареале процент освоенных зон столь незначительный, что стыдно сказать. Что-то около миллионной доли процента разрозненных очагов цивилизаций, связанных между собой транспортной сеткой, Искусственным Информационным Полем (ИИП), Естественным Информационным Полем (ЕИП), да и все. МИП - Мерцающие Информационные Поля, которые Дуйль указал в таблице, относятся к так называемым «перпендикулярным измерениям» и не входят в число элементарно необходимых понятий.
        Все прочие элементы шкалы должны быть в основном интуитивно ясны. Специфические термины обязательно разъяснятся по ходу повествования.
        Глава 3
        Абсолютно голое и относительно живое существо с головой, сплошь заросшей густой шерстью, лежало, скорчившись, на дне поломанной камеры для транспортировки растений и пронзительно икало. По этому иканию, собственно, Ксарес и отыскал его среди прочего хлама.
        Существо, сей же час, было отправлено в биолабораторию, где оно продолжило икать в обществе биоников, не верящим ни глазам своим, ни приборам.
        - Ты подумай, чистый натурал…
        Ксарес подозрительно пощупал кожу пациента.
        - Натуральнее не бывает, - уверял его лаборант. - Что попало не станет икать так долго. Все, что нужно этому бедняге - много жидкости, которая его не отравит и - полный порядок.
        - Невероятно, - недоумевал Ксарес, - как он мог оказаться в контейнере на пустом корабле?
        - Невероятное - это уже по твоей части. Могу лишь сказать, что он объелся растительным порошком - ему явно не хватало витаминов.
        - Но зачем он вывалился в грузовой контейнер?
        Лаборант озадаченно поглядел на существо, затем на пеструю таблицу биологических характеристик существа, затем на Ксареса…
        - Все нормально, Ксар, если б я не знал режимов выхода из корабля, я бы тоже начал с контейнера.
        - Хорошо, но каким образом ему удалось вскрыть грузовые отсеки? Если это существо не знает таких элементарных вещей…
        - Если ты думаешь, что знаешь о них все, забирай его себе, - решил лаборант. - Скоро он придет в чувство и расскажет много интересного.
        В надежде, что так оно и будет, но с некоторым скептицизмом в душе, Ксарес, отложив все дела, принялся оборудовать «среду обитания» для своего нового подопечного. Прежде всего, было создано герметичное кубическое помещение в сорок метров по диагонали, - именно такие комнаты, по его мнению, должны были строить себе похожие существа. Он рассчитал давление, гравитацию, атмосферный режим, поставил каркас лежбища, собранного наспех из недолговечных конструкций и накрошил в него мягкие комки коконов насекомых, чтоб уютней лежалось. Рядом разместил широкую емкость с жидкостью для питья, чтоб поменьше икалось, и остался доволен своей работой. Но клиент не оценил его понятия о комфорте, очевидно, длительное одиночество дало о себе знать. Он потребовал ежедневный час парового душа, походный спальник, пульт входа в маршрутную информатеку по всей зоне, а все остальное барахло из комнаты убрать, чтоб не пересекалось с панорамой. Из дополнительной роскоши неплохо было бы в этом склепе прорубить широкое окно в зеленый парк, что-нибудь похожее на солнце и, наконец, дверь… дверь… дверь!!! Пусть бутафорская.
Наплевать, что здесь ими никто не пользуется, главное, чтобы была.
        Пришелец охотно пошел на контакт, велел себя побрить и очень подробно объяснял, что далее любоваться его наготой, ему обязательно нужна одежда, и не какая-нибудь, а приемлемая по его понятиям, иначе никакого конструктивного диалога не будет. На вопрос, откуда он так хорошо владеет языком Ареала, ответ был более чем исчерпывающий «У меня было достаточно времени, чтобы им овладеть».
        Ксарес удивился, но расспрашивать не стал, а спокойно наблюдал из своей лаборатории, как пациент с самозабвенным усердием перебирает схемы навигационных маршрутов, в надежде, что когда-нибудь ему самому надоест эта бессмысленная затея. Ксарес был на редкость спокойным существом, к тому же, наблюдать фактуриалов было его профессиональным призванием, которому он отдавался с таким удовольствием, что сам становился похож на подопечных. В цивилизованном Ареале его частенько принимали за чудака. Но такова была судьба всех заядлых фактурологов. Ксар имел несколько собственных лабораторий в одном из ЦИФов (центр исследования фактур), находящихся, как и положено ЦИФам, на самой дальней границе одной из навигационных зон. Все его хозяйство умещалось на трех планетах в одной системе из 18 планет и имело близкое соседство с открытой бездной «дикого» космоса, которая служила ему исследовательским угодьем. Все живое, что выносилось оттуда случайными экспедициями, а также все, что было слепо, беспомощно, но хоть немного шевелилось, он тащил к себе и подвергал детальному анализу. Надо сказать, что везло ему не
часто и в большинстве случаев приходилось довольствоваться биологическими копиями фактуриалов, но если уж везло, так везло.
        Существо ему попалось на редкость настырное. Из всей своей практики, Ксар не мог вспомнить другого такого бешеного стремления отыскать родину. До такой степени искреннего, что он стал всерьез опасаться за психику этого патриота и, поступившись своим принципом терпеливого ожидания, первым сделал шаг навстречу. И не какой-нибудь шаг, а непосредственно через дверь квадратной комнаты:
        - Есть ли у тебя в запасе пара миллионов лет, чтобы пройти этот участок хотя бы до середины. И почему ты уверен, что Земля должна быть именно здесь?
        - Где-то она должна быть?
        - Систематизируй все основные характеристики.
        - Пробовал. Земля, Солнечная система - девять планет, Наша галактика, тьфу, ты! - Матлин схватился за голову. - Наша… Ваша… Неизвестно чья!
        - Понятное дело… Ну-ка, встань в панораму, - Ксарес занял место у пульта, и луч аккуратно обвел Матлина разноцветными контурами, начиная от внутренних органов, скелета и, кончая тем, что называется «внешний вид», - выходи.
        Голографическая копия, раскрашенная изнутри в самые экзотические оттенки, извергнув из себя оригинал, осталась неподвижно стоять на месте. Компьютер составил для себя несколько таблиц, касающихся ее фактурных достопримечательностей, и вопросительно замер.
        - Примерно такие твари… - подтвердил Матлин, - обитают по всей Земле. Ищи.
        - Такие «твари» могут обитать где угодно, - ответила машина, - микроэнергетическая память блокирована. Обновление организма прошло полтора цикла - оснований для молекулярного поиска нет.
        - Ты в Ареале примерно год, - объяснил Ксарес. - Странно. Я думал, значительно больше. Твой язык дает мне основание предполагать, что, по меньшей мере, лет десять, либо…
        - Либо?.. - переспросил Матлин.
        - Либо я не знаю, кто ты такой… И зачем ты выдумал себе фактурную планету, где никто не знает своих навигационных координат.
        - Я и сам не знаю, кто я такой, - Матлин тяжело вздохнул и опустился на пол. - Ни черта не помню. Поверишь, ни черта!
        - Родной язык был?
        Матлин произнес несколько фраз по-русски и компьютер тут же разложил их в звуковой ряд. Затем несколько раз повторил, будто сыграл по нотам и попросил еще. Четверти часа осмысленной болтовни ему вполне хватило, чтоб вынести заключение:
        - Да, это похоже на фактурный язык…
        - Неужели! - возмутился Матлин.
        - …Язык достаточно образный, - объяснила машина, - чтоб быть использованным в фактуре первой-третьей ступеней. Может иметь несколько информационных вариантов с 48 символами и использоваться в таких-то волновых диапазонах и в таких-то…
        - Короче! - не выдержал Матлин.
        - Она не может найти твою родину даже по языку, - вмешался Ксарес, - 48 символов - очень мало. Максимум конец второй ступени фактуры. Это невероятно.
        Матлин попытался произнести несколько фраз по-английски, но машина попросила его не утруждаться - языки идентичны и, вероятнее всего, принадлежат одной и той же цивилизации, в крайнем случае, цивилизациям близкородственным. Ничего похожего в каталоге ЦИФа все равно нет.
        - Как это нет? - не понимал Матлин. - Как это нет? Может, Земля не внесена ни в какие каталоги? Может, здесь нет каталогов, в которые она внесена?
        - Не может быть, - спокойно ответил Ксарес, - скорее всего, ты упускаешь какую-то очень важную деталь. Но я все больше склоняюсь к тому, что дело в тебе, а не в планете. Надо серьезно изучать твою психику, а не маршрутные схемы.
        - Ты считаешь, что я ненормальный? Что я все сочинил? Что я…
        - Матлин, планеты, которую ты ищешь, не существует.
        - Может быть, проверить другие зоны?
        - В отличие от твоих бессмысленных усилий, машина уже сделала все, что могла. В ареале нет ничего похожего.
        - Но здесь что-то не так!!!
        - Здесь что-то не так, - согласился Ксар.
        - Так что?
        - Если мы можем что-то сделать, то только вместе и только при одном условии, - ты должен мне доверять. Собственно, другого выхода у тебя нет.
        - Другого выхода у меня нет, - согласился Матлин.
        Глава 4
        После завершения психиатрических экспериментов с последующей за ними реабилитацией, Ксарес оставил Матлина в покое. Тем более что его усилия не принесли существенных результатов. Провал памяти и без того сомнений не вызывал, а если к тому еще прилагались психические расстройства, то только по причине длительного пребывания в закрытом пространстве безо всякой предварительной подготовки и безо всякого понимания причин и сути происходящего.
        У пациента восстановился здоровый сон и он вместо того, чтобы гонять информатеку, крепко спал, зашившись в свой спальник, по двенадцать часов в сутки. Но каждое пробуждение погружало в депрессию:
        - Мне опять приснилась Земля, - жаловался он, - если б ты мог посмотреть эти сны!
        - Во сне ты думаешь по-русски, - возражал Ксар, - это искажает образные проекции. Вообще-то не надейся, что это может быть решением проблемы, даже если сменишь язык.
        Матлин продолжал спать, а в свободное ото сна время, одолевать своего попечителя всякого рода «инженерными» подходами к неразрешимой проблеме. Вплоть до того, что собрался писать специальную «поисковую» программу для компьютера, работающего в аналоге знакомой ему IBM-ки, а уж потом адаптировать ее к тому, что есть. Программа замышлялась не больше не меньше как на всю поисковую информационную сеть Ареала, и Ксарес был вынужден выпустить на пульт его информатеки несколько учебных программ. Во-первых, чтобы пациенту стала очевидна глубина собственных заблуждений, во-вторых, чтобы оградить себя от его назойливых расспросов, и, в-третьих, он уже серьезно задумывался о том, чтобы прекратить бессмысленный поиск, и в меру возможностей позаботиться о будущем этого существа непонятного происхождения. К тому же, его патологическая страсть к потрошению инфосетей без всякой на то необходимости должна была свидетельствовать о природной склонности к самообразованию.
        Из всех подходящих учебных программ Ксарес отобрал в первую очередь «технику безопасности», пользование всеми разновидностями информатек, краткий экскурс в астрофизику, основы естественных наук и навигации. Матлин попробовал всего понемногу, и дело пошло. Единственной наукой, перед которой он серьезно комплексовал, стала практическая навигация.
        - Это все что угодно, только не инженерная наука, - возмущался он. - Либо все мое физико-математическое восприятие мира летит к черту, либо здесь нужна совершенно иная теория. Что за «искажения пространства»? Почему навигатор принимает решения в 3/4 секунды, а если в 3/5 - происходит градусная корректировка «рабочей скорости»? Зачем так делать? Почему я могу менять курс не раньше, чем через пять шагов КМ-транзита? Почему я не могу просто лететь без всяких транзитов? Что у вас за дурацкий тренажер, который только и делает, что меняет программу?
        Попытки Ксареса приобщить своего подопечного к фундаментальным теоретическим основам навигации ни к чему не привели: теорию Матлин воспринимал отдельно, как увлекательный аттракцион, практику… вообще не воспринимал. Связующее звено у него категорически не работало. Это обстоятельство удручало и, так как длительное, беспомощное пребывание в космосе в его жизни уже имело место, вся жажда познания по уши и без остатка увязала в практической навигации. Со временем это больше напоминало идею фикс, манию с перепадами на нервный тик или интеллектуальное самобичевание. Пока Ксарес не решился на самый отчаянный шаг, в котором позже неоднократно раскаивался. Но дело было сделано и, персонально для Матлина, был разыскан преподаватель навигации, которому, как предполагалось, был доступен любой уровень тупости ученика, поскольку сам он был чистейшим фактуриалом где-то начала 4-й ступени, и с фактурным менталитетом дел имел предостаточно. Если не сказать больше, - именно в фактуре его и нашли.
        В цивилизованном Ареале это существо прославилось своими уникальными навигационно-инженерными способностями. В частности, тем, что как-то раз чуть ли не голыми руками снял и разобрал диспетчерскую плату с панели управления космического корабля Ареала, которая, в принципе, не снималась и уж тем более не подлежала разборке. Правда, собрать ее в рабочее состояние он не смог, даже не попытался, - перед ним стояла совершенно иная задача - спереть ее незаметно и по частям. Плату, конечно, отобрали, но кое-какие ее детали не найдены до сих пор.
        На своей родине он создал несколько модификаций кораблей, превосходящих по дальности и скорости перемещения все допустимые нормы для фактурной навигации и заставил Ареал серьезно обратить на себя внимание. Во время одной из своих дальних вылазок он был пойман, подвергнут анализу и на некоторое время упущен из вида - именно этого времени ему хватило, чтобы выпотрошить плату на пульте управления поймавшего его корабля с целью понять, как эта штука сработала. Очевидцы были настолько ошарашены, что тут же предложили ему, шутки ради, пройти тесты в навигаторскую школу Ареала. К их еще большему удивлению, он успешно прошел все тесты и был принят. Более того, успешно окончил три курса, (всего их 8-10, в зависимости от специализаций). За это время он успел много чему обучиться, но вместо четвертого курса был выслан из Ареала обратно в родную фактуру. За какие такие подвиги - история умалчивает, но это был исключительно редкий случай получения фактуриалом настоящего навигаторского образования, что равносильно свидетельству об окончании начальной школы, выданному обезьяне. Ареалу он был известен под именем
Суф.
        Суф оказался низкорослым гуманоидом - не выше 190 сантиметров, абсолютно лысый, смуглый, с большими синими никогда не моргающими глазами, без бровей и ресниц. Нос его был необычно узким и заканчивался вместо ноздрей двумя симметричными перепонками, способными комбинировать звуки не хуже голосовых связок, а ушные раковины, раза в три больше человеческих, не выступали за пределы черепа. Зато рот казался вполне нормальным. И руки выглядели нормально, только с тонкими длинными пальцами без ногтей, но Матлин уже ко всему притерпелся и был согласен на любую каракатицу, лишь бы учила летать. Поэтому, приглядевшись к внешности Суфа, нашел его вполне симпатичным.
        Это создание явилось в ЦИФ на своем новом концептуальном сверхдальнобойном супергибриде, который не парковал ни один шахтоприемник ЦИФовского технопарка. Даже не подпускал к себе близко по причине нестандартного излучения, которым смердел гибрид, напичканный бог весть какой техникой. К великому недовольству навигатора, никакие хитрости и уловки на приемник не действовали. И, пока Суф сражался с защитным полем, Матлин, с некоторой долей сопереживания следил за этой баталией на своей панораме. В конце концов, чтоб не разогревать страсти, оператор парка извлек рассерженного Суфа из корабля, а сам корабль «умножил на ноль», иными словами, аннигилировал. От этого Суф окончательно пришел в ярость, но даже его окончательная ярость троекратно увеличилась, когда он узнал, для чего его вытащили из фактуры. «Учить навигации аборигена… Только потому, что он неизвестно откуда взялся и не может быть отправлен назад!!! А меня, такого, всего из себя из себя навигатора, отсекли от Ареала как последнюю чуму! Это чересчур!»
        Но, видимо, Ксарес не первый раз имел дело с фактурными специалистами и знал, как с ними надо обращаться. Сторговались они на скоростном навигаторском болфе взамен почившему супергибриду, а за моральные издержки - неограниченный доступ в Ареал, что фактически означало прямое подключение к И-инфоплю Ареала. После такой щедрой компенсации, Суф значительно смягчился, а, выбрав себе скоростной болф по высшему классу, растаял от одного предвкушения предстоящих на нем полетов, всем все простил и готов был немедленно обучить любое говорящее полено, даже самую безмозглую амебу. Именно в этом настроении он был допущен к Матлину. Но, первым делом, вместо приветствия, Суф запустил свою «щупальцу» в отросшую шевелюру ученика и слегка приподнял его:
        - С этими зарослями ты собираешься пилотировать?
        Матлин совладал с собой, но впервые почувствовал на собственной шкуре, чем отличается дикарь от цивилизованного существа.
        Однако Ксарес был глубоко убежден, что фактуриалы между собой всегда разберутся и в их междоусобные недоразумения вмешиваться не стоит. Так и случилось. Очень скоро они поладили и, не загружая себя обилием фундаментальных теорий, стали предпринимать вылазки в парк для практических занятий.
        Глава 5
        Технопарк ЦИФа располагался на спутнике крайней планеты в той же системе и частенько пустовал. Это было удобно, но Суфа каждый раз тянуло к воспоминаниям «школьных лет», в тестовый парк начального курса, который больше смахивал на музей или парк аттракционов. Одним словом, представлял собой гигантскую свалку истории флота Ареала, собранную патриотами навигаторской школы.
        Матлин не сразу понял, как именно они преодолели расстояние до парка, не выходя в космос и как именно они оказались в совершенно другой зоне, не выходя из парка.
        - Запомни, - начал свой первый урок Суф, - весь флот Ареала делится на три части: КМы, БКМы и весь остальной хлам, именно его мы будем изучать, а пользоваться будем КМами там, где они есть. А там, где их нет, - тебе делать нечего.
        Суфов «хлам», составлявший смысл его существования, классифицировался по следующему принципу: локальный транспортный парк, используемый в пределах зоны для всяких узких специализаций - каста неприкасаемых, ни один уважающий себя навигатор до этого барахла не снизойдет. Далее следует исследовательский скоростной флот без ограничения дальности, который делится на «болфы» и «не болфы», что несколько хуже, но, с другой стороны, дает больше простора инженерной фантазии. А уж затем только базы, платформы, транспортеры: навигационные, коммуникационные, астрофизические и прочие, а также суперболфы универсальные и пилотируемые, на которые невозможно даже посмотреть снаружи - они все равно невидимы. На таких болфах могут находиться лишь навигаторы с десятым уровнем допуска, пассажиров на них не бывает. Все это хозяйство используется в основном в диких районах ареала и вблизи фактур.
        Изучая схемы конструкций, Матлин решил для себя загадку той самой сферы двухметровой толщины, опоясывавшей центральный холл его корабля. Это оказался всего лишь блок крепления отсеков. Внутренний «шарик» мог бы продолжить полет совершенно самостоятельно, отстегнув отсековую оболочку, на которую, кстати, благодаря такому же приспособлению, можно было бы накрутить сверху еще с десяток сфер-этажей. Пульт управления на корабле такого класса располагался в отсеке-дублере, о существовании которого Матлин и не подозревал. Пульт извлекался наружу элементарным поворотом площадки пола, делящего внутренний шарик на две половины. Градус поворота площадки означал возможности управления - степень самоконтроля корабля и его доверия пилоту. Само собой, что в бытность Матлина на корабле, площадка не сдвинулась ни на градус.
        Болфы и «не болфы» принципиально отличались друг от друга лишь своими методами работы - конструкторским решением. Болфы были новым универсальным поколением летательных аппаратов, в основу которых были заложены принципы движения в системе БКМов. Суть этих принципов разъяснять аборигену Матлину все равно не имело смысла. Его аборигенова задача заключалась в том, чтобы уметь программировать простейший полет, правильно обращаться с бортовым компьютером и не слишком шарахаться от навигационных карт, если с таковыми придется иметь дело, - хотя бы уметь сориентироваться в своем местонахождении.
        Суф искренне не понимал, как могло получиться, что в ЦИФе не смогли вычислить исторических координат живого натурала. «Здесь что-то не так, - утверждал он, - такого быть не может. Голову морочат». И обещал помочь при удобном случае выяснить, что у них на уме.
        За неделю работы в парках они просмотрели несколько сот наиболее часто используемых кораблей во всех возможных ракурсах. Суф долго и с удовольствием рассказывал о своих изобретениях, которые, в конце концов, не выдержали конкуренции даже с самыми древними моделями флота Ареала; о принципах энергетики сверхслабых полей, которые открыли новые подходы к энергетике и использованию сверхскоростей, еще когда-то… давным-давно. Но Матлин мало что понимал и с трепетом ждал начала практического курса пилотажа, когда Суф выведет его в открытый космос и поставит «за штурвал». Но Суф, вместо этого, переключился на программирование полета, навигационные маршруты и зоны, в которых можно лететь и в которых нельзя лететь, потому что, не умея, можно долететь до неприятностей. Физическая структура ареала находится в движении и местами ведет себя коварно - залетев в такую зону, можно никогда из нее не выбраться. Но у всякой подлости существует обратная, полезная сторона: есть зоны, которые существенно упрощают и ускоряют полет. Поэтому зона в навигации - дело номер один, и, если не имеешь в этом деле чутья или опыта,
будь любезен, подключись к «навигатору» и к управлению не прикасайся. «Навигатор» тебя худо-бедно, да вывезет. Поэтому действовать следует так: вызываешь «навигатор» (это общая программа, действует в любой точке ареала, за исключением некоторых специфических зон) и сообщаешь, куда тебе надо; ждешь, пока он загрузит программу, просматриваешь на панораме процесс загрузки и, если у «навигатора» возникнут уточняющие вопросы, отвечаешь на них. Когда все готово - запускаешь работу программы и свободен.
        - А дальше?
        - Что «дальше»? Отдыхаешь, можешь лечь поспать, когда корабль запаркуется - тебя разбудят. Или тебе рассказать, как пользоваться «выходом», чтоб ты опять не лез через грузовой отсек?
        - Так в чем заключается моя роль?
        - В том, чтобы прилететь туда, куда надо. В чем же еще?
        - А лететь? Просто лететь…
        - Ты же не астероид, чтоб просто лететь!
        - Но вдруг мне понадобится изменить маршрут?
        - А для чего, по-твоему, существует «навигатор», если не для таких «чайников», как ты.
        - Но может что-то случиться…
        - Ничего с тобой не случиться, если не будешь совать пальцы в лучевые микросхемы. Тоже мне, инженер… Ты что, может, «порулить» хочешь?
        - Обязательно.
        - В павильоне своем рули. Здесь у тебя ничего не получится - флот Ареала не пилотируемый, а программируемый. То, что пилотировалось, давно лежит на свалке. Корабль летит быстрее, чем ты видишь.
        - Зачем тогда панорама?
        - Никакой панорамы в полете нет и быть не может - это дискретное перемещение на сверхскоростях, а болфы вообще идут в КМ-режиме, какие могут быть проплывающие мимо звезды? О чем ты? Настоящая панорама возможна только при сложных маневрах на старте и торможении.
        - Но я же… То есть ты хочешь сказать, что если панорама остановилась, корабль все равно идет по маршруту.
        - Это «кино» может остановиться даже от твоих психов. Все, что способен был сделать бортовой компьютер, - вызвать аварийный патруль, который «перемотает кино» на начало. Тебе повезло, что они сообразили отправить тебя в ЦИФ… до сих пор бы летал. Наверное, судьба твоя такая, летать без толку, не помня откуда, не зная куда.
        Кроме воспитательно-лирических отступлений, Суф рассказывал массу интересных вещей, касающихся его деятельности и услышанных им от коллег. Матлина перестало раздражать непонимание многих нюансов их (гуманоидных) взаимоотношений. Он даже не стеснялся вставлять не к месту свои глупые вопросы. Единственное, что бесконечно его удивляло, - то, что Суф, безмерно болтливый даже для среднестатистического фактуриала; умница Суф, никогда ни словом не обмолвился о своем навигаторском прошлом в школе, в которую способен был поступить далеко не каждый уроженец Ареала. Несмотря на то, что в этой школе прошел немалый срок его жизни - три курса составляли около 25 земных лет. Зато он без умолку хвастался своими конструкторскими лабораториями и, конечно, моделями. Одна из них, наиболее концептуальная, была обнаружена в последнем сводном каталоге навигации в разделе «Как не надо проектировать летательные аппараты и почему» - этим фактом он гордился особенно: привлечь к себе внимание навигаторского каталога было самой заветной мечтой любого конструктора.
        Но настал день торжества и для Матлина. День, когда он впервые должен был ощутить радость полета, несмотря на все его внешние условности, и выполнить первое самостоятельное перемещение из парка школьных аттракционов на техническую платформу, которая по «навигатору» принимала всех проходимцев, не имеющих четкой полетной задачи. Собственно, если б они не прошлись по этой платформе собственными ногами, Матлин ни за что бы не поверил, что был нормальный перелет, а не тренажер. Суф не пожелал разделить праздника первого полета ученика. К тому времени ученик успел ему надоесть «хуже липкого скафандра». Его гораздо больше занимала беседа с оператором платформы, с которым он куда-то пропал на целые сутки. А что такое «липкий скафандр», Матлину довелось узнать намного позже.
        Но прежде он тщетно прождал Суфова возвращения и набегал по заковыристым туннелям платформы больше, чем налетал, пока, в конце концов, не заблудился. Выбраться ему удалось лишь благодаря самостоятельно освоенной разметке и еще, может быть, благодаря самостоятельному осознанию того, что если он не выберется сам, его здесь никто искать не будет. Вернувшись на корабль, он первым делом закрепил у себя на манжете пульт одношагового дополнительного КМа с исходной точкой на корабле, чтобы не стать заблудившимся посмешищем, и вновь устремился на поиски.
        Суф как в воду канул, и Матлину ничего не оставалось, как стартовать в парк самостоятельно. Возможно, второй полет удался бы ему лучше первого, если б не случилась та самая непредвиденная ситуация, о которой он неоднократно намекал своему учителю. Все произошло от того, что Матлин, загрузив программу, не поспешил убраться подальше от пульта, как учил Суф, а напротив, устроился поудобнее и вывел на панораму все параметры его работы. Тут-то ему и стало слегка не по себе: машина четко показала приближение второго космического корабля на скорости, будто он шел на таран. Матлин, наслушавшись рассказов Суфа, сразу включил аварийную блокировку коммуникаций и, не сбивая «навигатора», запустил корабль в режим КМ-транзита. Но блокировка сработала, а КМ-режим не пошел. Пытаясь разобраться почему, Матлин сбил-таки «навигатор» и только после этого до него дошло, что через аварийную блокировку коммуникаций, исключающую проникновение в корабль извне, никакая перезагрузка невозможна. Можно лишь быстро и правильно создать внутреннюю программу, которая собьет с толку преследователя. Ничего другого ему не
оставалось. Суф говорил о каком-то режиме «экстремального навигатора», позволяющего любую задачу переложить на внутренний компьютер, в нем должно было находиться особое изобретение Суфа - «автопилот преследуемого», которое он сам считал детской игрушкой, но игрушки Суфа в такой ситуации были надежней матлиновой головы, и он решился.
        «Автопилот» одним шагом БКМа выбил корабль с траектории, и преследователь исчез не только с панорамы, но и со всех приборов. Несколько секунд полета шли вслепую на малых скоростях, настолько малых, что включилась естественная панорама и показала Матлину, как от преследующего корабля осталась тонкая полоска света, исчезающая в глубинах дальнего космоса, дальше самых дальних видимых ему звезд. «Не успел затормозить,» - объяснил ему «автопилот» и зафиксировал максимальную дистанцию удаления, которая, по замыслу программы, с этого момента должна была стремительно прогрессировать от любого маневра преследователя. И Матлин со вздохом облегчения повалился в кресло.
        Не прошло десяти секунд, как пульт снова вошел в аварийный режим. Глазам Матлина явилось зрелище еще более ужасное: с компьютера одна за другой стали слетать программы, которых он так или иначе касался, и «автопилот преследователя» оказался в этом черном списке под номером один. Суть происходящего стала ясна лишь после того, как на вычищенной рабочей панораме, лоб в лоб, во всей своей красе возник преследователь, и машина Матлина позорно капитулировала, сообщив своему пассажиру, что дальнейшее сопротивление бессмысленно - чужаку удалось нарушить блокировку коммуникаций; подробный анализ ситуации содержится там-то…
        - Да иди ты со своим анализом… - огрызнулся Матлин. С перепугу у него пересохло в горле. Пульт уже не реагировал на отчаянные попытки спасти положение, а был целиком занят захватчиком, который, приблизившись на шаг БКМ-приемника, тут же отчалил восвояси. Из внешнего коридора в пульт управления, сметая на своем пути оставшиеся коммуникационные блокировки, рвался Суф, до неузнаваемости рассерженный на всю гиблую, неизвестную науке породу «летучих головастиков», у которых «сперва прорезаются крылья, а затем уже глаза, хвосты, мозги и прочие обременительные детали». О существовании таких биологических парадоксов Матлин не знал, возможно, узнав, не поверил бы, если бы Суф не утверждал, что с одним таким экземпляром знаком лично. Более того, еще пару секунд назад готов был втереть его в гравитационную площадку, но, увидев состояние «головастика» и трезво оценив ситуацию, смягчился:
        - Ладно, буду учить тебя управлению. Что поделаешь… С чего-то надо начинать.
        По прибытии в парк они в первую очередь проанализировали ситуацию:
        - Первая большая глупость, которую ты сделал, - поучал его Суф, - это аварийная блокировка. Надо ж было додуматься! Она рассчитана на самый крайний случай. Ты мог отключить входные мосты, но связь с кораблем должна быть всегда. Еще раз врубишь аварийный блок - считай, что похоронил себя заживо.
        - Откуда мне было знать, что это ты?
        - Кому ж ты, кроме меня, мог понадобиться? А даже если не я, тем более надо было связаться и выяснить, в чем дело. Никто не полезет к тебе в корабль, если есть связь.
        - Почему ты не связался со мной с платформы?
        - Откуда я знал, что ты расселся на пульте? Чему я учил? Не умеешь сматываться - не берись. Из миллиона вариантов ты выбрал самый гнилой. Во-первых, для кого существует «ноль-фаза»? Именно для таких тугодумов, как ты. Она держит корабль вне пространства целую минуту, - за это время машина сто раз прокрутит варианты и сама выберет решение. Вот и все!
        - А во-вторых?..
        - Во-вторых… - задумался Суф, - от меня бы ты все равно не ушел. Не забывай, что я загружал программы. Какой позор! На скоростном болфе не уйти от антикварного драндулета! Это ж кому рассказать? Даже не знаю, как тебя учить? Чему тебя учить?
        - Как следует! - прорычал Матлин и очень сердито нахмурился, демонстрируя этим серьезность намерений, - и с самого начала.
        Для вышеупомянутого начала, Суф изыскал очень древнее «летательное чудовище», управляемое во всех режимах с гибкой конструкции пульта: под любой рост, длину конечностей, толщину и количество пальцев пилота. Он усадил своего ученика в пилотское кресло, крутящееся в круглом коконе панорамы с управлением на подножках и подлокотниках под каждую пятерню. Ввел в контур панорамы управления дублер, по которому тут же принялся лихо молотить своими тонкими пальцами с такой скоростью, что у Матлина зарябило в глазах. При этом он еще и болтал без умолку: вертикальная ось, горизонтальная ось, направляющая ось, выравнивать корпус только по направляющей оси, 15 градусов лево-право-низ-верх, даешь пару градусов крена вперед - так он легче стартует; здесь у тебя таблица распределения габаритов корпуса, вот так выводишь схему габаритовращения, а эта таблица появляется на три секунды - надо успеть задать оптимальное положение корабля, иначе корабль на скорости поведет… это схема включения внутреннего оборудования - задаешь скорости прохождения команд…
        - А как насчет того, чтобы снизить скорость объяснения нового материала? - не выдержал Матлин.
        Суф опешил.
        - Я тебе это десять лет объяснять должен? Напрягись, будь любезен, и не старайся казаться тупее, чем ты есть, - тупее уже невозможно. Не на меня смотри, на таблицу. Перед каждым маневром она будет зависать на пять секунд.
        - Но я не вижу никакой таблицы.
        - Как не видишь?
        - Никак! Ни одной таблицы. Размытые пятна и все.
        Суф поглядел на «размытые пятна», потом на Матлина, потом опять на «размытые пятна».
        - Я могу их сделать поярче и побольше, но они закроют весь низ панорамы.
        - Может, как-нибудь обойтись без них?
        - Может, ты вообще без этого всего обойдешься? Сделаем тебе игрушку, будешь летать на ней по ЦИФу и балдеть.
        Суф вышел из пилотской, но очень скоро вернулся с полупрозрачным мягким шлемом в руках. Шлем одевался на затылок и закрывал верхнюю часть лица, сдавливая виски влажными присосками. Когда Матлин открыл глаза, испытал настоящий шок: он увидел все, каждую клеточку кожи на своей руке, каждый кровеносный сосуд под кожей, даже шевелящиеся в них кровяные тельца. Он, от неожиданности, спрятал руку за спину и с не меньшим интересом уставился на Суфа, будто познакомился с ним заново. Его пленила радужная оболочка суфовых глаз, переплетенная всеми оттенками синевы, в загадочных узелках, которые безжалостно поглощала черная клякса зрачка, - это был первый признак того, что Суф начинает сердиться.
        Очки имели полезное свойство избирательно «приближать» к себе предметы, и Матлин по очереди приблизил к себе каждую таблицу. Они были составлены в цифровых кодах на языке одной из протофактур, признанном наиболее универсальным для понимания. Матлин понимал его очень приблизительно, скорее интуитивно и ни за одну из своих трактовок не поручился бы головой. Вся панорама, как выяснилось, была рассечена мелкой сеткой. Это говорило о том, что она не являлась прямой проекцией с внешней оболочки корабля, а высчитывалась программой, и каждая клеточка этой сетки имела свое назначение и отвечала за свой объем информации. Под пальцами Матлина оказались вовсе не кнопки, а усеченные концы лучей, вернее, различные их комбинации, которые в компьютерных аналогах Ареала имели свойство считывать информацию с пальца клиента и таким же способом ее передавать. Но это, видимо, было первым в истории Ареала случаем применения лучевых кнопок. Поэтому информация не считывалась, даже не пыталась… Да что там кнопки, вокруг оказалось столько интересных вещей, что можно было сутки просидеть, не сдвинувшись с места. Однако Суф
безжалостно вывел своего ученика из состояния преждевременной эйфории:
        - Надень перчатки и заходи на старт. Чего время тянешь?
        Матлин «потянул» корабль из шахты «вверх ногами», тщетно пытаясь выровнять его на ходу.
        - Зачем? - удивился Суф, - какая ему разница, главное, чтоб ты понимал, что происходит. Сойдешь с орбиты, наберешь скорость - выровнять будет проще.
        Сойдя с орбиты, Матлин кувыркался минут десять, прежде чем зайти на маневр. Маневр заключался в том, чтобы уловить спутник соседней планеты и добраться до него по кратчайшей траектории, не гоняясь за ним, как борзая за механическим зайцем. Благодаря деловым советам и практическому участию Суфа, «заяц» был вскоре пойман и весьма удачно, можно сказать, с первой попытки. Они зависли над жерлом широкой шахты, в которую предстояло войти, и Матлин почти не сомневался, что не промажет.
        - В малогабаритных кораблях для панорамы применяется шлем, - пояснил Суф, - но два шлема на одну бестолковую голову - это уже слишком. И вообще, волосы надо убрать, потому что волосатых пилотов не бывает.
        - Почему бы не предусмотреть в этой посудине центровочный поплавок?
        - Чего?
        - Чтоб она соблюдала направление общей гравитации… там, где она есть.
        - Зачем?
        - Для удобства.
        - На самом деле это очень неудобно. Любая привязка к гравитации неудобна. Ты это поймешь только с опытом. Но мне нравится твое отношение к неудобствам. А теперь пошел-ка в лабиринт.
        Матлин вцепился в подлокотники, и корабль мягко тронулся вниз, в оранжевую кишку извилистого лабиринта, стены которого были очень похожи на заросли сухих губчатых кораллов.
        - Разгоняй, разгоняй - так он легче пойдет на маневр. Корпус держи… пять градусов… поверни вверх… три - вправо, да не мотай его в ручную, задай параметры - он сам выровняется…еще два градуса… много даешь, вернись в таблицу, на глаз у тебя еще рука не набита… криво пошел… сейчас сорвется. Где у тебя центровка? Выравнивай, выравнивай!
        Но выровнять Матлин уже не успел, потому что очнулся на полу перед пилотским креслом с шишкой на лбу вместо шлема.
        - Так летали древние астронавты, - мечтательно произнес Суф, ощупывая его шишку и, смазывая ее быстроиспаряющейся жидкостью, - рискни ты сейчас на такой посудине сунуться в Ареал, упекут в «музей»… прямо в посудине. - И он погрузился в воспоминания, видимо, не самые приятные воспоминания своего прошлого.
        - Я так надеялся, что это тренажер, - простонал Матлин.
        - Обижаешь. Самый настоящий учебный лабиринт. И корабль настоящий. Ты помял ему «фасад», теперь жди, пока восстановится.
        - Сам восстановится?
        - А как же?
        Матлин поднялся, потирая ушибленные места.
        - Корабли Ареала восстанавливаются сами?
        - Нет, зачем? Это антиквариат сам восстанавливается, и то не всегда. А корабль Ареала попробуй помять… Им планету с орбиты выбить можно, особенно «пломбы» астрофизиков - об нее саму можно помять что угодно.
        - Что за «пломбы»? Пломбы тоже летают?
        - Ты никогда не видел АФ-пломб? Еще как летают! Все, что угодно, летает. Это пилотируемые шары размером с планету. Их крепят в систему вместо естественных планет, если что-то случается, или для укрепления системы и наращивают на нее нужную массу нужной кондиции внутри и снаружи. Со временем оболочка шара растворяется, и ты не отличишь планету от натуральной.
        - Ты летал на таких штуках?
        Суф вышел из своей мечтательной прострации как-то слишком неожиданно и серьезно поглядел на Матлина.
        - Еще бы! Я и не на таких летал. Но тебе об этом знать еще рано. Взгляни-ка лучше на свой пилотский тест: реакция никуда не годится, зрение… ты сам все понял, слух - аналогично. С таким слухом только по павильону Ксара бегать, да от шорохов шарахаться.
        - А надо…
        - Надо как минимум различать, что это за шорохи. Скорости восприятия тоже никакой. Как думаешь пилотировать дальше?
        - Как очень древние, самые древние навигаторы.
        - Это уже древнее, чем сама древность.
        - А кто мне говорил, что фактуриалы не отстают по своим умственным способностям от…
        - Чего стоят твои способности, если ты не можешь пользоваться ими? Хочешь чисто интеллектуальный тест?
        - Ну…
        - Только отвечай сразу первое, что пришло в голову, иначе не получится. Помнишь, ты говорил, что внешний «зал» корабля - идеальный полигон для испытания машины, только потому, что некуда врезаться? Придумай принцип скоростного полигона для летательного аппарата.
        - Чтоб не врезаться?
        - Скажем так, не сорваться с маршрута.
        - Внутреннее пространство пустого шара… с отрицательной гравитацией.
        - Это тренажер, а ты полигон придумай.
        Матлин задумался.
        - Нет, с «отрицательной гравитацией» - это ты хорошо сообразил, теперь придумай конструкцию, в которой можно испытывать корабль на скоростях.
        - А это возможно?
        - Возможно.
        - Может, это принцип подвижного кольца? Внутри него возможна любая скорость, а если оно подвижно - то и любая траектория.
        - Что? - переспросил Суф. - Ты, парень, какую геометрию в школе проходил? Сейчас я тебе запущу корабль в режим вращающегося кольца - только потом не жалуйся на меня Ксару.
        - Ты хочешь сказать, что это не полигон?
        - Почему, полигон. Просто я не тому тебя учу. Начнем-ка мы с тобой с элементарной физики, иначе я не отвечаю за ту кашу, которая будет в твоей голове после моих занятий.
        - Хорошо, - согласился Матлин, - хоть с элементарной арифметики, только расскажи, как выглядит этот полигон.
        - Тебе что-нибудь объясняли о геометрии кинетического пространства?
        - Оба-на! - Матлин сразу не нашел, что ответить. - Я представляю себе, о чем идет речь, но не так, чтоб в деталях…
        - Какие еще пространственные геометрии ты себе представляешь? Свернутое пространство тебе о чем-либо говорит?
        - Как это?
        - Очень просто: попав внутрь этого пространства, ты можешь разгоняться на любой скорости, в любом направлении - и никогда не вылетишь за его пределы, потому что оно сворачивается на тебя из любой точки со скоростью, задаваемой твоим кораблем.
        - А, прости пожалуйста, как же из него потом выбраться?
        - Вот! Именно для этого нужно знать все пространственные геометрии и физику, начиная с элементарной. Так что, извини, с тестом пока ничего не получилось. Собственно, твои «земные» испытатели машин тоже могли не знать о шаровых гравитационных полигонах. Скажи, какая гравитация на твоей планете?
        - Чуть больше, чем в лаборатории Ксареса - чуть меньше, чем здесь сейчас… - и к этому сравнительному анализу Матлину, к великому своему стыду, добавить было нечего.
        В глубокой задумчивости Суф вел корабль по лабиринту на таких скоростях, на которых Матлин уже сто раз смял бы его в лепешку. Лабиринт сужался, петлял, извивался в коварных поворотах. Похоже было, что весь спутник проеден им насквозь и навылет.
        - Вот что я тебе могу посоветовать в первую очередь, - рассуждал Суф, - займись своим организмом. Я понимаю, что он тебе дорог как память, но для пилотажа он не годится. Считай, что на тебе готовый гроб. Объясни Ксаресу, что такие дела… Пусть бионики с тобой поработают, особенно со зрением и нервной системой. Они умеют «выправлять» фактуриалов. Хотя бы на то время, пока ты здесь.
        - Не будут. Я «натурал» - это для них превыше всяких ценностей.
        - Все «натуральные» достоинства останутся при тебе. Пусть дадут шанс нормально жить, вот и все.
        - Пусть лучше вставят новые мозги в новое тело и не забудут мне сообщить, что это я…
        - Нет! - категорически возразил Суф. - За новые «мозги» они удавятся. Тем более для фактуриала. Какие есть, такими и будешь пользоваться. А вот скорость реакции выправить могут. Это им ничего не стоит. Они же должны понимать, что одних мозгов для того, чтобы выжить, не хватит. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что им от тебя нужно. Может, ты опасный тип? Может, с тобой вообще не стоило связываться?
        - Ты лучше за «дорогой» следи. Кишка становится уже, зацепишь!
        - Никогда не зацеплю, - ответил Суф. - Даже если захочу… - это в принципе невозможно. Инстинкт! Понимаешь, что это? Когда руки умнее головы.
        - А если проход будет меньше габаритов корабля? Есть ли на этот случай в твоей голове какая-нибудь геометрия?
        - Очень простая геометрия: развернемся - пойдем назад… И ты совершенно напрасно улыбаешься. Обратно вести тебе.
        Глава 6
        - Я заходил в твой дом, - обескуражено произнес Ксарес, увидев Матлина в своей лаборатории, - хотел посмотреть еще раз на все это вблизи; и решил перенести его в ближний павильон. Там суточное световращение как раз то, что надо. И климат хорош, растения быстро приживаются.
        - Спасибо.
        - Будь здоров.
        - «На здоровье» надо говорить. «Будь здоров», это когда чихаешь или фамильярно прощаешься.
        - Да, на здоровье. У меня нет возможности заняться твоим языком. В компьютере мало информации - он начинает фантазировать.
        - Как фантазировать?
        - Думать. Когда машина думает - это не к добру. Скажи лучше, зачем тебе эти два каменных льва у парадного входа? Когда я захотел войти, один из них лег у двери, а другой подошел и обнюхал меня.
        - Не может быть, - опешил Матлин, - они же каменные!
        - Да, каменные, и это мешает им двигаться.
        - Каменные львы не должны двигаться! Это украшение. Игрушка.
        - Извини, договаривайся со своими львами об этом сам. Я же повторяю, в машине мало информации, она начинает фантазировать. Похоже, ты чересчур увлекся полетами в ущерб своей главной задаче.
        Но Матлина ничуть не удручали нотации Ксареса и ничуть не раздражали его визиты во время отсутствия в доме хозяина, несмотря на то, что он тысячу раз объяснил, что на Земле себя так не ведут - это признак дурного тона.
        На дом Матлина действительно стоило посмотреть. Он был оборудован с такой фантазией, что сам по себе мог служить учебником по «землеведению». В нем было почти все необходимое для аристократического быта обитателей планеты, которую ЦИФ тщетно пытался найти в естественной природе. Вплоть до камина и фарфоровой посуды, сделанной из материала, не имеющего ничего общего со своими земными прототипами. Этот универсальный конструктор легко воспроизводил любые предметы и так же легко их уничтожал. Весь этот бутафорский театр затеял Ксарес, извлекая из памяти Матлина все, что способно иметь материальные воплощения, что примелькалось глазу и притерлось к рукам. Все, что имело смысл существовать в качестве среды обитания. Они конструировали даже миниатюрные макеты городов, но так как Матлин имел мало опыта наблюдать их аналоги с высоты птичьего полета - макеты получались неважно и тут же утилизовывались. Зато чашки, вилки, книжные полки, ворсистые коврики, дверные ручки выходили отменно и закреплялись попрочнее. Вскоре эта игра увлекла и самого Матлина. Но первая же самостоятельная попытка его бессовестно
опозорила.
        Он выкопал в саду небольшой бассейн, оправил его «мрамором», снабдил изящной лесенкой и перилами, но вода повела себя странно: она собралась посреди бассейна в гигантскую каплю, и как Матлин ни лупил по ней лопатой, - растекаться не собиралась.
        - Ты что-нибудь слышал о поверхностном натяжении жидкости? - cпросил его Ксарес. - Что-то ты намудрил с молекулярными пропорциями. Собери эту воду обратно и не вздумай пить.
        Но сколько Матлин ни перепроверял свой проект - никаких ошибок в «молекулярных масштабах» не обнаружил. Гигантская капля немым укором продолжала торчать из бассейна и испаряться не собиралась. Окончательно расставшись с надеждой положить этому цивилизованный конец и во избежание еще большего позора, Матлин, скрываясь под покровом ночи, стал растаскивать ее ведрами по всему павильону и прятать под самые развесистые лопухи. В конце концов, Ксарес, утомившись наблюдать эти ночные рейды, покончил с каплей сам.
        - Не переживай о бесполезной работе, - успокоил он своего подопечного, - увеличим влажность - вода сама наберется. А когда перемонтируем купол, осадки будут точь-в-точь, как на твоей Земле.
        Флора и климат этого рукотворного оазиса были целиком заслугой Ксареса. Он сам выбирал и приживлял травы, кусты, деревья, которые больше смахивали на мохнатые кактусы, и зачастую мало походили на земные, но были абсолютно натуральны и чудесно озонировали воздух. Если смотреть на всю эту растительность с балкона второго этажа, не слишком вглядываясь в детали, вполне можно было вообразить себя в каком-нибудь райском уголке тропического пейзажа. Для полного ощущения курорта не хватало разве что моря - ни на одной из ЦИФовских планет не нашлось естественного водного пространства с подходящим химическим составом, поэтому не было допущено к павильону и циркуляция воды в нем строилась автономно. Предрассветная тишина здесь была абсолютной, без пения птиц и стрекотания насекомых, зато это была естественная предрассветная тишина. Ни о чем таком Ксарес никогда бы не догадался. Отчего его подопечный каждое утро выходит на балкон и битый час стоит неподвижно? Что его волнует: усаженная растениями поляна? Они все зеленые, как и было уговорено. Никакого другого цвета Ксарес ему даже не предлагал. Или стянутое
куполом небо? Да, на нем еще видны «швы», но очень скоро они рассосутся. А может быть, что-то еще, находящееся между?.. Да и стоит ли над этим ломать голову? Всякий фактуриал не без придури, бывало и хуже.
        Одним таким загадочным утром Матлин, по своему обыкновению, вышел на балкон вдохнуть свежего воздуха. Он прошелся туда-сюда, сделал несколько приседаний-отжиманий, поднял с пола гантель и зевнул… Но когда закрыл рот, чуть не уронил гантель себе на ногу: прямо перед ним завис сероватый полупрозрачный шарик, размером с баскетбольный мяч. Такие штуки никогда прежде его не посещали. Что это и как с этим обращаться, он понятия не имел. Именно сегодня он был намерен хорошо отдохнуть и предпочел бы абстрагироваться от появления в павильоне неопознанных летающих объектов; разве что врезать по нему хорошенько со всего размаха.
        Но шарик сам собой развернулся в конусообразную панораму, на которой обозначились внутренние помещения технопаркового ангара с плазматическими очертаниями средней паршивости летательного аппарата, и две абсолютно одинаковые коричневые, безносые морды с ярко-фиолетовыми глазами. «Морды» были одеты в упругие сплошные комбинезоны, пригодные лишь для ремонта парковых конструкций, и Матлин грешным делом подумал, уж не приключилось ли чего с Суфом…
        - Он и Он, - представились «морды». Они стояли, тесно прилипнув друг к другу, будто сиамские близнецы. - Ты прилетел сюда на этом аппарате. - Обращение «на вы» к незнакомому существу в нынешнем языке Матлина имело массу условностей. Соблюдать их или не соблюдать, и если соблюдать, то, каким образом - была отдельная наука. «Может, именно на этот случай их двое?» - подумал он.
        - Прилетел. Было такое дело.
        - Мы его забираем, потому что он нам нужен. Так что, если понадобится, - не ищи.
        «Хорошенькое дело, «не ищи», - рассудил Матлин. - Нужен - это еще не причина, чтоб брать без спросу чужую вещь. Да мне-то, собственно, не жалко, но какова наглость!» Он уже собрался сформулировать эту мысль в открытый эфир, как вдруг его посетила ужасная догадка - Оны его не слышали. Весь смысл этого летучего шарика заключался в том, чтобы сообщить информацию, не подразумевающую ответа. Теперь можно было спокойно топать ногами, лупить гантелей по перилам балкона. Можно, наконец, растереть этот шарик как мыльный пузырь или грязно выругать его отправителя: никакой обнадеживающей информации эти «посылки», как видно, не несут.
        Оны вежливо помолчали, очевидно, давая Матлину время усвоить информацию, а затем сообщили, что уже готовят его корабль к экспедиции, но взамен высылают другой летательный аппарат. То есть давно выслали, но так как скорость аппарата очень мала, а летит он из парка в павильон сам, через открытый космос (что, в общем-то, для него не характерно), то достигнет цели он только к ночи, если, конечно, с ним ничего не случится по дороге.
        Только Матлин, позабыв все правила этикета, собрался расправиться если не с самими ворюгами, то хотя бы с их подлой уловкой, как Оны исчезли, пожелав ему бережно обращаться с оставленным залогом. Эта дрянь сейчас, надо полагать, как раз заходит на орбиту какого-нибудь перевалочного пункта, чтоб смазать свои скрипучие болты, залиться бензином и продолжить греметь своими гадкими шестеренками в направлении ЦИФа. От предвкушения этой встречи у Матлина похолодело в суставах.
        - Сперли!!! - закричал он в утреннюю тишину павильона. - Корабль сперли! Сволочи!!! - Но никто не разделил его отчаяния, даже эхо.
        Очень скоро Матлин отвлекся от этой маленькой неожиданности, занялся активным отдыхом, навел порядок в доме и так утомился, что уснул сразу, как только световращение павильона отключилось. Но вдруг среди ночи в спальню проник нежно-зеленый неоновый свет. Источник света - толстая двухметровая полоса - зависла прямо напротив окна. Матлин перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло. Но въедливый свет от этого нисколько не потускнел. Матлин встал вместе с одеялом и подушками, вышел в гостиную и устроился на диване. Через секунду полоса света зависла за окном гостиной. Матлин так рассердился, что потерял сон. Он подошел к окну, раздвинул шторы, но, не разглядев ничего, кроме светящейся полосы, вынужден был спуститься на первый этаж в компьютерную комнату. Полоса света, обогнув особняк, зависла у окна компьютерной.
        - Что за дерьмо в павильоне, - спросил он машину. - Кто это сюда впустил?
        - «Это» никто не пускал, - ответила машина, - и это вовсе не «дерьмо», как может показаться на первый взгляд, а летательный аппарат. Очень маленький, очень низкого класса, очень подозрительный, потому что нет возможности проникнуть в его систему для подробного выяснения обстоятельств.
        - Только этого мне не хватало, - проворчал Матлин. - Ладно, пусть даст мне возможность спать, утром разберемся.
        По утрам особняк Матлина посещал Ксарес, чтобы принять участие в ритуальном распитии кофе. Матлин каждый раз извинялся за качество этого напитка, которое никак не дотягивало до нужного уровня, и Ксарес каждый раз вежливо принимал его извинения. Он с удовольствием проводил время в особняке, топил камин деревянными брусочками или выструганными из них статуэтками, которые производил его пациент во времена мучительной бессонницы. Каждый раз он приносил с собой перечень вопросов, аккуратно записанных по-русски чернилами на настоящей бумаге. Например: что такое «сперли», «башка», «ухайдокали», «хряснули», «угваздали» и т. д. Суф такие вещи обычно понимал без перевода, зато Ксарес идеально воспринимал на слух и писал без единой ошибки, запоминая все слова и правила с первого раза и навсегда. Матлин напрягался изо всех сил, чтобы найти аналоги непонятным словам в языке Ареала. При этом Ксареса капитально сбивали с толку синонимы и омонимы, особенно, если они пересекались. Но это было еще полбеды. Настоящий тормоз наступил после знакомства с поэзией: атмосферные завихрения - это понятно, отсутствие
естественного света - более-менее; 180-градусная верхняя панорама от произвольной точки на поверхности грунта - элементарно, накрывать постель чехлом (потому что мы, по аналогии с Землей, развели здесь страшную пылищу) - еще как-нибудь… Но как только «Буря мглою небо кроет…» - готово дело, приехали. Да еще если «…Вихри снежные крутя» - на полчаса работы. «То как зверь она завоет, то заплачет как дитя. Выпьем…» - «чудовищная метаморфоза человеческого организма» - объяснил Матлин и для более глубокого проникновения в ее суть изготовил по фамильным рецептам старую добрую вишневую наливку. А Ксарес, чтобы она действительно была старой, выдержал ее в особой лабораторной камере, и они выпили. Как положено, из хрустальных бокалов. Так как за отсутствием вишни была использована «синяя съедобная ягода», из которой они гнали чернила, Матлин на утро посинел как покойник и не смог оторвать голову от подушки. Ксаресу же не помутнело ни в одном глазу, и он с интересом подверг химическому анализу сперва посиневшего Матлина, затем остатки настойки.
        Постепенно Ксарес привык к языку, и поэзия перестала вызывать в нем комплекс неполноценности. Напротив, он очень полюбил Пушкина и научился отличать хорошую поэзию от плохой. По крайней мере, поэтические опыты Матлина распознавал сразу.
        Ксарес считался серьезным фактурологом, знал несколько сот языков и в его лабораториях в разное время перебывали фактуриалы всех сортов и мастей. Куда они девались потом - Матлин не спрашивал, но языки Ксарес помнил все и русский не стал в их ряду чем-то особенным, из ряда вон выходящим. Напротив, изучение языка его еще больше убедило в том, что Матлин не фантазер и описанная им фактура действительно существует, Но все опыты, исследования и запросы подтверждали один и тот же огорчительный факт: этой цивилизации в ареале не существует. Она отсутствует даже в самых полных и универсальных каталогах, которые обновляются по несколько раз в сутки, но чем ближе Ксарес узнавал Матлина, тем меньше в это верил. Ему проще было найти тех, кто вытащил в Ареал его подопечного, но эта кажущаяся простота требовала от ЦИФа особой осторожности: просто так память не чистят, для этого должны быть очень серьезные причины, более чем серьезные.
        Утром Ксарес, как обычно, навестил Матлина со стопкой исписанных листов бумаги. Сложив их на журнальный столик, он попросил Матлина спуститься вниз. Возле парадного подъезда стояло нечто, по форме напоминающее продолговатый пряник метра три на четыре с куполом, заполненным изнутри серо-зеленым туманом под цвет окружающей растительности.
        - Или это очень глупая машина, или она себе на уме! - возмутился Ксарес. - Развалилась на самом проходе. Придумай, где устроить ангар, иначе, я ее заберу.
        Но «пряник» не забрал никто, ни Матлин, ни Ксар. «Пряник» остался зеленеть на своем прежнем месте, уткнувшись «мордой» в ступени подъезда, и ни на какие команды маневра с внешних компьютеров не реагировал. Он даже не изволил переместиться в ангар, устроенный для него в пристройке к дому и не позволил сдвинуть себя с места, потому что дрался плазматической дугой. Матлину все это не понравилось сразу. К каждой необычной машине должен быть свой необычный подход, но искать этот подход голыми руками было опасно. Еще опаснее было обращаться за помощью к Суфу. Вероятнее всего, он умер бы со смеху, узнав, как провели недоумка Матлина. Но уничтожить машину рука не поднималась: дерется все-таки, значит живая… К тому же, это шанс получить назад украденный корабль. Так и простоял «пряник» в павильоне без малого месяц. Весь этот месяц они с Суфом вплотную знакомились с древней навигацией, и в ЦИФе Матлин появлялся разве что ненадолго остудить мозги. Однако по мере приближения к теоретическим основам КМ-транзитных перемещений, его перерывы становились более частыми, продолжительными, с явными признаками
безнадежности. Но Суф настаивал на продолжении занятий: «Если этот любопытный «головастик» понял, - говорил он Ксаресу, - что с макролоргическими скоростями ему лучше дел не иметь, - это уже прогресс!»
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. КМ, БКМ, Макролоргическая скорость
        М*-скорость - буквально, скорость, при которой время не выходит из «диапазона ноля». Либо стоит на месте, либо движется по специфическим законам, характерным скорее для квантового «микромира», чем для реальных физических объектов. На этом эффекте построена вся навигация ареала. Учитывая расстояния, которые ей приходится преодолевать, это, похоже, единственная возможность… По сути, детская игрушка в машину времени. Дело в том, что ускорение не беспредельно. Наступает момент разгона, когда время, грубо говоря, поворачивает обратно и выходит в свой «нулевой диапазон», который у навигаторов называется «рабочей скоростью» Именно этот природный пространственно-временной фокус помогает не тратить время на дорогу, на прохождение чистого, однородного пространства. Фактическая потеря времени в пути происходит за счет перехода с одной ветки маршрута на другую. И то, его при желании можно отыграть обратно. Эти принципы подробно рассматривает Теория Агравитации - одна из сложнейших наук Ареала, но так как ее элементарные азы уже повсеместно задействованы, и обойти их невозможно, придется как-то приспособиться.
Принцип макролоргического эффекта был положен в основу КМ и БКМ-транзитных коммуникации, без которых просто не обойтись, но даже навигаторы порой не владеют досконально такой ужасной наукой. Для управления летательным аппаратом гораздо важнее знать астрофизику и технику безопасности, а для пользователя сойдет и элементарное понимание процесса. Главное, не перепутать кнопки: где загрузка полетной программы, где «стоп кран», где «запасной парашют».
        Никто не знает, каким образом впервые был открыт эффект «диапазона ноля». Однажды он был успешно применен на практике в лабораториях ЛОРПа, которые занимались проектированием нового поколения коммуникационной техники на ранних этапах развития Ареала. Тогда толком еще никто не осознал, какие перспективы это может иметь в будущем. Другой, теоретик-одиночка Гизор, применил его к живому пространству, то есть добился эффекта «нематериального перемещения в нулевом диапазоне». Иными словами, воплотил мечту фантастов, и создать так называемый «коротонный мост» (КМ) по системе двух дверей: в одну входишь, - из другой выходишь, только на другом конце «Галактики». Все это, конечно, далеко не элементарно, а очень даже сложно. Так сложно, что лучше не вникать, главное, чтоб принцип был ясен. Единственно, что может выбиваться из стандартов восприятия - смысл слова «коротонный». Это сленговая аббревиатура навигаторов, обозначающая пренебрежительное отношение к любому пространству, расположенному между точками их старта и финиша, даже если это стена, разделяющая два помещения - макролоргический эффект дает
возможность подобными мелочами пренебречь, в этом заключается, может быть, его главное полезное свойство. Оно дало возможность использовать герметичные пространства. Но к навигации это уже не имеет отношения.
        БКМ, в отличие от КМа, располагает всего лишь одной конкретно зафиксированной «дверью», другая проецируется произвольно, иногда вслепую и не всегда успешно, что требует от пользователей предельной осторожности и ювелирной точности, особенно в начале освоения. Первые испытатели БКМов, как саперы, не имели права ошибаться даже в теоретических расчетах - никогда не знаешь точно, что там, за «второй дверью».
        Но муки первопроходцев стали достоянием истории, а КМы прошили насквозь все «очаги цивилизаций», и необходимость в дверях отпала сама собой, а вместе с ней и такие полезные для здоровья привычки, как хождение пешком. КМ мосты могут пролегать между двумя соседними комнатами и между двумя соседними планетами. Все это локальный транспорт и не требует отдельной летной техники. Корабль, как таковой используется по своему транспортному назначению лишь в том случае, когда нужно за час преодолеть несколько миллиардов таких локальных мостиков между двумя соседними зонами Ареала. Только для того они, собственно, и нужны. Болф идет по транзитным веткам автоматически, по своей программе или по указке «навигатора». Пешком такой маршрут можно преодолевать сотни лет.
        Эти новые возможности скоростей в герметичных пространствах похоронили целое поколе «негерметичных» космических аппаратов. Они были просто сняты с производства и сданы в архив. В том же архиве имеется колоссальное множество прочих технических достижений цивилизации, гениальных по своей природе и бесполезных по сути. Все это хозяйство иногда называют емким словом «фактура», однако, кто знает, как развивалось бы направление технической мысли, и в какие дебри бы оно завело, не случись макролоргического прорыва? Может быть, это была бы совсем другая история и совершенно другой Ареал.
        Глава 7
        Именно на М*-скоростях Матлин и покончил с изучением основ физики, в которой все равно не имел возможности себя применить и ограничил свои познания навигаторского искусства правилами поведения «багажа», умеющего не навредить себе по дороге. Летал он, надо признаться, чуть хуже среднестатистического «чемодана», но несравнимо лучше, чем оголтелый фактуриал, обуреваемый жаждой эксперимента. Восприятие всех прочих премудростей он пустил на интеллектуальный самотек, не выходящий за рамки удовольствия.
        За время своего обучения у Суфа, серьезные летающие аппараты Матлин видел только в изображении, и то далеко не все. Так что возможности флота Ареала он представлял себе лишь приблизительно. Только там, где это можно было назвать флотом, а не пилотируемой планетой, которую обитатели покидали не чаще, чем он свою родную Землю. От нормальных планет эти базы отличались разве что наличием навигационной службы, отвечающей за положение в пространстве, да еще абсолютной герметичностью, на всякий пожарный случай. Собственно, и на естественной планете могла находиться навигационная служба, другой вопрос, что бы она смогла сделать в критический момент? Но Суф продемонстрировал ему еще одно изобретение астрофизиков, действующее прямо противоположно АФ-пломбам: этот аппарат способен был «конвоировать» естественную планету. Одним шагом БКМа он трансплантировался в ядро, а естественное ядро тем же самым способом изымалось. Дальнейшая методика полета оказывалась элементарно проста - все, что оставалось от конвоируемой планеты, выглядело как дополнительные отсековые оболочки. Изображения таких приспособлений не
существовало, а если существовало, то было весьма нечетким для матлиновых глаз и в классификацию летательных аппаратов не входило. Было чем-то вроде инженерного приспособления.
        Матлин даже не мог себе представить, что изучается в навигаторской школе выше пятого курса. Суф знал, но не имел желания разговаривать на эту тему. Его гораздо больше увлекали темные пятна биографии Матлина и поиски описываемой им Земли, отсутствие которой волновало его не меньше, чем возможность продолжить свое обучение.
        По каким-то одному ему ведомым каналам, Суф добыл сведения о всех фактуриалах, которые оказались вытолкнутыми из своей среды в цивилизованный Ареал и осознанно в нем прижились. Их оказалось в разное время за всю историю всего лишь около десяти миллиардов. Это такой статистический мизер, что вероятность ЦИФов столкнуться с натуральным фактуриалом хотя бы раз в тысячу лет практически равна нулю. Из этих же сведений Суф извлек радостную для себя новость: в списке этих десяти миллиардов он не обнаружил себя, зато обнаружил себя в другом списке - навигаторов Ареала, без всяких указаний на его фактурное происхождение. Судьба же каждого из этих десяти миллиардов была достойна десяти миллиардов отдельных томов. Но, к сожалению, нельзя объять необъятное. И мы не будем пытаться его объять.
        Однако время шло, а проблема приблудного летательного аппарата, а точнее, проблема очистки от него павильона, никак не решалась. Или решалась очень медленно. Ксаресу удалось его каким-то способом отогнать от ступенек подъезда, но не более того. «Пряник» прятался в зарослях, пульсировал плазмой активней, чем прежде, а если кто-то пытался к нему приблизиться - издавал исключительно мерзкий вой.
        - Подозреваю, что он сделан в системе «ИНИ», - сказал ему как-то Ксарес, - это неприятная вещь. Нужен специалист, а пока держись-ка от него подальше.
        С той поры, выходя из особняка, Матлин испытывал не самые радостные ощущения и старался лишний раз в сторону «пряника» головы не поворачивать. Все это постепенно и привело его к необходимости обратиться за помощью к Суфу.
        В один прекрасный день Суф посетил-таки особняк, чтоб взглянуть на фактурный быт своего ученика, да и вообще прогуляться по этому «зоопарку», а заодно взглянуть на пресловутый «пряник».
        «Пряник», вопреки ожиданиям Матлина, не вызвал у Суфа никаких экстремальных эмоций:
        - Говоришь, не реагирует на команды извне? «ИНИ»-система, говоришь? - он обошел аппарат со всех сторон, пощупал его через защитные перчатки, но вскрывать не стал. - Ладно, заберу его в парк - там разберусь.
        И действительно, в тот же день компьютер показал зависание на орбите над павильоном ремонтной платформы. Вниз стрельнул фиолетовый луч четырехметрового диаметра, и «пряник» исчез, будто его вовсе не существовало. Даже трава под ним оказалась не примята.
        Через некоторое время Матлина ожидало сразу два эпохальных. Первым он был обязан Суфу.
        На сумасшедшей для павильона скорости к парадному подъезду особняка подлетел «пряник» и завис в полуметре над дорожкой. Купол опустился и обнажил интерьер уютного полукруглого салона с эластичными сидениями, принимающими форму задницы любого фасона, и прекрасно оборудованным пультом управления, за которым возвышался Суф, и не было во всем ареале более счастливого гуманоида.
        - Какой кретин обменял ее на ту старую рухлядь? Пожелай ему счастливого пути! - Суф выкарабкался из машины, стряхнул с себя зеленую пыль и постучал по корпусу кулаком, что на языке его жестов означало высшую степень одобрения. - Забудь все, чему я тебя учил. Эта штука из биоконструктора, «ПЕРРА», чистейшая «ИНИ»-система! Она также дурна, как ты. Вы просто созданы друг для друга.
        Из всего восторженного речевого потока Матлин уловил следующее: биомашины такого класса «навигатору» не подчиняются. Так же они не подчиняются командам, отданным любой другой машиной по одной простой причине: компьютер не может отдавать команды биосистеме, даже если она искусственного происхождения. В анналах Ареала по этому поводу содержится полный кодекс субординации на каждый случай взаимодействия всех разновидностей интеллекта. «ИНИ» занимает в нем далеко не последнее место. Дело даже не в том, что «пряник» не принимал команды машины, - он всего лишь не считал для себя обязательным на них реагировать, и его «ИНИ»-биоконструктор давал ему на это полное право и делал практически неуязвимым для вмешательств извне. Зато все остальные параметры машины, мягко говоря, имели перспективы к совершенствованию.
        Перед тем, как допустить Матлина к пульту управления, Ксарес провел с ним дополнительный инструктаж о принципиальных особенностях и отличиях интеллектов естественного и искусственного происхождения, которые ему давно уже следовало изучить самостоятельно, прежде чем общаться с какой бы то ни было машиной. Но у Матлина сильно чесались руки, слабо работала голова, к тому же историю Субординаций Ареала он не изучил и относился равно уважительно к любому проявлению интеллекта.
        Вскарабкавшись за пульт, он первым делом осмотрелся, ощупал управление, вдавился в кресло так, чтоб руки дотягивались до всего, что нужно. Убрал лишние приспособления, все, как надо, подтянул, перетянул, поднял купол и, включив режим пилотажа, потянул за рычаги. Машина бесшумно пошла вверх. Он покувыркался на ней во все стороны - гравитация 100 %, у тренажера и то меньше. «Кайф» - решил для себя Матлин и, запустив скоростные режимы, включил «моментальный разгон». Пейзаж павильона дернулся ему навстречу - внутри салона не качнулась и пылинка. Машина шла так уверенно, что можно было совсем отпустить рычаги и расслабиться. «Это режим закрытого купола, - рассуждал Матлин, - а если открыть…» Он скинул купол на лету, но не успел ощутить порыва ветра, как вместо герметичного покрытия образовался прозрачный ветрозащитный экран и гравитация внутреннего пространства восстановилась. Он снизил Перру до макушек деревьев, чтоб чувствовать, как толстые ветки скользят по ее брюху и щупать на лету влажные листья, - все было потрясающе, более чем замечательно, но в конце павильона «пряник» остановился и сообщил
своему наезднику, что в соседнем павильоне им делать нечего. При этом вольный пилотаж автоматически отключился, и управление перешло в режим автопилота.
        Но, Матлину было известно много способов, позволяющих обмануть возомнившую о себе машину. Например, спокойно продублировать команду, которую она сама себе дала, чтобы усыпить ее бдительность и, пока выполняется загрузка, а на таких агрегатах она выполняется не меньше четверти секунды, не убирая руки с пульта, включить пилотаж одновременно с максимальной скоростью. На скорости у нее должен сработать «рефлекс», и чем больше она разгонится, тем медленнее будет соображать. Но не тут-то было с «пряником»: при малейшем импульсе руки в сторону управления из-под сидения выстрелило щупальце и намертво приковало его. Другое такое же щупальце выгребло зеленую пыль из пультовой диарамы, машина изобразила на ней график увеличения в организме Матлина адреналина и задала вопрос, который по-человечески прозвучал бы как «Все ли у тебя дома? И все ли с ними о`кей? И не стоит ли продолжить анализы?»
        - Какие еще анализы? - не понял Матлин.
        - Может быть, жидкие, если хорошо напугать…
        - Бог мой! Кто ж тебя запрограммировал на такую пошлость? - он развернулся и пустил Машину вдоль границы павильона. - Еще раз позволишь себе что-нибудь подобное…
        - Машина не программируется, - ответила Перра, - это биоконструктор.
        - Давай-ка, голубушка, в парк! - приказал Матлин. - Разыщем Суфа. Я скажу ему все, что думаю и о твоем биоконструкторе, и о создателе твоего б-конструктора…
        Манипулировать на пульте не было необходимости. Перра знала сама, когда закрыть купол, как выйти из павильона и как подготовить своего пассажира к выходу в космос. Она укрепила корпус внешней защитой, для надежности, прощупав его по всему контуру, очистила свое брюхо от прилипших к нему листьев, проверила состояние атмосферы в салоне, работу панелей и только после этого, лениво и неохотно стала стягивать с Матлина одежду теми же самыми щупальцами. Матлин от хохота повалился с сидения, но щупальца втащили его обратно и очень скоро раздели догола, а одежду упаковали в мешочек и небрежно кинули на пол. Они оторвали волос от его головы, отщипнули кусочек кожи от пальца, проанализировали все это на свой манер и выдали на диараму все возможные варианты зашиты. Пока Матлин выбирал из всех этих вариантов наименее гадкий, машина уже обрела на этот счет свое мнение и столь же упорно, с какой-то ехидной нежностью в жестах, стала натягивать на него снизу липкую тягучую ткань, больше похожую на мазь, которая моментально застывала на теле. Именно это явление в обиходе называлось «липким скафандром», который
каждого уважающего себя навигатора способен был привести в ярость. Матлин испытал ни с чем не сравнимое чувство отвращения. Впечатление было такое, будто он влетел на машине в огромную, теплую и очень глубокую яму с дерьмом и ему ничего не остается, кроме как ждать, пока он не увязнет в ней по самую макушку. Там, где его тело имело естественную волосатость, скафандр пригонялся особенно тщательно, расчищая себе территорию плазматическими «щипчиками». Матлин стерпел это издевательство лишь до верхней части бедра и никому бы не позволил надругаться над тем, что располагалось выше.
        - Ну, довольно! - рявкнул он командирским голосом, словно на роту солдат. - Мы уже никуда не летим! - плазматические «щипцы» застыли с очередной волосинкой в «зубах», и вязкая гадость стала медленно стекать в пол. - Впрочем, я могу на тебя нажаловаться и не выходя из дома. - Машина вытащила из-под сидения пакет с одеждой и собралась было помочь ее надевать. - Отвяжись! И вези меня обратно.
        Через минуту Перра аккуратно подрулила к подъезду и вывалила Матлина на ступени, прямо к ногам удивленного Ксареса. Каменные львы даже приподняли морды, чтобы лучше разглядеть своего обнаженного хозяина. Вслед за хозяином на ступени шлепнулся пакет с одеждой.
        - Пошла вон! - распорядился Матлин.
        Перра сердито поползла в сторону ангара, а Матлин также сердито пополз домой. Ксарес даже отошел в сторону, чтоб сделать траекторию его проползания максимально прямой.
        - Я, конечно, понимаю, что это не мое дело, - заметил он, - но все-таки интересно узнать, что между вами могло произойти?
        В доступном Матлину архиве содержались довольно скудные сведения о машинах подобного класса: они создаются по индивидуальным специализациям, ненадежны в управлении, мало маневренны и вообще, использование биоконструктора на летающих аппаратах - идея сомнительная. Но, вместе с тем, это идеальная учебка для начинающих, в которой присутствует естественный инстинкт самосохранения. Бывали случаи, когда такие машины сильно подводили своих владельцев из-за своей малой управляемости и несовместимости с «навигатором», бывало наоборот, выручали, благодаря тем же свойствам. Все зависит от ее личного отношения к пилоту (и к пассажирам), - утверждали специалисты, но инструкций, как поставить ее на место, не приводили. В связи с этим, главной целью нынешних взаимоотношений Перры и Матлина стало выяснение взаимоотношений, кто из них хозяин, а кто игрушка. Каждый решал этот вопрос в свою пользу.
        Перра вела себя чересчур назойливо, у Матлина не раз возникало чувство, что она его «пасет». Всегда, когда он выходил из дома, машина выползала из ангара и устремлялась за ним, предлагая свои услуги. Если Матлин не отказывался от нее сразу с помощью самых непристойных выражений, она волоклась за ним всюду и совалась во все дыры, кроме лабораторий ЦИФа. Оттуда ее, как следует, шуганул Ксарес, и Матлин тщетно пытался выяснить, каким образом ему это удалось. Машина наловчилась менять цвет, маскироваться под окружающую среду и испускать радужные протуберанцы, чреватые ожогами. То ли она старалась понравиться своему новому хозяину, то ли защитить свои внутренности от его инженерного любопытства. Но Матлин был холоден и равнодушен. Больше всего его угнетал тот факт, что машина всерьез считала себя самой умной и даже не пыталась этого скрыть. Такие понятия, как скромность, вежливость и уважение к ближнему, воспринимались ею как обременительные излишества, дурно влияющие на ее скоростные показатели.
        Как-то раз от нечего делать Матлин научил ее играть в шахматы. Машина назвала эту игру нудной и бестолковой, но ничего умного, толкового взамен не предложила. Матлин очень рассердился, но ни одной партии ему выиграть так и не удалось. Перра доигрывала до определенного хода, после которого имела все основания сообщить, что у противника нет шансов. Случалось это обычно в середине партии и, сколько бы Матлин ни рассчитывал на ошибку своего партнера, таковой ни разу не произошло.
        - Даже не надейся, - отвечала Перра.
        Самое интересное, что в карты она тоже никогда не проигрывала. Обычно ей чудовищным образом везло, а когда не везло - она не менее чудовищно мухлевала, используя все возможные способы отвлечь внимание Матлина. Один раз даже уронила его со стометровой высоты, правда, поймала, но карты успела поменять.
        - Ты знаешь, что на Земле за это можно получить по мозгам? - спрашивал Матлин.
        - Мы же «в дурака», - оправдывалась Перра, - кто дурак - тот и должен проигрывать.
        Как-то, ради сравнительного эксперимента Матлин решил обучить шахматам Ксареса. Тот охотно согласился, без труда выиграл, но при этом не вознесся под купол павильона и игры зазря не обругал. После этого события шахматы были надолго отложены в сторону, к большому разочарованию Матлина. Перра сама вспомнила о них, когда пришло время прорезаться первым подснежникам ее совести. И сообщила, что может попробовать проиграть, если, конечно, это доставит Матлину удовольствие. Конечно, это потребует от ее нежного организма слишком большой концентрации «рассеянного воображения», но раз уж она решила сделать подарок - то пойдет на все.
        Они сыграли. Раз, другой, третий - Перра по-прежнему выигрывала, и Матлин порекомендовал ей сыграть партию с самой собой, чтобы ощутить вкус поражения хотя бы наполовину. Перра наотрез отказалась, но на следующее утро от чего-то летала «по ходу конем» и, чтобы придать ей направленное ускорение, Матлину приходилось командовать: «ферзь А1-Н8».
        Тогда же Матлин решился на еще один любопытный шаг и предложил Перре сыграть с Ксаресом. Ксар согласился, Перра отказалась наотрез, но после уговоров, пошла «на консенсус» и согласилась провести эту партию через нейтральный компьютер, чтобы Ксарес к ней близко не подошел. Они «повисели над доской» и сыграли молниеносно, не сдвинув ни одной фигуры, пользуясь своими обозначениями. Разошлись вничью, и Матлин готов был голову дать на отсечение, что вторую половину игры они анализировали не партию, а друг друга. Но, что особенно его поразило, среди всей этой интеллектуальной гимнастики не было проявлено ни малейшей воли к победе ни с одной, ни с другой стороны.
        «Имей в виду, - проговорилась однажды Перра, - у Ксареса четвертая степень защиты мозга». «Ну и что?» - не понял намека Матлин. «Ничего, просто имей в виду».
        Матлин и без этого имел в виду, что в обитаемой части ареала он самое бестолковое и беспомощное существо, глупее, чем можно себе представить, напрягая «рассеиватель абстрактного воображение» на полную мощность, но это не прибавляло ему стимулов к прогрессу и нисколько не ускоряло его возвращения домой.
        Постепенно они с Перрой ощупали всю планету: половину ее площади занимали павильоны, разбросанные большей частью по островам. Половину - океан, в котором тоже имелись павильоны. Матлин распознавал их по пару, стоящему над водой, и спускался вниз поглядеть. Перра одинаково хорошо маневрировала и в воде, и в воздухе, но проникать под оболочку подводных павильонов отказывалась, опасаясь иметь дело с Ксаром. Так что, любоваться приходилось исключительно водяной растительностью. Сами лаборатории ЦИФа помещались в недрах планеты на небольшой глубине. Кроме Ксареса и пары лаборантов-фактурологов, которые в основном учились, а не работали, там не было ни души. Но лаборанты к Матлину не подпускались даже близко. Похоже, Матлин приходился Ксару «любимой наукой», а лаборанты - нерадивыми учениками. Что лучше, что хуже, - вопрос еще тот… только Матлин с удовольствием поменялся бы местами с любым из них. Если б только мог…
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Информационные поля
        То, с чего, возможно, следовало бы начать изложение учебника. Освоившись в нужной степени с этими понятиями, возможно разом решить уйму проблем. Но эта задача, мягко говоря, невыполнима, а потому бессмысленна.
        Все встречавшиеся выше упоминания об инфополях относились лишь к Искусственному инфополю (ИИП), которое появляется вместе с Ареалом и включает в себя всю информатеку, нажитую его цивилизациями. Нет смысла перечислять все ее составляющие, - это действительно все… лишь с одним маленьким «но» - не для всех. Нет также смысла объяснять, что вся эта система регулярно пополняется новыми поступлениями. Но возможности ее количественного роста не безграничны - после определенного уровня она приобретает некоторые свойства Е-инфополя (ЕИП), Естественного Информационного Поля, такие как способность к самому распоряжаться, систематизировать и даже генерировать информацию. Где находится и от чего зависит этот «определенный уровень», вопрос спорный. Дуйль утверждает, что такой переход есть один из признаков прохождения Ареалом шестой ступени развития.
        Природа Е-инфополя имеет необычную физическую структуру. Оно распространяется не только на весь ареал, включая пустоты, но и на все возможные гипотетически просчитанные и не просчитанные пространственные образования на любых уровнях: от микромира до макро. В связи с этим глобальным предназначением, ЕИП обладает еще и свойством самотрансляции на все доступные уровни пространства. А так как этому монстру доступно все, то и трансляционный (зеркальный) эффект его безграничен. Это неуправляемое поле, к которому невозможно подключиться по той простой причине, что все мы, живущие, по своей природе, изначально подключены к нему, о чем свидетельствует сам факт нашего жития, потому что в компетенции ЕИП даже такие частные вопросы, как развитие клетки организма. По той же причине, мы не отключимся от этого поля и после смерти, даже если не верим в переселение душ. Ни в одном существе вселенной не найдется ни одного даже мельчайшего флюида, который выходил бы за рамки ответственности ЕИП.
        Совершенно другое дело ИИП. В подключении и Искусственному полю, как указывалось в шкале, состоит смысл перехода с четвертой на пятую ступень цивилизации. Если кого-то мучает вопрос, может ли ранний фактуриал самостоятельно включаться в такую информационную среду, точно знаю, что через ЕИП теоретически - да, но практически - маловероятно. Есть методы подобных включений, но они очень сложны и требуют колоссальных талантов, сродни ясновидению. Поэтому ничто нельзя исключать наверняка. Другой вопрос, может ли фактуриал достать информацию из этого поля и адекватно ее воспринять? Объясню, что в таких случаях происходит: фактуриал имеет теоретическую возможность войти в И-инфополе через специфические каналы ЕИП которые, однако, надо уметь найти. По идее, за этой работой можно не заметить, как окажешься в психиатрической лечебнице. Но, допустим, что некоему пользователю удалось зацепить канал. Почти наверняка, он увязнет, потому что поле, приняв подобного рода поисковую директиву, вероятнее всего, будет демонстрировать один из своих «зеркальных» эффектов и начнет выдавать информацию, добывая ее по ходу
дела из самого фактуриала, но до неузнаваемости искажая. Иными словами, добывая ее из подсознания спросившего, как из ближайшего своего архива, оказавшегося под рукой. В качестве информации пользователь получит собственные «подсознательные» попытки ответить на этот вопрос. На этот случай могу дать деловой совет, как себя вести: нужно банально ждать… Ждать пока эти зеркальные помехи успокоятся сами собой и вся «авторская» информация будет исчерпана. Главное - не потерять канала. Те, кто дождался (и не заснул), говорят, что этот переход ни с чем не перепутаешь. Но ждать иногда приходится слишком долго.
        Кроме этого, ЕИП имеет свойство искажать информацию даже без зеркальных манипуляций - поэтому иметь дело с ЕИП без специальной подготовки - занятие неблагодарное, способное привести в отчаяние.
        ЕИП - естественное образование, существующее всегда, независимо от того, освоен ареал или абсолютно пуст. Оно, в отличие от ИИП, практически не развивается, потому что держит информацию по всем временным пространственным направлениям и живет своей особой, внутренней, замкнутой жизнью, которая имеет свои периоды активности и летаргического забытья в различных своих частях и проявлениях - это иногда называют «динамикой». Специально манипулировать в ЕИП не принято, это чревато неприятными неожиданностями. Возможности его никем до конца не изучены, но исследователей, увлеченных этой темой, хватало всегда. Эти существа - настоящие смертники Ареала. Они нередко погибают от расстройства психики (разрушенная ЕИП психика не восстанавливается, и вся работа, как правило, идет насмарку).
        ИИП, развившееся до нужных пределов, само собой накладывается на участок ЕИП (в рамках ареала). Это значительно упрощает общение с ЕИП, несмотря на то, что единого целого они так никогда и не образуют. Считается, что обращаться с ЕИП грамотно и наверняка может только мадиста. Отсюда вытекает предположение, что мадиста - это либо инженеры ЕИП, либо одно из ЕИП-проявлений. Ни то, ни другое наверняка неизвестно. Эту гипотезу подтверждает то, что один из первооткрывателей Е-инфополя, известный Ареалу под именем Ип-Кальтиат, по сути своей бездельник, ведший праздный образ жизни, был примечателен тем, что время от времени общался с мадистой. При этом мадиста по непонятным причинам имела к нему ярко выраженный интерес. Именно Ип-Кальтиат впервые в истории Ареала, детально описал это явление природы, которое затем было теоретически и практически обосновано. И именно Ип-Кальтиату принадлежит заслуга объяснения некоторых парадоксов И-инфополя, вытекающих из «близкого соседства» с ЕИП.
        Глава 8
        Вторым эпохальным для Матлина событием стало неожиданное открытие Ксара, сделанное на материале некогда проводимых психиатрических опытов. В том, что память его пациента не стерта, а заблокирована, будто завернута в непробиваемую оболочку, он не сомневался сразу. Но выяснение природы этой оболочки и, возможно, ее происхождения стоила ЦИФу усилий, которые ни к чему не привели. Ксар, отчаявшись решить проблему логически, обратился к статистическому методу и стал беспорядочно сопоставлять отдельные периоды жизни своего пациента с реальным количеством записанной в памяти информацией. Тут его ждала новая загадка. Оказывается, блокировка памяти была не одна. Вторая, приобретенная уже в Ареале, по продолжительности не превышала часа. Ухватившись за этот час, как за последний шанс, он велел Матлину срочно явиться в ЦИФ. Суф бросил все дела и примчался вслед за ним как ошпаренный.
        - Дела таковы, - разъяснил Ксарес, - тот час, который мне удалось обнаружить, приобретен тобой уже в Ареале и стерт совершенно не тем методом, что предыдущий отрезок. Теоретически, я могу его вскрыть, но лучше будет, если ты сделаешь это сам. Ты должен непременно вспомнить, в связи с чем это могло произойти во время твоего первого полета.
        - Этого не может быть! - удивился Матлин. - Я же все помню.
        - Это тебя не может быть, - вмешался Суф, - а все остальное вполне нормально, так что садись и думай.
        Они сели втроем и пошли по порядку: «Диспетчер отправил тебя из технопарка в учебный архив, чтоб тебе помогли толком разобраться с координатами. В пути встала панорама - ты запаниковал; сработал бортовой локатор и навел на тебя аварийную платформу. Аварийная служба перепрограммировала полет на ЦИФ и научила тебя обращаться с местным компьютером; ты выстроил свой языковой код и начал адаптировать к нему язык Ареала…»
        - Их было двое! Помню! Я кретин!!! - закричал Матлин и хлопнул себя ладонью полбу. Мало того, что он вскочил, забегал, как ненормальный, по залу лаборатории, он еще схватил Ксареса за защитный «фартук» и так тряханул, что тот едва не лишился равновесия. - Я болван! Надо срочно… Срочно найти этих аварийщиков. Один из них говорил со мной по-русски. Он землянин, понимаешь?! Такой же, как я! Что это была за платформа? Как ее разыскать? Как я мог не подумать об этом?
        Ксарес с Суфом не произнесли ни слова, а только настороженно переглянулись.
        - Вы не верите мне? Клянусь! Век Земли не видать! Нужно дать запрос по аварийным службам немедленно!
        Его оппоненты по-прежнему соблюдали молчание, лишь лицо Ксара приобрело нехарактерную для него гримасу, похожую на крайнюю степень озабоченности, а Суф неподвижно застыл, вглядываясь в мельтешащего перед ним Матлина.
        - Ты уверен… что он говорил с тобой по-русски?
        - Да! Да! Да! Да!
        - Еще раз спрашиваю, ты в этом абсолютно уверен?
        - Абсолютно.
        - Это не могло тебе показаться?..
        - Я все прекрасно помню! Каждое его слово, каждый жест - он землянин. Я никогда не спутаю землян с кем-то еще…
        - Еще раз подумай…
        - Не надо, - перебил его Ксарес, - это мадиста.
        - Нельзя утверждать, если не знаешь точно всех обстоятельств. - настаивал Суф.
        - Я знаю Матлина. Мадиста, без сомнений, - этим многое объясняется.
        - Что? - Матлин непонимающе вертел головой. - Какая, к черту, мадиста? Я ж вам объясняю…
        - Что ты можешь объяснить? - остановил его Ксар, - Язык? Внешность? Это не проблема: мадиста выглядит как угодно, с ходу включается в любой язык и не оставляет следов на приборах. А самое главное… - Ксар растерянно развел руками, - вряд ли нам стоит продолжать поиски. Ищи его, спрашивай у него, не хочу пугать заранее, но боюсь, что это твой единственный шанс вернуться.
        - Вот я и говорю, надо дать запрос на все аварийные службы.
        - Он не понял, - ухмыльнулся Суф, - Матлин, поверь горькому опыту предыдущих поколений: этой платформы в природе никогда не существовало; ни один идиот не станет тебе искать мадисту по инфосетям. Найти его сможешь только ты, потому что он «клюнул» именно на тебя.
        - То есть хочешь сказать, что это опасно?
        - Знаешь, что я хочу сказать, - Суф приблизился к самому его уху, - если мадиста соберется причинить тебе вред - тебя уже ничто не спасет, но и помочь он сможет наверняка.
        - Кажется, я хорошо влип, - решил Матлин.
        - Не то слово, - подтвердил Суф, - кажется, ты теперь у нас «меченый».
        Некоторое время Матлин выглядел весьма озадачено. Ксарес дал запрос в аварийные службы и умыл руки. Суф же придумал кое-что похитрее: он запускал Матлина в те самые координаты, где его когда-то, как предполагалось, перехватила платформа и через некоторое время вылавливал обратно. Матлин же, во время этой процедуры самозабвенно медитировал на заданную тему. Между ними это называлось ловлей мадисты на живца, потому что «дичь», по статистике, хорошо ловилась там, где пахло полным отсутствием логики и здравого смысла. Но мадиста не шла, и Суф решился на последний, совершенно отчаянный шаг.
        - Я не могу гарантировать, что это чудо объявится, - сказал он, - но если я что-то понимаю в мадисте, то сделаю так, чтоб он узнал, что ты его ищешь. А теперь пакуйся в аппарат и вали отсюда подальше.
        Сути происходящего Матлин не понимал и терпеливо ждал Суфа в парке. Но когда терпение подошло к концу, попросил оператора выйти на связь с болфом. Ничего не подозревающий оператор ЦИФовского парка свел каналы и хлынувший по ним поток снес диспетчерский пульт, буквально растворил его в розовом облаке.
        - Он работал с ЕИП-сетями? - возмутился оператор. - Почему ты меня не предупредил?
        Но у Матлина и без того душа ушла в пятки. Что случилось? Где Суф? Жив ли он? По счастью, Суф скоро объявился.
        - Чего ты опять психуешь? Я просто вскрыл канал… над местом вашей встречи. Должно сработать. Только не говори Ксару, он засунет меня в фактуру, а это страшнее чем вскрывать ЕИП.
        - Ты соображаешь, что делаешь, - бушевал Матлин, - а если б ты не успел удрать!
        - Если б я не успел - я бы не брался. Да брось ты, все так делают, просто надо запомнить место и не появляться там больше никогда.
        Оператор парка в тот же день заложил Ксаресу всех и инцидент был замят. Трудно сказать, во что это вылилось Суфу, но с того момента Матлин начал кое-что понимать о причинах его предыдущего изгнания в фактуру.
        - Кончайте! - категорически потребовал Ксар. - Этого вполне достаточно. Либо он появится в ближайшее время - либо вы когда-нибудь доиграетесь…
        И в том, и в другом случае Ксарес оказался абсолютно прав: однажды ночью случилось долгожданное чудо. Не то, чтоб оно Матлина сильно взволновало или обнадежило, однако нервы потрепало порядком. Среди ночи он ни с того ни с сего подскочил с постели и увидел сидящего подле него на стуле человека. Это была плохо выполненная голограмма того самого черноволосого «латиноамериканца». Матлин сразу зажег свет. Голограмма смотрела на него в упор своими черными чуть шевелящимися глазами, - все остальное тело производило впечатление каким-то образом сидящего покойника, и Матлин почувствовал неприятное оцепенение.
        - Привет, Латин, - произнес он и сам, как голограмма, застыл на месте. В комнате появился едва различимый свист, от которого по спине Матлина пробежали мурашки.
        - Что тебе от меня надо? - спросил черноглазый.
        - Координаты Земли. Больше ничего.
        - Зачем?
        - Как зачем?.. - Матлин сам не заметил, как начал заикаться. Тогда на корабле это выглядело настолько естественно, что он бы ни за что не усомнился… не заподозрил бы в нем существа неизвестной природы. Но сейчас это был воскресший покойник с неподвижным лицом.
        - Я не знаю координат. Что-нибудь еще?
        - Нет, спасибо…
        Голограмма исчезла, и Матлин провел остаток ночи в холодном поту. Заснуть ему удалось лишь под утро и то ненадолго. Ему приснилось продолжение разговора. Будто Латин действительно мертв, кроме того, обвиняет в своей смерти его, Матлина. А на вопрос: «Когда бы это я успел, и как бы это мне удалось?» отвечает интригующей фразой: «Этот день нами еще не прожит». От этих слов Матлин проснулся и первым делом ринулся к компьютеру. Но на вопрос, что это было здесь сегодня ночью, ответа не получил. Машина не зафиксировала внешних проникновений ни в павильоне, ни вокруг него. Однако на запрос мигом примчались Суф с Ксаресом и, как ни странно, поверили всему, что рассказал Матлин.
        - Ты действительно кретин, - успокоили они его, - знает он все, знает. Надо было ему так и сказать, что видно по его бессовестным глазам: все он знает. И нечего перед ним выписывать реверансы. «Спасибо» - тоже мне… существо высшего порядка. Возьми его за ухо и скажи, что не отпустишь, пока он не выложит все. У него есть ухо?
        - Ухо?.. есть…
        - Перестань, - ободрял его Суф, - никто их не боится. Они такие шуты… Комедию ломать - за милое дело. Пока за ухо не возьмешь, толку не будет.
        - Да-да, - соглашался Ксарес, - обращайся с ним, как с землянином. Если он хочет играть - принимай правила игры. Начнешь бояться, осторожничать - упустишь или навлечешь неприятности.
        - А вы уверены, что он появится еще раз?
        Выражение лица Ксареса снова стало чересчур обеспокоенным.
        - Должен, - заключил он, - хотя, кто его знает? Думаю, должен. - И оказался, как всегда, абсолютно прав.
        Следующей ночью Матлин постарался не заснуть, и явление не заставило себя ждать - появилось на том же стуле возле кровати.
        - Чего пришел? - спросил его Матлин, но вскакивать с постели не стал. На этот раз Латин казался более человекоподобным, и Матлин решил не включать свет, чтоб вид не испортился.
        Существо хлопнуло себя по коленкам и помотало головой.
        - Знаю, зачем пришел, - продолжил Матлин, - знаешь, паразит, координаты, а сказать не хочешь. Пришел посмотреть, как я буду тебя упрашивать? Да катись ты…
        Латин улыбнулся, как звезда Голливуда на рекламном плакате. «Какая обаяшка, - подумал про себя Матлин, - и какая падла. На Земле из него бы получился отменный сердцеед. Может, действительно взять его за ухо? А может, за какую-нибудь другую, более важную часть тела?»
        - Честно, инженер, не знаю.
        - Где ж тогда, скотина, научился по-русски разговаривать?
        - И ты по-русски разговариваешь, а координат не знаешь.
        После этого заявления Матлин испытал особенно острую потребность треснуть ему, но не был до конца уверен, что кулак не пройдет навылет.
        - А теперь даже Ксарес твой премудрый по-русски говорит. Еще немножко и Ксуфус твой заговорит по-русски.
        - Будешь издеваться, ей богу, схлопочешь.
        - Почему бы нет?.. - Латин приблизил свою физиономию на расстояние «вылета» кулака, и они внимательно поглядели в глаза друг другу. «Не драться же, в самом деле, с этим пучком галлюцинаций? - рассуждал Матлин, - но если нет? Такого живого сходства в природе не существует. Оно не возникает просто так, из ничего». Латин будто ощутил вкус сомнения оппонента.
        - Чего тебе про меня успели наплести? Ведь ты, правильный дурачок, ничего обо мне не знаешь, - он опустил ладонь на плечо Матлина. - Ты всему поверил?
        Не то чтоб Матлин действительно верил во что попало. Латину он как раз таки верил бы в меньшей степени, но рука, теплая человеческая рука, что-то перевернула внутри; что-то выдернула из основания конструкции нажитых принципов и этических условностей, будто лавина сорвалась с вершины горы - ему чудовищно захотелось плакать.
        - Не исчезай так неожиданно. Побудь… Ты можешь ничего не делать - просто побудь, кем бы ты ни был, - Матлин оттолкнул его руку и уткнулся носом в подушку. Последний раз столь самозабвенно он рыдал в раннем детстве оттого, что из садика его забрал не папа, а совершенно чужой дядя. Тогда он не в состоянии был понять, что на самом деле ничего ужасного не произошло, просто жизнь потеряла прежний, привычный для него смысл. Таким же ребенком он чувствовал себя и теперь. Но если у детства есть надежда вырасти и понять - в нынешнем положении Матлина ничего похожего не предвиделось.
        Латин тяжело вздохнул и прошелся по комнате.
        - Я же чувствую, что мы одной крови…
        - Ты и я одной крови, Маугли. Хочешь, - Латин обернулся, - я стану звать тебя лягушонком Маугли?
        Матлин чуть было опять не пропал в удушающей волне воспоминаний, но взял себя в руки.
        - Почему ты не хочешь мне помочь?
        - Не могу.
        - Не хочешь!
        Латин опустился на колени перед распахнутым в сад окном и провел рукой по пыльному подоконнику.
        - Как все это похоже: все эти милые безделушки, шторки, стульчики. Ты молодец, умеешь устроиться. Как ты жил? Кем ты был на Земле? Кем были твои родители? Часто ли ты бывал в Петербурге?
        - Так ты из Питера? И морочишь мне голову? Может быть, у тебя и имя есть?
        - В Ареале меня зовут Али… кажется, давно уже зовут, надо идти - он поднялся с колен.
        - Постой-ка, - Матлин подошел и протянул ему руку. Али ответил рукопожатием.
        - Черт меня побери, я совсем забыл этот жест, - признался он, - отвык.
        Они обнялись. Матлин, окончательно успокоившись, проводил его до конца аллеи и вернулся назад, не оборачиваясь.
        На следующий день Матлин посетителей не принимал и видеть никого не хотел.
        - Не трать времени зря, - наставлял Ксарес, - следи за ним внимательно, пока есть возможность, - скоро он совсем перестанет отличаться от человека. Играй в свою фактуру и сообщай мне о малейшей фальши с его стороны. Все что угодно может помочь, любая деталь. Так что не раскисай!
        Матлин весь день пролежал в постели, погруженный в свои воспоминания и глубокую печаль. В той же самой печали он пролежал и последующие несколько дней, только уже на диване гостиной и в довершение всего, напился наливки из синей съедобной ягоды, которую они когда-то не допили с Ксаресом и от которой он так безобразно посинел. Ксар мужественно перенес этот рецидив и тактично не совался в личную жизнь пациента.
        На этот раз Матлин посинел еще безобразнее. Его колотило в лихорадке, слезы катились градом, суставы ломало, а конечности сводило судорогой. Во время этих страданий он дал себе честное благородное слово: как бы ему ни было тяжело и безнадежно, где бы он ни оказался в конце своих дурацких скитаний, он никогда, ни за что на свете, ни из-за какой потери не будет напиваться этой дурацкой наливки из синей съедобной ягоды.
        После клятвы ему существенно полегчало. Он решил вздремнуть и проспал как убитый сутки напролет. Следующей ночью явление повторилось.
        Али стоял на пороге спальни, разглядывал скрюченный наливкой контур своего «земляка», прорисовывающийся из-под мокрой простыни, и постукивал костяшками пальцев по дверному косяку.
        - Войдите, - пробормотал Матлин.
        - Кажется, инженер, я смогу кое-что для тебя сделать.
        Инженер подскочил на кровати.
        - Ты узнал координаты?
        - Дались тебе эти координаты, - обиделся Али, - свет клином на них сошелся? Я не это имел в виду.
        - Не понял. Ты их знаешь или не знаешь?
        - Какая разница! - Али начал раздражаться. - Ты сам себе все испортил! Дело не во мне, дело в тебе! Поздно.
        - А тогда, по дороге из технопарка, было не поздно?
        Али замолк и уселся в угол.
        - Что со мной произошло, в конце концов? Ай, - Матлин махнул на него рукой, - не хочешь - не говори, скажи только, почему Ксаресу не удается вычислить эти координаты? Они в ареале?
        Али кивнул.
        - Я не прошел какого-нибудь дурацкого «Уровня», который мог выбить меня из ареала?
        - Только этого не хватало.
        - Тогда в чем дело?
        - Хорошо, я без всяких координат прямо сейчас отправляю тебя на землю или…
        - Что или?
        - Или ты мне больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не задаешь дурацких вопросов о координатах. Ну, как? Хорошая проверка на патриотизм?
        Матлина снова бросило в озноб.
        - Ах, вот как! Ты отправишь меня прямо сейчас!.. С амнезией годичной выдержки, не иначе. Или мне всю оставшуюся жизнь прикажешь провести в психушке? Вот тебе, - он протянул Али вульгарно-вызывающую комбинацию из трех пальцев. Али улыбнулся, но в его глазах стала появляться растерянность. Матлин как можно дольше постарался выдержать «фигу» у него под носом. - Во-первых, я хочу знать реальные координаты; во-вторых, я хочу знать, почему их не удалось найти Ксару. Кроме этого, я хочу знать, что со мной произошло и есть у меня одно интересное подозрение, что ты, паразит, к этому причастен.
        - Нет-нет, - Али замотал головой.
        - Значит, ты знаешь, что случилось?
        - Нет-нет, - протестовал Али, - я только знаю, что к этому не причастен.
        - Ты собираешься мне помочь?
        - Я что, похож на идиота?
        - Все! - Матлин стукнул кулаком по стене, - на сегодня прием окончен.
        Али поерзал в своем углу, лениво поднялся, потирая отсиженное место, и поковылял на выход.
        - Али!!! Ради всего святого, что в тебе осталось, негодяй, скажи хоть в какой зоне искать!
        - Спроси об этом у своих гуманоидов. Кажется, вы сильно сдружились.
        - Если ты позволишь себе неуважительно высказаться о моих гуманоидах…
        - Да пропади ты тут хоть на сто лет! - психанул Али. - На Земле-то камни тяжелые, на Земле ты себе такой дом все равно не поставишь!
        Матлин рассвирепел не на шутку, а Латин и подавно. Они орали друг на друга, обзывались непечатными словами, за что Матлину в последствии было нестерпимо стыдно - что на него нашло, он не мог понять, но такой ярости за собой прежде не припомнил. Больше всего его взбесило то, что Али уйдет. Выскажется, уйдет и больше никогда не вернется. Это его заводило на новый круг, еще более насыщенный, но уже вперемешку с угрозами. Али даже на время затих, чтобы дослушать матлинов отчаянный монолог до финального аккорда.
        - Кто я? - переспросил он.
        Матлин изобразил у виска виток механической дрели.
        - Дебил. Недоумок.
        - Вот твои координаты! - закричал Али в ответ и нарисовал в воздухе размашистый крест, - провались ты пропадом! Ксар этого не знает. Ищи хоть сто лет, - выйдя на лестницу, он обернулся, повторил тот же жест и указал пальцем на Матлина, - ты меня еще вспомнишь!
        Ранним утром Ксарес узрел в своей лаборатории сине-пятнистую физиономию Матлина.
        - Мы будем с этим что-нибудь делать или подождем, пока само пройдет?
        - Кажется, он прокололся, Ксар. Я все больше начинаю верить, что это мадиста. Земного происхождения, но все-таки…
        - Ты ошибаешься. Мадиста не бывает земного происхождения. У мадисты, милый мой, вообще происхождения не бывает. Если хочешь, просмотри записи ваших баталий - там нет и следа от него.
        Матлин нарисовал в воздухе крест.
        - Это жест земляне не используют, но он повторил его дважды.
        - Ну-ка еще раз…
        - Собственно, погоди… Как будто он перекрестил меня, но это определенно подразумевало что-то оскорбительное.
        Ксарес перекрестился на христианский манер.
        - Так?.. Я дерево - меня не тронь? Древесники, бонтуанцы! Что ж ты мне раньше этого не показал? Крест, длинной палкой направленный в землю?
        - Он самый.
        - Символ дерева: два полюса жизни, движение из темноты земли к свету солнца. Тебе это как-нибудь знакомо? Древесная покорность - символ подчинения власти стихии. Существование без вреда…
        - …ближнему своему, - продолжил Матлин, - все правильно. Это очень похоже на христианские заповеди, но о подобной трактовке креста я слышу впервые.
        - Неважно, главное, что ты его узнал. Если бонтуанцы имеют влияние на Земле - ничего удивительного, что мы не нашли ее. «Ей Богу, слава Богу», - ты говоришь это в день по сто раз. Сколько я просил: объясни. Не может быть в языке «не суть как важных» моментов. Самое ужасное, что ты даже не фактуриал, - заметил Ксарес, ехидно поморщившись, - ты бонтуанец.
        - Самое ужасное, - ответил ему Матлин, - что я всегда был атеистом.
        Глава 9
        Начало следующему событию положило разбитое окно в гостиной Матлина. Он тщательно осмотрел место происшествия и обнаружил под журнальным столиком скомканный сверток бумаги. В бумагу был завернут булыжник, шестипалая навигаторская перчатка и послание, написанное корявым почерком: «Если ты думаешь, что тебе так просто все сойдет с рук - ошибаешься. Место и оружие выбери сам».
        - Все сгодится, - объяснял Матлин Суфу, - пулеметы, огнеметы, бластеры, пластыри, истребители типа «Су…»
        Суф подозрительно на него покосился.
        - Договаривай, все равно у меня ничего такого нет.
        - Может быть, ты знаешь, где это взять? Пойдем в фактуру, посмотрим, что где есть?
        - Мозги отобьют.
        - На болфе. Осторожненько, издалека.
        - Фактуры я не боюсь, мне в Ареале мозги отобьют.
        - Один хороший истребитель, чтоб врезать… и сразу назад.
        - Отвяжись. Сказал не пойду - значит, не пойду. Ты объясни, куда надо «врезать», может своими силами обойдемся?
        - Ну, нет! Суф, как это пошло! Должен быть спектакль! Фейерверк, понимаешь? Для тех, кто еще не наигрался в игрушки и требует зрелищ.
        - Мадиста? Только этого не хватало. От нас жареного места не останется. Я не хочу быть начинкой для фейерверка.
        - А я не хочу быть урной для плевков.
        - Ты же древесник, друг мой, утрись и забудь.
        - Я этой сволочи задолжал по морде… и не собираюсь оставаться в долгу. Или ты тоже хочешь узнать, что такое «по морде».
        - Ладно, не кипятись! Тебя на эту драку все равно никто не пустит.
        - Как ты себе представляешь неявку на дуэль? Как я буду выглядеть после этого?
        - Прекрасно будешь выглядеть. А вот как ты будешь выглядеть после дуэли, я даже представить себе не могу.
        Планета, пригодная для такого рода безобразий с наименьшей вероятностью «засветиться», была найдена. Она почти целиком состояла из скал, не подвязывалась ни к каким транзитно-информационным каналам и не имела вблизи себя ничего, что помешало бы двум фактуриалам выяснить отношения. Место было выбрано в плоскодонном ущелье, в самой низине, где сохранилась насыщенная атмосферная пломба, в которой можно было дышать без внешних биофильтров. Они спустились на Перре в ущелье, на ровную площадку из вулканической породы. Это оказался неплохой амфитеатр естественного происхождения, а главное, между вершинами скал можно было разместить отражающий экран. На всякий случай. Исключительно ради спокойствия Суфа.
        Убедившись, что все, как надо, они предприняли прогулочный полет над местным ландшафтом. Перра уже неделю как демонстрировала чудеса покорности и благопристойности в отношении Матлина, что его немало удивляло. Он долго не понимал, что произошло, пока не припомнил один невинный диалог накануне. Это был точно такой же легкий прогулочный рейд над куполами павильонов, в который Матлин пригласил с собой Суфа и, к слову, нажаловался ему на все подлости машины. Суф это выслушал с удивлением.
        - Нет! Такого быть не должно ни в коем случае! Еще раз повторится - скажи мне, я ей вправлю что надо. - Этот день ознаменовал собой появление принципиально новой машины класса «перра» - Перра-шелковая, и Матлин имел удовольствие совершать на ней любые маневры, соответствующие его воле и прихоти.
        Матлин никогда еще не видел вблизи планет, столь похожих на Землю. Если абстрагироваться от непривычного желтоватого света, можно было вообразить себя летящим на вертолете над горным массивом. Странно, что планета никогда не была обитаема. Когда-то давно здесь приживляли скалистый мох, но из-за сезонных изменений атмосферы ничего не проросло. К тому же планета всегда находилась в состоянии полусумерек, а сутки равнялись двум земным неделям.
        - Я никогда не имел дела с мадистой, - сознался Суф, - не удивлюсь, если и теперь ее не увижу. Полюбуюсь на твою пантомиму и пойдем на корабль.
        Но по дороге назад Суф не сдержался от возгласа восторга. Почему, Матлин разглядел лишь подойдя на пару километров ближе к намеченному ими ущелью: откуда ни возьмись, под защитный экран набежала толпа фактуриалов и рассаживалась на нижних уступах скал, крича и жестикулируя. К изумлению Матлина, это были земляне.
        Трудно сказать, признали ли они в Матлине своего земляка? Пальцами показывая на Перру, они кричали: «Смотрите! Летающая тарелка! Инопланетяне! Настоящая летающая тарелка!»
        Матлин гонял от «пряника» любопытных и желающих потрогать его голыми руками, но людей это только забавляло. А мальчишка лет шести, подкравшись к Суфу сзади, дернул его за спинной «ремень», на котором держалась вся амуниция, позволяющая не терять КМ-связи с оставленным на орбите кораблем.
        - Дяденька инопланетянин, - завопил мальчишка, - покатай на летающей тарелке!
        - Почему они все так кричат? - спросил Суф. - Я прекрасно слышу.
        - Очень сильно хотят кататься.
        Суф поймал мальчишку сразу за обе руки, приподнял и внимательно осмотрел.
        - Если уж так сильно, что совсем никак… - посади его в Перру, пускай катается.
        Но мальчик не понял, сильно испугался, и от этого испуга у Суфа заложило оба уха. Матлин подумал, что с ним произошло что-то страшное, похожее на разрыв перепонки, и если сейчас же, сию же минуту не прекратится этот сумасшедший дом, его самого постигнет та же участь.
        Али появился как нельзя вовремя и одним жестом руки отогнал публику от инопланетян - все притихли, полезли по местам, через минуту они остались «на ринге» вдвоем, не считая оглохшего Суфа.
        - Я не ожидал увидеть так много зрителей, - обратился Матлин к своему противнику.
        - Это мои секунданты - сущая ерунда. Все они не стоят одного глухого навигатора. Я сделал это тебе назло.
        - Нисколько в этом не сомневаюсь.
        - Ты подвел меня, лягушонок. Ты не должен был впутывать Ксара в наши проблемы.
        - Это были мои проблемы. Если помнишь, ты отказался принять в них участие, и подвел тебя Ксар… только лишь тем, что оказался умнее, чем ты рассчитывал.
        - Кажется, я предлагал тебе выбор?
        - Кажется, ты собирался получить по физиономии? Или предпочитаешь дискуссию?
        - Начнем?
        - Начнем.
        Али грациозно скинул с себя банный халат, которым разжился в гардеробе Матлина, очевидно, в обмен на булыжник, и обнажил свое загорелое тело в плотно облегающих плавках, вероятно, позаимствованных там же. Затем натянул на голову махровую повязку, сделанную из халатного пояса, дабы кудри не лезли в глаза, и дабы соблюсти понт, и пока раздевался Матлин отошел к краю площадки глотнуть минеральной воды. Питье подносила симпатичная блондинка, которая все время стояла, чтоб не испачкать своих белоснежных джинсов, и влюбленными глазами смотрела на Али.
        - Хочешь? Очень тонизирует.
        Матлин что-то фыркнул в ответ, продолжая снимать с себя обмундирование, которому могут повредить удары. Но совсем раздеваться не стал.
        - Это правильно, - согласился Али, - здесь дети, старики, я уже не говорю о девственных особах. Ты же не догадался захватить с собой боксерские трусы?
        - Я не вижу здесь ни детей, ни особ… Все вы вместе взятые для меня - нелюдь. Одна сплошная однополая нелюдь и не старайся убедить меня в обратном, не получится.
        - Уже получилось. Иначе ты не пришел бы сюда.
        - Я сделал это тебе назло.
        - Нет. Ты сделал это, потому что сомневался.
        - Сомневался в чем?
        - Видишь ли, - Али виновато отвел глаза в сторону, - я поспорил со всей этой публикой, что ты никогда не сможешь ударить человека. Они поставили на меня.
        - Кто тебе сказал такую ерунду?
        Али обошел вокруг него и встал в боксерскую стойку, на которую Матлин никак не отреагировал.
        - Ерунду? - Али помахал голыми кулаками перед его носом. - Это не ерунда, лягушонок. Мы будем драться без перчаток, ты имеешь хороший шанс остаться с расплющенным носом.
        - Я не про твои кулаки. Кто тебе сказал, что ты человек? А главное, почему ты так отчаянно стараешься убедить меня в этом? Чего тебе в жизни не хватает, Али? Этой публики? Или хорошего перелома?
        Удар пришелся в челюсть, но оказался не достаточно сильным. Матлин терпеть не мог, когда бьют по голове, в любой драке голова была его самым слабым местом. Именно поэтому он никогда не занимался боксом, да всеми остальными науками мордобоя тоже не злоупотреблял, но, как всякий уважающий себя жилец на этом свете, знал кое-что о самообороне. Хорошего ответного удара в переносицу оказалось достаточно, чтобы Латин шлепнулся на площадку, закрывая лицо руками. «Уж не переборщил ли я?» - испугался Матлин. Сквозь пальцы хлынула кровь, а с «трибун» донесся возглас отчаяния. Несколько секунд Али лежал неподвижно, потом едва шевельнулся и открыл окровавленное лицо.
        - Хватит. Помоги мне.
        На площадку выскочили люди и кинулись к раненому. «Скорее! - кричали они. - Надо остановить кровь!» В этом налете секундантов Матлин почувствовал мощный толчок в бок, но не понял, то ли его грубо оттолкнули, то ли «нежно» ударили. Из-за толпы Али уже не было видно, и Матлин попятился.
        - Куда? - услышал он за своей спиной, и мощный удар в спину повалил его на площадку. Над ним возвышался накачанный верзила с каменной плитой в руках. - Мы пришли сюда без оружия, а ты…
        Рука Матлина первый раз в жизни сама собой потянулась к манжету, но уперлась лишь в голый пульс. Вся защитная экипировка оставалась лежать в пяти метрах от площади.
        - Ты совсем совесть потерял! Забыл, кто ты и откуда, - так вспомни нас. - Каменная плита величиной с чемодан взяла курс аккуратно на матлинову голову, но опоздала буквально на мгновение. Именно в это мгновение Матлин был вырван из-под нее за ногу острым щупальцем Перры, подброшен вверх и благополучно усажен в кабину. Таким же образом из возбужденной толпы Перра извлекла обалдевшего, ничего не понимающего Суфа и ринулась прочь из ущелья.
        - Стоять! - скомандовал Матлин. - Назад!
        Но Суф вцепился в пульт управления. Перра взвилась выше скал.
        - Не вздумай, Матлин! Совсем не выберемся, засосет!
        - Убирайся на свой корабль и там командуй.
        - Это же мадиста, придурок!
        - Это мое дело!
        - Там все равно уже никого нет!
        На восьмидесятикилометровой высоте между ними произошла небольшая потасовка за пилотское место. Но как цивилизованные гуманоиды они вовремя нашли компромисс и спустились поглядеть, рассосалась ли толпа сама собой. На площадке все было по-прежнему, и они снизились до двадцати метров.
        - Спускайтесь, пожалуйста, помогите ему, - кричала пожилая женщина, - он умирает! Если в вас осталось хоть что-нибудь человеческое. Он не хотел причинять вам вреда, не бросайте его!
        Матлин вывел сиреневый луч на Али, включил «прием» и в следующий момент истекающее кровью тело лежало на полу заднего отсека, а машина стремительно уходила на орбиту.
        - Что мы можем для него сделать, Суф?
        Суф провел пальцем по кровавой маске на лице Али, а индикатор «пряника» четко показал присутствие человеческого организма, адаптированного к Ареалу с отсутствием необходимых свойств регенерации. И наглядно продемонстрировал на диараме его проломленный череп. Через некоторое время раздумий компьютер сообщил, что сделать ничего нельзя. Он мертв, а как лечить - неизвестно и стоит ли их вообще лечить?
        Матлин опять почувствовал легкий приступ озноба.
        - Вывали его за борт и сматываемся, - сказал Суф, - не хватало нам еще выхаживать мадисту.
        - А если это не мадиста?
        - Тем более надо сматываться.
        - Как это получилось? Я не мог убить его!
        - Это ты меня спрашиваешь?
        - Здесь не настолько сильная гравитация, я не рассчитывал…
        - Какая разница! Для него уже все кончено. За борт и дело с концом.
        Матлин спустил Перру и велел искать мягкий грунт.
        - Это еще зачем? - удивился Суф.
        - Хочу показать тебе один обязательный человеческий ритуал.
        - Грунт везде одинаковый - камень.
        Матлин очертил лучом прямоугольник метр на два, задал полутораметровую глубину и «пряник», зависнув над заданным участком, долбанул твердую породу так, что пыль поднялась столбом.
        - Понесли.
        - Может…
        - Нет, будь любезен руками, таков обычай. Помоги мне.
        Они вынесли тело из машины, спустили в яму и битых два часа ползали по окрестностям, собирая каменистую пыль, мелкую щебенку и все прочее, подходящее для ритуала, пока могила не наполнилась до краев. Сверху Матлин навалил холм из каменных плит, выложил крест и нацарапал на нем имя «АЛИ».
        - Как думаешь, не разошлись ли еще люди из амфитеатра? Наверно, им следует знать, где он похоронен?
        Но вымотавшийся Суф ничего не ответил. Он разлегся на свежем могильном холме как на пляжном шезлонге, и у Матлина не было ни сил, ни морального права его оттуда прогнать.
        - Кто такие бонтуанцы? - спросил он, усаживаясь рядом.
        - Понятия не имею. А что?
        - Я впервые в жизни убил человека. Ай, тебе все равно этого не понять, - Матлин закрыл лицо ладонями, стертыми в кровавые мозоли, упал на колени и уткнулся головой в груду камней. Наверняка, любой фактуролог заинтересовался бы подобным нечастым состоянием организма. Он то ли плакал, то ли дрожал от лихорадки, бормотал себе под нос непонятные слова. Все это продолжалось бы бессмысленно долго, до полной потери сил, памяти, если б он, наконец, не почувствовал, что Суф теребит его за ухо. На языке его жестов это могло означать: оглянись. Матлин оглянулся и не пожалел. Справа от него сидел на камне, заливаясь слезами, целехонький Али-Латин.
        Еще несколько секунд Матлин «зависал»… Его естественный мыслительный аппарат требовал экстренной «перезагрузки». В конце концов, он отвернулся, плюнул, выругался и толкнул Суфа.
        - Пошли отсюда.
        - Стойте! Подождите! - Али кинулся Матлину на шею и зарыдал. - Спасибо, друг! Ты не представляешь, что ты для меня сделал! Ты отличный парень, ты лучший из всех этих тварей, которых я встречал до тебя! - и снова захлюпал соплями у Матлина на груди.
        Матлин же явил собой каменное изваяние, не промокаемое для жидкостей… сомнительного происхождения, а Суф и подавно предпочел отвернуться.
        - Со мной еще никогда такого не было. Считай меня своим другом. Нет! Я не достоин быть другом! Я буду твоей преданной собакой, - для убедительности он сполз на колени, освободив матлиновы плечи, без того уставшие от процедуры похорон вечно живого покойника. - Наверное, ты не поверишь - я обожаю тебя. И Суфа твоего обожаю, - после этой фразы Али, не поднимаясь с четверенек, кинулся к Суфу, но тот в один момент вскочил на скалу, продемонстрировав невероятную прыть, - Не бросайте меня, ребята. Я хочу с вами. Что угодно для вас сделаю, только возьмите с собой.
        Не дожидаясь положительного ответа, Али вскарабкался в «пряник», и они все втроем молча, как положено после похорон, двинулись на корабль.
        - О чем он болтает? - спросил Суф. - Переведи.
        - С нами хочет.
        - Он мне надоел.
        Али притих, но не надолго и вместо того, чтобы заткнуться навсегда, перешел с русского на язык Ареала.
        - Я сам себе надоел! Клянусь! Я сам от себя не знаю куда деться!
        - Можно, я вышвырну его за борт? - спросил Матлин.
        - Нет! Нет! Нет! Нет! - закричал Али и в следующий момент уже полетел вверх тормашками в пояс туманного поля, опоясывающего стратосферу планеты.
        Как только Перра зашла на корабль, Суф кинулся к управлению и рванул вслепую, не разбирая дороги, пока не вонзился в сеть КМ-транзита и далее по сети тем же самым маневром.
        - Допрыгался! Доигрался! Теперь думай, как от него отделаться.
        Отмахав приличное расстояние, они прозондировали отсеки корабля - Али-Латина не наблюдалось.
        - Собственно, я видел, как он полетел вниз, - успокаивал его Матлин.
        - Естественно, куда ж ему еще было лететь? Мы не вышли за гравитацию.
        - Может, лучше было оставить его в космосе?
        - Ему без разницы. Главное, чтоб сразу на хвост не сел.
        Как только полет перестал напоминать траекторию консервной банки, спущенную по ступенькам небоскреба, на пульте появилось сразу несколько запросов «навигатора»: «Не случилось ли чего? От кого можно было удирать таким способом и стоило ли засорять своим тарантасом сразу несколько каналов КМ-транзита?»
        Суф сел оправдываться, а Матлин взял курс на ЦИФ и еще раз, для верности, обошел все отсеки.
        Глава 10
        - Не знаю, как быть! - признался Ксарес, выслушав подробные объяснения и, просмотрев записи, - считайте, что вы его приручили. Мне попадалось много желающих мадисту «поймать». Ничего удивительного, что он привязался именно к вам, - вы оба нонсенс в Ареале! Нонсенс! Когда вы, наконец, начнете умнеть?
        - Матлин - никогда, - объяснил Суф, - он сейчас умный, а Латина увидит - все: «Свой, родненький» и слушать ничего не желает.
        - Матлина я могу понять, но зачем ты полез в эту авантюру? Ты понимаешь, что вы посадили его себе на хвост! Ты знаешь, чем это может кончиться?
        - Вот я и спрашиваю, чем это может кончиться?
        - Я не мадистолог, - ответил Ксар, - но предчувствия у меня самые нехорошие.
        Все это время Матлин с Суфом не расставались: «Одна глупая голова - хорошо, - говорил Ксар, - но две - безопаснее». Они сидели в павильонном особняке, совершая обходы по поводу любого шороха. Али не появлялся. Они так заждались, что чуть не напали на Ксареса, который плелся в сумерках по саду и был, как минимум, на четыре головы выше и раза в два пошире Али в плечах. Но Матлин вышел ему навстречу во всеоружии…
        - Идите-ка сюда оба, - подозвал их Ксар и отвел подальше от особняка, - вот что, дорогие мои авантюристы, - начал он полушепотом, - компьютерными и КМ-сетями не пользоваться, «навигатором» тоже, на связь ни с кем не выходить, даже со мной. Берите скоростной болф и отправляйтесь. Программу полета, Суф, возьмешь в лаборатории и никакой самодеятельности по дороге, что бы ни произошло.
        - Что должно произойти, Ксар? - испугался Матлин.
        - Если кто и знает управу на мадисту - только мадистологи. А тебя, лягушонок Маугли, - он притянул Матлина еще ближе, - я отпускаю, но следи за собой. Имей в виду, им общаться с тобой будет тяжелей, чем тебе с ними.
        Не прошло и четверти часа, как они стартовали из парка ЦИФа. Суф пилотировал сам, отослав своего ученика и предоставив ему изнывать от тоски в полном одиночестве. Тот покорно принял этот тяжкий крест. В конце концов, благодаря удивительной кротости одного и титанической работоспособности другого, они кое-как уложились в график полета. И, по истечении расчетной недели, влетели в плотную полосу, состоящую из множества близкорасположенных обломков небесных тел. Вся эта система хаотически бродила по одной из «пустошных» зон ареала на громадных для естественных тел скоростях, не привязываясь к существующим в зоне астрофизическим закономерностям. Матлину это напомнило шлейф кометы. Впрочем, в шлейфах комет ему пока бывать не доводилось, поэтому сравнивать было не с чем.
        Суф затормозил до появления естественной панорамы и бросил управление.
        - Приехали. Эта система называется Кальта. Запомни, может пригодится. Постоянных координат такие штуки все равно не имеют.
        Приглашающая сторона не заставила себя ждать, и скоро болф пошел парковым автопилотом, зашел на орбиту одного из обломков и благополучно ввалился в шахтоприемник.
        В болф проникло существо трехметрового роста, абсолютно безлицее, чернокожее с сильно вытянутой головой, на нижнюю часть которой была натянута «маска», закрывающая шею, которая, очевидно, позволяла ему говорить. Все тело было завернуто в плазматический кокон, под которым ничего не возможно было разглядеть.
        Матлин от этого зрелища съежился в кресле и абсолютно не нашелся, как себя повести. И это после более-менее прилично выглядевшего Суфа, к которому он давно привык, симпатяшки Ксареса, имеющего вполне человекоподобное лицо, если абстрагироваться от слишком «греческой» переносицы; не говоря уже о дамском угоднике Али…
        Суф поприветствовал вошедего жестом, будто они сто лет были знакомы и слез со своего сидения.
        - Фактуриал? - спросил «черный», указывая на Матлина.
        - Да.
        - Подождите здесь. Я не рассчитывал на визит фактуриала, - он также внезапно удалился при помощи своего мигающего лифта в нижней части костюма, а Матлин протер глаза и помотал головой.
        - Что это было?
        - Знаешь что, лягушонок, ты ведешь себя нетактично. Вляпался - терпи, это не самое страшное, что тебе предстоит.
        - А если б я не был фактуриалом?
        - Черт тебя возьми! Мы бы уже давно стартовали домой. Ему надо три секунды, чтоб считать с тебя и переработать информацию. А теперь мы будем долго смотреть друг на друга, произносить медленные слова, чтоб в твоей голове все разложилось по полочкам. Возможно, мне еще придется переводчиком поработать, чего я терпеть не могу.
        Хозяин Кальты вскоре пригласил их следовать за ними и повел через темный туннель, подведенный прямо к пульту управления болфа. Туннель извивался как американские горки, терял гравитацию и, если б Суф не вел Матлина за ремень, тот непременно бы уже раз десять упал и раз двадцать потерялся. Когда туннель посветлел, Матлину удалось разглядеть руки хозяина: от каждого локтевого сустава у него отходило по три предплечья, каждое предплечье заканчивалось кистью из шести длинных пальцев, расположенных симметрично три на три, как челюсть. За ними из темноты вылетела «муха» размером с перепелиное яйцо - точка, светящаяся черным светом, как лампочка в негативе. Матлинова павильонно-тепличного воспитания оказалось маловато для столь неожиданного наплыва новшеств. Он чувствовал себя почти как в первый день в технопарке с одной существенной разницей - теперь с ним был Суф, и никакие черные «мухи» его не волновали, пока Суф не обращал на них внимания.
        Туннель тем временем вытянулся в зал, посреди которого возвышалась круглая тумба, опоясанная фиксирующим обручем. В принципе обруч универсально фиксировал любое биологическое тело и очень часто заменял сидение. Матлину такие приспособления всегда казались неудобными - свой собственный фиксатор в форме кресла его вполне устраивал. Другое дело, если обруч применялся на ремонтах в больших пространствах, имел гравитационный контур и свободно перемещался. Но Матлин был не в той ситуации, чтоб требовать себе особых удобств и разместился, как умел, а точнее, скопировал позу Суфа.
        Черная «муха» растворилась в поверхности тумбы, Суф кинул сверху свои перчатки, отстегнул от манжетного «кармана» блок с записью и торжественно подал его хозяину Кальты.
        - Думаю, это бессмысленно, - ответил тот, - если бы я знал, что есть запись, - объяснил бы как ее сохранить.
        Он вставил блок в отверстие своей нашейной «маски». Тумба накрылась куполообразной панорамой с изображением скал, площадки и двух фигурок, Матлина и Суфа, которые по этой площадке праздно разгуливали, и ни души… Кроме того, фигурки повели себя довольно странно: они вдруг стали кидаться на перчатки, оказавшиеся в контуре панорамы и пытаться спихнуть их со стола. Персонаж Матлина особенно старался и так вспотел за этим занятием, что стянул с себя защитный комбинезон. Когда хозяин вынул блок и положил его на тумбу, фигурки ринулись к блоку, но добежать не успели, исчезли вместе с панорамой.
        - Сколько раз вы наблюдали это явление?
        - Пять раз, - отрапортовал Матлин.
        - Я не могу сказать точно, что это мадиста. Слишком часто для срока вашего пребывания в Ареале. Возможно, кто-то работает под нее, иными словами, пытается ввести вас в заблуждение.
        Если б не фиксатор, Матлин непременно схватился бы за голову. На этот раз ему подурнело всерьез, особенно от воспоминаний о последнем полете вверх ногами этого невинного шутника… Суф непременно расхохотался бы над его позеленевшей физиономией, но, на свое счастье, он не умел этого делать - Матлин был взбешен и опасен.
        - Расскажите мне обо всем по порядку и как можно подробнее, - попросил хозяин Кальты.
        - Все? Начиная с моей бонтуанской фактуры?
        - Я не тороплюсь, и о бонтуанских фактурах мне пока никто не рассказывал.
        Матлин с отчаяния выложил все, даже то, о чем не стоило столь откровенно… На подобные вещи его натаскал Ксар, заставляя особенно подробно излагать, казалось бы, ничего не значащие нюансы, такие как изменения восприятия одного и того же предмета через день, через год, через десять лет. Хозяин Кальты, на удивление, его ни разу не прервал. «Супервоспитание, - подумал Матлин, - или суперхитрость», но после рассказа об Али, исчезли всякие сомнения. Да, это действительно то, чем он занимается. Расслабьтесь, ребята, вы пришли по адресу…
        - Вы были обречены уже с первой встречи, - объяснил он. - Не обязательно было вскрывать канал - он нашел бы вас сам. Кроме того, я уверен, что он давно висел «на хвосте». Следует, прежде всего, разобраться с обстоятельствами вашего появления в Ареале. Это может прояснить столь пристальный интерес мадисты.
        - В ЦИФе не смогли восстановить память.
        - Я не говорю о памяти, если она потеряна по вине мадисты, лучше ее не трогать - это гарантия потерять рассудок. Есть много других способов узнать, что произошло. К примеру, у вас была прекрасная возможность спросить об этом Али, прежде чем выкинуть его за борт.
        - Но он постоянно бессовестно врет!
        - Он всего лишь играет. И если вы принимаете участие в «спектакле», действуйте по его правилам: шантажируйте - почему бы нет? Насколько я понял, игра идет в вашей фактуре, вам видней. После вашего визита сюда, особенно, если я стану работать с вами, он не будет беспокоить так часто.
        - Почему он ведет себя так?
        - Хороший вопрос. Вы наблюдали пока лишь одно из проявлений мадисты и, уверяю вас, далеко не самое критическое. Почему они иногда себя так ведут? В данном случае это напоминает истерику отчаяния. Некоторые мои коллеги уверены, что это тупик цивилизации. Они сопротивляются своему будущему.
        - А что скажете вы?
        - Это недоказуемо. Возможно, они дошли до тупика в нашем понимании и все их, видимое нам, существование направлено на то, чтобы вернуться. О результатах их движения вперед мы ничего знать не можем, это за пределами понимания. Можно только строить гипотезы, но это не ваш случай.
        - В чем заключается возвращение?
        - Это очень условно называется возвращением: они живут в фактурах, летают навигаторами в Ареале и, если при этом никак специфически не проявляют себя, распознать в них мадисту практически невозможно. Но если бесятся - вы сами видели, что происходит. Чаще всего они бесятся с инфосетями. Поэтому я никогда не пользуюсь инфраструктурой Ареала. В моей работе возможно только личное общение.
        - Как их можно распознать в фактуре?
        - Никак. Даже если наблюдать подробно всю жизнь. Только интуиция может подсказать. Конечно, есть несколько характерных черт, но это ведь в каждой фактуре по-разному. Пожалуйста, если интересно, я могу сделать примерный портрет мадисты с человека. Это будет, скорее всего, мужчина, заурядный, трудолюбивый, неконфликтный, довольный всем, что вокруг него происходит. Он не будет заниматься делами, выделяющими его из толпы, он напрочь лишен честолюбия, любит большие компании, общителен, но не поставит себя в центр внимания. Он станет избегать слишком сильных привязанностей, не произведет потомства, будет часто менять обстановку, путешествовать, но… точно так же может себя вести естественный фактуриал.
        - Но теоретически в фактуре они могут быть ключевой фигурой эпохи?
        - Теоретически да, но никогда этого не сделают. Если в вашей эпохе есть ключевые фигуры - это отнюдь не мадиста, уверяю вас. Мадиста ведет себя очень корректно и никогда не станет вмешиваться не в свое дело, даже если увидит, что «родная» цивилизация теряет перспективы - найдет себе другую. Они в принципе могут все и не видят смысла кому-то что-то доказывать. Последние курсы навигаторской школы - мадиста через одного, но попробуй их распознай. Со многими из них я знаком лично, но сделать ничего не могу. Последние курсы инженерных школ - то же самое. В Ареале трудно найти существо с похожими умственными возможностями, и мадиста элементарно занимает эту нишу.
        - Вы хотите сказать, что это не одно единое целое?
        - Что вы имеете в виду, говоря о «едином целом»? Публика на скалах и Али - безусловно, одна и та же субстанция, но никто еще не дал исчерпывающего определения единого целого. Все зависит от того, к чему применять. Есть много гипотез о способе их существования. Вся мадистология построена на подобных гипотезах, но трудность заключается в том, что никакими традиционными методами это явление изучить невозможно.
        - Что же мне делать?
        - Смотря, какие у вас планы. Я смогу отпугнуть его на некоторое время, а потом - это будет для вас трудная головоломка, как сделать так, чтоб он отстал. Придется внимательней его наблюдать. Когда выбора нет, не стоит думать об опасности. Главное - не увлекаться. Многие «жертвы», подобные вам, утверждали, что мадиста приносит удачу. Все они плохо кончили. Нужен полный самоконтроль. Рассчитывать на такую удачу - верх легкомыслия.
        - Но с какой стати я вообще должен его бояться?
        - Никто и не собирается вас пугать… Одно из самых древних переводов слова «мадиста»: «ведущий за собой смерть». Смысл этого слова понятен? Существует явление, так называемое «раздвоение призрака» - оно случается с близкими «друзьями» мадисты. Имейте друзей в нормальной среде, это убережет вас. Возможно, при последней встрече вас спасло присутствие Суфа. Никогда не знаешь точно, что у них на уме.
        - Что значит «раздвоение призрака»?
        - Можно на них посмотреть, здесь есть несколько экземпляров. Но, если вас шокировал даже мой вид, не рекомендую. Фактуриалу лучше беречься от таких потрясений, ваши психические потери трудно восполнимы. Если поверите мне на слово, порок большинства обитателей Ареала - одиночество. Вы не испытали его в полной мере, потому что не предоставлены самому себе. Может, когда-нибудь оно станет понятнее: живет некое существо своей обособленной жизнью и наблюдает мадисту; имеет с мадистой дела, принимает от нее услуги, в конце концов, они оказываются неразлучными друзьями. После этого существо пропадает. Вернее, оставляет после себя оболочку с пустыми глазами и непредсказуемым поведением. Что творят эти «призраки», трудно себе представить, и вступить с ними в контакт невозможно. Под оболочкой пустота. Здесь целая колония таких «летучих голландцев», я не хотел бы пополнить коллекцию фактуриалом.
        Есть другая опасность: средних возможностей существо вдруг обнаруживает в себе незаурядные свойства, все признаки «буйной» мадисты и ведет себя соответственно. В инженерных школах даже существует специальный тест на это состояние. Такие «псевдомадисты», в отличие от настоящей, не всегда себя контролируют, от них уже погибло несколько цивилизаций. Мой вам совет, пока вы здесь - старайтесь быть на виду, используйте любую возможность вернуться в фактуру.
        - Как можно объяснить мое появление здесь с вашей точки зрения?..
        - Все-таки подозреваете мадисту? Не знаю. Фактуриалы для них - сплошная биомасса, из которой вырастают разумные существа, даже если они проживают среди них жизнь. Должны быть очень серьезные причины, чтоб вырвать вас из естественной среды. Более чем серьезные! Вы что-нибудь слышали о селекционных порогах?
        - Только название. Эта тема всегда была для меня запретной.
        - Ваша фактурная ступень?
        - Думаю, завершение второй…
        - Странно, я был уверен, что выше. Не знаю, что предположить. Очень молодая цивилизация, к тому же бонтуанская… Можно выстроить цепь случайных совпадений, но я не увлекаюсь случайностями. Ищите причины вашего появления здесь в чем-то еще. Насчет мадисты же могу сделать одно предположение: люди вашей ступени фактуры практически не имеют шанса включиться в язык Ареала. Поэтому, вероятнее всего, своим свободным языком вы обязаны первой встрече у технопарка. Похоже, тот час, которые обнаружил Ксарес, Али делал для вас индивидуальный ключ к ЯА.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Язык Ареала
        ЯА нельзя назвать языком в классическом смысле этого слова. Это набор абстрактно и конкретно ассоциативных образов, форм, понятий, условностей, сложившийся в некое универсальное целое и употребимый во всех вариантах обмена информацией: от речевого и телепатического до совершенно аномальных (в нашем понимании) реприз, работающих по принципу «приставки к мыслительному органу». Если задаться целью перечислить весь этот «парк аттракционов» - можно увязнуть с концами. Каких только вариантов адаптации ни придумано. А все почему? Попробуйте глухому существу объяснить, что такое музыка, - он вам тут же попытается изложить теорию тонально-вибрационной защиты со всеми ее преимуществами и прогрессивными значениями для каждого здравомыслящего гуманоида. И если вам не удастся перевести в доступную ему плоскость эмоционально-эстетического, толку не будет. Для этого существует ЯА. Но не только для этого.
        Это немножко похоже на философию, на утопическую примитивистскую систему мира: существует абстрактный банк данных на нескольких уровнях. Первый - элементарный, прототип алфавита, состоит примерно из пятисот тысяч смысловых регистров. Они срабатывают поодиночке и в любых комбинациях друг с другом независимо от количества задействованных регистров. По идее, их не должно сработать одновременно больше двадцати, но даже в этом случае я затрудняюсь подсчитать количество возможных вариантов. Да это и невозможно, поскольку само понятие «не должно» тоже не обещало работать безотказно. На самом деле ничего ужасного в этом нет, но из элементарного уровня идет формирование абстрактных понятий, что адекватно… я даже не знаю чему, может, «идеям» Канта, в каком-то смысле. Ничего ближе не нахожу. Далее следует «ассоциативный ключ» (ключ понятия), адаптирующий всю эту систему к индивидуальным ассоциациям (звуковым ли, жестовым - не важно, главное, чтоб собеседник адекватно понимал, о чем речь). Бывает случаи, когда вылетают, казалось бы, основные понятия: в языке обитателя Антарктиды элементарно может
отсутствовать слово «снег». Ему и в голову не придет, что поверхность грунта может быть какой-то иной. Для него это все равно, что для нас земля - типичный понятийный бардак. Попробуйте объяснить ему, что такое садоводство… Он будет считать вас полным идиотом. Так вот, для того, чтобы представители разных цивилизаций как можно реже считали друг друга идиотами, и существует единая языковая система.
        Ключ понятия имеет две стороны: одна отвечает за (грубо говоря) восприятие ассоциаций, другая (тоже, грубо говоря) за их передачу. У каждой расы свои возможности маневра на этом полигоне. Однотипным расам, безусловно, проще, даже если один говорит, а другой отвечает ему жестикуляцией - главное, чтоб наборы условных сигналов вибрирующей гортани и жестикулирующих конечностей как-то соотносились через общий ассоциативный банк. В других случаях существует немало аналогов эсперанто, которые приживались удачнее нашего и существуют до сих пор. Довольно большое место в ЯА занимают так называемые «профессиональные языки». У них свои понятийные базы, которые иногда не адекватны общепринятым, свои регистры, своя информатека. Считается, что фактуриалу, специалисту в какой-то узкой области включиться в ЯА гораздо проще со своей профессиональной «базы» - проще происходит понятийная идентификация. Вроде бы слишком хорошим специалистам даже не требуется ключа. Но это уже из области маразма. Ключ не определяется качеством интеллекта претендента на включение. Это обоюдный процесс. Многое зависит и от готовности ЯА
к такого рода контакту. Взрослый человек не всегда способен понять речь ребенка. Нужны не только усилия с обеих сторон, но еще и достаточное поле для взаимно понятных ассоциаций.
        Считается, что два доключевых уровня ЯА: регистровый и абстрактно-ассоциативный, держит в себе Е-инфополе. Куда оно девало ключ - непонятно. Но именно включение является корнем всех проблем. Чаще оно происходит естественным образом по мере созревания необходимости и закрепляется в ИИП на 4-й ступени (по Дуйлю). Поэтому никто не вправе присваивать себе заслугу «изобретения» ЯА. При достаточном развитии ИИП оно возникает не то чтобы само по себе, а формирует строго определенные правила, из которых ЯА, собственно, и состоит.
        Если говорить о включении в ЯА отдельно взятых фактуриалов - чем ниже ступень, тем сложнее это происходит. На 1-й и 2-й - практически невозможно; в 3-й ступени начинают появляться исключения; на 4-й срабатывает первый ключ на передачу информации, к концу 4-й ступени - ключ уже работает в обе стороны.
        Известно несколько вариантов ключей к ЯА. Если ни один не подошел - дела плохи. Если подошел, да еще полноценно сработал в обе стороны - задача освоения ЯА существенно упрощается и, соответственно, появляется перспектива доступа в ИИП. При сильном желании и хороших способностях, ЯА возможно освоить за год. Чем дальше - тем дело идет быстрее, нужна лишь постоянная осмысленная практика. Освоив ЯА, можно без особой подготовки понимать языки родственных фактур, если у них аналогичная ассоциативная база, к примеру, как у современных европейских языков. Но говорить - вряд ли, только при наличии практики.
        В случае если ключ не подходит, дело плохо, но не безнадежно. Без ключа первый месяц освоения ЯА может растянуться на десятки лет интенсивных занятий. Но если фактуриал не дурак и не одержимый (в оскорбительном смысле этого слова), он найдет более достойный способ просуществовать эти годы. Тем более, что даже в самом худшем случае для него не все потеряно: при необходимости он все равно сможет объясниться, но с гораздо большей затратой времени и сил. Такое общение никакой практической пользы в изучении языка не дает, но быстро выматывает обоих собеседников. Кроме того, оно создает у некоторых представителей Ареала ошибочное мнение, что фактуриалы сплошь тупы и беспомощны. Фактуриалов зато без труда поймут в ЦИФах, воспользовавшись своими приемами. Лаборанты ЦИФов, как правило, знают натуральные языки тех, с кем работают, и для этого им не требуется много времени.
        Самая же трудная работа - переводить с ЯА на язык фактуры, это признают все. Такую работу нельзя назвать переводом, если языки никак не подводятся к одному общему ассоциативному знаменателю. Возможна только адаптация. Чем адаптация практически отличается от перевода, я объясню так: когда переводишь, скажем, с английского языка (о котором имеешь приблизительное представление) на русский - испытываешь ощущение перехода из тесной «бочки» в свободный полет. Если адаптируешь на русский с ЯА (о котором имеешь представление еще более приблизительное) - вроде бы все происходит нормально, разъяснимо или, по крайней мере, приблизительно разъяснимо. Это уже показатель хитрости адаптатора, заставить засмеяться существо, у которого в принципе не существует похожих эмоций, или погрязнуть в описании эмоций, которые напрочь отсутствуют у землян. Зачем усложнять? Главное морально себя подготовить к тому, чтобы, перечитав свой перевод, сразу не застрелиться. Не то чтоб примитивизируется все до тошноты, - теряется сам смысл описаний. Не говоря уже о том, что от истинного колорита вещей и событий не остается никакого
удовольствия.
        Из всего вышесказанного напрашивается только один печальный вывод: идиот тот, кто пытается заниматься этой неблагодарной работой; а тот, кто имеет глупость еще и обнародовать свои убогие изыскания, - трижды идиот.
        Глава 11
        - Что это? - спросил озадаченный Ксарес, указывая на черную «муху», маячащую за спиной Матлина. - Как это понимать? Что за дрянь ты притащил в ЦИФ?
        От самой Кальты эта штуковина не отставала от него ни на шаг. Подробно расспросить шестирукого о ее назначении Матлин постеснялся. Не рискнул упасть в его глазах на одну-другую фактурную ступень. А Суф отделался от его расспросов: «Не обращай внимание, они вешают это на всех подряд…» Ксареса такое оправдание не удовлетворило, и он долгое время назидательно ворчал на своего подопечного прежде чем сообщить ему последнюю новость:
        - Я получил от бонтуанцев координаты Земли. Ты можешь вернуться.
        В павильоне наступила ночь. Горели садовые фонари. Матлин сидел на каменных ступенях между спящими львами и предавался печальным раздумьям. Точнее, прикидывал свои шансы: Ксарес его здесь не оставит - это факт. С ним закончены все дела, пробита брешь в бонтуанские «заповедники». Его «меченый» павильон будет переоборудован для какой-нибудь очередной биокопии. В этих пуганых ЦИФах каждый лаборант наложит в штаны, узнав, что в его владения зачастила мадиста. Можно подбить на авантюру Суфа и убраться с ним отсюда подальше в поисках той жизни, к которой Матлин уже привык. Но провести свои лучшие годы в закупоренном болфе - надо сделаться одержимым, тем более что личного доступа к инфосетям ему никогда не получить. Без них же в этом бесконечном, тягучем, слепом пространстве о выживании лучше не мечтать. Искать себе осмысленное прибежище в Ареале - смешное дело, как раз достойное ни на что не годного фактуриала. В конце концов, Матлин согласился бы даже на роль «наживки» для мадисты, если б уловил в этом хоть малейшим образом обнадеживающие перспективы. К тому же, «наживка» до сих пор наивно полагала,
что способна на большее, чем быть проглоченной во имя прогресса. «Что мне мешало остаться на Кальте? - Спрашивал он себя. - Взглянуть на «колонию призраков», закосить под идиота, раз они считают, что это действует на психику. Вряд ли Ксар стал бы возвращать бонтуанцам их беглого, к тому же чокнутого… А впрочем, кто его знает? Если я имел глупость привязаться к нему - это только мои собственные проблемы».
        Матлин запросил через информатеку ЦИФа условия возвращения натуралов в естественную среду. Перед ним прополз длинный неутешительный список биокорректора, отключения от инфосетей, если таковые присутствовали в его жизни, что было равноценно отсечению головы, если таковая, разумеется, тоже присутствовала; зональная блокировка памяти, что с точки зрения Матлина было совершенно недопустимо: «Они сделают из меня «раздвоение призрака»? - удивлялся он. - Черт возьми! Им не стоило выпускать этой информации на мой пульт или они держат меня за дебила?»
        - Я хочу остаться!
        От этого заявления желтые глаза Ксареса слегка позеленели.
        - Как это «остаться»?
        - Я не намерен навсегда покидать Ареал.
        - Вот как? Что значит «не намерен»?
        - Ксар, понимай это, как хочешь, но я вернусь!
        - Вернешься? Зачем? Планетарная фактура гораздо интереснее павильона?
        - Тебе интересно - вот и проваливай туда.
        Ксарес так опешил, что не нашелся, как возразить.
        - Ладно, извини. Я соскучился по дому, но это не дает тебе права посадить меня в клетку. Так с натуралами поступать нельзя. Это не гуманно. Гуманные гуманоиды так не поступают.
        Ксар обалдел еще больше.
        - Ты хочешь всю жизнь провести в моем зоопарке?
        - Я хочу иметь выбор!
        - Хорошо, оставайся, живи, где захочешь, но знай, что с этого момента и до конца дней своих ты не пересечешь ни одной бонтуанской зоны.
        - Но Земля…
        - Это весь выбор, на который ты можешь рассчитывать. Либо я тебя возвращаю, либо мои контакты с бонтуанцами на этом завершены.
        - Ты сможешь вытащить меня обратно.
        - Не рассчитывай на это, пока не узнаешь, каким образом тебе это удалось в первый раз. Ты думаешь, мне жалко оставить тебя здесь? Я дал тебе что мог, я не ограничивал тебя ни в чем, я терпел здесь мадисту, в конце концов. Знаешь почему? В первые дни своего появления в ЦИФе, ты, как одержимый, искал свою планету, и я подумал, что знаю о фактуриалах далеко не все… Ты отличался от других, Матлин.
        - А теперь?
        - Теперь ты имеешь право сделать выбор.
        - Ты оставишь мне связь?
        - Нет. Это бонтуанская зона.
        - Из одного зоопарка в другой зоопарк? Один родной - в другом клетки просторнее. Ты считаешь, что я не смогу прогрызть в них дыру?
        - Прогрызть дыру можно в любой точке ареала.
        - Что мне делать, Ксар?
        - Возвращайся. Другого шанса может не быть: они пропустят болф Суфа, выведут его обратно - с этого момента у тебя действительно будет выбор. Здесь ты всю жизнь проведешь в клетке. - Ксар поднялся на разметочную площадку, служившую универсальным входом во все закрытые павильоны, и поманил к себе Матлина. - Поторопись, пока я не передумал.
        - Куда?
        Ксар силой втащил его в лифтовую панель и выпихнул на берегу океана с белым песком и прозрачно-зеленоватой водой. Да, именно сюда они с Перрой тщетно старались проникнуть много раз. Мутный купол павильона не пропускал сквозь себя даже видеодатчики. Матлина эта ситуация раздражала невероятно: рядом с ним, почти бок о бок находилось совершенно непохожее на него фактурное существо, и Ксар не то что не собирался их познакомить, но даже отказывался показать, какое оно из себя.
        Всю кромку между водой и сушей занимали мясистые растения, больше похожие на подушки: мягкие и вонючие, как та жидкость, которой Суф протирал внутреннюю панораму пилотского шлема, прежде чем приступить к управлению «антикварным доисторическим аппаратом» и которая разъела Матлину кожу на руках.
        - Иди, иди, - подтолкнул его Ксарес, - любуйся на свое будущее.
        Между вонючими подушками растительного происхождения сидели или стояли на карачках два аналогично вонючих существа. Где низ, где верх у этих существ, где голова, где задница, - определить мог лишь опытный фактуролог. Матлин на всякий случай заткнул нос. Существа были влажны, пузаты и очень пугливы, но, завидя Ксареса, они выползли из подушек. Одно из них даже заголосило гнусавым басом и Матлину пришлось заткнуть еще и уши. Только когда Ксарес тем же манером заголосил ему в ответ, до Матлина дошло, что это речь. Но, немного пообщавшись, Ксарес отвернулся, и его глаза позеленели больше, чем речей Матлина.
        - Что случилось?
        - Все нормально. Они меня доканают. Каждый день по несколько раз я должен выслушивать от них одно и то же: они счастливы, у них нет проблем, они держат путь из достойного прошлого в достойное будущее, а теперь они втройне счастливы, потому что у них будет трое детенышей и они получат возможность исполнить свой долг.
        - По-моему, теперь ты обязан быть счастлив, - прогундосил Матлин, не разжимая носа.
        - Эта раса съедает своих детенышей. Они производят пищу в своей утробе - вся этика и философия этой цивилизации оправдывает их природный каннибализм. Детеныши рождаются с инстинктом очень быстро бежать в разные стороны. Их двое - шанс выжить будет у одного. Это и есть возможность исполнить свой долг продолжения рода.
        Матлин ощутил приступ дурноты, и инстинкт быстро-быстро побежать в сторону лифта. Но Ксар предусмотрительно схватил его за руку, как раз ту, что закрывала нос, и он не рискнул даже пошевелиться.
        - Ты представить себе не можешь возможности этой расы: это уникальные способности интеллекта, для них не существует ни болезней, ни мутаций, ни… голода, ни холода: они решают любые проблемы ради одной-единственной, глобальной, незыблемой цели - продолжения рода! Подойди к ним! - Ксарес потянул его за руку.
        - Нет! Не надо, Ксар!
        - Подойди, расскажи им о своей Земле, я переведу. Расскажи, во имя чего живешь ты?
        Матлин, сопротивляясь, шлепнулся носом в песок, но Ксарес приподнял его за шиворот.
        - Теперь ты понимаешь, лягушонок, что такое фактура? Это твоя ступень, ты должен найти с ними общий язык.
        - Не надо, Ксар, прошу тебя! На моей Земле то же самое! Все то же самое! Так же как у них, только не на таких вонючих подушках!
        Ксарес, оставив его в покое, вступил в переговоры один и, пока они пронзительно блеяли, обсуждая подробности предстоящего ответственного момента, Матлин понял, как был не прав. До такой степени не прав, что ему стало за себя нестерпимо стыдно: его цивилизации, как ни верти, оказалось слабо найти философское оправдание пожиранию собственных детей.
        В лаборатории они поостыли, обтряхнули с себя песок, надели защитные фильтры и гравитационные «буцы»: Ксарес по-прежнему был полон решимости проводить экскурсию.
        Следующий экспонат находился на малом спутнике со слабой атмосферой и гравитацией, но зато очень липким рыжеватым грунтом. Вся поверхность была испещрена дырами метрового диаметра на расстоянии не более ста метров друг от друга. Ксарес подцепил перчаткой комок липкой смеси и шлепнул ее в дыру. Шлепок получился звучный. Из дыры высунулась голова такого же рыжего цвета, чем-то напоминающая глазастый огурец с такими же, огуречной природы, бородавками и в таком же, огуречной формы, прозрачном шлеме, на «макушке» которого красовался шлепок рыжей грязи.
        - Он за нами следил, - объяснил Ксарес и обратился к существу, - ну как, работа продвигается?
        «Голова» уставилась сначала на него, потом на Матлина. Глаза у головы были синие-синие, красивые-красивые, но уж больно целеустремленные, будто он полжизни получал грязью по голове, а следующую половину жизни давал по голове сам.
        - Их тут целая пропасть, - продолжил Ксарес, - весь спутник перекопали. Строят колонию внутри - меня туда не впускают. А этот, мой персональный сторож: ничего не слышит, не понимает и не говорит.
        - Как же он сторожит?
        - У него на меня нюх - у какой дыры ни появлюсь, он тут как тут. Раньше мы имели контакты. У них интересные старики, но стариков принято запирать, а новое поколение еще не поумнело. Жду. Строят что-то, суетятся, охраняют от меня какую-то тайну. На этапе интеллектуального созревания общий враг - исключительно полезная вещь.
        - Это ты? - расхохотался Матлин.
        - А то кто же? Больше некому. Такова работа. Собственно, все их «тайны» у меня на панораме в лаборатории четче, чем в натуре. Но выводить их на контакт прежде времени - ломать естество. Сейчас им, безусловно, полезнее копать…
        Пока огурцеголовое существо безмолвно пялилось на них, из соседних дыр высунулись такие же.
        - Они пустились в полет из своей фактуры на аппарате, который наверняка даже Суф не с первого раза поднимет. Ну, естественно, удача им не улыбнулась - обломки собрали, этих… восстановили как смогли. Чистых натуралов среди них нет. Сначала были гибриды, а это - гибридопроизводные, но исключительно жизнеспособны. Между прочим, вторая ступень фактуры. Чудовищная мутация. Новое поколение «завоевало» весь спутник. Как думаешь, они соображают, где находятся и что с ними происходит?
        - Ты намекаешь, что я такой же?
        - Удивительно то, что с каждым из них отдельно взятым можно иметь дело, но как только соберутся в толпу - начинают жить по совершенно иным законам. Эти метаморфозы в любом направлении чудовищны. Ты бонтуанец и я боюсь за тебя, Матлин!
        Тем временем одно из огурцеголовых существ выволокло наружу предмет, который напомнил бы Матлину дуло от крупнокалиберной пушки, если б не был изогнут на фасон самоварной трубы.
        - Похоже, - предположил Матлин, - по нам сейчас постреляют.
        - Непременно постреляют. Поверь, я много чего видел, много что знаю и тебя изучил достаточно, для того чтобы утверждать: возвращение на Землю - твой единственный шанс удержаться в рамках самоконтроля, а не делать выбор между клетками, зоопарками. Если я наблюдаю фактуриала, я должен знать о нем все, даже то, о чем он думает, в чем боится признаться самому себе. Суверенитета личности на этой территории никогда не будет. Ни одно нормальное существо без критической необходимости не приблизится к ЦИФу - во всем Ареале это «запретная зона». Ты обратил внимание, как редко здесь бывает Суф? Спроси его, почему…
        Из дула «самоварной трубы» вылетел великолепный мыльный пузырь, и все огурцовые головы попрятались в норы. Матлин уже ничего не слышал, лишь с замиранием сердца наблюдал, как это достижение огурцеголового прогресса медленно и степенно совершало движение в их сторону, выписывая немыслимые реверансы, переливаясь всеми цветами радуги, пока, наконец, с оглушительным треском не лопнуло за спиной Ксара. Ксар даже не вздрогнул, только силой удержал Матлина от рефлекса зарыться в грунт.
        - Этого только не хватало, - ворчал Ксарес, счищая рыжую грязь с его колен, - подумаешь, газу напустили! Для чего я надел на тебя фильтр? Чтоб ты рыл им окопы?
        День отъезда назначен не был. Суф то и дело собирался строить навигаторские расчеты, ждал выгодных фаз, удачных астрофизических смещений, а Ксарес стимулировал его мыслительный процесс: «Оттого что ты будешь думать миллион лет, Солнечная система все равно не войдет в зону ЦИФа. Думать тут совершенно не о чем, а стартовать самое время». Матлина приближение этого старта приводило в состояние оцепенения, похожее на перспективу нырять в ледяную прорубь. Нельзя сказать, что его отчаянные попытки уцепиться за Ареал не дали результатов. Но для уверенности в завтрашнем дня они выглядели «жидковато»: «калеными клещами» из непоколебимого Ксара была вынута клятва, что как только в ЦИФе удастся организовать бонтуанский филиал, он тут же, не медля ни секунды, разыскивает Матлина. Достает из-под земли или снимает с орбиты, чтобы взять его себе в бессменные консультанты. Ксаресу даже в голову не пришло сказать своему воспитаннику, что «бонтуанский филиал» это то, чего в природе по определению существовать не может, как самого глубочайшего абсурда. Ксарес был вынужден поклясться своим здоровьем, которое за
последние пятьсот лет его ни разу не подводило.
        С Суфом Матлин заключил тайный пакт «о поддержании контакта с внеземными цивилизациями» и «о сокрытии любой информации, касающейся контакта» как от земной цивилизации, так и от внеземной, во избежание неприятностей с той и с другой стороны.
        Но главным своим достижением, воплощением светлых надежд, Матлин считал один хитроумный трюк: информацию, запущенную по инфосетям Ареала, подобно бутылке с письмом, брошенной в океан. «Если я пришел к вам увидеть и умереть, дайте же увидеть как можно больше. Человек с черной звездой за плечами» - под этим именем он впервые вошел в инфосеть Ареала. С этим именем он покинул Ареал, и «черная звезда» с той поры неотлучно следовала за ним всюду.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Расы и мутации
        Только счастливому безумцу может прийти в голову идея перечислить все расы и мутации Ареала. Специалисты же, историки, фактурологи, анатомы и другие, скооперировавшись в своих усилиях, создали подробные атласы по всем расовым группам. Анализ этой коллекции наводит на ряд закономерностей, подобных периодической системе Менделеева, со своими белыми пятнами, заполняющимися по ходу исследований.
        Расой принято считать биохимическую основу организма, мутацией - все варианты, в которых эта основа способна развиваться. Именно мутации создают внешний вид и адаптируют к любому изменению среды обитания, но никогда не меняют расы (имеется в виду естественная мутация). Поэтому о чистых расах здесь речи пока не идет - это особая категория, не имеющая отношения к естественным природным процессам.
        Расовая группа подразумевает множество однотипных рас. Та, к которой принадлежим мы, земляне, прошла не самый ветвистый путь развития и считается наиболее распространенной. Что характерно для этой группы: жесткая основа, позволяющая существовать в гравитации; принцип работы мозга - единый, естественный орган самоконтроля и принцип постоянного, цикличного обновления организма на уровне клетки. При этом химический состав клеток, число конечностей тела, его цвета и формы значения не имеют. Раса, к которой относятся земляне, в своей группе не слишком далека от среднестатистического оптимального типа. Этот тип кое-где даже сохранился в чистом виде и выглядит (на конкурсах красоты) примерно так: около двух с половиной метров роста, примерно человеческие пропорции с более мощными и длинными руками. Всегда абсолютная симметрия тела. Без волос, с кожей бежево-апельсиновых оттенков, слегка сморщенная - способности регенерации и защиты у этой кожи потрясающие, мы рядом с ними - хрупкие куклы, из которых чуть что, тут же брызнет красный сок. У этих существ, как правило, небольшие глубоко сидящие глаза яркого
цвета в диапазоне (по спектру) от темно-синих до светло-желтых. Чаще всего ярко-зеленые. У них удивительные глаза, позволяющие иметь несколько уровней зрения и зрачки, способные менять форму вплоть до сложных концентрических фигур. Изображения этих фигур служили им в ранних фактурах подобием алфавита. Устройство глаза от человеческого отличается принципиально, начиная от внутреннего строения и кончая способом взаимодействия с мозгом: у нас обратная связь почти никак не выражена. Они же имеют возможность глазами «говорить», анализировать, строить телепатические проекции (дуны) и еще много чего интересного. То же самое касается некоторых других органов, казалось бы, мало функциональных для человека. Они необыкновенно универсальны и гармонично развиты от природы, надо признать, что, действительно, довольно красивы, хотя мало кто поверит мне на слово, исключительно умны, хитры и изобретательны. В Ареале их так и называют «оптималами», притом тщательно оберегают те несколько сохранившихся «фактурных хвостов», которые «производят» этот расовый тип. В Ареале их немало еще и благодаря тому, что многие его
обитатели желают биокорректировать себя в этом направлении. Не потому что есть такая мода, а исключительно ради удобства: для некоторых видов деятельности это просто необходимо.
        Но никакие оптимальные критерии не могут исключать существование других рас и расовых групп, которые, казалось бы, выходят за всякие рамки эстетического восприятия. Мне раз посчастливилось наблюдать пилотский пульт, сделанный под существо совершенно иной группы: управление было размещено по всей внутренней поверхности шара в «свободном диаметре» от 15 до 100 метров с полным отсутствием гравитации. А потом еще больше посчастливилось увидеть изображение самого пилота. Этот навигатор, по общему мнению, большая умница, функционирует только в невесомости и с прочими не родственными ему группами общается с помощью дополнительных технических средств, но часто и охотно. Выглядит он как сгусток пульсирующего вещества с таким же свободным диаметром от полутора до двух с половиной метров. Вещество это напоминает процесс размешивания в электромиксере серой шаровой молнии с горчицей и куриными потрохами. Толком рассмотреть там ничего нельзя без специального адаптора зрения. Личное общение так и происходит, по принципу «отойди подальше и выйди на связь». Но самой примечательной деталью этого, уважаемого мною,
навигатора оказались его «импульсовые щупальцы», которые молниеносно выстреливались из общего кома пучками и по одиночке во всех направлениях. То ли они мгновенно конструируются из общей массы и, выполнив задачу, в нее возвращаются, то ли это что-то нематериальное - боюсь, что этого никто, кроме специалистов, не понимает. Эти существа крайне редко лично контактируют с нашей группой и считают оптималов неповоротливыми куклами. Однако частенько заказывают у них летное оборудование, работающее в их же навигационной системе.
        Это я к тому, что всякое может быть и «дружбы народов», как таковой, со всеми вытекающими из нее «национальными вопросами» в Ареале существовать не может. От этого берегут огромные пространства и разнообразие природы астрофизических зон. Есть расовые группы, в принципе, невидимые глазу. Но это «короли» определенного типа рискованных (для нас) зон, совершенно иных «геометрий пространства». Их восприятию доступно то, чего мы даже не сможем себе представить. Для таких существ в Ареале четкая специализация: только они способны создавать индикаторы паранормальных явлений для системы «навигатор», только они способны моментально находить прорывы в КМ-транзитных сетях, иногда чреватые катастрофой, они идеальные проводники в своих зонах. Но они же абсолютно беспомощны в любых магнитных аномалиях, которые совершенно индифферентны оптималам. Именно оптималы проектируют и испытывают для них все виды магнитных защит. Словом, полный симбиоз, не считая некоторых белых пятен этой «периодической системы». Симбиоз, благодаря которому, безусловно, стал возможен Ареал.
        Сроки существования каждого индивида в Ареале совсем не одно и то же, что наши представления о жизни и смерти. Смерть возможна лишь в форме грамотного самоубийства или неграмотного контакта с ЕИП, что равносильно несчастному случаю. Одно и другое подразумевает манипуляции в Е-инфополе.
        Как правило, существа Ареала (в личности) постоянны, практически все выходцы из поздних фактур или фактурных «хвостов». До полной ассимиляции в Ареал они проходят несколько жизненных циклов с несколькими ступенями мутаций. Количество циклов строго индивидуально. Оптималам, к примеру, достаточно 5-10, но это в расовой группе чуть ли не рекорд, обычно требуется больше. Первый цикл у них похож на естественный, от 200 до 250 лет с одним порогом биологической коррекции в пятидесятилетнем возрасте. Второй цикл может растянуться лет на 500, третий - на тысячу и так далее. Среднестатистический срок продолжительности цикла в расовой группе колеблется от двух до семи тысяч лет. Оптималы - от двух до трех тысяч с биокорректором защиты мозга примерно через каждые сто лет. Больше трех тысяч пока еще ни один оптимал не выдержал. Это связано с так называемой теорией тупика, который невозможно понять, не испытав его лично. Тупик, если я правильно понимаю, касается психоинтеллектуальной перегрузки. В этом случае снимаются все внутрицикловые степени защиты мозга, делается информационный сброс до 80 %, чтоб
следующий цикл не начинался с ноля и на «чистые» мозги иногда корректируются, грубо говоря, новые возможности, а также невозможности въехать второй раз в один и тот же тупик. Собственно, смена цикла и означает начало жизни в нашем понимании, с той лишь небольшой разницей, что происходит она осмысленно и управляемо, в отличие от естественной стихии природы.
        Глава 12
        В холодную сырую ночь, как-то очень по-булгаковски, по окраинам Москвы, темными дворами и пустынными переулками пробирались два странных субъекта в длинных плащах и спущенных на лица капюшонах. При каждом подозрительном шорохе они старались укрыться за что попало, каждого случайного прохожего обходили по противоположной стороне дороги и за версту огибали любой, самый тусклый фонарь, а у каждого перекрестка предусмотрительно выглядывали из-за угла.
        Обнаружив телефонный автомат, один из них заскочил в будку и плотно прижал за собой дверь, а другой немедленно укрылся за ней, отвернувшись лицом в угол.
        - Мама? Это я. Все в порядке.
        - Господи! - донеслось с противоположного конца провода. - Феликс! Где ты? Что случилось?
        - Ма, я не мог позвонить. Только что приехал.
        - Откуда? С тобой все в порядке?
        - Да. Еду домой спать. Завтра увидимся.
        - Феликс, как ты мог! Мы куда только ни обращались, где только ни искали…
        - Ма, все потом, не по телефону. Я в полном порядке.
        - Это ты в полном порядке, а мы чуть с ума не сошли!
        - Моя квартира свободна?
        - Кем она должна быть занята? Ты бы хоть пару слов написал, где ты и что ты…
        - Мама, я устал. Поговорим завтра. Все. Целую. Позвоню.
        Двое инкогнито продолжали путь, игнорируя ночные такси и припозднившиеся троллейбусы, покуда не достигли кирпичной двухэтажки с подбитым над подъездом фонарем. Они поднялись на второй этаж, воткнули в замочную скважину штучку, наподобие отмычки, и, дождавшись, пока металлический язычок замка обретет пластилиновую мягкость, бесшумно проникли в квартиру.
        Из кухонного крана монотонными каплями шлепалась вода, проедая ржавую дыру в раковине, а с потолка и антресолей живописными гирляндами свисала не первой свежести паутина. Первой свежести она была только на зеркале и на вешалке в прихожей. Надо полагать, что авторы этой пространственной графики находились где-то неподалеку, однако встречать своего ответственного квартиросъемщика не вышли. Никто не вышел им навстречу, не выпрыгнул из окна и не попытался укрыться в шкафу. Из всех посторонних шумов, присутствующих в квартире, самые подозрительные принадлежали протекающему крану. Матлин включил свет и вздохнул с облегчением.
        - Проходи.
        Суф вошел в комнату, прикрывая ладонью глаза.
        - Я ничего не увижу при таком ярком свете.
        - Зато я ничего не увижу без него, - Матлин вытер от пыли солнцезащитные очки и протянул ему, - не забывай, ты у меня в гостях, а не у себя дома.
        - Ты просто дурно воспитан, - заметил Суф, уселся на диване и поглядел на Матлина сквозь темные стекла. - Давай показывай, да мне пора…
        Матлин выгреб из-под шкафа кипу журналов и газетных полос - все, что осталось от его юношеского предармейского увлечения уфологией, разложил все это добро перед Суфом и пошел в ванную переодеться. Но долго переодеваться ему не пришлось.
        - Иди-ка переведи мне, что здесь написано, - Суф протягивал ему вырезки с невнятными изображениями НЛО.
        - Ты считаешь, что это может полететь?
        - Полететь может что угодно. Другой вопрос, зачем? Я не совсем понимаю, что ты от меня хочешь?
        - Здесь написано: «сто двадцать метров в диаметре».
        - Ну и что? С любым диаметром можно полететь… а можно и не полететь. Все зависит от того, как сделано. А это что?
        - «Полет НЛО в вечернем небе над Петрозаводском».
        - Ну вот! А ты спрашиваешь, полетит - не полетит… Здесь же ясно написано.
        - В моей фактуре есть одно мудрое правило: никогда не верь сказанному, а тем более напечатанному. Я хотел знать, знакомы ли тебе такие типы кораблей?
        - Если б я посмотрел его в натуре. Что я могу сказать? Глупо низко летать всей кучей, да еще так, что видно с земли. Это надо быть идиотом.
        Суф уперся взглядом в изображение глазастого гуманоида с белой кожицей и черточками вместо носа.
        - Ты где-нибудь когда-нибудь таких видел?
        - Фактура какая-то.
        - Это точно не Ареал? Это не могут быть бонтуанцы?
        - Обижаешь. Флот Ареала я знаю.
        - А можно ли узнать точно, кто они, что им здесь надо?
        - Если встречу - спрошу.
        - Суф, это очень редкое явление. Возможно, их не существует вообще.
        - Ты меня удивил. Вроде цивилизованный человек. Может, ты считаешь, что вы единственные обитатели «Галактики»? Не жирно?
        - Короче, ничего интересного ты сообщить мне не хочешь.
        - Хочу. Флот у них - полная дрянь.
        - Понял. На тебе за это подарок, - Матлин сунул ему книжку и пошел переодеваться дальше, - возьми у Ксара мой «переводчик» и почитай на досуге, только ему не показывай.
        - Что это?
        - Как раз по твоей части. Учебник астрономии.
        - Да брось ты!
        - Серьезно говорю, учебник астрономии.
        - Здесь-то он зачем?
        - Тихо!!! К нам гости.
        Они замерли, и тревожная тишина ожидания вскоре прервалась робким стуком в дверь.
        - Ах, черт! - прошептал Матлин. - Давай быстро в ванную. Надень наверх халат. Там полосатый банный халат висит, с капюшоном.
        - Собственно, я уже…
        - Капюшон на голову, закройся и не выходи! - затолкав Суфа в ванную, Матлин бросился к двери. - Кто там?
        - Феля, открой на секундочку. - В дверь просунулась кучерявая головка соседки Аллочки. - Хэлло! С приездом. Я так просто… убедиться, что это ты. Вижу, свет горит. Сто лет в твоем окне света не было.
        - Сто лет! - закричал Матлин, но быстро взял себя в руки. - Какие сто лет, что ты болтаешь?
        - К тебе можно, или ты не один?
        - В другой раз, поздновато уже.
        - Да ладно, я все равно не засну от любопытства. Где ты был?
        - Далеко.
        - В Америке? Я так и знала.
        - А кто у тебя? Если женщина, скажи, что я твоя двоюродная сестра. Она американка?
        - Алла, я прошу тебя, мне надо поговорить с человеком и проводить его.
        - Американец?
        - Да. По-русски все равно не понимает.
        - А по-английски?
        - По-английски тем более. Все, ступай домой, весь дом разбудишь.
        - Ты что, издеваешься? Дай хоть на живого американца посмотреть. Что я ему сделаю?
        - Завтра посмотришь.
        - Ты же его провожаешь сегодня?
        - Значит, перебьешься. Ванную он принимает.
        - Фелька, да ты с Луны упал, честное слово. Во всем доме уже две недели воды нет, одна холодная струйка.
        Матлин дернулся было к зазвонившему телефону, но вовремя вспомнил о шпионских наклонностях своей соседки. Завтра не то, что дом, Москва будет знать, что в его квартире принимал воздушные ванны весь американский конгресс.
        - Пошла вон отсюда.
        - Феликс, - Аллочка чуть не расплакалась, - я же сто лет тебя не видела. Или боишься, что я обкраду тебя, пока ты будешь по телефону разговаривать?
        Матлин и впрямь подумал, что переборщил. Не стоило вообще открывать дверь. Он оставил Аллочку в прихожей и ринулся к телефону.
        - Феликс, я тебя разбудила?
        - Нет, мам, я только ложусь.
        - Ложись, ложись. Все нормально? Ты не оставлял мне своего ключа и не просил его передавать кому-то. Я подумала, что…
        Но дослушать Матлин не успел. Из коридора донесся пронзительный Аллочкин визг. Она выскочила из ванной так стремительно, что ушибла локоть о дверной косяк и, оттолкнув Феликса, выскочила на лестницу. Матлин кинулся за ней, но соседка испарилась быстрее, чем умела бегать в свои школьные спортивные годы, и в каком направлении - понять было невозможно.
        - Мамочка, прошу тебя, мы все обсудим завтра, я обещаю, что буду дома весь день!
        Суф стоял в ванной в банном халате с капюшоном на голове и внимательно изучал себя в зеркале. От одного его вида Матлин непременно бы расхохотался, если б его не колотило от злости.
        - Однако мне действительно пора. Еще одно знакомство и я оглохну. Да и тебе проблем наделаю, - он снял халат и аккуратно разместил его на вешалке «вверх ногами».
        - Погоди… Не так сразу.
        - Мне еще тащить твой «пряник» из системы. Надо с темной стороны уйти за орбиту, а потом - болф смещаться начнет, придется ставить его на маршрут… Знаешь, тебе и без меня неприятностей на целую ночь хватит, - Суф сверкнул на манжете фиолетовым лучиком КМа, - не переживай, мы же сто раз обо всем договорились.
        - Значит, через год? - переспросил Матлин, прикрывая глаза, чтоб не ослепнуть от вспышки.
        - Чуть не забыл! - Суф извлек из карманного тайника белое яйцо и протянул его Матлину. - Тебе от меня, по вашему обычаю, как бы в подарок.
        - Что это?
        - Это все, что мне удалось спасти с «гибрида», который уничтожили эти цифовские вандалы. Антенна. Ты можешь использовать ее как угодно. Собственное изобретение. Ну, все! Отходи, - он оттолкнул Матлина и исчез в фиолетовой вспышке.
        Глава 13
        Матлину удалось заснуть лишь под утро, зато проснуться не удавалось долго, ни к ночи, ни на следующий день. Его не могли разбудить ни телефонные звонки, ни дверные стуки, ни снящиеся ему кошмары, пока он не учуял с кухни аппетитный запах котлет и не подумал, что на этот раз проснулся вовремя и в нужном месте.
        - Я тебя, конечно, не дождалась, - покачала головой мама, - да, собственно, и не надеялась. - А Матлин с ужасом вспомнил, что так и не придумал до сих пор убедительного оправдания своей внезапной отлучке. - К тебе приходили родители Андрея, но я сказала, что ты спишь и ничего пока не рассказывал.
        - Какого Андрея?
        - Андрюши Короеда. Ты знаешь, где он, что с ним?
        - С какой стати я должен знать?
        - Вы разве не вместе были?
        - Нет, а что?
        - Как-то вы одновременно пропали. Мы решили, что… но я скажу им. Ты точно ничего не знаешь о нем?
        - Что? - Матлин вскочил с кровати. - Когда он пропал? Не может быть!
        - Я же говорю, вы пропали буквально в один день. Мы же не знаем, что случилось. Может, это простое совпадение? Где ты был?
        - Далеко, мама, прости, я не мог о себе сообщить. Так как мы пропали?
        - Феликс, почему ты спрашиваешь об этом меня?
        - Ну да, правильно…
        - Так ты расскажешь или еще не придумал, что соврать? - после красноречивой паузы Нина Петровна махнула рукой и ушла на кухню.
        С этой минуты и до позднего вечера Феликс Матлин был самым послушным и самым любящим сыном. Он хорошо кушал, вежливо разговаривал с отчимом, учтиво здоровался с соседями, но все его внутреннее существо поглощала одна-единственная, совершенно неожиданная для него новость. Ничего подобного он даже представить себе ни разу не догадался. Андрюша Короед был его старым школьным приятелем, с которым они в последнее время встречались изредка, и то случайно. Как можно было связать их одновременное исчезновение? Они не ходили вместе ни на рыбалку, ни на шашлыки, у них не было общих компаний. Даже женщины Андрюшу интересовали постольку поскольку. Он с детства был слегка не от мира сего. Весь в книжках. Его не раз ставили в пример разгильдяю-Феликсу как прилежного умного мальчика, из которого обязательно вырастет профессор. Так его и дразнили «профессором». За свои «профессорские» замашки он не один раз бывал бит и никому, кроме разгильдяя-Феликса, не приходило в голову помахать за него кулаками: все-таки выросли в одном дворе, сидели за одной партой. И вот тебе раз. Свои последние дни на Земле он помнил
очень туманно, но Андрея в этих воспоминаниях не было даже близко, даже духу его быть не могло. Скорее всего, да наверняка, это идиотская случайность. Но исчезнуть в один день - это уже слишком.
        К вечеру мрачные размышления Матлина нарушил телефонный звонок, отчасти вернувший его к жизни. Каким образом о его возвращении узнали старые институтские товарищи, трудно было себе представить. Матлин с трудом вспомнил имя позвонившего: то ли Леша, то ли Леня, - ему стало слегка неловко, да чего там слегка, самый настоящий позор. Зато сам голос, пропитанный алкогольными парами, ни спутать, ни забыть было невозможно.
        - Феликс! - донеслось из телефонной трубки. - Ну ты и скотина! Ладно, мы - черт с нами, но матери-то мог позвонить. Короче, твой сволочной образ желают освежить в памяти… (далее следовал долгий список желающих). Дела таковы: мы второй день безвылазно у Бочаровых. Всю водку без тебя скушали, деньги остались только на пиво, так что давай, со своим… и с погремушками. Все понял?
        - Ничего не понял.
        - У Бочаровых родился сын, 4.500, - это первое и главное. Второе - при личной встрече, хочешь поржать - поторопись.
        «Так, - подумал про себя Матлин, положив трубку, - мы их поженили в конце ноября, срок у Ленки был - три месяца. Если она на днях родила - сейчас должен быть конец марта. В любом случае, на Земле меня не было меньше чем полгода».
        Эта новость его слегка обнадежила. Он бодро собрался, оделся и со всех ног побежал в сторону метро, пока не начали закрываться магазины.
        Его появление в квартире Бочаровых вызвало шквал восторга и хохота.
        - Леха, расскажи ему…
        - Вновь прибывшему… Тебе, Фэл, в первую очередь, - перед ним выставили доверху налитый стакан вина.
        - Уговорили, - Леха поднял руку, и вся компания затихла, - хохма недели! Какой там недели, хохма пятилетки! Но только в последний раз. У меня уже язык устал, - он опустил свою поднятую руку Матлину на плече, - мы, конечно, не спрашиваем тебя, Феликс, из соображений такта, разумеется, с кем ты путешествовал по Кордильерам, кхы… кхы… Но только вчера, средь ясного утра, когда мы только-только повалили по первой рюмке за новоявленного Александра, явилось нам видение твоей кучерявой соседки.
        Кто-то из присутствующих во время паузы с тихим стоном повалился под кресло.
        - Ну…
        - Ты погоди. Я, конечно, все понимаю - радость у девочки, Феликс вернулся, не один, говорит. «А с кем? - спрашиваем мы ее, - все-таки пора, как бы, ему… дело понятное». «И я, - говорит, - так подумала, что дело понятное и заглянула, - говорит, - к нему в ванную, а в ванной сидит двухметровый инопланетянин в банном халате поверх скафандра, читает учебник астрономии и так, - говорит, - увлекся, что никакого внимания на меня не обратил…»
        Леха не успел закончить, как вся компания грохнула со смеху.
        - Мы ей: «Вот это да! А вспомни-ка, девочка, не был ли этот инопланетянин очень сильно похож на слесаря Васю?» «Нет, - говорит, - совсем настоящий инопланетянин, у него под халатом, - говорит, - мигали какие-то разноцветные черточки…»
        Под очередной раскат хохота Матлин заглотал до дна выставленный перед ним стакан. Чувство юмора ему внезапно отказало.
        Глава 14
        Вполне возможно, что в природе существует устойчивая и пока никем не признанная закономерность - память, пережившая вынужденные провалы, становится особенно прочной. Матлин мог не вспомнить, что передавали вечером в прогнозе погоды, но каждую секунду, начиная с того момента, как он очухался в технопарке, он помнил слишком подробно, во всех деталях, не несущих ни малейшей смысловой нагрузки. «У меня не будет никаких комплексов на тему Ареала, - заверял он Ксареса, - можешь своих биоников не беспокоить». И действительно, можно ли было назвать комплексом каждую минуту, каждую секунду проплывающие перед глазами картины того, что происходило с ним… Разве что, единственное, маленькое неудобство - постоянное желание прислониться спиной к стенке. В этой позиции его «черная звезда» уходила в невидимое глазу пространство. Не видимое глазу Матлина. Для остальных она была неразличима даже на белом фоне. Однако Матлину пришлось стереть со стен немало побелки, прежде чем он убедился в этом наверняка.
        Историю же первого знакомства с младенцем Бочаровым Матлин вспоминал потом как первый день настоящего безумия и иначе, как безумием, это не объяснял. Уже переступая порог комнаты, он заподозрил в себе неладное, но что-то заставило его войти. Потом были глаза… Да, именно с них началось. Младенец не мог появиться на свет с таким взглядом, если он прежде не провел миллиарды лет одиночества в материнской утробе. Но стоило ли взрослому человеку цепенеть от ужаса при виде новорожденного существа, да еще в присутствии родителей, которые фанатично уверены, что именно они произвели его на свет? Ребенок посмотрел на дядю Феликса, закрыл глаза и едва заметно улыбнулся - эта улыбка стоила Матлину несколько седых волос.
        - Али? - прошептал он. Ребенок еще раз улыбнулся.
        - Алик, - подсказала его мама, - мы с Генкой думали назвать его Феликсом в честь тебя, без вести пропавшего, но раз уж ты жив, здоров, - назвали в честь деда.
        «Он родился в тот день, когда я вернулся, - подумал Матлин, - возможно, в тот же час, минуту, секунду».
        - Ничего такого в нем нет, обыкновенный здоровый мальчик, - Лена сплюнула через плечо и взяла сына на руки. - Нечего его так рассматривать. Женись и рассматривай своих детей хоть всю жизнь.
        - Ты показывала его врачу?
        - Конечно, показывала. Не пугай меня.
        Безумие Матлина продолжалось два месяца то всплесками эмоциональных бурь, то приступами апатии. Иногда оно достигало абсолютной потери самоконтроля, и он метался в своей квартире, как муха внутри оконной рамы, от ощущения собственной беспомощности. Должна пройти долгая зима, пока хозяева жизни снова приоткроют форточку, все, что он может сделать сам для себя, - только ждать и надеяться, что зима когда-нибудь действительно закончится открытой форточкой, а не мусорной корзиной.
        Спустя два месяца на столе доктора Татарского лежала тайная кассета с весьма необычными монологами.
        - Понимаете, Борис Сергеевич, тут дело очень деликатное, Гена Бочаров от волнения слегка заикался и теребил обивку казенного стула, - вас рекомендовали как очень деликатного и понимающего специалиста. Феликс большой друг нашей семьи. Я никогда даже не думал ожидать от него плохого. Но мы с женой… у нас маленький ребенок, вы понимаете? Все это ради него.
        - Разумеется, - Борис Сергеевич подтолкнул кассету Гене и тот быстро сунул ее в карман, будто это был политический компромат, предлагаемый за большие деньги, но не находящий покупателя. - Он разговаривает с вашим ребенком как со взрослым человеком, просит его «уйти» и в этом вы видите опасность?
        - Не знаю, не знаю. Вы не находите, что это какое-то психическое отклонение? Он постоянно просит его сообщить что-нибудь о судьбе Андрея - это его школьный товарищ, они исчезли вместе на полгода, и Андрей не вернулся. Откуда мой двухмесячный сын может знать?.. Но бред Феликса теперь его занимает больше, чем игрушки. Вы не находите это ненормальным? Доктор, он начинает капризничать, беспокоиться, когда Феликса долго нет.
        - А сами вы разговариваете с ним?
        - С кем?
        - С Аликом, с вашим сыном? Или только гремите погремушками?
        - Но я работаю, с ним обычно жена.
        - Понятно. Я хорошо понимаю ваше беспокойство, но в любом случае надо говорить с Феликсом лично. Какой смысл нам обсуждать это с вами?
        - Нет, это невозможно. По крайней мере, не через меня.
        - Вы давно знакомы?
        - С первого курса. Мы все с одного курса: я, моя жена, он.
        - Что-нибудь подобное наблюдалось за ним раньше?
        - Нет, я хорошо его знаю, он всегда был очень спокойным. Это поездка, думаю, потрепала ему нервы.
        - Он сильно изменился?
        - Да, очень сильно. Заметно…
        - У вас есть предположение, где он провел это время? Кто-нибудь пытался его об этом расспросить?
        - Расспрашивали много раз. Вроде он задолжал кому-то большие деньги и то ли отрабатывал, то ли шабашил на севере - никто конкретно ничего не знает. С ним и раньше случалось: сразу после армии он уезжал на два месяца в Крым со своей девушкой. Занял у кого-то денег, ни слова никому не сказал. Его чуть не отчислили из института, и мать его рассказывала, что до этого тоже бывало, вроде как он с отчимом не ладил.
        - У него не было особых отношений с вашей женой до свадьбы?
        - Нет, с самого начала только у меня с ней были особые отношения, он бы не позволил себе… У него и так были девчонки…
        - А психически больные у него в роду были?
        - Мне не приходило в голову об этом спрашивать.
        - В остальном ведет себя нормально?
        - Как будто… Но он какой-то… в себе.
        - Что ж я могу вам сказать? Надо разбираться с ним лично.
        - Как я ему сообщу об этом… что ходил консультироваться с психиатром насчет него? Борис Сергеевич, поймите!
        - Что же прикажете делать мне?
        - Может быть, посоветуете, как быть? Может, хоть скажете, опасно ли это для ребенка?
        - Если вы опасаетесь за ребенка - никто вам не мешает изолировать их друг от друга, вряд ли здесь нужна моя помощь. А если вы хотите помочь своему другу и опасаетесь за ваши дружеские отношения… - Борис Сергеевич тяжело вздохнул и задумался. - Ну найдите, в конце концов, приемлемый для вас способ. Не консультировать же мне его заочно.
        Глава 15
        Способ был найден приемлемый со всех сторон, настолько удачный, что Борис Сергеевич покряхтел, повздыхал, но согласился, исключительно из давнего уважения к старикам Бочаровым. В малометражке Матлина в свое время не переночевали только ленивые и семейные. К такому положению вещей он безропотно привык с той поры, когда квартира перешла в его полное владение. Он был от этого события в состоянии близком к слепой эйфории, даже когда возвращался домой, а на его кухне готовили обед совершенно не знакомые ему люди. Но командированные провинциалы подозрительно интеллигентного вида здесь доселе не появлялись.
        - Вы разбираетесь в технике? - спросил гость, застав хозяина сидящим на полу перед разобранным радиоприемником.
        - Немного. Проходите.
        - Борис Сергеевич, - представился гость, - врач, к сожалению, не смогу ничем вам помочь. В этих вещах я профан.
        Борис Сергеевич показался Матлину немного старше своих 54 лет, как отрекомендовал его Генка. Впрочем, это не имело значения. Как все командированные, он аккуратно вынул из сумки домашние тапочки и церемонно переобулся.
        - Я вас не слишком стесню?
        - Пожалуйста, если вас устроит раскладушка на кухне. Я работаю по ночам.
        - Конечно, не беспокойтесь. Это лучше, чем я предполагал. Ужасно не люблю гостиницы. Гена сказал, что вы живете один?
        - Да, это квартира моего отца. - Матлин вздохнул и снова углубился в приемник. А командированный, умывшись тонкой струйкой холодной воды и переодевшись в спортивный костюм, вошел в комнату и присел на табурет рядом с созидаемой Матлиным радиоконструкцией.
        - Гена интересно о вас рассказывал.
        Матлин подозрительно поглядел на командированного.
        - Вы в какой области медицины?..
        - Педиатрия.
        Матлин поглядел еще более подозрительно.
        - Есть проблемы? - удивился доктор.
        - Нет, спасибо. Я уже вышел из этого возраста.
        Расчеты Бориса Сергеевича в выборе области медицины оказались удачны: пациент почти поддался на провокацию, но изо всех сил старался не показать виду. Весь вечер они просидели у разобранного приемника, весь вечер «паяли» друг другу мозги и только за полночь, когда все приличные командированные укладываются на свои скрипучие раскладушки, любопытство Матлина одержало верх над осторожностью.
        - Вы смотрели ребенка Бочаровых?
        - Конечно, а почему вы спросили?
        - Нет, ничего… Просто так.
        Но доктор перешел в наступление по всей линии фронта.
        - Гена говорил, что у вас к малышу какие-то особые отеческие чувства?
        - Да, я привязался к нему. Точнее, он ко мне привязался. В общем, мы привязались друг к другу, - от этого признания Матлину слегка подурнело.
        - Вы любите детей?
        - Не знаю…
        - Мои коллеги считают, что это не мужская специальность. Мне же всегда казалось, что любая медицина - не для женщин…
        - Возможно, вам виднее.
        - Вас, кажется, приглашали стать крестным отцом?
        - Да, но я отказался.
        - Почему?
        - Я не крещеный.
        Доктор слегка разочаровался, но довод показался ему исчерпывающим. Он даже зачем-то пробежал взглядом по книжным полкам, будто у него неожиданно появилась идея найти ключ к решению проблемы именно там.
        - Это убеждение атеиста или…
        - Или.
        - Вы не служили в Афганистане?
        - Нет. Бог миловал.
        С утра пораньше, обзаведясь ключом, Борис Сергеевич ушел на работу с тайной мыслью вернуться в середине дня, когда хозяина квартиры, возможно, не будет дома. Мысли его бродили по одному Аллаху ведомо каким лабиринтам. Он обращался к коллегам с дурацкими вопросами об исламских пророках, не было ли среди них кого-нибудь по имени Али и не практикуют ли мусульмане буддийских традиций поиска в младенцах душ своих усопших наставников? Но доктор был сильно разочарован, вернувшись в середине дня и застав Матлина дома за тем же радиоприемником. Матлин даже неожиданно обрадовался его приходу. Они с удовольствием попили чай с лимоном и побеседовали о всякой ерунде, не касающейся педиатрии. Разве что доктор, в порядке развлечения, позволил себе предложить Матлину несколько тестов на умственное развитие подростков 12 - 14 лет, которые пациент успешно прошел, обнаружив для этого возраста незаурядные интеллектуальные возможности, в которых (в душе) никогда особенно не сомневался. Но, выслушав причитающиеся ему комплименты, почувствовал еще большее душевное потепление к своему собеседнику. Они даже полтора раза
сыграли в шахматы. При этом Борис Сергеевич позорно оплошал в конце первой партии, а во время реванша сдался сразу, как почувствовал перевес сил не в свою пользу. Оставшуюся часть дня они, окончательно разобравшись в своих интеллектуальных паритетах, мирно сидели перед телевизором, пока не раздался телефонный звонок, который и осуществил тайное желание доктора остаться наедине с квартирой.
        Матлин быстро собрался и со словами «я скоро вернусь», захлопнул за собой дверь, а Борис Сергеевич, как по команде «фас», кинулся на книжную полку, где в числе прочих, вполне «атеистических» книг и брошюр, блестел золотыми буквами на переплете увесистый том Корана.
        Дождавшись, пока шаги утихнут на лестнице, он стащил книгу с полки и перелистал: ни закладок, ни пометок, характерных для ярых адептов там обнаружено не было. Более того, отдельные страницы расходились с некоторым девственным хрустом, нехарактерным для часто читаемых книг.
        - Вот и чудненько, - подумал доктор, возвращая Коран на место. При этом стопка наваленных сверху журналов перекосилась, в любой момент угрожая обвалом, и доктор полез на табурет ее попридержать. Но тут, Борис Сергеевич даже не заметил, откуда оно взялось, - с полки упало куриное яйцо. У доктора от неожиданности перехватило дух. Но сделать выводы о пациенте, который хранит яйца на книжных полках, он не успел. Яйцо не разбилось, зато громыхнуло так, будто по полу стукнули обухом топора. Изображение на экране телевизора пропало, вернее, сделалось едва различимым, и звук с трудом пробивался сквозь помехи. Доктор слез с табурета и пошел поправлять антенну, но с удивлением обнаружил, что телевизор работал без нее. Он тщательно осмотрел корпус - гнездо антенны пустовало. Он попробовал слегка подковырнуть заднюю крышку, потому что представления не имел, как можно воткнуть в корпус старенького «Горизонта» антенну, дающую такое качество изображения - эти ремонтники-любители имеют одну родственную черту, не завинчивать за собой крышки. Но крышка сидела на пломбе.
        Борис Сергеевич поднял с пола яйцо, и изображение на экране прояснилось, но вместо ЦТ он показывал какое-то китайское шоу с китайскими иероглифами и разговорами, очевидно, тоже китайскими.
        - Вот это да! - воскликнул доктор и пощелкал каналы. Везде шло одно и то же. - Не может такого быть! - он опустил яйцо на пол, и экран опять потускнел. Доктор снова поднял яйцо и уселся с ним на диван. Изображение поменялось на дикторшу, говорящую на похожем азиатском языке, но после перемещения яйца обратно к телевизору, шоу возобновилось. Доктор прогулялся в другой конец комнаты и, катая яйцо по столу, нащупал англоязычную передачу с французскими титрами, а, перекатив его на подоконник, посмотрел отрывок новостей ВВС. Он очень внимательно оглядел яйцо - естественно, ни сорта, ни даты выпуска на нем не значилось и ничего подозрительного, кроме чересчур большого веса, в нем не было. Вернув его на прежнее место, Борис Сергеевич убедился, что в эфире родное Центральное телевидение, собрался, переоделся и покинул квартиру Матлина навсегда. Больше они не виделись, не слышались и лишних вопросов друг о друге старались не задавать. Разве что Борис Сергеевич перед уходом написал хозяину записку, в которой попрощался и поблагодарил за гостеприимство. А также сделал звонок молодым Бочаровым, в котором
сообщил, что ничем помочь, к сожалению, не в состоянии, так как Феликс произвел на него впечатление психически здорового человека. На более же детальный психиатрический анализ он уполномочен не был. Впредь просил не беспокоить и от оплаты услуг со стороны Бочаровых категорически отказался.
        Доктор отнюдь не был полным профаном в технике. Честно признаться, он разбирался в ней гораздо лучше, чем в устройстве человеческой души - две эти вещи ему всегда казались несопоставимыми по степени сложности, несравнимыми ни в каких абстрактных или конкретно-профессиональных условностях. Но никто не виноват, что доктору Татарскому хотелось от этой жизни всегда больше, чем она могла ему предложить, и он никогда не позволил бы себе отнять у своего пациента права желать того же самого.
        Глава 16
        После деликатного отлучения от семейства Бочаровых и категорического запрета на общение с их подрастающим наследником, душевный дискомфорт Матлина усилился. Он устроился в ателье по ремонту бытовой техники и по уши завалил себя работой. Это несколько улучшило его финансовое положение, немного развеяло навязчивые идеи и позволило сносно существовать, по крайней мере, с полгода, покуда на него не свалились новые проблемы.
        Проблемы дали о себе знать скромной повесткой, приглашавшей его в следственные органы районного отделения внутренних дел. Куда Матлин, как законопослушный гражданин, явился в назначенный срок и откуда вышел спустя час в полном смятении. Из всего услышанного там он понял, что является единственным свидетелем по делу о предполагаемом убийстве и сокрытии тела Андрея Николаевича Короеда. А так как свидетелем он оказался действительно единственным, то ему же, по совместительству, была предложена роль главного подозреваемого. В связи с этим у него была взята подписка о невыезде и письменное изложение обстоятельств его полугодичного отсутствия с подробным описанием, как и с кем он провел это время, да еще с указанием имен и адресов свидетелей, которые могли бы это подтвердить.
        Покинув отделение, Матлин еще некоторое время просидел на скамеечке в парке, осмысливая происшедшее и в глубине души надеясь, что следователь выскочит за ним вдогонку с извинениями и обещаниями замять этот досадный инцидент. «Вы до сих пор не дали определенного ответа на вопрос, был ли с вами пропавший Короед…» - наезжал следователь, не подозревая, что главного свидетеля это интересовало ничуть не меньше. «Каково хамство!» - думал Матлин, но убедительного оправдания себе не находил. Точнее, инстинкт самосохранения подсказывал ему: один намек на пережитую тобой, лягушонок, амнезию и при первом же сеансе гипноза ты выболтаешь все… даже если не все - для психушки любого количества информации будет достаточно. С ощущением абсолютного тупика в душе, он решительной походкой направился к родителям предполагаемого потерпевшего.
        На его счастье, отца, главного вдохновителя следствия, дома не оказалось. А прослезившаяся мать не смогла сообщить ничего нового: «Он вышел из дома очень рано, в четыре утра. Я проснулась и думала спросить, куда ж он в такую рань собрался? Но не спросила. Ах, если б знать… Он был совершенно обычным в последние дни. Только все время ждал звонка и спрашивал «мне никто не звонил?», «мне ничего не просили передать?» Кажется, он устраивался на работу. О тебе не говорил ничего. Мы читали все письма, которые ему пришли за последние годы. Там тоже - ничего особенного. Записную книжку он забрал с собой. Он взял еще старую спортивную сумку, но что он в ней унес - не могу сказать. На следующий день мы стали звонить по всем друзьям и знакомым. Тогда-то и выяснилось, что ты тоже пропал. Буквально за день до того ты разговаривал с матерью по телефону, обещал зайти - она тоже очень волновалась, и мы решили, что вы вместе. Мне даже стало спокойнее, что он с тобой, а не один. Через неделю мы обзвонили всех, кого смогли, опросили всех ваших знакомых, заявили в розыск. Когда ты вернулся - у нас появилась надежда. А
теперь отец настоял. Он считает, что ты что-то скрываешь от нас. Он хочет точно знать, где и с кем ты был, иначе не угомонится… - женщина опять расплакалась, - если б ты знал, Феликс, сколько трупов мы пересмотрели на опознании. В Астрахань ездили, в Ярославль, везде, где приметы были похожи. Как это тяжело. Не дай Бог…»
        Глядя на эти слезы, Матлину действительно оставалось лишь молить Бога, чтоб вспомнить хоть что-нибудь, хоть самое начало. Или метаться по квартире в ожидании возвращения Суфа и надеяться, что до этого времени ничего худшего не случится.
        Страх оказался на выдумку хитер. Матлин уволился с работы, стащил из мастерской разобранный радиопередатчик военного образца, набил карманы деталями и посвятил себя целиком конструированию приставки к антенне Суфа, которая смогла бы передать внятные позывные за пределы орбиты. Зная Суфа, Матлин был уверен, что любое его устройство рассчитано на гораздо больший диапазон применения, чем планетарная система. Иначе оно ему всецело без надобности. Хотя бы выйти за радиопомехи Земли… Он должен был это сделать. Единственной и самой главной его проблемой было развернуть «яйцо» с приема на трансляцию. С этой проблемой он не спал ночами, он проводил тончайшие эксперименты по сопоставлению внутренней сущности антенны и ее создателя, одинаково герметично от него закупоренных. Он перечитал гору технической литературы, перепробовал все и уже готов был смириться со своим поражением, когда сигнал удалось, наконец, послать. Да так, что на его фоне заглохли все остальные радиостанции. Теперь он каждую ночь с интервалом в час, запускал в эфир мгновенный сигнал: «Навигатору» найти Суфа, Матлин нуждается в его
помощи».
        Однажды ночью в комнате его раздалось необычное шипение: от работающей антенны Суфа отделился небольшой оранжевый нимб, повисел с минуту неподвижно, затем, увеличиваясь в диаметре, начал терять яркость и растворился. Матлин подскочил с дивана, повключал все находящиеся в доме приемники на разные частоты и затаил дыхание. Через некоторое время явление повторилось и с той поры наблюдалось регулярно с небольшими перерывами и без всякой пользы для дела.
        Утром того же дня он обнаружил в почтовом ящике очередную повестку, кинулся звонить следователю и очень убедительно разъяснил ему, что весь в процессе написания… Что пытается вспомнить все до мельчайших деталей, потому что понимает серьезность обвинения, которое может быть ему предъявлено, не хочет нести незаслуженное наказание и, в связи с этим, на окончание написательного процесса ему требуется еще как минимум пару дней. Но следователь был непоколебим и категорически настаивал на немедленной явке. Матлин тяжело вздохнул. Деваться ему было некуда.
        В милиции его продержали допоздна, заставляя подробно расписывать все события и напрягать свою истощенную фантазию обилием бессмысленных подробностей, за которые следствие, должно быть, предполагало зацепиться, так как цепляться ему было откровенно не за что. История получилась отменно захватывающей, с динамичным сюжетом и яркими персонажами. Достойная настоящего детективного романа: ни в чем не повинного Феликса, волочившегося домой с дачи пешком по Волоколамскому шоссе, остановили трое лиц кавказской национальности, огрели по голове, повязали и увезли. Трое суток не кормили, не поили, изысканным обществом не баловали, даже дорожным пейзажем любоваться не позволяли, потому как машина являла собой закрытый грузовик. А когда грузовик открылся, перед ним простирались лишь снежные вершины Кавказа и ветхая лачуга, обнесенная высоким забором, в которой он и двое таких же невинно схваченных невольников с полгода страдали на голом холодном полу без теплых одеял и горячей еды; терпели унижения и побои; голыми руками выкапывали из-под снега черемшу, не смея роптать на жизнь. Подобные «роптания» были
чреваты еще более тяжкими унижениями и побоями. Ему чудом удалось вырваться из этого ада. Единственное, что ему хотелось, - это забыть! Все забыть и никогда не вспоминать. Это почти удалось, только теперь долгими бессонными ночами ему снятся обмороженные руки, снег, черемша, пинки охранников и разжиревшая физиономия «хозяина», торчащая из окошка белого «Мерседеса», но Короед не снится. Это определенно, совершенно точно, что Короеда с ним не было и быть не могло. С ним был только страх, сквозь который алчно сверкали налитые кровью глаза и повторяли: «Проболтаешься - тебе не жить, из-под земли достану!»
        Завершив первый в своей жизни литературный опыт, Матлин чуть не расплакался над участью тех двоих, оставшихся взаперти, бомжей-невольников. Ему вдруг яснее ясного явилось видение «краснорожего хозяина» с перекошенной челюстью, клацающего золотыми зубами. «Вот ты и покойник!» - послышалось Матлину и он начал требовать себе вооруженную охрану. Он, не дрогнув, подписал каждый лист своего отпетого бреда и подумал, что, возможно, неплохо было бы начать мемуары. Но какие мемуары могли сравниться с его сегодняшним полетом вдохновения. Только б наша доблестная милиция успела схватить эту шайку и упечь в тюрьму. Матлин бы еще не такое осмелился о них рассказать! Конечно, лучше бы ему сегодня было переночевать в следственном изоляторе. Вдруг за ним следили? Вдруг видели, куда он вошел? Вдруг догадаются, что все они в западне?..
        Матлина выставили на улицу в десятом часу без всякой охраны. Велели убираться домой и ждать. В своем творческом подъеме он приволокся домой только за полночь, запер за собой дверь и потянулся к выключателю, но выключатель закрывало что-то инородное. «Вот оно, возмездие! - подумал он про себя, - мафия бессмертна!»
        - Не включай свет. Я без него лучше вижу.
        - Суф!!! Наконец-то! - Матлин готов был обнять его и на радостях задушить, но тот вовремя отскочил.
        - Чему я учил тебя? Никогда не хватайся голыми руками за навигатора, если не знаешь, какая на нем защита. И вообще, инопланетян руками не лапать.
        - Сейчас, сейчас, - Матлин забегал взад-вперед по коридору, - я найду свечу, разберусь, что это за защита, и оторву тебе голову.
        Свечи не нашлось, но нимб антенны накалился не хуже лампы. На Суфе была действительно великолепная экипировка с отменной защитой и остатками навигационных приспособлений на манжетах; с крутыми креплениями и гравитационными ботинками такой мощности, которая позволяла ходить по стенам и потолку - знал, паразит, куда собирался. Физиономия его сияла, будто он только что испытал очередной концептуальный супергибрид и чудом не свернул себе шею.
        - Где ты шлялся, черт лысый? Сколько времени тебя не было!
        - Это Ксарес виноват. Я тут ни при чем. Все из-за него.
        - Что-то стряслось?
        - Нет, конечно, - Суф скрестил руки на груди и уставился в потолок, на котором он протоптал дорожку от длительных ожиданий, - он повел себя как последняя скотина.
        - Объясни толком.
        - Он поселил в твоем павильоне двух бонтуанских фактуриалов. На этой почве поссорился с бонтуанцами и они закрыли для него заповедник.
        - Ты не мог сюда попасть?
        - Мне сообщили, что ты тут… занервничал и мы…
        - Ну, что? - Матлин начал не на шутку заводиться.
        - … мы обменяли одного из них на проход в зону, а другого Ксарес припрятал - теперь жди неприятностей. Хотя с бонтуанцами вполне можно было договориться по-хорошему. Но он же, как всегда, самый умный.
        - Вы спятили!
        - Не волнуйся, они не земляне и на тебя совсем не похожи. Я с утра на орбите, все ваше телевидение просмотрел - вы тут все какие-то бешеные, а они - жрут, дрыхнут, да пугаются, чего попало.
        - Ты меня заберешь? Я нужен Ксару?
        - Ксар залег на дно. Ты даже имя его вслух не произноси. Да и не нужен ты ему ради одного полудохлого фактуриала. На, читай, это все, что он велел тебе передать.
        Матлин получил бумажку, одну из тех, что остались в наследство ЦИФу, на которых когда-то Ксарес обучался азам правописания и которые когда-то до боли напоминали настоящую бумагу с его таинственно пропавшей родины. Запись была исполнена чернилами из пресловутой синей съедобной ягоды и выглядела предельно лаконично: «Человека с черной звездой за плечами приглашают посредники. Жди,» - Матлин сильно пожалел, что не учил Ксара культуре писания писем.
        - Кто такие посредники?
        - Что-то вроде лингвистов. Переводчики какие-то. Они подозрительно быстро на тебя клюнули, Ксар сказал, что это хорошо.
        - Сколько ждать?
        - Может быть, год… Они захотели подробную информацию о тебе. Ну, Ксар и выложил им все начистоту. Происхождение черной звезды тоже. Когда не надо, он честный.
        - Тысяча чертей тебя возьми! Какой год! Я не знаю, что со мной будет завтра. Ты представить себе не можешь, что здесь происходит.
        Суфу пришлось выслушать все, начиная с таинственного исчезновения Короеда до возможных последствий сегодняшнего детективного романа, написанного у следователя. Младенца Бочаровых он отмел сразу:
        - Как вела себя «муха»?
        - Она никому, кроме меня, не видна.
        - Как она себя вела, когда ты подходил к ребенку?
        - Обычно.
        - Рядом с мадистой это нереально. От нее бы след простыл, а на следующий день здесь была бы вся Кальта и им было бы наплевать на его родителей, на тебя, на твою фактуру и на все остальное.
        - Ты уверен?
        - Для чего, по-твоему, ее навесили?
        - Но ты не видел его взгляда!
        - Я видел Али. Такое увидишь - всю жизнь будешь бегать от галлюцинаций. Поверь мне, все нормально. А насчет твоего одноклассника я ничего не знаю, и знать не хочу. Еще одного мне не хватало. Конечно же, это совпадение. Может, ты действительно его убил и закопал? Все равно же ничего не помнишь…
        - Ты считаешь, что я на это способен?
        - Я видел, на что ты способен. Довести фактуриала до обряда погребения - это тебе на час работы. Только в тюрьму садиться из-за этого не стоит. Никому от этого пользы не будет.
        - Здесь не принято спрашивать согласия перед тем, как посадить в тюрьму.
        - Давай снимем с тебя биокопию. В тюрьме все равно за ней ухаживать не умеют. Она «скончается» и все останутся довольны.
        - Ты соображаешь, что говоришь? У меня здесь мать!
        - Знаешь что, - разозлился Суф, - никуда тебя не посадят. Кому ты нужен в тюрьме, такой зануда? Разбирайся сам, я тупею от ваших с Ксаром этических заморочек. Мое дело - прилетел… улетел. А кого ты убил, не убил - это твои проблемы.
        Глава 17
        Вопреки ожиданиям Матлина, ни завтра, ни послезавтра в тюрьму его не посадили, несмотря на настоятельные требования Короеда-старшего и на то, что Матлин, благодаря своей бреши в памяти, уже сам перед собой ни за что не ручался. Но его криминальный роман проверялся на достоверность подозрительно тихо. Матлин продумал перечень самых необходимых вещей, сложил их в спортивную сумку и поставил за штору возле окна. На этот раз он предусмотрел все, даже письма родным и близким на все случаи жизни.
        Неделя напряженных ожиданий принесла самый неожиданный результат, который Матлин не мог и предположить. Вернулся Андрей Короед. Как сообщила его заплаканная, на этот раз от счастья, мать, вернулся среди ночи совершенно голый, прикрывшись скатертью, снятой с чьей-то бельевой веревки. Пришел домой, чуть стоял на ногах от усталости, ничего толком не рассказал, сразу лег спать. Сказал только, что ты (то есть Феликс Матлин) здесь совершенно ни при чем. Поэтому, несмотря на то, что виновник события спит уже сутки напролет, глубоко виноватое семейство Короедов желает видеть безвинно пострадавшее семейство Матлина у себя в гостях.
        Собственно, Феликс пришел бы и без приглашения. На кухне был накрыт торжественный стол из всего, что пряталось на дне холодильника и не предназначалось для заурядного завтрака. Отец семейства откупорил бутылку белого вина, и дорогой гость был в принудительном порядке усажен за стол. Трудно сказать, на сколько суток ареста Матлин променял бы этот привод на кухню, но противостоять натиску хозяев не смог. Счастье-то какое в доме, сын вернулся.
        Сын тем временем спал в своей комнате и вяло реагировал на окружающую суету. Феликсу так и не удалось его добудиться. Не удалось его добудиться также ни отцу, ни матери, ни друзьям, ни родственникам, ни врачам, ни соседям. На четвертые сутки ранним утром его нашли повесившимся в собственной комнате на крюке от люстры. Никакой объяснительной записки Андрей Николаевич Короед после себя не оставил.
        С кладбища Матлин вернулся в непонятном настроении. В черном костюме, который одолжил у соседа для похорон, он весь оставшийся вечер и всю последующую ночь просидел на диване в одной позе, не шевелясь и не предпринимая никаких попыток выйти из этого странного состояния. Когда наступило утро, в том же самом черном костюме он вышел на улицу, прошелся через сквер и через все дворы, в которых остались воспоминания его детства, постоял у закрытых ворот школы, обошел ее со всех сторон и отправился на автобусную остановку. На автобусе он добрался до метро, вылез в центре у Белорусского вокзала и дошел пешком до Красной площади. Затем повернул в сторону Арбата, стараясь идти в самой сердцевине толпы, насколько это было возможно. Не дойдя до Арбата, он почувствовал, что дальше идти пешком не в состоянии, вернулся в метро и до половины первого ночи нарезал круги по кольцевой линии, пока его не вывел милиционер. Добравшись до своего дивана, он уселся на нем в той же самой позе, отрешенной от всякого бытия. Ни усталости, ни малейшего желания заснуть он не чувствовал. Не реагировал ни на телефонные звонки, ни
на позывные Суфа. Он ни о чем не думал, ни о чем не сожалел и даже не шевельнулся, когда Суф появился в квартире собственнолично.
        - Я все знаю, - заявил он. - Только не надо усугублять масштабы трагедии. Все вы когда-нибудь там побываете…
        - Спасибо, - учтиво произнес Матлин, - благодарю за напоминание, только ты не учел одного: проснувшись утром, люди не вешаются на крюке возле своей постели.
        - Не понял?
        - Это я не понял. У кого из вас, у тебя, у Ксара появилась идея состряпать эту бездарную копию?
        - Ты уверен, что вы похоронили копию?
        - Я даже догадываюсь, чьего она производства.
        - Намекаешь на ЦИФ? - Суф забурчал от ярости. - Знаешь что, маленькая лягушка, я не обязан был к тебе тащиться на помощь, но я здесь; я не обязан вторую неделю висеть на орбите над этим «обезьянником», но я делаю это и скоро совсем забуду, что такое цивилизация; я также не обязан оправдываться перед тобой за то, чего не совершал, и уж этого, извини, ты от меня не дождешься.
        - Я был уверен…
        - Заткнись и слушай: во-первых, для изготовления копии такого уровня, чтоб мать родная не узнала, надо, как минимум, иметь оригинал; во-вторых, если вместо оригинала в родную фактуру возвращают копию, - я бы на твоем месте хотя бы попробовал поинтересоваться причиной; и, в-третьих, если ты, проторчав здесь с год, так и не удосужился выяснить обстоятельств, забросивших тебя в Ареал, то можешь продолжать сидеть на своем диване в этом дурацком костюме с тем же самым дурацким выражением физиономии…
        - Суф! - Перебил его Матлин.
        - Чего?
        - Каким образом в культуре твоей цивилизации принято приносить извинения.
        - Стукнись три раза лбом об стенку - для твоей культуры вполне достаточно.
        - Хоть сто раз о каждую деталь корабля! - Закричал он.
        - Нет!!! - испугался Суф. - Только не о корабль!
        - Мы должны затемно выйти с орбиты!
        - Куда еще?
        - Технопарк! Туда, откуда все началось!
        - Этих технопарков в зоне миллион, а твой корабль «сперли» вместе с архивами маршрутов!
        - Не волнуйся, я узнаю его из миллиона!
        Вторая тетрадь:
        ПОСРЕДНИКИ
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ
        «…Хранитель мой милосердный, я больше никогда не увижу Летаргических дун, странствующих сквозь слепую бездну времени и пространства. Будь проклят тот миг, когда я впервые осознал неизбежность своего апокалипсиса и то, что Природа сама, из собственной суеты и одиночества сотворила себе священную блажь, именуемую искусством, и ввергла в помешательство разум, с ним соприкоснувшийся. Ибо тот, кто видел Летаргические дуны, сотворенные никем из ничего, странствующие из бытия в небытие по одной лишь Природе ведомым дорогам бесконечности - обречен на безумие. Теперь я понимаю, что искусство - обратная сторона смерти, отрыв от логики бытия; то, что ни один мудрец не возьмется растолковать, побоявшись прослыть глупцом; то, чего не должно быть, но есть… но существует - первый решительный шаг к концу мироздания. Будь проклят тот миг, когда я впервые его совершил; будь проклят тот миг, когда я понял, что безумен…» Из предисловия к 4-й Книге Искусств, написанного странствующим безумцем Фидрис-ом-Муком.
        Термин «дун» не имеет прямого аналога ни в одном из языков Земли. Он обозначает явление, похожее на выброс галлюцинагенного вещества (поля), природа и смысл которого имеет различные толкования. Это не галлюцинации в нашем понимании этого слова. Это устойчивая «картинка», одинаковая для всех наблюдающих, имеющая конкретную форму, строго очерченные границы и ни в коем случае не плод индивидуального (внутреннего) воображения, скорее воображения внешнего, вызванного не реакцией психики на непривычные воздействия, а напротив, воздействие психики на особые волновые поля. Эти воздействия не универсальны и встречаются крайне редко, далеко не у всех рас. Только при наличии необходимой внешней среды и способностей психики этой средой манипулировать. Не стоит углубляться в историю открытия явления и эволюции, в результате которой оно сделалось чем-то средним между способом медитации, искусством и видом спорта. Стоит лишь заметить, что термин в Ареале прижился и нашел богатое применение к чему угодно, только не к своему первоначальному смыслу. В этой главе, в частности, «Летаргические дуны» носят смысл
совершенно иной. Но с легкой руки Фидриса термин «дун» накрепко прилип к явлению и уже миллионы лет существует в таком виде.
        Природу Летаргических дун, описанных в 4-й Книге Искусств, невозможно исследовать никакими традиционными методами. Но находятся уникумы, способные их постичь своим особым чутьем. После таких экспериментов над собой они лишаются рассудка либо исчезают, оставив после себя описания непохожих впечатлений, будто речь идет о разных вещах. Эти трактаты мало кто воспринимает всерьез. Но находятся другие чудаки, которые, впадая в транс, пытаются их толковать и толкуют до полной смысловой совместимости. Но толкование разных авторов, как любое вторичное искусство, оказывается еще более путано и разнолико. Эти чудаки способны всю жизнь скитаться по ареалу в поисках Летаргических дун, но мало кому из одержимых удается достичь результата. Точнее сказать - никому. На редкие явления везет обычно случайным «прохожим». Одним из таких… случайных был Фидрис-ом-Мук.
        Описания Фидриса пока что наиболее ясное свидетельство очевидца, который, сделав над собой усилие и, абстрагировавшись от эмоций, оставил более-менее пригодную для восприятия картину явления. В своем предисловии к 4-й Книге он утверждает, что это ни что иное, как форма существования внепространственной субстанции. {В.-п. субстанция - особое видимое состояние вещества в межуровневых пространственных промежутках. Уровни упоминаются в 8 - 9 ступенях шкалы Дуйля, их смысл будет рассматриваться в последующих главах учебника.} В.-п. субстанции (материи) в чистом виде вроде бы как не существует, а способа ее исследования - тем более. Да и сама в.-п. «материя» - понятие скорее гипотетическое. Но Фидрис лично наблюдал, более того, вычислил градус ее отклонения от условно нулевого пространственного Уровня. Величина оказалась ничтожно мала, но скопление в.-п. вещества занимало объем средней величины галактики, включая в себя миллиарды небесных тел, не связанных никакими физическими законами, их перемещение в пространстве имело скорее дискретные свойства, однако прагматик Фидрис увидел в этом проявление
чистого искусства, прототипа искусства. Скептики же, анализировавшие его материалы, не нашли в них ничего, кроме аномалии, начиненной мощнейшим психоэнергетическим зарядом, который и становится, по их мнению, главной причиной помешательства, а вовсе не то, что предстает взгляду очевидца.
        На одной из планет аномалии Фидрис обнаружил гигантских размеров ворота, обрамляющие вход в подземный коридор. Сами ворота, высеченные из камня скалы, были пределом архитектурного совершенства. Их форма создавала иллюзию искажения, а грани меняли очертания с разного угла зрения. Эти очертания порой не имели смысла в трехмерном пространстве, а при увеличении «картинки» наблюдатель испытывал сильное головокружение. Неоправданно огромные размеры ворот способны были пропустить навигаторский болф. Фидрис пытался приблизиться к ним, но каждый раз попытка не удавалась, и он пошел на эксперимент: прежде чем начать приближение, он зафиксировал координаты своего корабля в пространстве. И с этих координат в сторону цели корабль не сдвинулся ни на градус. Будто Вселенная вращалась вокруг него с задаваемой кораблем скоростью, но планета, цель и сам корабль оставались неподвижны. При этом показатели скорости проходили самые чудовищные диапазоны - малейшее искажение пространства могло оказаться роковым, но ни единого искажения в зоне Л.д. не наблюдалось - корабль держал идеально ровный курс, показатели
пространственных координат не менялись.
        Фидрис оставил изображение этой архитектуры, которое, по его мнению, не передает и тысячной доли великолепия оригинала. Это дало повод скептикам-исследователям материалов усомниться в адекватности передачи света и расстояния аномалии. Но даже это голографическое изображение произвело впечатление. Оно было помещено в один из архивов Ареала, однако вскоре помутнело и стало стремительно исчезать. С него поспешно было сделано несколько вторичных копий, но восстановить голограмму Фидриса не смогли. Вероятнее всего она банально самоликвидировалась, но были и другие версии, касающиеся мадисты… Хотя, собственно, не о них речь. Можно было бы вовсе не вдаваться в конкретику изображений, если бы спустя некоторое время не произошло другое событие, заставившее задуматься и скептиков и единомышленников. Одна из фактурных экспедиций привезла с собой изображение в точности такой же архитектуры, но гораздо меньших размеров, найденной на одной из фактурных планет. Члены экспедиции свидетельствовали, что местные аборигены, не вырвавшиеся даже на орбиту, серьезно утверждают, что это есть центр Вселенной, приблизиться
к которому невозможно. Всех пытавшихся это сделать ждала участь помешанного Фидриса: сильные головокружения плюс различные расстройства организма, характерные для местной фактуры, нередко приводящие к смерти. Экспедиция оставила в архиве копию «центра Вселенной», которая прекрасно хранится наряду с мутнеющими копиями Фидриса. Именно по ней психобиологи вычислили расу существ, способных сотворить это чудо и существовать в нем без ущерба для здоровья. И вот что интересно: никакие аналоги этой расы в естественном ареале существовать не способны и ни в какую логическую структуру рас эти существа не укладываются. Казалось бы, теория Фидриса о межуровневых существованиях в лучшем доказательстве не нуждается, однако, забегая вперед, скажу, что Фидрис был не прав. И это роковое заблуждение в свое время слишком дорого обошлось адептам сомнительно доказуемых теорий. Впрочем, это не единственное потрясение, доставленное Фидрисом цивилизованному Ареалу, он привез с собой целую галерею Летаргических дун; все они с одинаковым успехом мутнели и действовали на нервы исследователям, но аналог в фактуре был найден
только «воротам». Пока, во всяком случае.
        Одна из интереснейших гипотез, объясняющих природу Летаргических дун, была предложена инженерами-информационщиками. Они предположили, что внепространственная «материя» здесь совершенно ни при чем, вся дело в Е-инфополе. Это очень похоже на самопроизвольный выброс информации, создающий помехи в структуре ЕИП. Но физической природы растолковать не смогли - сбивали с толку мутнеющие копии: если это всплески ЕИП, давшие осложнения на психику Фидриса, копий быть не могло. Если же осложнение оказалось столь сильным, что Фидрис ухитрился сделать копии с собственного воображения - они должны искажаться, но не мутнеть.
        Глава 1
        Предчувствия подводили Матлина всегда и везде, но только не на этот раз. Технопарк он узнал сразу, даже, несмотря на то, что едкий оранжевый туман на схеме не был обозначен, а местонахождение существенно отклонилось от своих прежних координат. Он был уверен на все сто: это то самое место, где он впервые открыл глаза и немедленно пожалел об этом. К этому, ничем не примечательному технопарку, которых в зоне, должно быть, тысячи, он чувствовал необыкновенный прилив нежности, который должен чувствовать любой нормальный человек к больнице, в которой родился. Вид серого гуманоида по-прежнему не обещал ему эстетического удовольствия, но радость Матлина была столь велика, что никакие мелочи на ее фоне значения не имели.
        Суф связался с парком, чтобы скорректировать полет и запросить бокс для посадки, но в ответ пришел запрос на параметры корабля по полной программе и обстоятельное объяснение причины визита.
        - Как звали твоего «серого»? - спросил он.
        - Не знаю, - признался Матлин, - никак не звали.
        - Хоть кто он там?
        Матлин только развел руками.
        - Гуманоид.
        Тянуть связь больше двадцати секунд у навигаторов считалось признаком дурного тона, но и сообщение, отосланное в технопарк, не претендовало на особый изыск: «Серого гуманоида желает видеть волосатый фактуриал». Вследствие чего голова Серого немедленно показалась в бортовой панораме и, внимательно оглядев окрестности, остановила взгляд на одуревшем от счастья Матлине со взлохмаченной шевелюрой и признаками недельной щетине на лице. Со стороны технопарка вопросов больше не поступило, корректор полета пошел на пульт.
        Технопарк был устроен по принципу стандартного корабля Ареала: пластами помещений, напоминающих сферическую спираль с меняющейся искусственной гравитацией, характерной для большинства технопарков и с путаными переходами. Трудно было определить, естественная ли это планета так основательно оприходована цивилизацией или АФ-пломба, поддерживающая равновесие системы. Зал, в котором Матлин пережил ужасный конец своей злополучной амнезии, Суф определил одним простым словом, по смыслу похожим на «карантин». Это было место для склада, перевалочного пункта для громоздких предметов, требующих особого контроля и обработки обычно при пересечении рискованных зон. Пользовались им крайне редко. Пустовал он и на сей раз, пока Матлин дожидался визита Серого, а Суф развлекал его житейскими историями об этих карантинных пропускниках и их назначениях, не имеющих ничего общего с его фактурными проблемами.
        Матлин много раз представлял себе эту встречу. Все, что он должен был сообщить Серому и все, что должен был у него спросить, намывалось в мыслях многими бессонными ночами и уже являло собой плотно накатанную колею слов, образов из всех возможных поворотов событий. Но действительность оказалась куда более непредсказуемой и первая же фраза Серого выбила его из колеи:
        - Я доволен, что мои медицинские опыты оказались успешными.
        Ни предмета разговора, ни причины «довольства» Матлин сразу не понял и уже начал сомневаться, о нем ли идет речь, не спутали ли его ненароком… Но серые гуманоиды амнезией не страдали.
        - Я прекрасно помню это недоразумение. С того момента, когда инженер обнаружил тебя здесь и принял за бешеное животное. Мы не сразу поняли, что происходит: я часто слышал о подобном явлении, но увидел впервые - типичные признаки саморазрушения мозга. Я не надеялся, что удастся остановить процесс, и постарался облегчить страдания. Кроме меня, к тебе никто не решался подойти. Но если восстановилась даже способность к общению - я очень доволен.
        Матлин не стал выводить Серого из заблуждения по части языка, а также сильно преувеличил уровень своей фактуры, прежде чем в общих чертах обрисовать ситуацию и справиться, не было ли с ним второго такого же «бешенного животного»?..
        Но сам Серый и такой же серый инженер, нашедший его, были убеждены: «животное было одно. Второго нигде не обнаружено и пропасть на территории технопарка оно ни коим образом не могло. Другой вопрос, гораздо более интересный, как подобное животное смогло оказаться здесь?»
        - Только не следует думать, - продолжил Серый, - что я не интересовался этим вопросом. Ты не ориентировался в ситуации, но вел себя слишком уверенно для ранних фактуриалов. Я вскоре пожалел, что не отправил тебя в биологические лаборатории. Но после внезапного исчезновения с маршрута я отказался вообще что-либо понимать: либо все в порядке и ты скоординировался сам, либо случилось непредвиденное. В этот период через карантин прошла всего лишь одна экспедиция. Она не парковалась здесь и работала с грузом прямо с орбиты. Карантин производил консервацию.
        Матлин вопросительно поглядел на Суфа.
        - Непонятно, о чем речь? - удивился Серый. - Отсек гасил внутреннюю вибрацию предметов для облегчения маневра корабля.
        - Я не ослышался? - воскликнул Матлин. - Ведь это может означать только одно - меня хотели убить!
        - Не думаю, что не нашлось более простого и надежного способа это сделать, - успокоил его Серый.
        - Но я не знаю, что произошло. Я абсолютно ничего не помню.
        - Через карантин ничто живое проходить не должно. И то, что ты остался жив, может иметь одно разумное объяснение: ты оказался в зале после того, как режим консервации отработал. Но иначе, как с багажом экспедиции, проникнуть туда нельзя. Возможно, багаж подвергался обработке перед проходом рискованной зоны, и ты находился внутри него. Кто выбросил тебя наружу с такой опасной болезнью и от чего она началась, - трудно судить. Оборудование технопарка здесь ни при чем. Такую цепную реакцию мозга могут вызвать лишь биологические воздействия.
        - Что можно узнать о самой экспедиции? О какой рискованной зоне идет речь?
        - Непохоже, что речь идет о зоне. Скорее всего, об участке аномалии, проходимом для экономии полетного времени. Мы не задаем клиентам лишних вопросов, особенно, если они не пользуются посадочным боксом. Единственное, что я могу дать, - это точные координаты пространства и времени события, развитие этих координат можно лишь предполагать.
        Серый отвел Матлина в диспетчерский пульт и поднял на панораму схему режимов работы отсеков того памятного дня. Волосатый фактуриал в этих тонкостях абсолютно ничего не смыслил, но глядел во все глаза и активно поддакивал Серому, который пытался вычислить приблизительные параметры корабля, руководствуясь исключительно манерой его вращения на орбите. Манера казалась ему нехарактерной для среднестатистического клиента: либо это очень дальнобойный скоростной болф колоссальной мощности, либо… Серый опять отказывался что-либо понимать и повторял каждый раз одно и то же: нестандартный аппарат, нестандартный, ищите прежде всего на стыке рискованных аномальных зон и нестандартных конструкций. Навигатор высочайшего класса! Впервые вижу что-то подобное: ему удалось не оставить своих параметров на орбитальном приемнике, воспользоваться карантином и уйти. Хорошо, что болф необычен, проще будет искать навигатора. Должно быть, у него допуск не ниже восьмого уровня. Навигаторы такого класса все на контроле.
        Матлин продолжал энергично поддакивать, отдавая себе отчет в том, что в голове его образовался полный винегрет и, чем больше он слушает Серого, тем меньше вероятность разделить эту смесь на составляющие ингредиенты: от Суфа он усвоил, как таблицу умножения, одну святую школярскую аксиому - навигатора выше восьмого уровня допуска на маршруте засечь НЕВОЗМОЖНО! Как его искать? На каком контроле? Можно ли кидаться на поиски, не имея представления, что произошло и чем это может быть чревато?
        - В их школе есть особый закрытый архив, - сообщил Серый, - на такого класса машины и на такого уровня навигаторов. Знаю, что выйти на этот архив сложно, но это единственное, что поможет наверняка.
        Озадаченный Матлин вернулся на болф, но Суфа на месте не обнаружил. Само собой разумеется, что ни через час, ни через два он не дождался ни его самого, ни какой-либо связи с ним и, не на шутку разозлившись, отправился на поиски. Прятаться Суф умел, но и у Матлина имелись свои хитрости: он вычислил по манжетным координатам его примерное местонахождение, отправился в прямо противоположную сторону станции и не ошибся. Интуиция привела его в небольшой просмотровый зал, состоящий из множества отсеков, оборудованных специальными панорамными столами, позволяющими делать профилактический осмотр и мелкий ремонт на расстоянии. Каждый стол соответствовал посадочному боксу технопарка и давал возможность детально исследовать все содержимое бокса при любых увеличениях. Эти залы считались самыми людными помещениями технопарка, и Матлина неприятно удивило то, что отсеки подозрительно пустовали, а из самой глубины зала доносились звуки еще более подозрительные, которые Матлин для собственного успокоения принял за слуховые галлюцинации. Но, тем не менее, осторожно последовал в направлении источника «галлюцинаций» и
еще раз не ошибся. Звуки приближались, усиливались и все больше становились похожими на «Lady in red». Вскоре глазам Матлина предстала умиляющая до слез картина: в одном из диспетчерских отсеков зала штук пятнадцать гуманоидов, собравшись в кружок вокруг смотрового стола, с благоговейным оцепенением вкушали творчество де Бурга.
        Заметив Матлина, Суф, без малейшей жалости к публике, извлек запись из воспроизводящего устройства, сунул ее за манжет и, будто ничего не произошло, обратился к своему подопечному:
        - Ну, что? Летим?
        Гуманоиды медленно и неохотно стали расползаться по делам.
        - Как это понимать? - удивился Матлин.
        - Не знаю, не уверен, что этот язык вообще следует понимать, но звучит приятно.
        - Вместо того, чтоб развлекать коллег, лучше б собрал их и подумал, как можно выйти в закрытые архивы вашей «Альма-матер».
        - Запросто.
        Вернувшись на корабль, Матлин прежде всего осторожно прозондировал все записи земного происхождения, но ничего не нашел, кроме фрагментов спутникового телевещания, которое вполне могло попасть в память компьютера автоматически, без умысла пилота.
        - Чем мне всегда нравились архивы школы, - рассуждал Суф, - так это тем, что даже самая приблизительная информация всегда оказывается точной.
        Ответ пришел немедленно: «Опознавательные характеристики болфа идентичны запросу; в интересующий вас период времени он, вероятно, вошел в зону Акруса. Навигатор неизвестен. Уточняющая информация может содержаться в технопарках… (далее следовало перечисление координат технопарков)».
        - Черт! - выругался Матлин. - Зона Акруса рискованная или нет? Что значит «вероятно»?
        Суф только отмахнулся от него и продублировал запросы по технопаркам, указанным в справке. Практически все они оказались «в десятку». Ответы обнадеживали: «Действительно был, никаких предметов после себя и никакой информации о себе не оставил». По срокам все совпадало. Но когда Суф вывел на панораму схему маршрута похитителя, оказалось, что все вопросы еще впереди. Маршрут представлял собой спираль в направлении от одного технопарка к другому, до конца зоны и обратно.
        - Идиоты! - воскликнул Матлин. - Даже я так не летаю! У них что, рулевое управление заклинило? Что за траектория?
        - Думай, - остановил его Суф, - думай, как следует, что это может означать?
        - Только то, что навигатором здесь и не пахло.
        - Что тебе напоминает эта схема?
        - Путь пьяного сборщика налогов с работы домой… Или пионерский рейд по местам боевой славы.
        Суф не отрывал глаз от схемы.
        - Почти угадал.
        - Ведь они возвращались несколько раз. Такое впечатление, будто что-то искали.
        - Это вполне очевидно, - рассуждал Суф, водя наконечником перчатки по спирали панорамы, - что они искали тебя.
        - Но почему они не использовали связь? Зачем делать этот облет, если…
        Суф отключил изображение и повернулся к Матлину.
        - Значит, у них была причина. И пока мы не узнаем, что это за причина, я бы не советовал тебе усердствовать в поисках. Как бы не пришлось потом мне разыскивать тебя.
        Некоторое время они сосредоточенно молчали, зависнув в районе технопарка и не имея ни одной приемлемой идеи, как быть дальше. Потом Суф спохватился и вызвал на связь Серого: «зондировались ли отсеки станции системой «генетический поиск» и если да, то когда?» Ответ поверг их в молчание еще более длительное и сосредоточенное: «Да, «поиск» зафиксирован станцией от объекта с дальней орбиты в следующие сроки…», которые не оставляли ни малейших сомнений.
        - В это время ты уже убрался оттуда?
        Матлин кивнул.
        - Уже сутки как…
        Серый послал вдогонку данные генетического кода искомого существа и свои недоумения по поводу того, что искатели не связались с ним напрямую. Естественно, это был генетический код Матлина.
        - Как думаешь, Суф, что им от меня надо?
        - Думаю, ничего хорошего с тебя не возьмешь. Соображай, тебе виднее… Может, рискнем развернуть их маршрут?
        Матлин испытал омерзительный оцепеняющий страх, не имеющий ничего общего с мандражем любопытствующего невежды. Ничего похожего с ним не случалось даже тогда, когда он в полном одиночестве завис на корабле с неизвестным ему маршрутом. Худшее, что ему грозило тогда - бездарная смерть от естественной старости. Теперь же он не мог даже предположить свою участь, если в процессе поиска случайно наткнется на похитителя. Предполагать ему было совершенно нечего, да и не из чего.
        Суф развернул маршрут от «Наша-галактики» до зоны Акруса, руководствуясь исключительно собственной навигаторской интуицией, проложил на глаз наиболее вероятную траекторию и где-то за сотой ступенью КМ-транзита поймал-таки искомый предмет по тем же закрытым школьным архивам.
        - Он шел с Земли? - спросил Матлин.
        - Возможно, но не исключено, что с Марса.
        - Нашел время издеваться. Смотри скорей, где он.
        Но Суф ничуть не поторопился, напротив, досконально разложил весь доступный маршрут на отрезки и пронаблюдал каждый: корабль возник на границе бонтуанской зоны, вблизи Наша-галактики и шел по курсу аккуратно на них.
        - Хороший навигатор, - сообщил Суф, - красиво идет, я б так не смог…
        - Какой допуск школы?
        - Да погоди ты! В бонтуанской зоне он следа не оставил. Следует предположить, что корабль их…
        - Кто такие бонтуанцы?
        - Отвяжись! Хороший навигатор идет по маршруту с отклонением на 9 градусов. Его отклонение 2 - 3, практически никакого. Из зоны твоего любимого технопарка они с тем же отклонением ушли в сторону Акруса и на границе зоны сошли с КМ-сети. Если я прав, их отклонение в Акрусе составит не более 20 градусов - хороший шанс узнать конечную цель маршрута. Надо смотреть саму зону.
        - Ты не боишься «зацепить» корабль? Если там прежняя команда, у нее могут быть прежние планы относительно меня.
        - Послушай, лягушонок, почему бы тебе не вернуться к Ксаресу? Кажется, у него тоже были планы. Он-то уж точно тебя бонтуанцам в обиду не даст…
        Пока Матлин подавлял в себе приступы ярости, Суф открывал зону Акруса и ужасался.
        - Нет! Я на своем болфе туда не пойду. Чудовищное смещение. Больше, чем я предполагал. Без внешней страховки - это исключено. Надо искать корабль с сильным центрующим полем или ставить по краям зоны удерживающие полюса. Иначе улетим… Здесь каждый шаг может растянуться на годы.
        - Куда еще «улетим»?
        - Не хотел бы я узнать, куда: в «ядре» зоны большая плотность вещества, которое, рассеиваясь, движется к внешней границе. Как повезет, угадаешь фазу - вышвырнет из зоны, промахнешься - пеняй на себя… Никакая цивилизация там невозможна, и нам там делать нечего.
        - А если найти специальный корабль?
        - Я не вожу по рискованным зонам рискованные корабли. Нужен навигатор, - Суф задумался, - не ниже восьмого допуска. И желательно, чтоб из самой зоны кто-то страховал. Без страховки и говорить не о чем.
        - Где можно найти навигатора?
        - Не знаю.
        - А кто должен знать? - вскипел Матлин.
        - Что там делать? Там в принципе не может быть никакой цивилизации, а твоего приятеля тем более!
        - Но зачем-то меня туда тащили!
        - Тащили, - согласился Суф, - но ведь выронили по дороге… радуйся!
        Глава 2
        В ожидании Матлина, Ксарес сварил чай, который успел остыть. Все оттого, что невероятно злопамятная Перра, не пожелав идти лифтами ЦИФа, вывалила своего ездока на голую поверхность грунта и была такова… А Матлин, вспомнив про оставленный в машине манжет, имел удовольствие несколько часов блуждать в поисках коммуникации, и проклинать себя за то, что не воспользовался, как все нормальные гуманоиды, услугами парка, а повел себя как последний фактуриал. Но Ксарес был рад и этому.
        Матлин вынул из сумки пакет с сахаром, пару лимонов, нож и потребовал воды, чтоб сполоснуть все это.
        - Мог бы сполоснуть дома, - заявил Ксар, - знал, куда собираешься… - и пока Матлин довольствовался паровой камерой, по очереди заталкивая в нее лимоны, Ксар, позабыв о всяких нормах приличия, вызвался помочь распаковать багаж. Он извлек из сумки своего подопечного массу диковинных вещей: адидасовский спортивный костюм, кроссовки, еще одну пачку сахара, две коробки шоколадных конфет, большой пакет карамели, две банки кофе, пять коробок мыла, механическую бритву и кое-что в дорогу почитать… Рассортировав все это по тематическим кучам, он проглотил конфету и сосредоточенно проанализировал ее вкусовую гамму своими рецепторами, находящимися, очевидно, чуть выше желудка.
        - И это все, что ты смог с собой привезти?
        - Я бы еще взял, - признался Матлин, - но Суф сказал, что не взлетим.
        - Вот как? Неужели в нем проснулось чувство юмора?
        - В нем много чего проснулось. Его теперь не узнать - конченый фактуриал. Он несколько дней висел на орбите, развлекая себя телевидением, но откуда в нем взялась способность нецензурно браниться?…
        - Ты недооцениваешь его способности. Раса ботришей исключительно сообразительна, близка к оптималам, к тому же имеет свойства имитировать все, с чем соприкасается. Так что нецензурщины он, вероятнее всего, набрался от тебя.
        - Да брось ты, он по-русски с трудом понимает и, к тому же… Если я и пропустил при нем пару раз, то сразу же извинился.
        - Ты просто не замечаешь за собой… - сказал Ксарес, проглатывая следующую конфету, - да, да! Имей в виду. И нечего извиняться. Только заостряешь его внимание.
        Они сутки кряду проболтали о всякой ерунде и не только… - Матлин выложил все, как на исповеди. Он обожал беседовать с Ксаром больше, чем с кем бы то ни было за всю свою жизнь. Ксар был единственным существом, которое слушало его всегда, с невероятным интересом, вгрызаясь в каждое слово, в каждую, казалось бы, ничего не значащую деталь. «Это от того, - думал поначалу Матлин, - что я для него штука новая, непонятная», но ошибался, потому что со временем слушательские способности Ксара ничуть не истощались. Кроме того, Матлин стал замечать такое отношение с его стороны не только к себе. «Это профессиональная болезнь фактурологов, - разъяснял ему Суф, - они предпочитают вникать в суть проблемы с первого захода, чтоб лишний раз со своими аборигенами дел не иметь». «Но все-таки стоило ли сидеть на полу лаборатории, когда есть чудесный особняк, удобные кресла, - рассуждал Матлин, возвращаясь к себе и валясь с ног от усталости, - я уже сто лет не сидел у камина, а теперь даже нет сил его растопить».
        Он заплетающейся походкой прошелся по дорожке сада, вышел к особняку и с первого взгляда на парадный вход догадался, что сидение в лаборатории было вынужденной мерой: двери парадной напрочь отсутствовали, из окон спальни второго этажа пробивался гадкий, чуть голубоватый свет, каменных львов на месте не оказалось, не оказалось их даже в ближайших обозримых окрестностях. Войдя в дом, Матлин и вовсе содрогнулся: стены и потолки оказались тонированы в черный цвет, до того черный, будто их вовсе не существовало, а пол каким-то образом держался в беззвездном космосе. Мебель и прочие милые сердцу безделушки были свалены в кучу среди гостиной и закрыты светонепроницаемым колпаком. Нетронутой оказалась лишь спальня. В изголовье его роскошной кровати светился фонарик, а под одеялом, шикарным стеганым одеялом, набитым мягкими, как пух, коконами насекомых, лежало маленькое, отвратительно глазастое существо с огромной головой и тонюсенькими ручонками.
        - Господи Иисусе… - пробормотал Матлин и почему-то перекрестился.
        Существо спрятало голову под одеяло.
        - А ну-ка, подвинься.
        Существо не шелохнулось.
        - Подвинься, кому сказал, - он повторил то же самое по-русски, но головастик по-прежнему не реагировал. - Черт!!! - Матлин огляделся по сторонам, но никакого подходящего инструмента, способного решить проблему, не обнаружил. - Кыш! - прошипел он и замахал руками. - Пошел, пошел отсюда.
        Существо только съежилось, и Матлину ничего не оставалось, как спуститься вниз к садовому инвентарю, выбрать самые размашистые грабли и с их помощью отбуксировать головастика на самый край кровати. Он так хотел спать, что, казалось, рухнул бы даже среди болота и уснул в обнимку с крокодилом, но только не с этим глазастым напуганным существом.
        Забравшись на кровать, не раздеваясь, он стащил одеяло на себя и после этого уже ничего не помнил и ничего не воспринимал. Лишь в павильонный полдень его разбудил голос Ксареса.
        - Ну, зачем же… зачем же было так его обижать, - он, стоя на четвереньках, аккуратно извлек из-под кровати глазастое существо при помощи тех же грабель, - тебя здесь никто не обижал, когда ты был так же беспомощен.
        Существо охотно пошло к Ксаресу на руки и, как обезьянка, обвило своими лапками его шею.
        - Это и есть бонтуанец?
        - Какое твое дело, хам! Это живое существо, и ты не должен был с ним так обращаться.
        - Я всего лишь его подвинул. Хочешь, извинюсь?
        - Оставь его в покое. У него сейчас не лучшие времена, чтобы еще выслушивать твои извинения, - вместе, они смотрелись очень трогательно. Ксарес бережно прижимал к себе «существо», придерживая его большую голову, - ты же знаешь, его подругу пришлось вернуть. Как бы ты себя чувствовал на его месте?
        - Паршиво, - согласился Матлин, - именно поэтому я никогда бы не позволил себя сцапать вместе с подругой, - он поднялся и начал стаскивать постельное белье. - Этот «Ромео» не заразный? Да поставь ты его, в конце концов, не трону…
        - Здесь для него слишком сильная гравитация. Я уже приготовил место, где такие циники, как ты, его не обидят.
        - Вот и отлично. Тогда проваливайте отсюда оба.
        - Твои львы опять гуляют по саду. Он пугается. Будь добр, верни их на место, - сказал Ксар, натягивая темный колпак на голову своему питомцу и направляясь к выходу. - И вообще, наведи порядок, если ты намерен здесь обосноваться.
        - Порядок, порядок, - ворчал Матлин, - когда я уезжал, такого погрома не было.
        Ни о каком наведении порядка не могло быть и речи. Весь следующий день, до самых сумерек, ушел на поимку львов. Первый попался сразу, зато второй задал своему хозяину работы и беготни. К концу дня Матлину за каждым деревом стало мерещиться каменное животное, которое на льва-то было похоже весьма приблизительно. Одна радость, в каменном состоянии оно перемещалось намного медленнее, чем в натуральном, совсем не кусалось и вместо кровавых борозд от когтей оставляло на своем преследователе в худшем случае синяки.
        Замаявшись этой работой, Матлин присел было на ступени отдохнуть, как вдруг в зарослях сада мелькнул третий…
        - Вот негодяи, - подумал он, - неужто расплодились, - и отправился поглядеть. Зверь шарахнулся от него в темноту кустарника. - Ну, нет, - решил Матлин, - это уже слишком, - вооружился садовым фонарем, железной цепью и кинулся вслед за зверем. Но вернулся ни с чем. Зверь будто провалился сквозь землю. Решив, что все это ему померещилось, Матлин опять присел на ступеньки, и в зарослях снова что-то мелькнуло. Он выключил фонарь и замер. Похоже, животное направлялось в его сторону. Кроме того, тяжело дышало, сверкало глазами и своими повадками мало походило на каменное изваяние.
        - Если даже это и лев, то, по крайней мере, из какого-то более эластичного материала, - рассуждал Матлин и прикидывал свои шансы в критический момент запрыгнуть в окно. Зверь, тем временем, блуждая и принюхиваясь, приблизился к парадной. Тень от дальнего фонаря четко обрисовала силуэт собаки, огромной и лохматой, похожей на водолаза. Все большие собаки в темноте похожи на водолазов. Матлин тихонько посвистел. Собака подошла ближе и остановилась в метре от его протянутой руки.
        - Иди сюда, кыс-кыс-кыс… Не бойся, - и холодный собачий нос уткнулся в его ладонь.
        При свете и более детальном рассмотрении это оказался алабай с кожаным ошейником и клубной меткой, на которой было выдавлено слово «Дэйк». Пес оказался совсем ручным, ласковым, как домашний кот и после получаса дружеского общения уже ходил за новым хозяином по пятам, здорово мешая ему делать уборку. Заполночь они улеглись на одной кровати. «Балованная собака, - подумал Матлин, - небось, в квартире держали, но все же это соседство оказалось куда приятнее вчерашнего». А Дэйк, вероятнее всего, подумал о том, что не так уж часто представителю его породы выпадает честь спать на хозяйской кровати, и на сон грядущий хорошенько обслюнявил небритую физиономию Матлина.
        Утром следующего дня Матлин был разбужен оглушительным, громоподобным лаем. Дверь спальни оказалась закрыта и при каждой попытке ее открыть со стороны гостиной, Дэйк, словно бешенный, кидался на нее и скреб лапой по дверной ручке.
        - Кто там? Войдите.
        Дверь чуть приоткрылась, но быстро захлопнулась, и очередной раскат лая не дал пришедшему ничего сказать.
        - Заходите, пожалуйста, - повторил Матлин, - будьте так любезны…
        Дэйк с самыми серьезными намерениями дежурил у двери, принюхиваясь к нижней щели и смачно отфыркиваясь, пока под окном спальни не послышался грохот садовой лестницы, а за стеклом не обозначилась физиономия Суфа. Заметив это, пес немедленно обратил весь гнев в сторону окна. Каждый раз, когда Суф пытался постучать пальцем по стеклу, Дэйк буквально сходил с ума от ярости. Суфовой пятерне, однако, с большим усилием удалось зацепиться за край форточки, в которую он, в конце концов, просунул голову и, вежливо дождавшись паузы в монологе Дэйка, произнес:
        - Уйми чудовище, если не хочешь, чтобы я оглох.
        - До чего же у нас нежные ушки… Дэйк, место!
        Собака непонимающе поглядела на Матлина и снова залаяла.
        - Как мне войти? - проблеял Суф, опираясь одной ногой на лестницу, а другой, соскальзывая с подоконника.
        - Как хочешь! Будешь знать, как воровать собак.
        - Это не собака. Это монстр. Он укусил меня два раза.
        - Очень правильно сделал.
        - Матлин, мне бы войти…
        - Добро пожаловать, - Матлин гостеприимно развел руками, а Дэйк продублировал этот жест очередным раскатом лая.
        - Если я войду, ты останешься без навигатора.
        - А как же наша хваленая защита?
        - Она не рассчитана на монстров. Он два раза ее прокусил. Если я войду, он сожрет меня.
        - Не бойся, неужели ты думаешь, что я позволю собаке отравиться гуманоидом?
        - Я привез его для Ксара. Он просил… Ты же знаешь, что я на него работаю.
        - А свои мозги у тебя работают? Или здесь принято красть друг у друга все, что плохо лежит? Ты ведешь себя как мадиста! Разве можно так обращаться с живым разумным существом? А у моего постояльца женщину отобрали… Нелюди вы и есть нелюди. На что вам понадобился этот несчастный головастик? Он зачахнет здесь от тоски раньше, чем вы закончите над ним свои дурацкие эксперименты. Лишь бы все по-вашему было. Вот теперь зайди, попробуй…
        - Феликс!
        - Слушаю тебя очень внимательно.
        - Если ты сейчас же не уймешь зверя и не откроешь окно, дядя Суф упадет.
        - Замечательно. Целься головой вниз.
        - А потом придет дядя Ксар и тебе влетит.
        - Пусть придет. Его-то мы и поджидаем.
        Но оба предсказанные Суфом события произошли почти одновременно: Суф загремел вниз, а в спальню вошел Ксарес. Дэйк, виляя хвостом, засеменил к нему, от чего Матлин почувствовал себя полным идиотом.
        - Ты обижал его?
        - Кого ты имеешь в виду? Того лысого ворюгу, который только что висел на форточке?
        - Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду, - настаивал Ксар.
        - У этой собаки, между прочим, есть хозяева, которые наверняка ее ищут.
        Ксарес ничего не ответил, только закрепил на ошейнике Дэйка поводок и повел его прочь.
        - Ты намерен и дальше подобным образом общаться с моей цивилизацией? Фактурная адаптация, между прочим, подразумевает соблюдение этики «подопытных экспонатов». Это не по-человечески, Ксар!
        - Что? - Ксарес обернулся. - Никогда не был человеком, быть им не собираюсь и никто меня не заставит им быть. Может, ты забыл, где находишься? Может, тебя что-то здесь не устраивает? Тогда будь любезен, ты уже достаточно самостоятелен, чтобы убраться отсюда без посторонней помощи. В противном случае тебе придется серьезно задуматься, что такое человек и чем я от него отличаюсь, - с этими словами, не лишенными пафоса в интонациях, он хлопнул за собой дверью спальни. А Матлин, просидев минуту в размышлениях над сутью человечества и «ксарства», открыл окно и спрыгнул на аварийный «матрас» к обиженному Суфу. Из всей нелепости ситуации одну пользу извлечь все же удалось - он впервые увидел на практике работу спинного «кармана» в ремонтных жилетах, в которых механики не опасаются забираться на высоту даже при очень сильной гравитации. Название таких «карманов» Матлин всегда переводил по смыслу как что-то среднее между катапультой и пожеланием хорошо лететь и приятно падать. Ему отчего-то всегда казалось, что это парашют, и только теперь он понял, что ошибался.
        Глава 3
        В условностях навигаторских схем Матлин по-прежнему ничего не смыслил, но когда перед ним развернули астрофизическую схему Акруса, он не сразу понял, что это зона. Подобной структуры он не видел никогда: сплошной поток энергетических полей, движущихся от центра к периферии, скорее напоминал котел, кипящий серой плазмой.
        - Вот здесь, - Ксарес подвел указатель к сердцевине «каши», - уплотнение вещества, в котором остались пустоты. В этих пустотах надо искать. Это фактура достаточно самостоятельная, чтоб выжить в изоляции, связи с ней нет и КМ-транзитные каналы парализованы. Если туда идти…
        Ксар и Матлин вопросительно поглядели на Суфа.
        - Не пойду, - категорически заявил он.
        - Да брось, Суф, ты классный навигатор.
        - Я знаю свой класс, поэтому не пойду.
        Когда Матлин с Суфом заводились ругаться, Ксар обычно оставлял их наедине. Не отступив от этой традиции и на сей раз, он с достоинством удалился, давая понять, что до услуг квалифицированного фактуролога его собеседники еще не дозрели.
        - Ты только погляди на маршрут! - бушевал Суф, - сотая градуса отклонения и уже летишь в обратную сторону! Три с половиной месяца контролировать пульт, не отойти ни на секунду, на сплошных «тормозах»! У меня третий допуск, организм на большее не рассчитан.
        - Для таких зон должен существовать автопилот…
        - Грамотный ты! С твоим автопилотом мы рискуем не выбраться оттуда вообще. Машина, по статистике, ошибается чаще навигатора, поэтому «допуск» автопилота должен быть максимальным.
        - Я не знал.
        - Знай. Ты даже не знаешь природу этих энергополей. Они сбивают программу любой машине. Туда должен идти биоаппарат, такой, как твоя Перра, только в десятки тысяч раз мощней. А мой… - Суф, не находя подходящего эпитета для своей машины, очертил руками контур ее внешней защиты и яростно замотал головой, - набор условных рефлексов!!!
        - Ты сам зашугал свою машину! У нее возможностей гораздо больше, чем ты ей позволяешь… А на биоаппарате покруче Перры… слабо?
        - Что? Да такой аппарат десять лет дрессировать надо, прежде чем сдвинешься на нем с места. И чем он лучше моего болфа? Ищи навигатора. Пойду дублирующим пилотом. Это все, что я способен для тебя сделать.
        - Неужели у тебя нет знакомых навигаторов с достаточным допуском?
        - Могу познакомиться с одним. С тем, кто уже один раз тащил тебя в Акрус. Не желаешь еще раз воспользоваться его услугами?
        Матлин умолк и сделал вид, что внимательно изучает макет зоны. Но от созерцания макета его вскоре слегка затошнило, будто он попал в шторм на маленьком корабле.
        - Ты хочешь сказать, что нужен не просто серьезный навигатор, но еще и «свой человек»?
        - За своих знакомых по школе я не ручаюсь. Сам видел, как выкладывают информацию закрытые архивы, со свистом, только успевай принимать. Нет, если что-то делать, надо делать наверняка или не браться вовсе. И все из-за пропавшего фактуриала, который неизвестно где и неизвестно, жив ли…
        - Я жив. И хочу знать, имею право знать, что произошло. Дело еще и во мне, как ты не понимаешь? Суф, если мы провернем эту авантюру, ты себе не представляешь, как это будет замечательно.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Бонтуанцы
        Из множества попыток ответить на спорный вопрос, какая-нибудь да окажется ближе всех к истине. Что отличает бонтуанцев от прочих цивилизаций Ареала? Среднестатистический дилетант назовет несколько признаков, кажущихся, на первый взгляд, несущественными: ярко выраженная гуманитарная направленность; склонность к стимуляции развития и торможения, а также традиции этического эксперимента. Сюда же можно отнести их главную особенность - стремление конструировать окружающий мир по своему образу и подобию. Поэтому их относительная самоизоляция в Ареале не вызывает недоумения, скорее иронию: «Не сожалейте о них, братья мои, - сказал один аритаборский мудрец, - если б они не покинули нас, нам пришлось бы самим отсылать их прочь», - правда, сказал он это не по поводу бонтуанцев, просто подвернулась подходящая цитата.
        Эта цивилизация известна в Ареале в первую очередь своими фактурологическими школами. Философские направления этих школ нередко противоречат друг другу, и «эта (по мнению того же аритаборского мудреца) интеллектуальная чума похуже любого технологического прорыва». Эта цитата уже касается бонтуанцев непосредственно.
        В 4-й Книге Искусств приводятся варианты «первоупоминаний» о бонтуанцах. О том, как и благодаря чему они стали известны в Ареале, содержатся попытки хроникального воспроизведения событий. Так как авторы хроник сами никакого отношения к бонтуанцам не имели, их свидетельства при составлении Книги были признаны относительно достоверными. Из тех же соображений к ним обращаюсь я и привожу в пример одну из легенд о, так называемых, протобонтуанцах. В ней речь идет о переселенцах, повстречавших на своем пути доселе никому не известную фактуру. Это была планета с уникально благодатным климатом, на которой, как в музее природоведения, были сконцентрированы модели наиболее характерных ранних фактур. Суша планеты оказалась покрыта обильной растительностью, верхний ярус которой достигал трехсотметровой высоты; а поверхность грунта представляла собой сплошной растительный ковер желтовато-бурых оттенков в сумерках от верхнего яруса. Эти заросли, а также русла рек, дно озер и океанов, кишмя кишели живыми существами от микроскопических размеров до пятидесятиметровых гигантов. Но интеллектуально мировоззренческая
несовместимость переселенцев с этой диковинной фауной для одной из сторон представляла серьезную опасность. Ветхий суверенитет держался лишь на уникальных естественных особенностях планеты: пришельцы обосновались на горных выступах, возникших после тектонических перемещений и возвышавшихся на несколько километров над поверхностью. Выступы имели отвесные стены, ровные площади вершин, к тому же, были почти лишены растительности. Представители нижней фауны не имели к ним интереса и по отвесным стенам зря не карабкались, хотя внизу обнаруживали незаурядную силу и проворство. Попытки редких смельчаков-переселенцев спуститься вниз заканчивались трагически. Со временем этих попыток становилось все меньше.
        Голые выступы скал вскоре были успешно освоены вглубь, связаны между собой воздушными коммуникациями. Пришельцы приспособились к такому существованию, смирились с тем, что их окружает огромное непуганое гетто. Гетто, в свою очередь, служило неиссякаемым источником дерзких планов и захватывающих легенд о храбрых соплеменниках, прошедших по дну самых опасных долин и не пожелавших вернуться обратно на лысые скалы. Ничего похожего в действительности не случалось: ушедшие были, но о своем нежелании вернуться никто не заявлял. Снаряжались экспедиции, но корабли, спустившиеся под крону верхнего яруса, оставались там навсегда, а наземные экспедиции очень скоро начинали транслировать кровавую расправу над собой и над записывающей аппаратурой: внизу уничтожалось все, спускавшееся с лысых скал, и любое оружие, призванное установить порядок, лишь усугубляло расправу.
        Интерес переселенцев к гетто то затухал, то разгорался с новой силой, пока однажды не превратился в последний шанс выжить - скалы катастрофически разрушались. Настал момент, когда укрепительные работы оказались бессмысленными. Обитатели скал оказались бессильны перед стихией и в спешке покидали обжитые места. На скалах остались лишь самые стойкие, отрезанные от источников воды и пищи, но не пожелавшие всю жизнь скитаться по космосу в надежде на чудо, как это делали несколько поколений предков. Их родина была здесь, и унизительному существованию они предпочитали достойную смерть. Вероятно, такая смерть незамедлительно наступила бы, но произошло чудо. На одной из разрушенных скал неизвестно откуда появилось экзотическое, разумное существо. Оно сильно отличалось от остальных своей речью и манерами. Никто не понимал его намерений: существо было сдержано, осторожно, многое в его повадках давало повод усомниться в его мыслительной полноценности. Но однажды оно спустилось со скалы и отправилось в джунгли. А через некоторое время опять появилось на скалах, целое и невредимое. Вскоре ушло опять, а
транслирующие устройства, установленные на нем, показали обитателям скал удивительную картину: ни одно из «нижних» существ, даже самых опасных, встреча с которыми не оставляла шанса, не причинило ему вреда. Животные ощупывали его своими мощными лапами, обвивали ядовитыми щупальцами, слегка пробовали на зуб - но ни одна челюсть не сжалась, ни одно щупальце не выпустило яда. «Беспомощное» существо шло дальше, а ревущие и сопящие обитатели гетто шли за ним по пятам, принюхиваясь к его следу.
        Это было одним из первых упоминаний о протобонтуанцах. С этого факта, по свидетельству автора описаний, одна из ранних бонтуанских школ получила название «посредники» в память Мольха-первопосредника. То ли этот персонаж мутировал от «пришельцев» скал, то ли эволюционировал от местной фауны, - обе версии совершенно неправдоподобны. Сами же бонтуанцы, разбираясь в своей родословной, клянутся, что знать не знают никакого Мольха и уверяют, что посредники - совершенно иной расовый прототип, никакого отношения к ним не имеющий.
        Все дело в том, что термин «протобонтуанцы» напрочь сбивает с толку, особенно в таких источниках, как Книга Искусств, где хронология соблюдается не тем способом, который принят в описываемых ею цивилизациях. Дело именно в хронологии: если событие относится к периоду до Аритаборского раскола* (*в последующих главах), - разделение на первопосредников и протобонтуанцев вообще не имеет смысла.
        Глава 4
        Прошло время и Матлин понял, почему всегда общительный Суф, для гуманоида даже чересчур общительный, не желает навести у бонтуанцев подробную справку о корабле-похитителе. Это стало ясно после ревизии отсеков его корабля, которую Матлин предпринял по случаю, напоровшись в лаборатории Ксара на схемы багажных «транзитов» из парка ЦИФа. Схемы были достаточно подробны, чтоб разглядеть содержимое контейнеров и обнаружить, что Земля все же полегчала на несколько тонн: чего только Суф с нее не утащил. Не считая того, что Ксар уже успел выгрузить и припрятать, из последнего контейнера лично Матлин извлек томов двести энциклопедий, словарей, альбомов, технических справочников, безногий рояль, корпус которого был битком набит нотными сборниками, в том числе и образца прошлого века - явно имел место налет на музей. К ним были приложены мотки металлических струн, туго набитые холщовые мешочки с хрустящим содержимым, темные закупоренные бутылочки с жидкостями, коробочки с чем-то вонючим. Корзиночка с яйцами, подозрительно похожими на крокодильи, которая стояла особняком, очевидно, не поместившись в предыдущий
контейнер. «Теперь-то мне понятно, - думал Матлин, - отчего бедняга-Суф так торопился сбагрить меня ЦИФу. В яйцах он никогда не был большим специалистом, но надеялся, что вылупившиеся из них твари, наверняка, предпочтут живое мясо даже самому витаминному брикету и правильно сделают: не для того Бог дал живому существу пищеварительный тракт, чтоб он в расцвете лет атрофировался от местного «общепита». Но все это добро, вместе взятое, выглядело пустой безделушкой по сравнению с блоком записей, бесследно исчезнувшем в недрах ЦИФа, до которого Матлин так и не сумел добраться на корабле и о содержании которого теперь предпочитал даже не догадываться.
        Суф пропадал по своим делам уже много дней. Матлину этих дней хватило для того, чтобы отчаяться найти навигатора. Единственное, что удалось извлечь из многочисленных запросов, которыми он атаковал навигационные службы, это то, что похитивший его бонтуанский корабль давно убрался из зоны Акруса и вернулся в родной «заповедник». Навигаторы, которые не задают лишних вопросов, почему-то оказались подвержены двум неприемлемым крайностям: либо чрезвычайной занятости, либо чрезвычайной лени. Двое из опрошенных, в свое время, побывали в Акрусе. Но ничего, кроме подтверждения информации Ксара о существующей там фактуре, из них выцедить не удалось. Разве что переменные координаты, которые он был вполне в состоянии узнать сам.
        Некоторое время Матлин провел в сосредоточенном уединении смотрового бокса в одном из так называемых «каталогов фактур», которые больше напоминают музейно-архивные скопления и доступны всем любопытным, лишь бы они умели себя обслужить. Сюда валом сваливали все отработанные материалы и новые поступления из ближайших ЦИФов, а местное оборудование только и занималось тем, что сортировало этот хлам.
        На эту «свалку» Ксарес препроводил его лично и бросил на произвол судьбы. Первое время все шло замечательно. Матлин вполне самостоятельно обнаружил полный банк данных об интересующей его фактуре Акруса и получил самые подробные, но ни о чем ему не говорящие сведения. Эта зона несколько тысяч лет назад была вполне навигационно-благополучной, но в суть происходящих в ней астрофизических процессов вникать было бессмысленно, тем более, что аномалия рано или поздно должна сойти на нет. Ясно одно: в ближайшее обозримое тысячелетие цивилизованной навигации в зоне не прогнозируется.
        Сама же фактура, на первый взгляд, не имела ничего примечательного. Что-то между 3-й и 4-й ступенью по шкале Дуйля. Занимала собой около двадцати групп близко расположенных планетарных систем с развитой внутренней коммуникацией. Была слегка перенаселена, особенно в местах, пригодных к существованию на поверхности грунта и при неглубоком «заземлении». Имела три наиболее распространенных мутационных типа, вероятнее всего, местного происхождения, один из которых был подозрительно человекоподобен, скорее ближе к арабу, чем к европейцу, и прочим. Это навело Матлина на некоторые интересные, но ничем не обоснованные предположения. Детальный анатомический анализ мутации также не выявил отличий от землян, но матлиновы познания в анатомии для таких выводов были слишком скудны.
        Как правило, изучаемые планеты имели на своей орбите «наблюдатель», оставленный в наследство ЦИФом-исследователем. Эта штука, незаметная для местных аборигенов, представляла собой подобие дистанционно управляемого глазка, «мухи». Матлину удалось обнаружить несколько «мух», но, как он ни старался, спустить их ниже, чем на сто метров от уровня грунта у него не получилось. Да и маневрировали «мухи» крайне неуклюже. ЦИФ, оставивший «наблюдателя», объяснил это исключительно астрофизическими процессами в зоне и посчитал счастливой случайностью даже то, что из сотен «мух» пара штук все же дает изображение. Но качество изображения Матлина никак не устраивало. По его настоятельной просьбе архивному компьютеру удалось придать «мухе» маневренность, но высоту зашкалило безнадежно.
        К концу своей работы, даже в доступных музейных материалах, Матлин уже неплохо ориентировался в фактуре и с грехом пополам понимал язык, который имел ассоциативное сходство с языком Ареала, так называемой его «бонтуанской группой». Он имел несколько вариантов поиска следов корабля в зоне, но ни одного варианта, как до этой зоны добраться, несмотря на то, что полетные тактики кораблей, когда-либо преодолевавших рискованную часть зоны, были обозначены перед ним красивым размытым пунктиром, временами переходящим в многоточья. Это свидетельствовало лишь о том, что грамотное использование КМ-транзита в зоне не столь уж рискованно.
        Именно эта информация дала ему право снова обрушиться на Суфа, но тот остался непоколебим: не пойду и точка… Никакие уговоры на него категорически не действовали, на понт Суф не брался принципиально, не имел такой ценной черты характера. Сколько Матлин ни старался ее привить - все впустую, отсутствовала сама почва для подобных прививок. Суф прекрасно знал себе цену и ни полкопейки больше. Зато в гуманоидах его типа имелась другая, гораздо более важная черта характера, которая с лихвой компенсировала отсутствие понта: если уж они брались за что-то серьезное, то делали это наверняка, иначе не брались вовсе. И если они утверждали, что справятся с полетной задачей наверняка, - в успехе можно было не сомневаться.
        Беспредметный спор между ними рисковал затянуться надолго. Но именно он, как ни что другое, позволил Матлину сделать первый ознакомительный экскурс в дебри скрытой сути абсолютно не родственного ему существа и вынести для себя ценные наблюдения. Суф же вместо того, чтобы повышать свою навигаторскую квалификацию, предпочитал держаться от Матлина подальше. А так как прятаться он умел лучше, чем пилотировать, искать его было бесполезно.
        Настал день, когда Суф объявился сам. В рваных наколенниках, в которых обычно делал мелкий ремонт и которые, судя по характеру дыр, пережили третью неожиданную встречу с Дэйком. Но, несмотря на это, его физиономия светилась загадочной недосказанностью, некой одухотворенностью прозрения, которое Матлин даже не рискнул бы спугнуть своими нелепыми расспросами.
        - Ну, что? - поинтересовался Суф. - Как решается проблема с навигатором?
        - Сам поведу, - рыкнул в ответ Матлин.
        Суф вдохновенно прошелся перед ним туда сюда по аллее, но Матлин сделал вид, что загадочное состояние Суфа никоим образом к нему не приурочено. Более того, он этого состояния напрочь не намерен замечать. Но Суф долго не вытерпел.
        - Я знаю, кто пойдет навигатором.
        - Ты нашел?..
        - Нет.
        - Не уж то сам отважился?
        - Опять мимо. Никогда не догадаешься.
        - Уговорил кого-то?
        - Это не навигатор, поэтому уговаривать его не надо. К тому же, он питает к тебе слабость… Только помани - он для тебя любую зону пройдет.
        - Али? Нет, с какой стати? Это откровенный бред. С чего ты взял, что он сможет?
        - Мадиста сможет. Вопрос только в его согласии. А оно, считай, уже есть.
        - Он исчезнет в любой момент вместе со своим согласием, а мы влипнем в историю…
        - Это будет зависеть от тебя: я программирую технику, ты программируешь мадисту. Он доведет болф куда угодно, главное, чтоб ты не переиграл. Сможешь удержать его на грани между его м-сущностью и человеческим обликом? Подумай. В противном случае он либо исчезнет, либо разучится управлять кораблем.
        - Ну, ты даешь! «Подумай»… Разве у меня есть выбор? Что ты там говорил о его согласии?
        Суф приобрел еще более загадочный вид и, выдержав паузу, торжественно сообщил:
        - Виделись. Только что. Он посетил мою мастерскую.
        Матлин расхохотался.
        - Ну, так что? Давай, рассказывай.
        - Я сказал, что Феликсу нужна помощь.
        - Ну, и…
        - Он заржал. Примерно так же, как ты сейчас.
        - А потом?
        - Все. Повертелся вокруг и ушел. Я больше с ним не общался. Он опять к тебе подбирается. Это же совершенно ясно. Как только ты избавишься от «звездочки» - тут же сядет нам на шею. Реши сам, чего тебе больше хочется: искать своего приятеля или…
        Решить Матлин не успел, потому что, откуда ни возьмись, им на голову свалился разъяренный Ксарес. В таком состоянии Матлин видел его впервые. Он даже не сразу понял, чем был вызван столь эмоциональный визит. Пока Ксар, выпуская пар из всех клапанов, употреблял самые нелестные эпитеты для описания интеллектуального уровня Суфа, Матлин настойчиво вникал в причину. По его мнению, уровень Суфа заслуживал несравнимо большего.
        - Или вы сейчас же уберетесь отсюда, - настаивал Ксар, - или вы, наконец, поумнеете. Но если я еще хоть раз услышу это имя в одном из своих павильонов… Отправляйтесь с ним куда хотите, если вам наплевать на себя, но если вы еще хоть раз… Если вы еще хоть раз…
        На этом «еще хоть разе» Ксара застопорило. Он сердито уставился в одну точку где-то за спиной Матлина метрах в шестидесяти - его взгляд обладал точным определителем расстояния, благодаря которому, как в зеркале, не оборачиваясь, Матлин определил расположение предмета, заставившего его замолчать, - как раз на ступенях особняка. Но молчание Ксара оказалось не менее свирепым. В конце концов, оно должно было закончиться чем-то окончательно ужасным, но все обошлось жестом, который, в переводе на жест человеческий, означал: плюнуть отчаянно себе под ноги, махнуть рукой и на цыпочках удалиться. На тех же «цыпочках» за ним удалился Суф, и Матлину не стоило больших усилий догадаться, что за предмет находится у него на ступеньках.
        Он резко обернулся, чтоб зацепить взглядом черную «звезду», но за спиной ее не оказалось. Он так же резко обернулся через другое плечо.
        - Чего вертишься? - крикнул Али-Латин и показал свой загорелый кулак. - Ты не это, случайно, потерял?
        Подойдя ближе, Матлин заметил, как сквозь сжатые пальцы отчаянно пробиваются черные лучи. «Звезда» была невероятно активна. Она вертелась и жужжала, как пойманная муха, пуская по руке Али радужные протуберанцы, но он сжимал ее изо всех сил, так что выражение лица приобретало звериный оскал.
        - Представляешь, - говорил он сквозь сжатые зубы, - какая сейчас паника на Кальте! Как шестирукий мечется вокруг своих приборов. Представляешь, что эти приборы ему показывают! Твоему Ксару такого не пережить… Он думает, что это от меня его аппаратура зависает - от его паники она зависает, так ему и передай. Зато Кальта мне уже надоела чересчур… - он еще сильнее сдавил «звезду».
        - Отпусти.
        - Даже не подумаю, - прокряхтел Али и затопал ногами по ступенькам то ли от перенапряжения, то ли рассчитывая, что это укрепит его волю к победе над Кальтой. Их поединок длился несколько секунд с переменным успехом и с угрозами со стороны Али раз и навсегда расправиться со всеми известными ему мадистологами. И, в конце концов, закончился в пользу нападавшего.
        Матлину трудно было себе представить, что осталось от Кальты, - от его «звезды» не осталось даже мокрого места. Зато Али хорошо вспотел и остался доволен проделанной работой.
        - Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, - обратился к нему Матлин, присаживаясь рядом на ступени, - почему я тебя, дурака такого грозного, такого опасного, не боюсь совершенно? Все боятся, а я не боюсь, - к чему бы это?
        Али стянул с себя мокрую рубаху, краденую у Матлина, которую тот недавно привез с Земли, и вытер ею пот со своей физиономии. Под куполом павильона собирались дождевые тучи.
        - Это лишь потому, что я тебя, беспомощного и безобидного, ни разу как следует не пугал.
        - Вот как?
        - А еще потому, что тебе здесь нечего терять, кроме своей беспомощности, - Али очень нехорошо поглядел в глаза Матлину. Тот держался сколько смог, но отвел взгляд первым и поразился, как можно из человеческого взгляда извлечь столь мощный поток отвратительно-жутковатой проникновенности.
        - Прекрасно, - ответил Матлин, - только никак не могу понять, что же тебе, могучему, в этой жизни без меня не хватает?
        - Поймешь. Этот день нами еще не прожит.
        Эту фразу Матлин вроде бы когда-то от него уже слышал, но когда и в связи с чем - вспомнить не мог, да и не время было погружаться в воспоминания. Павильон уходил в сумерки, и первые капли дождя уже шуршали в кронах растений.
        - Пойдешь в Акрус навигатором?
        - Пойду.
        «Что-то не так», - подумал про себя Матлин.
        - А вернешься?
        - Вернусь.
        - А безопасность экспедиции? Будешь прилично вести себя по дороге?
        - Буду.
        «Определенно, что-то не так», - что-то настораживало Матлина в этом диалоге, только он никак не мог понять, что именно.
        - А что за это попросишь?
        Али оживился.
        «Ага! Вот теперь в самую кучу».
        - Кое-что попрошу.
        - Проси.
        - Ты отвезешь меня на Землю.
        - Вот это да! Ты что, один заблудишься?
        - Ты не понял. Мы отправимся туда вместе, о`кей?
        - Ладно, только я не понимаю, зачем?
        - Я не прошу тебя понимать, просто сделай это для меня.
        - И все?
        Али улыбнулся и кивнул.
        - Только обещай мне не наследить там…
        Али еще раз кивнул.
        - Послушай, может, ты мне просто расскажешь, что со мной произошло?
        - Не знаю.
        - А про Короеда что-нибудь знаешь?
        - Не знаю.
        - Тогда какого черта ты собрался в Акрус? - психанул Матлин.
        - Потому что ты попросил, - удивленно обернулся к нему Али.
        - Врешь! Знаешь! Все ты знаешь и постоянно бессовестно врешь.
        - Не смей мне повторять это слово. Если я не знаю, значит, не знаю, а если будешь портить мне настроение - ищи другого навигатора.
        Матлину стоило усилий удержать себя в руках. Али на него так действует? Или состояние подкупольной атмосферы? Он считал, что давно избавился от комплексов в общении с непохожими на него существами, но Али его раздражал непонятным образом и очень сильно, возможно, именно тем, что был на него похож.
        - Ты - глупый лягушонок Маугли! Если я когда-нибудь перестану врать и стану говорить одну только правду… - Али схватился за голову от предчувствия той самой невысказанной правды, - тебе незачем будет жить… Ты сам начнешь упрашивать меня соврать. Неужели ты не можешь понять: пока я вру - у тебя есть шанс обойтись без моей помощи. Спроси у своего шестирукого, в каких случаях врет мадиста. Он тебе объяснит лучше, чем я…
        - Хорошо, не нужно ничего говорить вообще. Просто найди Короеда и верни домой.
        - Кажется, один раз я это уже сделал.
        - Ты сделал паршивую копию. Нужен натурал, тот самый, такой же, как я…
        - Честно сказать, не вижу разницы между хорошей копией и так себе натуралом. Ты зря. Копия была отменной.
        - Но отчего-то покончила с собой.
        - Мне жаль. Возможно, ему приснился дурной сон.
        - Может, ты хочешь сказать, что у меня есть шанс найти его самому?
        - Я же сказал, что пойду в Акрус навигатором. Что тебе еще от меня надо?
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Гуминомы
        «С тех пор, как ты забылся у Белой Воды, прошло ровно сто лет. Твои дети выросли и оставили дом. Твои слуги разбрелись по каменным дорогам, а друзья стали посещать нас все реже… Но не думай, что они забыли тебя или сочли помешанным. Ты говорил им, что истина одна, а обмана - бесчисленные множества. Ты думал, что правы все одинаково, а заблуждается каждый на свой манер. Ты понимал, что существует творец и хранитель, который сильнее и мудрее тебя, но не мог понять, зачем он сотворил тебя и хранит… Ты искал его ошибки в парадоксах собственного бытия затем, чтоб открыть его истинное лицо. Но звезды падали в цветы, а цветы тянулись к звездам. Равнину Белой Воды устилал туман. Каждый твой жест, каждый шорох скользящего с горы камня имел свою причину и не хотел отклоняться от предначертанного ему, чтоб не сорвать вуали с лица, которое ты должен был видеть раньше, чем появился на свет. Но жизнь подходила к концу, ты не приблизился даже к краю вуали… Перед тем, как покинуть нас навсегда, ты оставил свой «символ неизбежности» на глазной стене у каменной дороги, идущей сквозь дом, сквозь земли, ведомые и
неведомые тебе, у дороги, которая всегда возвращается обратно. Ты написал на ней то, что казалось тебе непререкаемой истиной: «Если Он есть - Он живет и дышит; если Он видим - Он состоит из всех оттенков радуги; если Он справедлив - Он сам себе и добро и зло; если Он чувствует - значит, Он бесконечно страдает; и если Он существует - Его конец предопределен самим существованием.»
«Бонтуанские летописи». 4-я Книга Искусств.
        Тот, кто «покинул их сто лет назад», - имеется в виду представитель особого рода существ, которых называют гуминомами. Смысл этого термина полезно будет узнать именно теперь, несмотря на то, что действующими лицами повествования гуминомы в ближайшее время не станут.
        Эти существа появляются исключительно в бонтуанских фактурах и исключительно при самых благоприятных для себя обстоятельствах, которые хорошо описаны в многочисленных «теориях возврата», сторонником которых, напомню, был Дуйль. Существует масса обстоятельств, способных уничтожить фактурную цивилизацию «под ноль»: от мутационных и селекционных порогов до банальных астрофизических катаклизмов, от которых мы заранее абстрагировались. Внутренние тупики естественных цивилизаций (более или менее естественных, искусственные и фактурные хвосты здесь не рассматриваются) в каждой из них имеют четкую цикличность, обусловленность и элементарно просчитываются. Если один из этих барьеров обойти невозможно, фактура отбрасывается в своем развитии назад, опять же, на вполне просчитываемый уровень. (Существует своя методика расчетов «возврата» для однотипных фактур. Но, к слову сказать, не припомню, чтоб Ареал хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь предпринял для предотвращения такого «возврата». Скорей бывало наоборот, когда ситуация «возврата» искусственно создавалась. Для того, чтоб Ареал вмешался в развитие
фактуры, нужны сверх серьезные причины, затрудняюсь даже привести в пример какую-либо из них.)
        При «возврате», скажем, средней степени тяжести имеет шанс уцелеть от 5 до 10 % цивилизации и среды ее обитания. Естественные фактуры, как правило, входят в Ареал, преодолев несколько таких барьеров. Искусственным фактурам, безусловно, проще. Дуйль и многие его единомышленники находят это мероприятие весьма полезным.
        Гуминомы же, о которых идет речь, возникают при нескольких подряд происходящих «возвратах» в самых ранних ступенях фактуры и держатся при любых внутренних катаклизмах. Можно сказать, что именно стадия «возврата» и является средой их существования. В стадии нормального (поступательного) развития они чувствуют себя неуютно или пропадают вообще. Откуда они берутся - вопрос спорный. Во всяком случае, в естественную эволюцию они вписываются с трудом. Как будто бы они должны происходить от «человека» так же, как «человек», в свою очередь, мог бы произойти от «обезьяны». Но при более детальном рассмотрении вся эта теория летит к черту… как по генетическим, так и по многим другим причинам. Ни под какие ветви мутации их также подогнать невозможно. Эти существа обладают так называемой «вскрытой генетической памятью» колоссальных размеров, грубо говоря, передающейся по наследству и, как правило, хранят в ней все этапы развития той цивилизации, на которой «паразитируют», даже если не являются свидетелями этих этапов. Они умны, хитры, осторожны и чрезвычайно недоброжелательно настроены к окружающему их миру.
Внешне они вполне фактуриалоподобны, но сроки их жизни в несколько раз превышают среднюю продолжительность жизни фактуриала, и мозг функционирует иначе. Они более уязвимы физически; если их много - то живут обособленными поселениями и в свою среду обитания никого не допускают. Появление таких существ обычно свидетельствует о приближающейся катастрофе, но интерес к ним существует всегда. Тем более что обычным фактуриалам, как правило, неизвестно, предвестниками чего эти существа являются.
        Гуминомы, как явление, сами собой исчезают на верхних ступенях фактур. Никаких перспектив (в понимании Ареала) не имеют, хотя их возможности позволяют обойти изнурительные витки эволюции. Но, несмотря на свою замкнутость и непредсказуемость, именно они подчас являются главным стимулом интеллектуального прогресса фактуры. Особенно, если какой-нибудь смышленый фактуриал каким-нибудь образом забредает в поселение гуминомов и не бывает изгнан оттуда сразу. Если он живым и невредимым возвращается обратно, то имеет хороший шанс стать, как это называется у нас, «гением своей эпохи». Но если не гением, то, по крайней мере, гениальным сказочником, что в сущности одно и то же… Только не на Земле. Земляне отчего-то грешат излишним творческим прагматизмом и не любят сказок, в которых не узнают себя. Но к особенностям Земли и к особенностям бонтуанских фактур вообще мы еще не раз вернемся, а к гуминомам и подавно.
        Глава 5
        Из всех унизительных процедур, которым когда-либо подвергали организм Матлина, эта, пожалуй, была самой унизительной. Суть ее можно было бы определить так: его организм был критически пересмотрен в биолаборатории ЦИФа, местами усложнен, местами модернизирован. Он был бы и упрощен местами, если б на эти «места» Матлин заранее не наложил табу. С химическим составом бионики определенно перемудрили. «Жить будешь долго», - сказали они в напутствие, но когда Матлин поглядел на себя в зеркало и это напутствие не показалось ему оптимистичным. Глаза высунулись из орбит, волосы, с которыми он ни за что не пожелал расстаться, торчали, как пластмассовый гребешок, а тело напрочь лишилось чувствительности и приобрело неестественный сизоватый оттенок. Он был даже не прочь расплакаться, но слез отчего-то не получилось, только глаза еще больше высунулись из орбит. При этом он приобрел свойство совершенно безболезненно протыкать себя насквозь и та жидкость, которой была разведена его кровь, мгновенно регенерировала кожный покров на месте дырки.
        Он с ужасом представлял себе обратную восстановительную процедуру и содрогался от мысли, что такое возможно. Бионики ЦИФа с трепетным восторгом разобрали его по жилке, по клеточке и по капельке, как какой-нибудь старый телевизор. Ради творческого удовольствия они готовы были совершить и обратный процесс. Матлину показалось, что эти умельцы, выпустив его из лаборатории, тотчас принялись с нетерпением ждать обратно. «Не дождетесь» - официально заявил Матлин. Но, как оказалось, расстроился он преждевременно. Спустя неделю после старта корабля его внешность стала возвращаться в норму: глаза «закатились» на место, кожа посветлела, даже излишне побелела, волосы улеглись и слегка закучерявились, как прежде. Чувствительность кожи восстановилась, но стала произвольно регулироваться: могла возрасти до степени, когда малейшее колебание воздуха вызывало ураган ощущений, или выполнить роль панциря, сквозь который болевой шок был, в принципе, невозможен. Эти диапазоны Матлин исследовал все время полета, пока Суф в свое удовольствие пилотировал, а Али в основном спал. Когда не спал - то просто валялся на полу во
втором пилотском отсеке и бормотал себе под нос труднопроизносимые слова из русского лексического запаса. Считалось, что таким образом он настраивает себя на предстоящую работу. Временами он вообще ничего не соображал, ни на что не реагировал, его можно было безнаказанно вынести из пилотской и упаковать в багажный отсек. Но, очухавшись, он немедленно возвращался на прежнее место. «Не трошь его зря, - говорил Суф, - и вообще, отойди от него подальше. Пусть медитирует».
        Все прекратилось, как только болф ввалился в шахту ближайшего к зоне Акруса технопарка. Али выгнал Матлина из корабля и велел держаться подальше. То, что они с Суфом проделали с внутренним оборудованием, не сильно отличалось от надругательства над человеческим организмом в биолаборатории. В обоих случаях, садистское направление замыслов было очевидно - от прежней машины не осталось живого места. Они перебрали все, прогнали на тестах и еще раз перебрали. Матлину было строго регламентировано, в каких отсеках теперь появляться можно, а в каких «не можно» и как следует себя вести, если на борту начнет происходить что-то, с чем раньше ему сталкиваться не приходилось.
        Али вел себя подозрительно безупречно. Может, оттого, что предвкушал свой вояж на Землю, не столь невинный, как хотелось бы в это верить Матлину; а может, потому, что ему было некогда проявить себя с плохой стороны. С Суфом они общались исключительно молча. Точнее, у них не было причины общаться между собой и Суф, как ни парадоксально это казалось сначала, окончательно смирился с фактом присутствия Али в своей жизни. Тем более что в этой экспедиции у него был свой интерес, гораздо более корыстный и прозаичный, чем поиск пропавшего фактуриала - все новое оборудование болфа оставалось ему в наследство, в бессрочное и безвозмездное пользование. Но пока об этом знал только сам Суф, да еще Матлин слегка догадывался, как в суфовой лысой голове уже зреет детальный и развернутый план похищения этого добра так, чтобы это не стало достоянием широкой общественности. За одни фильтры внешней защиты он готов был терпеть возле себя любую мадисту. Но Матлин откровенно не понимал, чем эти фильтры лучше прежних и для чего они вообще нужны.
        Вместо предполагаемых трех с половиной месяцев полета они обошлись двумя, несмотря на то, что порядка двух недель ушло на зависание у самого края зоны в ожидании выгодной фазы ее пульсации. Подобных фаз можно было дожидаться годами, и хорошие навигаторы предпочитали не ждать с моря погоды. А тут - не то чтоб повезло, но если бы Али-Латин загодя не предчувствовал нужную фазу, - вероятно, он бы просто не взялся идти в Акрус. Но это лишь досужие домыслы Матлина, а досуга у него во время полета было хоть отбавляй. Первый, самый опасный месяц путешествия он провел как вампир в гробу, где его нежный организм, на всякий гадкий случай, хранился от вредных проявлений зоны. Этот «гроб» был похож на барокамеру размером с небольшую комнату в форме пули. Туда Матлин мог взять с собой лишь походный спальник и несколько, так называемых, книг, которые больше походили на кепку-компьютер - все, что было способно подключаться к общим инфосетям ему было категорически запрещено. Зато с «кепкой» можно было спать, есть, даже ходить по комнате, а то и программировать свою виртуальность из имеющегося читательского архива.
Такие штуки стары как мир и особенно убийственны для фактуриалов, склонных к неуправляемым полетам фантазии. Подчас, пристрастившись к таким вещам, они отказываются вернуться в реальность. Снять с них эту «кепку» можно было лишь вместе со скальпом, с черепом и налипшим на него веществом, которое когда-то называлось мозгом.
        В «гробу» Матлина время от времени навещал Суф. Стаскивал с себя защитную амуницию, укладывался рядом на спальник и подолгу с восхищением рассказывал, какой проходимец Али-Латин, как по проходимски он пилотирует и то, что они до сих пор не долетели до неприятностей, - есть величайшее космическое чудо, которое он, кроме как колоссальным везением, ничем другим объяснить не способен.
        В один из таких визитов Суф выглядел не на шутку озадаченным.
        - Выходи, взгляни, чем он занимается. Совсем твой приятель спятил…
        Они выбрались в соседний отсек и развернули панораму с пульта управления. Матлин чуть сам не спятил от неожиданности: за пультом не было никого, внешняя панорама отсутствовала, индикаторы показывали зависание в нулевой фазе. Такая фаза на стандартных болфах держалась не больше пяти секунд с очень непредсказуемыми последствиями.
        - Куда он делся? - удивился Матлин.
        - Не волнуйся. Здесь он, в системе.
        - В какой еще системе?
        - Все в порядке. Когда ему не надо красоваться перед тобой - он моментально утрачивает человеческий облик. Ты еще сомневался - мадиста! Чистейшей породы. Если знать, что он ничего дурного не отчудит - с ним работать одно удовольствие, даже несмотря на то, что он проходимец.
        - А в чем дело? Почему так долго «висим»?
        - Под его ответственность «висим». Гляди…
        На пульте управления, в метре над напольной панелью наметилось красноватое свечение, к которому, по ходу его разрастания, примешивались белые и черные пятна. Когда голограмма окончательно оформилась и застыла, Матлин ахнул: в пространстве висела великолепно выполненная пачка «Мальборо». Она задрожала, завибрировала и сняла с себя полиэтиленовую упаковку.
        - Это он проделывает через каждые два часа, - пояснил Суф, - ты должен знать, что это означает.
        Из раскрытой пачки вылезла сигарета, подлетела вверх, застыла над полыхнувшим огоньком зажигалки и струя дыма, ринувшись вниз, приняла форму человеческих легких.
        - Перекур. Вот что это означает…
        - Землянам обязательно во время перекура держать корабль в мертвой фазе?
        - А как же? Он напрягался. Пока не перекурит - никакой другой фазы не будет.
        - Но зачем же отравлять климат на моем рабочем месте?
        - Все курильщики таковы. Если втянулся - ничего не поделаешь. Я тоже курил, пока меня не сцапали бонтуанцы. Ничего страшного. Надо подождать.
        Пульт управления постепенно насыщался клубами дыма. Внутренние фильтры оказались парализованы зоной, и Суф для более четкой видимости включил подсветку, не реагирующую на атмосферные помутнения Невидимый курильщик, сделав последнюю затяжку, растоптал окурок на световой панели.
        - Вот и все, - подытожил Суф, - полезай обратно в «гроб». Скоро будем на месте.
        Болф устремился по рваному коридору в потоке летящей навстречу плазмы, рассекая себе невидимый глазу фарватер и Матлин, испытав неприятное оцепенение и резь в глазах, предпочел захоронить себя до следующего перекура.
        Глава 6
        Первые часы «жизни» в человеческом облике Али не был похож ни на человека, ни сам на себя, скорее на ту статичную галлюцинацию, которую Матлин однажды наблюдал в своем особняке. Его тело с трудом восстанавливалось и делалось прозрачным. Сам же он пребывал в состоянии полусна-полубреда. Матлин с Суфом не рисковали общаться с ним в таком состоянии и бережно оттранспортировали тело в консервационный отсек наполняться красками жизни… и с удовольствием изолировали его там от всех возможных выходов. Но мадиста консервации не поддавалась и КМ-обеспечением для прохода герметичного контура пользовалась только с одной целью - чтоб никто из свидетелей не догадался, что «оно» мадиста.
        Экспедиция оказалась на самой границе фактурной зоны Акруса и, так как корабль после прохода зоны оказался крайне разбалансирован, некоторое время ушло на то, чтобы привести его в нормальный режим и поставить на маршрут. Как раз к тому времени Али очухался, принял эстетичный вид, выбрался из своего заточения и, как привидение, шатающейся походкой гулял по отсекам.
        Болф обнаружил себя при проходе первой же пограничной сферы, на самых дальних подступах к фактурным системам. Это было слабое место навигатора Суфа - засветить себя на границе, которую мог незамеченным пройти даже новичок. Вовсе не оттого, что он не видел границы, а только потому, что ему ни разу не пришло в голову остановиться и проанализировать ситуацию, как это сделал бы любой разумный гуманоид Ареала. Но, в составе экспедиции не числилось ни одного разумного существа, и через минуту полета Суф вынужден был оправдываться перед службой внешнего контроля. Они абстрактно представились «миссией Ареала» - это был дежурный вариант, означавший лишь то, что визитеры не намерены сообщать о себе подробностей. Удивить пограничников Ареалом не получилось. Кто ж еще мог забрести в их запертую зоной обитель?
        Матлин поздравил себя с прибытием в четвертую ступень фактуры и узнал между делом, что в последние несколько столетий по этому сектору внешней зоны ни один корабль Ареала не проходил.
        Суф реабилитировался тем, что поразительно легко нашел общий язык с пограничниками. Может, оттого, что 4-я ступень любой фактуры была ему до какой-то степени родственной. Его неумеренная общительность пополам с неуместной откровенностью дала свой результат: сектор прохода бонтуанского корабля-похитителя с четким маршрутом и пунктом прибытия обошлись ему в четверть часа дружеского общения и в одно большое убедительное «спасибо», которое он произносил уже на местном языке. Бонтуанец прошел прямым курсом к одной из древнейших планет цивилизации, которая располагалась в системе аналогично Земле: с той же массой, с тем же удалением от светила, наклоном оси и цикличностью вращения.
        В фактурном каталоге Акруса конкретно этой планеты Матлин не изучил. Орбитальный наблюдатель над ней не транслировал, и ему даже в голову не пришло поискать планету, похожую на Землю. Даже внешнее сходство акрусиан с человечеством его на такую мысль не натолкнуло. И теперь все время пути он предвкушал неведомые антимиры, битком набитые зловещими тайнами, самой зловещей из которых был он сам.
        Конечно, из ознакомительной астрофизики Матлин прекрасно знал, что однородные структуры во всем ареале не редкость. Более того, благодаря постоянному внутреннему движению, присущему каждой диалектически осмысленной вещи, однородные структуры, находившиеся некогда в тесном единстве, могут разлетаться на очень дальние расстояния, как расколовшиеся материки планеты. Но сердце колотилось - это был первый в его жизни визит в настоящую, неродную ему фактуру.
        С орбиты планета казалась безжизненной. С кристально чистой атмосферой и барашками-облаками. Создавалось впечатление, что обитатели внезапно ее покинули. Пустые многоярусные города тянулись по всему материку, с орбиты напоминая рваную тряпку, и трудно было понять, один это город или много слившихся агломератов. Остальная часть суши представляла собой архипелаг, зеленым кольцом опоясавший планету, а полюса были накрыты толстым слоем льда, проникнуть под который можно только по туннелям с главного материка.
        Вся жизнь планеты была сконцентрирована вокруг нескольких баз, (которые фантасты называют космопортами), рассчитанных на прием легких аппаратов средней и малой дальности. Здесь как раз наблюдалось оживление, все остальное представляло собой закрытый для деятельности заповедник, музей.
        Вновь прибывшие путешественники спустили Перру в один из таких космопортов и двинулись пешком через близлежащие городские кварталы, стараясь не нарушать разрешенного туристического маршрута. Дорога уводила их на нижние ярусы. Строения внизу казались гораздо более древними и ухоженными, но кое-где красовались развалины, приближаться к которым категорически запрещали расставленные вокруг силовые поля. Похоже, разрушены эти строения были очень давно, что само по себе представляло историческую ценность. Нельзя сказать, чтоб архитектура нижних ярусов слишком напоминала земную, но некоторое сходство было. Интересным был принцип построек: местами они заканчивались крышей, но чаще на верхние этажи накатывались новые ленты дорог, площадей, а дома верхних ярусов поддерживали мощные сваи, образующие внизу декоративные арки. Под арками пространство напоминало зимний сад с тенистыми зарослями и скамейками для прохожих.
        Путешественники зашли под купол такого павильона, в два этажа висячих зарослей и бритых газонов. Под нижним этажом располагалось озеро, гладкое как зеркало. Вокруг него было достаточно оживленно. Несмотря на холодную погоду, совершенно голые люди - взрослые, дети разгуливали по берегу озера, забредали в него по горло, но почему-то никто не плавал. Матлин испытал желание показать им пример, нырнув с какого-нибудь обрыва, но местные отдыхающие и без того косились на них, вырядившихся на пляж, как на северный полюс. А Али, который всю дорогу добропорядочно помалкивал, уже улыбался до ушей голой и совершенно лысой даме весьма преклонного возраста.
        Им пришлось вызвать Перру и воспользоваться ее услугами, чтобы преодолеть водоем, который оказался системой из нескольких озер, соединенных водопадами и протоками. Спуститься на грунт удалось лишь глубокой ночью. Внутри павильонов скорость полета была строго ограничена. Но путешественники не торопились. У нижних этажей каскада было безлюдно. Там они и устроились на отдых.
        Желание Матлина искупаться было так велико, что даже не летняя температура воздуха его не остановила. Но поплавать не удалось и он, так же, как отдыхающие верхнего озера, лишь постоял по горло в воде и, разве что, пару раз дернул руками-ногами, чтоб окончательно убедиться - вода легче его тела и не держит на поверхности. Он зачерпнул горсть воды и понес на химический анализ в Перру, но Суф воспротивился: «Этому может существовать миллион объяснений, - заявил он, - не стоит загружать «пряник» порожняком, он тебе это припомнит…»
        Когда взошло «солнце» - перед ними, как прежде, лежали сплошные города…
        Общая информатека никакой информации о Короеде не дала: либо такого человека в природе не существует, либо уточняйте цели его присутствия. Цели присутствия Матлин и сам узнать бы не отказался. Они не стеснялись опрашивать каждого встречного, не видали ли они… не слыхали ли они… Особенно тех, кто был похож на местных завсегдатаев и не проявлял к ним, в частности, к Матлину, подозрительного интереса. Те с интересов рассматривали черно-белую фотографию Короеда со всех сторон и на свет. Но ничего определенного сказать не могли, кроме того, что искать методом выборочного опроса ничем не примечательное существо - дело бессмысленное. Впрочем, Матлин это и сам понимал.
        Возможно, они так и не узнали бы ничего, если бы не чудовищное везение: один из случайно спрошенных оказался бывшим служащим космопорта и догадался предположить, что если цель пребывания здесь «этого Короеда» неизвестна и если он точно не местный, следует прежде всего выйти в «справку» космопортов по всей зоне и разыскать некоего экспедитора Лэя-Матри-Биорга, который должен знать такие вещи наверняка. Если он не знает - можно с чистой совестью возвращаться обратно. Бывший служащий был настолько любезен, что тут же сам связался со «справкой» по устройству, висящему у него на поясе, и замахал руками:
        - Он здесь, он здесь! Торопитесь на верхнюю палубу старого порта. Там любого спросите: экспедитор Лэй-Матри-Биорг.
        Трое пришельцев спешно погрузились в «пряник» и, подняв его за павильонный купол, рванули так, что чуть не пролетели мимо указанного места. Не прошло и пяти минут, как они промчались через весь материк.
        На пассажирской палубе порта топталось человек двести. Трудно было понять, чем они занимались: то ли встречали кого-то, то ли провожали, то ли просто проводили время. Народ снизу прибывал, но какого-либо ярко выраженного лидера в этом скопище не наблюдалось.
        Первый остановленный ими - юноша с большим цилиндром в руках, услышав имя Лэя-Матри-Биорга, притормозил, поддерживая коленом цилиндр; указал пальцем в самый центр толпы и побежал дальше. Тут-то и произошло то, что окончательно развеяло все сомнения Матлина. Из толпы прямо на него выскочил мальчишка лет девяти и застыл, как вкопанный.
        - Феликс Матлин? - воскликнул он на чистейшем русском языке. - Вы еще живы?
        Пока к Феликсу Матлину возвращался дар речи, мальчишка кинулся наутек, да так шустро, что проследить траекторию его движения было невозможно. Матлин выскочил на перила площадки, с которой были видны все лифты и спусковые панели, но все, что ему удалось разглядеть, - это маленькую фигурку, улепетывающую в направлении подземной трассы.
        - Стой!!! - изо всех сил заорал он. - Остановись! - их уже разделяла почти стометровая высота яруса. Как мальчишке удалось спуститься вниз с такой скоростью, Матлин не понял, да и не время было… Точно также он впоследствии не понимал, каким образом ему удалось сорваться с перил. Лишь пролетев метров двадцать вниз, вспомнил, что на нем нет ремонтного жилета со страховочным «карманом». А еще через двадцать метров его начало тошнить, и он принял решение тормозить любой ценой, обо что попало, но дальше аварийной планки манжета реакция не сработала. Все, что успела для него сделать защитная система костюма, это отшвырнуть его в сторону за три метра до камней нижней площади. Он еще разглядел впереди силуэт убегающего мальчика и даже попытался броситься за ним, но на ноги встать не смог: вся левая часть тела оказалась переломана. Он не почувствовал боли и еще несколько раз пробовал встать, пока не наткнулся на вязкое страховочное поле, как раз на том месте, куда должен был приземлиться изначально. Это сработала страховка Суфа и, если б он не хватал манжет - был бы в полном порядке. Он уткнулся лицом в
каменную плиту… его очень сильно тошнило.
        Матлину так и не удалось ни на минуту потерять сознание. К своему жесточайшему отвращению, он помнил все до ничтожных подробностей: переполох, который произошел на верхней площадке из-за его нетрадиционного способа перемещаться по ярусам; его погрузку и транспортировку в некое подобие гостиницы. Впрочем, он не исключал, что это, может быть, КПЗ в своем цивилизованном варианте или камера для психбольных. Он наблюдал, как спаивали его кости очень интересным «паяльником», издающим шипение и запах жареной курицы; как стягивали его порванные сосуды, отсасывали гематомы. Возможно, пытались давать наркоз, но наркоз на него не действовал так же, как боль. С ним еще много чего делали интересного, но, не дождавшись конца процедур, он уснул. Может, на нервной почве, может, от обычной усталости и спал, пока Али с Суфом его не разбудили. Было утро следующего дня.
        - Извини, - сказал ему Суф, - знал бы сразу, что ты выкинешь такой идиотский номер - подключили бы синхронную страховку…
        - Ты слышал, что сказал пацан?
        - Да, Али перевел мне.
        - Он сказал, что мне давно уже следует быть покойником.
        - Безусловно, он был прав, - согласился Суф, и Матлин заскрипел зубами от ярости.
        - Только не вздумайте поругаться! - вмешался Али.
        Обе конфликтующие стороны выдержали паузу, свирепо взирая друг на друга.
        - Я уже сам говорил с ним, - продолжил Суф.
        - С Лэем (мать его…) Биоргом?
        - Матри-Биоргом. Если ты намерен иметь с ним дела, произноси имя полностью. И вообще, здесь так принято, даже если имя содержит адрес и род занятий, - будь любезен…
        - Ладно, ладно, кто он такой?
        - Мрачный тип, - Суф изобразил на лице гримасу отвращения, - зануда. Но, кажется, он тоже тебя узнал.
        К вечеру того же дня мрачный тип Лэй-Матри-Биорг сам стоял на пороге его покоев. Он оказался человеком лет 45, среднего роста, чуть полноватым с милой наружностью провинциального бухгалтера, не чуждого никаким человеческим слабостям. Ни страха, ни отвращения это существо у Матлина никоим образом не вызывало.
        - А… - протянул Биорг, - я не верил ни ушам, ни глазам своим до последней минуты! Передо мною действительно Феликс Матлин? Я не сплю и не нахожусь в плену безумных иллюзий? - весь этот монолог он произнес на чистейшем русском языке, без какого-либо даже намека на акцент.
        - Присаживайтесь, - пригласил его Матлин.
        - Благодарю вас, покорно благодарю. Надолго ли в наши края?
        - Мне хотелось бы повидать Короеда и я тотчас же вас покину.
        - Как жаль, право же, как жаль. Не стоило бы так торопиться, - его подчеркнутая театральность начинала действовать на нервы, - тем более, того, кого вы пожелали видеть, здесь нет. Но я, пожалуй, взялся бы устроить вам встречу с Лоином Гренсом. Мне кажется, она доставит вам удовольствие.
        - Меня интересует Андрей Короед.
        - Ни секунды не сомневаюсь, что это достойнейшая личность, но, кажется, мы с вами с трудом понимаем друг друга. Я бы, с позволения сказать, настаивал на вашей встрече с Лоином Гренсом. В противном случае, я отказываюсь понимать причину такого визита.
        - Откуда вы меня знаете?
        - Господин Лоин Гренс знает о вас все.
        - Это он вез меня сюда?
        - Точнее, он пытался это сделать, но после неудачи бесконечно об этом сожалел.
        - Что ему от меня понадобилось?
        Биорг сделал удивленное лицо.
        - Ему от вас? Спаси Господи! Ровным счетом ничего. Ему нужно было всего лишь от вас избавиться, отвязаться. Это вы, позвольте заметить, пристали к нему, как банный лист.
        - Вы хорошо говорите по-русски.
        - Это мой третий родной язык.
        - Прошу вас, будьте внимательнее и уточните: избавиться или отвязаться?
        - Право же, - удивился он еще больше, - не вижу разницы. Он всего лишь хотел, чтобы вы оставили его в покое.
        - Прекрасно. Ведите меня к нему.
        Поздней ночью на транспортный этаж здания гостиницы, вышли двое и, преодолев пешком несколько пролетов вниз, уселись в длинную белую машину. Машина поднялась над дорогой, со свистом пронеслась до конца улицы и нырнула в туннель на оживленную подземную магистраль, о существовании которой праздные туристы, падающие с перил космопортов, возможно, не догадывались. По крайней мере, это наводило на мысль, что подземная часть города не заканчивается прозаическим подвалом. Спустя несколько часов, машина вонзилась в круглую дыру, служащую воротами павильона, из которого торчали лифтовые шахты, приглашающие спуститься еще ниже. Лифт работал, как стандартный технопарковый лифт Ареала: по любой траектории - вниз, вбок, по диагонали, как в детской игре с шариком, который должен прокатиться по доске препятствий и шлепнуться в нужную лунку - ни за что не уследишь, как он до этой лунки докатится.
        Биорг прямо из кабины отомкнул тяжелую дверь, за которой показался широкий, залитый светом коридор, похожий на холл дорогого отеля. Пол был устлан ковровой дорожкой, на стенах висели светильники дневного света. Здесь же, в керамических вазах, росли обычные комнатные растения: фикусы, кактусы, ни чем не отличающиеся от своих собратьев, выросших где-нибудь в Калифорнии или в московских столовках.
        - Прошу вас, точно следуйте за мной, - Биорг провел его мимо зала с фонтаном, по мраморной лестнице в коридорный тупичок, в который выходили двери двух апартаментов. На одной из них красовалась полированная деревянная коробка, похожая на почтовый ящик. Биорг тихонько постучал по ящику и, приоткрыв дверь, просунул голову внутрь.
        - Господин Лоин Гренс, к вам посетитель.
        Но в комнате было темно и тихо.
        - Зайдите, Феликс, подождите там, а я тем временем разыщу его, - он почти силой впихнул Матлина в комнату и закрыл дверь.
        Нащупав на стене выключатель, Матлин успокоился. Люстра осветила комнату с высоким потолком, на стенах которой вместо окон размещались яркие витражи со сценами охоты и пасторальными пейзажами. Посреди стоял стол, заваленный горой исписанных бумаг, а вокруг были, то ли расставлены, то ли разбросаны кресла и стулья. К комнате примыкала небольшая столовая, совсем маленькая спаленка за тяжелой занавеской с колокольчиками и туалетные комнаты, выложенные светлой плиткой.
        Окинув все это взглядом случайного посетителя, Матлин вернулся в гостиную и сел на диван, стараясь совладать со своим подлым желанием сунуть нос в чужие рукописи. Тем более, что из-под груды бумаг торчала плоская портативная машинка с русским алфавитом. Просидев еще с четверть часа, он, со скуки, отправился рассматривать витражи, но тут из коридора послышались шаги, и дверь распахнулась настежь.
        - Феликс! Ты жив! Господи, как я рад! Как я безумно рад, что ты нашелся!
        На пороге прихожей собственной персоной стоял Андрюха Короед, и его бледная физиономия переливалась всеми оттенками счастья. Он размашистой походкой подошел к Матлину и обнял его.
        - Феликс! Скажи хоть слово! Скажи, что я не сплю, что это действительно ты!
        - Знаешь, дружище, - пробормотал Матлин, с трудом унимая дрожь в голосе, - кажется, я сам не вполне в этом уверен…
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Искусство. Естество. Бонтуанские ментальные оболочки
        Возможно, адаптация терминов не очень удачна. Искусство в Ареале имеет смысл, несколько отличающийся от земного аналога. Может, дело только в моем неправильном понимании, но ничего более подходящего в своем словарном запасе не нахожу. Искусство в Ареале следует понимать дословно как «опосредованное творение», вторичное, производное. Ему противостоит термин «непосредственное творение». По аналогии с Искусством, переведу его как «Естество».
        Естество - то, что не имеет автора-создателя; то, что произвела на свет сама природа; и, наконец, то, что сделано неизвестным автором. Даже если это вещь вполне ручной работы, но до тех пор, пока неизвестно, чьих именно рук, сама вещь и всякий способ ее мировоззренческого осмысления относится к категории Естества. Для человеческого менталитета такое толкование абсолютно бессмысленно, даже смешно. Не только для человека, в пределах всех родственных и схожих фактур. В Ареале этот смысл возник в результате необходимости четко разграничить Искусство и Естество в не родственной среде, где не подскажет чутье и не сработает инстинкт. Эти же категории являются исходным уровнем познания (чего угодно) и в общей арифметике бытия используются в связке с такими же исходными категориями: «первичное» и «вторичное».
        В продолжении этого ряда есть еще «третичное», «четвертичное» и т. д. Невозможно представить, сколько всего степеней опосредованного. В конце этого списка может померещиться сам черт рогатый. Но начало выглядит вполне логично:
        1. Первичные творения - Естество - предискусство
        2. Вторичные творения - Искусство - творения Естества
        3. Третичные творения - 1-ое Постискусство - творения творений Естества
        4. Четвертичные творения - 2-ое Постискусство - и т. д.
        Каждая вещь, каждое явление, суждение, знамение… (от странствующего астероида до человеческой цивилизации), имеет в этой шкале свое заслуженное место. От правильного определения своей категории зависит многое, если не сказать, все. Возникает вопрос, каким образом можно ее определить, нам, находящимся внутри системы? Первична или вторична цивилизация, к которой мы принадлежим? Возникла ли она естественным образом или ее произвели искусственно? Отвечу: по косвенным признакам. Надо представить себе, чем искусственная фактура может отличаться от настоящей и оглядеться по сторонам.
        Земля в этом смысле представляет собой настоящий ребус. Здесь с одинаковым успехом можно найти признаки, говорящие о том, что эта цивилизация имеет ярко выраженное естественное происхождение: явные исторические циклы, мощные рывки в развитии и т. п… Можно найти аргументы в ползу абсолютной вторичности: допустим, многорасовость, гуманитарно-техногенный дисбаланс и т. д. На первый взгляд, казалось бы, истину следует искать посередине, но нет «Между Искусством и Естеством середины не бывает, - гласит аритаборская пословица. - Между Искусством и Естеством могут быть только бонтуанцы, а там, где есть бонтуанцы, никогда не будет ни середины, ни равновесия.» И с этим невозможно не согласиться: цикличность развития фактуры с непрекращающимися кризисами дисбаланса может свидетельствовать о бонтуанских влияниях. Собственно, бонтуанские влияния вычисляются в первую очередь именно по таким смешанным вариантам и по ряду других характерных деталей, одна из которых будет рассмотрена прямо сейчас.
        Речь пойдет о явлении, которое по аналогии с ноосферой Вернадского, можно назвать ментасферой. Это нефизический и нематериальный в нашем понимании аспект, некий единый для всего человечества «банк данных» идей, образов, пережитых событий, интерпретаций - то, что передается с языком и без языка, со способностью видеть окружающий мир в одних и тех же красках, с нажитой системой ценностей и мировоззрений; то, чему не всегда способствует фундаментальное образование и то, на что иногда пагубно влияет излишне оригинальный менталитет. В истории философии, начиная с античной и кончая современными попытками интерпретировать немецкую классику, можно найти много других удачных терминов, но ни один из них до конца не отражает сути явления. К тому же, ментасфера по смыслу стыкуется с понятием И-инфополя, а при более детальном рассмотрении является для Земли внешним защитно-преобразующим фильтром от ИИП. Иначе это называется бонтуанскими И-информационными оболочками, которые имеют цель защиты и коррекции развития. Создание подобных оболочек происходит всякий раз по-разному. Иногда яйцо появляется раньше курицы,
иногда курица раньше яйца, - все зависит от того, о каких конкретно «яйцах» идет речь. Процесс этот обоюдный, творческий с обоих сторон. Обитатели бонтуанских фактур по ходу развития получают дар влияния коллективного сознания на физические процессы и такого же рода обратную связь влияния физических процессов на коллективное сознание. Сознание индивида-фактуриала обычно слишком слабо для самостоятельной деятельности в ментальных оболочках. Даже если отдельные уникумы предъявляют конкретные результаты своих сознательных манипуляций, это оказывается сплошной иллюзией. Вероятнее всего, они находят способ (иногда непроизвольно) манипулировать коллективным сознанием. И, чем сильней и насыщенней эта так называемая ментальная оболочка, тем сильнее ее воздействие на фактуру. Это и принято называть «бонтуанской интеллектуальной чумой».
        На ранних ступенях «чума» может оказаться увлекательной и стимулирующей. По крайней мере, бонтуанские фактуры в Ареале, если можно так выразиться, котируются (как ребенок-аристократ, с детства владеющий французским языком и изысканными манерами рядом со своими сверстниками из заводских трущоб). Но для развития фактуры на поздних ступенях эта самая оболочка может оказать дурную услугу - стать настоящими кандалами развития. Она имеет худшее свойство выморочных аристократических семейств - зацикливание на самой себе и захиревание от постоянных кровосмешений. Если не расширять в нужном темпе ее границы, она, следуя законам генетики, накапливает и передает вредный, саморазрушающий «генофонд». Рвать извне этот замкнутый круг может быть опасно для цивилизации, особенно перенаселенной. Изнутри же для этого требуется прорыв колоссальной мощности, на который планетарная цивилизация вряд ли способна.
        Прочие фактуры отличаются от бонтуанских именно отсутствием защитных оболочек. В них не доминирует коллективное сознание, по сравнению с бонтуанскими собратьями, они тормозят в развитии, больше подвержены разрушающим влияниям извне. Если в их среде каким-то образом возникает общая похожая ментасфера - она не столь сильна, более контактна с инфополями и развивается естественным путем изнутри. На это уходит несравнимо больше времени и сил, но в итоге получается, скорее, проводник ИИП, чем фильтр, и «кровосмесительными» болезнями он не страдает.
        Одна из первооснов бонтуанских манипуляций с ранней фактурой - так называемая «коррекция развития», которую можно считать сбоем в генетически заложенной последовательности развития Естества. Такая прививка может оказаться эффективной лишь в случае, если время ее проведения рассчитано с ювелирной точностью и долгий послепрививочный карантин проходит под контролем. Малейшая неточность дозы и «больного» становится проще усыпить, чем вылечить. Отчасти, именно этим и объясняется существование закрытых бонтуанских заповедников, внутри которых ничего интересного для Ареала нет. Но все, что ни делается, - делается во благо. Так называемое «бонтуанское Искусство» имеет вполне конкретную цель. Дело в том, что выращивание управляемого коллективного сознания в итоге дает набор стойких (типично бонтуанских) мировоззренческих канонов, позволяющих фактуриалу решить неразрешимую задачу осознания себя в окружающем его мире в той же степени, что и осознания окружающего мира внутри себя. В конечном итоге, это формирует способность цивилизации как ментальной общности адаптироваться на стадии Ареала, где, как правило,
выживают лишь отдельные индивиды. Это, по мнению бонтуанцев, лишает иммунитета перед такими вещами, как «старость», «смерть», «тупик» и тому подобные категории бытия. Перед ними уязвим индивид, но не уязвима общность индивидов. На стадии фактуры это благое начинание частенько деградирует в банальную религиозность, «ментальную прику*», так называемую точку отсчета. Она возникает, подчас, непроизвольно и может с полным правом относить себя к категории Естества, но перспективы ее трансформации на уровнях Искусства, вызывают множество противоречивых догадок.
        Глава 7
        - Ты не помнишь совсем ничего? Ни меня, ни Биорга? Ни…
        - Не трудись перечислять, ничего абсолютно.
        Удивленный Гренс прошелся взад-вперед по комнате, размахивая рукавами халата.
        - Даже не знаю, с чего начать. Надо, наверно, начать с того, что извиниться перед тобой. Это из-за меня, только из-за моей глупости ты влип в эту авантюру. Может быть, еще, конечно же, по совершенно нелепой случайности…
        В дверь осторожно просунулась голова мальчишки, того самого, за которым таинственно воскресший «покойник» безуспешно гнался у космопорта. Гренс сердито топнул на него ногой.
        - Засранец! Что ты себе позволил в разговоре с дядей Феликсом!
        Но мальчишка, ничуть не смутившись, вошел в комнату с огромным подносом, и, водрузив его на стол, принялся расставлять содержимое надлежащим порядком. Фужеры, чашки, вазы с фруктами и бутылки с вином, дымящийся фарфоровый чайник… Матлин искренне восхитился силой этого необыкновенного ребенка. Даже ему, взрослому человеку, все это поднять на одном подносе было бы нелегко.
        - Это мой сын, - объяснил Гренс, когда мальчик удалился.
        - Что?
        - Не удивляйся. Поживи здесь с годик-другой - перестанешь удивляться всему. Пришлось его усыновить, чтоб дать ребенку нормальное воспитание. Здесь это принято. Могу ли я тебя спросить, Феликс, представляешь ли ты, где сейчас находишься?
        - В каком смысле? Понятия не имею, что это за берлога. Думаю, километра полтора от поверхности грунта…
        - В смысле более глобальном.
        - Зона Акруса, протофактура. Ты это имеешь в виду?
        Глаза Лоина Гренса слегка округлились. Несколько минут он сосредоточенно гремел посудой, разливая в чашки горячий напиток и сваливая на пол остатки рукописей.
        - Слава Богу, - произнес он, наконец, - ты избавил меня от самых тяжелых объяснений. Признаюсь, с полгода им удавалось морочить мне голову, будто я на Земле. Не знаю, что ты называешь Акрусом и протофактурой, но слишком хорошо помню свой стресс, когда узнал, что все это - совершенно чужая планета. Теперь я вдвойне рад, что тебя нашли.
        - Ты собирался в чем-то покаяться?
        - Да, да! Именно так, друг мой, я поступил как последняя свинья. Ты всегда называл меня эгоистом и был прав! - Он размашистым жестом преподнес Матлину фужер, наполненный белым вином и уселся напротив него в кресле. - Ну, что мне прикажешь делать с твоей амнезией? Просто не верится, никак не верится, что ты смог это забыть. Мне до сих пор снятся кошмары… - он осушил свой фужер, вставил в зубы сигарету и долго метался по карманам халата в поисках зажигалки, пока, наконец, не прикурил, не забылся в клубах дыма и не выдавил из себя первого основополагающего слова - «прости».
        - Прости. Я должен буду рассказывать с самого начала, с детства, если позволишь… Собственно, в какой-то степени, твой провал памяти мог бы быть выгоден мне, но Феликс, ты был моим единственным другом, с кем мне еще говорить, если не с тобой. Со второго класса, с тех пор, как тебя перевели в нашу школу, ты знал обо мне больше, чем кто- либо. В отличие от тебя, я помню все: то, как мы сидели за одной партой, как ты учил меня умножать в столбик… Собственно, это неважно. Да, это тебя уже вряд ли заинтересует. Все началось, дай Бог памяти, классе в пятом, когда я первый раз убежал из дома. Из-за отца. Кажется, он тогда сильно накричал на мать и влепил мне затрещину. Это у нас и раньше случалось, но… именно после того побега у матери появилась навязчивая идея, что когда-нибудь я убегу из дома навсегда или отец забьет меня до смерти. Все это чуть не закончилось военным училищем, но, в конце концов, мать меня пожалела. Я засиживался на продленке допоздна, ходил в какие-то дурацкие кружки юных следопытов, где занятия проходили по вечерам, только для того, что поменьше маячить дома…
        - Он здорово тебя бил?
        - Это не то слово.
        - Ты никогда не говорил мне об этом.
        Гренс пожал плечами.
        - Это не самая приятная тема для разговора. После моего побега он прямо-таки взбесился, решил, что я связался с уличной шпаной, пью, курю, ворую… Отец у нас всегда был немного с приветом - трудное послевоенное детство… Но суть не в этом. Суть в том, что мне надо было каким-то образом выжить, и я нашел выход. Припоминаешь, о чем идет речь?
        - Какая-нибудь секта?
        Гренс снисходительно усмехнулся.
        - Феликс, мы росли в советские времена, хоть это ты можешь вспомнить? Какая там секта для пионеров? Ты помнишь кирпичный трехэтажный домик через дорогу, напротив твоего двора?
        - Дворец пионеров, который давно снесли? Там ты занимался в своем историческом кружке?
        - Да, да! Наконец-то! Все мои кошмары прекратились после встречи с Георгием Павловичем…
        - Помню Георгия Павловича. Ты говорил о нем, ну и что?
        - Вроде бы, по официальной версии, он был бывшим преподавателем университета, потрясающе интересный мужик. Я был от него без ума.
        - Ну, как же, как же! Это из-за него ты чуть не завалил выпускной экзамен?
        Гренс расхохотался.
        - Реформы Столыпина - не смеши меня. Я был маленьким самоуверенным идиотом! Феликс, ты же не будешь отрицать, что историю я знал лучше всех наших преподавателей вместе взятых?
        Матлин утвердительно закивал головой: без вопросов, он сам об этом не раз говорил несчастному маленькому, до неприличия начитанному Короеду, чтобы успокоить его после очередного конфуза. Он прекрасно помнил все этапы их плодотворного сотрудничества на экзаменах и контрольных, когда он себе в удовольствие решал для своего соседа по парте оба варианта по математике, зато учебника истории мог не открывать вообще. Андрюша Короед так же, в свое удовольствие, весь школьный курс истории излагал ему в самых увлекательных подробностях на уроках, на переменах и при каждом удобном случае, даже тогда, когда его совсем об этом не просили.
        - О, да! - Матлин в знак признательности приложил руку к сердцу. - Твоих заслуг никто не отрицает.
        - Чем мы только с Георгием Павловичем не занимались, - продолжил Гренс, - начиная с антропологии и палеографии и кончая герменевтикой и футуристической лексикой. Для тебя это, наверное, как для меня «зона Акруса». Но и это неважно. Когда выяснилось, что наш дядя Жора никакого отношения к университету не имел, он не имел даже диплома историка… Удивительный был человек, он был для меня всем… Если ты можешь это понять. Он был моей семьей, моим домом, я пропадал у него круглые сутки. Ему даже удалось расположить к себе моего отца! Он относился ко мне, как к сыну… Только с ним я и мог чувствовать себя человеком. Ну, что же… Почему ты ничего не ешь? Давай-ка, не церемонься. Разговор будет долгим.
        - Кем был этот Георгий Павлович?
        Гренс пожал плечами.
        - Я очень часто сам себе задаю этот вопрос. И, представь себе, не нахожу достойного ответа. После школы мы больше не виделись. Он уехал в Краснодар к сыну. Мы переписывались до армии, он приглашал на лето в гости. Потом… представить себе не могу, что произошло. Он перестал отвечать на письма. Я ездил туда, но…
        - Что «но»?
        - Да нет, не подумай ничего особенного, такого адреса в Краснодаре не существовало никогда. Даже ничего похожего.
        - Он так и не объявился?
        Гренс растерянно помотал головой.
        - Ни он, ни родственники, ни знакомые. Куда я только ни обращался. Как сквозь землю… Словом, с тех пор мне ничего о нем не известно. До армии я валял дурака, а когда вернулся - успешно провалил экзамены в университет. Ты не можешь этого не помнить.
        - Да, разумеется.
        - Подло! Гадко! Представь себе: сдать на «отлично» все экзамены, и под корень завалить иностранный. И это после армии. Ты сразу поступил, тебе меня не понять. Нет, надо было идти в американскую армию наемником - тогда бы не было проблем с английским.
        - Были бы проблемы с комсомолом.
        - Феликс! Ты возвращаешь меня к жизни. С кем бы я еще здесь так славно побеседовал?
        - Я помню эту печальную историю, конечно, мои самые глубокие соболезнования… Пожалуйста, продолжай.
        - Но ты не знаешь самого главного. В тот момент, когда я выходил из аудитории с проваленным английским, ко мне подошел мужик и пригласил выйти на лестницу поговорить. Первое, что мне пришло в голову, - мужик университетский и сейчас начнет с меня требовать взятку, мне не хватало каких-то полутора баллов, можешь себе представить?
        - И что же?
        - Он предложил мне работу. Хорошую работу за хорошие деньги с длительной командировкой. Это было связано с архивами и анализом древних рукописей. Всему, чего я еще не умел, меня предполагалось обучить на месте. Что за архивы, рукописи и куда эта длительная командировка, говорить отказался, не уполномочен, видите ли, это большой секрет. Только, говорит, в случае полного согласия с моей стороны. В конце концов, мы распрощались. Почему, если это действительно серьезная работа, не обсудить все сразу? Какие там могли быть секреты в древних рукописях? С другой стороны, я же не девочка, которую можно, в случае чего, продать в гарем. Зачем-то я ему действительно понадобился. Словом, на следующий день я уже сожалел о своем отказе.
        - И ты не попытался разобраться?
        - Послушай, откровенно тебе скажу, после экзамена мне было не до этого. Я рассчитывал получить фундаментальное образование. Я и на следующий год рассчитывал, но ситуация повторилась до мелочей. Ты об этом ничего не знаешь… Этого я не рассказывал никому: я опять завалил английский в той же самой аудитории, тому же самому преподавателю, более того, ту же самую тему, что и год назад. Можешь себе представить мое настроение, когда я, выходя из аудитории, узрел того же самого типа, который сделал мне то же самое предложение, только с гораздо более виноватым видом. Будто он считал себя причиной моего провала. Я был так взбешен, что не стал с ним разговаривать, но в течение года видел его не один раз: то мы случайно сталкивались в метро, то в магазине, то вообще черт знает где. К тому времени с фундаментальным историческим образованием я окончательно решил покончить. Но прошел год и, словно бес попутал, опять потащил документы в университет и все повторилось. Поверь, я не то что читать, я думать по-английски научился, а тут - словно внезапное отупение: та же аудитория, тот же билет, будто я вернулся в тот
же день два года назад и уже не сомневался, что преподаватель меня завалит.
        - И преподаватель?..
        - Тот же мерзкий тип с рожей пьяницы, и фамилия у него соответственная… на кучу дерьма похожа. То ли Калов, то ли Галов, будто они его с улицы притащили, - всю дорогу в носу ковырялся и гремел бутылками в дипломате. Абсолютно то же самое во всех деталях и я не сомневался, что мой работодатель опять стоит у дверей. Как думаешь, что я сделал?
        - Наверное, здорово струсил.
        - Так и есть! Не то, что струсил - меня почти парализовало с испугу. Я был уверен, что спятил, что должен немедленно сдаться в психушку. Тут я и сказал ему, что согласен, только ради того, чтобы выиграть время и смыться из Москвы, но он… Ты не представляешь себе, как он был счастлив, сколько наговорил мне на радостях всякой ерунды и, в числе прочего, проскочила одна небезынтересная информация: что Георгий Павлович очень гордился бы мной, узнав о моем мудром решении, что он сам рекомендовал меня на эту работу.
        - Это и заставило тебя всерьез согласиться?
        - Безусловно. Только это. Я рассчитывал увидеть его. Мне было обещано хорошее вознаграждение при условии, что я сохраню в тайне местонахождение архива. Я согласился, что меня доставят туда с завязанными глазами. Мне так безопаснее, а им спокойнее. Но уже потом, познакомившись с Биоргом, я понял, почему они не дали мне поступить в университет. Именно они были виноваты в моих провалах. Биорг открыл мне глаза. История, которую мы изучали с Георгием Павловичем, оказалась историей без белых пятен. Например, официально практически ничего не известно о цивилизации этрусков - я же могу защитить по этрускам диссертацию, и подобных примеров колоссальное множество. Я почувствовал свое рвение к истории полным идиотизмом, особенно, когда понял, что мое «подпольное» образование имеет роковой смысл - без «белых пятен» истории цивилизация развивается иначе. Одним словом, я понял главное - надо соглашаться, выбора у меня нет.
        - Ты не догадывался, куда тебя завербовали?
        - Биорг сказал, что архив находится в подземном бункере. Там я должен буду находиться безвылазно до полного завершения работы.
        - Кто этот Биорг?
        - Смешной человек, - Гренс задумался, подбирая ему точное определение, - он, некоторым образом, мой импресарио. Ценный кадр: знает всех, все, что угодно, может достать, пробить. У нас здесь шутка такая ходит: если не знаешь, в чем смысл твоей жизни, спроси у Биорга, он знает все. Короче, с полгода мы с ним суетились. Он взял на себя все проблемы: транспорт, питание, проживание, материалы для работы. И действительно, мне даже не пришлось ходить по библиотекам. Всю литературу, которая могла понадобиться, он добывал сам. Я лишь просматривал историографию и говорил: теперь мне нужно еще то, другое, третье, такого-то автора - сякого-то… хватали все подряд. Трудно сориентироваться, когда туманно представляешь себе предмет исследования: социальная история, психогенетика цивилизации… искали все, что могло помочь. Несколько раз он ездил за литературой за границу. Энергичный мужик, все доставал моментально. В итоге одна из комнат его квартиры оказалась до потолка завалена книгами, многие из которых я даже не успел просмотреть. И вот настал день отъезда. Этого дня ты, разумеется, тоже не помнишь.
        - Никак не могу понять, причем здесь я?
        - Ты же хотел все подробно и по порядку. Изволь. Так вот, поздно вечером накануне отъезда Биорг должен был позвонить, чтобы уточнить время и место встречи, но позвонил лишь в два часа ночи и очень извинялся. Говорил, что возникли неожиданные сложности с перевозкой багажа, и очень просил прийти пораньше, помочь погрузить. Договорились, что я буду у него к семи утра. Сам знаешь, как ходит транспорт в нашем районе по утрам. Я, приготовившись идти пешком до метро, вышел в пять, и встретил тебя у твоего подъезда.
        - Ты хочешь сказать, что встреча была случайной?
        - По правде, мне не стоило к тебе тогда подходить.
        - Что я делал у своего подъезда в пять утра?
        - Ты шел домой… Не знаю, стоит ли об этом?
        - Ну же, не тяни.
        - Ты был в стельку пьян. Вернее, не то чтоб в стельку, но вид у тебя был, будто ты не спал три ночи. Увидев меня, ты решил, что еще недостаточно прогулялся и ничего страшного не произойдет, если я приду с другом, который поможет грузить багаж. А я решил, что мне сам Бог тебя послал, и рассказал тебе об этой подозрительной командировке. Ты взялся выяснить, что это за «архивное место». Я еще передал тебе письмо к родителям. Видишь ли, Феликс, как только я встретил тебя, мне стало намного спокойнее, хотя и следовало гнать тебя прочь.
        Матлин рассмеялся.
        - Разве я не выполнил своего обещания найти «архив»?
        Гренс недоверчиво поглядел на него.
        - Значит, кое-что ты все-таки помнишь?
        - Нет, считай, что программа поиска сработала подсознательно. Итак, мы прошли пешком до метро…
        - Ты раскошелился на «мотор» и как раз, когда открывалось метро, мы уже звонили в дверь Биорга. У тебя заиграли часы - было ровно шесть утра. Биорг не удивился, увидев тебя, будто ожидал от меня какой-нибудь пакости. «Заходите, - говорит, - что ж поделать?» Открыл дверь и отправился в сторону дальней комнаты. Мы зашли в коридор, и как только дверь за нами закрылась, я сразу почувствовал что-то не то. Коридор оказался непривычных размеров, будто мы попали в другую квартиру. Я хотел нащупать выключатель, но не смог дотянуться до стены, она как будто исчезла. Потом я неожиданно далеко услышал твой голос. Ты кричал: включи свет, скорее включи свет! Я кинулся открывать входную дверь, но и ее на месте не оказалось. Руки проваливались во что-то вязкое. Вокруг кромешная темнота. Я совсем перестал ориентироваться и вдруг заметил, что не касаюсь ногами пола. Тело сворачивается, как в воде. Потом до меня уже дошло, что это невесомость. В тот момент я, кажется, потерял сознание или заснул, а ты все время норовил меня растормошить…
        - Если это была «твоя» камера - тебе и полагалось в ней спать до посадки. Все нормально. На меня спячка не действовала?
        - Ни капли.
        - Естественно. Эту камеру делали для тебя, и мое присутствие в ней не предусматривалось. Так что мучился ты по моей вине. Я эти «гробы» знаю, они все с одного «конвейера».
        - Да, Феликс, - покачал головой Гренс, - ты здорово спутал все карты. Ты даже не можешь себе представить… Одно дело я, поставивший на себе крест, и другое дело ты. Пережить все это на трезвый, относительно трезвый рассудок… Возможно, она и к лучшему, твоя амнезия.
        - Надеюсь, я вел себя достойно?
        - Не то слово! - вдохновенно воскликнул Гренс. - Не то, что достойно, можно сказать, героически! Пока я бездарно болтался вверх тормашками, ты отчаянно пытался выбраться. Можешь гордиться собой. Но все твои попытки были неудачны. Это оказалась какая-то странная невесомость, она все время стягивала нас к центру, а ты пытался прощупать стены, говорил, что они мягкие и вязкие, но чем глубже, тем тверже. До твердого вещества не хватало сил дотянуться - отбрасывало в центр. Мы даже лежали таким способом, на спине друг у друга. Было такое ощущение, что летаешь привязанным к кровати. Это, между прочим, твоя фразочка.
        - Сколько времени это продолжалось?
        - Дня три, не больше. Мы ориентировались только по «пиканью» часов. Удивительно, что они работали. Ты был уверен, что в этом доме физическая лаборатория, а я говорил, что мы давно уже в космосе и дергаться бесполезно. Но почему-то ты был уверен, что мы сами должны найти выход отсюда, иначе пропадем. Ты считал, что неизвестность хуже всего, а я говорил, что бывают настолько скверные новости, что лучше уж неизвестность. Но ты выбрался и оказался прав.
        - Выбрался? Каким образом?
        - Ты применил принцип реактивного движения и использовал меня в качестве «горючего», - Гренс с пафосом поднял бокал, - за твое здоровье! Если б этого способа не изобрели до тебя, я мог бы сказать, что лично знаком с гениальным физиком. Собственно, у нас была возможность выбраться вдвоем. Стены контейнера не были жесткими, нужно было лишь как следует оттолкнуться друг от друга и рваться изо всех сил. Но и еще, конечно же, то, что ты называл тогда «верой в успех этого безнадежного мероприятия». Но у меня, как видишь, ни веры, ни силы не оказалось. Я был чертовски рад, что тебе это удалось и, как дурак, надеялся, что ты вот-вот вернешься, чтобы вытащить меня отсюда. Я не позволял себе даже думать, что, возможно, не так уж все и благополучно. Прождал почти сутки, а когда очнулся здесь, в фойе у фонтана, - Гренс указал пальцем в сторону того самого фойе, - Биорг уже в ярости метал икру. Орал, что мы сами во всем виноваты, что стены контейнера пересекать нельзя - это для человеческих организмов верная гибель и что ты по собственной дурацкой инициативе отправился на тот свет, только не мог понять, каким
образом тебе это удалось. Но, поверь, он тебя об этом еще не раз спросит. А мне за то, что я притащил тебя и попустительствовал твоим глупым экспериментам, придется весь контрактный срок пребывать в гостинице и никаких телефонных звонков, никаких писем, чтобы по штемпелю на конверте ни один из моих бестолковых приятелей не вычислил, где я. И, знаешь, все это выглядело так убедительно и правдоподобно. Даже контейнер они объяснили, как бактериальный карантин - в архив, дескать, допускаются лишь совершенно стерильные существа, - Гренс от души расхохотался, вспоминая, как ему здесь по десять раз в день меняли халат и перчатки, пока он не научился обманывать архивный тест-пропускник, - перед работой - душ, после работы - душ. Я думал с меня слезет кожа. Попробуй хоть одну молекулу притащить с собой из гостиницы! Я уже раньше сообразил, что работать придется с архивом какой-то инопланетной миссии, посетившей Землю миллионы лет назад. Черт меня возьми, почему я сразу не догадался, что речь идет не о Земле? Ведь все, абсолютно все подталкивало меня к этому! - Гренс тяжело вздохнул, будто его запоздавшее
прозрение способно было что-либо изменить.
        - Это все?
        - Что касается тебя? Мы больше не виделись. Когда вскрылись махинации Биорга, он признался, что ты выпал из контейнера на одной из остановок и, судя по всему, принял свою долгую мучительную смерть. Когда они спохватились - спасать тебя было поздно. Это так?
        - Чистая правда.
        - Он сказал, что контейнер был снабжен оболочкой секретной самозащиты. Все, что каким-то образом выпадает из него, должно самоуничтожаться. У человека это начинается с разрушения памяти, мозга, нервной системы и заканчивается разложением тканей. Весь процесс занимает около часа. Если б ты выбрался на корабле - они попытались бы спасти тебя, но на перевалочном пункте у тебя шансов не было.
        - Неужели я похож на говорящую галлюцинацию? Они недооценивали моих шансов.
        - О, Феликс! Твоя галлюцинация уже не раз посещала меня. Ты был моим самым тяжким грехом. Ты даже не можешь себе представить, как я счастлив, увидеть тебя.
        - Ты уверен, что это все?
        Гренс непонимающе поглядел на своего гостя.
        - С момента старта с Земли у меня отсутствует гораздо больший отрезок памяти…
        - Но, Феликс, оболочка контейнера…
        - Я знаю про эти оболочки не меньше тебя. Разрушение памяти идет в сторону прошлого, без разбора. Я не помню, где я напился в тот день, я и предыдущих дней не помню - это неважно. До того момента, как я выбрался на перевалочном пункте, прошло около месяца полета.
        - Неужели ты мне не доверяешь? - обиделся Гренс.
        - Андрей, я только хочу выяснить…
        - Подожди. Какой месяц? Там никакого месяца быть не может. Это абсурд! Кто тебе это определил? По какому ритму? Клянусь, я больше ничего о тебе не знаю.
        Гренс подскочил к своим черновикам, сваленным на пол и стал что-то черкать на них жирным карандашом.
        - Сколько времени, ты сказал? Месяц? - Он погрузился в расчеты и очень скоро предъявил Матлину свой чертеж, на котором был изображен странный треугольник, разбитый на внутренние сектора, которые были аккуратно спроецированы на одну из граней неровными отрезками. - Эх ты, милый мой технарь. Куда у тебя девался фактор скорости, хотя бы по формуле Энштейна? Ты даже представить себе не можешь расстояние отсюда до Земли…
        - Это я-то не могу себе представить?
        - Вот он, твой месяц, - Гренс указал пальцем на один из спроецированных отрезков, - ты болтался в космосе не более трех суток.
        Матлин разложил перед собой чертеж и попытался воспроизвести формулу Эйнштейна, припоминая, какой разлет в пространстве могли иметь Акрус и Галактика два года назад - все приблизительно! В этом ареале, - ворчал он про себя, - ничто не может быть точным, даже расстояние от точки А до точки Б на листе бумаги.
        - Не трудись, - остановил его Гренс, - формула Эйнштейна не универсальна, это мне точно известно. Здесь «девятеричная доминанта». Так называемая «формула девятки»: грубо, но просто. Это касается и сжатия времени. Я в этих тонкостях физики ничего не понимаю - здесь же все просто. Вот смотри, - Гренс склонился над чертежом и стал водить пальцем по треугольникам, объясняя, откуда что взялось. Похожую науку моделирования в геометрических фигурах Матлин где-то когда-то уже проходил. Он даже вспомнил, что существуют «геометрии» зон с иными числовыми доминантами, где расчет времени моделируется с квадрата, пятигранника и т. д. Но никакой практической пользы эта наука ему не давала. «Я кретин, - подумал он про себя, - по этим доминантам можно было самому еще в ЦИФе вычислить координаты Галактики, и не приблизительно! Ведь Ксар мне называл точный отрезок отсутствия памяти, до сотых долей секунды. Если б я догадался вернуться в технопарк и переговорить с Серым… Если б я догадался вычислить эти три дня…»
        - Я крайне бестолково представляю себе эту систему, - признался Гренс, - но древние акрусианские астрономы успешно ее использовали. И это еще не все. Самое интересное, что искривление времени в последствие выпрямляется. Этого не знал даже сам Эйнштейн. - Гренс перешел на шепот, будто Эйнштейн подслушивал его за дверью, - поэтому я вместо подписанного контракта могу застрять здесь на гораздо больший срок.
        - Можешь не объяснять. Кое-чему я здесь все-таки научился.
        - Тогда, может быть, именно ты поможешь мне разобраться кое в чем остальном? Должны же мы хоть что-нибудь иметь с наших неприятностей. Или ты вольный человек и сможешь в любой момент сам вернуться обратно?
        - А разве я не нашел тебя сам?
        - Тогда тем более я должен знать все, что знаешь ты.
        - Полагаешь, между нами, инопланетянами, секретов быть не должно?
        Гренс схватил его за обе руки и задрожал от волнения.
        - Если у тебя есть «секреты», открой мне их. Поверь, мне есть, чем тебе отплатить…
        Глава 8
        Вечером следующего дня Матлин, оставив полусонного Гренса, выбрался в фойе и связался с болфом узнать, кто «дома».
        - Как, Феликс Матлин, вы все еще живы? - услышал он приветствие Суфа на страшно ломаном русском.
        - Даже не надейся! Лучше запомни место и прими меня на борт.
        Матлин ступил на корабль тотчас, но Суфа разыскал с трудом на одной из дальних внешних отсеков. Вежливые навигаторы предпочитали отстегивать эти оболочки в ближайших технопарках, чтоб не казаться чересчур громоздким. Не то, чтоб это имело какой-либо физический смысл…Такой порядок сохранился с далеких времен, как жест вежливости пришельцев: отстегнул грузовые отсеки и порядок, каждому аборигену должно быть ясно: никаких грабительских намерений экспедиция не имеет. Очевидно, на Суфа подобные жесты не распространялись, а в его грабительских намерениях мог сомневаться только самый наивный абориген. Матлин застал Суфа как раз за сопровождением транспортера. Метровый зеркальный шар медленно плыл впереди него и о содержимом этого шара оставалось только догадываться: вероятнее всего оно было мягким и пушистым. Шар перед погрузкой в люк плотно утрамбовался в кубик вполне компактных размеров и ввалился в ячейку консервационной камеры.
        - Ну, как? - обратился Суф к Матлину, не поворачивая головы. - Твой приятель в порядке?
        - Только не делай вид, что ты не вел запись.
        - Я вел запись, ты знал это, и все равно говорил по-русски. В результате я ничего не понял: везем мы его обратно или нет?
        - Подождем. Ему надо прийти в себя.
        - Этот хмырь, - пожаловался Суф на Али, - обосновался в фактуре. Чувствует себя как на курорте: волочится за женщинами. Мало того, что он неприлично себя ведет, он еще и меня провоцирует…
        - Он собирается выводить корабль из Акруса?
        - Спроси сам. Мне он надоел: «не фаза», «не фаза», «надо денек-другой подождать». Этот денек-другой может тянуться бесконечно. Встретит какую-нибудь очередную рыжую особь - тут же у него «не фаза»…
        - Хорошо, - с облегчением вздохнул Матлин, - это можно понять. С его нынешним темпераментом без женщины долго не протянешь. Завтра же я займусь его моральным обликом. Завтра я ему устрою «фазу». Завтра все станет ясно.
        Но ни завтра, ни послезавтра, ни через два дня ничего ясно не стало. Лоин Гренс, запершись в своих покоях, не принимал ни посетителей, ни сообщений. Терпение Матлина лопнуло, когда вдоволь нагулявшийся Али категорически заявил: либо стартуем завтра, либо придется здесь проторчать еще с полгода, либо катитесь вы все к черту… Через пару минут они втроем стояли в фойе у фонтана. Их неосторожное появление вызвало шок у хромого полотера и он, бросив свой полотерный агрегат, быстро поковылял прочь.
        Матлин поднялся в коридор и осторожно постучал в почтовый ящик Гренса. Ответа не последовало.
        - Андрюха, открой!
        За дверью по-прежнему было тихо.
        - Долго ты намерен соблюдать этикет? - вмешался Али. - Эта дверь вскрывается проще сигаретной пачки.
        Но Матлин выставил его в фойе, велел не путаться под ногами и опять принялся барабанить в дверь. Во всем гостиничном коридоре было подозрительно тихо. Никто из соседей даже не попытался поинтересоваться шумными визитерами. Хотя по всем правилам их давно бы полагалось выдворить прочь.
        - Андрей! Открой попрощаться! У меня нет времени ждать.
        После этой фразы внутри комнаты что-то зашевелилось, и осторожные шаги направились к дверям.
        - Что значит попрощаться, Феликс? Ты меня покидаешь? Так скоро?
        - Сколько мне еще стоять за дверью? Имей совесть!
        В проеме двери показалась физиономия Гренса с опухшими от бессонницы глазами.
        - Лучше сразу отруби мне голову. Я никуда тебя не отпущу!
        - Не смеши, - Матлин с силой толкнул дверь, и она распахнулась вместе с Гренсом, прилипшим к ней с другой стороны. Вид у него был впечатляющий: растрепанные волосы, мятая пижама; постель выглядела так, будто на ней неделю занимались любовью, ни разу не поправив простынь, а вокруг живописным хороводом располагались объедки, немытая посуда вперемешку с книгами и черновиками.
        Гренс зажег свечу и обошел вокруг Матлина, разглядывая его снизу доверху.
        - Ух, ты! Вот это шмотка! Вот это да… Это и есть навигаторский прикид, о котором ты говорил?
        - Обычная полетная защита.
        Дрожащая рука Гренса потянулась к поясной панели, спрятанной под черной плазматической оболочкой, но Матлин увернулся.
        - Никогда не трогай руками существо в такой форме, особенно за манжеты. Никогда, понял!
        - Обалдеть! - удивился Гренс. - От кого же эта защита? Уж, не от меня ли?
        - Я так и не понял, ты собираешься возвращаться домой?
        - Феликс, ты мне должен пообещать одну вещь… Ты не мог бы мне оставить на память свой костюмчик?
        - Это индивидуальная штука, она включается в нервную систему и, без меня, работать не будет.
        - Может быть, можно сделать и для меня такую защиту?
        - На что тебе? - Матлин начал выходить из себя. - Под диваном прятаться достаточно пижамы!
        - Ты должен пообещать мне, что напишешь мемуары обо всем, что с тобой произошло, и пришлешь их мне так скоро, как только сможешь. Начни сегодня же. Костюмчик можешь не описывать, я его сфотографирую.
        - Не старайся. На снимке ничего не останется.
        - Ты не понял, Феликс, я никуда не еду…
        Феликс это понял уже давно, но до сих пор не придумал ничего умнее, чем просто промолчать, - спорить с Гренсом было бесполезно. Гренс всегда был прав. Даже в тех редких случаях, когда ошибался - исключения лишь подтверждали правило. А правило таково: рыба ищет, где глубже; человек - где лучше, а Гренс ищет себе проблемы.
        - Сядь, выслушай и не перебивай, - он собрался было толкнуть Матлина в кресло, но вовремя отдернул руку, - я никуда не еду. Это бессмысленно, во-первых; во-вторых, меня никто не отпустит; в-третьих, это невозможно.
        - Что ты мелешь! Может, думаешь, что я тебе визу оформлять буду? Через две минуты мы на корабле, через два часа - за пограничной сферой.
        - Нет! Нет! Нет! Дело совсем не в этом. Я вернусь. Это раньше я думал, что на Земле мне делать нечего, теперь я отлично понимаю, что это глупость. Я обязательно вернусь, только не сейчас. Осталось два года работы, и я свободен…
        - Я не смогу за тобой вернуться через два года. Или теперь или никогда!
        - Нет, Феликс! Ты не бросишь меня. Я же тебя знаю. Пообещай, что вернешься через два года, иначе… Иначе я не знаю, зачем мне жить!
        - Спроси у Биорга.
        Они выдержали сердитую паузу, даже разошлись по разным углам гостиной. Но когда вновь встретились у оставленной на столе свечи, ярость Гренса уже переросла в очередную депрессию, граничащую с состоянием истерики.
        - Ты знаешь, что меня в тебе всегда поражало, Феликс? Твоя пуленепробиваемая душа. Похоже, ты напялил на нее особую защиту. Или она у тебя от рождения? Ведь ты ничего обо мне не знаешь и самое противное, что не хочешь знать. Ты не хочешь понять: то, ради чего я здесь остаюсь, для нас с тобой стоит миллион поездок туда и обратно, если не больше…
        - Это связано с твоей работой, чертов архивариус?
        - Ты не представляешь, что это за работа. Потому что дальше лучей на манжете твои мозги не работают.
        - И что это за работа?
        - Двадцать миллионов лет назад. Здесь, - Гренс указал пальцем вверх, - на этой самой планете; на этом самом месте и даже там, где ты сейчас стоишь, существовала цивилизации, которая до точнейших деталей повторяет историю цивилизации Земли.
        - Ну и…
        - Сейчас я занимаюсь этапом позднего средневековья: до сих пор совпадает все… Промежутки между войнами, формы государства, политика, даже личностные прототипы - разница лишь в названиях. Будто у них и у нас заложена одна и та же историческая программа. Даже методы инквизиции - один к одному, не говоря уже о религиозных канонах… Нынешняя цивилизация возникла гораздо позже и развивалась иначе. От тех, первых, остался только биотип.
        - И после этого ты хочешь сказать, что ничего не слышал о бонтуанцах?
        - Погоди. Я действительно не знаю ни бонтуанцев, ни посредников. Может, здесь это называется иначе, надо смотреть по существу. Пока речь не об этом. Цивилизация, которой занимаюсь я, была уничтожена в один день… под корень, под ноль, до единого существа и долгое время о ней не было известно ничего, пока не стали находить архивы, сохранившиеся в подземных тайниках. Только через два года, возможно, я смогу понять, что произошло. А сейчас каждый день здесь для меня дополнительный год существования там… Я не знаю, когда это случилось с ними, и не тороплюсь. Те, кто имел дело с архивом до меня, предполагают самоубийство цивилизации, но они не могут объяснить многих нюансов - это можем только мы, только благодаря тому, что мы похожи. Ты представляешь себе, что это значит? Через два года я буду знать все, и мы не должны терять связи, - очень маловероятно, что они вернут меня на Землю. Мне не на кого рассчитывать, кроме тебя.
        Матлин по сюжету развития мысли и по своему внутренне намеченному плану через все «за» и «против» предполагал рассказать Гренсу о том, что такое ежегодное турне по зоне Акруса. О том, что оно в принципе исключено, и подкрепить этот довод описанием астрофизических процессов зоны. Но вместо этого лишь глубоко вздохнул и кивнул головой.
        - Постараюсь. Но ты уж, пожалуйста, постарайся закончить дела к этому сроку.
        - Да, и мемуары, Феликс, обязательно мемуары.
        - Я постараюсь… Лоин Гренс. Где ты подцепил себе такое дурацкое имя?
        - Это не имя, - Гренс слегка покраснел, - псевдоним. К нему уже привыкли. И потом, это все же лучше, чем было: Короед - что за короед? Зачем он ест эту кору? Я всегда мечтал иметь непонятную фамилию и, слава Богу, моей настоящей здесь никто не знает. Впрочем, если ты меня, конечно, не заложил.
        - Господи, какая тебе разница?
        - Останься еще на денек. Я объясню, какая…
        - Нет, пора! Времени не осталось. Накинь свой халат, я хочу кое с кем тебя познакомить.
        - Как можно, в халате!
        - Можно, если быстро. Очень, очень быстро.
        Гренс все-таки потратил минут двадцать для наведения марафета, но когда вышел в фойе, Матлин его не узнал. Он выглядел, как на приеме у английской королевы: костюм был безупречен, воротничок накрахмален, даже мешки под глазами заметно подтянулись.
        - Позволь, Лоин Гренс, представить тебе: Суф, навигатор, мой учитель и друг.
        Гренс учтиво поклонился.
        - Очень приятно, господин Суф. Премного о вас наслышан самого лестного.
        - С нами здесь еще один… - Матлин замялся, подбирая нужное слово, - …хмырь. Али, подойди, не делай вид, что ты здесь ни при чем.
        Али энергично подскочил с дивана.
        - Али-Латин, - представил его Матлин, - Али он сам по себе, а кличку Латин ему дал я. Правда, похож на латиноамериканца?
        Гренс, сбитый с толку видом Али-Латина, даже обменялся с ним рукопожатием, чего ни в коем случае делать не следовало.
        - Али-Латин, можно сказать, тоже в каком-то смысле навигатор. Короче, он любезно согласился помочь нам в этой экспедиции. Кроме того, я ему чертовски обязан очень многим. Трудно даже сказать, до какой степени… - завершив тираду, Матлин вынужден был перевести дух. Слишком неподготовленным он оказался к такой презентации. Не дай бог, Гренсу придет в голову заговорить с Али и не дай бог, Али придет в голову ответить ему по-русски - слишком много вопросов они оставят в наследство и без того раздавленному депрессией архивариусу.
        Суф отстегнул от своего манжета панель размером с лезвие бритвы, которая у навигаторов называлась «экстренной, сверхпроходимой связью, не требующей подсоединения к общим сетям» и пихнул Матлина в бок:
        - Объясни, как пользоваться…
        - Главное не потеряй, - объяснил Матлин, приклеивая панель к запястью Гренса. - Через два дня она войдет под кожу и не будет видна, но это время, пожалуйста, не мойся и не размахивай руками. Она сработает один раз, передаст сообщение на две минуты и исчезнет. Это на самый экстренный случай. Попусту не балуйся.
        - Все ясно, - кивнул Гренс, изучая блямбу на руке. - Я замотаю ее бинтом. Главное, вернись. Очень тебя прошу, вернись.
        Матлин обнял его на прощание.
        - Держись тут. Не раскисай. Мне пора. Увидимся… - и, положив руки на плечи Али и Суфа, повел их из фойе в темную глубину коридора, чтоб не слепить вспышкой воспаленные глаза Гренса, прежде чем покинуть его… кто знает, на сколько. Может, навсегда. Но в памяти Матлина навсегда осталась последняя фраза Гренса, небрежно брошенная ему вслед, которую он ни в коем случае не должен был слышать:
        - Как я тебе завидую, Феликс. Как я тебе завидую…
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Посредники
        Изучение со стороны любого явления - процесс куда более безопасный, чем погружение в его сердцевину, особенно, когда не уверен, придется ли снова всплыть на поверхность. Трудно сказать, насколько это относится к посредникам, скорее никак, но час погружения настал, спасательные канаты пристегнуты и благополучного всплытия не гарантировано.
        Посредники в предыдущих главах уже упоминались в разных контекстах: осведомленные невежды обычно называют их бонтуанской лингвистической школой, работающей на все расовые группы Ареала по всем направлениям коммуникаций. Именно это уникальное свойство, вроде бы, позволяет им всегда быть при деле и считать себя полноценной цивилизацией. Еще более осведомленные невежды утверждают, что это вовсе не бонтуанская школа, более того, посредники не только не имеют никакого отношения к бонтуанцам, а прямо-таки наоборот, являются их антиподом.
        Ни в каких архивах и справочниках, доступных невеждам, упоминаний о посредниках найти невозможно. Разве что, очень косвенно. Исключение составляет «бонтуанские хроники» 4-й Книги Искусств. Может создаться впечатление, что посредников, как цивилизации, действительно не существует. Сведения, находящиеся за пределами 4-й Книги, обладают информацией крайне противоречивой. Может, это колония бонтуанских гуминомов, отрезанных от привычной среды обитания. Может, это псевдоцивилизация - мутационное образование в рамках давно сложившейся цивилизации Ареала, которая существует лишь в рамках сиюминутной необходимости. Тот, кто берется действительно анализировать явление, а не рассуждать на заданную тему, рано или поздно замечает, что в цивилизации посредников напрочь отсутствует фактурный этап развития. Самым удобным объяснением этого феномена является один из так называемых «селекционных прорывов», способных выбить цивилизацию из логической колеи и расчленить на несколько направлений. Будем считать, что так оно и есть. На данный момент это наиболее подходящая версия, во всяком случае, самая правдоподобная.
Но даже здесь одними «бонтуанскими хрониками» не обойтись.
        Упоминания о посредниках в 4-й Книге начинают встречаться лишь после событий «великого Аритаборского раскола». Фактически, раскола единой цивилизации на «бонтуанцев» и «посредников». Тогда же возник термин «бонтуанцы», что в переводе с их древнего языка означает «творящий Естество» (Б-онт-туа). Тогда же возник термин «посредники» - перевод почти буквальный.
        Посредники - не родное название цивилизации, а всего лишь обозначение в Ареале второй ветви Аритаборского раскола. Но, если язык Ареала подвергнуть детальному историческому анализу, можно заметить его очевидное сходство с так называемым протоязыком посредников. Те же самые методы адаптации, ассоциативные приемы, не говоря уже о терминологических обозначениях, которые не меняются на протяжении миллиардов лет, чего никак не скажешь о прочих языках. Что касается возникновения термина «Б-онт-туа» после Аритаборского раскола: хроники упоминают о существовании одной из самых мощных этико-философских школ того периода, которая якобы послужила причиной принципиальной неприязни двух непримиримых сторон. Школа называлась буквально «Б-онт-туа» и раскол изначально произошел в среде ее воспитанников, а уж потом принял глобальный характер. Сейчас же, если верить исторической версии Ареала, можно подумать, что две непримиримые цивилизации схлестнулись на почве принципиального взаимонепонимания.
        Бонтуанцы неохотно вспоминают этот период, хроники скудны событийными описаниями, зато обильны бранными эпитетами в адрес посредников и всех тех, кто в свое время не понял и недооценил перспектив бонтуанского модерна: «это невежды, самоуверенные, самовлюбленные, жестокие, равнодушные, безжалостные и тому подобное» - полный джентльменский набор.
        Посредники же проявили колоссальную выдержку и не оставили в наследство истории хроник с аналогичными эпитетами в адрес бонтуанцев. Но и в долгу не остались. Судя по тем же бонтуанским хроникам, неоднократно ущемлено было не только достоинство последних, но и святая святых, территориальные интересы. Можно сказать, исторические территориальные интересы, а попросту, бонтуанцы получили такой убедительный пинок из Аритабора, что на протяжении многих поколений ни одна бонтуанская особь не смела даже повернуть головы в сторону родной планеты. Кроме этого, посредникам удалось (представить себе не могу, каким образом) похоронить в забвении многотысячелетнюю историю бонтуанского фактурного бытия вместе с своей собственной, если таковая, конечно, имела место. Бонтуанцы же, восприняв это как жест презрения, напротив, вплотную занялись «реставрацией» фактуры и в этом деле немало преуспели. Однажды им удалось воссоздать свою утраченную историю; в другой раз ее удалось существенно дополнить; очередная попытка свела на нет все предыдущие достижения. В конце концов, фактурологические изыскания приняли характер
навязчивой идеи, которая затем переросла в традицию самопознания, а традиция в подсознательную необходимость. Фактически это означало, что в какой-то момент дело будет пущено на самотек и в перспективе не исключено появление так называемых дубль-цивилизаций, унаследовавших все характерные свойства своего бонтуанского прототипа. Это стало еще одной причиной появления фактурных изоляторов. В каком-то смысле это шанс для пущенной на самотек фактуры и одновременно условия безопасности Ареала; в другом смысле, это внутренние эксперименты совершенно нормальной, отвечающей за свою деятельность цивилизации, которые не должны интересовать посторонних наблюдателей и утечки информации за пределы своего заповедника не имеют.
        Времена принципиальных разногласий посредников и бонтуанцев давно ушли в прошлое и обе стороны стали равно снисходительно относиться друг к другу и к попыткам осведомленных невежд смешать их воедино. Но при этом о бонтуанцах известно многое, - о посредниках, кроме красивых легенд, не известно практически ничего, хотя следы их влияния (включая те же пресловутые методы адаптации языка) то и дело всплывают в Ареале и имеют конкретное авторство.
        Глава 9
        Все последующие воспоминания Матлина о первом дне, проведенном в Аритаборе, начинались с мертвой оранжевой тишины, которая пропитала собой все вокруг, заткнула уши и закружила голову. Матлин прибыл на место за четверть часа до срока, и все это время искренне сожалел о своей поспешности. Собственно, он ни за что не появился бы здесь по своей воле, но Ксарес настоял: «Если посредники настаивают на твоем появлении в их «осином гнезде» - разговоров быть не может. По крайней мере, ты нужен им и постарайся быть нужным как можно дольше. Ты этого хотел. Ты можешь и ты должен… Учти, второго ЦИФа в твоей жизни не будет».
        По полированному покрытию зала, выложенному замысловатой «инкрустацией» из срезов оранжевого минерала, взад-вперед босиком расхаживал длинноволосый субъект в шелковых брюках клеш и с обнаженным торсом. Зал заливал свет от прозрачного купола, над которым в самом зените стояло светило, а из шести углов вверх взмывали узкие башни, вершины которых не были видны из-за высоты и яркого света. До назначенного срока истекали минуты, секунды; воздух наполнялся маревом и низким гулом, над куполом сгущалась мутная пелена, пока эта раскаленная желеобразная масса не содрогнулась от удара башенных голосников. Огненный шар отклонился от своей вертикали, туманное облако поглотило его губительный свет, и купол перестал быть прозрачным, излучая слабое матовое свечение, которое, преломляясь от пола, равномерно пропитало собой все внутреннее пространство.
        - Фрей! - услышал Матлин за своей спиной и обернулся. - «Фрей» на древних языках означает «ветер». Твои волосы напомнили мне забытое слово. - Перед ним стояло странное существо, вполне похожее на человека и на поздних акрусиан. Человека с ярко-зелеными и чрезвычайно хитрыми глазами. - Должно быть, в твоей цивилизации принято давать людям имена ветров, морей, гор, цветов… Матлин Феликс, человек с черной звездой за плечами, вот и познакомились, добро пожаловать в Аритабор.
        Феликс огляделся по сторонам - вокруг них не было ни души, бой голосников утихал и невероятно поражал его тем, что адский грохот не помешал расслышать каждое сказанное ему слово. Он рискнул подойти поближе к своему собеседнику, но совершенно не нашел ответа на столь привычное человеческому восприятию «добро пожаловать». Разве что банальное «спасибо», но знающие грамотеи ему объяснили: посредникам «спасибо» говорить нельзя никогда, ни за что. Они от этого комплексуют и делаются непредсказуемыми.
        - Спасибо за приглашение. Я очень рад, действительно, очень рад…
        Хитроглазый улыбнулся.
        - Приятно слышать. Мы редко приглашаем учеников. Каждый из них - это особый, исключительный случай.
        - Большое спасибо, - после очередного «спасибо» Матлин готов был оторвать себе язык, но его собеседник, похоже, не только не комплексовал, а напротив, стоял и таял от удовольствия. Можно было подумать, что эта цивилизация за миллиарды лет своего существования впервые услышала вежливое слово и теперь наслаждается его благозвучием.
        - Здесь меня называют Расс, тебе будет проще произносить «Раис», словом, все, что начинается на «Ра», - в пределах допустимого.
        - Рад познакомиться, Раис.
        «Нет, он определенно акрусианин, - рассуждал про себя Матлин, - даже если это не так, его человекоподобие подозрительно, более чем подозрительно, что-то здесь не так. Почему мне не пришло в голову поинтересоваться биотипом посредников прежде чем лететь сюда? И все-таки это не человек, возможно, даже не гуманоид, - от этой мысли его передернуло, - чего мне в жизни не хватало, так это второго воплощения Али!»
        Раис терпеливо дождался пока внутренний монолог его вновь прибывшего ученика сам собой упрется в надежный тупик и предложил расположиться поудобнее, чтобы продолжить разговор. Матлина будто стукнуло кирпичом по голове: телепат! Понимал ли Раис его внутренний диалог, сопереживал ли или вежливо дожидался его конца? А вдруг посредникам не позволяет воспитание перебивать мысли думающего человека, - но с этого момента Матлин раз и навсегда запретил себе в присутствии Раиса думать на посторонние темы. С тех пор, как ему удалось добиться над собой полного контроля, эта привычка автоматически распространилась на каждое встреченное им существо, не успевшее внушить ему абсолютного доверия, включая землян. Спустя много лет, он понял, что эта привычка стала его первой привычкой Ареала, первым толчком к пониманию сути его нынешней среды обитания, первым ангелом- хранителем от детских неожиданностей его фактурного менталитета. И сейчас, вместо того чтобы гасить в себе всплески противоречивых эмоций, ему следовало очередной раз отвесить Раису «большое спасибо» и низко поклониться за первый урок, на который
никогда бы не расщедрился ни один ЦИФ.
        Они уселись на пол, напротив друг друга. Кажется, это тоже входило в посреднический этикет, в котором Матлин уже изрядно запутался.
        - Я почти ничего не знаю о посредниках и не представляю себе, чем я мог заинтересовать вас… - начал он.
        Раис перестал улыбаться и «завис» взглядом на мертвой точке, находящейся чуть выше матлиновой головы.
        - Что значит «почти»?
        - Почти ничего. Только то, что вы лингвисты и, если я правильно понял, бонтуанская школа. Впрочем, о бонтуанцах я тоже почти ничего не знаю.
        - Действительно так. Вернее, совсем не так. Но в данный момент это не имеет значения. Достаточно того, что я имею представление о фактуре Земли и о том, что такое человек, застрявший между фактурой и Ареалом. Из этого нелепого состояния есть два выхода: один долгий и рискованный, другой простой и надежный. Ты выбрал первый, поэтому сейчас я нужен тебе больше, чем ты кому-либо в этом странном мире. Все мое удовольствие - лишь наблюдать процесс твоей адаптации и то, к чему она тебя приведет.
        - К чему она может привести?
        - Это будет зависеть от твоих планов на ближайшую жизнь. Чему я должен тебя научить - известно только тебе. Каждый день тебя будут посещать новые идеи и ни один учитель не скажет тебе лишнего слова. На многие вопросы ты ответишь сам или не ответишь вообще. Ты узнаешь лишь то, за что готов будешь расплатиться своими иллюзиями, надеждами, душевным покоем. Поверь, это не маленькая цена, но она стоит того.
        - Мне известно, что обучать фактуриалов - большой риск…
        - И мне это известно больше, чем кому бы то ни было, - улыбнулся Раис, - но будь у меня сомнение - тебя бы не было в Аритаборе. Здесь дело не в риске, не в тебе и тем более не в посредниках… Кажется, у вас это называется «судьба». Много раз ее можно ломать, избегать, игнорировать, при этом она все равно останется «судьбой», одной-единственной, неповторимой, которую никому не дано узнать раньше срока.
        В какой-то момент Матлин снова физически ощутил давление оранжевого света. Будто невидимая тяжесть со всех сторон пыталась сжать его в одну точку. Такие вещи часто случались на «ухоженных» планетах от магнитных завихрений, мало понятных землянину. От землянина требовалось всего лишь перейти на другое место. Или это воображение, не в меру разыгравшееся от оранжевых тонов? Кажется, оранжевое имеет свойство возбуждать фантазии. Матлин еще раз огляделся, пытаясь найти источник света. Но свет растворялся, как краска в воде, под закрытым туманом куполом зала и не давал ни единого намека на тень. «Я ожидал увидеть древнюю планету, - думал он про себя, - не тронутую цивилизацией Ареала, а здесь все оборудовано не хуже, чем навигаторский отсек».
        - Но почему я? - настаивал Матлин. Раис словно очнулся от забытья, будто его неожиданно оторвали от сокровенных мыслей собеседника.
        - Хотя бы потому, что ты выжил, - он сцепил пальцы у подбородка, будто в его ладонях неожиданно появился круглый предмет, - выжил, практически не имея на то основания. Ты наш человек.
        - Мне повезло.
        - Везение - хороший шанс, чтобы жить дальше.
        - Вам, должно быть, известно о моих отношениях с мадистой?
        - Я ни в коем случае не стану советовать их прекратить. С мадистой у нас нейтралитет. Сам термин «мадиста» происходит из нашего древнего языка. Буквально «Ман-дис-танс» - «существующий вопреки здравому смыслу». Ближе к твоему языку я перевел бы это как «волшебство».
        - Я слышал другой перевод: «ведущий за собой смерть».
        - Надо думать, у отшельников Кальты свои взгляды на волшебство. Не многие из них остались в живых, и они имеют право интерпретировать классическую терминологию таким образом. С нами же мадиста предпочитает дел не иметь.
        - Чем это объясняется?
        - Хотя бы тем, что посредники имеют шанс быть неплохими мадистологами…
        Матлин не сдержался от взрыва восторга.
        - Ну да?! Не может быть! Ведь это именно то, что нужно!
        Раис не разделил его чувств, повел себя так, будто другой реакции и не предполагалось. Но вежливо дождался, пока его подопечный самостоятельно справится со своим эмоциональным припадком.
        - … но никогда мадистологами не становятся, - продолжил он, а восторженный фонтан Матлина так и застыл ледяным изваянием в оранжевом мареве зала. - В твоем распоряжении начальная школа, которую можно пройти от полного хаоса сознания до вектора науки; либо наоборот… Смотря к чему у тебя способности.
        - Я законченный технарь.
        - Если делить человеческие способности по принципу таких полюсов, надо иметь в виду, что полюса охотно меняются местами. Ничто долго не держится на одном месте. Все меняется на разных уровнях сложности, и если на Земле ты действительно технарь - здесь тебе потребуется чистейший гуманитарный склад ума, чтобы освоить элементарные технические основы.
        - Можно попробовать начать с философии?
        - Можно, если я пойму, что именно ты называешь философией?
        - Дословно это переводится как «любовь к…»
        - …мудрости? - продолжил Раис. - К чьей мудрости? К своей? К моей? К чьей-то еще? К какой именно мудрости тебя больше тянет?
        - Этого в двух словах не объяснишь, - Матлин развел руками, понимая, что заехал слегка не туда, но отступать было некуда, - я когда-то с удовольствием читал Вольтера… Ницше, античных…
        В физиономии Раиса ничто не изменилось. Все шло так, будто было спланировано еще сто лет тому назад, и Матлин не был уверен, имеет ли смысл оглашать список прочитанных им античных авторов.
        - Интересный набор! - Раис кивнул, будто рядом с ними находился кто-то третий, невидимый переводчик, который нашептывал ему на ухо: «А ты спроси, спроси его… чего он там вычитал для своего удовольствия?» - Действительно интересный набор. И я с удовольствием читал Вольтера и Ницше. Будь я человеком, мое удовольствие непременно бы увеличилось во много раз. Даже от младенческого мировоззрения античных… Но это уже история философии: если начинать заново изобретать колесо и проверять, как мокрое горит, а квадратное катится - считай, что труды античных пропали даром. Они дали тебе фору, так почему бы, ею не воспользоваться? Ведь ты уже перестал удивляться тому, что существуют науки пространства-времени, идентифологии, - тебе не приходит в голову спрашивать, чем эти науки оправданы?
        - Возможно, но форы перед Кантом у меня нет, и никогда не будет.
        - Ты пользуешься языком Ареала. Его построение для тебя - это чистейший Кант. Просто раньше, читая «теорию познания» и таблицу категорий, ты не понимал, о чем идет речь.
        «Приехали, - решил Матлин, - теперь главное - не казаться умней, чем я есть на самом деле. Говорят, посредники не переносят подобных разочарований. Тем более, что этот хитрый лис недурно начитался, прежде чем пригласить меня сюда. А может, он завзятый землевед, землеолог, землемер… и я ему прихожусь, в лучшем случае, испытательным полигоном?»
        Некоторое время они внимательно глядели друг другу в глаза. То, о чем размышлял каждый из них, представляло собой две большие, плотно закупоренные «вещи-в-себе», которые скорее взорвутся, чем откупорятся добровольно.
        - Что же будем делать, Раис?
        - Читай Канта заново. Читай, пока не увидишь грань, отделяющую смысл его логики от смысла его заблуждений. Это и будет твоей форой.
        - А если не увижу? Кто я по сравнению со всеми вами? Разве я могу заниматься теми же науками? Разве есть смысл выбирать специализацию, если заранее ясно, что я не смогу освоить ее здесь так, как смог бы на Земле.
        - И на Земле и здесь… - спокойно ответил Раис, - чемпиона выбирают из тех, кто бежит, а не из тех, у кого длинные ноги.
        - Даже если мне всю жизнь быть замыкающим… и смешить вас своими наивными вопросами?
        - Мы же договорились, на большинство своих вопросов ты ответишь сам. Это не образование, Фрей. Это не овладение ремеслом или наукой, это даже не ломка мировоззрения. Если ты хотел «увидеть как можно больше», прежде всего, научись видеть. А к чему это умение тебя приведет?..
        - Судьба?
        - Судьба, - согласился Раис и поднялся с каменного пола, - пойдем, я должен тебе кое-что показать.
        Глава 10
        По возвращению в ЦИФ, настроение Матлина можно было охарактеризовать, как «вещь-слегка-не-в-себе». Во-первых, у него шумело в голове от не совсем удачного КМ-транзита из Аритабора; во-вторых, как и предполагалось, исчез Суф. Всевозможные поиски привели Матлина в полное отчаяние. Именно теперь, когда он нужен позарез, его координаты не мог вычислить даже «навигатор». Во всем ареале знать о его местонахождении мог только Али и то только потому, что мадиста должна знать все, если б не одна маленькая неувязка - местонахождение Али Матлину также не было известно. После выхода из зоны Акруса они избавились от Матлина так скоро, как только смогли, отправив его самоходом в ЦИФ на попечение Ксареса, и с тех пор оба словно провалились. Их неожиданное сотрудничество вызывало у Матлина особенное беспокойство за Суфа.
        Третьей причиной эмоциональной неуравновешенности Матлина явились аритаборские потрясения и посредники как таковые. Даже не то, чтоб сами посредники, а скорее непоколебимая уверенность Раиса в том, что «лягушонку» Фрею без его помощи в этой жизни никак не обойтись. С тех пор, как Матлин и Али обменялись этими безобразными прозвищами, «лягушонок» так и волочился за его именем всюду. Оставалось лишь предполагать, по какому каналу в Ареале передаются сплетни. Сам же Раис представлялся ему мастером интеллектуального айкидо высочайшего класса - он понятия не имел, что значит дать сдачи, зато любая «оплеуха» рисковала увязнуть по самую ключицу в его противоречивых домыслах, а его посредническая миссия заключалась лишь в том, чтобы помочь оппоненту набить себе шишку побольше об свое же собственное невежество.
        Еще одной причиной состояния «вещи-не-в-себе» было навязчивое желание добраться до Кальты. Но идти туда без Суфа он не мог. Если даже по накатанной Аритаборской «колее» его раз семь сбивало с транзита, - в зону Кальты он рисковал не вписаться вообще. И, наконец, обязательства перед Али начинали давить на совесть. Даже если Ксар уверял его, что перед мадистой не только не должно, но и не может быть никаких обязательств, что все это нужно забыть как бред… У Матлина на этот счет имелось свое особое мнение, не говоря уже об уважительной причине лишний раз прогуляться на Землю.
        Эта вселенская неразбериха заставила Матлина изрядно потрепать себе нервы, прежде чем приступить к чтению «бонтуанских текстов», привезенных из Аритабора, в которых содержалась интерпретация фактурных философий (в том числе земных), и с которых Ксар уже успел снять копии для ЦИФовской информатеки.
        Тексты, которые Матлин взял у Раиса, оказались адаптированными на язык, близкий к латыни, с параллельным переводом на ЯА, но без малейшей ссылки на авторство, которое, вероятно, для составителя текстов значения не имело. Но ни авторство, ни сами тексты, ни глубокомысленные умозаключения, содержащиеся в них, не имели ни малейшего шанса заполучить внимание Матлина. Все, что он прочитывал, тут же выпадало из головы, и на освободившееся место нагружались новые идеи поиска Суфа.
        - Кто такие посредники? - спрашивал Матлин Ксара.
        - Тебе виднее, - отвечал тот.
        - Ты читал Канта?
        - Нет.
        - И после этого ты смеешь называть себя разумным гуманоидом?
        Ксарес оторвался от своих занятий и рассеянно поглядел на приставучего фактуриала. Только тогда Матлин обратил внимание на жирную гусеницу, висящую в накачанной газом камере. Гусеница была размером с дирижабль, но Матлин безошибочно признал в ней родственницу по планете. Он так удивился, что на момент забыл обо всем. «Так и я скоро буду, - подумал он, - раскачиваться под потолком, размером с футбольное поле».
        - Знаешь что… привези-ка мне в следующий раз с Земли парочку свежих покойников, лучше мужчину и женщину в возрасте от тридцати до пятидесяти.
        - И что?.. Зачем? Где я их возьму? Или прикажешь ограбить морг? Чем тебя не устраивают живые люди?
        - Ты стал задавать слишком много вопросов.
        - Ты меня провоцируешь. Я же твой ученик и имею право знать, во имя чего я должен разорять свежие могилы?
        - Надеюсь, посредники правильно объяснили тебе смысл слова «ученик»?
        - Тот, кто ленится думать и задает вопросы. О! Для них это унизительное состояние.
        - Нет. «Имеющий право задавать вопросы». Учти, я такого права тебе не давал.
        - Но почему ты не хочешь живых?
        Ксар отвернулся от исследования земной фауны, и взглянул на Матлина так сердито, как только смог.
        - Послушай, Феликс, если ты всерьез пристрастился к фактурологии, сходи лучше накорми сородичей. Корм на транспортерах в верхнем ярусе главной лаборатории. Что кому и сколько - я все по-русски написал. Там, где написано не по-русски, - руками ничего не трогай. Только не вздумай птичьи яйца таскать на смотровые столы: нет среди них крокодильих, сколько раз говорил, нет! Ступай же…
        Возражать было бессмысленно. Гораздо проще, ударно отработав на раздаче кормов, больше Ксаресу на глаза не попадаться. Тем более что у Матлина начинало появляться смутное подозрение, что на его попечение будет выдан целый зоопарк под закрытым небом, без клеток и вольеров. По логике Ксареса, посредники должны были замучить до смерти его подопечного в первый же день. Но коль скоро этого не произошло, более того, подопечный вернулся назад живым и невредимым - последующие визиты в Аритабор не послужат помехой его фактурологической деятельности по высаживанию кустарника, высиживанию диких перепелов и замерам длины хвоста у всякой пробегающей мимо дичи. Все вверенное ему чудо-лесничество размещалось вплотную к павильону на территории не более пятидесяти гектаров. Больше Ксарес не отжалел бы ни за что, ни на одно разумное, даже очень разумное существо. Территория ЦИФа у него дозировалась по сантиметру, каждый из которых должен был соответствовать его научным необходимости.
        Территория земного зоопарка состояла в основном из лесов, гор, нескольких водоемов и степей. Вся растительность была выращена из семян и саженцев и представляла собой чуть ли не все материки Земли. Каждая животная особь находилась в своей среде совершенно изолированно, вернее, не существовала для посторонних, если не входила в пищевую цепь какого-нибудь особенно ценного экземпляра, и с природой чужого климатического пояса никак не соприкасалась. Сколько этажей было в этом мультипространственном мире - сосчитать никому не удалось. Их количество варьировалось само собой, дублировалось по несколько раз в день. Один и тот же посаженный куст можно было встретить на десяти «этажах» подряд, при этом каждый «этаж» занимал собой пространство не менее положенных ему пятидесяти гектаров. Матлин уже много что знал о пространственных наложениях, а также улавливателях микровибрационных частот, индивидуальных не только для каждого зрячего индивида, но и для каждого отдельного глаза. По наивности Матлин полагал, что именно эта природная асимметрия, характерная для земных биотипов, дает возможность менять пейзажи
одного и того же места, словно картинки панорамы. Он только не понимал одного, как животные натуралы сумели вжиться в этот эфемерный иллюзион, и не является ли он сам таким же наивным животным среди сплошного обмана. Как земные растения сумели адаптироваться к планете ЦИФа, сплошь закупоренной слоями защитных оболочек, между которыми имитируются процессы световращения и осадков с сомнительным молекулярным составом, не говоря уже о грунте, похожем скорее на витаминизированную глину. В конце концов, планета ЦИФа вовсе планетой не являлась. Как выяснило, три из восемнадцати планет системы оказались заурядными «пломбами», битком набитыми лабораторным хламом. Внутри их полостей творились настоящие чудеса. Однажды, в цилиндрической камере высотой в полтора километра, Ксар на глазах у Матлина, за считанные часы из семечка шишки вырастил сосну. В инкубаторе сосна выглядела как мелкое баловство, карликовая особь, но после высадки в павильон Матлин едва разглядел ее крону - таких высоких деревьев в естественной природе Земли он не встречал.
        «Разумеется, - думал он про себя, - я отличил бы этот лес от натурального, но кто знает, на что он станет похож лет через двести? И все это время мне предстоит блуждать здесь с охапками прикормок. И все из-за некомпетентности Суфа в области фактурного биобаланса. Определенно, в подобных экспедициях я не буду лишним членом экипажа».
        Однако, несмотря на все условности, зоопарк оказался, пожалуй, единственным местом в ареале, где Матлину понравилось сразу, с первого взгляда. Там он почувствовал себя если не хозяином, то уж, по крайней мере, в своей тарелке. Даже особняк павильона, построенный по собственному проекту, требовал от него больше времени привыкания. Особенно теперь, когда в нем давно уже следовало побелить стены, но руки до побелки не доходили. А пока руки не доходили до побелки, творческое воображение рисовало на черных полях интерьер совершенно особенный, к которому, как ко всему особенному, тоже следовало привыкать.
        С этим интерьером познакомил его Раис. Именно это знакомство окончательно расшатало его и без того покачнувшееся от впечатлений мировосприятие прежде, чем он отправился из Аритабора, то и дело, сваливаясь с КМ-транзита. Этот дизайн, созданный инструментами, вполне доступными его расе, оказался именно тем, чего Матлину не хватало для полного эстетического комфорта. При том, что его представления о комфорте, как выяснилось, тоже застряли где-то между фактурой и Ареалом. Но достижение подобного дизайн-эффекта и тогда, и теперь представлялось ему задачей невыполнимой.
        Традиции аритаборского гостеприимства не требовали от посетителей обязательных экскурсий по нижнему городу. Но Матлин на эту авантюру согласился сразу, ни в коей мере не представляя, о каком в действительности «нижнем городе» идет речь. С древних языков слово «Аритабор» так и переводилось: «город, погребенный в песках». Это же название впоследствии получила планета, система и общая координата в навигации Ареала. Планета представляла собой выжженную пустыню песчаных бурь, где одна буря сменяла другую с размеренным интервалом, как восход и заход солнца. На поверхность ее выходило шесть площадей - две на полюсах и четыре равномерно по экватору. Эти площади, в несколько квадратных километров, герметично закрытые прозрачными куполами, были снабжены всеми коммуникациями Ареала, имели форму шестигранника, из каждого угла которого поднимались башни, похожие на минареты. На их вершинах располагались голосники. Башни были так высоки, что при малейшем песчаном помутнении воздуха вершины исчезали из вида. А система голосников, состоящая из нескольких каскадов разносортных мембран, начинала издавать звуки
различной высоты и тональности, реагируя на любые изменения в атмосфере. По силе звука и некоторым другим его характеристикам древние жители Аритабора узнавали, что за буря на них надвигается, откуда она и надолго ли…
        Платформы были созданы еще древними «фактуриалами», когда пески только начинали заявлять о себе, а города находились на поверхности грунта. Более того, платформы проектировались таким образом, чтоб при любом песчаном заносе держаться на плаву. История Аритабора знала случаи, когда песок поднимал платформу на высоту полутора километров. Города уходили в пески и их уцелевшие жители многие месяцы проводили под стеклянным куполом. Низ платформы имел конструкцию песчаного поплавка из чистого стекла, содержащего в себе системы жизнеобеспечения, которые давно перестали быть актуальными и сменились обычными приемниками, КМ-транзитными узлами. В своем историческом виде они могли служить разве что гостиницей для туристов, которым то и дело хочется поесть, поспать, переварить впечатления, и которые от хронического безделья не способны найти себе более достойного применения.
        Когда Матлин узнал о свойстве песчаной непотопляемости платформ, он немало удивился. Когда он узнал, что это работа древних мастеров, примерно второй ступени (по Дуйлю), он не поверил: идеально ровный стеклянный купол двухметровой толщины герметично закрывал несколько километров пространства площади. Подобной технологии он не видел даже в ЦИФе, где давно освоены все виды наземных построек.
        Раис утверждал, что все это намного проще, чем может показаться на первый взгляд: купол образуется чуть ли не сам по себе в результате наметания песка на силовое поле. Надо лишь вовремя и правильно задать этому полю форму и температурный режим. От этого заявления Матлин просто лишился дара речи. Но то, что предки Раиса умели творить с песком, ему еще только предстояло увидеть.
        - С тех пор, как в Ареале вошло в моду нарушать последовательность движения, ни одному путешественнику не дано понять, насколько тяжела обратная дорога, - говорил Раис, провожая Матлина к лифту в нижний город. - Иди прямо, ничего не бойся, город пуст. Свидетелей твоих впечатлений не будет.
        Матлин пошел. Как в бреду, как сквозь внезапное сумасшествие, и с самых первых шагов понял, что его восхищение еще далеко не оценка искусства древних мастеров. Что гора комплиментов, банальных и затасканных, которые он вывалил на Раиса, - вовсе не критерий восторга; что его мокрый розовый противный язык не смел… не достоин был даже касаться этой темы всуе.
        Нижний Аритабор был залит дневным солнечным светом, отраженным от внешнего купола, который служил, кроме всего, аккумулятором света и тепла. Освещение тянулось несколько тысяч километров под землей от ближайшей платформы и проникало в город через стенные барельефы, выполненные из разноцветного стекла. Напольные люстры из светопередающих антенн, имеющих форму цветов или их голографических муляжей. Здесь все, каждый предмет, каждая мелочь принимала и отражала свет. Световые коридоры пронизывали все уровни Аритабора, все этажи и пустынные закоулки, будто город находился не под песком, а на залитом солнцем пляже. Ему посчастливилось увидеть то, чего он не смог бы себе представить даже в самых смелых фантазиях - живые цветы, излучающие свет, как задницы светлячков. Он видел живые лианы, листья которых напоминали форму человеческой ладони и на прикосновение отвечали рукопожатием. Он видел каскады, преломляющиеся линзами лепестков, словно стоял на дне водопада среди зарослей подводной растительности. Он чувствовал, как вода и свет текут вместо крови по его сосудам. Гул голосников был слышен всюду. Не
просто слышен, а ретранслирован в слабый монотонный звук, временами напоминающий мелодию. Город был погружен в нее так же естественно, как в музыку. Иногда мелодическая галлюцинация становилась похожей на речь. Матлин, уловив такую волну, подолгу задерживался на ней, стараясь понять, не начались ли у него психические расстройства. Подтвердив свои подозрения, он шел дальше - ретрансляции голосников были похожи на один из древнейших вариантов языка Ареала, набор звуковых смысловых символов, которые поддавались вполне конкретному переводу: «Природа предупреждает тебя о том, что с северной стороны неба движется ураган…» Вариантов информации, начинающейся со смыслового символа «Природа предупреждает тебя о том…», существует великое множество и применяется до сих пор, выполняя функцию понятийного ключа. Этот ключ вошел даже в кодовые сигналы «навигатора». Матлин подозревал, что это может быть связано с историей языка, но не мог понять, отчего этот и некоторые другие «ключи» срабатывают сами, не нуждаясь в сложной системе адаптации. Освоив набор таких символов, - объясняли ему, - можно входить в инфополя
телепатически, без помощи аппаратуры. Первые навигаторы знали их как азбуку Морзе. «Этого не может быть, - бормотал Матлин и снова вслушивался в характеристики урагана. - Это какой-то обман. Это технически невозможно!»
        Кроме галлюцинаций, Матлин обнаружил в себе еще несколько «природных дефектов», после которых решил, что его органы чувств можно без ущерба для здоровья выбросить на свалку. Ему удалось усомниться не только в своем зрении и слухе, но и в такой прозаической вещи, как осязание. Он никогда не думал, что луч света можно пощупать, а о некоторые даже набить синяк, что световые барельефы на стенах имеют способность двигаться вслед за ним, или указывать ему дорогу. Он даже представить себе не мог, что его голос и звуки шагов влияют на ретрансляторы стен и иногда заставляют их обращаться к нему на языке речевых символов с вопросами, на которые он сам ответить не в состоянии. И в этих символах Матлин тоже улавливал бесспорное сходство с языком Ареала. «Этот лживый насквозь Аритабор снизу доверху напичкан первоклассным оборудованием, - успокаивал себя Матлин, - только тупой фактуриал, мог купиться на эти уловки».
        - А я не верю! Не верю! - закричал он по-русски. Гул улетел по стенам далеко вперед и вернулся к нему одним повторяющимся символом: «Не знаешь… не знаешь…» - Эти символы были его собственным адаптационным слепком с родного языка, который он еще ни разу не применял в Ареале и уж тем более не мог оставить в записи ни на одном информационном файле. «Нет, не может быть, - повторял он про себя. - Это у меня в голове шумит песчаная буря».
        Дорога привела Матлина к прике. Смысл этого термин в те времена еще не был ему понятен. Так фактурологи называли «точки отчета», не подразумевая ни религиозного, ни архитектурного подтекста. Прика, точка отсчета, у них означала что-то вроде центра экспозиции, будь то цивилизация, природа планеты или, не касаясь фактуры, нечто, с чего нужно начинать изучение, где зародилась или удачно сконцентрировалась сама суть предмета исследования. То, что перед ним именно прика, Матлину подсказала скорее интуиция, чем логика маршрута. Все вокруг как-то внезапно остановилось, сконцентрировало, словно воздух подземелья остекленел. Впереди под высоким шестигранным куполом метался огненный шар. Допустим, восхищенный волосатый примат был в состоянии предположить, что древние мастера умели обращаться с плазмой. Но придавать метровому кому огня черты лица - было уже категорически слишком: выражение огненного лица при движении менялось ровно настолько, чтоб создать впечатление живого существа, впавшего в состояние полусна и переживающего в этом состоянии всевозможные оттенки чувств, многие из которых не свойственны
родственной цивилизации Матлина. Эта штука, как диктор на экране телевизора, имела свойство не сводить полусонных глаз с вошедшего, какими бы зигзагами он ни старался уйти от этого взгляда. Будто он смотрел в объектив невидимой камеры; и Матлин пошел на принцип - либо я пойму, что это, либо не выйду отсюда, пока не пойму.
        Он сделал попытку приблизиться к шару, но наткнулся на развалины пятиметровой статуи. Она была расколота вдоль, строго пополам и два могучих осколка, раскиданных по полу, приворожили его внимание ничуть не меньше. Один из них лежал скрюченными конечностями вверх, и половина лица его была запрокинута навзничь. Эта деталь поразила Матлина особенно: черты лица казались сильно напряжены и искажены гримасой, выражающей то ли боль, то ли удовольствие до помутнения рассудка - этакий застывший наркотический оргазм. Второй же осколок статуи лежал своей половиной лица вниз перпендикулярно первому, но другая половина не выражала ничего. Она была пуста и спокойна, как смерть, неподвижно сосредоточена внутри себя, подобно лику святого у старых иконописцев, безо всякой агрессии и угрозы, но Матлину показалось, что он окаменеет от одного прикосновения к ней. И если ее слепой глаз вдруг неожиданно повернется, чтобы поглядеть на него, он останется здесь навечно. От этой мысли у него похолодели конечности. «Асимметрия живого лица, - успокаивал он себя, - всего лишь асимметрия, расколотая на две половины, утратившая
осмысленную взаимосвязь». Глядя на нее, Матлин физически чувствовал торможение тех же взаимосвязей внутри себя. Ему вдруг до смерти захотелось на Землю. До истерики, до потери сознания. Немедленно, прямо сейчас. С этого момента он понял, что дальше идти не в состоянии, что последовательность движения, нарушенная Ареалом, есть гениальнейшая ошибка цивилизации, потому что человек, идущий вперед, никогда не должен думать о том, что за его спиной обратная дорога.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Аритаборское диво
        «Бог никогда не живет в изваяниях, особенно в тех, что специально строились для него», - эту надпись нашли на одной из бонтуанских прик времен великого раскола. Какой из сторон принадлежало авторство этой фразы, догадаться несложно. «Посредники столь глупы, что никогда бы до этого не додумались», - утверждали поздние бонтуанцы, а посредники отмалчивались, потому что осквернение чужих святынь считали промеж себя вопиющим безобразием. На примере этой недостойной выходки можно было бы сформулировать первый принцип посредника как такового: никогда не прикасайся к чужой святыне - оставь возможность иллюзии каждому, кто в ней нуждается. Великий раскол обычно называют великим Аритаборским расколом. Такой всеобъемлющей неприязни, которую первые бонтуанцы испытывали к первым посредникам, история Ареала еще не знала, и вряд ли хотела бы знать. Современники утверждали, что если б ту неприязнь возможно было бы выразить в силе и придать ей направление, пожалуй, она снесла бы на своем пути средних размеров галактику.
        Аритаборское диво просуществовало около шестидесяти тысяч лет, с тех времен, когда город стали заметать пески и его жители признали себя побежденными стихией. В одной из точек, которые можно было считать силовым полюсом планеты, древние мастера соорудили непроницаемый для песка шатер и установили приемник, который улавливал звуки всех тридцати шести голосников и преобразовывал резонансы колебаний в максимально различимые звуки. С годами обитатели Аритабора научились понимать и интерпретировать их, затем подражать. Эти наборы сигналов постепенно сливались с их родным языком, а звуковой ретранслятор совершенствовался в своих диапазонах. В конце концов, с помощью вибрационных установок и еще Бог знает каких световых и звуковых хитростей, был доведен почти до совершенства. Мастера, работавшие с транслятором, не изобретая велосипеда, рассчитали его конструкцию с модели слухоречевого аппарата живого биологического существа и никто не удивился тому, что приемник получился абсолютно антропоморфен, с физиологическими ритмами естественного организма. «Все, что мы способны достигнуть совершенством своего
интеллекта, природа уже подарила нам, - говорил один из мастеров дива, - все наши прочие попытки есть исследования пустых тупиков».
        Статуя слушала небо, поднимая вверх ладони огромных рук, слушала недра планеты, стоя на камнях босыми ногами и говорила, соблюдая правила живой артикуляции. «Обитатели Аритабора - великие мастера обмана, - утверждали наблюдатели, - ни одному разумному существу не доступна столь ювелирно-точная работа». «Конечно, - отвечали им здешние обитатели, - именно поэтому точной ювелирной работой занимается природа, мы всего лишь не мешаем ей это делать. Это знак ремесла - умение доверять своим рукам; это знак творчества - умение рук доверять материалу, с которым они работают». По правде сказать, секрет Аритаборского дива так и остался секретом. При жизни статуя производила впечатление совершенно особенное, мало похожее на свой биологический прототип. В шатер невозможно было зайти, она мерцала матовым светом, вибрировала, металась, будто бешеный зверь, или дни напролет неподвижно лежала навзничь, но за пределы контура природной энергетической точки планеты не выходила никогда. Много раз безумную статую пытались выманить из этого замкнутого круга, но, подойдя к краю, она вытягивала руки вперед, ее глаза
наполнялись звериным ужасом, а крики достигали самых дальних окраин города: «Никого нет! Нет! Здесь нет ничего и никого!»
        В те времена Аритабор стал для молодого Ареала чем-то вроде объекта паломничества по местам вселенских чудес. Впрочем, для кого-то оно осталось таковым по сей день. Для жителей же Аритабора это славное место было всего лишь воплощением безумствующей на поверхности планеты песчаной стихии. На протяжении шестидесяти тысяч лет это воплощение обрастало различными околофилософскими домыслами, соответствовавшими умалишенному облику статуи. Один такой домысел традиционно бонтуанский: природа в сути слепа и безумна, она настолько самодостаточна, что не имеет возможности контролировать цепную реакцию своего развития. Разумная цивилизация безумием окончиться не должна. Мы должны вернуться, чтобы начать сначала, чтобы перестать слепо подчиняться ее канонам, которые, по аналогии с прототипом, никогда не позволят нам выйти за пределы заповедного Естества.
        Все прочие домыслы, содержащиеся в хрониках, со временем, претерпевали значительные отклонения от первоначального смысла, в особенности те, что к разряду бонтуанских не относились. Собственно, бонтуанская школа как таковая зародилась и выросла под сводами Аритаборской прики: мы увидели апогей своего Естества, и пока он завораживает умы, нам не видать апогея своих истинных возможностей, - говорили они. Но любителей праздно пофилософствовать в прике хватало и без них, в особенности тех, кому не давали покоя приемы древних мастеров, способных интуитивно манипулировать Естеством. В основном это были отшельники Ареала, которых даже близко не следовало подпускать к подобным достопримечательностям.
        В тот роковой день в прике их было порядка двадцати одного существа. Каждому из них в свое время не слишком повезло: одни страдали болезнями, другие горьким опытом бытия, третьи патологическим отчаянием, бросающим их в те самые интеллектуальные тупики, которые благополучно миновали мастеров Аритабора. У каждого имелась своя вполне достоверная история, описанная в поздних бонтуанских источниках. (Нами был упомянут лишь Мольх-первопосредник, на прочих описаниях следует пока что экономить силы. Тем более, что гарантированно систематизировать их невозможно из-за несоответствия имен: по хронике их можно насчитать не меньше миллиона. Каждый из действующих лиц обладал непомерным количеством имен, сообразно своему кругу общения. Древние аритаборцы имели манеру присваивать друг другу имена, а не спрашивать при знакомстве. Это, с их точки зрения, выглядело более логично в плане определения личности. Им уже в те времена было наплевать на труды хроникеров.)
        Однако вернемся к роковому дню, который, по легенде, положил начало великому расколу. Одному из бонтуанствующих безумцев, некоему Тарох-о-Бруму (опять же, в разных хрониках - разные имена) пришла в голову идея прогрессивная до ереси, которую он тут же взялся пропагандировать… Тарох-о-Брум был здоров, силен и отнюдь не глуп, но слишком падок на мировоззренческие идеалы в духе этических утопий. И оперировал исключительно биполярными категориями, которые первопосредники старались не употреблять вообще. К примеру: добро - зло, свет - тень, жизнь - смерть, правда - ложь, удовольствие - страдание. Посредники считали подобные категории школярскими штампами, скорее отупляющими, чем развивающими, мертвыми для любого искусства, бессодержательными для любого мировосприятия. Однако Тарох-о-Брум объявил их чистейшей первоосновой и заявил, что все несчастья, приносимые стихией природы, и страдания, приносимые стихией бытия, происходят лишь оттого, что существу, наделенному разумом Естества, не дано распутать этого кома так же, как не дано воспринимать света без тени, жизни без смерти и удовольствия без
страдания. Уж если древние мастера Аритабора сумели построить теорию «чистого света», не дающего теней (в физическом смысле этого слова), то, почему бы не предположить существования чистой истины, и не стать новым поколением аритаборских мастеров (в философском, миропостроенческом смысле).
        Ортодоксы-посредники не нашли в этой идее ничего, кроме очередной утопии во самоуспокоение, и попытались объяснить вдохновенному Тарох-о-Бруму суть природного равновесия: то, куда девается тень от «чистого света», и то, чего может стоить «несуществующая» тень тому, кто ослеплен сомнительной теорией. Но попытки вылились в отчаянные дебаты, длившиеся много дней и ночей и закончившиеся беспрецедентной выходкой Тарох-о-Брума. Двадцать свидетелей было тому, как, разгоряченный полемикой Брум, раскроил статую надвое, и Аритабор содрогнулся от адского грохота. Вспышка огня, вырвавшегося под купол прики, превратила воздух в плазму, а сбежавшиеся на шум горожане обнаружили на месте происшествия двадцать одного ослепленного очевидца.
        Как Тарох-о-Бруму удалось это совершить - до сих пор существует двадцать одно различное мнение, плюс множество домыслов и догадок совершенно разнородных по сути. Самое здравое из них заключалось в том, что Бруму удалось нащупать точку дисгармонии и достать ее звуковой волной нужного диапазона. Современники терялись в догадках: «точка дисгармонии» в философии аритаборских мудрецов считалась одной из самых загадочных категорий, неуловимой, как «абсолютная истина», вечным движущим противовесом гармонии бытия. Может, Брум знал о ней больше мудрецов? А может, он сам являлся «точкой дисгармонии»? Как бы то ни было, двадцать хулиганствующих бонтуанцев были в тот же день, согласно легенде, изгнаны из Аритабора. Та же участь в дальнейшем постигла всех бонтуанских последователей.
        Хроники 4-й Книги свидетельствуют о том, что со временем, окрепшие в своей «ереси» бонтуанцы, выразили Аритабору претензии на половину статуи якобы исторически и теоретически им причитающуюся. Но ортодоксы запретили нарушать свой новообразовавшийся мемориал, заявив, что он должен остаться в том виде, который есть и ни «исторически», ни «теоретически» разбазариванию не подлежит. Бонтуанцы же проявили настойчивость и добились возможности организованной миссией осмотреть результаты хулиганских деяний одного из своих «основателей цивилизации».
        - Если вам удастся определить, - заявили посредники, - которая из двух половин теоретически ваша - так и быть, забирайте.
        Но бонтуанцы, протоптавшись несколько дней в прике, так и не определились в своей теории: ни та, ни другая из половин не отвечала образу сложившихся веками легенд. Легенды оказались дороже, а нетронутый мемориал так и остался историей Аритабора.
        Глава 11
        Фрей представить себе не мог, какая необходимость заставила его погнаться за этим субъектом. Все от дремучего суеверия и ожиданий, одурманивающе действующих на психику под раскаленным светилом Аритабора. За стеклянным куполом появилась фигура трехметрового длинноволосого горбуна в белых покрывалах и, поманив его рукой, двинулась в пески. Фрей подскочил к стеклу, но воздух за куполом начинал мутнеть и все, что он успел увидеть - белую руку горбуна, приглашающую его следовать за собой. Фрей, закутавшись по уши в пескозащитную ткань, выбрался из-под купола, кинулся за ним наугад и вскоре увидел метрах в тридцати впереди себя его горбатую спину и накрытую капюшоном голову. До бури у него была в запасе пара часов. «Что ему надо? Куда он меня ведет?» - Думал Фрей, вглядываясь в удаляющийся белый силуэт, маячащий как пламя свечи в тяжелом, насыщенном пылью воздухе. Но горбун шел вперед, их ноги вязли в песке, и каждый следующий шаг давался трудней предыдущего.
        Через четверть часа пути купол платформы поглотил песчаный туман, и Фрей лишился последнего ориентира. Сколько они прошли, пока он почувствовал, что дальше идти не в состоянии?.. С каждым шагом ноги по колено уходили в песок все глубже. Фрей остановился, когда понял, что на обратную дорогу может не хватить сил.
        Горбун опять поманил его.
        - Ничего не получится, - прокричал Фрей и пока отплевывался от песка, набившегося ему в рот, почувствовал, что проваливается вниз. Стоять на месте было рискованно. С испугу, он попытался выкарабкаться на поверхность - да не тут-то было. Чем энергичнее он барахтался, тем быстрее тонул. Он уже схватился за манжет, как вдруг вспомнил, что оставил его на платформе вместе с одеждой. В Аритаборе было для него жарковато, но не до такой степени, чтобы носить термозащиту, и он предпочитал загорать, а также доверять местным КМ-технологиям и всем разумным существам без разбору. При этом никак не предполагал, что трехметровые горбуны могут оказаться подлыми обманщиками.
        «Что за помутнение на меня нашло? - cокрушался Фрей. - Сколько раз Суф повторял мне, как первую заповедь: «КМ-манжет должен быть при тебе всегда, что бы ни произошло, даже там, где ты в полной безопасности. Ты можешь раздеться догола, снять с себя кожу, сдать на хранение свои внутренности, даже если от тебя останется полскелета - манжет должен висеть на кости!» И я, идиот, не шевельнув извилиной, ринулся в этот песчаный ад! Зачем? За кем? Ради чего? И не пришло ли время попрощаться, Суф! Ты был мне, черт возьми, лучшим другом! Прощай, Ксар! Али!»
        - Али!!! - закричал он изо всех сил. - Потрясающе целительное звукосочетание. Али!!! - повторил он еще раз и затих. С какой-то стороны эхо обязательно должно вернуться. - Али!!!
        Голосники башен гудели глухо и равномерно, будто одновременно со всех сторон. Чуть усилится ветер - начнется настоящий бой колоколов. Тогда ошибиться в направлении будет невозможно, но как бы не оказалось поздно. Эти бури способны в считанные секунды тебя втереть в недра планеты или, в лучшем случае, вдребезги разбить о перекрытие платформы.
        - Али!!! - Фрей уловил справа от себя едва заметное «шевеление» звука, похожее на застрявшее в лабиринте эхо; выбросил на поверхность свое покрывало и исполнил истинную пляску смерти, чтобы залезть на него. «Ну, уж нет! - думал он. - Столько пережить и так нелепо погибнуть! Это не для меня, чертов горбун, предложи это кому-нибудь другом. Меня ты так просто не получишь. Даже не надейся, что я захочу легко умереть!»
        Очень скоро Фрей утратил чувство времени и пространства. Он несколько раз погружался в песок с головой и все, что связывало его с жизнью, - одна мертвая хватка, которой он держался за распластанное на поверхности покрывало. Оно раздувалось от ветра и тянуло вверх как спасательный круг. Но Фрею казалось, что его барахтанья напоминают попытки плавать в свинцовых латах, которые, кроме того что не гнутся, с невероятной силой тянут его ко дну. Он не чувствовал ничего. Мышцы были словно заморожены, он не мог и приблизительно определить, сколько времени ему осталось до начала настоящих приключений, когда вместо умения «плавать» скорее понадобится способность планировать и тормозить. Может, час, может, минута. Его критическое состояние организма сбило внутренние часы, и лишь после последнего решающего рывка, когда ему удалось ухватиться за самую середину своего спасательного круга, он понял, что шансы есть: голосники еще гудят, это у него в ушах барабанный бой вперемешку с песком, время есть! Он еще раз изо всех сил подтянулся, шлепнулся на поверхность покрывала, и воздух моментально засвистел из всех
щелей. «Черт с ним, - решил Матлин, - на нем даже в сдутом состоянии засасывает медленнее, чем без него».
        - Али!!! - Фрей поднял голову, и взору его предстало удивительное зрелище: совсем близко, в полутора метрах от его вытянутой руки, прямо по курсу, стоял тот самый горбун, утопая в песке по колено. - Наконец-то, - прошипел Фрей и сделал отчаянный рывок в его сторону, чтоб ухватиться за подол. Ему было все равно, кто это, и можно ли хвататься за это руками. Он знал: если только ему удастся вцепиться в это белое чучело - он готов будет пройти с ним в обнимку все круги ада. Но горбун дернулся, закинул руки за спину. Из его горба вырвались в стороны огромные белоснежные крылья и завибрировали, издавая упругий шелест. Один хлопок крыльев и существо, вырвавшись из песка, взмыло вверх и стремительно понеслось, простирая вперед свои огромные руки, будто клюв диковинной птицы.
        - Господи… Иисусе, - пробормотал Фрей, выбираясь из-под обрушившейся на него песчаной волны. - Стой! Вернись! - но вой голосников усилился и Фрей, как одержимый, устремился на звук. По-пластунски растянувшись на покрывале, проделывая одному лишь инстинкту понятные телодвижения, похожие не то на лягушачьи, не то на змеиные, перекатываясь и извиваясь. Выбиваясь из сил, он делал остановки, чтобы вытянуть утопающее в песке покрывало, задрать вверх его «киль», покрепче вцепиться в этот «киль» зубами и по возможности более аэродинамично разместить свое бесчувственное тело по курсу.
        «Если только я в верном направлении, - рассуждал он, - фигу ты меня получишь, белокрылый… - за «белокрылым» следовала череда нелитературных эпитетов, которая прибавляла ему бодрость духа. - Главное - успеть до бури… До бури бы успеть. Если энергично ползти - непременно успею!» - Подбадривал он себя и полз, полз, полз… До последнего момента не представляя, какое расстояние отделяет его от дрейфующей платформы. Он еще несколько раз повторил свое магическое эхо «Али» и оно, едва различимое, больше похожее на галлюцинацию, возвращалось к нему все быстрей и быстрей. Но, когда ветер усилился, покрывало обернулось вокруг него саваном, а телодвижения стали напоминать брачный танец болотной гадюки, завернутой в целлофан, прямо над ним с оглушительным громом ударили голосники. Он треснулся лбом обо что-то жесткое и сквозь искры всех оттенков радуги разглядел подъем купола, распластался на нем голым телом и потерял сознание.
        Глава 12
        - … самым умным среди них был Баю, который никогда не отвечал на вопросы. Когда его спрашивали, он молчал и лишь изредка говорил «не знаю», «не могу сказать», «это выразить невозможно», - рассказывал незнакомый низкий голос, едва справляясь с артикуляцией, будто разговаривал первый раз в жизни.
        - Что ж ему было делать? - спрашивал другой незнакомый голос, похожий на женский. - Снова учиться разговаривать?
        - Ни в коем случае, - отвечал первый, - его молчание многого стоило…
        - Говорить для него - все равно, что сойти с ума, - вмешался третий голос.
        - Не надо столь буквально… - возразил первый. - Не надо. Тем более что никто из нас не может себе представить, что творится в голове Баю. Он был самым способным из нас даже тогда, когда умел говорить.
        - А Фрей? Кажется, он начинает с того, чем должен был кончить?
        - Фрей просто красив, - заметил женский голос.
        - Ты находишь?
        - Я нахожу его очень красивым.
        «Убийственная женская логика», - подумал Фрей. Он чувствовал, что говорящие находятся где-то поблизости и ему самое время пошевелиться, чтобы дать им понять, что он, между прочим, еще не совсем сдох, чтобы позволить обсуждать свои физические достоинства в своем же присутствии. Голоса умолкли, и мягкие шаги направились в его сторону.
        - Посмотрим-ка, что происходит, - сказал первый голос, зависая прямо над его лицом, - очухался!
        - Красавец! - подтвердил женский голос, и Фрей, прежде чем открыть глаза, уже нафантазировал себе прелестную синеглазую инопланетянку, которая непременно влюбится в него по уши и, возможно, он согласится с ней разделить некоторые счастливые минуты личной жизни, которые полагались ему по природе и в которых он вынужден был себе отказывать, в силу сложившихся обстоятельств. Но красивых инопланетянок Фрей еще не встречал. Более того, он не встречал инопланетянок как таковых и был уверен, что за пределами его планеты ничего ни женского, ни эстетически привлекательного вообще водиться не может. Вот и теперь над ним склонялось лысое белокожее существо с красновато альбиносьими глазами. Не было сомнений, что именно оно обладало глубоким женственным голосом, так возбудившим его воображение.
        - Ты зачем за дуном погнался, балда?
        - Чем дун тебя приманил? - уточнил четвертый, незнакомый ранее голос.
        - Я видел ангела, - ответил Фрей и снова закрыл глаза.
        Раис развел руками столпившихся вокруг него существ и положил Фрею на грудь весь набор его навигаторских манжет.
        - Это был дун, - подтвердил он, - такое случается с непривычки, особенно перед началом бури. Однако никому еще не приходило в голову бегать за ними по пескам.
        - Этот ангел хотел погубить меня.
        - Это нормальный дун, который не может хотеть кого-либо погубить. Хотя бы потому, что ему банально на все наплевать.
        Фрей приподнялся со своего ложа, которое больше напоминало гроб-раскладушку, и огляделся. Их было семеро вместе с Раисом, чудно одетых гуманоидов, скорее всего, принадлежащих к одной и той же расе. Они рассаживались вокруг на мягком полу и с нескрываемым интересом его разглядывали.
        - Как ты думаешь, кто они? - спросил Раис. - Ты говорил: «Покажите мне, наконец, хоть одного бонтуанца»? Вот, гляди. Может, тебя заинтересует, о чем болтают между собой эти юные особи? Их язык понятен. Как ты думаешь, - обратился он к женщине, - чему вы можете научить Фрея? Только учти, его мозги работают не всегда. При виде дуна они отдыхают.
        Женщина приблизилась к Фрею и провела рукой по его волосам примерно так, как гладят по голове большую и ласковую собаку.
        - Тебе с ним придется тяжело, Расс, он станет самым чудовищным, неблагодарным учеником, который будет усложнять простое и упрощать сложное. Тебе придется потратить много сил, чтобы спихнуть его с пьедестала стереотипов. Если хочешь, чтоб он тебе доверял, помоги ему найти друга.
        - Ни за что, - улыбнулся Раис, - сейчас он будет на меня слишком зол, чтобы принимать помощь.
        - А ты сделай подарок, - женщина еще раз запустила пальцы в лохматую шевелюру Фрея и слегка растерялась. - Никогда не думала, что земляне красивы.
        - Это уже не совсем землянин. Если не ошибаюсь, его как следует обработали перед Акрусом.
        Матлин от ярости заскрипел зубами. «Кто тебя тянул за твой подлый длинный язык!»
        - Действительно, - согласилась женщина, - он весь кипит от ярости. Скрытый темперамент - это именно то, что нужно. Спасибо, Расс, ты умеешь подбирать компанию.
        - Ладно, эстетствуй. Только недолго. Он мне сегодня нужен. - Раис удалился, а Фрей был за руку приведен в общий круг и усажен на пол рядом с эстетствующей бонтуанкой.
        - Можно я дам тебе имя, - шепнул он ей на ухо. Женщина растерялась еще больше.
        - Если хочешь…
        - Анна. Я хочу называть тебя Анной.
        - Но почему?
        - Не знаю, но очень хочу.
        Бонтуанцы пропустили по кругу сильный телепатический импульс, который задел даже Фрея, но смысла ему уловить все же не удалось. «Чуть-чуть бы помедленнее, - казалось ему, - и я почти их человек». Он подвинулся ближе к середине круга, чтоб выйти из их «кольца» и не трясти головой после каждого импульса - так следовало поступать каждому существу, оказавшемуся в среде телепатов, чтобы избежать перенапряжения психики и заставить собеседников переключиться на понятный ему язык. Двое из них в совершенстве владели артикуляцией. Один - кое-как, двое остальных предпочитали отмалчиваться, но представились все. За исключением Анны, которая деликатно промолчала…
        - Ты хотел нас о чем-то спросить? Пока мы здесь - ты имеешь на это право, - начал Юзеп, бывший некогда «первым голосом».
        - Если только вы мне позволите начать с наивных вопросов, - засомневался Фрей, но понял, что ничего особенно изощренного эти молодые особи от него и не ждут. - Кто вы? Бонтуанцы это религия?
        - Нет, - ответила Анна. - Бонтуанские влияния в фактуре иногда имеют формы религий - вопрос не так уж наивен.
        - Что вы можете сказать о бонтуанских влияниях на Земле?
        - Это будет зависеть от твоих отношений с Землей, - вступил в разговор «третий голос», Грют.
        - Почему? Моя осведомленность может иметь дурное влияние на цивилизацию?
        - С чего ты взял, что влияние будет дурным?
        - Из некоторой исторической аналогии с Акрусом.
        - Есть такая аналогия. Но речь идет не о цивилизации, а о тебе. Не думаю, что один умалишенный провидец способен внести смуту в естественный ход событий.
        - Если один и тот же исторический процесс, - вмешался «четвертый голос» Бегара, - начинает повторяться, то не за тем, чтобы окончиться столь же нелепо. Скорее наоборот. Ты мало изучал аналогии развития - это особый логический ряд, структура слишком зависимая от каждой мелочи внутри себя и сказать однозначно, к чему это развитие приведет, невозможно.
        - Тебе известно, что произошло в Акрусе?
        - Это известно всем.
        - Ты скажешь мне?
        Бонтуанцы опять пропустили по кругу импульс, и Фрей инстинктивно откинулся назад, чтоб уловить его, на случай, если они решат не говорить…
        - Скажу. Они спровоцировали опасный процесс… почти астрофизический. Это не редкий случай в системах, аналогичных Акрусу, - малейшая дисгармония развития уничтожает все. Они попались на второй ступени, на так называемой, «системной балансировке» - один из селекционных барьеров.
        - Как это выглядело?
        - Первая цивилизация Акруса существовала в естественной планетарной системе - это живой организм, обладающий инстинктом самосохранения. Или тебя интересует, каким образом «закатилось солнце» последнего акрусианина?
        - Меня интересует, зачем надо было повторять на Земле аналогичную историческую программу?
        - Нет, - махнул рукой Юзеп, - мы говорим о разных вещах. Бонтуанские влияния на Земле и в Акрусе не так существенны, как кажется. То, что ты называешь «исторической программой», заложить невозможно. Я мог бы назвать еще несколько схожих программ, но не стал бы проводить столь категоричных аналогий. Тем более что влияния, как таковые, здесь ни при чем.
        - Однако влияние «древесников» более чем очевидно.
        - Ах, «древесники»! - Юзеп совсем по-человечески хлопнул в ладоши. - Если б только они…
        - Вы представляете себе «библейский сюжет»?
        - Да, от подобных «сюжетов» никто, ни в какой момент не застрахован. Там что ни остров в океане - то свой сюжет. Какой-то из них должен был стать доминирующим. Влияния «древесников» никто не отрицает. Но пойми, никто не ставил задачу привязать человечество к строгим канонам. Речь идет лишь о морально-этической основе, способной защитить конкретную цивилизацию от самой себя, помочь ей выжить. Вы приняли основу, но все, что наложилось на нее потом, - это уже ваше творчество. И чем дальше, тем больше оно ваше.
        - Вы всегда уверены, что фактура нуждается в таких влияниях?
        - Только в случае, если «гуманные» существа вынуждены подчиняться «антигуманным» законам выживания, губительным для развития интеллекта. Бонтуанцы ставили цель защитить, прежде всего, интеллект. Все их влияние - это гибкая граница между сознанием и инстинктом.
        - Хорошо, - согласился Фрей, - а бонтуанская манера закрывать фактуру, это тоже способ защиты?
        - Это всего лишь ответственность. Закрывается не фактура, а доступ к ней извне.
        - Тогда, если можно, подробнее о методах защиты «древесников».
        Бонтуанцы вернулись на некоторое время в свой телепатический тайм-аут, видимо, собираясь с мыслью или, проникаясь манерой восприятия Фрея, которая казалась им слишком непоследовательной. Пока Бегар не догадался указать на его манжет:
        - Что это у тебя?
        - КМ-персоналка, будто не знаешь?
        - Это защита. Самая мощная и надежная защита Ареала. Не так ли?
        - Пожалуй, так.
        - Ты чуть не простился с жизнью, оставив ее однажды.
        - Не спорю.
        - Но в планетарной фактуре опасности не меньше. Как ты считаешь, имеют ли там право на защиту? И если да, то что бы это могло быть?
        - Думаю, хорошая дубина.
        - Вот мы и сделали первый шаг назад в гуманитарном прогрессе.
        - Ну да! Ты имеешь в виду иллюзию защиты.
        - Именно. По крайней мере, уходя в пески, тебе не придет в голову оставить свои иллюзии под куполом платформы.
        - С одними иллюзиями меня бы вряд ли понесло в пески…
        - Ты не прав. То, что ты называешь «религией» - защита очень надежная. А истинная вера - это то, что посредники называют «инстинктом истины», который выведет из любых зыбучих песков.
        - Я выбирался без веры…
        - …в Бога, но с верой в то, что это не самый достойный для тебя конец. Ну, чем не иллюзия? Какая разница, что именно открыло в тебе спасительную интуицию?
        - Истиноверам не всегда везет.
        - Это всего лишь издержки физиологии «истиноверства», - уточнила Анна.
        - Если это наука, то бонтуанцы, несомненно, в ней преуспели?
        - Но, Фрей, это элементарные вещи, которые признают даже посредники.
        - Ладно, а в чем, по-вашему, заключается защита посредника?
        - В БКМ-манжете, - съехидничал Бегар.
        - Нет, конечно, - возразил ему Юзеп, - они считают, что не нуждаются в ней вообще.
        - Они мазохисты или одержимые?
        - Ничего похожего ни на то, ни на другое. Они приспособились воспринимать все, как есть.
        - Они, - уточнила Анна, - обладают способностью приспособить себя к любым обстоятельствам. Это рискованная способность, но на то они и посредники.
        - Они имели влияния на Земле?
        - Они ни на кого не влияют. Говорят, на посредника проще наступить, не заметив, чем разобраться, что это такое. Это так.
        - Нет уж, - возмутилась Анна, - вспомни их «религию Богов» и вспомни, во что это обошлось бонтуанцам!
        Некоторое время они спорили между собой. Многие реплики Фрей абсолютно не понимал, и чем дальше заходило его непонимание, тем осмысленнее становилось выражение лица: «Определенно, - рассуждал он про себя, - Баю был самым способным из них. Но где он, этот Баю? И когда мне будет оказана честь, предстать перед его драгоценным молчанием?»
        В конце концов, его собеседники пришли к единому, доступному для фактуриала мнению: посредники - необычная раса, в них сама природа заложила уникальное свойство игнорировать все, даже собственные неприятности.
        - Но почему «посредники»? Между кем и кем?
        - Это долгая история. Пожалуй, между всем, что имеет противоречия. Это основа их мировоззрения.
        - А вы?
        - А ты готов мириться со всем, что происходит вокруг тебя? К примеру, с тем, что никогда больше не увидишь своего друга?
        - Если имеется в виду Суф - ни за что! Я не могу ему позволить такой роскоши!
        - Значит, с посредниками тебе будет непросто. Считай, что первый тест не прошел.
        - У вас тоже существует школа?
        - Ты хорошо себе представляешь, что есть Ареал? Здесь все давно уже выросло из каких бы то ни было школ, а посредники и подавно. Цивилизации, как единого целого, фактически не существует. Впрочем, все это тебе еще предстоит узнать. Разве что Расс иногда развлекает себя тем, что коллекционирует парадоксы Ареала. Для тебя это, может быть, школа, но все может оказаться сложнее.
        - В смысле?..
        - Ты и Ареал - между вами никакого связующего звена не предусмотрено. Одни сплошные противоречия. Так почему бы не рискнуть?
        - Я с самого начала не сомневался, что он авантюрист. Но не слишком ли мелкая авантюра?
        - На этот счет будь спокоен. Расс умеет извлечь для себя пользу из любой мелочи, а уж из тебя - подавно.
        Глава 13
        - Надеюсь, общение было содержательным? - осведомился Раис.
        - Даже не знаю, - ответил Фрей, - что ты называешь содержательным общением?
        - Все, что идет на пользу, как тот синяк, что ты набил о фундамент платформы.
        Фрей ощупал свой лоб. От шишки осталась лишь небольшая припухлость. «А вдруг без этого фонаря Анна перестанет считать меня красивым?» - с ужасом подумал он и погнал эти мысли прочь.
        - Анна говорила, что тебе ничего не стоит найти Суфа?
        - Искать пропавшего навигатора? Что может быть естественнее? Кому же пропадать, если не им?
        Раис накинул жилет, оснащенный набором инженерных приспособлений, которые вполне могли заменить полетную амуницию.
        - Мы отправляемся путешествовать? - удивился Фрей.
        - Поднимемся на орбиту к машинам. Собственно, я могу обойтись без них, но это избавит тебя от лишних вопросов.
        То, что Раис обозвал «машинами», оказалось огромной навигаторской базой. Летательные аппараты таких размеров Фрей видел только в изображении и даже представить себе не мог, что когда-нибудь доведется побывать внутри. Здесь все было ему непривычно, необычно, слишком необитаемо: просторные пустующие залы, оформленные под архитектуру Аритабора. По ним можно было прогуливаться как по городскому парку. Такой же величины отсек был отведен под связь, которая на болфе Суфа со всеми «прибамбасами» занимала место одного градуса поворота диска внутреннего отсека. «Или это очень древнее оборудование, - думал Фрей, - или корабль имеет очень странное назначение». Во всяком случае, из уроков Суфа он помнил четко: с таким типом кораблей на перегонки лучше не летать. В этой летучей платформе можно было прожить человеческую жизнь и не успеть обойти все внутреннее пространство, если не заниматься этим каждый день по несколько часов. Кто знает, чем может быть напичкан этот «монстр Вселенной»?
        - Это бонтуанская платформа, инженерно-смотровой отсек, - объяснил Раис притихшему от удивления Фрею, - думаю, они не станут возражать, если мы воспользуемся ею, пока они галдят внизу. Они считают, что споры ведут к истине, - Раис поднес к носу Фрея розовую полусферу, наполненную прозрачной киселеобразной жидкостью, - по мне так спор ни к чему, кроме драки, привести не может. С любым оппонентом можно согласиться. Другое дело, допустят ли это твои амбиции? Опусти сюда любой предмет, принадлежавший твоему приятелю или побывавший у него в руках. Чем мельче - тем лучше.
        Фрей оторвал светоиндикаторный колпачок от наконечника пальца перчатки и бросил в «кисель». А Раис, накрыв емкость второй полусферой, взболтал его.
        - Они не понимают, что споры не столь полезны для истины, сколь вредны для здоровья. Бездельники! Скоро я их выгоню и запрещу здесь появляться, - сказав это, Раис выплеснул содержимое сферы на смотровую площадку, возвышающуюся над поверхностью пола. Фрей лишь успел отскочить, чтоб не забрызгать колени. - Да-а! - протянул Раис и с интересом обошел вокруг лужи.
        - Кажется, мы немного насвинячили? Или здесь так принято?
        - Да-а! - повторил Раис, а лужа тем временем окончательно растеклась и оформилась в экзотическую плоскостную композицию, слегка напоминающую кривой колючий огурец. - Взгляни-ка сюда. Тебе это ничего не напоминает?
        Фрей добросовестно изучил «огурец» по всему контуру, но не припомнил…
        - Ладно, идем по порядку: накрой площадку панорамой, очерти фигуру и задай поиск зоны с похожими очертаниями.
        Фрей послушно встал за компьютер и очень скоро обнаружил, что зона не то что с похожими, а с очень похожими очертаниями действительно существует.
        - А что здесь? - он указал лучом на влипший в массу колпачок. - Ему что-нибудь соответствует?
        Раис, не сдвинувшись с места, запустил панораму на увеличение этого участка зоны и поиск в «сквозной линии» колпачка всего, что может иметь отношение к цивилизации. Фрей и до этого не раз наблюдал, как машины управляются телепатически - это часто проделывал Ксарес, стоя за его спиной и, наблюдая, как бесится его подопечный от осознания того, что самое ничтожное проявление компьютера дает стократную фору его фактурному интеллекту. Фрей долго не мог понять, что общается вовсе не с компьютером и то, что «машинный интеллект» в Ареале тема сложная и гораздо более серьезная, чем может объяснить ему занимательная инженерная биофизика. Однако телепатические манипуляции на машине его всегда восхищали. Сам же он не умел это делать даже с помощью речи. Вернее сказать, его речь совершенно для этого не годилась. Но, как ни верти, общаться с компьютером было жизненно необходимо и, оказавшись в ЦИФе, первое, что он сделал, - это расчертил сенсорную панель под особую решетку, которая давала ему возможность простым движением пальца задавать около полутора тысяч команд. Эту систему он сплагиировал с «логического
алфавита» одной из цивилизаций и день ото дня упорно адаптировал ее под компьютерную клавиатуру вместо того, чтоб развивать в себе способность обходиться без нее. Исчерпав свой творческий потенциал, он закодировал схему панели на манжет, чтобы в любой дурацкой ситуации воспользоваться ею как универсальным ключом входа. Пользовался он ею до сих пор, к великому своему позору.
        - Это действительно пустяки, - объяснял Раис, - примитивные основы идентифологии: как ни плюнь - на что-нибудь это, так или иначе, будет похоже. Но если в этом участке действительно что-то есть, считай, что твой навигатор попался.
        - Это же магия, колдовство…
        - Чистейшая логика. Я могу доказать тебе каждую деталь опыта, начиная с химического состава формы.
        - На основе химии?
        - На основе любой науки. Выбери сам, какая тебе более доступна.
        На панораме всплыла разверстка сектора. Раис задал очередную серию увеличений и внимательно всмотрелся в схему.
        - Несколько испытательных пространств, старые навигаторские полигоны и техархив.
        - Как это на него похоже! - обрадовался Фрей. - Потрясающе! Это именно его среда обитания! - он запросил связь с техархивом и передал свое, выстраданное бессонными ночами, послание: «Суф! Берегись. Сейчас я доберусь до тебя».
        - Ты уверен, - переспросил Раис, - что именно так стоит обращаться к пропавшим навигаторам?
        - Именно так с ним стоит обращаться! Только так и никаким другим образом!
        Ответ пришел незамедлительно и срубил под корень последнюю надежду Фрея: «Техархив (такой-то…) на запрос отвечает. Здесь нет никакого Суфа, никогда не было, и быть не может. Архив законсервирован. Это все. Счастливого полета».
        Глава 14
        По прибытии в ЦИФ, Матлин, прямо в технопарке нарвался на Ксареса.
        - Встречаешь кого-то?
        Ксарес исполнил утвердительный жест.
        - Помочь?
        Ксарес исполнил отрицательный жест.
        - Ты сегодня не разговариваешь или случилось что?..
        - Случилось.
        - С Суфом? - испугался Матлин.
        - А с кем же еще? - вскипел Ксарес. - С кем еще может случиться, если не с ним! Вон он, прячется в твоей берлоге…
        - Господи, наконец-то! Что произошло, Ксар? Бонтуанцы?
        - Да катитесь вы оба со своими бонтуанцами… Других проблем у меня нет? - Он разразился длинным прочувствованным монологом, из которого Матлин так ничего и не понял, но терпеливо выслушал до конца все, что думает его шеф о бонтуанцах и их пресловутой фактуре. Поразительно, но за те несколько лет, что Матлин имел удовольствие быть с ним знакомым, это мнение кардинальных изменений не претерпело. Возможно, оно дополнилось бы новыми специфическими оттенками, но Ксара позвали и Матлин, со всех ног, устремился к себе в особняк.
        Суф сидел на столе в гостиной и болтал ногами. Если б не болтание ногами, его вполне можно было принять за спящего гуманоида. Матлин пинком открыл дверь настежь, надеясь, что хотя бы резкий звук приведет навигатора в чувство.
        - Ну что! - закричал он. - Спрятался? Я тебе сейчас такое расскажу - упадешь со стола!
        - Ты лучше успокойся, - ответил Суф, - потому что я тебе сейчас тоже кое-что расскажу.
        - Бонтуанцы прижали? Уже знаю. Что им надо?
        - Сам их спроси. Я же делал все очень аккуратно. Нигде не засветился.
        - Расскажи все толком и по порядку, что произошло? - попросил Матлин, усаживаясь рядом с ним.
        - Не знаю, что произошло. Понятия не имею, как они меня вычислили. Сообщили, что «сейчас доберутся», а за что - не уточнили.
        - Ты был в техархиве учебки… Черт меня возьми!
        - Это старый бонтуанский архив - вот уж не думал, что он закрытый. Но естественно! Там же вся их внутренняя навигация по фактурным зонам. Знаешь, с какой базы я получил запрос? Такая подойдет - от меня и галлюцинации не останется.
        У Матлина начались припадки истерического хохота.
        - Вот уж как смешно! Ой, как смешно, - злился на него Суф. - Постой, а ты, засранец, откуда знаешь, что я был в том архиве?
        - Ой, Суф, - простонал Матлин, сползая под стол от хохота, - как же ты купился так дешево? Сам же учил: если тебя преследуют, первым делом спроси «зачем?». Ты смылся раньше, чем успел подумать…
        - Потому что я, в отличие от тебя, способен смыться! И еще потому, что мне хорошо известны мои заслуги перед бонтуанцами… «Зачем» - я и без них догадаюсь. Да прекрати ты ржать, наконец!
        Матлин, умирая от хохота, пополз в компьютерную и дал запрос на ту самую бонтуанскую базу, висящую на орбите Аритабора.
        - Фрей? - перед ним появилось изображение Анны. - Что-то произошло?
        - Аннушка, милая, пожалуйста, найди Раиса, скажи ему, что все в порядке. Все было сделано по высшему классу. Это я кретин!
        - И все? - удивилась Анна. - Боюсь, Фрей, что в этом нет необходимости. То, что у него все в порядке, а ты - кретин, всему Аритабору уже известно. Может, ты хочешь сообщить ему что-то еще?
        - Да, да, - успел выдавить из себя Матлин, но от смеха не смог удержать свою физиономию в контуре панорамы.
        Глава 15
        Суф, по инерции испуга, сутки не вылезал из особняка. Даже позволил себя эксплуатировать на покраске стен; а заодно, по той же инерции, хорошо покаялся на предмет содержимого своих грузовых контейнеров, вывезенных с Акруса и с Земли. Но если земное добро было доставлено в сохранности, то зона Акруса дала совершенно неожиданные мутации, с которыми безуспешно боролись бионики ЦИФа, и у Ксара в лаборатории выросли совсем не характерные для Акруса растения, к которым он не допустил никого. Естественно, новое оборудование корабля Суф припрятал надежно. Так надежно, что предпочел даже не затрагивать этой темы. Во всем же остальном он являл собой вполне добропорядочное, образцовое существо Ареала. Даже модернизировал модель земного пульверизатора краски, добавив ему мощности и, сделав форму струи регулируемой одним пальцем. Причем сделал это совершенно между делом, не отвлекаясь от своих текущих житейских проблем.
        - Ничего, Суф, скоро опять пойдем на Землю, - утешал его Матлин, - оттуда ты уже все вывез - можно расслабиться и никого не бояться. Только завернем по дороге на Кальту.
        - Хорошенькое дело, «завернем»! Это совершенно другое направление и режим полета. Ее еще поймать надо.
        - Хочешь, чтоб я попросил об этом Али?
        - Ты в своем уме? С мадистой на Кальту?
        - Почему бы не сделать шестирукому сюрприз.
        - Я бы на твоем месте ни тому, ни другому на глаза не показывался.
        Идея слетать на Кальту и в самом деле оказалась неудачной. Кальты просто не существовало. Как Суф ни пытался вычислить ее координаты - результат обескураживал. «Уж не Али-Латин ли здесь побывал до нас», - мучился Матлин и немедленно прогонял эти мысли. Каково же было его облегчение, когда Кальта нашлась. Правда, фрагментами и в координатах, совершенно для нее абсурдных. На вопрос, что бы это могло означать, Суф ответил сосредоточенным молчанием, а Ксарес, пришедший на это взглянуть, искренне удивился: «На естественный процесс непохоже. Пока зона еще открыта - надо лететь. Вполне возможно, что все они уцелели».
        Обломки Кальты сохранили движение, но оно заметно уступало былой стремительности. Болф проник в систему и попытался нащупать внутреннюю связь. Связь была - это свидетельствовало о том, что какие-то разумные существа здесь действительно могли остаться, но ни одно из них не желало поприветствовать гостей и гости были вынуждены следовать по старой схеме, хранившейся в архиве корабля, сопоставляя ее с фрагментами «полураспада» на постоянно работающей панораме пилотской. Но планету шестирукого даже навигационные системы корабля узнали не сразу. Скорее, чутье подсказало, что когда-то на этом месте находился конечный пункт их маршрута, а теперь вращается рыжее пылевое облако, притягивая к себе частицы всего, что пролетает мимо: от мелких метеоритных новообразований, до оказавшихся вблизи инопланетных космических кораблей с крайне обескураженными астронавтами.
        - Уходим отсюда, - решил Суф, - внутри этой штуки нам делать нечего.
        Они отправились по старому курсу обратно до конца зоны, взад-вперед, вниз-вверх, прощупывая малейшие признаки жизни в сетях местной связи, пока не уловили стойкий сигнал, посланный точно на борт корабля: «Немедленно удалитесь из зоны и ожидайте связи». Из зоны они вылетели раньше, чем успели испугаться или подумать, стоила ли опасность такой паники. Послание, несомненно, отправлял шестирукий и, если ему в этом катаклизме удалось уцелеть, - риск прогуляться по развалинам не столь уж велик. Эти десятикратные меры предосторожности мадистологов все равно, кроме них, самих никто не понимал.
        Шестирукий убедительно просил их отойти от зоны, зависнуть в устойчивом режиме и не пилотировать, что бы ни случилось. Через некоторое время он запросил одношаговый БКМ-вход на борт, с которым еще долго химичил, прежде чем предстать перед гостями во всей своей трехметровой красе.
        - С тех пор, - признался шестирукий, - как я упустил вас из виду, больше не надеялся на встречу. С этого момента и впредь зона для вас будет закрыта. Внутри стало опасно, особенно тем, кто не уверен, что в катастрофе повинны лишь естественные процессы природы.
        - Кто же повинен в катастрофе? - робко спросил Матлин, заранее готовясь приносить глубокие извинения, но только в обмен на такие же извинения шестирукого: никто не давал ему права навешивать ретранслятор на живого фактуриала, даже если он входит в сферу его интересов. Но шестирукое существо вряд ли было рассчитано на угрызения совести.
        - Те неприятности, что доставили мне вы, здесь происходят постоянно, я перестал обращать на них внимание: прервалась трансляция, обнулился информационный блок - это обычная работа. Теперь вы понимаете, почему я не веду переговоров по сетям Ареала и ограничиваю местную связь. Однако вы дали мне нечто большее, чем бытовая хроника планетарной фактуры…
        - Вот как! Тогда позвольте спросить, каково ваше впечатление об этой фактуре? - перебил его Матлин, рискуя поставить шестирукого в чудовищно неловкое положение. Для всякого разумного существа подобные вопросы должны представлять собой трудноразрешимую этическую головоломку в том случае, разумеется, если спросивший заслуживает хоть сколько-нибудь уважения. Но, каково же было разочарование Матлина, когда он понял, что шестирукие существа не рассчитаны и на решение этических головоломок. Из всего богатого арсенала Языка Ареала для характеристики его родного и горячо любимого человечества шестирукий выбрал всего два яркоописательных звуковыражения, от которых Матлин присел, лишился дара философского восприятия мира и ни за что никогда не решился бы воспроизвести их в приличном обществе. Даже в самом откровенном варианте его жизнеописаний на этом месте стояли два жирных прочерка.
        - Вы совершенно напрасно, - продолжал шестирукий, - подозревали новорожденного человека. К сожалению, я не имел возможности предостеречь… Что же касается мадисты, которую вы действительно наблюдали, - он сделал выразительный жест в сторону Суфа, - не найдется ли на этом корабле хороший экран, изолированный от внешних каналов связи?
        Суф раздвинул дисковый пласт, отделяющий пилотский отсек от «дублера», и извлек из его недр круглую площадку, дающую особо чувствительную проекцию внешней панорамы. Кроме дотошных фактурологов, ею вряд ли кто-нибудь пользовался, да еще, разве что, любители исследовать мутнеющие копии Фидриса…
        Панорама площадки сама слегка помутнела - это обычно бывает перед воспроизведением изображения на плоскости.
        - Вам хорошо видно? - поинтересовался шестирукий.
        Матлин ни черта не увидел и полез за очками, которые однажды, под ответственность Суфа, уже примерял. Только с их помощью он разглядел едва заметное пятно со слабо очерченным контуром, пульсирующее от малейшего колебания воздуха. Пятно переливалось разноцветными вспышками, которые концентрическими окружностями расходились в стороны.
        - Что это значит?
        - Вашей фактуре, должно быть, известно о спектральном анализе звезд, к которым приблизиться невозможно. Это единственный след, который может оставить после себя мадиста. Он также индивидуален, как узор роговицы или генетический код, с той лишь разницей, что не принадлежит своему владельцу - это всего лишь эффект на тест-индикаторе, который получается только от его прямого контакта с транслятором. По этому следу я могу рассказать о нем кое-что, если вы по-прежнему намерены от него избавиться, - Матлин нерешительно кивнул, - хоть я и не вижу серьезных оснований для беспокойства. Это не самый роковой вариант, который мне приходилось наблюдать. Считайте, что вам повезло: в мадистологии это называется «побочным проявлением мадисты». Оно циклично и малоустойчиво. Если вам удастся погасить его нынешний цикл - считайте, что отвязались от него надолго.
        - Насколько?
        - На вашу жизнь хватит. И на три поколения ваших потомков, как минимум.
        - Мадиста передается по наследству?
        - Безусловно. Поэтому наследников вам лучше не иметь. Цикл же мадисты можно погасить лишь в его естественной среде. Что это за среда - вопрос деликатный. В том случае, если он продолжает «играть» в вашей фактуре и не имеет никаких инородных воплощений - можно попробовать использовать Землю в качестве такой среды. Разумеется, вам придется заманить его в естественную фактуру, никакие ЦИФовские суррогаты для этой цели не подойдут.
        - Но он сам просил меня об этом, - удивился Матлин, - собственно, я здесь именно для того, чтоб узнать, насколько это рискованно для Земли?
        Шестирукий повел себя странно. То ли он растерялся, неожиданно для себя, то ли вдруг понял, что наговорил лишнего. В любом случае, Матлин наблюдал его в подобном состоянии впервые и не на шутку перепугался. Даже Суф, который предпочитал никакого участия в разговоре не принимать, подозрительно притих.
        - Если так, - боюсь, что выбора нет. А если нет выбора, то риск значения не имеет, - изрек шестирукий. - Никогда не слышал о влиянии мадисты в живых фактурах. Это явление привязывается в основном к инфосетям, к архивам, замкнутым на ЕИП, к, некоторого рода, гуманитарным парадоксам, и реже всего к конкретному существу. Вряд ли что-либо угрожает цивилизации. Если уж кому и достанется - то в первую очередь вам…
        - Каким образом?
        - Может получиться, что на Земле вы распрощаетесь с ним навсегда - это его внутренний процесс, внутренняя причинность, и никого, кроме него самого, это не касается, но в человеческом облике он держится только вашим биополем. Ваше биополе способно его удерживать на расстоянии равном максимальному диаметру планеты вашей фактуры - это заставляет его следовать за вами повсюду. Это заставляет его держаться вашей компании во время путешествия на Землю. В противном случае, у него не получится столь натурально передать человеческий облик. Воспользуйтесь этим в критической ситуации на Земле: один КМ-шаг больше планетарного диаметра и его «человеческая деятельность» будет парализована, либо он опять последует за вами. Опасность будет очевидна лишь в том случае, если он решит «выйти из игры»: ему придется забрать с собой все, что способно хранить о нем память. Ваш экземпляр не столь последователен, чтоб сделать из вас «раздвоение призрака», но если количество «белых пятен» вашей памяти перевалит критическую отметку - эта манипуляция повлечет за собой невосполнимое расстройство психики. И не рассчитывайте,
что он оставит вам в наследство Язык Ареала. Если это действительно его заслуга - вам придется все начинать сначала. Поэтому риск надо постараться свести до минимума. До такого минимума, чтобы ему вообще не пришлось манипулировать с памятью ни с вашей, ни с чьей-либо еще. Проблема в том, что вам предстоит много времени проводить вместе. Прежде всего, придется овладеть искусством взаимного контроля, и отнестись к этому серьезно. Заставьте себя воспринимать его как равного себе человека, ни в коем случае не пытайтесь устраивать с ним интеллектуальные соревнования и не позволяйте этого делать никому. Живите чувствами, импульсами, не пытайтесь логически анализировать ситуации и ни в коем случае не просите его стать вашим ангелом-хранителем - это убережет его от преждевременного «выхода из игры».
        - Но что именно его может тянуть на Землю?
        - Возможно, его неустойчивость. Возможно, он чувствует ваше подсознательное отторжение и попытается найти другой способ привязаться к вам. Не исключено, что он сам решил покончить с нынешним циклом. Точный ответ на этот вопрос может дать лишь он сам. Все это станет ясно по возвращении, если он позволит вам вернуться. Может так случиться, что нет. Может случиться, что вы до конца жизни так и не узнаете, закончил ли он цикл. Я предупреждал вас с самого начала - это явление непредсказуемо, - шестирукий собрал с площадки «пятно мадисты» и повернул «радар» своей маски в направлении панорамы, на которой все еще носились изуродованные обломки Кальты. Суф деликатно поменял панораму на схему работы первого попавшегося параметра корабля, но шестирукий еще долго не отводил «взгляда» от этого места, будто маска продолжала транслировать ему ту же трагическую картину.
        - Могу я быть чем-нибудь вам полезен? - поинтересовался Матлин.
        - Что вы имеете в виду? - не понял шестирукий.
        - В том случае, если вернусь, разумеется…
        - Вы имеете в виду работу на опытных стендах? Категорически нет. Мы не проводим опытов непосредственно с контактерами. Это чрезвычайно опасно.
        - Вас не заинтересуют даже мои наблюдения?
        - Проживите нормальную жизнь, Матлин, - вот и все, что я могу посоветовать. Если вы всерьез думаете о работе мадистолога - готовьте себя как минимум к семи поколениям мутации, не раньше… Иначе первый же опыт закончится для вас трагически. Вы наблюдаете лишь проявление мадисты - это не дает оснований начинать строить карьеру. Что же касается подлинного опыта - пусть хранят вас от него все ваши бонтуанские заступники.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. НИМ и конец классической лотереи (основы идентифологии)
        Если когда-нибудь, ни приведи Бог, зачатки науки идентифологии появятся на Земле (до чего я, к счастью, не доживу) - это будет очередная лженаука после генетики и кибернетики, но в масштабах гораздо более разрушительных. Да, невооруженным глазом можно разглядеть циклические закономерности, четкие взаимосвязи, несомненные соответствия во многих, казалось бы, совершенно разнородных процессах. Но как можно всерьез считать их моделирование методом научного поиска? Термин же «наука» в Ареале - понятие гораздо более универсальное, чем на Земле. Скорее, он соответствует нашему пониманию искусства.
        Общепризнан и не вызывает сомнения тот факт, что идентифология (иногда ее называют моделированием) является заслугой посредников. Впрочем, как и некоторые другие науки-искусства, впоследствии нашедшие себе применение в Ареале. Нельзя сказать, что, кроме посредников, ею никто не занимался, но все же корни растут из Аритабора. Может быть, это следует называть историей науки, может, ее теоретическим фундаментом, но идентифология в своем классическом варианте начинается именно с «посреднических» мировоззренческих первооснов: на фактурных этапах многих цивилизаций наблюдаются попытки спонтанного моделирования сложных процессов на элементарных вещах. Наиболее удачные из них со временем проявились в науках типа теория вероятности, да, Господи, то же естествознание, в конце концов, со своими физическими опытами на упрощенных моделях. А наименее удачные - напрочь лишались научного смысла и оставались забавным развлечением. В нашем варианте это все цвета магии, гадания, предсказания и прочая чертовщина, которая, по вполне понятным соображениям, противна научной этике. Не берусь сказать конкретно о Земле, но
вероятность попадания в истину на «кофейной гуще» от чего-то всегда оказывалась чуть-чуть выше, чем должна быть статистически. Вот это самое «чуть-чуть» и не давало покоя потенциальным соискателям гармонии на развалинах абсурда.
        Да, фактор природной связи фактуры с Е-инфополем; фактор везения, личности, обладающей особым чутьем; некоторая «гуминомность» ментальной оболочки, окружающей любую планету-фактуру, - ее воздействие иногда преподносит сюрпризы. Все это понятно, но все-таки, с учетом всего вышеперечисленного и многого не перечисленного вообще, этот несчастный процент, как ни верти, оказывается чуть-чуть выше, чем должен быть. Идентифология же появилась как наука, поставившая перед собой трудновыполнимую задачу довести этот процент до максимально возможного и логически доказуемого абсолюта.
        Первым серьезным шагом на этом пути стало творчество чокнутого математика, известного Ареалу под именем НИМ (абревиатура). От этого имени взяла начало «сизифова наука» Ареала, нимология, применимая в любых отраслях, скорее даже нимомания, - на самом деле она мало отличается от проявления психического расстройства. Сейчас объясню ее суть, а также то, в чем заключается интеллектуальный прорыв НИМа.
        Прежде всего, НИМ на корню покончил с любым проявлением лотереи как таковой. Это ему удалось при помощи элементарного моделирования той самой лотереи на не совсем понятных мне вещах. Но, предположим, это были обычные игральные кости, - суть дела от этого не убудет, - которые падали на поверхность одной из шести граней, указывая определенное число от одного до шести. Это число говорило о стартовом положении кости в пространстве, траектории, силе толчка и силе гравитации, о массе, наклоне плоскостей, закругленности углов кубика и так далее, и тому подобное. Все это жесточайшим образом просчитывалось, вымерялось, допускалось, отклонялось. Предметы меняли форму, массу, менялась гравитация, не говоря уже о полной хаотичности траекторий - из всего этого требовалось вывести универсальные формулы, позволяющие точно определять показания любого «лототрона» на любой фазе его работы. Боюсь, страницы не хватит перечислить одни только фундаментальные науки, задействованные для выведения этих формул. НИМ положил на эту идею всю сознательную жизнь, точнее, всю безумную часть своей сознательной жизни,
использованною с невероятной самоотдачей.
        Формул получилось несколько: одна универсальная и полтора десятка частных. Процент вероятности этих расчетов был уже далеко не «чуть-чуть», а в ряде случаев «о-го-го». По крайней мере, на нашей примитивной рулетке вполне можно было сделать себе состояние с наименьшими потерями и наибольшим удовольствием. Если, конечно, вас не выставят из казино, заподозрив в мошенничестве.
        Однако заслуга НИМа заключалась вовсе не в этих дурацких формулах. Если б не он, их непременно вывел бы кто-то другой с гораздо меньшими усилиями. Это именно тот случай, когда усилия оказались полезнее, чем конечный результат. Дело в том, что, погрузившись в свои исследования и, день ото дня, по несколько тысяч раз прокручивая одну и ту же «рулетку», НИМ заметил за собой неожиданную особенность - способность интуитивно предсказывать результат: сначала за доли секунды до выпадения «шара», затем с того момента, как «включен лототрон», а затем и того больше, до того, как в этот «лототрон» заложили «шары». С какого-то момента исследования пошли за интуицией и выявили некую скрытую способность мозга к подсознательному сверхскоростному анализу ситуации, назовем ее АПС-фактором НИМа.
        АПС-фактор, в свою очередь, демонстрировал специфические закономерности действия: чем меньше НИМ анализировал ситуацию в фундаментальных расчетах - тем реже он ошибался в своих интуитивных предвидениях. Из этого, на первый взгляд, абсурда он сделал достаточно серьезный вывод о разбалансировке работы мозга и органов чувств. Информация, поступающая в мозг через органы чувств, предназначена для поверхностного созерцания внешнего мира, которое оказывается настолько сильным, что парализует его способности к внутреннему, тонкому восприятию. Но чем более монотонной и бессознательной становится работа тела - тем больше она высвобождает мозг для деятельности, никак не связанной с существованием этого тела в пространстве… Иначе говоря, содержимое черепной коробки призвано в первую очередь контролировать координацию движений, отличать длину от высоты, холодное от горячего, большой кусок пирога от маленького - словом, контролировать все, что обеспечивает полный порядок для организма-носителя, покуда он в этом порядке нуждается. Его способность анализировать тонкие субстанции, такие как состояние магнитного
поля, химический состав вещества, баллистику предметов и т. д., запрятаны так глубоко и развиты так слабо, что проще жить, если вовсе о них не подозреваешь. Тем более что никому не понятно, зачем человеку нужен такой подарок природы, если он практически не применим. В крайнем случае, его успешно заменяют приборы. НИМ же категорически возражал против такого подхода и утверждал, что этот подарок заложен природой на будущее, просто цивилизация для него еще не созрела и не понимает, что никакие приборы (вторичного искусства), даже самые совершенные, не заменят Естества - самого совершенного прибора мироздания.
        Отвлекаясь немножко от темы, скажу, что АПС-фактор как доминирующая линия развития фактуры - явление крайне редкое, но в истории Ареала известно несколько таких случаев, возникших в «чистой природе». В фактурологии это явление называется «чистой линией» и любые гуманитарно-технические отклонения рассматриваются уже относительно нее. Что же касается «отклонившихся» цивилизаций - рано или поздно АПС-фактором переболела каждая из них. У каждой был АПС-тренинг на свой манер: одни развивали в себе эту способность искусственным путем; другие, освобождаясь от необходимости «грубого восприятия», превращались в жизненно беспомощных существ и уже не способны были выйти из этого состояния. На какой-то ступени развития АПС-фактор был признан критическим барьером и до сей поры является одним из факторов, определяющих «селекционный прорыв», который безопасно миновать способна лишь «чистая линия» фактуры. Это своеобразная развилка развития: одно направление кидается в эмпирические исследования грубой структуры окружающего мира, рискуя подорвать естественную физиологическую основу цивилизации; другое направление
идет путем АПС-аналитики, и рискует быть раздавленным той самой, упущенной из вида физической структурой. Но не в этом суть.
        Суть в том, что АПС-фактор дает способность интуитивно анализировать ситуацию всегда и во всем. Сложность заключается лишь в извлечении результата анализа - а это уже искусство, которым надо овладеть. Именно это искусство по устойчивому мнению, сложившемуся в Ареале, дало возможность посредникам выжить как цивилизации. Именно это искусство НИМ добросовестно пытался разложить по математическим полочкам. Это было похоже на то, как пользователь компьютера, по опыту своего пользования, пытается понять, что у машины внутри и как это все взаимодействует. Но это уже относится к биоинженерии НИМа, которая не относится к принципиальным научным прорывам и вряд ли нуждается в детальном описании. Главное, что благодаря ему, один из трех китов идентифологии всплыл на поверхность. Остальных двух: логические фигуры и теорию отражения мы попытаемся вытащить в двух последующих фрагментах «Учебника».
        Глава 16
        Под окном московской квартиры Матлина лопнул последний неоновый фонарь, и фиолетовая дуга осветила следы на потолке, оставленные при первом посещении Суфа. Несколько минут Матлин лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, которую нарушало лишь его бешеное сердцебиение.
        - Вот и все, - прошептал он, - кажется, долетался, - и, сорвав с дивана темное покрывало, принялся тщательно законопачивать им окно.
        Даже если в квартире в его отсутствие происходило паломничество уфологов, - это казалось ему сущей ерундой и ничего не значащей мелочью в сравнении с теми неприятностями, которые только предстоят. Как это могло произойти с ними, предусмотревшими все на свете, кроме совершенно ничтожной ерунды… При проходе защитно-пограничного экрана, контролирующего сектор «наша-Галактики» болф завис. Обнулились все каналы, содержащие информацию, архивы и прочие достижения цивилизации, без которых сдвинуться с места возможно было лишь на ощупь. Но как только Суф схватился за управление и попытался «вручную» вытолкнуть болф за контур экрана - корабль потерял свойство маневра и предупредил своих пассажиров о том, что находиться внутри небезопасно.
        - Этого не может быть! - негодовал Суф. - Я много раз проходил экран! Ничего подобного не было.
        Потерпевший аварию экипаж отошел на Перре вглубь галактики.
        - Что-то здесь не то, - уверял Суф, Али испуганными глазами смотрел на все происходящее, а Матлин очень подозрительно смотрел на Али. - Не трогай его, - вступился Суф, - он нам еще пригодится. Он наш последний шанс.
        Связи с болфом не было никакой, лишь через сутки Суфу удалось запустить на борт сигнал и прощупать ситуацию на вшивость. Не меньше часа Матлин, затаив дыхание, наблюдал за этими манипуляциями. С этого часа и началось его лихорадочное сердцебиение, которое продолжалось до сих пор, несмотря на выпитый флакон прошлогодней валерьянки. Каким-то образом Суфу все-таки удалось запустить перезагрузку корабля с Перры. Эта процедура требовала месяца ожиданий.
        - Если машину не заберут, - пообещал Суф, - скоро пойдем обратно. Если заберут… не скоро пойдем. Потому что я пока еще не знаю, каким образом. А теперь наберитесь терпения, Перра своим ходом по старому маршруту дойдет до Земли только через неделю. Если наш старый маршрут уничтожен - лет за сорок.
        Эта неделя показалась Матлину столетием. Не укрепил бы он в ЦИФе свой немощный организм, ему вряд ли удалось бы дотянуть до Земли живым.
        - Все в порядке, я жду вас.
        Суф и Али внимательно осмотрели квартиру и уселись на диване напротив Матлина.
        - Ты-то чего разнервничался? - недоумевал Суф. - Чувствуй себя как дома!
        - Если ты будешь запрещать мне экспериментировать, я на всю жизнь останусь летучим багажом.
        - Нет.
        - Позволь мне выйти на связь с бонтуанцами!
        - Ни за что. Это наш предпоследний шанс. Еще не время.
        - Что тебе важнее, в конце концов, вернуть корабль или сохранить свое дурацкое инкогнито.
        - И то, и другое, и еще много чего… Я же сказал, нет.
        Али, наблюдая за их полемикой, украдкой улыбался, но как только Матлин пытался его в чем-либо заподозрить, сразу поднимал руки вверх:
        - Я-то здесь ни при чем. А вот ты унаследуешь от своего учителя главный недостаток - проходить пограничные экраны самым идиотским способом из всех возможных.
        Матлин долго и недоверчиво косился на Али, подносил кулак к его носу и опять недоверчиво косился.
        - Смотри у меня… - от этого Али улыбался еще шире. - Суф, лишь бы удалось перезагрузить болф. Честное слово, все будет в порядке.
        Суф неодобрительно сморщился и хлопнул себя ладонью по груди, где у древних навигаторов располагался щит связи с кораблем. Жест этот до сих пор сохранил весьма конкретное значение: если ладонь легла на голую грудь, можешь не рассчитывать вернуться на свою летучую посуду. А если ты при этом оказался на чужой планете, можешь не рассчитывать отсюда выбраться вообще.
        - Черт с ним, с болфом, лучше б ты мне объяснил, отчего это произошло. Я миллион раз пробивал эти экраны навылет. Все было в порядке. Ну… не то, чтобы совсем в порядке… Но не до такой же степени!
        «Бедняга Суф, - думал Матлин, - как раз в его планы никак не входило застрять здесь… Кто знает, на сколько дней затянется эта «тюрьма», но даже при самом благоприятном стечении обстоятельств держать в квартире существо, которое даже в павильоне ЦИФа с трудом выдерживало сутки»… - от этой мысли ему окончательно подурнело.
        Али уснул поперек дивана, замотавшись в два пледа, и Матлин не стал его тормошить: если эта штука спит - есть надежда, что во Вселенной все спокойно и будить его незачем.
        - Ложись и постарайся заснуть, - сказал он Суфу и вытащил из тумбочки теплое одеяло.
        - Я не могу спать так, как ты.
        - Спи, как умеешь.
        Они устроились на полу на матрасах, но ни заснуть, ни расслабиться ни у одного из них не получилось.
        - Одежду я тебе, предположим, подберу, - рассуждал Матлин, - но надо бы еще парик…
        - Фу, - прошипел Суф, - какая гадость.
        - Надо чем-то уши прикрыть. Глаза еще, куда ни шло, но с носом и с ушами придется что-то делать. А пальцы! - Матлин вытащил из-под одеяла руку. - Сравни с моими. Сразу видно, что ты гуманоид.
        Суф утробно заурчал. Этим свойством обладали многие гуманоиды его типа, но пользовались крайне редко. Урчание создавало вибрацию организма, которая успокаивает нервную систему; а так как их нервную систему можно на арфу натягивать, урчание могло свидетельствовать лишь о том, что все происходящее вокруг - это уже чересчур… ни в какие ворота.
        - Хорошо, не рычи. Не хочешь - не надо. Сообразим тебе шапочку, курточку. Думаю, размер 56-й подойдет. Научим тебя ходить вразвалочку по бульвару. Ну и… еще чему-нибудь научим.
        - Короче! - подорвался Суф. - Я на Перру, а ты здесь соображай… Сообразишь - скажешь, - он подскочил и решительной походкой направился в ванную, где осталась оборудованная им стартовая ступень КМа. - Ну не могу я здесь. Извини, не могу. Не по мне это все, - и оставил своего ученика один на один с мирно спящей на диване мадистой.
        К утру, когда Матлину удалось добиться от своего организма если не сна, то хотя бы близкого к нему полуобморочного состояния, эта самая мадиста бесчеловечным образом растолкала его и сунула ему под нос старые вельветовые штаны.
        - Можно я их возьму себе?
        Матлин решил, что это померещилось ему спросонья. Такой вежливости от Али он даже не смел ожидать.
        - Пожалуйста, если хочешь быть похожим на бомжа.
        Али оставил штаны в покое и зарылся по пояс в шкаф. Его поведение казалось не то, что странным, скорее, чрезмерно сумбурным и не характерным для Али-прежнего. От волнения ли, или от желания как можно быстрее адаптировать себя к непривычной обстановке, он метался во все стороны, ко всем предметам, даже тем, что не должны вызывать интерес у нормального человека, попавшего в чужую квартиру. Начинал принимать душ, выскакивал из-под него голым и несся к окну на каждый необычный звук; по дороге заглядывал в холодильник, потом опять пытался подобрать себе гардероб, подшивал и ушивал старые шмотки, великолепно имитируя машинный шов, и тут же разглаживал свою работу, проверяя пальцем температуру утюга. Потом с иголкой и ниткой опять бежал в душ. Единственное, что Матлин понял сразу и наверняка - это то, что Али здесь явно не в своей тарелке; и Суф здесь явно не в своей тарелке; кроме того, он и сам оказался явно в неуютной ситуации. Но если хоть какая-то «тарелка» Суфу так или иначе осталась, а Али сам был способен о себе позаботиться, то ему, несчастному Матлину, ловить было нечего ни в этом мире - ни в
том. Состояние душевного дискомфорта преследовало его повсюду в равной степени, и даже полное одиночество от этого состояния уже не спасало.
        - Теперь давай завтракать, - заявил Али, - я проголодался.
        - Сходи в магазин.
        - Деньги давай.
        - Ишь, какой грамотный, - Матлин даже приподнялся с матраса, - хорошенькое начало, - он доковылял до тумбочки в прихожей и выгреб из ящика все остатки своих денежных накоплений. - А-а, забирай все. Только не трать сразу, вдруг нам с тобой еще раз захочется поесть.
        Али пересчитал наличность, засунул во внутренний карман куртки и ринулся на улицу.
        - Магазин в соседнем дворе, а хлебный - через дорогу, - прокричал ему вдогонку Матлин, - тебе надо объяснять, что такое «хлебный»?
        - Ставь чайник, - махнул рукой Али, - сейчас я вернусь.
        Глава 17
        Али вернулся поздно вечером. Раскрасневшийся от морозца. С двумя хозяйственными сумками, битком набитыми красочно упакованной едой, не иначе, как от валютного супермаркета. Узрев на кухне небольшое сборище единомышленников из самого Матлина, матлиновой тетки Тамары и матлиновой матушки Нины Петровны, он слегка растерялся и, свалив сумки в угол прихожей, запутался в шнурках ботинок.
        - Вот и Алик вернулся, - отозвались пожилые дамы, - Алик, присоединяйтесь к нам, пожалуйста.
        Алик не заставил себя уговаривать и, едва успев отделаться от ботинок, ринулся на кухню и приложился к тарелке так, будто «приехал не из Санкт-Петербурга», а из блокадного Ленинграда.
        - Бедненький, - пожалела его Нина Петровна, - с самого утра ничего не ел. Вы, Алик, к нам в командировку?
        - Агум, - выдавил он сквозь порцию пережевываемого салата.
        - Феликс почти ничего о вас не рассказывает. Вы вместе работаете?
        - Мама, дай ему поесть, - вмешался Матлин.
        - Может, хоть твой друг нам объяснит, где ты пропадаешь годами.
        - Что вы, Нина Петровна, неужели Фелька вам ничего не рассказывал?
        Фелька подавил в себе желание треснуть ему подзатыльник.
        - Представьте себе, такой он у нас молчун. На космос, видите ли, работает.
        - Да! Так оно и есть… Не расскажет. После такой работы на космос они все становятся страшными молчунами. Нет, чтоб соврать. Я вот соврал сегодня раз десять и ничего, жив. Представляете, сказал, что мне семнадцать лет, - поверили! И почему я не сказал, что пятнадцать?
        - Сколько же вам на самом деле, Алик?
        - Не поверите, Нина Петровна, я уже совсем старый мерин. Двадцать пять скоро.
        Нина Петровна и тетка Тамара снисходительно ухмыльнулись.
        - Надолго ли вы к нам?
        - Я? - переспросил Али, отправил в рот солидную порцию пюре и тщательно ее пережевал.
        - Как славно, - спохватилась тетка Тамара, - что вы приехали ко дню рождения Феликса, мы так долго не собирались вместе, а скоро юбилей.
        - Когда? - обрадовался Али.
        - Послезавтра. Как же? Феликс и этого не сказал?
        Феликс повернулся к окну, чтобы недовольной гримасой не испортить аппетит окружающим.
        - Он у нас Весы, - объяснила Нина Петровна, - типичные Весы. Сколько ни читаю его гороскоп - все точно.
        - А я Близнец, Близнец, Близнец…
        - Тогда вам двадцать пять еще не скоро.
        Алик тяжело вздохнул и подтянул к себе миску с салатом.
        - И ахнуть не успеете, как время пролетит. Если буду здесь, всех вас приглашаю.
        - Не надейся, - возмутился Матлин, - я не собираюсь продлевать твое командировочное удостоверение.
        От Алика за столом была одна сплошная польза. Во-первых, он сжирал все подряд со зверским аппетитом и расхваливал, не скупясь на комплименты. Чуткие сердца хозяек таяли от удовольствия, не обращая внимания на его «питерские» манеры; во-вторых, в-третьих, в-четвертых и в-пятых, все внимание с момента его «выхода на арену событий» было приковано к нему и только к нему. О существовании Матлина было забыто тут же и напрочь. Ему даже удалось под шумок расслабиться и чистосердечно поверить в питерского друга Алика, которым матушка и тетушка настолько увлеклись, что чуть было, не усыновили. Уж его-то они расспросили обо всем: где учился, в кого влюбился, почему не женился и откуда, собственно, взялся такой черненький и хорошенький? Непременно кто-то из родителей южных кровей? А когда дамы спохватились, что уже двенадцатый час, Али вызвался непременно их провожать, и дело шло к романтической прогулке под звездным небом. Но положение спас матлинов отчим, приехавший за подгулявшими сестрицами на машине.
        Нина Петровна, целуя на прощанье своего пропащего Фелю, не смогла удержаться от выстраданных чувств:
        - Твой Алик, конечно же, прелесть. Ты всегда умел находить друзей, но я жду, не дождусь, когда в этой квартире появится такая же симпатичная девушка… Кстати, Леночка в положении, ты их с Петей завтра пригласи. Они так беспокоились о тебе. Хоть поболтаете.
        Петя был двоюродным братом Феликса, сыном тетки Тамары, а кто такая Леночка и почему она беспокоится о нем, будучи в положении, Матлин понял не сразу. Тетка Тамара, готовясь стать бабушкой, обострила у своей сестры ту же давнюю мечту, равносильную стихийному бедствию. И первое, что пришло в голову Матлина, когда церемония прощания завершилась лязгом дверного замка: «Господи, какое счастье, что Али не женщина. Я думал, что хуже быть не может».
        - Где ты шлялся, - набросился он на Али, - откуда ты все это притащил?
        - Ты доволен? - Али светился от счастья.
        - Тех денег, что я тебе дал, на это не хватало.
        - Кто тебе сказал, что это были деньги? - возмутился Али и выложил на тумбочку все до последней бумажки. - На, мне посоветовали оклеить ими сортир. - Вслед за «сортирными» купюрами из карманов дырявых вельветовых брюк посыпались долларовые бумажки вперемешку с новыми российскими, которые отличались от старых разве что количеством нолей.
        - Чтоб мне провалиться! - воскликнул Матлин. - Я надеюсь, ты ограбил государство, а не честных тружеников?
        - Никого я не грабил.
        - Может, хочешь сказать, что научился зарабатывать?
        - Не хочу… зарабатывать.
        - Выкладывай, паразит, откуда деньги?
        - Не твое дело.
        - Ах, вот как! - Матлин ухватил его за шиворот и слегка тряхнул. - Ты мне, сучий сын, что обещал? Я должен знать, чем ты здесь занимаешься! Или я тебя на цепь посажу…
        - Выиграл, - пропищал Али, высвобождая свой мятый шиворот, - выиграл у наперсточников на вокзале двести баксов.
        - Чего? - Матлин чуть не сел мимо табурета. - Ну да! Опять врешь? Это в принципе невозможно!
        - Не вру, - огрызнулся Али и забился в угол прихожей.
        - Ты понимаешь, что это мошеннический трюк? У них выиграть нельзя!
        - Очень даже можно. Только надо мошенничать лучше их. Я поставил твою куртку за десять баксов.
        - Мою единственную приличную куртку!
        - Вот и я подумал, что это твоя единственная приличная куртка. Надо же было ее отыграть.
        - И что, они так сразу отдали тебе деньги?
        - Не сразу, постепенно.
        - И за угол тебя не повели?
        - Повели.
        - Надеюсь, по мозгам-то ты получил?
        - Они знаешь, какие гады! Чуть без штанов меня не оставили! Я просто обязан был рассчитаться!
        - Господи, как тебе это удалось? Сколько ты выиграл?
        - Триста. Сто они отобрали. Они хотели все отобрать, но двести я «загнул»…
        - Как это?
        - Так же, как они. Они меня научили. Целый день парились…
        - Да уж, - вздохнул Матлин, - иди-ка ты, парень, сюда.
        Али недоверчиво отклеился от угла.
        - Иди, иди, не трону. Садись-ка, - Матлин подвинул ему табурет и дождался, пока он усядется, - ты бегать хорошо умеешь?
        - Можно попробовать.
        - Возьмешь завтра все деньги и пойдешь на другой вокзал. Играй, сколько дадут, а как поведут за угол - беги изо всех сил, можешь испариться на месте. Ради такого дела разрешаю. У нас с тобой теперь будут большие расходы.
        - День рождения?
        - В том числе и день рождения.
        - Ты пригласишь меня, своих знакомых и…
        - На женщин не рассчитывай. Или ты за этим сюда притащился?
        Али обиделся.
        - Я что-то сделал не так? Что-то не то сказал? По улице не ходи, к людям не приставай. Дай мне жить! Я же обещал, что ничего не случится.
        Феликс еще раз пересчитал выручку: девяносто долларов и целая охапка «деревянных», ценность которых на вес определить затруднился.
        - Живи пока, - решил он, - а там видно будет. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что мы мало зарабатываем в своей космической индустрии, - и сложил все это хозяйство на полочку в прихожей, куда в старые времена выгребал из карманов двушки и «метрошные» пятаки.
        Следующим утром Али плотно позавтракал, потеплее оделся и отправился на заработки. А Матлин, заперев за ним дверь, уселся на полу и включил панораму Перры в тот момент, когда Суф вылезал из ее хвостового отсека.
        - Сломалось что-нибудь?
        Суф кивнул.
        - Мы прогулялись немного. В себя прийти не можем.
        - Перегрелись?
        - Не могу понять, что с ней. Отключается. Сама. Будто боится чего-то. Пока я не разберусь, ты ей лучше не управляй.
        - Что-нибудь интересное на орбите наблюдается?
        Суф недовольно фыркнул.
        - Ваши летают. Американцы летают, контейнер с дерьмом летает… без указания государственной принадлежности.
        - Надеюсь, ты в ЦИФ его не потащишь?
        Суф еще раз фыркнул.
        - Я ушел с орбиты. Не могу смотреть на эти конструкции. Руки чешутся…
        - Скажи лучше о главном. С болфом что-нибудь прояснилось?
        - Имей терпение.
        - Свяжись хоть с кем-нибудь.
        - Из заповедника нельзя. А знакомых бонтуанцев у меня пока нет. Надо подумать.
        - Пока думаешь, приглашаю тебя завтра на свой день рождения.
        - Это еще что такое?
        - В этот день я родился. Это мой праздник.
        - Это, по-твоему, повод для праздника?
        - Представь себе. Будут гости и даже выпивка. Так что, давай, подгребай к орбите.
        - У тебя будут люди?
        - Так… несколько человек, один гуманоид и одна мадиста.
        - Ну, уж нет. Я плохо разговариваю, и парик на мне не удержится.
        - Не волнуйся, я предупрежу, что у тебя лишай и контузия речевого аппарата. Мое дело пригласить, а твое дело уважить меня или обидеть, - Матлин подтянул к себе телефон, записную книжку и начал обзванивать старых знакомых, лелея в душе надежду, что никого из них не окажется дома.
        - Они же нас в момент раскусят.
        - Давай, давай, - ободрял его Матлин, - тебе больше трех суток на Перре нельзя. Окосеешь, кто болф поведет? Я не поведу.
        - Нет. Нечего нам с твоими людьми смотреть друг на друга. И говорить нам тоже не о чем. Даже не проси.
        Глава 18
        Али явился к обеду с синяком во всю челюсть и расквашенной губой, но ни зеленкой, ни йодом смазать себя не дал. Как, впрочем, наотрез отказался рассказывать, кто его так отделал. Сказал лишь, что за дело. Как раз в этом Матлин не сомневался, а, подсчитав выручку, решил, что его питерского дружка уже знают на всех вокзалах. Али до позднего вечера прилагал свое неистовое трудолюбие к уборке квартиры и обустройству ее для грядущего торжества, а Матлин, уходя в магазин, на всякий случай сунул в карман складной ножик и очень внимательно обозрел окрестности подъезда.
        Торжество получилось в лучших студенческих традициях: в меру пристойным и в меру утомительным. Поглядеть на вновь объявившегося Матлина явились все приглашенные. Кое-кто даже сел на хвост. А Бочаровы долго поздравляли по телефону и извинялись за то, что не с кем оставить маленького. Во всей этой тусовке, безусловно, было свое, давно забытое очарование, но расслабиться, как прежде, Матлину не удалось. С ним происходило то же самое, что в гостях у Гренса, - одно раздражение по поводу напрасно выпитого вина, которое сменялось полной апатией ко всему происходящему. В конце концов, всем было весело и без него. Если не сказать больше. Матлин по-прежнему неохотно отвечал на вопросы, отмалчивался, отнекивался, пока вино не сделало свое коварное дело, и он не начал засыпать прямо за столом и укладываться на плече своей давнишней подруге по институту. Подруга терпела это до тех пор, пока не был объявлен белый танец, а затем решительно потащила его из-за стола.
        С Натальей они учились в одной группе с третьего курса и все это время их отношения были откровенно загадочными. Матлин не мог понять, как в подобной ситуации надлежит себя вести истинному джентльмену: при каждом удобном случае она излагала ему свою теорию о возможности чистой дружбы между мужчиной и женщиной как апогее человеческих взаимоотношений, но при этом как-то слишком задушевно заглядывала в глаза. Однажды Матлин не выдержал: «Не хочешь - не надо, но зачем же так драматизировать ситуацию?» С тех пор Наташа обиделась, в глаза ему больше не заглядывала, но и о чистой дружбе не заикалась.
        - Говорят, тебя похитили пришельцы? - спросила она шепотом, нежно обнимая его за шею.
        - Да, - таким же шепотом ответил Матлин, - но это большая тайна. Не говори никому.
        - А мне расскажешь? - она прижалась щекой к его трехдневной щетине. - Я никому… честное слово.
        Матлин почувствовал, что засыпает. Стремительно, неотвратимо и свалится в ту же секунду, как она отпустит его.
        - Тебе плохо?
        - Последствия невесомости. Знаешь, трудно заглатывать водку вверх ногами. Отвык.
        Али нашел себе достойного партнера-болтуна, экс-главного болтуна компании, который все еще не терял надежды вернуть себе внезапно утраченный чемпионский титул. Они насмерть сцепились в дискуссии о ценах на компьютеры, а остальные лишь наблюдали равнодушно за этой полемикой.
        - Отведи меня в ванную, - прошептал Матлин.
        - Так я и думала, - разочаровалась Наташа, - Матлин, разве на тебя это похоже? - она стянула с него рубашку и включила холодный душ. - Не пей больше, противный мальчишка. Лучше поговори со мной. Сколько мы не виделись…
        К тому времени, как Матлина вывели из ванной, сюжет праздника резко изменился. Музыка гремела на весь дом. Али со своим недавним оппонентом уже разобрались с ценами и отплясывали посреди комнаты, сдвигая в углы мебель и, вовлекая в пляску тех, кто норовил забиться в угол или выбраться на лестницу покурить. Это обычно продолжалось до первого визита соседей, затем мужское общество принималось строить планы на оставшуюся ночь, а женское - мыть посуду. Петя с Леночкой засобирались домой. Их будущему ребенку пора было спать, и Матлин искренне ему позавидовал.
        - Чего они все от него так тащатся? - удивилась Наташа, изящно усаживаясь на кухонный стол и затягиваясь сигаретой.
        - От кого?
        - Али. Мужик как мужик, нагловатый, разве что. По-моему, ты гораздо интереснее. Он кто? Пришелец?
        - Хуже.
        Наташа рассмеялась.
        - Может быть, тебя похитили инопланетянки? Женщины у них такие же красивые?
        - Вполне.
        - У тебя в Питере кто-то есть?
        Матлин кивнул.
        - Кто она?
        - Инопланетянка.
        - И как зовут?
        - Аннушка.
        - Я так и знала. Вот что тебя затянуло, как в черную дыру. Расписались?
        - Бог с тобой, мы же с разных планет.
        Наталья тяжело вздохнула, будто собралась приносить соболезнования.
        - Ну что ж… Большого тебе космического счастья и сексуально-творческого долголетия.
        Матлин опять почувствовал себя полным идиотом, потому что не знал, как отблагодарить ее за столь щедрые пожелания и при этом не обидеть.
        В дверь кухни просунулась физиономия Али.
        - Але, Феликс, тебе отсюда пора. На воздух, на воздух…
        - Не трошь его, Алик, мы в печали.
        Но Али буквально пинками выставил Матлина за дверь и стащил с лестницы.
        - Иди, прогуляйся.
        На детской площадке, в полумраке от света дальнего фонаря, на самом низком бревнышке под самой раскидистой ивой прорисовывался мощный силуэт угрюмого, замученного жизнью гуманоида.
        - Налетался?
        - Не могу больше, Феликс, сдохну от тоски, - произнес он по-русски и почти правильно, будто час репетировал.
        Матлин заскочил в квартиру, сорвал с вешалки плащ, шарф и широкополую шляпу и, вернувшись, стал старательно нахлобучивать все это на Суфа. Суф даже не сопротивлялся.
        - Твой «пряник» меня достал, - жаловался он, - я привык, чтобы машина меня слушалась, а не давала советы. Ты прав, ею надо было серьезно заняться сразу. Мне нужен серьезный аппарат или вообще ничего. Залягу в спячку - разбирайся с ним сам, как хочешь…
        С Суфом все оказалось гораздо сложнее, чем можно было себе представить. На оздоровительные ночные прогулки бодрым шагом, которые затем и существуют, чтобы укреплять нервную систему, его организм не был рассчитан так же, как на сон по ночам, громкие шумы, яркие цвета. Даже к такой элементарной вещи, как естественная гравитация, у него имелись свои претензии. Он был приспособлен годами ходить по гравитации шара диаметром не больше километра стандартной внешней навигаторской палубы, но, дойдя до угла квартала, совершенно раскис: «Куда мы идем? Зачем? С какой целью, и по какой траектории? А главное, кто составлял ходовой маршрут?» Матлин только успевал пониже спускать рукава, чтобы не спровоцировать очередную нотацию: «Ага! Ты опять без манжета, засранец! Сколько раз можно повторять!.. Мне наплевать, что ты в своей фактуре…» и т. д.
        - Все-таки надо рискнуть связаться с болфом, - настаивал Матлин, - выйти за контур заповедника и…
        - В этом-то все дело, «и…»! Я уничтожил за собой все старые маршруты, а новые на Перре нам обойдутся лет в пять не меньше и без гарантии, что путешествие будет удачным.
        - Я бы все же попробовал связаться с бонтуанской платформой. Раис эти проблемы решает и я ему нужен. Я уверен, что нужен ему.
        - Прекрасно, - меланхолично произнес Суф, - все было бы великолепно, но платформа курсирует в секторе зоны Аритабора. Если б это было хотя бы в направлении, хотя бы в потоке на «Ваша-галактику». Никакие сигналы не должны выходить за пограничную сферу, пока я не пойму, в чем дело. И сам не вздумай прикасаться к связи.
        Перед рассветом дверь им открыл заспанный Али и тут же замахал руками.
        - Ребята, сюда нельзя, не сейчас. Я не один.
        Матлин, отодвинув его, вошел в комнату и ужаснулся, но не беспорядку, который имел естественное объяснение, а тому, что увидел у себя на диване обнаженную мадам, одну из гостий, пришедших сюда с его институтским приятелем. Самого же приятеля поблизости не наблюдалось.
        - Как жизнь? - поинтересовался он, присаживаясь на край дивана. - Славно оттянулась?
        Мадам ничего не ответила, лишь заморгала глазами и натянула на себя простынь.
        - Пора домой, девочка, да побыстрее. У мальчиков назрела большая разборка. Тебе не следует при ней присутствовать.
        Мадам, имени которой Матлин так и не вспомнил, довольно проворно собралась, безропотно приняла деньги на такси и выскочила из квартиры, мимоходом врезавшись в Суфа. Но, похоже, ничего страшнее собственного облома в этот момент для нее не существовало.
        - Я тебе яйца оторву, - пригрозил Матлин обиженному Али, запирая за ней дверь, - моли Бога, чтоб Димка об этом не узнал.
        - Ты сам ничего не знаешь. Это она на меня набросилась. Что я должен был делать? Ты свалил… Откуда мне было знать, которая тут чья? Твоя Наташка, например, мне нравится гораздо больше.
        - На здоровье.
        - А как же ты?
        - За него не волнуйся, - вмешался Суф, насаживая плащ на вешалку, - у него есть Аннушка.
        Матлин хотел было возразить самым издевательским тоном, но неожиданно для себя почувствовал, что краснеет и на всякий случай промолчал, чтобы не покраснеть еще больше.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Логические фигуры (основы идентифологии)
        Логические ряды, модели, фигуры - второй кит идентифологии, хронологически самый древний, берущий начало от эмпирического миросозерцания. Иначе, это интуитивно-логический способ восприятия для тех, кто не успел принять доказуемых истин. Суть его объясняется просто, из тех же принципов, которые были рассмотрены в предыдущем фрагменте: каждый из нас замечал сходство между собой вещей, процессов, явлений различной природы и разнородной среды протекания. Достаточно привести в пример классическую аналогию законов физической природы и социальных законов.
        Первопосредники редко углублялись в социальные аналогии, подобно землянам. Но в свое время собрали мощный архив по аналогиям разнородных структур. Собирательство подобного рода стало для них гимнастикой интеллекта. Словом, сплошная диалектика - выявление наиболее универсальных законов там, где их будто бы не должно существовать: обобщение-конкретизация-обобщение. Эта гимнастика, в свою очередь, привела их к необходимости логического моделирования.
        Первомодели (некоторые из них сохранились в оригинале до сих пор) выглядели очень забавно. Но почти все они, неожиданно для своих создателей, демонстрировали ранее не предполагаемые результаты, продлевая, казалось бы, законченные логические ряды.
        Что это за модели - лучше рассмотреть пример. Скажем, классическая «вертушка времени». Все началось с попытки изучить элементарные свойства преломления света в инородных средах. С этой целью был создан луч, помещен в изолированную камеру и наблюдатели имели возможность наглядно экспериментировать, подставляя в поток луча различного рода предметы: призмочки, кубики, шарики… прозрачные, мутные - элементарная физика. Ничего, казалось бы, особенного, если б одному из наблюдателей не пришло в голову смоделировать деформацию однородного пространства и посмотреть, как поток луча себя поведет. Те же самые фигуры были смоделированы в камере при помощи силовых полей: призмочки, кубики… Эффект инородной среды отсутствовал, однако поток частиц в контуре луча продолжал реагировать… Экспериментаторы удивились, затем стали искать аналогии и выяснили, что световой поток и временной ведут себя примерно однотипно: перемещаются из одной точки в другую, делают это с определенной скоростью, и, если время реагирует на деформации однородного пространства, то почему бы, не реагировать свету. Чем не единый логический ряд?
Эти сходства можно было бы продолжать и дальше, но вдруг, одному из наблюдателей пришла мысли вернуться к исходной точке. Ведь свет в своей первозданной форме вовсе не представляет собой луч, это не есть труба для перемещения фотонов из точки А в точку Б, это некая точка в пространстве, от которой эти фотоны расходятся во все стороны, если конечно им не мешать. Почему же не предположить, что время действует по той же самой физической схеме: от точки к периферии. Что это мы (ареал) находимся на некотором стабильном удалении от точки отсчета и воспринимаем время, как направленный поток, идущий сквозь нас? Догадка был проанализирована и зафиксирована абстрактной фигурой, которая получила название «икариум». Фигура явила собой неограниченное гипотетическое пространство, направленное от фиксированной точки по траектории света. Позже, икариум лег в основу аритаборской философской геометрии и стал называться «символом времени». Еще позже, в эту геометрию было упаковано и все оставшееся мироздание.
        В принципе, моделирование временного потока по аналогии светового луча было известно еще до «вертушек», но явления одной природы и явления одного логического ряда - это, в сути, совершенно разные вещи и подход к ним должен быть соответственно различный. Временной и световой поток не ведут себя одинаково, хоть и моделируют свойства друг друга. Эти процессы видны не только на экспериментальных стендах. На уровне астрофизических законов и на уровне летящего на сверхскоростях предмета, который своими «сверхскоростями» способен вызвать искажение пространства (сжать его на себя). Навигатор также имеет дело с направленным, концентрированным временным лучом, а не с произвольным потоком. «Временной луч» также может принимать форму пространственной фигуры и замедлять процессы, происходящие внутри. Замечу, что одной из классических вариантов пространственной фигуры, снятой с «вертушки времени», является пирамида, - тоже, кстати, одна из разновидностей икариума. Но больше ничего добавить на эту тему не могу. Могу лишь сказать, что в современной физике Ареала движение на коротонных-макролоргических (КМ)
скоростях способно не только сплющить пространство в лепешку, но и вывернуть его «наизнанку» со всеми вытекающими временными-пространственными искажениями. Все эти хулиганства проще и безопаснее стало моделировать на луче света. Но, к сожалению, практические разработки в этой области, посредникам не принадлежат.
        Однако «временная вертушка» далеко не апогей, всего лишь частный случай аритаборской моделистики. Логические фигуры, по сути, являются продолжением логических рядов, за которыми замечена цикличность, тенденции к дроблению, закруглению и замыканию по законам, аналогичным шару, кубу, спиралевидным синусоидам, не говоря уже о философских фигурах, которые одной лишь чистой интуицией не возьмешь. Одним словом, всех плоскостных и пространственных вариаций, до которых может додуматься человечество и до которых оно не может додуматься в принципе, потому что от соприкосновения науки с искусством у него ничего, кроме лженауки, не получается.
        Приведу хотя бы в пример самый очевидный для человечества логический ряд: биологическая клетка - организм - среда обитания. Природа клетки сложна на атомарно-генетическом уровне; природа организма, состоящего из этих клеток, гораздо примитивнее, если рассматривать ее на уровне клетки, а природа окружающей среды (хотя бы социальной) несравнимо примитивнее, чем каждый отдельно взятый субъект. Как из этих составляющих мог появиться закон эволюции развития от простого к сложному может понять и объяснить только истинный землянин. И я могу. Но дело не в этом. Мы можем разнести теорию в пух и прах при помощи науки, способной расщеплять атомы, и почувствовать себя венцом эволюции после наивного материализма древних. Но так и не понять, что это всего лишь одно направление логического ряда. А можем действительно согласиться с теорией тотальной деградации на уровне «биофизики» интеллекта - это будет противоположное направление того же самого ряда. Если уж на то пошло, мы несколько раз имели возможность пробежаться туда-сюда, и не столь важно, какое направление у нынешнего забега. Собственно, из подобного
рода противоречий, порой не укладывающихся в ряд, и происходят логические фигуры.
        Могу привести в пример еще один, вполне понятный человеку, логический тупик, позволяющий выйти из «ряда» в «плоскость». Хотя не думаю, что на Земле кто-нибудь серьезно занимался этой проблемой. Ранние посредники же, любители продолжать ряды, испокон веков своего существования были буквально помешаны на феномене визуального сходства атома с планетарной системой. Согласно логическому ряду, ареал должен быть идентичен макропланете, на которой, естественно, дело не заканчивается и т. д. Более того, по строению обозримого космического пространства, некоторые особенно увлеченные «алхимики» пытались вычислить, в каком именно «макровеществе» «макропланеты» они обитают, и по аналогии с моделью похожего «микровещества» догадаться, какие астрофизические сюрпризы им могут угрожать в недалеком будущем применительно к масштабам времени, которое, как предполагалось, тоже имеет разные закономерности в микро- и макровеществе. И, о Боже, как они были правы! Сами не понимая, до какой степени. Но именно из этих дилетантских попыток миросозерцания (я не говорю уже о попытках вычислить микрокосмос в кофейной гуще, со
всеми вылаканными из нее разумными цивилизациями)… Именно из этих стараний возникла одна из самых пресловутых гипотез существования мадисты - проходимость микро- и макроуровней, которую мы могли наблюдать в шкале Дуйля. Проходимость этих так называемых Уровней идентична так называемой «машине времени» с той лишь разницей, что это «машина пространства». Обе «машины», разумеется, логически взаимосвязаны и в той же шкале Дуйля помечены значками АВ! и АП! в ступени «мадиста». Это, конечно, прекрасно объясняет факт мгновенного перемещения мадисты из одной точки ареала в другую без помощи каких-либо технических или информационных средств, но больше не объясняет о мадисте ровным счетом ничего. Разве что, принцип их отсчета времени. И все, кому доводилось наблюдать мадисту, могут это подтвердить: у мадисты счет времени перевернут, то есть не с… а до… (они ориентируются на конечную точку отсчета и знают свое будущее лучше, чем помнят прошлое).
        Сама же теория с атомарно-астрономической моделью потерпела крах, несмотря на то, что вышла за рамки логического ряда - атом не идентичен планетарной системе, хоть ты тресни, и ничего с ним не поделаешь. Идеальных «матрешек» в природе не существует, в каждом Уровне есть свой «уровневый» смысл, помимо склонностей к подражанию. Идеально идентичных матрешек не бывает даже на базаре - чем меньше матрешка, тем меньше цветочков на фартучке. Ни один токарь вам не выточит на станке абсолютное уменьшенное подобие из одного и того же куска древесины. Иначе у самой маленькой будут слишком хрупкие стенки, или самая большая будет неоправданно много весить. И это в соотношении размеров один к десяти, а что вы скажете о соотношении идентичных вещей в пропорции атом-планета? А если взять геометрическую прогрессию и пройтись по сверхмакро- и микроуровням? Вот такая занимательная идентифология и мое клятвенное заверение в том, что в чашке кофе цивилизацию искать нецелесообразно.
        Однако логическая фигура - штука упрямая, обязательно к чему-нибудь да выведет. Главное столь же упрямо следовать ее логике. В современной астрофизике Ареала понятие микро- и макроуровней действительно существует, но два идентичных уровня ни в коем случае не находятся по соседству, хотя величина удаления, циклического повторения физических параметров действительно существует. Она вполне вычислима и достаточно велика, чтобы Уровень Свернутого Пространства (УСП) и Уровень Развернутого Пространства (УРП) не имели возможности влиять друг на друга.
        В одной из рукописей ранних логистов была замурована фраза, которая меня когда-то буквально нокаутировала. Почему я говорю «замурована» - это особые приемы письма, воспроизводящего информацию постепенно, не с первого раза. Эта замурованная фраза оказалась последней и самой простой, но вдуматься в нее стоит: «БЕЗ НАС МИР БЫЛ БЫ СЛИШКОМ ПРОСТ». Что после этого можно сказать о логистах?
        Глава 19
        Связь с болфом не появилась ни через месяц, ни через два. И узнать о процессах, происходящих на его борту, возможности не представилось. Суф был уверен, что корабль забрали бонтуанцы и спокоен, потому что знал, рано или поздно он найдет способ вернуть его. За это время он проанализировал миллион вариантов и пришел к единственно возможному: из заповедника на связь Ареала ни в коем случае выходить нельзя - надо попробовать выбить Перру за контур сферограницы одним шагом КМ-транзита и в случае успеха - все проблемы решатся элементарно. Но на этот вариант надежды было мало: машину такого класса вывести из галактики новым маршрутом, по его подсчету, можно было лишь за несколько сотен КМ-транзитных ступеней, при том, что перестройка вручную со ступени на ступень занимает не менее суток.
        За изучением навигационных схем галактики Суф впадал в медитацию каждый день по несколько часов и, наконец, пришел к окончательному заключению: «Я смогу это сделать в две ступени с минимальным риском, если мы найдем способ усилить внешнюю защиту Перры».
        Матлин взбодрился:
        - Ну, так приступай!
        - Для этого мне понадобится следующее…
        После долгих перечислений оптимизм сменился отчаянием.
        - Где ж я тебе это возьму? Ты на Земле, приятель, а не в своих мастерских. Вспомни из чего ты их создавал, - из всего, что стащил в Ареале. Здесь тащить нечего.
        Но Суфа это не удручало: часть необходимых компонентов для проекта он выпотрошил из самой Перры, из технических приставок, которые он натолкал в нее еще в ЦИФе и которые неизвестно как оказались совместимыми с ее общей биосистемой. Для контурной защиты требовалось несколько встроенных волновых генераторов, которые Суф взялся сконструировать из того, что было… Проблема заключалась в одной-единственной недостающей мелочи: вакуумной шарообразной барокамеры с пятидесятиметровым диаметром. Причем, не просто вакуумной барокамеры, а, снабженной переменными и регулируемыми радиомагнитными полями с точнейшей тестовой аппаратурой по внешнему контуру.
        - Тебе следует обратиться в НАСА, - советовал ему Матлин, - думаю, им будет интересно с тобой сотрудничать.
        - Да, - соглашался Суф, - конечно, им есть чему у меня поучиться. И вашим инженерам я мог бы тоже оказаться полезен.
        - Ну, уж нет! У американцев своя космическая программа - у нас своя.
        - А у меня, своя, - сердился Суф, - свалить отсюда… и чем быстрее, тем лучше.
        Но время шло, инженерная мысль совершенствовалась и имела тенденцию к компромиссам с возможностями окружающей среды. Соответственно, размеры требуемой барокамеры постепенно уменьшались. Суф придумал способ, как разделить генераторы и испытывать их каждый по очереди в гораздо меньших диапазонах. «Это, конечно, не дело, - признавался он, - но выбора нет». В его проекте появилась уйма вспомогательных приспособлений, от которых в квартире Матлина постоянно отключались электроприборы и, несмотря на уверения Суфа, что местная электроэнергия его не интересует, - счетчик периодически вырубался не только в квартире, но и у соседей. Это приводило Матлина в недоумение. Он лично несколько раз проверял всю проводку в доме и не мог понять, каким образом Суф, нигде ее не нарушив, отсасывает сразу месячную норму электричества трех подъездов.
        - Хорошо, - соглашался Суф, - пусть это будет макет барокамеры, пусть хоть три на три метра, пусть не шар, хотя бы кубик - меня бы это устроило, но тестовая аппаратура должна быть безупречна. Никаких компромиссов. Оплошностей в тестах быть не должно.
        Один тестовый прибор Суф все же соорудил. Прибор, улавливающий в радиусе ста метров все, что могло бы пригодиться для дальнейшей работы; и отправился с ним на «бреющем полете» по ночной Москве. То единственное, что более-менее могло пригодиться, нашлось за высоким забором на окраине города в подвале здания, закрытом железными ставнями и плотно завешенном сигнализацией. Транслятор Перры показал ландшафт с приличной высоты и Матлин со всех ног, хватая такси и попутки, ринулся туда, но опоздал. Суф уже закончил ревизию помещения и пришел в отчаяние:
        - Думаю, это учебная лаборатория, - заключил он, - ничего подходящего.
        Однако маленький металлический ящичек, спрятанный в багажном кармане Перры, Матлин все-таки обнаружил. И его земное, а точнее, краденое происхождение сомнений не вызывало. Но выяснять отношения было не время, да и не место. Суф вскоре сам отказался от затеи разбойных нападений на охраняемые объекты. Для этой цели он даже летал за океан, но существенной разницы не почувствовал.
        - Все это игрушки, - объяснял он, - или ты позволишь войти с ними в контакт или пора оставить эту затею.
        - Ни за что! - топал ногами Матлин. - Выброси из головы.
        Суф действительно оставил эту затею и принялся за другую, гораздо более концептуальную. В результате на Земле появлялся все реже и реже. Матлин с удовольствием избавился от последней улики его вторжения в технический прогресс - сжег свой старый учебник химии, где Суф бессовестно надругался над таблицей Менделеева, заполнив шариковой ручкой пустые клетки, перевернул ее с ног на голову и продлил рядов на шесть. При этом он не постеснялся дать вновь открытым химическим элементам самые изуверские «имена». В том числе и свое.
        Какой идеей Суф заболел на этот раз, Матлин мог только догадываться. Но обвести бонтуанцев вокруг пальца стало для него настоящей идеей фикс, целью научного поиска и смыслом земного существования.
        Смысл же земного существования Али Матлину по-прежнему был не ясен. Он действительно хорошо себя вел, настолько хорошо, что разучился играть в азартные игры. Чем зарабатывал себе на жизнь - не было достоянием гласности ни для широкого, ни для узкого круга его знакомых… Время от времени он одалживался у Матлина и всегда вовремя возвращал долги. Вот только имя Алик к нему не приклеилось. Знакомые называли его Али, имея в виду, что он, вроде бы, какой-то там Александр или… Бог знает, что они имели в виду, но жалоб ни от кого не поступало. При последней встрече Али признался, что обрел «кайф жизни в боли, радости и отчаянии, неведении и надежде, которая есть самый невероятный наркотический экстаз, доступный мало-мальски мыслящему существу. И который не может продолжаться вечно, чтобы не превратиться в хроническое заболевание. Даже человеческая жизнь - это слишком много, потому что успевает притупить остроту восприятия. Оптимальный вариант - год-полтора…»
        - Полгода, - поправлял его Матлин категорическим тоном, - и ни дня больше.
        - Не волнуйся, - успокаивал его Али, - я же обещал, все будет в порядке.
        - В порядке, - настаивал Матлин, - по которому живу я. Твои собственные порядки не должны иметь к Земле никакого отношения.
        Но, до абсолютного душевного покоя было слишком далеко, и нынешнее земное бытие все чаще напоминало Матлину дом на спящем вулкане.
        Али исчезал надолго: где-то снимал квартиру и приходил к Матлину посплетничать о своих новых соседях; собирался предпринять путешествие в Африку на пароходе - от самолета его тошнило и он чертовски боялся высоты. Под эту авантюру одолжил у своих знакомых всю имеющуюся наличность. Через неделю вернулся счастливый и черный как негр, отдавать долги и одаривать своих кредиторов африканскими сувенирами - гравированными металлическими пирамидками с египетским песком внутри - и у Матлина заныло сердце по Аритабору. В первый раз он ощутил почти физическое притяжение к этому песчаному монстру, как будто там прошли счастливейшие годы его жизни. Али еще куда-то собирался… Москва была для него чем-то вроде прики, центра координат, где ему не сиделось на месте и откуда его тянуло во все стороны горизонта, соблюдая отмеренный ему диаметр Земли. Всего один раз Матлин позволил себе отлучку дальше, чем этот заповедный «диаметр», но предусмотрительно сделал это глубокой ночью, уверенный в том, что Али в Москве, а не на Американском континенте. Впрочем, если б Али последовал за ним, Матлину было бы только спокойнее.
Все было хорошо, подозрительно хорошо, просто не в меру хорошо, но все-таки Матлин ждал пробуждения вулкана, чтобы понять, кто же он сам - безобидный авантюрист или не прошедший тесты генератор роковых ошибок… особой мощности.
        Одну из таких ошибок он вычислил скоро. Как только перестал, как одержимый, гоняться за Суфом и приобщился к нормальному житейскому распорядку дня с долгими вечерами у телевизора. Каждый вечер его телефон прозванивался неизвестным звонарем, который даже не дышал в трубку. Но едва уловимые звуки кухонной радиоточки и текущей из крана воды дали понять, что звонарь один и тот же, инкогнито настроенный и чрезвычайно упрямый.
        Эту проблему Матлин решил, не прибегая к помощи внеземных технических достижений. Он одолжил телефон с определителем номера и в тот же вечер звонарь попался с поличным.
        - Наташка? - только успел он крикнуть в трубку, как связь оборвалась. - Ну и катись… - решил он про себя, но, полежав и пораскинув мозгами, набрал ее номер.
        - Натальи нету дома, - железным тоном сообщила ее бабушка. - Кто звонит и чего ей передать?
        Наталья объявилась сама. Сколько сомнений и терзаний ей это стоило - можно было только догадываться. Но все оказалось гораздо прозаичнее, чем Матлин мог себе вообразить, пока она добиралась к нему в набитом метро и насквозь промерзших автобусах. Она осмотрела пустую комнату, не раздеваясь, прошла на кухню и уселась на табурет.
        - Где он?
        - Кто? - не понял Матлин.
        - Как будто ты не понимаешь, о ком идет речь! Он что, прячется от меня? Зачем? Неужели нельзя все обсудить спокойно? Мы же взрослые люди.
        - Али? Я давно его не видел.
        - О, Господи, - вздохнула Наташка, - у тебя есть что-нибудь выпить? Хоть водки, хоть чего-нибудь…
        Опрокинув полстакана подвыветрившегося «Абсолюта» и закусив корочкой хлеба, она окончательно оттаяла и разревелась.
        - Феликс, что он за человек? Я не понимаю. Все было так хорошо… так замечательно и он исчез, не сказав ни слова, будто мы в один момент стали чужими людьми. Или я его чем-то обидела?
        - Что у вас было?
        - С каких пор тебя стало это волновать?
        - С того момента, как я привез его сюда, меня волнует каждая дурочка, которая позволит себе в него влюбиться.
        - Феликс, спаси меня! Я все понимаю. Я знаю, кто он и какой; и чем это должно было закончиться, я тоже знала. Но теперь, когда он исчез… Я не могу… Я не знаю, что мне делать? Так ведь тоже нельзя - все хорошо, хорошо, а потом, ни с того ни с сего: «извини, девочка, я тебе не пара, мы не сможем быть вместе».
        - Он действительно так сказал?
        Наташа уткнулась лицом в рукав своей дубленки и тихонько завыла.
        - Поздравляю, - торжественно произнес Матлин. - Ты стала свидетельницей эпохального события. Первый раз в жизни он сказал правду. Вы действительно не пара. А теперь выпей еще, порыдай, как следует, и постарайся найти себе нового любовника.
        Наташа потребовала еще полстакана и проглотила его пополам со слезами. Только после этого Матлину удалось снять с нее верхнюю одежду, и его кухня перестала напоминать вокзал разбитых надежд.
        - Я и без тебя знаю, что мы не пара. В Питер я с ним не поеду, а здесь - мне и без него тошно. Куда нам деваться? Ставить еще одну раскладушку в бабулиной комнате? Скоро братец из армии вернется - совсем весело будет. А твой Али - просто придурок. Ты же знаешь, мне всегда нравились придурки. Не нагулялся еще мальчик. Феликс, ты должен мне кое-что о нем рассказать. Так, по старой дружбе, между нами… конечно.
        По спине Феликса пробежали мурашки, но Наталья была достаточно пьяна, чтобы не обратить внимания на неестественно долгую паузу в разговоре.
        - Что именно?
        - Все. Все, чего я о нем не знаю. С первого дня вашего знакомства. Я хочу понять, кто он такой.
        Матлин пожал плечами.
        - Мужик как мужик, да тебе виднее…
        - Это не человек, - обрубила она его и затянулась сигаретой. - Это что угодно, только не человек. Я никогда бы не решилась сказать об этом, но теперь, когда он бросил меня, мне все равно. В человека я влюбиться уже не смогу. Он сам во всем виноват, а тебе я почему-то доверяю.
        Матлин, неожиданно для себя, сполз со стула и оказался на коленях перед заплаканной обманутой женщиной.
        - Наташка, давай договоримся: ты расскажешь мне все, что заметила за ним «нечеловеческого», а потом я обещаю, что отвечу на любые твои вопросы.
        Наташка вытерла сопли и вопросительно уставилась на Матлина.
        - Это что, настолько серьезно? - переспросила она.
        - Очень, очень серьезно.
        - Хорошо, только поклянись…
        - Клянусь.
        - … что никто об этом не узнает.
        - Клянусь, что от меня он ничего не узнает…
        - И никто…
        - И никто от меня ничего не узнает.
        Она докурила сигарету и тут же потащила из пачки следующую, а Матлин так и застыл пред ней пучеглазым изваянием, стараясь припомнить, водилось ли за Наташкой душеспасительное свойство приврать, ну хотя бы немного преувеличить, пофантазировать, приукрасить… - но так и не вспомнил.
        - Он пришел ко мне на следующий день после твоего дня рождения с огромным букетом роз. Мне в жизни никто не дарил таких букетов. Я растерялась, даже не знала, как себя вести. Только почувствовала, что мне предстоит пережить нечто глобальное… не знаю, как это объяснить… Все было очень неожиданно. Знаешь, мне уже прилично… Я на три года старше его, но все было так, как будто со мной это впервые. Мы гуляли, как школьники, всю ночь. Собственно, в этот день ничего особенного не произошло.
        - А потом?
        - В первый раз я это заметила через пару дней, в такую же ночь. Было очень ясное небо. Он показывал Венеру, нес какую-то чепуху про летающего дракона из какого-то созвездия, который после его смерти прилетит на Землю, чтобы похитить мальчика… Я толком не помню. Мне было хорошо с ним, о чем бы он ни болтал. А когда мне слишком хорошо - я всегда что-нибудь ляпну, вроде того, что хорошо бы и нам дождаться каких-нибудь драконов и полететь с ними к тому самому дурацкому созвездию. Как ты думаешь, как должен реагировать на это нормальный человек? Как бы отреагировал ты?
        - Погладил бы тебя по головке…
        - Я была в шоке от его реакции. Он испугался. Представь себе. Он сразу замолчал, но я почувствовала его испуг. Физически почувствовала. Он весь будто сжался, побледнел… От чего это, Матлин? Как будто не тебя, а его похитили инопланетяне.
        - Может, он немножко того…
        - И я так подумала. Ни фига! Сколько раз я его провоцировала дурацкими вопросами - он нормальнее нас с тобой, а главное - гораздо умнее, чем хочет казаться.
        - Ты же не психиатр.
        - Послушай, у него уникальная интуиция, потрясающая память. Мне кажется, ему намного больше лет, чем он говорит. Просто он чувствовал, что мне нравятся взбалмошные мальчишки, и хотел казаться таким. Я спросила, что для него самое главное в жизни? Знаешь, что он ответил? «Чтобы мне верили». И все? «А больше ничего и не надо - все остальное у меня есть».
        - Положим, для хронических врунов это действительно важно. Что ж в этом особенного?
        - Он всю жизнь искал человека, который ему поверит, и я верила ему, подлецу! Я перестала даже пытаться отличить правду от лжи. Я позволяла ему все. Но то, что я знаю о нем, это очень мало, почти ничего.
        - Что же ты о нем знаешь?
        - Например, то, что ты ему очень нравишься, несмотря на то, что избегаешь его. А с твоей Аннушкой у тебя ничего не получится, потому что она тебя не любит… и ты ее тоже.
        - Так. Приплыли. Что этот сердцеед способен понимать в любви?
        - Кое-что. Он говорит, что это тайм-аут. В смысле, тайм-аут в жизни двух существ, которых природа заставляет привыкнуть друг к другу и перед этим дает время слепого влечения, позволяющее не видеть в партнере недостатков. Логично? Это адаптация к будущей совместной жизни, продолжению рода… - Наташа объясняла эту теорему при помощи замысловатых жестов и готова была снова разрыдаться над своей провалившейся адаптацией.
        - Какой бред! И после этого ты могла с ним…
        - Мне ни с кем еще не было так хорошо, - завыла она. - И не будет.
        От ее слез и ощущения собственного бессилия Матлина бросило в ярость.
        - Ну, хочешь, я набью ему морду?
        - Ты найди его, Феликс, я сама ему морду набью. Мне терять нечего.
        - Не говори ерунды, - Матлин выплеснул в ее стакан остатки «Абсолюта», и она с отвращением ухватилась за него, как за порцию яда, способного решить сразу все проблемы.
        - Я спросила, действительно ли он инопланетянин, как ты сказал?
        - Не правда. Я не говорил, что он инопланетянин. Я сказал, что он хуже…
        - И он сказал «нет».
        - Чистая правда.
        - Он сказал, что ты не считаешь его человеком.
        - Так оно и есть.
        - Тогда кто он?
        - Ты не догадалась спросить его об этом сама?
        - Догадалась. Он сказал «не знаю».
        - Тогда откуда ж мне знать?
        - Еще такая деталь: он никогда не позволяет смотреть на себя спящего. Как ты думаешь, почему?
        - Ну, - замялся Матлин, - я могу его понять. Спящий мужчина - это не зрелищно.
        - Ничего подобного. Зрелища тут совершенно ни при чем. Хотя однажды было такое зрелище…
        - 16-го декабря, ночью? Ты была с ним?
        - Откуда ты знаешь?
        - Он исчез с любовного ложа? Ну, расскажи.
        - Почти… Я проснулась ночью, а он - не дышит и… светится весь, как будто его фосфором натерли. Я перепугалась, трясу его, кричу, а он не реагирует. Проснулась Верка, мы у нее ночевали. Она медсестра. Пощупала его пульс, посветила в зрачки. «Все, - говорит, - он мертв». Я чуть с ума не сошла. Когда приехала скорая, он очухался, сказал, что все в порядке, и ушел. Меня колотило неделю, а когда все успокоилось, Верка сказала интересную вещь: он пришел в себя, а пульс так и не появился.
        - Плохо щупала.
        - Нет. Верка - баба серьезная, она не будет паниковать из-за ерунды.
        - И после этого ты продолжаешь с ним спать?
        - Я хочу знать, кто он, где он и что с ним?
        - Первое ты вряд ли узнаешь. Второе мы спросим, когда он объявится. А вот что я действительно желал бы знать в первую очередь - это что он здесь делает, зачем ему понадобилась ты и не пора ли ему убраться домой.
        - Где он живет?
        - Понятия не имею.
        - Ты обещал мне рассказать что-то об инопланетянах или ты был слишком пьян? Я читала кое-что о похищениях и если все это так, как я понимаю, все довольно логично: он был похищен и помнит все, что там произошло.
        - Н…не знаю.
        - Феликс, ты обещал мне все рассказать.
        - Хорошо. Он не был никем похищен.
        - Сколько ему лет?
        - Понятия не имею, даже представить себе не могу.
        - Ты опять издеваешься?
        - Пойми, дурочка, я давно перестал издеваться. Если ты мне не веришь, лучше не спрашивай.
        - Он ведь не из Питера?
        - Нет, конечно.
        - А откуда?
        - Не знаю.
        - Кто он по образованию?
        - Думаю, что образование ему без надобности.
        - А чем занимается? Кем работает?
        - ?
        - Он кем-нибудь когда-нибудь работал? Назови мне хоть что-нибудь из его занятий. Ты же лучше знаешь его, Феликс.
        - Н…ну, в мою бытность он был неплохим навигатором.
        Наташкин «детектор лжи» зашкалило.
        - Каким еще навигатором? На флоте?
        - Да, это можно назвать флотом. Разве он не рассказывал?
        Матлин поймал ее взгляд, прямой, нокаутирующий и ставший в один момент абсолютно трезвым. «Чертов придурок, - подумал он про себя, - ты б хотя бы предупредил, в какую сторону врать, а теперь выкручивайся сам, как хочешь».
        - Что это за флот?
        - Флот как флот.
        - Балтийский?
        - Ну, не то чтоб совсем Балтийский…
        Но Наташа не унималась:
        - Может, Черноморский краснознаменный?
        - М…может он, конечно, и краснознаменный. Кажется, тот, что курсирует до Африки и обратно.
        - Ага, - согласилась она, - скорее всего Средиземноморский краснознаменный. Так я и думала.
        - Да, это именно то, что ты думала, и хватит меня пытать. Я пока что не соврал ни слова.
        - Знаю, - она поднялась с табуретки и направилась к прихожей. - А ты у них кто? Бортинженер? «Два косяка летающих тарелок… Над мокрой территорией страны…» - пропела она и сорвала с вешалки свою дубленку.
        - Я у них груз, - объяснил Матлин, - правда, не скажу, что очень ценный…
        - Вот теперь верю, - согласилась Наташа и вернулась, чтобы чмокнуть его в небритую щеку, - спасибо за откровенность, Матюша, все с тобой ясно. И вообще, со всеми все теперь ясно.
        В прихожей она сделала несколько попыток попасть правой ногой в левый сапог и когда, наконец, ей это удалось, Матлин не выдержал:
        - Стой, никуда ты просто так не уйдешь, - он вытащил из наручных часов жучок-передатчик Перры, - Суф, где бы ты ни был, ты нужен мне здесь, срочно.
        Он схватил Наташку за руку и потащил в комнату, но она не придумала ничего умнее, чем усесться на пол и упереться ногами в дверной косяк.
        - Пусти!
        - Подожди, дурочка, три минуты подожди.
        - Вы меня достали! Ненавижу вас всех! Козлы! Придурки! Детки великовозрастные! Прекрати меня лапать, я не собираюсь с тобой спать!
        - Кто здесь собирается с тобой спать, нимфоманка чокнутая?
        Они тузились с переменным успехом, с бесполезными уговорами и истерическими воплями, пока Наташка не замолчала и не застыла с шарфом в руке, которым только что отбивалась от Матлина. В глубине коридора возвышалась фигура Суфа.
        - Что тебе ясно? - кричал Матлин. - Что тебе может быть ясно, если даже я не понимаю, что происходит! Суф, объясни девушке, кто такой Али.
        Суф был неожиданно лаконичен:
        - Мадиста, кто же еще…
        - А теперь объясни, что такое мадиста.
        - Я не очень хорошо говорю…
        - Ради Бога, Суф, скажи, как сможешь. Может быть, тебе она поверит.
        - Это, видишь ли, такая штука… - начал он объяснять сидящей на полу девушке, которая больше походила на гипсовую статую, - штука, с которой лучше не связываться… если есть такая возможность…
        - Все понятно? - переспросил Матлин, пытаясь поставить «статую» на ноги, но ноги не слушались, а взгляд не отрывался от вновь прибывшего гуманоида. - Ах, да! Я забыл вас представить: Наташа, моя институтская подруга. А это Суф, навигатор и инопланетянин, между прочим.
        - Это я и без тебя вижу, - пробормотала Наташа. - Можно, Феликс, я лучше сяду?
        - Ты не хочешь прилично поздороваться с Суфом?
        Наташа, на гнущихся невпопад ногах приблизилась к Суфу и изобразила нечто среднее между поклоном и попыткой споткнуться.
        - Добро пожаловать на Землю, Суф. Рада познакомиться.
        Они еще долго и задумчиво глядели друг другу в глаза, пока Матлин не толкнул в бок Суфа:
        - А ты не хочешь прилично поздороваться?
        - Спасибо, - ответил Суф, - только ваша Земля мне уже…
        - Стоп, - оборвал его Матлин, - эта лексика для внутреннего употребления, к дамам отношения не имеет.
        - Вот это да! - выдавила из себя Наташка и протиснулась на кухню, чтобы снова занять свой любимый табурет. - Чем ты меня напоил, Феликс? Что-то мне нехорошо.
        - Надо выпить еще, и тогда вырвет, - проявил сообразительность Суф и занюхал горлышко пустой бутылки. - Фу, я бы уже сдох от такого пойла. Чем ты поил даму, Феликс?
        Наташу опять приморозило взглядом к Суфу. Стоило ему сделать шаг в ее сторону - она сжалась, как напуганный ребенок. Но Матлин предусмотрительно встал между ними.
        - Хочешь, я тебе про него анекдот расскажу?
        - Про Суфа?
        - Представь себе, идем мы с ним вечером мимо гастронома…
        - Ладно тебе… - смутился Суф.
        - А ты не слушай, уйди в комнату. Музыку себе поставь. Так вот, идем мы мимо гастронома - ханурик стоит. А Суф был в своей шапочке закрытой, с козырьком… Только без бумбона. Бумбон мы отрезали, чтоб он не был похож на идиота. Ну, такой, знаешь, только глаза торчат? Я ханурика не видел и оставил Суфа на пять минут, а ханурик к нему подваливает и говорит: «Слышь, мужик, открывашка есть?» А мой Суф откуда знает, что такое «открывашка»? «Ну, ножик, - говорит, - какой-нибудь или ключи?» Суф проанализировал все три понятия на предмет здравого смысла и тем более ничего не понял: «Ты, - говорит, - объясни, что это такое, может быть, и есть». А ханурик ему: «Ты что, мужик, иностранец?» «Нет, - отвечает Суф, - инопланетянин». «Ага, - говорит ханурик, - а я Жириновский, приятно познакомиться». А моему Суфу откуда знать, что такое «Жириновский»? Он только кино смотрит и музыку слушает, на политику у него чувства юмора не хватает. «Очень приятно познакомиться, - говорит, - товарищ Жириновский». Они для него почему-то все товарищи, понравилось ему это слово. Ханурик говорит: «Ха! Действительно инопланетянин». И
давай приставать к нему: с какой планеты, то, се… Суф разозлился: «Ты, - говорит, - товарищ Жириновский, в телескоп хоть раз глядел, чтобы разбираться, кто с какой планеты? Так вот, все равно ты ее не увидишь. И вали отсюда, не засоряй порожняком парковочные шахты». Короче, когда я вышел из магазина, там уже собирался митинг. Насилу его утащил.
        Наташа улыбнулась.
        - Так что, имей в виду. Скоро он «оземленеет» окончательно, перестанет отличаться от местных аборигенов, и уши у него будут расти, как положено.
        Она оглянулась на Суфа, будто прикидывая, как он будет смотреться с человеческими ушами.
        - Кататься полетим? - предложил ей Матлин.
        - На летающей тарелке?
        - На летающем прянике. Суф, ты сможешь вскрыть Перру под окном, чтобы не облучать ее…
        - Только быстрее пошевеливайтесь, - оживился Суф и постучал по запястью, где у землян находились наручные часы, - я, кажется, видел кое-что интересное.
        Они распечатали заклеенное на зиму окно. Суф шагнул вниз и исчез, а Наташка истерически завизжала, когда Матлин потащил ее к подоконнику.
        - Болван! - прокричал ему Суф. - Она же не видит… Возьми ее на руки.
        Услышав в полутора метрах от себя голос Суфа, растворившегося над улицей между первым и вторым этажами, Наташа немного успокоилась, а когда из-под невидимого защитного экрана высунулась перчатка и схватила ее за руку - даже не оказала сопротивление. Через несколько минут они уже выходили в стратосферу.
        - Ой, не так быстро, - вопила Наташка, - я ничего не успеваю разглядеть. Меня еще никто так высоко не поднимал…
        - Где ты их видел?
        - Над океаном, - махнул рукой Суф. - Атлантическим. Что-то похожее на твои журнальные снимки. Несколько штук. Ушли под воду.
        - Ты за границей была? - обернулся Матлин к Наташе.
        - В Болгарии, а что?
        - Пролетаем Европу. Суф, дай ей увеличитель ландшафта. Пусть любуется.
        Пока Наташа разобралась, что к чему, куда глядеть и за что дергать, Европа уже миновала и «пряник» пошел кругами над океаном, снижаясь и гася скорость, чтобы не пользоваться мгновенным тормозом. Этот трюк Матлин категорически запретил машине еще в павильоне ЦИФа, несмотря на то, что естественная инерция внутри салона гасилась начисто. Но инерция психики давала порой очень неожиданные последствия.
        - А под водой ты когда-нибудь плавала?
        - Только в бассейне. Ой, мальчики, вы плывите, куда вам надо. Мне все по кайфу.
        Они врезались в океан, прошли до самого дна и остановились. Купол Перры спроецировал внешнюю панораму, на которой отчетливо обозначился край подземной шахты, подобной тем, что принимают корабли в технопарк. В этот момент Матлин осознал всю мудрость житейской истины: «женщина на корабле - к несчастью», даже если несчастья в принципе исключены. Более того, женщина сама по себе, по всей своей сути есть олицетворение несчастья, даже если она не собирается его олицетворять…
        - Что это было?
        Суф вывел на диараму запись, где три светящиеся капсулы, каждая размером с цистерну, зависнув одна над другой, медленно опустились в воду. Записывающая «муха», погружавшаяся параллельно им, зафиксировала их потемнение и мгновенное исчезновение над жерлом шахты.
        - Ареал? Как это? Не может быть? - удивился Матлин.
        - Как видишь, может, - подтвердил Суф. - Я и предположить не мог… и искать не пытался. Строить шахтоприемники в живой фактуре! Ну, подлецы! Фактура - это же святое. Знаешь что, - обратился он к Матлину, - если это работающий отсек - нам отсюда пора… - и он, пренебрегая всеми страховочными для человека приспособлениями, заломил крутую параболу со дна Атлантического океана в сторону Москвы.
        Глава 20
        Упования на то, что алкоголь сделает с Наташей все необходимое… чтобы она проснулась с воспоминанием об удивительных мультиках, не оправдались. Более того, в ту ночь она не спала вообще, а ворочалась с боку на бок и делала вылазки на кухню за рассолом. Но к утру уже была свежа, относительно бодра и изо всех сил стучала кулаком в дверь Матлина.
        - Матюша, открой немедленно! Иначе я разнесу твою дверь.
        Не успел ключ провернуться в замке, дверь распахнулась, и она влетела в прихожую, будто собиралась взять ее штурмом.
        - Кто дома?
        - Кто тебе нужен?
        - Суф.
        - На диване.
        - А Али?
        Матлин развел руками.
        - Тем лучше, - она решительно вошла в комнату, стащила с Суфа плед, очевидно, убедиться, что он в целости и сохранности; и уселась напротив него.
        - У тебя нелетная погода?
        - Нелетной погоды не бывает, - ответил Суф и попытался натянуть плед обратно, - бывает нелетное настроение.
        - Нет, лучше скажи, что ты отлетался и теперь намерен вылеживаться на фелькином диване.
        - Допустим, у меня техническая остановка на фелькином диване, ну так и что?
        - Так вот, родной, никаких остановок. Жизнь продолжается. Поднимайся, надевай свою шапочку «без бумбона» и пошли… Я, кажется, знаю, чем тебя развлечь.
        Матлин, наблюдавший сцену с порога комнаты, не решился пустить ситуацию на самотек:
        - Нет уж, погоди. Что ты надумала?
        - Ты мне что-то говорил о его технических дарованиях… выдающихся?
        - Говорил.
        - А он не спорил?
        - Чего ж тут спорить?
        - Значит, в электронике разбирается.
        - В нашей?
        - Ну не на Марс же я его повезу.
        - В нашей - не знаю, но разберется, если надо.
        - Ты говорил, что он прокиснет здесь от тоски?
        - Так…
        - Так вот, я ему этого не позволю. С завтрашнего дня он принят на работу. Сегодня мы все утрясем. Кстати, ты тоже собирайся.
        - Куда?
        - Вовчика помнишь?
        - Какого Вовчика?
        - Он мне все уши прожужжал: нужен классный механик, который разбирается в оборудовании самолетов. Он сейчас шеф какого-то СП… КП, короче, ремонтирует электрооборудование. Им предложили работу, даже дают помещение под Москвой, но у них специалистов по этому профилю нет. А там заказ - по тысяче баксов на рыло! Суф, ты представляешь себе, что такое «тысяча баксов на рыло»?
        Суф промолчал.
        - Ты с ума сошла, - рассердился Матлин, - у него ни «рыла», ни документов к этому «рылу»…
        - Ерунда все это. Он черта лысого на работу возьмет без всяких документов. Он сам сказал, лишь бы толковый мужик. Суф, ты толковый мужик? Ты петришь в самолетах? Ты же должен петрить в самолетах!
        Суф еще раз промолчал.
        - Я обо всем договорюсь, - не унималась Наташка, - я Вовку двадцать лет знаю, он мне как брат. Там классные ребята и лишних вопросов задавать не будут.
        Пока они препирались между собой на повышенных тонах, Суф принял сидячее положение, обозначив тем самым свое молчаливое присутствие. Хотя и без этого присутствия бороться с наташкиной сумасбродной идеей было занятие не из легких. Однако спорщики умолкли в ожидании. Ожидание было тщетным - ни единого звука от Суфа не последовало.
        - Глаза у него, конечно, странные, - рассуждала Наташа, - но, если не знать… так ни за что и не заподозришь… А все остальное из-под шапочки «без бумбона» видно не будет. Скажем, что лицо обожжено - кто его будет разглядывать? Представим его как иностранца, шведа какого-нибудь, они все под два метра, а в акцентах Вовка все равно не разбирается. Хотя у Суфа даже не акцент, картавость какая-то - тем лучше. Скажем, что побывал в авиакатастрофе. Суф, ты в авиакатастрофе бывал?
        - А сейчас я, по-твоему, где?
        - Вот и чудненько.
        Суф медленно обул тапочки и снова застыл, погрузившись в состояние, не восприимчивое ни к каким проявлениям окружающего мира.
        - Ей, Суф! Ты здесь или ты где?.. Работать хочешь, тебя спрашивают?
        - Ну, допустим, хочу.
        - Нет, - вынес свое окончательное решение Матлин, - никаких работ! Обойдемся без тысячи баксов. Мы не привередливые.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Теория отражения (основы идентифологии)
        Я редко позволяю себе на чем-то настаивать, особенно это касается недоказуемых абстракций. Если кто-то считает иначе - на здоровье, в конце концов, от этого ничего не меняется. Но гипотеза о том, что каждая песчинка мироздания содержит полную информацию о мироздании во всех его временных направлениях, меня всегда возмущала. Даже не своей наивной претензией на глобальное всезнайство, а в первую очередь осознанием того, что масса времени тратится впустую на прочтение книг, прослушивание лекций, задавание нелепых вопросов, - чем мои мозги хуже песка, почему я не нахожу в них нужной мне информации о мироздании? Боюсь, что мистикам и астрологам давно пора перенять порочную черту классических наук - способность усомниться в увиденном, прочитанном, и уж тем более в почудившемся.
        Систему информационных пространств мы уже не раз бороздили вдоль и поперек. Достаточно вспомнить природу ЕИП, чтобы не морочить себе голову теорией сжатия и тиражирования информации в сыпучем материале, больше пригодном для бетономешалки, чем для суперархива. Выходы на каналы ЕИП можно нащупать везде. Трудность состоит в том, чтобы извлечь по ним достоверную информацию, которую активно искажают те же самые песчинки, личинки, классические науки и в особенности продвинутые в мистику кухонные провидцы, контактирующие с «внеземным космическим разумом», - случай особо тяжелый. Надо сказать, каждый случай познавательного контакта с неизвестным в большей или меньшей степени тяжел. Этой трудности и была посвящена так называемая «теория отражения» - третий кит идентифологии, относящийся к чуть более поздней эпохе, чем логисты. Но, как и два предыдущих, был «изобретен» посредниками задолго до возникновения Ареала и «открытия» ЕИП.
        Собственно, вся последующая наука этого направления может быть обобщена одной фразой: ТЕОРИЯ ВОСПРИЯТИЯ ИСКАЖЕНИЙ ИНФОРМАЦИОННЫХ ЕСТЕСТВЕННЫХ ПОЛЕЙ. В современном варианте с ней знаком каждый уважающий себя инженер-информационщик любой расы и цивилизации, как с фундаментальной теоретической основой своего дела. Но лично меня как человека не предрасположенного к точным наукам больше интересует история.
        Суть истории такова: каждый предмет того самого пресловутого мироздания действительно способен рассказать о своем мироздании очень много, но разные предметы расскажут вам истории абсолютно разные. И дело не в том, что в них содержится недостоверная информация, а в том, что она недостоверно через них передается, можно сказать, преломляется и преломляется всякий раз по-разному - это что касается природы отражений. А относительно теории дело обстоит так: если нам удастся смоделировать существование некоего всезнающего абсолюта или «космического разума» - любимого собеседника экзальтированных домохозяек (допустим, одного единственного), от которого мы ждем откровение истины; и некоего драгоценного минерала, способного эту истину нам вещать, то из всех галлюцинаций, дошедших до наших органов восприятия, мы должны будем удалить так называемые «личностные признаки» не только минерала-вещателя, но и самого «абсолюта». Если простому смертному землянину это удается (в чем я глубоко сомневаюсь) - на выходе он получает в чистом виде «теорию отражения» - чистую «передающую антенну», которую информационщики
называют «отфильтрованным каналом». Природной способностью фильтровать каналы обладают лишь существа «чистой линии фактуры» с нормально развитым АПС-фактором НИМа, что позволяет им существовать исключительно за счет этого фактора. Но «чистая линия» абсолютно не человекоподобна - это совершенно иная, непохожая на нас расовая группа, и классическое понятие «фактура» нашей расы к ней никак не подходит.
        Абстракция «фильтровки личностных признаков» чрезвычайно сложна для восприятия, но постлогисты вцепились в нее мертвой хваткой, заподозрив здесь продолжение логических фигур. И были правы. К сожалению, я не смогу объяснить теорию отражения применительно к Искусству, вторичному Искусству и т. д., но на примере Естества попытаюсь:
        Природа явлений Естества состоит из сложного набора признаков: внутренних колебаний (которые иногда называют химическим составом), рефлексии внешних воздействий, которое, грубо говоря, можно назвать физическим состоянием; динамики, которая может быть сильной, вялой, либо вовсе не характерной. Все эти признаки составляют фон, среду, в которой действует основной признак - реакция на общий связующий и гармонизирующий процесс - «отражение». Это то, что влияет на колебания и рефлексирующую динамику примерно так, как структура ДНК на формирование организма или карма на эволюцию души.
        Если попытаться вложить это явление в логический ряд, безусловно, оно бы соседствовало с явлением симфонического оркестра. Принцип действия аналогичен: пока идет настройка, из каждого инструмента извлекается вольный звук, но выходит дирижер и приводит в гармонию весь этот звуковой хаос.
        Каналы Е-инфополя интерпретируются каждым инструментом этого «оркестра» и, кроме «самовыражения», подчиняются воле «дирижера». Именно эту волю древние посредники учились отделять от прочей «ботвы». К «ботве» они относили даже органы восприятия собственного тела, которые составили отдельный этап «теории отражения». Все эти этапы были выражены в весьма занятных формулах: если «сизифовы формулы» НИМа содержали в себе характеристики всех параметров вещества: от биохимических структур до баллистических возможностей, то формулы «теории отражения» больше напоминали музыкальные фантазии на нотном стане и требовали титанических усилий для прочтения. Со временем все это упростилось до так называемых «рефлексивных матриц» - свернутых в пространстве точках отсчета, способных развиваться по нужной программе. Они, кстати, оказались полезной начинкой для компьютера и используются в Ареале до сих пор. Их можно назвать одной из составляющих искусственного незамкнутого интеллекта (ИНИ)* (* что же такое искусственный замкнутый интеллект (ИЗИ) и почему каждый здравомыслящий обитатель Ареала содрогнется при его
упоминании, - будет рассказано гораздо позже).
        О чем говорили посредникам «музыкальные» формулы? Во-первых, о скрытых аналогиях, которые невооруженным глазом ни за что не заподозришь (это то, что касается подтверждения теории логистов); во-вторых, о некоторых свойствах того самого, гипотетически предполагаемого «дирижера», которого мы будем называть «сутью природы»; в-третьих, это неизбежно привело посредников к возможности контролировать процессы, которые в природе происходят стихийно и, если не управлять ими, то, по крайней мере, провоцировать, прогнозировать, понимать их смысл. Сюда же можно приписать и в-четвертых, в-пятых и т. д. - это уже детали. «Теория отражения» замкнула собой ядро идентифологии, и эта дисциплина (искусство) надолго погрузилась в чисто эмпирическую исследовательскую работу, из которой впоследствии произросли науки, подчас самых неожиданных направлений. А идентифология как таковая, так и осталась «ядром», не более чем теоретическим «ядром».
        Глава 21
        Все сомнения и предосторожности Матлина на предмет трудоустройства Суфа кончились тем, что несчастного навигатора действительно «оторвали с руками». Правда, не в СП по ремонту электроники, а в шабашку вольных стрелков, которые кидались на любую работу, особенно на ту, что пахла деньгами. Им действительно дали помещение под мастерскую, которое скорее напоминало вросший в почву гараж, и ремонтировали они в основном разбитые машины. Иногда, если повезет, сбывали краденые запчасти; иногда, если не повезет, скупали краденые запчасти. В общем, на счет тысячи в месяц Наталья, конечно, погорячилась, но свои 200 - 300 долларов Суф имел. И то, если ему эти деньги совали в карман. Имей он свойство контролировать процесс распределения материальных благ, получал бы наверняка больше. Но одно хорошо - лишних вопросов нелегальному эмигранту, как было уговорено, не задавали.
        Помимо всех своих прочих достоинств, Суф не имел комплекса по части порыться на автомобильной свалке, стащить каркас разутого «Запорожца» под предлогом того, что этот «мусор» все равно никому пользы не принесет. Словом, правильно понимал возложенные на него задачи и из всего натасканного с помойки безжизненного барахла создавал то, что ездило, тормозило, разворачивалось, даже щелкало коробкой передач. Если коробки передач «на свалке» не находилось, он заменял ее конструкцией из ремней, блоков и всего, что попадалось под руку. Коллеги были довольны и пользовали своего молчаливого «товарища» заслуженным авторитетом.
        Со временем все это притупило бдительность Матлина: он хорошо познакомился с тамошними «классными мужиками», ходил с ними на пиво и ни на секунду не усомнился в том, что деньги их интересуют гораздо больше, чем обстоятельства иммиграции его «шведского кузена».
        Единственным недостатком Суфа как сотрудника СП «Из-дерьма-конфетку» была его необязательность в плане прихода на работу. Если он вдруг не находил в себе настроения крутить болты и решал, что ему самое время повисеть у шахты в Атлантическом океане, удержать его было трудно. Но зато, коль уж ему в руки попадалась какая-нибудь интересная штуковина, нуждающаяся в его участии, - он не высовывался из гаража до тех пор, пока не добивался от нее результата. За этим делом он мог просиживать по трое суток подряд без сна и еды, и доводы Матлина о том, что он ведет себя не по-человечески, на него не действовали.
        - Знаешь, что в этой работе самое противное? - говорил ему Суф. - Соблюдать ваши технические традиции. Я за час могу перебрать движок, но мне понадобится еще два часа, чтобы проверить, не всобачил ли я туда чего лишнего…
        В очередной прогул Суфа Матлину оборвали телефон его коллеги: найди, разыщи, хорошие деньги дают, без твоего «товарища шерстяного» ничего не получится. «Шерстяной товарищ» Матлина очень насторожил: первое, что пришло ему в голову, это то, что слово «шерстяной» - проявление неуважительного отношения к суфовой лысине, которая, по идее проекта, обязана была скрываться под шапкой. Но когда он совершенно случайно узнал, что с арабского языка слово «суф» переводится как «шерстяной», - это насторожило его еще больше: кому-то же пришло в голову порыться в словарях, от нечего делать в арабские словари не лезут… Но во сто крат больше Матлина насторожили эпитеты, типа «гениальный механик», «ему давно пора патентовать изобретения», «его нужно изучать как феномен»…
        За эту самую чрезмерно проявленную гениальность Суфу и влетело от Матлина по первое число, как положено. Многоденежный проект подвис, так как Суф не был отпущен для его реализации, а был отослан куда подальше. И все было бы прекрасно, но перспектива повышения, зависшая над карьерой Суфа, оказалась намного более серьезной и жизнестойкой. Его единственного из всей ранее предполагаемой компании взяли в дело. То самое, о котором когда-то говорила Наташа; где деньги из одного кармана брюк переваливаются в другой, минуя налогооблагающие отрасли современной индустрии.
        Речь шла о ремонте самолета, доломанного в одном из подмосковных авиаклубов. Старенькой модели «Як» для обучения начинающих авиалюбителей с туго набитыми кошельками, которым это, вроде бы, и ни к чему, разве что для обострения жизненных впечатлений. «Мода такая пошла, - объяснили Матлину работодатели, - обучатся, пару раз сядут за штурвал и больше их в клубе не видно. Вроде как сам себе чего-то доказал… и хватит. А машин не хватает».
        Деньги на проект были, но самолет не летал, не ездил и даже разбору на запчасти не подлежал. Кому пришла в голову идея поставить его «на крыло» - разве что самому законченному фантазеру.
        Суф на технические описания вверенного ему металлолома отреагировал спокойно: «Надо взглянуть. Если там есть чему лететь - значит, полетит». Звездный час Суфа приближался с каждой секундой неумолимо и неотвратимо, как вечное стремление человека в неизведанные глубины космоса. Но, оставшись с ним наедине, Матлин зарубил подобные стремления на корню: «Учти, голубчик, эта штука должна взлетать только после разгона по полосе и, не дай Бог, она получится с вертикальным взлетом…»
        Под большое «честное слово» Суф был допущен к работе и справился с ней на удивление быстро, без фокусов, не привлекая лишнего внимания. Но на завершающем этапе нарвался на неожиданный казус, совершенно для него противоестественный. У напарника Суфа были права на управление этим типом самолетов, но Суфу, как главному механику этого безнадежного проекта, первому пришла в голову мысль вскарабкаться за штурвал и предпринять испытательный облет. Ему тут же объяснили, разумеется, всю глубину его неправоты и Матлин даже не попытался бы заступиться, если б ни одна фраза, произнесенная с нескрываемым высокомерием: «Видишь ли, парень, мастерить машину - дело одно, а управлять ей - несколько иное. Летная практика - это то, без чего о самостоятельных полетах не может быть и речи. Как-нибудь в другой раз тебя покатают…»
        Матлин сам удивился, как ему хватило терпения дослушать это до конца. Суф поразительно спокойно все воспринял. Тем более сам проболтался, что никогда не летал на самолетах. Но возмущение достигло глубины души:
        - Это у кого нет летной практики? Что ты можешь знать о его летной практике? А вдруг она у него побольше, чем у всего вашего клуба? Что ты вообще о нем знаешь?
        - Не надо, Феликс, он прав, - остановил его Суф и добавил на языке, непонятном для окружающих. - Дурак всегда прав, потому что только дурак способен узреть истину, - этим аритаборским словозаворотам в свое время обучил его Матлин и никак не ожидал, что они пригодятся Суфу именно на Земле.
        Всю дорогу домой Суф был молчалив и задумчив, будто решал для себя один принципиальный вопрос: обидели его смертельно или еще можно жить… Обидеться Суф умел, но был на редкость отходчив. Самой большой обиды хватало лишь до смены темы разговора. Это касалось всего на свете, кроме одного, святая святых, его «летучего» достоинства безотносительно зоны Акруса или неба местного аэроклуба. Вызов попал в самую десятку:
        - Почему они считают, что я разобьюсь? - удивлялся он. - Я же ездил на машине. Меня этому никто не учил. Собрал, поехал и все нормально.
        - Вот и я думаю… - согласился Матлин. - Сам разобьешь - сам же починишь. Только как я им объясню, почему ты остался жив?
        На машине Суф действительно разъезжал даже по городу, даже иногда соблюдая правила дорожного движения и всего раз нарвался на инспектора ГАИ за «лефт-трефик», предпринятый им на загородном шоссе со скоростью сто километров в час. Он терпеливо выслушал все претензии к себе, а когда понял, что просто так ему уехать не придется, воспользовался КМ-лифтом Перры, не забыв захватить с собой машину. К сожалению, свидетелей не оказалось, можно только предполагать, какова была реакция инспектора. Вероятнее всего, он был озадачен.
        - Почему я должен разбить самолет, - недоумевал Суф, - если эта машина специально сделана для того, чтобы лететь?
        - Давай договоримся: если тебе дадут возможность полетать одному - попроси у них парашют и твори, что хочешь. Только, если что, постарайся, чтобы парашют раскрылся, ради меня…
        - Не надо одному! Я же не собираюсь угонять эту рухлядь. Пусть будет кто-нибудь - и мне спокойнее, и соблазна меньше, и вообще… - ухмыльнулся Суф, - я сейчас на Перре не вполне уверен, что один… А ты говоришь, на самолете…
        - Как это?
        - Помнишь, мы катали твою подругу? Индикатор машины показал присутствие в салоне четвертого. Как думаешь, кто бы это мог быть?
        - Али, прохвост! Кто же еще? Но в самолет он с тобой не полезет - его от высоты тошнит.
        - Теперь каждый раз, садясь за управление, я вынужден сам себя пересчитывать. А как прикажешь пересчитывать себя за штурвалом? Еще не хватало, чтобы его вытошнило прямо на доску приборов.
        - Ты же в курсе, что он держится за меня…
        - Один момент, - усомнился Суф, - мы в тот раз даже за орбиту не выходили… А когда выходили - у меня в глазах не троилось.
        - Ерунда какая… Ты хочешь сказать, что он прицепился к Наташке? Индикатор реагирует только на его человеческое состояние. Или ты хочешь сказать, что он взял моду прятаться от нас под сиденьем салона?
        - Я ничего не хочу сказать о тех вещах, в которых не разбираюсь. А вот тебе следовало бы посмотреть, как выглядит «раздвоение призрака», прежде чем тащить его сюда.
        Матлин схватился за голову.
        - Что ты мелешь! Не пугай меня, не то я «выйду из игры» раньше, чем он.
        - А я и не пугаю. Просто надо было смотреть, когда предлагал шестирукий. Ты у нас здесь главный мадистолог: возишься с ним - вот и возись, только не забудь спросить, от чего у меня двоится в глазах.
        Глава 22
        Для решительного разговора с Натальей Матлин выбрал не самый удачный день. И тот факт, что в собственном подъезде он наткнулся на шедшего к нему обидчика Суфа, никак не повлиял на решительность его намерений.
        Наталья встретила его зареванной. Впрочем, это состояние в последнее время было для нее характерно.
        - Чего тебе? - рассердилась она. - Что тебе еще надо? Я знаю все, что ты скажешь. Ты это говорил уже миллион раз. Весной мы поженимся. На свадьбу придешь, а теперь убирайся.
        - Нам надо поговорить сейчас же, срочно. Ты даже представить себе не можешь, что я тебе скажу.
        - Полиция нравов! Опять будешь наставлять меня на путь истинный?
        - Нет. Только на технику безопасности общения с мадистой.
        - Это ты здесь главная мадиста! И Суф твой - мадиста! Господи, когда вы, наконец, уберетесь отсюда в свой ареал! - Наташка попыталась выпихнуть Матлина за дверь. - Матюша, скоро я решу, что ты ревнуешь.
        - Не смеши! Нам надо поговорить, пока не поздно. Иначе ты наживешь себе проблему, от которой без моей помощи не отделаешься.
        - Да, я это сделаю тебе назло! Только тебе назло!
        Но спустя час, как только Матлин успел вернуться домой, она позвонила и, заходясь рыданиями, сообщила, что покончит с собой, что такая жизнь для нее невыносима, что этот «засранец» опять от нее прячется и что есть у нее самые худшие предположения насчет обещанных ей проблем.
        Весь вечер они просидели у Матлина на кухне. Наташка курила одну сигарету за другой и несла полную ахинею о летающих драконах; о том, что лучше всех понимает, что Али никогда на ней не женится; о том, что понятия не имеет, зачем он мучает ее и что ему от нее нужно…
        - Он чаще тебя беспокоит?
        Наташка разрыдалась:
        - Проклятый мадиста! Видеть его не могу. От одного его вида меня тошнит. У тебя в Ареале не изобрели таблетки, чтоб выпить и забыть его навсегда?
        - Ваше общение как-нибудь изменилось?
        - Изменилось. Мы не общаемся вообще. Тебя это устраивает?
        - Я ничего не понимаю, - растерялся Матлин, - совершенно очевидно, что у него существует какая-то связь с тобой. И, если я исчезну с Земли, он может остаться, а меня это совершенно не устраивает.
        - Нет! - закричала она. - Феликс, нет! Если ты исчезнешь - он потащится за тобой. Я знаю это точно. Пожалуйста, пообещай мне… - она вцепилась в его рукав, - пообещай, что я поеду с вами. Я не могу без него жить. Это все равно, что смерть.
        - Вот это мы сейчас и проверим, - Матлин встал и полез на антресоль за манжетом.
        - Что ты задумал?
        - Эксперимент. Сейчас я на Перре отойду от Земли и подожду. Если он последует за мной - девочка, ради всего святого, перекрестись и забудь. Я найду для тебя любую «таблетку».
        - Ага…
        - И только попробуй ее не принять.
        - Ага…
        - Пообещай, что дашь стереть с памяти все, что там наворочено…
        - Ага… - кивнула она, - а если нет?
        - Если я не дождусь его - действительно придется тебя забрать.
        Наташка оцепенела.
        - И что? Что там будет?
        - Неважно. Главное, что тебя не будет здесь.
        - Феликс, подожди…
        - Будешь до конца жизни любоваться истинным лицом своего принца. Но имей в виду, чудовища превращаются в принцев только в сказке. В жизни все как раз таки наоборот.
        Перра отошла на два диаметра от орбиты.
        - Ну и что? - спросил Суф. - Так и будем висеть или займемся чем-нибудь?
        - Спляшем, - огрызнулся Матлин, - вот только развеселимся, как следует, и тут же спляшем. Мне вешаться впору!
        - А мне бы, пока нас двое, прощупать ближайшие планеты. Есть у меня подозрение, что половина из них - «пломбы».
        - Ну и что? Что это меняет? Пломба - не пломба! Меня волнует только одна из этих планет, будь она хоть десять раз пломбой, я не могу оставить на ней мадисту!
        Суф презрительно фыркнул.
        - А что это меняет? Мадиста - не мадиста. Если даже ты его не можешь отличить от человека.
        - В том-то все дело, - бушевал Матлин, - что я не знаю, что это меняет. Понятия не имею. Ты уверен, что до Наташки индикатор меня не «раздваивал»?
        - Мы с тобой летали-то всего раз… Вполне возможно, что к тому времени он уже привязался к ней.
        - Ты уверен, что индикатор не ошибся?
        - Обижаешь машину. Смотри на панель: нас по-прежнему двое.
        За наблюдением панели Матлина из припадка ярости потянуло в сон. Прошло полчаса молчаливого ожидания. Суф крутил память индикатора во всех режимах, но никакой более конкретной информации из нее извлечь не удавалось, а Земля, завернутая хлопьями облаков, все дальше и дальше уплывала от них по правому борту. Матлину начали мерещиться песчаные пустыни под оранжевым светилом Аритабора, высокий человек, замотанный в черное полотно до самой макушки, сигналил ему «танцующей азбукой», больше похожей на танец рук - древнейшую азбуку посредников. «И все-таки это дун, - думал Матлин, - но у черного ангела не может быть крыльев. За тем, у кого нет крыльев, можно идти по пескам. Рядом с ним мне хуже не будет» - он сделал шаг вперед, как вдруг кто-то схватил его за руку:
        - Эй, приятель! Ты где? Приснилось что-то?
        Матлин подскочил и уставился на индикатор.
        - Есть!
        В задней части салона четко послышался шум падающей воды, и две ласты звонко шлепнули по полу.
        - Чего висим, мужики? Помощь нужна?
        Увидев это зрелище, Матлин не поверил глазам, будто из одного сна его перекинуло в другой: полуголый и абсолютно мокрый Али сливал из маски акваланга воду прямо на напольную панель «пряника» и отстегивал ремни кислородного баллона.
        - Ты откуда? - сердитым тоном спросил его Матлин.
        - Из Южной Африки, а что? Случилось что-нибудь?
        - Разговор есть.
        Али освободился от акваланга, скинул его на пол и захохотал.
        - Ребята! Вы меня раскусили. Убей меня Бог, я виноват! Я не хотел, но я помогу вам выбраться отсюда. Все произошло так неожиданно - надо было дублировать пилотаж. Но я помогу вам вернуть корабль. Будет сложно, но я помогу. Это ты! - Али хлопнул по плечу Суфа. - Ты, лысый черт, меня раскусил! Я знал… я догадывался, что с тобой лучше не связываться!
        - Ты уберешься с Земли вместе с нами!
        - Клянусь! - Али положил руку на сердце. - Я же обещал!
        - Только попробуй меня еще раз обмануть!
        - Я не хотел. Я нечаянно.
        - И прежде чем убраться отсюда, будь любезен, сделай так, чтобы Наташка не страдала по такому придурку как ты… Максимально корректно и безболезненно.
        - В лучшем виде! Я ей всегда говорил, Феликс, что ты больше, чем кто бы то ни было, достоин ее страданий. Да ты и сам ей наболтал лишнего. Так что не сомневайся.
        Матлин еще раз сердито посмотрел ему в глаза.
        - И только попробуй еще хоть с кем-нибудь…
        - Ни за что! Мне твоей Натальи хватило на всю жизнь! Ребята, если я не вынырну через полчаса, меня будут считать без вести утонувшим. Здесь кислорода не осталось… - Али пнул ногой баллон, - а меня в Мексику пригласили. Англичане. Такие милые ребята… Они так расстроятся, если я не посмотрю на живых индейцев. Так тоже нельзя… Давайте-ка, поплыли обратно.
        На подходе к орбите Али исчез, и индикатор сбросил одну живую единицу.
        - Ты что-нибудь понял? - спросил Матлин Суфа.
        - Да. Эта сволочь занулила нам болф.
        - А с индикатором?
        Суф долго вертел головой и не мог понять, какие еще в этой жизни могут существовать проблемы, кроме зануленного болфа?
        - Да брось ты, Феликс, он сам себя раскусил. Ты убедился, что все в порядке, а выберемся мы и без его помощи… как-нибудь.
        - Все в порядке! Пока в порядке, но я так и не понял, что он здесь делает?
        - Почему ты решил, что должен все понимать? Тебе было ясно сказано: на индейцев смотрит. Почему ты ко мне цепляешься? Почему его не спросил? Ну, хочешь, еще раз перекроем ему кислород?
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Природа и Творения
        Религия фактур - тема особого порядка, но пока что никем не относимая к разряду принципиальных или основополагающих. Поэтому для начала неплохо было бы определить, что именно здесь будет пониматься под словом «религия». В 4-й Книге Искусств существует несколько противоречивых критериев на каждый случай… В каждой фактуре можно выявить кое-что из проявлений внимания к тому, что сильно и необъяснимо - это отнюдь не бонтуанское изобретение. Начнем определяться с того, что ближе к нам: религия - это предполагаемое наличие некой необъяснимой действующей либо присутствующей субстанции, имеющей влияние на что-то, проявление в чем-то. Далее возможны варианты: это суррогат дремучего сознания; это направление интуитивного познания; это область особого искусства восприятия неизвестного. Это может быть достоянием группы существ (людей) или одного. Это может быть объектом веры и культа, либо неприязни и соперничества, даже конкуренции. Эта субстанция в своих проявлениях может быть разноликой, а может иметь характеристику «ничто из ничего», как, впрочем, может и отсутствовать, - такие фактуры называют
«нейтральными». Обычно это искусственные образования с начала второй ступени (по Дуйлю). Им свойственна некоторая заторможенность развития с ярко выраженным интересом к самопознанию или сходство с колонией гуминомов.
        По религиозным направлениям и особенностям, перечисленным в 4-й Книге Искусств, существует несколько способов классификации ранних фактур (бонтуанские фактуры в эту систему не входят), и по качеству религиозности довольно четко вычисляются их перспективы. В той же самой 4-й Книге содержится еще одна любопытная вещь, - описание естественных фактур, к которым ни один признак религиозности не подходит и которые, тем не менее, успешно существуют. Кроме того, эти цивилизации имеют одну общую характерную особенность - после вхождения в Ареал они никогда не оставляют за собой «фактурных хвостов», что, в принципе, явление редкое. То есть этой цивилизации на уровне фактуры больше не существует никогда и нигде. Посредники - одна из таких цивилизаций. Почему 4-я Книга считает, что посредники обошлись без религиозных тенденций и не оставили «хвостов» - вопрос сложный. С точки зрения некоторых авторов Книги, бонтуанцы со своими «хвостами» никакого отношения к этой цивилизации не имеют. Но с точки зрения сочинителя, выращенного в бонтуанской фактуре, это в корне не так и сочинитель по-своему прав.
        Но если с «фактурными хвостами» посредников все более-менее очевидно: на нет и спроса нет, то религия посредников - вопрос куда более интересный. Она действительно слабо вписывается в стандартные критерии, поэтому скорее похожа на философское мировоззрение (это уже из области того, что 4-й Книге могло быть неизвестно): существовал некогда давно забытый термин - «религия богов». Ни в коем случае не потому, что она являлась таковой на самом деле, а исключительно ради того, чтобы это словосочетание получше бесило бонтуанцев во времена их Великих Аритаборских разборок. Это была попытка этического творчества посредников, заведомо притянутая за уши, но свою миссию она выполняла блестяще - бонтуанцы были взбешены. Особенно от ее противопоставления «религии защиты», и уж чрезмерно оттого, что плоды «религии богов» каким-то образом стали просачиваться в фактуры и так основательно в них въедались, что все старания бонтуанцев были обращены в полный маразм. Именно из этого маразма и произошло так называемое «древесничество», то самое пуленепробиваемое «древесничество» с жесткими канонами и, в высшей степени,
гениальной логикой, способной покалечить даже самую перспективную фактуру. Она стала главным оружием против так называемых «мистических эпидемий» - влияния на обитателей фактур некоторых проявлений многомиллионнолетней цивилизации посредников. Переварить эти влияния фактуриалам не позволял ни исторический опыт, ни возможности интеллекта. Этому влиянию с самого начала не суждено было перерасти во что-то подобное посреднической протофактуре, поэтому все последующие проявления «древесничества» на территории, зараженной «мистической эпидемией», были похожи на борьбу с ветряными мельницами. Но и это еще не все: зараженные фактуры, не сумевшие самостоятельно удержать баланс между этими двумя «эпидемиями», были выброшены бонтуанскими фактурологами на произвол судьбы, и участь их оказалась незавидной. В пример можно привести хотя бы первую цивилизацию Акруса, которая по хронологии попадает именно в постаритаборский период.
        «… великое природное равновесие касается и глупости. Тот, кого перевалило на один край весов, должен смириться с тем, кто находится на противоположном. Иначе - не долго ему быть на краю…» Из архива Бонтуанских хроник: каноны «религии богов» (кстати, изрядно адаптированные).
        В свое время оба термина были забыты в знак обоюдного примирения, но то, что существовало у посредников во времена раскола в качестве религиозной модели, лично мне представляется очень любопытным, несмотря на то, что это было искусственное образование, не повлиявшее на саму цивилизацию.
        Суть модели, вкратце, сводится к Природе и Творениям, где Природа - аналог единого творящего и сообразующего абсолюта, а Творения - это, грубо говоря, все остальное… Тот материал, (Естество), который наделен особым талантом - управлять рукою творца, а не безропотно подчиняться его воле. Здесь у посредников свои лингвистические заморочки: Творение - вовсе не означает «слеплен по образу и подобию такому-то…»; мертвого материала в природе существовать не может, может существовать лишь способность «не увидеть» в куске мокрой глины ее будущих пластических комбинаций или нежелание «увидеть». Только глупый гончар может быть абсолютно уверен в том, что горшок - есть исключительно заслуга его пальцев. Творчество же посредников подразумевает взаимный процесс Природы и Творений.
        «Весь ощущаемый, предполагаемый и вычисляемый нами мир (с учетом наших ограниченных и опосредованных возможностей восприятия) - есть законченный логи ческий пласт, отрезок творящей и сообразующей Сути Природы с равно неизвестными «х» в начале и в конце своего пути». Из тех же «канонов».
        Фактически, это производное образование от религиозной модели, описанной в начале главы. Она и послужила причиной того, что 4-я Книга не считает религией попытки посредников морально досадить бонтуанцам, которые в этой области являются непререкаемым авторитетом.
        «Природа, в своей сути, нерасчленима на противоположные начала. Она существует лишь в равновесии их, как начало мира, расходящееся бесконечно долго во всех направлениях». Там же.
        Природа посредников имеет множества и подмножества пластов восприятия. Никому не известно, сколько их на самом деле. Тот реальный мир, который мы ощущаем, просчитываем или предполагаем (от свернутых-развернутых структур бесконечного множества «ареалов» до скрытого менталитета одного отдельно взятого посредника), - это всего лишь один логически законченный пласт, «отрезок» Природы, в котором четко просматривается ее модель с бесконечно повторяющими друг друга формами и четко ограниченными пределами с обоих краев «отрезка». Творение одного пласта, казалось бы, не имеет возможность выйти за этот край - тем он и отличается от Природы; так же, как Природа лишена возможности нарушить свой собственный внутренний мир - тем она и отличается от Творения. Однако чем характерны посредники и чем они, кроме своих «начал наук», снискали в Ареале особую симпатию, - это тем, что слово «невозможно» в их языке отсутствует как смысловая единица, разве что, как лишенное смысла ругательство. И, как только посредник оказывается прижат к какой-либо непробиваемой стене своим посредническим самолюбием, он способен
сорваться с любых тормозов, лишь бы проломить эту стену. Эта черта, разумеется, пагубно повлияла на, если так можно выразиться, их количество, но качество сохранялось и культивировалось веками. В результате, психика этих существ оказалась устроена таким образом, что больше всего на свете они ощущают дискомфорт в состоянии «недопонимания», а состояние самообмана способно физически их уничтожить.
        «Творение наследует деятельное начало Природы и вправе считать себя зеркально равнозначной Природе субстанцией. Вторичность Творения позволяет ему воспользоваться эволюционным приоритетом над субстанцией первотворящей». Там же.
        Итак, найдя-таки способ увязать между собой гипотетически предполагаемые и не предполагаемые отрезки Природы, посредники, первым делом, перестали издеваться над бонтуанцами и пошли на мировую с ними; вторым делом - поставили крест на своих физико-философско-теистических моделях и больше никогда к ним не возвращались (соответственно, все предшествующее содержание главы логично было бы перечеркнуть); третьим делом - превратились в одну из самых миролюбивых цивилизаций Ареала, спокойную до абсолютного равнодушия ко всему и вся.
        С этого момента истории ни сама цивилизация, ни отдельные ее представители не были замечены ни в каком проявлении, не то что агрессии… просто не были замечены. Цивилизация будто растворилась в небытии, из которого извлечь ее могли лишь существа, действительно нуждающиеся в ее участии, и… бонтуанцы, время от времени заявляющие свои права на Аритабор. С каждым циклом поколений эти «заявления прав» становятся все более изощренными и все менее эффективными.
        К сути «увязывания отрезков» мы еще вернемся не раз. Кстати, сами теоретические принципы этой системы, назову ее «мировидение» (или теория пробивания барьера в возможностях познания), прошлись рикошетом и по бонтуанцам. Они оказались в состоянии вникнуть в суть теории, но также сумели отнестись к ней равнодушно. Однако! В одном из бонтуанских трактатов (для внутреннего пользования), посвященном влияниям в фактурах и не ставшем достоянием 4-ой Книги Искусств, содержится любопытная прогностическая информация, похожая на исследования всех направлений воинствующего нигилизма. Трактат интересен тем, что с помощью вышеупомянутой теории объясняет многие фактурные тупики и перекосы развития. В частности, перенаселенность бонтуанских фактур; растянутость во времени некоторых элементарных циклов; психические эпидемии самоконтролируемости и много чего еще. Но не стоило бы начинать об этом речь, если бы ни одно упоминание вскользь об экспериментах фактуры с ядерной энергетикой. Речь не могла идти конкретно о Земле, поскольку хронологически на ней не наступило еще и каменного века. Но ситуация ядерного
противостояния моделируется почти как с образца 80-х и вот что интереснее всего: небольшая ядерная перестрелка, по мнению этих информатек, не только не означает конца цивилизации, а напротив, означает ее ускоренный и относительно безболезненный переход на следующий цикл развития. Природные последствия этой заварушки должны стимулировать оставшуюся цивилизацию как набор витаминов и мутировать «на развитие» ее скрытых возможностей. Но коль скоро фактура предпочитает сохранить численность своего разумного «поголовья» в ущерб его качеству - пристальный интерес к ней в ближайшем будущем не целесообразен. В тех же информатеках (на основе той же теории), содержатся интересные соображения о психологии «древесничества», ориентирующей на самосохранение, которое признано одним из главных тормозов фактурных цивилизаций. В то время, как тактика «самопоедания», неоправданного риска и эксперимента над собой дают шанс успешно прорвать «бонтуанскую оболочку». Природу такого самосохранения творит так называемая «этика перенаселения». Эта теория сильно отличается от смысла аналогичного набора слов здесь - местные
гуманитарные науки имеют другие критерии и я, честно говоря, не знаю, возможен ли взаимопереход.
        «Суть Природы не требует к себе участие Творений и любой вторичный символ Природы - есть начало заблуждения, а любое утверждение неоспоримой истины - начало логического тупика». Там же.
        В оригинале же посредников этот фрагмент звучал куда более конкретно:
        «Унизив себя - не возвысишь своего создателя. Нужен ли Бог, превративший тебя в ничтожество? Или мы - зеркальное отражение его сути? Или творец недостаточно велик, что нуждается в нашем душепоклонстве? А может быть, это мы слепили его по своему образу и подобию?»
        Смысл первичности-вторичности в модели «Природа и Творения» до конца мне так и не ясен. Зато я имею представление о том, как посредники решают причинно-следственные головоломки… «о курице и яйце». Примерно это выглядит так: сначала жила-была курица, которая размножалась черенками, клубеньками или метанием икры, пока не поняла, что яйцо для нее - вариант наиболее оптимальный. Или же жило-было яйцо, которое отложил некто, ничем на курицу не похожий, для своих личных нужд, суть которых куриными мозгами не понять. Но, подумав, решил, что в интересах экономии сил и в целях вселенского разделения труда проще будет кладку яиц в дальнейшем перепоручить тому, кто из этого яйца вылупится.
        Эти издевательские словоблудия, естественно, не выходят за рамки модели и вообще, это уже мой личный творческий вклад. На самом же деле, причинно-следственные, как, впрочем, и все остальные головоломки, очищенные от абстрактного словесного фокусничества, посредниками решаются просто: если решения проблемы нет - надо взглянуть на нее из другой плоскости. Но это уже увертюра к «пробиванию стен», которое в этом фрагменте не рассматривается.
        «Мы, называющие себя посредниками, после тщетного долготерпения и демонстрации беспрецедентной выдержки, которой, в конце концов, наступает конец, пристрастно изучили суть нападок наших бонтуанствующих собратьев и пришли к выводу, что большинство из них лишено малейшего здравого смысла. Но, отдавая дань вежливости оппонента, мы не можем продолжать молчание и считаем возможным ответить первым и единственным «постулатом истины» безо всякой надежды, что он когда-нибудь пойдет бонтуанцам на пользу: «Дар поиска истины - есть величайшая глупость, дарованная природой разумному существу. Истина - есть направления поисков, которые где-нибудь да пересекутся. Ищите пересечения. Большего нам не дано». Из тех же архивов.
        Глава 23
        Следующее несчастье окончательно и бесповоротно подвигло Матлина на то, что пора возвращаться немедленно, любой ценой, плюнув на все, и чем быстрее - тем лучше. Он бы с чистой совестью всю вину за произошедшее взвалил на Али, если бы Ксарес неоднократно не предупреждал его о том, что рано или поздно что-нибудь в этом роде обязательно случится: «Не позволяй Суфу покидать болф. Ему не место на Земле, а в обществе твоих знакомых - тем более не место». Но существа этой расы были рассчитаны на гораздо большие физические перегрузки, чем могла предложить Земля. Даже, несмотря на то, что эти гуманоиды не пройдут на ногах лишних сто метров и в рукопашной драке проиграют любому землянину средней хилости. Их физическая и интеллектуальная выносливость внушала Матлину уверенность: ничего плохого с Суфом на Земле случиться не может. Он не принял в расчет лишь один, несущественный, на первый взгляд, фактор - психику. Точнее, те психические изменения, которые происходят в замкнутом пространстве с существом, выросшим в открытом космосе с неограниченными возможностями передвижения.
        Суф заболел. Этот факт стал известен Матлину, к сожалению, когда он бессилен был что-либо сделать, кроме одного - убедить своего учителя как можно скорее покинуть Землю. Эту болезнь, по аналогии с морской болезнью, можно было бы назвать воздушной, а точнее «самолетной» или «самолетовой», если стилистика допускает. Суть ее впервые открыл Матлину тот самый несчастный авиалюбитель обидчик, которому выпала честь первому ощутить на себе ее опасные симптомы. Об этом свидетельствовала неожиданная седина на его висках и бешеный взгляд выпученных глаз. Он был похож на человека, прошедшего все круги ада и чудом уцелевшего лишь для того, чтобы предостеречь от этого кошмара оставшееся человечество.
        Костя, пилот-обидчик, добившись, наконец, аудиенции у Матлина, начал все, как он выразился, «с самого попорядка»: с первого дня своего знакомства с этим «камикадзе»…
        - Да, я тоже был не прав, - признавался Костя, - не стоило его так прямо посылать… Но мы после этого двести раз извинились. Я предлагал его устроить в авиаклуб, если он достанет все медицинские справки, что он не псих… и тому подобное. Что ему понадобится напрыгать с парашютом, пройти теорию, тренажеры и только потом… Он уставился на меня, как на идиота. Собственно, кто ему, иностранцу, здесь даст справку, что он не псих. Тем более, сразу видно, что он у тебя чуток того… с приветом. Я пожалел его: давай, говорю, прокачу, только не на нашей машине. Нашли ему теплые сапоги и… ну, ребята схохмили, клеенку принесли подстелить под задницу, на всякий случай. Весь полет он сидел, как парализованный, не шевельнулся, ни слова ни сказал. Первый раз, одним словом… Сели. Он говорит: «Все понял. Давай теперь я.» А глаза - бешеные. Ладно, - думаю, - пускай взлетит… Я погляжу, что он потом делать будет… Поверишь, Феликс, я не смог взять на себя управление. Что он сделал с машиной? Когда успел? Я не новичек, я всякое видел, но клеенку мы подстелили не под ту задницу… Поверишь, Феликс, это болезнь… Пойми меня
правильно, он не жилец на этом свете. В нем отсутствует даже элементарное чувство жопы. Таким людям за штурвал садиться нельзя.
        Костя схватил со стола нож и начал им водить в воздухе, изображая фигуры пилотажа, которые вытворял Суф, и сложность которых непосвященный Матлин едва ли мог оценить.
        - Он садился, когда бак был на нуле, можно сказать, планировал. Я выполз на крыло - наши бегут: «Вы что, мужики, ох…ли? Над городом! Над домами!» Я в этот же день пошел ставить свечку, а он… Суф твой, больше не появлялся. Мужики говорили, он был немного не в себе… Если у него что-то не получается - он всегда такой.
        Матлин выслушал эту исповедь с показной меланхолией, но возбужденному собеседнику одного ножа не хватило, он поднял с пола бумажку, которая оказалась справкой из домоуправления, стал сворачивать ее в трубочку, но вдруг оторопел.
        - Ты что, Эдмундович?
        - Эдуардович, - успокоил его Феликс, - ну и что дальше?
        - Я, конечно, понимаю, - у несчастного Костика совсем опустились руки, - не нужно было его провоцировать…
        - Это я виноват, - объяснил Матлин, - я должен был тебя предупредить. Я не ожидал, что он доберется до штурвала.
        - Ты ж ему объясни, пусть не обижается, но ты сам понимаешь, после такого номера… Я, конечно, очень перед ним извиняюсь, но пусть лечится парень, если у него не все дома… И в клубе больше не показывается…
        Где и на чем был второй, третий, десятый полет Суфа, Матлину оставалось только догадываться. Он не отпускал его от себя ни на шаг, следовал за ним, как привязанный, свалившись от усталости, спал возле него в Перре. А если просыпался один, тут же кидался на поиски и находил его вблизи каких-нибудь огороженных аэродромов, сидящим на дереве и заворожено рассматривающим стоящие самолеты.
        Суф кидался на все, имеющее хоть какое-то отношение к авиации, даже на рекламные плакаты авиакомпаний. Он мог полчаса простоять возле витрины, на которой выставлен макет лайнера. Он способен был выстоять несколько очередей подряд в парке Горького, чтобы снова и снова забраться в «Буран», и вместо того, чтобы слушать экскурсовода, норовил пощупать руками все, до чего можно было дотянуться. Едва заслышав звук пролетающего самолета, он мчался к окну и подолгу глядел ему вслед. На Перре он много раз преследовал летящие авиалайнеры, прощупывая их от носа до хвоста, совал щупальца в работающие турбины, замерял давление в отсеках, делал проекции работы внутреннего оборудования, пока Перра не начинала рычать, имитируя звуковую палитру работающей машины, и реагировать на воздушные потоки.
        Сфера приложения его интересов была столь широка, что он с одинаковым восторгом цеплялся и к дельтапланам, и к реактивным истребителям. Когда ему попался «Мираж», Матлин было успокоился: кажется, «дите» взрослеет, по крайней мере, должно перестать проверять на прочность вращающиеся лопасти вертолета. Но когда Суф извлек из оконной рамы сонную муху, отогрел ее и заставил курсировать по квартире, - стало ясно, что это еще далеко не предел. В свисте закипающего чайника Суф расслышал сходство со звуком прогревающихся турбин какой-то модели «Боинга». Но однажды, узрев «кукурузник» сельскохозяйственной авиации, чуть не выбросился из окна электрички: «Как же так? Один? В чистом поле? Никто его не охраняет - наверняка, никому не нужен?»
        - Никому не нужен, - ответил Матлин, - поэтому и не охраняют: он наверняка уже проржавел насквозь.
        И был не прав. На следующий день кукурузника в чистом поле не оказалось. Суф не появлялся три дня, а Перра одиноко прогуливалась туда-сюда вдоль железнодорожной ветки среди подмосковных, засыпанных снегом, полей.
        - Не говори мне про эту дрянь! - раздражался Суф всякий раз, когда Матлин пытался переключить его летную страсть на Перру. - Она и без меня прекрасно летает, а самолет… - он погружался в свои сладкие «самолетные» грезы, - … это совсем другое дело. Это мои крылья. Без меня он ничто.
        Даже на «нелетное настроение» у него имелись свои утешительные игрушки. К примеру, коробочка, в которой вертелись стрелочки, обозначающие направления ветра и маленький игрушечный самолетик, который в этом хозяйстве кувыркался, решая свои ветряные головоломки. Это натолкнуло Матлина на мысль, что «самолетная болезнь», кроме того, что неизлечима, но еще и прогрессирует по мере накопления опыта.
        - В невесомости, сам знаешь, полетит любое барахло, а ты когда-нибудь пробовал удержать кусок железа над притяжением планеты? Ты когда-нибудь чувствовал, как он ложится на крылья? Феликс, клянусь, я заболею, если не буду летать.
        - Зачем!!! Зачем тебе это?
        - Летать, просто летать…
        - Ты же не булыжник, чтоб просто летать! В конце концов, в небе часто случаются катастрофы.
        - Это в небе-то? Не будь наивным, Феликс, если кто и разбивается, так только об землю.
        Очередное обострение «самолетной болезни» Суфа спровоцировало вычитанное им где-то объявление, что аэропорту «Домодедово» требуется директор топливно-заправочной службы. Никакие уверения Матлина, что эта работа к пилотированию отношения не имеет, на Суфа не подействовали.
        - Я - именно то, что им нужно, - заявил он, - я знаю о самолетном топливе больше, чем все их предыдущие директора вместе взятые. Мы оформим тебя на эту должность, а ты возьмешь меня на контракт техническим консультантом и выпишешь пропуск…
        Матлин заявил свое решительное «нет».
        - Главное, - упрашивал его Суф, - мы будем иметь легальный доступ к настоящему самолету.
        Матлин вторично заявил решительное «нет».
        - Хорошо, - не сдавался Суф, - не надо нам больших должностей, давай устроимся хоть кем-нибудь… Я же и тебя смогу научить управлять. Почему бы нет? С «кукурузником» ты вполне справишься.
        Последнее и самое категоричное «нет» было произнесено спустя неделю.
        - Ты меня достал! - стучал Матлин по столу кулаком. - Если я еще раз что-нибудь услышу о самолетном топливе…
        Они как следует поругались, и Суф удалился на Перру. А Матлин спохватился, но было поздно…
        Координатор манжета показал зависание Перры в районе «Домодедово»; КМ, позволяющий проникнуть в нее, оказался блокирован. Матлин, заподозрив неладное, пулей вылетел из дома и со всех ног кинулся ловить такси, размахивая перед носом водителей купюрами и, обещая за каждый факт превышения скорости доплачивать отдельно.
        Выскочив из машины в аэропорту он, первым делом, попытался все-таки войти в Перру, которая, по его мнению, просто обязана была сжалиться и впустить его на борт. Но Суф надежно предохранил ее от такого проникновения. Предчувствие чего-то большого и нехорошего нагнеталось, и Матлин, ворвавшись в здание аэропорта, атаковал первую же дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен».
        Он здоровался с кем попало, нежно улыбался дамам в синих пиджаках, крайне деловым тоном интересовался местонахождением отдела кадров, будто он всю сознательную жизнь проработал директором топливной заправки и не имеет ни малейшего сомнения на предмет своего немедленного трудоустройства. В конце концов, попытки с десятой, ему удалось вырваться на закрытую территорию аэродрома и предпринять марш-бросок в направлении, подсказанном ему одним лишь верным инстинктом.
        Спину Суфа он узнал издалека, несмотря на то, что на ней уже была униформа - роба, в которой расхаживали местные техники. Он стоял возле трапа, готовящегося к вылету самолета и взглядом голодной пантеры наблюдал за действиями молодого паренька в такой же робе, копошащегося под фюзеляжем в наушниках с длинными проводами.
        - Ну, как… трудоустройство? - поинтересовался запыхавшийся Матлин.
        Суф фыркнул, что на его языке означало полный провал и убедительную просьбу не ковырять свежие раны. Пока подъезжали кары с багажом, автобусы с пассажирами, и стюардессы с синими от мороза носами сновали туда-сюда, молодой человек с проводами все активнее метался под самолетом. Суф ходил за ним по пятам, как акула за наживкой, и дело шло к тому, что ничего не подозревающий техник никак не должен был избежать помощи опытного коллеги. Суфу удалось отобрать шлемофон, и, судя по всему, убедить жертву в ее профессиональной некомпетентности.
        - Я не знаю, что ты задумал, приятель, - заметил ему Матлин, - только из этой затеи ничего не получится.
        Суф адресовал ему сердитый жест, означающий: «не пошел бы ты, парень, куда-нибудь…»
        - Экипаж уже там, Суф! Имей в виду, они не уступят тебе свое рабочее место.
        Но Суф был решителен и спокоен. Он отослал техника наверх, и тот вернулся с двумя членами экипажа. По кислому виду летчиков даже издали было ясно - на борту что-то не так. Они нервно размахивали руками, что-то друг другу доказывая и, судя по всему, исчерпав свои аргументы, потащили Суфа наверх, оставив снаружи одного из пилотов.
        Матлин подошел к нему поближе.
        - Что-то случилось?
        Пилот выжидающе смотрел вслед уходящим, пока они не скрылись внутри салона.
        - Да… кое-что…
        - Электрооборудование?
        - Да, - пилот перевел на Матлина очень заинтересованный взгляд.
        - Двигатели барахлят?
        - Да, - подтвердил пилот и подозрительно оглядел своего собеседника с ног до головы, - и это уже не в первый раз.
        - И что ж это за ерунда? - Задумчиво произнес Матлин и сделал очень сосредоточенное выражение лица.
        - Кто его знает? - Пожал плечами пилот. - Хорошо, на этот раз вовремя спохватились. Этот… «омон-маскишоу», - он кивнул в сторону кабины, явно намекая на Суфа.
        - Классный электрик, кстати, - заступился за него Матлин, - я его давно знаю…
        - Я тоже его знаю…
        - Кого? - Не понял Матлин.
        - «Омона», он здесь уже с неделю… Не знаю, как звать, но здесь его знают все.
        - Так, - Матлин взял себя в руки и приготовился к решительным действиям. - Ты не мог бы вызвать его из самолета… Пожалуйста, прямо сейчас, дело в том, что…
        - Зайди сам. Что ты мерзнешь? - удивился пилот. - Может, еще не полетим. Заходи, все нормально…
        Внутри самолета происходила истинно мышиная возня: Суф с командиром экипажа стояли у разобранного в полу люка, из которого доносились металлические постукивания и удивленные реплики:
        - Ничего не понимаю…
        Из-под пола сперва показался фонарик, затем сосредоточенная физиономия бортинженера. Любопытные пассажиры уже оценили всю ответственность момента и свешивались с подлокотников кресел, чтобы держать ситуацию под контролем.
        - Граждане, - обратился к ним командир, - прошу всех оставаться на местах до прибытия автобусов.
        Матлин вопросительно поглядел на Суфа, но при таком количестве свидетелей вытащить его за шиворот из самолета и допросить не решился. Пилот, стоявший внизу, был отослан бегом в здание аэропорта сообщить о вопиющем происшествии: машина разваливалась на глазах, рация и электроника оказались первыми ласточками, до чего же дошла очередь теперь из всех собравшихся было известно одному только Суфу. Однако процесс шел. Еще немножко и, по логике вещей, самолет должен был рухнуть с собственных шасси.
        В коридоре возле трапа образовалось неожиданное столпотворение. Командир ушел в кабину, а все остальные, потолкавшись и обменявшись между собой впечатлениями от случившегося, начали выходить на трап.
        - Удачный момент, - Суф толкнул Матлина, - позови командира, пусть выйдет к ним и мы одни…
        Матлин застыл у выхода.
        - Давай же, - уговаривал Суф, - позови, скажи ему, чтобы вышел.
        Матлин не пошевелился, пока бортинженер, стоявший на верхней площадке трапа, слегка не толкнул его в спину.
        - Все свободны, ребята, спасибо. Андрей Иваныч, спуститесь сюда на секунду.
        Командир прошел мимо светящегося от счастья Суфа. Его мечта была близка и одурманивала этой близостью…
        - А пассажиры? - спросил Матлин. - Как ты собираешься их выводить?
        - Зачем? - прошептал Суф. - Разве они забрались на борт не за тем, чтобы лететь? - и, дождавшись, пока экипаж спустится с трапа, осторожно прижал дверь. - Посмотри, все ли закрыто и поторопимся. Через десять минут надо взлетать.
        Закрытая дверь уже наверняка насторожила стоящих внизу, но пока не включены двигатели, Матлин готов был выкрутиться, как угодно, даже сославшись на сквозняк. Но как только Суф зашел в кабину, все само собой пришло в норму: в салоне включился свет, завелись турбины и подсветка приборов раскрасила интерьер пилотской. Все замигало, задвигалось… В этой кабине Матлин впервые почувствовал себя как в настоящей «летающей тарелке», именно той, что рисовали ему детские фантазии, а не той, которой приходилось пользоваться в прозаической действительности.
        - Почти двести человек пассажиров, - сообщил он, усаживаясь в кресло справа от Суфа.
        - Надо отрулить от трапа. Они же не догадаются сами его отогнать.
        - Суф, на твоей совести почти двести живых людей. Вдумайся, пожалуйста, живых!
        - Не имею ничего против.
        - Их надо немедленно выпустить, иначе я никуда не лечу.
        - Тебя никто и не приглашает.
        Из-под носа самолета выскочил бортинженер и отчаянно замахал руками. Машина дернулась и пошла резко вправо.
        - Видишь те белые полосы, - крикнул Суф, - от них будем разгонять. Еще пять минут полоса наша.
        - А потом? Что будет потом? - переспросил Матлин.
        Не прошло и пяти минут, как самолет уже бодро бежал по полосе, а глаза Суфа светились от счастья.
        - Ты здесь багажом или бортинженером? Скорость смотри…
        - Сто пятьдесят, кажется, - робко начал Матлин, - теперь сто семьдесят, сто восемьдесят, сто… двести. А с какой обычно взлетают?
        - Догадайся.
        Машина мягко тронулась с полосы, земной ландшафт стремительно удалялся и через несколько секунд уже напоминал географический план…
        - По-моему, ты слишком круто его поднял. Это надо было постепенно… У людей от таких перепадов уши закладывает.
        - Хорошо, - согласился Суф, - бортинженер из тебя никудышный. Будешь главным анатомическим консультантом. Что еще с твоими соплеменниками может приключиться?
        - Я надеюсь, ты не станешь исполнять мертвую петлю?
        - Расслабься.
        Набор высоты стал более плавным, но в тот момент, когда Матлину действительно удалось немного расслабиться, самолет дернуло.
        - Слышишь… что-то отвалилось, - прошептал Матлин и замер.
        - Нет, еще не отвалилось, - обернулся к нему Суф. - Это шасси. Здесь тебе не нейропроводка Перры. Здесь все исполняется с небольшим опозданием.
        Глядя на бледно-зеленую физиономию Матлина, Суф издал звук, похожий на попытку рассмеяться.
        - Ты помогать мне намерен?
        - Что надо делать? Я же не понимаю здесь ни черта.
        - Для начала, сходи к пассажирам и выясни, куда летим.
        - Надо связаться с аэропортом.
        - С какой стати? Любой пассажир должен знать, куда летит. Зачем усложнять себе жизнь?
        Матлин, не совсем понимая, с каким выражением лица он должен спрашивать об этом пассажиров, все-таки поволокся в салон, но, не дойдя до него, обнаружил насмерть перепуганную стюардессу, забившуюся в буфетную комнату.
        - Это угон, - успокоил ее Матлин. Но стюардесса вместо того, чтобы успокоиться, ударилась в истерику и принялась кричать, размахивая подносом. - Это вооруженный угон! Истеричка ненормальная! - Матлин похлопал себя по карманам куртки, под которой должен был находиться, как минимум, автомат. - Куда летим, говори немедленно!
        Стюардесса опять залилась слезами, сползла на пол и зачем-то накрылась подносом.
        - В Аддис-Абебу, - услышал Матлин у себя за спиной уверенный и вполне спокойный голос.
        - В Киев, в Киев! - кричала стюардесса.
        - В Аддис-Абебу, - за спиной Матлина стоял прилично одетый мужчина средних лет. - Если господам угонщикам все равно, - зачем же упускать такую возможность?
        - Почему в Аддис-Абебу? - удивился Матлин.
        - У меня там дочь… внук…
        - Пассажир, пройдите на свое место, - приказала ему стюардесса.
        - А у тебя кто в Киеве? - не понял Матлин. - Дядька?
        - Мы можем договориться, - предложил пассажир, - думаю, и остальные не будут против. Нахаляву, все-таки…
        - Куда должен лететь этот самолет? - психанул Матлин. - Кто-нибудь мне может ответить?
        Из салона выскочил еще один пассажир в широком кожаном пальто и аккуратно задернул за собой шторку.
        - Все класс, мужики, только не орите. Будем исходить из реальных возможностей. До Аддис-Абебы не дотянем. Так что, дед, до Мальты - а там будешь добираться на перекладных…
        - Не понял, - Матлин совсем запутался и очень пожалел, что под его курткой не оказалось автомата. - Мужики, куда летит самолет?
        Кожаный оттеснил аддис-абебского деда и, прижав Матлина к стене, начал объяснять ему как дебильному ребенку, сопровождая свои объяснения энергичной жестикуляцией, переходящей в ненавязчивое ощупывание тех мест, где у нормальных угонщиков присутствуют хотя бы пистолет.
        - Короче, слышь, парень, сейчас берешь курс на запад и, как перевалим границу, проси посадку, где дадут… У тебя как с английским? Переводчик нужен?
        Матлин поморщился и почесал затылок, пытаясь понять, пассажир это на самом деле или скрытый агент по борьбе с воздушным терроризмом.
        - Понял, - продолжил кожаный, - переводчика сделаем. Слышь, тебе здесь и так, и так полагается… - он недвусмысленно скрестил перед носом угонщика по два пальца, - как минимум, лет десять. Я тебе отвечаю…
        - Слышь, мужик, что я тебе скажу, - перебил его Матлин, когда оказался окончательно придавленным к двери пилотской кабины, - если я сейчас же не вернусь за штурвал, мы вряд ли вообще куда-нибудь долетим. Ты слыхал когда-нибудь про автопилот?
        Аргумент подействовал. Матлин проскользнул в кабину и изо всех сил налег на дверной замок.
        - Надень маску, стюардесса тебя уже видела…
        - Так куда летим-с?
        - Похоже, что в Киев. Представляешь, где это?
        Суф кивнул.
        - Сориентируюсь.
        - Может, поднять Перру для ориентира? Ты же делал в ней разметку ландшафта.
        - Поднимемся на десять тысяч - я сориентируюсь, куда угодно.
        - Наоборот, придется снижаться под облака, здесь же не предусмотрена проекция ландшафта.
        - Дремучий ты гуманоид, - покачал головой Суф, - здесь есть все необходимые приборы, даже больше, чем нужно.
        - Да ну тебя, - Матлин натянул на уши шлемофон, - включи мне лучше связь с диспетчером.
        В дверь кабины постучали.
        - В Аддис-Абебе нелетная погода, - крикнул Матлин, - летим на Колыму. Кого не устраивает маршрут, пожалуйста, парашюты будут выдаваться в порядке живой очереди.
        В дверь опять постучали. Он прильнул к дверному глазку, но ничего, кроме сплошной темноты, не увидел.
        - Вы нарушаете центровку самолета, пройдите на свои места и не отвлекайте меня от работы.
        - Ну, что там слышно?
        - Цифры говорят, цифры, - ответил Матлин, прислушиваясь к хрипам в наушниках, - ответьте, говорят, диспетчеру.
        - Ну, так ответь. Скажи, что полет проходит нормально.
        - Опять цифры, ответьте диспетчеру… - Матлин придвинул к губам микрофон. - Что я могу вам ответить? Угнали самолет в Киев… Угон проходит нормально.
        На том конце связи наступила пауза.
        - Я не знаю, какой это номер борта. Меня угнали вместе с ним.
        - Что происходит? - раздалось в наушниках.
        - Все гудит. Все работает. Лучше скажите, на какую высоту его можно поднять? Десять тысяч, это возможно?
        Суф ткнул пальцем в шкалу указателя высот.
        - Не позорь меня.
        - Кто пилотирует? - послышалось в наушниках. - Дайте связь с пилотом.
        - Не стоит его отвлекать. Он первый раз за штурвалом, а здесь пассажиры…
        - Как это в первый раз? - обиделся Суф.
        Матлин сорвал с себя наушники.
        - Мелкое хулиганство - до пятнадцати суток, а умышленный угон - это особая статья, тем более с захватом заложников.
        - Ну, почему же мелкое? - обиделся Суф еще больше. - Очень даже не мелкое хулиганство. Никаких заложников я не хватал, сами влезли.
        - Не о тебе речь, - рассердился Матлин. - Ты псих. Твое место в психушке, а мне за все отвечать. Я иногда поражаюсь тебе: туда не лезь, сюда не ходи, пинал меня отовсюду, чтоб я пальца себе не обжог, - «моя техника, мне виднее!» А здесь - моя техника! Моя фактура! Дойдет это до тебя когда-нибудь или нет? Здесь мне виднее, что можно, а чего нельзя. Здесь мне решать, как себя вести, и ты не можешь с этим не считаться. Что ты собираешься доказать? Кому ты собираешься доказать? Нашел себе развлечение? Ты знаешь, что твой несчастный Костя-напарник уже…
        - Знаю. В штаны наложил. Бегал по всей Москве, жаловался… А теперь помолчи, пока я не выполню разворот. Я из-за твоих воплей ничего не слышу.
        Самолет вышел за верхние слои облаков, и яркие лучи наполнили кабину.
        - Покажи свои часы, хочу послушать, как они тикают.
        - Они не тикают, - Матлин поднес часы к суфову уху, - что, помехи не те? Опять следишь за автоматикой по шумам? Доской приборов пользоваться так и не научился?
        Суф отпустил штурвал и отъехал в кресле назад.
        - Может, ты меня поучишь? Хоть когда-нибудь? Хоть чему-нибудь?
        - Пожалуйста, я могу тебя поучить чувству ответственности, если ты представляешь себе, о чем идет речь?
        - За тех, кто в салоне?
        - И за них тоже, и за ту несчастную девочку стюардессу, которая, может, не меньше тебя хотела летать, но твоя физиономия стала для нее как раз тем испытанием, к которому ее не могли подготовить. Надень, между прочим, маску. Ты не у себя на болфе.
        - Я без нее смотрюсь лучше.
        - Ты смотришься, как взрослый дядя-хулиган, отобравший у ребенка велосипед.
        - Ты прав, надо быть ростом с этого… Иваныча-командира, а то колени девать некуда.
        Матлин выдержал паузу, чтобы сосредоточиться и уложить в одну фразу все, что накопилось за сегодняшний день, а также за многие предыдущие; но как только замолчал, поймал себя на том, что напряженно вслушивается в гул, стараясь расслышать в нем хоть что-нибудь, кроме сплошного монотонного звука. Эта монотонность для его уха по-прежнему оставалась нерасчленимой на составляющие…
        - Ты ведешь себя, как мадиста. Затеваешь какую-то дурацкую игру, люди в ней - ничто, мусор, несмотря на то, что ты изо всех сил стараешься им подражать. Только ты не забывай, родной, что я тоже человек. Ты мог с этим не считаться там, - Матлин указал пальцем вверх, - но здесь, прости, работает моя этика, даже если она тебя не устраивает. Ты - пришелец, чужак, закосивший под человека и опять же только я могу определить, насколько натурально это у тебя получилось. Да, ты прекрасно разобрался в технике, ты научился говорить, ты даже стал прикидываться, что спишь по ночам и одеяло натягиваешь на уши, но ты никогда не сможешь почувствовать то, что чувствую я, что пережила эта девочка… А она, между прочим, ходит сейчас по салону, разносит минералку и успокаивает пассажиров, и ты никогда не узнаешь, что творится с ней на самом деле. Ты никогда не поймешь своего несчастного Костика, какой ценой ему далась эта летная практика и как ему теперь сажать за штурвал своих будущих курсантов. Если они, конечно, будут.
        - Я же предупредил его.
        - А если б я также покувыркался на твоем болфе?
        - Ты уже покувыркался на моем болфе со своей мадистой. Я же не побежал на тебя жаловаться бонтуанцам.
        - Ладно, ты знаешь, мне тоже в свое время досталось, в том числе от тебя. Но я понимал, кто я и где я. Хотя бы то, что я не у себя дома. То, чего ты понять не в состоянии. И если тебе в кайф об людей вытирать ноги, тебе придется прежде всего их вытереть об меня, а я, учти, не горю желанием тебе это позволить. Ты можешь лететь ко всем чертям, на чем угодно, но пока ты не поймешь и не почувствуешь то, что чувствую я, - ты здесь пришелец… и не более того…
        Суф фыркнул несколько раз подряд.
        - И не смей на меня фырчать!
        - Я не фырчу. Мне смешно.
        - Чего? С чего ты взял, что тебе может быть смешно? Ты разве знаешь, что это такое?
        - Я бы никогда не узнал, если бы не познакомился с одним причмокнутым бонтуанским фактуриалом.
        - Каким?
        - Причмокнутым.
        - От какого слова это у тебя получилось?
        - Сам догадайся.
        Матлин отвернулся, чтобы Суф не видел его улыбки, спрятанной за воротник, но не выдержал и расхохотался. А вскоре заметил, что суфовы пофыркивания, посвистывания выровнялись в низкий раскатистый хохот. Полет проходил прекрасно. Солнце светило. Небо было чистейшей синевы, а облака - мягчайшей ватой, в которую не страшно было упасть. Все в этом мире было на удивление хорошо. И в том мире - ничуть не хуже, уже появилась надежда на то, что когда-нибудь удастся связать эти два удивительных мира во что-то еще более удивительное, потому что сейчас они были в расцвете сил своей первой жизни, молоды, нахальны, счастливы и ржали в два голоса до тех пор, пока перед ними, прямо по курсу не образовался черный овал. Овал быстро увеличивался в размере и надвигался на них.
        Замолчали они тоже одновременно. Суф потянул штурвал, но было поздно. Самолет ни на градус не отклонился.
        - Кажется, капут… - предположил Матлин.
        - Да, - подтвердил Суф, - теперь точно капут.
        Глава 24
        Приборы замерли. Самолет, не теряя высоты, сбросил скорость, вошел внутрь черной галереи и остановился.
        - Кажется, нам еще и влетит? - предположил Матлин.
        - Даже не сомневайся, - подтвердил Суф и съежился от предвкушения «влета», когда перед носом машины возникла лифтовая площадка, на которой стояли два двухметровых существа, экипированных под техслужбу грузовых платформ и собственной персоной Ксарес, застывший, словно гранитное изваяние, что говорило о его крайней растерянности.
        - Выходите, - произнес он с присущим ему достоинством, а носовая часть самолета раздвинулась диафрагмой, образовав спусковую дорожку прямо на площадку.
        - Нет, - с таким же достоинством ответили ему Матлин и Суф, - а кто будет сажать самолет? А как же…
        - Выходите, - повторил Ксарес еще более убедительно, и провинившимся ничего не оставалось, кроме как сползти вниз.
        - Засранцы!!! - выговорил Ксарес по-русски, тоном, не допускающим возражений, и оба «засранца» безропотно согласились признать в этом слове чистейшую правду.
        Воцарилась пауза, которую нарушил один из сопровождающих гуманоидов. Он требовал, чтобы Суф последовал за ним, а Матлин во время его отсутствия не вздумал делать манипуляции на манжете.
        Суф, по человеческой привычке, кивнул и удалился с площадки в темноту галереи вместе с гуманоидами, а Матлин с Ксаресом остались наедине под развороченным носом самолета.
        - Какими судьбами, Ксар?
        Ксар опустил на Матлина сердитый взгляд.
        - Я о чем предупреждал тебя, лягушонок?
        - Да, это я во всем виноват. Я не должен был позволять ему… Но так получилось, что остаться на корабле было невозможно. Мы потеряли корабль…
        - Я не про Суфа, - оборвал его Ксарес, - я про того третьего, который был с вами, которого они упустили из виду. Они имеют право знать, кто это и что здесь делает.
        Матлин от неожиданности даже не сообразил, что ответить. Само собой, Ксар не мог не догадаться, о каком третьем пропавшем идет речь, но взгляд его был пуст и спокоен; даже никаких попыток телепатической передачи информации от него не исходило. Но Матлин именно сейчас, как никогда, почувствовал себя стоящим с завязанными глазами на краю «подвала»:
        - Какой еще третий? Разве был третий?
        - Ты должен будешь сообщить о нем все, а если у тебя опять заклинило память - предоставить им возможность считать самим всю необходимую информацию. Но, должен тебя предупредить, эти фокусы для твоего мозга опасны. Так что постарайся вспомнить.
        - В каком смысле «опасны»?
        - Ты рискуешь потерять память, оставленную Ареалом. Если это произойдет, вряд ли тебе стоит в третий раз покидать Землю. Вряд ли тебе это пойдет на пользу.
        - Сколько у меня времени… на воспоминания?
        - У тебя его нет. После посадки самолета ты не должен отлучаться с Земли. Здешние фактуриалы не позволяют себе разгуливать за пределами орбиты. К каждому подобному случаю особый интерес.
        Они сосредоточенно глядели в глаза друг другу среди мертвой тишины, непроницаемой ни для какой, даже самой скрытой передачи информации. «Что мне делать, Ксар? Что я могу сделать?» - вертелось в голове у Матлина. «Мотай отсюда, лягушонок, плюнь на все и мотай со всех ног», - отвечал он сам себе и только едва различимый звук из зависшего самолета, похожий на гул трансформатора, нарушал эту убийственную тишину.
        - Ты сможешь забрать нас?
        - Это невозможно. Мы в замкнутой зоне. Прежде чем покинуть ее, тебе придется объясниться. Все будет зависеть от результата объяснений… Но если тебе опять повезет, проси помощи в Аритаборе. У меня с бонтуанцами нейтралитет и я предпочитаю его сохранить. Поэтому имей в виду, вернешься ко мне - с этого момента духу твоего не должно быть ни на Земле, ни на орбите, ни в «ваша-Галактике»…
        - Хорошо, я объясню им все, как есть…
        - И хорошенько подумай. Лучше потерять время на то, чтоб подумать, чем потерять жизнь на исправление ошибок.
        Суф вернулся цел и невредим.
        - Все в порядке, сажать самолет будем сами.
        Площадка поехала вниз, а развороченный «нос», приняв на борт угонщиков, закрылся. Машина загудела, включились двигатели, и галерея стала медленно уползать вперед, пока не превратилась в черный овал и не скрылась на горизонте.
        - Идем точно в график, - радостно сообщил Суф и протянул Матлину фотоплан киевского аэродрома с прочерченными по нему красными стрелками, на которых были помечены указатели скорости и высоты.
        - Суф, случилось неожиданное. Мне надо обсудить с тобой кое-что…
        - Это схема завода на посадку, - перебил его Суф, - как спустимся под облака - смотри вниз.
        Глава 25
        Съехав с полосы и заглушив двигатели, они, первым делом, «катапультировались» в Перру, которая, без всякого приглашения, всю дорогу следовала за ними; и отошли подальше от аэродромных радаров.
        - Сядь и не дергайся, - скомандовал Суф и вывел из Перры программу, улавливающую искажения пространства внутри салона. У Матлина неожиданно закружилась голова. - Терпи, Феликс, терпи, пока жив… И теперь очень аккуратно повернись вправо.
        От этого поворота у Матлина все поплыло перед глазами, как на карусели. Воздух вокруг показался ему склеенным из желеобразного прозрачного вещества, похрустывающего от любых шевелений. Вся эта масса кривыми конусами сходилась в точке, которая находилась сантиметрах в двадцати от его правого уха.
        - «Муха», - объяснил Суф, - на мне, надо полагать, висит такая же. Боюсь, ты не вовремя отослал к индейцам Али-мухолова. Придется его найти. Иначе о возвращении не может быть речи.
        Перра переключила программу на анализ ситуации, и они оба жадно впились взглядом в диараму.
        - Ничего, Кальта на тебя навесила «муху» посерьезнее, - успокаивал Матлина Суф, однако анализ показал, что нейтрализация данных конкретных «мух» в условиях машины, а тем более в условиях Земли невозможна.
        Суф растянулся возле рабочей панели и закинул ноги на «подшейник» сидения. Эта поза «в данных конкретных условиях» была для него самой рабочей и символизировала начало глубоких раздумий, в которых участие Матлина нежелательно. Матлину ничего не осталось, кроме как застыть и не создавать помех, ни на каких «радарах», в том числе на бонтуанских.
        На раздумьях Суфа могла бы спаразитировать еще одна глава «учебника», но то, о чем в ней должна пойти речь, интересно лишь в конкретной ситуации: разумеется, теперь все текущие неприятности должны были показаться мелким недоразумением. Тогда как главная проблема заслуживала того, чтобы решать ее сразу, а не тащить за собой через «Наша-галактику». Нелегальный проход сферограницы закрытых зон подразумевал автоматическое навешивание «мухи» на всякое разумное существо. Суф имел опыт ее прохода, но разницы не почувствовал. Однако теперь причина зависания болфа была очевидна, она могла произойти только по одной причине: Али от своей «мухи» избавился сразу, а когда мадиста начинает манипулировать с искажениями пространства, - все, что способно держать информацию в радиусе нескольких сот километров, тут же ее сбрасывает. В этом и состоит первый принцип информационной защиты. Избежать этой напасти, действительно, можно было только «дубляжем» пилотажа, - но это уже излишние технические подробности.
        Возможно, именно этот «поступок» третьего пропавшего заинтересовал пограничных наблюдателей больше, чем вся остальная экспедиция. Следящая «муха» представляла собой нечто, похожее на невидимую точку пространства, обладающая зеркальным эффектом на все происходящее вокруг. Это передающий канал местного инфополя, работающего в пределах сферы и, как правило, не имеющая выхода в ИИП. Совсем другое дело, каким образом она крепится к своему объекту.
        Если предположить, что природа автоматически цепляющихся «мух» примитивнее, чем навешиваемых индивидуально, нужно искать какую-то общую характеристику организма, универсальную и в то же время индивидуальную, чтобы исключить ее перевешивание с одного объекта на другой. Из всех возможных вариантов Суф остановился на генетическом коде и показателе мозговой активности (здесь имеются в виду тепловолновые показатели работы мозга, не менее уникальные, чем узор роговицы или отпечатки пальцев). В последнем случае не исключена возможность считывания информации непосредственно с мозга. Разумеется, в исключительных случаях, о которых не хочется даже думать.
        Самыми сильными в этой плеяде считаются «мухи» мадистологов, которые крепятся за все параметры организма одновременно, и будут держаться даже в том случае, если эти параметры искусственно менять. Эти «мухи» славятся тем, что снять их в принципе невозможно. Пограничные же считаются самыми примитивными. В Ареале отвязаться от такого подарка не составило бы труда. Но, тем не менее, способ крепления этой штуки следовало уяснить прежде всего, и Суф не придумал ничего лучше, как поискать третью «муху», крепленную к Перре. Машина однозначно заявила, что ничего подобного на ней уже давно не висит; что она, умница, сумела избавиться от нее еще давно. Эта новость сразу исключила возможность крепления на генетический код - на Перре ему неоткуда было взяться: она относилась к биоклассу ИНИ, использовалась только в рабочих целях и «самовоспроизводством» занималась лишь в рамках мелкого ремонта. А вот нечто похожее на мозговую активность в ИНИ-аппаратах обнаружить можно наверняка.
        Суф воспроизвел ее рабочий календарь двухмесячной давности. Именно в это время она его раздражала своими настойчивыми попытками отключиться. Но, видимо, Перра посчитала «муху» своей личной проблемой, не касающейся хозяев, и избавилась от нее сразу, как только Суф оставил ее в покое и позволил провести в «отключке» нужное время - машине для полного «отключения и остывания мозгов» понадобились сутки.
        - Да уж, - произнес Суф, - нам с тобой понадобится суток трое провести в коме. В такой коме, чтоб мозги окоченели. Только кто нас после этого «включит» в прежний режим?
        - Али. Кажется, настало время ему выходить из игры.
        - По мне так он уже давно доигрался…
        - Нет, это я доигрался. Ксар сказал, что мне надо было сидеть на Земле - они бы не следили за ним так пристально.
        - Можно подумать, я тебе не говорил о том же самом. Даже Али и тот тебе говорил…
        - На Земле я его не найду. За орбиту мне выходить нельзя! Мне, так или иначе, придется встретиться с ними. Им нужна только информация о нем… Мы, в сущности, ничем не рискуем.
        - Наивный Матлин, - покачал головой Суф. - Это тебе не Ксарес, которому наплевать на все. Эти фактурологи будут ловить Али на тебя, пока не поймают. А что будет потом - мне даже страшно предположить… Я представить себе не могу, что они сделают с Землей, когда узнают, кто он. Так что выбора нет. Надо убираться отсюда любым способом раньше, чем они за тебя возьмутся.
        Когда Перра, обогнув Европу, вонзилась в Атлантический океан и дала крен на погружение, Матлин был на грани нервного срыва.
        - Они не имеют права! Это должно быть запрещено! В этом Ареале должна быть хоть какая-нибудь декларация прав? Причем тут Земля? Ты увези меня, Суф, даже если они высосут из меня мозги. Здесь я все равно ничего не смогу. Здесь я смогу только достойно сдохнуть!..
        - Ничего, лягушонок, - Суф похлопал его ладонью по затылку, - еще не конец. Держи себя в руках. Даже если нам не суждено больше свидеться, я не хочу запомнить тебя сопливой размазней. Ты никогда таким не был. А из твоих мозгов они в любом случае много не высосут… Нечего там особенно высасывать…
        Матлину вспомнился первый день их знакомства, когда Суфа до глубины души возмутило стремление волосатого фактуриала изучать навигацию, не побрив головы. И как Ксарес битый час ему объяснял, что Матлин все-таки приятное существо, вполне симпатичное и для фактуриала достаточно смышленое. Что на него, безусловно, стоит потратить время - не пропадать же ему здесь просто так.
        От этих воспоминаний ком застревал в горле. Он даже не заметил, как Перра встала у самого кратера шахты, с диаметром, вполне проходимым для средних размеров болфа.
        - Хорошо, - успокаивал себя Матлин, - я не патриот, но не свинья же я, в конце концов, и не подопытное животное для этих ублюдков! Почему они выжидали? Почему не взяли меня сразу?
        - Ну-ка, живо, снимай с себя эти тряпки, - скомандовал Суф, - чтобы через минуту на тебе была полная навигаторская защита.
        - Ты уверен, что нам стоит туда соваться?
        - Разве у тебя есть выбор? За орбитой тебя ловят, на Земле за тобой следят? Предложи что-нибудь еще?
        - Может, эта шахта - не совсем то, что ты думаешь?
        - Конечно, это стая акул рыла себе братскую могилу. Переодевайся, да поживее!
        Перра пошла в шахту сама. Медленно, по спирали, с почти автомобильной скоростью, без каких-либо опознавательных формальностей. Через час столь изнурительного погружения Матлину показалось, что пора бы им всплыть где-нибудь у берегов Новой Зеландии, что вся эта затея вряд ли имела смысл, потому что в лучшем случае она ничего не изменит, а в худшем - приведет прямо в руки к бонтуанским фактурологам. Но вдруг «пряник» дернуло, как пробку из бутылки с шампанским, и панорама поменялась. Вода исчезла. Они проходили нормальный, типичный для шахтоприемников, амортизационный экран, запыленный и задымленный, который выполнял роль затычки, изолирующей внутренности планеты от всего окружающего ее хаоса.
        - Ты был прав, - вздохнул Матлин и посмотрел на индикатор, - хорошо бы Али отреагировал на глубинное погружение. Слушай-ка, - насторожился он, - может, «пряник» сам себя посчитал четвертым членом экипажа, раз на него навесили «муху»?
        - Не может… - спокойно ответил Суф, - к тому времени она уже не висела. А хоть бы и висела, так что с того? Это еще не дает права считать себя членом экипажа.
        - Может, в ней происходили процессы, дублирующие пилотаж? Инстинктивно, на всякий случай…
        - Может, это в тебе происходили дублирующие процессы?
        - А беременная женщина?
        - Что?
        - Может дать на индикатор две «души»?
        - Разумеется, а как же!
        - С какого месяца? - подскочил Матлин так, что Перра была вынуждена пристегнуть его к сидению.
        - С первого дня, - также спокойно ответил Суф и постучал указательным пальцем по панели. - Это очень чувствительный индикатор.
        Из-под экрана Перра, почти на ощупь вышла на верхний горизонтальный уровень. Суф вынул из нее прибор, способный выходить на связь с незнакомыми архивами, оставил в ней режим «один шаг КМ-транзита» и заморозил ее внутренние процессы, насколько это было возможно. Из машины с прибором на вытянутой руке он выбрался в кромешную темноту на мягкую поверхность, на которой не слышны были звуки шагов. Матлин, не чуя под собой ног и теряя способность адекватно воспринимать ситуацию, последовал за ним, как слепой за собакой-поводырем. О присутствии жизни в его изможденном стрессами организме говорило лишь бешеное сердцебиение, отдающее в виски и учащающееся с каждой секундой. Еще немного и он отключился бы совсем, но Суф на что-то наткнулся.
        Это оказалась гладкая сплошная стена с едва светящейся панелью.
        - Мост на нижние ярусы, - объяснил Суф, - возможно, еще куда-нибудь, но, похоже, только в пределах зоны.
        - Чего? - пробормотал Матлин.
        - Ай… отойди отсюда. Только мешаешь…
        Суф аккуратно разобрал лучевой щит и подсоединил прибор Перры к информационной сетке моста. Изобретение сработало: с его манжета спроецировался экран и начал пестрить разверсткой внутризонных маршрутов.
        - Так я и думал. Они отключили КМ-приемники на болф. Подключить обратно их можно только с главного технопарка. Ты представляешь себе, что это означает? А это означает лишь то, что болф в полном порядке. Выход в парк есть! Матлин, мы в двух шагах от удачи! - но в двух шагах от Суфа вместо счастливого Матлина стояло бледное, размазанное в пространстве пятно, покачиваясь и сосредоточенно осмысливая что-то внутри себя, не имеющее никакого отношения к неожиданным удачам.
        Суф перебросил координаты технопарка на рабочий режим моста и вошел в сеть местной лаборатории, запросив сведения об оборудовании, позволяющем снимать следящие «мухи». Вместо каталога оборудования последовал щелчок, смысл которого Матлину вряд ли был понятен, но один возглас Суфа моментально привел его в чувство.
        - Смываемся! Немедленно! - Суф втолкнул его в лифт и вытолкнул уже в главный зал зонального технопарка. Первая здравая мысль, пришедшая в голову Матлина, была поинтересоваться местоположением парка в галактике: достаточно ли оно удалено от Земли, чтобы Али отреагировал на его исчезновение. Но Суф умчался к рабочим панелям, бросив его на произвол судьбы, и Матлину ничего не оставалось, как нервной походкой расхаживать взад-вперед, ждать и придерживаться единственной верной тактики - ни у кого не путаться под ногами. Как-нибудь ситуация обязательно должна разрешиться, главное, не помешать ей это сделать.
        Кроме них на пульте координатора флота находился одинокий гуманоид, которого Суф чуть ли не оттолкнул от рабочего места. Гуманоид воспринял это как экстремальную ситуацию, покорно отошел и начал наблюдать, как постороннее существо орудует на вверенном ему пульте. Суф же развернул на панораме диспетчера флот технопарка, обнаружил свой аппарат в дальнем ангаре у самой границы сферы, вывел его на маршрут, задал скоростные режимы и запустил саморазблокировку в систему, парализовавшую его КМ-приемники. Последняя программа сработала только через центральный информационный узел и заставила диспетчера сильно заинтересоваться этой процедурой, а заодно и личностью Суфа. Матлин решил, что самое время отвлечь его внимание на себя и прогуляться перед ним туда-сюда ровно на ту минуту, которую должна отработать программа, и все! И все! У него закружилась голова от предвкушения, что это, может быть, последняя минута его страданий. Но все это было слишком здорово, чтобы оказаться правдой.
        - Кто это? - спросил диспетчер, указывая на Матлина и вытягивая шею от удивления: мимо него вышагивал типичный фактуриал в навигаторской экипировке. Это была слишком откровенная экзотика, для непосвященного бонтуанца.
        - Помощник, - ответил Суф, не отрываясь от своей работы. - Иди, Матлин, подожди меня у лифта.
        Черные глаза диспетчера неприлично округлились и стали напоминать два мокрых волдыря. «Сетчатку расширяет, - подумал Матлин, - дробит, фокусирует, сейчас начнет меня изучать». Исключительно из самых гуманных соображений, чтобы не лопнули глаза у этого любопытного гуманоида, Матлин решил помочь ему развеять худшие сомнения и, как цивилизованное существо, на языке Ареала подтвердить, что он, действительно, помощник и сейчас же, немедленно с удовольствием уберется к лифту, а то и подальше… Но тут же, не закончив своего сумбурного монолога, понял, что на этот раз совершил ошибку непоправимую. В основе его Языка даже глухой бонтуанец способен был определить фактурную основу, да не какую-нибудь, а самую что ни на есть доморощенную.
        Реакция диспетчера не подвела: за пять секунд до отработки программы он успел включить аварийный «стоп» всех работающий в этот момент режимов станции. Суф в ужасе отскочил от пульта и замер у него за спиной.
        - Что ты натворил, паразит! Пять секунд оставалось…
        Матлин готов был застрелиться или прыгнуть с небоскреба вниз головой, но ни пистолета, ни небоскреба под рукой не оказалось. Не оказалось даже времени на размышление, потому что из лифта уже выходили те самые двухметровые существа, которые только что снимали их с самолета.
        - Не стоило, - начал один из них, - поднимать панику. Это не в наших общих интересах. Вам следовало спуститься двумя галереями вниз, не покидая Земли. Мы готовились к этой встрече. Не надо ничего бояться, идите за нами следом.
        Матлин сам от себя не ожидал такой покорности: в какой-то момент у него не осталось и тени сомнений, что ему надо идти, что так, безусловно, будет лучше для всех; более того, в этом и есть единственный верный путь решения проблем.
        - Остановись! - крикнул Суф. - Опомнись, что ты делаешь!
        Матлин обернулся и будто очнулся ото сна. Только теперь он заметил, что перчатка Суфа осталась лежать на панели, упираясь лучевым указателем в ключ системы остановленной программы. И те несчастные пять секунд, которых не хватило до старта, оставались актуальными сразу после отключения аварийного «стопа».
        Возможно, вполне вероятно, что Суф представлял себе, как отключается «стоп». В конце концов, оборудование технопарков - его прямая специальность, но сколько времени на это уйдет? Сколько времени Матлин сможет продержаться врукопашную против трех гуманоидов - здесь речь может идти лишь о долях секунды.
        Он вопросительно посмотрел на Суфа: «Ты б хоть намекнул, что делать. Я сделаю сам. Мне терять нечего, ты только намекни». Суф стоял как вкопанный, будто время работало на него, а не в совершенно противоположную сторону.
        - Мы могли бы прекрасно побеседовать здесь, - обратился Матлин к своим конвоирам. - Вас интересует Али? Да, он действительно был с нами. Кто он? Отменный мухолов. Его жизненное кредо? Наплевать на все и на всех. Кто он мне? Демон-хранитель. Что-нибудь еще?
        - Превосходно сказано! Больше ничего не надо, - донеслось из закрытого контура лифтовой площадки и, когда все присутствующие обернулись на звук, на площадке уже стоял собственной персоной Али-Латин. - Ух, еле успел, - сообщил он бонтуанским фактурологам с пафосом в интонации, за которой обычно следуют бурные аплодисменты. И вид у него был будто с подмостков бродячего театра: разрисован, как папуас, с красными перьями на голове, в рваных джинсовых шортах; с бубенчиками на щиколодках босых ног, которыми он, надо полагать, только что отплясывал самбу на мексиканском побережье.
        Али выволок с площадки лифта длинный полосатый мешок, который гулко загрохотал о ребристый спуск из лифтового отсека.
        - А это мой дун. Банальный заурядный дун. - Прояснил ситуацию Матлин, но ситуация в этом не нуждалась. - Ты, кажется, собирался взять на себя некоторые проблемы?
        - Именно поэтому я здесь, недоумок! - Али извлек из своего мешка длинную холеную дубину и с воплем «Хэй-йа! Все проблемы решаются просто!» засветил в поясницу одному из матлиновых оппонентов. Похоже, в гравитации технопарка дубина оказалась для него слишком тяжелой, чтобы с первого размаха дотянуться до головы.
        После того как Али, совладав со своим орудием решения проблем, вполне успешно треснул диспетчеру по уху и рикошетом Матлину по затылку, - Матлин уже с трудом соображал, что происходит. Кажется, падая, он чуть не вывихнул челюсть, зацепившись ею за какую-то деталь местного «дизайна», и, потеряв сознание, лишил себя уникальной возможности прочувствовать колорит ситуации во всех его оттенках. Но, очнувшись в пилотском отсеке болфа, нисколько об этом не пожалел. Корабль уже шел в режиме КМ-транзита, оставив далеко позади «чью-то галактику» с чьими-то проблемами, чьими-то неисполненными желаниями и неопределенными перспективами. Возможно, именно теперь, впервые за эти бесконечно долгие месяцы, ему бы удалось в полной мере расслабиться, если б Суф не тряс его за шиворот и не кричал:
        - Эй, Матлин! Ты меня еще помнишь? Ты меня узнаешь?
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Теория равновесия
        Под равновесием здесь понимаются пропорции движения, удерживающие предполагаемую точку в неподвижном состоянии. Скорее, это теория неподвижности. Она относится к мировоззренческим теориям посредников и именно на нее идет ссылка в предшествующих описаниях, как Великое равновесие природы.
        Первые ее постулаты действительно вышли из теории неподвижности и мало чем отличаются от родных законов физики. К примеру: «движение и покой относительны - одно существует относительно другого». Не стоит углубляться в известные каждому школьнику рассуждения о точке в движущейся и неподвижной системе… Или, скажем: «движения и покоя в чистом виде не существует» - это, разумеется, для отличников. А для особо выдающихся вундеркиндов из этих постулатов даже извлекается двойное дно.
        Вернемся к нашим игрушкам, подобным «вертушкам времени» и рассмотрим еще одну - «вертушку чистого равновесия». Тем более что через эту «вертушку» в свое время проходят все перспективные цивилизации, но мало у кого она получается действительно «вертящейся». Она, конечно, в любом случае может вертеться благодаря усилию умелых рук и точным расчетам. Особенность посредников заключается в том, что у них «вертится» вопреки… Настолько вопреки, что нет возможности остановиться. Но дело, в конце концов, даже не в этом. В своих моделях посредники применяли собственный способ микропостроений благодаря своей уникально развитой оптике - пережитку песчаной эры, отразившемуся на последующей эре, «стеклянной». Оптические приемы которой со временем переросли свой исходный материал.
        Возможно, из материала сформировалась сама идея «надутых сфер», возможно, все это происходило на чисто умозрительном уровне. Для того чтобы уравновесить икариум, первую фигуру философской геометрии, символизирующую время, посредники придумали вторую фигуру. Они ограничили точку икариума сферой с энергетическим напряжением, направленным в центр. Чтобы эта экстравертная конструкция не свернулась в точку, они обернули ее сверху еще одной сферой, интравертной, с энергетическим напряжением направленным от центра. Чтобы и эта конструкция не улетела ко всем чертям, посредники завернули ее в новую экстраветрную сферу. И так далее и так до бесконечности. Фигура получила название «аллалиум» (рис. 1) и стала олицетворять собой модель гипотетического пространства, в котором каждая внутренняя сфера выступает в роли точки икариум по отношению к внешней. А каждая такая связка является абстрактной моделью пространственного Уровня.
        
        Таким образом, новая «матрешка» мироздания была готова. Никакой принципиальной разницы в логическом ряду «планетарная система - атом…» Только более глобальный масштаб с более точным расчетом. До какого предела можно собирать эту «матрешку»? До некоторого… Перед нами ни что иное, как двоичная фигура геометрии, которую можно назвать «философской», а можно и не называть. Поскольку это уже азы противоречивых аритаборских наук. Формулы, полученные из БЕСКОНЕЧНОГО аллалиума, достаточно четко фиксируют его же ПРЕДЕЛ. Но это уже касается «оперативных занулений» (и опасности «цепной реакции потери Уровней»), а также теории конечности и бесконечности физических структур и математических величин.
        Итак, «оперативные зануления» Уровней, которые, по утверждению Дуйля, элементарно проходит мадиста. Прочие же творения природы смеют разве что мечтать о такой возможности, как о «машине времени». Иначе говоря, сворачивание аллалиумной сферы в точку икариума. Начнем отсчет маршрута «машины» с нулевого Уровня нашего с вами существования (той же природы, что «Наша Галактика» - гипотетического пупа мироздания). В плюс или в минус, углубляясь или расширяясь, потенциально возможна схожая нулевая структура - формула ее расчета существует. Именно формула, а не число - для посредников в этих двух понятиях разница небольшая. Для землян, если то же самое соотношение выразить числом, получится еще одна величина «пи» со своими числовыми завихрениями после запятой. Математические исчисления землян здесь неудобны, можно сказать, чересчур унифицированы, привязаны к элементарным основам. Возможно поэтому наша математика, для наших же дураков, слишком сложна, а для умных - слишком элементарна. Это касается и принципов работы компьютера. У посредников все значительно проще: для каждого уровня сложности - свои приемы
исчислений. Например: один и тот же числовой ряд в каждой конкретной ситуации имеет свой особый смысл - 1,2,3… Они же - Точка, Объект, Процесс… Они же - координата, линия, треугольник… Разумеется, адаптировать формулы, полученные из таких рядов, я не возьмусь. Могу лишь уверить, что формула, выводящая на соседний Уровень, соответствующий нашему обиталищу (или искомое число удаления Уровня) имеет несколько (миллиардов) степеней защиты «оперативными занулениями» (т. е. сворачиванием пространства в ноль). По-русски выражаясь: не влезай, убьет! Из этой вывески на трансформаторной будке вытекает еще один постулат теории равновесия: «масштаб Уровней (сфер) имеет смысл выравнивания полюсов равновесия до идеальных пропорций пространственно-временной оси» - это уже за пределами школьной физики. К сему была прибавлена теория «Фигурной цикличности идеальных пропорций равновесия относительно «ноля». Именно за эту «фигуру высшего пилотажа» посредники, в первый и единственный раз за всю историю существования, получили свое от мадисты. Мадисту эта теория раздражала чрезмерно. То ли от того, что она была в корне
неверной, то ли по причине обратно противоположной, - информационная эпидемия имела катастрофические масштабы. Прошло немало времени, прежде чем посредники сумели оправиться и закончить свою логическую фигуру «равновесия» последней уравновешивающей ее теорией. Речь идет о «теории иммунитета».
        Начать эту теорию проще было бы с «энтропии равновесия». Экстравертное-интровертное натяжение сфер чередуется, и эта последовательность держит систему в стабильном состоянии. Но случаются переориентации… Почему?
        Начнем опять-таки с элементарной модели: активность одного элемента системы А имеет влияние на другой элемент В той же системы, который, реагируя на эту А-активность, стремится ее погасить (уравновесить), что в результате и происходит… или не происходит. Так вот, на самом деле, ничего похожего. Элемент В никогда ни за что не выступит против разбушевавшегося элемента А, напротив, будет стараться ему подыграть. Усмирение же будет происходить по линии активности внешних, удерживающих равновесие, полюсов. Которые, в случае неудачи, могут взбудоражить и все остальные элементы системы (все это, опять же, из игрушечной модели). По идее, элемент А обязан прийти в норму, на этом всякая энтропия может считать свою работу оконченной.
        Но! Как быть, если элемент А, напротив, катастрофически наращивает свою дестабилизирующую активность и никакие усмиряющие мероприятия не способны его удержать? Вот теперь придется поверить на слово: в любой саморегулирующейся системе (особенно в аллалиуме) предусмотрены свернутые структуры, улавливающие критические колебания в системе (элемента А, а также общего фона) - аварийный стоп-кран. Эти свернутые структуры способны контролировать и гасить колебания фона. Однако если система слишком возбуждена, происходит то, аналогов чему мне не доводилось встречать в местной физике (разве что в загадке: отчего стоп-кран на самолете синего цвета?). Свернутые структуры разворачиваются, выворачивая наизнанку всю систему. Интровертная сфера становится экстравертной. Полюса напряжения автоматически меняются на противоположные и гасятся на соседних однотипных полюсах. Система поглощается внешней, более мощной системой и прекращает свое существование - это и есть явление иммунитета природы, срабатывающее в «идеальной» модели.
        
        ,
        
        ,
        
        Доказательств этому явлению в физической природе (в том числе фактурной) существовать не может. Разве что разглагольствования о конце света, тотальном апокалипсисе, и то в приблизительной аналогии. Но мадистологи, имеющие глубокий контакт с предметом своих исследований, утверждают, что мадиста оперирует такими понятиями, как «потеря (зануление) Уровня», «деформация соседних уровней в результате зануления», а также «цепная реакция сворачивания пространства». Естественно, доказательств того, что речь идет об «иммунитете природы» посредников, тоже не существует.
        4-я Книга Искусств считает, что именно «теория равновесия» в наибольшей степени повлияла в свое время на посредников, сделала из них то, что они из себя представляют: «Дети природы настолько растворились в ней, что перестали ощущать в себе унаследованную от этой природы способность воплощать иллюзии». Но это не так. «Все зависит от соотношения масштабов самовосприятия и мировосприятия, - говорили посредники сами о себе, - прежде чем бросать цивилизацию в темный туннель, надо послать вперед проводника, чтобы иметь представление о его траектории…» К сожалению, «проводники» не вернулись. То, что вернулось, назвать цивилизацией в полном смысле этого слова нельзя - Ареалу неизвестно даже «родного» названия и подлинной истории тех, кого именуют «посредниками».
        Глава 26
        - Не знаю, что из этого может получиться, - признался Раис, - сюрпризы не исключены. Ребенок от мадисты! Первый раз слышу, что такое возможно. На Земле, вероятнее всего, это будет обычный человек, а происхождение обычного человека никого волновать не должно.
        - А если?.. - предположил Фрей.
        - А что «если»? Если с Землей что-нибудь случится, мы первыми об этом узнаем.
        - Раис, надо что-то делать сейчас!
        - Что? - удивился Раис. - Тут уж ничего не поделаешь. Осталось только ждать. Но как он тебя!.. Я начинаю уважать Али. Обработал тебя в твоей же фактуре! И как обработал! Его ребенок тебе еще не раз о нем напомнит, если, конечно… все это не бред.
        - Как я могу это предотвратить?
        - Элементарно! Только намекни об этом бонтуанцам и они не оставят от твоей Земли мокрого места…
        - Раис!
        - Что «Раис»? - рассмеялся он. - Они также, как ты, допустили оплошность. У тебя свои масштабы - у них свои. Какие могут быть декларации прав между игроком и игральной костью?
        - А ты… сядешь на платформе и будешь с удовольствием наблюдать за развитием событий?
        - Именно с удовольствием!
        Фрей почувствовал приступ животной ярости. «Это перед бурей, - успокаивал он себя, - песчаная буря на каждого фактуриала влияет по-разному и только на разумных существ - одинаково. Пора спускаться вниз, у меня не так много времени на нравственную проповедь…» Но Раис, будто нарочно, выдерживал его до изнеможения под куполом платформы, и Фрей каждый раз покорно терпел в надежде когда-нибудь узнать скрытый смысл этого ритуала. После шестидесяти градусов по Цельсию его мозги обычно «съезжали с опоры», и он укладывался на прохладный каменный пол перед любым собеседником, независимо от степени авторитета.
        - Мне надо знать все о шахтоприемнике на дне Атлантического океана, как давно он там и в каких режимах работает… - сказал он, но Раис успел абстрагироваться от присутствия Фрея. Его взгляд утратил свой естественный фокус на каких бы то ни было объектах внешнего мира и всецело устремился внутрь. Извлечь его из этого состояния было так же невозможно, как добиться возвышенных чувств от статуи Венеры Милосской. Фрей еще раз попытался повторить его пластическую позу, но суставы опять отказались повиноваться. Он много раз пытался разобраться с расой этого исключительно вредного существа: расой смеющихся человекоподобных существ, с колоссальной телепатической и телекинетической силой. Но, всякий раз упирался в истинный смысл слова «раса». Тот смысл, которым наделил это слово язык Ареала, гораздо более расистский, чем можно было себе представить из элементарной теории биологической мутации. Расовые различия между ними не имели никакого отношения к строению тела, его химическому составу, степени адаптации. Вся разница заключалась только в возможностях. Тех, что дает природа, и об отсутствии которых можно
только сожалеть.
        - Ты пишешь мемуары? - спросил Раис и, получив в ответ утвердительный кивок, удивился. - Зачем? Чтоб хороший сюжет не пропадал без дела? Фрей, если б ты не делал ошибок, жизнь твоя была бы скучна: это как пилотаж - ас никогда не сможет разбить корабль, даже если очень захочет.
        - Что ты хочешь этим сказать?
        - Только то, что Али не ошибся, выбрав тебя. А вот что этим хотел сказать он?..
        Фрей вопросительно приподнялся с пола.
        - Не жди. Не надейся. Когда ты перестанешь смотреть на меня как на Господа Бога? И вообще, - Раис поднялся, чтобы отойти от него подальше, - в твоем языке должна быть поговорка типа: считайся со всеми, но рассчитывай на своих. Так вот, дорогой Фрей, все твои на Земле. Здесь можешь ни на кого не рассчитывать: только ты один должен иметь возможность распоряжаться своими ошибками и воспоминаниями о них. А описывать внешность несхожих с тобой существ своими фактурными приемами - это верх неприличия, самый, что называется, дурной тон… Самый дурной тон… - повторил он, удаляясь все дальше и дальше, пока не оставил своего подопечного на оранжевом полу в гордом и молчаливом одиночестве.
        Несколько бессонных дней и ночей Фрей провел в информатеке Аритабора, имеющей почти неограниченный выход на общие архивы ИИП. Подобной роскоши Ксар никогда бы ему не позволил. Раис же делал вид, что ему все это глубоко безразлично, но время от времени все же возникал в зарослях бурого мясистого растения, окружающего купол информатеки. Он даже подходил к Фрею, чтобы помочь ему решить пару-тройку задач, степень наивности которых выходила за «нижние рамки» компетенции аритаборских информационных программ. А когда прилежный ученик, пользуясь тем, что наставник отлучился или слегка «вздремнул» на мягком листе растения, потрошил архивы, которые ему пока еще не были рекомендованы, в бурых зарослях непременно возникал сосредоточенный взгляд и аккуратно фокусировался на его рабочую панораму. В этот момент Фрей не мог отделаться от ощущения, что все инфоканалы, доходящие до него, предварительно фильтровались в голове Раиса. Это заставляло его немедленно прекращать работу и начинать все сначала, напевая себе под нос какой-нибудь легкий мотивчик, который был способен нейтрализовать самые ярко выраженные
эмоции. Но, добравшись до 1-й Книги Искусств, Фрей осмелел до того, что начал делать копии с ИИП-канала в свой личный архив. При этом никакие возбужденные шевеления и одноглазые взгляды из зарослей бурого сорняка не способны были отвлечь его от этого занятия. Казалось, ничто вообще не способно было его отвлечь, особенно от сюрреалистических интерпретаций Летаргических дун, не имеющих ничего общего с белокрылым гигантом, увлекшим его в пустыню.
        Однако одно особое обстоятельство нашлось, и Раис внезапно возник у него за спиной:
        - Ты просил сообщить, если они появятся. Они здесь.
        Фрей отключился от рабочего места, расчесал взлохмаченные кудри и натянул на свой обнаженный торс одежду, похожую на широкий, длинный халат, закрывающийся крест накрест, от пояса через плечи. По ощущению это приятно напоминало армейскую шинель, а по этикету - правила традиционного аритаборского приличия. Внешне, материал костюма напоминал тончайший атлас, но в нем не страшно было выйти в песчаную бурю. Полный комплект предусматривал еще и верхнюю накидку, закрывающую до самой макушки и спадающую вниз кручеными фалдами, способными разбрасывать в стороны песок так, что при правильной походке, которой аритаборца обучали с малолетства, можно было держаться на плаву зыбучих песков с минимальными физическими усилиями. К тому же плотная ткань, чернее воронова крыла, отливающая синевой, обладала эффектом паранджи - абсолютная видимость насквозь изнутри и полная светонепроницаемость снаружи.
        Эту экзотическую одежду Фрею подарили случайно, почти ни за что: пробегавший мимо посредник, поглядев на его шелковые брюки клеш, решил, что это, должно быть, очень неудобно. Но этих штанов у Фрея было навалом, а натуральная аритаборская экзотика - в одном-единственном экземпляре, который приберегался для особо торжественного случая.
        - Ты ее не износишь даже за сто человеческих жизней, - объяснял ему Раис, помогая управиться с системой складок и затяжек.
        - Скажи лучше, как я выгляжу?
        Раис отошел на почтительное расстояние и хлопнул в ладоши.
        - Ослепительно. Лучше не бывает.
        Они оба почти одновременно поглядели на босые ноги, выглядывающие из-под широкого подола халата, и нависающие над ними фрагменты шелковых штанин; спустили до самого пола нижние фалды и Фрей, во всем своем ослепительном великолепии, решительно и с достоинством направился к верхним галереям. Но неожиданно вернулся и застал Раиса в той же позе перед застывшей панорамой информатеки 1-й Книги Искусств.
        - Послушай, Раис… один такой дурацкий вопрос… если можно. Ты уверен, что они хотят меня видеть?
        Глава 27
        - В этом наряде, - заметила Анна, когда они остались наедине, - ты стал совсем похож на посредника.
        - Интересно, на кого я буду похож без него?
        Юзеп, с которым Анна появилась в Аритаборе на этот раз, отправился на поиски Раиса и бросил их в саду на верхней галерее города.
        - Ты думаешь, наивный мальчишка, что самая характерная черта посредника - наряд?
        - А что же?
        - Глаза. Ты заметил, какие глаза у Раиса?
        - Зеленые…
        - Хитрые. Никогда не знаешь, что у него на уме. Они все такие уже много поколений, и ты становишься похожим на них.
        - Это хорошо?
        Анна приблизилась, чтобы вглядеться в его глаза.
        - Опасно.
        «Если б у нее были волосы, - подумал Фрей, - они были бы абсолютно белого цвета. Все альбиносьи признаки: темные красноватые глаза, белая кожа, очень нежные черты, будто вылепленные из прозрачного воска - она ничуть не была похожа на женщину эротических фантазий, просто-таки ничего общего». Но совсем не поэтому… Фрей был уверен сейчас больше чем когда-либо, что не может, не способен питать к ней ничего похожего на то, на что неоднократно намекал ему Суф. Такова природа, слава Богу! Сейчас он уйдет от темы разговора о взглядах и начнет выводить ее из себя дурацкими вопросами, пока она не обзовет его самым забавным существом местной фауны. А Фрей опять подумает, что его имиджу рядом с ней не хватает строгого ошейника и короткого поводка… И еще о том, чтобы Юзеп провалился в какую-нибудь скважину и очень долго выбирался наверх без посторонней помощи. Затем он, отбросив ложную скромность, начнет приглашать себя к ней в гости - он ведь никогда не видел, как живут бонтуанцы и чем занимаются то время, когда не действуют на нервы Раису. В гости он прибудет один без пошлого и дурно воспитанного Суфа, - не
полный же он идиот, чтобы не справиться с «навигатором» в пределах цивилизованного маршрута. Он будет вести себя сдержанно, с достоинством, давая понять окружающим и самому себе, что был безусловно прав, когда решил, что представители разных «пород» не могут и не должны питать друг к другу никаких иных симпатий, кроме дружеских.
        - Я уверена, что эта шахта давно ни к чему не пригодна.
        - Что? - не понял Фрей.
        - Ты спрашивал о шахтоприемнике на твоей планете.
        - Да.
        - Возможно, она единственная. Возможно, не все галереи внутри сохранились. Надо смотреть схемы… Да что с тобой? Уже впадаешь в медитацию? Не рановато ли?
        - А глаза у меня хитрые?
        Анна отшатнулась от неожиданности.
        - Нахальные. Слишком нахальные для начинающих. Я же говорю, скоро станешь либо настоящим посредником, либо косым идиотом.
        Когда Анна с Юзепом покинули Аритабор, Фрей предпринял попытку вернуться к информатеке. Но, выпустив на панораму мутнеющие копии Фидриса, неожиданно для себя обнаружил, что они не только мутнеют, но и двоятся. Пришедший на помощь Раис этого факта не подтвердил.
        - Хватит, - решил Фрей, - пора мне отсюда… проветриться, проведать кое-кого, а главное, остудить мозги, чтобы не сделаться косым идиотом раньше положенного срока.
        Глава 28
        Ксарес был рад увидеть Матлина, но радость его сменилась разочарованием, когда на свой сокровенный вопрос: «Привез ли ты мне из фактуры что-нибудь интересное?», получил совершенно неприемлемый ответ: «Только себя в относительно добром здравии».
        Таким образом, собственной персоной Матлин, во всем имеющемся в его распоряжении «здравии», был применен к делу и в ближайшие несколько дней высадил две сотки картошек в своем павильоне, а также несколько грядок морковки, капусты, укропчика, салатика и десяточек чрезвычайно подозрительных семян, выдаваемых Ксаресом за натуральные земные. За этим занятием Матлин окончательно подорвал здоровье, с трудом гнулся в пояснице и ругался как сапожник всякий раз, попав тяпкой по ноге.
        Кроме этого, он провел несколько сравнительных анализов в заповеднике земной растительности и выдал в лабораторию пару самостоятельных рекомендаций, которые, к его гордости, были приняты лабораторной информатекой. Заповедник к тому времени уже «разросся» и залез на территорию павильона. Но Матлин не возражал и Ксар был доволен. Он тщательно исследовал одежду Матлина, найденную в салоне Перры, ничего, кроме пыли и колючек от кактуса, из нее не добыл, но вернуть владельцу отказался. Также как отказался объяснить, зачем лежали на лабораторном столе его старые протертые джинсы с заплаткой на неприличном месте. А чтобы Матлин не докучал праздными расспросами, выдал ему полную корзину луковиц тюльпанов, гладиолусов и велел посадить у себя под окном. Несчастному чернорабочему ЦИФа ничего не оставалось, как идти и сажать. Дейк же, выпущенный за ним следом, времени зря не теряя, все посаженное немедленно выкапывал и вообще, проявлял нездоровый интерес ко всему цветочно-овощному земледелию. В ответ на попытки Матлина отогнать его садовой метлой, показывал свои крупные белые клыки и издавал утробное урчание,
призывая к порядку и субординации, пока Матлин не привязал его к дереву. Но разбалованный пес перегрыз и частично сожрал плетеный кожаный поводок, который стоил бы на Земле немалые деньги. Вырвавшись на волю, он долго не подпускал к себе Матлина. В конце концов, Дейк все же был пойман за ошейник и отведен к Ксару. Ксару же была выдана подробная и квалифицированная консультация: что такое невоспитанная собака, чем это чревато и как с этим бороться.
        Но времени вникать в подобные нюансы у Ксара не нашлось. Он как раз собирался гнать строительную платформу, чтобы соединить купол павильона с перекрытием заповедника. А затем на этой же платформе отбыть за океан к другим павильонам, чтоб лишний раз ее не поднимать. Дейк был выруган и отпущен на свободу. А через день, Бог знает, вследствие какой метаморфозы, в павильоне и в заповеднике выпал снег.
        Метровые сугробы были навалены всюду, и таять не собирались. Напротив, морозец крепчал, несмотря на яркое «зимнее солнце». Взбешенный Матлин ультимативным порядком запросил КМ-вход на платформу, все еще путешествующую за океаном и выговорил Ксаресу все, что наболело: и за хулиганства пса, и за загубленные посевы и за напрасно полученный радикулит.
        - Ой-ей-ей… - воскликнул Ксарес и кинулся на пульт, - я же отключал терморежим. Какой еще снег? Дождь! Должен быть дождь! Эта система блокировала «батареи»!
        - Весь твой дождь лежит сугробами на моих грядках! - бушевал Матлин.
        - Не может быть! Сейчас, сейчас я все сделаю…
        К тому времени, как Матлин донес свой радикулит до входа в павильон, кругом уже были сплошные лужи, а грунтовые дорожки превратились в слякоть по щиколотку. Температура поднималась так быстро, что Матлин, раздеваясь на ходу, достиг своего особняка в одних плавках и в ручьях пота. Обтеревшись банным полотенцем, он немедленно вышел на связь с платформой:
        - Ради Бога, Ксар! Ты издеваешься или решил запечь меня живьем в картошке с тюльпанами?
        - Потерпи немножко, Феликс, сейчас все будет хорошо!
        Но ничего хорошего не случилось. В павильоне поднялся ветер такой силы, что снес с петель приоткрытое окно гостиной.
        - Это называется экологической катастрофой, ты, ненормальный! Я не хочу быть верблюдом в пустыне! - кричал Матлин, а ветер гнул верхушки деревьев и забрасывал в открытое окно охапки отмерзших листьев и поломанных веток.
        До начала следующей серии сюрпризов Матлину удалось отдохнуть, растянувшись в кресле у камина, в котором догорали остатки бурелома. Созерцание живого огня действовало на него успокаивающе и располагало к здоровому оптимизму, плавно переходящему в нездоровые галлюцинации. А новые сюрпризы, тем временем, успешно созревали в лаборатории и уже готовы были вылупиться из яиц новые поколения пернатых, а также мелкие грызуны, крупные насекомые, популяции которых успешно перевалили за рамки лабораторных террариумов, и грызли друг друга с завидным аппетитом в естественных условиях заповедника. А по прошествии времени приступили к освоению территории павильона.
        Ужей Матлин терпел, но медянку поймал в контейнер магнитным лучом и отнес в лабораторию.
        - Ну и что? - возмутился Ксарес. - Я дам тебе от нее противоядие. Не проглотит же она тебя. И вообще, перестань мучить животных. Они у меня все до единого в «Красной книге».
        Но это было лишь начало беды. Вскоре Ксар отпустил на волю двух молодых особей павлина, высиженных им собственнолично после нескольких неудачных экспериментов лаборатории с их родителями. Особи были вполне хвостаты, горласты и обосновались непосредственно в павильоне, поскольку климат там оказался для них более всего подходящим.
        С этой минуты Матлин лишился покоя. Мало того, что особи гадили на мраморные борта бассейна, на ступени особняка и мерзко вопили в часы его полуденного сна - полбеды. Сумасшедший дом начался с возвращением в павильон Дейка, прошедшего курс дрессировки. Это животное, не реагируя ни на «фу», ни на «место», немедленно устремилось к павлинам и одного из них пугнуло так, что обезумевшая от страха птица совершила скоростную миграцию в заповедник. Там она и была, вероятнее всего, съедена Дейком, потому что с тех пор ее никто не видел.
        Второй павлин оказался в состоянии за себя постоять, точнее, намного более изобретательным, нежели предыдущий. При виде опасности, он поворачивался к ней задом, раскрывал свой изумительный хвост и грациозно топал к особняку, где ему на помощь в любой момент готов был прийти Матлин. Там же, на парадной двери возвисала мощная металлическая цепь с клепаным ошейником в качестве «информации к размышлению» для собаки.
        Дейк при виде павлиньего хвоста млел, обалдевал и заваливался в засаду за самые густые папоротники. Это эмоциональное единоборство могло продолжаться часами. Все эти часы Матлин боялся отойти от окна и знал: пока павлин, растопыривши хвост, топчется у двери - Дейк где-то рядом.
        - Эта зверюга имеет аппетит на всю твою «Красную книгу», - жаловался он Ксаресу, - вместе с обложкой. Если ты немедленно не примешь меры, я буду вынужден посадить его на цепь.
        Просидев час на цепи, Дейк плакал, как ребенок, и Матлин, не в состоянии это вынести, снова его отпускал. Все повторялось сначала. Но один раз, притупив бдительность воспитателя, Дейк-таки выкусил из павлиньего хвоста пару перьев, которые Матлин с невероятным скандалом вытащил из его пасти. А затем, лежа на диване, любовался этими роскошными перламутровыми метелками и думал: «Нет, если существует на свете рай неземной и если он хоть сколько-нибудь похож на мое теперешнее существование, мне непременно следовало бы познакомиться с адом, прежде чем вынести себе окончательный приговор».
        Глава 29
        Следующего явления бонтуанцев в Аритабор Феликс ждал, как конца света. Он измучился сам и измучил ни в чем не повинный пульт информатеки, который то и дело зависал, показывая ему «уровень интеллектуальной концентрации - ноль», «сотрудничество продолжать бессмысленно», что на нормальном языке означало: «отвяжись, мужик, будь человеком, нет моих сил…»
        В период лиловых сумерек он выходил на площадь «поплавка», садился под бледными россыпями звезд и, сжимая кулаки, пытался представить себя гигантской воронкой, засасывающей на орбиты Аритабора весь бонтуанский флот. За этим занятием его как-то застали Раис со своим коллегой по имени Юх. Они уселись напротив замученного самоэкзекуцией Фрея и долгое время за ним наблюдали, довольно ехидно… в абсолютном молчании, - это окончательно выбило Фрея из колеи.
        - И ты сомневался? - спросил Юх у Раиса. - Ты хочешь сказать, что он еще не созрел?..
        Раис обескуражено покачал головой.
        - Кажется, я решусь. Наконец, решусь. Это менее жестоко, чем видеть его страдания.
        - Кто тебе сказал, что я страдаю? - огрызнулся Фрей. - И вообще, что вы собрались со мной сделать, не угодно ли объяснить?
        Раис с Юхом подозрительно притихли. «Вот гады!» - подумал Фрей и добавил:
        - Где больше двух - … там телепатическое общение запрещено.
        - Что? - не расслышал Раис.
        - Пословица на эту тему есть хорошая…
        - Пословица? «Прежде чем ваять статую, сто раз подумай, стоит ли портить камень»?
        - Это не про вас…
        - Это про тебя, Фрей. Есть у меня идея готовить тебя к «тесту».
        При одном слове «тест» волосы на голове Матлина вставали дыбом.
        - Ты хочешь ваять из меня статую?
        - Я хочу лишь позволить тебе роскошь самоконтроля.
        - Я прекрасно себя контролирую! - закричал Фрей и хлопнул кулаком по полу. - Лучше всех! Лучше, чем когда бы то ни было!
        - Это эффект мадисты, - шепнул Юх на ухо Раису, - пытаться его «уравновесить» рискованно, может быть хуже.
        - Это совсем другой эффект, - возразил Раис, - тебе не посчастливилось его наблюдать в обществе одной бонтуанки…
        - Как ты мог допустить это здесь?
        - А разве я мог позволить им совращать друг друга на стороне? Разве я могу себе позволить упустить из виду такое интереснейшее зрелище?..
        Фрей ощутил холодную дрожь по всему телу.
        - Они обещали здесь быть пять дней назад, - продолжил Раис, - но этот ненормальный парализовал все орбитальные приемники своими… эмоциональными всплесками.
        Фрей застыл в позе «лотоса» и попытался взять себя в руки. «Издевается, - подумал он, - а может, не издевается?»
        - Ложись на спину, руки в стороны, ладонями вверх, - приказал Раис.
        - Может, отжаться?
        - Делай, что говорят, - подтвердил Юх, - вспомни, что делают колдуны на твоей планете, чтобы впасть в медитацию - повтори то же самое. Если сможешь «отключиться», скажу, что делать дальше…
        До полной отключки от жизни Фрею оставалось не так уж далеко. Юх называл это состояние «глазами, открытыми в пустоту», внутренним зрением, которое, по его расчету, у существ типа Фрея должно было наступить после «просмотра» длинной череды оранжевых колец и фиолетовых пятен. Состояние погружения в матово-серое субпространство, в котором не существует ничего, даже ощущение собственного тела. И Фрей уже засомневался, на месте ли оно, не отправили ли его посредники полетать до орбитальных «приемников» и обратно, но шевелиться не рискнул. Ждал, пока отпадут последние сомнения. Он здесь! Нигде и никто. Вслед за понятиями верх-низ исчезли мысли и чувства, иллюзии и реальность, остались одни глаза, открытые в пустоту, и ощущение медленного падения. «Лечу», - сказал себе Фрей и эта мысль встряхнула его, словно взрывная волна, перевернула вниз головой, перекрутила и из серой массы, всколыхнувшейся вокруг него, стали выплывать образы, похожие на очертания домов, московских новостроек образца семидесятых, проявились асфальтовые дорожки, темные окна, подъезд с выпирающими из него ступенями, голыми и пустыми,
засыпанная снегом мусорница на углу клумбы… «Боже правый! - подумал Фрей. - Это же Наташкина улица». Картинка исчезала и появлялась опять, с каждым разом все ярче, и мысли, вертящиеся калейдоскопом в его голове, уже не искажали видения. Он полз вверх по ступеням, пространство подъезда сужалось по мере его продвижения вверх. Он возвращался, начинал сначала, пытался заглянуть в слепое безжизненное окно и снова рвался в бетонную «кишку» подъезда.
        Придя в сознание, Фрей обнаружил себя стоящим на четвереньках среди пустого поля платформы, под лиловым куполом ночного неба. Одежда на нем была перекручена, сердце колотилось, руки-ноги дрожали, будто он вернулся с марш-броска, а прямо перед ним, с внешней стороны купола стоял трехметровый дун, опершись ладонями на стекло, и разглядывал его с гримасой болезненного сопереживания.
        - Ага! - зарычал Фрей. - И ты здесь, - он поднялся, подтянул штаны и направился к дуну. - Прилетел, птица моя, смотрит. Что тебе надо, мерзавец? Что ты ждешь? Надеешься, что я снова потащусь за тобой? А вот тебе… - Фрей протянул под нос дуну смачную «фигу», да еще задрал рукав, чтоб дун имел удовольствие детально ее рассмотреть.
        Лицо дуна исказила страдальческая гримаса.
        - Что ты ко мне привязался, столб пернатый? Чего ты за мной таскаешься? Ну, на! Достань меня, попробуй, - Фрей исполнил перед ним фрагмент пляски дрессированного аборигена. - На, иди, достань меня!
        Физиономия дуна «прокисла», хоть в щи добавляй, рот слегка приоткрылся, а взгляд стал мученически молящим.
        - Уставился! А-ну, кыш отсюда! Вы только полюбуйтесь! У него хватило совести на меня уставиться!
        Взгляд дуна из молящего стал превращаться в угрожающий, адресованный непослушному ребенку: если не перестанешь капризничать, шлепну тебя крылом по попке…
        Фрей приблизился к стеклу и показал «папочке» длинный язык, от которого дун едва не лишился чувств, а затем подряд несколько угрожающих рож, которым обучился еще в детской песочнице.
        - Сейчас достану рогатку, заряжу сикапульку… и ты у меня получишь, - Фрей сосредоточенно ощупал себя за карманные места. Дун не пошевелился и не спустил с Фрея глаз, отчего Фрей разозлился еще больше и, исполнив очередную серию устрашающих ужимок, порядком выбился из сил, как вдруг… заметил, что дун исчез и в следующий момент к его спине прикоснулось что-то сильное, упругое, похожее на острие крыла.
        Оборачивался назад он крайне медленно и осторожно, каждую секунду думая, стоит ли это делать. Стоит ли менять одну отвратительную картину на другую, возможно, гораздо более отвратительную. Будто ему под лопатку воткнули кинжал по самую рукоять и сейчас, в последнее мгновение жизни, ему явится лик убийцы… Но вместо этого ему явился лик улыбающегося Раиса.
        - Кончай психовать, Фрей, они уже здесь.
        Глава 30
        Анна крутила на панораме информатеки модель Земного шара, тугую и неповоротливую, будто растянутую в стороны магнитом, и усмехалась:
        - Смотри, твоя Европа в густых облаках, а над экватором разорванные дыры. Юх, ты никогда не резал макет?
        - Сама… у тебя лучше получится.
        - Начнем по «линии Солнца»? Смотри, как она сопротивляется, будто чувствует.
        Фрея слегка передернуло:
        - Может, есть готовый, разрезанный?
        - Это и есть готовый, чудак. Он транслирует атмосферное состояние планеты. Если тебя смущают облака - их можно убрать. Да? - обернулась она к Юху. - Лучше будет видно?
        Но Юх подтолкнул ее руку к пульту и острый лучик полоснул планету пополам, от полюса до полюса. Но две половинки тут же склеились снова.
        - Ты не зафиксировала сечение, вернись назад, - посоветовал кто-то за ее спиной, совершенно не знакомый Фрею бонтуанец.
        Картинка замерла. Шар, развалившись на две части, завис в пространстве панорамы, и присутствующие плотно обступили смотровой стол. Сначала не было видно ничего, будто внутри планеты открылось маленькое, бешенно вращающееся солнце, но когда яркость начала пропадать - две половинки сделались похожими на экзотический фрукт с нежной мякотью и подтухшей снаружи кожурой. Вращение прекратилось. «Мякоть» дрожала как желе, - все это было абсолютно не похоже на иллюстрации в учебнике географии.
        - Какие тут могут быть галереи, Фрей? - удивилась Анна, - Где вы раскопали эту шахту? - половинки начали проецировать сечения тонкими пластинками, и толщина «тухлой корки» увеличилась. - Разве что очень старые…
        Фрей неожиданно почувствовал приступ тошноты и легкое головокружение, будто препарировали не макет, а его собственный желудок.
        - Убери яркость, - вмешался Раис, - а ты, Фрей, лучше прогуляйся. Тебе это зрелище не пойдет на пользу.
        Выскочив в галерею, Фрей ощутил приятное облегчение, но некоторая «моральная» тяжесть в желудке давала о себе знать все время, пока он слонялся туда-сюда, ожидая, чем же закончатся эти вредные для его здоровья манипуляции. «Так мне и надо, - решил он, - теперь каждая тварь в Аритаборе будет знать, что Фрей - это то существо, которое не умеет держать себя в руках, нервное, впечатлительное, способное расклеиться от любой ерунды. Так мне и надо. Но им никогда не узнать, что именно они, а ни кто-нибудь, довели меня до этого состояния. И если я в ближайшее время не найду способа с этим бороться - я пропал! Теперь уже действительно пропал! Теперь уже действительно от меня ничего не зависит…» Он так забегался, что не заметил как заблудился и раз десять прошел мимо одного и того же места, прежде чем сообразил, что ходит по кругу. «Ну, увлеклись ребята… Что ж там такого интересного можно обнаружить в макете? Наверняка что-то обнаружили, а теперь прячут от меня… Чувствую, что прячут! У меня чутье на их хитрости. А у них… хитрости на мое чутье».
        Когда любопытные наблюдатели разбрелись по своим делам, в информатеке сидела одна Анна перед целехоньким макетом, будто его и не разрезали, как праздничный арбуз.
        - Будешь смотреть сейчас или сбросить в твой архив?.. Эй, Фрей, ты в порядке?
        - Конечно.
        - Хочешь со мной поговорить?
        - Только не о том, что ты думаешь.
        - Знаешь, я подумала, что наверно, сошла бы с ума в фактуре. Не могу на это смотреть. Представь себе, в моей жизни был период, когда я не верила, что фактура действительно существует. Считала, что все это легенды, фантазии…
        - Тебя не пугали фактуриалами, когда ты была маленькой девчонкой?
        Анна улыбнулась.
        - Оттуда пришло много красивых историй. Помню, как мы собирали конструктором жилища дикарей и прятались там. В этом был аромат чего-то экзотического. Прошлое всегда экзотичнее будущего, потому что привязано к реальным воспоминаниям, а не к праздному фантазерству, но я не верю, что это начало цивилизации. Не только я, многие в это не верят.
        - И я не верю.
        - Ты знаешь, что у посредников не было фактуры?
        - Не сохранилось…
        - Нет. - Анна поглядела на него очень сосредоточенно. - Не было никогда. Разве ты этого не знал?
        - А у вас?
        - Мы разные расы. Совершенно разные. Или ты успел начитаться сказок про Аритаборское диво? Скажи, поверил? Наивный мальчишка.
        - Я здесь не первый день и в игры типа «верю - не верю» не играю. Играем так: ты говоришь - я слушаю, ты слушаешь - я говорю.
        - Так неизвестно, до чего можно договориться. Твоя игра без правил.
        - Я когда-то поверил, что Земля круглая, а если б не поверил, представляешь, как интересно было бы сейчас на нее смотреть?
        - Кто тебе сказал, что она круглая?
        Макет Земного шара на панораме сплюснулся и выгнулся гармошкой.
        - Оставь планету в покое. Это тебе не игрушка. И не думай, что тебе удастся сбить меня с толку. Я видел своими глазами.
        - Наивный Фрей, неужели ты веришь своим глазам?
        - Даже, если вижу дуна. И не надейся сотворить хаос в моей голове. Кроме собственных глаз мне в вашем мире нечему верить.
        - Еще немножко проживешь в «нашем мире» и хаос неизбежен. А дуны начнут преследовать тебя толпами везде…
        - Лучше расскажи мне, как у нормальных землян в естественной среде могли получаться белокрылые дуны?
        - У гуминомов. В самой фактуре вряд ли, на уровне вторичных галлюцинаций, но это уже не дун.
        - А если цивилизация еще не приступила к изучению законов физики?
        - Какая разница? Дуны? Физика? Главное, во что-то из них все равно придется поверить, чтобы не сойти с ума.
        - Прости, а среди твоих знакомых бонтуанцев не было длинноволосого бородатого парня лет тридцати трех, который умел ходить по воде?
        Анна удивилась.
        - Я же совсем не о том. Наверняка тот парень, о котором ты говоришь, физики не изучал. А ты изучал, верил, что Земля круглая, и ни разу не усомнился - поэтому не умеешь ходить по воде.
        - Зато я умею починить телевизор - а это полезнее.
        - Это тебе только кажется.
        - Хорошо, мне теперь на каждом углу что-нибудь кажется, но я решительно ни в чем не уверен. Кажется, кто-то в прошлый раз обещал «вешать мух»?
        - А я не отказываюсь. Только объясни, за кем ты следишь?
        - За одной мадам.
        - Тогда передай мне сведения о ней.
        - Я думал, мы вдвоем?..
        - Нет, Фрей, там, где водят «мух» по фактурам, тебе лучше не показываться. Я сделаю запись, если будет что-то интересное.
        - Анна, это может быть опасно, я не позволю тебе одной…
        - Не волнуйся, я догадываюсь, о чем идет речь…
        Фрей в который раз испытал отвратительное ощущение потери контроля над ситуацией. Сейчас эта упрямая девчонка увернется от темы разговора и сделает все по-своему, а он до каждой следующей встречи будет терзаться сомнениями, не втянул ли он ее в историю… «Все-таки я прирожденный идиот, - решил Фрей, - сколько можно тянуть за собой мантию из нелепых ошибок?.. Ради чего? Ради того, чтобы ощутить собственное присутствие в этом отъехавшем от жизни Ареале…»
        - Леди, хотя бы сидеть под дверью без права робко в нее постучать…
        Анна приподняла ладонь над световой панелью и Фрею осталось лишь гадать, что может означать этот жест: «замолчи, головастик, дай мне подумать» или «на этом мое время на тебя закончилось…» - ясно было одно, ничего обнадеживающего в этом жесте не подразумевалось.
        - Я провожу. Ведь ты, кажется, собиралась пригласить меня в гости.
        - Это тебе только кажется, - задумчиво произнесла Анна. - Какие гости? Я никогда никого не приглашаю. У нас не принято. Где ты вообще откопал это словечко?
        - Может быть, ты не умеешь это делать? Я объясню.
        Она с интересом развернулась к Фрею.
        - Это занятие очень приятное и увлекательное: в гости приглашают обычно по вечерам, если живешь далеко - на несколько дней. Встречают всем семейством, знакомят с мужем, детьми, родителями и так далее. Усаживают за стол, вкусно кормят, приятно беседуют. Можно негромкую музыку… можно без музыки. Я опять говорю непонятные слова? На утро катают по окрестностям, показывают имение. Всегда найдется что-то интересное… показать… Тебе виднее. Не смотри на меня так, лучше скажи, какое слово оказалось тебе непонятным?
        - Ты уже был у меня в гостях. И налил там лужу.
        - Это на базе? Я все уберу!
        Улыбка интереса на лице Анны сменилась улыбкой удивления.
        - Все ясно, Фрей. Чтобы пригласить тебя в гости, я должна сначала выйти замуж, затем…
        - Нет! Нет! Нет! Нет! То есть, я не это хотел сказать. То есть, замуж - конечно, но не по случаю моего визита. Господи, что я несу! Короче, если ты живешь одна…
        - Допустим.
        - Совсем одна?
        - Предположим.
        - … И если к тебе в гости пришел мужчина. Ну, скажем, существо противоположного пола, чтоб понятнее было.
        - Не волнуйся, Фрей. Мне понятно.
        - Что тебе понятно?
        - Я знаю, что такое «существо противоположного пола». Не тяни время.
        - В таком случае, ты должна быть готова к некоторым мероприятиям, связанным с присутствием в гостях подобного существа. То есть иметь в виду, что такие мероприятия теоретически возможны.
        - Какие мероприятия?
        - Как же тебе объяснить? Обоюдно приятные. Проявление повышенного интереса, если угодно. А в случае взаимности и более того…
        - Более чего?
        - Послушай, я… неважно пользуюсь языком…
        - То, чем ты пользуешься сейчас, Фрей, языком не называется. Это жизненные шумы. Так, более чего?..
        - Знаешь, это проще попробовать, чем объяснить. Если, конечно, захочешь.
        Анна перестала улыбаться и съежилась, будто внезапно похолодало, а Фрей с трудом подавил в себе инстинктивное желание обнять ее: святой закон джунглей - инопланетян руками не лапать, особенно молодых инопланетенышей. На этот счет в его фактурном языке была одна полезная заповедь: не приставай, да не послан будешь… Однако, инстинкт дикаря диктовал ему совершенно иные импульсы.
        - Давай-ка, Фрей, ты это «более того» проделаешь на ком-нибудь еще, а я погляжу.
        - Вот дуреха! На такие зрелища глядят только извращенцы. Да ты мне за это должна будешь уши оторвать. Если, конечно, я тебе хоть сколько-нибудь нравлюсь.
        - Такое впечатление, что мы говорим об элементарных вещах, но ты специально стараешься забраться в дебри, чтоб я почувствовала себя идиоткой: пригласить тебя в гости, чтобы кормить - какая пошлость! Потом еще и уши оторвать, чтоб ты не сомневался в моем к тебе хорошем отношении. Это, конечно, пикантно, но не проще ли поверить на слово: да, Фрей, ты мне нравишься. В тебе что-то есть.
        - А что ты будешь делать, если я захочу рассмотреть твое тело?
        Анна рассмеялась.
        - Зачем?
        - Думаю, что получу от этого удовольствие.
        - Вот это да! - Она обняла себя за плечи. - Вот это уже интересно.
        - Даже более того… - Фрей почувствовал, что теряет контроль не только над импульсами, но и над языком, как несколько лет назад, когда впервые попробовал выражаться на ЯА с помощью речи.
        - Ты соображаешь, что говоришь?
        В этом состоянии он действительно способен был наговорить лишнего, но сворачивать с «транзита» было поздно.
        - Похоже, я предлагаю тебе поэкспериментировать в области секса?
        - Нет, ты не соображаешь, что говоришь, - смеялась Анна. - Это не похоже. Это именно так и есть. Ты исключительный оригинал, если решил, что это может получиться.
        - Ну, что-нибудь получится. Должно, по крайней мере. Я кое- что понимаю в анатомии твоей расы - все не так безнадежно.
        - Ах, вот даже как! Понимание расы у тебя начинается с анатомии? Да ты маньяк! Зря меня не пугали в детстве фактуриалами, - Анна поднялась и не без чувства собственного достоинства продефилировала мимо него в направлении галереи.
        - Аннушка, признайся, что ты просто трусиха!
        Она сердито обернулась. «Сейчас в меня что-нибудь полетит, - решил Фрей и огляделся, - скорее всего, макет Земного шара… будет надет мне на голову». Он так ярко представил себе это зрелище, что не смог удержаться от хохота: «Давай, сделай что-нибудь, вредная девчонка!».
        - Если ты, дремучее мохнатое существо, - ответила ему Анна, - прогулявшись по Аритабору, решил, что для тебя нет ничего невозможного, ты не иначе как ошибся адресом. Тебе было бы полезнее вернуться в свой заповедник, пока еще не остыли инстинкты… - с этой фразой она удалилась и провожать себя не велела.
        «Что б я что-нибудь понял… - подумал Фрей, - что б я хоть что-нибудь понял!»
        Глава 31
        В скором времени Ксарес получил из Аритабора безжизненное тело Матлина. Точнее, жизнь в этом теле некоторым образом присутствовала: оно вполне самостоятельно перемещалось по комнате и активно ворочалось в кровати по ночам, но на вопросы не реагировало, пищи не принимало, при попытке осмотра оказывало сопротивление и живых гуманоидов (включая родственную фауну) видеть не хотело. Ксарес, грешным делом, решил, что дело - дрянь. Тем более что из Аритабора никаких разъяснений по поводу происшедшего не последовало. Но тело, належав мозоль на боку, кое-как само взяло себя в руки и так же, не затруднив себя разъяснениями, убралось обратно в Аритабор. А Ксар, проследив по «навигатору» маршрут его отбытия, вздохнул с облегчением.
        - Надо делать свое дело и не забивать голову ерундой, - наставлял Раис, - не существует посторонних проблем, когда есть чем заняться в этой жизни. А если не перестанешь выдумывать себе проблемы - угодишь на «тест», так и знай!
        - Хочешь сделать из моих нервов прическу?
        - Это ощущения колоссальной мощности. Твой фактурный секс с «тестовой программой» и близко не лежал…
        Фрей откинулся в кресле.
        - Оказывается, у стен Аритабора есть уши по имени «Раис»?
        - Безусловно. Вы так внятно скандалили, что я не знал, чем их заткнуть. Слышно было на три галереи вниз. Нет, действия такого уровня здесь, клянусь, впервые. Я всякое видел и слышал, но ты превзошел самые смелые ожидания. Потрясающие способности к адаптации! Можно сказать, уникальные.
        - Ты мною разочарован?
        - Я восхищен! Потрясен твоей наглостью! Похоже, в фактуре ты пользовался большим успехом у женщин.
        - Только не у тех, которые нравились мне.
        - Знаешь, почему? У стен Аритабора еще не выросли уши, которые называются «Фрей».
        Фрей промолчал, чтобы не продолжать этого разговора, но Раис устроился напротив него и уперся руками в подлокотник его сидения.
        - Хорошо, я объясню тебе кое-что о ее сексуальности.
        - Шутишь… - не поверил Фрей.
        - Не тот случай, чтобы шутить. Со своей прытью ты дойдешь до этого опытным путем раньше, чем начнешь понимать, что к чему. Я объясняю только для того, чтоб ты не влип еще раз в одно и то же недоразумение: о своих фактурных удовольствиях здесь можешь забыть навсегда!
        - Уже забыл, - согласился Фрей и низко опустил голову, - давно забыл…
        - Только не надо думать, - оживился Раис, - что эти юные особи только и делают, что бороздят своей шхуной зону Аритабора и молотят без толку языками. Они занимаются любовью гораздо чаще, чем тебе кажется. Иногда у меня бывает впечатление, что они только и делают, что занимаются любовью… до изнеможения, до потери рассудка; со всеми подряд без разбора, - Раис выдержал паузу, будто припоминая, когда в последний раз от бонтуанской шхуны перепадало ему лично… прочувствовал еще раз пережитые ощущения и, устроившись напротив Фрея поудобнее, продолжил: - Но, в отличие от тебя, они изначально застрахованы от отсутствия взаимности у партнера. Ты уже понял, о чем идет речь?
        - Еще не понял, - признался Фрей, - но уже завидую.
        - Они застрахованы даже от несогласия партнера. Кроме того, они умеют прекрасно обходиться без партнера вообще.
        - Понял.
        - Ничего ты не понял. Ты представить себе не можешь, сколько раз эта девчонка занималась любовью именно с тобой.
        - В своих дурацких фантазиях…
        - Отнюдь не дурацких… Ее фантазия способна дать ей гораздо больше, чем ты всем своим нажитым опытом и чувствами; в таких красочных диапазонах, которые ты представить себе не способен. Я уже не говорю о способах извлекать из тебя удовольствие - этого даже я не могу себе представить. Но уверяю тебя, ее способы к твоим возможностям не имеют никакого отношения и все, что ты называешь сексуальным, может отвратить ее раз и навсегда. Ты не хочешь понять: у них удовольствия такого свойства уже не связаны с продолжением рода и все эмоциональные переживания давно переместились сюда, - Раис погладил Фрея по голове, - и только отсюда возможно управление состоянием организма. Ей нужен был ты - видеть тебя, наблюдать, а иметь возможность общения - это уже выше мыслимого удовольствия. Они, как правило, вообще обходятся без общения, которое рискует поломать кайф. Они умеют терять половую ориентацию и переключаться на совершенно абстрактные вещи, которые для тебя могут вовсе не иметь отношения к сексу. Так что, имей в виду, Фрей, пока с фантазией у тебя не густо - вы не пара.
        - А потом… тем более не пара.
        - Я понимаю твои проблемы, собственник чувств. Такие вещи не воспринимаются сразу. Для фактурного типа они совершенно не приемлемы. Однако твое положение выгодно тем, что когда-нибудь ты сможешь сравнить то и другое.
        - Тогда у меня будет достаточно развитая фантазия, чтобы обходиться…
        - Когда-нибудь, - остановил его Раис, - у тебя будет достаточно возможностей, чтобы понять: «нумерация вагонов начинается с головы поезда». А если она у тебя всю жизнь будет начинаться «с хвоста» - ты так и останешься фактурным маньяком.
        - А что мне прикажешь делать со своим «хвостом»? - вскипел Фрей. - Отстегнуть его от «состава»?
        - Сделай так, - развел руками Раис, - чтоб «хвост» не диктовал направление локомотиву. Вначале будет трудно. Надо надеяться на лучшее. А это значит - искать выход.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. «Тест»
        Описание «теста» идет только с мемуаров Матлина, где-либо еще информацию о нем найти не удалось. Но не думаю, что это изобретение посредников или бонтуанцев. Вероятнее всего, стандартный психологический трюк, используемый в случае некоторых типов жизненно приобретенных расстройств. Он удобен тем, что позволяет обходиться без «механического» вмешательства в структуру мозга. Подобные трюки могут быть противопоказаны некоторым типам существ даже на самых «низких оборотах», потому что способны привести к хроническому расстройству. Другие же существа, напротив, имеют склонность им злоупотреблять и превращать вполне медицинскую процедуру в подобие наркотического стимулятора. Третьи… к которым, для примера, относятся оптималы, имеют врожденный «тест» - дар природы, гарантирующий им пуленепробиваемую психику в любых жизненных катаклизмах.
        Почему-то принято считать, что на фактуриалах эти опыты наиболее эффективны. Но тут уж, как посмотреть: что гуманнее, заставить такое существо сразу пройти рискованную прививку или ждать, вдруг еще обойдется. Матлин утверждает, что в его случае все как раз таки должно было обойтись…
        Как выглядит эта штука и по какому принципу работает, не столь уж важно. Интересен сам эффект. Пациент помещается в пространство, заполненное особой средой, парализующей его способность отличать реальность от видений. Параллельно идет воздействие на подсознание, из которого одна за другим, по степени возрастания, извлекаются все причины его нервных расстройств - прием явно гипнотический. Вероятнее всего, это самогипноз на совершенно конкретном возбуждающем эмоциональном фоне. Когда эти две «параллели» пересекаются - «тест» начинает аналитическую работу. К примеру, если испытуемый больше всего на свете боится умереть от пули, на него воспроизводится красочная картинка собственного расстрела с обязательной, нагнетающей атмосферу преамбулой поимки, прочтения приговора, приготовлений для приведения приговора в исполнение и, наконец, ярчайшей развязкой, где пуля будет лететь так медленно, чтобы жертва имела «удовольствие» прочувствовать до конца всю неотвратимость ее устремлений. При этом у пациента нет ни малейшего шанса очнуться от кошмарного сна или хотя бы заподозрить, что все это - не более чем
игра на подсознание, - главное условие работы «теста» это абсолютная уверенность в реальности происходящего. Если попадается представитель расы с природным иммунитетом против иллюзий, у которого отсутствует функция мозга, позволяющая воспринимать туфту за чистую монету, «тест» отключается и просит его выйти вон. К слову сказать, земляне такого иммунитета лишены и они не единственные.
        В начале работы «теста» задается оптимальный «уровень напряжения», соответствующий физическим возможностям организма. В процессе этот уровень автоматически доходит до максимального, затем происходит так называемый «сброс» или «рассечение» - состояние, при котором психический накал любой мощности лишен возможности влиять на физическое состояние организма. После «теста» эти связи чаще всего восстанавливаются, но иногда нет. До стадии «рассечения» любая картинка на подсознание обратима и прокручивается сколько угодно раз: с каждым может случиться, к примеру, инфаркт, попытка самоубийства в контексте сюжета или слишком сильный шок - для «теста» это неприемлемо. При малейших признаках опасности он будет останавливать сцену, возвращаться в исходную точку и начинать сначала, оставляя пациенту лишь информационную память события и убирая эмоциональный эффект от него. И так до полного торжества: с какой бы скоростью не летела роковая пуля, она должна восприниматься, как «не более чем летящая пуля», а перспектива собственной смерти - «не более чем перспектива смерти», но не вселенский кошмар.
        «Тест» сам определяет, когда клиент «готов». Иногда моделирует собственные, совершенно сюрреалистические картинки, требуя продолжения работы, если видит в этом необходимость. Стандартный «тест» со всеми перерывами и расслаблениями обычно занимает несколько суток. Все можно считать законченным только после того, как «тест» сам отказался от пациента, а не взял тайм-аут по его поводу на всю оставшуюся жизнь. Иногда он начинает заниматься прогностикой и моделирует будущие психотупики - это считается редкой удачей, потому что «тест», как правило, не ошибается в прогнозах. Пациент, только что прошедший эту «экзекуцию», обычно все помнит, но мало что соображает и, мягко говоря, выглядит неважно. Но, по прошествии времени, эффект теста обязательно дает о себе знать. Само собой, что фактуриалу, прошедшему это, возвращение домой противопоказано. Он уже вряд ли выживет, будучи уязвимым в элементарных бытовых ситуациях, утратив свои прежние (фактурные) психические ориентиры. То есть, вряд ли он имеет шанс дожить до естественной смерти.
        Эффект «теста» иногда сопровождается побочными явлениями и вне фактуры, которые со временем проходят. С одним из таких явлений Матлину повезло особо, потому что оно оказалось на редкость жизнестойким. В мемуарах Матлин называл его «МФ-дубль» - что-то вроде бандитской клички, но обо всем по порядку…
        Описания «теста» находятся почти в самом конце мемуаров, а на том месте, где они хронологически должны располагаться, - зияет внушительная дыра… Во всяком случае, хроника ЦИФа этого периода отсутствует. Но первое появление МФ-дубля примерно совпадает с возвращением автора к своим рукописям и наводит на некоторые пессимистические размышления относительно последствий «теста». Впрочем, как бы то ни было, это не мое дело.
        Глава 32
        «А не взять ли мне в дорогу спортивный костюм», - спросил себя Матлин, но, посмотрев по очереди на все измерители времени, присутствующие в особняке, испытал приятное чувство стыда за свое разгильдяйское поведение. Конечно, шорты были бы куда более уместны, к тому же он успел неплохо загореть и набраться радиации. Если б его уже несколько дней не ждали в Аритаборе, он вряд ли вообще заставил бы себя подняться с дивана.
        Матлин представлял себе все, что скажет ему Анна. К примеру: «Где ты шлялся, лоботряс этакий?» «Прости, моя прелесть, шеф заставил выкопать картошку под угрозой голодной зимы и перспективы до конца своих дней глотать «гербалайф» и «ширяться» физиологическим раствором. Что такое «гербалайф» - это иностранное слово, моя радость, ты все равно его не поймешь. Этим словом я называю все, чем цифовские изуверы пичкают своих подопечных, когда те отказываются копать картошку, чтобы они не утратили свой драгоценный пищеварительный тракт. Чтобы ни в коем случае этот тракт не простирался по лабораторному столу, а был, если не при деле, то хотя бы при месте. Но, душа моя, поползав полдня с лопатой по огороду, я уже не знаю, где ему место… Шеф говорит: «Это тебе не родная фактура. Ни на магазины, ни на рестораны не рассчитывай». Хорошо, что не заставляет пасти стада на склоне горы в заповеднике. Ему еще не пришло в голову разбавить мясом мой овощной рацион. Хотя после «гербалайфа» мне вообще ничего не хочется. Разве что домой к маме и, может быть, чего-нибудь с уксусом и перцем. Слушай, а почему ты решила, что
должна меня понимать? И кто сказал, что я позволю тебе такое удовольствие? Знаешь, у меня впечатление, что я выиграл в лотерею что-то глобальное, немыслимое, похожее на огромный дачный участок, а теща, которая будет его обрабатывать, к выигрышу не прилагалась. Шеф никому не позволяет мне помогать. Говорит: «Его фактурные проблемы - посмотрим, как он будет решать их сам». Все это у него называется одним словом «цивилизация». Так что, мадам, до механизации труда в ЦИФе сменится еще не одно поколение экспонатов, надорвавшихся от рабского труда. Прошу извинить, объятия Морфея застигли меня врасплох. Обещаю вам, впредь этого не повторится».
        - Где ты шлялся, лоботряс! - набросилась на него Анна. - Опять захрапел на своих грядках? Что с тобой? До сих пор от «теста» очухаться не можешь? Я узнала кое-что о твоей «мадам», но не уверена, что эта новость тебя взбодрит.
        - Надеюсь, речь пойдет не о всемирном потопе?
        - У нее родился сын.
        - Кто?
        - Маленький мальчик, - Анна развела руками как раз на величину новорожденного младенца, - такой же вредный, как ты.
        - Я счастлив. Если б он был так же вреден, как его отец - потопа не миновать. Что ж, мне остается себя поздравить с этим событием…
        Но Анна уже не слышала поздравлений, а с интересом рассматривала что-то за его спиной. Это «что-то» Фрей сам обнаружил впервые и многое отдал бы за то, чтобы Анна любовалась этой штуковиной на ком-нибудь еще. От его спины отделилось и неуверенной походкой ушло вглубь оранжереи эфироподобное существо, до неприличия похожее на самого Фрея. Существо походило, побродило, вдруг нервно задергалось, стало хватать себя за волосы и набрасываться на Фрея с беззвучными репликами, судя по артикуляции, местами нецензурные, типа: Что ты наделал… так тебя… Как ты мог… такой-то!.. это допустить! Ты отдаешь ли себе отчет в том, что произошло?
        - Хм, - удивился Фрей. - Это еще что такое? Уберите от меня этот глюк…
        «Глюк» бушевал, стучал ногами по полу, даже пытался надавать Фрею по мозгам. Но, в конце концов, успокоился и, сердито постояв рядом со своим обидчиком, растворился в нем, как ни в чем не бывало. Анна прокомментировала этот факт довольно конкретно: «Фрей пришел в себя». С тех пор именно этой фразой заканчивалась каждая вылазка МФ-дубля.
        Второй раз Фрея «вывело из себя» известие, что срок пребывания Перры в его распоряжении подошел к концу. Машину следует вернуть владельцу в обмен на захваченный им корабль. Суф столкнулся с сиамствующими Онами неожиданно в технопарке ЦИФа и безуспешно пытался им объяснить, что «то барахло», как в комиссионке, возврату не подлежит, и уж тем более не меняется на Перру. Более того, «пряник» привязался к новым хозяевам, за ним требуется специальный уход, и планы Матлина давно изменились. Он больше не путешествует по ареалу багажом и если его как следует рассердить, в нем может проснуться фактуриал, с которым крайне опасно иметь дело. Но Оны требовали «того самого фактуриала» и с Суфом обсуждать дела отказывались. «Как знаете, - предупредил их Суф, - я его приглашу, а дальше - пеняйте на себя».
        Явившись на место событий, Матлин не сразу их разыскал в помещениях парка. Гораздо больше в поисках повезло МФ-дублю, надломленному тяжелой жизнью; и он, падая на колени, жалобной мольбой стал увещевать Онов на своем немом языке не отбирать «родненького пряничка», приправляя свои вопли соплями и сентиментальными аргументами, не имеющими никакой ценности в глазах прагматически мыслящего существа.
        Оны обалдели от неожиданности и бросились за разъяснением к Суфу.
        - Так что, это и есть тот парень, с которым нам предстоит иметь дело?
        Но Матлин уже «стоял на пороге» и, к своему удовлетворению, созерцал Онов в натуральную величину. Они действительно выглядели как сиамские близнецы и ростом едва доставали ему до пояса. Разве что, разорвав их пополам и установив друг на друга, с ними можно было чувствовать себя на равных.
        - Нет, ребята, дело вам придется иметь со мной. Так что слушайте внимательно, отдельно для каждой головы повторять не буду: ваша машина, которая мне досталась при очень некрасивых обстоятельствах, мне до сих пор нужна. Поэтому назад вы ее не получите. Свой агрегат я оставляю за нее в залог и советую обращаться с ним бережно, потому что с ним у меня связано много дорогих воспоминаний. Я все доходчиво излагаю? Если что не ясно - лучше сразу переспроси(те), а если ясно - загружайтесь обратно и проваливайте отсюда с миром.
        Оны оказались благоразумными существами и, не мешкая, поступили, как было велено.
        Следующая серия «выходов из себя» у Матлина случилась по причине гораздо более уважительной. О ней речь пойдет в следующей главе. Но, нужно отметить, что эти выходы оказались последними. Вскоре после них МФ-дубль стремительно утратил свою яркость, активность и бесследно исчез.
        Глава 33
        Из Аритабора Матлина вытащило тревожное сообщение: сработал передатчик Суфа, оставленный в Акрусе, и принес известие не слишком обнадеживающее, зато лаконичное: «Спаси меня».
        - Все, - развел руками Суф, - извел своего дуна красноперого? На этом оборудовании я без него в Акрус не пойду. Если ты, конечно, намерен забирать Гренса…
        Но Матлин, не теряя времени, развернул болф в направлении бонтуанской платформы и запросил экстренную связь.
        - Они помогут найти того навигатора бонтуанца. Иди на пульт, ты должен говорить с ним… Я только испорчу все дело. Суф, не спорь, это единственная возможность.
        Суф нехотя, осторожно, но все-таки отправился на пульт.
        - С чего ты взял, что мы договоримся с этим навигатором? Что ты о себе вообразил?
        - Мне точно известно, что он регулярно ходит в Акрус.
        - И все? Хорошо, давай сюда бонтуанцев и отойди подальше от пульта, а еще лучше - возьми Перру и уберись с корабля.
        Пока Суф работал на связи, а длилось это несколько часов подряд, Матлин опасался даже приблизиться к пилотской, даже включить смотровую панораму - там стояла подозрительная тишина, изредка нарушаемая протяжным гулом. Он не один километр намотал пешком по внешней палубе, но так и не доставил Суфу удовольствия убраться от болфа подальше. Единственное, чему его научил Ареал сразу, окончательно и наверняка - это длительным ожиданиям. Порой слишком длительным, никак не рассчитанным на срок его человеческой жизни. Но Матлин смирился с этим так же, как Суф с его длинной шевелюрой. Он мог ждать часами, неделями, месяцами - главное, чтоб цель того стоила. «Феликс, - говорил он сам себе, - если ты можешь сделать это быстрее - пожалуйста, сделай… А если нет - расслабься и не порть зря настроение самому себе».
        - А! Ты еще здесь! - донеслось до него, наконец, из недр пилотской палубы, не иначе, как произошла автоматическая проверка отсеков и запеленговала инородный организм, маячащий по внешнему контуру. - Так и быть, возьму тебя с собой… на прогулку…
        - В Акрус? В Акрус? - оживился Матлин.
        - Ну, да. Это самое подходящее место для прогулки, - проворчал Суф. - Ничему тебя жизнь не научила, только зря на тебя время потратила.
        Навигатор бонтуанец обладал всеми привычками опытного мадистолога. Он послал на болф Суфа схему своих ближайших маршрутов, подтвердил, что Акрус входит в его ближайшие планы, а со всеми остальными проблемами велел прибыть лично.
        - Имей в виду, - наставлял Матлина Суф, - если вдруг он начнет задавать вопросы - отвечай, как на исповеди, даже если они покажутся тебе странными. Спросит, каким образом ходили в Акрус в прошлый раз - говори как есть. Если заметит, что ты лукавишь - никаких дел с нами иметь не будет никогда!
        Матлин, не мешкая, принялся составлять речь, в которую на минимум времени уложилось бы максимум информации. С этой задачей они двинулись в путь, а когда схема маршрута показала приближение к кораблю бонтуанского навигатора, обе машины сошли с транзитной сетки и состыковали приемные мосты, - речь Матлина близилась к завершению. Но, оказавшись внутри той самой бонтуанской махины, похитившей его несколько лет назад, - он уже начисто забыл, с чего начинать.
        Их пригласили в карантинный зал, предназначенный для приема посетителей и имеющий связь с диспетчерским пультом. Но на панораме изображения навигатора не появилось.
        - Что ж, давай… - толкнул его Суф, - кажется, он готов тебя слушать.
        И Матлину ничего не осталось, как дать… Давал он без малого полчаса подряд - такой длительной болтовни не выслушивал еще ни один живой навигатор, но заподозрить в этом что-то неладное было чревато. «Держи свои мысли при себе, - говорил ему в такой ситуации Раис, - если не умеешь думать, лучше пой революционные песни». Матлин прошелся с самого начала похищения, с того, что знал лишь со слов Гренса, и убедительно закруглился на том, что участь Гренса вызывает у него серьезное беспокойство. Что в Акрусе с ним происходит что-то неладное, что-то останется темным пятном на совести тех, кто подверг его таким жестоким испытаниям…
        Присяжным заседателям давно пора было захлебнуться в слезах. Матлин же до самого конца не был уверен в том, что его слышат. Но, как только речь была закончена, слепая панорама сдвинулась с мертвой точки и, вместо того, чтобы показать навигатора, захватила в контур сначала его, затем Суфа.
        Вопросов не поступило. Никаких признаков жизни в диспетчерской тоже не появилось. Матлин знал, что серьезные навигаторы своему внешнему виду значения не придают и частенько вовсе его не имеют. Они существуют биологической субстанцией в организме своей машины и могут годами ее не покидать. Поэтому перспективы лично увидеть своего похитителя были ничтожно малы, но вдруг среди карантинного зала возник защитный купол, в котором появилось существо неопределенной расы, наглухо закупоренное в бесформенный защитный кокон, увенчанный неким подобием направленного в сторону капюшона. Зрелище показалось Матлину жутковатым. Такой амуницией пользовались лишь самые физически уязвимые существа, не выносящие даже малых доз ультрафиолетового излучения.
        - Он будет принимать информацию о Гренсе лично и только с координатора манжета, - объяснил Суф, - отстегни координатор и медленно отпусти.
        - Как?
        - Просто положи на пол.
        Матлин попытался уронить капсулу, но она замерла в воздухе, повисела минуту и перевернулась.
        - Все. Аккуратно возьми и засунь на место.
        - Что он решил? - спросил Матлин. - Что нам делать?
        - Уже ничего. Если получится, он заберет Гренса сам. Мы ему не нужны. Если не получится - значит, не получится.
        - Мы остаемся?
        - Да, - произнес Суф после недолгой паузы. - Подойди к куполу как можно ближе и замри. На твоем координаторе была лишняя информация. С лишней информацией он в Акрус идти не хочет. Он должен ее сбросить.
        Матлин приблизился к куполу и замер. Можно было бы, конечно, напрячь воображение и представить себе существо, находящееся под суперзащитой. Наверняка оно как-то выглядело и забавно копошилось внутри кокона, как маленький лягушачий головастик. Плазматические коконы обычно используют существа, не имеющие опорно-двигательной системы. Интересно было бы себе представить его естественно-фактурную среду, если, разумеется, он не забыл, что это такое. Но «капюшон» на голове навигатора неожиданно развернулся в сторону Матлина, и все потуги воображения в один момент показались ему бессмысленным баловством. В глубине прорези зияла черная пустота, из которой прямо на него волчьим глазом мерцало пять едва различимых светящихся точек.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Опыты мадистологии (19-я Книга Искусств. Хроника Астари)
        Возможно, этот фрагмент окажется здесь преждевременным - не страшно. Гораздо хуже, если нужного фрагмента в нужном месте не окажется. Если уж повествование идет, а точнее, отталкивается от 19-й КИ, где иногда встречаются противоречивые сведения о мадисте, объясню вкратце, что именно меня спровоцировало на преждевременную главу. Дело в том, что мемуары Феликса Матлина к этому времени прошли свои добрых две трети и, если в дальнейшем будут встречаться упоминания об этом персонаже, то из иных источников. Примерно в конце мемуаров приводится описание «теста». Вряд ли стоило воспроизводить это описание в первозданном виде, обрывками хаотических воспоминаний, половина из которых, бьюсь об заклад, никакого отношения к «тесту» не имеют. Но есть в этих обрывках одна деталь, принципиальная для будущего развития сюжета: некоторое время после «теста» Феликса навязчиво посещало одно и то же видение: квартира, женщина с маленьким ребенком, которого она старательно оберегает от посторонних взглядов: «Ты больше всех не желал его появления на свет, ты не имеешь права подходить к нему близко, даже думать о нем…» И
Феликс пытается заглянуть рассерженной матери через плечо, чтоб разглядеть это недоступное существо, которого, по всем разумным законам природы, не должно было быть. Но когда ему это удавалось - он обнаруживал, что у ребенка нет лица, пальцев, будто это не человек, а биологическая заготовка, из которой только предстояло вылепить человека.
        Раис не соврал Матлину, когда сказал, что из посредников могли бы получиться неплохие мадистологи, но Раис не сказал ему главного, почему они, вопреки своему природному обыкновению, не слишком увлечены этой «закрытой» темой; и в чем заключается существенный вклад посредников в странную науку мадистологию. Не скажу, что этот вклад чересчур велик в соотношении с заслугами других признанных авторитетов этой области. Подобные вещи тоже иногда называются «началами наук». Речь идет о технике безопасности и только о ней. Возможно, именно в этой, предложенной посредниками мере предосторожности и следует искать причину их взаимного нейтралитета с мадистой.
        Начало истории относится к постаритаборскому периоду, когда к посредникам обратились существа, относящие себя к одной из ветвей цивилизации Хаброна, которая здесь еще никоим образом не описывалась и к Кальте отношения не имеет. Проблема состояла в изучении совершенно нового явления: «Похоже, мы задели цивилизацию, существующую в необычной для нас среде, - объяснили посредникам хаброниты, - похоже, мы не сможет друг друга понять, а это сейчас жизненно необходимо. Способу их языка мы не можем найти даже приблизительного аналога». В качестве переводчиков посредников использовали часто и охотно, и если вдруг где-то сталкивались два непонятных друг другу способа передачи информации - само собой, между ними должен был появиться кто-то, способный уладить эти проблемы.
        Проблема же заключалась в том, что хаброниты, совершенно интуитивным образом умудрились совместить каналы ИИП с Е-инфополем там, где они в принципе считались несовместимыми. К счастью, этим занималась лишь небольшая группа «смертников» изолированно от внешнего мира. То, что получилось в результате этой деятельности, и стало тем самым «неопознанным явлением» языку которого аналогов в ЯА не нашлось.
        Цивилизация Хаброна до той поры еще не сталкивалась с мадистой, даже с явлениями, похожими на нее и, естественно, грамотно объяснить суть происходящего было невозможно. Поэтому аритаборские переводчики, прибыв лично на место происшествия, сразу оказались в эпицентре события. Зрелище казалось ужасающим: каналы ЕИП действительно были вскрыты, но принимали информацию уже умалишенные существа. Информационный поток имел напор чудовищной силы, способной парализовать каналы-приемники, «прорвать дно» во всех имеющихся в наличии архивах и замкнуть процесс. После чего всю экспериментальную территорию надо было срочно уничтожить, как пораженную смертельным вирусом. Умалишенные лаборанты пытались выровнять напор в каналах, но сами становились частью этой адской машины, и реагировали на окружающий мир лишь по схемам, задаваемым оголенным ЕИП. Эта реакция и выполняла роль «непонятного языка» в последующей мадистологии он получил название «языка мадисты», обладающего многими достоинствами перед ЯА. Как, например, мощностью инфопотока, способом концентрации и неограниченными адаптационными возможностями,
грамотное применение которых способно начисто снять любые языковые барьеры. Хаброниты, неожиданным образом включенные в язык мадисты, не могли иметь понятия о грамотном применении языка, за что и поплатились психическим расстройством, а психика, нарушенная посредством ЕИП, практически не восстановима.
        После этого печального события в науке мадистологии появилось два принципиальных прорыва, которые, собственно, дали возможность заниматься этим явлением как наукой, а не феноменом, наблюдаемым от случая к случаю.
        Во-первых, это дало повод задуматься о том, что есть «субстанция личности» (биологического или небиологического существа, естественного или искусственного происхождения, имеющего шанс «сойти с ума»). Субстанция личности, осознающая свое присутствие в данном месте в данное время и воспринимающая «в себя» окружающий мир - возможности ее риска, самоанализа, пределы и вероятности восприятия. Этот повод задуматься сам по себе требует осторожности и грамотной подготовки. Для фактуриала такая подготовка практически не реальна и чревата двумя крайностями: цепной реакцией восприятия или зацикливанием его… и то и другое, со знаком «минус» или «плюс» в равной степени сумасшествие. Для существа, адаптированного к Ареалу, такое напряжение психики может быть в порядке вещей. Этих уровней напряжения и уровней психического иммунитета существует безумное множество, на все случаи проявления мадисты. На хорошей основе любую из них можно наработать тренингом за несколько лет; на фактурной основе, которая имеет мало шансов оказаться хорошей, почти всегда (за исключением, разве что, чистой линии фактуры) необходимы
несколько мутационных поколений. Если эта подготовительная работа успешно завершена, можно начинать иметь дело с основой мадистологии, которая и является единственной заслугой посредников в этой области - это я опять о той самой «технике безопасности» - защите мозга, без которой науки, как таковой, не существует. Защита мозга может быть самой разнообразной, даже у тех, кто с мадистологией иметь дело никогда не собирался - это уже побочная польза. Мозг мадистолога требует защиты особой, устроенной таким образом, чтобы усложнять и укреплять самое себя от каждой попытки мадисты ее нарушить, поскольку мозг - их первый и единственный рабочий инструмент. Применение такой защиты автоматически подразумевает свой этический кодекс, называемый «кодексом доверия», который должен прилагаться к делу как инструкция пользователя, как негласный, неписаный закон, гарантирующий исправность и максимально эффективное применение этой защите:
        - наука, в которой не существует доказательств, требует особых условностей;
        - наука, представляющая собой опасность, требует особого поведения;
        - наука, предмет исследования которой противоречит логике, требует особой логики связей. Явление существует. Это не плод фантазии и не случайное стечение обстоятельств, а очевидный факт, понимание которого пока находится за пределами нашего восприятия. Но, ввиду того, что явление все-таки влияет на то, что за пределы нашего восприятия не выходит, и влияние это очевидно, мы считаем себя в праве узнать о нем. И если вспомогательные средства, позволяющие фиксировать и анализировать результаты, нами не могут быть задействованы, остается единственный метод - доверие друг к другу, как основной доступ к информационному архиву нашей работы.
        По этой ли причине или вследствие опыта проб и ошибок, мадистологи с тех времен и по сей день являют собой образец честности для всего разумного Ареала. Эти существа с врожденной честностью, тупой и прямолинейной, которая подвела бы любого человека при первой же жизненной коллизии, для них является единственной возможностью не растратить впустую свои труды; возможность существовать в совершенно чуждой для них среде и всегда иметь возможность обойти прямое столкновение с предметом своих исследований, который (по выражению Матлина) постоянно находится в состоянии самообмана, а также обмана всех окружающих. От «хроник Астари» могу добавить, что исследуемое явление так же имеет свойство покидать свою привычную среду обитания - на этот случай состояние «самообмана» может быть для них таким же единственным способом выжить.
        Не могу утверждать, что сама техника защиты мозга целиком обязана своим существованием Аритабору. Но посредники, по логике вещей, найдя теоретическую основу этой защиты, должны были первыми погрузиться в исследования. Но именно они самоустранились в первую очередь. Возникает вопрос, почему? Из-за чувства самосохранения? В этом случае, почувствовав опасность, логично было бы поделиться своими опасениями с теми, кто ее не почувствовал. Тем более что опасность наверняка бы имела глобальные масштабы. Истинной причины установить так и не удалось. Если кого из посредников где-нибудь припирали к стенке вопросом: «почему ж ты… с твоими природными посредническими способностями, не хочешь даже попробовать?» - ответы были похожи друг на друга, будто их штамповали на одном конвейере: «Невозможно изучить явление, которое не созрело для того, чтобы дать себя изучить. Здесь дело не в нас и не в них, а только в бесполезной трате времени». То есть, перевожу: если когда-нибудь мадиста явится в Аритабор с белым знаменем, чтобы упросить посредников сесть с ней за стол переговоров, те тот час же бросят все дела и
проявят в полной мере все свои незаурядные посреднические дарования.
        Заключается ли в этом подходе особая хитрость, выжидательная тактика или способ обезопасить себя? Неизвестно. Только мадиста их действительно, на удивление, мало беспокоит. «У нас суверенитет, - говорят посредники, - такой суверенитет дороже принципа».
        Глава 34
        По истечении условленного срока, Суф привез в ЦИФ контейнер, переданный ему очередной вернувшейся из Акруса экспедицией. А к тому времени, как Матлин добрался до ЦИФа, контейнер уже стоял в лаборатории, и Ксар расхаживал вокруг него с весьма озадаченным видом.
        - Там не все в порядке, - сообщил он Матлину, - я не могу вскрывать его здесь. Это надо делать в особняке и только в твоем присутствии. Объясняй ему, что хочешь, но он должен быть уверен, что находится на Земле. Иначе я не смогу его контролировать. И еще, имей в виду, что в контейнере он не один.
        Гренс действительно был не один, а с мальчишкой, которого называл сыном и который, в отличие от отца, оказался в полном порядке. До такой степени, что после вскрытия контейнера первым делом удрал и причинил немало хлопот Ксару, который «вручную» пытался его ловить по всему заповеднику, пока Матлин не испек котелок картошки с луком и не подманил обессилившего изголодавшегося ребенка на еду.
        Гренс открыл глаза сразу, как остался с Феликсом наедине, будто ждал этого момента.
        - Салют! Я рад, что ты еще жив, Феликс.
        - С чего ты вбил себе в голову, что я не должен быть жив?
        Гренс закрыл глаза и на некоторое время отключился от внешнего мира. Он постарел, сгорбился, отрастил себе бороду и шевелюру длиннее бороды, побледнел и постоянно держал пальцы сцепленными, чтоб не было заметно, как они дрожат.
        - Я на Земле?
        - Разумеется.
        - Черт вас всех дери! Я думал, ты догадаешься забрать меня куда-нибудь еще… - он прошелся к окну и взглянул вниз. Матлин встал за его спиной.
        - Павлин. Я купил его в Ялте, думал, будет красиво, но собака обгрызла ему весь хвост. Теперь он стесняется его показывать.
        - Я так понимаю, что мы не в Москве, - предположил Гренс, - и то, слава богу! Это Крым? Ты здесь живешь?
        - Точнее, отдыхаю.
        - Поздравляю. Если можно, я поживу немного у тебя. Ах, да! Голли! Если разрешишь, он тоже здесь поживет. Он читает мне вслух на ночь. Это успокаивает.
        - Надеюсь, сам ты еще не разучился читать? - Матлин торжественно возложил на подоконник первый рукописный вариант мемуаров. И Гренс с интересом пощупал рукопись.
        - Не маловато ли? Сколько лет, Феликс! Сколько впечатлений! Откуда в тебе столько отвращения к написанию мемуаров? А впрочем, я знаю - ты сделал это только для меня, хотел уважить убогого архивариуса. Спасибо, - он вернулся с рукописью на диван и зашуршал страницами в самую середину тетради. Но, прочтя пару строк, отложил. Пальцы его стали дрожать сильнее прежнего, а на глаза навернулись слезы.
        - Нет, Феликс, я не в состоянии… Я не могу понять, зачем ты притащил меня на Землю? Не мог найти местечка поскромнее? Эти рукописи мне нужны были там… Я без них - как слепой червяк в темной банке. Теперь мы с тобой могли бы сделать все! Только мы вместе, а ты… взял и притащил меня на Землю! Ну что тут скажешь!.. Да еще собираешься развлекать фантастикой, - он указал дрожащим пальцем на мемуары, - да меня с детства тошнит от фантастики!!! Особенно от той, что претендует на правдоподобие. Я все равно, никогда и ни за что не смогу поверить в эту липу!!! Ты считаешь меня ненормальным?
        - Послушай, приятель, а ты действительно… не тронулся ли?
        - А ты действительно хочешь знать, тронулся ли я? Как бы тебе хотелось? Как бы это лучше уложилось в твой сюжет?
        - Собственно… - замялся Матлин, - мне наплевать. Во-первых, это не мой сюжет; во-вторых, это такой «сюжет», что все, что бы с тобой ни случилось, в него прекрасно уложится, так что зря не волнуйся. Лучше отдохни, приди в себя, - он присел на край дивана рядом с трясущимся Гренсом. - Тебя что-то напугало в архиве? Ты понял, что произошло с первой цивилизацией Акруса, и от этого тебя трясет?
        Гренс неуверенно кивнул.
        - Ты все расскажешь мне, правда?
        Гренс еще раз кивнул и начал теребить уголок тетради.
        - Конечно, - произнес он с дрожью в голосе, - когда-нибудь мне все равно придется об этом рассказать, но это будет еще одна фантастика, в которую не поверит ни один нормальный человек.
        - Если даже тебе когда-нибудь удастся убедить себя в том, что все, что с нами произошло - фантастика, от твоего сумасшествия не убудет. И потом, какой в этом смысл, Андрюха, если это твоя жизнь! Какая тебе разница, поверит в нее кто-нибудь - не поверит…
        - Мы же на Земле, Феликс, это многое меняет.
        Феликс положил ладонь на свою рукопись.
        - Но именно ты, Лоин Гренс, будучи на Земле, способен поверить всему, что здесь написано?
        Гренс вытянул мемуары из-под ладони, схватил со стола карандаш и написал на титульном листе размашистым почерком: «Не знаю, что он здесь написал, но все написанное - чистейшая правда, потому что свидетелей этому нет. А если есть, то это лжесвидетели».
        - Хорошо, я завтра же расскажу тебе все, - принял решение Гренс, - дай мне ночь, чтобы окончательно убедить себя в том, что я сделаю это. А сейчас я хочу спать. Ты прав, мне пора отдохнуть. Отдых, отдых. Оставь меня одного.
        Ночь выдалась самой долгой и беспокойной в истории «крымского» особняка. Матлин уложил Гренса в спальне, а сам… то валялся на диване в гостиной, то слонялся по темному саду, время от времени, заглядывая к Гренсу, который мирно и безмятежно сопел поперек кровати в обнимку с подушкой. Затем снова шел бродить по дальним аллеям, чтобы шорох листьев не нарушил сна странствующего страдальца. Он даже заглянул от скуки в лабораторию Ксара, где всегда был день-деньской, чтобы отдохнуть от затянувшейся ночи. А когда первые лучи «солнца» коснулись крыши и макушек деревьев, он поднялся в спальню и обнаружил Гренса, безжизненно висящем в петле, притороченной к крюку для люстры. Тонкая веревка так глубоко въелась в шею, что голова грозила вот-вот отвалиться, а цвет лица был как раз в тон недавним густо-сиреневым предрассветным сумеркам.
        - Вот так… - произнес шепотом Матлин, - а на что ж ты еще, Феликс, мог рассчитывать?
        Он постоял немного в своей меланхолической отрешенности, прошелся по гостиной до журнального столика, на котором лежали ножницы для нарезки каминного хвороста, подпихнул под крюк табуретку, валявшуюся вверх тормашками, установил на ней маленький стульчик, валявшийся рядом с табуреткой, осторожно поднялся на это хрупкое сооружение и перерезал веревку.
        Тело Гренса с шумом рухнуло на пол. Матлин спустился вслед за ним, развернул его лицом вверх и наклонился к самому уху, будто не хотел быть услышанным кем-то, незаметно присутствующим между ними:
        - Вот так всегда… торопишься, торопишься и не представляешь себе, как долго потом приходится возвращаться…
        Третья тетрадь:
        СЛЕД МАДИСТЫ
        Сначала была любовь…
        После - не было ни черта,
        Но потом появился Бог,
        И игра была начата,
        И тогда появилась твердь,
        И ветра, и моря, и люди,
        Но за ними ходила смерть,
        И опять ни черта не будет…
        (Шутка.)
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. «Зеркальные часы Хаброна» (19-я Книга Искусств. Астарианские хроники)
        «… Через бесконечное и безначальное время-пространство, сквозь память ушедших и будущих поколений, тебе - неистовой силе, твоей бездонной памяти о будущем, сжигающей за собой мосты… от нас, плебеев бытия, тех, кто не забыл дороги к своей первобытной родине. Тебе… идолу судьбы, к чьей святыне никто из нас не смеет прикоснуться… Забвенье ведет тебя так, как нас хранит наша память, и каждый шаг отныне нас будет отдалять друг от друга.
        На этом месте в пятисотый цикл восхода Синей звезды будет навсегда захоронено то, что являлось величайшей гордостью и роковой ошибкой пятой цивилизации астариан, - Зеркальные часы Хаброна».
        На этом самом месте, где были захоронены Зеркальные часы, мы будем вынуждены снова вернуться к теории информационных полей, которая должна была наскучить даже самому терпеливому читателю. Но иначе никак не понять, что скрывает под собой этот, не лишенный пафоса, некролог: «…пятисотый цикл…пятой цивилизации, двадцать пятое мутационное поколение…». С какой стороны ни подступись - непременно упрешься во что-нибудь пятикратное. И чем трагичнее сюжет апокалипсиса, тем больше в нем можно выявить «пятикратных» закономерностей. Ничего удивительного. «Пять» в просторечье и есть число мадисты, символ «оркариумного тождества». Любые совпадения пятикратных циклов, как замечено на основе исторического опыта, точка наиболее вероятных проявлений мадисты. Эта закономерность имеет массу логических объяснений, почти нумерологических, вникнув в которые действительно начинаешь верить, что каждое число являет собой нечто большее, чем просто число. Так же как инфополя иногда являют собой нечто большее, чем средство информационных накоплений.
        В «Первой тетради», во фрагменте учебника, посвященном ЕИП и ИИП речь шла о том, что эти два монстра имеют свойство накладываться друг на друга (по достижении ИИП достаточных размеров и насыщения). Согласно шкале Дуйля, это происходит на 7-й ступени, последней ступени Ареала. В этом смысле Дуйль явно переборщил, заявив о Е(И) - информационных прорывах в сетях, имея в виду глобальные масштабы подобных прорывов. До этой напасти, к счастью, пока что никто не дожил и мы таких вещей в «Первой тетради» не касались.
        Наложения ЕИП и ИИП друг на друга начинаются, чуть ли не сразу, с возникновением ИИП, очень медленно и постепенно. Настолько постепенно, что на 5-й ступени они Дуйлем еще просто не берутся в расчет. И совершенно напрасно, потому что именно эти первые попытки взаимодействия полей могут дать достаточно убедительную картину информационных перспектив Ареала. Наложение происходит не чисто механически - «блин на блин», а по своей сложной, почти генетической, немного хиромантической схеме. Одни участки стыкуются сразу, от первого же удачного соприкосновения. Другие - после длительных притирок и то не до конца (рис. 1). Но есть в этом процессе участки, которые не стыкуются вообще. О них и пойдет речь.
        
        Рис. 1.
        Факт свершившегося наложения инженеры-информационщики выявляют сразу по мощному дублирующему инфопотоку, который во много раз превосходит возможности искусственных каналов и до предела насыщен «подробностями» на заданную тему, теми что в И-полях прежде не находились. В местах подобных стыковок обычно возможен прямой выход в ЕИП, не чреватый неожиданными последствиями. Только не следует думать, что фактор стыка есть критерий истинности информации, добытой интеллектуальными усилиями разумного Ареала. Абсолютно не так, потому что день рождения сегодня далеко не у каждой мамы, а тетя Жанна действительно родила зеленого человечка, и ей теперь наплевать, что тонкие параллельные миры отказываются признать отцовство. Информационщики утверждают, что стыковки - всего лишь критерий идентичности в постановке вопроса и методах его решения с обеих сторон. Что процесс стыковки в действительности хаотичен и больше похож на прощупывание друг друга информационными полями различной природы, который когда-нибудь, возможно, окончится полным слиянием в обоюдном экстазе, возможно, разделом сфер влияния, а возможно, и
смертельными укусами.
        Сейчас же речь пойдет в основном об инфопустотах - местах, в которых никакого стыка быть не может. Инженеры, исследовавшие эту тему, когда-то давно построили для себя схему, помогающую спрогнозировать появление подобных пустышек. Схема получилась удивительно похожей на круглый пирог, в середине которого находилась главная начинка - основы всех известных в то время информационных направлений, в том числе элементарных наук, сродни таблице умножения. От этой середины во все стороны расползались «развития элементарных наук» с постепенными усложнениями, утончениями, переплетениями, которые порой заканчивались на самой «корочке пирога» внушительным «волдырем» из «подгоревшего теста», что свидетельствовало о невозможности дальнейшего развития данного конкретного направления. Схема была чрезвычайно абстрактной, но, вычисляя по ней возможные пустошные информационные тупики, инженеры мрачно шутили по поводу постулатов идентифологии: «Если предположить, что информационная картина мира идентична его физической картине - несчастна та цивилизация, которой выпала судьба обосноваться вблизи внешней границы
ареала». И как в воду глядели. Потому что со временем у внешней границы ареала действительно было обнаружено кое-что особенное. Да не просто особенное, а именно сродни инфопустоши, чем-то напоминающее гигантские пузыри, природа которых не имеет ничего общего с физической природой ареала. К примеру, внутри такого пузыря удивительным образом нарушены элементарные пространственно-временные закономерности, и предмет (скажем, космический корабль), каким-то образом завалившийся в такую пустошь, не имеет ни малейшего шанса выбраться из нее. Это явление сродни пятой фигуре «философской геометрии» - оркариуму, оттого оно и получило название «оркапустошь». Но до пятой фигуры мы еще дойдем.
        Цивилизациям, которым повезло соседствовать с такими явлениями природы на окраине ареала, повезло особо. Повезло удивительно и необыкновенно. Практически все они неважно кончили. Немногие успели эмигрировать в более спокойные места обитания. Считанные единицы сумели кое-как приспособиться, но среди них нашлись такие любители нетрадиционных ощущений, которые мало того что приспособились основательно, но еще и доставили исключительное неудобство пустоши своим неумеренным исследовательским аппетитом. К их числу, безусловно, стоит отнести цивилизации Хаброна (Бог знает, сколько их было на самом деле). Однако в настоящее время потомки хабронитов успешно существуют и великолепно себя чувствуют, даже несмотря на то, что, в отличие от посредников, не отказывают себе в удовольствии вплотную заниматься мадистологией. А по всему внешнему контуру ареала, трудно сказать как давно, существует единая сеть их исследовательских лабораторий «Астари», занимающихся изучением структуры внешнего космоса, внешнекосмических аномалий и еще кое-чего…
        Соседство хабронитов с оркапустошью было замечено вовремя, на 5-й ступени Ареала, когда «возврат» (по мнению Дуйля) практически невозможен. Но тем не менее это еще одна цифра «пять» в нашей печальной нумерологии. Пустошь была вычислена теоретически по циклическим повторениям определенных астрофизических конфигураций, предшествующих аномалиям подобного сорта. Таких аномалий ранние мадистологи пугались больше, чем самих проявлений мадисты. Несмотря на чрезвычайную разреженность астровещества в этой части ареала, Хабронская пустошь оказалась буквально облепленной со всех сторон «осколками» физических тел, при сильном удалении похожих на пыльную оболочку. Все эти тела были неподвижны относительно пустоши, и внешняя их сторона казалась практически безопасной, зато на внутренней стороне творилось нечто совершенно необъяснимое. Но древние хаброниты пренебрегли техникой безопасности, и на одном из таких «осколков» создали уникальную астрономическую лабораторию, позволяющую наблюдать картины, которые ни с какой другой точки ареала наблюдать невозможно, - внутрипустошные метаморфозы, чем-то похожие на
Летаргические дуны Фидриса. В миллиарды раз увеличенные сюжеты, связанные с трансформацией физической природы, которые, к сожалению, детально не описаны ни в одном астарианском источнике.
        На этом же месте некоторое время спустя возникли так называемые «Зеркальные часы Хаброна» - суператтракцион, который вызвал интерес всего Ареала, но никакого разумного объяснения не имел.
        «Часы» визуально напоминали гигантский диск размером с диаметр небольшой планеты, который вращался в контуре границы оркапустоши, шлифуя ее своей внутренней плоскостью и создавая мощнейший поток временных искажений, который фокусировался на внешнюю плоскость. Участник аттракциона занимал позицию с внешней стороны, как фигура на шахматной доске, - в другой позиции тут же дублировалась его фигура, но уже с временным коэффициентом. Фигура перемещалась - менялся временной коэффициент дублера, строго индивидуально для каждого. И самое примечательное в этой игре было то, что дубль-структура оказывалась идеально настроенной на свой прототип. Она не только реагировала, но и с удовольствием вступала в контакт. Игрок сегодняшний мог задать любые вопросы своей проекции из далекого будущего, а проекция, как правило, снисходительно на них отвечала. И чем выше был временной коэффициент, тем снисходительней была проекция. Однако большой достоверностью такие прогнозы из будущего не отличались. Интересен был сам эксперимент со временем, а не его практическая польза. Эксперимент, который некоторые осведомленные
невежды тут же представили как естественный природный временной антигравитант (АВ!), но до него мы тоже еще дойдем.
        Практическая же «польза» дала о себе знать по прошествии времени. Как, впрочем, и любители баловаться временным антигравитантом без учета антигравитанта пространственного (АП!) лишь по прошествии времени поняли, как жестоко они заблуждались. Каждое существо, хоть раз побывавшее в «Зеркальных часах», претерпевало чудовищную метаморфозу психики… деформацию «субстанции личности». Как это выглядело на практике - ни одна хроника тех времен толком объяснить не в состоянии. Вроде бы как «раздвоение призрака» - пустая оболочка с непредсказуемым поведением, то ли еще похлеще. По свидетельствам очевидцев тоже понять невозможно. С каждым годом «призраков» Хаброна становилось больше, и сама цивилизация рисковала превратиться в цивилизацию-призрак, если б каждая подобная тварь не имела маниакального стремления вернуться обратно в «Часы», где вскоре бесследно исчезала.
        Это явление впоследствии толковалось по-всякому. Слагались легенды о том, что по границе Хаброна до сей поры слоняются неприкаянные существа, для которых остановилось время. Что будто бы оркапустошь растет за счет энергии «расщепления времени и пространства», поэтому заинтересована наплодить «призраков» как можно больше. Кто-то для собственного успокоения внушил себе, что от «Зеркальных часов» не осталось даже обломков, что диск, замедлив вращение, угодил в самую сердцевину пустоши, а это значит, что его вовсе в природе не существовало. Еще много чего говорят на эту тему без малейших попыток логически объяснить происшедшее. Единственное, что известно наверняка, это то, что «Зеркальные часы Хаброна» были первым зафиксированным, общепризнанным и имеющим массу свидетельств явлением, которое по лингвистическим аритаборским традициям принято называть «мадистанс», а в просторечье именуется мадистой.
        Глава 1
        Самая чертовщинка здесь начиналась в полдень. Безразлично, ливень на улице или солнцепек. Главное, чтобы в комнате, кроме Шурки, никто не присутствовал. Стоило скрипнуть половице в коридоре - чертовщинка прекращалась, вернее сказать, затаивалась на время, пока скрип половиц не удалится на кухню и не закроет за собой дверь.
        «Седьмой день работы вируса «полтергейст», - записал Шурка в блокноте и выжидающе уставился на монитор, который не проявил ни малейших признаков жизни.
        - Ну, извини, - сказал он, - давай начинать, я уже здесь.
        Шурка перелистал страницы блокнота. «День первый» - эта зараза еще не называлась ни вирусом, ни полтергейстом. В первый день ее не стоило даже описывать в блокноте. Что-то есть… что-то мешает работать, рябит по экрану, роется в архивах, перебирает меню, изучает… «принюхивается», выстраивает длинные предложения из «козявок» с вопросительными знаками на конце. «Троянец,» - подумал Шурка и попытался от него избавиться, но даже после форматирования диска вирус не исчез и шаг за шагом продолжил осваивать содержимое компьютера, поражая своим терпеливым упорством. Будто внутри завелся кто-то живой и самостоятельный. Окончательно добило Шурку то обстоятельство, что компьютер невозможно было отключить. Даже после того как шнур был выдернут из розетки, чертовщинка немного растерялась, но от этого не утратила яркости изображения. Ни о чем подобном Шурке слышать не доводилось.
        К часу дня все безобразия прекращались, до полудня следующих суток. На второй день работы «полтергейст» обрел дар общения и его вопросительные «козявки» сменились вполне осмысленной попыткой вступить в контакт. Но дискета с записью контакта не читалась, и присутствие в комнате любого постороннего лица действовало на вирус отпугивающе.
        «Какой сегодня день? - спрашивал «полтергейст». - Какое число? Год? Какая погода на улице?»
        «7 ноября 1917 года», - набирал Шурка на текстовой панели.
        «Полтергейст» удивлялся.
        «Да брось, я вполне серьезно. Который теперь час? Минуты? Секунды?.. Нет, батенька, твои часы отстают на целое столетие. Чем занимаешься? А что, половину Москвы под снос пустили? Это война прошла или подземные гаражи строят? По Садовому кольцу вереницы котлованов. Это зачем?»
        «Где это?» - спрашивал Шурка, и буквы на экране сменялись планом изучаемой части города с высоты птичьего полета. Затем проекция резко падала вниз и обозначала квадрат, в котором можно было разглядеть надписи на касках строителей и их ядовито-оранжевые комбинезоны.
        «Всю Москву расковыряли», - писал вирус поверх картинки.
        «Наверно, меняют трубы, - отвечал Шурка. - Впрочем, я этим не интересуюсь».
        «А чем ты интересуешься?»
        - Лучше б ты такими делами не увлекался, - советовали Шурке на работе. - Летают какие-нибудь идиоты, фотографируют местность. В принципе, есть такая аппаратура… Проверь, не встроена ли у тебя в монитор антенна с питанием… но с другой стороны…
        - …С другой стороны, - уточняли другие знатоки, - это дорогостоящее удовольствие. Просто так развлекаться не будут. Ты спроси, что им от тебя нужно?
        Третий и четвертый день работы вируса особым разнообразием друг от друга не отличались:
        «Восход солнца во столько-то…»
        «Ну и что?»
        «Ничего. Интересно. На каких частотах работают каналы телевидения?»
        «Не знаю».
        «Вот на таких-то…»
        «Ну и что?».
        «Ты еще не рассказывал мне о своих друзьях».
        «Я с вирусами о личной жизни не разговариваю».
        - Нет, это типичный «говорун», - успокоили его на пятый день работы «полтергейста». - Кто тебе его засадил, вот в чем вопрос! Теперь он так и будет болтать с тобой с двенадцати до часу.
        - А ну-ка, покажи! - выскочил за Шуркой в коридор еще один коллега-доброжелатель и, соблюдая методы строжайшей конспирации, перелистал его желтый блокнот с нехитрыми и бессмысленными диалогами. - Точно могу сказать, что это не «говорун»! Похоже, тебя хакеры зомбируют. И не почувствуешь ничего! Только в один прекрасный день выполнишь все, что прикажут. Это совершенно точно, слышишь?
        - Еще один маньяк, - подумал Шурка, но с этого момента в душе его поселилось беспокойство, и полудня следующего дня он дожидался в некотором леденящем оцепенении.
        «Меня зовут Шура Бочаров», - представился он вирусу на шестой день работы.
        «Очень приятно», - ответил вирус.
        «Так вот, господин «очень приятно», мне не очень-то приятно что-то делать, не имея понятия, для кого и зачем. Либо мы вносим полную ясность в наши отношения, либо позвольте откланяться…».
        «Полтергейст» некоторое время переваривал информацию, а Шура нетерпеливо барабанил пальцами по полировке стола.
        «Я нуждаюсь в твоей помощи, - написал вирус на экране. - Дело очень деликатное. Боюсь, что никто лучше тебя с ним не справится».
        «С этого надо было начинать, - ответил Шура. - Итак…»
        «Встретимся?»
        «Встретимся? - удивился Шура. - Как и с кем?»
        На экране появилась проекция города и ухнулась вниз, застыв прямо над крышей дома. Только после того как картинка уплыла в сторону, Шурка, наконец, узнал свой собственный подъезд, затем дорогу, по которой он обычно топает до метро, срезая подворотнями. Одна за другой промелькнули таблички с надписью станций; «птичка» вылетела на загородное шоссе и стремительно понеслась. Но что это за шоссе и что за лесисто-дачная местность, Шурка сообразить не успел. Изображение затормозило на повороте с трассы, где, кроме километрового столбика, никаких указателей не имелось, и несколько раз скользнуло по размякшей от дождя грунтовой дороге, уходящей в лес.
        «Встретимся здесь завтра утром… Что скажешь?»
        Но Шурка не знал, что и сказать.
        «Как я узнаю тебя?»
        «Я сам тебя узнаю, не думаю, что там соберется толпа…»
        «Личная безопасность…»
        «Гарантируется!»
        «Почему бы тогда не встретиться где-нибудь поближе? Может… в районе «Сокола» в одиннадцать?»
        «Извини, - ответил «полтергейст», - это невозможно».
        «Черт возьми, зачем я тебе нужен?!»
        В тот же день у Шурки здорово разболелась голова. «Не поеду, - решил он и успокоился, даже улегся спать раньше обычного, - определенно не поеду. Да я и в бреду не вспомню, где он показал мне этот перекресток! Да ну…»
        Геннадий Степаныч сильно удивился, вернувшись с работы и обнаружив сына в постели.
        - Па, тебе завтра нужна машина? Нет? Не понял… Мне надо кое-куда прошвырнуться. Это недолго. Да, я сплю. Рано вставать…
        «Определенно не поеду, - решил он окончательно, - пусть скажет, зачем. Пусть скажет, кто такой. В конце концов, кому надо?..» - Шурка накрыл голову подушкой, но тут же подскочил, будто его цапнуло за ухо что-то ядовитое, и в одних трусах побежал на кухню, где Геннадий Степаныч, еще не снявши пиджака, принимал лечебную порцию кефира.
        - Папа! 152-й километр… Грунтовка идет от шоссе через лес… Там ведь должен быть указатель? Это же дача Альбы?
        - Угу, - булькнул в кефир Геннадий Степаныч.
        - Ты точно помнишь, что это 152-й километр?
        - Да, - подтвердил отец, - указатель они перенесли, когда делали объезд… Кстати, нам пора бы его проведать.
        - Ясно. Мне все ясно, - сказал Шурка и, вернувшись в свою комнату, повалился на кровать. - Нет, это точно, что завтра я никуда не поеду.
        В восемь утра его разбудил стук входной двери. Елена Михайловна, проводив мужа на работу, просунулась в дверь Шуркиной комнаты.
        - Ты выспался? Завтракать со мной будешь?
        Шурка вскочил с постели с необыкновенной легкостью, будто вовсе не спал минуту назад, а только и делал, что дожидался приглашения к завтраку; накинул халат, заперся в ванной, но вместо того чтобы принимать душ, сунул голову под кран с холодной водой и держал ее так до первых признаков обледенения.
        - Куда ты собрался ехать на машине? - поинтересовалась Елена Михайловна, выкладывая на тарелку горячие бутерброды.
        - Уже никуда.
        - А куда собирался?
        - К Альбе.
        - Он звонил?
        - Послушай, кроме Наташиных родственников, у него кто-нибудь есть?
        - Не знаю…
        - Но вы же подруги! Неужели она ничего тебе не говорила? О его отце, в конце концов, что-нибудь ты должна была слышать?
        - Должна, - согласилась Елена Михайловна, - но не слышала. А что это ты вдруг хватился?..
        - Вспомни, все же при вас было. Зачем из этого делать тайны?
        - Какие тайны, Шурочка, о чем ты?
        - Как ты думаешь, кто может интересоваться Альбой, если не родственники?
        - А кто им интересуется? - Елена Михайловна застыла над чашкой с кофейником в руках.
        - Тетя Наташа раньше лета здесь не появится, правильно?
        - Она бы позвонила нам, - уверенно ответила Елена Михайловна, и струйка кофе так же уверенно устремилась в чашку, - обязательно позвонила б. Родственников у них здесь не осталось. А кто может им интересоваться? Кто-нибудь из старых клиентов? Разве что… но ты их предупреди, пусть сначала говорят с папой.
        - Альба уже достаточно взрослый.
        - Нет, лапочка, - возразила Елена Михайловна, - сначала пускай приедут сюда. Я отвечаю перед его матерью.
        - А его теоретический отец, вообще-то, может знать о его существовании?
        Елена Михайловна улыбнулась.
        - Видишь ли, дорогой. Тетя Наташа мечтала иметь ребенка еще задолго до появления Альберта. В таких ситуациях женщины иногда делают глупости и совершенно неважно, кто его отец, знает ли он об этом… Возможно, это была случайная компания…
        - Возможно, тетя Наташа так напилась…
        - Шура! - возмутилась мама. - Что ты говоришь! Ешь быстренько, мне надо собираться.
        Елена Михайловна замерла у подоконника, вглядываясь в утренние сумерки двора. Эта привычка у нее появилась с приобретением первой машины и не пропала даже после того, как для машины был куплен гараж. Но раздражение сына она почувствовала спиной, по лязгу ложки в стакане и нервным поерзываниям на табурете.
        - Может быть, конечно… может быть, - согласилась она, - иногда, говорят, одного стакана вина достаточно, чтоб ребенок потом на всю жизнь… Но ты, - обернулась она к Шурке, - не имеешь права рассуждать… В конце концов, это не наше дело. Главное, что все устроилось. Так что ешь и не ломай себе голову. Если тете Наташе этот отец не нужен - Альберту он не нужен подавно. Мы его семья.
        - И на портрете точно не он? - переспросил Шурка.
        - Ну что, ты не знаешь Альку? - всплеснула руками Елена Михайловна.
        - Точно не он?
        - Он тебе еще не то наплетет, а ты уши развешивай.
        - Ну, мам…
        - Ну что «мам»? Я сто раз тебе говорила, что не знаю этого типа.
        - Может, просто не узнаешь?
        - Да ну, имя редкое. Я бы запомнила. Да и Наташа бы от меня не скрывала.
        Глава 2
        - Ну, давай же, - Шура постучал по крышке монитора, - не злись на меня. Прости, ладно, прости, я не узнал эту местность сразу. Глубоко извиняюсь. Уже половина первого. Прием!
        Он еще раз перелистал блокнот. «Седьмой день работы «полтергейста». 12.30. Гробовое молчание. Партия с чертовщинкой переходит в эндшпиль». Он закрыл блокнот, зашвырнул его в ящик стола, тяжело вздохнул и вывел для себя шахматную партию. Но не успел Шурка сделать первый ход, как «полтергейст» ожил и обозначил на экране первую реплику:
        «Ты хочешь сыграть со мной?»
        «А что? - удивился Шурка. - Почему бы не сыграть?»
        «Боюсь, что против меня у тебя нет шансов».
        «Это как сказать. Вообще-то, я играю на первый разряд».
        «Играй ты хоть на гроссмейстера. Поверь, мальчик, против меня у тебя нет шансов даже с форой».
        «Да кто ж ты такой?» - напечатал Шурка и застыл с поднятыми над клавиатурой руками.
        «Здесь так принято, - спросил «полтергейст», - обещать и обманывать? Или это твоя собственная игра?»
        «Здесь принято, господин «очень приятно», здороваться, представляться, говорить сразу, что надо и сколько это будет стоить».
        «Послушай, Шура Бочаров, то, о чем я собираюсь тебя просить, - ничего не стоит. Но я заплачу ту цену, которую назовешь. Торговаться не буду».
        «Да ну, я не о том, - сконфузился Шурка, - вернее, я не то хотел сказать».
        «Ты испугался…» - появилось на мониторе, и Шурка, прежде чем оправдаться, вежливо ждал вопросительного знака, пока до него не дошло, что никакой вопросительной интонации в этих двух словах не содержится.
        «Тебя интересует Альберт Белозерский?»
        Ответ был утвердительно лаконичен, хотя и не слишком решителен.
        «Зачем?»
        «Познакомиться».
        «Не знаешь, как пролезть через охрану?»
        «Знаю. Хочу, чтоб ты представил меня ему как своего человека».
        «Ах, вот как… Зачем он тебе понадобился? Вы родственники?»
        «Что это меняет?»
        «Пойми, я отвечаю за него головой».
        «Я отвечаю за него головой не в меньшей степени, именно поэтому прошу твоей помощи. В противном случае мне придется действовать самому…»
        «Понял, - остановил его Шурка, - это шантаж, поэтому выбора не остается. Теперь послушай мои условия: сейчас я в квартире один. До вечера никого не будет. Звонить в милицию тоже не собираюсь…»
        «Хорошо», - ответил «полтергейст», и шахматная доска вернулась на полную ширину экрана.
        Шурка отпрянул от монитора. «Соображает быстрее, чем я печатаю», - подумал он, но вдруг представил себе, как какая-то нечистая сила уже устремилась к нему по всем проводам и, того гляди, материализуется прямо в комнате. Его заранее продуманный и взвешенный план вошел в фазу сплошного страха перед неизвестным, которого он никак не мог предусмотреть. Точнее, сделал все возможное, чтобы исключить его напрочь. Этот неожиданный провал чуть было не заставил его бежать из квартиры. В последний момент он, совладав с собой, ринулся на кухню, вытащил сигаретную заначку и сделал несколько попыток прикурить от зажигалки для газовой плиты, пока звонок в дверь молнией не прошелся по нервам. От этого разряда поджались внутренности, и Шурка, пытаясь засунуть сигарету обратно, поломал ее в мелкую крошку.
        - Давай, Шура, давай, - подталкивал он себя и, сделав глубокий вдох-выдох, повернул замок.
        На пороге стоял человек выше среднего роста, совершенно не по сезону закутанный в шерстяное пальто и в шляпе, надвинутой на брови. «Полтергейст, воистину, - мелькнуло в голове у Шурки, - рожа загорелая, будто с юга приехал. А вырядился-то… Чего это я, дурак, перетрусил?»
        «Полтергейст», не вынимая рук из карманов, оглядел хозяина квартиры.
        - Бочаров Александр, - сказал он, - ты удивительно похож на свою мать.
        - Ты знаешь маму? - обалдел Шурка.
        - Мы вместе учились, - ответил гость, проходя в полутемную прихожую и затворяя плечом дверь.
        Шурка оценил юмор. Даже в таком полумраке гостю на вид никак нельзя было дать больше тридцати.
        - В институте, - уточнил гость, оглядываясь по сторонам, - и с отцом твоим, и с матерью Альберта.
        - Пардон, а…
        - Мне пятьдесят пять лет, - ответил он, и Шурка, вместо того чтобы возмутиться, почтительно попятился. Его фамильярное «ты» отныне отпало само собой, будто в прихожей стоял не вчерашний «полтергейст», а дядя… старый друг семьи, который на редкость хорошо сохранился. Может, от травяных ванн, может, от жестокой диеты - не Шуркино это дело.
        - Проходите, - произнес он подчеркнуто учтиво, но гостю, похоже, было наплевать на светский этикет. Он вошел в комнату, не снимая пальто и шляпы, поспешно и с удовольствием, будто боялся не получить приглашения дальше прихожей.
        «Взгляд еще может быть… - думал Шурка, следуя за ним, - даже на шестьдесят… Но все остальное - ни за что не поверю. Какая-то анатомическая дисгармония».
        - Да-да, именно в этой комнате, - вспомнил гость, - мы отмечали твое рождение. Здесь стоял стол. Вон там, в углу - только что купленная кроватка. Там она и осталась потом стоять. - Он повернулся к Шурке и улыбнулся с некоторой отцовской нежностью, будто перед ним не взрослый человек, а только что выбравшийся из кроватки младенец. Но эта улыбка выдала его с поличным.
        «Феликс», - стрельнуло в голове у Шурки.
        - У тебя была большая синяя коляска, по ней мы издалека узнавали маму с папой, если они выгуливали тебя в парке…
        - Вы Феликс? - робко спросил Шурка.
        - …а здесь висела свадебная фотография и вся наша «банда» на пороге загса. Но обои уже не те. Свет не тот, наверно, оттого, что деревья под окнами выросли. Все уже не то.
        - Феликс, - настаивал Шурка, - это вы?
        Гость грустно опустил голову.
        - Приятно, что здесь меня помнят.
        - Нет! Невероятно. Вы тоже на этой фотографии? Не может быть! Я хорошо ее помню…
        Но Феликс ничего не ответил, а лишь поглядел на фрагмент обойных узоров так, будто фотография все еще висела на прежнем месте.
        - Сейчас, - Шурка вылетел из комнаты и кинулся к шкафу, где на самом дне, в нижнем чемодане, были добротно погребены старые семейные архивы. Когда он вернулся, задумчивый гость стоял в том же ностальгическом забытьи, перед той же стеной, в той же позе, не вынимая из карманов рук. - Вот, посмотрите, если не верите. Вас здесь нет. Всех остальных я знаю. Никто никогда не говорил о вас.
        - Да, - согласился Феликс, - я поверил бы тебе на слово. Но и тебе бы стоило поверить, а не приглашать меня сюда. Меня интересует только Альберт.
        - Вы его отец?
        - Нет.
        - Альба сказал однажды: «Когда-нибудь Феликс ко мне вернется». С ним часто так бывает: нафантазирует что-нибудь - так оно и случится. То есть я хочу сказать, что та услуга, о которой вы просите… я сделаю это бесплатно… Я не мог даже представить себе…
        - Хорошо, - остановил его Феликс, - скажи, почему вы психбольницу называете дачей?
        - Это не совсем то, - смутился Шурка, будто почувствовал за собой вину, - то есть это очень хорошая больница. Они заплатили большие деньги… тетя Наташа с мужем. Она вышла замуж. Если хотите…
        - Я знаю их телефон, спасибо. Меня интересует Альберт.
        - Сейчас, - засуетился Шурка, - я переоденусь и поедем.
        Гость присел на край дивана перед выцветшей фотокарточкой, и Шурка уже не рискнул его потревожить. Неважно, сколько пройдет времени. Час, день или несколько лет. Каким-то до сей поры неизвестным чутьем он вдруг понял, что время в этой комнате остановилось, как испорченные часы, мимо которых прошагала вечность, не оставив в памяти ни образов, ни воспоминаний. Он почему-то представил себя проснувшимся от летаргического сна накануне собственной смерти. Среди траурных лиц, приглашенных на грядущую панихиду, попытался узнать своих престарелых друзей, детей, которых только что укладывал в большие синие коляски. Теперь они привели с собой внуков, чтоб те единственный раз в жизни собственными глазами увидели чудо света, мимо которого со свистом проносится вечность, туда и обратно, как маятник часов, от которого не остается темного пятна на обоях.
        - Сейчас поедем, - сказал Феликс застывшему в дверном проеме молодому человеку, - дай мне еще немного времени.
        Глава 3
        - Надо было стартовать рано утром, - заметил Шурка, когда машина выскочила из длинной автомобильной пробки и понеслась по шоссе, - мы могли бы застрять тут до вечера. - Но его пассажиру было глубоко безразлично, где и на сколько застрять. Его также не беспокоила сумасшедшая скорость, с которой они мчались по шоссе в направлении «152-го километра». На этой скорости любой нормальный человек хотя бы пристегнулся ремнем безопасности, а родители, если б узнали, какие гонки устраивает дитя, раз и навсегда запретили бы ему пользоваться автомобилем. За время стояния в пробке солнце так пропекло салон, что Шурка проклял все на свете - от неисправного кондиционера до злого рока судьбы. Он разделся до рубашки, взмок, и теперь даже самые мощные порывы ветра не способны были вернуть его в чувство. В то время как задумчивый пассажир даже не попытался расстегнуть верхней пуговицы своего антикварного пальто и не обнаружил на лице даже легкой испарины. «Пальто наверняка на ватной подкладке, - решил Шурка. Ему было жарко даже смотреть в ту сторону, - а может, он прячет под пальто что-нибудь… обвязался взрывчаткой и
сидит не шевелится…» Он старался гнать прочь неприличные мысли, порочащие честь и достоинство человека, который способен с форой обыграть его в шахматы, порыться в его компьютере да еще и уговорить неизвестно на какую авантюру… Шурке даже страшно было представить, как ему влетит, если кто-нибудь узнает, пронюхает, если Альба сдуру проговорится, и вообще… От этого субъекта, даже в долгие молчаливые паузы сквозь пальто на толстом слое взрывчатки исходили ледяные флюиды, от которых правая рука Шурки немела от плеча до кончиков кисти и неохотно напрягалась для поворота руля.
        - Вы не поляк? - попытался он развязать паузу.
        - Нет. С какой стати я должен быть поляком?
        - С родителями учились поляки. Я подумал… Видно, что вы иностранец, давно в Москве не были. Москвичи так не смотрят по сторонам.
        - Как? - обернулся к нему Феликс, и Шурка почувствовал, что еще немного и у него онемеет вся правая половина тела.
        - Да нет, просто было бы интересно узнать, что это за программа… с какой техникой вы работаете…
        - Я не работаю с техникой.
        - Странно, - признался Шурка. - Мои вас не знают, а Альба знает… Мистика какая-то.
        - Человеческая память прочнее фотобумаги, - ответил Феликс, и Шурка еще некоторое время переваривал услышанное, пытаясь понять, что нужно было заложить в мыслительную «программу», чтобы она выдала именно такой результат.
        - Да, мои предки не сентиментальны, - согласился он, - но Альба иногда откалывает потрясающие номера… Когда он был еще маленьким, сказал своей бабушке: «Потерпи, пожалуйста, еще годик, и я тебя отпущу». Сказал при всех. Никто не обратил внимания. А ровно через год она умерла. День в день. Представляете себе?
        - Да… уж, - отозвался Феликс.
        - Ну, и что вы можете сказать по этому поводу?
        - Я ничего не могу сказать, пока не увижусь с ним.
        - Наверно, мне не стоит вас представлять. Это же коню понятно, что вы не «мой человек». Только зря собьем его с толку.
        Феликс понимающе промолчал.
        - Наверно, скажу я, что вы его дядя. Родственника они пропустят… Или не пропустят?.. Ладно, разберемся.
        Шурка замолчал, и в машину вернулась пауза, с которой он устал бороться. «85-й километр, - радовался он и разминал кисть правой руки, прежде чем взяться за ручку передач, - хоть бы уже скорее!»
        - Сначала я принял вас за клиента. Альбе до сих пор еще дают заказы…
        - На пророчества? - спросил Феликс.
        - Нет, - усмехнулся Шурка, - он художник. Вы не знали? Он иногда потрясающе рисует. Мы даже зарабатывали, когда у меня было время продавать… Это просто талант какой-то необыкновенный. Сами увидите. Помните рисунок над моим диваном? Драконы на орбите Земного шара? Его работа. Драконы - его конек. И вообще, он у нас творческая личность. Слишком… невыносимо творческая личность.
        - Именно за это его упрятали в больницу? - спросил Феликс. - Или за смерть бабушки?
        - Совсем по другой причине, - нахмурился Шурка. - Если вы не психиатр, лучше не вникать.
        - А если психиатр?
        - Тогда тем более лучше не вникать. Только запутаетесь, - Шурка сильно пожалел о только что утраченной паузе, которая если не исчезла совсем, то уж во всяком случае потеряла былую назойливость. - У него что ни консилиум, то новый диагноз. Редко кто из врачей признается, что не может понять… Он отличный парень, ваш Альберт, но с ним случается кое-что похуже приступов ясновидения. Я согласен с тем, что человеческий мозг - сложная штука… гораздо сложнее фотоаппарата. - Феликс улыбнулся, глядя на своего собеседника. - Он говорит, что это наследственная болезнь, но у нас эту тему обсуждать не принято. Если Альба говорит, значит, так ему кажется. Например, мне он сказал однажды: «Прибавь газу, автокатастрофа тебе не грозит, даже если пойдешь на таран». - Значит, можно идти на таран. Он говорит: «Если не станешь наркоманом, умрешь от старости». Но наркоманом я становиться не собираюсь. - И Шурка уперся в педаль газа, лишь бы отвести от себя пристальный взгляд пассажира.
        Когда машина свернула с шоссе и захлюпала колесами по размякшей земляной каше, солнце уже затянуло мокрыми облаками. Шурка, не бросая руль, натянул на себя куртку и ощутил приятную долгожданную прохладу в предчувствии хорошего дождя. Он позавидовал широкополой шляпе своего попутчика и представил себе, как этот «полтергейст в футляре», выйдя из машины, вынужден будет закутаться еще по крайней мере в шубу, чтобы не схватить ангину от капризной московской весны.
        Они миновали лесок и припарковались на площадке, засыпанной гравием.
        - Все. Проезд запрещен. Дальше пешим ходом.
        Пассажир не имел ничего против. Однако в первый раз вынул из кармана руку, которая показалась Шурке неожиданно белой по сравнению с загаром лица. Будто она была вываляна в зубном порошке или на ней надета перчатка из тончайшей резины.
        Этой рукой Феликс открыл дверцу машины и расстегнул ворот пальто.
        - Уже недалеко, - сказал он, - что ж, пройдемся. - А Шуркин взгляд бессовестно проанализировал перемену обстановки и с удивлением обнаружил, что никакой взрывчатки и никакого ватина под пальто не скрывалось. Напротив, похоже, что там не скрывалось совсем ничего, кроме наготы.
        «Еще один маньяк, - испугался он и постарался выдержать дистанцию хотя бы метра в три, так… на всякий случай. - Чего я прицепился к нему с расспросами? - Удивился он сам себе. - Они же из одной психушки. Вот я дурак! Точно! - На момент в Шуркиной голове наступила полная ясность ситуации. - Да они же где-то выросли вместе. В одном классе учились. Правильно. «Когда-нибудь Феликс ко мне вернется» - вот он и стремится сюда перебраться, а денег, небось, даже на нижнее белье не заработал. Чего ж он в шахматы не играл на деньги? - Шурка даже расхохотался над своим открытием. - Ну ведь придумали же спектакль, два психа! Чуть с толку меня не сбили».
        Но «маньяк» вдруг неожиданно снял с себя сапоги и остался стоять голыми ногами на земле, довольный, как младенец, который не имеет понятия, зачем нужна уличная обувь и зачем это придумали одевать под нее какие-то дурацкие носки. «Полтергейст» был отменно доволен собой и, поднимая с дорожки свою ужасную антикварную обувь, будто решил оправдаться перед Шуркой:
        - …босыми ногами… пройтись по земле!
        - «…молись, чтоб она тебя удержала, - продолжил Шурка, - пусть Нина получит привет от сына, которого никогда не рожала…» Откуда вы знаете это стихотворение? - удивился он.
        Но последняя фраза подействовала на «безумного» Феликса, как выстрел между лопаток, и Шурка прикусил себе язык. «Что-то я не туда загреб, - решил он, - с психами нужно обращаться аккуратно».
        - Пардон… я думал, вы знаете. Вы не догадываетесь, чье это творчество?
        До самой проходной «дачи» «полтергейст» не проронил более ни слова. Шурка вел его в обход вдоль высокого, выкрашенного зеленой краской забора, через канавы и колючие кусты, пока не выбрался на узенькую, едва заметную тропинку, упирающуюся в такую же незаметную дверь с глазком и решеткой домофона.
        - Отойдите подальше, - попросил он Феликса и несколько раз нажал на звонок. Из домофона раздалось зловещее шипение. - Позовите Настю, - прокричал он.
        Из двери высунулась упитанная женщина:
        - Чего тебе?
        - Настю позовите. Вы не помните меня, тетя Галя? Пожалуйста, позовите. Срочно надо.
        - Ах ты, обормот! - рыкнула тетя Галя и захлопнула дверь перед его носом.
        - Сейчас, - Шурка сделал жест рукой Феликсу, дескать, не дрейфь, прорвемся. И действительно, не прошло часа, как из двери выскочила девушка в белом халатике, которую вполне можно было назвать Настей, да притом хорошенькой, кукольно миниатюрной и вполне привлекательной для молодого человека вроде Шурки.
        Феликс скрылся за деревом. Переговоры продолжались недолго, негромко, с хихиканьями и недвусмысленными ужимками с обеих сторон. Феликс не должен был расслышать подробностей, а должен был лишь скромно стоять за деревом и млеть от того, какой мощнейший психологический прессинг применяет его доверенное лицо, не скупясь на дорогостоящие обещания.
        - Я же сказал, в ближайшие выходные… - крикнул Шурка, закрывая за ней потайную дверь, и, потирая руки, подошел к Феликсу. - Ну вот, на час до вечернего обхода я договорился. Потом у них пересменка, и, если захотите, еще раз можно будет пройти. Только учтите, вы его родной дядя, брат Наташи из Челябинска.
        Феликс достал из кармана своей неприлично бледной рукой пачку стодолларовых купюр.
        - Такая валюта у вас еще котируется?
        Шурка так и остолбенел.
        - Еще… котируются… - выдавил он из себя, с трудом поворачивая внезапно прилипший к небу язык. - Но… что вы! Спасибо, не надо… я же…
        - Награди девочку. Своди ее в ресторан. Свози на море. Бери, они мне теперь ни к чему.
        Когда белый халатик Насти снова показался в дверях, а пальчик, высунувшись из кармана, нежно поманил к себе Феликса, Шурке в пору было самому отдыхать на «даче». К этому времени он окончательно утратил способность соображать. За последние несколько часов в его голове столько раз наступала полная ясность, что эта голова мало чем отличалась от рюмки на хрупкой опоре, но с хорошо взбитым коктейлем из серо-белого вещества. Да еще с трубочкой и ломтиком зеленой капусты, чтобы жизнь не казалась слишком безнадежной для понимания штукой.
        - А… я подожду вас… подвезу… - робко проблеял он вслед удаляющемуся Феликсу.
        - Спасибо, не стоит.
        - Ну, может быть, я что-нибудь еще… смогу для вас сделать?
        - Только одно, - обернулся к нему Феликс. - Вспомнить, если я вернусь через двадцать лет.
        Глава 4
        Сопровождая «дядю Феликса» по путаным коридорам и узким лестницам, медсестра умирала от любопытства:
        - Ты действительно его дядя? Ну, даешь! Так похож… Боже мой, я бы сразу узнала. - Она то строила глазки, то испуганно останавливалась, чтобы заглянуть за угол, не идет ли врач, то снова принималась кокетничать. - Ну, Алька! Потрясное сходство. Надо будет ему портреты заказывать. Нет, ты точно его дядя?
        Молчаливый посетитель только кивал головой. Смысл этих назойливых расспросов, впрочем, как и «потрясного сходства», стал ему ясен сразу, как только распахнулась дверь палаты. Феликс не успел переступить порог, как взгляд уперся в его собственный портрет, висящий на противоположной стене в пластиковой рамке. Выполненный акварелью во всех оттенках со сходством не то чтобы «потрясным», а скорее фотографическим. Будто на него смотрело отражение. Смотрело и снисходительно улыбалось, давая понять, что ты, парень, никого здесь не удивил своим загадочным появлением. Здесь тебя имели в виду… и твое «редкое иностранное» имя уже склонялось по всем падежам и младшим медперсоналом, и высшим «опекунским советом».
        Портрет произвел на Феликса эффект ведра холодной воды, притороченного над дверью специально по поводу его визита - единственного верного способа вывести из ностальгического небытия с одурманивающим запахом юности. Из загазованных московских улиц и яркого солнца на пропитанном влагой асфальте… Из декорации прошлой жизни, которая все так же посещала его в снах и которая давно казалась чем-то иррациональным, несуществующим.
        От окончательного и бесповоротного отрезвления его отделял один шаг через порог, на который следовало решиться. Следовало раз и навсегда оставить за этим порогом иллюзии, и кем бы ни был этот безумный пациент, как бы ни повел себя, как бы ни стал относиться к тому, чей портрет повесил на стену, - на Земле его быть не должно. Даже если придется выжечь с лица планеты всю безумную «дачу» вместе с ее симпатичной прислугой. Факты упрямее самых живучих надежд. Здесь и речи не могло быть об осторожных, разведывательных контактах, которые Феликс планировал не один год, стараясь предусмотреть каждую мелочь.
        Медсестра, запирая дверь на ключ, погрозила пальчиком:
        - Ровно сорок минут. Я приду за тобой.
        Посреди палаты стоял табурет, на табурете ваза с почерневшими розами, за ними кровать.
        В углу кровати, закутавшись в покрывало, сидел мальчишка лет шестнадцати на вид, сжимая в руках разноцветные тряпки, и глядел на Феликса чрезвычайно удивленно. Глядел, не шевелясь, пока их удивленные взгляды не встретились и не слились в одно большое обоюдное взаимонепонимание.
        Феликс позаимствовал табурет из-под вазы и устроился напротив кровати столь решительно, что мальчишка ойкнул, выронил салфетку, растянутую на пяльцах, в которой осталась торчать игла, и сунул в рот уколотый палец. Поднимая с пола рукоделие, Феликс узнал на нем розы, которые только что безжалостно переставил на подоконник. Сушеные розы, выполненные гладью на желтой салфетке, производили жуткое впечатление, отнюдь не заложенное создателем в их увядающей натуре. Словно художнику позировали заросли ядовитых лиан, закрывающие свет скитальцам подземелий. Тут же на «холсте» был размечен контур табурета, желтые стены, которые вообще не следовало размечать, а следовало просто иметь в виду… что они есть со всех сторон, такие же безнадежно желтые, как свет утреннего неба, на котором никогда не появится солнце. Ощущение безнадежности присутствовало в каждом штрихе нитью, в каждой клеточке застиранных занавесок, в каждом прутике оконной решетки, которую также… следовало иметь в виду…
        - Чем я могу тебе помочь, Альберт? - спросил Феликс с той интонацией скорби, которую инстинктивно подсказывала ему декорация события.
        Мальчишка вынул изо рта обсосанный палец, пошарил под покрывалом, извлек оттуда комок спутанных разноцветных нитей и передал их своему спасителю:
        - Распутай, пожалуйста.
        Феликс взял ком и проделал фокус, после которого любой нормальный землянин должен был взять тайм-аут. Он растянул на десяти пальцах цветастое месиво, разорвал его и раскидал на краешке кровати так, что оставалось лишь смотать клубки. Мальчишка с интересом пронаблюдал процесс, будто принял экзамен, и снова начал рыться под покрывалом, нахмурившись, будто решая для себя задачу поиска сути, скрытой в его посетителе под толстой шкурой зимнего пальто.
        «Безусловно, - думал Феликс, - черты лица он унаследовал от матери. Он не столь жгучий брюнет, как его бессовестный отец… Поистине бесчеловечное, бесчувственное существо. Бросить на чужой планете такого необыкновенного ребенка». «Это безумие», - успокаивал себя он. Выражение лица «покинутого младенца» не оставляло никаких сомнений на предмет «сверхъестественного» родства. К сожалению, ошибки не произошло. Это выражение лица он узнал бы сразу, в самой многолюдной толпе.
        - Чем я еще могу помочь тебе, Альберт?
        Альберт прекратил нелепые поиски и сконцентрировался на лоскутках, разложенных у него на коленях:
        - А я тебе? Ведь это ты сюда пришел. Раз пришел, значит, что-то надо.
        - Мне надо знать о тебе все.
        - Вообще-то, я не люблю о себе рассказывать. Это отнимет у тебя время. Целых восемнадцать лет, - сказал он и выжидающе поглядел на пришельца.
        - Я не тороплюсь.
        - Тогда спрашивай.
        Феликс не слишком хорошо понимал, о чем нужно спрашивать человека, который, перед тем как отвечать на вопросы, по самое горло кутается в покрывало и смотрит в глаза, как в дуло пулемета. К тому же если б точно знать, что все 18 лет он так и будет сидеть на кровати, что не станет рисовать то, чего никогда не было в истории его родной планеты и ни в коем случае быть не должно.
        - Ты ждал меня?
        - Ждал, - ответил Альба.
        - Почему?
        - Потому что я нужен тебе.
        - Я неплохо знал твоего отца и мне интересно… - при упоминании об отце Альба спрятал улыбку за краешек покрывала, и Феликс замолчал.
        - Интересно?..
        - Мне захотелось узнать, что делает сын моего друга в этом богоугодном заведении. Это, если я не ошибаюсь, оздоровительное учреждение для…
        - … для вундеркиндов, - помог ему Альба. - Лечусь, как и все. Что тут удивительного?
        - От чего лечишься, если не секрет?
        - От того же, что и все. От жизни.
        - И как? Помогает?
        - Конечно.
        - Чему ты улыбаешься?
        - Интересно… Нормальные люди говорят, что знакомы с моей мамой. Ты первый, кто знал отца.
        - Притом задолго до твоего рождения.
        - Да, - кивнул Альба, - кстати, о моем рождении… Врачи говорят, мне не стоило этого делать. Отец это чувствовал, оттого и сбежал?
        - Ты ненавидишь его за это?
        - Уважаю. У него была хорошая интуиция.
        - Боюсь, ты ее унаследовал.
        - Правильно делаешь, что боишься.
        - Ты в самом деле болен или интуиция подсказала, где место поспокойнее? Тут наверняка неплохо кормят?
        - Да, - согласился Альба, - посуду мыть не заставляют. Ты уже говорил с доктором Татарским? А? Так ты еще не говорил с доктором Татарским, - разочаровался он. - А он, между прочим, тоже тебя ждал. - Мальчик выдержал паузу, но, не получив ответного откровения, стал не по-детски серьезен. - Если хочешь знать, это мой выбор. Здесь можно заниматься творчеством и не отвечать за свои поступки.
        - Паранойя дала тебе право сделать такой выбор? - спросил Феликс.
        - Я шизофреник, - обиделся Альба, - имею от жизни, что хочу, и не жалуюсь.
        - У шизофреников не слишком низкие запросы?
        - Я шизофреник, - настаивал Альба, - запросы бывают у психопатов…
        - Мы можем поговорить серьезно?
        - Спрашивай.
        Феликс перевел дух и вынужден был признать печальный факт - ни малейшей попытки откровения ни с одной из сторон не наблюдалось и не предполагалось даже в призрачной перспективе. И если Альбу он еще кое-как понимал, то понять самого себя впервые в жизни оказался неспособен. Стена между ними росла обоюдными стараниями, хотя, по всем законам природы, обязана была стремительно уменьшаться. Феликс даже мысли не допускал о психиатрическом диагнозе, а, затаившись, ждал, когда из-за этой убогой декорации вдруг высунется настоящий Альберт. Когда у его собеседника, наконец, возникнет нормальный бытовой интерес к ожившему портрету? Но их обоюдные иллюзии контакта поразительно сочетались с таким же обоюдным опасением сболтнуть лишнее.
        В психиатрии Альба разбирался не хуже любого «психа». Но, обнаружив, что собеседник в этой области полный профан, расстроился и не смог вразумительно объяснить, чем отличается на практике шизофрения от паранойи, как выглядит со стороны реактивный психоз, и вскоре был не на шутку озадачен перспективой подробных расспросов на эту тему. Он ухватился за желтую салфетку с розами и стал сосредоточенно совать в иглу обслюнявленный кончик ниточки.
        - Мне надо хоть что-то понять, - настаивал Феликс, - и если дефекты подсознания единственное, что представляет для тебя ценность, я хочу вникнуть в их суть… хотя бы представить, как это выглядит.
        - Я не наблюдаю психозы со стороны, - отвечал Альберт, - откуда мне знать? И вообще, я не буйный.
        - А какой ты?
        Но мальчик с еще большим усердием целился ниточкой в игольное ушко и на провокационные вопросы не реагировал.
        О своем видении «изнутри» он тоже рассказывал крайне неохотно, с внутренним напряжением, будто не говорил, а давал в долг под проценты. То, что, очевидно, внушили ему с младенчества. Что-то о неправильно сформировавшемся мозге, о ненормальных фантазиях и потерях памяти, из-за которых он не смог пойти в обычную школу. Учителя быстро признали его дебилом, а спустя месяц бесплодных усилий констатировали безнадежную умственную отсталость. Олигофрению впоследствии психиатр не подтвердил, но согласился с учителями: такому ребенку в нормальной школе делать нечего. Во имя чего мучить себя столько лет, если «дважды два» все равно, получается «пять», но в лучшем случае «три с половиной»? Пусть лучше занимается художествами и ни за что не отвечает… Все это, по глубочайшему убеждению Феликса, годилось в лучшем случае для друзей, сверстников и очень смахивало на семейный спектакль, не сыграв который мальчик не получит от дяди конфетку.
        - Я никогда не вру, - обижался Альба.
        «Вполне возможно, - думал Феликс, - что дети иногда получаются полной противоположностью своих родителей. Хоть чаще им это только кажется».
        Феликс положил ладонь на его вышивание.
        - Сколько пальцев у меня на руке? Отвечай быстро, не думай.
        Альба поглядел на него, как на отпетого олигофрена, с полным рефлексом оскорбленных чувств:
        - Сто миллиардов…
        - Хорошо, - согласился Феликс, - кто научил тебя рисовать?
        - Разве этому надо учиться? - удивился Альберт.
        - Но умственно отсталые дети…
        - Разве я сказал, что умственно отсталый? Я только процитировал заключение педсовета. А рисовать я начал сразу, как перестали дрожать руки.
        - У тебя еще и руки дрожат? Или ты этого не говорил?
        - Ну, нет… - обреченно вздохнул Альба и принялся объяснять своему посетителю, как дебильному ребенку, пользуясь, очевидно, теми же приемами, что учителя специальных школ: дети появляются на свет совершенно слабыми и беспомощными; должно пройти какое-то время, прежде чем они будут способны взять в руки карандаш и осмысленно его использовать. Это совершенно не то, о чем подумал его интеллектуально неповоротливый и тенденциозно настроенный визитер.
        Визитер же все это время судорожно анализировал «цитаты» из заключения педсовета и никак не мог ухватить общую причину, эпицентр всех причин столь загадочных для его восприятия психических отклонений. Того самого универсального эпицентра, от которого ситуация прояснится сама собой, расползется по ниточке. Чтоб на обратном пути ему, несчастному Феликсу, осталось лишь смотать клубки. По его теоретическим расчетам, Альба должен был получиться абсолютно нормальным человеком, в худшем случае - с наследственно уникальной интуицией и потрясающей ясностью ума. Не случись в его жизни чрезвычайных обстоятельств, неожиданных стрессов и тому подобного, ему можно было бы только позавидовать и предостеречь от проявления излишней «одаренности». Во всяком случае, предупредить, чтоб он имел в виду себя… и адекватно оценивал современников.
        «Вот что надо было предусмотреть», - упрекал себя Феликс. Но судьбе было угодно распорядиться так, чтобы прошли изнурительно долгие годы, прежде чем он получил возможность увидеть лично предмет своего интереса и беспокойства, а оптимизм его теоретических расчетов превратился за это время в успокоительные иллюзии, которые в последние несколько дней с циничным упрямством разбивались о каждый порог. Сорок минут, отпущенные на свидание, стремительно истекали.
        - … все было бы хорошо, если б не эти глупые провалы памяти. Ты не слушал меня? - обрадовался Альба, но тут же огорчился, ибо Феликс не только слушал, но при необходимости был способен слово в слово воспроизвести весь его монолог псевдооткровений.
        - Ты не помнишь семейного предания о летающих драконах, которые вернутся на Землю, чтобы похитить ребенка?
        Альба отрицательно мотнул головой.
        - Мама тебе не рассказывала?
        - А что?
        Феликс выдержал соответствующее выражение лица. Соответствующее опытному врачу, осматривающему безнадежного больного. Но в какой-то момент все же поймал себя на мысли, что эта дутая мина в любой момент может лопнуть только оттого, что напорется на очередную неразрешимую загадку: с 89-го года на Земле все воспоминания о нем должны были исчезнуть, не говоря уже о фотоснимках. И вдруг - несколько вопиющих улик на самых видных местах, да еще в рамках…
        - Ничего, - ответил он, - опоздали драконы. Отстреляли их по дороге вражеские галактические воины. Ребенок вырос, и что бы он мне теперь ни говорил, я не верю ни одной строчке из медицинских заключений. Единственное, что я не могу понять, как он выжил и как собирается жить дальше?
        Альба не успел произнести ни слова в ответ. Ключ в замочной скважине провернулся, и Настенька деловито вошла в палату:
        - Ну, Алька, повидался с дядей Феликсом?
        - Нет, - спокойно ответил Альба, - меня консультирует светило психиатрии, а ты только мешаешь и путаешься под ногами. Пошла вон отсюда.
        Настенька криво улыбнулась, но спорить не стала:
        - Все, закругляйтесь, а то я вас больше сюда не проведу.
        - Куда ты денешься, - проворчал Альба.
        - Ишь ты какой!.. Осмелел, как дядьку увидел?
        Феликс решил не обострять ситуацию, поэтому, не дожидаясь повторного приглашения выйти вон, поднялся и, ни с кем не прощаясь, направился в коридор.
        Настенька настигла его у лестницы:
        - Я провожу.
        - Не стоит, я помню дорогу.
        - Вы что, собираетесь его забрать? - не унималась медсестра. - Тогда вам нужно говорить с главврачом.
        - Господином Татарским?
        - Завтра у него приемный день. Он объяснит, что нужно…
        - Не нужно ничего объяснять. Передайте ему привет от Феликса Матлина, - с этими словами посетитель захлопнул за собой калитку в заборе, а Настенька, стоя у закрытой двери, некоторое время пыталась запомнить фамилию.
        Феликса Матлина районе 152-го километра больше никто не видел, а по прошествии нескольких дней загадочным образом из запертой палаты исчез Альберт Белозерский. Перепуганный персонал готов был сослаться в суде на сверхъестественные силы, но истцы не дали о себе знать. Приехали только журналисты, чтоб опросить очевидцев для написания статьи по паранормальным явлениям. Но не увидели в происшедшем достойного материала, передумали и ни строчки не написали.
        УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Основы несуществующей науки «робототехники» (ИНИ-поколение. Приблизительные описания по Астарианским хроникам 19-й Книги Искусств)
        Если из 19-й Книги Искусств выжать все, что так или иначе касается мадисты, а затем выбрать из этой выжимки все, что способно уложиться в стандарты нашего мировосприятия (пусть даже безобразно адаптированным образом), - получится не так уж много, десяток томов рукописей умалишенного прозаика. Но если исключить повторение сюжетов и полную бессмыслицу разъяснений, можно уложиться в один том - мизер в понятии Ареала. Однако читать этот том до конца я никому не советую. Вполне достаточно будет пары фрагментов.
        В 19-й Книге Искусств, как уже говорилось, содержатся описания практически всех случаев соприкосновения Ареала с явлением мадисты общего плана, не считая спорных или слишком опосредованных способов контакта. Несуществующая наука робототехника стала одним из самых наглядных опытов подобного соприкосновения. Собственно, техники как таковой (по крайней мере, в нашем понимании) в Ареале не существует, а роботов - тем более, к великому сожалению поклонников классической фантастики. Мне не удалось обнаружить ничего похожего на киборг-человека. Это вовсе не означает, что киборг невозможен. Почему бы нет? Но подобные технологии если и были, то давно устарели и забыты, как игрушки, где-нибудь на третьей ступени фактуры по причине ненужности. На четвертой ступени начинает появляться другая игрушка, технология ИНИ (искусственного незамкнутого интеллекта), устроенная на принципах, прямо противоположных киборг-полицейскому. Суть этого революционного подхода для каждого мыслящего землянина уже ясна: вместо того чтобы живую оболочку напихивать микропроцессорами, а затем самозабвенно программировать подобие
мыслящего существа, гораздо эффективнее техническую оболочку начинить биологическим мозгом. Тем более что такая оболочка обладает возможностями гораздо большими, чем выпотрошенный организм чемпиона мира по бодибилдингу. Проблема упирается лишь в создание биоконструктора, достаточно совершенного для того, чтобы закрепить в себе чудо из чудес, автономно мыслящую субстанцию, которая в своей гармонии совершенства навсегда останется недосягаемой для самых изощренных металлосодержащих конструкций. И, если уж браться за ИНИ-системы, самое время коснуться темы субстанции личности, обещанной в предыдущей тетради. Точнее, теории индивидуальных микрополярных включений.
        Пусть она воплотится в мистическую ауру или во все что угодно на уровне последних достижений экстрасенсорики; пусть это будет божий дар самого абстрактного свойства или частица единого космоса между ушами ползучего земляного червя. Можно уморить себя заживо обилием теорий, касающихся этой проблемы, но так и не понять, что субстанция личности, загадка с долгой и счастливой судьбой, останется неразрешенной до той поры, пока человечество не перестанет смотреть на мир изнутри себя и не перестанет являть собой для окружающих один обезумевший глаз, торчащий наружу из черного ящика. В природе такого «ящика» нет ничего недоступного. Микрополярная среда - всего лишь среда существования мыслящей субстанции. Микрополярное включение, над которым билось несколько поколений биофизиков, это всего лишь доведение до кондиции всех прочих параметров субстанции личности и органическое воплощение их в действие до первой самостоятельной связующей функции, которая не задается извне, - обнаружение себя среди окружающего мира. В этой работе микрополярная среда выполняет функцию естественного экрана: воспринимающего,
фокусирующего, координирующего… С утратой этого экрана субстанция личности еще жизнеспособна, но дисгармонична и неадекватна в своем мироощущении. Поэтому сверхзадачей ИНИ-технологий стало создание условий для прочной микрополярной привязки. Это относится лишь к поколению ИНИ и за рамки ИНИ не выходит.
        С момента достижения такой сверхзадачи фантастические мечтания о человекоподобных роботах можно навсегда сдать в архив. Искусственные биомозги в рабочем режиме оказываются на несколько порядков эффективнее своих естественных прототипов и вряд ли согласились бы бегать на двух подпорках, разносить чаи и чистить ковровые дорожки (это наглядная иллюстрация аритаборской «религии богов»: добротно выполненное «вторичное» должно обладать эволюционным превосходством над своим «первичным» прототипом. Иначе зачем его творить?). Можно было бы ужаснуться, представив себе, что способны натворить ИНИ-системы, исполненные в человекоподобии. На самом же деле ничего опасного в этой затее нет хотя бы потому, что их интеллектуальная мощь по наследству не передается. Если представить себе абсурд, что две разнополые ИНИ-особи употребили весь свой мыслительный потенциал на производство потомка, - мне не хотелось бы видеть результат подобных усилий. Вероятнее всего, это будет тщедушный олигофрен. О степени тщедушности еще можно поспорить, но олигофрен наверняка. К счастью, воспроизведение потомства не предполагает
никаких интеллектуальных вложений, и объясняется сей феномен очень просто, опять же по теории Искусства и Естества, банальной логикой эволюции, многомиллиардолетним самовыражением Природы с такими потаенными нюансами и хитростями, которые сиюминутное Искусство воспроизвести не способно. Если можно так выразиться, не набрало генетического фона для подобных самовыражений. Это есть одна из самых мощных страховок Естества в удержании приоритета над своими производными творениями: дескать, вы, ребята, расслабляйтесь как хотите, но имейте в виду, всему придет конец.
        Возможно, поэтому и по другим, столь же уважительным причинам ИНИ-поколение не возбудило духа соперничества в интеллектуальных приоритетах. К счастью, их интеллект достаточно уравновешен, чтобы не страдать манией величия и идеями о мировом господстве. Во всем Ареале для антропоморфных роботов едва ли нашлась бы свободная «экологическая ниша». Тогда как ИНИ-особи подчас просто незаменимы в технологических циклах, информационных сетях, в той же системе «навигатор», без которой единой коммуникации просто не существовало бы. Каждая ИНИ-машина создается строго индивидуально и используется вполне конкретно на первых же ступенях цивилизации Ареала. Так же как природные прототипы, одни имеют долгую и счастливую жизнь, другие короткую и не очень счастливую. А для того чтобы не возникало трагической поэмы о порабощенных искусственных мозгах, не имеющих возможности самостоятельно распорядиться своей судьбой и вынужденных томиться в качестве приставки к компьютеру, стоит немедленно разобраться в этической подоплеке. Если всякий этический момент мы привыкли примерять на себя и очищать душу состраданием к
ближнему, стоило бы, прежде всего, сострадать самим себе: если вы считаете, что ветка компьютера Ареала менее интересна, чем человеческая жизнь с ее «полной свободой выбора», могу поспорить. Вы не видели компьютера Ареала.
        С точки зрения осознанной необходимости и здравого смысла эта проблема решается предельно просто. Чем отличается развитие от адаптации? Да абсолютно ничем! Два подхода к решению одной и той же задачи - приспособиться, чтобы выжить. С той лишь разницей, что первый подход более амбициозный. При рождении в мозге человека заложены возможности колоссальной силы, но к концу жизни используются в лучшем случае 10 % из них. Об остальных 90 % мы не имели возможности даже подозревать. Все, что произошло с этим мозгом, - есть чистейшая адаптация к окружающей среде, в которой предстояло прожить: научиться доносить до рта ложку, подсчитывать зарплату и иногда, если крепко задуматься, сконструировать что-нибудь этакое, способное нарезать эллипсы по земной орбите. Человечество, даже рассуждая о космосе, пока что не способно воздержаться от таких понятий, как «завоевание», «освоение», «разведка недр других планет в поисках ресурсов, которые давно уже скушали у себя» или же «поиск мест, пригодных для жизни, поскольку на Земле нам уже тесновато и невмочь друг друга терпеть». Любые области познания окружающего мира
призваны служить этому великому идеалу, и слава богу, что больше 10 % «мозгового» потенциала на это не расходуется, да это и вряд ли возможно в условиях второй ступени фактуры (по Дуйлю). Остальные 90 % непотребно сойдут в могилу, перейдут по наследству и еще много-много раз будут захоронены, потому что необходимости в этих процентах нет и неоткуда ей взяться.
        То же самое касается всех без исключения ИНИ-систем, которые аналогично адаптируются к своей среде, и никакой свободы выбора! Свобода выбора, раз уж на то пошло, понятие чрезвычайно относительное и как всякое относительное понятие чрезвычайно заманчиво. Представьте себе ИНИ-аппарат системы «Перра», которому взбрендило отказаться от возможностей своего «тела» и приобрести способность расхаживать ногами туда-сюда, размахивать руками так и сяк… Машина, которая с «младенчества» училась летать, которая отродясь не сделала ничего такого, что не пригодилось бы ей потом в летной практике и которой глубоко безразлично, какие сорта трав растут теперь у нее под ногами… Это уже из серии абсурда. Свобода выбора определяется объективными обстоятельствами, и наши субъективные попытки нарушить границы дозволенного ни к чему хорошему бы не привели, а привели бы в лучшем случае к микрополярным отключениям.
        Однако шло время, и поколение биофизиков - создателей ИНИ-технологий не удовольствовалось таким «скромным» вкладом в науку, попыталось усовершенствовать свое детище, застраховать его от микрополярных отключений - сделать неуязвимым со всеми вытекающими отсюда головокружительными перспективами. И действительно, один только теоретический расчет возможностей подобных технологий мог вызвать обморок у самого прогрессивно мыслящего изобретателя. Думающая машина с неограниченной возможностью адаптации, способная выходить за любые рамки абсурда, способная ставить и решать невозможные задачи, способная воистину объять необъятное, и при этом никакие прорывы в пресловутой свободе выбора, никакие запретные плоды познания не способны выбить ее из рабочей колеи. Все это вдруг оказалось в пределах достижимого, но за гранью понимания. За этой гранью оно и осталось. Речь идет об ИЗИ-поколении (искусственном замкнутом интеллекте), так называемых макрополярных включениях, которые чуть было не стоили жизни молодому самонадеянному Ареалу. Этой теме посвящена следующая глава, а поколению биофизиков - создателю-творцу
посвящено немало восторженных воспоминаний современников и потомков. Второго такого смышленого поколения история Ареала не знает. О них до сих пор говорят так: «Подчиняясь законам великой вселенской гармонии (т. е. диалектики - см. марксистско-ленинскую философию) где - не помню, они пришли в свой срок и как только стали не нужны, ушли навсегда».
        Фектариум, феллалиум. ИЗИ-поколение (Приблизительные описания по Астарианским хроникам 19-й Книги Искусств)
        Теория микрополярных включений на самом деле не является чем-то принципиально новым. ИНИ-поколение - по большей части заслуга биоинженерии. Можно сказать, апогей этой сложнейшей науки, доведенной до уровня, на котором возможен столь заманчивый симбиоз структур. О самом же микрополярном включении догадывались даже молодые фактуриалы, и человечество в этом смысле не стало исключением. Но если верно утверждение, что из всех нелепых гипотез одна обязательно окажется ближе к истине, то древние индусы в этом смысле преуспели как никто: душа человека находится в голове, когда он думает; в руках, когда занимается ремеслом; в пятках, когда спасается бегством… Но самое интересное, что после смерти она устремляется вверх с надеждой влиться в единый абсолют, в чем видит избавление от земных страданий. Если же душа для этого недостаточно совершенна, ей суждено «дождем пролиться на землю», и земные страдания заходят на новый круг. Этот вольный пересказ упанишад достаточно правдоподобен с точки зрения здравого смысла. Уж по крайней мере не лишен остроумия. А главное, исчерпывающе логичен. До такой степени, что
следовало бы проверить древнеиндийскую цивилизацию на гуминомность. Но, вероятнее всего, гуминомы здесь ни при чем, а авторы Вед и упанишад не какие-нибудь палеоконтактеры, а нормальные здравомыслящие люди, отличающиеся от нас лишь пресловутым методом научного подхода.
        Действительно ли речь идет о душе? Что означает нимб над головами святых? Что вылетает «птицей» из умершего египтянина? Откуда берется категория «Я» - начало координат в бесконечном процессе познания окружающего мира? Что в этом «Я» вечно, а что преходяще? Что свое, а что привнесено извне? Почему один экс-покойник рассказывает о полете по темному туннелю, а другой клянется, что ничего подобного не было?
        Это можно объяснить приемами разных наук. Но псевдонауки здесь гораздо убедительнее, потому что пытаются охватить явление в целом, не усложняя себе задачу ни логическим обоснованием, ни практикой, принятой за критерий истины. Наше мимолетное погружение в дебри микрополярной среды, однако, выглядело столь же бездоказательно. С фантаста, как с ребенка, спрос маленький. Однако кое-что о «полярных природах» объяснить все же надо, даже постфактум. Тем более что инженеры-создатели ИНИ-ИЗИ-поколений следовали тем же псевдонаучным методам: сначала ставили перед собой задачу, не стесняясь давать волю фантазии, затем кидались воплощать ее на практике, а уж потом ужасались содеянному и находили научные доказательства тому, что произошло.
        Рассуждали они приблизительно так.
        Если Е-инфополе, по аналогии с И-инфополем, разложить на составляющие элементы, можно будет вычленить из него функциональную среду (именно то жизненное пространство, в рамках которого оно существует, особо не имеющее отношения к инфосодержанию и инфосодержащим структурам). Затем проанализировать эту среду на предмет полезных свойств, вычленить наиважнейшее, основополагающее свойство (впоследствии получившее название ФЕКТА) и поместить это свойство в иную функциональную среду, более примитивную и безопасную. Чтобы потом, не торопясь и обстоятельно, научиться с ним обращаться, а может быть, и управлять им, - это будет именно то, что нужно. Даже больше чем нужно. Но о скрытых свойствах ФЕКТЫ в те благословенные времена еще толком никто и не подозревал.
        В философской геометрии в связи с этим возникает третья (третичная) фигура - фектариум, включающий в себя точку (икариум), пространство (аллалиум) и самокоординацию - фекту. Если начать скрупулезно адаптировать значение термина «фекта» - можно увязнуть. Первое и самое примитивное, что приходит в голову, - уловить общее в наборе понятий, таких как движение, поиск гармонии, удержание баланса, сообразование, поиск генетических схем, регуляция, субординация… и так далее. В «философской геометрии» это тоже сформулировано предельно абстрактно: самокоординация точки в ограниченном пространстве-времени. Фектация, одним словом, иначе не скажешь.
        В информатике Ареала фектариум стал символом субстанции личности и теоретической основой ИНИ-поколения в технике. Одно и другое практически было уравнено в своих интеллектуальных потенциалах и какое-то время считалось непревзойденным достижением технического прогресса до появления четвертой фигуры «философской геометрии» - феллалиума, обладающего всеми традиционными свойствами «четных» фигур. К примеру, свойством бесконечной самотрансляции, которое проявлялось уже в скромном двоичном аллалиуме безо всяких роковых перспектив. В четвертичной фигуре заставило Ареал содрогнуться. (Здесь термин «четность» имеет иной смысл, нежели в традиционной математике и означает скорее способность к адекватной самотрансляции. Однако в числовом ряду чередуется с «нечетными» в том же порядке… через раз.)
        Феллалиум стал теоретической основой ИЗИ-поколения и «философской геометрией», определялся как «самокоординация точки в неограниченном пространстве-времени (фекта, замкнутая на макрополярную среду)». А в информационной инженерии 4-я фигура явила собой некий прототип древнеиндийского Атмана - макросубстанции личности, среды существования естественного информационного пространства; системы, не имеющей пространственно-временных критериев. Не имеющей вообще никаких доступных нам критериев, кроме одного-единственного, до которого в старые добрые времена додумались аритаборцы, - критерия «иммунитета природы». Но сколько-нибудь вразумительно описать работу «иммунитета» в феллалиуме у меня не получится.
        Вернемся к более прозаическому вопросу: как соотносятся между собой микрополярная (фектариумная) и макрополярная (феллалиумная) среда. Очевидно, что самым непосредственным способом, одно, по логике вещей, должно являться подмножеством другого либо логически из него вытекать. У инженеров-информационщиков к этой проблеме имелось несколько подходов:
        - возможно, макрополярная среда в период своей особой активности и в местах наиболее яркого проявления этой активности испускает «брызги» родственных структур. Эти «выбросы» обладают геометрикой фектариума и на всеглобальность общего абсолюта не претендуют, но сохраняют в себе полезные фекта-свойства;
        - возможно, микрополярные субстанции, напротив, признаки развития макросреды, пробные камни, имеющие перспективу когда-нибудь окрепнуть и вернуться в первоначальное состояние;
        - может, это метод освоения макрополярной средой каких-либо чужеродных проявлений окружающего мира - метод анализа физической природы, когда автономная изолированная фекта-структура обеспечивает безопасность общей глобальной системе;
        - возможно, это способ проникновения внутрь физической природы не только для изучения ее со всех сторон, но и для управления ею, для поддержания над ней контроля;
        - возможно, микрополярные образования - всего лишь признак деградации субстанции макрополярной… и так далее.
        Каждая из версий имела множество направлений, равно недоказуемых и равно не допускающих экспериментальных проверок. Первой осмысленной попыткой доказательства в этой крайне мадистоопасной области познания явились опыты ИЗИ-технологий. С той поры всякий лихой экспериментатор должен был раз и навсегда зарубить себе на носу, что практика - не только критерий истины, но и КРИТЕРИЙ ВОЗМОЖНЫХ ОШИБОК. Тогда же вся мадистология Ареала, как по команде, перешла на чисто теоретические методы исследования.
        ИЗИ-аппаратура, в отличие от ИНИ, обладала одним принципиальным преимуществом: созданные в разных местах разными способами ИЗИ-модификации оказались связанными между собой одним общим фактором - единой «макросубстанцией личности», гораздо более совершенной, чем все вместе взятые ИНИ-прототипы. Колоссальная мощность, иначе говоря, макрополярное включение, подразумевало собой, кроме свойств самотранслирующей «четности», похожей на цепную реакцию прогрессирующих возможностей, еще и свойство универсальной самозащиты: при попытке разрушить точку включения и изъять ее из функциональной среды единая макросубстанция моментально воспроизводила такую же точку, никак не сообразуясь при этом с пространственно-временной координатой.
        Этот драматический эксперимент стоил Ареалу прорыва еще на одну ступень (по Дуйлю), кажется, с 5-й на 6-ю, и, фигурально выражаясь, встряхнул мозги… Заставил задуматься над перспективой проникновения в физическую природу чего бы то ни было инородного и над тем, стоило ли давать этому «нечто» столь заманчивый шанс? А главное, на чьей стороне в такой ситуации должны выступить разумные существа, наделенные физической плотью? И не являются ли эти существа исключительно способом выражения пограничного паритета двух глобальных монстров?
        За этим памятным периодом первых и последних ИЗИ-испытаний хронологически следует несколько важных событий. Таких как закрепление постоянно действующих коммуникаций ИИП по всему пространству Ареала; начало информационного, почти симбиотического обмена между всеми расовыми группами и образование расовой системы взаимного контакта, со всеми вытекающими отсюда возможностями. Расовая группа, к которой относятся земляне, получила в этой системе обозначение
        
        Рис. 2
        - знак, который можно транскрибировать как «вэф», а обозначать таким образом: WW. К этому же знаку WW относятся все упоминавшиеся до сей поры персонажи, за исключением одного-единственного - навигатора бонтуанского корабля-похитителя, ходившего туда-сюда по зоне Акруса. Но если этот навигатор вплотную работает с бонтуанцами, вряд ли его знак в системе слишком далек от нашего.
        Что же произошло с ИЗИ-поколением и каким образом удалось от него избавиться раньше, чем оно заработало на проектную мощность? Как это выглядело со стороны? Все без исключения существовавшие на тот момент цивилизации помнят это событие и описывают его чрезвычайно подробно. Согласно описанию аритаборских очевидцев, это было так: в один момент все находящиеся в действии информационные сети оказались парализованными; каким-то фантастически-невероятным способом ареал оказался насквозь пронизанным новыми каналами колоссальной мощности инфопотока, отключиться от которых было невозможно. По этим каналам в течение долей секунды транслировалась одна информация: «Внимание! Выход во все инфоканалы категорически запрещен!» Но не многие в тот момент догадались, что это был первый и единственный опыт работы ИЗИ. Поколения, не успевшего осознать себя, а тем более заявить о себе, - это был первый писк новорожденного младенца, который неосознанно исполнял волю создателя и держал сигнал тревоги по всему ареалу ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы обнаружить и уничтожить одновременно все его очаги.
Все «рабочие органы» на доли секунды оказались отвлеченными. До сих пор считается, что это и стало единственной причиной, не позволившей ИЗИ раз и навсегда выйти из-под контроля. Эта система называлась «аварийной технологией испытательных включений», возможно, только ее создателю современный Ареал обязан своим вторым рождением. Посредники назвали это событие попыткой вмешательства Природы в структуру самое себя. В Аритаборских интерпретациях оно носит название «зеркального эффекта» - искусственно вызванного «иммунитета природы». Дуйль и его многочисленные последователи считают это провалившейся попыткой включения в ЕИП и связывают с этим включением один из критических барьеров. По их мнению, этот барьер должен был отбросить цивилизацию на уровень протофактуры или уничтожить вообще. Астариане, потомки хабронитов, из своего исторически печального опыта выводят довольно оптимистическое умозаключение: «такие события заставляют нас чувствовать свое присутствие в этом мире».
        Действительно, после потрясения от ИЗИ-эффекта самодостаточный, пресыщенный и без меры самоуспокоенный Ареал получил мощнейший пинок… Достаточно перечислить только направления новых исследований, наметившихся вскоре после события. Сюда можно отнести образование крупнейших фактурологических исследовательских центров (ЦИФов), превративших фактурологию из развлечения в интереснейшую науку; науки коммуникационных и информационных адаптаций, сделавших общую сеть доступной для любого уровня восприятия всех расовых групп. Та же самая идентифология, покоившаяся в аритаборском небытии, расползлась по Ареалу и стала интенсивно накручивать на себя новые направления наук.
        По прошествии нескольких миллионов лет можно было смело утверждать, что зеркальный ИЗИ-эффект положил начало совершенно новой эпохе. Эпохе, которую можно сравнить разве что со второй молодостью порочной дамы, способной принести в жертву красоте собственное неродившееся дитя.
        Глава 5
        На подлете к ЦИФу Матлин совершенно расслабился, даже позволил себе надолго отлучаться из пилотской. Двухнедельное путешествие подходило к концу, и все вокруг было подозрительно благополучно. Можно сказать, слишком хорошо для того, чтобы расслабиться окончательно. Так хорошо, что дальше могло быть только хуже.
        Альба вел себя достойно. Факт космического перелета никоим образом его не потряс и не вызвал псевдоностальгических воспоминаний. Он обстоятельно обошел корабль, вовсе не так, как это в свое время делал Матлин. Он не задал ни единого лишнего вопроса, не пытался совать пальцы куда не следует, не проявил ни малейшего интереса к панораме открытого космоса, которая возникала всякий раз при торможении или перестройке в сети транзита. Его не впечатлил даже вид удаляющейся «наша-Галактики», которую Феликс демонстрировал специально для него.
        - Я видел в кино кое-что покруче, - сказал Альба. - Не слишком-то она похожа… Ты уверен, что это наша Галактика?
        В первый же день ему все наскучило, и он нашел себе укромное место в лабораторном отсеке, где обычно было темно, тепло и где можно было спать без спальника на мягких полочках. Бытовой отсек, которым пользовались нормальные гуманоиды, отчего-то напоминал ему дурдом; на верхней палубе он боялся заблудиться, к тому же слабая гравитация вызывала у него приступы тошноты; а в пилотском отсеке, по его глубокому и совершенно правильному убеждению, ему совершенно нечего было делать.
        Собственно, распорядок его дня не сильно отличался от «дачного». Разве что рисовать было нечем, да и обстановка не располагала. Но спать он укладывался аккуратно два раза в сутки; изысканной пищи не требовал, а прожевав витаминный брикет, решил, что это очень даже вкусно. Несколько раз Феликс пытался увлечь его разъяснением каких-то жизненно необходимых нюансов. К примеру, как выйти из герметичного контура корабля, когда они прибудут на место… Как можно в любой момент найти друг друга по связи; насколько проще и удобнее общаться со здешним компьютером, чем, скажем, с тем, который он видел у Шуры Бочарова; как образуется пространственная панорама и как на ней можно рисовать трехмерные картинки… Все это Альбе было глубоко безразлично. Он вежливо выслушивал, моментально забывал и никогда не переспрашивал, если в этом не было сиюминутной необходимости. В таких безнадежных ситуациях Матлин не раз вспоминал его отчаянные попытки откровения:
        «Маме сказали, что в меня вселился бес. Она отвела меня к пастору и тот старался беса изгнать, пока не почувствовал, что скорее из него самого святой дух выйдет… Потом мы отправились к целителю. Целитель говорит: «Ба! Как интересно! Мальчик существует одновременно в нескольких параллельных мирах!» Мама говорит: «Было бы хорошо, если б он научился отличать один параллельный мир от другого». Одни говорят, что это надо развивать, другие говорят, что это надо лечить. Третьи говорят: «Оставьте его в покое, не то хуже будет».
        - Ты сейчас в каком параллельном мире? - интересовался Матлин, когда чувствовал полное отсутствие своего собеседника.
        - В твоем, - отвечал Альба.
        - Что делали врачи, если с тобой случался обморок?
        - Ничего. Ждали.
        - Мне тоже надо будет ждать?
        - Не бойся. Ничего не случится, - уверял Альба и снова прятался в темной лаборатории. Матлин жалел, что не пообщался с доктором Татарским. «Все равно придется начинать с ноля, - думал он, - анамнез ситуации не прояснит. ЦИФовские биоинженеры и те вряд ли возьмутся анализировать психику Альбы, особенно если будут в курсе его наследственных обстоятельств». И верно, скорее они не поверят и возьмутся за психику Матлина, которого уже исследовали миллион раз, однако здоровее его психика от этого не становилась.
        До парка ЦИФа оставались считанные часы, а Матлин так и не придумал достойного оправдания своему поступку. Если бы этот мальчишка категорически заявил ему «Нет!», проявил хотя бы малейшие признаки тревоги. Матлин убрался бы в свой Ареал, если не с чувством исполненного долга, то хотя бы с чистой совестью. Но Альба последовал за ним вполне осознанно. Разве что с некоторой обреченной покорностью перед обстоятельствами, которых сам опасался не меньше, чем Матлин, но объяснить не мог. Матлин снова и снова прослушивал наспех сделанные записи, пока его пациент мирно дремал на лабораторной этажерке: «Мама во всем обвинила себя. Ей кто-то сказал, что, если с раннего детства не заниматься ребенком, вырастет обезьяна. У нее не было времени, к счастью… Я слишком долго учился ходить и разговаривать. Но, знаешь, как… сначала я ничего не понимал. Потом никто не понимал меня. Бабушка махнула рукой, сказала: «От Наташки все равно ничего путного не получится». Знаешь, я рисовать-то начал только потому, что не мог научиться писать… Моментально теряю внимание, и выходят одни каракули наподобие японских иероглифов.
Мой дядька Олег всегда был уверен, что я над ними издеваюсь. Он просто не видел меня в раннем детстве. Бабушка говорит, что зрелище было не для слабаков: «Игрушки тебя не интересовали, книжки ты терпеть не мог, плакал, когда тебя брали на руки…»
        Матлин, анализируя услышанное, запутывался еще больше. Либо малыш Альберт издевался над ним в особо извращенной форме, либо он научился фантазировать так искусно, что сбивал с толку даже самые чувствительные детекторы фальши компьютера. Но Альба больше походил на ласкового пугливого щенка, чем на злодея. А из его фантазий, по убеждению Матлина, даже из самых изощренных, рано или поздно здравый смысл непременно будет извлечен. Иначе к чему вся эта авантюра?
        «…Я и сам понимаю, что глупо совать нос в чужой бумажник. Да я никогда этого не делал. Оказывается, Шурка только собирался съездить в Брест. Билет купил и передумал. Но я-то точно помню, что мы с тетей Леной провожали его на вокзал». «К вопросу о существовании параллельных миров, - отмечал про себя Матлин и все равно ничего не понимал, - либо он действительно «псих», либо я свихнусь сам. Интересно разворачиваются события: чтоб изучать мадистоаномалии фактур, приходится начинать с медицины».
        «…еще, еще, совсем забыл, я в темноте вижу так же, как при свете, и иногда во сне хожу по палате…»
        - Ты смог бы пролежать здесь всю жизнь?
        - Я? - переспросил Альба, потирая опухшие ото сна веки. - Можно попробовать. Почему бы нет?
        - А я собрался тебя обрадовать. Мы уже прибыли.
        Альба пощупал свой манжет на левой руке.
        - Должна появиться белая полоса? - спросил он.
        - Верно.
        - Я должен одеть протектор?
        Матлин включил павильонный приемник лифта и подошел к Альбе:
        - Если собираешься выйти в технопарк, действительно нужен протектор. Я же предлагаю сэкономить время. Тем более нас давно ждут.
        Но Альба все же увлекся «картинками» на манжете, который реагировал на прибытие гораздо ярче и активнее, чем он сам. Так увлекся, что не обратил внимания на фиолетовое кольцо, вырвавшееся из пола и вонзившееся в купол пилотского отсека, заключив путешественников в световой цилиндр. Когда стены цилиндра потемнели, Матлин подтолкнул Альбу вперед:
        - Выходи. Я должен погасить приемник.
        Альба шагнул сквозь растворяющуюся стенку лифта, как в клетку с пантерой, и очень удивился. Перед ним был не новый отсек корабля, не технопарк, даже не разверзнувшиеся глубины открытого космоса, а обычная гостиная загородного особняка. За окном зеленела та же весна, с которой он трогательно распростился на Земле, и то же яркое солнце чертило на полу темные полосы оконной рамы с той лишь разницей, что без решеток.
        - Ну, как? - спросил Феликс. - Нравится?
        Альба растерянно пожал плечами и огляделся. Именно так, как должен был оглядеться человек, подозревая, что его хорошенько надули. Во всяком случае, эта жилплощадь должна была показаться ему просторнее, чем та, в которой он провел последние две недели. И теперь, стоя посреди комнаты, он будто снова пытался искать себе убежище, но панически его не находил.
        - Подойди к окну.
        Альба указал на окно пальцем:
        - К этому?
        - Разумеется.
        «Да что с ним? - думал Матлин. - Он ведет себя так, будто с младенчества адаптировался к рискованным зонам и нажил себе иллюзию безразмерного времени, чтобы взвешивать и обдумывать каждый безобидный шаг». Он пытался понять, что же там, внизу, можно так долго и скрупулезно рассматривать из окна второго этажа, если, уезжая, он не оставил там ровным счетом ничего привлекательного.
        - Мама дорогая… - прошептал Альба, и для Феликса ситуация начала проясняться. - Один из них натуральный гуманоид, а другой - что-то странное.
        - Гуманоида зовут Ксарес, - улыбнулся Матлин, - и он прекрасно говорит по-русски.
        - А этот… белобрысый араб?
        - Спускайся вниз. Будем знакомиться.
        Альба нерешительно направился к лестнице и у самой двери парадной подождал Феликса, чтобы предоставить ему возможность выйти первым.
        - Феликс! - воскликнул «белобрысый араб» и кинулся ему навстречу. - Я думал ты не вернешься!
        Они обнялись, будто не виделись миллион лет, а Альба, на всякий случай, отступил назад, чтобы дать больше простора трогательному излиянию чувств. И отступал до тех пор, пока не наткнулся на дверь, которая предательски лязгнула. От этого вся компания переключила свое внимание на его персону - причину всех непредвиденных задержек и томительных ожиданий.
        - Альберт Белозерский, - представил его Феликс.
        - Голл Гренс, - ответил «араб» и подошел к Альбе, чтобы пожать ему руку. - Как доехали? Вот это да… Не скучали по дороге? Выспались, наверно, на год вперед? Как там Земля?… Как Москва? Как жизнь вообще… Не слишком-то вы торопились обратно. Я уже начал беспокоиться. Феликс, он у тебя разговаривать умеет?
        - Если ты замолчишь на минутку, - ответил Феликс, - может быть, он успеет вставить слово.
        Но Альберт никуда не торопился.
        Голл Гренс оказался на голову выше него и раза в полтора шире в плечах. У Голла Гренса был непривычный звенящий тембр голоса и не совсем человеческие черты лица. Но все это было вскользь… между делом. Альбу сразу и наповал сразили его глаза. Ничего подобного он не видел никогда, нигде, в бреду не мог себе представить, что такое возможно. Они были ярко… ядовито-фиолетового цвета с какой-то дурацкой кошачьей линией разреза и постоянно пульсирующими зрачками. Это удивило Альбу гораздо больше, чем, скажем, если б у его нового знакомого вдруг внезапно выросли рога и клыки.
        - Я акрусианин, - объяснил Голл Гренс, почувствовав удивление.
        - А я землянин, - ответил Альба, нарочно делая ударение на последнюю букву «и».
        - Мой отец тоже землянин, - передразнил его Голл.
        - Не очень-то похоже…
        - Ты тоже не вылитая копия своего отца.
        При упоминании об отцах Ксарес, так и не вступив в разговор, стал медленно удаляться и вскоре совсем исчез в зелени сада.
        Феликс потрепал Альбу по взъерошенным волосам.
        - Ну, как? Слегка непривычно? Дышишь нормально? Суставы не болят? Здесь земная гравитация, заметил?
        Но Альба не реагировал ни на гравитацию, ни на чистоту атмосферы, чем-то напоминающую теплицу, он реагировал только на глаза Голла Гренса, которые с интересом шарили по его лицу, и никак не мог уловить фокуса ядовитого пульсирующего взгляда. Может, акрусианам этот фокус вовсе ни к чему, только теперь Альба начал понимать, что именно неуютное, отталкивающее он почувствовал в Феликсе с первого дня знакомства. Ту же самую странную привычку смотреть в глаза собеседнику, не фокусируя взгляда, будто Альба вовсе не Альба, а некое, ничего не значащее для реального мира, эфирное существо, на котором не держится акрусианский взгляд. Будто акрусианское восприятие окружающего мира происходит какими-то неведомыми землянину обходными путями.
        - Привыкайте. Очень надеюсь, что вы подружитесь. Голли, я рассчитываю на тебя…
        Голл Гренс утвердительно кивнул.
        Какую именно ответственность Матлин возложил на Голла Гренса, Альба не понял, поскольку монолог плавно перешел на непонятный ему язык. Настолько плавно, что Альба ни за что бы не уловил этого перехода, если б не почувствовал, что для несчастного Феликса это стало невероятным облегчением. Много дней он был вынужден держать себя в напряжении, вспоминая русские слова и произнося их с такой безукоризненной точностью, от которой нормальные русские уши давно отвыкли. Но Голл Гренс по-прежнему старательно кивал и отвечал исключительно по-русски: «Ничего страшного…», «не волнуйся», «мы разберемся», «все будет хорошо», «конечно, я понимаю…»
        Когда Феликс окончательно убедился в том, что Голли осознал… он снова перешел на русский, попрощался с Альбой, пожелал ему хорошенько отдохнуть и, откланявшись в обе стороны, удалился тем же маршрутом, которым только что удалился Ксарес.
        Голл Гренс проводил его экзотическим взглядом до ближайшего куста, а затем немедленно переключился на Альбу, будто испугался, что эта дорогая игрушка может испортиться, если каждую секунду не облучать ее фиолетовым светом. Вскоре они остались в павильоне одни и имели возможность вдоволь насмотреться друг на друга.
        - Ты совсем неплохо разговариваешь по-русски, - выдавил из себя Альба и изобразил на лице легкое подобие улыбки, ровно настолько, чтобы не выглядеть ни скучным занудой, ни улыбчивым идиотом.
        - Это язык моего отца, мой второй родной язык.
        - Ах, ну да! - вспомнил Альба и, осознав нелепость своего комплимента, занялся построением зрительного образа акрусианской матушки.
        Голли тем временем покончил с визуальным анализом и решил ощупать новое приобретение Феликса с ног до головы. Притом сделал это квалифицированно с анатомической точки зрения, тщательно сверив каждую мышцу и каждый сустав со своим общетеоретическим представлением о землянах. Альба не возражал: во-первых, акрусианам как-то надо было расширять научный кругозор; во-вторых, пауза в разговоре от этого перестала быть столь бестолковой; в-третьих, караул кричать здесь все равно было некому. И, наконец, Альбе самому было интересно, зачем это инопланетянин вырядился в походный брезентовый костюм стройотрядовского фасона и в горные ботинки с шипами. Но прежде чем запустить пятерню в оттопыренный кармашек с логотипом МИФИ, следовало убедиться, что противоположная сторона осталась довольна результатами первого контакта.
        Но Голл Гренс остался крайне недоволен. Он даже губы надул от досады и совершенно по-человечески покачал головой.
        - Очень, очень паршиво. Просто никуда не годится.
        - Почему же? - испугался Альба.
        - Тридцать километров по горам ты не пройдешь. И на себе… - Голли приподнял его на полметра от земли и легонько потряс, очевидно, надеясь, что от этого все лишнее должно отвалиться, - …и на себе тебя тащить неудобно. Ай-яй-яй, и одного тебя здесь не оставишь.
        - Дойду, - обиделся Альба, - я выносливый. Может, не быстро, но точно дойду.
        Голли испугался, что его новому знакомому сделалось дурно от одной мысли, что его оставят в заброшенном особняке без стакана простокваши, а на одних лишь витаминных брикетах. Оттого он и молотит чепуху.
        - Дойду, дойду, - успокаивал его Альба. Он что, по-русски перестал понимать? Он не знает, что лучше сдохнуть в горах от усталости, чем в кровати от ожиданий? До чего ж тупой гуманоид! Давай поворачивайся и иди!
        Гуманоид действительно повернулся, но прежде чем пойти, улыбнулся так вкрадчиво и задушевно, будто оттаял от глубокой заморозки.
        - Альберт Белозерский… - произнес он, - вот это да… Ну, идем.
        Глава 6
        Выбравшись из зарослей сада, Голли остановился, чтоб еще раз оглядеть Альбу. Но Альба был нарочито бодр и энергичен, несмотря на то, что обещанная гора еще только-только начинала подниматься над горизонтом.
        - Вот здесь, - объяснил Голли, - проходит граница верхнего и нижнего павильона, которая когда-то менялась, в зависимости от успеха боевых действий. Проходить ее надо строго по тропе, а еще лучше - иди по моим следам, иначе выскочишь на другой ярус и вообще не выберешься. Эту тропу я вытоптал сам.
        Альба послушно пристроился вслед за ним и даже остановился, чтобы закатать штанины, а заодно почтить память павших в этой совершенно непонятной ему войне.
        - Там, наверху, - спросил он, - обитает племя людоедов?
        - Вот именно, - подтвердил Голли и захохотал, - это племя называется «мой папаша». Они с Феликсом в прежние времена устроили здесь настоящие боевые действия. И дрались бы до сих пор, если б я не растащил их. Сейчас между ними дипломатическая война, но я люблю обоих. Я вообще люблю землян.
        - За что? - удивился Альба.
        - За что… - Голли задумался, пытаясь вникнуть в самую сердцевину этого неожиданного для него вопроса. Похоже, задуматься на эту тему ему пришлось впервые. - Они искренни. Самые искренние существа из всех, что я знаю. А я, поверь, повидал их немало, - важно произнес он и прибавил шагу по узкой кромке «пограничной полосы».
        - Из-за чего же они дрались, твои земляне?
        - Это длинная история, - отмахнулся Гренс. - Сначала они любили друг друга. Учились в одной школе, сидели за одной партой. Когда выросли, поняли, что стали совершенно разными людьми, но искренне желали друг другу добра… каждый по-своему. Началось с того, что Феликс не позволил отцу достойно умереть, как он выразился, «вытянул за шнурки с того света», когда отец уже морально был готов там остаться… морально и физически. Мой бедный отец до последнего момента не мог поверить, что это не Земля. А когда поверил, они рассорились насмерть. Феликс долго терпел, прощал, но не выдержал, после того как отец меня отлупил. С этого и началась война, то есть я хочу сказать, что они впервые подрались. Точнее, не подрались, это Феликс надавал отцу по мозгам и сказал: «Если ты еще раз посмеешь ударить ребенка, я перестану считать тебя человеком». Конечно, это было…
        - Непедагогично, - помог ему Альба.
        - Непедагогично, - согласился Голл, - может быть, но Феликс считал, что никто не вправе ударить существо, которое по каким-то моральным или физическим причинам не может ответить тем же. И меня воспитывал соответственно.
        - Странно, нормальных землян как раз таки учат постоять за себя.
        - Так то ж нормальных землян. А мне против отца руки распускать - нет! Вдруг зашибу насмерть? Что делать? Ты бы видел, как он вел себя в лаборатории в прошлый раз. Ты бы знал, как Феликсу было стыдно за него. Бионики сказали: «Хватит! Еще раз убьется, ты его сюда не тащи. Лучше закопай, как положено, и воткни осиновый кол». Но Ксарес запретил закапывать. У него на этот счет своя этика. Короче, паршивая может получиться ситуация, безвыходная… Когда отец захотел вернуться на Землю, его не пустили; когда отец захотел вернуться в Акрус, его опять не пустили; потом он сбежал в заповедник, обосновался там и запретил пересекать границу всем, особенно Феликсу.
        - А ты?
        - Я то здесь, то там… Не могу же я его бросить.
        - С тех пор он больше тебя не бил?
        - Как же… если бы! Я привык. Ему это для нервов полезно, а мне - вместо массажа. Главное, чтоб Феликс не знал. Они такие разные…
        Альба на момент представил себе душераздирающую сцену побоища между Феликсом, олицетворявшим собой до сих пор одно сплошное спокойствие, и неизвестным ему монстром, засевшим в горах. На душе у него похолодело, а в голове образовалась полная каша. Голл Гренс на время замолчал, будто почувствовал, что его подопечному землянину понадобится время, чтобы справиться с новыми впечатлениями. Но дорога была долгой, тропа пошла на подъем, и с каждым шагом Альбе приходилось сильнее упираться в землю скользкими подошвами ботинок.
        - Отец усыновил меня в 12 лет, по вашему земному календарю - больше двадцати лет тому назад.
        - Я думал, мы ровесники, - удивился Альба.
        - А мы ровесники. До 40 лет у акрусиан мальчишеский возраст. По крайней мере, так считает отец. Он был моим учителем в школе и еще в то время в Акрусе наделал скандалов. Представь себе, он заставлял своих учеников приходить к нему лично, рассаживал нас вокруг и рассказывал часами. Он терпеть не мог программ на мозговых стимуляторах и всегда говорил: «Только глядя в глаза, можно чему-то научить». Коллеги считали его ненормальным, а нам нравилось, хоть мы и отставали по времени, рисковали остаться недоучками. Я был самым бестолковым, самым младшим и самым худым учеником в этом классе. Сначала он меня жалел и подкармливал. Потом забрал к себе.
        - Что он тебе преподавал?
        - Генезис ранних акрусианских цивилизаций.
        - Ты уверен, что он землянин?
        Голли усмехнулся.
        - Ты не видел моего отца. Тебе Феликс рассказывал что-нибудь о гуминомах?
        - Нет.
        - А свою историю в Ареале?
        - Нет.
        - Так что ж вы, молчали всю дорогу?
        - Нет. Изучали его компьютер, но я не научился.
        - Зря. Без этих, как ты выражаешься, компьютеров здесь, как на Земле без кислорода. Так и будешь всю жизнь сидеть в противогазе.
        - Он сказал, что нормальным способом меня не научишь. Надо разбираться, что у меня с головой… будто бы это дурная наследственность от отца, которому он много чем обязан, поэтому постарается мне помочь. Я и сам знаю, что это от отца… Но чем Феликс ему обязан, не знаю.
        Голли ничего не ответил, и Альба, выждав время, перешел в лобовую атаку.
        - Мне никто никогда ничего не рассказывал о моем настоящем отце. Прожив 18 лет, я впервые встретил человека, который признался в том, что был знаком с ним. Ты второй, и тоже молчишь…
        - Я видел его мельком один раз, - ответил Голл, - в Акрусе, когда Феликс из-за меня слетел с вышки и поломал себе кости. Твой отец кричал ему: «Либо крылья, либо мозги, - что-то надо иметь, прежде чем лазать так высоко». И то я сам не слышал, но Суф потом любил вспоминать… Мой отец тоже видел его мельком. Тебе надо расспрашивать Феликса или Суфа, кроме них, тебе никто о нем не расскажет. Я могу сказать только, что ты совершенно на него не похож… да ты и не можешь быть похож на него.
        - Почему? Он не был человеком?
        - Я этого не говорил…
        - Я так и знал.
        - Что ты знал? - возмутился Голли. - Что ты вообще можешь знать, покуда я не проболтаюсь? Ты думаешь, я такой болтун? Феликс сам просил вводить тебя в курс дела, только постепенно.
        - Кем был мой отец? Я так и не понял…
        - Спрашивай Суфа. Он единственный любит рассуждать на эту тему.
        Альба задумался.
        - По-моему, про Суфа я уже что-то слышал…
        - Ничего удивительного. Во всем ЦИФе только и разговоров, что про Суфа. Он здесь единственный приличный навигатор, который не отказывается от авантюр. Его бы в первую очередь стоило расспросить про Латина. Он такой же болтун, как и я, Феликса ни капли не боится, и ему на всех нас наплевать.
        - Он тоже акрусианин?
        - Ботриш. Селекционное поколение Коруна, почти оптимал.
        - Это мне ни о чем не говорит.
        - Если б ты не упрямился и освоил компьютеры Феликса, тебе бы стало проще жить. Я бывал в Коруне и вот что должен сказать: никогда не связывайся с ботришами. Они хитры, упрямы и все как один ворюги - это у них в крови, от этого они особенно сообразительны и нахальны, будто цивилизация их не коснулась. Но Суф - совершенно другое дело. Честнейший, порядочнейший, бескорыстнейший гуманоид. К тому же он мой учитель, и я люблю его не меньше, чем Феликса и отца. - После такой тирады Голли притормозил и задумался, все ли лестные эпитеты он употребил на описание Суфа? Может, некоторые все же стоило приберечь на случай, если Альбе действительно придется с ним познакомиться. - Вот еще, - вспомнил он, - пока не забыл. Суф понимает по-русски… так уж вышло. Хотя говорит с каждым годом все хуже, но ты его не провоцируй. У нас на это дело табу. Любой другой язык подойдет, только не русский.
        - Почему? - удивился Альба.
        - Он сквернословит, - с сожалением произнес Голл. - Это свойство в нем неистребимо. Знает-то всего штук пять бранных слов, но такие кренделя заворачивает, что Феликс и тот краснеет. А я понятия не имею, как это интерпретировать.
        - Я тебе все интерпретирую, если расскажешь про отца.
        - Ну нет! Пусть Феликс сам расскажет. Или Баю, или Ксарес…
        - Ксарес не захотел даже поздороваться со мной.
        - Ты же обозвал его «мама дорогая».
        - Ой, да… - спохватился Альба, - но он не мог это слышать.
        - Здесь тебе не Земля, а Ксар тебе не человек.
        - А кто?
        - Извини, он не фактуриал, чтобы иметь родословную. Он наш шеф, наша «мама дорогая» и все, что ты видишь вокруг себя, - его работа: горы, почва, солнце, наконец, только растительность Суф с Земли… позаимствовал. - Голли присел на корточки, чтобы лучше разглядеть желтый шар, сверкающий в кроне деревьев. - Эта планета расположена далеко от светила, и, чтобы мы могли на ней жить, Ксару пришлось весь материк накрыть несколькими слоями купола. - Голл вычертил веточкой на влажном песке примерный рельеф материка. - Это один слой купола… это другой… здесь температурный баланс…здесь галерея световращения. Как на Земле, только звезд по ночам не бывает. Отсюда… вниз идут шахты лабораторных площадок, когда-нибудь я все тебе покажу. А на орбите растянут защитный экран, поэтому с планеты большие корабли не стартуют.
        Альба лишь хлопал глазами и крутил головой, пока Голли не закончил чертеж и не поднял на него фиолетовый взгляд.
        - Понятно немножко?
        - Немножко, - вздохнул Альба, и они двинулись дальше.
        К сумеркам позади был первый перевал, а к утру следующего дня, когда желтоватый диск начал подниматься с противоположной стороны павильона, Альба уже совсем ничего не соображал: где он, кто он и с нужной ли стороны восходит рукотворное светило. Он ничего не видел кроме колючих кустов под ногами, которые то и дело цеплялись за штанины, будто призывая одуматься, куда ты идешь? Зачем? Но поворачивать было поздно, поскольку Альба не чуял под собой ног от усталости и не мог приказать им ни повернуть, ни остановиться.
        - Видишь дом за озером, у подножья холма? - спросил его Голли Гренс. Но Альба не увидел ни дома, ни озера, ни неба, сплошь затянутого рваными облаками. Последнее, что он сумел различить на фоне зеленовато-серых пятен, это фигуру пожилого мужчины с длинной бородой, который выплывал им навстречу, размахивая руками и выкрикивая одну и ту же фразу:
        - Сыночек мой вернулся! Сыночек мой вернулся!
        В какой-то момент Альбе померещилось, что эта фраза относится к нему. Что сейчас его подхватят, задушат в объятиях и станут долго рыдать от счастья над его стертыми до кровавых мозолей ногами; радоваться, что он остался жив и вернулся домой после долгих скитаний. Но куда… и откуда, Альба уже не помнил.
        Глава 7
        Что-то припоминать он стал лишь утром следующего дня, лежа в постели под дощатым потолком, в доме, где приятно пахло деревенской избой, стружками, немного сыростью и печным дымом. К стенке у кровати был приколочен плетеный коврик, за который цеплялась детская фотография Голли с надписью, вероятно, на акрусианском языке. По стеклу шлепали ветки сирени, и камышовая занавеска побрякивала на сквозняке.
        - Я Альберт Гренс… - торжественно произнес Альба, - последнее селекционное поколение беглых висельников… - и сделал попытку упереть в пол свои полуживые ноги.
        В доме не было ни души. Он снял с коврика фото маленького Гренса и с удивлением обнаружил, что в детстве его глаза не были столь ядовито-фиолетовыми; в детстве он был гораздо больше похож на человека, а стало быть, очень скоро превратится в ходячий кошмар… как только глаза начнут светиться в темноте - считай, уже взрослый.
        - …фактуриально-селекционный гибрид… неприкаянных королей, скрывающих под звездной мантией свои неотрубленные головы, которые с недавних пор… мне действуют на нервы… Уговорил… Ты будешь первым… Как всегда, у плахи и у трона, уговорил… Но лишь тогда, когда покажется звезда под сводом павильона…
        На крыльце что-то громыхнуло, и Альба притих.
        - Кто там? - крикнул он, но не дождался ответа. - Сквозняк? Войдите. Для вас никогда не заперто.
        Но сквозняк оробел, и Альба кое-как, на еле гнущихся ногах вышел на крыльцо.
        У кромки озера, сгорбившись и укутавшись в стеганый пуховик по самую макушку, неподвижно возвышался Гренс-старший. Перед ним торчала долговязая удочка толщиной с оглоблю, которую вполне можно было принять за шлагбаум, если б с ее противоположного конца не свисала цепь с поплавком, который за внушительные размеры можно было назвать буем. Гренс время от времени жал ногой на педаль, укрепленную на противовесе этой нелепой конструкции, и длинная стрела плавно ходила вверх-вниз, приподнимая буй за макушку. Хищный взгляд папы-Гренса ритмично ходил вслед за буем, но при виде приближающегося Альбы вмиг утратил свой хищный блеск.
        - Садись. Замерзнешь стоять. - Он укутал Альбу в свой пуховик и усадил рядом. - Ботинки не промокнут? Ну, гляди… А то сапоги дам. Надо будет еще одно одеяло достать. Погода совсем испортилась. Середина мая, а того гляди, снег пойдет. Черт те что творится… черт те что… - вздыхал он, подпирая бороду шипованной «ладонью» рукавицы.
        Альба понимающе кивал. Действительно, в нижнем павильоне погода была лучше. Но Голли просил в присутствии отца о нижних павильонах не упоминать. На всякие прочие разговоры табу не распространялось, и Альбе было чрезвычайно интересно и непонятно, зачем на ладонях рукавиц шипы?
        - Ты голодный? - перебил его мысли Гренс. - Козье молоко горячее кушать будешь? - Он, не дожидаясь ответа, оставил рыбалку и побежал в дом ставить на печь котелок с молоком, а Альба, едва успев проводить его взглядом, услышал лязг цепи. Буй взлетел над водой, как резиновый мячик, с шумом шлепнулся обратно и, сделав несколько безуспешных попыток уйти на дно, принялся плясать в фонтане брызг.
        - Дядя Ло! Дядя Ло! Клюет!
        Дядя Ло с разбега, прямо с крыльца, вбежал в озеро, едва успев поднять голенища сапог.
        - Держи удочку, Альберт! Вот он! - Гренс вцепился рукавицами в рыбину, но та вырвалась и дернулась так, что оборвала цепь, выскочила на мелководье, и они с Гренсом, как две лягушки, в брызгах выше головы скакали друг за другом, пока Гренс не загнал рыбу на песок и не набросил сверху брезентовую накидку.
        Альба в оцепенении наблюдал это событие, стоя в обнимку с бревном, которое уже не было похоже ни на удочку, ни на шлагбаум, а лишь жизнеутверждающе указывало в небо, позвякивая обрывком цепи.
        - Вот он какой! - воскликнул Гренс, наваливаясь всей массой на добычу. - На Земле такого не поймаешь. На Земле таких нет. Желтое мясо. Вкуснотища!!! - Он мечтательно закатил глаза, но деликатес собрался с духом, врезал ему хвостом по самой нежной части организма, выскочил из-под накидки и был таков. До глубины ему оставалось три хороших прыжка, но чудище отчего-то передумало спасать свою чешую и припустилось прямо на Альбу.
        Таких рыб Альба действительно еще не видел. Встретив такую рыбу на Земле, наверняка испугался бы до смерти. Морда у этого существа была совершенно не рыбья: тупая, зубастая, с одним глазом во лбу и торчащими вперед усами. Альба от неожиданности подпрыгнул так высоко, как не смог бы даже на здоровых ногах, а Гренс, переведя дыхание, подхватил свой брезентовый сачок и устремился в погоню.
        К приходу Голли все было в полном порядке. Альба и дядюшка Ло сидели на кухне у печи, над которой сохла мокрая одежда, хлебали горячее молоко из глиняных склянок, а строптивая рыба была побеждена, выпотрошена, повешена в чулане и заперта на засов.
        - Только не говори Голли, - предупредил старший Гренс, - для него это сюрприз.
        Но Голли, вернувшись, лишь удивленно посмотрел на развешенные у печки штаны.
        - Ты что, отец, опять из лодки выпал?
        Дядя Ло только почесал свою дремучую бороду и ничего не ответил.
        Ужин происходил в торжественном молчании, изредка нарушаемом лязгом посуды, чавканьем и хмыканьем старшего Гренса по поводу плохо проварившейся картошки. Альба ни за что бы не догадался, что это картошка. Скорее это было похоже на вареный абрикос огурцевидной формы, розового цвета с толстой кожурой, которую вообще ни с чем сравнить бы