Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Секториум Ирина Ванка
        История Земли глазами пришельцев.
        Бытовые зарисовки о жизни, работе, а также моральном облике людей, сотрудничающих с инопланетянами.
        Ирина Ванка
        Секториум
        ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН В 2-Х ЧАСТЯХ
        Часть 1
        Глава 1. ВЕГА
        Подарок вечной мерзлоты достался нам от деда Мадара. Путем нелепых случайностей, которые, как известно, являются закономерностями иного порядка. Мадар унаследовал предмет размером с волейбольный мяч. Что-то круглое и коричневое проступало из глыбы воска, но дед не знал, что это, и не решился взглянуть. Отец Мадара, умирая в московской коммуналке, запретил ему делать это, чтобы уберечь рассудок, не впасть в мракобесие, несовместимое с моральным кодексом строителя коммунизма. Мадар решил, что в воске метеорит, и потерял интерес.
        Предки Мадара были индийскими вельможами и получили подарок от английского офицера с тем же мистическим предостережением: не вскрывать. Англичанин, в свою очередь, приобрел его в Голландии у русского купца, возившего пушнину в Европу. Купец выторговал это у сибирского поселенца. Диво невиданное в древние времена было выкопано из ледяной земли, хранилось на хуторе со времен потопа, передавалось по наследству и показывалось дорогим гостям, как диковина.
        Русский купец лишь взглянул, тут же за кошельком полез. Заплатил, не поскупился, и велел завернуть надежно. Не приведи господь, люд честной по дороге насмерть распугается. В Санкт-Петербурге ему же пришла идея залить покупку воском. Англичанин на слово не поверил, воск расковырял, ужаснулся и решил оставить, как было. Остальные владельцы могли только догадываться о том, что скрывается под мутной оболочкой.
        Родители Мадара стали ярыми коммунистами и, оказавшись в России, на родину уже не вернулись. Так и скончались от лютых ветров, бытовой и политической неразберихи. Так и замкнулся круг. Точнее, кругосветное путешествие сибирской находки. Ни в юности, ни в зрелые годы Мадар не прикоснулся к реликвии. Восковая глыба хранилась на антресолях вплоть до семидесятых. Мадар состарился, наследников не нажил. Старую коммуналку расселяли. Пришла пора ревизии домашнего скарба. Тут-то и встал вопрос в своем изначальном противоречии: с одной стороны, фамильной ценности надлежит быть в достойном месте, с другой стороны, предсмертный наказ отца лишал Мадара возможности узнать, которое из достойных мест предпочесть.
        Дед Мадар положился на судьбу, и мытарства начались. Сначала он пошел по музеям, но музеи не прельстились невидимым экспонатом. Велели привести предмет в порядок и, если это действительно метеорит, приложить к нему справку соответствующей экспертизы. Мадар не осмелился нарушить волю родителя, как, собственно, и не был до конца уверен в том, что предмет действительно является метеоритом. Куда он только не обращался в надежде пристроить наследство: в университеты и обсерватории, в кунсткамеру и антикварные магазины. На проходной Мосфильма чудаковатый старец едва не угодил в милицию. Рано или поздно это должно было произойти, потому что отчаявшийся дед, утратив самообладание, был способен на крайность. Тут и произошла случайность, которая неминуемо ждет каждого человека, самозабвенно стремящегося к несуразной цели. Дед Мадар, зная русский язык как родной, не уловил разницы между словами «аномалия» и «анимация». Он увидел в газете статью о художниках-мультипликаторах и помчался в редакцию. Несчастный был уверен, что художник, рисующий «аномалии», именно тот тип, которому позарез нужен его подарок.
        В редакции на Мадара посмотрели, как на блаженного, но выслушали, вошли в положение, дали телефон автора статьи. Автор, в свою очередь, почесал затылок, глядя на предмет, обернутый газетой. Прикинул его на вес, простучал пальцем и сообщил измученному старику, что вряд ли сможет помочь. Художник, со слов которого писалась статья, не имел ни телефона, ни определенного местожительства. Он снимал в Подмосковье дачу. Адреса той дачи журналист с похмелья не помнил, но в общих чертах объяснил, где сойти с электрички и по каким лесам-сугробам пробираться. Дед Мадар был не из тех, кто останавливается в полушаге от цели. Поблагодарив журналиста, он немедленно отправился в путь.
        В полночь на даче Олега Васильева возник визитер. Под кухонным окном, утопая в снегу, стоял смуглый старец с седой шевелюрой, торчащей клочьями из-под вязаной шапки; барабанил в стекло не то пальцем, не то окоченевшим носом. Олег удивился, но дверь открыл. Он растопил печь, усадил полуживого деда возле раскрытой топки, достал бутылку самогона. Дед Мадар в ответ на все вопросы только трясся и стучал зубами. Но, опрокинув стопочку под соленый огурец, оттаял, разговорился, расчувствовался и даже расплакался.
        - В чем проблема? - удивился Олег. - Оставляй. Посмотрим, что это. Разберемся, что с этим делать.
        Мадар не поверил ушам. Он поставил сверток и начал спешно собираться в дорогу.
        - И ты оставайся, дед… до утренней электрички.
        Дед не злоупотребил гостеприимством. Проглотив на посошок еще стопку, он пулей вылетел в темноту. Олег Васильев опять удивился. В его избушке случалось всякое, но мистическая персона Мадара впечатляла своим полнейшим абсурдом, от экзотической внешности до маразма наследственных злоключений.
        - Ну-кась, поглядим, - сказал себе Олег, запирая дверь на засов.
        Подарок лежал на табурете, дожидаясь нового хозяина. Олег снял бечевку, развернул газету, погрузил восковую глыбу в таз, а таз придвинул к печи.
        - Вот так, - сказал он, натолкал в топку дров и стал ждать.
        Воск плавился туго. Олег выкурил сигарету, придвинул таз ближе к огню и вышел во двор. Мертвая тишина стояла над белой пустыней. Следы Мадара убегали, словно с пожарища, оставляя в сугробах глубокие ямы. Олег закрыл калитку. Он вернулся в дом, собрал эскизы, разбросанные по столу, унес на кухню грязную посуду и взял веник… Воск оседал. Предмет уж заметно возвышался округлым местом.
        - Что же здесь за чудо такое? - не терпелось Олегу. Он сковырнул ножом мягкий пласт. Наружу показались пустые глазницы. - Бог ты мой! - воскликнул он. - Череп! - и стал подметать пол. - Череп можно продать художникам, - рассуждал Олег, - можно выменять на ящик пива у студентов. Тем более, потемневший от времени.
        Покончив с полом, Олег взялся за посуду. Из лужи воска показалась ноздря.
        - А вдруг это череп неандертальца? - сомневался хозяин. - Может, сперва показать его антропологам?
        Помыв посуду, Олег опять закурил, придвинул к печи табурет, сел и застыл с папиросой во рту… Он не очнулся, пока окурок не упал в валенок и не обжег ему ногу. Среди лужи воска стоял череп андроида, у которого напрочь отсутствовало ротовое отверстие. Там, где у современников Олега Васильева тянулись две зубастые шеренги от уха до уха, первобытный абориген имел сросшуюся челюстную кость. Словно обладатель доисторической головы за всю жизнь не произнес ни слова, не выпил глотка воды, не съел кусочка печеного мамонта.
        Утром череп стоял на столе у Веги. И по сей день он стоит на том же столе. Только в то утро Вега всерьез задумался: «Странная планета, - сказал он. - Чем больше ее узнаю, там больше загадок. Чем больше загадок, тем меньше хочется удивляться. Так не должно быть». Тогда же был основан Секториум, а красавчик-андроид обозначил в нем символическую точку отсчета; каждого нового сотрудника Вега лично знакомил с предметом:
        - Обрати внимание, какой серьезный покойник, - говорил он, водя карандашом по челюсти. - Полежав в земле год, все покойники улыбаются. А этот старше питекантропа.
        - Его можно понять, - отвечала я.
        - Но как понять историков, антропологов, археологов? Никто из них не поинтересовался, что за «диво» в воске. Ведь Мадар рассказывал его историю каждому одинаково подробно. По статистике, хотя бы один из десяти должен был проявить любопытство. Мадара гнали как прокаженного. Почему?
        - Не знаю.
        Вегу ответ не устроил.
        - Тебе не кажется странным, что тема контакта с внеземными цивилизациями всегда была уделом шизофреников? Серьезные ученые стыдятся говорить об этом, очевидные факты признают профанацией. Почему это массовое неверие с такой легкостью распространяется среди землян?
        - Может быть, это государственная тайна?
        - Ирина, я тебя умоляю! - воскликнул он. - Что за фантазии? Чем больше тайна, тем больше о ней говорят. Среди твоих знакомых много ли найдется людей, абсолютно уверенных, что вы одни во Вселенной?
        - Может быть, это ментальная блокировка?
        - Откуда?
        - Из внешнего космоса. Чтобы раньше времени человечество не узнало…
        Вега взглянул на меня поверх очков, как завуч на двоечницу. Словно первый раз видел человека в растерянности перед черепом неулыбчивого андроида. Человека, который не может объяснить коллегам-инопланетянам, почему им не нашлось места в менталитете землян.
        - Может, это форма самозащиты цивилизации на уровне ментосферы?
        - Оставим ментосферу. Будь добра, учись строить рассуждения на доступных тебе понятиях.
        - Допустим, цивилизация начинает деградировать от присутствия потусторонней детерминанты.
        - Потусторонней? - удивился он.
        - То есть, процесс начинает давать сбой, если причина или конечная цель его вдруг обнаруживается вне его самого.
        - Бесподобно. Кто тебя этому научил?
        - Сама. Всю ночь думала. Не знаю, будет ли с меня толк на такой работе?
        - Будет, - ответил Вега, - если возьмешь за правило спать по ночам.
        В неразберихе первых дней знакомства я не старалась понять, кто он. Серьезный мужчина среднего роста, среднего возраста и комплекции, с чертами лица белогвардейского офицера, - этакая аристократическая порода. Вега не был аристократом, и не мог им быть. Вега был инопланетянином и, в отличие от прочих, этого не скрывал. Его родословная относилась к альфа-сигирийской расе, которая имеет мутацию, внешне похожую на землян. Его имя звучало одинаково на всех языках Галактики и в каждом языке что-нибудь означало. Имя, которое больше годилось для псевдонима, но Вега просил называть себя именно так. Псевдоним он прятал в паспорте, и сотрудники конторы не имели доступ к личным документам шефа. По той же причине его официальный возраст оставался загадкой, а истинный - и подавно. Я не знала о нем почти ничего. Он жил на Земле, учился, имел биографию, наверно, не отличался от современников. А может, отличался. Зная, что он пришелец, нетрудно было в этом убедиться; не зная, что он пришелец, нельзя было заподозрить. Возможно, мы с альфа-сигами имеем общие корни, но, скорее всего, это «казуистика», «наука о
казуарах». Слишком мало фактов, слишком много сплетен.
        Вроде бы Вега однажды был женат, что свидетельствует в пользу родства землян и альфов. Но детей в браке не было, что настораживает. Брак не продлился и полгода, - безусловно, это может служить оправданием, но в конторе болтают языками, что женщина сбежала от него сама, и это наводит на подозрение. В конторе болтают о том, что причиной побега стали рога, которые Вега наставил своей избраннице в медовый месяц. Этот факт обнадеживает, но личность обольстительницы неясна. Может, она тоже обладала странным именем и сомнительной биографией? Теперь не узнаешь. Только и среди нас, достоверных землян, пришельцев больше, чем кажется. Необязательно все они прибыли сюда с миссией. Большинство не догадывается о своей истинной родословной. Просто так сложилось. Такова история Земли - в генетической карте нормального человека может встретиться зона, характерная для альфа-сига, бэта-сига, «белого гуманоида», андрометийца или случайного «вояжера», который в местной группе галактик появился однажды и пропал навсегда. Генетическая особенность может не проявиться совсем, а может испортить жизнь. Она может быть
полезной и вредной, интересной и бессмысленной. Ее носителей в Секториуме называют «информалы». По статистике, каждый сотый житель Земли является таковым, но Вега приглашал на работу не всех.
        В первый день я не поняла, что именно его привлекло в моей персоне. Надо отдать должное моей выдержке, я не поняла этого и на следующий день. Даже через неделю было не вполне ясно, на каком основании я получаю зарплату и листаю журналы, сидя на офисном диване. Я была уверенна, что вскоре это позорно закончится, но Вега имел другое мнение.
        Мой первый курс в Белгосуниверситете подходил к концу. Семинары по физиологии для студентов-философов были познавательным развлечением. В кабинете за шкафом стоял прибор, измеряющий активность головного мозга, темная будка с кушеткой. Почти больничная палата.
        - Кто хочет быть подопытным? - спросил преподаватель.
        Я среагировала раньше и легла на кушетку с проводами на голове. Однокурсники столпились над аппаратом. Пауза затянулась, задним чутьем я поняла: что-то не так… Преподаватель проверил аппарат, пощупал провода, голову пощупал и даже подушечку под головой. Техника была в порядке, подопытная студентка тоже подозрений не вызывала, но что-то произошло. Вероятно, теоретическое объяснение процесса противоречило лабораторному опыту.
        - Можно, я покажу вас своим студентам? - спросил преподаватель. - Это такая редкая аномалия!..
        - Можно, - отвечаю, - только объясните, в чем дело?
        - У вас ненормально асимметрично работают полушария.
        - В чем же это может проявиться на практике?
        - Анекдоты до вас доходят на секунду раньше, чем надо, - пошутил он.
        Все засмеялись, а до меня не дошло. Действительно, на анекдоты я реагирую первая, и успеваю подумать, прилично ли хохотать, если рассказчик еще не закончил? Сначала я ждала приглашения. Потом сдала зачет и забыла, но перед сессией мне передали просьбу зайти…
        Аудитории опустели, солнце просвечивало насквозь университетские корпуса. За столом сидел незнакомый мужчина, держа в руке рулон бумаги, должно быть, с моими аномальными синусоидами, и ни души. В его внешности я признала как минимум доцента, даже заподозрила профессора, но пустота кабинета смущала и настораживала.
        - Присядь, - сказал незнакомец.
        Он помолчал, постучал по столу рулоном, поглядел на портрет Павлова, прибитый над дверью. По всему видать, искал деликатный подход. «Сейчас окажется, что он врач, - решила я. - Сейчас он скажет, что с моим диагнозом долго не живут, и попросит завещать мозг в пользу науки».
        - У тебя есть родители? - спросил он, и у меня похолодело сердце.
        - Есть. А что?
        - Младшие братья и сестры…
        - Есть.
        - Они живут далеко?
        - Далеко. Неужели так все плохо?
        - Сейчас такое время, что всем плохо, - сказал «доктор». - Они, вероятно, простые служащие? Да и на стипендию теперь сложно прожить?
        - Это ничего страшного, - говорю. - Временные трудности можно перетерпеть.
        - Если привыкнуть терпеть временные трудности, - ответил «доктор», - они станут постоянными. Я хочу предложить тебе работу.
        - Работу? - не поверила я. - Серьезно?
        - Вполне.
        - Какую работу?
        - Переводчика.
        - Но я не знаю иностранных языков!
        Работодатель улыбнулся, видя отчаяние в моих глазах.
        - Все мы учимся, - сказал он.
        - Но моя специальность - история философии. Может быть, вам проще пригласить кого-то из иняза? А я бы с удовольствием поработала у вас, как историк.
        - Не проще, - ответил незнакомец. - Человека с твоими способностями я ищу двадцать лет.
        Свиток упал на стол и приоткрыл рисунок, некогда считанный с моей головы.
        - Вы имеете в виду аномалию?
        - Аномалию? - удивился он. - Хорошо, пусть будет так, - и замолчал. Казалось, он задумался о чем-то своем, не имеющем отношения к моей будущей карьере.
        - А какие у вас зарплаты?
        «Доктор» очнулся:
        - Сколько ты планируешь получать, окончив университет?
        - Двести, - заломила я и покраснела. - Если, конечно, мне удастся стать хорошим специалистом и найти приличное место. Когда-нибудь я рассчитываю получать не меньше двухсот рублей.
        Он достал бумажник и выложил на стол две коричневые купюры.
        - Чем быстрее ты забудешь об истории философии, - сказал он без ложной учтивости, - тем лучше будет для тебя, и для меня, и для истории, и для философии.
        - Подождите! - испугалась я. - Может быть, мне стоит сначала попробовать? Я не уверена, что смогу. С какого языка надо переводить?
        Поверх купюр легла визитная карточка с телефоном и единственным словом: «Вега».
        - Позвони, - сказал он и закрыл за собой дверь.
        Я осталась наедине с денежной сумой, которой отродясь в руках не держала. О чем я подумала в тот момент? Наверно представила, как буду переезжать из общаги на квартиру. Потом приглашу в ресторан подруг, и мы, наконец, наедимся досыта. Я подумала, что родители, естественно, не одобрят… и о всякой прочей чепухе, не имеющей отношения ни к философии, ни к предстоящей работе.
        - Это фирма «Вега»? - передразнил меня волосатый тип, когда открылась дверь лифта.
        Он встал среди прохода и издевательски улыбался, пока Вега не попросил его с дороги. Тип не представился, он прыгнул в лифт и исчез. Из офисного фойе выходил коридор с прозрачными стенами и двери без замков и ручек. На одной висели разноцветные бумажки с записками, на другой цветные фотографии, сделанные из космоса. Я узнала только кольца Сатурна и участок Земли, на котором проступали очертания Антарктиды. Фотография была размечена красным пунктиром. Это заинтриговало, я стала рассматривать все подряд. На фоне пустынного ландшафта, как мне показалось, лунного, сфотографировался человек в оранжевом скафандре с поднятой рукой.
        - Идем, - позвал меня Вега.
        Я обернулась, и человек с фотографии помахал мне. Картинка казалась обычной, но эффект повторился. Сколько я ни вертела головой, стоя перед ней, человек в скафандре повторял движение. Шеф не торопил, он наблюдал мое поведение, а я не решалась спросить… Следующая дверь меня напугала. Она выглядела, словно вдавленная в стену металлическая пробка, напоминала сейф и имела устрашающую надпись, сделанную губной помадой: «Мишкин! Еще раз унесешь ФД, - убью!» Подпись под этим зловещим посланием отсутствовала. Видимо, подразумевалась. Мне стало жутко. Я пошла за шефом по коридору и заметила в дальней комнате высокое существо, которое переставляло предметы на светящейся поверхности стола. Его лица не было видно под респиратором, но то, что это не человек, я заподозрила по ненормально длинным рукам.
        - Нам сюда, - Вега пригласил меня в кабинет, но я продолжала рассматривать гуманоида сквозь прозрачную стену.
        «Чушь, - думала я, усаживаясь в кресло. - Главное не унести ФД, и все будет в порядке». Ничего похожего на «ФД» в кабинете не было. Только мебель.
        - Повернись к монитору, - сказал Вега.
        Я повернулась. Нет, это был не монитор, а рама с трехмерным изображением внутри. Ящик с привидениями. На клавиатуре имелась приставка с дополнительным пультом, который я тоже видела впервые. Когда машина обратилась ко мне с просьбой положить ладонь на сенсорную панель, я растерялась.
        - Она тебя дактелоскопирует, - объяснил Вега. - Будешь иметь доступ в сеть.
        - Сделаем тест? - спросил компьютер и нарисовал объемный иероглиф.
        - Вы мне скажете, с каким языком работать?
        - Когда придет время.
        - Не с китайским?
        - Смотри в поле экрана, - сказал шеф.
        Иероглиф превратился в чертика, который тряс шевелюрой, показывал язык и чем-то напоминал типа, который умчался лифте. Он так же бессовестно смотрел мне в глаза. Я отвернулась, чертик перебежал за взглядом в угол экрана. Я повернулась в другую сторону, - чертик ринулся в противоположный угол, и чуть не вылетел за контур рамки.
        - Я думала, «Вега» - название фирмы, - оправдывалась я. - Вы бы сразу сказали… Дело в том, что у меня к иностранным языкам нет способностей. У меня даже с русским «не фонтан», врожденная безграмотность. Как вы хотите меня тестировать?
        Шеф стоял, глядя в стену там, где должно бы находиться окно. Ни одного окна в офисе не было, ни в одном из доступных глазу помещений.
        - Смотри в поле экрана, - повторил шеф, - там все подсказки.
        Никаких подсказок там не было. Что делать? Зачем я здесь нахожусь? Как мне реагировать на объект в «поле»? Чертик захотел играть в салочки. Он попросту издевался надо мной, прятался в лабиринтах, окапывался, запирался, требовал, чтобы я поймала его, и гадко хохотал, видя мои бесплодные усилия. В конце концов, я поймала его рукой, но чертик сжался, выскользнул и оказался на крышке. «Ну, нет! - решила я. - Это против правил», и накрыла его карандашницей. Чертик снова запрыгнул в компьютер.
        - Достаточно, - сказал Вега.
        - Сейчас… Я знаю, как его достать.
        - Его нельзя достать.
        - Можно, можно… - уверяла я начальника и строила засаду из карандашниц и книжек.
        - Это тест на контакт. От ловкости здесь ничего не зависит.
        - Какой контакт? - удивилась я, и ловушка рухнула на панель. Поле экрана зарябило иероглифами.
        - Тест на сближение с неизвестными биологическими объектом.
        - Вот это… - удивилась я еще больше, - живой объект?
        Вега улыбнулся.
        - Ты предположила это… Ты полезла за ним руками в компьютер…
        - Не надо было этого делать?
        - Рискованное поведение не всегда рационально.
        - Он сам выскочил из рамы… - возмутилась я. - Ему можно, а мне нет? Тогда объясните правила.
        - В твоей работе правил быть не может, только интуиция.
        - Наверно, я не тот специалист, которого вы искали? - догадалась я.
        - Для этой работы мне нужен человек с определенным типом восприятия. Возможно, я ошибаюсь. Когда нет выбора, приходится рисковать. У тебя выбор был…
        Когда я развернулась к экрану, чертик махал платком и утирал слезу, скорбя о моем проваленном тесте.
        - Это рефлексивная голограмма, - объяснил Вега. - Аналог такого устройства появится на Земле к середине двадцать первого века.
        Он подождал, пока я усвою информацию своим «асимметричным» сознанием. Эту асимметрию я впервые ощутила физически: вроде бы уже понимаю… но с другой стороны неуверенна, что понимаю правильно. Оба полушария вскипели одновременно и были отправлены остывать в холл напротив. Вега пошел в конец коридора к гуманоиду в респираторе и имел с ним продолжительный разговор. От Веги остались очки и трубка мобильного телефона. О таком чуде техники я уже слышала, теперь оно лежало передо мной, но я опасалась распускать руки. Я только приблизилась, чтобы рассмотреть. Кнопки забавно троились сквозь линзы. Вега пропал из вида, никто не наблюдал за новой сотрудницей. Я прикоснулась к стеклам очков, но это были не стекла. Это была резина, выплавленная линзой. Все в этом офисе было обманом. Даже очки не были очками, в них все плавало перед глазами. «Может, и реальность не является реальностью? - осенило меня. - Может, мне только кажется, что я живу?»
        Холл, в котором меня оставили отдыхать, мастерски имитировал привычный мир: диван, столик, заваленный журналами; фикус в деревянной кадке и пустая бутылка, оставленной кем-то на книжной полке под ветками разросшегося плюща. Первый рабочий день тянулся в неопределенности. Неизвестность хуже головной боли усугубляла без того тревожное настроение. Поверх журналов лежал «Плейбой» с обнаженным бюстом на обложке. Этот факт настораживал, навевал неожиданно гадкие предчувствия, пока Вега не вернулся и не убрал «Плейбой» в дипломат.
        - Это для Миши, - объяснил он. - Тебе больше понравится фото… - он стал рыться в куче, отбирая для меня журналы с художественной фотографией. - В Союзе такие издания редкость. Если захочешь выписать, скажи.
        - Откуда вы знаете, что я люблю смотреть фотографии?
        - Нетрудно догадаться. Люди твоего типа, как правило, пишут с ошибками и не осваивают языки, зато часами готовы рассматривать естественные объекты.
        - Точно, - согласилась я.
        - Заметь, что ландшафт в компьютерном изображении не был тобой воспринят.
        - Разве там был ландшафт?
        - Однако, - продолжил Вега, - его информационная нагрузка не уступает фотографии. Если бы ты ее видела, возможно, поняла бы сама, что задача решения не имеет. - Он оторвался от журналов и спустил на нос очки, чтобы видеть мою реакцию, которая сегодня подводила меня. - Ты неспособна к языкам, потому что получаешь информацию не из речи. Ты подсознательно, непроизвольно считываешь информационные пласты, недоступные нормальному человеку. Я хочу, чтобы ты научилась это делать осознанно и профессионально.
        Шеф не счел нужным объяснится. Решил, что самостоятельное осмысление принесет больше пользы, потому что людям с моей аномалией ничего нельзя объяснить словами. Люди, подобные мне, не понимают слов, уши им служат для равновесия, а мозг предохраняет голову от сквозняка. «Вдруг он коллекционирует черепа?» - догадалась я, но убежать из офиса не рискнула, потому что не верила, что лифт это лифт. Я знала, что за мной никто не погонится, а значит, не спасет, если застряну в нем навсегда. С первого дня работы я поняла, что отпущена в свободное плавание без компаса и карты, но моя «акватория» скорее напоминала банку, чем океан, словно я не человек, а экзотическая рыба. «Интересно, - думала я, - аквариумные рыбки тоже изучают человечество? Ведь стеклянные стены одинаково прозрачны в обе стороны».
        Длиннорукое существо в респираторе отвлекало внимание. Из холла его было лучше видно, но я не знала, прилично ли рассматривать гуманоидов? Имею ли я право к нему подойти? Может ли он говорить? Интуиция подсказывала, что надо познакомиться. Когда еще представится случай? Опыт предостерегал: нельзя два раза за день оконфузиться на новой работе. Мне нельзя подходить к этому существу так же, как совать руки в поле экрана. А почему нельзя совать руки в поле экрана, - сама догадайся. Вдруг, это еще один тест?
        - Это Индер, лаборант-биотехник, - сообщил Вега. - С ним не только можно, с ним нужно познакомиться, потому что он лечит людей и с удовольствием разговаривает с ними. Еще вопросы есть?
        - Нет.
        - Ты уверенна, что нет вопросов?
        - Я не уверенна, что они приличные.
        - Здесь ты сможешь спросить что угодно у кого угодно, - пообещал Вега.
        В тот день я узнала, что Индер зэт-сигириец, что вместо воздуха он дышит газовой смесью и никогда не снимает с носа «акваланг», потому что наш воздух ему не подходит. Я узнала, что Индер обладает свойством видеть предметы насквозь, что от него бесполезно прятать в карманах деньги, а в теле болячки. Он не пользуется рентгеном; он пользуется последними достижениями своей цивилизации в области медицины и не позволяет сотрудникам конторы болеть и умирать, как бы они к этому ни стремились. Индер разрешил мне заразиться любой болезнью, даже самой неизлечимой, но не сейчас… Он был очень занят и не мог уделить будущей пациентке должного внимания.
        Вернувшись в холл, я предпочла сесть спиной к лаборатории, чтобы больше никого не рассматривать. «Ну и что? - подумала я. - Познакомила гуманоида со своими внутренностями, что дальше? Что мне еще сделать, чтобы получить здесь работу? Как преодолеть пропасть от «девочки с аномалией» к специалисту, которому доктор не предложит зайти попозже, если от очередного контакта я лишусь головы?»
        - Когда преодолеваешь пропасть, не надо закрывать глаза, - сказал шеф.
        - Пропасть так глубока, что дна не видно.
        - Кто сказал, что ты видишь? Твое зрение также аномально, как восприятие речи. Десять минут ты смотришь в одну картинку. Что происходит?
        - Неужели десять?
        Вега взял у меня журнал с фотографией лодки, причалившей берегу гладкого водоема.
        - Зрительный образ считывается в секунды. Что на фотографии есть такое, чего не видит нормальный человек?
        - Ничего.
        - В твой мозг поступает информация, которая не обрабатывается, потому что никто до сих пор не учил тебя это делать. Если бы ты не умела читать, ты с таким же интересом разглядывала бы буквы.
        - А я и разглядывала… пока меня ни научили читать.
        - Буквы, - уточнил шеф, - сложенные в слова. Хаотический набор букв вряд ли привлек бы твое внимание. Человечество получает удовольствие, слушая музыку. Хаотический набор тех же звуков может вызвать головную боль. Но то же самое человечество не всегда видит гармонию в лодке на берегу. А это азбука форм. Смотри, - он указал на острую оконечность киля. - «Лодка», «лист», «линия», «лис», «лезвие», «луч»… буква «л» содержит идею направленного, остроконечного, поступательного движения. А теперь посмотри сюда: «берег», «берлога», «череп», «беремя», «оберег»… Почувствуй идею объема и неизвестности. В этой картинке ты стоишь пред новым этапом, стараешься вникнуть в будущее, считываешь матричную информацию о нем, но расшифровать не можешь.
        Пейзаж поплыл… лодка сорвалась с причала и поползла в кусты, унося за собой черную полосу на воде. Гладь озера покрылась пузырями. Я испугалась, что это последствия примерки очков.
        - Голова закружилась? - заметил шеф. - Отдохни. Не все получится сразу…
        - Кто-нибудь из ваших сотрудников это умеет?
        - Каждый занят своей работой. Каждый обладает в своей области особыми возможностями. Абсолютных способностей не бывает, как и абсолютного таланта. И твоей работой кроме тебя никто заниматься не будет.
        - Вы, наверно, собираете коллекцию особенных людей?
        - Только тех, кто нужен для дела.
        - Потому что их гениальные свойства все равно на пользу человечеству не идут? - обнаглела я. - Вы не боитесь, что прогресс на Земле совсем остановится?
        В офисе наступила тишина, сквозь которую едва заметным пунктиром пробивалось что-то извне: то ли телефонный звонок, то ли вызов с компьютера.
        - Гениальность это кара, а не дар божий, - ответил Вега. - Гении редко бывают признаны. Еще реже им удается внести вклад в прогресс. Чтобы преподнести себя обществу, нужен другой талант, из области шоу-бизнеса. Чутье на успех. А настоящая гениальность всегда ближе к диагнозу, чем к успеху. С гениями трудно иметь дело, и среди моих сотрудников их нет. Может быть, только Миша Галкин. Пожалуй, его действительно можно назвать гением, все остальные обычные люди. Каждый из них когда-то начинал. Все получится, только надо стараться.
        Он ушел в кабинет, оставив меня наедине с лодкой, забитой клином в неведомую мне ипостась, на которой начертано неясное, но категорическое табу: «Не тронь ФД, если хочешь выжить!» Я отложила журнал. Вега общался по телефону. Бутылка за листьями плюща подмигивала мне легкомысленными бликами. День подходил к концу. Еще немного и я выйду отсюда, пойду по улице, стану пугаться предметов, напоминающих букву «л»… Навязчивые образы покинули меня, когда в фойе замигала кнопка лифта.
        Дверь открылась. Из лифта вышла высокая дама, осмотрела окрестности, заприметила Вегу, и направилась к его кабинету. Улыбчивый тип, который утром бессовестно меня дразнил, следовал за дамой, как паж за королевой. Дама обладала фигурой топ-модели, осанкой балерины, уверенной походкой и надменным взглядом. Дама была одета в дорогой костюм и не злоупотребляла косметикой. Ее блеск и без того мог парализовать деятельность конторы с прозрачными стенами.
        «Настал момент смыться», - решила я, схватила сумку и пошла отпрашиваться, но дама вперед меня проникла в кабинет. Боюсь, она даже меня не заметила. Дама была очень сердита.
        - Вега! - сказала она. Шеф отложил телефон на середине разговора. - Ты когда-нибудь наведешь порядок в своей конторе? Я распускаю группу! В том помещении болт забить невозможно! Мало того, что ремонт круглый год… мало того, что штукатурка сыпется, теперь еще музыка в вентиляции! Полный рок-н-ролл! Где твои технари? Если ты платишь бездельникам, сам садись на радар и ищи ракурс! Или меняй оборудование! - из ее сумочки посыпались шурупы, которые она тут же собрала, и достала дискету. - Это все, что есть. А это… - она вывалила перед Вегой папку из полиэтиленового пакета, - то, что приходится делать вручную, потому что в этой сраной конторе никто не хочет оторвать зад от кресла!
        - Алена! - представил ее шеф, заметив меня в дверях.
        - Что? - воскликнула она. - Я должна привести их к себе на кафедру?
        - Алена Зайцева, - уточнил Вега, - наш психосоциолог. Будете работать в одной команде.
        Алена Зайцева лишь мельком на меня взглянула.
        - Наконец-то, - проворчала она, - а то одни мужики…
        Я вышла из кабинета, наполненного ароматом духов, постаралась понять, что значит «забить болт в состоянии полного рок-н-ролла», и привести в соответствие с предстоящей работой. Сопровождающий тип вышел за мной и скрылся. Вега остался вникать в невидимый мне образ на экране компьютера, а Алена Зайцева стала способствовать усвоению образа. «Скорей бы все закончилось», - мечтала я. Но о скором конце не было речи. Алена сняла пиджак и придвинула стул к монитору, а я еще раз сунулась в кабинет:
        - Если вы заняты, может, я приду завтра?
        Шеф с Аленой Зайцевой замолчали, посмотрели на меня, словно припоминая, что за первокурсница маячит у порога?
        - Хорошо, - сказал шеф. - Адам тебя проводит. Адам! - крикнул он в селектор, и его призыв слабым эхом прокатился по коридору.
        Улыбчивый тип моментально возник у лифта, но меня озадачило, что в слове «проводит» Вега сделал ударение на последний слог, как иностранец, хотя до сих пор говорил без акцента.
        - Постой! - Алена вышла за мной в фойе. - Возьми мои визитки. Это домашний телефон… - объяснила она, тыча лакированным ногтем в маленькие бумажки. - Здесь рабочий… По одному из них скажут, как меня найти, если не дозвонишься на трубу.
        - Спасибо, - ответила я, хоть и не поняла, для чего мне «звонить в трубу» такой грозной даме. - Это же московские телефоны? - обратилась я к типу, которому поручили проводить меня.
        - А где мы, по-твоему?
        - Разве не в Минске? Разве не в подвале университета?
        - В семистах метрах под уровнем грунта, - ответил он, - в пятидесяти километрах от московской кольцевой дороги.
        «Ой, мама…» - подумала я и примолкла.
        - Под лесистым участком местности, - добавил мой проводник чуть тише и продолжил улыбаться так, словно ему открылись все тайны Вселенной.
        «Что бы еще спросить?» - размышляла я. Молчать в обществе Адама было неуютно.
        - Если не секрет, что они изучают сейчас с таким интересом?
        - Не секрет, - ответил Адам. - Изображения полтергейста, нарисованные под гипнозом нашими подопечными.
        - Полтергейста? - не поверила я. - Вы всерьез этим занимаетесь?
        - Разве можно в этой жизни чем-то заниматься всерьез?
        - Вы занимаетесь психическими расстройствами рисовальщиков?
        - Нет. Только полтергейстом и прочими объектами тонких параллельных миров. - Адам улыбнулся еще шире.
        - Серьезно?
        - Без сомнения, - подтвердил он. - А вы, сударыня, не верите в привидения?
        Я не знала, что ответить. Только неопределенно мотала головой, старалась понять, что это? Новый тест или попытка наладить контакт? Лифт поднял нас в цокольный этаж университета, заставленный пыльной фанерой.
        - Уже Минск? - робко спросила я.
        Адам кивнул.
        - Приятно было познакомиться. Пожалуй, дальше я пойду сама.
        Глава 2. АДАМ, АЛЕНА, ВОДЯ СИВУХИН
        В одну ночь я осталась без кошки и без подруги. Скоропостижно и неожиданно. Кошку я завела, как только нашла квартиру. Точнее, она сама пришла, сидела на коврике у двери и за время нашего совместного жития ни разу не изъявила желания меня покинуть. Подруга тоже пришла сама, решила, что мне одной будет скучно после общежитского праздника жизни. Той ночью они сбежали от меня обе. С той же ночи раз и навсегда прекратились визиты моих университетских знакомых. Видимо пробег моей подруги по городу в ночной рубашке насторожил общественность, а потом и вовсе отвратил от общения со мной. Тогда и стало ясно, что этот «рок-н-ролл» прописан мне пожизненно. Что Секториум - это не просто работа, но еще и крест, который придется нести на себе, не рассчитывая на помощь и сострадание. Потому что в один момент я, как инопланетянка, просто выпала из их менталитета.
        Среди ночи я проснулась от грохота. Подруга стояла босиком на табурете, кошка, ощетинившись, сидела на посудной полке. Обе не сводили глаз с чайника, над которым кружилась крышка. Сама по себе. То взлетала под потолок, то падала в облако пара, пока ни промазала. Чайник спрыгнул за ней на пол, окатив нас брызгами кипятка. Над газовой конфоркой взметнулся столб огня. Кошка издала рык, кинулась в форточку и спланировала в куст сирени. Подруга вырвала дверной замок и скрылась на лестнице. Я осталась наблюдать, как на белом потолке расползается пятно сажи. Вентиль не закрывался, потому что не был открыт. Огонь висел в воздухе, из ванной комнаты на меня плыл таз, в котором со вчерашнего дня отмокало белье. Если бы окно не было заклеено, я бы последовала за кошкой. Я хотела запереться в шкафу, но очутилась под столом. Таз опрокинулся, с плиты хлынули водопады. Пламя осело. Кухня превратилась в большую лужу. Вода стекала по стенам, булькала у плинтусов. Входная дверь скрипела на сквозняке. Квартиру наполнял запах гари и сырости.
        - Кто здесь? - спросила я.
        Дверь распахнулась и стукнулась о сломанный косяк. Я рискнула выбраться из укрытия. На кухонном столе было вычерчено помадой слово «Адам».
        - Адам, ты? - дрожащими пальцами я расстегнула сумку и стала искать телефонную книжку. - Адам! Ты здесь? - тишина со сквозняком и капелью. - Я звоню шефу!
        Не успела я снять трубку, как аппарат выдернул «хвост» из розетки и пустился по комнате крупными скачками: с дивана на стол, со стола на шкаф, со шкафа на люстру, с люстры всмятку об пол вместе с осколками плафона. Тут он и был схвачен мною за шнур.
        - Адам, прекрати! Я не шучу.
        Шнур вырвался, и конструкция, разваливаясь на части, покатилась под стол. Я отправилась на кухню, но заметила как телефонный аппарат, высунувшись в коридор, с интересом следит за мной. Стоило мне развернуться, - он снова загрохотал прочь.
        Один раз мне все-таки удалось накрыть аппарат тазом, но он заскулил как щенок, которому прищемили лапу; а когда я в ужасе отпрянула, выпростался, подпоясал шнуром свои потроха и кинулся на улицу сквозь стекло балконной двери, оставив в нем плавленый трафарет.
        Кем в действительности был Адам - вопрос риторический. Как говорится, повод для дискуссии. На вопрос «инопланетянин ли он?» Вега отвечал: «Допустим». Точно также Вега отвечал на все остальные вопросы, касающиеся происхождения Адама. Может быть, он все-таки человек? Все может быть. Одним словом, что про Адама ни скажи - все верно. Верно и то, что в отношении Адама стандартов не существует. Даже секторианский компьютер относился к его личности неоднозначно. Можно сказать, с юмором, - можно сказать, подозрительно.
        Адам возник в Секториуме на смену Малику. О Малике я не знаю почти ничего: землянин по происхождению, он большую часть жизни провел в Сигирии и, вернувшись на родину в командировку, не вполне вписался в цивилизацию. Адам вписался. Занял должность секретаря и, по большому счету, ничего не делал. То есть, его вклад в общую работу был невидим для нас, простых тружеников. Зато сам Адам был гораздо чаще виден на поверхности, чем на рабочем месте. В год он имел несколько приводов в милицию за более или менее тяжкие шалости, совершенные скорее от скуки, чем по злому умыслу. Среди вопиющих мне запомнился угон мотоцикла у сына председателя горисполкома и повешенье на дерево конуры с вредной собачкой, которая мешала ему красть по ночам помидоры из теплиц. Свидетели рассказывали, что собачка к утру охрипла и залилась соловьем, а хозяева, разыскивая будку, не могли понять, что верещит в поднебесье над огородом?
        В те времена Адам еще не был Адамом. В офисном архиве мне попадались документы с его фотографией, выписанные на Моисея Кощеева, Якова Ильича Долболепова и Максимилиана Гадющенко. В его арсенале имелись даже водительские права с такой длинной и сложной фамилией, что я не смогла прочесть ее по частям. Вероятно, инспектор ГАИ должен был попасть в то же затруднительное положение и позволить Адаму дальше нарушать правила. Каждый раз, пресытившись однообразием, Адам выписывал себе новый документ, однако физиономией обладал одной и той же, длинноволосой, наглой и улыбчивой. Поэтому однажды настал момент, когда количество фотографий в анфас и в профиль на милицейских бланках превысило допустимый предел.
        Каждый раз, угодив в КПЗ за хулиганство, Адам клялся, что образумится, раскаивался, просил его извинить, заверял, что с ним это случилось по недоразумению и впредь не повторится. А если ледяные сердца защитников порядка не таяли, Адам растапливал их слезами. Мужикам становилось тошно от сопливого воя, они вышвыривали Адама из отделения, но однажды случился конфуз: Адам угодил обратно в камеру раньше, чем ее успели отмыть от соплей. И, что примечательно, с документами на другое имя. В тот же день Вега пересмотрел отношение к его проделкам и лишил своего секретаря права выхода в свет на два года.
        Эти годы Адам был вынужден посвятить работе. А когда тучи рассеялись, потребовал себе новый документ, как неоспоримое подтверждение своего присутствия в человеческом мире.
        - Хорошо, - согласился шеф, - но это будет последний твой документ. Выбери имя, которое будешь носить отныне и вовеки, как бы ты его ни позорил.
        Заключение Адама грозило затянуться еще на год. Из множества имен он не смог остановиться ни на одном. В многообразии он не нашел ничего раз и навсегда подходящего. Ему хотелось «примерить» на себя все, но больше всего на свете хотелось вырваться на свободу. Измучившись, он явился к шефу с просьбой окрестить его как-нибудь, потому что сил не было жить дальше в безымянном заточении. Он дал слово, что примет любое имя и будет носить его под любым позором до конца земного пути.
        Шеф согласился и попросил компьютер выбрать наугад связку имен, которая бы соответствовала индивидуальности его безымянного секретаря, и вместе с тем не противоречила общепринятым нормам благозвучия. Машина задумалась, безымянное существо в ожидании застыло пред монитором. «Беспупочный, - написала машина в графе «фамилия». - Адам». «Беспупочный…» - написал шеф в чистый бланк паспорта. У новокрещенного отпала челюсть. Откуда машина узнала, что у него нет пупка? «Славабогувич», - написала машина в графе «отчество».
        - Ну, нет! - возмутился Адам, и отнял у шефа паспорт. - Богуславович! Так-то лучше!
        - Ладно, - согласился шеф. - Богуславовоич.
        Так Адам Богуславович Беспупочный, в полном оцепенении и с новым паспортом, вместо того, чтобы выбежать на волю, отсидел еще сутки на офисном диване. А отчество Славабогувич с той поры приклеилось к нему насмерть. И сколько бы раз он ни менял паспорта, до конца земного пути среди нас он так и останется Адамом Славабогувичем Беспупочным.
        На том же диване, несколько лет спустя, я листала журналы, изучая азбуку форм, и осваивала инопланетную технику. Вега подарил мне мини-компьютер в чемоданчике. Я предположила, что такое чудо в распоряжении человечества появится через пару миллиардов лет, но шеф обещал, что гораздо раньше. Он разрешил мне выходить с чемоданчиком на поверхность и называть его ужасным словом «ноутбук», которое я, от греха подальше, записала и выучила.
        Рядом на столе стоял чайник с отбитой ручкой. Индер собрался его чинить, но я просила не торопиться. Радио шумело в лаборатории, Вега, не прекращая, беседовал по телефону. Адам вышел из лифта и сделал вид, что меня не знает. Он прошел к начальнику в кабинет, не снимая плаща, вопросительно застыл на пороге. Вега на секунду оторвался от телефона:
        - Ирина хочет с тобой побеседовать, - сказал он.
        Как ни в чем не бывало, Адам вошел в холл.
        - Ты что-то хотела? - улыбнулся он.
        - Чайник… - сказала я.
        - Вон тот?
        - Именно. Его надо починить.
        Адам бережно прижал к груди покалеченную посудину.
        - Все?
        - Нет, не все. - Я отложила ноутбук и достала заранее приготовленный список. - Дверной замок надо купить и заплатить пятерку плотнику за починку косяка.
        Адам поставил чайник и полез за бумажником.
        - Телефонный аппарат хозяйский дисковый покинул меня при загадочных обстоятельствах. Полагаю, при жизни он стоил рублей тридцать. Плафон к люстре - это еще двадцатник.
        - Ну, ты загнула!
        - Хочешь сам бегать по магазинам? Пожалуйста. Может, найдешь дешевле. Финская помада сто тридцать третий номер. Можешь постоять за ней два часа в очереди или смотаться в Финляндию. Только сразу предупреждаю, польская не подойдет. Дальше… ремонт потолка и стен у соседей с первого этажа обойдется примерно в сотню.
        Адам покорно отсчитывал купюры, складывая их поверх журналов.
        - Все?
        - Стекло, пробитое телефоном - пять рублей. - Пятерка легла поверх кучи. - Стекло было двойным, между прочим, и на обоих трафарет. - К куче добавилась еще одна бумажка. - Так как стекла в балконной двери были нестандартные, придется платить стекольщику за подрезку.
        Трешка высунулась из кошелька.
        - Два нестандартных стекла было, - напомнила я.
        - Проще свалить на новую хату, - заметил Адам.
        - Переезд на новую хату после ремонта старой обойдется еще в десятку. - Он вывернул пустой кошелек, пошарил по карманам, но нашел только мелочь. - Будешь должен… а чайник не забудь.
        - Можно идти? - спросил он, взяв чайник в охапку.
        - Нет, не можно. Вопрос нескромный у меня имеется.
        - Нескромный?
        - Скажи, у тебя действительно нет пупка?
        Посудина опять опустилась на стол. Адам распахнул плащ и задрал рубашку, обнажив гладкий живот, бледный от недостатка солнечного света.
        - А ниже? - Адам расстегнул ремень и спустил штаны до предельно приличного уровня. - Ну-ка, повернись спиной…
        Адам скинул плащ и задрал рубаху сзади.
        - Что у вас происходит? - заглянул в холл Вега.
        - Шеф! - пожаловался Адам. - Что она себе позволяет?
        - Действительно, нет пупка, - удивилась я. - Должна же я была убедиться.
        - Подумаешь, пупка, - ворчал Адам. - Денег тоже нет. - В доказательство, он вывернул пустой кошелек перед Вегой. - А без денег разве жизнь? Без денег одно мучение. Шеф! Она из меня всю «капусту» вытрясла, - жаловался он, заправляя рубашку в штаны.
        - Как же ты живешь такой на свете? - спросила я. - Люди же, наверно, спрашивают? Что ты им отвечаешь?
        - Они же не стаскивают с меня брюки.
        - Но ты, допустим, ходишь на пляж… И что? Никто не обратил внимания?
        - Только посмотри на нее, шеф! Скажи, пусть лучше учит уроки. Пусть не цепляется к моему животу.
        - Да, - подтвердил шеф, - на его животе хорошо проверять устойчивость стереотипов. Не каждый способен заметить. Слишком сильный шаблон восприятия.
        - Вега, какой шаблон, если органа нет на месте?
        - Его дорисовывает воображение, - улыбнулся Вега.
        - А женщины? Адам, женщинам ты что говоришь?
        - Говорю, что развязался. Гланды удаляли, зацепили скальпелем…
        - Тебе гланды через задницу удаляли?
        - Шеф, пусть она отцепится от меня! - разволновался Адам.
        - Но ведь так нельзя. Попроси Индера, пусть он приклеит тебе что-нибудь на это место. Хотя бы для вида.
        Адам выскочил в коридор.
        - Себе приклей! - крикнул он на прощание, и показал язык, совсем как чертик в тесте на контакт.
        - Что-то не так? - спросила я шефа. - Вы же сказали, можно спрашивать все, что интересует, - шеф улыбался. - Вы же сами мне так сказали!
        - Да, - подтвердил он. - Только, имей в виду, тебя тоже могут спросить.
        К тому времени у меня появилась тактика адаптации на новом месте. Меня интересовало все, любая информация, случайно дошедшая до меня, имела самое серьезное значение, потому что я не знала, что такое Секториум? Для чего он, и какая роль здесь отведена мне? Хуже того, мне никто не торопился это объяснить. Люди и гуманоиды, работающие здесь, были заняты и на вопросы отвечали уклончиво. Больше всех меня интриговала загадочная персона Мишкина, унесшего «ФД», но я не была уверена, что при сложившихся обстоятельствах он все еще жив, и решила позвонить Алене. Проверить, смогу ли я наладить контакт с существом из другого мира, ибо наши с Аленой миры расходились по разные стороны баррикад: Алена преподавала и ставила «неуды» ленивым студентам, я же слушала лекции и старалась «неуда» избегать. На переговорный пункт я шла как на экзамен, но Алена Зайцева тоже была занята. В ее телефонной «трубе» присутствовало одновременно сто человек. Она успевала отвечать на сто вопросов. Одним объясняла правила пользования справочной литературой, другим показывала расписание занятий, третьих посылала в читалку на первый
этаж.
        - Ира, подожди!
        Трубка стукнулась об стол, и мои пятнашки одна за другой посыпались в автомат. «Удивительно, что она вспомнила мое имя, - думала я, пока ждала очереди. - Приятная неожиданность, с учетом того, что мы знакомы меньше минуты. Что если набраться наглости и попросить о встрече?»
        - Значит так, - раздался властный и выразительный голос молодого преподавателя, - к пяти часам подойдешь к двери лифта, наберешь мой код на калькуляторе, который дал тебе Вега. Когда вокруг никого не будет, дверь откроется. Стой и жди. Поняла?
        - Да, а…
        - Войдешь в лифт, ничего не трогай. Панель работает сама. Если не сработает, нажмешь кнопку «гараж». Поняла? Она самая последняя в сетке. Другие кнопки не трогай. Ясно?
        - Ясно, а…
        - Я тебя встречу.
        В пункте прибытия меня ожидала яма с глинистыми стенами, шаткой лестницей и бревенчатым накатом вместо потолка. Когда дверь лифта закрылась, это стало напоминать могилу. Сверху пробивались тусклые полоски света. Бряцало железо где-то высоко наверху.
        - Алена! - позвала я.
        Дураку было ясно, что никакой Алены здесь нет. Разумеется, я не рассчитывала сойти с трапа на ковер под звуки оркестра, но кладбищенская тишина наводила на мысль, что надо мной жестоко подшутили.
        - Ау! Люди!
        Может быть, я нажала не ту кнопку? Вызывать лифт обратно было бессмысленно. Этот транспорт являлся, когда во мне нуждались, и уж точно не я составляла расписание его движения.
        - Эй! Кто-нибудь!
        Лестница затрещала под ногами, но позволила мне совершить восхождение на три ступеньки. Бревно приподнялось.
        - Люди!!!
        Стуки притихни, но через мгновение возобновились. Выбор был невелик: либо пропасть здесь, либо пробиваться к свету. И я, засучив рукава, принялась за дело.
        Второй уровень ямы оказался более просторным. Потолок устилали ровные доски с проблесками дневного света, звуки стали ближе, но ни одна доска не поддалась. Дождавшись промежутка тишины, я закричала в самую широкую щель:
        - Выпустите меня отсюда!!!
        Стук прекратился. Пауза закончилась неуверенными шагами в мою сторону. Доска приподнялась. Две чумазые рожи, сильно похожие на чертей, стояли у ворот ада.
        - О! - сказал один черт. - Гляди-ка!
        Другой черт был симпатичен и учтив. Он снял ужасно грязную перчатку и подал мне руку.
        - Прошу вас, - сказал он.
        Мне за шиворот капнуло машинное масло, а воротник зацепился за ржавый бампер.
        - Мне нужна Алена Зайцева, - объяснила я. - Или это не то помещение?
        - Андрюха! - воскликнул первый черт. - Это еще что такое?
        Андрюха, вынув меня из-под машины, снова надел перчатку, скромно сел в угол и занялся чисткой детали, надо полагать, от разобранного «Запорожца».
        - Ирина, - представилась я.
        - Я - Вовчик, - ответил обалдевший черт. - А он - Андрей. - Чумазый Андрюха привстал и вежливо поклонился.
        Когда на пороге гаража появилась Алена, я успокоилась.
        - Я же сказала, - накинулась она на Вовчика, - откатить «компрессор»!
        - Да ё… - возмутился Вовчик. - Ща уберу…
        - Я же сказала, убрать к пяти часам! - еще больше разозлилась она. - Хэлло, Анджей! Хау а ю? - чумазый и вежливый Андрюха едва успевал между поклонами коснуться задницей табурета. - Если я сказала к пяти, значит к пяти надо убрать, а не начать шевелиться!
        Вовчик сделал попытку укрыться от ее гнева под раскрытым капотом «компрессора». На его месте я бы воспользовалась ямой со скоростным лифтом.
        - Иди, садись в «Жигуль», - сказала Алена, выпроваживая меня из гаража, - я должна товарищу пару теплых слов…
        Аленина машина имела гоночную раскраску. За рядами фар и наваренным бампером невозможно было узнать «Жигули». К внутренней стороне стекла была прилеплена фотография с надписью «Сидюхин Владимир Леонидович». Фотография имела сходство с Вовчиком, которому крепко влетало за нерадивость. И это еще мягко сказано. Я успела дойти до колонки, умыться, отряхнуться и даже отстирать воротник, а из ворот гаража все еще доносились «теплые слова», которые я в приличном обществе повторить не решаюсь.
        На заднем сидении машины я заметила пачку ксерокопированных листов. Примерно такие же листы Алена выложила шефу в первый день нашего знакомства. Я не справилась с соблазном взглянуть на это поближе, но вместо изображений полтергейста увидела сплошной рукописный текст. Почерк казался недоступным, алфавит - не кириллицей, манера письма - не человеческой.
        - Ну, вот! - Алена уселась на место водителя, отставила высоченные каблуки и обула белые тапочки. - Пока не дашь по жопе, черта-с два пошевелятся.
        - Я нормально выбралась, - защищала я Вовчика. - Машина совсем не мешала.
        - Ты выбралась, не сомневаюсь! - согласилась Алена. - Без году неделя в конторе, а Адамчик жаловаться на тебя прибегал. Я только сомневаюсь, что в этом бардачном заведении когда-нибудь наступит порядок.
        Она дала по газам, и смысл белых тапочек стал очевиден. Машина с неистовым ревом вылетела из гаражей по зигзагообразной траектории и легла на курс через километровый пустырь к оживленной трассе. Впервые мне захотелось пристегнуться, но ремень безопасности отсутствовал.
        - Я, наконец, права получила, - объяснила Алена. - А этот баран машину не может в порядок привести. Приходится ездить на его «болиде». Если бы ты знала, как у меня к концу дня уши болят…
        - Может быть, если немножечко снизить скорость, тогда и уши закладывать не будет?
        - Нет! - категорически заявила она. - Некуда снижать скорость. Жизнь и так коротка.
        Алену Зайцеву привел в Секториум Олег Палыч. Тот самый Олег Васильев, который прежде по тому же адресу доставил череп неулыбчивого андроида. Для всех он был просто Палыч, только для Алены - дядя Олег. Дядя Олег был другом ее отца, художника-самоучки, который сильно запил, рано умер и оставил на попечении друга свою неработающую жену с малолетней дочкой. Так и стали жить втроем под одной крышей, и в один прекрасный день Палыч порекомендовал Веге свою приемную дочь, как девицу бесспорно умную и энергичную. Вот и вся, казалось бы, предыстория, в которой Алена играла пассивную роль. Зато с той поры весь мир принадлежал ей, вертелся непосредственно вокруг той оси, которую указывала ему она.
        К моменту нашего знакомства Алена заканчивала аспирантуру, готовилась к защите, читала лекции и вела семинары сразу в нескольких учебных заведениях, регулярно бегала по утрам, по ночам сидела над книгами и, если к двадцатичетырехчасовому рабочему дню ей удавалось прибавить лишнюю минуту, посещала массажиста. Безусловно, лучшего. Только настоящий профессионал мог нащупать на ее костях объект для массажа.
        Алена жила за городом, за высоким забором, на территории бывших министерских дач. Сначала она купила особнячок чиновника, севшего за взятки, и привела его в божеский вид. Немного погодя, Алена прикупила соседний участок, возвела там хоромы на свой вкус, переехала жить, а в чиновничью усадьбу поселила мать с дядей Олегом. На верхней веранде Олег оборудовал мастерскую и вечерами наблюдал, как приемное чадо расхаживает в неглиже мимо сплошной оконной стены.
        «Ты знаешь, сколько маньяков по лесам бродит? - ругался Палыч. - Живешь одна! Хоть бы дверь запирала! Хоть бы штору повесила! Вся комната на виду. Мы с матерью спать по ночам перестали! А если кто сунется?» «Пусть только сунется», - отвечала Алена и продолжала ходить в неглиже вдоль стеклянных стен. Палыч, для собственного спокойствия, записался в общество охотников-рыболовов и повесил на стене мастерской ружье, заряженное дробью.
        - Невероятно! - удивлялась я, глядя на дорожные указатели. - Неужели лифт идет до Москвы пять минут?
        - Привыкнешь, - отвечала Алена. - Ты живешь наверху или в бункере?
        - В каком смысле?
        - Значит, наверху. Вега обязательно постарается упечь тебя в бункер. Станет прельщать удобствами. Посылай на фиг! Минск - прекрасный город. Столики на улицах, цветы на газонах. Европа! Что еще надо? А люди! Не поверишь… как встречу интеллигентного, умного человека, он непременно окажется белорусом. А как быдло первостатейное, так обязательно соотечественник.
        Мы припустились по шоссе с реактивным ревом, обогнали фуру, до смерти напугали велосипедиста. Алена задумалась.
        - Конечно, в бункере работать удобнее, - согласилась она. - Но жизнь на глубине калечит психику. Это иллюзия защиты от внешнего мира. Ты думаешь, что в безопасности, а на самом деле просто выпадаешь из социума.
        - С такой работой в любом случае выпаду. Вопрос времени.
        - Жалеешь?
        - Нет.
        - Правильно. Никогда не надо жалеть о сделанных глупостях. Иначе жизнь покажется сплошной неудачей. Лучше расскажи о себе.
        - Что рассказать?
        - Все, - сказала Алена. - Мы же о тебе ничего не знаем. Давай знакомиться?
        - Давай, - согласилась я.
        В Аленином загородном имении не было только фонтана с лебедями.
        - Неплохая мысль, - заметила она, - только некогда ее воплотить. И заплатить за нее тоже нечем.
        Не снимая каблуков, она прошла на кухню и сунулась в кастрюлю, благоухающую ароматом грибного супа.
        - О! Мамочка обед приготовила? - обрадовалась Алена. - Мы еще и пожрем.
        В ее дворце было все: три уровня, два гаража, джакузи и матрас с подогревом, кухня, автоматизированная до такой степени, что вполне можно обходиться без мамочки. Тем более что мама Алены обладала необыкновенной скромностью. Вот уж воистину яблоня от яблока упала на противоположный край Вселенной. Аленина мама готовила обеды, убирала в доме и в саду, мыла окна на майские праздники, но никто из секториан ни разу ее не видел. Она присутствовала, как сказочная фея, в кухонных ароматах, в вазах с цветами, в вышитых подушках и наглаженных занавесках. В том, чего Алена сроду не замечала и оценить не могла. Первый раз, оказавшись в ее доме, я словно видела сон наяву. Меня выбросило в другое измерение. Но Алена от ужина перешла сразу к делу:
        - Хочешь знать природу полтергейста?
        - А можно?
        - Как у нас с элементарной физикой?
        - С какой физикой?
        - Понятно! - телефон затрещал у Алены под рукой, но она не ответила. - Пойдем.
        На третьем уровне особняка под скошенным потолком располагался «секторианский» кабинет: небольшое помещение, дверь которого была всегда заперта на ключ. С тем ключом Алена не расставалась даже в душе. В кабинете был установлен компьютер, аналог которого в распоряжении человечества появится нескоро. Глаз видеокамеры над крышкой монитора зашевелился, заметив нас. Он особенно тщательно обозрел меня, но тревогу не поднял. Наверно, мой облик уже имелся в сетевом архиве. Над диваном висели полки с «запрещенной литературой».
        - Испугалась Адамчика? - спросила Алена, перебирая книжные переплеты.
        - Немного…
        - Ты поняла, что это он?
        - Я заподозрила, что кто-то из наших.
        - Здесь только Адам такой. В принципе, он не буйный, и не злобный…
        - … человек? - продолжила я.
        - Марсианин, - уточнила Алена.
        - По происхождению?
        - Это диагноз. Что именно ты хочешь знать о полтергейсте?
        - Все! Например, смогла бы я также невидимо перемещаться сквозь стены?
        - Ты? - удивилась Алена. - Тоже хочешь остаться без пупка?
        Передо мной лег толстый учебник физики. Сверху еще один, затем еще и еще, начиная со школьных и кончая комментариями к общей теории относительности.
        - В микроматерию дальше кварков не лезь, - предупредила моя наставница. - Там бред сплошной. Только запутаешься.
        - Я еще до кварков запутаюсь.
        - Разберешься! Тебе же не экзамен сдавать. Приступов отупения быть не должно. Принимай по параграфу на сон грядущий. Крепче спать будешь. - Она добавила к стопке еще одну рукописную тетрадь. - Надеешься, что Вега тебя выгонит? Напрасно. Он случайных людей на работу не зовет. Кстати, это тоже тебе, - список сонного чтива пополнился пачкой листов, привлекших мое внимание в машине.
        - Что это?
        - Творчество моих ошизофренелых клиентов, - объяснила Алена. - Все они уверяют, что ловят информацию из космоса. Разберись, о чем бредит космос. Вега, кажется, учил тебя это делать?
        - Но здесь даже не язык. Я не понимаю самой основы…
        - Ира! - остановила меня Алена - Только не убеди в этом сама себя! Когда-то придется начинать работать. Почему не сейчас? - она включила поле экрана. Квадратные буквы повисли в стереопроекции. Внизу опять затрещал телефон, но Алена не двинулась с места.
        - Как ты относишься к циркам? - мрачно спросила она. - Форма не угнетает?
        - Нет, а что?
        - Хорошо, что не угнетает. Разберись-ка с этой макулатурой, авось да уловишь космический флюид.
        Перекладывая листы, я «слышала» хаос. Словно оркестр настраивался перед спектаклем. Зачем музыканты это делают после того, как публика начала заполнять зал? Зачем публика слушает это? Среди тестов, которым шеф подверг меня в первые дни работы, был похожий, так называемый, гармонический ряд. Вега давал мне слушать сотню фрагментов речи на незнакомых языках. Среди них были подлинники и фальшивки. В фальшивках у меня оказывались заклинания шаманов и колдунов, бред молящихся сектантов, просто бред, который, вероятно, наболтал на диктофон Адам в минуты безделья. Выдуманные языки только тем и отличались от настоящих, что погружали в хаос, головную боль от настройки оркестра. Тем и ограничивались мои способности распознавать гармонию, но шеф имел свой расчет:
        - Норма человека, - объяснял он, - шестьдесят процентов вероятности попадания. У тебя почти сто. И это только начало.
        - Почему «почти»? - удивлялась я. - И где же «начало», если сто процентов, можно сказать, предел?
        В отдельных фрагментах теста шеф не был уверен сам. Он заставлял меня делать это для тренировки, для того, чтобы повысить мою самооценку, но добивался обратного результата. Мое непонимание собственной роли и места в конторе только усугублялось.
        Нельзя сказать, что Аленины «ошизофренелые» слушатели космоса приблизили меня к пониманию. Я задумалась о своем и остановилась на пятидесятой странице. Три листа были исписаны изящно и уверенно, словно вышиты узором. Я просмотрела их несколько раз. Стало легче. Мне привиделись пальцы скрипача над струнами. «Ну и?..» - спросила я себя. Алена краем глаза наблюдала процесс, затем что-то быстро набрала на клавиатуре.
        - Дай сюда…
        - Я ни в чем не уверенна.
        - Дай те листы, которые ты рассматривала.
        Она включила связь. На мониторе показался интерьер офиса и Вега, застигнутый врасплох за болтовней по телефону. Подсев к компьютеру, он поглядел на нас и вынул папку из ящика стола.
        - Пятидесятая, пятьдесят первая, пятьдесят вторая, - продиктовала Алена.
        Вега надел очки, стал перекладывать страницы.
        - Что у нас там?
        - Не знаю. Она их мусолила достаточно долго.
        - Это, может быть, музыка, - зачем-то сказала я. - А, может, нет…
        - Музыка, - повторила Алена, а Вега вынул из папки листы, согнул их пополам и что-то написал сверху.
        - Музыка, ты сказала? - взглянул он на Алену поверх очков.
        Изображение пропало. Мы снова остались вдвоем.
        - Такое чудо техники когда-нибудь появится в распоряжении человечества?
        - Уже… - ответила Алена. - Но не для простых смертных. Только для японцев.
        - А мобильные телефоны?
        - Забудь! Если у кого-нибудь из моих студентов на лекции затрещит мобильник, я выгоню его прочь. Если он так богат, зачем занимать место в аудитории?
        - И тебе не придет в голову, что он шпионит на инопланетян?
        - Во-первых, это не мы на них, а они шпионят в пользу человечества. А во-вторых, если ты умная, богатая и к тому же работаешь на пришельцев, какой смысл выделяться из общей массы? - рассудила она. - Знаешь… вероятно, это и есть музыка. Ее записал один очкастый физик. Сначала он канал психиатра своей бессонницей, потом заявил, что по ночам слышит звуки. Потом совсем сбрендил. Я поручила ему записать все ночные откровения до единого слова, а он заявил, что не владеет соответствующей грамотой. Это нечто! Они, понимаешь, мало того, что бредят, еще и грамоте желают соответствовать. - Она собрала отложенные мною листы и кинула в коробку, доверху набитую бумагой. - Если в тонне этого хлама найдется грамм здравого смысла, будешь незаменимым специалистом в конторе!
        - Почему вы занимаетесь этим?
        - Потому что Земля уникальна, - ответила Алена. - Потому что в Галактике нет ничего похожего.
        - На полтергейст?
        - Полтергейст - следствие ментосферной аномалии, которую изучают сигирийцы. Их интересует история цивилизация. Странности и парадоксы - тот материал, из которого они собираются делать вывод… Не задавай им вопросов. Сиги сами не знают, что они делают на Земле и ради чего. И уж точно не задумывались, как использовать твои способности.
        - С нашей ментосферой что-то не так?
        - И мне вопросов не задавай. Если сиги не знают, я не знаю тем более. Только я, в отличие от наших бесподобных пришельцев, не утратила способность трезво мыслить и логически рассуждать. Мы здесь для того, чтобы собирать материал и анализировать его.
        - Материал, надиктованный «космическими голосами»?
        - При грамотном подходе, в нем может оказаться больше информации, чем в учебнике истории.
        - В откровении физика очкастого?
        Алена задумалась, припоминая образ пациента.
        - Если версия с музыкой подтвердится, это, вероятнее всего, спонтанное раскодирование. Почти наверняка в его роду были не реализовавшиеся музыканты. Вот и испортили ему наследство. Нереализованные возможности вредят психике потомков. Вредно музицировать без аудитории и писать стихи под подушку. А уж носить в себе талант и не дать ему шанса - категорически недопустимо. Завтра я найду физика и допрошу обо всех родственниках до седьмого колена.
        - Почему до седьмого?
        - Потому что… - ответила Алена, - потому что за семь поколений происходит кармический полураспад. Если выяснится, что период полураспада больше, чем надо, у начальства будет информация к размышлению, а у нас с тобой премия и отгул. - Заметив мое удивление, она усмехнулась. - Я сварю кофе, а ты открой главу «радиоактивность» и найди непонятные термины.
        Едва я просмотрела оглавление самого тощего учебника, как передо мной возникла чашка, а моя собеседница снова заняла рабочее место у монитора.
        - Через семь поколений кармические предписания предков теряют влияние, - объяснила она. - Но я считаю, при нынешней тенденции семи поколений мало. Ментосфера уплотняется, процессы становятся более инертными. Если твоя бабушка в молодости отравилась поганкой, тебя может всю жизнь тошнить от грибов, и ни за что не догадаешься, почему.
        - Отчего уплотняется ментосфера? Вы не пробовали изучать физику процесса? Может, это проще, чем разгадывать полтергейст?
        - Пробовали, - ответила Алена. - Не проще. Уверяю тебя, не проще. Лучше не касаться этой темы вообще. У нас был проект… Помнишь парня из гаража?
        - Вовчика?
        - Какого Вовчика! - рассердилась моя собеседница. Одно упоминание о Вовчике было ей до крайности омерзительно.
        От обилия формул в главе «Радиоактивность» у меня едва не встали дыбом волосы. Они встали дыбом позже, когда я глотнула кофе. Сердце заколотилось, словно он был заварен на урановых изотопах. В голове зашумело, послышались голоса, загалдели, перебивая друг друга, пока не выделился главный, Аленин:
        - В принципе, - рассуждала она, - аномалии могут иметь массу объяснений. Мы юная цивилизация. В нежном возрасте парадоксов больше, чем логики, но сиги видят в нашем развитии критическое отклонение от нормы.
        - Они помогут нам?
        - Сиги? - удивилась Алена. - Помощь не в их компетенции. Они здесь наблюдатели. Усвой, пожалуйста, разницу между спасателем и зевакой.
        - Тогда зачем наблюдать?
        - Чрезвычайно меткий вопрос, - сказал она, и налила себе новую чашку термоядерного напитка. - Придет время, мы все узнаем. Во всяком случае, я рассчитываю на это, иначе не работала бы в инопланетной разведке.
        - Можно еще один меткий вопрос? - расхрабрилась я. - Только если неоткровенно, тогда не отвечай вообще. Действительно ли есть договор между инопланетянами и правительствами США и Союза?
        Вопреки ожиданию, Алена не рассмеялась. Она хлебнула кофе и обернулась ко мне.
        - Сама как думаешь?
        - Понятия не имею. Так, «нет» или «да»?
        - Конечно, нет! О каком договоре может идти речь? Бред собачий! Чтобы Вега заключал с правительствами сделку? Зачем ему? Впрочем, сиги здесь не единственные наблюдатели. Может, кто-то и заключал. Другое дело, в курсе ли правительства, что инопланетяне имеют здесь интерес? В курсе, разумеется. Не идиоты же они. От одного Сивухина звон по всем гаражам… А как пара мужиков в штатском его навестили на служебной «Волге», так он тут же свой язык длинный прикусил.
        - Какой Сивухин?
        - Водю не помнишь? Алкаша нашего бесподобного? Так он мало того, что не просыхает, еще врун и лодырь, а вместо языка у него натуральный пропеллер. Как только шеф терпит такого паразита?
        - Тот, который Вовчик… - предположила я. - А Сивухин, потому что…
        - Именно поэтому, - ответил Алена, - Мишкин его обозвал. Мишкина знаешь?
        - Мишкин - это Миша Галкин?
        - А! Вы еще не знакомы. Мишкин - наказание наше…
        - Почему?
        Расспрашивать было неловко, но любопытство терзало меня больше прежнего. Алена стала рассматривать календарь, а я опять погрузилась в учебник. Про Мишку Галкина меня интересовало все: от типа информала до нынешнего местопребывания, о котором нельзя было догадаться, не имея специальной подготовки, но Алена сегодня с утра читала мои мысли:
        - Сейчас скажу, когда он явится… Может, в конце месяца. Как раз к полнолунию. Вся нечисть к полнолунию сюда сползется.
        - У него клыки и рога?
        - Как бы у тебя не появились рога от увлечения этим паршивцем. Вот что я тебе скажу, подруга, держись от него так далеко, как только сможешь.
        - Нет, я не в том смысле… Шеф сказал, что у него гениальные мозги. Хочу раз в жизни увидеть живого гения.
        - Да что ты говоришь? - удивилась Алена. - Прямо так и сказал? Господи, где только слов таких набрался? Я-то думаю… что-то с Мишкиным не так, а это оказывается гениальность! Надо же, какие интересные вещи узнаешь о старых знакомых.
        Понятно было, что ей совсем не хотелось развивать эту тему. А присутствие образа Мишкина в ее рабочем кабинете даже раздражало.
        - Можно еще один вопрос? - попросила я. - Мужики действительно умнее женщин? Или это придумали сами мужики?
        - Придумали, заметь, для самих себя, - ответила Алена. - Честно скажи, тебя очень мучает этот вопрос?
        - Совсем нет. Только из любопытства. Это биологически объясняется?
        - Конечно, - снисходительно заметила Алена, - только биологически и объясняется. Весь их интеллект заключается в одном биологическом органе, который у женщин, к счастью, атрофирован. Что ты, допустим, говоришь, если не находишь ответа на вопрос?
        - Говорю, что не знаю.
        - А что говорят в этом случае мужики?
        - А что они говорят?
        - Они говорят «х… его знает». Разницу чувствуешь? То есть, подразумевается, что его «х…» знает все на свете. И, я тебе скажу, что это утверждение несет в себе глубочайший смысл.
        Что мне надо было знать прежде, чем открывать учебник физики, это элементарное определение субматерии, - невидимой, неуловимой грани бытия, которую физики называют первобытной, а историки матричной. Оно не упоминается в университетских лекциях и для уважающей себя науки не существует так же, как для папуаса не существует законов термодинамики. Эти неписаные понятия мне излагала Алена, приняв лошадиную дозу кофеина, Адам Славабогувич, затянувшись кубинской сигарой. Даже Володя Сидюхин, как-то ради смеха, заставил меня дать определение «нематериальности», то есть доделать работу Владимира Ильича. А потом ехидно спросил: «Ты действительно учишься на философском факультете? Он что, так и называется, философским?» Этот факт никакого значения для Секториума не имел. Наличие образования или его отсутствие было всего лишь ничего не значащей бытовой деталью. Есть диплом - хорошо, нет - еще лучше, меньше гонора. Неважно, что происходит в голове нового сотрудника, только что оторванного от школьной парты. И если материя ему понятна, как объективная реальность, действующая на органы чувств, то в Секториуме
ему лишь намекают о существовании субматерии, такой же объективной и реальной, которая, в силу некоторых причин, лишена доступа к нашим чувствам. В силу непонятных обстоятельств, она действует на нас избирательно, опосредованно и, как следствие, воспринимается неадекватно.
        Этот неуловимый мир имитирует материальные объекты, не позволяя нам, наблюдателям, приобщиться к его природе. Также как рыбе не позволено лазать по деревьям, потому что природа определила ей место в воде. Но в мангровых зарослях, где корни поднимаются над поверхностью водоема, иногда встречаются популяции рыб, совершающих наскоки на древесные плоды. Секториум кишел такой рыбой, но вся она была нема и глуха к моим вопросам, за исключением, разве что, Адама. Несмотря на мои хамские выпады в его адрес, он согласился обсуждать со мной любые темы, но, выслушав вопрос, углублялся в метафоры:
        - Тебе говорили в школе, что природа состоит из четырех стихий: земли, воздуха, воды и огня?
        - Это античная философия! Я думала, мы продвинулись за последние пару тысячелетий!
        - Зачем продвигаться дальше ясных образов? Земля - символ гравитационной стихии, в которой доминирует «черная энергия», она держит форму космоса; воздух - стихия внутреннего движения, не позволяет форме застыть навечно; вода - связующая магнетическая субстанция между формой и сутью вещей; а плазма - «белое» естество природы, формирует программу развития. Первые два уровня делают физику, вторые два - ментосферу. Понятно?
        - Нет, непонятно.
        - Что тебя удивляет? - приходил ему на помощь шеф. - Ты бродишь там, где родная наука тропинки не проложила, и хочешь сразу все понимать.
        - Я только хочу знать, из каких первооснов состоит «нематериальный» мир?
        - Все миры состоят из одной и той же основы. Вся видимая и невидимая природа состоит из одного вещества. Меняются только фазы. Для каждой фазы свой физический закон. Какая именно физика тебя интересует?
        - Элементарная?
        - Элементарная, с чьей точки зрения?
        - Невидимый мир, - упрямо повторяла я, - который живет и действует вокруг нас, от которого отказались материалисты, потому что не смогли его вычислить. Как он выглядит? По каким законам он существует?
        - Ничто не существует по универсальным законам, - уверял шеф. - Для каждой фазы свой закон. Формулируй вопрос конкретней.
        - Допустим, я хочу знать, что такое ментальные матрицы в физическом смысле слова? Как они образуются?
        - Мы с тобой можем образовать примитивную матрицу прямо сейчас, если поставим себе задачу. Если будем вдумчиво повторять одну и ту же мысль. Она запишется на матричные носители. А если к нам присоединится Индер, матрица усилится.
        - Каким образом оно запишется?
        - Образом подобия. Все в природе взаимодействует, копируется, оставляет слепок на окружающих предметах. Информация не существует в единичном экземпляре. Материалисты считывают ее со страниц учебников, но в природе существует разнообразие других носителей, в том числе матричных.
        - Я когда-нибудь узнаю, что это за носители?
        Шеф указал на учебник физики у меня в руках.
        - Если не будешь читать книгу с последней страницы. Начни с законов Ньютона, чтобы в твоей голове сформировались базисные понятия.
        Индер к нам не присоединился. Он метался по лаборатории в поисках мелкого, хрупкого предмета, о чем свидетельствовало особо бережное перекладывание склянок с препаратами. Ему было опять не до моих вопросов.
        - Может, оно на пол упало? - предположила я.
        Индер в ужасе опустился на четвереньки и начал шарить под столом. Добравшись до кушетки, он перевернул ее, и мне явилось диковинное зрелище, выплывшее из невидимой стороны бытия. Мне под ноги свалилась черная гусеница, на спине которой были изображены «Веселые Роджеры» из черепов и перекрестья костей ярко оранжевого цвета, словно намазанные масляной краской. На каждом сегменте туловища по «Веселому Роджеру».
        - Ты сам ее покрасил? - удивилась я.
        Индер заключил насекомое в стеклянную коробку.
        - Я добавил мутирующий ген. Она окрасилась за двенадцать поколений. - Но мое удивление меньше не стало. - Ее подобрали вблизи трансформаторной будки, - добавил Индер.
        - А бабочка? Как она будет выглядеть?
        - Увидим.
        - Когда?
        - Когда придет срок. Хотя вам, землянам, на это смотреть не положено.
        - А если уже видели, тогда что?
        - Ничего.
        Конечно, о природе субматерии Индер знал не хуже Веги и Адама. Знал да помалкивал. Отчего-то он решил, что человечеству такие знания навредят, и разубеждать его было пустой затеей. Индер был на редкость упрям.
        - Ты всего лишь контактер, переводчик, - говорил он.
        - Как я могу переводить, не понимая смысла происходящего?
        - Все что надо тебе объяснят. Ты же землянин-переводчик. Землянин должен быть адаптирован к Земле. Если нахватаешься лишней информации, будет вред.
        - Особенно, если информация поверхностна и бессистемна, - подтвердил Вега, уловив с порога последнюю фразу. - Сейчас тебе следует себя беречь.
        - И больше бывать на солнце, - добавил Индер. - Лето на исходе, а она бледная…
        - Скоро поедем к солнцу, - пообещал Вега. - Только сначала поработаем.
        Он достал из бархатного футляра пять ржавых шурупов и вручил их мне.
        - Сразу пять?
        - Да. И постарайся успеть до наплыва абитуриентов.
        Получить от шефа сразу пять шурупов было для меня знаком наивысшего доверия, которого только может удостоиться местный абориген. Даже Алена не получала больше двух штук за раз. Только потом я поняла, почему. До меня дошло, почему сотрудников конторы кидает в дрожь при виде бархатного футляра в руках у Веги. Эту черную работу каждый из нас получал в нагрузку, независимо от провинностей и заслуг. В углублении крестовины монтировался видеотранслятор. Ржавчина вокруг страховала прибор от мелких расхитителей. Шуруп всего-то на всего следовало прочно загнать в стену там, где шефу было интересно наблюдать землян; да так, чтобы он своим внешним видом не вызывал подозрений.
        Студенческие аудитории шефа интересовали всегда. Залы, площади, людные места, кабины электропоездов. Научные лаборатории были объектом особого внимания, и шурупы к ним полагались особые, с детекторами, способными считывать не только изображение и звук, но также химические изменения в составе воздуха, электромагнитные колебания фона, излучение и прочие параметры, по которым можно восстановить процесс, происходящий, например, в ЭВМ какого-нибудь исследовательского института. Но высшим пилотажем считалось забить болт в обшивку орбитальной станции. Говорят, что нашим секторианским ребятам, имеющим космический допуск, это удавалось.
        Моя задача была куда прозаичнее: обработать родной университет. Ввинтить шурупы без лишнего шума и свидетелей так, чтобы в последствии на прибор не была повешена куртка или наглядная агитация, как это часто случалось у Алены. Транслятор из крестовины должен был захватить максимальный участок. Поэтому шляпку следовало отбить под соответствующим углом, а затем созвониться с офисом, чтобы проверить качество картинки и звука.
        Тонкостям этого ремесла меня обучил Володя. Он же научил меня грамотно пить водку, водить машину и «косить» от работы, когда поручения шефа застают в неудобный момент. Володя же дал мне специальную дрель, которая загоняла шурупы в любой материал мгновенно и относительно тихо. Не то чтобы совсем тихо. Со звуком внезапно упавшего стула. Разумеется, дрель не являлась исключительно человеческим достижением, но выглядела стандартно, и закон земного притяжения соблюдала старательно. Не с первой попытки мне удалось поднять ее рукой на нужную высоту. С этим прибором я отправилась на здание. В тот день я впервые почувствовала, что работаю на Секториум.
        Забавное словечко, «Секториум», тоже придумал Володя, после того как сам попал сюда на работу. Самым анекдотичным образом из всех возможных. Сначала все увиденное он обозвал Сектой, но Вега, со своей филологической педантичностью, не уловил в этом слове адекватного смысла. Тогда термин был облагорожен суффиксом «ум» с почти буддийским подтекстом. На вопрос: «Кто такой есть Володя?» было принято отвечать: «Марсианин». На вопрос: «Есть ли жизнь на Марсе?» надо было отвечать: «Есть, но крайне неразумная». Они с Адамом оба были «марсианами», и кто из них в большей степени - неизвестно. Ходили слухи, что Володину матушку похищали инопланетяне. Сначала похитили, потом вернули. Эти слухи сам Володя и распускал, в обиде на пропащего отца. Официально на этот счет ничего неизвестно, только за Володей Сидюхиным с давних пор замечено странное свойство: стоит ему залить за кадык что-нибудь крепче кефира, ему всюду начинают мерещиться инопланетяне. В ужасных количествах, полчищами несусветными.
        Тенденция наметилась еще в юные годы, когда Володя, вместо того, чтобы дергать девочек за косички, запоем читал фантастику и приводил в недоумение друзей рассказами о том, как знакомые гуманоиды катали его по Галактике на летающей «тарелке». Надо сказать, что и в зрелые годы Владимир Леонидович не образумился. Стоило ему заподозрить у собеседника интерес к теме внеземных цивилизаций, да еще под хорошую закуску, он не успокаивался, пока не классифицировал всех инопланетян по происхождению, внешнему облику и роду занятий. Случалось, поведение Володи становилось невыносимым. И его появление в офисе тому свидетельство. Дело было так:
        Владимир Леонидович Сидюхин ехал с рабочей смены домой в маршрутном такси. Машина остановилась посреди пустыря. Зашли двое мужчин неприметной внешности, не по погоде легко одетые, похожие друг на друга. Поздоровались, передали деньги горстью, не считая, и устроились на заднем сидении. Володя, допустим, тоже не матерится, заходя в общественный транспорт, но здороваться с пассажирами - это уже перебор. Недолго думая, он подсел к незнакомцам.
        - Я, - говорит, - все понял, но никому не скажу. Какое у вас задание? Вы из Нашей Галактики? Не, ну… в самом деле, мужики, я никогда не ошибаюсь. Произношение у вас правильное, но вы, я извиняюсь, первый раз к нам в командировку…
        Бедолаги не знали, что если Володя в ударе, отвязаться от него нет никакой возможности ни землянину, ни юпитерианцу, ни пришельцу с далеких Плеяд. Ежели Володе треснуло по мозгам, дело-дрянь. Только давать по морде и спасаться бегством. И судя по тому, что Володина «морда» к моменту нашего знакомства уже имела мятые очертания, пришельцы обнаглели до предела. Допустим, иногда он все-таки ошибался, но после каждого принятого градуса его с новой силой тянуло на контакт. А пил Володя всегда. Пил до Секториума, пил во время… и, даст бог, после… будет жив, - не откажется. Только уже не Индер будет доставать его из запоя. Вполне может случиться так, что по окончании работы на Секториум Владимир Леонидович приобретет статус хронического алкоголика без определенной зарплаты и стабильного местожительства.
        Почему случай в маршрутке стал достояние истории? Потому что в тот раз Володя попал в самую точку. Ребята действительно оказались неместные, и влетело им от Веги в тот же день с обратным билетом. «Что за подготовка! - ругался шеф. - В первый день, первый встречный алкоголик… Только адреса не назвал!» Алкоголика те ребят притащили на хвосте чуть ни к дверям офиса. Им пришлось покинуть Землю, а Володя остался в качестве консультанта по кадрам. На этом посту он трудился с особенным прилежанием, и, говорят, не один десяток претендентов вернул домой, пока Адам Славабогувич Беспупочный не положил этому конец.
        На пороге гаража Адам появился в кожаной «косухе» с шевелюрой до пояса. Представился Вовчику, как Галей-Марсианин, и предложил поправить здоровье текилой, разбавленной топливом марсианского космического корабля, а уж затем укротить норов бешеного сэра «Харлодава», который на дух не выносит сопротивления нижних слоев земной атмосферы. Володя жидкость воспринял, мутным глазом обозрел сэра «Харлодава», признал в нем мистический образ «Харлей-Дэвидсона», не устоял перед соблазном, и, при попытке пересечь звуковой барьер, распечатался на кирпичной будке охранника. Крышу будки снесло ударной волной. Сэра «Харлодава» проще было закрасить, чем отскоблить. Володю мелкими ошметками собрали по округе и свезли в реанимацию. Едва пациент пришел в сознание, как тут же узрел над собой лик Адама. Без долгих церемоний Адам приподнял его за гипсовый воротник и произнес речь, смысл которой можно выразить двумя словами: деньги на бочку.
        Месяц Володя провел в бегах. Сначала он бегал на костылях по больнице, потом он бегал на карачках по кустам в окрестностях гаражного кооператива. А когда понял, что сил нет терпеть этого ужасного ЧЕЛОВЕКА, явился к шефу просить о помощи. Адам был утвержден в должности секретаря, и, в знак благодарности, проставляется благодетелю по сей день. Кроме того, никто иной, как Адам выхлопотал для Володи место постоянного сотрудника, и тот из эксперта по кадрам превратился в консультанта по местной технике. Секториум от этого не прогадал. Напротив, упростил себе жизнь. Володя обладал не только отменной интуицией, золотыми руками и дружелюбным характером. Он также, в силу своего исключительно пролетарского происхождения и обширных знакомств, имел доступ во все дыры цивилизации. К примеру, свой первый шуруп он завернул в сортире женского туалета локомотивного депо, и ракурс придал соответствующий. Но Вега простил ему эту шалость. Слава богу, Адам к тому времени уже откалывал номера похлеще.
        Глава 3. ПЕТР, «САЙПРУС» И МИША ГАЛКИН
        - Форма одежды - пляжная, - предупредил шеф. - Петр пригласил всех. Отправление из офиса в семь. Опоздаете - добирайтесь самолетом.
        Из всех приглашенных отказалась только Алена. Она же не пустила Водю Сивухина, использовала его законный отпуск для покраски своей машины, но Водя на судьбу не роптал. Палыч извинился за них обоих и сказал, что задержится. Адам Славабогувич умчался на день раньше. Французы, Люк и Этьен, которых я пока не имела случая видеть лично, потерялись где-то между Москвой и Парижем, и Вега долго ругался с ними по-французски через компьютерный видеофон. Собственно, может быть, не ругался, но беседовал крайне эмоционально. К моменту отправления в офисе оказалась только я, потому что никуда не отлучалась. Холл превратился в мой рабочий кабинет. Здесь мне было дозволено ставить на полку книги и захламить стол тетрадями. Здесь я высиживала полный рабочий день и час-другой сверхурочно, поскольку теоретические навыки давались мне с трудом, и не приносили творческого удовлетворения.
        - Ноутбук можно взять, - сказал шеф, - а бумагу по минимуму, чтобы ветер не носил ее по пляжу.
        Что мне точно следовало взять с собой в дорогу, так это стул. Стоять в лифте полтора часа было невыносимо, а сидеть на полу в присутствии шефа - неловко. Два раза мы останавливались в пути. Два раза шеф звонил из кабины Индеру и ругался. На этот раз точно ругался, на своем родном языке, который мне был непонятен также как французский.
        - Обычно мы проходим часовой пояс за пять минут, - объяснял шеф, - когда движемся с востока на запад. На юг приходится двигаться ступенями по старым трассам, которые не ремонтировались со времен первых миссий. К тому же сегодня магнитная буря.
        - Хорошо, - отвечала я. - Это в любом случае быстрее, чем на самолете.
        Торжество, затеянное Петром на морском побережье, было посвящено покупке яхты. Ее должны были увидеть все секториане, и счастливый хозяин с трудом оторвался от приобретения, чтобы встретить нас. Лифт открылся в цокольном этаже особняка, между стиральной машиной и электрощитом. Он был замаскирован под шкаф. Поэтому первое, что мы увидели перед собой в пункте прибытия, это сплошной кусок фанеры.
        - Поднимайтесь и располагайтесь, - пригласил Петр и пропал в своем просторном жилище.
        Из подвала мы поднялись на веранду. Окна были открыты, сквозняк шевелил жалюзи. Теплый южный ветер с ароматами трав и кромешная темень вокруг. Пока Петр носил закуску из холодильника на столик у камина, я обошла дом по периметру первого этажа. Второй этаж был опоясан сплошным балконом. Холл нижнего уровня выходил в сад, где начиналась территория неизвестного мне государства.
        После Алениного терема, меня трудно было впечатлить роскошью частных владений, но в саду Петра имелся бассейн, фонари горели на дорожках. Правда, вода отсутствовала, зато глубинная подсветка мерцала разноцветными пятнами. Южные аромат были озвучены стрекотанием насекомых, пахло морем, которое едва виднелось за горой, поросшей лесом.
        Вега предложил мне бокал вина, и я бессовестно его проглотила, словно путник, преодолевший пустыню.
        - Пора подумать о бункере, - сказал он, словно уловил мою душевную безнадегу. - Очень удобно. Там можно поставить технику. Всегда будет надежная связь.
        - Почему бункер? - спросила я. - На воздухе тоже хорошо.
        - Там будет все, что захочешь, - пообещал шеф. - Захочешь воздух - будет воздух.
        Чем занимается Петр, толком не знал никто. Личных друзей Веги в Секториуме обсуждать не принято. Представительный мужчина лет сорока. О таких говорят «видный», и этим все сказано. На таких «видных» дядьках прекрасно сидят пиджаки, словно природа создала их специально для ношения пиджаков. Они никогда не стоят в очередях и не пользуются общественным транспортом. Вроде бы, вся троица: Вега, Петр и Олег Палыч, вместе учились и сдружились еще в студенчестве. Потом Палыча завернуло на искусство, Петра на коммерцию, а Вегу на трансгалактические проекты. Первоначально все они учились на инженеров, а теперь Петр вынужден был в одиночку осуществлять финансовую поддержку конторы. То есть, «поддержка» - это мягко сказано, неуважительно по отношению к Петру. Он просто раскрывал кошелек и платил нам зарплаты.
        В Союзе Петр сначала фарцевал, потом занялся подпольной коммерцией, разбогател и сбежал на Запад. Если верить нашим секторианским сплетникам, при попытке вернуться в Союз этот солидный господин будет немедленно схвачен органами и вряд ли когда-нибудь окажется на свободе. По этой причине на родину Петр путешествовал только лифтом, зато часто. И в доме Палыча для него имелась специальная гостевая комната.
        В каком бизнесе Петр наломал дров, тоже не обсуждалось. Может, там и впрямь криминал. На мои вопросы о подвигах Петра Адам ответил загадочной фразой «рыльце в пушку», и уточнять отказался. Алена взяла на себя смелость развить мысль: «Рыло в пуху, - заявила она, - причем, по самую задницу. Увидишь, жук еще тот!» Но Вега нежно любил этого «жука», и нам наказывал не обижать. Мы и не обижали. Нам обижать Петра было совершенно не за что.
        За ужином я слушала историю о покупке яхты. Я узнала все о классе яхты, о ее технических характеристиках, навигационном оборудовании, о ходовых качествах, и поймала себя на мысли, что уже не мечтаю о доме на свежем воздухе, а страстно хочу жить на воде. Еще позже я поняла, что талант рассказчика - убийственная сила. Ночью, когда, напившись вина, я уснула на диване в гостиной, мне приснился роскошный белоснежный корабль, а Петр, исполнив долг гостеприимства, сбежал на пристань.
        Утром он вернулся, ни свет, ни заря, и с первыми лучами мы покатили вниз по серпантину. «Что же это за страна? - думала я. - Население - вылитые турки, дорожные указатели написаны греческими буквами». Спросить было некого. Петр, не замолкая ни на секунду, объяснял нам с Вегой, бестолковым иностранцам, почему жилье в горах дороже, чем у моря и отчего только торгаши и туристы наводняют пляжи в жаркое время года.
        Действительно, внизу было людно. На пристани стояли ящики с мандаринами, не ощипанными от листьев, лежали связки бананов в полиэтиленовых мешках, как картошка. Машины и мотороллеры стояли друг на дружке вдоль парапета. Мы отправились пешком к причалам. Вега озирался по сторонам в поисках Адама, а Петр на ходу покупал бутылки с водой.
        После рассказов яхта впечатления не произвела. Ни бог весть что… Я представляла ее себе как минимум в габаритах «Титаника». У того же причала стояли более шикарные модели. Яхта Петра была похожа на неубранную квартиру. Баллоны от акваланга валялись на сидениях, спальные мешки сохли, свисая с бортов. Над тазом сидел молодой человек, то ли в семейных трусах, то ли в шортах, каких еще не видывали в Союзе, мучил рыбу, соскребая с нее чешую охотничьим кинжалом. Его лица не было видно из-под сомбреро.
        - Заходи, - сказал Вега. - Познакомься с Мишей.
        Из-под сомбреро сверкнули два зеленых глаза и снова опустились в таз.
        - Иди, - настаивал шеф, - сейчас все соберемся…
        Два зеленых глаза снова появились из-под шляпы и снова скрылись под ней. Я зашла на борт и села рядом с молодым человеком, поскольку другие сидячие места занимал акваланг. «Неужели Мишкин? - подумала я. - А с виду ничего особенного. Парень как парень. По крайней мере, не супермен, даже какой-то заурядный, против всех ожиданий: темно-русые кудри, собранные в хвост на затылке, небритая чумазая рожа. Что-то среднее межу хиппи и студентом, нашедшим способ избавиться от военной кафедры. Вполне земной вид, если не брать в расчет ужасное сомбреро». Больше всего меня поразило, что этот тип ненамного старше меня. Я представляла себе дядю, лет за тридцать. Нечто особенное. Во всяком случае, другое…
        Миша сосредоточенно скреб чешую. Чешуя имела мощный радиус разлета, и липла, к чему попало.
        - Вы не подскажете, что это за страна? - спросила я.
        - Сайпрус, - ответил молодой человек, напустив на себя важный вид.
        - Может, ты и есть тот самый Миша, который выписал «Плейбой»? - продолжила наглеть я, словно рядом сидело не интеллектуальное достояние эпохи, а заурядный троечник.
        - Может, - ответил он. - А ты не знаешь, что за новая сотрудница искала пупок на спине у Адама?
        - Сколько лет мне будут припоминать?..
        Миша в ответ хитро улыбнулся. Это событие стало моей визитной карточкой в конторе, несмываемым позорным клеймом биографии. Теперь каждый новый сотрудник, получая информацию обо мне, будет выслушивать историю про пупок, как типичный пример помутнения сознания на ранней стадии адаптации к необычной работе.
        Тем временем Вега бегал по пристани, делал вид, что звонит Адаму. Адам прятался за ящиками, делал вид, что читает газету. Два француза сидели на пристани и делали вид, что они не французы. Петр расхаживал в поисках Олега Палыча, который должен был выехать только завтра. Все были заняты одним делом: наблюдали реакцию Миши на меня. Заподозрив это, я уже не сомневалась, что ведется съемка. Ржавый шуруп мне померещился на новенькой дверце трюма. Удивительно, но в этих обстоятельствах мы подружились и даже не заметили, что на соседней яхте, прямо напротив нас, стоит на штативе огромная камера и бессовестно фиксирует событие.
        История появления в Секториуме Миши Галкина достойна отдельного романа. Ничего более драматичного мне слышать не приходилось. Читатель бы непременно рыдал над сюжетом, который, в свою очередь, достоин был бы занять место на одной полке с Шекспиром. Наверно, после моей банальной вербовки на двести рублей, любые коллизии судьбы видятся в ярких красках, но Мишина история стоит того, чтобы изложить ее подробно.
        С раннего детства Миша удивлял окружающих своими математическими способностями. Примерно с того же времени его пас Вега. Наблюдал, изучал, но не вмешивался. Вега знал, что из одаренных детей частенько получаются заурядные взрослые, но Миша не разочаровывал наблюдателя. В шестилетнем возрасте он на спор решал задачки из учебников старших классов. В двенадцать лет ему уже нечего было делать в математической школе. Он являлся лишь на экзамены и контрольные. Тогда же он увлекся кибернетикой, стал посещать лекции в институте, заниматься по индивидуальной программе, а институтские профессора с удовольствием уделяли ему личное время. На Олимпиады Миша к тому времени ездить перестал, и в математических викторинах не участвовал. Все знали, что если Мишу не одолеет лень во время интеллектуального процесса, первое место ему обеспеченно. Квартира к тому времени была завалена кубками и завешена грамотами. Когда журналисты спросили Мишу, не желает ли тот стать вторым Энштейном, Миша оскорбился. Слово «второй» было неприемлемо по определению. Мишей гордились, Мишу берегли, на Мишу боялись дышать, но избалованное
детство однажды должно было кончиться.
        Честно сказать, я не верила легендам о его феноменальных способностях. Как можно перемножить в уме два пятизначных числа, да еще моментально, по одному только Мише известному алгоритму? Я умножила 5174 на 9238 (на большее не хватило строки калькулятора) и предложила Мише продемонстрировать это для меня. Не то, чтобы моментально, но в течение минуты он выдал результат: 47787412.
        - А вот и нет! - сказала я, довольная собой. - Ошибочка в четвертой цифре. Не 8, а 9.
        - Знаю, что девять, - согласился он. - Надо же было проверить, дурачишься ты или проверку мне заготовила?
        По окончании школы Миша удивил общественность до крайнего предела, написав на два балла вступительное сочинение. К такому шоку не был готов даже институт. И, пока профессора бегали по министерству с нижайшей просьбой переэкзаменовки, в виде исключения, до абитуриента Галкина добрался военкомат. Идея откосить от учебы при помощи армии показалась одаренному оболтусу гениальной. Той же осенью он был призван, а спустя полтора года Вега нашел его в Пакистане. Какого черта Миша там делал, мне неясно, да и расспросить неудобно. У нас табу на разговоры с Мишей об Афганской войне. Ясно, что он туда попал, не смотря на то, что даже в армии его драгоценные мозги продолжали беречь. Как это случилось, никто не знает. Есть версия, что Ахмад Шах Масуд решил в одностороннем порядке выйти из международного договора о неприкосновенности личности рядового Галкина. Сам Миша, рассказывая о службе, вспоминал в основном о бизнес-контактах с местным населением. О том, как выменял «Шарп» на канистру с горючим, слитым, по всей видимости, с отечественной бронетехники. Из его рассказов складывалось впечатление, что это была
вовсе не война, а увеселительный шоп-тур по рынкам ближнего зарубежья.
        Одним словом, Мишины земные похождения закончились в яме на территории Пакистана. Вега достал его оттуда, пренебрегая мерами предосторожности. Миша был без сознания, нога гнила, развивалась гангрена, он доживал последние сутки. В таком состоянии его поместили в офисную лабораторию. Когда Миша открыл глаза, он увидел перед собой Индера в белой одежде, белый потолок, светлую комнату и решил, что попал в рай. То ли мусульманский, то ли христианский… но впервые после ранения он не почувствовал боли, а потому был уверен в своей кончине на все сто, но на всякий случай огляделся по сторонам. И себя оглядел, ради интереса. Как ни странно, тело в основном оказалось на месте, за исключением больной ноги. Нога, в общем-то, тоже не испарилась. Она лежала на соседнем столе под аппаратом искусственного кровотока, и Миша засомневался: если тело при нем, значит мучиться еще предстоит. Стало быть, это вовсе не рай, а самый настоящий предбанник ада. От этой догадки Мише стало худо.
        - Чего это я? - произнес он вслух, и «архангел Индер» склонился у изголовья больного.
        - Не волнуйся, - сказал он, - я ее приживлю после регенерации.
        - Какой рации? - испугался Миша. - Со мной не было рации!
        - Если нога тебя пугает, - предположил Индер, - я могу закрыть ее салфеткой.
        - Кто меня пугает? Нога? - он приподнялся, чтобы убедиться, что этот сине-черный предмет действительно ужасен до безобразия на фоне райского интерьера. - Господи Иисусе, - простонал Миша. - Я видел зрелища пострашней.
        На медицинском столе Миша пролежал еще некоторое время, затем был перенесен на офисный диван, где его угостили горячим кофе. Он внимательно выслушал Вегу, проанализировал информацию и глубоко задумался над предложением о сотрудничестве.
        - Что будет, если я откажусь? - неожиданно спросил он.
        - Будешь последним идиотом! - воскликнул Адам.
        Вега был более сдержан:
        - Память тебе чистить не будут, чтобы не нарушать логику событий, - ответил он. - Если хочешь, отправлю тебя на Запад, а там думай сам. В твоих обстоятельствах проблема с социумом не решается просто.
        - За ногу и кофе, конечно, спасибо, - сказал Миша. - А насчет Запада я подумаю. Неплохая мысль.
        Представляю, что тут началось. Вега с Адамом агитировали в две смены, выбиваясь из сил; разъясняли преимущества работы в Секториуме, обращали внимание на технические возможности и исследовательские перспективы. Им на смену приходили Петр с Олегом. Даже Индер отрывался от дел, чтобы добавить к сказанному пару веских аргументов. Миша не соглашался ни в какую.
        - Поймите вы, - объяснял он. - То, что я могу сделать в науке, никто кроме меня не сделает. Если я сейчас откажусь от такой возможности, моя жизнь не будет иметь смысла.
        О том, что Секториум тоже работает в интересах науки, Миша слышать не хотел.
        - Это задача вашей цивилизации, - объяснял он непонятливым инопланетянам. - Вы должны решать ее сами. А я должен реализоваться здесь.
        - Здесь ты будешь изобретать колеса! - возражал Вега. - Я же предлагаю тебе начать с принципиально иного уровня.
        - Мой уровень, - упирался Миша, - определен моей цивилизацией. Никто за меня не изобретет для нее «колес». Вы найдете консультанта среди своих, а я не буду менять планы на жизнь.
        - В этой жизни ты покойник! - выходил из себя шеф.
        - Хорошо! Давай, я отработаю два года. Сколько тебе нужно? Хочешь, пять лет?
        - После года я не имею права выпустить тебя в социум. Ты еще не учился, а твоя голова уже не столь полезна для человечества, сколь опасна. По логики вещей, ты вообще не должен был появиться на свет в этом веке.
        - Это точно, - согласился Миша, - но для меня нет смысла в той работе, которую ты предлагаешь. И, раз уж я появился, почему бы ни принять это, как свершившийся факт?
        Словом, одноногий солдатик крепко стоял на своем. Его нога была приведена в норму. Она выглядела как новая. Ее оставалось только «пришить», но Секториум все еще продолжал надеяться на чудо, поэтому всячески оттягивал момент, когда их надежда на светлое будущее сможет самостоятельно уковылять прочь. Да и Мише торопиться было некуда.
        - Поставь-ка мне поближе вон то корыто, - попросил он однажды Индера.
        «Корытом» был назван монитор секторианского компьютера. Индер засомневался.
        - Пожалуйста… - попросил Миша. - Я только посмотрю. Трогать не буду.
        Не знаю, кто кому подмигнул в тот момент, а кто взвалил на себя ответственность, только компьютер вдруг оказался целиком во власти недовербованного сотрудника. Кроме того, прессинг со стороны Секториума прекратился, и мимо Мишиной комнаты весь персонал отчего-то стал ходить на цыпочках.
        Сутки напролет Миша самостоятельно осваивал машину. Он изучал возможности сигирийской техники, хмыкал и цокал языком. Иной раз так увлекался, что забывал поужинать. Никаких вопросов к окружающему миру у Миши не возникало. Все ответы он извлекал из компьютера опытным путем. Когда он расшифровал доступ к внешним радарам, Вега забеспокоился и впервые решил вмешаться.
        - Неужели сам разобрался? - спросил он.
        - Случайно получилось, - ответил Миша, продолжая любоваться видами земного ландшафта с орбитальных высот.
        - А манипулировать радаром через программный код сможешь?
        - Если пойму, как работает…
        - Не поймешь, - сказал шеф. - Знаешь, в чем твоя главная проблема? Ты видишь только техническое решение задачи. Ты даже представить себе не можешь, что решение в гуманитарном ключе может быть гораздо проще и интереснее.
        - Неужели? - удивился Миша, не отрываясь от «игрушки». - Тогда реши головоломку, как убедить Мишу Галкина работать на космос?
        - Можешь попробовать сам, - предложил Вега. - Ты вполне способен сформулировать машине задачу такого уровня сложности. - Сказал и вышел.
        По инерции, некоторое время Миша еще мучил радар, баловался следящими камерами, приближал ландшафт в зоне недавних боев, где его настигла вражья пуля. Он видел те же пески, те же горы, те же дороги. Однако идея была прошена в благодатную почву и вскоре дала росток.
        Задача была поставлена, аналитическая база загружена. Процесс двинулся с мертвой точки и вскоре выдал в поле экрана «Сто один способ убедить Мишу Галкина пахать на инопланетян». От такого категорического маразма Миша сначала растерялся. Но затем, ради спортивного интереса, открыл первый способ. Он назвался «популярно-разъяснительным», но не успел клиент возмутиться, машина сама отвергла его, как примитив. Способ № 2 назывался «предметно-разъяснительным», и вскоре также был отвергнут. Миша запросил сразу пятидесятый и ужаснулся. Способ № 50 предусматривал шантаж с привлечением близких родственников. Но и он был признан малоэффективным, к тому же, противоречащим принципам секторианской этики. Миша перевел дух и, наконец, обратился к последнему, сто первому.
        «Радикальный секторианский способ убеждения, - ответила машина. - Применять в исключительных случаях». Мишины попытки достать подробную информацию только добавили устрашающих эпитетов: «применять с осторожностью», «эффект может быть неожиданным», «тысячу раз подумать, прежде чем применить».
        - Применить? - спросил его Вега.
        Настал момент, когда авантюризм одержал верх над здравомыслием. Миша не смог сказать твердое «нет», ибо стойкость его внутреннего убеждения пошатнулась от любопытства.
        - Адам! - позвал шеф. - Применяем последний радикальный…
        - Нет! Нет! Нет! Нет! - кричал Миша, когда его тащили по коридору - Ребята, я пошутил! - но Адам с Вегой к тому времени утратили чувство юмора. Индер активно раскрывал перед ними двери в технических отсеках лаборатории.
        - Вы чо, мужики?! Я серьезно! Давайте поговорим! - Миша пытался упираться единственной ногой, но «мужики» были сыты по горло бесплодными уговорами. - Имейте совесть, братья по разуму! - призывал Миша, и говорят, еще выкрикивал лозунги, типа «Советский солдат умирает, но не сдается!». Но, как только цилиндр лифта сомкнулся вокруг него, притих. Не иначе, вспомнил пакистанскую яму.
        Также тихо Миша вел себя и потом, когда его втащили на площадку полусферы, где он, словно рыба, оказался «под блюдцем», увязшим в иле на дне водоема. В полумраке, он нащупал костыль, брошенный ему вслед, и поднялся на ногу, чтобы достойно встретить удар судьбы, но судьба не стала его бить. Дно опускалось, солнечные лучи заискрили в волнах над головой. «Посудина» вырвалась из толщи воды, одним махом взмыла в стратосферу, и, совершив прощальный виток по орбите, умчала странника в пустоту.
        Говорят, на обратном пути, где-то на пересечении марсианской орбиты, шеф, наконец, дождался от Миши Галкина первых полетных впечатлений:
        - Зайди, пожалуйста, - попросил Миша. Вега зашел, встал рядом и наблюдал странный взгляд землянина на маленькую точку родной планеты. - Я буду работать на Секториум, - сказал землянин.
        - Ты уверен?
        - Да, - подтвердил Миша. - Только не спрашивай, почему.
        По возвращении, он сильно заболел, а когда выздоровел, приступил к исполнению должностных обязанностей.
        - Что тебя так впечатлило в открытом космосе? - спросила я.
        - Солнце, - ответил Миша.
        - Что же в нем такого впечатляющего?
        - В космосе оно не светит.
        - Как это, не светит? - приставала я.
        - Когда-нибудь узнаешь.
        В первый год работы Миша узнал так много нового, что институтский диплом утратил для него смысл. Он сдал в Сигирии технический тест и получил доступ к оборудованию, с которым справится не каждый сиг. На его попечении была аппаратура, работающая в Солнечной системе. При его содействии, на орбите Марса была собрана мобильная лаборатория для наблюдения за техникой землян, вылетающей за пределы орбиты. По месту сборки, станция была названа «Марсионом». Кроме «Марсиона», Миша своими руками собрал батареи орбитальных зондов, которые обеспечивали «невидимость» с Земли секторианских технических средств, поскольку в тонкостях космической разведки НАСА, равно как и отечественной, никто лучше Миши не разбирался. Фактически, он обеспечивал Секториуму наблюдение за техническим прогрессом землян и одновременно страховал эту шпионскую деятельность от неожиданностей со стороны человечества.
        С 1986 года на Земле Миша числился пропавшим без вести. Его статус не предполагал контакта с обществом, зато Галактика была открыта перед ним во все стороны. Миша не имел официальных документов, удостоверяющих личность. Не имел ни прописки, ни работы, ни права предъявлять себя родственникам и знакомым. Зато, как только с орбиты Земли выплывал очередной «Вояжер» - покоритель просторов, он немедленно поступал в распоряжение Миши. И только Миша решал, жить ему дальше или пасть по причине технической недоработки… и какой именно недоработки, тоже решал Миша.
        - Интересно, - расспрашивала я его, - какими критериями ты руководствуешься, когда принимаешь решение?
        - Самыми разнообразными, - уклончиво отвечал Миша. - В основном, завистью и желанием поквитаться.
        - А если честно, для чего ты посещал в последний раз историческую родину Води и Адама? Чтобы прикончить новый американский зонд?
        - Ничего подобного. Он сам разлетелся вдребезги, раньше, чем я его нашел.
        - Ах, значит, ты его упустил и нашел только на поверхности Марса?
        - Товарищ не понимает! Это не я упустил… Это технический прогресс набрал скорость, а тормозить не научился.
        Мы вернулись с моря, и я не успел заскучать, как из кухонного окна приметила кудрявую шевелюру, идущую с автобусной остановки. Только уже не в шортах, а в костюме, при галстуке и с букетом роз.
        - Бессовестно нарушаешь инструкции, - сообщила я ему. - Что если тебя узнает кто-нибудь из старых знакомых?
        - А что это за город? - спросил он.
        - Минск.
        - Так я и знал. Чуть не сдох с хохоту, пока добрался: «Рызыка, - процитировал он лозунг над дорогой, - небяспечна для вашего життя!» Иду и ломаю голову: либо Белоруссия, либо Украина.
        - Ты что, никогда не видел, как пишут белорусы и украинцы?
        - А ты видела когда-нибудь айсберг снизу? - спросил он, вынимая из дипломата французское вино. - Поехали завтра со мной, увидишь. Красотища ненормальная. Клянусь, ни на что не похоже. Я хотел сделать фото, а Беспупович мне назло написал там бранное слово, надо его найти и соскоблить. Рюмки у тебя есть?
        - Подожди-ка, - не поняла я. - Написал прямо на айсберге?
        - Выразил меня по-матушке, - вздохнул Миша, - но ты не представляешь, какие там ледяные джунгли. Это он из вредности, а может из зависти! Поехали. Если спуститься на дно впадины и включить водяной телескоп, там такие твари! Надо распечатать на плакатный формат и повесить в офис. Беспупович сбесится!
        - Поехали, - согласилась я. - Если мне, конечно, разрешат.
        - Конечно, не разрешат, - заверил Миша, - если наберешься дурости спрашивать. Ты еще никогда не видела близко кита? Представляешь, подплывает к тебе морда с подводную лодку размером. Слушай, - вспомнил он. - Послезавтра в Карнеги-холле будет крутой джаз! Ты любишь джаз?
        - Это же в Америке?
        Миша удивленно поглядел сначала на меня потом по сторонам. Потом открыл холодильник и ужаснулся:
        - Что? Ты хочешь сказать, что у нас сегодня жрать нечего? - он вынул бумажник, доверху набитый валютой. - Черт! - выругался он. - Ни одного рубля? Ну-ка, гони сюда кошелек.
        - У тебя странная манера ухаживать.
        - А я вообще странный человек, - признался он, - но не голодать же из-за этого. Начинай чистить картошку, а я сейчас…
        - Миша! - окликнула я его у порога. - Тебе нельзя быть на улице. Если шеф узнает, тебе влетит.
        - А у тебя на диване сразу два ноутбука, - ответил он, закрывая за собой дверь. - Надо быть скромнее, красотка.
        - Они, между прочим, оба земного происхождения, - прокричала я вдогонку. - Без инопланетных прибамбасов.
        Тут я, конечно, была не права. Не стоило так громко кричать на лестнице. К тому же второй ноутбук был очень даже с прибамбасами. Я отобрала его у Адама, и обещала не отдавать до тех пор, пока тот не образумится. То есть, до второго пришествия Иисуса Христа. Не смотря на это, моя осторожность в общении с внешним миром была исключительна. В то время как Миша Галкин гулял, где хотел, плавал под ледниками, шатался по всем континентам, стоял в очередях в гастрономе и имел наглость названивать в офис с уличных автоматов. Эта ситуация с непривычки казалась мне дикой, дискриминационной в рамках единой конторы: кому-то все позволено, а другие никогда не узнают, почему Солнце не светит в космосе.
        Миша вернулся из магазина, когда я отчаялась ждать. Вернулся, как ни в чем не бывало, выложил в раковину индюка, выставил новые рюмки, маринованные огурцы и маслины, баночки с черной икрой и прочими деликатесами. Отдельный пакет с фруктами лежал в прихожей. Я уже не говорю о том, что Миша купил несколько недешевых сумок, чтобы все это унести, так как дешевые сумки его компрометировали. Как-никак, он сегодня надел костюм. Из моего кошелька вывалилась только половина трехрублевой бумажки.
        - А где вторая половина? - удивилась я.
        - Мне не на чем было записать телефон, - объяснил Миша. - У тебя что, и сковороды приличной нет?
        - У меня зарплата двести рублей!
        - В день? - уточнил Миша.
        - В месяц.
        - Дешевка! Так и не поняла, на кого работаешь? Да… многому мне придется тебя научить.
        - Но пока я буду учиться, мне хотелось бы кушать не раз в месяц, а хотя бы через день. Я не могу просить у шефа прибавки, потому что сама назначила сумму, и большей пока что не заслужила.
        - И не надо, - поддержал меня Миша. - Попроси совсем не платить тебе эту зарплату, а платить совершенно другую, принципиально отличающуюся… - но, заметив мою прострацию, смягчился. - Да, ладно, - успокоил он меня. - Скажи, что насчет месяца пошутила. Пусть платит двести! Двести до обеда и двести после обеда. Ну, ты даешь! Ты что, не поняла, с кем имеешь дело? Они же инопланетяне!!!
        Глава 4. ЮСТИН И ЦИРКИ
        Спросонья нащупав замок, я отворила дверь, и проснулась от холодного света с лестничной площадки. Передо мной стоял мужчина. Его силуэт еще нечетко проявился в сознании, но голос шефа я узнала сразу.
        - Ты всегда открываешь дверь среди ночи, не спросив, кто там?
        - Только если не проснусь.
        - Ты из-за Миши телефон отключила?
        - Нет.
        - Он приставал?
        - Ничего себе, вопросы вы задаете…
        Вега вошел в прихожую.
        - Собирайся, мы уезжаем надолго. Ничего лишнего не бери. Одевайся тепло.
        - Как надолго? - спросила я, натягивая джинсы. - Мне на картошку через неделю.
        - Забудь про картошку.
        - Что-то случилось?
        - Плановый тест. Обычно, я предупреждаю, но тут момент подходящий. За месяц можем туда-сюда обернуться. Так что собирайся быстрее и ни о чем не волнуйся.
        До этой фразы я и не волновалась. Шеф сразу предупредил, что командировки будут, возможно, долгие, и я согласилась. Когда еще будет возможность увидеть мир?
        - За месяц туда-сюда? - удивилась я.
        С секторианскими лифтами можно было за сутки облететь Землю. Даже выйти за пределы Солнечной системы, за которой, по моему глубокому убеждению, мне совершенно нечего было делать. Разве что поглазеть.
        Шеф прогулялся по квартире, не включая свет. Совершил ознакомительную экскурсию с реалиями жизни на поверхности грунта.
        - Да, - отметил он, - неудобное жилье. В бункере мы могли бы сделать несколько комнат и просторную кухню. Хорошую технику поставить, чтобы телевизор все каналы мира принимал. Чтобы стиральная машина… - наверно, он наткнулся на хозяйский агрегат с пропеллером. - Сейчас хорошую технику делают в Европе.
        Постепенно шеф добрался до кухни и, по всей видимости, лишился дара речи, от увиденных там руин.
        - Кухонный комбайн, например… - попробовала я подтолкнуть мысль, но горы пивных бутылок, кривая раковина и выскобленная на потолке сажа, явно выбили его из колеи. - Вега, я иногда привожу гостей и люблю посидеть на скамеечке под сиренью.
        Шеф не ответил. Только скрипнула дверь туалета, и щелкнул выключатель. «Приплыли, - подумала я. - Никакие аргументы против бункера уже не помогут». Я представила, как мой начальник в скорби застыл над битым толчком, где не иссякает источник ржавой воды, а над головой растекается обширная, постоянно обновляющаяся лужа.
        Я оделась, натолкала в сумку все, что могло пригодиться в дороге, собралась подключить телефон, чтобы вызвать такси, но шеф сказал, что такси уже ждет, и повел меня вверх по лестнице. «Наверно, он знает, что делает», - решила я, а когда шеф открыл дверь на чердак своим ключом, у меня не осталось сомнений. Тем не менее, оказавшись на крыше, я еще раз оглядела двор.
        - Вверх смотри, - подсказал Вега.
        Прямо над нами в чистом небе висело невесть откуда взявшееся фиолетовое облако округлой формы, одинокое и странное на фоне звезд.
        - Вижу, - сказала я.
        - Очень плохо, что видишь, - расстроился Вега. - Значит, маскировка никуда не годится.
        Толстый луч света захватил нас, все померкло, почернело, и я понять не успела, как оказалась в тесном помещении с бегающими по полу огоньками. Впрочем, возможно, что огоньки бегали у меня в глазах. Голова закружилась, в ушах зазвенело, и голос Адама сказал мне:
        - Сядь на пол.
        Если бы я не сделала этого, то непременно бы упала. В тесном пространстве погас свет. Кто-то прошел, переступив через меня. Я улеглась на полу, в обнимку с сумкой. Голос Адама оказался совсем близко, но головокружение лишило меня возможности ориентироваться.
        - Где Галкин? - спросил голос.
        - Не знаю, - чистосердечно ответила я. - У меня где-то был записан его телефон…
        - Шеф! - воскликнул Адам. - Она записала телефон! Мы спасены! - и осветил меня красным лучом, словно лазерным прицелом. - Девушка для своих восемнадцати лет хорошо сохранилась…
        Голова закружилась больше прежнего. Я не могла понять, где нахожусь, и вскоре перестала соображать.
        - Магистраль свободна? - строго спросил шеф Адама.
        - А толку-то? До Базы не дотянем. Кончится жизнь молодая на дне океана. - Луч опять прошелся по моему лицу. - Чувствуешь, как падает гравитация? Бултых и хана. Шеф, я предупредил, что кастрюлю чинить надо, а этому кретину с утра не дозвониться. Кто на таком движке прет за орбиту? Посмотри, дам нагрузку, совсем отвалится. Мне то ладно… Девушку пожалел бы… свою. Или она ему не девушка?
        Я закрылась от красного фонаря, но Вега все-таки на меня посмотрел. Даже наклонился.
        - Не слушай его, - сказал Вега. - Потерпи. Недолго осталось.
        - Что со мной?
        - Тебя похитили инопланетяне, - торжественно сообщил Адам.
        «Кастрюлей» у нас назывался автономно пилотируемый летательный аппарат (в отличие от дистанционно управляемого челнока) за то, что некоторые модели этого класса имели выходящую платформу, чем-то напоминающую крышку от кастрюли. «Базой» или «Лунной Базой» назывался участок станции, арендованный Вегой для больших транспортных нужд. Станция располагалась в толще лунного грунта с обратной стороны, которая была гораздо массивнее «лицевой». Это хозяйство принадлежало «белым гуманоидам», которые испокон веков присутствовали вблизи планеты, как, впрочем, и сигирийцы, и несколько других миссий, имеющих к Земле интерес. Последнее время их число уменьшилось, а активность на транспортных узлах утихла, что дало нам возможность заполучить целый коридор базы с двумя капсульными отсеками. Одна капсула выходила на «системный» транспорт - так назывался путь от Луны до Земли и на другие планеты Солнечной системы, имеющие капсульные приемники. Другая капсула выходила на Магистраль.
        Магистралью наши братья по разуму называли сложную и путанную внутригалактическую траекторию, выходящую основными каналами в сторону галактики Андромеды. Этот участок мы не контролировали, могли только выбирать попутный транспорт, способный нести капсулы, внутри которых был упакован багаж или землянин в условиях соответствующего автономного микроклимата. Транспортера обычно интересовал только адрес доставки. Нас - срок. Случалось, что в родной Галактике «бандероль» блуждала сотни лет. Поэтому каждая удобная оказия использовалась максимально. Путь от Земли до Луны занимал не более получаса. Магистраль можно было сократить «по Диску» на неделю, но нам редко везло. Поэтому, как только шеф слышал, что какая-нибудь попутная «кастрюля» идет на «Диск», он бросал дела и быстро соображал, кого и куда ему надо отправить. «Диском» назывался открытый, относительно разреженный пласт в районе Галактического экватора, где были возможны скоростные маневры, и общая гравитационная картина способствовала тому, чтобы выбросить объект из зоны скопления звездного вещества.
        Сигирийский транспорт в нужной нам зоне не доминировал, и в этом заключалось наше главное невезение. Во всем остальном нам везло: Наша Галактика оказалась расположена вплотную к одному из больших транспортных Колец. И это, по мнению наших инопланетян, стоило всех прочих неудобств. Если бы не счастливое соседство, вряд ли мы смогли бы совершать дальние вылазки. Сектор Кольца проходил сквозь нашу галактическую группу, примерно между Млечным Путем и Андромедой. Какое расстояние опоясывало Кольцо, сказать затрудняюсь, но догадываюсь, что немалое. Наше Кольцо где-то соединялось с другими Кольцами, образуя транспортную Цепь, которая, в свою очередь, имела форму Сети.
        Кольцо было разбито на сектора, оно совершало мгновенные, ритмичные движения взад-вперед на длину сектора. То есть, один и тот же участок Кольцевой магистрали никогда не выходил за пределы зоны, только дергался как маятник. Объект, попадая в этот транспортный коридор, совершал мгновенный бросок на длину сектора. А если зазевался, то и обратно. А если еще раз зазевался, - так и маячил по зоне, пока диспетчер не заметит и не выбросит его наобум. Чтобы использовать скоростные возможности Кольца, нужно рассчитать полет так, чтобы вовремя выскочить из одного сектора и заскочить в другой на попутной фазе. И точно тем же маршрутом обратно, потому что расписание Кольца никогда не меняется, и понятия «направление движения» на нем не существует. Существует одна проблема: удачно попасть в Магистраль на обратном пути, потому что именно здесь наши путешественники теряли время.
        - Если я найду диспетчера, - объяснял шеф, - проблемы не будет.
        - Тогда мне можно будет увидеть Солнце из космоса?
        Вега удивился:
        - В офисе полно записей. Надо было сказать. Солнце… Солнце уже далеко. Проблема в том, что мы, фактически, вися на транспортной артерии, не имеем представительства в диспетчерской службе, не говоря о летной технике, которой в Сигирии попросту нет. Мы кругом зависимы от обстоятельств и от наших соседей по Базе, для которых планета не представляет научного интереса. Все они относятся к Земле потребительски, в лучшем случае, безразлично, как и сами земляне. Ты тоже считаешь локальную разведку пустой затеей?
        Я не знала что ответить, потому что не могла понять, он издевается или всерьез задает мне вопросы такого уровня?
        В капсуле меня держали недели полторы, но мне показалось, что за это время мои однокурсники вернулись с картошки и отучились семестр. Вега где-то гулял, изредка навещал меня, словно боялся, что я сбегу. Я должна была терпеть и надеяться, что когда-нибудь увижу своими глазами если не Солнце, то хотя бы звезду, похожую на него.
        - А мне можно будет покататься по Солнечной системе на «Марсионе»? - спросила я.
        - По Солнечной системе? - искренне удивился шеф. С чего это вдруг местному аборигену захотелось осмотреть собственный остров, вместо того, чтобы слетать в Париж?
        В Париже я, кстати, тоже никогда не была, только слушала Мишины обещания, что Этьен со дня на день освободится и устроит мне, как новичку, экскурсию по Европе. Ожидания и мечты теперь удалялись от меня на сумасшедших скоростях в неизвестном направлении.
        - Надо было сказать, что хочешь в Париж, - удивлялся шеф. - Теперь жди. Почему раньше не сказала, что вынуждена снимать квартиру? Почему я только от Миши узнаю, что ты не можешь себе позволить даже цветной телевизор? Разве я не сказал сразу, чтобы ты обращалась ко мне с любыми проблемами?
        Если бы я знала, что это называется «проблемой»! Я ждала и терпела в капсуле десять дней, потом сбилась со счета, сутки смешались, бессонница замучила. Вокруг были одни и те же стенки, низкий потолок, дверь, похожая на сейф, створки шкафа, которые было запрещено открывать. Внутренний интерьер был грубо и неестественно задекорирован под человеческое жилище. Наверно для того, чтобы земляне чувствовали в нем себя как дома. Вместо этого я очень скоро почувствовала за собой моральное право посетить Париж или построить дом возле моря, такой же, как у Петра. Внутренности капсулы, от ручек тумбочки до постельного белья, были обработаны веществом без цвета и запаха, которое оставляло белесый оттенок на всем. Даже моя сумка оказалась обработана и закупорена. Прикосновение к вещам давало гадкое ощущение резины. К концу полета я уже чувствовала это вещество на руках и резиновый привкус во рту. Мне нельзя было есть, пить, громко разговаривать и резко двигаться. С каждым днем шеф все реже заходил ко мне, только убедиться, что я жива.
        - Со временем ты научишься эффективно использовать полетное время, - заверял он. - Когда-нибудь тебе будет не хватать многих часов одиночества в закрытом пространстве.
        В тот раз одиночество показалось слишком долгим, а пространство через чур замкнутым. Мы вышли на волю в светлое транспортное фойе, но не сели в лифт, как нормальные гуманоиды. Вега повел меня в коридор, который заканчивался винтовой лестницей из каменных плит. Оттуда веяло сырой гнилью, словно мы, облетев по кругу Вселенную, вернулись в исходную точку: совершенно земные камни, влажный сквозняк, полное ощущение средневекового замка. Сначала я была уверенна, что тест закончен. Полет прошел нормально, никто не запаниковал, не сошел с ума от безделья, не испугался неизвестности. Сейчас я выслушаю оценку и пойду домой спать. Через полчаса подъема я стала сомневаться, что это Земля. Потом не осталось сил даже для сомнений. Над головой открылся колодец сумеречного неба. Это стало напоминать бессмысленно высокую башню, которая на самом деле, оказалась подъемом к поверхности грунта с глубины достаточной для посадки орбитальных челноков.
        Сумерки были ровным слоем размазаны по небу. Такое же ровное и гладкое поле расстилалось во все сторон горизонта, разлинованное стыками каменных плит. В этой жуткой пустоте мы стояли одни, словно две оси, пока еще не состоявшегося мироздания. Я закрыла глаза… «Домой! Отключить телефон! Забраться под одеяло. Проснуться, когда настанет утро». Небо давило со всех сторон и, в конце концов, заставило опуститься на колени перед невидимым миром каменной пустыни.
        - Планета еще не освоена, - оправдывался шеф. - Не везде работают лифты…
        Громовое эхо послышалось над горизонтом и докатилось до нас монотонным дребезжанием. Светлое пятно поднялось в небо и устремилось к нам. Гул усиливался, заполнял пространство, становился невыносимым. Даже если бы у меня отсутствовали уши, я могла рассыпаться от вибрации атмосферы. «Когда все кончится, - думала я, - надо будет пересмотреть контракт». Мне обещали командировки, а не экстремальные ситуации. Невозможно привыкнуть к ощущению, когда тебя разрывает изнутри.
        Что-то надвигалось на нас, рычало, рокотало, сотрясая каменный грунт. Мой мозг превращался в кашу. Чудовищная машина зависла над головой, пошла на снижение и вскоре стукнулась о плиты тремя подпорками. В тот же миг ватная тишина словно вытряхнула меня в вакуум. Черная от копоти мерзкая каракатица напоминала с тыла тараканью задницу с двумя приподнятыми остывающими жгутами. В профиль оно скорее походило на истребитель, который сильно стукнули по носу, дали пинка под хвост, а затем заломили на спину крылья. Спереди эту штуку можно было принять за мусорницу в местах присутственного назначения, в которую пытались упаковать коробку от телевизора. Эта штуковина так здорово стукнулась при посадке, что натрясла под себя ковер из сажи, поэтому, когда от брюха отвалился люк, его почти не было слышно.
        Немного погодя, аппарат присел на присосках еще ниже и хрустнул утробой, словно собрался сложиться пополам, но вместо этого из дыры высунулись две ноги в белых сапогах, склеенных из полиэтилена. Ноги казались человеческими. Во всяком случае, ближе к гомо сапиенс, чем к монстрам-мутантам. Ноги дергались, стараясь высвободить тело из внутренностей аппарата, пока наружу не выпал мелкий худощавый мужичок. Едва отряхнувшись, он кинулся к Веге.
        - Привез? - спросил он.
        Увидев меня, мужичок обнажил десну с единственным зубом и хрипло захохотал.
        - Юстин, - представил его Вега, доставая из кармана пачку «Беломора».
        К своему облегчению, я поняла, что вопрос «привез ли?» относился к папиросам. Юстин закурил, устроившись на крышке люка, закурил с таким жадным наслаждением, что я впервые позавидовала курильщику.
        - На… - он сунул мне пачку, - кури, - и снова захохотал.
        - Как погода? - спросил Вега.
        - А… - Юстин махнул рукой. - Дерьмо! Я ж, блин, шо сделал, нафиг… - он затянулся так, что щеки ввалились.
        - Что опять? - напугался шеф.
        - Я ш, мать ее, антенну зашиб. Те…рь буфер менять надо. А я шо… Я ш говорю: один глаз ни х… не видит. Другой видит х…во! А эти шо сделали… Лохмы развесили… Я шо, обязан? Этим, блин, циркачам все пох… А мне шо? Я сказал… - он еще раз мощно затянулся, и папироса закончилась. - Я сказал, все! Грузи свою козу. А то они мне навешают…
        Вега подвел меня к люку, очевидно, собирался подсадить, когда я начну карабкаться… Люк имел приличную высоту, предполагающую навыки подтягивания на турнике. К тому же, сужался во чреве летательного аппарата.
        - Ща мы ее загрузим, - пообещал Юстин и подпрыгнул, чтобы схватиться за узкое горло посадочного рукава, но сорвался, и, пока летел вниз, завернул такой матерный каскад, от которого у меня снова заложило уши.
        Сколько раз я ни пыталась после воспроизвести текст, чтобы разложить его на лексические составляющие, ничего из этой затеи не вышло. Следующая попытка Юстину удалась.
        - Суй ее… - донеслось из дыры. - Да не ту… у, ё…! Вверх ногами!
        Узкая горловина оказалась резиновой. Мои пуговицы посыпались вниз, а тело было уложено горизонтальным зигзагом между металлических бочек, подпирающих потолок салона. От юстиновых стараний разместить мое тело, бочки дребезжали. Из них сыпался вонючий порошок. Телу было уже все равно, а душа мечтала об одном: что бы со мной ни произошло, лишь бы поскорее закончилось.
        - Подверни снизу! - кричал Юстин в резиновую дыру. - Да, ё… Шо ты делаешь? Ты мне ща резьбу сорвешь!
        С ужасом я поняла, что мое дальнейшее путешествие будет происходить без шефа, и устроила такую истерику, что Юстин на минуту забыл все ругательства, а утешительных слов не вспомнил. Это была первая истерика, устроенная мною при исполнении должностных обязанностей. После нее я дала зарок, впредь держать себя в руках. И с тех пор после каждой новой истерики зарекалась снова и снова. Мое секторианское детство подходило к концу, впереди ждала работа, серьезная и тяжелая, а я не имела морального права требовать отсрочки.
        - Ну, шо ты будешь делать… - досадовал Юстин. - Где тебя нашли, реву такую? Ы…ы…ы… Погляди-ка, невеста уже, девка, а ревет, как маленькая… Как ни стыдно, как ни стыдно…
        Вега был догружен на борт, и мы вдвоем держали Юстина за ноги, чтобы он имел возможность «присобачить» на место крышку люка.
        - Как мы те. рь распихаемся-то? - спросил Юстин и полез вперед ногами в другую «кишку», которая отделяла салон от пилотского отсека.
        - Распихались уже, - ответил Вега, предлагая мне носовой платок.
        И действительно, распихались, завязавшись узлами, но наших замысловатых поз все равно не было видно, потому что Юстин, сделав дело, обильно закурил. Его речи стали совсем шепелявыми, гул разнесся по сумеречному пространству, и, не знаю как у пилота, лично у меня при взлете отказали оба глаза из-за густой табачной пелены. Наверно, обсуждая погоду, они имели в виду состояние атмосферы внутри кабины, и портила ее ни что иное, как вредная привычка пилота.
        Летели мы мягко и быстро. Вега утверждал, что аппарат способен в десятки раз превысить скорость звука и ставит рекорды скорости в местных условиях. Летели мы по параболе: сначала был долгий набор высоты, потом минутная невесомость. Плавать все равно было негде, зато на выходе из невесомости мне прищемило руку контейнером.
        - Я вас высру у главного цирка, - крикнул Юстин, - и свалю на х…, пока те швари не сбеглись…
        - Хорошо! - прокричал в ответ Вега.
        - У, ё… - добавил Юстин. - Это ж как я им антенну зашиб! Мать их…
        Как и обещал, Юстин высадил нас ни где-нибудь в чистом поле, а возле полупрозрачного светящегося купола, размером с настоящий цирк. Высадил и с грохотом умчался. Сумерки казались гуще вблизи светлого объекта. Поверхность грунта была также ровно покрыта плитами. Вокруг, насколько хватало глаз, были сплошные купола: одни светились, другие тускло мерцали; третьи, как черные пузыри, были мертвы и неприметны. Купола были разного размера и располагались хаотично. Трудно было понять, цивилизация это или естественная природа?
        - Сумерки везде одинаковые, - сказал Вега. - Здесь не бывает ни дня, ни ночи. А если светятся все купола Хартии, в небе стоит зарево, которое видно с орбиты.
        Мы вошли в дверь главного цирка, словно внутрь светила, где все утопало в лучах дневного света. Кроме нас там не было никого. Кратер из засохшего вещества, похожего на красную глину, уходил вглубь несколькими уровнями. Словно метеориты, один другого меньше, прицельно били в точку, чтобы образовать зрительские места вокруг манежа. Арена сияла черной глянцевой поверхностью, похожей на застывший битум.
        - Здесь зона дементальной аномалии, - сказал шеф.
        На арене остался белый след от моего ботинка, но вскоре растаял, испарился, как лужа на раскаленном камне.
        - Сядь, - шеф указал мне место на трибуне.
        - Что за аномалия? - уточнила я.
        - Будь здесь, пока я не вернусь. Не уходи далеко от цирка, - шеф вышел в сумерки.
        Мне бы в голову не пришло пуститься путешествовать в одиночку по незнакомой планете. Пористый материал сидения напоминал кирпич, он был теплым и шершавым. Ряды выглядели неровно, словно застывшие всплески волн от камня, брошенного в слякоть. Моя метеоритная идея окрепла, и я готова была предъявить ее начальству, но Вега не возвращался. Снаружи стали доноситься шумы, похожие на те, что издают вертолеты. Словно полчища «вертушек» опускались с неба. Цирк стал заполняться личностями. Все они были замотаны в одежду, не похожую на космические скафандры. Удивительно, что даже среди них мне не удалось найти монстра. Все они напоминали людей, в крайнем случае, гуманоидов. Они были худыми и полными, карликами и гигантами. Один из них был так толст, что едва протиснулся внутрь. Он уселся на верхнем ярусе, недалеко от двери и закряхтел, раскладывая широкий подол. Другие закрывали лица сетью, наподобие паранджи. Третьи наоборот, насаживали оптику на выпученные глазницы и искали фокус, разглядывая соседей по скамейке. Двое совершенно человекоподобных посетителей, зажмурившись, устроили сеанс мычания, повернув
ладони в сторону арены. Дистрофически тощего и ненормально длинного кадра внесли на руках и посадили рядом с толстым. Кадр почему-то полез вперед, но его вернули на место.
        Надо сказать, в своей яркой куртке я выделялась на общем фоне, как мухомор в зарослях опят. Первым делом, каждый входящий пялился на меня. Вега не возвращался. В цирк натолкалось душ сто, а то и больше. Все ждали. Мне вспомнилась гримаса Алены при вопросе, люблю ли я цирк. Любя или не любя, я готова была смотреть все, что покажут, даже если зрелище будет скучнейшим, я не стану выражать презрение к тому, что пока еще непонятно. Разве что поднимусь выше, пока не потушили свет.
        - Тебя туда… - преградил мне путь широкоплечий тип в накидке песочного цвета. - Туда, туда… - он указал на арену, и желтые глаза с маленькими зрачками зловеще блеснули на его загорелом морщинистом лице.
        - Меня?
        - Тебя, - подтвердил желтоглазый под одобрительный гул публики. - Тянешь время…
        - Вы меня с кем-то путаете?
        - Нет, ни с кем.
        - Но я в первый раз…
        - Все хотят слушать новичка.
        - Я не знаю, что говорить.
        - Говори все…
        - Пусть, что думает, то и говорит… - гудела толпа.
        Мне показалось, что это сон. Что я случайно задремала, дожидаясь шефа и вдруг, по какой-то нелепой причине, не смогла проснуться. Как только я встала на черный круг, публика утихла, будто отключили звук ревущих динамиков. Остался легкий шорох одежд да едва уловимые звуки проносящихся по небу пропеллеров.
        - Я с Земли, - сказал я.
        - Здесь землян знают, - ответил кто-то с верхнего ряда.
        - Что же мне говорить? Что вам интересно? - растерялась я. Тишина. - Может быть, вы зададите вопросы?
        Ничего похожего на активность со стороны зрителей. Только напряженное любопытство. Вега, черт бы его взял, ушел и пропал. «Надо как-то себя вести, - рассуждала я. - Сплясать, допустим, не получится. Вокал тоже не относится к числу моих любимых занятий. Ни одного фокуса тоже показать не смогу, а, после исполнения акробатических номеров мне может потребоваться медицинская помощь. Самое время прочесть стихотворение». Я стала судорожно вспоминать Пушкина. На меня напряженно смотрела сотня пар глаз. Пушкин не вспоминался, зато всплыла детская считалочка: «Людоеда людоед приглашает на обед…» Я уже приготовилась, как вдруг засомневалась: поймут ли юмор «людоеды»?
        - У нас сегодня что-то будет или не будет? - выкрикнул кто-то с галерки и спровоцировал общее возмущение, но за меня заступились сразу несколько присутствующих. Они, как по команде, одновременно подняли руки верх, и гул прекратился.
        - Хотите анекдот? - предложила я. - Врывается ядерная бомба. Два таракана сидят на подоконнике, один другому говорит….
        Зал взорвался от возмущения:
        - Какая бомба? Почему взорвалась? - орали зрители, перебивая друг друга. - Что произошло? Как это, «ядерная»? Что за ядра у вас на Земле взрываются?
        - Атомная бомба, - быстро исправилась я, - имеются в виду ядра атома. И не так уж часто взрываются. Это шутка такая. На самом деле ничего такого не происходит.
        Поток недоумения не иссяк, но приобрел четко выраженное русло:
        - Земляне что-то знают об устройстве атома? - удивился субъект, лица которого не было видно из-за тряпки, зато наружу торчали биноклевидные очки, прицеленные точно в меня.
        - А… нечего им знать, - ответили ему за моей спиной. Пока я обернулась, ползала уже хрюкало. Наверно, было очень смешно.
        - Зачем те земляне все время сюда влезают? - возмутился самый толстый посетители и тоже захрюкал, а потом еще и затрясся от эмоционального напряжения. - Лезут и лезут…
        - Наверно, картину атома хотят себе представить, - ответили за меня юмористы, и аудитория затряслась вся.
        Такого издевательства над человечеством я стерпеть не могла.
        - Земляне об этом знают не меньше вашего! - заявила я.
        Хрюканье прекратилось.
        - А! Ну… - подзадоривал меня тип с биноклем.
        От напряжения у меня закружилась голова, и физика, читанная мною на ночь, вмиг перемешалась с научной фантастикой. Я пыталась вспомнить соответствующий раздел, параграф, в глубине души понимая, что этого делать не стоит. Что мне, пока не поздно, следует убежать отсюда на улицу. Но было поздно. Рассердилась я ни на шутку и ничего с собой поделать не смогла.
        Поверхность арены вскоре оказалась разрисована моими подошвами как ученическая доска. На ней можно было прочесть все: как электроны вращаются по орбитам, оставляя размытые очертания; как переходят с ближних орбит на дальние, высвобождая энергию… В какой-то момент, мне показалось, что это и есть универсальная тема для контакта, с которой могла бы начаться эпоха великого взаимопонимания. Но, переступив через человеческие традиции, я стала толковать материю по теории Адама Славабогувича, и моментально запуталась. Потом меня понесло в направлении кварков, не смотря на предостережения товарищей по работе, и там я запуталась окончательно.
        - Как это нет существования скорости большей, чем скорость света? - очнулся товарищ, запеленатый как мумия в черные бинты. - А как же я поеду обратно? - с начала представления он мирно спал в первом ряду. Видимо, я спровоцировала кошмарное сновидение.
        - Она сказала ясно… - заступились за меня верхние ряды, - увеличением скорости акселерируется масса, а массивное нечто теряет в ускорении.
        Но «черная мумия» наверно работала пилотом на Кольцевых магистралях и не допуска мысли о связи массы и скорости:
        - Она обобщает сути разнородных систем.
        - Теория естественного предела одна! - напустились на мумию оппоненты.
        - Как понимать естество? - возражала «мумия». - Я о другой гармонической системе. Там категории массы быть нельзя. Если только как энергетическая категория…
        - Определись! - вопил хилый голосок с галерки. - Мы имеем в виду процесс или объект?
        - Или процесс смотрим в роли объекта? - помогали ему товарищи с более мощными голосами.
        - Пусть объяснит, что земляне знают под словом «энергия»? Что они могут знать о динамическом состоянии, если не построили себе понимания состава вещества?
        - А вы, - срывался на фальцет обладатель хилого голоса, - без понятия массы поля, можете трактовать его как объекторную величину? Или вы примите динамическую систему расчетов?
        - Спросите землян, знают ли они принцип физических пропорций?
        Под перекрестным огнем мне опять захотелось ретироваться с поля битвы. Меня бы устроило, если бы дальше они дрались между собой самостоятельно. Но цирк был безупречно круглый, одинаковый со всех сторон, черный ход для провалившихся клоунов предусмотрен не был, а парадный я от волнения потеряла из виду.
        - Пускай объяснит, - указал на меня чей-то палец, одетый в белый колпачок. Он подплыл так близко, что чуть не коснулся плеча.
        «Здорово, что я все-таки сплю», - успела подумать я.
        - Пусть скажет, как земляне толкуют тип энергопропорций.
        - Пусть… - согласилось с ним большинство. - Что мы поймем? Какие там критерии предела?
        - И при объяснении пусть укажет векторно-динамическую доминанту.
        - Я? - мой дрожащий голос спровоцировал тишину.
        Рухнула надежда переложить бремя дискуссии на чужие плечи. Публика выжидала.
        - Что? У нас кто-то другой выступает? Или земляне, может, прочитав учебник, не думают?
        - Может, у землян она не читала учебник? - предположил кто-то, и оказался в общих чертах прав.
        Я стала припоминать теории Адама. Кажется, он что-то говорил об энергетических типах взаимодействия. Кажется, он объяснял их принципы и уж точно говорил о том, что в человеческой науке напутано что-то в пропорциях, но попытки изложить физику в сигирийской трактовке превратили меня в полное посмешище.
        - Кто сказал, что их четыре?
        - Земляне далеко не умеют считать!
        - Нет! Земляне хотят думать, не считая! - осенило типа с биноклем. - Ты посмотри сначала, какая разница силовых полей, а потом думай, чем ты их измеряешь? Почему ты не учитываешь все параметры?
        - Она не поймет, - возражал хилый. - Она поймет то, что увидит. Таракана она видит, его она поймет, а не ядерный процесс.
        Пока зал хрюкал, я осознала ошибку, допущенную мною вначале. Теперь мне казалось, что о тараканах я знаю все.
        - Твоя цивилизация имела понятие о гравитационных габаритах?
        - О чем?
        - Отличие притяжения планеты об светило от притяжения электрона об ядро?
        - Ты знаешь, что микрообъекты подчиняются другому закону, чем макрообъекты?
        - Потому что существуют на разных энергетических уровнях? - выдавила из себя я и стала ждать, когда мои оппоненты наберутся сил для новой атаки.
        В тот момент я твердо решила, что, скорее сама уморю их тупостью, чем позволю себя согнуть интеллектуальным превосходством. И только желтоглазый субъект в песочной мантии, который вытолкнул меня на вселенский позор, ни разу не пытался меня уязвить. Он даже рта не раскрыл, только внимательно наблюдал из-под капюшона.
        В тот раз я изложила свою концепцию биологических форм, начиная с амебы. С тем же уровнем взаимопонимания мы разобрались, что тараканы - это то, что ползает, рыбы - то, что плавает, а птицы - то, что летает. Параллельно я опозорилась в аэродинамике, пытаясь объяснить, как летают птицы. Меня поставили на место в длинном перечне наук. Если бы так мои дела продвигались в университете, меня отдали на растерзание студентам-психиатрам, как ярчайший образец патологического слабоумия. Но я бы не стояла перед комиссией несколько часов подряд. Я давно бы ушла. Отсюда мне идти было некуда.
        Когда представление закончилось, на улице стояли такие же сумерки. Сколько времени прошло на самом деле - не знаю. Я сидела снаружи у выхода, постелив куртку на каменную плиту. Мимо проходили мои мучители, надменно глядя сверху. Они разбредались по сторонам, уплывали в «лоханках», летящих по воздуху над поверхностью, уносились на площадках с пропеллерами. Просто исчезали. Мне было тошно и глубоко безразлично все на свете. Заберет ли меня кто-нибудь отсюда или так сидеть до полного окаменения.
        Кто-то присел рядом на корточки. Я не подняла глаз, только по полиэтиленовым башмакам узнала Юстина.
        - Шо куксишся, коза? - спросил он и издал звук, похожий на попытку закашляться, а потом ущипнул меня за горло, там, где у мужчин должен находиться кадык. Этого показалось мало, и в следующий раз он ущипнул меня за ухо.
        - Отвяжись… - зарычала я, и хотела добавить еще пару «теплых слов», с помощью которых Алена приводит в чувство сотрудников гаражного хозяйства, но сдержалась.
        - У… шигрица! Шарапается! - он вынул что-то из-за пазухи, завернутое в просаленный пергамент. Я демонстративно отвернулась, но Юстин развернул это у меня перед носом. На его ладони лежал бутерброд с колбасой. - На, шьешь… Как поешь - лехше станет.
        Поедая бутерброд, я не вытерпела и разревелась. Слезы хлынули на колбасу, с колбасы на свитер, на каменное покрытие грунта, на Юстиновы непромокаемые боты.
        - Опозорилася? - спросил он, но подтверждения от меня не дождался. - Но ничо… ничо… - он еще раз ощупал мое ухо. - Шэз разве люди? Шэз натурально пираньи. Чисто ахулы двуногие! - он проводил взглядом группу проплывающих мимо «двуногих ахул». - У… такую девку обидели… - На этот раз он погладил меня по голове.
        - Не надо лапать! - огрызнулась я, и Юстин отдернул руку.
        - Дык, разве ш я лапал?
        - Вот и не надо.
        Наконец, показался Вега. В компании «пираний» он стоял неподалеку и чувствовал себя замечательно. Во всяком случае, объясниться со мной не спешил.
        Обратную дорогу мы сидели молча в дыму «Беломора». Мы молчали, спускаясь в шахту космопорта. Молчали в фойе, ожидая посадки, и молчали бы дальше, если бы Вега не чувствовал за собой вину.
        - Должен же я был уладить дела с разбитой антенной, - сказал он, словно я его в чем-то упрекала. - Юстин мог лишиться лицензии.
        Я смолчала.
        - Дуешься?
        Мое решение не разговаривать с шефом до возвращения на Землю было окончательным.
        - Напрасно. Все прошло хорошо.
        Тут-то меня и прорвало:
        - Вы могли хотя бы предупредить! Обязательно надо было делать из меня посмешище? Я что, обезьяна дрессированная? Я что, слов не понимаю? Почему я не имею права знать, что мне предстоит делать на этой работе? - разошлась я в тот раз, раскричалась больше, чем следовало. Больше, чем позволено было по рангу. У Веги очки опустились на кончик носа. Похоже, никто из подчиненных прежде не устраивал ему такого разрушительного скандала. - Хорошо, вы меня опозорили, но теперь эти твари будут думать, что все человечество такое же тупое! Почему вы взвалили на меня ответственность, о которой я и догадываться не могла?
        Одним словом, рассердилась и выложила все начистоту. А шеф, что удивительно, выслушал и говорит:
        - Какая ответственность? О чем ты? Они сами не знают, по каким законам электроны вертятся вокруг ядер. И уж точно впервые слышат о теории единого поля. Эта компания никакого отношения к науке не имеет. Не удивлюсь, если половина из них не выучила таблицы умножения.
        - То есть? - не поняла я, но кричать перестала.
        - Это тоже тест на контакт. Ты пыталась понять их, они - тебя. Вы провоцировали экстремальные понятия и успешно их осваивали. Обратила внимание, на каком языке они говорили с тобой?
        - На каком-нибудь… универсальном?
        - Тебе удалось включить их в родной язык. На моей памяти это первый случай. Я чрезвычайно доволен. Ты час держалась на арене, и это говорит о том, что в Хартии у нас неплохие перспективы. Обычно новичков изгоняют сразу.
        - То есть, вы хотите сказать, что мы общались по-русски?
        - Проблема не в том, чтобы запомнить лексический набор чужого языка, - объяснил шеф. - Тренированный хартианин считывает его автоматически. Проблема в том, чтобы формулировать понятия в универсальном ключе. Твоя аномалия - это врожденная способность работать с универсальными понятиями. Если развить эту способность, ты сможешь считывать неадаптированную матричную информацию, значит, понимать незнакомые языки и строить фразы, пользуясь лексической базой собеседника. Тебя удивило, что хартиане говорят по-русски? Они не говорят. Они тренированы на контакт, они владеют профессией, которой ты только начинаешь учиться. Существо с такими способностями - редкая удача для нашей миссии. Ты - наша удача, наша надежда войти в этот клан. Теперь, как никогда, мы нуждаемся в этом.
        - Это вы к чему? - испугалась я. - К тому, что мне придется снова сюда приехать?
        - Командировки буду примерно раз в полгода. Отсутствовать чаще тебе сейчас нельзя.
        - Раз в полгода?
        - Человека с твоими способностями я искал двадцать лет, - напомнил шеф. - Я перепробовал все. Я искал информала даже в близких расах. Мне необходимо место в Хартии.
        - Хорошо, - согласилась я, желая утешить любимого начальника. - Полгода хватит, чтобы прийти в себя и настроиться.
        - Настройся. Мы ведь на Земле работаем вслепую. Мы не можем использовать опыт аналогичных цивилизаций, и это самое узкое место в проекте. Если есть возможность что-то сделать, надо делать прямо сейчас.
        - Ладно, буду работать, - согласилась. - Полгода - не так уж мало для отпуска.
        В капсуле шеф деликатно оставил меня одну. Наверно, мой сонный вид не располагал к посиделкам. Он и так уже много наговорил.
        - Отдыхай, - попрощался он, но у двери притормозил. - Что это был за анекдот?..
        - Какой анекдот?
        - Про двух тараканов…
        - Сидя на подоконнике два таракана, любуются ядерным взрывом. Один другому говорит: «Не забудь мне напомнить внести человека в Красную книгу природы».
        - Это смешно?
        - Не знаю.
        - Тебе Адам его рассказал?
        - Алена.
        - А Алене - Адам? Спи. Поговорим, когда отдохнешь.
        - Не знаю… - ответила я сквозь сон, - мне казалось, такой анекдот им легко будет усвоить.
        Шеф присел возле меня на кровати.
        - В последнее время на Земле происходит аномальная мутация, - сказал он. - Ваши ученые ее заметить не могут, потому что им не с чем сравнивать. Со стороны же видно, что среди вас стали появляться существа с недоразвитыми инстинктами. Это касается самосохранения, продолжения рода, чувства социума. Такая мутация в Критическом Коридоре - нонсенс. Самая опасная аномалия, последствия которой вы не можете себе представить. У меня недостаточного опыта, чтобы точно определить причину и сделать прогноз. Твои коллеги по Хартии могут иметь гораздо больший кругозор. Мне важно знать, был ли где-то аналог этой ситуации. Может быть, от решения этой задачи зависит ваше будущее. Может, не только ваше… - он посмотрел в пустоту, задумался и словно очнулся от забытья. - Спи. Я пойду.
        Сначала я лежала с закрытыми глазами на подушке. Прошло время, прежде чем я смогла убедиться в том, что уже не засну. Можно было пересчитать всех баранов и стереть бока о матрас, но мозг не отключался. Его нельзя было отложить на тумбочку до прилета на Лунную Базу. Какой прок мне сейчас рассуждать о перспективах человечества в запертой капсуле? Что толку изводить себя чувством ответственности, когда непонятно элементарное: в чем, собственно, заключается моя роль? В том, чтобы еще раз рассмешить публику хартиан, в надежде на то, что кто-нибудь из них сжалится над нами и поможет решить проблему, суть которой мне все равно неясна?
        Дверь капсулы не реагировала на мое желание выбраться наружу.
        - Мне нужно снотворное, - сказала я Веге через внутреннюю связь.
        Вскоре он появился и выложил три пилюли цвета итальянского триколора.
        - Сначала возьми зеленую под язык, - объяснил он. - Через пять минут, если не подействует, красную. И в самом крайнем случае - белую.
        Как только за ним закрылась дверь, я отправила в рот белую, и, не дожидаясь эффекта, следом за ней все остальные. Помню, что один шаг в сторону кровати сделать удалось, но дальше уже ничего не помню.
        Глава 5. СОЦИОПАТИЯ, МОДУЛЬ
        «Чем ближе узнаю человечество, тем больше уважаю Дарвина», - висело над столом Алены Зайцевой, на стене ее родной кафедры. Лозунг, выполненный белой аппликацией на красной тряпке, ей подарили студенты, и Алена не желала расстаться с ним в пользу интерьера секторианского офиса. Вега усмотрел в лозунге инопланетную ересь и проявил замашки цензора, требуя снять тряпку со стены. Алена даже не подумала подчиниться. Каждый из нас старался урвать что-нибудь с древа демократии, пока оно еще дистрофически плодоносило время от времени мелкой зеленой кислятиной.
        Нет в природе совершенства, откуда же ему взяться в обществе? Абсолютно разумный человек, едва осознав себя таковым, должен немедленно застрелиться. А абсолютно глупый вряд ли способен выжить вне отделения реанимации. Все известные науке мутации, направленные на поумнение средней массы, в конечном итоге, ведут к деградации. Вега слукавил, сказав, что нашей социальной патологии аналогов нет. Может быть, не в такой критической форме. Кто-то должен был обозначить нижний предел, чтобы получить исходную точку отсчета. Сигирийская наука подтверждает, что время от времени, в похожих друг на друга планетарных социумах возникают персонажи, лишенные внутреннего позыва следовать устойчивым моделям поведения. Они живут и действуют в общем потоке: получают образование, если того требуют обстоятельства, устраивают быт, заводят семьи. Они, как тени на стене, рефлекторно выполняют действия, лишенные внутренней мотивации. Иногда они выпадают из социума, иногда маскируются в нем. Их деятельность часто зависит от попадания «в струю» и обусловлена желанием не выделяться из общей массы. Эти существа не способны
получать удовольствия. Им скучно с друзьями, проблемы продолжения рода их волнуют лишь в рамках физиологической необходимости. Им все равно, как устроено жилище, и, если спросить, благодарны ли они родителям за то, что появились на свет, они скоре всего ответят «да», потому что так принято отвечать, не задумываясь над смыслом сказанного. Альфа-сиги присвоили этому явлению термин социапат - «социально апатичный» член общества.
        Формы социапатии для каждой цивилизации индивидуальны. Как правило, социапат распознается в зрелом возрасте. В детстве он мало отличается от нормальных детей, и это обусловлено необходимостью развития. Человеческая социапатия - особый случай. Здесь и в зрелом возрасте такую особь не вдруг распознаешь. Это сбивает с толку психологов, не позволяет определить масштаб явления. В здоровом социуме общее количество социапатов не превышает пяти процентов, и только преодоление десятипроцентного барьера можно принять за тревожный симптом. В нашей среде картина ужасающая: около тридцати процентов человечества в той или иной степени поражено социапатией. Более того, никакой тенденции к стабилизации. Феномен прогрессирует. Если раньше высокий процент набирался за счет благополучных стран и мог быть списан на «усталость цивилизации» и статистическую некорректность, то теперь сигирийцы стали воспринимать его как признак эпидемии. Тридцать процентов - цифра запредельная, но из них только треть четко выраженных социапатов. Остальные своим поведением себя не выдают: они делают карьеру, ходят на пиво и смеются над
анекдотами. Они любезны у прилавка и улыбчивы в общественном транспорте; умны, добры, порядочны и, зачастую, образованны. Единственное, что их отличает от братьев по разуму, - они не имеют понятия, что от этого всего можно получить удовольствие. Они не знают, что в реальности означает слово «кайф» и принимают его за окончание очередной добросовестно выполненной работы.
        Открытие этого латентного явления стало для Секториума неприятным сюрпризом. Рост процента социапатов в нормальном обществе обычно обусловлен долгим, вялотекущим и относительно сытым историческим периодом. Стоит цивилизацию встряхнуть войной, революцией, эпидемией, - все возвращается в норму. Как ребенок не может быть социапатом, в силу физической необходимости расти и развиваться, так и взрослый человек, озабоченный выживанием, не может быть апатичным. Причину этого явления среди нас сигирийская наука не объясняет. Тем более примечательно, что всплеск социапатии совпадает со Вторым Критическим Коридором, что само по себе тянет на логический парадокс.
        В полном цикле развития планетарной цивилизации принято различать три этапа: генетический, энергетический и информационный. Соответственно, переходы между ними называют Критическими Коридорами, имея в виду большой риск. Первый, Генетический Коридор, связан с набором поголовья популяции, можно сказать, генофондом. За короткий период малочисленная адаптированная группа должна успеть образовать устойчивую популяцию. Если за сотню поколений популяция не набрала численность, генофонд портится, близкородственные браки начинают способствовать вырождению. По этой причине в Первом Критическом Коридоре генетические (наследственные) болезни - нонсенс. Первый Коридор - период, когда популяция отличается отменным здоровьем, так же как Второй Коридор - отличается повышенной социальной активностью. Поэтому социапат - нонсенс для Второго.
        Второй Коридор ставит перед собой задачу прямо противоположную Первому - убраться с планеты подальше, насколько позволит ее ресурс. Главная проблема в том, чтобы ресурс не закончился раньше, чем стартует корабль с будущими поселенцами. В этом Коридоре темп особенно важен. Если уж оставлять от Земли пепелище, то только ради того, чтобы освоить новую среду обитания.
        Началом процесса на Земле можно считать пресловутую НТР. Примерно в то же время отмечен рост социапатии. По примерным подсчетам, к концу Коридора этот процесс должен свести на нет саму идею человечества, как галактического сообщества. «Действительно ли это явление может похоронить нас?» - интересовалась я, но всегда получала один и тот же неопределенный ответ: «У человечества слишком высокий интеллектуальный потенциал. Ненормально высокий для такого типа цивилизации».
        Из расплывчатых формулировок ничего определенного не вытекало. В Секториуме была одна дежурная версия, объясняющая феномен: будто бы индивидуальная ментальная природа человека попадает в сильную зависимость общей ментосферы социума. Что эта зависимость иногда подавляет активность отдельных особей, вместо того, чтобы стимулировать ее. Миссия Веги не имела ни полномочий, ни оборудования, чтобы проработать техническую сторону проблемы. Для каких целей здесь формируется этакий «гомо-индеферентус», так и осталось неясным. Как, впрочем, неясно, стоит ли эта специфическая проблема того внимания, которое готов уделить ей шеф.
        Незадолго до моего появления в Секториуме, Алена разработала тесты, выявляющие социапатов, и мне подсунула. Удивительно безобидная анкета. Ни за что не поймешь, что именно хочет узнать о тебе психолог, и результат, соответственно, не подделаешь. Вот, допустим, вопрос: «Что вы возьмете с собой в дальнюю дорогу: книгу, подушку или игру?» Логично, что социапат должен предпочесть подушку. Однако ничего подобного: книгу и только книгу. Притом, совсем не обязательно, что он станет ее читать. Игру возьмут нормальные люди с уравновешенной психикой и хорошим аппетитом. Подушку предпочла только я. И то после того, как на собственном организме почувствовала, что такое «дальняя дорога».
        По возвращении в офис, Индер меня осмотрел и поставил диагноз: глубокий сон. По одним источникам, сон продолжался неделю, по другим - две. Сначала я спала на офисном диване. Потом меня перенесли в гостиницу при лаборатории, чтобы не портила интерьер рабочих кабинетов. Потом снова выложили на стол Индеру. Мое состояние начинало внушать тревогу. Вега заподозрил «космическую кому», в которую с непривычки впадают начинающие путешественники. В этом состоянии организм теряет контроль суток. У землян оно похоже на летаргический сон. Разницу на глаз не определить.
        - В каком порядке она принимала снотворное? - спросил Индер. - Я должен знать точно.
        Шеф только развел руками, не будучи уверен, что я четко следовала инструкции.
        - Тогда ее лучше не трогать, - решил Индер. - Навредить успеем.
        И я продолжала спать у него в лаборатории, где землянам, запрещалось находиться даже в коматозном состоянии. К моему телу имели постоянный доступ сочувствующие наблюдатели, но наш единственный, вечно занятый биотехник не имел ни одной приличной идеи насчет моих ближайших перспектив.
        - Надо повторить химический сканер, - предложил Адам, но Индер даже не стал реагировать на такую глупость. - Или отправить в Сиги.
        - Нет, - запротестовал Миша, - она достаточно прогулялась. Пусть спит здесь.
        - Так может продолжаться всю жизнь, - пугал его Адам. - Или ты интересуешься этим безжизненным телом?
        - Индер, - предупредил Миша, - в Сиги я ее не пущу.
        Индер считал ниже своего достоинства участвовать в бессмысленной болтовне. Тем более что столпотворение в рабочем пространстве действовало ему на нервы. Меня выкатили в офисный медкабинет и поместили в углу, чтобы не мешалась в проходе.
        - Давай поднимем ее и потрясем, - кинул идею Адам.
        - Лучше отнесем под холодный душ, - предложил Миша. - Так будет интереснее.
        - Миша! - строго предупредил шеф, услышав разговор в селектор. - Держи себя в руках!
        - Разве я похож на некрофила? - возмутился Миша. - Что значит, «в руках»? За кого ты меня принимаешь?
        - Миша! - сердился шеф.
        - Что опять, Миша?
        - Язык свой тоже придержи. Ирина может все слышать.
        Настал момент, когда терпение Индера лопнуло, и он обратился к коллегам с классической фразой: «Будьте любезны, выйти отсюда вон!»
        Миша с Адамом покинули его владения без энтузиазма, переместились в кабинет шефа и там продолжили обсуждать нюансы моей временной нетрудоспособности, заглядывая в лабораторию сквозь прозрачные стенки. Индер накрыл меня белой простыней, колпаком от камеры воздушного фильтра, и пообещал, что если в течение суток не будет изменений, он займется мною вплотную. Теперь я спала, как невеста в гробу, дожидаясь назначенного часа. Но, то ли от предчувствия, что мною займутся, то ли от обилия пошлостей, сказанных над моим «саркофагом», я успела прийти в себя до истечения срока.
        - Привет! - сказал Миша, склонившись надо мной. - Я тебе цветы принес с лабораторных клумб, только не знаю, как дарить? Чет или нечет?
        В тот момент я поняла, что вернулась домой, и узнала маргаритки, которые Индер разводил в тайных оранжереях, и над которыми трясся, как над святыми реликвиями.
        - Теперь они оба побывали в царстве мертвых, - прокомментировал Адам. - Только Мишкин одной ногой, и Ирина - во сне.
        Моим чудесным пробуждением все были удивлены.
        - Ты помнишь, в каком порядке принимала пилюли? - спросил шеф, и, когда я призналась в своем вероломстве, виновато обернулся к Индеру. - Я думал, она умная девушка…
        Моя попытка слезть со стола и уйти домой была пресечена на корню.
        - Будешь дергаться, - предупредил Миша, - будешь уколота иглой.
        - Как в больнице, - подтвердил Индер и продемонстрировал шприц.
        - Тем более, - добавил Адам, - что дергаться тебе некуда. Мы сдали твою хату.
        Он кивнул на вещи, сваленные в конце коридора, в которых я узнала свой чемодан.
        - Короче, - объяснил Миша, - мы с товарищем Беспупочным решили подняться на квартирных аферах…
        - То есть, как сдали хату? Вы ополоумели? Я же за полгода вперед заплатила!
        - Глянь-ка, проснулась! Голос прорезался!
        - Мы ж не знали, - оправдывался Адам. - Может, ты того…
        - Мы решили, зачем зря добру пропадать? - продолжил Миша. - И впарили ее за стольник.
        - Как, «за стольник»? Кому впарили?
        - Да, Господи Иисусе! - умилился моей глупости Адам. - Позвонили по объявлению. Пришли две студентки.
        - Хорошенькие, - уточнил Миша.
        - Мишкин собрался жить с ними. А ты будешь пока квартировать в его бункере.
        - Ну, уж нет, спасибо, - сказала я и села, демонстрируя готовность убраться отсюда, но ноги не доставали до пола, и я не была уверенна, что, спрыгнув, не растянусь на полу, к общему веселью.
        - Я тебе выдам ключ от отдельной комнаты, - уговаривал Миша.
        - Нет.
        - Правильно, - поддержал меня Вега. - Не соглашайся. У него на каждый замок есть отмычка.
        Миша злобно поглядел в сторону шефа, который вертел в руках схему, издали напоминающую архитектурный проект. Шеф старался понять, где верх, где низ.
        - Что это за значок? - спросил он.
        Миша с Адамом, оставили меня в покое.
        - Это деревья, - Адам ткнул в схему карандашом. - Так кусты пойдут вдоль канала, а здесь будет несколько клумб для Индера.
        - С натуральным грунтом, - добавил Миша, - и почти естественным светом.
        - Какие деревья? - удивился шеф.
        - Яблони, груши, сливы, вишни… - Адам задумался.
        - Абрикос, - помог ему Миша.
        - К черту абрикос!
        - Товарищ не понимает! Товарищ не знает, какое варенье получается из абрикоса.
        - А ты умеешь его варить?
        - Ирку заставим. Она же из Таганрога. Ее родной продукт!
        - Ха! Сначала ее заставь! - справедливо усомнился Адам.
        - Куда она денется с подводной лодки?
        - Здесь засадим виноград, - продолжил Адам водить карандашом по схеме. - Мишкин грозился делать домашнее вино.
        - Я и наливку могу, вишневую… - подтвердил Мишкин.
        - Подождите-ка, - не понял Вега. - Вы хотите тропический климат?
        - Вот это все, - объяснил Адам, - накроется куполом зимнего сада. Температуру можно будет регулировать. А жилые комнаты мы отсечем, поставим фильтры. Если двери не держать нараспашку, влажность будет в норме.
        - Отдельные фильтры?
        - Включим каскад, - успокаивал его Адам. - Слышно не будет, а в бассейне будет проточная вода.
        - В бассейне? - обескураженный шеф стал искать на схеме бассейн. - Почему же не аквапарк?
        Пока Адам с Мишей наперебой заступались за проект, до меня дошло, что речь идет о моем будущем жилище.
        До весны Индер приютил меня в офисной гостинице. Вега лично установил там компьютер, чтобы я опять не повадилась в холл; и кухню, чтобы за время, пока ставится бункер, я получила наркотическую зависимость от комфорта и больше не просилась наверх.
        - Если бы у тебя была денежная работа, - оправдывался шеф, - можно было бы легально оформить коттедж. Но я уверен, что в бункере будет удобнее, тем более что это будет не просто бункер, а целый модуль.
        Разницы я не чувствовала. Для меня любое подземное жилье означало прощание с человечеством, каким бы просторным и комфортным оно ни оказалось.
        - А гости? - спросила я. - Я ведь не смогу привести туда гостей…
        - Миша будет с удовольствием к тебе приходить.
        - И все?
        - Миша заменит тебе ораву гостей. А если получится подземный сад, тебя будет навещать Индер.
        В глубине души я надеялась, что не получится ни сада, ни модуля. Что грунт под Минском окажется непригодным, а проект преждевременным, потому что меня все-таки выгонят с работы. Я не знала, как набраться храбрости для того, чтобы еще раз показаться в цирках. Но после сессии шеф вручил мне папку, в которой лежал техпаспорт на дом и договора.
        - Сходи посмотри, - сказал он. - Познакомься с хозяйкой. Дешевый домик без удобств, почти в центре города. До лета он должен быть оформлен на тебя. Так что каникулы отменяются. Нужен будет ремонт - проси Володю. Нельзя, чтобы там появлялись посторонние.
        - Прекрасно, - сказала я. - Полтора года меня не видели родители. Брат, говорят, уже выше меня ростом…
        - Кстати, о родителях, - вспомнил Вега. - Поезжай к ним, пусть они сделают дарственную тысяч на пятнадцать.
        - Вы, наверно, надо мной смеетесь?
        - Ничуть. Чем меньше фальшивых документов мы используем, тем спокойнее будем жить.
        - Мои праведники-родители таких денег не видали издалека. Они меня из дома не выпустят.
        - Выпустят, - заявил шеф. - Я же не прошу у них деньги. Мне нужна только дарственная.
        Родители на меня посмотрели с большим подозрением:
        - У тебя кто-то есть? - спросила мама. - У тебя кто-то есть… - ответила она же, не дожидаясь моих откровений. - Кто он? Наверно, старше тебя намного?
        - Прилично.
        - Фирмач?
        Не помню, чтобы прежде мне приходилось столь бессовестно обманывать родителей. Не помню в своей прошлой жизни обстоятельств, способных заставить меня пойти на такую низость, поэтому покраснела как помидор.
        - Ира! Как ты можешь? Ведь он наверняка женат? Ну… женат ведь?
        - Нет.
        - Так почему же замуж тебя не возьмет? Зачем это… дом молодой девушке? В доме мужик нужен. Что за причуда такая? Или он собирается с тобой жить?
        - Не собирается.
        - Это ж сколько мы ему будем должны?
        - Ничего не будем должны.
        - Так не бывает, доченька.
        - Теперь будет.
        - Познакомила бы нас сначала…
        - В другой раз.
        - Какой он из себя? Может, фото покажешь?..
        Я вынула из записной книжки фотографию Веги за рабочим столом, которую Миша сделал случайно, в испытательных целях. Решил проверить, будет ли его самодельный фотоаппарат работать с нормальной бумагой. Сделал и бросил в офисе. Рабочий стол я отрезала, поскольку его вид мог вызвать вопросы у внимательного землянина. А остальное присвоила. Шеф выглядел вполне респектабельно. Не знаю, зачем я сделала это? Как чувствовала, что пригодится.
        Мама ничего не сказала, только покачала головой.
        - Как звать-то благодетеля? Имя у него есть?
        У меня опять отнялся язык.
        На обратном пути я представляла реакцию шефа. Он должен был знать, что назначен моим богатым любовником, и я уже подобрала деликатные выражения, но в последний момент передумала. Не решилась.
        Нотариальная волокита закончилась в августе. Я получила зарплату, поблагодарила Индера за гостеприимство, собрала чемоданы. Мое имущество так разрослось, что не вместилось в такси, но Миша с Адамом были заняты важным делом: выясняли обстоятельства падения в атмосферу Венеры контейнерного крепления «Марсиона», которое один из них плохо закрепил перед маневром.
        - Оставь все здесь, - сказал Миша, отнял у меня рюкзак с одеялом и закинул в холл. - Я сам привезу.
        В поле экрана проявился вулкан в туманной поверхности соседней планеты, но креплением от «Марсиона» даже не пахло. Миша с Адамом предвкушали большой нагоняй от шефа, и я не горела желанием разделить их участь.
        - Так я, может быть, пойду?
        - Иди… - отмахнулся Адам, словно мое присутствие наводило помехи на поисковое устройство.
        И я пошла, прихватив с собой пару сумок. Вылезла из-под лестницы в подвале университета, втиснулась в троллейбус, добралась до своей хижины, пропахшей сыростью и крысиным «навозом», полюбовалась сквозь мутное стекло веранды на косой забор, на драную теплицу, из которой торчала коричневая прошлогодняя ботва. Пожалела себя, и только потом заметила в коридоре чемоданы, оставленные мною в офисе час назад.
        - Миша? - тишина стояла в пустых комнатах. У меня сердце замерло от страха, но чемоданы не висели в воздухе, не безобразничали и не устраивали пожарищ. Они мирно стояли на полу. - Адам? Кто здесь?
        Лампочка не горела. В окнах свистел сквозняк. Что-то блеснуло, и в подполе послышалась возня, от которой у меня мороз пробежал по коже. Доска приподнялась. Мишина сердитая физиономия показалась наружу, и следующий чемодан был выпихнут из подземелья.
        - Чего глядишь?
        - Лифт? - воскликнула я. - Неужели у меня будет свой лифт?
        - Выйди во двор, - попросил Миша, - посмотри, будет ли пробивать свет?
        - Будет, - ответила я. - Даже в сумерках так полыхнуло, что тени пошли по потолку.
        Миша задумался, облокотившись на чемодан.
        - Хреново, - сказал он и исчез.
        В следующий раз блеснуло не очень.
        - Теперь как? - спросил он, вытаскивая на поверхность новую партию сумок.
        Я подошла ближе. На дне подпола лежал камень, похожий на мельничные жернова, лестница из пяти ступенек и совсем ничего такого, что могло бы вызвать подозрение у человека, полезшего вниз за картошкой.
        - Поверить не могу. Неужели это мой лифт?
        - Я спрашиваю, свет пробивает?
        - Пробивает немного…
        - Совсем хреново, - огорчился Миша. - Придется отключить.
        - А…
        - Привыкнешь. Подсветки панели с тебя вполне хватит.
        С меня бы хватило даже кромешной темноты. «Либо это сон, - думала я, - либо я действительно ценный сотрудник», и мысль о предстоящей командировке сразу испортила настроение.
        Миша прогулялся по комнатам, заглянул под кровать, прикрытую грязным матрасом. Другой мебели в доме не было. Разве что кухонный стол с прилипшей клеенкой, где он нашел гнутую алюминиевую вилку и обратился ко мне с риторическим вопросом:
        - Мы ужинать сегодня будем или как?
        - Только не на этой территории.
        - Ладно, так и быть, - снисходительно сказал он, - идем, покажу тебе другую… территорию.
        Сначала я решила, что мы пойдем в ресторан, но Миша пригласил меня в подпол. Лифт опустил нас на просторную стройплощадку, перегороженную прозрачными стенками, точно как в офисе. Видимо, это был единый секторианский дизайн. Жалюзи имелись только в ванной комнате, и то на одной стене. Из прихожей выходила широкая дверь под купол будущего зимнего сада. Там не было ничего, кроме пустых резервуаров, которые предстояло засыпать грунтом. В углу были сложены стопки плит для бассейна и груда камней для неизвестных целей. От масштабов строительства я потеряла дар речи. Две комнаты в углу модуля, вероятно, предназначались для жилья, но заповедник, который секториане все-таки решили пристроить к объекту, мог вместить в себя бронтозавра.
        - Здесь будет кухня, - рассказывал Миша. - Смотри сюда. С выходом в сад и в прихожую. Но пока здесь одна только урна. Хочешь посмотреть, как она работает?
        Ясно, что для голодного мужчины кухня - самое значимое место квартиры, но это помещение было приспособлено для приготовления пищи еще меньше, чем верхний дом с отсутствующим газом и отключенным электричеством. Из пола торчала только черная гильза с двумя кнопками.
        - Нажимаешь зеленую, - объяснил Миша, - все дерьмо опускается в камеру. Нажимаешь красную - оно аннигилирует с выбросом энергии, которой тебе хватит на сутки. Если, конечно, ты не будешь использовать сто пятьдесят тысяч утюгов одновременно. Так что, думай, прежде чем выбросить полезную вещь.
        - Материя не исчезает бесследно, - произнесла я так, словно меня заподозрили в измене диалектическому материализму.
        Пока продолжались мои мировоззренческие терзания над мусорницей будущего, Миша открывал двери комнат.
        - Что-то ты тормозишь, старуха. Иди сюда, смотри, какой просторный шкаф с подсветкой. Европейская планировка. Здесь поставим компьютеры, а в той комнате будешь спать. О! Глянь сюда. Еще и кладовка. Можно сказать, дополнительная комната.
        - Спасибо вам с Адамом, - сказала я, но чуть не поблагодарила партию и правительство.
        - В основном мне спасибо, - уточнил Миша. - Я сказал так: если мы не создадим ей условий, будет бегать по мужикам.
        - По кому?
        - Нет, ты мне определенно сегодня не нравишься. Давай-ка, лучше сядем и выпьем?
        Я согласилась. Мы сели и выпили на развалинах грядущего благополучия за нас, за друзей, которые никогда не придут к нам в гости; за семьи, которых, вероятнее всего, никогда не будет; и за родителей, которые уж точно не узнают, какую работу нашли их пропащие отпрыски.
        Глава 6. ИСТОРИЯ ПРЕДЫСТОРИЙ. МИССИЯ НАБЛЮДАТЕЛЕЙ
        - Замуж за меня пойдешь? - спросил Миша, крутя на пальце баскетбольный мяч.
        - Не пойду.
        - Пойдешь. Куда ты денешься? Тебе же надо будет когда-нибудь замуж… Или ты не считаешь меня привлекательным?
        - Считаю.
        - Тогда в чем дело?
        - Дверь лифта слишком узкая. Рога не пролезут.
        - Вот тебе раз! Почему же не пролезут? Если встать боком…
        - Мои рога не пройдут даже боком, и я не собираюсь жить с ними в верхнем доме.
        - Ты переоцениваешь мои возможности.
        - Отстань, Миша. Мне надо работать.
        Миша бросил мяч и перебрался с дивана на компьютерный стол.
        - Во-первых, дверь недолго расширить, - сказал он. - А во-вторых, если ты будешь послушной девочкой, зачем же наставлять тебе рога?
        - Кажется, я знаю тебя достаточно, чтобы не питать иллюзий.
        - А мне кажется, что брак «львицы» и «скорпиона» может быть увлекательным.
        - Миша, я «скорпионами» не увлекаюсь. Я их боюсь.
        Миша загадочно улыбнулся.
        - Ты их просто не знаешь.
        - Отвяжись.
        - Вдруг понравится?..
        - Еще раз прошу, слезь со стола и дай мне работать.
        - Боишься, что понравится, - сделал вывод Миша, и пошел в прихожую играть в баскетбол с корзиной, притороченной над дверью кладовки, и попал мячом в стекло рабочего кабинета. Текст в поле экрана завибрировал.
        - Сходил бы, поставил кофе, - крикнула я ему.
        - Уже поставил.
        - Тогда оно наверняка закипело.
        - Конечно, закипело.
        - Сходил бы, выключил.
        - Уже выключил.
        - Значит, оно остыло. Мог бы поставить еще раз.
        - Знаешь что, красотка, - сказал он, просунув голову в дверь кабинета, - могла бы и сама задницу от стула оторвать.
        «Вот такая семейная жизнь меня ожидает, - думала я по дороге на кухню. - Нет, чтобы американцы новый «Вояжер» запустили к Сатурну. А то и подальше, чтобы я отдохнула от этого товарища перед ответственной командировкой».
        - Кому это нужно, объясни? - митинговал Миша и лупил мячом по кухонному полу. - То, чем ты сейчас занимаешься - бесполезная трата сил. На фига это делать? Спроси у шефа… Ты смотри, позеленела от компьютера. Когда ты в последний раз на улицу выходила?
        Без работы Миша становился невыносимым, а в критических фазах безделья даже опасным. Сам для себя и для окружающих. В такие дни он был особенно подвержен бредовым идеям на поприще личной жизни.
        - Кофе со мной пить будешь?
        - Нет, ты все-таки объясни. Я понять хочу. Какой хренотенью ты сейчас занята?
        Логично было бы выставить его из модуля прочь вместе с баскетболом, плеерами, кассетниками с кассетами, которые наполняли мое жилище тяжелым роком. Можно было бы даже выкатить из-под дивана его гантели и зашвырнуть следом, но шеф приучил нас к тому, что с Мишей надо обращаться деликатно. Что сами мы можем порвать друг дружку в клочья, но если кто-нибудь непочтительно зацепит Мишу Галкина, - моральная ответственность засим последует тяжести необыкновенной.
        - Что молчишь?
        - Подбираю корректные выражения.
        - Да ладно, выражайся…
        - Ты знаешь, что у меня скоро командировка?
        - Нашла проблему! - воскликнул Миша. - Перед тем как ехать в хартию кретинов, особенно нужно расслабиться и зарядиться положительными эмоциями. А чем занимаешься ты?
        - Не твое дело, - сказала я, протискиваясь мимо него с чашкой кофе.
        - Ты изводишь себя на нервной почве.
        - Я делаю эту работу для себя, а не для хартиан.
        - Знаешь, как называется монотонно оголтелая и изнуряюще бессмысленная работа? Ма-стур-ба-ци-я, - произнес он по слогам с выразительной артикуляцией. И только после того, как мяч снова стал попадать в корзину, я сосредоточилась на делах.
        В предстоящей командировке я собиралась довести до сведенья хартиан суть проблемы, вместо того, чтобы развлекать их анекдотами. Потому что третьей командировки могло не быть. Это понимали все: и я, и шеф, и даже Миша, который считал атаку на Хартию бездарной тратой времени. Миша не хотел понимать, что существуют проблемы помимо настройки антенн, установки дешифраторов и поиска отвалившихся от «Марсиона» деталей. Потому что, проработав в Секториуме годы, он так и не научился видеть гуманитарную сторону проблемы.
        Если бы не миссия Веги и его братьев по разуму, возможно, проблемы не было бы вообще. Точнее, наши земные особенности не были бы отнесены к разряду вопиющих аномалий. Только однажды, во время офисных посиделок с чаепитием, Адам обмолвился: «…нынешняя цивилизация землян», - сказал он. Информация не предназначалась для моих ушей, равно как и для прочих сотрудников Секториума, не отлученных от социума. Будто бы лишние сведения такого рода могли пагубно повлиять на соплеменников, с которыми мы общаемся наверху. Будто однажды, не выспавшись, мне придет в голову сказать кому-то из них: «Знаешь, а ведь люди стали летать в космос задолго до того, как вымерли динозавры». Можно подумать, меня кто-нибудь станет слушать, несмотря на то, что так оно и было на самом деле. Вот только следы земных астронавтов затерялись, а их судьба гораздо более загадочна, чем кажется сигам-землеведам.
        Сигирийские миссии повадились на Землю давно, но нам, ныне работающим в проекте, древнее юрского периода заглядывать не положено. Наверно, потому, что динозавры там не такие красочные и шустрые, как в Голливуде. Зато, какое чистое небо! Сиги утверждают, что видели то же самое небо черным, как дым из пароходной трубы. Сколько цивилизаций здесь было до нас, точно неизвестно даже сигам. Отчего они погибли, неизвестно тем более. Есть мнение, что до Второго Критического Коридора доходило большинство из них, но это личное мнение шефа, которое официальными сигирийскими источниками не подтверждается. Попытки Секториума собрать подробную информацию о Земле, также не дали результата. Это притом, что Галактика, благодаря близости к транспортному Кольцу, населена. Предположить, что в этой зоне есть пригодная для жизни планета, которую не осваивали поселенцы, все равно, что сочинять фантастику о полете к Луне на воздушном шаре.
        Серьезная наука от истории Земли отказалась. Несерьезная история больше похожа на детектив. Первые поселенцы запустили здесь элементарный биологический цикл, необходимый для жизненного баланса. Несомненно, они строили грандиозные планы на будущее, но, не дождавшись результата, ретировались с планеты, не объясняя причин столь странного поступка. Они не просто отказались от притязаний на живой геоид, но и вычеркнули из своей истории сам факт его освоения. Следующие поселенцы, возможно, нашли здесь пустующие райские сады и удивились расточительности предшественников. Надо сказать, что и они через некоторое время исчезли, не объяснив своего поступка ни современникам, ни потомкам. После них были другие экспедиции, планетой стали заниматься ученые, а не герои-первопроходцы, но исследования быстро заходили в тупик, результаты засекречивались, причины неудач умалчивались, а если и приводились для протокола, то выглядели крайне неубедительно.
        Специалистам Секториума достался последний этап. Они вычислили, что Первый (генетический) Коридор не был пройден нынешними землянами самостоятельно. Их буквально протащили по этому Коридору, путем генетических прививок. Об этом свидетельствует обилие рас и отсутствие численной саморегуляции. Шеф считает, что авторы этой генной интервенции сотворили чудо, потому что иной возможности у популяции не было. Но, сотворив чудо, они также бесследно испарились, отказавшись продолжать работу.
        - Что если сигирийцы помогут нам? - спросила я однажды у шефа и не ждала, что он задумается над моим вопросом. - С вашей помощью мы бы прошли Второй Коридор. Ага… Понятно. Это все равно, что выпустить джина из бутылки. Сейчас мы, по крайней мере, на одной планете. А потом всей Галактике придется иметь с нами дело.
        - Напугать Галактику землянами или не напугать… - ответил шеф, - решаю не я. Я только хочу понять, что происходит.
        - Но вы же не бросите нас, если что?
        - Если что? - удивился шеф. - Тебе понравилось вояжировать в космосе?
        - Не очень…
        - Тогда давай работать с полной отдачей. Мне тоже дорога Земля, я тоже хочу здесь жить.
        О сроках командировки стало известно заранее. Индер сообщил мне новость, деликатно извиняясь за то, что опять не успеет меня, как следует, подготовить. Он объяснил, что такое предполетный карантин и для чего нужно стараться его соблюдать. Специально для меня он изготовил таблетки, принимая которые, я могла отказаться от пищи. Если бы он также просто сделал таблетки от позора… но Индер психотренингом не увлекался. Его задачей было обеспечить порядок в организме, и он блестяще справлялся с ней. По всем остальным вопросом Индер рекомендовал обращаться к шефу, если тот на рабочем месте, или к Алене, потому что она единственный компетентный и безотказный человек в конторе.
        Шеф с утра сидел за рабочим столом и вникал в ересь, полученную от подопечных Алены. На меня он реагировал без энтузиазма:
        - Индер все понятно объяснил? - спросил шеф.
        - А что, допустим, будет, если в Хартии вместо таблеток съесть бутерброд с колбасой?
        - С колбасой? Какой колбасой? - шеф снял очки и обернулся ко мне. - Это ни к чему совершенно.
        - А что если в Хартии…
        - В Хартии, - сказал он, - тебе нельзя ни есть, ни спать, особенно в районе цирков, ни принимать дары от кого бы то ни было. Нельзя даже прикасаться к неизвестным предметам. И уж тем более, пользоваться услугами кого бы то ни было, кроме Юстина. В Хартии ты будешь слушаться только его, и ни шага не сделаешь без его разрешения. Еще вопросы есть?
        - Есть. Почему бы Юстину не вставить зубы? Мне было бы легче понимать его указания. А то в прошлый раз я мало что расслышала.
        - Тебе незачем слушать его речи! - заявил шеф. - А если он не перестанет произносить их в привычной для себя манере, я лично удалю ему последний зуб. Он об этом предупрежден.
        - Но если…
        - Вот, - шеф указал на череп-талисман нашего неулыбчивого андроида. - Вот такое будущее ожидает Юстина, если он не пересмотрит свой лексический минимум.
        - А почему бы, например, вместо одной пачки папирос ни прихватить для него целый блок?
        - Потому что курить вредно, - ответил шеф. - Еще вопросы?..
        - Да. Почему бы ни отвезти ему фруктов в твердой корке? Лимоны и апельсины вполне выдержат дорогу и герметизацию.
        - Потому что в этом случае он будет сидеть на горшке в ангаре вместо того, чтобы транспортировать тебя в порт, - сказал шеф. - Еще вопросы?..
        - Ладно, - сдалась я. - Пожалуй, не буду отрывать вас от дела.
        - И постарайся вести себя так, чтобы я не был вынужден в следующий раз приставить к тебе охрану. Ничего смешного! - рассердился он, заметив мою улыбку. - Это серьезная работа, которая требует соответствующего отношения.
        В тот день я решила на всякий случай проститься с Мишей и Аленой, но никого из них по телефонам не нашла. Не работал наш секторианский код. Не отвечал даже Адам, который, по долгу службы, всегда обязан был присутствовать на связи. «Либо они умерли, - решила я, - все одновременно. Либо спрятались от шефа». Решила, отправилась к Володе в гараж и там застала всю компанию. Володя разливал пиво из трехлитровой банки, Миша нарезал рыбу толстыми ломтями на газету, Алена, в подозрительно благостном расположении духа, улыбалась, опершись плечом на створку ворот.
        - Ты же в карантине? - удивился Володя и чуть не пролил пиво мимо тары.
        - Я попрощаться.
        - Ну, тогда совсем другое дело, - сказал он и потянулся за новым стаканом.
        - Ей нельзя! - в один голос воскликнули Миша с Аленой.
        - Когда? - грустно спросил Володя, словно речь шла о моей кончине.
        - В течение следующей недели.
        - В секапульку, - уточнил он, - или на Диск?
        - Боюсь, что в «секапульку», - ответила я, не совсем понимая, о чем идет речь.
        - Ну, тады… главным делом, чтобы не мимо кассы. - Володя поставил трехлитровик и взялся двумя пальцами за сальный рыбий хвост. - Мы с тобой!
        - Не нагнетай, - сказала Алена. - На ней и так лица нет. Пойдем-ка, прогуляемся… - она вывела меня из гаража и отмахнулась от Миши, который поднялся нас сопровождать. - У нас чисто женский разговор! - заявила она твердо.
        Молча, мы дошли до угла гаражного ряда, молча свернули за угол и у проходной также молча столкнулись с Адамом Славабогувичем. Адам развел руками, в каждой из которых было по сумке с пивом, но тоже ничего не сказал, потому что Алена не удостоила его взглядом. Это означало лишь то, что Адама Славабогувича Беспупочного в природе не существует. А вещь, которая в природе не существует, не должна себя проявлять бестолковыми расспросами.
        Алена вывела меня на пустырь, мы присели у овражка, по которому тек ручей с бензиновыми разводами, а по берегам валялись использованные фильтры, железки и прочий мусор, из которого мы выбрали для сидения дырявую покрышку.
        - Будь осторожней там, - сказала она. - Вега, конечно, тебе внушит, что главное не победа, а участие, но в Хартии все не так просто.
        - Что ты имеешь в виду?
        - Публику, - объяснила она. - Шеф считает, что «циркачей» можно заставить на нас работать. Бред собачий. Он так мечтал об этом в последние годы, что поддался самовнушению и теперь постарается убедить тебя. Так вот, запомни, хартиане никогда ни на кого работать не станут. Ни за плату, ни за интерес. Не на тех нарвались.
        - Ты тоже считаешь это бесполезной затеей?
        - Я не знаю, какую из этой затеи можно извлечь пользу. То, что творится в цирках… Я затрудняюсь найти аналог. Психологией социума это объяснить невозможно. Их тянет туда какая-то энергетическая субстанция, понятная только им, и от этого они слегка не в себе. Может быть, это разновидность коллективного сумасшествия. С такой публики толку не будет.
        - Нам ведь нужен просто доступ к информации…
        - Просто? - удивилась Алена. - Это совсем непросто. Эта задача посложнее тех, что мы решаем здесь, взламывая компьютерные базы НАСА. Даже если хартиане тебя примут, не надейся на помощь. Выброси из головы эти гуманитарные установки. Оставь землянам их выморочную этику. Там, если хочешь что-нибудь получить, найди сама и вырви с мясом, пока это не сделал кто-то другой.
        - Алена, я ведь не еду туда воевать.
        - То-то и беда, - сказала Алена. - Война - нормальное состояние для того, кто хочет достичь цели.
        - Я еду решать логическую задачу.
        - Для этого не обязательно ехать. Философ должен видеть мир внутри себя и знать ответ раньше, чем возникнет вопрос. Скажи, например, о чем тебе говорит форма цирковых кратеров?
        - Сначала мне показалось, что там метеориты падали в одну точку. - Алена улыбнулась. - Сейчас не знаю. Может быть, особый вулканический процесс? Если кратеры имеют естественное происхождение, я не знаю…
        - Что-то я не воткнулся, - услышали мы за спиной Мишин голос. - Какие могут быть тайны от братьев по разуму?
        - Куда ты намерен воткнуться? - сердито спросила Алена.
        Миша присел на противоположный край канавы.
        - Девчонки, хватит секретничать, пошли пиво пить…
        - Полюбуйся, - указала на него Алена, - генератор идей. Мужская психология: все проблемы решаются посредством пития.
        - А глубина решения, - добавил Миша, - зависит от глубины емкости, посредством которой…
        Алена не позволила ему закончить:
        - Ты в цирках выступал, чертов бездельник?
        - Допустим, нет.
        - Так я и знала. Вега его бережет от стрессов.
        - Что, надо выступить?
        - Надо решить задачу: могут ли метеориты падать в одну воронку?
        - Смотря, кто в ней сидит. А вообще-то могут.
        - Быстро объясняй, почему…
        - По техногенным причинам.
        - Это нас не интересует. Объясняй только естественные…
        - Иногда случается геомагнитный эффект коридора.
        - По какой причине он случается? - Алена сосредоточилась взглядом на Мише, словно проложила хрупкий мост через каньон.
        - По техногенной, - улыбнулся Миша.
        - Издеваешься!!! - «мост» чуть не рухнул в пропасть.
        - Если ты имеешь в виду Хартию, то я не знаю, - признался он. - Если хочешь мое личное мнение - там что-то под грунтом. Надо смотреть планету в системных разрезах.
        - В диком-то космосе? - удивилась Алена. - Если о ней что-то и появится в архивах, то мы до этого светлого часа не доживем. Вега разнюхал это место случайно. С тех пор - как с цепи сорвался. Вряд ли его подпустили бы к насиженной Хартии. Его счастье, что тамошние циркачи пока не разобрались на «свой» и «чужой». На планетах такого типа со временем формируется динамичная ментальная среда, - объясняла она Мише, словно это он, а не я отправлялся в командировку. - Поле, которое позволяет им держать между собой контакт на расстоянии. Они прут туда со всех концов Вселенной. Почему? - Миша задумался, на сей раз, серьезно. - Давай, голубчик, напряги свой «компьютер». - Алена обернулась ко мне. - Пройдет еще двадцать лет, и Вегу выставят оттуда пинком под зад. За это время ему любой ценой нужно внедрить туда своего информала. Если это ты - когда-нибудь и тебя начнет тянуть к циркам. Эта тяга посильнее наркотика. Чем раньше ты поймешь, как именно Хартия манипулирует психикой, тем проще тебе будет жить с этим.
        - Там планетарные ритмы, которые соответствуют биоритмам хартиан? - предположила я.
        - Само собой, разумеется, - согласилась Алена. - Из-за этого не стоило ломать голову. Вопрос, что за ритмы? Какова их природа? Ты представляешь, какой радиус воздействия они должны иметь, чтобы собрать туда отродье со всего космоса! Извини, пожалуйста, - она опустила ладонь на мое колено. - Они меня однажды уничтожили. Я была уверенна, что справлюсь с любой аудиторией. Я всегда чувствую, что и как надо сказать, чтобы удержать внимание. Но эти… Полный рок-н-ролл! Я сначала решила, что они идиоты. Что они бузины нанюхались, обкурились, обкололись, не знаю… Они произносят набор русских слов, не понимая смысла. Так, словно это у меня с головой непорядок, а не у них. Еще чуть-чуть и я бы взбесилась, потому что вообще соображать перестала. Шеф сказал, что ты не теряла сознание на арене. Это хорошо. И если тебе когда-нибудь удастся понять принцип их взаимоотношений, можешь считать себя профессионалом космической разведки.
        - Как надо вести себя там? - спросил я.
        - Понятия не имею, - призналась Алена. - Как можно меньше говорить и думать, для твоего же здоровья. Контролировать себя каждую секунду. А главное - не прозевать транспорт. Если застрянешь в Хартии на год, точно сойдешь с ума. Ну, что? - обратилась она к Мише. - Задумчивый наш… Совсем «подвис»?
        - Я не аналитик. Я практик, - признался Миша. - Надо смотреть планетарный разрез, потом думать.
        - Надо, - согласилась Алена. - Это надо было сделать до того, как закидывать туда Юстина. Теперь все! Мы в мечтах!
        Миша закурил и попытался поджечь спичкой бензиновую лужицу.
        - Как тебе Юстин? - спросила меня Алена. - Симпатичный малый, правда? Вега депортировал его десять лет назад.
        - Как депортировал?
        - Так, - она пожала плечами. - Пожалел дурака. Нашел ему рабочее место, где в округе на миллиарды парсек нет ничего крепче кваса. - Они с Мишей засмеялись, словно были свидетелями тех давних событий.
        - И много народу Вега депортировал?
        Миша с Аленой смеяться перестали.
        - Случалось, - сказала Алена, и мы помолчали, словно почтили память жертв депортации.
        - Хотя бы внешние планетарные параметры точно знать… - прервал паузу Миша.
        - Далась тебе планета! - рассердилась Алена. - Масса примерно как у Земли. Радиус чуть меньше. Гравитация та же, и плотность атмосферы… даже легче дышать. Они ее искусственно кислородом подкачивают. Думаешь, почему Вега к ней прикипел?
        - Я думаю вот что, - сказал Миша. - Естественное происхождение имеет только расположение кратеров, скважины долбили с орбиты. Похоже на лазерную бомбардировку. Причем ставили заглушку на каналы. Очень характерный прием…
        - О чем это может говорить? - уточнила Алена.
        - О том, что вещество из скважин доставляло кому-то неудобство. Дело не в ментальной среде. Там какой-то сильный магнетик или источник необычного радиационного фона. Но, в любом случае, что-то редкое и опасное для тех, кто контролирует зону.
        - Почему ты решил, что оно опасно?
        - Потому что… - ответил Миша, докуривая сигарету до фильтра, - в ином случае, бомбисты не побоялись бы встать на грунт.
        Глава 7. ПТИЦЕЛОВ
        Юстин сожрал лимон вместе с кожурой и не поморщился. Именно сожрал. Иначе это действие определить невозможно. Сок тек по его ладоням, затекал в рукава, если он не успевал облизываться. Наблюдая это, я сидела на опоре его громоподобного везделета и ежилась от перспективы лезть внутрь. Сделав дело, Юстин вынул челюсть и обсосал ее.
        - Шо, шашкучилась? - спросил он, облизывая грязные пальцы.
        - Поставь зубы на место.
        - Шо?
        - Если будешь разговаривать с зубами, я дам тебе яблоко.
        Юстин расстроился. Его протезу было, по меньшей мере, лет двадцать. Он натирал десну, добавлял в речь клацающие интонации, не имел половины передних зубов и компрометировал хозяина. Только тоска по фруктам вынудила его принять ультиматум.
        - И, пожалуйста, не вынимай его, пока я не покину Хартию.
        - Я ж говорить не смогу, - упрямился Юстин.
        - Вот и прекрасно.
        - Ла…но, пое… - сказал он и кивнул в сторону открытого люка.
        Протез действительно мешал говорить, и что такое «пое…» можно было только догадываться. То ли «поехали», то ли «поели»? То и другое было одинаково недалеко от истины. Юстин обтер рукавом свою жидкую бороденку и подцепил крышку люка носком полиэтиленового башмака. Видимо, «пое…» в его лексиконе имело смысл универсального понятия для этих двух жизненно необходимых составляющих. Других занятий в Хартии Юстин не имел.
        - Рано же еще, - удивилась я.
        - Ни х… не рано.
        - Ты еще не покурил, как следует. Сядь, время есть.
        Юстин достал из пачки вторую папиросу и присел на опору рядом со мной. Никакого притяжения к циркам я не чувствовала. Скорее наоборот. Чем ближе, тем меньше энтузиазма выполнять миссию, которую Секториум столь неосмотрительно на меня возложил.
        - Я тя тады на торпеде выпущу, - сказал Юстин. - А то чо мне… За десять километров ты ж не дочохаешь…
        - Нет, - возразила я. - Торпедой я управлять не умею.
        - Да чо ей управлять? Ты чо? Держись за нее, да и ладно. А я приспущусь…
        - Нет, - повторила я тоном, не допускающим дискуссии. - Сделаем, как в прошлый раз. Ты меня быстренько спустишь с трапа и смоешься.
        - Да ты чо? Они ж меня с говном сожрут!
        - Не сожрут. Не успеют.
        - Ну, ты, коза, даешь!
        - Я не коза. Сядем, я выпрыгну, а ты смоешься.
        - Тады подальше от этого говнюшника.
        - Только не за десять километров.
        Юстин нахмурился, а я подумала, что зря уверяла шефа в своей самостоятельности, если не способна по-хорошему, без приключений, доставить себя по точному адресу.
        - Я тебе за это дам сразу два апельсина. Ну? Что такое?
        - Да, ё… - сокрушался Юстин.
        - Ну что «ё»? Опять зацепил антенну?
        - Дык она ж, мать их… должна быть подсвечена. У меня ж не локатор, чтобы сечь их тощие сопли…
        В дороге Юстин курил. Мы молчали. Погода в кабине пилота была нелетной, но Хартию я узнала издалека, как только луч прожектора пробился к нам сквозь пелену табачного дыма. Сто первое хартианское предупреждение: только попробуй сбросить высоту!
        - Дык, чо? Пойдешь на торпеде? Ниже не могу. Отымут лицензию, будешь в другой раз пешком с порта хрячить.
        - Юстин, дорогой, ну хотя бы на километр…
        - Неа… не могу, - упирался Юстин. - У них локаторы, блин, на все десять. Отпущу рычаг - кранты! Без машины улечу отсюдова.
        Под нами уже мерцали купола до горизонта, похожие на светящиеся споры гигантского растения. Прожектор держал нас на прицеле, расцвечивая тенями кабину.
        - Ты это, девка… решай, - торопил Юстин. - Ниже не будет. Сотка и баста!
        Я почувствовала прилив злости и храбрости, но язык не поворачивался сказать «да». Словно организм рефлекторно защищался от потрясений, на которые рассудок уже был готов.
        - Думай, коза… Ща набегут, суки, ваще не сядем. Думай, пока никого… Да ты чо, ей-богу? Это ж торпеда… пацаны в такую играют. Я токо забыл, как называется…
        - Как ей управлять?
        - Кем, мать твою, управлять?
        - Торпедой твоей, черт бы тебя побрал! - закричала я.
        - Ты чо, Ирка? Ты чо разоралась? Кто тя просит ей управлять? Как полетишь - так и ладно.
        Он выпихнул меня из кабины, повалил в узкий промежуток пространства между металлическими коробками. Я представить не могла, что в этом тщедушном заморыше столько силы, и от удивления позволила натянуть себе на ноги резиновую петлю.
        - Да ты не дрефь. Эта хреновина сама полетит. Сколько ты весишь?
        Самолет болтало в воздухе. Чтобы не стучать зубами от страха, я укусила себя за рукав.
        - Это ж детские качели, - утешал Юстин. - Токо не обосрись на лету. А… хоть и обосрись, мягче сядешь. Сколько весишь-то? Килов шеесят небось? Да ты… Ладно те! Я повыше подымуся - сядешь, только ногами лишнего не размахивай.
        Куда мне надо было сесть и чем размахивать, я перестала соображать, как только открылся люк. Да и спрашивать было поздно, рев двигателей сделал бессмысленными разговоры. Юстин оторвал от ушей мои оцепеневшие руки, заставил крепко взяться за канат, столкнул меня вниз, и я не почувствовала страха, потому что точно знала, я - покойник, а покойники не должны бояться высоты. Покойники не должны чувствовать ни холода, ни света, ни звука, но уши разрывались от машинного рева. Я висела на канате, ногами в петле, и вибрировала в такт двигателям, пока рядом не упала куртка и не распласталась на камне. Только тогда и увидела, что вишу в полуметре от грунта на резиновом канате, торчащем из люка. Юстин, задрав «кишку» в салон, грозил мне кулаком и жестикулировал, чтобы я убиралась из-под машины на три буквы. Луч прожектора сполз вниз и ослепил меня. Раскаленные жгуты нагрели воздух так, что он покатился волнами. Я снова зажмурилась и сделала попытку вынуть ноги из петли. Сверху упала пустая сумка из-под фруктов. Надо было спешить. Петля так сильно сжала ноги, что ее невозможно было растянуть. Стало ясно, что
освободиться без посторонней помощи мне не удастся; что, не погибнув от высоты, я поджарюсь на двигателях, когда до грунта можно дотянуться рукой. Чем отчаяннее были попытки освободиться, тем сильнее затягивалась петля, тем горячее становился воздух, тем чаще бил по глазам прожектор, а уж маты Юстина, надо полагать, выстроились в небоскребы. «Это конец», - подумала я и в следующий момент стукнулась о камень. На голову рухнул канат. В глазах потемнело. Машина взмыла вверх. «Сотрясение мозга», - показалось мне, а с другой стороны, разве человек с мозгами стал бы подвергать себя такому безумству? Просто я заново родилась, а это, видит бог, не всегда случается с согласия новорожденного.
        Когда небо утихло, я простила Юстину все. Меня ждала новая жизнь, в которой не было места обидам. В этой жизни мне предстояла интересная работа. Может быть, самая важная и нужная работа, на которую способен человек во имя человечества. С этой мыслью я встала, отряхнулась и двинулась к светящимся куполам.
        В цирке уже сидела небольшая компания. Я поздоровалась. Они, как ни странно, ответили, хотя вряд ли узнали. Я устроилась повыше, но один из присутствующих тут же указал мне место возле арены. Цирк медленно заполнялся. Треск «вертушек» сливался в монотонный вой. Лучи прожекторов полосовали сумерки над входом. Я вынула из кармана доклад и еще раз повторила тезисы, сформулированные универсально, как атомное ядро. Среди приходящих попадались старые знакомые. Тощего внесли на руках и разложили по косточке на верхотуре. Длинный с биноклем на глазах прошуршал мимо меня подолом, сделанным из тончайшей клеенки. Существо в песочном плаще с капюшоном меня явно узнало. Еще бы! Он то и выпихнул меня на арену в прошлый раз. Теперь опять пристроился за спиной тремя рядами выше. Уселся и уставился на меня желтыми глазами.
        - Драсьте… - сказала я, и существо кивнуло в ответ.
        На арене возник коренастый уродец с нежно-розовой кожей. Он начал гудеть в нос, ритмично дергаясь и балансируя, как канатоходец. Я хотела спросить желтоглазого, когда мой выход, но представление началось. Публика впала в транс и стала дергаться, подражая артисту. Спрятаться было некуда. Осталось только опустить глаза.
        Погудев с минуту, гуманоид исчез. Наступила заминка. Я решила все-таки обратиться к желтому, но, обернувшись, увидела, что он приблизился ко мне на ряд, и так же пристально пялится. На арене возникла новая компания существ, любителей погудеть носами. Гудели хором. От этих звуков у меня зачесалось под ребрами и желание выступать пропало. Публика задергалась, словно у всех чесались ребра. Отдельные личности даже залегли верх ногами и стали елозить по трибунам. Я снова решила обернуться, но испугалась. Почему-то мне казалось, что желтый уж дышит в спину, и я рискую совсем близко увидеть его безобразную рожу. Такую перспективу следовало обдумать. Через минуту сомнений не осталось. Его приближение я почувствовала спиной, уловила биолокатором…
        Когда выступающие закончили, наступила тишина. Желтый опустился на ступень рядом со мной. Его тканый балахон приятно пах микстурой. Глаза сияли песочной желтизной, гармонируя с цветом одежды. Кожа, красная как у индейца, сложенная складками от век до подбородка, напоминала шарпея, а нос, на азиатский манер, был почти размазан по лицу.
        - Вы не подскажете, когда мой выход?
        Желтый промолчал, словно не понял вопроса, но у меня не было склероза. Я точно помню, что он говорил со мной один из первых и наиболее грамотно, в отличие от прочих любителей общаться на незнакомых языках.
        - Мне надо сказать нечто важное, - намекнула я и показала стопку мятых листов за пазухой, - но не знаю, когда выйти. Я здесь вообще ничего не знаю.
        - Не надо выйти, - сказал желтоглазый.
        - В смысле… совсем?
        - Совсем, - подтвердил он, и положил огромную ладонь на мое колено.
        Пока выступал следующий циркач, мы молчали. Только тепло его руки медленно растекалось по телу. Через минуту на мне уже дымился ботинок. Я сбросила куртку. Отодвинуться от этого субъекта было невозможно. Что означает в Хартии подобное поведение, я не знала. Меня предупреждали, ни в коем случае не щупать гуманоидов, но никто словом не обмолвился, что делать, если гуманоиды сами станут распускать «щупальца».
        - У всех землян торчит такой нос? - спросил желтый, когда наступил антракт.
        - Бывает, что гораздо больше торчит, - ответила я.
        - Закрываться надо. Не показывать голову. Надо иметь костюм. Закрыть голову, шею, тело. Ты даешь информацию, о которой не просят. Так не надо делать.
        - Спасибо за совет. В следующий раз буду иметь в виду.
        На арену вылез новый «клоун», и мы замолчали. Действительно, вокруг не было ни одного существа с подчеркнутой формой тела. Все были одеты по-разному, но каждый норовил спрятаться в широкой одежде. Только я, как нудист на комсомольском собрании, в джинсах и обтягивающем джемпере, для удобства перемещения на Юстиновых «торпедах». Очень медленно и осторожно я снова натянула куртку.
        На арене все время кто-нибудь выступал. Сменяли друг дружку почти одинаковые существа с одинаково непонятными репризами. Желтый держал меня то за руку, то за ногу. Наверно, опасался моего спонтанного вылета на арену. Я старалась угадать его возраст, но боялась промахнуться лет на сто. Скоро все закончится, придется серьезно думать о посадке в самолет и о том, что сказать Веге. По какой такой причине мне не пришлось в этот раз рта раскрыть? Ладонь желтоглазого накрыла руку от запястья до локтя. Как раз тут, провожая меня в дорогу, Миша написал несмывающимся карандашом коды коммутационных узлов, где меня без труда распознают, если вдруг придется заплутать, а заодно и наш портальный код Лунной Базы, чего категорически не следовало делать. «Неужели он считывает информацию? - осенило меня. - Не надо бы ему позволять…» В моих инструкциях никаких прямых указаний на этот случай тоже не было. Вот если бы он пригласил меня с собой куда-нибудь, допустим, выпить, закусить и сплясать под музыку, следовало бы сказать решительное «нет». Также твердо, как Юстину было сказано насчет «торпеды». Сила моего
возражения блестяще прошла тест, но мягкая натура не устояла перед соблазном выброситься из самолета верх тормашками. Я еще раз поймала себя на том, что готова убить Юстина, но вовремя вспомнила, что простила его и постаралась отвлечься.
        - Как у вас получается понимать языки? - спросила я своего соседа.
        - Это просто. Ты научишься.
        - А если не научусь?
        - Я научу…
        Мы стали слушать следующего оратора. Над куполом уже тарахтели машины. Кто-то с верхних рядов бестактно поволокся на выход. Моя командировка перевалила за середину, не принеся результата, но, стоило мне встать, как новый товарищ мигом усадил меня.
        - Не спеши, - сказал он.
        У выхода образовалась толкучка. Народ занервничал. Кого-то прищемили. Другие персонажи исчезли сами, вдруг растворившись в воздухе. Эти трюки мне приходилось видеть не впервой. Я не сомневалась, что они имеют материалистическую подоплеку, и если бы не эта уверенность, мне вряд ли стоило возвращаться на родной факультет.
        Желтый полез за пазуху, где вскоре заблудился, запутался в складках ткани, и вынужден был прибегнуть к помощи второй руки, которая до сих пор удерживала меня.
        - Вообще-то, мне надо выйти на площадь…
        - Подожди, - сказал он и выудил на свет конструкцию, сплетенную из тонких прутьев. Эта штука развернулась у него на ладони в цилиндрическую клетку, но тут же была сплющена в блин и сунута за отворот моей куртки, откуда торчали листы непрочитанного доклада. - Привези стрижа, - попросил желтоглазый. В ответ на мной удивленный взгляд, он встал, притянул меня к себе за ворот и затолкал клетку во внутренний карман до упора. Удивительно, но с некоторым треском она вошла туда целиком. - Привези, - повторил он. - Для меня. Обязательно привези.
        Неделю спустя я не нашла в этой истории ничего странного. Птицелов оставил меня в покое сразу, как только убедился, что клетка в кармане. Возможно, он расценил этот факт, как согласие, но я вскоре о ней забыла. Лишь раз в дороге, укладываясь спать, достала ее, чтобы убедиться: я везу на Землю инопланетный артефакт, то есть, нарушаю инструкцию, почти как Миша Галкин, Адам Беспупочный, Алена, Володя и прочие. Иными словами, становлюсь, как все. Артефакт в ответ только забавно разворачивался в руке.
        Дома я лежала на диване, глядя в телевизор. Клетка стояла на компьютерной тумбе. Я прогуляла сессию, поставила сама себе «неуд» по результатам командировке и не имела желания покидать модуль. В бассейне плавала резиновая лодка, которую Миша принес в мое отсутствие. Его же мячи и гантели валялись в прихожей. Мне было омерзительно одиноко, пока не позвонил Миша:
        - Тут общественность интересуется…
        - Общественности давно пора спать.
        - Так, я зайду?
        - Вообще-то я тоже собралась ложиться.
        - Тогда тем более… - настаивал Миша и вскоре оказался рядом на диване, как у постели больного. Стал расспрашивать о самочувствии. Как будто по моему внешнему виду не все было ясно.
        - Говорят, ты опять орала на шефа?
        - Я не орала.
        - Хорошо, - согласился он. - Красотка была не в духе, и от ее нежного лепета сыпались стекла в коридоре.
        - Он мог бы предупредить, что в Хартию неприлично являться с открытыми формами тела.
        Миша расхохотался.
        - Тяжелый случай, - согласился он, - но шеф прав. Твоим циркачам надо прививать вкус к эстетическим формам. Вот мне, например… - он потянул за краешек одеяла.
        - Отстань!
        - Нет, я трогать не буду. Я только покажу.
        - Миша, мне не до шуток!
        Миша надулся, развернулся к телевизору и сделал вид, что слушает новости CNN.
        - Что нового на свете? - спросила я, понимая, что так просто он от меня не отвяжется.
        - Миссис Зайцева окрасилась в рыжий цвет, - доложил Миша.
        - На что это похоже?
        - На морковку в негативе. Сама зеленая, а ботва как лисий хвост.
        Мы опять помолчали. Не исключено, что одна из Мишиных девиц сегодня выставила его за дверь, на ночь глядя. Это мне грозило затяжной нотацией, и, как следствие, постановкой «интимного» вопроса. По ночам этот самый «интимный» вопрос вставал между нами особенно остро.
        - Миша, ты умеешь хранить тайны?
        - А что мне за это будет?
        - Я серьезно…
        - Все зависит от срока хранения.
        - Поклянись, что шеф не узнает.
        Мишины зеленые глаза округлились от неожиданности?
        - Что ты опять натворила?
        - Видишь клетку? - спросила я и дождалась, пока Мишино внимание сосредоточится на сувенире, а мозг затребует дополнительной информации.
        Тут я и выложила все начистоту. Понадеялась, что он меня засмеет и освободит совесть от мучительных сомнений. Миша, ощупывая прутики, даже не улыбнулся.
        - Сонное поле, - сказал он. - В днище вмонтирован генератор, а в потолок отражатель… Ясно? Кладешь птицу, и она засыпает. Система проста, как валенок.
        - Это все, что ты можешь сказать?
        - В принципе, ввоз-вывоз живности в компетенции шефа, - добавил он. - Но эту фиговину можно пронести в сумке. Ты же прешься в Хартию, как сумчатый челнок на базар. Да и Индер от тебя западла не ждет. Шмонать не будут. Главное дело, чтобы щегол не сдох по дороге. А даже сдохнет… Он же не заказывал конкретно живого?
        - Стрижа…
        - Какая разница? Фауна не обеднеет.
        - У шефа может быть другое мнение?
        - Если спросить в лоб, можно потерять свободу маневра.
        - Ты хочешь сказать, что надо всерьез искать стрижа и тащить его в Хартию?
        - Давай-ка я по-тихому расспрошу Беспуповича?
        - Только так, чтобы не догадался.
        - Не боись…
        - Заодно реши, пожалуйста, логическую задачку, зачем инопланетянину наша птичка?
        - Вдруг у него коллекция? - предположил Миша. - Невинное хобби, но через это дело можно подобраться к нему. Коллекционеры вообще-то больные люди. Надо этим пользоваться.
        - А если Вега узнает?
        - Тогда и расскажешь, - ответил Миша. - Все как есть. Он простит любую глупость. Только откровенного вранья не простит. Имей в виду, если собираешься с ним работать. Он только с виду мягкий и пушистый. Честно сказать, я бы не играл с ним втемную.
        Неприятности только начинались. Мое отчисление из университета было мотивированно систематической неявкой на занятия, а медицинская справка, которую мне выдал секторианский «Самиздат», не была признанна университетской поликлиникой. «Паралич рудиментарной оконечности позвоночника, на фоне приступов истерической диареи», - утверждал диагноз. Мало того, что он стал смертным приговором и рассердил дежурного терапевта, меня еще повели в кабинет к главврачу и обрисовали будущее в таких мрачных красках, что мне самой расхотелось жить. Как я проклинала себя за то, что сразу не заглянула в эту «филькину грамоту». Я была уверенна, что «переболела» гриппом. Но справка прямиком проследовала на стол декана, где была размножена на ксероксе в трех экземплярах. Один экземпляр подшит в мое личное дело, другой - в медицинскую карту, третий - вывешен на стенд, как образец особо циничного хамства, проявленного студентом при оправдании прогула. Оригинал же пропал без вести в недрах самого деканата.
        - Что ни делается - все к лучшему, - сказала Алена. - Попроси Мишкина подделать тебе диплом. В конце концов, он нужен не тебе, а родителям. И не расстраивайся. Это должно было произойти.
        - Я же его просила, доверяла ему! - злилась я. - Как мне теперь людям в глаза смотреть?
        - Правильно, - согласилась Алена. - Лучше один раз подделать диплом, чем каждый раз «лепить горбатого». Кончится тем, что тебя с госэкзаменов вынесут на кладбище. Посмотри, до чего ты себя довела на нервной почве… Нельзя принимать близко к сердцу хартианский маразм!
        - Хартия здесь ни при чем.
        - А в чем дело? Мишкин? Конечно… Титькаешься с этим сексуальным маньяком. Я же тебя предупреждала, не приваживай! Нашла, кому доверять!
        - И Мишкин тут ни при чем.
        - Ну, конечно! Сколько раз в день он тебя домогается?
        - Ты можешь понять, что мне просто плохо?
        Алена могла понять многое, но не могла смириться с тем, что противоречит ее незыблемым принципам здравого смысла. Из ее речей я уяснила, что задолго до моего появления в Секториуме, Мишкин домогался ее с тем же пылом. Ни секунды не сомневаюсь, что он получил достойный отпор. Я была совершенно уверенна, что, проработав здесь первый год, Алена попадала в похожие ситуации, но, в отличие от меня, всегда находила достойный выход.
        - Третий семестр пройдя до половины, - издевался Миша, - мы очутились в сумрачном лесу.
        - Не семестр, а курс. Не мы, а я.
        Хотя, откуда ему было знать, вечному абитуриенту, чем отличается курс от семестра и сколько бессонных ночей стоит абитура простой провинциальной школьнице? А уж сколько планов на будущее осталось погребено под его «истерической диареей»! Его счастье, что мои карьерные устремления теперь не связывались с учебой. Все вокруг словно сговорились считать мой бледный вид следствием отчисления из университета, и все наперебой рекомендовали Мишин полиграфический агрегат как панацею от хандры.
        Володя достал из кармана удостоверение «куртуазного алкоголика» с гербовой печатью Совмина.
        - Гляди, как натурально, - сказал он. - Разве скажешь, что подделка?
        Для убедительности, он вынул из того же кармана удостоверение «Почетного онаниста Советского Союза», выписанное на имя Андрея Новицкого, к которому прилагалась бумажка от значка разрядника. Не буду уточнять, по какому виду спорта, потому что не нахожу это приличным. Мой диплом мог бы занять почетное место в коллекции Мишиных приколов, но мне все еще не хватало мудрости признать свою жизнь игрой. Я все еще продолжала относиться к ней серьезно.
        - За подделку диплома могут посадить, - говорила я.
        - Мишку-то? - удивлялся Володя. - Кто ж его посадит? Хренов шурави давно в аду.
        Действительно, жаловаться на Мишу было некуда. Разве что самому Аллаху. Так без вести пропавший воин-интернационалист Михаил Борисович Галкин поставил крест на моей карьере в социуме. Он же олицетворял мою последнюю надежду выбраться из «сумрачного леса», но результат переговоров с Адамом обескуражил нас обоих:
        - Беспупович охренел… - сообщил Миша. - Он уверен, что дело нечистое. Надо идти к шефу.
        - Ты меня заложил?
        - Есть правила, регламентирующие ввоз-вывоз, - оправдывался он. - Дело серьезное. Сиги просто так правил не пишут. Надо точно знать, куда и зачем. Кроме Веги в этих вопросах никто не разбирается. Беспупович говорит, что с такими вещами не шутят. Если даже Беспупович так говорит…
        Клетка Птицелова переместилась на стол к шефу. Мы с Мишей сидели рядом, как провинившиеся школьники в кабинете директора. Чем задумчивее становилось лицо Веги, тем легче у меня на совести.
        - Нет, братцы, это не хобби, - сказал он. - Непохоже.
        - Он был одет в песочный плащ, - объяснила я, - сидел за моей спиной. Такой крупный тип…
        - Не знаю, - ответил Вега. - Представления не имею, о ком ты говоришь.
        - Ведь это можно выяснить, - намекнул Миша. - У нас навалом видеозаписи. Вдруг она узнает?
        Я не узнала. Не так уж навалом было видеоматериала. Под куполом съемки не велись, а снаружи они были бессистемны, эмоциональны, словно их делал не вполне психически здоровый человек. К тому же, выходя из цирков, хартиане закрывали лица. Я искала песочную ткань, но не нашла ничего похожего.
        - Можно рискнуть и сформулировать диспетчерский запрос, - рассуждал шеф.
        - Свяжись с Юстином, пусть он хотя бы просмотрит посадочные порты… - предложил Миша.
        - Успеется. Не будем торопиться. Мы пока ничем не рискуем.
        - Что это может быть, если не хобби? - поинтересовалась я.
        - Все, что угодно. Даже форма разведки. Но и мы тут не просто так сидим. Есть у меня подозрение… - признался Вега. - Я выясню, а вы пока погуляйте.
        Мы погуляли, просмотрели еще раз хилую хартианскую видеотеку, расспросили тех, кто побывал там. У меня сложилось впечатление, что желтоглазого гуманоида в песочной мантии вовсе не существует. Что все это мне мерещилось под воздействием хартианских флюидов, но клетка стояла на столе у шефа рядом с черепом, и время от времени, возвращала меня в реальность.
        Вскоре Вега пригласил нас. Миша получил пластину с записью и задание перекодировать ее в цифровой формат так, чтобы сохранился стереоэффект при работе с нашей аппаратурой. Мне же не было сказано ничего определенного.
        - Посмотри, - было сказано мне. - Сама решай, стоит ли связываться. Если решишь, что тебе по силам, я не против.
        - Наверно, решу, - сказала я.
        - Только имей в виду, это одна из гипотез. Личность Птицелова пока установить не удалось.
        Миша провалился в работу. Неделю его не видел никто, ни в офисе, ни в гараже, ни в каких-либо иных местах, где он частенько бывал прежде. Мне стали звонить женские голоса и задавать странные вопросы. Однажды спросили телефон гражданки А.Зайцевой, с намеком, что Миша прячется у нее. Вот уж кто точно не нуждался в его визитах, но теперь все перевернулось с ног на голову. Когда мне позвонила Алена и спросила, почему этот «маньяк» не берет трубу, я вообще перестала понимать происходящее.
        - Набери его номер со своего телефона, - попросила она. С моего было то же самое гробовое молчание. - Попробуй с мобильника, а потом продублируй через компьютер из своего модуля.
        Без результата.
        - Либо он работает, либо умер, - предположила я.
        - Трахается он! - заявила Алена. - Клянусь, трахается.
        - Круглые сутки?
        - Он как пионер, всегда готов! Ничего, сейчас я его достану, - пообещала она, и я уже не сомневалась, что Мишина участь будет решена в кратчайшие сроки.
        После работы Алена появилась у меня в модуле.
        - Звонила?
        - Даже дозвонилась, - доложила я, - до автоответчика. Он просил не беспокоить, пока не закончит…
        - Сколько можно адаптировать простую стереограмму!
        - Она записана не в Сигирии, - заступилась я за Мишу. - Там другие приемы кодировки. Ему приходится подбирать ключ.
        - Глупости, - отрезала Алена и взялась за телефон. - Он должен это делать за три часа. Короче… Индер! - сказал она в телефонную трубку. - Если этот гад не позвонит Ире в течение часа, я взломаю его конуру.
        Миша не стал искушать судьбу. Через минуту в моем бункере раздался долгожданный звонок. Я вышла из комнаты, чтобы не слушать. Пошла варить кофе для Алены, чтобы дать ей возможность взбодриться после рабочего дня и разорвать Мишкина в клочья, но, вернувшись, застала мирную беседу:
        - Ну, так… мы к тебе подскочим? - спрашивала она. - А когда подскочить? Нет, Мишкин, мне завтра вставать на работу. Давай-ка напрягись. Что?.. А ты попробуй. Очень постарайся.
        Не приняв более возражений, Алена положила трубку.
        - Все, - сообщила она. - Через час мы узнаем, что сиги наковыряли на твоего Птицелова.
        - Главное, - заметила я, - чтобы он мою птичку не слопал. Если на пленке сто кулинарных рецептов - я пас.
        - Не думаю, - сказал Алена. - В этом случае он бы вручил тебе не клетку, а кастрюлю.
        Оставшийся час Алена использовала максимально эффективно. Во-первых, она прочла мне лекцию о пользе гидромассажа, во-вторых, научила пользоваться лифтовым кодировщиком, чтобы всякая мерзость (имелся в виду Миша Галкин) без звонка в модуль не лезла. Я промолчала о том, что Миша раскодирует замки быстрее, чем движется лифт, а все остальные посетители и так спрашивают разрешения, кроме, разве что, самой Алены. Но ее эти мелочи не занимали. Наведя порядок в моей личной жизни, она опустошила второй кофейник, разделась догола и нырнула в бассейн.
        - Имей в виду, - предупредила я, - Миша может здесь появиться в любой момент без предупреждения.
        - Пусть у него глаза лопнут, - ответила Алена, погружаясь в пузыри каскада.
        Мишин модуль состоял из коридора с высоким потолком и дверями, выкрашенными белой краской. Такой дизайн напоминал ему детство, коммуналку в старом доме и мечты. Маленький Миша наверняка мечтал о том, что вырастет, выставит вон соседей, и сам будет жить на всей территории: в одной комнате кататься на роликах, в другой - бренчать на гитаре, в третьей - включать музыку на полную мощность. Сколько комнат теперь было в его распоряжении, сказать трудно. Далеко не в каждую я бывала приглашена. Алена же в церемониях не нуждалась. Выйдя из лифта, она начала открывать все двери подряд. Из чулана на нее выпал рюкзак с теннисной ракеткой, из кухни повеяло пригоревшей картошкой. На следующей двери висела мишень и череп с перекрещенными костями. Алена не оробела, и, распахнув дверь ногой, застыла на пороге. Это был настоящий зал с тренажерами, завешанный кольцами и турниками, заставленный беговыми дорожками. Все существующие в мире приспособления для самоистязания были представлены здесь в широчайшем ассортименте. Имелась даже штанга с набором «блинов», и шведская стенка, плавно переходящая в «шведский»
потолок. А также зеркало в полстены, чтобы владелец этого хозяйства мог контролировать результат.
        - Сбылась мечта идиота, - произнесла Алена и вошла. - Ты погляди, какой качкадром! Вот это я понимаю!..
        Мишин рабочий кабинет находился в противоположном конце коридора. Заподозрив присутствие гостей, он начал наводить там порядок и закончил как раз, когда Алена в общих чертах ознакомилась с достопримечательностями квартиры, и посвятила себя тренажерам.
        - Вот это да! Ну, Мишкин! Ну, гигант! - доносилось до меня эхо из глубины зала. - Для того чтобы держать себя в форме, дорогой мой, надо жрать меньше, а не железо тягать!
        Угол рабочего кабинета занимал компьютерный стол. Он был не таким, как у нас с Аленой. Точнее, он отличался от обычного компьютерного стола так же, как авианосец от бумажного кораблика. Кроме компьютера в комнате не было ничего: светлые стены, белый пол для проекций, динамик в каждом углу, плакат группы «Queen» над печатным столом, на котором это плакат, вероятно, был изготовлен, судя по ненормальной четкости изображения. Рядом несколько пейзажей, сделанных с грунта планет, на которых Мише приходилось искать детали от «Марсиона». Больше всего мне понравился Марс, но Миша не дал насладиться зрелищем.
        - Туда смотри, - указал он на пол и приглушил свет.
        Мы с Аленой встали у стенки.
        - И не дергайтесь, - предупредил Миша, - поле неустойчиво.
        Перед нами возник равнинный пейзаж, участок заросшего зеленью ландшафта под синим небом. Изображение двинулось вперед, мы словно поплыли над лесом. Из-за горизонта показалась гора. Алена надела очки, и приблизилась к «полю». Две серые птицы похожие на чаек парили над нами, вытягивали красные лапки. Гора начала утопать в высокой траве. Воздух в комнате стал плотным и влажным. Птицы сели на грунт, опустили головы, разинули клювы и застыли, словно чучела.
        - Там еще озвучка подразумевалась, - сообщил Миша, - но на тех частотах я вам не советую.
        - Смысловая озвучка? - спросила Алена.
        - «Переводчик» затребовался, но я с этим трепом еще не работал. Съемка с птичьего крыла, и так ясно.
        Неестественная поза птиц, их странное поведение, конечно, вызывали вопросы, но Миша был не в духе.
        - Они монтируют камеры на птичье крыло? - переспросила Алена. - Всего-то?
        - Да, - ухмыльнулся он, - а мозговой чип? А управляемый полет не хочешь?
        - Да ладно. У них локальная разведка? Угадала?
        Миша загадочно улыбнулся.
        - Смотри дальше.
        Изображение не менялось, только шевелилась трава, дергались стебельки на ветру. Птицы оставались неподвижными, уткнувшись в почву раскрытыми клювами, словно ждали команду на мозговой чип.
        - Боже мой, - прошептала Алена, - флионы! Неужели это флионы?
        Из птичьих голов вылезли два гуманоида в эластичных костюмах.
        - Мишкин, это съемка или мультяха?
        Мишина улыбка приобрела еще более загадочный вид.
        - Размах крыльев восемьдесят метров, - сообщил он. - Весит такая штука с экипажем до трех тонн.
        - Мишкин, это же легенда! Эти машины построить сложнее, чем галактический челнок! Ира, твой Птицелов похож на этих?..
        - Не очень, - призналась я. - Можно сказать, совсем не похож.
        - Посмотри на их мускулатуру, - продолжила восхищаться Алена. - Это же уму не постижимо! Даже на спине мышцы горбом. Вот это тренажер! Представляешь, на таком полететь! - она обернулась к Мише, но не нашла понимания.
        - Так они тебе и дали полететь, - ответил он. - Размечталась! Это тебе не сиговы «кастрюли».
        - Но ведь это бессмысленная игрушка, - сказала я. - На ней же не выйдешь за орбиту. Любая ракета летит быстрее и дальше.
        - А если на твоей планете нет ни топлива, ни металла? - возразила Алена.
        - Его можно привезти.
        - Ирка права, - поддержал меня Миша. - Флион не есть оптимальный путь прогресса. Скорее наоборот.
        - Дураки вы оба, - постановила Алена. - Цивилизация, которая смогла построить флион, может себе позволить не летать в космос. Космос прилетит к ней сам.
        Глава 8. ДВА СТРИЖА И ОДИН УРОК ХАРТИАНСКОЙ ГРАМОТЫ
        На птичий рынок я позвала с собой Мишу. С утра мы сходили на минский, после обеда побывали на московском, к ужину наступило отчаяние. Мы обшарили две столицы и забрались на голубятню, чтобы пообщаться с ее хозяином. Что нам только не предложили, от коровы до хомяка, даже ловчего сокола под заказ.
        - Зачем вам стриж? - удивлялись продавцы. - Он в клетке жить не будет. Он не поет, ни бог весть, какой красотой обладает, и яйца в промышленных масштабах не несет.
        - Надо, - отвечали мы.
        - Вы-то деньги отдадите, а он смоется.
        - Не ваше дело, - отвечали мы. - От нас не смоется.
        - Дайте объявление, - советовали нам. - Может, где-нибудь в живом уголке… может, у кого под крышей…
        - Надо ловить самим, - решил Миша. - Покупать мы его будем до второго потопа.
        - Ну, ну! - смеялся над нами базар.
        В тот день мы узнали о стрижах все: как выглядят, чем питаются, с какой скоростью летают. И, в конце концов, чуть не согласились на авантюру.
        - Хотите ласточку? - предложил один торговец. - Вместе с гнездом. Оптом за полтинник. - Торговец стоял за рыбным прилавком и не производил впечатления знатока птиц. - Они у меня на балконе живут, честно слово.
        - А когда? - спросили мы.
        - Да хоть сейчас.
        Мы подумали, подумали… Миша отвел меня в сторонку.
        - Берем, - сказал он. - Это почти то же самое.
        - Нет, не то.
        - Подумай, их несколько штук в гнезде. Одна птица издохнет по дороге, а здесь хоть яйцо доедет. Мы его сварим вкрутую, чтобы не разбилось. Пусть флионеры высиживают. Так даже интереснее.
        - Нет, не хочу начинать отношения с обмана.
        - Какой обман? Откуда он узнает? Ты же сама трепалась в Хартии про стрижей?
        - Ну, трепалась…
        - Ты придумала, что они самые быстрые летуны?
        - Но я же не думала, что мне придется ловить их.
        - Так скажи, что ошиблась. Они же почти как ласточки. О чем речь? Берем мужика с аквариумом и дуем к нему домой.
        - Нет, - уперлась я. - Пусть ласточки живут на балконе, а мы продолжим поиск.
        На обратной дороге Миша вспомнил подмосковный карьер, вблизи дачи своего школьного приятеля. Вспомнил пикник, устроенный на той даче в честь отъезда родителей. Вспомнил девочек из общаги медучилища, с которыми он обрел первый сексуальный опыт; вспомнил, как с теми девочками пил вино, свесив ноги с обрыва. Но стрижи или ласточки летали в тот день над их головами, Мише вспомнить не удалось.
        - Надо взять у Вовчика лодку с мотором и пройти по течению, - предложил он. - Там сплошные карьеры. Что-нибудь найдем.
        Вовчик лодку Мише не дал, но взамен предложил машину, а затем, не долго думая, решил ехать с нами. Он кинул в багажник веревку, лопату, поставил ящик с водкой.
        - Искать, так искать, - сказал Вовчик, и развернул на капоте карту Московской области. - Смотри сюда на рельеф… Тут вдоль реки могут быть обрывы… и здесь может быть обрыв. Вот, к нему и поедем.
        На рассвете мы двинулись в путь и к полудню влезли в такую непролазную грязь, что я успела пожалеть о лодке. В деревнях Володя останавливался возле каждого алкоголика. Нас охотно посылали на все четыре стороны. За бутылку водки, машину трактором выкорчевывали из луж, за две - несли на руках до ближайшей дороги. Только к сумеркам мы встретили дачника, который был трезв и указал куда-то вдаль, на овраги у леса, едва заметного за полями.
        - На машине не пролезете, - предупредил он. - Туда грибники ходят. Через мост, полем до маленького лесочка. Там увидите песчаный карьер. Вдоль карьера идите вверх по реке. Там этих стрижей до черта.
        На следующий день мы точно знали дорогу. Сверились с картой, оделись как в поход. Миша сделал себе удостоверение почетного члена ассоциации «Орнитологи против ядерной угрозы» и положил его в нагрудный карман, в который был намертво ввинчен комсомольский значок.
        Против ядерной угрозы мы выступили на рассвете, и к полудню я лично наблюдала птиц, летающих под обрывом. Брать стрижа решили вместе с норой. Миша с Володей решили это сами. Мне осталось только наблюдать, как они обращаются с альпинистским снаряжением, привязывают себя веревками к деревьям и делят единственную лопату. В конце концов, Миша повис напротив гнезда на трехметровой высоте, Володя остался его страховать и снабжать советами:
        - Держись же, мать твою! - кричал Володя на все окрестности. - Упрись в нее ногами, б…, и измерь глубину! Да, х… с ней, с лопатой! Кидай ее вниз!
        Я не успела соскучиться по Юстину и предпочла спуститься к реке, но снизу ситуация звучала примерно так же:
        - Ты, … тебя, можешь ящик распилить по-человечески?! - кричал Миша. - Да, положи ты эту веревку, к ё… матери. Отпили мне два сантиметра!..
        В ящик был выдавлен кусок влажного песка и поднят наверх в рыболовной сетке. Следом был поднят Миша, вконец одуревший от Вовкиной бестолковости. Они закурили и задались резонным вопросом: а присутствует ли стриж в этой самой норе? Или же ему все-таки удалось смыться в процессе выемки?
        - Вот, хрен его знает! - развел руками Миша. - Вроде бы он туда залетел, но там тихо.
        Он отряхнул штаны от песка, бросил окурок и приложил к коробке датчик, фиксирующий тепловые волны. На его усталой физиономии ничего определенного не отразилось.
        - Поехали, - сказал он. - За вторым я сегодня уже не полезу.
        Гнездо мы укрепили под кухонным навесом, выходящим в зимний сад, не вынимая из ящика. Никогда не думала, что маленький стриж может причинить большие хлопоты. Миша вынул тряпку из отверстия, но оттуда никто не вылетел.
        - Подох от инфаркта, - предположил Володя.
        Миша просунул в дыру палец, но никого не нащупал.
        - А ну-ка, попробуй, - предложил он мне. - Может, твоя рука пролезет.
        - Он укусит, - испугалась я.
        - Не укусит.
        - Укусит.
        - Он же не орел, а ты не отец Федор. Потерпишь.
        Меня втащили на стремянку, но отверстие оказалось слишком узким.
        - Надо действовать радикально, - решил Миша. - Никуда не расходиться. Ждать меня здесь. С этими словами он исчез в лифте, а мы с Володей стали караулить дыру.
        Миша вернулся с миниатюрной камерой на гибком штативе и очковым мини-компьютером, в который было встроено по микро-монитору перед каждым глазом. Такую штуковину в Секториуме я видела впервые.
        - Ну, что? - спросил он.
        - Ничего, - ответили мы дуэтом.
        - Я же помню, морда оттуда торчала!
        Исполненный решимости Миша полез на стремянку, сунул камеру в гнездо и стал обшаривать его внутренности.
        - Издох, что ли? - спросил Володя. - Что там?
        - Так и скажи, если издох… - добавила я.
        - Что-то я не воткнулся, - проворчал Миша, когда наше терпение достигло предела.
        - Скажи хоть что-нибудь!
        - Живой он, живой.
        - А что не так?
        - Да их тут до фига!
        - Как это? - не понял мы.
        - Две штуки, - пояснил Миша, - в одной упаковке.
        - И яйца?
        - Я что-то не вижу никаких яиц.
        - Погляди под самочкой, - советовал Володя.
        - Поди разберись, которая из них самочка. Оба черные, глазастые и жмутся друг к дружке. Так бутербродом и вези, - сказал Миша, вынул камеру и сел на ступеньку. - Да… Что делать-то? Они же расплодятся. Не здесь, так там. А вывозить популяцию мы не договаривались.
        Вдруг над его макушкой просвистела черная пуля и взмыла под купол сада.
        - Ё моё, - Володя схватился за сердце.
        За ней следом вторая пуля вылетела из гнезда. Да так, что мы разглядеть ее не успели.
        Вега зашел ко мне без звонка, чего прежде не случалось. Можно сказать, напал без объявления войны.
        - Можно?.. - спросил он, стоя на пороге лифта, и, дойдя до порога комнаты, снова застыл. - Не помешаю?
        На полу была разложена тяжелая коричневая ткань, из которой я шила хартианскую одежду. Шила вручную, не разгибаясь сутками. Это предмет сразу привлек внимание шефа.
        - Штора? - спросил он.
        - Была штора.
        - Хорошо, что не красная и не синяя.
        - Почему?
        - Красный и синий читаются, как скрытая агрессия. Старайся не использовать их вне Земли.
        - Почему вы не сказали об этом раньше? Я чуть не купила синий.
        - Потому что… - он огляделся, - я не знал, что ты шьешь. Ты сама могла бы догадаться. Не новичок уже.
        - Потому что это цвета крови? - догадалась я.
        Вега обшарил взглядом высокий свод потолка зимнего сада.
        - Они живы еще?
        - Вроде бы. Нашли дырку в конструкции и живут там. В гнездо не залетают, но Миша сказал, что сможет их достать.
        - Миша сказал… - вздохнул шеф. - Миша тебе не сказал, что путешествие в Галактике «автостопом» может растянуться на годы?
        - Мы все давно рассчитали. В худшем случае, я застряну только на сходе с Кольца и не дольше, чем на два месяца.
        - Нельзя подождать? - ворчал шеф.
        - Не могу. Стрижи подохнут. Они не едят корм для попугаев, а Индер не разрешает разводить здесь мух. Да я и не вытерплю полгода.
        Шеф опять вздохнул. Стрижи затаились, словно почувствовали присутствие чужака.
        - Ты провоцируешь лишние проблемы.
        - Все будет в порядке, если только мы не упустим Птицелова.
        - Я даже не знаю, кто он.
        - Доверьтесь моим хорошим предчувствиям. Или, если так беспокоитесь, отпустите со мной Мишу.
        - Еще не хватало! - возмутился Вега. - Это вам не прогулка! - возмутился и покинул меня в глубоком смятении чувств.
        За Мишу он беспокоился гораздо больше. Глупо было с моей стороны предлагать. Я вернулась к шитью в паршивом настроении, а стрижи опять принялись курсировать по саду.
        Ночью раздался звонок с городской сети.
        - Привет! - сказал Миша сквозь шум и треск. - Я с Луны звоню.
        - Слышимость, как из преисподней, - ответила я.
        - Честно, с Луны. Просто я в сеть воткнулся радиоадаптером, представляешь! В ваши доисторические провода!
        - Перезвони, пожалуйста, с нормальной техники, потому что я почти ничего не слышу, и скажи, какие новости?
        - Тебе повезло! - прокричал Миша. - Диск будет через три недели, только спать придется в пакете. Знаешь, что это?
        - Мне без разницы. Перезвони!
        - Короче, в пристегнутом виде. Там гравитация слабая. Слышишь?
        - Не слышу, но все равно, большое земное спасибо!
        - Маленькое лунное пожалуйста, - ответил Миша и собрался положить трубку. - Эй, ты чего? Очко играет?
        - Когда ты вернешься?
        - Сейчас. Что мне тут делать? Я все узнал. Заказал для тебя пакет…
        - Зайдешь? - помехи на линии усилились, у Миши явно были планы на остаток ночи. - На минутку. Посмотришь костюмчик.
        - Ладно. Если только на минутку.
        Едва открылся лифт, Миша от изумления сел на пол.
        - Какой капуцинец! - воскликнул он. - Хоть в кино снимай!
        Я расправила рукава, накинула капюшон и повернулась к зеркалу.
        - Ты считаешь?..
        - Улет! Хартия будет лежать в осадке, и клешнями дрыгать.
        - Главное, чтобы они не отбросили клешни от испуга.
        - Не понимаю этих уродов. По мне так ты и без одежды выглядишь неплохо.
        - Я же не любовью заниматься туда еду.
        - Ты вообще-то занималась когда-нибудь любовью?
        - Опять?
        - Нет, ради спортивного интереса… Я никому не скажу. У тебя когда-нибудь было?..
        - Все! Минута истекла. Можешь проваливать.
        - Скажи мне, как другу, по секрету.
        - У тебя, кажется, сегодня свидание?
        На свидание Миша безнадежно опаздывал еще с вечера. Мы просидели до утра на диване при свечах. На целомудренном удалении друг от друга, не помышляя о каких-либо иных контактах, кроме духовных. И в мыслях не имея ничего подобного. Впрочем, за Мишины мысли я отвечать не берусь.
        - Думаешь, мне не страшно было в первый раз, когда шеф выставил меня на лунный грунт.
        - Зачем?
        - Аппарат американский они вдребезги размолотили, а транслятор лег, и ничего.
        - И что же?
        - Сначала думали, что картинки не будет. Потом воткнулись в систему, а он, зараза, не только транслирует, но еще и лег так, что к нему не подберешься. Надо поднимать блок, разворачивать, вскрывать корпус. Представляешь, какое кино увидят в НАСА? Я эту технику раньше видел только в шпионских боевиках. В Секториуме ни схем, ни описания, а отключить аппарат надо в течение часа. Иначе финиш! Он лег над кратером: семьдесят процентов обзора неба, тридцать километров до Базовых скважин. Представляешь, какие там фейерверки? Это же обратная сторона Луны.
        - Молодцы американцы. Ну и что ты сделал?
        - Да ничего. Навалил на нее булыжник двухметровый. Они хотели наблюдать грунт, вот пусть любуются.
        - А Вега?
        - Что Вега? Ему главное, чтобы задача была решена. Как решать - не его проблемы. С одной стороны, конечно, приятно, когда тебе доверяют, но я бы на его месте все-таки разузнал подробнее про этого любителя птиц.
        - Хартия далеко, - успокаивала я Мишу, - а что ты будешь делать, если в следующий раз американцы закинут на Луну астронавта? На человека же не навалишь булыжник.
        - Чего это американцы забыли на Луне? - удивился Миша.
        - Не надо делать из меня дурочку. Если, допустим, полетят?
        - Не полетят.
        - А если?..
        - Ты знаешь, как они летали? Ты знаешь, что такое Луна?
        - Новые поколения иногда пренебрегают опытом предков.
        Мишина улыбка сменилась гримасой дурных предчувствий.
        - Что? - спросила я.
        - Не пугай меня, красотка!
        - Но все-таки? Если полетят?
        - Спорим на ночь любви, что не полетят?
        Разные интересные места можно наблюдать в космосе. Есть опасные, есть враждебные, непонятные и запретные тоже есть. Поэтому, как предписывает секторианский этикет, надо соблюдать добрососедские отношения и помогать друг другу. Особенно, когда нам самим это не накладно. Птицелов, хоть и не работал в нашей конторе, но ее этическую линию разделял. Он безо всяких просьб с моей стороны выхлопотал для Юстина посадочное место вблизи главного цирка с единственным условием: вертикальный заход на посадку с определенной высоты. Здесь наши транспортные мучения прекратились раз и навсегда. Мне даже предложили трап местные службы сервиса. Было трогательно. Тем более что я морально готовилась к новому торпедному десантированию.
        Народ уже топтался у цирка. Только Птицелова не было ни внутри, ни снаружи. Представление должно было начаться с минуты на минуту. Он появился внезапно за моей спиной, словно вырос из сидения. Мне снова стало жутко от его присутствия. От взгляда, от его ненормально широких плеч, накачанных явно не тренажерами. Он сел рядом, словно мы не расставались на полгода, погрузил меня в аромат микстуры, накрыл широкой ладонью мое колено, которое теперь едва выделялось под складками «капуцинского» плаща. Клетка плавно переместилась под его песочную мантию. Он даже не заглянул внутрь. Только вынул одну сонную птичку и держал в ладони до наступления антракта. Куда делся второй стриж, я не поняла, только сложенная клетка снова оказалась у меня кармане.
        - Что-то не так?
        Мой молчаливый товарищ развернул стрижа на ладони. Птица лежала на спине, скрючив лапки, и озираясь по сторонам. Их обоюдное спокойствие удивило меня до крайности. Птицелов вытянул острое крылышко, ощупал косточки и перышки. Стриж вел себя как терпеливый пациент на медосмотре. Только глядел на нового хозяина влажным глазом, поочередно то одним, то другим. Птицелов ощупал пальцем птичий животик.
        - Они плохо кушают, - с прискорбием сообщила я.
        Птицелов промолчал, давая понять, что ничего удивительного в этом не находит.
        - Но хорошо гадят, - добавила я. Похоже, и это заявление не взволновало моего товарища по Хартии. - И еще они могут удрать из самого глубокого кармана.
        Птицелов и в этом факте сенсации не признал. А на мою попытку избавиться от клетки, ответил более чем странно:
        - Привези еще.
        Клетка вернулась ко мне. Антракт заканчивался.
        - Стрижа? - спросила я.
        - Нет, другого. Которого захочешь.
        «Что-то не то происходит, - думала я во время следующего выступления. - Наша этическая линия предполагает взаимную выгоду от общения, но дело идет к тому, что я становлюсь поставщиком птиц на добровольных началах». Естественно, что Птицелов, с началом действия на арене, уже не реагировал на мои нервные подергивания.
        - Хорошо бы и мне научиться понимать, о чем идет речь, - намекнула я. Мой собеседник не сводил глаз с коротышки, который червяком извивался на потеху публике. Во взгляде Птицелова проснулось что-то хищное, как у цапли перед броском на рыбу. Еще немного и он сам готов был нырнуть в это омерзительное действо. - Кажется, мне кто-то обещал, что научит… - напомнила я.
        Птицелов снова опустил ладонь на мое колено, что означало: молчи, не напоминай о том, что хочу забыть. Однако взгляд его потерял остроту. Точнее сказать, ушел в себя, на поиски рудиментарной оконечности души, которая у землян называется совестью. Пробуждение функции этого «органа» я некоторое время наблюдала, но к началу следующего антракта Птицелов опять обо мне забыл.
        - Может, это были пустые обещания?
        Выморочные формы совести снова зашевелились в недрах души. Мой товарищ начал почесываться. Хотя, не исключено, что это стрижи кусали его за ребра. К следующему антракту буря опять улеглась.
        - Так что, я могу надеяться?
        - Ты мешаешь подумать, - ответил Птицелов, и я замолчала, дожидаясь новой паузы в представлении. Благо, они были частыми и продолжительными.
        Впервые я чувствовала себя комфортно. Во всяком случае, ко мне пришло понимание того, кто я, где и зачем. От этой легкости ощущений стало весело на душе. Грустно стало Птицелову, но в следующем антракте он испарился. Аннигилировал, как картофельные очистки в супермусорнице двадцать первого века. Мне даже не пришлось нажимать на красную кнопку. Птицелов исчез, а тепло его ладони все еще обрабатывало колено флюидами гипнотического покоя.
        Мое умиротворенное состояние улетучилось в тот же миг. Меня от ярости бросило в жар. Наверно так чувствуют себя бизнесмены, которых кинули на миллион. Только желтоглазый обманщик кинул в моем лице человечество, и я поклялась, что это ему с рук не сойдет. Пусть знает, с кем связался! Пока выступал последний циркач, я дала себе слово, что найду его живым или мертвым даже на краю Вселенной!
        Еще одна пустая командировка шла к концу. Представление завершилось. Мною не было понято ничего. Публика подалась на выход. Из-за этой желтой свиньи мне еще неделю предстояло торчать в посадочном фойе космопорта, а потом висеть в невесомости, ожидая попутного челнока. Конечно, можно было уговорить Юстина, пустить меня в свой ангар, но Вега запретил мне там находиться, и вообще, не советовал устраивать себе лишние экскурсии по планете. Как в таких условиях выжить неделю - совершенно неясно. Только вдруг у выхода меня взяла за плечо большая теплая ладонь, и я успокоилась.
        Птицелов вывел меня из толпы и увлек в темноту, к шеренге миниатюрных цирков, которые издалека производили впечатление неровностей на дороге. В Хартии не было дорог. Цирки, к которым мы направлялись, имели высоту в два ряда трибун. Там, стоя на арене, можно было дотянуться до потолка. Все они были темными и занятыми до нас. Птицелов заглядывал под каждый купол, пока не наткнулся на что-то непристойное:
        - Срам, - сказал он. - Как только можно! Ужас, чем они занялись!
        Мишино влияние натолкнуло меня на определенную мысль. На всякий случай, я запомнила плохое место. Чем больше мы удалялись от центральной площади, тем реже попадались купола, тем большее расстояние приходилось преодолевать, пока, наконец, для нас нашлось свободное помещение.
        В том цирке нельзя было стоять. Сидя на единственном ярусе, нужно было пригибать голову, чтобы не подпереть купол, а на арене не хватило бы места, чтобы расстелить газету. Птицелов сел прямо на черный глянец покрытия. Проделал манипуляцию у себя за пазухой, словно переложил птицу из одного кармана в другой, а затем, подобрав ноги, пригласил меня сесть напротив.
        - Положи ладони на пол, наклони голову, расслабь себя и не думай. Я объясню туры грамоты один раз, чтобы тебе запомнить.
        Мне захотелось кое-что уточнить, но ничего не вышло. Он положил мне на плечо горячую ладонь и, вместе с телом, у меня оцепенел язык.
        - Как ты понимаешь язык птицы?
        - Не…
        - Ты знаешь, как две расы устраивают контакт?
        - У нас…
        - Говори, - приказал Птицелов и потряс за плечо мое почти бесчувственное тело.
        - На Земле говорят на разных языках, - объяснила я. - Учат чужие слова, строят из них фразы.
        - Хорошо, - сказал он и оставил плечо в покое.
        Глубокая заморозка стала растекаться: сначала одеревенели руки, потом я не смогла повернуть шею, потом стала туго соображать, где нахожусь.
        - Разъясни, какие приемы для этого есть?
        - Учат чужие слова, - разъяснила я, - узнают, как строится фраза. Учат годами, прежде чем могут свободно говорить.
        - Так плохо.
        - А как хорошо?
        - Земляне рисуют картину из заученных слов, за словами видят предметы.
        - Да. А как же?
        - Ты видишь предмет, потом узнаешь слово?
        - Конечно.
        - Так не надо. Так трудно усвоить язык.
        - А как надо?
        - Надо слушать, но не видеть предмет. Так надо.
        - Так я совсем ничего не пойму.
        - Только сначала.
        - А потом? Ведь образ предметов приклеиваются к словам непроизвольно.
        - Нет, так неправильно. Ваши матрицы искусственны. Так неудобно.
        - Почему?
        - Можно видеть неверные образы за словами. Землянину, если точно не знать слово и образ, тогда невозможно точно понять другого землянина. Чтобы обойти искусственную связь, надо найти свой ключ в самой матрице.
        - Как его найти?
        - Сделать так: взять слова твоего языка, слушать, заставить себя не видеть образы, не знать понятия. Добиться у языка, чтобы он стал, как набор звуков без смысла.
        - А затем?
        - Потом взять слова незнакомого языка и тоже слушать. Слушать и наоборот, строить образы. Они будут нелепы, но ты должна их запомнить. Это твой ключ. Это второй тур грамоты.
        - Что мне делать дальше?
        - Сделать третий тур - узнать смысл ключа. Только ты сама это сможешь. Возьми опять свой знакомый язык, возьми образы чужого языка и расшифруй соответствие. Ничего учить нельзя, надо чувствовать. Ты будешь слышать чужой звук и будешь чувствовать его смысл. Ты будешь видеть чужой предмет и будешь понимать, что это…
        - Как?
        - Проведи здесь время, - сказал Птицелов и поднялся надо мной. - В кратерах сила. Она прибавит быстрый опыт. Там, где Земля - опыт прибавится тяжело.
        Когда сознание вернулось, мне показалось, что пролетела вечность. Что стрелка часов, описав по окружности мироздание, вернулось в исходную точку на новом витке спирали. Над площадью уже не стрекотали вертушки. Или это был следующий день? В цирке не было ни души. Выскочив наружу, я огляделась. Птицелова и след простыл. Я пробежалась по пустырю до ближайшего скопления светящихся куполов. Луч прожектора шарил по ровным плитам и растворялся в небе. Все утихло, словно окаменело пространство. Полусферы мерцали приглушенным светом. Небо монотонно гудело и, казалось, ложилось тяжестью на каменный грунт. Я отправилась дальше к месту, которое Хартия выделила для посадки Юстина и притормозила возле купола, который особенно возмутил моего пропавшего товарища. Его вход закрывала темная штора.
        «Интересно, - подумала я, - не занимается ли Птицелов «срамом» на стороне, пока я сплю в одиночестве?» Штора оказалась настоящим лабиринтом, пыльным и душным, но иного способа проникнуть в цирк не было. В складках ткани я обнаружила живое существо с фосфоресцирующей кожей. Высокое и худое. Оно стояло, приседая на длинных ногах, предупреждающе на меня смотрело, и жестом предлагало убраться отсюда. Спотыкаясь о складку ткани, я нечаянно схватила его за руку. Разрядом тока меня вышвырнуло на улицу вместе с дымящейся занавеской, и, едва встав на ноги, я пустилась бежать, куда глаза глядят.
        По дороге от меня отвалился кусок тряпки, и бежать стало легче. За ним отвалился следующий обугленный кусок, бежать стало совсем легко. Что это было - я не успела сообразить. За что меня так, - это и подавно осталось по ту сторону дымовой завесы.
        - Горишь! Горишь! - кричал кто-то сзади. Что-то мелкое и шустрое неслось за мной, рассекая сумерки белыми башмаками. - Горишь! - кричало оно, подпрыгивало и размахивало руками.
        Я прибавила ходу, но существо не отстало. Его белые боты приблизились и наступили на подол. Мы упали на плиты, покатились в дыму и копоти, небо смешалось с горизонтом, легкие наполнились гарью. Пока я откашливалась, с меня был сорван еще один дымящийся лоскут. Белые ботинки прыгнули на него и стали топтаться в клубах дыма.
        - Дура ты! Мать твою… Я ее обыскался, а она вона чем занята!
        Огонь плясал под белыми ногами. С испуга, я забилась в плащ.
        - Снимай же! - крикнул Юстин, и сдернул с меня последнюю деталь хартианского наряда.
        Я выкатилась, угодив локтем в борозду между плитами, и, пока Юстин плясал на пепелище, старалась прийти в себя от боли.
        - Бестолковка ты, ё зеленое… Кто ж так делает? Ты знаешь, как здесь трудно загасить огонь! Здесь те не Земля!
        В пустынном пейзаже каменной планеты горело несколько костров, а я лежала на плите, держась за разбитый локоть.
        - Ушиблась что ли? - Юстин потянул меня за руку, словно кинжал воткнул в самую сердцевину нерва. - О… Да ты что ли руку сломала? Этого мне не хватало! Что ж теперь делать-то?
        - Найди Птицелова.
        - Где ж я его найду?
        - Найди!
        - Аккуратней надо. Ты чо драпала-то? Кто тя пугнул?
        Мы расположились у стены ближайшего цирка и стали соображать. Вернее, Юстин стал соображать, а у меня шумело в голове от «грамматических туров».
        - Хошь, заброшу тебя в ангар? Но это, сразу говорю, место не для дамочки. Хошь, в порту отлежисси, полечисси, высписси. Здесь не заснешь, неа… Ни фига не заснешь. От этих цирков некой дрянью смердит, только человек-то ее не чует.
        - Я выспалась, спасибо.
        - Но где ж я возьму тебе Птицелова? Когда не надо, они здесь крутятся. Когда надо - хрен знает, где они есть? Можа, уехал?
        - Куда уехал?
        - Мне почем знать? Я что ли с ними корешаюсь? Я ж, блин, работаю здесь.
        - Посидим еще, вдруг вернется.
        - Ой, - умилился Юстил и расплылся неполнозубой улыбкой. - Ты чо? Где тя только Вега откопал такую, куклу бестолковую? Или они те чо, крышу сдвинули? Это они мастера!
        - Мне нужен магнитофон. - Юстин улыбнулся еще шире. - Что-нибудь, чтобы записать голос. Я бы поработала здесь дней пять, а потом ты заберешь меня на своем дерьмолете.
        - Где ж я те его?..
        - Подумай. Это же элементарная штука. Черный ящик у тебя в самолете есть?
        Юстин смял папиросу и вставил в рот, прижав ее к десне разболтанным протезом.
        - Неа…
        - А в ангаре?
        - Надо пошуршать. - Он прикурил и положил под голову скомканные останки плаща. - Можа и есть.
        Я устроилась рядом. Пока мы разговаривали, не так сильно болел локоть. Как только умолкали, боль становилась невыносимой.
        - Дай, затянусь.
        Юстин недобро покосился, словно я посягнула на святое.
        - Те не схренеет?
        - Хочу отключиться и очнуться на Лунной Базе.
        После затяжки я решила, что лучше вообще не курить, чем курить «Беломор».
        - Давай, я в следующий раз «Мальборо» привезу?
        - «Мальборо» для дамочек, - заявил Юстин.
        - Ну, «Кэмел». Все не такая гадость.
        - Ну, ты, блин, даешь! Нахрена ж это курить, если оно не вонючее? Так я что ли и воздухом подышать могу.
        Юстин высосал папиросу, сплюнул на камень и разлегся.
        - Как называется эта планета?
        - Х… ее знает. Никак не называется. Номер имеет, да и все. Дык, Земля ж тоже, нахрен, никак не называется. Она ваще, двойной планетой записана.
        - Ты можешь иногда не материться?
        - Могу, - признался Юстин. - Но недолго. У меня тады шкура чешется.
        - Лучше чешись.
        - Ну, ты, я гляжу, отошла?
        - Лети в ангар, найди магнитофон. Если встретишь Птицелова, скажи, что я его жду.
        - Скажи… - засмеялся Юстин и закашлялся от смеха. - Я-то скажу, только они не поймут них…фига по-нашему. Я-то скажу, мне-то чо, жалко что ли?
        Когда на этой планете кончаются одни сутки и начинаются следующие, знал только Юстин, и только потому, что имел местный хронометр. Мои часы не соответствовали здешнему распорядку. Когда мы, забывшись в товарищеской беседе, перевалили в новый день, я не почувствовала, просто захотела спать, но проходя мимо срамного места, поежилась. Я решила на всякий случай накинуть плащ, который волочился за мной по плитам. В шторе цирка осталась черная дыра, видимо, от моего пролета. Лохмотья шевелились на сквозняке, на моей заднице зияла такая же… «дверь в непознанное». Зато рука онемела по самую ключицу, и я забыла о ней надолго.
        В маленьком цирке по-прежнему не было ни души. Только арена казалась бездонным колодцем в пропасть. Я легла и постаралась вспомнить урок Птицелова. Воспоминания были недосягаемы, с нечеткими линиями, невнятными формами. Я не могла представить его лица. Перед глазами кружили лучи прожекторов, фонари светились в летнем парке, погружались в застывшее море камня. Я старалась вспомнить лица землян, но они проваливались следом, пространство теряло свойство неподвижности и стягивалось воронкой. То ли надвигался сон, то ли пробуждение оттого, что, до сей поры, казалось жизнью. В голове не держалось ничего, только бродячие образы выплывали из черного колодца, заплетались узором, уносились прочь.
        - Ира!!! - я вскочила с арены, не соображая, что происходит. - Ира!!! - кричало что-то внутри меня истошно, словно било током. - Уснула что ли? - в цирке по-прежнему не было ни души. От испуга я залегла у бортика. - И…ра… - надрывался голос внутри меня, слишком громкий для галлюцинации. - Проснись! - от страха я вконец перестала соображать и начала метаться, как обезьяна по клетке, в надежде убежать от кошмара, неожиданно проникшего в мое сознание. - Проснись, проснись! - кричал голос и гнался за мной. - Сюда говори! Сюда, ё моё! Я тя не слышу!
        То ли паника благотворно повлияла на рассудок, то ли я окончательно проснулась, только вдруг до меня дошло, что это голосит передатчик, который Юстин прикрепил к моему воротнику.
        - Он явилси… Твой Птицелов. Слышь? Я сказал, что ты ждешь. Он сказал, что знает. Желтый твой… эй, ты где? Он спросил, как твои дела, а я понял. Эй?!
        Выскочив на улицу, я почувствовала истерический прилив сил, и побежала к главному цирку, но по дороге мой взгляд опять привлекло срамное место. Выжженная дыра была искусно задрапирована складками. Этот факт привел меня в ярость, и, вонзившись с разбегу в шторный лабиринт, я стала прокладывать себе дорогу.
        Из темноты на меня высунулись два глаза, и все усилия вдруг оказались бесполезными. Мои попытки двигаться вперед не имели результата, словно впереди возникла прозрачная стена. Я стала лихорадочно искать причину и обнаружила нечто возмутительное, то, во что невозможно было поверить. Эта гадина держала меня прямо за больной локоть. Его счастье, что я увидела это раньше, чем почувствовала боль. Его двойное счастье, что в тот момент мне было трудно постичь причину такого невероятного свинства. Осталось принять очевидное. Очевидным было то, что сразу под глазами этого существа должен был располагаться нос. Я нащупала мясистый отросток с двумя скользкими дырками, вцепилась в него для равновесия, и стала пинать ногами все, что впереди. Существо отпустило больную руку и у меня появилось дополнительное орудие возмездия, пригодное для атаки сверху. Пока существо пыталась освободить нос, я дубасила его по голове, не чувствуя боли. Существо, однако, обладало массивным торсом, плохо пробиваемым без тренировки, но мне ничто не мешало выпустить гнев. Трудно сказать, чем это могло закончиться, но в какой-то
момент чувство реальности посетило меня, отрезвило и направило к мысли, что вовсе не этот славный малый стукнул меня током. Тот был худой и длинный, морда светилась в темноте, а этот уважаемый господин не отличался ни ростом, ни изяществом форм. Его нос источал слизь и, в конце концов, выскользнул из моих пальцев. Я выскочила наружу, и тут увидела настоящего обидчика. Он стоял внутри вертолета, садящегося на площадь. Вертолет вел себя странно, касался плит нижней подпоркой, подпрыгивал и снова старался встать на плиту, как на горячую сковородку. Я не добежала до цели, как была сметена воздушной волной. Не сразу, по-пластунски мне удалось заползти в посадочный круг, и, как только машина пригрунтовалась, она была схвачена мною за обод нижней площадки.
        - Скажи Максину, пусть даст мне черный ящик! - закричала я. Лицо пилота скрывалось под маской. Он направил на меня луч и попал точно в глаз. - Скажи Максину, чтобы дал ящик. Скажешь ты или нет? Сейчас же найди его в гараже! - пилот сделал попытку оторваться от грунта вместе со мной, но вертушка накренилась, и чуть не зацепила винтом плиту. - Ну, ты понял меня или не понял?
        Пилот странно огляделся вокруг. Кроме него в машине не было никого. Он сделал еще одну попытку взлететь, но сообразил, что за просто так от меня не отвяжется, швырнул на площадку какой-то предмет, а затем, улучив момент, набрал высоту.
        Народ направлялся в сторону главного цирка. Купол светился ярче вертолетных прожекторов, небо шевелилось от обилия транспорта. Вокруг наблюдалась настоящая каша из гуманоидов и машин. Предмет, который выкинул удравший летчик, оказался холодным и тяжелым, похожим на пенал: металлический параллелепипед с правильными углами и гладкими поверхностями. Он умещался на ладони. В момент, когда рассудок вновь посетил меня, я подумала, что, если зажать эту штуку в кулаке и огреть кого-нибудь, меня не заподозрят. Никто не скажет, что я способна на подобную глупость. Меня не потащат в деканат, писать объяснительную, потому что теперь я могу не ходить на лекции совсем.
        На пути к главному цирку меня осенило еще раз: что там делать? Вместо того чтобы париться в аудитории, можно просто украсть конспект. В следующий момент уверенность в том, что именно так надо поступить, возобладала. Я стала высматривать в рассеянной толпе однокурсников. «Сожму его в кулаке, - рассуждала я вслух, - выдавлю из него чужой звук, запишу и буду расшифровывать, в соответствии с хартианской грамматикой контакта». Так и решила. Благо, что толпа пронеслась мимо, оставив меня наедине со щупленьким лилипутом, который, надо же было себе представить, тоже семенил на лекции.
        Чтобы как следует напасть на него, мне пришло в голову разогнаться. А чтобы разогнаться получше, пришлось отойти далеко назад. С такого расстояния мой карлик казался малюсенькой букашкой, и я, расправив «крылья» плаща, полетела на него вприпрыжку, издавая устрашающее шипение для поддержания боевого духа. Шло время и мне показалось, что я слишком долго бегу, но эта мысль меня вовремя не остановила, и в один ужасный момент я ткнулась лбом в поясницу «карлика». Тот обернулся. На бесчувственной физиономии не было написано ничего, кроме удивления. Наверно удивление было столь громадным, что для прочих эмоций места не осталось.
        - Миль пардон! - сказала я, и двинулась обратно.
        Как это могло со мной произойти? С умницей и отличницей? Уж не спятила ли я? Атакованный объект постоял еще немного, провожая меня взглядом, да и пошел своей дорогой. Его габариты стали стремительно уменьшаться. «Второй закон термодинамики! - дошло до меня. - От быстрого движения предметы уменьшаются в размере. Нельзя было так стремительно атаковать». Развернувшись и расправив «крылья», я легла на новый атакующий курс.
        Второй раз, получив удар в поясницу, гуманоид удивился еще больше. Хотя, казалось, больше было невозможно. «Животное, которое подвергается атаке стервятника, - дошло до меня, - должно замереть неподвижно. Тогда оно вмиг увеличится, а стервятник, соответственно, окажется несостоятелен, как стервятник». С этой мыслью я стала выбирать дистанцию для нового разгона. Гуманоид, соблюдая закон термодинамики, застыл на месте. Выбрав дистанцию, я начала ходить по кругу, размахивая рукавами, в надежде, что жертва перестанет на меня глазеть, позволит мне слиться с окружающей природой. Так оно, в конечном итоге, и произошло. После третьей неудачной атаки, я поняла, что глупа до безобразия, что набегать на жертву надо очень медленно, чтобы не потерять от скорости собственный объем. После десятой попытки вокруг меня было столько насекомых, словно я не охочусь, а развожу их по интенсивной методике. После двадцатой попытки меня саму клевали стервятники.
        В тесном гнезде на вершине горы меня приковали цепью. На каждом плече сидело по черной птице, на каждой ноге по черной птице, острые когти сдавили горло, а клюв раздирал ребра, чтобы выклевать сердце.
        - Дай сюды! - кричал невидимый кто-то с неба раскатистым эхо. - Где ты нашла эту хреновину? - Черный параллелепипед был извлечен из моей сжатой ладони как инородное тело, проникшее в плоть. - Где взяла? - кричал Юстин, прижимая меня за горло к полу арены, в то время как я безуспешно пыталась оцарапать ему физиономию. - Откуда взяла, я спрашиваю? Ты понимаешь, блин, или ты ни х… не понимаешь?
        Ясность сознания вновь посетила меня. Я перестала махать руками и уставилась в потолок.
        - Последний раз спрашиваю, где ты шаталась, и кто тебе это дал? - параллелепипед вопросительно завис надо мной.
        - Пошел ты…. Сам знаешь, по какому адресу, - ответила я и, чтобы не видеть этого жуткого предмета, перевернулась на бок.
        Юстин нехотя отпустил мое горло.
        - Ты это сама нашла или чо? Давно у тебя это? - страшный предмет снова завис передо мной.
        Я закрыла глаза, но предмет остался. Где меня носило? Кто меня одарил этим барахлом и сколько времени минуло с тех пор, я не имела ни малейшего представления.
        - Помнишь, чо натворила-то? - спросил Юстин. Я еще сильнее зажмурилась. Образ параллелепипеда сжался гармошкой, но не покинул меня. - А почему Максимом меня обозвала?
        И вдруг, словно стукнуло по голове… все вспомнилось. Все стало ясно и просто.
        - Максимом? - переспросила я и обернулась. - Просто так, а что?
        Мой собеседник сидел, облокотившись на бортик арены и крутил в руках черную коробочку.
        - А я ведь, правда, Максим. Чо глядишь? Мамка назвала. Но я ж никому не сказал. Всегда Юстином кличут. Фамилия моя - Устинов.
        - Я, в самом деле, тебя так назвала?
        - Я чо, глухой?
        - То есть, ты намекаешь, что я считала матрицу?
        - Чо?..
        - Это называется «скрытая информация».
        - Мне почем знать? Ты лучше, это… сиди и не высовывай свои матрицы наружу. Поняла? Те щас в цирках нехрен делать. Ясно? Вот так вот!
        - А Птицелов?
        - Птицелов тама. Он же не вел себя как скотина. Не хватал за нос охрану и не отламывал подпоры от вертолетов.
        - Я ничего от вертолета не отламывала!
        - Ну, да! Оно, типа, само отлетело. Чувак второй день в ремонте.
        - Может, это не я?
        - Ага, не ты… Все тебя видели. Так что зашкерься и сиди.
        - Что еще было? - я собралась духом выслушать полный перечень своих преступлений перед Хартией, но Юстин не торопился их излагать. Предмет, добытый мною с того злосчастного вертолета, увлек его гораздо больше. - Это было, как бы, помутнение рассудка, - оправдывалась я.
        - Ни чо се… «как бы»! Это оно самое и было. Тут случаются дела… В прошлом году одного с купола сымали. И ваще… их знаешь тут сколько, припыленных, по пустыне ловят? Ты еще запросто отделалась. Так что сиди и молись, штоб они забыли. Через сутки выпру тебя на Землю. Там хулигань, а здесь не положено!
        - Ты расскажешь Веге?
        Юстин неопределенно хмыкнул.
        - Расскажешь?
        - На кой ляд ты мне сдалась? Я чо, нанимался стучать?
        - Давай так: ты забудешь все, что произошло, а я привезу тебе банку соленых огурцов. Трехлитровую. Хочешь?
        - Хы! - улыбнулся Юстин. - Огурцов… Чо мне тута закусывать огурцами?
        - Водку обещать не могу. Если получится.
        - Ты мне бабу привези.
        - Какую бабу?
        - Обыкновенно, земную бабу. Ну, ты даешь! Какую…
        - Конкретную?
        - Ну, бабу, в общем, с конкретными формами. Лучше блондинку. Ваще, любая сойдет, хоть рыжая, только шоб не лысая и не тощая.
        - Ну, так, миленький ты мой… - я даже села от неожиданности. - Как же я привезу тебе живую бабу?
        - А чо? Здесь жить можно. Работа есть, прокормлю. Только не такую как ты, психоватую, а чтобы спокойная была, ну… душевная вроде… А я не обижу.
        - Ну, я не знаю. У меня язык не повернется…
        - Да иди ты к черту! Увидишь бабу, какую надо, в вакуум ее и пусть дрыхнет. А я здесь сам разберусь.
        - Нет, что-то я не пойму, кто из нас спятил? Или ты решил, что я совсем того…
        - От, блин! - обиделся Юстин. - Я с ней по-человечески, о личном, а она мне «того…» Прижениться мне надо, понимаешь?
        - Как это, прижениться?
        - Ну, ты… маленькая что ли?
        - Нет, я понимаю, что такое «жениться» или «заняться сексом». А как это «прижениться», что-то не пойму. Взял бы отпуск, поехал на Землю, сам бы разобрался со своим личным вопросом. Познакомишься по-человечески…
        - Ды, нельзя мне на Землю, - Юстин нахмурился.
        - Почему?
        - Все тебе скажи!.. Нельзя, да и все!
        Юстин оставил меня в замкнутом пространстве темного волдыря, словно мышь под блюдцем, и ушел, а чудное словечко осталось. Оно присутствовало везде. Оно вытесняло собой посторонние мысли. Мне не хотелось думать ни о чем. Все проблемы ушли. Осталась только вселенская тоска Юстина по бабе, чистота каменного ландшафта и глобальное желание «прижениться». Эта цельная картинка мироздания из трех образов вызывала в душе спокойствие и умиротворение. Ощущение чистоты и ясности происходящего, восприятие гармонии бытия в неизвестных ранее формах. «Прижениться» - как квинтэссенция естества, очищенного от этических условностей.
        Мое укрытие казалось бессмыслицей, ибо я уже не чувствовала опасности и вышла в сумерки под гудящее небо. Ни души, ни блика над горизонтом. «Прижениться…» - подумала я и ощутила новую волну умиротворенного равнодушия, апогея, вершины мира, гребня волны, застывшей на вечность. И ничего. Чем глубже я проникала в суть этого слова, тем более магическое воздействие оно на меня имело, и обещало спровоцировать новое помутнение рассудка. Но рассудок был чист, и только новое словечко Юстина перекатывалось туда-сюда в черепной коробке, как шарик внутри пустой сферы, вызывая первобытные ощущения: я могу делать, что захочу; идти, куда дунет ветер; плыть, куда понесет река. Когда-нибудь я окажусь в той единственной точке Вселенной, которая станет конечной целью маршрута. Но что это за точка - не знает никто.
        Глава 9. СЕМЕН СЕМЕНЫЧ. ПОБЕГ
        Левой рукой не удалось нащупать ничего, потому что она не гнулась в локте и была намертво привязана к телу. Правая рука нащупала пластмассовый футляр на левой руке, обивку офисного дивана и край пиджака над штаниной стоящего рядом человека.
        - Зрительная доминанта, - произнес Вега.
        Ему в ответ негромкий голос сказал положительное «угу». Совсем близко. Вероятно из того самого пиджака, который я держала за пуговицу. Черная повязка на глазах не позволяла мне увидеть этого человека.
        - Не снимай, - предупредил Индер, и прижал повязку к моим вискам.
        Я ощупала его перчатку, переходящую в нарукавник и зигзагообразную рабочего передника.
        - Надо ее наблюдать, - добавил незнакомый голос.
        - Здесь или в камере? - спросил Индер.
        - Домой хочу, - сказала я, но мое мнение здесь никого не спрашивал.
        - Готовь камеру, - распорядился неизвестный голос пожилого мужчины.
        - Это хорошо, что зрительная компонента выключается, - предположил Вега.
        - Надолго ли… - усомнился незнакомец. - Надо наблюдать.
        - Дома тоже можно сидеть с закрытыми глазами, - намекнула я.
        - У нее были суицидальные идей? - спросил незнакомец.
        - Нет, - ответил шеф, словно знал меня с детства.
        - Тем не менее, руки лучше связать.
        - Что я сделала?
        Все притихли.
        - Как себя чувствуешь? - обратился ко мне шеф. - Как настроение? Что думаешь делать дальше?
        - Что? Пора искать новую работу?
        Незнакомец усмехнулся.
        - Вега, - сказал он, - у меня там была газета… Да, вот эта. Возьми, прочти внизу объявление, где требуется библиотекарь. - Надо мной захрустела газетная бумага. Шеф подошел так близко, что его тоже можно было взять за пиджак. - Здесь, прочти… Устрой ее туда на полставки. Хорошее заведение. Милые девушки работают. Самое ее место.
        - А в Хартию? - робко спросила я. - Больше не надо?
        - Ты поселиться там надумала? - удивился незнакомец.
        - Семен Семеныч считает, что с Хартией надо повременить, - объяснил шеф. - Пока не пройдет кризис адаптации.
        - Нет! - заявила я. - Лучше в Хартию, чем к милым девушкам.
        - Видишь, - возбудился Семен Семеныч, - у нее уже проявляется ассоциативная доминанта.
        Они вышли в коридор, поспорить о моих перспективах, и плотно закрыли за собой дверь.
        - Индер, - шепотом спросила я, - мне капут?
        - Не знаю, - ответил Индер с присущим ему прямодушием. - Возможно.
        - Меня депортируют, как Юстина?
        - Не думаю.
        - Но с Хартией можно проститься навсегда?
        - Да, видимо, можно…
        - За что?
        Индер не знал, что ответить и тоже вышел из комнаты.
        Что случилось, я поняла вскоре после того, как вновь обрела зрение. Неожиданный мир вдруг открылся мне. В этом мире не существовало ни формы, ни смысла. В нем не было ничего кроме хаоса, и хартианская грамота, плохо усвоенная в командировке, осталась моей единственной возможностью присутствовать в нем. «В сути есть три основы, - утверждала грамота, - дающие иллюзию бытия: в речи есть вдох, выдох и молчание; в образах - угол, линия, окружность; в ощущениях - боль, наслаждение и бесчувствие. Чередование этих основ творит мир из пустоты. Для тех, кто лишен зрения, он невидим; для тех, кто лишен слуха, - беззвучен. Для тех же, кто лишен естества, - нереален».
        В эту философию легко вписывался Адам с ночными прогулками в образе полтергейста, туда же годились все прочие сумасшествия реального мира, в котором я не могла найти себе места. Меня не было видно в нем, словно это не я, а вспомогательная конструкция между хаосом и бытием, которая держится за оба берега, одинаково отторгающих ее. Сидя у бассейна с закрытыми глазами, я не могла слушать звуки воды. В каждой интонации всплеска мне чудились символы. Образы возникали из пустоты. Меня не покидало ощущение, что кто-то говорит со мной на незнакомом языке, а я не имею права жить как глухонемой зевака у края арены, потому что от того, как я пойму скрытую информацию этих образов, зависит восход солнца. Когда я открывала глаза и затыкала уши, тень вишневого дерева на стене являла мне графические символы того же странного языка, от понимания которых восход солнца зависел не в меньшей степени. Я не испытывала ничего кроме страха. Все усвоенные мною грамматические приемы работали вхолостую, формировали понятия, которых не существует в отмеренном мне участке Вселенной. Симметричные предметы казались прелюдией
конца света. Словно мир, едва достигнув гармонии, решил запечатлеть себя в мертвых образах. Прямые углы и ровные плоскости создавали апокалиптическое совершенство, похожее на стены тюремных камер. Я уходила в сад, смотреть на воду, потом запирала себя в шкафу, потом опять уходила в сад. В этой Вселенной теперь не было для меня места, но и бежать из нее было некуда.
        В троллейбусе я доехала до реки и встала у перил моста. Вода казалась гладкой и черной. Небо отражалось в ней и плыло по течению. Но, как только на бегущую воду ложилась тень облака, я снова закрывала глаза. Боялась посмотреть вверх. Облака, как буквы незнакомого алфавита, требовали внимания и прилежания. Только не было учителя, который прочел бы эту грамоту для меня по слогам. В городе меня пугало все. Я, как абориген в мегаполисе, не могла самостоятельно истолковать сигнал светофора и рисковала попасть под асфальтоукладчик. Я шла с толпой, словно дрейфовала по течению и отдыхала, когда чувствовала себя внутри ее безмозглого организма. Это было лучше, чем видеть человеческие глаза. Тысячи глаз. Миллионы слепых, бредущих без поводыря по минному полю.
        На мосту ко мне неосторожно приблизился молодой человек:
        - Вам плохо?
        - Опять ты здесь! - возмутилась я, словно узнала его. Словно мы в прошлой жизни были знакомы. Молодой человек слегка попятился. - Сколько раз я говорила, не подходи к воде! Не смей приближаться! Ты хочешь умереть, как твой несчастный брат? Ты хочешь оставить одних жену и маленького сына? - молодой человек попятился уже не слегка, он, можно сказать, очень быстро побежал, оставив меня одну разбираться с загадкой: как я узнала, что утонул его брат? Впрочем, не исключено, что его брат был все еще жив, но проверять было поздно. Молодой человек быстро перемещался в сторону метро, и мне хватило сил его преследовать только до троллейбусной остановки. Все равно, откуда-то я узнала. Я была абсолютно уверенна, что этот тип рискует, разгуливая по мосту с чугунными перилами. Чтобы проверить свой экстрасенсорный дар, я приблизилась к другому мужчине, странному и дикому, словно отгороженному от меня забором. Источник «забора» я нашла сразу, обойдя вокруг мужчины. Мне повстречалась дама, вероятно, его жена, и я решила вести себя скромнее, чтобы не спугнуть его. Я напряглась, стараясь вспомнить тайные факты его
биографии, но не вспомнила ничего, словно этот мужчина только что прилетел из космоса.
        - Пойдем отсюда, - сказала дама, и в моей руке осталась пустота.
        Оказывается, я держала ее благоверного за рукав. Они пошли, и я не имела морального права задерживать их. К остановке подполз грязный троллейбус, стал выдавливать из себя таких же грязных пассажиров, пассажиры впитывались в тротуар. Я тоже хотела нырнуть в поток, но каждый раз оказывалась одна на острове. Чем сильнее было мое стремление окунуться в жидкость, тем дальше отступал от меня океан, потому что все сущее имело понятие о самом себе, и только я, в отличие от сущего, никакого понятия о себе не имела.
        Семен Семеныч и Вега нашли меня в парке. По рассказам, я сидела у дуба и ковырялась в земле ложкой, вероятно, украденной в столовке. Зачем мне нужен был подкоп под корни дерева, - на этот счет у каждого секторианина свое мнение, и только у меня - никакого. Просто пришли два дядьки и отняли ложку. Мало того, они одели мне на голову черный мешок, потащили к дороге, и ни один прохожий не заступился. Это обстоятельство рассердило меня особенно: беззащитную девушку волокли по улице при всем честном народе, запихивали в машину, и даже милиционер не подошел поинтересоваться личностями похитителей. Я рассердилась так сильно, что, едва оказавшись в модуле, снова села под дерево и стала демонстративно ковырять почву. Вега с Семеном ушли на кухню. Тогда я пересела на клумбу, где Индер сажал тюльпаны, и стала искать в земле луковицы. Потом я уже плохо помню свое поведение, а свидетели не рассказывают. Сознание прояснилось в момент, когда Семеныч поднял меня за ворот и тряхнул так, что чуть не выронил из одежды на грядку.
        - Ты должна выкарабкаться, девочка! - закричал он. - Ты должна! Должна! Если ты не сможешь, мы пропали!
        Я пыталась что-то ответить, но язык не слушался. Семен втащил меня в комнату и прижал к дивану за ворот, который трещал по швам.
        - Если мы потеряем тебя, мы потеряем надежду! Мы потеряем все! - сказал он, и у меня мурашки побежали по коже. - Не дай им сделать с тобой то, что они сделали со мной и с Андреем! У тебя есть силы пройти через это! Только у тебя! Только сейчас! Такой возможности больше не будет. Поняла меня, детка?
        Я глупо таращилась на него и кивала.
        - Ты сделаешь все, что я скажу…
        «Да», - постаралась выдавить из себя я, но получился сдавленный хрип.
        - Ты будешь слушаться, и я вытащу тебя из этого болота!
        «Буду», - пыталась сказать я, но хрип сменился бульканьем.
        - Клянись, что пойдешь с нами до конца!
        «Клянусь», - хотела ответить я, но только крякнула и потеряла сознание.
        В черной камере не было ни углов, ни звуков, ни посторонних предметов. Я ползала в пустоте, пытаясь докричаться до внешнего мира:
        - Это не я, это вы слепые дикари! Это вы в черном ящике, только не хотите признаться.
        Внешний мир не сочувствовал мне. Даже Индер, который всегда жалел больных землян, предпочел обходить стороной место моего заточения.
        - Вы боитесь! - кричала я. - Вам удобнее жить с закрытыми глазами! Вы привыкли к этому, да?
        Тишина отвечала мне со всех сторон космоса. Я не могла ни улечься, ни забыться в этой дикой пустоте, но, в конце концов, успокоилась. Мне стало безразлично и даже немного смешно, только страх и угрызения совести терзали меня, но я привыкла бояться молча, не показывая виду, как человек, привыкший за долгую жизнь к перспективе неминуемой смерти. «Этот мир должен умереть, - решила я. - Это не мы смертные в нем, это он умирает в нас для того, чтобы дать место новому миру».
        Тянулось время. Моя тюрьма расширилась до габаритов комнаты, оставаясь такой же темной, но дела пошли на поправку. Вскоре из внешнего мира появился первый предмет - Мишин баскетбольный мяч. Сначала мы с ним сосуществовали в едином пространстве. Потом я взяла его в руки и, получив удар током, бросила. Если бы ни клятва Семену, черта-с два бы они выманили меня отсюда. Там, снаружи, мне делать было нечего, но Семен заставил меня поклясться, сделать то, чего я не делала никогда прежде. Кто меня тянул за язык? Теперь, когда до желанного покоя оставался один шаг в пропасть. Я снова взяла в руки мяч и стала учиться терпеть боль. В мой мир стали проникать другие предметы. Он наполнялся и постепенно перестал отличаться от того, с которым я простилась, отправляясь в Хартию. Когда Индер выпустил меня на волю, мне показалось, что я только что вернулась домой.
        - Выпей чаю, - сказал Индер, и пригласил меня пересечь запретную черту его рабочих территорий, правда, не далее цветочной стенки, у которой стоял чайный стол.
        На столе грелся чайник, сломанный Адамом, который так и осел в офисе. Над чайником висел глянцевый плакат, из тех, что Миша печатает на своем секретном оборудовании, а затем раздает. В основном его вдохновляют космические виды, морские глубины и Синди Кроуфорд, но Индеру он подарил портрет настоящей ведьмы, глядя на которую, я сначала испугалась, а потом удивилась, где он нашел такую колоритную натуру? Словно сухую змеиную кожу набили соломой, поставили под каждым глазом синяк и начесали дыбом волосы.
        - Это фотография или рисунок? - спросила я.
        Портрет шевельнулся.
        - Это зеркало, - грустно ответил Индер.
        - Поживешь у Алены, пока не вернется Миша, - говорил шеф, а Алена, стоя за его спиной, одобрительно кивала. - Когда появится Миша, он за тобой присмотрит. На улицу не выходить. Алену слушаться, как мать родную.
        - Буду слушаться.
        - Разумеется, - сказал Вега. - Я в этом не сомневаюсь.
        - А что Семен Семеныч? Он будет меня навещать?
        Семен Семеныч больше не появился. Я не успела понять, кто он, откуда взялся, и почему покинул меня сразу, как только выполнил миссию. Я не знала, что незадолго до моего появления в Секториуме, Семен Семеныч таким же странным образом покинул планету. Кто этот тип на самом деле, мне никто не сказал. Вега нашел старика, когда ему было глубоко за восемьдесят. Нашел, чтобы опробовать в Хартии. Говорят, что Семен Семеныч видел все три русские революции, чудом уберегся в гражданскую войну, но в восемнадцатом году был мобилизован на германский фронт. В Великую Отечественную бог его снова миловал, но не защитил от сталинских лагерей. Семен Семеныч стоически пережил все напасти и готов был к новым испытаниям, но Хартия в один прием «сдвинула крышу» старику, превратила этого энергичного пожилого мужчину в развалину, тихо доживающую в укромном уголке Сигирии. В то время Вега был еще неопытен и не знал точно, какой рисунок энцефалограммы должен иметь человек-хартианин, и с каким типом подобные опыты противопоказаны. Семен Семеныч оказался моей зеркальной противоположностью во всем, даже в «синусоидах» мозговой
активности. К примеру, Семен Семеныч ненавидел Мишу Галкина всеми фибрами естества. Как только способно одно живое существо ненавидеть другое. И этот факт имел предысторию.
        Последние годы Семен Семенович Сорокин, будучи постоянным жителем Сигирийской Блазы и, обладаючи земной родословной, имел привычку часто посещать места прежнего обитания, где и напоролся на беспардонный Мишин язык. В результате непродолжительного общения, Семен Семеныч заработал кличку «Эс-Эс». Может быть, из-за элементарной Мишиной лени выговаривать до конца имя и отчество, а может, за свои праворадикальные политические взгляды, не характерные в те времена для широких слоев российского населения. Семен Семеныч был личностью исключительно неординарной и не стыдился выражать мысли вслух, даже если они не соответствовали стандарту восприятия, но на «Эс-Эс» обиделся, и уже тогда невзлюбил Мишу.
        Кроме Миши, Семен Семеныч Сорокин также невзлюбил свою птичью фамилию, решил поправить дело, сменив ее на более благозвучную: Сороковников. И, пока Миша варганил новые документы, Семен Семеныч имел глупость прочесть ему лекцию, о том, что «Эс-Эс» звучит нехорошо; о вреде фашизма в целом и, в частности, о мерзостях холокоста. Миша, в свою очередь, за идей в карман не полез и, выдав гражданину Сороковникову новый паспорт, присовокупил к нему кличку, идеологически противоположную предыдущей: «Семь Сорок». С той поры «Семь Сорок» насмерть приклеилось к несчастному старику.
        Говорят, что Семен Семеныч сгоряча полез в драку. Говорят, даже надавал Мише тумаков, во что трудно поверить, видя разницу в комплекциях. Разве что, благодаря эффекту неожиданности.
        - Ты еврей! - кричал Семен. - Я всегда подозревал, что ты еврей!
        - Я не еврей! - оправдывался Миша. - У меня родители евреи, а я - герой Советского Союза!
        Но Семен Семеныч от Мишиных проделок утратил чувство юмора. Впрочем, это чувство никогда не было ему присуще. Хуже того, Миша Галкин действительно не был евреем, но не любил в этом признаваться. «Евреи уже прошли естественный отбор, - объяснялся он. - А русские к нему и не приближались».
        Семен Семеныч и мне сначала не понравился. В его натуре было что-то, характерное для чиновников и вахтеров: бескомпромиссная убежденность в собственной правоте и раздражительность в адрес тех, кто этой убежденности не разделяет. Но Семен Семеныч умел себя сдерживать. Короче, являл собой мою полную противоположность, в том числе и в отношении к Мише.
        Не смотря на то, что Семен Семеныч был умен и сдержан, Секториум использовал его главным образом как опытное сырье. С него формировалось первичное понятие о том, какими свойствами должен обладать земной хартианин. На нем тестировались вероятные психические отклонения в процессе адаптации. Именно его печальный опыт убедил шефа в том, что новичок, отправляясь в Хартию, не должен знать, какого рода испытание ему предстоит. Что новый хартианин, как человек, впервые упавший в воду, легче выплывет, если не будет знать, какую опасность для жизни может представлять вода. Одним словом, Семена первого окунули в хартианский хаос с головой для того, чтобы затем извлечь и проанализировать результат. Другого метода изучения недоступных глубин у шефа не было. Использовав, старика выбросили с Земли, поскольку здешняя обстановка уже не благоприятствовала его надломленной психике и грозила рецидивами душевных расстройств.
        - Ему стерилизовали локальный архив, - объяснила Алена. - Это значит, чистили память. А тебе не пришлось…
        - А тебе?
        - Я не тот психический тип, у которого едет крыша при виде пары сотен придурков, - заявила она. - Семеныч был первым. Ему и досталось. Психика тоже обладает иммунитетом. Считай, что получила прививку.
        - А Семеныч?
        - Ты понимаешь, чем профилактика болезни отличается от хирургического метода лечения? Ты представляешь себе, что такое искусственная активация мозга? Ты знаешь, как чувствует себя человек, которому вычистили память?
        - Нет, - испугалась я. - А если все обойдется, меня еще раз когда-нибудь пошлют в Хартию?
        - Вот оно! - сказала Алена и выдержала паузу, словно в этот миг получила подтверждение своей самой дерзкой догадки. - Я сразу сказала, их всех туда тянет, как приговоренных на виселицу!
        - Никуда меня не тянет. Даже наоборот.
        - Вот! - повторила она. - Вот, с чего надо было начинать изучение Хартии. Даже не надейся, плутовка, что сможешь меня перехитрить!
        Когда Алена уходила, за мной присматривал Олег Палыч (чтобы я не смылась в Хартию). Он мастерил на кухне Алены полки с резными подставками. Такую работу можно было делать бесконечно, и я заподозрила, что весь этот дизайн интерьера был затеян ради присмотра за мной.
        Чтобы облегчить Палычу жизнь, я тоже приходила на кухню, устраивалась чистить картошку. Мы беседовали. Я, как могла, производила на своего надзирателя положительное впечатление. До такой степени положительное, что Палыч, иной раз, переходил на запретные темы:
        - Ты действительно видишь цифры в цвете? - спрашивал он.
        - Действительно.
        - Ну, и какого цвета четверка?
        - Зеленого.
        - А восьмерка?
        - Бурая.
        Он хмыкнул.
        - Мне, допустим, кажется, что голубая.
        - Правильно. Это ваш «ключ», а то - мой. Они и должны быть разными.
        Палыч переварил информацию, но, как мне показалось, понимания не достиг.
        - А бывают предметы, которые не вызывают у тебя побочных ассоциаций?
        - Бывают, - ответила я. - Это искусственные, незаконченные вещи. Например, доска, которую вы разметили для резки. Я не знаю вашего замысла, и этот предмет выпадает из ассоциативного порядка.
        - Вот, например, деталь от какой-нибудь машины. Ты можешь сказать, от какой именно машины?
        - В одном случае из пяти я могу представить, как выглядит целый агрегат. Если деталь когда-то в нем работала, она хранит в себе матрицу целого предмета.
        - Да что ты говоришь? - удивился он. - Я, например, в трех случаях из пяти могу представить… Но все равно, интересно. Ты же не имеешь дело с техникой. Откуда берется такой опыт на пустом месте?
        - Это не опыт, - ответила я.
        - Тогда что же?
        - Не знаю.
        - Ты скажи, почему этим приемам нельзя научить нормального человека?
        - Вега говорит, что люди слишком привязаны к устойчивым ассоциациям, а если отвязываются, то попадают в дурдом.
        - А ты научишься отвязываться безопасно?
        - Попытаюсь.
        - Гляди-ка! По крайней мере, в отличие от Андрея, ты не производишь впечатления шизофреника.
        - Алена так не считает, - ответила я.
        - Алена за тебя беспокоится.
        Палыч включил дрель и лишил меня возможность уточнить кое-что про Андрея. Чем больше мне хотелось кое-что уточнить, тем сильнее рычала дрель. Чем терпеливее я дожидалась тишины, тем больше отверстий требовалось просверлить в изделии. В конце концов, мне пришлось понять, что этот процесс фатален, и смириться с тем, что еще не настало время.
        Миша вернулся в начале мая, как раз ко Дню Победы, полный здорового оптимизма. Он готов был окунуться в земную жизнь, но шеф вызвал его к себе и испортил настроение. Я наблюдала сквозь стекло, как мой товарищ угасал на глазах, косо поглядывая в мою сторону.
        - Теперь уже все в порядке, - успокоила его я. - Не знаю, что он тебе наговорил…
        - Велел тебя за «чердак» придерживать, - ответил Миша. - Короче, с этой минуты слушаешься только меня.
        Если раньше Миша Галкин посещал меня чуть чаще, чем положено близкому другу и чуть реже, чем законному супругу, то теперь его участие в моей жизни перевалило все допустимые границы:
        - Что за дерьмо плещется у тебя в джакузи?
        - Хартианский плащ.
        - А чего гарью воняет?
        - Я срезала горелую ткань, но еще не выбросила.
        - А почему оно там шевелится?
        - Стирается, потому что…
        - Почему не в стиральной машине?
        - Потому что не влезло.
        - Так надо было накидать порошка, прежде чем включать гидромассаж.
        - Уже давно накидала.
        - Мало. Оно не пенится.
        - Не пенится, потому что порошок такой. Послушай, Миша…
        - Я несу за тебя ответственность.
        - То, что я стираю плащ в джакузи, выглядит, как неадекватное поведение?
        - Еще как…
        - Значит, держать в шкафу грязную одежду, это нормально.
        - Поехали завтра в Нью-Йорк, Джаггера живого слушать? - неожиданно предложил он.
        - Кого?
        - Ага! Не знать, кто такой Джаггер это уже тяжелая форма психического расстройства.
        - Я предпочитаю советскую эстраду.
        - Так я и знал! - воскликнул Миша. - Безнадежный случай. Если еще скажешь, что тащишься от «Ласкового мая», я немедленно позвоню в психушку.
        Именно это я собиралась сказать, но в последний момент побоялась. Мало того, что Миша контролировал меня неотступно, от подъема до отбоя, он еще и работать устроился через мой маломощный компьютер. Натащил в модуль своих приставок, воткнул в порты неизвестные мне приборы, парализовал своей деятельность доступ в городскую телефонную сеть, и лишил меня возможности смотреть телевизор. От его аппаратуры «мялась» картинка, как будто в комнате работала сотня электродрелей.
        Кроме того, что он лишил меня многих бытовых удобств, включая рабочее место, он еще наблюдал мои перемещения по модулю, и выражал недовольство, если я уходила далеко в сад ухаживать за насаждениями Индера. Избежать его бдительного ока я могла только в ванной комнате, опустив жалюзи. И то ненадолго. Спустя час Миша начинал стучать в стекло, требовать аудиенции. Все равно, я являла собой дисциплинированного пациента санатория строгого режима. С утра плавала в бассейне, днем читала книжки, к вечеру готовила что-нибудь из Мишиных любимых блюд, и мы устраивались пировать в саду.
        - Без стрижей скучно, - говорил Миша. - Не могу избавиться от ощущения, что они вылетят из какой-нибудь дырки.
        - Да, - соглашалась я.
        - Вот бы узнать, как они устроились.
        - Хорошо бы.
        - Спроси Птицелова при случае.
        - Обязательно спрошу.
        - Что это значит?
        - А что такое?
        - Тебе же ясно сказано, о Хартии можешь забыть. Что за рецидив?
        - Какой рецидив? Пошутить нельзя?
        - На такие темы нельзя.
        - Ладно, Птицелов никогда не узнает, что товарищ Галкин интересовался судьбой дальних родственников. Для него это останется тайной.
        - Так-то лучше… А теперь ешь, и не смотри на меня, как моль на таблетку нафталина.
        После ужина я опять читала или пыталась настроить телевизор на канал, не реагирующий на Мишину техническую интервенцию. Миша презирал меня за это. Его деятельной натуре было трудно понять, как можно, часами лежа на диване, впитывать в себя всю ту чушь, которую насочиняли алчные до гонораров киношники и тележурналисты. По его убеждению, ни в телевизоре, ни в газетах, ни в журналах ничего нового в принципе быть не может. А книги - это годы, выброшенные впустую. Совсем другое дело красненькая козявка, которую он запустил в поле экрана. Эта штучка вела себя как живая букашка, поворачивала магнитные усики, перебирала лапками по голографической схеме неизвестного мне устройства.
        - Что это? - спросила я.
        - Магнитофилус ползифилис, - с гордостью сообщил Миша.
        - По какому предмету он «ползифилис»?
        - Не узнаешь? - он отдалил предмет, который напомнил очертания орбитальной станции. - Это биомеханический радиоадаптер, ползет на импульсы определенной частоты. Если он воткнется в бортовую камеру, я смогу считывать картинку в реальном режиме.
        - Это наш «Мир»?
        - Не важно. Важно в принципе решить задачу. Следящие устройства меня достали еще на «Вояжерах», но с американским оборудованием работать можно, с советским же… Будь моя воля, я бы запретил русским приближаться к технике! Проще воткнуть адаптер, чем снять информацию с их прибора.
        - Не получается?
        - Получится, - заверил Миша. - Никуда не денется. Нет, ты посмотри, что он вытворяет! Куда он лезет, объясни мне? Что там может быть?
        Алая букашка ползла себе и ползла по светлому корпусу станции. Ничего странного в ее поведении я не увидела, но Миша насторожился:
        - Или у тебя в столе работает излучатель на тех же частотах, что пишущие камеры?
        - Господи, откуда?
        Миша, не церемонясь, стал открывать ящики, но нашел там только бумагу.
        - Его постоянно сносит в левый бок, - он перевернул изображение станции, но букашка обползла ее по кругу, и снова устремилась к моим ящикам.
        - Что-то у тебя в столе? - настаивал Миша. - Мне же не мерещится.
        - Можешь обыскать еще раз, - предложила я и вышла.
        Хитрить не имело смысла. Миша сам был хитер, и, если я попала под подозрение, рано или поздно его могучая «интеллектуальная машина» доползала до истины и «втыкалась» в самую ее сердцевину. Тем более что источник излучения был зарыт мною лично в кашпо под фикусом и находился как раз рядом с ящиками стола. Когда-то я решила, что это самый надежный тайник в огромном модуле, но нелепое стечение обстоятельств расставило все по местам.
        Как только Миша отлучился, я выкопала предмет и перепрятала в клумбу. «Пускай поищет», - наивно решила я, но поняла свою ошибку слишком поздно.
        - А ну-ка, поди сюда, - позвал Миша сразу, как только вернулся за рабочий стол. - Перепрятала?
        - Чего?
        - Сама знаешь, чего. Давай быстро тащи сюда это…
        - Что тащить-то?
        - Я что, неясно выразился? Что спрятала, то и тащи.
        - Что я спрятала?
        - Нет, вы только на нее полюбуйтесь! Ты меня за идиота держишь или не воткнулась в родной язык? Я сказал, тащи, и не вижу, чтобы ты побежала!
        Не знаю, как мне удалось отбиться. Наверно, отступать было некуда. За такую контрабанду мне грозила как минимум депортация на орбиту Плутона без шубы и теплых ботинок. Отвоевав себе короткий тайм-аут, я уединилась в ванной, запершись на все замки. Однако участь моя была решена, потому что найти запрятанный предмет, имея мобильный компьютер с «магнитофилусом ползифилисом» было легче, чем поставить точку на плоскости координат, имея значения «икс» и «игрек». В Мишином распоряжении был миллион модификаций переносной компьютерной техники и громадный опыт поиска на поверхности соседних планет запчастей «Марсиона». Поэтому, едва вернувшись из ванной, я сразу увидела свой параллелепипед, выпачканный в черноземе, на столе перед рассерженным Мишей.
        - Что это? - спросил он, вытирая руки полотенцем.
        - Не знаю. Это оказалось у меня случайно. Я его заметила только в посадочной капсуле.
        - Ты что, не прошла в Хартии карантин?
        - Прошла, конечно.
        - Тогда, как получилось, что он не распознался?
        - Понимаешь, я думала, что эта штука останется у Юстина. Я была в таком состоянии… А когда прошла посадочные порты, смотрю - она в кармане.
        - В каком состоянии? - насторожился Миша. - У тебя и в Хартии «чердак» плавал?
        - С какой стати? Все началось уже на Земле.
        - Ты уверена?
        - Можешь допросить Юстина.
        - Могу, - согласился он. - И сделаю это. Провалов памяти в Хартии не было?
        - Не помню.
        - Бесподобно! - воскликнул он, и, завернув в полотенце мой хартианский трофей, устремился к лифту.
        - Миша, я бы нашла способ избавиться от него! - но Миша меня не слушал. - Что это, ты можешь объяснить?
        В лифте он обернулся и строго посмотрел на меня:
        - Сиди здесь, пока не вернусь. Смоешься - найду, задницу надеру, поняла?
        Сказать, что я не находила себе места, значило польстить моему самообладанию. В таком состоянии можно было только прыгать с небоскреба или ложиться под поезд. Ужаснее всего была мысль, что пора выбираться на грунт и бежать без остановки по родной планете, пока не заработала депортацию за пределы Галактики. Надо было уносить задницу подальше от конторы, пока цела. Между приступами отчаяния я брала себя в руки и старалась «не упасть раньше выстрела», но, анализируя ситуацию, понимала, что выстрел давно прозвучал, залповый из всех орудий, и я уже в общих чертах покойник, но по инерции еще прикидываюсь живой.
        Прежде чем решиться на отчаянный поступок, мне следовало разыскать Мишу и спросить напрямую, друг он мне или кто? С этой целью я стала названивать по телефонам, а потом, не дождавшись ответа, вломилась к нему в модуль. В модуле Миши не было сто лет, я отправилась в офис. Пол шатался, когда я шла пор коридору. Гробовая тишина стояла вокруг, прозрачная, как в аквариуме. Только в кабинете шефа я заметила тихое собрание, состоящее из самого шефа, Миши, Индера и Адама. Все они в едином порыве столпились у компьютерного экрана. Приблизившись, я услышала знакомые вопли, а, приоткрыв дверь, убедилась, что мне не послышалось. Это были мои вопли, издаваемые мною в Хартии в период последней командировки. Кажется, тот самый эпизод, когда я ломала вертолет, садившийся на площадь перед срамным заведением. Короче, все мое бесподобное поведение было предательски записано в маленькой черной коробочке, которая по недоразумению или по подлому умыслу Юстина, увязалась за мной на Землю.
        Иллюзий не осталось. Публика так увлеклась просмотром ролика, что не заметила ни моего появления, ни ухода. Вернувшись в модуль, я собрала чемодан, оставила на холодильнике записку, чтобы не искали и не беспокоились. Подумав немного, я переложила записку на сковородку с котлетами, чтобы Миша точно ее нашел. Мои последние «теплые слова» относились к нему. Только стоило ли выяснять отношения? Если разобраться, эта странная контора сделала для меня гораздо больше, чем я для нее. Хотя, никто не сможет упрекнуть меня в том, что я плохо старалась. И тут меня осенило: пилот разломанного вертолета, который швырнул мне этот злосчастный предмет, оказывается, понял, что я прошу пишущее устройство! Понял, хотя и не был хартианином. Он относился к техническим службам, как и Юстин. Значит, мне не показалось! Из меня действительно мог выйти толк, - осенило меня. Но, постояв немного над раскрытым чемоданом, я вспомнила, что теперь это уже не имеет значения.
        На вокзале мне пришлось выстоять очередь. Приблизившись к кассе, я все еще не решила, куда бежать. К счастью, касса закрылась перед носом, предоставив мне возможность еще раз подумать. Я решила, что это судьба, что все еще, может быть, утрясется, но на всякий случай заняла очередь в соседнее окно и вышла на улицу. Прощания с Минском не получалось. Что-то мешало. Что-то подсказывало мне: ехать не стоит. Что-то толкало обратно. Измучившись сомненьями, я примчалась в свою хижину, кинула наверху чемодан и спустилась лифтом прямо в офис.
        Шеф и компания оказались на месте. Все с интересом и участием продолжали наблюдать мои шизофренические похождения. Только теперь зрители размещались с комфортом, перед большим экраном, растянутым на стене, как в зале кинотеатра, а их бессовестные физиономии лоснились от смеха. Не успела я открыть дверь в кабинет, оттуда грянул такой хохот, что меня опять понесло на вокзал.
        Вечером я взяла билет до Адлера и устроилась в зале ожидания. До поезда можно было поспать. Денег хватало на то, чтобы снять квартиру и жить, пока не найдется работа. Близость к морю радовала детскими воспоминаниями. Еще больше радовало то, что секториане на Черноморских курортах не появляются, все больше предпочитают Адриатику. Мои расчеты были вполне реальны: либо я найду работу, либо поступлю в ближайшее учебное заведение. Начнется другая жизнь. Рано или поздно, я заставлю себя забыть обо всем, что еще вчера считала смыслом жизни. Пройдут годы, и я уже не буду уверена, что все это происходило наяву. С этой мыслью я задремала, а когда очнулась, случилось страшное: передо мной стоял Миша Галкин и нагло улыбался.
        - Я же сказал, задницу надеру! - напомнил он.
        «Сон», - решила я, и снова попыталась забыться, но чем больше старалась, тем быстрее реальность наползала на мой размякший от дремоты рассудок.
        - Пошли, - сказал Миша и схватил меня за чемодан.
        Я вышла за ним на улицу.
        - Где у вас тут такси?
        - Миша, - спросила я, как можно спокойнее, - ты случайно не «свинья» по гороскопу?
        - Вообще-то, я «козел» по гороскопу, - признался он. - В год «козла» родился. А что, заметно?
        - Мне все-таки кажется, что «свинья».
        Миша снова оскалился нахальной улыбкой.
        - Обиделась?
        - Да нет, пожалуйста… Можешь и дальше обращаться со мной, как с дурочкой.
        - Обиделась, - удостоверился Миша и поставил чемодан. - Я и вправду «козел». Надо было сразу объяснить, что эти параллелепипеды выглядят как энергобатареи. Их в руки опасно брать, а ты…
        - Что же тебе помешало объяснить?
        - Как сказать… Не хотел пугать тебя раньше времени. В худшем случае, тебя пришлось бы отправить на лечение в Сигу, и то без гарантий, что не останешься калекой.
        - А в лучшем? Поржать с меня?
        - Во-первых, мы ржали не с тебя, а с Юстаса, - ответил Миша. - А во-вторых… - он стал вдруг неожиданно серьезен.
        - Что «во-вторых»?
        - Во-вторых, ты отправляешься в Хартию с первой попутной «кастрюлей». Шеф сказал: если она после такого очухалась, можно уже не бояться.
        В ближайшие выходные мы с Мишей снова посетили Птичий рынок и увидели там прошлогодний ассортимент, дополненный, разве что, большим длиннохвостым попугаем, собравшим вокруг себя толпу зевак.
        - Я думаю, - рассуждал Миша, - что Птицелова интересуют летные характеристики, а не яркость оперения.
        - Вне всякого сомнения, - соглашалась я.
        - Круче стрижа мы тут все равно ничего не найдем.
        - Мы даже стрижа не найдем. Может быть, канарейку?
        - Вот опять! - обиделся Миша. - Ты каким местом меня слушала? Канарейка - это отстой. Чем она лучше банального воробья?
        - Она компактная и к клетке привыкшая.
        - На канарейку Птицелов не клюнет. Нужно нечто особенное.
        Мы обошли ряды и чуть не поругались, наткнувшись на продавца ловчего сокола, который третировал нас еще год назад. Правда, сокола при нем не было, а цену он согласился назвать только в присутствии вооруженной охраны. Я была согласна даже на бойцового петуха, но Миша подошел к решению проблемы со всей ответственностью:
        - Вот если бы достать колибри! - сказал он. - Ты представляешь, как летают колибри? И вперед, и назад, и в воздухе зависают, как сиговы «тарелки». Клянусь, твой флионер подобных конструкций в бреду не видел. К тому же они мелкие, как клопы.
        - Ты где-нибудь видишь колибри?
        Миша решительно извлек из кармана телефон и стал набирать километровый ряд цифр.
        - Куда ты звонишь?
        - В Париж, - объяснил он. - У них экзотику достать проще, чем у нас свежую курицу в гастрономе. Этьен, хэлло! Итс Мишель Галкин сэз! - завопил он.
        Народ шарахнулся от нас в стороны. Все время, пока Мишель Галкин на очень плохом английском ставил задачу перед застигнутым врасплох Этьеном, я тщетно пыталась отвести его в укромное место. На нас, оборванцев с мобильниками, готовых купить жар-птицу, и без того поглядывали косо. В конце концов, ко мне подошли:
        - Чем интересуешься?
        - Колибри, - ответила я.
        - Сколько платишь?
        - А сколько надо?
        Качок в черной куртке хмуро улыбнулся.
        - Пять «тонн» зеленых устроит?
        - Устроит.
        - Через три месяца.
        - Нет, через неделю. За срочность - «тонна» сверху.
        Качок перестал улыбаться, словно услышал неприличное слово.
        - Слышь, выбери себе попугая и не выделывайся, - сказал он, указывая на торговые ряды. - Иди вон к тому мужику, он те выберет…
        - Когда мне понадобится попугай, я непременно подойду мужику. Сейчас мне нужен колибри.
        - Ты, типа, знаешь, что это за птица?
        - Мой друг, - ответила я, - член общества «Орнитологов против ядерной угрозы». Сейчас он все тебе объяснит.
        Тем временем друг закончил пугать народ английским и обратил внимание на то, что ко мне привязался незнакомый тип.
        - А без колибри ядерную угрозу никак нельзя того?.. - спросил тип.
        - Никак, - заявили мы. - Без колибри ничего не получится. - И посредник с миром убрался восвояси.
        - По-моему, нас тут держат за психов? - предположил Миша.
        - По-моему, у них есть для этого основания, - ответила я.
        Вечером мы узрели на мониторе физиономию Этьена. Кто из них хуже говорил по-английски - очень большой вопрос. Как они при этом ухитрялись понимать друг друга - для меня вовсе непостижимо. Думаю, Хартия заинтересовалась бы этим феноменом больше, чем полетом экзотических птиц.
        - Тащи сюда толстый словарь, - сказал Миша, и я лишилась возможности наблюдать процесс их общения. - Посмотри, как будет «заклевать насмерть».
        - Кого «заклевать»?
        - Этот дурак филина притащил. Надо объяснить, чтобы оттащил обратно, пока тот филин им же не отобедал. Посмотри в английском. Если не найдешь, посмотри во французском. Надеюсь, он поймет по-французски. - Этьен проводил меня сочувствующим взглядом с монитора. - Он говорит, что может заказать колибри, но это будет нескоро. Скоро только чучело. Нам нужно чучело колибри?
        - Не нужно.
        - Так объясни этому барану, черт бы его побрал! Если б я жил в Париже, я бы живого мамонта достал!
        По-французски Этьен тоже не понял, не смотря на то, что Миша произносил нужные слова по буквам. Он понял только тогда, когда я написала их на планшетке сканера. Этьен попросил за него не беспокоиться, объяснил, что филин мал и дурен, взамен он потребовал от нас запись полета флиона, точно также выписывая на планшетке русские слова. На что Миша показал ему интернациональную «фигу», а я, как смогла, за нее извинилась.
        До ночи мы обзванивали секторианских агентов, которые могли иметь доступ к экзотической фауне. Дошла очередь до шефа, и энтузиазм пошел на спад.
        - Привет, шеф! Нужно достать парочку колибри… - обречено сказал Миша. Что ответил Вега, мне неведомо, только на этом Мишино терпение лопнуло. - Что же мне самому бежать с сачком в тропики? Там же комары здоровые, как кони!
        - Заклюют насмерть, - подсказала я.
        - Нет, я добуду эту тварь! Из принципа! Чего бы мне ни стоило! - поклялся Миша и лег спать в моем рабочем кабинете.
        Утром я растолкала его спозаранку.
        - Ну ее к чертям, эту Москву, - сказал Миша. - Давай еще раз прогуляемся по Минскому базару.
        Когда мы возвращались домой, едва волоча ноги от усталости, Миша все еще излучал оптимизм.
        - Ждать нельзя, - говорила я. - Через месяц пойдет «кастрюля» на Диск. Упускать такую возможность глупо.
        - Глупо, - соглашался Миша. - Но, что я сделаю? Не продаются эти твари. Вези кенаря. В следующий раз мы загодя заказ сделаем.
        - Кенарь - это отстой.
        - Вези утку. Вон их сколько на реке…
        - Кинь идею, Миша. Должен быть какой-то выход. Не с уткой же, в самом деле, ехать.
        - Идею не кинешь, - ответил он. - Господь бог сам их на головы роняет…
        И, словно в подтверждение сказанному, сверху, прямо с неба, что-то пролетело со свистом и шлепнулось нам под ноги, будто камень. Упало и отскочило в траву от утоптанной грунтовой дорожки.
        - Спокойно, - сказал Миша, - это майский жук, - и вынул из травы огромного жука с поджатыми лапками. - Хорошо, не по голове отоварил.
        - Он умер?
        - Ничего подобного. Он спал и свалился с ветки. На, отвези Птицелову, и пусть подавится.
        - Ой…
        - Не бойся, не укусит, - сказал он, перекладывая сонного жука на мою ладонь. - Серьезно говорю, сколько я их в детстве мучил, ни разу не укусили. Самое доброе создание в мире жуков. Возьми, в кармане пронесешь через карантины.
        - Он какой-то контуженный.
        - Спит, говорю же тебе! Хочешь, свежих натрясу? Подставляй сумку.
        Миша взялся за ствол молодого каштана, и жуки посыпались вниз, как орехи. Один даже завалился ему за шиворот.
        - Столько хватит? Все! Птицелов, считай, у нас на крючке!
        - Но, Миша, мы же договорились…
        - В крайнем случае, - заверил Миша, удовлетворенно потирая руки, - суп из них сварит.
        Глава 10. «ЖУЧИНЫЙ СУП»
        На посадочный карантин я явилась с тремя коробками. В одной лежал хартианский наряд с обширной заплатой на горелом месте, в другой - жуки для Птицелова, в третьей - фрукты и «Беломор». Адам добавил четвертую, размером с несколько томов Большой Советской Энциклопедии: «Юстасу от Алекса», жирно обработанную герметиком и перевязанную подарочным бантом. Сначала я подумала, что это книги, но вес не соответствовал предположению. На ленте, как на траурном венке, было написано: «От Миши, Адама, Этьена, Олега, Петра и Веги с пожеланием счастья».
        - У него день рождения? - спросила я.
        - Вроде того, - ответил Адам, и сунул под бант конверт. - Сначала отдашь письмо, - предупредил он. - Потом коробку. Пока не прочтет, не давай.
        После посадки в капсулу, оставшись с коробкой наедине, я применила к ней хартианскую методику… Корабль набирал скорость в направлении Диска, снотворное лежало рядом, все погружалось в «резиновую» тишину, только моя возбужденная интуиция рыла дыру в подарочной оболочке. С трудом мне удалось слепить примитивную матрицу находящегося внутри предмета: изуродованного монстра, несущего в себе обман чувств и сумятицу впечатлений. Эта вещь явилась мне в кровавых тонах и подействовала угнетающе. Пока я раскодировала метаморфозу подсознания, сон настиг меня.
        - С днем рождения! - приветствовала я Юстина, когда рев двигателей стих и позволил мне слышать собственный голос.
        Юстин вывалился из салона с озадаченным выражением лица и сразу выхватил у меня из рук папиросы.
        - Который ща день на Земле?
        - Начало июля.
        - Дык, я, кажись, в январе родилси?..
        - Ты не напутал?
        - Хрена терь разберешь, - сказал он, прикуривая, - можа и напутал.
        - Это не все. Пообещай показать, что они тебе прислали.
        Юстин развернул письмо. «Только не показывай Ирке», - было написано в верхней строке.
        - Ладно, - расстроилась я и вручила ящик. - Поехали.
        Птицелов подсел ко мне перед началом представления. Принял жестяную банку с дырочками для вентиляции, запустил туда пятерню, и некоторое время шарил, в надежде отыскать что-нибудь пернатое. Чем дольше шарил, тем более обескураженным становилось выражение его лица. В конце концов, он сунул нос в банку и выудил жука вместе с травой, которую я подстелила им для пищи и комфорта. Жук схватил Птицелов лапками за палец и пополз. Птицелов наблюдал его с тем же обескураженным выражением…
        - Кто тут?
        - Майский жук, - доложила я. Меня распирало от нетерпения. Я знала, что он спросит потом, как удивится, когда я отвечу, как не поверит…
        - Тут летающая особь должна быть.
        - Он летающий.
        - Думаю, нет.
        - Еще как летает.
        Птицелов удивился и подверг жука умозрительному анализу.
        - Только в невесомости, - заключил он.
        - В планетарной гравитации, на собственных крыльях, и, что примечательно, даже при невысокой плотности атмосферы.
        Умозрительный анализ был продолжен, но заключение не изменилось:
        - Думаю, этому невозможно лететь.
        Против откровенной глупости я затруднилась найти аргумент. По счастью, представление началось. На арену вышел новичок, встал на колени, напрягся, потребовал тишины. Трибуны замерли в ожидании, а мои жуки завозились. Самый главный и самый толстый жук, которого только что мучил неблагодарный заказчик, раскрыл хитиновый панцирь и стал расправлять крылья. Я захлопнула коробку, прикрыла ее подолом, и выступающий снова был вынужден требовать тишины, на этот раз от меня. Мы замерли в ожидании. Ждали все. По трибунам пошла дрожь, лица собравшихся стали настороженными. Что-то необычное намечалось на старом добром зрелищном месте. Дрожь перешла в монотонный гул, стала растекаться от арены к верхним ярусам цирка, словно тяжело нагруженный самолет пытался противостоять гравитации. Фундамент стал ритмично вибрировать под трибуной, а эпицентр этого неожиданного катаклизма находился как раз у меня под ногами.
        Птицелов выпучил глаза и замер, объятый недоумением. Выступающий стал припадать ухом к арене, выискивая источник безобразия. Мы с Птицеловом являли собой две статуи, полные достоинства и безучастия, до тех пор, пока жук не стукнулся о крышку и не упал в траву.
        Птицелов окаменел до конца представления, словно ввел себя в транс, впал в анабиоз или провалился в спячку с открытыми глазами. Как только аудитория опустела, он упал на четвереньки перед банкой.
        - Я должен видеть, - повторял он как заклинание и раскладывал жуков на бортике арены. - Я должен сам видеть…
        Жуки расползались, Птицелов терпеливо складывал их в кучу, пока самый главный и толстый опять не завелся на взлет. Едва хитиновые пластины приподнялись, Птицелов снова остолбенел. Казалось, до последнего момента он отказывался верить глазам. Он не верил даже тогда, когда жук полетел-таки низко над ареной.
        - Такого нельзя было представить, - окончательно постановил он. - Я первый раз видел, что так делают.
        После представления мы пошли прогуляться. Птицелов был слегка не в себе, плохо реагировал и на вопросы отвечал не по смыслу.
        - Я надеялась, ты со мной позанимаешься в этот раз. На Земле мне не хватает учителя, здесь - времени не хватает. Знаешь, что мне дольше суток запретили находиться в зоне цирков? - Птицелову было наплевать на мои проблемы. - Давай, понесу жуков? Они ко мне привыкли. - Птицелов не отдал коробку, которая клокотала и вибрировала у него в руках. - Конечно, это не самый летучий экземпляр. Я подумала, если тебе понравится идея, можно будет в следующий раз привезти мух. Они летают как пули, быстрее, чем стрижи. Жаль, что ты торопишься. Я бы с удовольствием позанималась. Здесь мне проще это делать, чем дома. Да! Если я расскажу, что со мной приключилось после прошлой поездки, ты не поверишь. Я думала, все! Больше не увижу ни Хартии, ни тебя. Год назад я подумать не могла, что меня это так расстроит…
        Птицелов представлял только крылатое насекомое, мысли в его загруженной голове формировались с трудом:
        - Что я услышал? - спросил он и остановился. - Жук летит быстрее стрижа?
        - Не жук, а муха. Она устроена не так, как птица, и летает гораздо быстрее.
        - Как устроена?
        - Я привезу, и сам увидишь.
        - Привези.
        Он успокоился, и мы снова пошли рядом.
        - Знаешь, я по тебе скучала, - зачем-то сказала я, но Птицелова это тоже, к счастью, не взволновало.
        Кроме него мне некому было излить впечатления. Почему-то я была уверенна, что он когда-то чувствовал то же самое, а потом представила свою сентиментальную болтовню со стороны и сама себе напомнила Пятачка, увязавшегося за Винни Пухом. Куда этот «медведь» повлек за собой маленького болтливого «поросенка», я предпочитала не догадываться.
        - Биомеханика не объясняет процесс. Биомеханику ты в школе не усвоила, - сказал он.
        - Может быть, наши мухи не усвоили в школе биомеханику, но это не мешает им летать быстрее птиц.
        Мы зашли под купол, где в прошлый приезд начались мои приключения, сели и замолчали. Точнее, я замолчала. Птицелов и так был немногословен. Я надеялась на новый урок, моя голова была как никогда ясной, а у учителя еще оставалась в запасе пара минут.
        - Ты должна меня пригласить, - вдруг сказал он.
        - На Землю?
        - Конечно.
        - Зачем? Клянусь, я привезу тебе муху.
        - Если я приглашусь на Землю, тогда тебя приглашу на Флио. Это просто.
        - Что? - не поверила я. - Ты хочешь пригласить меня к себе в гости?
        - К планете Флио, - пояснил Птицелов. - Мне приятно тебе показать Флио. Я хочу, чтобы ты удивилась, потому что сегодня удивился я. Это приятно.
        - Ты покажешь мне настоящие флионы? Милый мой, я и так привезу тебе массу всякой летучей твари, которую только смогу поймать. Считай, что ты уже удивил меня на полный чемодан. Нет, ты действительно хочешь мне показать флионы?
        - Я буду доволен, - ответил Птицелов. - Мне приятно так сделать.
        Насчет своей ясной головы я поторопилась. Впрочем, я могла неправильно его понять. Птицелов говорил тяжело, особенно, когда его мысли бродили в стороне от предмета разговора.
        - Ты, в самом деле, хочешь меня звать на Флио?
        - Да, - подтвердил он, чем обезоружил меня окончательно.
        - Но мне нельзя. Я должна говорить с шефом.
        - Говори, - сказал он.
        - Вообще-то, я у начальства на плохом счету. Наверно, меня отпустят нескоро.
        - Можно ждать.
        - Зачем я тебе?
        - Так хочу, - ответил он, коротко и ясно.
        Урок не состоялся. Мы сидели на тесной арене, играли в молчанку. Не могли дождаться, когда нам представится возможность избавиться друг от друга. Впрочем, не знаю. Похоже, Птицелова ничуть не тяготили длинные паузы в разговоре. «С чего бы вдруг? - думала я. - Обычно он только и делает, что ищет повод от меня смыться». Логическая задача не решалась, и я мысленно поставила себе первую двойку в новом учебном семестре.
        - Как ты думаешь, - спросила я, - отчего образовались цирки? Наши считают, что грунт бомбили с орбиты тепловыми лучами, уменьшая радиус.
        - Так было.
        - Ты думаешь?
        - Я знаю.
        - Может быть, ты знаешь, зачем? - Мой собеседник примолк, не решился выдать государственную тайну. - Наши считают, что таким образом затыкали выводящие каналы какого-то мощного природного излучателя. Так или нет?
        - Здесь тело алгония, - сказал Птицелов.
        - Нет такого слова. Может быть, «агония»? Впрочем, такого слова тоже нет.
        - Алгоний, - повторил Птицелов, - светлое вещество Вселенной.
        - Объясняй.
        - Есть темное вещество, - объяснил он, - есть светлое, - и снова погрузился в размышления о майских жуках. - Из них строится невидимая Вселенная, - уточнил он, когда я отчаялась дождаться пояснений.
        - А…
        - Темное вещество - магнетик, светлое вещество - алгоний.
        На этот раз мы замолчали надолго. Я - потому что не решалась обнаружить свою некомпетентность, он - потому что снова думал о жуках.
        - Оно присутствует в недрах планеты? В смысле, алгоний?
        - Алгоний везде, - ответил немногословный флионер. - Здесь тело алгония.
        - То есть, здесь он в такой концентрации, что его можно пощупать? - догадалась я.
        - Алгоний не надо щупать. Он здесь.
        - Откуда ты знаешь?
        Блуждающий взгляд Птицелова остановился на мне, словно он забыл, кто я такая и откуда взялась.
        - Наверно, тело алгония дает такое сильное излучение?
        Его взгляд переместился на потолок, едва тлеющий алгоническим излучением.
        - Здесь такой свет, - произнес он. - Ты должна видеть белую массу в спектре. Свет другой на Земле.
        - Нет, на Земле свет такой же.
        Жучиные мысли Птицелова слегка потеснились.
        - Да, - сказал он, словно я допустила ошибку в основном понятии, - свет на Земле другой.
        - Нет, свет на Земле такой же, как в светящихся цирках. В дороге он другой, в космопортах, в челноках, в лифтах и капсулах. Но в цирках - точно такой же.
        - Тогда тело алгония на Земле тоже присутствует, - предположил Птицелов.
        - Вряд ли, шеф бы знал.
        - Присутствует, если белая зона спектра есть.
        - Нету. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Где белый?
        Птицелов проанализировал информацию.
        - Да, - подтвердил он. - Белое смещение в коротких волнах. Тело присутствует.
        - Где?
        - Голубой, - объяснил Птицелов. - Белое смещение синего диапазона. Порядок должен быть такой: красный, желтый, синий. Это правильный порядок.
        Моих знаний в области физической оптики не хватило, чтобы возразить. Наше время истекало, я опять увозила на Землю вопросы, вместо того, чтобы искать ответы на них.
        - Скажи, пожалуйста, - спросила я, - если это действительно так, тело алгония может повлиять на развитие цивилизации?
        - Не скажу, - ответил мой наставник. - Я могу сказать, когда увижу Землю. - Он поднялся, поправил плащ и поместил в карман коробку с жуками. - Тело алгония всегда влияет.
        Я вышла за ним следом, не понимая, что я должна спросить, и как мне деликатнее подступиться к этому архиву информации, пока он не закрылся для меня еще на полгода.
        - А почему одни цирки светятся, а другие нет? - спросила я, хотя более бестолковый вопрос трудно было представить. - Это из-за давления вещества, да?
        - Да, - ответил Птицелов.
        - Поэтому крупные цирки светятся чаще и ярче, да?
        - Да.
        - А мелкие - реже, потому что узкие каналы?
        - Да, - терпеливо отвечал он.
        - И что, нормальный спектр действительно должен состоять из шести цветов?
        - Нормального спектра нет. Есть разные.
        - Скажи, пожалуйста, отчего образуется тело алгония в планетах?
        Птицелов остановился и задумался.
        «Ага, - решила я. - В точку попала».
        - Едь на Флио сейчас, - вдруг сказал он.
        - Не могу.
        - Год ты на Флио. Потом - на Земле.
        - Прости, не могу сейчас, - я даже попятилась, а Птицелов сделал шаг в мою сторону.
        - Почему?
        - Не могу. Я несвободный человек. У меня обязательства. Нет, не уговаривай. Я же сказала, в следующий раз. И вообще, дальше иди один, а я возвращаюсь.
        Птицелов сначала сделал несколько шагов в направлении транспортных площадок, но вернулся с тем же самым дурацким словечком:
        - Почему?
        - Не скажу, - уперлась я.
        - Ты боишься?
        - Да, я боюсь.
        - Тебе не сделают вред.
        - Мне шеф запретил без спроса посещать незнакомые места, - объяснила я, продолжая пятиться. - Я однажды сходила без спроса, видишь, какая заплата у меня сзади? Все! Больше не хочу. Разрешит шеф, тогда другое дело. - Для наглядности, я развернула подол. - Видишь, какой мне вред причинили?
        - Где? - спросил Птицелов, и я с удовольствием указала в сторону цирка, который однажды так его возмутил.
        В глубине души я надеялась, что он знает, кому следует надавать за это по шее, но Птицелов ловко схватил меня за плащ.
        - Войдем туда.
        Купол срамного места едва сиял на горизонте, но я узнала бы его среди прочих по вдавленной верхушке, словно прижатой к поверхности планеты.
        - Нет! - испугалась я и упала на четвереньки, но Птицелов одной рукой поставил меня на ноги.
        - Войдем сейчас. Ты не должна бояться. Я не позволю тебе бояться. Это стыдно.
        Освободиться от его хватки не было никакой возможности. Желания преодолевать этот психологический барьер не было и подавно. Мне хотелось только убежать в порт, уединиться и трезво осмыслить странное вещество, которому опытный хартианин не смог найти эквивалент в моем родном языке. У Птицелова были другие планы.
        - Со мной там не сделают ничего плохого? - на всякий случай спросила я.
        Ответа не последовало. Все, что происходит в этом заведении, мой товарищ считал срамом несусветным. А действующих лиц, вероятно, относил к низшей категории существ, не годящихся даже для того, чтобы навредить достойному хартианину.
        Уверенной рукой он провел меня сквозь штору, словно сам являлся завсегдатаем. Мы оказались под потолком, на балконе, сплетенном из канатов. Под нами открывалась пропасть. В пропасть тянулись веревки, шесты, петли. Здесь не было зрительских мест. Внутреннее пространство напоминало перевернутый вверх дном котелок, утопленный в грунте. Нижняя площадь сверху казалась огромной. Снизу доносились ритмичные удары и лязг пружин. Канаты, свисающие с потолка, шевелились и беспорядочно вибрировали. Точно также беспорядочно вибрировало мое сердце от предчувствия непристойных зрелищ. А это всего лишь крупный как кабан гуманоид совершал ритмичные прыжки на батуте. Подлетал вверх, переворачивался, и снова ударялся о пружины, то ли задницей, то ли головой, - с высоты было не понять, но это занятие доставляло ему наркотическое удовольствие. Похоже, именно за это местная публика была презираема Птицеловом. «Какой срам! - повторял он, глядя на все это. - Какой срам!»
        Внизу ощущалась бодрая спортивная возня. То ли устанавливались качели, то ли катапульта на резинках. Мне удалось рассмотреть только верхушку агрегата и светящееся кольцо, которое само бегало по арене, доставляя неприличное удовольствие существу, укрепившемуся внутри. По ребристому канату вверх прямо на нас карабкался хартианин, в котором я узнала своего давнего собеседника. В первый день он охотнее других циркачей атаковал меня вопросами.
        - Что здесь делают флионеры? - спросил он, заметив на балконе Птицелова и, не дожидаясь ответа, поехал вниз.
        - Срам! - последний раз произнес Птицелов, уводя меня к выходу.
        Действительно, нам, флионерам, в этом сомнительном заведении делать было нечего.
        За Птицеловом прилетел левитационный «колокол», похожий на граненый стакан. Такие машины летали бесшумно, не то, что наш простецкий транспорт. Они были рассчитаны на одну-две персоны, в них можно было только стоять, но такие устройства могли приземляться в любой точке цирковой зоны. Единственным их недостатком была низкая скорость; с другой стороны, «стаканы» могли самостоятельно выходить на орбиту, избавляя своих хозяев от необходимости пользоваться портом и челноками.
        - Повезу… - пригласил Птицелов, но Юстин уже вылетел за мной. Было неловко разворачивать его с середины дороги.
        - В другой раз, - сказала я на прощанье.
        - Другой раз гостишься на Флио, - напомнил он.
        - Гощусь, - подтвердила я, и с завистью проводила взглядом «колокол», который, мягко оторвавшись от плит, поплыл, не набирая высоты.
        «Действительно, - думала я, - надо ли подниматься, если в Хартии не растут деревья и не бегают жирафы. Но почему-то самый короткий путь преодоления силы тяжести направлен вертикально в небо. Флионеры, должно быть, сильно отличаются от людей, так же, как Флио от Земли. Возможно, землянам совершенно нечего делать на Флио».
        Мне на раздумья оставался год. Все шло прекрасно. И то, что мне стала понятна без перевода фраза, сказанная «канатным наркоманом», обнадежило. Только на Земле не должно, не может быть залежей алгония. Иначе, почему я не могу слушать без «переводчика» CNN? Что-то мы напутали с Птицеловом в попытках понять друг друга. Наверно, я слишком торопилась. Стоило бы остаться, вникнуть в детали, но мой учитель уже скрылся из вида. Вместо него на площадь целилось брюхом гадкое чудовище, ревущее и смердящее, ненаглядное сокровище Юстина.
        - Не передумаешь, - спросил Юстин, - сутки в порту рассиживать? Назад не запросисси?
        - Вега мне запретил оставаться здесь, - ответила я. - Теперь я во всем и всегда слушаюсь только Вегу.
        Подтянувшись на вороте люка, я испугалась: из темноты салона на меня смотрела голая дама с растрепанными волосами и разинутым ртом. Ноги голой дамы упирались в стенки, голова в потолок. Все это выглядело угрожающе, хуже того, лишало меня единственного посадочного места в этом летучем «сортире». Через тот же ворот я съехала обратно, к ботинкам Юстина, который только того и ждал.
        - Чо, оробела?
        - Кто это?
        Он затянулся папиросой и звонко сплюнул.
        - Хто… хто… Мариванна.
        - Что за Мариванна? - уточнила я шепотом.
        - Чо… чо… Трепуха ты, вот чо!
        Чтобы проверить догадку, мне пришлось совершить новое восхождение в салон.
        - Она что, резиновая?
        Юстин хмыкнул, еще раз плюнул, а затем демонстративно повернулся ко мне спиной.
        - Ты считаешь, что я натрепалась мужикам?
        - А хто ж натрепался-то?
        - Значит, я? Значит, не ты сунул мне в карман самописец и отправил на Землю?
        - Какое… сунул? Ты что, коза?
        - Значит, не ты придумал, как заложить меня шефу и остаться чистеньким? А вот, гляди-ка, опростоволосился. Знаешь, как они с тебя ржали? Нет, ты не знаешь. Я чуть с работы не вылетела из-за твоей выходки.
        Юстин побагровел от злости и растоптал бычок. Я, на всякий случай, укрылась за опорой самолета.
        - Я тебя заложил?! - заревел он.
        - Только забыл отключить рекодер, когда просил бабу.
        - Я ж не знал, что эта х…вина пишет!
        - Знал ты все, знал! Не надо делать из меня дурочку!
        - Дык, падла буду…
        - Дык, ты и есть падла! Сам и нарвался на свою западлянку.
        - А ну, подь сюды! - он сделал выпад, чтобы схватить меня, но промазал. - Ах ты, гадючка! Смотри, какая…
        - Только не надо делать вид, что ты не узнал самописец.
        - Дык, я ж… Ну, ты чума! Я ж думал, это батарея!
        - И сунул мне в карман батарею, чтобы я до Земли живой не добралась? Ври кому-нибудь еще!
        - Дык, я ж носил ее… замерял мощность! Я ж думал, что дохлая батарея! Я ж не знал, что та б…ая х…вина пишет, мать твою!..
        - Не верю!
        - Ну, подь сейчас же сюды!
        - Разбежалась! Я тебя просила достать диктофон? Просила? Умоляла! Ты разве почесался? Проще у инопланетян допроситься помощи.
        - Ах ты… парша козявая! Вот она, благодарность-то! - Юстин предпринял серию попыток меня поймать, но сегодня ему не фортило. Ему удалось только сорвать с меня плащ.
        - Чтобы я еще раз о чем-нибудь тебя попросила, свинью беззубую! Лучше сдохну! - я даже расплакалась от обиды и пошла прочь от самолета.
        - Ну… Ирка! - Юстин подобрал плащ и поплелся за мной. - Ды, ладно те… Ну, х…ня получилась. Я ж не нарочно.
        - Провались ты ко всем чертям, - рыдала я.
        - Ладно те… ну чо я такого сделал?
        - Ничо! Ничо хорошего ты не сделал. Можешь проваливать в ангар и заниматься… с Мариванной. Я найду себе транспорт.
        - Уймись ты, коза! Уймись… Чо ты, в самом деле!
        Ничего не ответив, я направилась в сторону космопорта. Юстин еще некоторое время волочился за мной. За ним по каменным плитам тянулся мой плащ, собирая пыль и гарь хартианского транспортного парка.
        - Слышь, Ирка, ты это… давай кончай дуться-то! Ну я, типа, осел! Но ты тоже хороша, на хрен! Хто ж так делает, ну, это самое, мир?
        Моя проклятая гордыня одержала верх над соблазном помириться.
        - Эй, девка, ты это дело брось! Пешедралом все одно не допресси! Давай, это… грузись. А то ведь и я могу обидеться.
        Юстин обиделся, пройдя за мной неприлично длинное расстояние, на которое пилот не имел права отлучаться от вверенного ему транспорта. Он швырнул мне вдогонку плащ, добавил к нему пару матерных выражений на счет моего характера и побрел назад. Не могу сказать, что мне полегчало, скорее наоборот, но я не сбавила темпа, продолжила пеший путь в направлении порта, в глубине души надеясь, что за десятикилометровой зоной Юстин с Мариванной все-таки подберут меня, не смотря на то, что я буду отчаянно сопротивляться. Это будет уже не то сопротивление. Через десять километров я достаточно вымотаюсь.
        Небо было чистым. Оно осталось таким и через десять километров, и тогда, когда я выбилась из сил и прилегла отдохнуть. Перед закрытыми глазами продолжали двигаться каменные плиты. Я все рассчитала: время на обратную дорогу, время на окончание очередного сборища в цирках и даже вероятность, что удастся уговорить кого-то из знакомых Птицелова подбросить меня на посадку. Я не учла одного: у меня не было сил, чтобы проделать обратный путь в том же темпе. Теперь, если меня не подберет какой-нибудь низко летящий «стакан», я пропущу транспорт и, против всяких правил, застряну здесь на немыслимый срок. Мне было точно известно, что рано или поздно все закончится. Что на этой планете я не умру, а умру совершенно в другом месте, не сейчас, и, слава богу, неизвестно когда. Хотя в тот момент мне не помешало бы прозреть насчет точной даты своей кончины. Впрочем, никому бы не помешало. Если набраться храбрости заглянуть в будущее, многое можно исправить.
        По истечении суток меня подобрала пассажирская «катушка»: две параллельные площадки, соединенные шестом, летающие, как «колокол», низко и бесшумно. За шест уже держались двое хартиан. Они и заметили мои скитания по пустыне.
        - Космопорт? - спросила я, используя универсальную терминологию.
        - Космопорт, - утвердительно ответили они.
        «Катушка» разогналась до скорости гоночного болида, и ветер стал пробивать защитный экран. Дышать стало трудно, я опустилась на нижнюю площадку, несмотря на то, что подобное поведение выглядит неприлично.
        - Куда? - склонился надо мной один из попутчиков.
        Его пухлый нос вывалился из шарфа. Я задрала рукав, показать код транспортной развязки, на которую мне следовало выйти с Кольца.
        - Повезу… - сказал носатый. - Мне по дороге на два круга.
        - Спасибо, у меня порт загрузки через час, - ответила я, и носатый выпрямился.
        Они оставили меня на верхней галерее, и я подумала, что избитый вахтер был чем-то похож на них. Знать бы точно, я бы извинилась. Но эти двое не имели ко мне претензий. Да и нос у жертвы моего безумия был несравнимо больших размеров. Можно сказать, не нос, а недоразвитый хобот.
        «Два круга» в навигационном исчислении равнялись примерно восьми земным часам. По той же дороге меня тащили трое суток. Это значит, мои попутчики располагали транспортом, способным идти в режиме скоростных коридоров, напоминающих принцип движения Колец. До загрузки оставалось менее часа, но посадочный порт не отвечал на запрос. Это выглядело странно. Обычно, капсульная зона за сутки готова принять клиента в карантин, но к странностям своих хартианских командировок я привыкла.
        Порт не ответил и через полчаса. За двадцать минут до вылета я поняла, в чем дело, и дрожащим пальцем нажала пульт связи с Юстином на переговорном устройстве.
        - Юстин! Меня завезли не в тот порт!
        - А что я сделаю? - ответил Юстин.
        - Придумай что-нибудь, голубчик, двадцать минут осталось!
        - Мне только за тобой лететь полчаса… и до порта столько же.
        - Попроси их задержать вылет!
        - Ты чо? Как я попрошу? Там автоматика. Я чо, контачу с внешней навигацией что ли?
        - Что же мне делать?
        - Жди, - злорадствовал он, - подвернется что-нибудь попутное…
        - Юстин, миленький, может, успеешь?
        - Неа… не успею, - ответил Юстин. - Будешь знать в другой раз…
        Мимо прошагала делегация на посадку, важно, с достоинством иностранных туристов. У меня возникла идея спросить, не согласятся ли они взглянуть на код, записанный на моем запястье?
        - Займи место на «кислородном» этаже, - советовал голос Юстина, - там тепло. Перезимуешь. На этот раз я все расскажу шефу! Все выложу. Пусть узнает, какая ты…
        Вслед за делегацией в сторону открытого посадочного порта направились двое носатых хартиан, что подобрали меня в дороге, и я пристроилась за ними.
        - Шеф все узнает, когда получит дулю из челнока, - обещал Юстин. - Я все расскажу, что ты здесь вытворяешь…
        - Ребята, - обратилась я к носатым товарищам, - если это не шутка, подкиньте до любой кольцевой развязки, которая сможет меня принять, а?
        Ребята странно закопошились, ласковые глаза одного из них вынырнули из-под накидки.
        - Да, - ответил он задушевно, и мое сердце оттаяло после глубокой заморозки.
        Я отвернулась с микрофоном и попросила благодетелей не вникать в суть моих междоусобных разборок.
        - Знаешь что, ты, тощая свиная жопа, - обратилась я к брату по разуму, - можешь оставаться в своем вонючем сортире, спать с резиновой бабой и забыть о моем существовании навсегда. Я никогда, слышишь, никогда больше ни о чем тебя не попрошу! Так и передай шефу.
        На этом связь с Юстином была мною прервана. Дух злорадного торжества клокотал во мне, вызывая недоумение у попутчиков. Мы стояли в лифте, который не отличался от моего посадочного порта, мне предстояла дорога короче обычного, а лучезарные взгляды попутчиков наполняли меня уверенностью в том, что рано или поздно человечество найдет понимание и сочувствие разумного космоса. Я еще раз задрала рукав, чтобы показать им код, но записи не увидела. На ее месте кровоточила свежая ссадина. Потом померк свет. Потом я ничего не помню.
        Сон возник, словно из чужих воспоминаний: ветка сирени, торчащая в разбитом стекле окна, запах лета и валерианы, луч солнца в стакане с водой, крашенные доски потолка, пустая больничная палата. Словно только что закончилась война. Мне приснилось, что я на Земле, что мои руки по локоть в бинтах. Мне приснилось, что я жива.
        Никогда прежде мне не снились сны в космосе. Возможно, это имеет логику: чем дальше от дома, тем жиже сновидения. То, что это сон, я поняла сразу, потому что проснулась и решила убедиться: все, что произошло со мной в дороге, произошло по причине недоразумения и без злого умысла.
        Глаза открылись в полумраке тесного пространства. Я лежала щекой в темной луже, та же жидкость испачкала циферблат хронометра. Хартианская одежда поблекла, липла к телу и почти не согревала. Я вытерла циферблат и вдумалась в цифры календаря. Невозможно было поверить, что с момента отъезда из Хартии прошло двенадцать дней. Я приподнялась и стукнулась головой о крышу. Что-то капнуло с носа на ладонь, стало ясно, что я лежу в луже собственной крови. Голова гудела. Тусклый свет проникал сквозь стены узкого пенала, похожего на гроб. Сначала он размывал очертания предметов, затем погас. Я еще успела подумать, что произошла ошибка, что этого не должно было случиться со мной.
        На фоне дощатого потолка появилось лицо женщины в белой косынке. Она говорила громко, склонившись надо мной, словно я могла не услышать. Я вздрагивала от звуков. Они сливались в слова и громыхали у меня в голове, но я не могла понять смысл. Не могла понять и пугалась, старалась скрыться под белой простыней. Сон проявлялся в мельчайших деталях, в отражении света на металлической спинке кровати, в краске, отлупившейся от подоконника, в лепестках сирени и осколках стекла на полу. Сирень шевелилась, ветки терлись об острые края стекол. На улице сидели мужики с костылями. Один из них до ушей был замотан в гипс. По двору шла нянечка, и кто-то за ней в полосатой пижаме нес таз. Я хотела кричать, чтобы они заметили меня, но, стукнувшись головой о крышку, проснулась в той же липкой луже, в том же пенале. «Быть может, меня похоронили?» - предположила я. У изголовья рука нащупала решетку, в которую поддувал воздух, все остальное пространство было похоже на гладкий контейнер. «Надо выйти, - решила я, - найти кого-нибудь и объяснить, что произошла ошибка». Упершись ногами в крышку, я сдвинула ее. Вокруг пенала
был пар и сильная гравитация, дышать было нечем, мне приходилось нырять за воздухом к решетке, чтобы иметь возможность изучать окрестность. Все, что мне удалось рассмотреть, точнее, нащупать - сильно намагниченная выпуклость под ногами. Она притянула меня к себе так, словно я весила тонну. Вместо воздуха легкие наполнились газом, который застрял в горле ватой. Кровь пошла из носа, и снова ветка сирени уперлась в окно палаты.
        На тумбочке лежал опрокинутый стакан, вода стекала на пол. «Почему меня держат здесь?» - удивилась я. Крашенные стены, пустые кровати, лампа на плетеном шнуре под потолком… Мне снова захотелось позвать на помощь, но на носу была плотная маска, сквозь которую воздух под напором шел в легкие. За горло меня держало существо с желтой головой и бархатистой кожей. Оно шевелило губами, возможно, призывая меня к порядку. «Это недоразумение», - хотела сказать я, но только воздух гудел в шланге. Стенки пенала снова ограничили жизненное пространство. Желтая голова казалась ненормально большой; гуманоид разговаривал со мной, жестикулировал, но я не понимала ни слов, ни жестов, я разглядывала пространство вокруг. Паровая завеса опустилась. Стала хорошо видна арка бурого потолка, повторяющая изгиб цилиндра, на котором стоял мой ящик. Совершенно точно, что никогда раньше мне здесь не приходилось бывать.
        Когда удалось сделать первый самостоятельный вдох, со мной уже никто не разговаривал. Календарь на часах говорил о том, что прошло еще двое суток. Теперь я точно знала, где и когда умру.
        Одинаковый сон посещал меня с нелепым постоянством. Интерьер не менялся, смысл не прочитывался. Очнувшись, я смотрела на часы и плакала оттого, что еще жива, оттого, что здесь меня никто не найдет. Может быть, Миша уже отправился на поиск, но я не оставила приметы тех, кто вывез меня их Хартии. Я все еще в сознании, но уже «ничто» и «никто». Сон был единственным способом выбраться отсюда. Сон был странным и жутким. Мне снилась Земля, и по прошествии месяца меня уже ничто другое не волновало. Едва проснувшись в «гробу», я снова мечтала оказаться в палате для приговоренных, а, вернувшись в палату, боялась, что скоро мне придется покинуть мир, ставший вдруг таким непонятным.
        Несколько раз желтая голова появлялась надо мной. С каждым новым появлением мне все меньше хотелось заявлять о праве на жизнь. Образы прошлого почти перестали являться в воспоминаниях. Мне не было жаль… «Когда-нибудь это должно было случиться, потому что человек не может жить вечно, - думала я. - А если может, то ему не дают». Я догадывалась, что однажды умру, но представить не могла, что это произойдет так скоро.
        Жизнь меня оставила, но смерть не торопилась забрать. Настал день, когда мне не хватило сил сдвинуть крышку гроба. Я желала еще раз привлечь желтого гуманоида, чтобы схватить его за горло, прежде чем отправиться в мир иной. Это была последняя мысль, которая согревала меня в липкой луже. Это была почти мечта, но однажды крышка сдвинулась сама. Я очнулась от удушья. Воздух выходил из ящика. Гуманоида не было. Чтобы подняться, я повернулась на бок, но сил не хватило оторвать себя от дна; я перевернулась, но плащ намертво влип в грязь. Силы оставили меня. Смерть пришла, она стояла рядом, а я беспомощно ворочалась, вместо того, чтобы выйти навстречу.
        Гравитация ослабла, головокружение лишило меня способности ориентироваться, но туман опустился. Гуманоид не подошел. Вместо него надо мной возвышался призрак из нереального мира. Образ, знакомый мне когда-то, но забытый. Идея, подобно удару молнии, пронзила рассудок: вдруг я еще живу, я обозналась и это вовсе не смерть. Я еще помню того, кто пришел, и он узнает меня. Я бросилась вперед и почувствовала, как волосы отрываются от лужи запекшейся крови. Руки провалились в пустоту, я нахлебалась ватного тумана, нырнула в него с головой, а когда выбралась, призрак снова стоял предо мной, побелевший и напуганный. Я снова кинулась к нему навстречу и снова провалилась в туман. Я узнала его, только имени не могла вспомнить.
        - Птицелов!!! - закричала я из последних сил. - Я здесь!!! - и попробовала схватить его, но передо мной была пустота. - Я живая! Забери меня! - просила я, сбиваясь с фальцета на хрип. - Я жива, жива! Возьми меня с собой! - я ползла вперед по цилиндру, хватая руками пустые галлюцинации.
        Неподвижная фигура флионера с той же скоростью удалялась в неизвестность, пока я не провалилась в яму. Сферическое пространство сомкнулось вокруг. Я нащупала решетку и почувствовала, что качусь вниз, как шар по дорожке кегельбана.
        - Птицелов, не оставляй меня здесь! - газ с могильным привкусом забивал легкие. - Не уходи! Только не уходи!
        Шар стукнулся, отпружинил, тонкие струи воды вонзились в меня со всех сторон.
        - Не уходи! Не уходи! - повторяла я как заклинание. - Я выживу, только не бросай меня здесь! - а шар вертелся в струях, с одежды сползали селевые потоки, телу возвращалось забытое ощущение чистоты и покоя.
        В дороге я только плакала, положив голову на мантию Птицелова. Он гладил меня теплой ладонью, как котенка. От этого еще больше хотелось плакать. Мы почти не разговаривали. То есть мои оголтелые вопли благодарности в обмен на его молчаливое благодушие, нельзя было назвать разговором. Я запретила себе думать о том, что произошло. Я желала только добраться до Индера, чтобы он вычистил мою память. Птицелов меня не разубеждал, он молча выслушивал истерики. Он не ругал меня, ни жалел, только смотрел и слушал… Разумеется, я являла собой отвратительное зрелище, только мне было все равно. Наверняка, я удивила его еще раз, но меня и это не волновало. Мне надо было убедиться в том, что я живу и возвращаюсь домой, что самое страшное позади. Казалось, я могла убедить в этом всю хартианскую аудиторию и самого Господа Бога на Страшном суде, но возле меня был только Птицелов и мертвая пустота пассажирской капсулы.
        В Галактике я стала приходить в себя. Идея чистить память уже казалась слишком радикальной. Мне пришлось самой заказывать транспорт, самой устраиваться на ночлег в порту и просить препарат, который позволит расслабиться, но не отключит сознание во время «сна». «Чего так?» - спросил тамошний биотехник. «Могу не проснуться», - пошутила я. Никто не смеялся. Второй раз я пошутила на родной Магистрали, когда диспетчер спросил, почему я все время сижу и не хочу принять состояние анабиоза. Я ответила, что моя жизнь не так ужасна, чтобы проживать ее под наркозом. Наврала с три короба. Не могла же я признаться машине, что сновидения меня пугают больше чем смерть. Тогда бортовой компьютер впервые меня заметил. Точнее, перестал воспринимать содержимое капсулы как безмозглый биоресурс. Когда челнок прошел Диск, мне предложили разгерметизироваться и выйти на смотровые палубы. Я надела дыхательный аппарат, вышла, но смотровую палубу не нашла. Побродила по пустым и одинаковым коридорам, увидела лифт, но войти побоялась. Когда корабль прошел зону, мне сообщили, что телескоп отключился и искать смотровую палубу
бессмысленно. Борт делал маневр, упала гравитация и я напугалась до смерти. «Нет, - решила я, - лучше сидеть на койке. Второго чудесного спасения не будет».
        Индер вскрыл капсулу и отпрянул.
        - Здравствуй, - сказала я.
        Крышка закрылась, но тут же открылась опять.
        - Ты? - спросил Индер. - Я думал, Вега.
        - Да ладно, я посижу…
        - Выходи, все равно разгерметизировал! Как же так? Я думал, что Вега… Ты, что ли, добиралась сама? Надо было предупредить.
        - Прости, я не знала, как это сделать. И потом, у меня никогда не было осложнений от неполного карантина.
        - Ты заблудилась или случилось что?..
        - А вы беспокоились?
        - Вега отправился в диспетчерский узел узнавать твой маршрут. Он тебя заждался.
        - А Миша?
        - С Мишей все в порядке, - успокоил меня Индер, - хорошо ест, много работает. А у тебя вид не очень… - он оглядел меня, словно просветил рентгеном. - Плазма светится. Тебе чем-то разбавили кровь?
        Мое сердце екнуло, и Индер не мог этого не заметить.
        - Ничего страшного. У меня кровь шла из носа.
        - Иди-ка на сканер, - засомневался Индер.
        Я покорно легла на медицинский стол. За время моего отсутствия кактус на сканерной тумбе обзавелся желтым цветком, на стенах лаборатории появились занавески, а над дверью колокольчик.
        - У меня с детства кровь из носа идет. Это наследственное…
        - Не моргай, - попросил Индер, - не болтай, не дыши.
        Луч прошел по глазам и отправился дальше, «нарезать» ломтями мои внутренности на экране монитора.
        - Ты облучилась…
        - Нечаянно, - сказала я.
        - Где?
        - Не знаю.
        - Сильно облучилась. Вечером будешь лежать в камере.
        - Ладно.
        - Если не сойдут изотопы за сеанс, буду делать химическую коррекцию.
        - Делай.
        - Мне надо взять на анализ плазму.
        - Бери, пожалуйста, Индер, хоть прямо сейчас.
        Индер выключил сканер.
        - Что с тобой?
        - Все прекрасно. Хочу переодеться и прогуляться. Мне можно выйти наверх?
        - Да, - сказал Индер и отправился в кабинет к шефу. Я последовала за ним. - Переоденься и прогуляйся к Алене, - он выгреб из стола охапку российских денег и отдал мне. - Возьми все. Такси теперь неохотно идет за город.
        - Что случилось? - испугалась я. Индер занервничал. - Она разбилась на машине?
        - Нет, но будет лучше, если ты к ней поедешь.
        Я была уверенна, что Алена треснулась на своем новом джипе, который Петр преподнес ей в подарок к тридцатилетию. У меня сразу появилось дурное предчувствие, как только я увидела этот громоздкий черный «самосвал». Алена была от него без ума, и слушать никого не хотела. То же самое предчувствие не покидало меня на протяжении всего пути, и отпустило лишь в тот момент, когда я узнала издалека «самосвал», в полном ажуре стоящий у гаражных ворот. Потом я узнала Володю с измерительной рулеткой, прогуливающегося по крыльцу. Стекло парадной двери оказалось разбитым.
        - О! - сказал Володя, увидев меня. - Какими судьбами?
        В холе, забившись под одеяло, сидела Алена, растрепанная и зареванная. Ее рука была замотана бинтом. У меня опять екнуло сердце. Рядом сидел Олег Палыч, размешивая в чашке таблетку и, пытаясь по ложечке влить раствор в свое капризное дитя. Алена фыркала, вертела головой, но, увидев меня, преобразилась:
        - Вот она, полюбуйтесь! - воскликнула Алена. - Явилась, не запылилась. Чего тебе надо? - она отвела от себя руку Палыча вместе с чашкой и выбралась из-под одеяла. Какого черта ты вернулась в наш милый гадюшник, я спрашиваю?
        - Тихо, тихо… - увещевал ее Олег Палыч, и укрывал одеялом.
        - Нет, пусть ответит! Пусть объяснит… Нагулялась, да? Соскучилась?
        Олег Палыч виновато обернулся ко мне. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные пятна, я стала восстанавливать события последних дней, подозревая, что случилось нечто, гораздо более ужасное, чем мне казалось.
        - Ничего, - ответила я, - пусть скажет, - и не узнала свой голос.
        - Я скажу! - подтвердила Алена. - Еще как скажу, и нечего затыкать мне рот. Ты что, не видишь, что происходит?
        На крики, из кухни выбежал Адам:
        - Ну, что опять? Что ты разоралась? Ирина здесь причем?
        - Пошел вон!!! - рявкнула Алена, и Адама вынесло в коридор.
        Олег Палыч продолжил накрывать ее голые лодыжки.
        - И ты, Олег! Нечего меня окучивать! Ступай к себе!
        Олег не ушел. В дверь просунулось несколько физиономий, желающих убедиться в том, что Алена не станет меня убивать.
        - Зачем ты вернулась? - спросила она спокойнее. - Ты не знаешь, что таким, как мы, на Земле не место? Таких, как мы, здесь быть не должно! Ты понимаешь, что шанс бывает раз в жизни, и ты опять его упустила. Сколько жизней тебе надо прожить, чтобы поумнеть?
        Я не знала, что ответить. Я понятия не имела, что случится, если вдруг я начну реагировать на странности, происходящие вокруг меня. Мне надо было убедиться, что я на Земле, только убедиться, а потом пусть бьют, хуже не будет. Мне надо было только понять, что я не сплю, но под ногами хрустели осколки стекла и бинты на руках у Алены светились в полумраке зашторенной комнаты.
        Она сделала попытку спрыгнуть с дивана, но Палыч схватил ее. К нему присоединился Адам. Как они урезонивали Алену, мне видеть не позволили. Можно было только догадываться по доносящимся из комнаты крикам: либо они ломали ей кости, либо она откусывала им носы.
        Володя вздохнул и пошел в гараж, потрясая стеклорезом. Я забрела на кухню, и, увидев Петра в обществе бутылки, стала приходить в себя. Петр откупоривал коньяк, не дожидаясь счастливой развязки.
        - Примешь? - спросил он.
        - Я на изотопах.
        - Заходи, - он вынул из шкафа две мелкие рюмочки. - Под изотопы хорошо пойдет…
        Среди кухни лежала сметенная в кучу горка битой посуды. На стене застыли свежие капли крови. Петр подошел, разминая плечи под лоснящейся кожей пиджака, установил емкость с коньяком в моих дрожащих пальцах и жестом указал, в какое отверстие головы его следует влить. Так я и сделала, к его бесспорному удовольствию, но крики из комнаты от этого тише не стали.
        - Да ну… - махнул рукой Петр. - Обычное дело. Вега отлучился. При Веге она бы себе не позволила… паршивка такая! Хоть бы о матери подумала.
        - Врача надо вызвать…
        - Не надо! - Петр недоверчиво поглядел в мою сторону. - Не надо врача! - и вернулся к бутылке.
        - Отвяжись! - кричала Алена. - Дай поговорить с человеком!
        Олег Палыч устроил торг:
        - Сейчас ты выпьешь лекарство, и мы уйдем, - настаивал он. Алена еще мотала головой, но в глубине души уже согласилась. - Пока не выпьешь… - грозил Палыч и вливал в нее содержимое чашки, пока чашка не опустела.
        - Подойди, сядь, - сказала Алена, когда мы остались в холле одни.
        Я села.
        - Ну? - спросила она.
        - Что «ну»?
        - Рассказывай…
        - Зачем я вернулась?
        - Только не говори, что ради человечества. Этому человечеству будет лучше, если такие, как мы, вымрут вслед за мамонтами.
        - Какие мы? Что в нас не так?
        - Все не так, - ответила Алена, - и притяжение Земли на нас действует иначе, и притяжение звезд… Какая звезда тебя притянула?
        - Плохая звезда. Лучше я поработаю под Солнцем.
        - Ты уверенна, что человечеству на пользу твоя работа?
        - Алена, что с тобой? Раньше ты рассуждала иначе.
        - Просто я в здравом уме. Именно сейчас. Остальное время я в состоянии наркотического опьянения от воздействия гравитации.
        - Месяц назад я мечтала о том, чтобы остаться в живых. Прости, мне трудно тебя понять. Я думала, вернусь, каждого встречного прохожего расцелую. Теперь у меня странное ощущение, будто вернулась не целиком. Хочу… а не получается.
        Алена разозлилась, но успокоительное Палыча подействовало и заставило ее, если не согласиться, то хотя бы не броситься на меня с кулаками.
        - Не рассказывай мне ни о чем!!! - сказала она. - Я знаю, чтобы полюбить родину, нужно отъехать от нее подальше. Я так надеялась, что ты найдешь для нас более достойное место во Вселенной, а ты вернулась целоваться с прохожими! Знаешь, что Вега понесся тебя искать? А я сказала: «Ты ее больше не увидишь! И Мишкин не увидит…» Ты знаешь, где этот маньяк? Он способен думать о чем-нибудь, кроме секса? Я тебя предупреждаю, будешь последней дурой, если станешь с ним спать! А ты станешь, я знаю! За этим ты и вернулась. Потому что этот кретин тебя обработал!
        - Ничего подобного, - ответила я. - Он водит девиц в мой верхний дом и представляет меня двоюродной сестрой.
        Алена улыбнулась, хоть и не без внутреннего усилия.
        - Да… - согласилась она, - видно, что вы близнецы.
        А я подумала: «Что со мной? Ради чего я оклеветала ни в чем не повинного Мишу Галкина, к тому же, своего лучшего друга? Он, конечно, не эталон нравственности, но столь откровенного свинства за ним никогда не водилось». Потом поняла. Я сделала это ради ее улыбки. Потому что только после этой улыбки я стала возвращаться домой. И сделала бы еще раз, потому слишком желала этого возвращения.
        - Да… дела. Как кобель он еще ничего, но как мужик - дерьмо полное. Как на такого положиться?
        Я не поверила ушам:
        - Ты с Мишей?.. Не могу представить!
        - Сама не могу представить. Вроде как не со мной было… Ай, - отмахнулась она. - Забытая история. - И, вдруг опомнившись, с удивлением уставилась на меня. - Он что, ни разу не проболтался? Ты действительно ничего не знала?
        - Может быть, люди все-таки лучше, чем ты о них думаешь?
        - Это Мишкин-то человек? - воскликнула она. - Ну, если Мишкин человек, то мы с тобой поплавки унитазные! Он же гений! - Алена расхохоталась, потом расплакалась, и Адам с Олегом Палычем снова заступили на пост.
        К вечеру Алена уснула в холле у холодного камина, а я вышла в сад. Володя заканчивал ремонт двери и собирал инструменты. Петр с Палычем тихонько выпивали, запершись на кухне. Адам разгуливал вокруг джипа.
        - Как думаешь, - спрашивал он Володю, - если мы с Иркой доедем до гаражей, она не убьет?
        - Убьет, - заверил Володя.
        - Тогда лови такси.
        - Щас! Все брошу…
        Адам уже нарядился в белый плащ и побрякивал ключами от запретной машины.
        - Тогда сам вези.
        - Она не разрешила лапать машину, понял?
        - Так, а нам что делать? По небу лететь?
        - Вызывай свою «кастрюлю», - ворчал Володя. - В небе хоть на мента не нарвешься.
        - Ладно, - вмешалась я, - под мою ответственность, едем.
        - Куда? - удивился Володя. - Не видишь, он в сиську пьян. Куда ты поедешь с таким водилой? До первой канавы? Ложись вон… в спальне наверху. А он пусть катится!
        Володя собрал инструментарий и удалился, точнее, присоединился к Олегу и Петру. Нас с Адамом не пригласили. Меня - потому что от моего присутствия компания переставала быть мужской. Адама - потому что он выпил сегодня больше всех, и от него несло перегаром дальше, чем до поста ГАИ. По свидетельству очевидцев, он час назад лыка не вязал и принимал вертикальное положение с помощью шведской стенки. Но не было такой силы, которая могла удержать Адама от глупости, которую ему хотелось совершить, и в Секториуме то и дело ходил слух, что, выпивши, Адам Славабогувич больше похож на человека, чем в какой-либо иной ипостаси.
        За рулем, он вмиг протрезвел и всю дорогу не произнес ни слова, словно мы ехали с похорон на поминки, и я решилась задать вопрос:
        - Алена информал? - спросила я у Адама.
        - Нет, - ответил он.
        Я удивилась, что с Адамом можно говорить серьезно, минуя его ехидную усмешку. В тот вечер он был слишком серьезен.
        - Ты в этом абсолютно уверен?
        - Уверен, - подтвердил Адам.
        - Тогда почему?..
        - Она на вредной работе, - напомнил он и не позволил мне углубиться в тему.
        Ночью Адам позвонил и тем же серьезным тоном осведомился о моем самочувствии.
        - Лучше не бывает. Всегда рада быть разбуженной среди ночи, - ответила я, не смотря на то, что с вечера не ложилась в постель. - А что, Миша вернулся?
        - Вернулся шеф, - объявил Адам. - Так что собирайся на ковер. Если у тебя есть оправдательный документ, не забудь его захватить.
        - Какой еще документ?
        - Допустим, справка о временном приступе слабоумия, заверенная участковым психиатром…
        У меня был единственный оправдательный документ - белое пятно, выжженное на запястье вместо кода. Но предъявлять его не имело смысла, жалкие оправдания наших неудач шефа интересовали в последнюю очередь.
        Шеф сидел в медкабинете, пил горячую воду и смотрел на меня воспаленным взглядом поверх очков.
        - Может быть, вы отдохнете, а завтра я все объясню?
        В знак протеста шеф потряс головой и проглотил полчашки. После карантина на Земле все альфа-сиги пили горячее. Чем длиннее был путь, тем больше приходилось пить. Перед шефом стоял полный чайник.
        - Ты не пробовала выяснить, что это было? - спросил он.
        - Пробовала. То есть, нет… Птицелов не стал объяснять. Сказал, что это вояжерная станция, которая дрейфует в свободных зонах, и замолчал.
        - В каких зонах?
        Я покраснела.
        - Не знаю… Он сказал «свободные», я так и запомнила.
        - Что еще ты успела спросить?
        - Вы шутите? Я два месяца пролежала в гробу и после этого…
        - Ты отсутствовала шесть дней, - остановил меня Вега.
        - Не может быть!
        - Шесть дней, - повторил он.
        - Но мой хронометр…
        - …испортился. Зато мой в полном порядке. Объясни мне, что за «свободная зона»? Как это трактовать?
        - Не знаю. Птицелов сказал, лучше все забыть, ни о чем не думать…
        - Кому лучше?
        - О чем я должна была спрашивать? Это навигационные термины, а я даже астрофизику не изучала. Разве я могу грамотно сформулировать вопрос?
        - С сегодняшнего дня будешь изучать астрофизику.
        - Хорошо.
        - Не по школьным учебникам!
        Индер налил новый стакан и подал шефу манжетный монитор, измеряющий давление и температуру, но шеф не торопился его надеть.
        - Что делать будем? - спросил он.
        Впервые я наблюдала шефа таким растерянным, к тому же, выходящим из карантина, и готова была со стыда провалиться.
        - Тебя не удивило появление Птицелова?
        - Нет, - призналась я. - Мне показалось, что это галлюцинация.
        Шеф поперхнулся.
        - То есть, я хотела сказать, что он действительно странно себя повел. Не думала, что Птицелов кинется мне на помощь.
        - Его отправил за тобой Юстин.
        - А… так вот кому я обязана жизнью.
        - Жизнью ты обязана родителям, - строго произнес мой суровый начальник. - Всем остальным ты обязана только отсрочкой своих похорон!
        И, погодя немного, добавил:
        - Действительно, странно. Он не обязан был тебя выручать. Насколько мне известно, фроны не имеют таких этических традиций. Но… - шеф задумался, проглотил еще полстакана и забыл, о чем речь.
        - Так что? - осторожно спросила я.
        - Мне не удалось выяснить, кто он. Флионеры относятся к цивилизации фронов. Они имеют много генетических ветвей, но все «нисходящие». Очень большая, рассеянная раса. Есть поселения, о которых просто ничего не известно. Есть поселения, от которых следует держаться подальше, таким как мы с тобой. Зачем ты понадобилась этому существу, понять не могу.
        - Я так и знала, что приглашать его сюда без вашего согласия…
        - Ирина, ты в своем уме? - возмутился шеф. - Он нашел тебя на краю Вселенной и доставил в Галактику, не имея точных координат. И ты полагаешь, что для посещения Земли он нуждается в нашей «визе»?
        Я и без того ощущала себя первоклассницей.
        - Откуда мне знать? Разве вы меня посвящали в систематику цивилизаций? На эту тему я могу только читать фантастику.
        Слово «фантастика» сразило шефа наповал. Он вскочил с табурета, начал бегать по медицинской комнате от шкафа к шкафу, в поисках, надо полагать, успокоительной таблетки.
        - Будешь изучать! - постановил он. - С сегодняшнего дня будешь получать любую информацию по запросу. - Опрокинув на себя склянки, он успокоился, и вернулся на табурет. - Кто знал, что ты так фривольно начнешь вести себя в космосе? - полушепотом произнес он.
        - Вы поставили передо мной задачу, - таким же полушепотом ответила я. - По мере сил, я стараюсь ее выполнять.
        Индер вышел на шум, и шеф повел меня в кабинет.
        - Ирина, пойми, ты бутылка, брошенная в океан. Куда тебя прибьет течением? В чьи руки ты попадешься? В тебе информация, которая может быть кому-то небезразлична. Кто-то распорядится ею. Осознай, наконец, что в космосе степень риска многократно возрастает.
        - Знаю, что сделала глупость.
        - Нет, ты не глупость сделала. Ты совершила преступление. И я не знаю, какие это может иметь последствия. Хуже того, моя цивилизация не обладает достаточными техническими возможностями, чтобы защититься от фронов.
        - Может, нам лучше пригласить Птицелова?
        - Ты уверена, что это не он затеял с тобой игру?
        - Уверена.
        - Подумай как следует, есть ли у нас основания для такой уверенности?
        - К сожалению, только моя интуиция.
        - Я не понимаю, - занервничал шеф, - кому ты могла понадобиться в Хартии? А главное, для чего? Тебя умыкнули без следов. Просто так из Хартий никого не крадут. А твоего Птицелова… - он попытался успокоиться, приняв таблетку, сел на рабочее место перед темным полем экрана и снова забыл, о чем речь.
        - Что Птицелова?..
        - В Хартии информация о нем отсутствует. Других источников я не нашел.
        - Короче говоря, его приглашение на Землю нежелательно?
        - Исключено.
        - Мой визит к нему тоже под большим вопросом?
        - Без вопросов. Я не стану рисковать.
        - Соответственно, в Хартии я больше не появлюсь?
        - Это не последняя Хартия. Я найду, чем тебя занять.
        - Когда?
        Шеф снова ушел в себя, и, казалось, уже не собирался возвращаться, как вдруг вспомнил:
        - Тебе звонили родители месяц назад. Скоро разыскивать с милицией будут. Поезжай домой, дай мне от тебя отдохнуть две недели, а там видно будет.
        - Две недели слишком много.
        - Месяц! - рассердился шеф. - Нормальный плановый отпуск. Выдержишь больше - получишь премию. Отправляйся сегодня же. И не вздумай оставить информацию о том, где ты. Возьми мобильник на экстренный случай, но пользуйся только городскими линиями.
        - Все действительно так серьезно?
        - Если бы я мог знать, - шеф вынул из ящика несколько стодолларовых купюр. - На, уезжай сейчас же.
        - Хорошо.
        - Немедленно!
        - А можно еще спросить?
        - Еще? - удивился шеф. - Спроси.
        - Что такое алгоний?
        - Алгоний? - удивился шеф. - Где ты услышала про алгоний?
        - Алгоний, тело алгония… Можете мне объяснить, что это? Вроде бы тело алгония дает излучение, которое притягивает хартиан.
        - Дементальное излучение, - уточнил шеф. - Да. Я тебе говорил об этом, но причем здесь алгоний?
        - Притом, что именно тело алгония распространяет дементальное излучение. Кроме того, Птицелов утверждает, что то же самое тело присутствует на Земле.
        Если бы шеф на секунду усомнился в моем невежестве, он умер бы от инфаркта.
        - Что? - воскликнул он, не понимая, смеяться ли ему, или хвататься за голову. - На Земле?
        - Глупость сказала? Может быть, Птицелов некорректно выразился по-русски или я неправильно его поняла?
        - Послушай меня, - сказал шеф. - Алгоний - «белая плазма», иначе его называют «гелиосомной плазмой», это особая материя, которая составляет половину всего мироздания…
        - Вот, и Птицелов так говорил! - согласилась я, но шефа такое откровение не смутило.
        - Алгоническое вещество присутствует везде и во всем, на том же уровне природы, на котором фиксируются ментальные матрицы. Это информационный срез пространства. Говорить о том, что существует алгоническое тело, все равно, что рассматривать мысль в твердом состоянии.
        - Вы уверенны, что нет среды, где мысль могла бы принимать твердое состояние?
        - Есть, - ответил шеф. - Эта среда называется фантастикой. Ты же будешь изучать физику по другим источникам.
        - Откуда же в Хартии дементальное излучение такой силы?
        - Если изучить природу планеты, объяснение найдется, - заверил шеф. - Можно предположить сочетание геомагнитных и радиационных аномалий. Не надо думать, что дементальные зоны во Вселенной редкость.
        - А чем можно объяснить белое смещение в спектре? В Хартии оно в фиолетовом диапазоне. У нас - в синем. Птицелов утверждает, что это верный признак присутствия тела.
        Вега казался совершенно выбитым из равновесия.
        - Вы же не будете спорить, что чистый спектр состоит из шести цветов?
        - Из трех, - поправил Вега. - Солнечный спектр состоит из трех цветов. Остальные - производные от смешения. Ты хочешь сказать, что алгоническое тело присутствует в Солнце? - он умолк, глядя на меня с подозрением.
        - Наверно, да. Так будет правильнее, - согласилась я, - если учесть, что возле Хартии нет светила. Там в недрах светится какое-то звездное вещество. Что? Не так?
        - Не знаю, - сказал шеф, - это слишком сложная тема, чтобы обсуждать ее в суматохе. Есть разные типы спектра, есть разная природа деформации и миллион причин, которые могут давать «белые смещения». Поезжай домой! Сейчас же поезжай. Дай мне, ей-богу, от тебя отдохнуть.
        Глава 11. ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКС БАННЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ
        Вероятно, мой отъезд принес Веге долгожданный покой. Скорее всего, втайне души, он желал, чтобы я не вернулась, вышла замуж на родине. Не исключено, что для Секториума это был бы наилучший исход. Во всяком случае, такое желание удивительным образом совпадало с намерением моих родителей. Вместо обещанного месяца, я пробыла дома неделю. Этому обстоятельству сопутствовал казус, который в момент лишил меня не только желания, но и возможности радовать своим присутствием родных.
        - Ты помнишь сына Инны Ивановны? - спросила мама.
        - Опять?
        - Никто тебя силком замуж не тянет, - обиделась она. - Посидите, поговорите, детство вспомните. Вы же были такими друзьями.
        - Ты их, конечно же, пригласила?
        - Игорь окончил институт, квартиру в Ростове покупать собирается. Прошлым летом на машине приезжал к нам на дачу…
        - Ах, его Игорем зовут. Спасибо, что напомнила.
        - А что тебе делать? - возмутилась мама. - Ты не учишься, толком нигде не работаешь, пропадаешь годами. Что это за командировки, скажи, пожалуйста, на полгода?
        - Можно, я вообще не буду выходить замуж?
        - Нельзя! Игорь воспитанный молодой человек. Коммерцией занимается. Сейчас без коммерции не проживешь. В конце концов, я внуков хочу.
        - Ромка тебя завалит внуками.
        - Рома это Рома, а ты это ты. Загляни в сквер, все твои подруги с колясками. А ты что же, хуже всех?
        Дойдя до сквера, я устроилась на скамейке, и набрала Аленин номер телефона.
        - Пришли телеграмму, - попросила я. - Напиши, что завал на работе, а то подохну.
        - Это вошло в дурную привычку, - заметила Алена. - Чуть что не так, она живо два готова подохнуть. Не пришлю! Учись выживать.
        - Тогда приглашаю тебя на свои похороны.
        - С одним условием, - ответила она, - займешь мне место в раю повыше. Чтобы с видом на ад.
        - Тебе не хватает ада на этом свете?
        - Это мое профессиональное кредо, - заявила Алена.
        Мои смотрины состоялись в тот же вечер. Сваты выпили, скоро забыли, зачем они здесь, стали терзать меня расспросами о работе и ругать, что не звоню родителям. Игорь неожиданно меня выручил, пригласил покурить на лестничную площадку. Наше уединение было воспринято одобрительно. «Пусть поболтают, - решило общество. - Они же так давно не виделись».
        «О чем болтать? - думала я. - О том, как в детстве треснула его по голове лопаткой?» Боюсь, кроме этого события, мне нечего было вспомнить о молодом человеке. Да и то бы не запомнилось, если бы меня не стыдили всю жизнь. Однако Игорь не собирался сводить счеты.
        - Куришь? - спросил он, распечатывая пачку «Winston».
        - Спасибо, только «Беломор».
        Он закурил один, облокотившись на перила, и что-то произнес.
        - А? - переспросила я.
        Игорь повторил фразу, смысл которой остался для меня непонятным. Его лицо выразило удивление. Он задал вопрос, через секунду сам на него ответил и начал монолог, рассчитанный, очевидно, на самый низкий уровень восприятия. Ни одного слова мне понять не удалось, ни тогда, ни после, сидя за столом. Я даже не пыталась говорить, опасаясь, что моя речь будет столь же несуразной абракадаброй. Когда внимание присутствующих не касалось меня, я старалась сообразить что происходит, но не соображала ничего. В один момент мой родной язык вдруг стал доступен мне на том же уровне, что сигирийский. Что произошло? Почему вдруг… и как долго это будет продолжаться? Неизвестность пугала меня больше, чем перспектива выйти замуж за ни в чем не повинного начинающего бизнесмена.
        Когда я повела Игоря обратно на лестницу, он не возражал, даже пытался снова завязать разговор, но замолчал, увидев у меня в руках мобильный телефон. Я нажала кнопку связи с шефом, но, как только услышала первый длинный гудок, испугалась. Что сказать? Как должны прозвучать слова, которые в полной мере выразят суть проблемы? Как мне убедиться, что тот, кто снимет трубку на другом конце Вселенной, поймет?.. От бессилия, я опустилась на ступеньки и решила, что это конец. Что часть меня все-таки осталась лежать в «гробу» на станции, дрейфующей в свободных зонах. Я не была уверена, что смогу вернуть то, что когда-то по праву мне принадлежало.
        Утром брат разбудил меня телеграммой: «Срочно выезжай Минск. Алена».
        Я подскочила на раскладушке и ушиблась о кухонный стол.
        - Условия, приближенные к походным, - посмеялся надо мной брат. - А я только собрался диван тебе уступить. Мы со Светой все равно уезжаем.
        - Куда?
        - К родичам ее, вот куда. Тебе понятно?
        - Что?
        - В Минск ехать надо. Вот что!
        Он открыл холодильник и встал надо мной с бутылкой минеральной воды.
        - Зачем из себя дуру корчила?
        - Я?
        - Я что ли?
        - Я не корчила.
        - Родителям назло?
        - Не твое дело.
        - Водички хочешь? Что это на тебя вчера нашло?
        - Рома, ты собирался куда-то ехать…
        - Матери сама скажешь! - он бросил телеграмму и хлопнул дверцей холодильника.
        «Срочно выезжай Минск. Алена», - прочла я и подумала, что если бы бог знал о моем существовании, мне следовало бы упасть на колени и благодарить его в усердной молитве.
        Еще день мне предстояло делать вид, что не хочу уезжать, а родителям мириться с тем, что я давно не жилец на домашних диванах. Хуже того, я вообще не жилец, ни на этом свете, ни на том. Со мной происходят процессы, со стороны похожие на попытку примитивной амебы выбраться на берег из хаоса первобытного океана, но берег ведет себя как пустынный мираж. Что это, в самом деле, на меня нашло? Почему вдруг восприятие окружающего мира отклеилось от родного языка? Я знала, что хартиане обладают свойством отключаться от родственных матриц, как йоги. Они способны мыслить чистыми образами и от этого получать удовольствие. Но на тренировку уходят годы непрерывной работы. У меня же, ей-богу, не было оснований считать себя в их среде вундеркиндом. Почему это произошло со мной?
        Я рассуждала по алгоритму секторианского компьютера: выстроила список возможных причин по степени маразма. Это могло произойти из-за резкого воздействия дементального излучения. В таком случае, если тело алгония действительно присутствует на Земле, то его следует искать в районе нашего мусоропровода. То же самое иногда случается от применения аппарата, наподобие того, которым Индер чистил память несчастного Семеныча и малоизвестного мне Андрея. Это могло случиться при контакте с существом, хорошо знающим особенности моей психики. В конце концов, меня могли закодировать. Но Индер внимательно разбирался с моими проблемами, прежде чем отпустить на поверхность.
        Контактер остался единственной здравой идеей в потоке ужасов и чепухи. Однако никто из незнакомцев за все это время ни разу не приблизился ко мне на улице и даже не позвонил. Выходит, дистанционный контакт? Выходит, я действительно притащила за собой «хвост»? Тем более, как ни печально сознавать, такие провалы памяти характерны именно в случаях, когда происходит скачка информации с мозга существами, не владеющими родным языком жертвы.
        Эта мысль напугала меня особенно, заставила искать доказательства от противного. Предположим, мне нужно снять информацию с гражданки «Х», проживающей на густонаселенной планете в контролируемой планетарной системе, просвеченной радарами совершенно разных наблюдательских миссий. Стоит ли рисковать? Тем более что гражданка «Х» работает на разведку Сигирии, которая не так уж беспомощна, как кажется моему шефу в минуты пессимизма. Я бы не рисковала. Я бы постаралась натурализоваться в среде и войти в контакт при помощи знакомых, но не слишком близких людей, которые вне подозрения. От этой мысли меня бросило в жар. Все правильно! В близком человеке всегда распознаешь подвох, незнакомого не подпустишь. Меня осенило позвонить на работу вчерашнему «жениху», я подозревала, что никакого Игоря там отродясь не знали, но родители не нашли номер его телефона.
        Чем дальше поезд увозил меня от дома, тем увереннее я чувствовала себя. Если предположение верно, мы, считай, на полпути к разгадке. Если нет, под присмотром шефа я, по крайней мере, наделаю меньше глупостей. Если все это ни более чем приступ паранойи, пусть Секториум надо мной смеется.
        До разрешения проблемы оставалось полтора квартала пути. Я вышла из троллейбуса с сумками и банками, взвалила их на себя и, как вьючный осел, поплелась к дому. Я была уверенна и спокойна, я была готова ко всему. Я просчитала варианты событий и наметила в общих чертах свое поведение в экстремальных обстоятельствах. По моему глубокому убеждению, меня ничто не могло выбить из колеи, но зрелище, увиденное мною в следующий момент, заставило убеждение пошатнуться. И это еще мягко сказано.
        По противоположной стороне тротуара, от магазина в направлении моей хаты, походкой профессора Плейшнера с явочной квартиры, продвигался Галкин Михаил Борисович, размахивая авоськой и раскланиваясь со встречными прохожими. За километр было видно, что Михаил Борисович находится в состоянии мощного душевного подъема. Что Михаил Борисович, если ни в нирване, то стремительно приближается к этому состоянию. Я чуть не выронила трехлитровую банку варенья. «Интересно, - подумала я. - Чрезвычайно интересно». По моим небрежным подсчетам, встретиться мы должны были аккуратно возле родного забора. И, судя по настроению Миши, он не был намерен обратить на меня внимания раньше, чем упрется носом.
        - Ой, - сказал Миша, взявшись за калитку. - Это ты?
        - Вне всякого сомнения, - подтвердила я, и эйфория моего товарища стремительно пошла на спад, словно невидимая сила прижала его к земле и объяснила, что рожденный ходить пешком не имеет права размахивать крыльями над тротуаром.
        - Уже вернулась? - уточнил он, отказываясь верить очевидному факту.
        - Да, и была бы благодарна тому, кто поможет занести эти сумки.
        Миша кинулся к сумкам и застыл над ними в позе заговорщика.
        - Только ничего такого не подумай, - прошептал он мне на ухо. - И еще… ты моя сестра.
        - Что?
        - Двоюродная, - добавил Миша.
        На веранде моего верхнего дома в моем фартуке стояла девушка и чистила картошку моим кухонным ножом в мою эмалированную кастрюлю. Миша пронес сумки мимо нее и скрылся в коридоре.
        - Здрасьте, - сказала я.
        Девушка замерла с картошиной в руке.
        - Сестра, - представил меня Миша. - Знакомьтесь. - И снова укрылся за дверным косяком, блеснув на меня изумрудными очами.
        «Сейчас что-то будет…» - подумала я и подтвердила:
        - Да, Миша действительно мой брат.
        Девушка обернулась, чтобы поглядеть в глаза этому мерзавцу, но мерзавец надежно прятался в углу, подавая мне сигнал двумя пальцами: «двоюродный, двоюродный…»
        - Близнец, - уточнила я.
        Почему-то мне до смерти захотелось произнести это слово.
        - Вы похожи, - сказала девушка, бледнея.
        Ее лицо выглядело совсем печально, в отличие от моей злорадной физиономии. Я стала опасаться, что с ней случится обморок, и она рухнет прямо на нож.
        - Нет, я, правда, не его жена. Уж тем более не… - из темного угла мне погрозил кулак, - …разве что троюродная. То есть, я хотела сказать, у нас один папа, но разные мамы.
        - Понимаю, - пролепетала девушка.
        - А вообще-то меня Ирой зовут.
        - Меня тоже, - ответила она, испытывая неловкость за то, что вынуждена во всем со мной соглашаться.
        - Не удивительно. В нашем с вами поколении все Иры. В крайнем случае, Лены.
        - Да, - сказала девушка. А куда ж ей, несчастно, было деться? Она даже постаралась улыбнуться в ответ. - У нас в классе было шесть Ир.
        - А в моем - восемь Лен.
        Миша облегченно вздохнул и сполз по стеночке на чемодан.
        - Боюсь, что в нынешних классах штук по двадцать Ань, - продолжила я. - Но лет через пять нас опять ожидает разнообразие: либо Настеньки, либо Дашеньки.
        - Наверно, - согласилась Ира и опять улыбнуться. Надо сказать, второй раз ей это почти удалось.
        - А мальчики - либо Денисы, либо Артемы, - добавила я, чтобы картина приобрела законченный вид, и стала раздеваться.
        - Мы решили пообедать, - сказала Ира. - Давайте с нами…
        Не успела я поблагодарить за приглашение, как дверь за моей спиной отворилась, и на пороге возник сияющий Адам Славабогувич Беспупочный.
        Однако его сияние так же стремительно убывало по мере того, как мой образ проникал в его сознание.
        - Еще один братец, - объяснила я Ире. - Большой шалун был наш папочка.
        Миша выскочил навстречу новому «родственнику»:
        - Проводил?
        - Проводил, - ответил Адам.
        - В такси посадил?
        - Посадил.
        - А купил?..
        - А как же?
        - И принес?
        Адам выставил на стол две бутылки красного вина и обратился ко мне.
        - Что так рано вернулась? Случилось что-нибудь?
        - Случилось. Замуж выхожу. Приехала пригласить вас на свадьбу.
        Физиономии мужиков перекосились синхронно. Некоторое время они пытались декодировать информацию, но не смогли правильно подобрать ключ.
        - Что она несет? - обратился Миша к Адаму.
        - Ну-ка, выйдем, - сказал мне Адам.
        - Нет, - уперлась я. - С вами, обормотами, говорить не буду. Мне нужен папа. Сделайте что-нибудь, чтобы я могла с ним увидеться.
        Ира сообразила, что ситуация нестандартная, и попыталась под шумок удрать, оставив картошку не дочищенной, но Миша поймал ее на крыльце, увел в комнату и закрыл дверь. Адам поднял доску погреба:
        - Ныряй… Спущусь через минуту.
        - Мне надо говорить с шефом, - повторила я. - Срочно, и только шефом.
        - Его нет, - сказал Адам, - будь в модуле. Сейчас спущусь, - и, едва не прищемив меня доской, ринулся к двери.
        Первым ко мне в модуль свалился Миша. Это произошло отнюдь не через минуту. Я успела переодеться, позвонить в офис и напугать Индера, который понятия не имел, когда появится Вега.
        - Ну, привет! - воскликнул Миша и даже набрался наглости меня обнять. - Что стряслось? Ты должна быть счастлива, сестренка! Зарубила мою личную жизнь.
        - Где Адам?
        - Сейчас придет. А что случилось?
        - Ты остался без женщины и без картошки?
        - Нашла проблему! - ответил Миша. - Картошку недолго перетащить сюда, а женщин на свете много. Объясни, что за дурацкая идея тебя посетила?
        Без Адама я решила ничего не объяснять. Я решила вообще не разговаривать с Мишей, по крайней мере, сутки, потому что в тот день убедилась окончательно: Алена была права. Алена права всегда и во всем. По ней, как по компасу, можно безошибочно определять направление к истине. Миша действительно был первосортным бабником. Он любил женщин всех без разбору. Он объяснялся в любви всем без исключения особам женского пола, не щадил ни замужних, ни многодетных, ни юных, ни пожилых. Все они попадали под его «скорпионьи» чары, верили любовному бреду с упоительным упорством, и считали себя единственными, неповторимыми, в то время как сам обольститель мечтал лишь об одном бесконечно огромном и часто обновляющемся гареме.
        - Вот если бы ты занялась со мной любовью, - оправдывался Миша, - этого никогда бы не случилось. Что молчишь?
        - Размышляю над парадоксом. Почему с каждым годом мне все меньше этого хочется?
        - А раньше хотела, да? Ведь хотела? И сейчас хочешь!
        - Миша, я не могу заняться с тобой любовью сейчас. Мне надо сначала поговорить с Адамом.
        - Можешь, - упорствовал Миша. - И хочешь, и можешь. Знаешь, как называется женщина, которая хочет, может, но ленится. Глупенькой дурочкой она называется. Ни себе, ни людям. Я тебя сколько раз замуж звал? Я тебе сколько раз говорил, убереги меня от соблазна шляться по верхним бабам! Мне же нельзя. Ты знаешь прекрасно. И что же… Беспупович привел баб, а я должен корчить и себя монаха? Это же Беспупович баб привел…
        - Миша!
        Миша сел на любимую тему:
        - Что, Миша? Что Миша, по-твоему, должен делать?
        - Представь, что одна и них в тебя влюбится и залетит. Ты не знаешь, на что способна влюбленная беременная женщина!
        - Давай, это будешь ты?
        - Еще чего…
        - У тебя действительно кто-то есть?
        - Да, есть.
        Миша позеленел.
        - Я, конечно, понимаю, что я «свинья» по твоему гороскопу. Точнее, «козел»…
        - Прекрасно. Теперь пойми, что «львицы» в свинарнике не плодятся! Тем более, с такими «козлами» как «скорпионы». А если у меня что-то случилось? Если у меня срочные дела? Как мне заползать в модуль сквозь твой бордель? Через печную трубу? Хоть бы предупредил! Хоть бы раз позвонил, что вернулся!
        - Я звонил! - отчаянно оправдывался Миша. - Ты не брала трубу! Что произошло, наконец?
        - Надо было звонить по городским линиям. Ты мог узнать мой домашний номер у шефа.
        - Не мог! - вопил Миша. - Он запретил тебе звонить даже на мобильник!
        - Ну, хорошо. А если бы я поверила твоим признаниям? Что я сейчас должна была чувствовать?
        - Ах, вон оно что? - Миша в момент успокоился и расцвел благодушной улыбкой. Я не поняла, что именно его тронуло в моих речах, только на месте бурлящего океана вдруг образовалась гладь. - Сцена ревности под соусом трудового героизма!
        - Еще чего не хватало!
        - Ревнуешь, - с удовлетворением отметил он.
        - Разве с тобой можно о чем-нибудь говорить серьезно?
        Я пошла на кухню, дожидаться Адама в одиночестве, даже заперла дверь, но Миша влез через сад.
        - Ну-с… - он уселся напротив. - Что теперь будем делать?
        - Ты о чем?
        - Я, как порядочный человек, теперь обязан познакомиться с твоими родителями.
        - Отстань, Миша. Они и так расстроены.
        - Обычно я нравлюсь потенциальным тещам. Серьезно, поехали. Шефа не будет еще неделю.
        Понять, когда он шутит, а когда серьезен, я не могла. Казалось, грани не существует для него самого, и эта особенность Мишиной натуры раздражала меня больше прочих. От тесного общения с Адамом, он с каждым годом становился все больше на него похожим. Впрочем, не исключено, что это Адам имитировал человеческую натуру, используя Мишу в качестве образца.
        - Что тебе надо от моих несчастных родителей? - спросила я, стараясь демонстрировать безразличие.
        - Может, за тобой хорошее приданое дают?
        - Не мечтай! Скорее сам заплатишь калым, потому что братец жениться надумал. К тому же, скоро осчастливит нас прибавлением семейства. Для моих бедных родителей это будет роковой сюрприз.
        - В чем проблема? Радоваться надо.
        - На зарплаты им не прожить.
        - Назови сумму…
        - Сколько стоила резиновая леди, которую вы подсунули «Юстасу»? Давай, тебе такую же купим?
        Мишино «сияние» мне, однако, погасить не удалось.
        - Предпочитаю горячих брюнеток, - ответил он и улыбнулся еще шире.
        - Долго ли ее перекрасить и подогреть? Может, тебе полечиться от избыточной потенции?
        - Ты находишь ненормальным, что меня тянет к женщинам?
        - То, с какой силой тебя к ним тянет.
        - Да, брось! По сравнению с тем, что было раньше, я считай, импотент. Мне ж тридцатник скоро.
        - Ничего себе! - удивилась я. - Хотелось бы посмотреть издалека, как это выглядело лет в двадцать. Алена еще застала тебя на пике?..
        Как у меня вырвалось, не знаю. До конца жизни себе не прощу. Произнеся имя «Алена», я готова была тут же откусить свой резвый язык.
        - Алена!!! - Мишины глаза стали величиной с блюдца. - Алена?
        - Я не то имела в виду…
        - Она тебе рассказала?
        - Она ничего не рассказывала!!! - закричала я, но было поздно. Миша уже не нуждался в моих оправданиях.
        - Скажи еще, что мне послышалось! - взорвался он, встал и отпихнул табуретку. - Она тебе все разболтала… эта курица!!! Я же просил, черт возьми! Я же ее просил по-человечески!
        - Миша, клянусь, ничего…
        - Скумекались, две подружки? Все кости мне перемыли?
        - Миша, это совсем не то, что ты подумал. Я не то совсем имела в виду, что хотела сказать… То есть ты подумал не то, что я сказала… Черт! Ты можешь меня выслушать спокойно или нет?
        - Я уже все услышал! - отрезал он, и пустился шагать по кухне. - Я все услышал и понял все! Ситуация стала предельно ясной. Вот, стерва! А я-то, дурак, ломаю голову, отчего это крошка меня боится? Чем это я несчастную запугал? А оно вона что! Чего ж тут не понять? Наслушалась сказок про страшного дядю Мишу!
        - Дурак! - ответила я, и решила молчать, чтобы ни дай бог не ляпнуть еще чего лишнего.
        - Да, я дурак! Кретин! Я же эту заразу на руках носил! Я же эту воблу сушеную нянчил, как королеву! А она, если хочешь знать… Ты не знаешь, что она со мной сделала?! Я только вещи помог перевезти ее идиотской подруге! Только вещи! Пальцем не тронул. Эта истеричка мне чуть кадык не выкусила! Что ей наболтали?.. Зачем? Вот, ей-богу, я что, не понимаю?.. Надо же хотя бы выслушать человека, прежде чем выбрасывать в форточку его чемодан!!!
        Какой чемодан летел в форточку и при чем тут «идиотская» Аленина подруга, мне не посчастливилось узнать. Все улеглось, как только появился Адам.
        - Не наругались? - спросил он и выставил на стол все те же бутылки вина.
        Миша, откупорив одну, погасил свой гнев первым стаканом. Второй мы выпили за здоровье. Третий - за дам, покинувших нас по причине моего несвоевременного прибытия. После четвертого стали приходить в себя. После пятого стало ясно, что пора снова идти в магазин.
        У меня конфисковали последние белорусские деньги. Надо мной же нависла перспектива провести вечер в компании двух пьяных и сексуально неудовлетворенных мужчин. Но как только за Мишей закрылся лифт, Адам снова удивил меня способностью моментально становиться серьезным.
        - Выкладывай, - сказал он.
        Я и выложила свои подозрения вместе с пикантными подробностями семейных обстоятельств. Адам даже не удивился.
        - Ты хорошо его помнишь с детства? Уверена, что это был он?
        - В том-то и дело, что не уверенна.
        - С кем он был у тебя в гостях? Родители хорошо знают его мать или тоже сто лет не виделись?
        Я задумалась.
        - Перед тем, как ты отключилась, что произошло?
        - Абсолютно ничего. Мы вышли на лестницу.
        - Он что-то сказал?
        - Предложил закурить.
        - Отключилась, взяв сигарету?
        - Нет. Он курил один. Я вообще ничего не трогала.
        - Куда смотрела в тот момент? Ему в глаза смотрела? Вспомни…
        - Вряд ли. Наверно на зажигалку или на дым. Вега говорит, я всегда рассматриваю дым…
        Адам больше не задал вопросов. Только странно усмехнулся и стал ощупывать свои карманы.
        - Мишкин знает, что сигареты кончились? Или у него наверху запас?
        - У меня есть прошлогодний «Беломор».
        - Давай.
        Адам закурил папиросу, выпустил струю и сморщился.
        - Ты это куришь?
        - Что ты хочешь мне показать?
        - Сейчас, - сказал он, - имей терпение…
        Я имела терпение до тех пор, пока кухня не превратилась в паровозную трубу.
        - Сигнализация сработает, Индер прибежит, - предупредила я.
        Адам закашлялся, размазал окурок по пепельнице и растолкал руками дымовую завесу.
        - Если скажу, как потом проверю?
        - Что проверять-то?
        - У тебя не водится курева поприличнее? - он потянул из пачки вторую папиросу, но зажигать не стал. - Гадость, - сказал он.
        - Тогда рассказывай.
        - Есть фигура матричной геометрии, похожая на верхушку античной колонны: полоса заворачивается назад двумя колечками. Знак свободного поля называется, «чистая матрица» в просторечии. Видела такую?
        - И что?
        - А то, что она элементарно рисуется дымом.
        - И все?
        - Ты уже в другом режиме воспринимаешь язык. То есть, перестаешь мыслить словами, а это в жестком матричном поле опасно. Это дело такое, либо надо учиться как следует, либо не браться вообще.
        - Все так просто?
        - Я бы не сказал… Ты, собственно, что предполагала? Что мироздание слетит с оси оттого, что у тебя матрицы разболтались? Надо звякнуть Мишкину на трубу, пусть сигарет купит, попробуем еще раз тебя «вырубить».
        С Мишкиным на пару они «вырубали» меня весь вечер. Сначала при помощи «Camel». Потом пошли на принцип и закупили «Winston». Я «вырубилась» сама, когда вентиляция перестала обрабатывать воздух в «коптильне» и мы, как ежи в тумане, не видели друг друга на соседних табуретах.
        - Утро наверху что ли? - спросил Миша, приоткрыв дверь в сад.
        - Закрой, - попросила я, - цветы на клумбах завянут. - Встала на ноги и «вырубилась».
        - А говорила, нравится табачный дым, - смеялся Миша, укладывая меня на диван. - Давай, пока жива, диктуй адрес жениха. Телефоны, место работы, все, что знаешь…
        - Зачем тебе?
        - Адамыч подстраховаться решил.
        - Что он собирается делать? - испугалась я, и, оторвавшись от подушек, увидела стоящего в прихожей Адама в плаще, с сумкой через плечо, в трезвой готовности к дальней дороге.
        - Он поедет в Таганрог, - объяснил Миша. - Он возьмет его за рог. Чтобы больше не совался к нашим девкам на порог.
        Напрасно я дожидалась результатов поездки Адама. Напрасно верила, что, вернувшись, он пригласит меня для беседы. Ни утешения, ни предостережения со стороны Секториума в мой адрес не прозвучало. Сплошные длинные гудки по всем телефонам. Словно фирма внезапно всем коллективом ушла в отпуск. Только однажды, случайно заглянув в офис, я наткнулась на Адама, который ел арбуз в холле, опоясав себя гостиничным полотенцем.
        - Как дела? - спросила я.
        Адам утер салфеткой хитрую физиономию.
        - Присоединяйся. С вашего базара вез…
        - Какие-нибудь еще новости с нашего базара имеются?
        - Сезон кончается. Цены растут, - сетовал Адам. - Но, конечно, с московскими никакого сравнения.
        - Кроме цен ничего не узнал?
        Адам положил обгрызенную корку и вытер руки.
        - Вот что, - сказал он. - Надо бы тебя делом занять. Давай-ка, устраивайся на работу. Вывалишься из социума - все матрицы отстегнуться. Белый свет начнешь видеть вверх ногами.
        - И это все, что ты хочешь мне сообщить?
        - Ты контактер, - сообщил Адам, - а не разведчик. Это предполагает постоянную двухстороннюю привязку. Ты же скоро забудешь, как выглядят люди. Шеф от тебя уже рехнулся. Скоро я рехнусь. Давай… неделя тебе на поиски.
        - На поиски чего?
        - На поиски себя, - уточнил Адам, отрезая новый ломоть арбуза, - в родной среде обитания. Пока она не перестала быть родной.
        В офисной макулатуре я отыскала прошлогоднее объявление о вакансии библиотекаря и позвонила, в надежде, что место занято.
        - У нас несколько вакансий, - ответил любезный женский голос, и я пошла к себе в бункер, чтобы не видеть торжествующих коллег.
        В модуле я немножко раскисла, потом уснула при включенном телевизоре. Потом, чтобы опять не киснуть, затеяла уборку. И, в момент, когда выметала хлам с дорожек сада, меня посетила идея получше тех, что посещали Мишу. Не знаю, может быть, достойные идеи бог действительно роняет с неба на головы любимцам. Только руки у бога дырявые, а идей много. Поэтому и нам, простецким современникам гениальных особ, тоже иногда достается.
        Меня посетила грандиозная идея, которая могла раз и навсегда покончить с проблемой моего социального обустройства. Мне пришла идея достойная того, чтобы потратить на нее несколько ближайших лет. Это был верный путь избавить себя от постоянной моральной и материальной зависимости. Идея была так хороша, что заронила в душу сомнение: что если мое призвание совершенно не там, где его пытаются нащупать секториане? А как раз напротив. Раз уж в этом социуме входит в моду коммерция, почему бы мне не использовать свои коммуникационные навыки для блага человечества и собственного кошелька? Или я не смогу зарабатывать также как Петр? Да с такими идеями я скоро сама возьму на содержание Секториум, и не Адаму Славабогувичу учить меня жизни, поедая арбуз. Он сам будет стоять по стойке смирно у меня в кабинете.
        Утешившись, я все-таки решила закончить уборку, но к вечеру того же дня разыскала в офисе Мишу и разложила перед ним наспех сделанные чертежные наброски.
        - Что это? - удивился Миша.
        - Баня будущего, - доложила я. - Эта сфера-камера состоит из мелкой решетки. Снизу подаются струи воды под большим напором. Здесь вентиляционные клапаны. Когда корпус вращается, клапаны западают, а струи открываются…
        Миша поглядел на меня, как на марсианку.
        - Что это такое, я спрашиваю? - повторил он.
        - Это полный концептуальный пакет банных удовольствий. Сидишь как в кресле, ничего не делаешь. Ощущения, будто на карусели. За пять минут отмывает до скрипа, то есть до блеска. Прямо с одеждой. Это нирвана, клянусь тебе!
        Мишин взгляд выразил умиление. Если за секунду до этого он еще сомневался в моем интеллектуальном достатке, то теперь исчезла сама почва для сомнений.
        - Ну да… - улыбнулся он. - Лень вдохновила тебя на такой масштабный проект?
        - Представляешь, если сделать несколько опытных образцов… Тут ничего сложного. Всю коммерческую сторону я беру на себя. Очень экономная штука и мало места занимает. Можно ставить в поездах, самолетах. Откроем фирму, будем деньги лопатами загребать.
        Миша вгляделся в чертежи.
        - Что-то я не вижу чертежа лопаты для «загребания» денег?
        - С технической стороной тебе придется поработать.
        - Нет, - заупрямился Миша. - Я бы поработал лопатой, а этот дырявый тазик убери подальше.
        - Почему?
        - Не хотелось бы втык получить.
        - От кого?
        - Не могу знать от кого, но стиральная машина уже запатентована.
        - Так то ж для белья. А в этой можно будет человека целиком выстирать.
        - Я всегда говорил, что тебе надо купить стиральную машину побольше.
        - Но ведь в стиральной машине не будешь дышать.
        - Ничего, - успокоил Миша, - я одолжу тебе акваланг.
        Я стала собирать со стола бумаги.
        - А еще лучше, - добавил он, - активаторного типа, с пропеллером и катапультой на центрифугу. Представляешь? Батут и карусель в одном аттракционе!
        Я отправилась к лифту, но Мишина гадкая рожа высунулась в коридор.
        - Отмоет до треска, - прокричал он, - и носки постирает… разуться не успеешь.
        На следующий день я устроилась работать в библиотеку.
        Глава 12. КОСМОГЕНЕТИКА
        Космогенетика, наука о развитии космоса, в сигирийской трактовке начинается с физики энергетических взаимодействий и кончается формой биопаспорта, который обязан иметь каждый путешественник, покидающий пределы родной среды обитания. Физику мне позволили не читать. Это было признано бездарной тратой времени. В Секториуме я, похоже, стала первой сотрудницей, которой не рекомендовали перегружать себя информацией. Мишу с Адамом подвергли противоположной крайности, заставили сдать экзамен такого уровня сложности, который сигирийские ученые считали недоступным для человека. Вышло наоборот: Миша сдал, а Адаму отказали в переэкзаменовке, ввиду бесперспективности усилий на данном поприще.
        Все, что касалось биопаспорта, я прочла немедленно и подумала, что с этой штукой я чувствовала бы себя в космосе гораздо увереннее. Во всяком случае, на бутылке, брошенной в океан, имелась бы заводская этикетка. Все, что находилось между физикой и паспортом, так называемая, общая теория эволюции, разместилось в моем сознании следующим порядком:
        Наша Галактика входит в систему Метагалактик, которые также в свою очередь являются частью системы, состоящей из аналогичных объектов. Сколько их - сигирийской теории познания неизвестно. Точнее, она ловко обходит вопрос, предлагая теорию циклической последовательности вместо того, чтобы прямо ответить: конечна или бесконечна Вселенная. Теория утверждает, что природа мироздания, всего лишь переходная фаза от мироздания предыдущего к мирозданию будущему. То есть, бытие - не более чем эстафетная палочка, которую следует не уронить на дистанции и передать по наследству. Ни слова о том, будут ли наследники новым этапом развития или побегут с той же палкой по тому же маршруту. У каждой цивилизации свои скелеты в шкафу, у кого НЛО, у кого перспективы развития. К категории универсальных понятий можно отнести разве что семь расовых групп: семь направлений мутаций гуманоида. Из них, соответственно, вытекают все основные различия, начиная с биохимического состава организма, кончая адаптацией к среде обитания. Мы, земляне, относимся к самой многочисленной, четвертой группе. Хорошо это или плохо, трудно
сказать. Альфа-сиги относятся к ней же и комплексом неполноценности не страдают, не смотря на то, что интеллектуальный потенциал рас все-таки имеет зависимость от группы. В каком направлении он возрастает, не важно. Мы в любом случае посередине.
        Первая расовая группа состоит из женщин и гермафродитов. Последняя - полностью бесполая. Удивительно, что мужская цивилизация в чистом виде невозможна. Сообщество мужских особей через несколько поколений становится бесполым. В то время как женское сообщество может сколько угодно времени нести свою половую функцию, воспроизводя исключительно женскую популяцию. Хотя, казалось бы, что удивительно? В первой группе так и происходит: на определенном этапе развития женского организма в нем сам собой возникает зародыш. Это позволяет природе контролировать поголовье, страхует от демографических кризисов, но затрудняет естественный отбор. То есть, исключая качественные прорывы развития, обеспечивает консервативное существование в устойчивой среде.
        В седьмой группе картина противоположная. То есть, воспроизводство цивилизации уже не в компетенции естества. Оно происходит под контролем самих размножающихся особей. Откуда берутся такие различия, непонятно. Переход из одной расовой группы в другую тоже логически не совсем ясен, он предполагает мутацию, несовместимую с жизнью. Причины мутаций непонятны тем более, особенно на первой и седьмой ступенях, где биотип не претерпевает ярко выраженной эволюции; этот процесс усиливается по мере приближения к четвертой группе, и угасает по мере отдаления от нее. Словно природа, создавая гуманоида, собиралась проскочить критический коридор, но притормозила и увязла.
        Надо сказать, что сигирийская наука перевернула мое представление об эволюции. Сначала на месте этого гигантского перевертыша возникло недоумение. Но, по мере дальнейшего изучения космогенетики, меня все чаще посещали сомнения, что эволюции вообще можно придать хотя бы символическое направление. Что эволюция, если она действительно существует, это не парад достижений молекулярного хозяйства от одноклеточной водоросли к гуманоиду, а постоянный поиск баланса одного направления развития биоматерии со всеми прочими. Можно сказать, что человеческая цивилизация развивалась на Земле, используя все остальные биологические линии, как вспомогательный материал. А можно сказать и так, что цивилизация пчел использует в своем развитии пчеловода в качестве вспомогательного материала.
        Каждая линия достаточно самостоятельна и изолирована друг от друга лучше, чем кажется на первый взгляд. Допустим, человечество себе доказало, что пчелы ничего не знают о его существовании, что не замечают человека и даже разглядеть не могут, потому что так устроен пчелиный глаз. Однако сиги насчитали в пчелиных «танцах» тысячи символов, относящихся напрямую к человеку. Есть ли в человеческих языках столько же терминов, которые относятся к пчелам? Парадокс в том, что человек изучил возможности глаза пчелы, но не знает, каким образом ее мозг обрабатывает информацию с глаза.
        Сиги обнаружили, что у собак, оказывается, существует речь. Не лай, а речь. Лаять собак научили люди, и собаки используют лай по большей части для контакта с людьми. Если же случается гавкать друг на друга, то только с целью продемонстрировать что-то своим двуногим товарищам. Я приняла это за шутку и хотела пропустить раздел, но к нему прилагалась записи: стая собак в окрестностях городских помоек разбирает ссору на совете. Далее - смысловая расшифровка. Удивительно, как из набора зевания, икания и гудения, на которые способна собачья гортань, пришельцы вычленили устойчивые понятийные образы. Конечно, языки животных структурированы не так, как человеческие, но, в отличие от большинства земных языков, они имеют естественное происхождение. В то время как русский, допустим, уходит корнями к санскриту, санскрит теряется во времена миссионеров, а на его аналоге общается между собой половина Галактики. В том же разделе было сказано, что развитие естественных языков Земли противоречит здравому смыслу. Точнее сказать, легкость, с которой они развиваются здесь, объясняется ментосферной аномалией, которую
нужно изучать, изучать и еще раз изучать, прежде чем делать вывод; верить впечатлениям наблюдателей - такой же дурной тон, как рассматривать проблему внеземных цивилизаций в Академии наук.
        Впрочем, пришельцы не обязывали нас, землян, верить им на слово. Наоборот, призывали критически анализировать очевидные факты: «Может быть, это все-таки не НЛО?» - спрашивали они, показывая запись зависающего над городом дискообразного облака. «Нет, - отвечали мы, - это самая натуральная «тарелка», вернее, сигова «кастрюля» с базового челнока в дрянном камуфляже». «Но ее же совсем незаметно», - обижались инопланетяне. «Кому как…» - отвечали мы.
        Наши соседи по Галактике, сигирийцы, как и земляне, делятся на локальные расы. Точнее, на три основные «сигирийские расы», которые объединило не только название и территория. Они имеют единые представительства на внегалактическом транспорте. В Андромеде у них общие технические базы. В Нашей Галактике - поселения в районе Сириуса. То есть, мы, земляне ориентируемся на Сириус, говоря об их месте обитания, как на наиболее яркую видимую звезду.
        Альфа-сиги, «родственники» шефа, и бэта-сиги, невысокие гуманоиды с темной кожей, занимают несколько планет. Секториане бывали только на Блазе. Зэта-сиги, к которым относится Индер, обычно вояжируют, привязываясь к сигирийским космопортам. Их истинная родина потеряна. Вблизи Сириуса они держат свои «репродуктивные базы», поскольку излучение белых звезд им полезнее прочих. По этой причине зэты имеют полное право называться сигирийцами. Обычно они курсируют между Сигирией и Андромедой, обслуживают транспорт, вынуждены подолгу бывать в условиях, далеких от комфорта. Жизнь с трубками в носу не считается для них подвигом. Миллионы лет эволюции научили их терпеть. Хотя, изначальная среда обитания зэта-сигов не отличалась от человеческой. Теперь эти существа могут дышать только влажной газовой смесью. Они имеют рост от двух до трех метров и замкнутый цикл организма, характерный для «вояжеров». Это позволяет им долго находиться без пищи и работать без праздников и выходных. И зэта-сиги, и бэты, и мы с альфами относимся к четвертой расовой группе. Только бэты считаются женской расой, альфы - смешанной, как
земляне, а зэта-сиги - понятия не имею. По нашему Индеру не скажешь: голос у него гнусавый и гулкий, половых признаков из под халата не видно. С бестактными вопросами он обычно посылает нас к шефу, а шеф - куда подальше.
        Термин «вояжеры» и «поселенцы» означает тип цивилизации, который по своей значимости не уступает номеру группы. Их принято записывать единым символом. Например, 4П - поселенцы четвертой расовой группы, это мы и альфы. Или 4В - вояжеры четвертой группы, это наш загадочный доктор Индер. Принято считать, что вояжерный тип характерен для последних трех групп: пятой, шестой, седьмой. Впрочем, «вояжеры» - еще не значит кочевники, как и «поселенцы» - еще не факт, что мирные хлеборобы. Издержки механического перевода. Типы «В» и «П» дают представление лишь о способе существования относительно сфероидного пространства. Что, в свою очередь, в сочетании со многими другими нюансами, формирует понятие о цивилизации в целом и индивидууме в частности. «Поселенцы», таким образом, осваивают наружное пространство сфероида, «вояжеры» - внутреннее. Поэтому первые, как правило, встречаются на естественных планетах. Вторые - внутри космических станций и кораблей. Под этот стереотип вполне подходят «поселенцы» с искусственных дрейфующих геоидов, на внешнюю оболочку которых намагничен суррогат атмосферы. А также
«вояжеры», зарывшиеся в норы естественной планеты, где внешний климат проще игнорировать, чем сделать пригодным для жизни. Никакого парадокса. Имеет значение только способ освоения пространства, потому что именно этот факт во многом определяет психику.
        Сиги приводят простейший тест, как распознать в человеке информального «вояжера» или «поселенца» при помощи реакции на испуг: информал-«поселенец», испугавшись, широко откроет глаза, «вояжер» - зажмурится. Разница оказывается принципиальной: «поселенец», уловив тревожный сигнал из внешнего мира, рефлекторно мобилизует органы восприятия на получение из того же внешнего мира дополнительной информации. Что это было и как себя вести, ему должен подсказать инстинкт, рефлекс, среда обитания, частью которой он является. У «вояжера» картина противоположная: окружающий мир это, зачастую, его рук творение, он знает его досконально, не ждет сюрпризов, и ответ на вопрос: «Что это было?» может найти только в самом себе. А для этого следует приглушить свои органы восприятия, чтобы не мешали анализировать процесс и синтезировать идею. В его окружающем мире не может быть источника, который диктует модель поведения, и от того, как тщательно он сконцентрируется на решении задачи, может зависеть все.
        Руководствуясь тестом, мне удалось выявить среди знакомых только одного «вояжера», которым оказался Миша, и пятерых явных «поселенцев». Все остальные реагировали на испуг не так, как было написано в учебнике. Володя, например, выругался и прищемил палец. При этом его глаза остались в прежнем состоянии. А Алена раскусила мои намерения раньше, чем я приступила их осуществлять.
        - Я такой ерундой занимаюсь с каждой новой группой студентов, - заявила она. - Скажу точно, по сигирийской методике даже негра-альбиноса среди них выявить невозможно. Хочешь, покажу тест, от которого зажмурятся все «поселенцы»?
        - Не надо, - ответила я и зажмурилась заранее.
        - Сиги так же разбираются в человеческой психике, как я в их летательных аппаратах. А Мишкин… Что Мишкин? Если вникнуть во все его поведенческие аномалии, можно на докторскую накопать.
        В доказательство к сказанному, Алена насовала мне кипу брошюр по психологии, которые я читала в дополнение к некорректным тезисам космогенетики. Эти книжки хороши были уже тем, что их можно было читать и в модуле, и наверху, и в транспорте, и стоя в очередях. В конце концов, читая подряд все правды и вымыслы о человечестве, написанные людьми и сторонними наблюдателями, я поняла, что эта цивилизация меня интересует. Возможно, более чем все прочие явления космоса. Еще год назад мне казалось, что я знаю о человечестве все и, если нам удастся решить проблему Критического Коридора, последний том будет поставлен на полку. Сейчас я стала понимать сигирийцев, которые примчались сюда наблюдать, и не считают, что заняты рутинной работой.
        В моей жизни многое изменилось. Появились племянники. Мне дважды повысили зарплату. Один раз в связи с инфляцией, другой - по причине радения на работе. Новые подруги смотрели на меня странно: я не принимала участия в вечеринках, не стремилась повысить свои социальный статус или обустроить быт посудомоечной машиной. В моем доме вечерами не горел свет. Со стороны могло сложиться впечатление, что я как робот, отработав смену, укладываюсь в футляр. Миша сделал систему под кодовым названием «цветомузыка», которая автоматически включала лампы в верхнем доме, если наступала темнота, переключала их, рисовала на шторах тени и вырубала свет после одиннадцати. Теперь дом жил без меня. Снаружи висели скрытые камеры наблюдения, которые информировали меня о приближении гостей, выводили картинку на телевизор. Просмотр вечерних телепрограмм, чаще, чем рекламой, прерывался сериалом «В мире животных»: вот крадется соседский кот вдоль моего забора, вот ворона села на перила крыльца, а вот собака наделала на калитку. Я попросила Мишу отрегулировать сенсоры на человека. С того дня мой забор «метили» только доги и
сенбернары.
        - Ты не видишь разницы между животным и человеком? - спросила я Мишу.
        - Там, где я работаю, - ответил он, - нет ни людей, ни животных.
        - Все-таки, будешь регулировать сенсоры еще раз, поинтересуйся особенностями биотипов. Это гораздо интереснее железа.
        - Что ты понимаешь в железе, женщина? - ворчал он, и лез разбирать антенну. - Что ты вообще понимаешь в жизни? Она интересует тебя, как шахматная партия, но ты не хочешь быть фигурой на доске. Впрочем, двигать фигуры ты тоже не хочешь. Для этого ты слишком ленива.
        - Кто-то же должен наблюдать партию со стороны.
        - Вот, вот! - соглашался Миша. - Высшая форма интеллектуального онанизма.
        «Двигать фигуры» мне действительно не хотелось. Семен Семеныч утверждал, что это последствие психического стресса и рекомендовал Веге выждать время. Вега и не стремился меня эксплуатировать, даже не приглашал в офис, предпочитал являться ко мне на работу. У себя на родине он копировал записи свободных волонтеров, некогда наблюдавших человечество. И, так как душа волонтера, по его мнению, была чересчур поэтической, то и вольных фантазий в мемуарах следовало ожидать выше нормы. Он отзывал меня к подоконнику в фойе читального зала, раскладывал прозрачные пластины со столбиками текста и ждал разъяснений. Только тогда я чувствовала свою значимость в жизненном процессе, к которому испытывала столь сильный исследовательский интерес.
        «Что за мужик к тебе ходит? - спрашивали библиотекарши. - У тебя с ним роман? Он женатый?»
        - Имейте в виду, - предупредила я шефа, - наши дамы интересуются… Могут проверить личность в бюро пропусков.
        - У меня Мишин пропуск, - объяснил Вега.
        Это означало, что о его личности каждый может фантазировать в соответствии со своими запросами. Он же, сохраняя инкогнито, продолжил подсовывать мне тексты, не обязывая являться в контору. А вместе с тестами подсовывал зарплату, принципиально отличающуюся от зарплаты библиотекаря; и шурупы тоже подсовывал, потому что вкручивание шурупов всегда оставалось почетной обязанностью секторианина. Последний шуруп был завернут мною в курилке женского туалета. На него сразу повесили зеркало, в котором коллектив давно испытывал нужду, и я день потратила, чтобы заставить технарей вернуться за пульт и вычислить новый ракурс. Миша с Адамом героически уклонялись, шеф делал вид, что не разбирается в технике, Индер как всегда был занят. Я вспомнила Алену, свой первый день в офисе, первое впечатление от работы, и то, какой нереальной она казалось вначале.
        Зеркало, к счастью, украли. Может быть, моя карьера сложилась бы иначе, если бы не глупая ссора с Юстином, если бы не мой скверный характер. И, надо же, теперь, когда я приблизилась к цели, о которой в тот год боялась мечтать, мои перспективы вернулись к тому, с чего начались: прожить жизнь среди книжных полок.
        - Не боись, - успокаивал Миша, - скоро человечество выйдет в сеть, завалишься работой. Будешь самым незаменимым экспертом Галактики. Только учи инглиш.
        - В нашу сеть? - удивлялась я.
        - Вот еще! У человечества своя сеть, у нас своя. Про интернет слыхала?
        - И что мне там делать?
        - Как, что? Сортировать информэйшн на две кучи: «тру-о-булщит».
        - В нашей сети или в человеческой?
        - Ты только не спроси об этом шефа! И, я тебя умоляю, занимайся инглишем. До русских сайтов нам как до Луны на самокате, а «переводчик» в конторе глючный. Кстати, - вспомнил Миша, - отладка «переводчиков» - твоя прямая работа.
        - Моя работа в Хартии.
        - В объятиях Птицелова, - издевался Миша. - Даже слов таких не произноси. Забудь обо всем, что дальше Останкинской телебашни. Благодари бога, что твои дружки сюда не явились.
        При упоминании о Птицелове мне становилось грустно. В Секториуме к этой проблеме было своеобразное отношение: каждый понимал суть происходящего по-своему, каждый стремился утешить, пока Алена не запретила произносить при мне слово «птица» со всеми производными формами. Ее табу никто преодолеть не посмел, только от сочувствующих взглядов легче не стало. Миша выждал момент и преподнес мне павлинье перо, которое Адам украл в зоопарке. Решил проверить, зарыдаю я или нет. Мне стало смешно. Я представила, что с ним сделает Алена, когда узнает, но жаловаться не стала. За пером последовала открытка с голубями и плакат с цыплятами в корзинке. Я знала, что готовится зонд на Марс, что Миша получил задание, что с «Марсиона» он меня не достанет, потому что Лунная База ограничила связь. Вблизи населенных планет пришельцы не болтали лишнего, чтобы не светиться. Я верила, что меня оставят в покое. Только в последние дни весны передо мной особенно часто возникал образ мускулистого гуманоида, облаченного в тканый плащ. Образ всплывал и подолгу находился рядом, как навязчивая идея. Миша исчез, но образ Птицелова не
поблек, Миша вернулся с обломками зонда, но образ ярче не стал. Он жил независимо от моих переживаний; я то и дело оглядывалась по сторонам, а когда становилось тревожно, звонила шефу и спрашивала, не появлялся ли на нашем звездном небе посторонний объект?
        - Все чисто, - отвечал шеф, и я благодарила небо за то, что жива.
        Зимний сад разрастался вверх и вширь. Миша поставил в зарослях беседку, и мы просиживали в ней часами. Адам прятался от кого-то наверху, поэтому часто баловал нас своим обществом. Индер неделями не выходил из лаборатории, Вега пропал, и только Алена трудилась за весь коллектив, прибавляя к своим безразмерным суткам новые дополнительные часы. Когда в одно прекрасное утро Адам сообщил, что Алена в психушке, никто не удивился.
        - Никого видеть не желает, - предположила я. - Кидается табуретками, но ехать все равно надо, так что собирайтесь. Вечером будем чаевничать.
        - Не угадала, - ответил Адам. - Она хочет видеть тебя. Так что собирайся, а мы с Михаилом почаевничаем.
        Он выложил на стол кусок французской ветчины, и вручил мне сумку со всем оставшимся содержимым: пачкой дискет, долларами, скрученными трубочкой, пеналом с болтами, все, что требовалось передать Алене в больницу.
        - Пожалел бы больную девушку! - возмутилась я. - Бегать с дрелью по Кащенко!
        - Обижаешь! - Адам продемонстрировал мне содержимое пенала. - Новая модификация. Называется «гвоздь». Можно забивать молотком, объектив крепкий.
        - Бегать по Кащенко с молотком, это ж совсем другое дело! - добавил Миша, нагружая толстый кусок ветчины на хлеб.
        - Ладно вам, - сказал Адам, - девушка там работает. А вы тут прохлаждаетесь.
        Библиотечный аванс целиком ушел на приобретение кофе. Володя встретил меня в гараже, снабдил транспортом и объяснил дорогу. На его разрисованном «болиде» я кое-как докатилась до больницы. На стоянке возле административного корпуса возвышался черный Аленин джип, возле него скромно приютилась «Волга» главврача. Я поняла, что попала по нужному адресу, но не успела причалить, как бритый охранник ткнул в капот антенной радиотелефона.
        - Э!.. Отъезжай. Здесь не паркуются, ясно?
        - Почему? - удивилась я.
        - Я сказал, нельзя. Ясно?
        - А где можно?
        Он махнул телефоном в неопределенном направлении и приложил аппарат к уху. Охранник был занят серьезным делом: охраной стоянки от желающих на ней парковаться. Ему некогда было отвечать на вопросы.
        До разрешенной стоянки пришлось два раза обогнуть квартал, но когда я вернулась к больнице, вежливая медсестра проводила меня до самой палаты. Алена одиноко стояла у окна. Перед ней на подоконнике была развернута плантация кактусов. Больничную кровать устилали журналы. Тумба была заставлена пакетами из-под соков. На полу возвышалась кипа бумаг. Медсестра закрыла за мной дверь.
        - Да… - произнесла Алена, не оборачиваясь. - Трудно тебе будет жить.
        Окно выходило как раз на «запретную» автостоянку. Я приготовилась слушать нотацию. Если Алена начинала учить меня жить, значит, настроение у нее отвратительное. А если настроение у Алены отвратительно, лучшее, что можно сделать, это переждать, чтобы не испортить его еще больше.
        - Трудно… - повторила она. - Что-то надо делать с твоим характером. Нельзя быть такой размазней.
        - Мне надо было полезть драться с этим лысым товарищем? Это глупо. Я считаю, что кучу дерьма лучше обойти…
        - Дерьмо надо уметь переступать, - заявила она. - Дерьмо не должно влиять на твои планы. Если возьмешь за правило обходить каждую кучу, никакого прогресса не будет.
        - Будем считать, что куча попалась слишком высокая, и закончим этот разговор.
        - Нет, не закончим, - она наконец-таки повернулась ко мне лицом. - Если есть характер, высота кучи значения не имеет. Над твоим характером нужно работать.
        - Хорошо, - согласилась я, и стала распаковывать сумку.
        - Нет, не хорошо! С твоей патологической склонностью к конформизму везде и во всем, ты никогда не будешь иметь достойной работы. Уйдешь на пенсию в должности младшего библиотекаря. Ты об этом мечтала со школьных лет?
        - Ладно, как я должна была поступить?
        - Во-первых, - начала Алена, и приняла позу, в которой обычно наставляла студентов, - никогда не останавливайся, если видишь, что тебе навстречу плывет говно. Тем более не вздумай шарахаться… это гарантия, что говно потянется за тобой. Делай то, что считаешь нужным. Ставишь машину - ставь. Нечего удирать. Подошел - достала зеленую бумажку… Или шеф тебе денег не оставил?
        - Сколько же ты ему сунула?
        Алена тяжело вздохнула и отвернулась.
        - Похоже, сотню, - призналась она. - Больно ревностно он стережет мой «вездеход».
        - Надо глядеть, что суешь…
        Она вздохнула и, как ни странно, промолчала.
        - Кстати, Адам передал тебе несколько зеленых бумажек. Если ты вдруг еще раз захочешь впереться на служебную стоянку… - Алена не отреагировала, - и гвоздей. Тут еще чистые дискеты, журналы из твоей почты, кассета из автоответчика…
        - Ты в курсе, что Адама опять разыскивает милиция?
        - Что случилось?
        - Не знаю. К Вовке следователь приходил. Из Минской прокуратуры, между прочим. Не иначе как пупок нашелся. На твоем заборе висел.
        - Не может быть. Я давно их выставила с участка. Там теперь просматривается каждый метр. После того, как соседи на них пожаловались, я приняла меры.
        - Меры? - Алена вскипела от возмущения. - Меры против Мишкина и Адама? Ты первый день знакома с этой шайкой маньяков?
        - Хорошо, я лично буду подниматься наверх каждые два часа.
        - Каждые тридцать минут! - строго сказала она. - И еще, всю следящую аппаратуру, которую они навесили, отправь в свою вакуумную урну. Уничтожь, пока они не превратили твою халупу в публичный дом. Нет, - Алена всплеснула руками, - твоя наивность иногда умиляет!
        - Здесь кусок ветчины, которую они не успели сожрать, - продолжила я разбор сумки, - варенье абрикосовое, кофе…
        - Кофе! - воспрянула духом она. - Вот что мы сейчас с тобой сделаем, так это врежем кофе! - и вынула из-под матраса кипятильник.
        У меня мороз пробежал по коже. То ли от предвкушения Алениного фирменного напитка, то ли от вертепа, который сейчас наверняка имеет место быть на территории моего хозяйства. Уж больно загадочное выражение лица было у Миши, когда я изымала ветчину. Не отпустил бы он меня с ветчиной кататься по Москве на машине, если бы не имел серьезную причину от меня отделаться.
        - Знаешь, у меня в последние дни дурацкое предчувствие, - пожаловалась я. - Мне постоянно мерещится Птицелов.
        - Значит, явится, - ответила она.
        - Сюда?
        - А куда же? Шеф поклялся, что не выпустит тебя больше. Пусть явится. Это шанс решить твою дерьмовую проблему.
        - Что же мне делать?
        - Ждать. Пока Птицелов до тебя не доберется, ничто не сдвинется с мертвой точки.
        - Хотелось бы знать, куда оно сдвинется, а то может быть и не надо.
        - Ни скажи. В твоей ситуации, куда бы ни сдвинулось, все лучше. Очень хорошо, что он тебе мерещится. Между вами есть связь, значит, не зря тебя таскали по циркам.
        - Я надеялась, что это пустые галлюцинации. Думала, ты меня полечишь.
        - Я психолог, а не психиатр, - ответила Алена. - Галлюцинации - не по моей части. И твоя проблема никакого отношения к психиатрии не имеет. Ты глупость сделала, что сразу не поехала с ним. Флионеры для сигов мифические персонажи. Ты могла войти в историю, а вместо этого чуть не стала посмешищем. Мне стыдно за тебя, подруга.
        - В каком смысле?
        - Скажи кому-нибудь в Сигирии, что флионер пригласил тебя в гости, а ты выпендривалась! Засмеют. Да за это умереть стоило. Все равно, что к нормальному человеку подлетит НЛО и предложит покататься.
        - Алена, ты можешь понять, что я его боюсь? Тебя в детстве учили: не ходи с чужим дядей! Он что-то от меня хочет, а я как девочка, понять не могу, и спросить неудобно.
        - Здесь тем более не у кого спрашивать, - сказала она. - Вега сам ни черта не понял. Ты вляпалась в ситуацию, непонятную даже сигам. Твое счастье, что ты не понимаешь, насколько все серьезно. Теперь вместо того, чтобы делать дело, отсиживаешься в библиотеке.
        - Осенью увольняюсь, - пообещала я. - Мы начнем работать в сети.
        - Что тебе сеть?..
        - Будем отслеживать материалы. Нам с тобой придется разобрать информацию от палеоконтактов до последних свидетельств очевидцев.
        - Неужели?..
        - Я буду делать экспертизу по критерию «правда или фантазия», ты - определять, псих это писал или нормальный человек.
        - Ну, и какому кретину это понадобилось?
        - Не волнуйся. Большая часть работы будет на мне. Вега вернется, все тебе подробно растолкует, что и зачем.
        - Вот уж ему придется постараться… И чем скорее он вернется, тем больше шансов, что я найду время выслушивать бред.
        - Вряд ли, - предупредила я, разливая кипяток по больничным стаканам. - Миша сказал, что Лунная База закрыла наши порты на профилактику.
        - Чего? - удивилась Алена, закладывая себе столовую ложку кофе. - Какая еще База? В Воронеже он торчит. Всего-то на всего. А ты не знала? И чем он занимается, тоже не знаешь?
        - Откуда?
        - Хорошо сидишь? Держись крепче, сейчас упадешь с кровати.
        Я заглянула под кровать. Оттуда мерцал тусклый экран ноутбука, такого же контрабандного, как кипятильник.
        - Давай, говори…
        Алена хлебнула кофе и рассмеялась.
        - Наш Вергилий Батькович участник уфологической конференции, - сообщила она. - Делает доклад по теме: «Сплавы, используемые в корпусе инопланетных летательных аппаратов, по материалам анализа проб, взятых на месте посадки НЛО».
        - Наш Вега? - не поверила я.
        - А потом он отправится в Париж, участвовать в семинаре по химическому составу топлива, найденного на местах посадок.
        - Это серьезно?
        - Слишком серьезно, - заявила Алена. - Не надо быть психиатром, чтобы понять, насколько это серьезно. - Она взяла свой стакан и удалилась к окну, наблюдать пустующую автостоянку. - А ты говоришь… - с грустью произнесла она. - Деградирует контора. Не то слово. Шеф у нас теперь главный очевидец и контактер, тебя сослали в библиотеку, Беспуповича рано или поздно менты возьмут за жопу и упекут лет на двести по совокупности деяний, а Мишкин такой триппер схватит, от которого его не избавит даже Индер. - Она взглянула на меня назидательно, сверху вниз, желая в сотый раз предостеречь от легкомысленного поступка.
        - Продолжай, - попросила я. - Ты еще про Володю не сказала, про Олега Палыча…
        - Вовчик уже допился до белых чертей. А Олегу все до барабана. Лишь бы на его акварели с крыши не капало. Теперь только мне не хватало погрязнуть в интернете с тобой за компанию.
        - Предпочитаешь стоять у окна и любоваться макушкой охранника?
        - Да, - согласилась Алена, - одно то, как народ пугается этого жирного хама, дает представления о психике больше, чем шкаф литературы. Знаешь, - вдруг сказала она, - что суть загадочной русской души я, наконец-то, поняла здесь, стоя у этого самого подоконника.
        - Объяснишь?
        Алена подняла горшочек с кактусом и протянула мне:
        - Вот… наши медсестры увлекаются. Скоро сесть негде будет из-за колючек. Возьми, поставь на видное место в библиотеке. Сама поймешь.
        Когда я принесла кактус на работу и поставила рядом с карандашницей, я заранее знала, что ничего не пойму. Что это не более чем тест, которым Алена постоянно подвергает своих знакомых. Я знала, что, выждав время, признаюсь и попрошу разъяснений. Я точно знала, что, немного поворчав, она растолкует все так ясно, что мне останется удивиться и устыдиться своей лени, беспомощности и нежеланию работать над собой.
        Начальница, склонившись над моим столом, чуть не легла на колючки грудью.
        - Какой хорошенький, - умилилась она, и пощупала нежный пучок, прорастающий из макушки. - Тебе подарили?
        - Дали попользоваться, - ответила я.
        В тот день я не смогла работать. Даже пытаться не стоило. То есть, по привычке, я, конечно, вставила в печатную машину пару карточек, но кактус пресекал мои трудовые порывы. Каждый проходящий мимо непременно к нему цеплялся, потому что колючие растения в библиотеке не разводились. Только гладкие и преимущественно крупные. Они стояли в вазах фойе, свисали со стен в читальных залах. На них отродясь кроме уборщицы никто внимания не обращал. Новый объект на моем столе вызвал повышенный противоестественный интерес. Каждый подошедший читал своим долгом его пощупать. К концу дня образовалась статистика: из 17-ти человек, подошедших к столу, 12-ть трогали колючки. Из них половина - машинально, не акцентируя внимания на предмете. Из тех, кто не трогал: двое очень хотели, но боялись, двое подходили с другой стороны стола и не смогли бы дотянуться, и только одна дама никак не отреагировала на кактус, потому что у нее были заняты обе руки ящиками с картотекой. Она припала к столу только для того, чтобы перевести дух. К тому же дама была близорука и надевала очки только тогда, когда уединялась за рабочим
столом. Она весила с полтонны, имела склочный характер, выжженную химию на голове, красилась, как проститутка, и считала, что именно очки ее портят.
        Алене я позвонила прямо с работы, не утерпела. Каждый час тянулся бесконечно долго. Голова могла треснуть от обилия гипотез. Я поднялась к чердачной лестнице, дождалась, пока уйдут курильщицы и достала телефон.
        - Что я говорила! - ответила Алена. - Это тебе не книжки читать. Живая психология. Заметила? Руки сами тянутся к тому, что может уколоть. Без привкуса страданий жизнь русскому человеку не кажется полноценной. Прочти Библию! Это комплекс неразумного дитя божьего, кинутого на произвол судьбы. Инфантилизм в масштабах нации! Вечная ментально-генетическая шизофрения: я буду страдать, пока у него глаза не лопнут смотреть на мои страдания. Никакой нормальный человек это понять неспособен. Поэтому я всегда говорю: русских, пока не поздно, надо перемешать с неграми…
        Я представила себе выражение лица медсестры, которая могла случайно оказаться под дверью палаты. Я испугалась, что Алену привяжут к кровати в смирительной рубашке, что отберут компьютер и кипятильник, что запретят подходить к окну. По-моему, она кричала на всю больницу, словно только и желала причинить себе неприятность. Что поделать, русский человек, которого поздно смешивать с негром. Да и стоит ли портить черную расу? Жизнь без привкуса идиотизма для Алены Зайцевой ценности не имела никогда.
        Мне надо было еще спуститься в подсобку за Библией, занести в хранилище книги, взятые мною под честное слово для домашнего чтения, поблагодарить вахтершу за то, что нашла мой пропуск и не понесла к начальству с докладной. Сегодня у меня была запланирована масса дел, о которых я начисто забыла. День кончился. Дверь внизу громыхала. Спускаясь по лестнице, я по привычке обернулась. На верхней площадке стоял Птицелов. Он не стоял, а висел, не касаясь ногами холодного пола. Его взгляд был спокоен и безразличен. Складки плаща шевелились, обдуваемые несуществующим ветром…
        Сначала я сделала шаг к нему. Желтые глаза под капюшоном остались неподвижны. Я поняла, что он не видит меня, и напугалась до смерти. Ворвавшись в кабинет, я схватила сумку, выскочила в вестибюль, кинулась вниз по лестнице, но вовремя одумалась и с той же скоростью взбежала наверх. У чердачной лестницы не было ни души, в коридоре не было ни души, и в верхнем вестибюле… Только двери хлопали внизу за убегающими библиотекарями, утомленными рабочим днем и галлюциногенным запахом клея.
        Глава 13. КАЖДЫЙ ОХОТНИК ЖЕЛАЕТ ЗНАТЬ…
        Поздно ночью, измучившись бессонницей, я пришла в Мишин модуль и застала хозяина спящим.
        - Миша, - шепнула я. - Можно, я побуду у тебя до утра?
        Миша вскочил.
        - Птицелов? - воскликнул он, не проснувшись, и уставился на меня, как на привидение.
        - Не знаю. Индер сказал, что проникновения в систему не было, но мне как-то не по себе. Ты уверен, что они ничего не пропустят?
        - Там сиговы радары, автоматика.
        - Это хорошо или плохо?
        Он протер глаза и почесал взъерошенный затылок.
        - Ты чего, Ирка? Что случилось-то?
        - Я чувствую, что он рядом.
        - Черт бы побрал твои предчувствия, - Миша встал с кровати и в одних подштанниках устремился к компьютеру. Я последовала за ним. - Сядь, - сказал он, и включил график контроля системных радаров. - Елки зеленые, зря ты всполошилась. Не вижу экспансионных помех. Наши радары секут даже мелкие метеориты… видишь, два спутника с Земли ушло, а какое возмущение фона!
        - Ты уверен, что эта автоматика надежна?
        - Суперброня! Я, конечно, могу запросить данные с ретрансляторов, - сказал он, озираясь в поисках брюк, - только объясни толком, Птицелов с тобой связывался или это новые глюки?
        - Не знаю.
        - А кто знает?
        - Ты хочешь уйти?
        Миша кивнул, натягивая рубаху:
        - Сниму данные с лунных радаров, - объяснил он. - Если у них на транспортных развязках чужаки, надо, по крайней мере, знать.
        - Транспортными радарами занимаются «белые». Они тебе не позволят.
        - Разве я буду спрашивать разрешение? - удивился Миша. - Сиди и не спускай глаз с монитора.
        - Я пойду с тобой.
        - Сядь, сказал!
        - Одна я здесь не останусь.
        - Цыц! Я скоро вернусь. Ни шагу от компьютера.
        - Когда ты вернешься?
        - Как только смогу, - пообещал он. - И не трясись. Мы не для того строили бункеры, чтобы по ним спокойно гуляли пришельцы.
        Миша вернулся под утро, когда я успокоилась без его помощи и готова была заснуть в кресле у монитора.
        - Ты ехал до Луны на самокате? - спросила я.
        - Нет, по канату лез, - ответил и сел рядом.
        - Чего ж так быстро слазал?
        - Спешил тебя разочаровать. Похоже, старуха, ты не пользуешься спросом у вояжеров вольного космоса. На «белых» радарах те же пустые метеориты. Больше скажу, со времени твоего возвращения, в Галактику не заходило ничего подозрительного.
        - Значит, мои предчувствия тебе не аргумент?
        - В отпуск нам с тобой пора, - постановил Миша. - Сегодня же напишешь заявление «за свой счет», а я договорюсь с Петром. Возьмем яхту, выйдем море. Твой Птицелов умеет плавать?
        - Он умеет летать.
        - Прекрасно, захватим ружье.
        - Короче говоря, ты над моей проблемой голову ломать не желаешь, - я поднялась к выходу, но Миша схватил меня за руку и потащил к себе.
        - Твои проблемы, красотка, решаются не так…
        - Ну, хватит! - рассердилась я, вырвалась и вызвала лифт.
        - Да ладно, я пошутил! - закричал он вслед. - Оставайся, я буду спать в другой комнате.
        Лифт приехал, Мишина взлохмаченная голова высунулась в коридор, чтобы посмотреть, как я хлопну дверью.
        - В чем дело, сестренка? Мы же договорились, никакого кровосмешения!
        Прежде чем уйти, я в последний раз посмотрела в его наглые глаза, и как всегда не поняла, шутит он или искренне раскаивается.
        На работу я пришла с опозданием. Меня дожидалась гора бумаг, скопившаяся со вчерашнего дня. Обмусоленный кактус еле торчал из бумажной кучи пушистой макушкой. Миша сразу позвонил, чтобы напомнить про отпуск.
        - Прости, - сказала я. - Меня начальница задушит этим самым заявлением, и ее можно будет понять.
        - Как ты вообще? - спросил он.
        - Вроде ничего. А ты?
        Миша вздохнул.
        - Поднял контур, - сообщил он, - усилил биофильтры. Поставил на всякий случай разные диапазоны. Если будет экспансия, мы узнаем раньше, чем они попадут в систему.
        - Огромное мерси, - ответила я и занялась работой.
        Но каждый раз, когда наши курильщицы направлялись к лестнице на чердак, я путала буквы, портила карточки и роняла скрепки во внутренности печатной машинки.
        К обеду все успокоилось. Общество собралось на улицу, похватав кошельки и сумки. Я вздохнула с облегчением.
        - Что тебе принести? - спросила моя соседка по столу, Алина, застегивая жакет, но пуговица оторвалась и закатилась под батарею. - Блин! - выругалась она и опустилась на четвереньки. Толпа направилась к выходу без нее. - Что за денек? Утром замок сломала, в троллейбусе сумку защемило в дверях. И, представляешь, зеркальце в кошельке треснуло. Ведь, не к добру, - жаловалась она, выгребая линейкой пыль из-под батареи.
        - Не к добру, - согласилась я и почувствовала легкую дрожь в коленях.
        - Тебе пирожное или бутерброд?
        - «Сникерс», - попросила я.
        - Фу, как можно есть эту дрянь? А вам, Галина Степановна, что-нибудь принести?
        - Ступай уже, - отмахнулась начальница.
        Алина побежала за подругами, но не догнала. Неистовый вопль из вестибюля заставил нас со Степановной содрогнуться. Девушка ворвалась обратно в комнату, растрепанная и напуганная, навалилась на дверь и стала дрожащими пальцами запирать щеколду.
        - Там чудовище! - кричала она. - Галина Степановна, там чудовище!
        Начальница взяла телефонную трубку и остолбенела.
        - Не надо звонить, - попросила я. - Галина Степановна, это ко мне. Не звоните, я все улажу.
        Алина загородила мне дверь.
        - Не выходи! Я не пущу! Это черт! Самый настоящий черт!
        - Алина, пожалуйста…
        - Нет, только не открывай! Он схватил меня за руку!
        - Дай, я с ним поговорю, он не опасен. Он всех хватает за руки. У него манера такая. Ничего плохого он не сделает. Выпусти, я уведу его отсюда.
        - Нет! - кричала Алина и еще больше прижималась к дверям. - Не открывай! Он хочет сюда… не открывай!
        Когда мне удалось выйти, в коридоре не было никого. Валялась только Алинина сумка, с утра прижатая дверью троллейбуса. Я обошла этажи, заглянула даже в мужской туалет.
        - Во что он был одет?
        - В дерюгу, - объяснила Алина, - с капюшоном…
        - Высокий?
        - Очень. С таким странным лицом… На индейца похожий, и бельмо в обоих глазах. Он ведь не человек, Ира? Он ведь черт, скажи?
        - Брось чепуху молоть, - сказала за меня Галина Степановна.
        - Никакой он не черт, - добавила я. - Он милый и добрый парень.
        - А чего ручищи свои распускал?
        - Надо было спросить, а не орать.
        - Ну, да! Такая образина как схватит!..
        - Он напугался твоего крика не меньше. Где его теперь искать? - я прошла еще раз по опустевшим коридорам.
        - Знаешь что, - возмутилась Алина, - передай своим знакомым, чтобы в таком виде сюда не приходили. Так ведь и до инфаркта недолго.
        - Скажу, если найду, - обещала я, и шла в другую сторону коридора.
        - Вот что, девочка, - поймала меня начальница на обратном пути, - давай-ка, собирайся и иди разыскивай своего приятеля. Если у него какое уродство, попроси, пусть не ходит сюда, девок моих не пугает. А ты, - напустилась она на Алину, - думай, прежде чем вой поднимать. «Черт, черт!» Что о нас подумают? И не болтай языком лишнего…
        Что могло прийти в голову моему странному товарищу? В здании библиотеки его не было. Его не было на улице. Несколько ближайших кварталов, которые мне удалось обыскать, также не вызвали подозрений. Разве что Птицелов забрел к кому-то в квартиру, и хозяева умерли от испуга раньше, чем успели позвать на помощь. Я всматривалась в лица прохожих: ни тревоги, ни удивления. Не мог же он пролезть на крышу через закрытый люк? На всякий случай, я спросила у вахтерши ключ, но она послала меня к сторожам, сторожа - к слесарям, а где искать слесарей, не пояснили. Ясно было одно - Мишина хваленая защита, гордо именуемая «суперброней», будет сегодня же переименована в «супердрушлак».
        От отчаяния я влезла на верхний этаж близстоящего дома и осмотрела крышу библиотеки, загаженную голубями. Если бы мой товарищ получил убежище у птиц, он давно бы поскользнулся, и сидел на газоне.
        Отчаяние пришло ко мне с темнотой. В верхнем доме я зажгла свечи и открыла форточки; обшарила заросли огорода, заглянула в сарай, напугала соседей ночными шатаниями по участку с горящим канделябром, а к утру твердо решила добиться от своего организма хотя бы легкой дремоты. Дом продували сквозняки, по чердаку скакали коты и крысы. По потолку тянулась жирная трещина между сбитыми кусками картона. Созерцанием трещины я занималась до восхода солнца. Затем наступило прозрение.
        - Где ты шлялась всю ночь?! - сердился Миша. - Я все обыскал, я всех обзвонил, я съездил в библиотеку…
        - Встретил кого-нибудь там?
        - Где? - удивился Миша.
        - Возле библиотеки, не встретился ли тебе какой-нибудь гадкий персонаж?
        Миша потряс головой.
        - Мент что ли?
        - Понятно.
        - А мне все-таки непонятно, где и с кем ты шатаешься?
        - Миша, ты не мог бы мне объяснить подробно и популярно, каким образом Адам входит в полтергейст?
        Миша вконец опешил. Перестал дурачиться. Его мозговой «процессор» включился, стал анализировать ситуацию. Все мои тайны рисковали оказаться на столе у шефа, но отступать было поздно.
        - Меня интересует физическая сторона. Объясни, какими качествами должен обладать человек, способный войти в астральное тело, а затем выйти из него по другому адресу?
        Остановить процесс мне, однако, не удалось. Мишина аналитическая машина продолжала загружать информацию.
        - Допустим, - уточнила я, - Адам сможет сделать это еще раз по моей просьбе?
        «Стоп-кран» сработал. Загрузка информации прекратилась.
        - Я и сам смогу… - заявил Миша. - Причем здесь Адам? Это называется «войти в фазу».
        - Ладно, болтать-то…
        - Не веришь? Жди здесь. Никуда не уходи, - сказал он и скрылся в лифте.
        В какую такую «фазу» он пошел, и когда намерен из нее вернуться, Миша не объяснил. В модуле стали сами включаться электроприборы, и я, с непривычки, испугалась.
        - Миша?..
        Никто не ответил, кроме диктора, объявлявшего программу передач. Я выдернула шнур из розетки.
        - Миша!
        Дверь медленно поехала на петлях.
        - Миша, ответь или постучи.
        Стало жутко. Я хотела закрыться в комнате, но дверь рванулась из рук с такой силой, что меня отбросило на диван. Я напугалась еще больше и хотела бежать из модуля, как вдруг заметила на стекле черную кисть руки, которая едва шевелила указательным пальцем.
        - Миша! - закричала я. - Не пугай меня!
        Рука пропала, растворилась в воздухе, а на стекле проявилась неуверенная надпись: «Найди Адама, я влип».
        - Индер, найди Адама!!! - кричала я в телефон, не узнавая собственный голос. Похоже, Индер тоже не сразу меня узнал. - Срочно найди Адама! Скажи, что Мишка застрял в фазе! Я не знаю, что делать?
        Индеру дополнительных разъяснений не требовалось. Разыскивать пропавших секториан его тоже не нужно было учить. На всякий случай, я стала звонить всем подряд и просить продублировать «SOS» по нашим службам там, где может находиться Адам. Даже Алену потревожила на больничной койке.
        - Ну, конечно! - возмутилась она. - Что ему здесь делать?
        - Может, у тебя есть идея, как его быстрее найти?
        - Если он на Земле, Индер найдет, - сказала Алена и как всегда оказалась права.
        Индер не только нашел Адама, но и счел своим долгом меня успокоить. Для этого он явился в модуль с дыхательным экстрактом, который выделял из местных растений, и прибором для ингаляции. Мне пришлось много раз занюхать экстракт, прежде чем руки перестали трястись, а ноги стали нормально гнуться в коленях.
        - Поди туда к ним, - предложил Индер, - посмотри.
        - Они меня не звали.
        - Поди, не то они друг друга поубивают, - настаивал Индер. - Может, при тебе меньше будут ругаться.
        Сейфовая «пломба» в вестибюле офиса оказалась открыта. Первый раз я получила возможность увидеть, что находится там, за таинственной вывеской «ФД». Я надеялась увидеть предмет, за унос которого Мише полагалась смертная казнь в мой первый рабочий день, но приговор чуть не настиг его спустя годы. В пустой квадратной комнате не было ничего кроме мелкой решетки, натянутой сплошь по всему пространству. На полу сидел взмокший и запыхавшийся Миша, прикладывал полотенце к голове. Вокруг него победоносно расхаживал Адам в плаще и шляпе:
        - Ну, ты «фазан»! - восклицал он.
        - На хрен ты лазал в панель? - защищался Миша. - Я же сказал, без меня не трогай!
        - Ну, ты «фазан»! - повторял Адам. - Дон Педрилло! Ты ж смотри на разметку, прежде чем закрыть камеру!
        - Да пошел ты…
        - Кому говорил, пока в камере вакуум, не закрывать! Говорил или нет?
        Миша с болезненной гримасой хватался за голову, но позиции не сдавал:
        - Я же сказал, что сам все сделаю! Какого хрена ты сорвал настройки?
        Заметив меня у порога, Адам остановился.
        - Ты еще сюда не влезла?!
        Я только замахала руками, давая понять, что не претендую на их игрушку.
        - Предупреждаю придурка в последний раз! - заявил он.
        Я немедленно закивала в знак полного согласия, а Адам бросил на пол обмазанную сажей перчатку, и направился к выходу.
        - Спасибо, - сказала я на прощанье, и поймала злобный Мишин взгляд.
        - Его счастье, что в аду сегодня не приемный день, - ответил Адам.
        «Дон Педрилло», «фазан» и «придурок» был сам на себя не похож.
        - Ты жив? - спросила я.
        - Иди погуляй, - Миша опять схватился за голову.
        - Болит?
        - Иди, я сказал!
        - На меня-то ты за что взъелся?
        - Посиди в кабинете, - предложил Индер. - Я сам им займусь.
        Среди ночи Миша, как ни в чем не бывало, снова явился ко мне.
        - Спишь? - спросил он, увидев меня в ночной рубашке. - Ты одна?
        - Нет.
        - Что «нет»? Не одна или не спишь? - он огляделся по сторонам, словно я и впрямь могла привести кого-то в секторианский бункер. Только тогда я заметила в лифте предмет, обмотанный черной тряпкой. - Если не одна, то почему спишь, а если не спишь, то почему одна?
        Пришлось надеть халат, чтобы Мишины мысли не вытекали из рабочего русла. Пока я застегивала пуговицы, он пытался оторвать привезенный предмет от лифтовой площадки. Судя по натуге, с которой он это делал, предмет весил килограмм сто. Наконец, Мише это удалось. Быстро, быстро, мелкими шажками он побежал с предметом на кухню и не придумал ничего лучше, чем поставить его на сервировочный столик. Столик тут же с грохотом сложился в лепешку, отбросив все четыре колеса.
        Мы замерли в ужасе.
        - Беспупович меня убьет, - справедливо предположил Миша.
        - Думаешь, он услышал?
        - Сейсмографы уже показали подземное испытание водородной бомбы.
        Миша выругался, «рванул вес» до уровня поясницы и поковылял к кухонному столу.
        - Не надо! - взмолилась я, но наперехват идти не рискнула, побоялась разделить участь столика.
        - Поздно, прокомпостировали, - сказал Миша и установил объект.
        Обеденный стол устоял. Под тряпкой оказалось нечто, никогда мною ранее не виданное, чем-то напоминающее станковый пулемет времен гражданской войны. Труба кошмарного калибра из тонкой стали выдавалась вперед, за ней возвышался защитный экран, панель управления была посерьезнее, чем в «истребителе» Юстина, из нее торчала рукоять с шестипалым трафаретом. Миша с замиранием сердца щупал сенсоры, которые едва мерцали под его пальцем.
        - Кажись, цел! - он вздохнул и развернул трубу рукоятью.
        «Пушка» прицелилась в стеклянную стену, отделяющую кухню от зимнего сада.
        - Что смотришь? Собери этот хлам и дай мне какой-нибудь предмет из однородного материала.
        Хламом назывался мой, пришедший в небожеский вид, сервировочный столик, фрагменты которого раскатились по кухне.
        - Дай хотя бы вон ту бадью, - сказал Миша, - только веник из нее вынь.
        Он указал на керамическую вазу с букетом, выплетенным из соломки. Все это продавалось в художественном салоне, и было подарено мне коллегами по работе на день рождения. Миша указал на вазу пальцем. Меня одолели сомнения.
        - Тебе жалко, что ли? - не понял он.
        - Может, сгодится колесико от стола?
        Миша повертел в руках предложенный мною предмет, но остался недоволен.
        - Металл, пластмасса… ну его на фиг! Давай бадью. А веник можешь себе оставить.
        Он поставил вазу на край стола, напротив «амбразуры», повернул рукоятку, загорелась подсветка панели, раздался свист, переходящий в монотонный вой.
        - Не дрейфь, верну… - пообещал он. - Только отойди подальше на всякий случай.
        Вой скоро стал напоминать гул взлетающего бомбардировщика. Я успела укрыться за холодильником, когда рыжее облако грибом взмыло под потолок. Хлопок был такой, что чуть не лопнули мои натренированные Хартией перепонки. С минуту мы ничего не различали в тумане. Облако разошлось, стало медленно оседать вокруг, вазы на прежнем месте не оказалось. Собственно, с моей стороны было глупо искать ее. Керамический оттенок пыли свидетельствовал о том, что изделие постигла печальная участь.
        - Что-то я не воткнулся… - сказал Миша, почесывая припудренную шевелюру.
        - Чего ж тут «не воткнуться»? По-моему все ясно…
        - Теперь Беспупович меня точно убьет.
        - Может быть, объяснишь, что происходит?
        - Чертов «трансглюкатор», кажись, глюкнулся, - объяснил Миша. - Дай мне еще какой-нибудь однородный предмет. Тарелку дай. Или нет, тапок свой… Он ведь резиновый? Дай его сюда на минуту.
        - Конечно…
        - Дай сюда, сказал!!! - Миша отнял у меня тапок и установил на краю рыжей «песочницы». - В нем же одинаковый сорт резины? - уточнил он.
        - Этот тапок был первой моей покупкой на первую стипендию.
        - Цыц!!!
        Я заткнула уши, закрыла глаза и открыла, когда звонкий шлепок разнеся эхом по саду. Зеленая клякса стекала со стеклянной стены.
        - Черт знает что такое! - рассердился Миша. - Он должен был пройти насквозь!
        - Поддай мощности, - посоветовала я. - В следующий раз он вылетит на Аляске.
        Миша от меня отмахнулся, как от предмета совершенно бесполезного, и стал перебирать кнопки панели.
        - Ни черта не пойму, - ворчал он. - Вроде, в лаборатории работал… Или это настройка соскочила? Или вот так надо было… Ага! Давай второй тапок.
        - Опять?
        - На кой он тебе сдался один? Давай, снимай быстрее!
        Я желала только одного, чтобы Миша, наконец, совершил задуманное и оставил меня в покое. Но не успела я заткнуть уши, как резиновая клякса на стене уплотнилась вторым тапком.
        - Что теперь снимать? - рассердилась я.
        Миша был озадачен.
        - Отвертку неси, - сказал он, - нож, молоток, топор… все, что у тебя осталось от Вовкиных инструментов.
        Я выволокла Володин ящик из чулана и закрылась в комнате, чтобы не смотреть, как Миша с помощью топора ремонтирует технику явно неземной сборки. На кухне горел свет, было видно, как Миша отстегнул «трубу», снял крышку с панели, вывернул наружу внутренности и развалил их на черной тряпке. Над внутренностями он долго сидел в позе мыслителя. Я не выдержала:
        - Что?
        - Что-то долбанулось, - ответил он.
        - И что теперь делать?
        - Адам меня убьет.
        - Что долбанулось, ты не можешь определить?
        - Просвечивать надо…
        - Так просвечивай, в чем дело?
        - Прибор у Адама. Если я возьму, поймет сразу.
        - Если он тебя все равно убьет, то какая разница?
        - Правильно говоришь, - согласился Миша, - но консервативно мыслишь. Если все равно убьет, куда торопиться?
        - Давай, я у него попрошу. Скажу, что сама взяла прибор…
        - Ты настоящий друг, - сказал он. - Только Адам не поверит.
        - Эта штука называется ФД, правильно? За унос ФД первый раз положено предупреждение. Или нет?
        - А ты его поднимешь? - грустно спросил Миша. - Ты хоть знаешь, что это за машина такая? - он зацепил щипцами полупрозрачную пластину, похожую на гребешок, и вытянул ее из рамы. - Во! Видала? Фотонные фильтры. Их девятьсот штук. Если хоть один погнулся - хана.
        - Раз уже сломали, может, объяснишь, что это?
        Миша только вздыхал, кряхтел и рылся в ящике с инструментарием. Не найдя ничего подходящего, он отправился в ванную, потрошить мою косметичку. Я снова решила уйти, чтобы не видеть, как он будет ломать маникюрные ножницы об фотонные фильтры, назначения которых я так и не узнаю. Однако Миша, вернувшись на кухню, полез прямиком в мусорницу.
        - Что опять? - спросила я.
        - Понял, - ответил он. - Кольцо съехало на диафрагме, вот он и глючит.
        - А мусорник тут причем?
        Миша открепил аннигиляционный патрон и стал разбирать его на полу.
        - Побегаешь немного с ведром наверх, - предупредил он. - Очиститель не будет работать. Я выну блок. Во всех генераторах такого типа кольца стандартные. Я сейчас заменю блок целиком, а когда тот отремонтирую, тебе его на мусорку поставлю.
        Я опять закрылась в комнате, залегла под одеяло и постаралась ни о чем не думать. Как только меня оставили тягостные мысли о тапочках, вваренных в стену, их место сразу занял Птицелов. Как только я отделалась от образа Птицелова, меня посетила сцена убиения Миши Адамом Славабогувичем. Я еще глубже зарылась в одеяла и постаралась сразу представить себя в гробу, но стены гроба оказались прозрачными.
        - Иди сюда, - крикнул Миша из кухни. - Иди, смотри.
        По кухонному столу свободно и бесшумно телепортировался стакан, рисуя борозды в слое керамической пыли. Миша руководил его движением рукояткой пульта.
        - Что сделать? - спросил он. - Хочешь, он исчезнет? - «трансглюкатор» зазвенел, и стакан исчез. - Хочешь, появится? - стакан появился. - Ну, что? Сквозь стену попробуем? - не успела я запротестовать, как стакан успешно прошел сквозь стекло и повис в воздухе над бортиком бассейна. - Ну, как?
        - Нормально, - ответила я.
        Миша переключил что-то на панели, и стакан стал опускаться к воде.
        - Подойди к нему, - попросил Миша, и я отправилась в сад, только «дуло» ФД показало мне свой зловещий калибр. - Иди, он наведен на стакан. Тебе не опасно. - В доказательство Миша провел ладонью перед черным отверстием трубы. Стакан тем временем бултыхнулся в воду. - Сейчас выловим, - он потянул на себя рукоятку, и посудина взмыла вверх над бассейном. - А теперь смертельный номер, если получится. - Прибор снова зазвенел тонким колокольчиком. Вода, игнорируя дно стакана, обрушилась вниз. - Видела?
        - Да…
        - Все поняла?
        - А если я возьму его в руки?
        - Попробуй. - Только я потянулась к стакану, он совершил прыжок, и скрылся в кустах. Миша хитро улыбнулся. - Сейчас подниму.
        - Только не дергай, - попросила я. - Синяка мне не хватало…
        Мишина улыбка стала еще хитрее. Стакан снова приблизился, но схватить себя не дал, рука проходила, словно сквозь голограмму.
        - Ну, как синяк? - злорадствовал он, глядя на мои смешные попытки. - Теперь подставь руку.
        Через минуту, когда рука затекла в позе просящего подаяния, я ощутила в ладони нагретую стекляшку стакана и вернулась на кухню.
        - Давай, рассказывай.
        - Что рассказывать? - счастливый Миша готовил прибор к обратной транспортировке. - Ты же физику учить не хотела. Как тебе объяснить?
        - Популярно объясняй.
        - Фаза… - популярно объяснил Миша. - Знаешь, что такое? Есть система, есть предмет в системе. Если имитировать изменения в системе, изменятся и свойства предмета.
        - Не очень-то понятно.
        - Ты поверишь, что в условиях гравитации можно имитировать невесомость?
        - Разумеется! Юстин ее имитирует каждый раз. Я даже знаю, как.
        - Вот, - обрадовался Миша. - При этом твое тело перестает иметь вес, правильно? А я могу имитировать условия, когда тело станет невидимым или сможет пройти сквозь стену. Это и есть фаза.
        - Часто вы с Адамом ходите в фазу?
        - О! - воскликнул Миша. - Ты не знаешь, какой это кайф! Это же совершенно балдежное ощущение: ни тебе инерции, ни гравитации. Можно рукой асфальтовый каток перевернуть. Есть, конечно, и свои неудобства…
        - На какое расстояние можно уйти, будучи в фазе?
        - Зачем тебе? - удивился Миша, заматывая в тряпку драгоценный агрегат.
        - До Лунной Базы, например, добраться можно?
        - Есть разные фазы. Есть и дальнобойные. Можно закинуться хоть на Венеру, но что там делать в таком «рассеянном» виде? Там же работать надо. А что? Хочешь посмотреть «Марсион»?
        - Еще один вопрос: твоя «суперзащита» фиксирует проникновение сюда через фазу?
        - Птицелов?
        - Не уверена, - ответила я.
        - Ты видела его или нет?
        - Не знаю.
        - Подозреваешь, что он добрался сюда «фазаном»?
        - Я не уверена.
        - Так! - Миша сел на пыльную табуретку и хлопнул себя по коленкам. - Ничего себе, дела. Давай-ка, не строй из себя дурочку. Ты видела его или нет?
        - Видела, и не только я.
        - Кто еще?
        - Если мы не примем меры, скоро им будет любоваться вся библиотека. Мне надо с ним переговорить. Так что, либо меня вводи в фазу, либо его оттуда выводи.
        - Интересно рассуждаешь, - заметил Миша. - Еще бы знать, что у него за фаза? Проще перекрыть ему доступ, если он действительно за тобой «фазаном» ходит.
        - Не надо перекрывать. Мне будет проще с ним договориться. И потом, должна же я знать, почему он здесь.
        - Он явился в библиотеку, - уточнил Миша, - но не попал в модуль?
        - Именно это и странно. Он даже в верхний дом не попал.
        - Ничего странного. На модулях фильтры стоят… С другой стороны, если знать, какой диапазон эти фильтры гасят, можно часть вариантов исключить.
        - Давай исключать дальше.
        - Попробуем, - согласился Миша. - Он выглядел четко или как на фото без резкости?
        - Очень четко. Но при этом он, похоже, не видел меня.
        - Ага… - Миша развернул панель ФД, стал набирать знаки в таблице символов. - Он висел или стоял?
        - Висел. Точно, висел. Чуть-чуть не касался ногами пола.
        - Ногами? То есть, поза была стоячая, не похожая на позу в невесомости?
        - Нет, не похожая.
        - Это называется «проекция». - Он набрал еще ряд символов. - Двигался?..
        - Он схватил за руку одну нашу мадам.
        - Схватил? - не поверил Миша. - Может быть, ей показалось? Не похоже, что он мог хватать в таком раскладе…
        - Не знаю, она орала на весь этаж. Просто так орать бы не стала.
        - Надо точно знать, почувствовала она его хватку или сработало ложное ощущение? Если он действительно ее хватал, я не знаю, что у него за фаза такая. С этим лучше к Беспуповичу.
        - Не надо Беспуповича, - испугалась я. - Точно скажу, что ей показалось. Если бы Птицелов ее схватил, черта-с два она бы вырвалась.
        - Может, он принял ее за тебя? - предположил Миша. - А потом просек, что не ты и выпустил? Это значит, что из своей фазы он видит мутные образы.
        - Я попробую ее расспросить.
        - Еще мне нужно знать фон того места, куда он повадился: освещение, сигнализация… у вас и в соседних домах, как идет электропроводка и от чего она. Неплохо бы срисовать всю шкалу излучений по суткам и сделать магнитный сканер местности.
        - Объясни мне, как это делать.
        - Вот как, - он поднял ФД, добежал до лифта и сел на ступеньку. - Завтра я приду к тебе на работу, а ты сделай так, чтобы меня оттуда не выгнали раньше времени.
        Глава 14. …ГДЕ СИДИТ «ФАЗАН»
        Первый визит Миши Галкина в наш «дамский монастырь» был похож на рождение сверхновой. Не надеясь на меня, он заготовил набор удостоверений: от личного помощника президента, до следователя прокуратуры. Обновил справки из психо-венерологического диспансера о том, что болен СПИДом и тяжелой формой шизофрении. К справкам прилагалось удостоверение инвалида афганской войны с правом бесплатного проезда в инвалидной коляске. Последнее давало ему право утверждать, что не вся его полиграфическая продукция является абсолютной туфтой.
        Миша возник на пороге библиотеки в черном плаще, под которым скрывался «пояс Адама» - комплект переносного оборудования, способного выявлять блуждающих «фазанов». На носу у Миши сидели очки, которые (голову даю на отсечение) выявляли источник инфракрасных лучей, попросту говоря, позволяли ему созерцать окружающий мир в очертаниях первозданной наготы. Первым делом Миша дал мне честное слово не куртизировать местных красавиц, и, надо отдать ему должное, всеми силами старался слово сдержать, но своим экстравагантным видом привлек внимание. Красавицы из всех отделов потянулись к Мише, и я засомневалась, стоит ли моя проблема того, чтобы он сюда заявился?
        - Мой двоюродный брат, - объяснила я, - увлекается паранормальными явлениями. Он будет проверять радиационный фон.
        Мои объяснения девушек не насторожили. Они суетились вокруг Миши и неприлично громко визжали на лестнице. В курилке невозможно было протолкнуться. Казалось, за сигареты взялись все, кто мог переносить дым.
        - Ой, что это, Миша? - доносилось до меня.
        - А это что за кнопочка такая?
        - А там что за рамочка?
        - А почему замигал фонарик?
        Кому не хватило места возле героя дня, толпились вокруг, создавая ажиотаж на пустом месте.
        - Это синхроническая решетка, - отвечал Миша, демонстрируя оборудование «пояса». - Если объект рассеян, она его визуально концентрирует.
        - А вот здесь, что за штучка? - интересовались дамы.
        - Здесь предохранитель, - объяснял он. - Вырубает энергетический поток при перегрузках.
        - Миша, вы охотник за привидениями?
        - А что, разве не похож? - рисовался он и рассматривал любопытную даму сквозь «инфракрасные» очки. - Коллекционирую эктаплазменные образования пятого поколения. Не желаете взглянуть на коллекцию? В любое удобное для вас время… Оставьте телефончик.
        Перекур грозил затянуться. Женщин невозможно было оторвать от Миши, а Мишу отрывать от женщин было небезопасно для жизни. Настал его звездный час, и если бы не моя начальница, не знаю, чем бы история кончилась. Скорее всего, депортацией на необитаемую планету. Степановна вышла на лестницу и рявкнула на подчиненных:
        - К клиентам кто-нибудь выйдет или нет?! Девки! Вы с ума спятили? Кто работать будет? - затем на выходе она отчитала каждую провинившуюся сотрудницу персонально.
        К обеду Мишу оставили в покое, и я пошла узнать, как дела.
        - Не знаю, чем тебя порадовать… - сказал он. - Пока ничего.
        - Может, он не захотел являться толпе?
        - Если я правильно вычислил фазу, людей он видеть не должен, - заверил охотник за привидениями, - только силуэты с близкого расстояния.
        - Здесь было слишком много силуэтов, - напомнила я.
        - Из его фазы хорошо видны неподвижные предметы. Так что встань и замри, если хочешь, чтобы он тебя заметил.
        Миша оглядел меня с ног до головы и потянулся в карман за очками.
        - Только попробуй…
        Очки скользнули на дно кармана, что укрепило мои худшие подозрения.
        - Пардон, - сказал Миша, и достал другие, с монитором на внутренней поверхности стекол. - В акустических диапазонах его фаза не работает, но треп он дешифровать может. Ему должен быть виден акустический рельеф.
        - Лучше его натурализовать.
        - Как я его натурализую, если ты работать не даешь? Очки не надень… с девчатами не пообщайся…
        - Дай-ка сюда очки.
        - Ладно, - сконфузился Миша.
        - Дай их сюда, пожалуйста.
        Миша сконфузился еще больше.
        - Я только посмотрю и отдам. В чем дело?
        - Зрение себе испортишь, - сказал он.
        - Спорим, не испорчу? Дай сюда очки!
        Миша демонстративно отвернулся, сделал вид, что увлечен показаниями приборов.
        - Ты нас всех дурочками считаешь?
        - Ты о чем?
        - О приборах, которыми ты себя обвешал. Нам в школе рассказывали, что привидений не бывает. Что я скажу девчонкам, если спросят, откуда оборудование?
        - Не спросят. Женщины до этих дел нелюбопытны.
        - Неужели?
        - Спорим, не спросят? В этом диапазоне они глухи и слепы. Вот если бы ты работала с физиками…
        - Мне не понравилось, как ты вел себя здесь.
        - Все! - рассердился Миша. - Лови «фазана» сама, а у меня обеденный перерыв.
        - Ничего похожего на обеденный перерыв. Нечего маячить мимо вахты, и в буфет я тебя не пущу. Все, что я могу для тебя сделать, это принести булочку.
        - Мы так не договаривались!
        - Тогда оставляй аппаратуру здесь. И очки тоже.
        - Ладно, неси булочку, - согласился Миша. - Большую булочку. Все булочки, которые встретятся тебе по дороге!
        До конца рабочего дня Миша слонялся по лестницам и подсобкам, совал антенну в батареи и вентиляционные дыры, а к вечеру осторожно приоткрыл дверь в наш кабинет. Галина Степановна запирала шкафы.
        - Иди уж… - сказала она мне, - сколько ему здесь торчать! Вот же артисты, ей-богу…
        Мы с Мишей затаились наверху, дожидаясь, пока этажи опустеют.
        - Через час закроют служебный ход, - предупредила я. - Придется выходить через читалку, а там вахта зверская. Все карманы обыщут.
        Миша снял очковый монитор, на котором в контуре лестничного пролета светилось бледное пятно антропоморфного очертания.
        - Похож? - спросил Миша.
        - Он прямо сейчас здесь стоит?
        - Откуда я знаю, может это остаточный слэп. Вскроем - увидим.
        - Когда?
        - Ночью. Неизвестно что оттуда выскочит. - Миша потряс прибор, но пятно не сдвинулось с места. - Сфотографировался, как прилип, черт безрогий.
        - Давай лучше вскроем в моей хате?
        - Я не против, если сможешь ему объяснить, по какому адресу ехать и в какую трубу нырять.
        - Мы не выберемся отсюда ночью, здесь сигнализация.
        - Обижаешь, старуха. Что же я, не разберусь с вашей допотопной сигнализацией?
        - Откуда мне знать, если ты «фазана» пойманного вскрыть не можешь?
        - Могу, - ответил Миша. - Только если это не тот «фазан», Беспупович убьет нас обоих.
        - Я чувствую, что это он. Вскрывай под мою ответственность.
        - Посмотрите на нее, - улыбнулся Миша. - Хорошо отвечать за то, в чем ни фига не смыслишь. - Он встал, развернулся спиной к батарее и стал разворачивать сетку антенн. - Стой внизу, и не дай бог сюда кто-нибудь сунется.
        - Надеюсь, грохота не будет?
        - Сам не хочу…
        Я заняла позицию у лестницы. В коридоре не было ни души, сверху также ни шороха, ни звука, ни вспышки, ни звона, с которыми Миша насилует ФД-агрегат. Сначала я утешала себя тем, что мой товарищ в темноте не может разобраться в антеннах. Потом я решила, что натурализация «фазана», может быть, занимает больше времени, чем намазывание на стену резиновых шлепанцев. Но время шло и вскоре мне стало нечем себя утешить.
        - Миша, что происходит? - спросила я. Тишина ответила мне. - Миша, ты жив? - из светлого коридора в темноте невозможно было ничего разглядеть. Я поднялась на ступеньку. - Миша… - наверху что-то зашевелилось.
        - Поднимись сюда, только осторожно, - прошептал Миша.
        У чердачной лестницы неподвижно стоял Птицелов. Его глаза мерцали из-под капюшона. Он старался понять, что произошло. Миша тоже был растерян, потому что не знал, как обращаться с натурализованным «полтергейстом». Наверняка, он делал это впервые.
        - Миша, - представился он пришельцу. - Я Миша, а ты кто?
        - Його, - ответил ему Птицелов.
        - Его что ли, так зовут? - обратился ко мне Миша.
        Птицелов моргнул белым веком, а я пожала плечами:
        - Не знаю.
        - Здрасьте! Вы что же, не познакомились?
        - Здравствуй, - ответил Мише Його-Птицелов. - Здравствуй и ты, - сказал он мне.
        Миша удивился:
        - Это точно он?
        Откуда мне было знать? То, что перед нами именно Птицелов, можно было утверждать с некоторой степенью вероятности. То есть, где-то в общих чертах, это было похоже на истину, но абсолютной уверенности быть не могло.
        - Решай, - намекнул Миша, - а то я его отправлю по обратному адресу. - Намекнул и стал сворачивать антенное хозяйство, а я стала ему помогать, хоть он и не нуждался в такой услуге.
        У меня сложилось впечатление, что мы допустили бестактность, если не сказать больше - сотворили непростительную глупость.
        - Так это он или нет? - осторожно спросил Миша еще раз. Я кивнула. - Точно? Почему ты не знала, как его зовут?
        - Мне в голову не пришло спросить, - ответила я.
        - Почему мне пришло?
        - Я не знала, что у них есть имена.
        - Слушай… - злился Миша, - у меня нет слов на твои выходки. Надо ж иногда мозги включать. Если есть имя, справки наводятся элементарно.
        - А что я такого сделала?
        Миша покрутил пальцем у виска, намекая на мое легкомыслие.
        - Стереги теперь это чучело. Как бы он гулять не пошел.
        «Чучело» мирно стояло у лестницы и приходило в себя от перепадов физического состояния.
        - Может, ему плохо? - испугалась я.
        - Спроси. Надеюсь, это ты в состоянии выяснить?
        Я так и сделала. Подошла к Птицелову и потрогала хартианский плащ с запахом микстуры.
        - Його, тебе плохо? Мы можем чем-нибудь помочь? - Миша презрительно хмыкнул, а мне вдруг стало невыносимо стыдно. - Його, это я попросила вынуть тебя из фазы. Извини, может быть, глупость сделала. Миша просто помогал, я бы сама не справилась с аппаратом.
        Птицелов ничего не ответил, словно не слышал меня совсем.
        - Да, - подтвердил Миша, усаживаясь на ступеньки. - Вот и вся ответственность. Дураком жить проще. Правда, Його? Всегда можно извиниться и свалить вину на начальство.
        - Она умно сделала, - неожиданно возразил Птицелов, - а Миша глупо сказал.
        Мы с Мишей обалдели, потому что Птицелов сказал это так спокойно и убедительно, что язык не повернулся перечить. Никому на свете не пришло бы в голову расставить нас с Мишей по шкале интеллекта именно в этом порядке, но Птицелов имел особое мнение, и не собирался его менять.
        Охота на привидение была тихо завершена, «улов» стоял рядом со смотанной антенной, смотрел на нас. Охотники изучали окрестности библиотеки, решали, как транспортировать гуманоида, который весит килограмм двести и вряд ли пролезет в форточку. Я пошла на разведку к вахте, а когда вернулась, обнаружила, что Його с Мишей исключительно дурно друг на друга повлияли: Його снова впал в сомнамбулическое состояние, а Миша не смог справиться с простым замком на чердачном люке. Мы вылезли в окно нижнего холла, на виду у студентов, припозднившихся на лавочке. На нас показывали пальцем и свистели вслед, но не гнались. Дали отсидеться в кустах, пока Миша ловил такси. Помахали нам вслед пивной бутылкой, а может, погрозили.
        Його ожил в машине. Он, как ребенок в зоопарке, вертел головой, рассматривая освещенные улицы. В темноте он был слеп как петух, и брал меня за руку, чтобы не чувствовать себя одиноким. В модуле он повел себя еще более странно: ушел в сад и пропал. Мы обыскались, испугались, что потеряли его в фазе, а он неподвижно сидел на фоне зарослей, и сливался с пейзажем.
        - Сейчас вернусь, - сказал Миша.
        Он зашел в лифт, я запрыгнула следом.
        - Миша, мне нужна твоя помощь.
        Он удивленно приподнял брови.
        - Надо сделать так, чтобы Секториум про Його ничего не знал и не мог случайно узнать.
        - Зачем?
        - Так надо. Я улажу дела, и мы по-тихому отправим его обратно. Обещаю, что никто лучше меня с ним дел не уладит. Мне не нужно лишнего ажиотажа.
        - Мы так не договаривались.
        - Давай договоримся, - настаивала я, - что это мои проблемы. Обещаю, если ситуация выйдет из-под контроля, сама пойду к шефу и все расскажу. Дай мне хотя бы несколько дней.
        Миша ехидно улыбнулся.
        - А что мне за это будет?
        - Все, что пожелаешь.
        - Сто ночей любви, - пожелал он.
        - Грязная свинья!
        - Мадмуазель, вы дурно воспитаны, - сказал Миша и попытался меня обнять, но получил по рукам.
        - Договорились!
        - Сто ночей и ни секундой меньше!
        - Сто и ни секундой больше, - согласилась я. - Только потом не жалуйся…
        В саду, тускло освещенном фонарями, сидел задумчивый пришелец, обнажив мускулистый торс. Сидел на прежнем месте, подложив под себя хартианский плащ, неподвижно и одухотворенно. Я грешным делом решила, что он уснул, но птичий глаз пронзил сумерки. Я еще не рассмотрела его ужасающую мускулатуру, не успела привыкнуть к мысли, что он передо мной в натуральной ипостаси, а он взял и пригвоздил меня взглядом, как бабочку.
        - Не спишь? - спросила я из вежливости, но Птицелова мой этикет не растрогал.
        - Я ждал полный год, - сказал он.
        Мне пришлось устроиться рядом с ним. Гость не желал переместиться в комнату, как будто сидя на холодной земле ему было проще меня убедить.
        - Його, милый, меня никогда не отпустят на Флио. Это невозможно. Тебя здесь тоже никто не потерпит…
        - Ты не хотела.
        - Я не имею права хотеть или не хотеть. Здесь за меня решает начальство. Земляне пока не могут путешествовать по своему желанию за пределы планеты и не имеют права принимать гостей. У нас будут неприятности, когда тебя найдут. Давай, я наловлю мух, Миша отправит тебя с ними обратно, а потом мы встретимся в Хартии, и спокойно обо всем потолкуем.
        - Поедь со мной, - заявил Птицелов.
        - Опять за старое! Что мне сделать, чтобы ты меня услышал? Не могу.
        - Я могу тебя забрать.
        - Допустим… И что я скажу на прощанье своим товарищам?
        - Ничего не надо.
        - Значит, плюнуть на все, что они для меня сделали, забыть о своих обещаниях и обязательствах. Так надо поступить, ты считаешь?
        - Им нужна Хартия. Не ты.
        - Його, - испугалась я, - а что нужно тебе? Что ты от меня хочешь?
        Його взял мою руку в свою горячую ладонь и развернул, как птичье крыло.
        - Защитить.
        - От кого? Пойми, дурень этакий, ты сейчас мое самое уязвимое место. Пока ты здесь, мне надо защищаться от тебя, а тебя защищать от шефа. Если узнает шеф, нам обоим капут.
        - Мы уйдем на Флио, шеф останется на Земле, - рассудил Птицелов.
        От его убийственной логики некуда было деться. Мише не торопился на помощь, Индер и Адам могли сюда заглянуть в любой момент. Намерения этого гуманоида относительно меня оставались подозрительными.
        - Попробуй понять, - защищалась я. - Моя цивилизация здесь, я привязана к ней и не хочу ее потерять ради той, которая лучше.
        - Пойми меня, - отвечал Птицелов. - Твоей цивилизации капут, а я могу защитить только тебя.
        - Какой еще «капут»?
        - Флио не опасна. Земля опасна.
        Мое терпение лопнуло. Я отправилась на поиски Миши и нашла его в офисе за праздной болтовней по телефону. Он с трудом оторвался от трубки, чтобы выслушать новость.
        - Он тебя хочет, - объяснил Миша.
        - Ты спятил!
        - Точно говорю. Анатомически он способен сделать с тобой все, что надо, но залета не будет, можешь не предохраняться.
        - Миша, я не могу понять, о чем он говорит, но, по-моему, это очень серьезно.
        - Здрасьте вам… Кто у нас переводчик? Иди, работай и не капай мне на мозги.
        - Я буду работать, а ты постой рядом, на случай, если он что-нибудь натворит.
        - Что еще натворит? - удивился Миша. - Он на нашей территории и будет делать то, что мы позволим. Начнет приставать, тресни его электрошоком, только не убей. Иди, дай поговорить с человеком. - Он приложил к уху телефонную трубку, а я, не солоно хлебавши, вернулась к Птицелову.
        - Його, - спросила я, как можно деликатнее, - когда мы будем отправлять тебя домой? - но мой собеседник слушал только внутренний голос. Все прочие голоса мешали ему сосредоточиться. - Ты скажешь, как тебя удобнее транспортировать, а Миша все устроит. Договорились?
        - Земля опасна, - стоял на своем Птицелов. - Флио безопасна.
        - Но Земля - мой дом! Пойми, наконец, я не собираюсь переезжать на другой конец Вселенной. Мне принадлежит именно этот участок космоса!
        - Земля вам не принадлежит.
        - Кому это, нам? Сигам или землянам?
        - Земля не принадлежит сигам и землянам. Вы не хозяева. Вы найдете на Земле смерть. - Птицелов открыл глаза. В свете садового фонаря он стал похож на каменного идола.
        - Ты имеешь виду техногенную катастрофу? Ядерную войну?
        - Нет.
        - Что же?
        - Небо, которое земляне строят, чтобы защититься от космоса, однажды упадет. Когда так будет, тебя на Земле быть не должно.
        - Небо не строили, оно существует столько же, сколько существует Земля.
        - Нет, - сказал Птицелов. - Небо землянам тоже не принадлежит. Предки землян не ходили вокруг Солнца, и вы не должны.
        - Його, прошу тебя, объясни, что нам может угрожать? Война?
        - Война не угрожает.
        - Мутации биологического вида?
        - Мутация - это развитие.
        - Кажется, мы с тобой начинаем говорить на разных языках.
        - Земля опасна. Я говорю так. Разве ты не понимаешь свой язык? Тебе нельзя на Земле быть.
        - Расскажи, о чем ты думаешь, когда произносишь слово «небо»?
        - То, что объединяет вас, - ответил Птицелов. - Объединяет все, что должно погибнуть.
        - Ментальная оболочка? Ты говоришь о субцивилизации? Ты считаешь, что люди, как муравьи, могут жить единым организмом?
        - Не могут. И ты не можешь, поэтому должна уйти.
        - Или я совсем ничего не понимаю, или ты заблуждаешься. Это связанно с социапатией? По-твоему, небо нас тормозит в Критическом Коридоре?
        - Социапатия - болезнь. Она берет того, кто слаб. В Коридоре землянин слаб.
        - И всего-то?
        - Коридор землянин не пройдет.
        - Еще посмотрим…
        - Землянин не пройдет сквозь небо.
        - Небо, это то место, откуда мы с Мишей тебя сегодня достали?
        - Формы неба бесконечны, - объяснил пришелец. - Они сильнее вас. Я видел Землю, видел небо, мне жаль.
        - Кого жаль? Что ты видел на небе? Крылатых людей с нимбом над головой? Ты эти формы имеешь в виду?
        - Человек делает матрицу, - сказал Птицелов. - Матрица делает форму.
        - Черт!!! - осенило меня. - Сиди здесь! Никуда не уходи! - я бросилась к лифту. - Только не вздумай удрать!
        Миша все еще беседовал по телефону. Судя по выражению лица, беседовал с девушкой. Похоже, его перспективы были неплохи, а мой приход, как всегда, некстати.
        - Ради бога, Миша, выслушай меня хотя бы десять минут!
        - Что? - удивился Миша. - Он уже кончил? Так быстро? - к моему огромному удовольствию Мишина физиономия вытянулась, а телефонная трубка сама опустилась на рычаги. - То-то я смотрю, ты преобразилась. Сделала для себя открытие…
        Убедившись, что телефонный разговор безвозвратно утрачен, Миша дотянулся до холодильника, вынул оттуда пачку недопитого сока и охладился.
        - У нас кто-нибудь занимается социапатией в религиозном ключе? - спросила я.
        - Анджей, - ответил Миша, чем удивил меня до крайности. - Точнее, уже не занимается. Социапатия на религиозной почве - его идея. На этой самой почве он и тронулся.
        - Почему я узнаю об этом только сейчас?
        - А ты не спрашивала! - удивился Миша.
        - Анджей живет далеко от Земли?
        - Ни фига себе, далеко! - еще больше удивился Миша. - Тут, рядом, в Канаде.
        - Чем он занимается?
        - Лекции читает в своем заплеванном колледже. Он же у нас доктор нечистых наук, кто ж с Земли выпустит такого ценного специалиста?
        - О чем же он читает лекции?
        - А, черт его знает, - Миша еще раз приложился к холодному соку. - Черт его туда устроил, черт ему и диктует под руку. Что это ты возбудилась среди ночи?
        - Мне пора познакомиться с Анджеем поближе.
        - С Анджеем лучше не знакомиться, - загадочно намекнул Миша. - А впрочем, если это он так тебя возбудил… Только потом сама не жалуйся… - Он встал, надел куртку, ощупал свой кошелек, затем вопросительно обернулся ко мне. - Что-то я не воткнусь, подруга, мы едем или нет?
        - В Канаду? Прямо сейчас?
        - А когда же? Думаешь, завтра она будет ближе?
        - У нас лифтовый выход?
        - Со времен конкистадоров, - ответил Миша, - только придется делать остановку в Испании. Так, что? Я не понял, кому нужен Анджей? Тебе или мне?
        В Канаде был вечер. Колледж, который Миша назвал «заплеванным», был ростом в один этаж и расходился коридорами на четыре стороны. Его окружал зеленый газон, дорожки, выложенные плиткой, стриженые кусты ровной линией очерчивали территорию. Дальше ничего не было видно. После путешествия в лифте я не смогла даже выйти на свежий воздух. Двери не открывались. Я прошла по коридорам, наглухо запертым от внешнего мира. Снаружи мелькала освещенная трасса.
        - Здесь точно нет сторожа? - спросила я Мишу.
        - Не могу знать, - ответил он, - зато сигнализация есть точно, а я не взял инструмент. Так что, на всякий случай, не дави руками на стекла.
        - Я только хочу выйти.
        - Ты не на экскурсии, - напомнил Миша, и набрал на телефонной трубке номер Анджея. - Будь скромнее в своих желаниях.
        Один из коридоров упирался дверью в полицейский участок.
        - Ерунда какая-то, - ругался Миша. - Где его носит?
        - Звони по нашему коду…
        - Звоню я, звоню… Думаешь, мне охота спать с тобой на школьной парте?
        Возле полицейского участка я разглядела автостоянку, над которой висел светящийся циферблат городских часов. Он показывал 21.30 и атмосферное давление, чтобы жители этого недоступного мне города знали, с какой силой на них давит небо.
        - Андрюха! - раздался радостный вопль из темного фойе. - Ты где?
        «Наконец-то, - успокоилась я. - Теперь нам уж точно не придется ночевать на партах. Хотя, может быть, даже вполне вероятно, что в ближайшие дни, мне нигде не придется ночевать».
        Глава 15. АНДЖЕЙ НОВАК
        Он же Андрей Новицкий, он же иногда Анхель, Андрон, Анри, Эндрю. Бывает, что «Хуан», с намеком на успех у женщин. В Секториуме Андрея приучили отзываться на все клички. Причина, благодаря которой он попался шефу на крючок, относится к разряду счастливого стечения обстоятельств. К тому же разряду можно отнести и всю жизнь господина Новицкого, от рождения и вплоть до настоящего дня.
        История началась без малого сорок лет назад в зимнем Калининграде, когда у школьницы Люды Новицкой, откуда ни возьмись, родился сынок. Предыстория рождения повсеместно была признана загадочной: от школьного педсовета до всесоюзного слета родственников новорожденного. Над выяснением обстоятельств трудились инициативные группы экспертов. Им помогали добровольные представители общественности, случайные свидетели, уличные наблюдатели и кухонные аналитики. Отца ребенка выявить не удалось. Ни одна мужская особь из окружения школьницы Люды не была привлечена к ответственности за это ЧП планетарного масштаба.
        Ребенок родился в областной больнице, вдали от кривотолков. Весил около полутора килограммов, подавал вялые признаки жизни, категорически отказывался брать «титьку», короче, всем поведением отвергал шанс влиться в безумную авантюру, называемую «жизнь». Отвергал сразу и однозначно. Он не плакал, не роптал на судьбу, просто тихо лежал в «салатнице» для новорожденных и дожидался конца. Сотрудники областной больницы, как могли, поддерживали его жизненные функции, но ни персонал, ни родственников, ни саму родительницу это не радовало. В крошечном теле младенца насчитали столько врожденных пороков, что никто не стал ломать себе голову над именем. «Он нежилец, - постановил главврач. - Пусть полежит. Дольше недели все равно не вылежит».
        И младенец стал лежать отпущенную ему неделю. Тем временем стукнул мороз, в больнице лопнула труба отопления. Пациентов спешно перебросили в другие корпуса, оставшихся грели электроприборами. «Нежильца» сперва решили не греть, только зря мучить, потом сжалились и положили под лампу. Лампа сорвалась со штатива и упала на ребенка. Казалось, на этом все могло бы закончиться, но дежурная медсестра учуяла запах гари и успела выхватить его из дымящихся пеленок. Больничный корпус сгорел дотла, а слегка поджаренный младенец Новицкий лежал себе дальше, несмотря на ожог. Жить долго не обещал, но и помирать из-за пустяка тоже не собирался.
        Прошел месяц, и Люду Новицкую выставили из больницы со свертком одеял. С одеялами маленький Андрюша весил четыре килограмма. Пожилая нянечка всплакнула, закрывая за ними дверь. Сторож покачал головой, отпирая ворота, и посоветовал немедленно крестить ребенка. Дескать, если этот заморыш все еще карабкается из могилы, значит, божий промысел в том велик. Комсомолка Люда сначала не посмела, но когда Андрюша схватил сыпь от макушки до пят, пренебрегла общественным мнением и со всех ног побежала в церковь. Батюшка, раздев младенца, ужаснулся, но в купель окунул. Окунул раз, окунул два, а на третий младенец выскользнул, упал в воду и был таков.
        Когда врачи скорой помощи сообщили родственникам, что ребенок в коме и надо готовиться к худшему, батюшка схватил обширный инфаркт. Он был госпитализирован на месте, крестился на капельницу и клялся, что это первый случай в истории православного христианства, из ряда вон выходящий. Он еще не знал, что вся дальнейшая жизнь Андрея Новицкого будет состоять из сплошного ряда нелепых обстоятельств, мало отличающихся от первых месяцев его жизни. Словно кто-то на небесах, глядя на Андрея, терзался вопросом: позволить бродить по Земле такому созданию или разрешить ему упокоиться с миром?
        Через три года мама-Люда заболела нервным расстройством. Мальчик был отдан на воспитание тетушке и переехал в Литву. Тетка была полячкой, католичкой, и первым делом отвела в костел своего неблагополучного родственника, где его окрестили быстро и всухомятку. Правда, от этого жизненная карма Андрея не претерпела серьезных изменений. Каникулы он проводил в больницах и санаториях. Родственники потеряли счет, сколько раз ему ставили неверный диагноз, давали не то лекарство, грели не то место. Одним словом, доводили до реанимации, где он чудесным образом воскресал. Раз в год с ним обязательно случалось крупное бытовое несчастье. Мелким же попросту не было счета. Однажды под Андреем обвалился балкон. Несколько раз на него наезжали машины. Его стукнуло током в телефонной будке, и укусила ядовитая змея прямо на Вильнюсском железнодорожном вокзале.
        Годы шли. Мальчик рос, хорошо учился, много читал, поскольку редко выходил из дома, говорил на четырех языках, играл на скрипке и фортепиано. Все это время наверху кто-то по-прежнему мучился вопросом: быть или не быть Андрею Новицкому на белом свете? Сгинуть, покорившись судьбе, или дальше нарушать законы здравого смысла фактом своего бытия?
        В юношеские годы Андрей был на распутье между теологией и филологией. Вероятно, он стал бы достойным профессионалом в любой из этих областей. Но, когда пришла пора выпускных экзаменов, Андрей опять оказался в больнице, и пролежал год. В тот же год он попался «на гвоздь» секторианам. Консилиум обсуждал недуги пациента в кабинете, где по счастливому стечению обстоятельств висел гвоздь, а на гвозде, должно быть, потрет Склифосовского, потому что звук шел, а изображение отсутствовало. Тогда еще ни Миша с Аленой, ни Володя, ни Адам в Секториуме не работали. Жизнь шефа протекала без стрессов, и он имел время анализировать информацию со следящих камер. Так Андрей Новицкий, он же Анджей Новак, попался с поличным.
        Патологические неудачники никогда не входили в сферу интересов нашей конторы, но шеф решил, что хроническая предрасположенность ко всем на свете несчастьям может свидетельствовать об информале, несовместимом с местной средой обитания. А так как плохо адаптированные информалы часто утрачивают иммунитет ко всякого рода дементальным полям, то Андрей - тот случай, когда стоит рискнуть, что называется, на удачу. Вега получил свой предмет интереса быстро и просто. Может, потому, что кроме него никто особенно не нуждался в бледном, изможденном юноше, застрявшем между моргом и реанимацией. Только когда Андрей Новицкий оказался в офисе, стало ясно, что за право использовать странные свойства этого юноши придется побороться. Индер засучил рукава и вступил в противоборство с тем, кто до сих пор на небесах брал на себя право распоряжаться человеческими судьбами.
        Сначала Индер подверг своего пациента полной биохимической ревизии. Аналога этой процедуре в медицине я не знаю. Зато Володя проделывал нечто похожее с автомобилем: сливал масло, заливал чистящую жидкость, и, прогнав ее по системе, опять заливал свежее масло. Примерно также Индер поступил с Андреем, и это было начало. Затем специально для Андрея была выращена новая сердечная мышца; селезенка, которую ему вырезали еще в детстве после травмы, две почки на место единственной уцелевшей, печень и далее по списку длинный перечень человеческих «запчастей». Притом, не с первого раза. Даже отдельные органы на Индеровых «плантациях» норовили вырасти дефективными. Не сразу, но постепенно Индеру удалось даже откорректировать генетический код. После новой «ревизии» клиент был эталоном здоровья, и тот, кто до сих пор злорадствовал на небесах, только развел руками. Вега был счастлив, Индер был доволен, Андрей был благодарен, но тот, кто наблюдал с небес, был мудр и терпелив. Он не стал соревноваться с сигирийской медициной. Он затаился и ждал, когда секториане сами подставят ему слабое место.
        Андрей Новицкий поступил в университет, стал успешно учиться. Он получил повестку военкомата и был бы зачислен в десант, если бы врач не увидел его старой карты. Врач прочел историю болезни, как триллер, и принял флакон валерьянки, потому что не смог совместить прочитанное с увиденным. Терзаясь душевным дискомфортом, доктор, вслед за флаконом валерьянки, принял стакан спирта. Это был первый серьезный прокол в работе Секториума. В тот день отряд десантников укомплектовался без Андрея, а документы призывника Новицкого вместе с особым мнением медкомиссии легли на стол начальству. В результате компромисса между здравым смыслом и воинским долгом Андрей загремел на флот сроком на три года. Это даже не называется проколом, это была «свинья», подложенная шефом под оборонную мощь Советской державы. Андрей попал не просто на флот, а на подводную лодку, которая затем потерпела катастрофу.
        Экипаж в основном спасли, частично комиссовали, но Андрей дослужил и вернулся на родной факультет с медалью «За отвагу на пожаре». На каком именно пожаре он геройствовал, однокурсники не узнали. В то время об авариях на флоте не принято было болтать. Тем более, это был далеко не первый пожар в жизни Андрея, и опыт поведения в критических ситуациях давал ему фору перед сослуживцами.
        Никто больше не узнал о прошлой жизни Андрея. Его досекторианская биография была погребена в архиве и увенчана некрологом. Андрей начал новую жизнь с чистого больничного листа. В тот же год он приступил к работе в конторе, вник в проблему и предложил религиозную гипотезу формирования социальных отклонений. Поддержки идея не получила, в то время она была одной из многих достойных идей, но вскоре в Секториуме появился Адам, который имел навыки обращения с ФД. Они вдвоем занялись изучением влияния мировых религий на уровне физики, привезли оборудование, опробовали его. Ничто не предвещало проблем, как вдруг череда роковых невезений перекинулась с Андрея на контору: лифты стали путать маршрут, техника портиться, Лунная База потеряла транспорт с важнейшей аппаратурой и до сих пор не нашла, проект едва не закрылся. В последний момент Вега отнял ФД у экспериментаторов и заказал бронированную дверь. Объяснение феномену никто не искал, шеф запретил искать то, что может лишить его любимой работы.
        Андрей вернулся к нормальной жизни. Он защитил диплом, был оставлен на кафедре, тема его предстоящей диссертации обсуждалась на уровне Министерства культуры, его научные статьи переводились для иностранных журналов. Друзья советовали вступить в партию, завистники - жениться на дочери зам. министра. И то, и другое имело смысл, потому что чрезвычайно обаятельный, талантливый и работоспособный Андрей предполагал головокружительную карьеру. Однако, защитившись, он эмигрировал в Польшу вслед за теткой, которая заменила ему мать.
        Конечно, партийные ряды от этого жиже не стали, и дочь зам. министра в девках не засиделась. История великой страны вполне могла продолжаться без Андрея. Секториум, пережив кризис, вернулся к работе. И тот, кто сидел на небесах, тоже… не отчаялся. Он продолжал наблюдать внимательно и хладнокровно… Он ждал своего часа. Ждать оставалось недолго.
        После аварии на флоте Андрея прижало всего один раз, зато как следует. Он был схвачен варшавской полицией из-за портретного сходства с особо опасным преступником. Андрей предъявлял документы и клялся, что пока тот бандит творил свои бандитские злодеяния, он являлся гражданином Советского Союза. Но, так как Андрей говорил по-польски без акцента, ему мало кто верил. Еще меньше ему поверили, когда из Союза пришел ответ на запрос, опять-таки по недоразумению, со старого места жительства. Там было ясно сказано, что такой-то гражданин скончался в юношеском возрасте от несовместимых с жизнью физических недугов. Ни одного из перечисленных недугов в теле задержанного не нашли, и это явилось новым отягчающим обстоятельством.
        Чем дольше Секториум ждал развязки, тем сильнее Андрей влипал в историю. Шеф принял решение вмешаться. Некоторое время Андрею Новицкому опасно было гулять на поверхности. Пришло время применить его в Хартии. Все лучшие надежды Вега возложил на командировку и не ошибся. Хартия приняла Андрея сразу, и в хаосе тамошнего бытия он начал делать успехи. Он делал успехи до тех пор, пока не случилось то, что должно было случиться. Тот терпеливый и мудрый, который наблюдал с небес, наконец, отомстил за унижение, потому что получил в свои руки человеческий рассудок и изуродовал его до неузнаваемости.
        Как можно «сдвинуться» от хартианской грамоты, в Секториуме знали все. Каким трудным бывает процесс исцеления, тоже знали. Психическое расстройство Андрея стремительно прогрессировало, настал момент, когда он начисто перестал соображать. Он не реагировал на окружающих, разучился ходить, и дело шло к тому, что остальные жизненные функции тоже откажут. В критический момент Вега сказал: «Хватит! Еще немного и мы его потеряем. Надо вытаскивать парня, а для Хартии я найду кого-нибудь попроще, кого не жалко». Андрей был подвергнут стерилизации локального матричного архива. Попросту говоря, из памяти была удалена информация, связанная с Хартией, а с ней заодно стерлось все, что плохо держалось. Иногда операция такого рода счищает память под ноль. Если повезет - проходит деликатно. Андрею везло и не везло с рождения одинаково сильно: после неудачной операции он чудом выкарабкался, и год сидел на берегу Средиземного моря под присмотром Петра, ни о чем не думал, ничего не делал. Только книжки читал, да и то не все, а лишь те, которые не способны спровоцировать рецидив. Думаю, про Дюймовочку и Красную
Шапочку. «Алиса в стране чудес» вряд ли прошла бы психиатрическую цензуру. Он читал по-польски, читал по-английски, читал по-литовски… Пользоваться русским языком ему запретили. Но пришел день, когда он в оригинале прочел «Приключения Буратино». О своих приключениях в Хартии Андрей прочел позже, в секретных материалах архива. Его же собственные впечатления навсегда канули в Лету.
        Серый «Понтиак» причалил к газону. Из него вышел мужчина, уверенной походкой приблизился ко мне, постучал по стеклу и указал в сторону полицейского участка.
        - Через спортзал, - уточнил он, когда разглядел за моей спиной Мишу.
        - Не спи, - сказал Миша и повел меня по коридору мимо раздевалок прямо к двери, которую Андрей открывал снаружи.
        - Вы знакомы?
        - Конечно, - ответил Андрей, словно мимолетный эпизод в гараже помнил до сих пор. - Идите к машине. Через минуту я догоню, - он вошел в темное здание колледжа и растворился.
        Если бы на его месте был Миша, я не ждала бы его появления, по крайней мере, сутки. Андрей вышел ровно через минуту, если верить городским часам, и удивился, что мы до сих пор не в машине.
        - Идите к машине, сейчас поедем, - повторил он, бряцая ключами в замке.
        И мы поехали. Мои гаражные впечатления об Андрее, как о симпатичном и вежливом молодом человеке сложились при тусклом освещении и дурном настроении. Сказать, что Андрей симпатичный малый все равно, что ничего не сказать. Я не видела таких откровенно красивых мужчин даже в кино, и представить себе не могла, что встречу в реальности. Анджей Новак не выглядел на свои сорок лет. Он был высок и прекрасно сложен, обладал голливудской улыбкой и блестящими манерами. К тому же являлся жгучим брюнетом. Это наводило на мысль, что его неизвестный папа родом из теплых стран. Мои ожидания увидеть болезненного доходягу теперь казались абсурдом, я не была уверенна, что это тот самый Андрей. Впрочем, завистники могли преувеличить мрачные стороны жизни этого человека. Красивым людям обычно завидуют, не принимая в расчет особенностей их души.
        Машина выплыла на освещенную дорогу, которой я любовалась и здания колледжа, но вскоре свернула. Мое ожидание увидеть Канаду не оправдалось. Местность стала пустынной, пейзаж однообразным, показался «спальный район» из частных двухэтажных построек, тесно припертых друг к дружке.
        - Как жена? - спросил Миша.
        - Прекрасно, - ответил Андрей без радости.
        - Нашла работу?
        Андрей кивнул.
        - По специальности?
        Андрей кивнул еще раз.
        - Ого! - сказал Миша. - Ничего себе! Она теперь, выходит, богатая невеста?
        Предложения посватать Мишу к своей богатой жене от Андрея не последовало.
        - Развелся или так разбежались? - уточнил новоявленный жених.
        Ответа я не расслышала, только взгляд Миши потух. Да и без вопросов было ясно, что ему в тех угодьях ловить нечего. Разве найдется женщина, которая, оставив такого благородного красавца, захочет связаться с вруном, болтуном и гулякой.
        - А ты не собираешься менять работу? - поинтересовался мой невезучий товарищ.
        - В школе тяжело получить место иностранцу, - объяснил Андрей. - Надо же себя как-то поддерживать… Лучше несколько часов в неделю, чем вообще ничего.
        Мы согласились и ехали молча, пока не уткнулись в гаражные ворота особнячка, где наш коллега снимал жилплощадь. Ему принадлежала половина первого этажа. Другая половина пустовала, а наверху с утра до вечера веселились хозяева, выходцы из России, которые сделали бизнес на торговле недвижимостью.
        Андрей усадил нас на угловой диван, занимающий почти весь холл, и пошел греть чайник.
        - Когда ты, наконец, купишь дом? - возмущался Миша. - Сколько можно кочевать с места на место?
        - Когда вы будете регулярно приезжать в гости, - ответил из кухни хозяин.
        - Мыслишь в верном направлении, - сказал Миша, - но задом наперед. Сначала купи себе дом, заведи женщину, которая будет готовить, а потом приглашай.
        Андрей улыбнулся, расставляя на столе чашки. Понятно, что наш неожиданный визит его интриговал, и чем дальше Миша отклонялся от темы, тем больше требовалось терпения с его стороны.
        - Чай или кофе? - спросил он меня.
        - Спасибо, кофе.
        - Вы засыпаете?
        - Нет, она в голодный обморок хочет упасть, - объяснил Миша. - Так что тащи сюда колбасу и подлиннее.
        Андрей снова ушел на кухню, и мой кормилец последовал за ним. Сначала они рылись в холодильнике, потом что-то резали на столе. В конце концов, закурили. Вместе с запахом сигаретного дыма до меня долетело удивленное восклицание:
        - Не может быть!
        - Я тебе отвечаю! - клялся Миша.
        - Он до сих пор там?
        - Куда ему деться? Сколько надо, столько и будет сидеть.
        Завывающий чайник лишил меня возможности расслышать подробности. Вскоре они вышли оба, с подносом, заставленным закусками. Теперь Андрей смотрел на меня иначе, с гораздо большим интересом, чем пять минут назад. Он сел напротив и, пока Миша прицеливался вилкой к съестному, пытался соображать. Похоже, ситуация в его голове не укладывалась.
        - Мы будем на «ты»? - спросил он.
        - Как хотите, - согласилась я, и мой новый знакомый опять задумался.
        - Понимаешь, почему он оказался здесь?
        - Не очень.
        - Не из-за жуков, конечно.
        - Это понятно.
        - Ты веришь всему, что он говорит?
        - Н…не знаю. Не очень. А вообще-то да, наверно, верю.
        - Этот тип, - вмешался Миша, пережевывая бутерброд, - читает ей лекции о макроузловых аномалиях, словно по твоим конспектам.
        - Это детские гипотезы…
        - Какая разница? - удивился Миша. - Ты говорил, человек не может делать однозначных выводов. Ты говорил, в проекте не хватает стороннего наблюдателя. Вот он, сидит у Ирки в саду.
        - Мне корректно будет на это взглянуть?
        Мы с Мишей одновременно утвердительно закивали.
        - Прямо сейчас?
        - Если не угнали лифт, - предупредил Миша, закладывая в себя кусок сыра. - Но до утра вряд ли обернешься.
        Андрея это не волновало.
        - Что шеф думает о вашем госте? - спросил он и по нашим физиономиям сразу обо всем догадался. - Рискуете, ребята…
        - Шефа нет на месте, - оправдывалась я. - Мы решили не обсуждать такие дела по связи.
        - Поверить не могу, - признался Андрей. - Живой, дееспособный хартианец? У вас в модуле?
        - Зачем верить? Пользоваться надо, пока хартианец не сгинул, - сказал Миша. - Кто, кроме тебя, его сможет квалифицированно допросить? С какими слэпами он там контачил? А вдруг…
        Они переглянулись и оба посмотрели на меня, как будто за мной оставалось последнее слово.
        - Что, - спросила я, - едем?
        - Едем, - ответил Андрей и встал с табурета.
        Не успел Миша доесть бутерброд, как мы снова подъехали к темным окнам колледжа. Подбирая ключ к двери спортзала, Андрей засомневался в последний раз.
        - Вы уверены, что ваш гость не блуждающий слэп?
        - Тогда я тоже слэп, - заверил его Миша. - И ты - слэп, и все мы слэпы, глухи и парализованы. Давай, шевелись, пока нас не засекла полиция.
        - И он свободно общается по-русски?
        - Лучше, чем ты.
        Андрей проводил нас в свой кабинет, выложил бумаги из дипломата, написал фломастером на доске несколько слов. Я поняла только «sorry», а если «sorry», значит, экспедиция затянется. А если так, значит, во всей моей суете вокруг Птицелова действительно есть резон.
        - Ты когда-нибудь перелетал Атлантику на самолете? - спросил Миша, когда мы закрылись в лифте. Андрей рассмеялся. - Подумаешь, мне тоже шеф не разрешал, но я однажды прошвырнулся по фальшивым документам. Так, ради впечатлений. Я считаю, что каждый житель Земли должен раз в жизни пролететь над Атлантикой на самолете.
        - Из самолета видишь только одну сторону, - заметил Андрей, намекая на сигирийский транспорт, обладающий более развернутым обзором.
        - Я ж не глядеть летал… Что я, Атлантики не видел? Но то работа, а это совсем другое. Это ж руками землян построенные машины…
        Всю дорогу под Атлантическим океаном мы сидели в лифте, как аборигены вокруг костра. Говорили о ерунде, чтобы не думать о главном. Чтобы не строить гипотез, не возводить стен на месте, где пока не заложен фундамент. Всю дорогу мы старались избегать серьезного разговора, и только перед прибытием я поняла, что такая «секторианская» тактика имеет смысл там, где дорога через Атлантику идет по слепому туннелю. Где не видно ни океана, ни облаков, ни острых вершин, на которые каждый из нас может напороться даже на знакомой дороге. Одним словом, лифт заклинило на последнем перегоне, где-то под Западной Украиной. Там, где наши техслужбы не имели ни одного, даже законсервированного «рукава» на поверхность. Это был единственный участок маршрута, не имеющий даже аварийного энергоузла.
        Миша недобрым глазом посмотрел на Андрея, прежде чем вскрыть люк. Возможно, это происшествие впечатлило бы того, кто не знал, как часто застревают наши лифты на длинных перегонах, которые не используются годами. Но в присутствии Миши это случилось впервые. Обычно неисправная техника начинает работать, как только слышит Мишины шаги по коридору. Этот феномен был замечен давно и обычно веселил нас. Но, чтобы техника сломалась у Миши в руках, история Секториума не припомнит. Андрей посмотрел на часы.
        - Очень интересно, - сказал он. - Ребята, если это шутка, то очень глупая…
        На его часах наступило первое апреля.
        Мы уже пошутили. Наша техника пошутила. Оставалось ждать, что пошутит Птицелов, когда испарится из сада. Потом пошутит Андрей, когда ему придется возвращаться в Канаду на самолете. Понятно, что доставать его со дна океана придется Мише. Потом вернется шеф, увидит на медицинском столе своих любимцев и потребует виновного на ковер. От ужаса я зажмурилась и открыла глаза только в модуле.
        Птицелов встречал нас на пороге, словно знал время прибытия и тревожился из-за нелепой задержки. Мы с Мишей закрылись в комнате, оставив их с Андреем вдвоем, и наблюдали сквозь прозрачные стены. Это продолжалось до рассвета, пока лучи утреннего солнца не просочились в подземный мир. Будильник отбивал последние секунды до звонка, но Миша вырубил его, а я сделала вид, что не заметила. Разумеется, я для своей библиотеки недостаточно ценный сотрудник, чтобы зайти, написать «sorry» на рабочем столе и исчезнуть.
        - Наконец-то тебя уволят, - злорадствовал Миша. - Как меня достали твои походы на работу. Делом надо заниматься. Настоящим делом… или не напрягаться вообще.
        «Действительно, - подумала я. - Пусть уволят. Что я потеряю?» Там, наверху, мне терять было нечего.
        Глава 16. ТЕОРИЯ СЛЭПОВ
        Теория, дерзнувшая оспорить приоритет материального мира, доказала, что основной вопрос философии (о первичности духа или плоти) на самом деле основным не является. Что в этом «строю» совсем неважно, с какого конца рассчитаться на «первый-второй». Гораздо важнее определить, есть ли для человека что-нибудь важнее, чем сам человек? Теория слэпов отвечает однозначно «да». Важнее самого человека могут быть только его слэпы (субстанции лепто-энергетического пространства).
        Эту интеллектуальную заразу разносят по Вселенной «белые гуманоиды», получившие свое название за белесый, парафиновый оттенок кожи. «Белые» племена в Нашей Галактике обнаружены в нескольких очагах. Ближайший к нам - орбита Юпитера. Иногда их называют «белые вояжеры», но никто не дает себе труда вникнуть, действительно ли они принадлежат к данному типу. Никакой определенной информации о них нет. Никто ее специально не собирал. Секториане привыкли к «белым», поскольку соседствуют с ними на Лунной Базе. «Белые» всегда присутствовали возле Земли, не выделяясь в пейзажах звездного неба, никому не мешая и ничего не требуя. Они умеют вести себя тихо и быть любезными соседями. Они всегда готовы прийти на помощь тем же сигирийцам, которые рядом с братьями по разуму получили прозвище «серые гуманоиды». Все, кто имел дело с «белыми», обращали внимание на их склонность избегать конфликта, жить в согласии друг с другом и окружающей средой. За эту необыкновенную задушевность, они получили кличку «слизь».
        «Белые гуманоиды», вечно занятые собственными проблемами, не внесли особого вклада в технический прогресс, но кое-что все-таки следует признать их бесспорной заслугой. Во-первых, «телепортационные» технологии, способные заменить громоздкое оборудование планетарных магистралей. Достаточно сказать, что наши лифты обслуживает техническая группа Лунной Базы, потому что лучше и проще «белых» с этой задачей никто не справляется. И вторая, самая главная заслуга наших соседей - теория слэпов. Одно с другим теснейшим образом взаимосвязано. Но, если технологии и оборудование сиги у «белых» успешно заимствуют, то теория слэпов остается в статусе гуманитарной дисциплины без практического применения.
        Согласно теории слэпов, каждое живое существо (как и неживое), благодаря одному лишь факту собственного бытия, имеет многослойную природу, которая проявляется, доминирует и эволюционирует в зависимости от среды обитания. Никакой мистики, сплошная кибернетика: любой объект окружающего мира может быть прочтен в нескольких информационных «ключах», иначе говоря, уровнях естественной природы, среди которых обобщенно можно выделить четыре основных:
        Первый - Гармонический уровень, записан динамическим кодом: молекулярный объект, подверженный гравитации, зависимый от температуры окружающей среды, биохимии… Существо, прочитанное в этом «ключе» имеет «гуманоидный тип».
        Далее следует Субгармонический уровень: информация считывается на уровне атомного ядра, вплоть до мельчайших энергочастиц. Там действует другая физика, со всеми вытекающими из нее «парадоксами». Субгармонический «ключ» захватывает невидимую природу внешнего фона: излучения, магнитное состояние и взаимодействие… Существо, смоделированное в этом «ключе», может иметь странности внешнего вида. Например, невосприимчивость к гравитации. Этот тип уже не относится к классическому гуманоиду, но обо всем по порядку.
        Третий и четвертый «ключи», соответственно, Редуктивно-матричный уровень и Алгонический. Принципиальной разницы между ними я не вижу. Также как не могу точно сказать, с каких носителей идет считывание информации в этих «ключах». Наверно, третий отвечает за матричные узлы, а четвертый поставляет материал для их «завязывания». Согласно теории слэпов, процент участия этих двух уровней в устройстве мироздания колоссально велик. Притом, что первый, Гармонический, занимает не более пяти процентов.
        Человечество наделено свойством контролировать себя только на первом, Гармоническом уровне и, благодаря развитию науки, имеет туманные представления о втором. «Белые вояжеры» контролируют себя на первых трех этажах. Притом, на Гармоническом - не полностью, а на третьем, редуктивном, бог его знает как… Это никому кроме них самих не известно. Зато секториане много раз наблюдали «белых» в процессе так называемого «гармонического распада», когда они вдруг непроизвольно теряли визуальную форму, не могли удержать в руках предметы, ходили сквозь стены, вели себя так, словно поработали с ФД, а телепатический обмен информацией давался им легче, чем речевой. Основной код их физической структуры записан на таком уровне носителей, где даже электрон воспринимается, как макрообъект. Они могут быть абсолютно невидимы человеку. В зоне их деятельности всегда повышена радиация и понижена температура. Собственно говоря, по этим косвенным признакам они чаще всего попадаются.
        Тем не менее, трехуровневый самоконтроль далеко не апогей возможностей мыслящего индивида. Согласно теории, самыми сильными и стойкими считаются цивилизации третьего-четвертого ключа. Их возможности несравнимы ни с человеческими, ни с возможностями «белого братства». Чем выше уровень, - утверждает теория, - тем меньше зависимости от внешних условий.
        Принято считать, что цивилизации третьего-четвертого этажа существуют в теории. Несмотря на то, что возможность такого бытия доказана. В реальности немного найдется контактеров, способных похвастать общением с ними. Однако теория слэпов на этом не исчерпана. Дело в том, что каждое существо (объект), какому бы уровню оно ни принадлежало, несет в себе все четыре группы информационного «ключа». Они могут не проявляться, не влиять на человека, также как человек, зачастую, не способен влиять на латентные субстанции, присутствующие в его естестве. Эти атавизмы и называют «слэпами». Иными словами, слэпы - это мы сами, наша индивидуальная природа, прописанная на недоступном для нашего контроля информационном уровне.
        Исследования показали, что в каждом, более-менее развитом человеческом существе уживается порядка сотни тысяч различных слэпатических образований, развитых и не очень, явных и скрытых, вредных и полезных, которые, как правило, не подчиняются нашей воле. Как правило! А чтобы не получилось идеальной картинки, каждое правило должно быть разбавлено исключениями. Кто сказал, что слэп невозможно взять под контроль? Таланты бывают разные. Иногда слэпы игнорируют хозяев до такой степени, что разгуливают по улицам самостоятельно. При этом они не всегда соблюдают физические законы и вполне достойны внимания наблюдателей аномальных явлений. Слэпы могут обладать разной силой, могут испортить хозяину жизнь с самого ее начала, а могут принести счастье и состояние, если он интуитивно сообразит, как ими пользоваться. Есть отдельная наука улаживания отношений с собственными слэпами, и магия с ее приворотами и заговорами, лишь маленькая макушка айсберга, большей частью построенная безграмотно, поэтому чаще вредит, чем приносит пользу.
        Но даже на этом теория слэпов еще далеко не исчерпана. На повестке дня остается вопрос: на что в принципе способна скрытая человеческая природа? Что может себе позволить цивилизация, а чего следует избегать? Первые секторианские гипотезы утверждали, что слэпатическая природа человечества имеет гораздо большее влияние, чем аналогичная природа соседей сигирийцев. Несмотря на то, что видимых причин для такого влияния нет. Слэповый фон сигов более-менее однообразен. С человеческим фоном творится что-то ненормальное: сплошь дыры и деформации. Встречаются люди, у которых напрочь выпадает внушительный слэповый диапазон. Случается, отдельная область гипертрофирована или задана по нехарактерной для землян программе. Вот, казалось бы, банальная ситуация: у здорового человека постоянно сдвигается график сна на час вперед. Он каждый день засыпает на час позже, и, в конце концов, вынужден несколько дней в году совсем не спать, чтобы снова вернуться в ритм. Секториане сразу определили в нем информала с планеты, где сутки на час длиннее земных, и только потом ужаснулись: слэпы, отвечающие за жизненный биоритм,
должны адаптироваться в первую очередь. Инстинкт самосохранения и саморазвития должен преобладать над инстинктом продолжения рода. Инстинкт сомнения должен доминировать над инстинктом веры. На Земле все оказалось иначе. Это настораживало, но не имело логических объяснений. В конце концов, явление было списано на аномалии Критического Коридора, исследования заморожены, фазодинамическое оборудование отныне служило больше для забавы, чем для науки.
        - Кстати, - вспомнил Миша, - я говорил, что коты могут видеть объекты в слэповых диапазонах? И некоторые собаки тоже.
        - А крокодилы? - спросила я.
        - Не знаю. Крокодилов я не тестировал.
        Андрей появился на пороге кабинета и обшарил взглядом мой письменный стол.
        - Закончили? - спросил Миша.
        - Дайте, на чем записать…
        Он вышел, прихватив с собой тетрадку и карандаш, а мы опять застыли у стены, сквозь которую, в троекратном преломлении утреннего света, все еще прорисовывались фигуры на ступенях у лифта.
        - Может, все-таки попробуешь объяснить, что видят коты?
        - Информация, записанная на уровне квантов ядерного поля, самая полная, - объяснил Миша. - С нее можно построить любой объект и задать ему программу действия. Трудность в том, что активировать этот пласт в наших условиях можно только сжатием в вакууме. На этом принципе построен ФД, но у нашей фэдэшки узкий выходной диапазон. Есть аппараты с широким выходом… Есть вообще универсальные, которые могут накрыть слэповый фон целиком, но такую штуку держать на Земле опасно. Мы можем только изготовить монстра, и запустить его кому-нибудь в хату. Мы не можем просканировать планетарную оболочку. То есть, фактически, не можем ничего.
        - Слэпы состоят из лептонного поля? - спросила я.
        - Причем здесь лептонные поля? Лептонное облако инерционно. Ты можешь только таскать его за собой, а слэпы отходят. Мы пробовали даже программировать их поведение.
        - И что?
        - Ничего. Сплошные теоретические расчеты и ответы такие же теоретические. А твой гаденыш Птицелов видит это живыми глазами.
        В следующий раз Андрей зашел в кабинет бледный и совершенно растерянный.
        - Надо дождаться Вегу, - сказал он. - В крайнем случае, Адама. Никаких разговоров с ними по телефону.
        - Все так паршиво? - удивился Миша.
        - Не знаю, все может быть. То, что говорит Його, кажется невероятным. Я предполагал разбухание матричных узлов, но мне бы в голову не пришло, что они на каком-то этапе начинают расти самостоятельно. Я ошибся в методике, - признался он. - Процесс идет по законам баланса. Я же руководствовался математической логикой. Теперь боюсь совершить еще одну ошибку. Не знаю, можно ли этому парню доверять? - Андрей вопросительно посмотрел на меня. - Что ему за интерес до наших проблем?
        - Еще какой интерес, - ответил Миша. - Увезти эту красотку на Флио у него интерес…
        - Зачем ты ему нужна? - спросил Андрей, но Миша не позволил мне ответить.
        - Ну, ты даешь, мужик! Зачем нужны красотки?
        - Видите ли, братцы, какая ерунда, - объяснял Андрей, листая исписанную тетрадку. - Слэповые выбросы, связанные в глобальные матричные узлы, не диковина во Вселенной. Величина таких узлов имеет стандартные параметры, и, как только они превышают критический порог, грамотное сообщество принимает меры для их рассеивания. На нашем дремучем уровне должен работать иммунитет социума: что-нибудь из репертуара святой инквизиции или мировых войн. Вы допускаете, что с нами это произойдет в ближайшее время?
        - В Критическом Коридоре происходит перенастройка социальных программ, - возразила я.
        - Да, но мы вошли в него с уже деформированной программой. У человечества с самого начала была атрофирована область интуитивного моделирования естествознания, и это в первую очередь на совести религий.
        - Я что-то не воткнусь, - сказал Миша. - Узлы вышли из-под контроля или еще нет?
        - Они достаточно сильны, чтобы разрушать индивидуальные слэпы. В таком виде человечество Коридор не пройдет.
        - Не пройдет, - согласились мы.
        - Однако оно туда вошло, - все-таки напомнил Миша. - И, как мне известно, довольно шустро продвигается.
        - Чем шустрее двигатель, - заметил Андрей, - тем опаснее торможение. Эффект резинки.
        - Как будет происходить торможение, конечно, неизвестно? - спросила я.
        - Конечно, - ответил Андрей. - Спроси у Його. Может быть, с тобой он будет более откровенным. Боюсь, что над этим вопросом нам с вами придется работать. Именно нам. И тебе, Миша, в первую очередь. Його когда-нибудь нас покинет, а в Секториуме нет даже подходящего оборудования.
        Його тем временем снова скрылся в саду. Я нашла его под тем же кустом, в той же позе бодхисатвы. То ли он притворялся спящим, то ли подчеркивал свой нейтралитет в безразличном ему мире. Его лицо выглядело слишком умиротворенным, по сравнению с двумя моими товарищами, оставленными в порыве дискуссии.
        - Його! Кажется, ты наделал переполох в нашем сонном царстве.
        Його не среагировал на мое появление, только расстелил подол. То ли пригласил сесть рядом с ним, то ли наоборот, заявил права на ближайший участок газона.
        - Мне придется тебя расспросить. Уж прости нас, невежественных.
        - Ты не должна заниматься тем, что опасно.
        - Кто-то должен этим заняться.
        - Пусть не ты, пусть другой.
        - Если мне будет угрожать опасность, ты заберешь меня на Флио, так ведь?
        - Можно ждать год, но нельзя всю жизнь…
        Я села рядом с ним, положила на колени тетрадку и огрызок карандаша, но Його глаза не открыл. Похоже, меня он видел сквозь двойное веко, не исключено, что без одежды, даже без кожи и мяса. Так, облачко души в клетке из ребер.
        - Я задам всего один вопрос, но прошу тебя на него ответить. Если это тайна, я буду молчать. Если это сложно, я постараюсь вникнуть. Скажи, пожалуйста, что такое бог?
        - Ваш бог?
        - Допустим, наш, ваш или общий. Скажи мне, Його, существует ли он?
        - Его нет, - ответил Його.
        Миша постучал в двери сада.
        - Мы уходим, - крикнул он. - Но скоро вернемся. Тебе не пора на работу?
        - Обманываешь, - сказала я Птицелову, когда за Мишей и Андреем закрылся лифт. - Какая-то управляющая субстанция все-таки есть. Расскажи мне, что это?
        - Ее нет, - повторил мой задумчивый товарищ.
        - Есть, - возразила я. - Если нет бога, благодаря кому же человечество живет до сих пор? Кто, если не бог, дал ему силы столько раз возрождаться после катастроф?
        - Бог - слабость и невежество…
        - Бред собачий! Сиги считают, что земляне - самые гуманные из всех известных однотипных сообществ. Если бы мы были слабы и невежественны, мы бы бегали в шкурах и ели соплеменников.
        - Гуманизм - не дорога к будущему.
        - А что, по-твоему, дорога?
        - Свобода - дорога. Прочее - тупик.
        - Свобода от чего? Что такое свобода? Право каждого творить то, что взбредет в голову?
        - Сильная цивилизация выдержит такое испытание. Слабая - уступит место.
        - Однако ты рассуждаешь, как дикарь. Скажи еще, что планета перенаселена.
        - Перенаселена, - передразнил меня Птицелов.
        - А если я уеду на Флио, с перенаселением будет покончено? - На провокации мой гость не отвечал. - Но раз уж ты обозначил проблему, помоги нам ее решить. Предложи хотя бы какой-то выход.
        - Иди за мной на Флио, - предложил Птицелов, и я пошла в офис за своими товарищами.
        В кабинетах было темно. Только хозяйство Индера сияло в конце коридора, высвечивая внутренности помещений. У компьютера шефа я заметила три светлых пятна: одно - проблески работающего экрана, два других - улыбающиеся физиономии Миши и Андрея.
        - Что это вам так весело? - спросила я. В сером поле двигалась картинка звездного неба. - Я-то думала, они порнографию смотрят.
        - А это разве не «порнуха»? - спросил Миша, указывая на проплывающую мимо звезду. - Такой параллакс…
        - Кто?
        - Анджей, объясни девушке, кто такой параллакс.
        - Эти малые галактики в созвездии Льва, - объяснил Анджей, - ведут себя так, будто они ближайшие к нам звезды. Миша показывает ускоренную запись за последний сезон.
        - Запись с наших радаров? - уточнила я.
        - Слава богу… - ответил Миша. - Если в НАСА получат такую картинку, они всей конторой побегут к психоаналитикам.
        - А почему такой параллакс?
        - Почему, почему… Потому, что программа глючит, - объяснил Миша, - почему же еще?
        - Почему она глючит?
        - Именно это я пытаюсь понять. Знаешь, что за звезда?.. - он указал на самую яркую точку космического пейзажа.
        - Альдебаран, - сказала я специально, чтобы он разозлился моей глупостью и хотя бы таким путем уделил мне минуту внимания.
        Миша не был настроен меня стыдить. А, может быть, я нечаянно угадала. Чем дальше уплывали звезды, тем меньше он реагировал на мое присутствие. Андрей уступил мне кресло и устроился за спиной, на краю стола.
        - До чего упертый мужик, - пожаловалась я ему, - скрытный, хитрый и твердолобый. Иногда я боюсь оставаться с ним в модуле. Чует мое сердце, добром не кончится. Либо я с ним что-нибудь сделаю, либо он со мной.
        - Очень ты мне нужна… - проворчал Миша.
        - Я не про тебя, а про Птицелова. Скоро он начнет в открытую шантажировать. Что со мной будет на Флио? Что мне там делать?
        - Я тебе потом объясню, что делать, - сказал Миша.
        - Вообще-то я разговариваю не с тобой, а с Андреем.
        - Анджей, объясни девушке, что надо делать, оставшись с мужиком наедине.
        - Странная ситуация, - согласился Андрей. - Ему зачем-то нужна твоя добровольная готовность отправиться с ним.
        - Зачем? Он мог похитить меня год назад, и никто бы не знал. Я не вижу логики в его поведении.
        - Похищенный человек оставляет на месте похищения слэповый выброс, - сказал Андрей. - Его внутренняя природа деформируется, иногда разрушается. Не думаю, что его интересует твое тело… Похоже, ты нужна ему целиком, а это возможно только при добровольной готовности. Что бы там ни было, продержись до возвращения шефа. Все проблемы можно решить, если понять, откуда они берутся. Мы многого не знаем, не стоит дергаться. Пока не вернутся альфы, я бы не советовал… - он вынул сигарету и стал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.
        - И мне, - попросил Миша, не отводя глаз от экрана.
        - И мне, - попросила я.
        - Тогда идем в холл, - сказал Андрей. - Не ровен час, сигнализация сработает.
        - На табачный дым не сработает, - возразил Миша.
        - Все равно, не надо дымить в чужих кабинетах.
        Мы переместились в холл, включили вентиляцию, зажгли свечу последней найденной спичкой, развалились в креслах и закурили, но не успели сделать по затяжке, как пространство вокруг нас содрогнулось. Грохнул взрыв, от которого мы словно по команде залегли под стол, а потом не сразу решились подняться. Стены кабинета шефа были разрисованы сажей, внутри стояла дымовая завеса, эхо дребезжало в ушах, дверь перекосилась на петлях, и выпучилась в коридор. Из лаборатории вылетел напуганный Индер.
        - Миша!!! - воскликнул он. - Что такое?
        Сигнализация сработала, сбила огонь антиплазменным полем, а затем одним хлопком высосала дым. «Трах-бах» и все утихло, как будто ничего страшного не случилось. Только Индер стоял на пороге кабинета, рассматривал выжженную столешницу на месте компьютера. Рама монитора сделала вмятину в потолке и улетела за шкаф, осколки ламп хрустели под ногами. Управляющие панели прогнулись и влипли в подставки.
        - Откуда я знаю? - недоумевал Миша. - Тут взрываться-то нечему. Фигня какая-то…
        - И все-таки что-то взорвалось, - настаивал Индер.
        С ним трудно было не согласиться.
        - Сам вижу.
        - Может, какой-то входящий импульс закоротило, - предположил Андрей, - ты же был подключен к радару?
        Миша снова недобрым глазом покосился на нашего канадского коллегу.
        - Может, прав был шеф, - предположил он, - когда запретил подпускать тебя к технике?
        - Если бы не я, тебе бы голову снесло, - заметил Андрей, и с ним тоже было трудно не согласиться. Идея перекурить в холле принадлежала ему.
        - Знаете что, - подытожил Индер, - идите-ка вы отсюда все. И не появляйтесь, пока я не наведу порядок.
        Офис закрылся на ремонт. Нам, землянам, вход туда был закрыт на несколько ближайших часов. Что там творилось, мы не узнали. Мужики отправились в Мишин модуль, а я на улицу, прогуляться. Забрела в парк, села на скамейку и подумала: что еще со мной должно произойти такого, чего я не могу представить себе заранее и только поэтому заранее не боюсь? Сколько раз еще мне придется пережить ситуации, к которым я не имею возможности подготовиться, потому что никакому нормальному человеку не придет в голову готовить себя к тому, что не имело аналогов прежде?
        На самом деле, в природе нет ничего уникального. Все уже где-нибудь, когда-нибудь происходило. Уникальных проблем тоже не бывает. Но парадокс жизни заключается в том, что абсолютного подобия в симметричной природе бытия тоже нет. Только безумное разнообразие однотипных форм, создающее впечатление единой массы. Теория слэпов тому ярчайший пример. Слэповый фон, сопровождающий человека, создает впечатление единого организованного начала, при близком рассмотрении он распадается на множество разнородных субстанций, которые, в свою очередь, не так уж сильно отличаются от аналогичных субстанций соседа. Кому-то досталось больше от господа бога, кому-то меньше. Одни смотрят вещие сны, другие двигают взглядом предметы, над третьими светится нимб в пасмурную погоду, кто-то вообще усомнится в правомерности теории и правильно сделает. Казалось бы, никакого порядка, не говоря уже о справедливости. Только «белые» не захотели мириться со слепотой судьбы и научились сами стимулировать и заглушать активность отдельных слэпов, манипулируя обычным фазодинамическим прибором. Для них это вопрос жизни и смерти, также
как для нас лекарства и процедуры, которые устраняют физические дефекты организма. Слэпы же сильно не влияют на здоровье человека. Казалось бы… Если не считать, что в компетенцию слэпа входят такие мелочи жизни, как характер, способности, привлекательность и умение побеждать при любых обстоятельствах, как, впрочем, и проигрывать при полном наборе козырей. Астрология утверждает, что победитель может родиться только под влиянием Марса. Теория слэпов этому утверждению не противоречит. Влияние зодиака определяет ни что иное, как излучение, идущее от соответствующих космических объектов, поток частиц той же природы, из которой сформированы индивидуальные слэпы. Активация определенного диапазона при конкретном положении планеты вполне может произойти, она и подтолкнет чемпиона к золотому финишу, поможет «поймать игру», почувствовать кураж. Не думаю, что дело в Марсе. Картина космических излучений слишком сложна и меняется чаще зодиака, но определенная закономерность в астрологических прогнозах есть, если ими занимается специалист. А раз так, то некоторые непростительные глупости человечества вполне можно
списать на возмущения слэпового фона и снять с себя моральную ответственность. Если не так, то чем же еще мы, homo-sapiens, отличаемся от биологических машин? Тем, что мы не похожи друг на друга? Тем, что нас невозможно заставить действовать по заданной программе? Тем, что скрытая от нас слэповая природа всегда будет вторична относительно воли, иначе разумная жизнь во Вселенной не имеет смысла? Но в природе не существует универсального смысла. Любой абсурд содержит в себе логику иного порядка.
        Предположим, в некотором царстве-государстве, далеко за пределами Млечного Пути, проживает племя человекоподобных. Выращивает маис, мирно поедает его в кругу семьи, выгодно обменивает на базаре. Как вдруг в неурожайный год у племени возникает идея-фикс построить общество всеобщей сытости. Идея нравится всем голодным. Сытое меньшинство в голосовании не участвует. Общество начинает живо обсуждать проблему в семьях и на площадях. Общество начинает собираться толпами, чтобы поделиться результатом обсуждения. Что происходит в слэповой картине мира: частотный диапазон конкретного эмоционального фона начинает доминировать. Растет, выделается, давит соседние диапазоны, заставляя их деформироваться и деградировать. По мере роста, индивидуальные слэповые «опухоли» объединяются в единый макрослэп, так называемый «матричный узел». Естественно, индивидуальная активность от этого возрастает. Более того, матричный узел в процессе роста способен влиять на индивидов, которые убереглись, сохранили у себя нормальный слэповый баланс. Матричный узел работает в том же частотном диапазоне, что и «пролетарское
самосознание» индивида. Если личный слэп несознательного гражданина общества еще не влился в кучу, он будет испытывать дискомфорт.
        Матричные узлы - удивительное образование. Оно может проявлять себя как угодно: неверующий человек увидит ангела, исцелится молитвой или заработает порчу, и этому в теории слэпов будет дано истинно научное объяснение. Но если голос девы Марии слышится часто, а небеса изобилуют знамениями, значит, узел активен. Он может вести себя как мыслящее существо, пусть не телесной природы. Он способен использовать человечество, как транслятор использует миллионы радиоприемников, настроенных на определенную частоту. Само собой, что в этом случае ему придется лоббировать свои интересы и сопротивляться ереси.
        Образование матричных узлов касается далеко не только религий и социальных утопий. Каждая цивилизация в процессе развития стихийно создает миллионы подобных образований, они-то и составляют, так называемую «ментосферу». Узлы бывают незаменимы в кланах и товариществах, занятых решением общей проблемы. Матричный узел может сыграть не последнюю роль в войне на стороне тех, кто чувствует за собой правоту. Крепкая матрица на уровне индивидуальных слэпов может не только укрепить боевой дух, но и деморализовать противника. Матричный узел в примитивной цивилизации может взять на себя функции единого управления. Из этого феномена при грамотном подходе можно извлечь гораздо больше пользы, чем вреда, но при одном условии: если признать, что слэпы все-таки влияют на своих носителей. Признать и смириться, как когда-то нам пришлось смириться с тем, что Земля круглая. Впрочем, если не сделать этого, картина мира вряд ли изменится.
        Глава 17. БОЛЬШОЙ СОВЕТ
        Камера наружного наблюдения прервала «Новости» и показала, как огромный джип заползает в прореху моего забора. С тех пор, как Алена позвонила и сказала, что в пути, прошло шесть часов. То есть, выбравшись на шоссе, она превысила звуковой барьер. Впрочем, она и в городе не отказывалась от скоростей, на которых красный светофор кажется зеленым, и не разбилась до сих пор лишь по причине бесконечных московских пробок.
        Когда я вышла наверх, соседка уже висела на заборе. Алена сняла белые тапочки, обула каблуки и появилась из-за темных стекол.
        - Ой! - воскликнула соседка. - Я думала, твой Михась машину купил!
        - Твоего Михася уже знает вся деревня? - заметила Алена.
        Джип пискнул нам вслед, моргнул фарами. Мы заперлись в доме.
        - Разве можно ему запретить делать то, что он хочет делать? - оправдывалась я.
        - Вот именно. Теперь ты понимаешь, почему я отказалась от лифта и живу за городом.
        В модуле Алена первым делом скинула с себя одежду и нырнула в бассейн. А я, собираясь варить кофе, вспомнила о зеленой кляксе и на всякий случай загородила ее спинкой стула. Лучше бы я этого не делала. Неестественное положение стула первым делом привлекло внимание гостьи.
        - Что это? - спросила она, вытираясь банным полотенцем.
        - Тапочки для душа. А что, заметно?
        - Больше напоминает мочалку. Надо закрасить сейчас же. Если увидит Адам, у вас будут проблемы.
        - Мне казалось, такой человек, как Адам, мог бы понять мелкие шалости…
        - Адам не человек, - строго заявила Алена. - И шалости с фазодинамиком не являются для него мелкими. Надо убрать.
        - Вообще, это Миша шалил…
        - Ира! Мне бы в голову не пришло, что ты способна на такую тупость! Но убрать придется тебе. И не рассчитывай на снисходительность Адама. Он сам себя не всякий раз понимает. А тебе пора бы научиться видеть разницу между Адамом и человечеством.
        Алена нарядилась в банный халат, взяла чашку кофе и пошла в кабинет, а я не успела ее остановить. Зазевалась, отвлеклась, а когда спохватилась, было поздно. Мой неброский дизайн интерьера уже произвел впечатление. Одним словом, случилось страшное, именно то, чего я опасалась с самого начала, с того момента, как мне пришло в голову пригласить Алену в гости, да еще с джипом.
        - Господи, что это? - услышала я. Это был всего лишь экран, обвешанный амулетами и обставленный иконами. - Боже, что я вижу? Ты бы еще чум в саду поставила!
        Она включила компьютер и стала убирать с рабочего места посторонние предметы, которые мы с Мишей собрали с большим трудом.
        - Не надо! - успела крикнуть я, но добежать не успела.
        Экран погас, система отключилась. Удивление Алены сменилось недоумением. Она даже вернула иконку на место, но иконка завалилась в щель у стены.
        - Господи Иисусе… - прошептала она. - Я слышала, что вы перепортили всю офисную технику. Может, объяснишь, что у вас за проект?
        - Уже никакого проекта, - объяснила я. - Вся информация вылетела.
        - Что за информация?
        - Фазодинамические таблицы для Земли. Теперь мне не только от Адама влетит, но и от Миши.
        - Еще не хватало! - заявила Алена. - Его дело соблюдать исправность машин, а не собирать информацию, в которой он ни черта не смыслит. - Она подтянула к себе телефон и набрала Мишин номер. - Тем более, «узловая динамика» - проект Новицкого, а не его. Короче! - сказала она уже в телефонную трубку. - У Ирины сломался компьютер. Надо починить сейчас же.
        Приказы ее величества не обсуждались. К тому же времени на обсуждение предусмотрено не было. Алена положила трубку и продолжила пить кофе.
        - Я думала, хоть здесь отдохну, - жаловалась она. - Что за оккультные игрища? Вас совершенно нельзя оставить без присмотра. Как дети, ей-богу! Того гляди, шеи себе свернете. Что у тебя с рукой? - она разглядела синяк на моем запястье.
        - Дверью треснуло, - сказала я.
        - А потолок на голову не падал? Может, имеет смысл подпереть его иконостасом?
        - Падал, - призналась я, - только в Мишином модуле. - Алена едва не поперхнулась. - К нему бур зашел. Причем, криво. В потолок зашел, в стену вышел. Было бы вертикально, мы бы его колонной закрыли.
        Впервые я видела растерянное выражение лица Алены.
        - Какой бур?
        - Геологи что-то искали. Мы поднимались, спрашивали у ребят, которые бурили, но они не признаются. Говорят, государственная тайна.
        - Не пойму, ты меня разыгрываешь что ли?
        - Нет. Скважина и сейчас там. Только теперь у Миши одной комнатой меньше. Нам пришлось ее герметизировать целиком. Зайди к нему, если не веришь. На просветке все видно. Даже шумит…
        - Бур шумит?
        - Не знаю. Они гоняют что-то по скважине туда-сюда. Непонятно, что они искали в этом грунте. Там кроме глины совершенно ничего нет.
        Миша вышел из лифта с ремонтным кейсом и удивился, застав Алену почти в неглиже.
        - Привет, Кролик! - поздоровался он.
        Алена только прикусила губу и нехотя отодвинулась от компьютера вместе с креслом.
        - Что это Кролик на меня уставился? - спросил Миша.
        - Давно не виделись, наверно, - предположила я.
        - Так ведь, приглашения не поступало.
        - Мог бы по старому абонементу, - проворчала Алена.
        - Старый, поди, прокис. Или еще не прокис?
        - Не знаю, - покачала она головой, - насколько он у тебя скоропортящийся.
        Я почувствовала себя третьей лишней. Что означал диалог двух бывших любовников, мне знать не полагалось. Оставалось только удалиться на кухню, но было жаль их обоих отдать друг дружке на растерзание.
        Миша снял каркас, вынул блок, стал его просвечивать прибором.
        - Хорошо, что есть Миша, который придет и решит проблему, - сказала я, стараясь разрядить атмосферу. Чувствовать на спине пристальный взгляд Алены - удовольствие не для слабонервных.
        - За это женщины и любят мужчин, - согласился Миша, но точку на этом поставить не удалось.
        - Кто тебе сказал, что женщины любят мужчин? - подала голос Алена. - Женщины любят богов. А вас, чертей лохматых, используют по необходимости.
        Мне еще больше захотелось сбежать из комнаты, но Миша уже засунул внутренности компьютера обратно.
        - Что с ним? - спросил я.
        - Похоже, биос сдох, - объяснил он. - Отдохнешь пока без компьютера.
        - Почему же он сдох? - удивилась Алена.
        - Откуда я знаю? И вообще, почему я должен все знать? Неужели я похож на бога?
        Мое намерение уйти на кухню окрепло окончательно. Тем более что кофе закончился, а продуктивность жизнедеятельности моей гости имела прямую зависимость от количества усвоенного кофеина. Пока я полоскала посуду и загружала кофейник, в голову приходили мысли одна другой хлеще. Что если мне помирить этих двух скандалистов? На мой взгляд, они прекрасно подходили друг другу во всех отношениях, начиная с темперамента и кончая интеллектуальным коэффициентом, до которого мне, как до Лунной Базы на самокате. Не ровен час, у них появится потомство, такое же шустрое и сообразительное. Естественно, оно будет мешать родителям жить, поэтому заниматься воспитанием придется мне. И, наверно, мне будет приятно потратить время на воспитание такого потомства. Почему-то в последние дни меня не покидало ощущение, что в наших подземельях должны появиться детки. А своим навязчивым предчувствиям я в последнее время стала доверять.
        Одну чашку кофе я оставила в саду на бортике бассейна, остальные отнесла в кабинет, где шло обсуждение текущих технических происшествий:
        - Она действительно дверью набила синяк? - спрашивала Алена, указывая на мое запястье.
        - Ты не видела ссадины у нее на коленке, - отвечал Миша. - Покажи. - Я задрала штанину, чтобы показать заклеенное пластырем колено. - Думаешь, что она сделала? Она растянулась на ровном месте, когда несла магнитометр. У меня от этого бура переклинило защиту, - жаловался он.
        - Зачем ты позволил буру пропороть модуль?
        - Он же бодал оболочку, как отбойный молоток! Я прикинул, пока сдвинем модуль, уфологи набегут. Думал, насквозь пройдет и ладно. Я ж не знал, что оттуда брызнет селевой поток! Чуть не смыло! Думал, все! Заживо себя замуровал.
        Алена только качала головой.
        - Что я вам говорила! Эти модули только множат проблемы.
        - А у меня наверху грузовик на забор наехал, - сказала я. - Снес два пролета.
        - Да что ты говоришь! - воскликнула Алена. - А я думала, ты для меня ворота открыла.
        - Я собиралась это сделать. Смотрю, а на месте ворот стоит грузовик и пьяный мужик валяется.
        - Конец света! Амулетов на забор не хватило? Надо было святой водой окропить.
        Это был далеко не конец. Мы припомнили все приключения по порядку: как просили батюшку освятить наши «странные предметы», которые мы не согласились достать из мешка, и как Миша лично исполнял оккультный обряд, руководствуясь практической магией Папюса, и еще много чего припомнили…
        - Вас надо включить в диссертацию, - восхищалась Алена, - в раздел «Как сдвинуть «крышу» без посторонней помощи».
        Мы вспомнили, что Миша едва не попал под троллейбус возле парка Челюскинцев, когда у троллейбуса внезапно лопнуло колесо.
        - Верю, - смеялась Алена. - Даже если в него врезался самолет, все равно верю.
        Пока Миша красочно живописал подробности событий, я наблюдала, как чашка кофе, оставленная у бассейна, переместилась в комнату, и, снизившись до уровня столешницы, проникла в открытую дверь кабинета. Прежде чем появиться из-за угла, чашка совершила обходной маневр за стулом, на котором сидел Миша, проползла по ворсу ковра за широкими штанинами моих брюк, скрылась за диваном и вынырнула за спиной у Алены, которая была поглощена нашими историями. Конечно, кое-что Миша приукрасил, немножко присочинил, но даже малой части реальных событий хватило бы на диссертацию о незатухающей цепной реакции невезения.
        - Вот что, дорогие мои, признавайтесь, пан Анджей в ваших авантюрах участие принимал?
        Мы с Мишей отрицательно замотали головами.
        - Я отправил его сразу, после взрыва в офисе, - уточнил Миша.
        - Значит, Анджей стоял у истоков?
        - У истоков стоял не Анджей, - возразила я.
        У Алены за спиной проявились контуры мускулистой фигуры, покрытой пятнами рыжеватой тканины в тех местах, где она оказалась наиболее плотно прижата к телу. Я уже знала, что фазодинамисты называют это явление «тепловыми пятнами», я ждала, пока они разрастутся, сольются в единый образ, а Алена обернется и потеряет дар речь. Но Алена не собиралась оборачиваться, напротив, она стала читать лекцию о правилах поведения в обществе неудачников, коим являлся Андрей Новицкий, а мы с Мишей стали украдкой давиться от хохота.
        - Будто вы не знали, - объясняла Алена, - что пан Анджей явился на свет жопой вперед? Я предупреждала, надо оставить его в покое, пока не поздно! Выдать пенсию по инвалидности и пусть живет. Какого черта, спрашивается, вы его притащили? Нет, вы только поглядите, как им смешно! Как только шеф вас терпит, таких бестолковых?!
        - Шеф ничего не знает, - сказала я.
        - Не знает? Он что, до сих пор на слете урологов? То есть, прости Господи, уфологов, черт бы его побрал! Он что, не в курсе, что здесь происходит?
        - Последний раз я звонила ему вчера. Он не знает, когда освободится. Говорит, что пока занят.
        - Занят? За его бесподобным Мишкиным трамваи по парку гоняются, а он занят? Допрашивает домохозяек, трахнутых инопланетянами?
        Фигура за ее спиной поблекла, снова покрылась пятнами, растворилась, а кофейная чашка легла на обратный курс. Я села на ковер, чтобы ей легче было преодолеть открытое пространство.
        - Занят! - восклицала Алена. - Он там торчит второй месяц, среди таких же шизофреников, охраняет колхозные поля от посадок НЛО, тогда как его дело - охранять Секториум от пана Анджея!
        - Расскажи ей, - предложил Миша, и Алена заподозрила неладное.
        - Еще что-то не слава богу?
        - Мы ввязались в одну историю, - начала я. - Все по порядку рассказывать?
        - Сдиссонировали мы по-маленькому, - объяснил Миша, указывая в сторону кухни, куда только что уплыла чашка.
        - Ничего себе, «по-маленькому»! Вы, считай, «по-большому» сдиссонировали. Я заметила, как ты резину влепил в стекло. Думал, сойдет за мелкое хулиганство? Тебе было сказано, не лапать ФД? Или не тебе было сказано?
        - Да ну, - отмахнулся Миша, - ерунда. Мы тут, как бы это выразиться, «фазана» приблудного взяли, а вслед за ним всплыл один старый проект. Нужна была консультация Анджея.
        - Причем здесь Анджей? - удивилась Алена.
        - Его был проект. Напомнить, какой?
        - Ах, вон оно что! - впервые за время разговора в ее взгляде почувствовалась тревога.
        - Помнишь, я рассказывала про Птицелова? - спросила я. - Он теперь у меня в гостях, правда, в виде «фазана».
        - Здесь? Хартианин? - казалось, в эту небылицу Алена верила еще меньше, чем во всю предыдущую бесовщину. - Разве мы его пригласили?
        - В том-то и дело, что он сам себя пригласил.
        - Что-то я не пойму…
        - Что тут понимать?! - вмешался Миша. - Сказано тебе, ходит «фазаном» по модулю.
        - Он все это время был здесь?
        - Был.
        - А я плескалась перед ним, в чем мать родила? Он, значит, глазел, и ты не сказала? Он и сейчас здесь? - не дожидаясь ответа, Алена помчалась по модулю в коротком халате с развевающимся подолом.
        Убедившись, что в комнатах пусто, она с опаской проникла в сад, обошла бассейн, сделала пару шагов в сторону зарослей, но пулей вылетела обратно.
        - Точно, - подтвердила она. - Только с ним что-то не то…
        - Все то, - заверил Миша. - Ипостась неустойчивая. Я решил, если натурализовать его целиком, то с возвращением возникнут проблемы.
        - Это и есть Птицелов?
        Похоже, ни разу в жизни Алена не удивлялась сильнее. Казалось, она боролась с желанием очнуться от спячки. Мы же с Мишей наперебой рассказывали, как важен для секторианской науки каждый миг пребывания здесь этого существа с неустойчивой ипостасью, и о том, как Вега неправ, что игнорирует наше общество. Что даже сексуальные отношения между гуманоидами и людьми, по нашему мнению, не могут сравниться важностью с делами, которые ждут его здесь. Мы пожаловались на то, что начальство потеряло к нам не только интерес, но и доверие; на то, что мы не знаем, как подкатиться к шефу, чтобы самим уцелеть и ему не подорвать здоровье; на то, что деликатные намеки давно не проходят…
        - Что?! - вдруг воскликнула Алена, словно, наконец-то, проснулась. - Деликатные намеки? Сейчас я сама к нему подкачусь… - она полезла в сумочку за телефоном. - Сейчас я так деликатно к нему… Ну, вы даете, братцы! У меня нет слов! Какой же код у этих проктолого-анатомов? - ворчала она, перебирая кнопки. - Сейчас я ему объясню… Сейчас я приведу в тонус этого… профессора, доктора анально-вагинальных наук… Вега! - закричала она в трубку. - Быстро! Бросай все, бегом в минский модуль! Пока еще не поздно. - Последнюю фразу она произнесла полушепотом и, по своему обыкновению, не стала выслушивать мнение оппонента. - Вы меня убили, ребята. Что угодно от вас ожидала, но это уже через край!
        Как я ни старалась продлить инкогнито Птицелова, оно оказалось утрачено вмиг, окончательно и безвозвратно. Минуты не прошло, как перезвонил Адам:
        - Что опять стряслось?
        - Полный рок-н-ролл! - ответила Алена.
        - Миша! - спросил Адам. - Что взорвалось? Вы живы?
        - Рок-н-ролл этой ночью… - спел Миша. - Я думал, будет хорошо, а вышло не очень… - и напомнил мне шепотом, - сто ночей любви все равно за тобой!
        К ночи на моей кухне собрался весь бомонд: Вега с походной сумкой и Этьеном, который ни бельмеса не понимал по-русски, но желал взглянуть, куда это шеф стремглав понесся с торжественного приема, вылетел как ошпаренный из-за стола, не угостившись. Мало сказать, понесся… Подорвался и испарился, оставив инверсионный шлейф в небе над Европой. Судя по скорости перемещения, оно осуществлялось не самолетом. Скорее, транспортом, гипотетическая возможность которого только обсуждалась на семинаре. Следом за Вегой примчался Адам, словно натурализовался из фазы, и занял место за столом как раз напротив зеленой кляксы. Рядом с Адамом разместился Индер с запасным баллоном для «акваланга», - понятно, что заседать он собирался до победного финиша. Между Индером и Вегой устроилась Алена, уполномоченная представлять мои интересы. У краешка стола раскачивался на табурете взлохмаченный Миша. Рядом с ним сидел Андрей в костюме и галстуке. На Мишином фоне он производил впечатление доцента, намеренного принять зачет у студента-прогульщика. Возле Андрея пристроился Водя Сивухин, не вполне отмытый от машинных
внутренностей, но с полным пониманием своей ответственной миссии за столом. Водю никто не гнал. Всем было не до Води. Замыкал кольцо пустой стул, предназначенный для меня, но моего участия не требовалось. Без меня было ясно, что дело дрянь. Мы с Птицеловом тихо сидели в садике, как два овоща на грядке, ожидая своей участи. То, что нас обоих выдерут за «ботву», не оставляло сомнений. Интересно было другое, как мелко нас затем нашинкуют в общий котел?
        Його скис от пустых разговоров и ожиданий. Его блеклые глаза стали бесцветными, белое веко наползло на зрачок. Еще немного и он готов был улизнуть от ответственности в переменную фазу. В такие минуты я давала ему в руки что-то теплое. Чашку с чаем, например, который он не пил, но с удовольствием держал в руках. Это поднимало ему настроение. В крайнем случае, плавающая по модулю чашка мне всегда давала знать о его местонахождении. Його любил брать в руки теплые предметы, имел такую привычку. А жидкость в чашке привлекала его особо, поскольку требовала осторожного обращения. К сожалению, теперь это удовольствие оказалось нам недоступно. Не было известно, когда у меня снова появится возможность использовать кухню по назначению.
        - Они всегда будут там? - спросил мой грустный товарищ.
        - Пока не решат, что делать. Шеф считает, что если узлы настолько мощны, планета годится только для экспериментария. Все остальные думают, что мы обязаны как-то вмешаться. А ты?
        - Я думаю, ты должна быть на Флио.
        - В общем, ничего нового ты не придумал.
        - Я не думал о Земле.
        - А ты попробуй. Неужели не интересно подумать и дать совет?
        - Здесь не надо совет, - сказал он. - Чтобы взять совет, надо знать для чего. Земляне не могут знать.
        - Ты мог бы дать совет сигирийцам.
        - Сиги уйдут. Зачем Земля сигам?
        - Но ситуация может повториться где угодно, даже на Флио. Твои потомки не будут знать, как с ней справиться. Тогда мы их научим…
        За неимением теплого предмета, Птицелов взял меня за руку.
        - Миссии уходят, - сказал он. - Жизнь остается.
        - В каком смысле?
        - На Флио будет жизнь. На Земле будет миссия.
        - Його, я не хочу с тобой соглашаться. Андрей считает, что матричные узлы стали завязываться с распространением христианства, что в таких религиях заложена социальная программа, не имеющая отношения к земной расе. Если мы найдем ее авторов и поймем задачу, появится возможность ослабить влияние. Две тысячи лет еще не срок.
        - Срок не имеет значения, - ответил Його. - Земляне здесь не хозяева.
        - Кто же хозяин? Сиги? «Белые»? Здесь почти никого не осталось. - Птицелов замолчал. - Почему ты не хочешь сказать, кто они? Сам не знаешь? Тогда я скажу: ты сказочник, выдумщик и фантазер… врун, одним словом, - я попыталась отдернуть руку, но мой товарищ, проглотив упрек, руку не отдал. Так и остался сидеть, пока Андрей с Адамом не вышли покурить к садовой урне.
        Адам подозвал меня. По его загадочной улыбке издалека было ясно, что дела плохи.
        - Поработаешь экспертом? - спросил он.
        - Что надо делать?
        - С «белыми» пора разобраться по понятиям, чисто реально… - сказал Адам, прикуривая. - А то ребята, в натуре, борзеют.
        С какой стати Адам перешел на жаргон, я не поняла, но догадалась. В конторе его давненько не было видно. Пока он раскуривал сырую сигарету, я повторила вопрос:
        - В чем экспертиза-то?
        - Эти отморозки, слушай, конкретно достали. Пойдем втроем. Шеф перебазарит, ты послушаешь, а я так постою, для массовки. Если какое дерьмо всплывет, разъяснишь товарищам.
        Андрей кивнул в знак полного согласия со всем сказанным и предложил мне сигарету.
        - Есть мнение, что не матрицы диссонируют, а «белые» шкодят, - добавил он, указывая на мое разбитое колено. - С этим надо разбираться, иначе работать не сможем.
        - Это же в их сучьей натуре, - злился Адам. - Достали, слушай… Базарить надо реально.
        - В самом деле? - удивилась я.
        - Они, они, - заверил Адам. - Сто пудов! Не могли же вы с Мишкой раскачать матрицу! И этот твой, - он кивнул в сторону Його, - павлин заморский… Кстати, мог бы с нами прошвырнуться. Тут, на фиг, не санаторий.
        - Вот, не надо! Насчет Його уговора не было. Он с конторой контракт не подписывал.
        - Грамотная ты, - заметил Адам. - А шастать по нашей делянке ему как?.. Надо, типа, совесть иметь. Ты ему намекни…
        - Я, можно подумать, не намекала?
        - Как следует намекни, так, чтобы дошло…
        - Не стоит, - сказал Андрей. - Його в Галактике пришелец. Может быть только хуже.
        - Он хартианец, елы зеленые, - возмутился Адам.
        - Он пришелец, - напомнил Андрей. - Мы даже не соседи. Наши слэповые частоты могут совпадать только в Хартии. Здесь он помешает Ирине работать.
        - Тогда спроси, есть ли у них орбиталка фэдэшная, на мультичастотные приемники, - не угомонился Адам.
        - Если смогу это повторить…
        - У «белых»-то наверняка есть…
        - С их аппаратурой Мишка не сможет работать, - сказал Андрей. - Нет оптического декодера. Даже если найдется декодер, с «белыми» лучше не связываться.
        - Зачем нам такая орбиталка? - спросила я.
        Адам удивился:
        - Как, зачем? Матрицы замерять буду. Должны же мы понять, из-за чего «шухер-мухер». Подгоним «Марсион», поставим экраны, посмотрим… Короче, так: черт с ними с узлами. Сейчас надо «белым» намотать… для витаминной профилактики. До фига себе позволяют, однозначно! Они что, хозяева жизни, я не понял? - Адам погасил окурок, швырнул его в урну, и погрозил мне пальцем. - Будь готова. На той неделе стрелку забью.
        Птицелов еще больше загрустил в одиночестве.
        - Хочешь, пойдем к ним? - предложила я. - Тебе интересно будет послушать. - Но задумчивый хартианин не шевельнулся. Возможно, его душа, утомленная обществом землян, уже летела к Флио. - Тебя кое о чем хотят спросить. Насчет фазодинамической аппаратуры. У вас есть такая мощная, чтобы работала с орбиты во всех диапазонах?
        - Флионеры мирные, - заметил мой собеседник. - А вы хотите войну.
        - Мы не хотим. Так, есть прибор или нет?
        Взгляд Його стал особенно задумчив и насторожен. За моей спиной возник Вега со всей честной компанией. Большой кухонный совет вдруг перешел в большой садовый…
        - Мы - субцивилизация, - объяснил шеф моему гостю, - мы не можем менять исторический сюжет. Но иногда возникает ситуация, когда невозможно понять, не вмешавшись…
        - Подожди, - остановила его Алена. - Кто просил тебя вмешиваться? Вега, если бы в твоих руках была ядерная кнопка, ты мог бы воспользоваться ею, чтобы дать нам выжить хотя бы малым числом?
        - Пока я не буду абсолютно уверен…
        - Возможна ли абсолютная уверенность?
        - Для того мы и работаем, - заявил шеф. - Именно для того, чтобы исключить недоразумения. Работаем, позволь заметить, не только для землян, а для науки, которая пригодится всюду. - Он снова обратился к Птицелову. - Вопрос не в том, сколько особей останется от цивилизации после следующей катастрофы. Вопрос в деформации программы развития, уникальной в своем роде. Вопрос в том, чтобы понять процесс раньше, чем Алена вынудит меня пойти на крайние меры.
        - Разрушенная гармония не примет прежней формы, - неожиданно ответил Його, и на момент все умолкли. Никто не ждал, что мой Птицелов способен что-нибудь «чирикнуть».
        - На этом месте никогда не было гармони, - очнулся шеф. - Ни одна попытка создать здесь гармонию еще не принесла результата.
        - Тогда нельзя обманывать себя. Надо прекратить то, что не несет смысла.
        - Прекратить? - спросил Вега. - Сейчас? Когда вот-вот все закончится и начнется сначала? Кто-нибудь представляет себе это «начало»? - он оглядел по кругу собравшихся, но никто не рискнул влиться в дискуссию. - Принеси, - попросил он Адама, - с моего стола… - Адам прыгнул в лифт, а шеф продолжил атаку на хартианина. - В сотый раз никто не может понять, что за историческая программа работает на Земле. Все убеждены, что случай уникальный и думают, что никого кроме землян проблема не коснется. Каждый знает себе оправдание, потому что невозможно делать выводы на материалах, противоречащих здравому смыслу. Невозможно никакими законами объяснить поведение матричных узлов. А следующее поколение не сможет объяснить, почему мы, ученые, опять сбежали отсюда в критический момент, вместо того, чтобы мобилизоваться. Есть ли смысл всю жизнь заниматься работой, ради которой мы не можем позволить себе риск идти до конца?
        - Чтобы видеть смысл, надо быть равнодушным, - сказал Птицелов.
        - Что же нам мешает быть равнодушными?
        - Желание идти до конца.
        - Замкнутые круги мы нарисовали себе сами. Где их разорвать, тоже решать нам. Сейчас я покажу, - шеф направился к прихожей, когда ему навстречу выбежал Адам с пакетом в руках. Пакет с хрустом развернулся перед Птицеловом. - Что скажешь? - спросил шеф. На Птицелова смотрели пустые глазницы нашего «неулыбчивого андроида». - Это похоже на начало цивилизации? Я могу рассказывать юным сотрудниками, что такая форма черепа характерна для телепата, но ты-то знаешь, что это абсурд?
        Його не имел возражений. Он равнодушно созерцал предмет.
        - Вот, - продолжил Вега, - тот материал, на котором мы вынуждены строить гипотезы. Вот так вылетают в пустоту двадцать лет работы. Только наши двадцать лет, а сколько таких как мы было и будет? - он отправился на кухню. Толпа заседателей потянулась за ним. Його проводил их печальным взглядом.
        - На Флио, - сказал он мне, - ты узнаешь, откуда землянин с такой головой.
        Убегая от праздничного стола Ассоциации уфологов, шеф продемонстрировал не только быстроту реакции, но и завидный прагматизм, прихватив с собой две бутылки коллекционного вина. Если бы альфы были четырехрукими существами, или Этьен обладал той же степенью сообразительности, мы бы имели четыре бутылки. Возможно, и четырех на всю компанию было бы мало, но Миша вынес в сад один бокал.
        - Хочешь? - предложила я Птицелову.
        Птицелов понюхал жидкость.
        - Возьми в руку, - настаивала я, в надежде, что холод бокала уймет его любопытство, но мой товарищ взял емкость и выпил до капли.
        «Черт тебя возьми… - подумала я. - Еще и сморщился».
        - Зачем такое пить? - спросил он.
        - Люди поступают примерно также. Сначала пьют, а потом думают, стоило ли?
        - Люди странные, - сказал Його и больше ничего не сказал.
        Возможно, алкоголь на него странно подействовал, только это была последняя фраза, произнесенная им в ту ночь.
        Поутру моя опустевшая квартира напоминала апокалиптический пейзаж. Мы с Аленой лежали на диване, в ожидании утренних новостей.
        - Сегодня суббота? - спросила она и посмотрела на часы. Я не смогла вспомнить день недели. С тех пор, как мне пришлось оставить работу, подобные формальности не влияли на мой распорядок. - Счастливо живешь… - заметила Алена.
        - Я отсчитываю лунные сутки.
        - Перестань. Еще нам не хватало бояться «слизи». Мы не в той ситуации, чтобы бояться. Пусть только посмеют тронуть сигов. Так получат, что не зайдут в систему дальше Юпитера.
        - Все равно, не хочется стать первым брошенным копьем в этой заварушке.
        - Нельзя быть такой трусихой. Если что, мы им Птицелова покажем. Одной фотокарточки хватит, чтобы упасть в обморок. «Белые» - впечатлительные ребята.
        - Не знаю, кого я боюсь больше, его или «белых».
        - Забудь это слово, - рассердилась Алена. - Пользуйся, пока Птицелов к тебе благоволит. Ты прошла Хартию. Ничего страшнее для землян быть не может.
        - Земляне разные.
        - Не в этом дело.
        - Тогда в чем?
        - В том, что человеческая психика не защищена от насилия. Когда тебя бьют - больно, но синяки заживают, переломы срастаются. Психические травмы - никогда. Это иллюзия. Ты же знаешь, как хартиане умеют сделать из человека дебила. Ты в курсе, что они подавляют мыслительный процесс? Я даже решила, что там сборище женоненавистников, а они, твари, в основном бесполые, и уважают только себе подобных. Не знаю, что лучше…
        - Причем тут пол?
        - Притом, что тебе попался самец, со всеми характерными замашками самца. Пользуйся, но не забывай, что он тоже из Хартии. Нет! - возмутилась Алена. - Допустим, я, слабая женщина… но когда наши мужики наотрез отказались туда ехать!.. Думаешь, почему? Там же звериная стая, готовая рвать чужаков. С волками голодными проще договориться. Такого «Змея Горыныча» приручила, а «слизи» боишься.
        - Чувства Птицелова меня пугают гораздо больше.
        - Тебя любые чувства пугают. Тебя пугает все, что ты не можешь контролировать. Типично хартианский синдром, неумение себя адаптировать.
        - Только не говори, что он меня хочет, иначе я озверею.
        - В обозримой части Вселенной тебя хочет только Галкин, и только потому, что хочет всех баб подряд, - заявила Алена. - Птицелову нужно от тебя совершенно не это.
        - Может быть, ты знаешь что?
        - Может быть, знаю. Может быть, нет… В отличие от тебя, я интересовалась сигирийской мифологией, а там, что ни миф, то выдумки о флионерах.
        - Тогда скажи.
        - Ну их! - Алена махнула рукой.
        - И все-таки?
        - Там речь о гигантском «человеке» с разбитой душой. Душа разбилась, осколки разлетелись по Вселенной, с тех пор тянутся друг к другу, никак собраться не могут. На этой почве у людей-птиц особый культ единения и преданности. Может быть, и вы с Птицеловом осколки одной души?
        - Почему тогда я не чувствую к нему тягу?
        - Значит, ты мелкий осколок, а он - крупный.
        - Вот так… Я ему жизнью обязана, к тому же, пользуюсь разбитой душой его предка, а сама… Что он от меня хорошего видел? Что флионеры будут думать о людях? Даже мух наловить поленилась. Канадскую муху ему обещала… даже не вспомнила.
        - Если так рассуждаешь, значит, что-то чувствуешь, - сделала вывод Алена и потянулась к сумочке. - Русская муха ему сгодится?
        - Что?
        - Ради бога! - Алена вынула ключ с брелком сигнализации. - Вместо того чтобы ныть, сходи, забери ее из машины.
        - Кого? - удивилась я.
        - Муху. Жирную российскую муху. От Смоленска за мной увязалась, все уши прожужжала. Во имя всего святого, избавь меня от ее общества. Она до сих пор там сидит. Отнеси Птицелову, он с удовольствием ее клюнет.
        Со мной случился припадок истерического хохота. Алена сначала наблюдала меня, как психиатр пациента, потом обула шлепанцы.
        - Воды принести?
        - Может, у нас осталось вино? - спросила я, когда истерика пошла на убыль.
        - Конечно… после наших-то алкоголиков.
        - У меня заначка от Миши. Одна бутылочка. В шкафу, за коробкой с конфетами.
        Лицо моей подруги выразило сожаление.
        - От Мишкина, - с горечью произнесла подруга, - спрятала в конфеты? Ты бы ее еще колбасками обложила. Господи! - воскликнула она и рухнула на диван. - Сколько тебя учишь - как тапком об стену! Ничего кроме кляксы! Как ты школу смогла окончить с такой способностью к обучению?
        - С медалью, - похвастала я, но все-таки дошла до кухни, чтобы в сотый раз убедиться: Алена права всегда! Ни бутылочки, ни конфет, ни самой коробки. И если кажется, что Алена, изредка в виде исключения, может быть не права, то это роковое заблуждение.
        От вчерашнего заседания не осталось даже лимонада. Только пустая бутылка из-под него каталась по липкому полу. А если Алена действительно права во всем, то и с Флио я, чего доброго, тоже могу не вернуться, причем, не вернуться вполне сознательно.
        - Куплю сейф! - решила я. - Запрусь в нем с ключами.
        - Прекрасно! Поучи Мишкина ключи подделывать.
        - Как ты с ним уживалась в одном доме?
        - Во-первых, - ответила Алена, перебирая на пульте телеканалы, - в моем доме он не позволял себе лапать вещи без спроса. А во-вторых, когда в следующий раз захочешь сделать от него заначку, используй тумбу под телевизором. Ты обратила внимание, что он не смотрит «ящик»? Даже в его сторону не глядит. Тебе не приходило в голову, почему?
        - Он сказал, что сбивается частотный глазомер?
        - Как же… глазомер. Неужели не знаешь этой гнусной истории?
        - Какой истории? - удивилась я.
        - Конечно, не знаешь. И не помнишь угон самолета с заложниками, дай бог памяти, лет десять назад… - она приглушила громкость развлекательной утренней передачи. - Или позже? Это был первый год Мишкиной работы на сигов.
        - Он был в самолете?
        - Сидел, порнуху смотрел запоем. Кто-то должен был отслеживать телевидение. Шефу некогда, Индеру непонятно, а Мишка освоил «переводчик» и все каналы мира себе подключил. Я думала чердак провалится от его антенн. Сидел сутками, примерно, как ты сейчас, пока в новостях CNN про угон не услышал… Что ты думаешь? Суперменом себя возомнил, смастерил штуковину из ФД, «хлопушку»… ничего особенного, с виду карманный фонарик, выдает частоту, которая обездвиживает все живое в зоне воздействия, мало того, еще и гасит плазму. То есть, нажал кнопку и все, что перед тобой, застыло на минуту. Как думаешь, у него был шанс спасти пассажиров самолета?
        - И что же?
        - Вега не позволил. Поругались они тогда насмерть. Мишка чуть не спился. Молодой был, максималист. С тех пор к телевизору не подходит. Я это к тому, что не ты одна здесь с моральными травмами на производстве. И еще к тому, что пора нам выпить кофе. Когда не работаю, начинает болеть голова. А здесь, как я понимаю, ни одной таблетки от головной боли.
        На кухню я ушла с удовольствием. Приятно, когда на фоне общего бессилия, ты оказываешься в состоянии что-то сделать. Я еще вполне могла сама управиться с кофейником, но Алена пришла за мной и села среди развала контролировать процесс.
        - У вас на трассе заправят машину за доллары? - спросила она.
        - Думаю, твою заправят даже за тугрики, если им жить не надоело.
        - Знаешь, о чем еще я подумала, в связи со всей этой историей? Что если Галкина изолировать от общества, запретить «музон» и отобрать «качалки»… думаешь, за год он отладит ФД для работы с орбиты? На «хлопушку» ему понадобилось полтора часа, а ведь пацан был зеленый.
        - Если я правильно поняла, им не хватает мощности и диапазона.
        - Мощность для сигов не проблема. Привезут любой генератор, а диапазон можно сделать, если применить мозги. Эти два балбеса, как шеф ногой за порог, любые диапазоны делают, того гляди, Галактику завернут в обратную сторону. А как поработать на благо прогресса, так оба дебилы.
        - Мне кажется, Миша не согласится.
        - Кто его будет спрашивать? Нет, ты обрати внимание, как он утроился: когда хочет, работает, когда хочет, отдыхает, сам себе отпуска выписывает на полгода. Пора ему устроить принудительную трудотерапию.
        - У меня другая идея. Что если мы прокатим Його по городу, пока утро? Улицы пустые. За темными стеклами его не увидят. Он ведь не представляет себе, что такое город. Из его фазы все плавало в обесцвеченных формах. Почему бы ни сделать ему сюрприз?
        - Ты для этого просила пригнать машину? - догадалась Алена.
        - Ничего, что заставила тебя прокатиться?
        - Да уж… - вздохнула она. - Ничто так не отшибает дурные мысли, как хорошая езда по паршивой трассе.
        Алена задумалась. На ее сонном лице не наблюдалось ни малейшего порыва в выходной спозаранку садиться за руль.
        - Плавающие формы, говоришь? Гады, хоть бы раз показали…
        Його устроился на заднем сидении. В его распоряжении оказались все четыре окна и кусочек неба в потолочном люке. Алена открыла планшетку на панели управления, где был отображен солидный кусок городского плана.
        - Куда ехать? - спросила она.
        Я пригляделась и с удивлением заметила, что это не план, а трансляция с одной из наших орбитальных камер. На схеме шевелились машины, возле моего дома мигал маячок.
        - Облака разойдутся, видно будет лучше, - сказала Алена. - Где у вас центральный проспект?
        Не дожидаясь, пока я вникну в нюансы ландшафта, она выехала на дорогу. Маячок сделал поворот. Я ткнула пальцем в нужный квадрат, и он увеличился. Приблизилась крыша нашей машины и пальцы Птицелова, высунутые в щель окна.
        - Удобная штука, когда не знаешь города, - сказала Алена. - Это твой Михась устраивает себе жизнь с комфортом, а мы пользуемся.
        - Не боишься засветиться?
        Алена усмехнулась.
        - Боялась когда-то… что заметят лишние кнопки на мобильнике. А теперь, знаешь ли, поняла: не стоит обольщаться на счет любознательности человечества. Я тебе больше скажу, если кто-нибудь заметит или заподозрит, что я сотрудничаю с инопланетной разведкой, я лично приведу этого человека в Секториум. И, поверь, мы не прогадаем.
        Через камеру орбитального слежения, я обнаружила, что из машины торчит лысая голова.
        - Не надо, - попросила я Його. - Ты распугаешь гаишников. - Голова скрылась, но через минуту высунулась в противоположное окно. - Його, я все вижу!
        - Какие-то у вас странные гаишники, - заметила Алена. - Наши голодные и злые, сразу видно, чего хотят. А здесь не поймешь, то ли извиняться, то ли лезть за бумажником. Эй… ты смотри за ним… - задняя боковая дверь приоткрылась на ходу. - Выпорхнет! - Алена заблокировала двери. - Так, о чем я? Если нашего Михася как следует настроить на работу… Причем, настраивать придется тебе. Не знаю, какие рычаги влияния ты имеешь на мужиков…
        - Это я-то имею рычаги? Моего влияния не хватает даже на то, чтобы пересадить его с одной табуретки на другую!
        - Однако он сутками топчется в твоем модуле. Они все, если заметила, не стесняясь, стали бегать табунами по твоему жилью. Не по офису, где свободной территории - дендрарий развернуть можно. Нет, они лезут в твою беседку водяру трескать или в Вовкин гараж.
        - Правильно, потому что с твоего участка они вылетят через забор.
        - Общажная душа, - сочувствовала мне Алена. - Белый свет разлетись вдребезги, лишь бы телевизор работал. Это натура! Я на своих студентах заметила, в общагах уживаются те, у кого братья-сестры. Нам, тепличным детям, этого не понять. Так вот, ты опять сбила меня с темы. Нам надо придумать что-то с Галкиным. Еще не хватало побираться техникой у «белых». Может, откомандировать его на год к сигам? Подальше от соблазнов.
        В ответ раздался странный скрежет боковой двери.
        - Так! - рассердилась Алена и перешла на шепот. - Если твой бесподобный воздыхатель сломает авто, я заставлю его строить флион прямо здесь! На базе соседского курятника!
        - Його, слышал?
        Скрежет прекратился. Птицелов замер, сделал вид, что это не он только что ломал Алене машину. Его внимание целиком принадлежало объектам внешнего мира, и меня радовало, что он не слушает разговор.
        - Может, проще договориться с «белыми»? - предположила я. - Если бы Миша мог сделать нужный прибор, шеф не стал бы затевать разборки.
        - С «белыми» не договоришься, - возразила Алена. - Они только с виду покладистые ребята. Вега затевает с ними разборки каждый год. Что ты думаешь? Они только и знают, что извиняются и поддакивают. Никогда не догадаешься, что выкинут. Связываться с ними - себе дороже.
        - Откуда они взялись?
        - В системе?
        - Вообще, вся их «белая раса»?
        - Взялись? Боюсь, они были здесь раньше нас. До сих пор гуманоиды с ними особо не пересекались, больно разные условия адаптации. У база в Солнечной системе. Естественно, Земля попадает в зону контроля.
        - Что у них за интерес к Земле?
        - Тот же, что у сигов. Наблюдают. Все-таки, соседи. Людям они невидны. Это, конечно, их козырь. Потом, наверняка им тоже неспокойно. Кто бы смог жить спокойно рядом с такими идиотами, как мы? После ядерных бомбежек они усилили миссию. Естественно, всполошились. А что у них за программа, кто знает? С ними контачат только Вега и Адам, да Мишка, если они цепляются к «Марсиону». Никак не могут понять, что за техника. Похоже на человеческое изделие, а Мишка наоборот, на альфа похож. Ребята «воткнуться» не могут. Это же с Мишки начались склоки, до Мишки никто из нас в системе не работал, боялись браться за изделия НАСА. Вот «слизь» и возомнила… Конечно, воевать с ними нет смысла. Адамчик накопает компромат, а, поди, докажи! Только сиги могут грохнуть «кастрюлю» на территории Пентагона, «белые» не наследят. Даже если наследят, что ты с ними сделаешь? Уйдут в фазу и до свидания.
        - Боюсь, как бы мы ни допрыгались до настоящего конфликта. Если мы знаем так мало о «белых», зачем лезем в драку?
        - Кто лезет в драку? О чем ты? Это экстремальная дипломатия. Кто полезет в драку с цивилизацией, которая ходит по Галактике «фазаном», опережая время? Сиги могут их только пугнуть, связываться не станут. Нужна серьезная причина для такого конфликта, а Земля для сигов место несерьезное. Адамчик тоже помашет кулаками, выпустит пар и все успокоится. Ты тем более не бери в голову. Пустая формальность. Покажетесь, дескать, мы начеку, не наглейте, и совершенно не о чем говорить.
        Рука Птицелова легла на мое плечо. Я приготовилась сказать речь, но забыла, о чем. Теплая волна пошла по телу. Мысли перепутались.
        - Мой корабль тоже опережает время, - услышали мы спокойный голос за спиной. - Не бойся говорить с «белыми». Есть о чем говорить.
        Глава 18. ГРЕЗЫ ЧИНГИСХАНА
        «Между небом и землей нет ничего, кроме замкнутого процесса, творящего сущее из небытия и небытие из сущего», - утверждает теория слэпов (задолго до Гегеля), а «белые» свидетельствуют, что гуманоид должен обладать воинствующей силой духа, чтобы выйти из круговорота в прежней ипостаси. История земли (после библейских пророчеств) не упоминает о возвращении зловещих мертвецов. Она утверждает, что истинно воинствующий дух, менее чем какой-либо иной дух, желает приобщиться к небытию. История утверждает, что один из самых великих воинов Земли (не важно, кто именно) до такой степени не смирился с предстоящей кончиной, что приказал подданным изобрести эликсир бессмертия, пообещал немалое вознаграждение и устроил тест. Каждого нового изобретателя эликсира он заставлял принять свой продукт, затем отрубал ему голову и приглашал следующего. В глубине души его можно было понять. Только однажды очередь в этом кровавом кастинге дошла до «белого гуманоида». «Белый» предъявил вождю таблетку, положил ее на язык, запил кумысом и потребовал испытать себя на живучесть всяким зверским образом. Великий вождь рубанул его
раз - клинок прошел, словно сквозь облако. Рубанул два… вдоль и поперек рубанул, сикось-накось - «белый гуманоид» выстоял, принял обещанные дары, и только его и видели. Полководец же, едва проглотив долгожданное снадобье, без промедления отправился в ад. Мораль: истинному воину бессмертие ни к чему, потому что только на том свете его душа способна обрести покой. И еще одна мораль: идея поквитаться с «белыми», может быть, и выглядит привлекательно, но только невозможность причинить вред ближнему своему лишает смысла ту деятельность, которую называют войной. Поэтому, кроме группы и типа, цивилизации имеют еще одну важную отличительную характеристику, определяемую информационным «ключом». Допустим, мы и альфа-сиги - 4ПГ (то есть, гуманоиды-«поселенцы» 4-й группы); допустим, «белые» братья по разуму - 4ВСг (субгармоналы-«вояжеры» той же группы).
        Откуда берутся цивилизации почти идентичного социума, но принципиально иной природы, точно сказать невозможно. Есть версии, что «белые» гуманоиды являются порождением «черных дыр». Будто бы энергетика этих космических объектов служит им источником жизни также как нам, гуманоидам, излучение звезд. Что будто бы все их мироздание, начиная с видимого спектра, перевернуто вверх тормашками. Поэтому, якобы, «черные дыры» для них являются звездами, а звезды - космическим мусором. Неправдоподобно, но, тем не менее, доказанный факт: «белые» в субгармональных фазах обладают свойством видеть реальный свет, в то время, как мы, гуманоиды, - только отраженный. Кроме того, замечено на практике, что «белые» и подобные им существа, водятся только в галактиках, обладающих «черной дырой».
        Есть другие, более приемлемые гипотезы, хотя, столь же бездоказательные. Что, будто бы «белая» раса (а она распространена далеко за пределами Млечного Пути), сама по себе ниоткуда не появилась. Она является вторичной субстанцией от местных гуманоидных рас. Замечено, что «белые» часто бывают визуально похожи на соседей по зоне обитания. Что они не имеют собственного внешнего облика. На этой почве возникла идея, что «белые» особи имеют в своей родословной тех же предков, что мы. Просто они, согласно теории эстафеты, в свое время упустили возможность передать генофонд на следующий цикл развития, утратили среду обитания, изжили форму, и таким образом приспособились к новым условиям. Паразитируют на местном материале, мимикрируют под ландшафт, чтобы не вызвать к себе повышенного интереса, и, если идут на контакт, то только в силу крайней необходимости. При таком раскладе «белая» раса должна легко переходить из одной расовой группы в другую на всех семи уровнях и иметь ярко выраженный «вояжерный» тип. Однако, группа «белых» в гуманодной ипостаси стабильно четвертая или пятая, и «вояжерами» их можно
назвать лишь условно.
        На самом деле, в вопросе происхождения наших ближайших соседей согласья нет. Также как прочие космические первопроходцы, они когда-то пытались освоить Землю и также позорно ретировались с нее. Правда, в отличие от остальных, бежали недалеко. Новая миссия сигов спросила их о причине побега, но нынешние «белые» не поняли, о чем речь. Они напомнили, что представители «белой» расы преспокойно обитают на Земле до сих пор, имеют несколько очагов поселения и личные интересы, несмотря на то, что планета им совсем не подходит. Они, неженки, предпочитают селиться вблизи геоидов, состоящих из так называемого «звездного вещества». А наш земной климат им попросту вреден. И, если их предки действительно убегали с Земли, то, возможно, из-за скверной погоды. А вы что подумали?
        Вылазка секториан на Лунную Базу ставила перед собой задачу понять, действительно ли мы спровоцировали возмущение матриц или это братья по разуму затеяли игру, смысл которой тем более следовало уяснить как можно скорее. Шеф должен был задать направление разговора, я - сделать экспертизу достоверности того, что нам скажут. Адам брался обеспечить регламент, проще говоря, уладить технические вопросы, которые могут возникнуть по ходу, или растащить оппонентов, увлеченных дискуссией. Это была его прямая секретарская обязанность, которую он выполнял много раз. Мне же впервые предстояло работать не с записью, а с живым «белым гуманоидом», потому что от факта присутствия контактера на подобных переговорах зависело едва ли ни больше, чем от его способности переводить. Тогда же я узнала, что моя специальность называется именно «контактер», и котируется в Галактике только в смутное время.
        Птицелов понял это давно и на дрянном русском пытался преподать мне урок поведения, которое обеспечивает контактерам доминирующую позицию в переговорах. То есть, задался целью, с которой не справилась даже Алена, в совершенстве владеющая языком и знающая особенности моей психики лучше, чем я сама. Сначала он убеждал меня в том, что не Вега, а я являюсь главной фигурой мероприятия. Я не позволила себя в этом убедить. Птицелов внушал мне, что я, а не шеф, должна направлять линию разговора. От такой перспективы я отреклась категорически. Даже не стала обсуждать. Мой хартианский товарищ не сдался, он погряз в заблуждении, что я - самый умный и ценный сотрудник Секториума. Да что там Секториума, на всей Земле и в ближайшей, обозримой части космоса, вплоть до границы его флионерских владений. Возможно, в глубине души я готова была поверить, но житейский опыт заставлял усомниться, и я усомнилась. Птицелов остался на прежней позиции, он поставил передо мной иную, более масштабную задачу, которую в двух словах можно выразить так: «Белые гуманоиды» знают историю Земли лучше людей и сигов, но эта информация
скрыта. Только хартианин может достать ее из глубины памяти поколений, но хартианина ни одна «белая» особь к себе не подпустит. Надо пользоваться ситуацией, пока есть возможность. Надо плюнуть на сиюминутную мелочную разборку и узнать все, что можно узнать, потому что из каждого нового поколения обитателей Лунной Базы информацию будет добыть сложнее. Надо подойти к «белым» как можно ближе, сбить управляющую матрицу и считать с фона все, что возможно.
        Я решила не уточнять, что такое управляющая матрица и как ее сбить, но мой наставник был настойчив: «Если «белые» вредят сигам, - рассуждал Птицелов, - значит, к предстоящим переговорам они будут готовиться. Если будут готовиться, значит, промеж них должна образоваться матрица, которая поможет вести согласованную политику. Она же броней закроет локальный архив. Если вовремя сбить матрицу, то в мутной воде поймается интересная рыба».
        - Його, эта задача мне не по зубам, - сопротивлялась я. - Если бы я прожила в Хартии сто лет…
        - Ты не должна бояться! Я не позволю тебе бояться! Это стыдно!
        - Знаю. Слышала миллион раз.
        - Ты должна делать дело, а сиги помогать… Не наоборот. Объясни им.
        - Здесь не Хартия?! Мне не дадут самовольничать на Лунной Базе! Там регламентирован каждый шаг и звук! О чем ты говоришь?
        - Я говорю, что ты сможешь…
        - Нет, и даже пытаться не буду.
        - Теперь удачный момент. Надо сделать это, тогда ты поймешь, зачем идти к Флио. Тогда объяснишь всем…
        Его упрямство выводило меня из терпения, но оттого, что я возмущалась, стучала кулаками по столу, а ногами по полу, ничто не менялось. Його был туп и упрям, как стенобитное орудие. Он не воспринимал мои доводы и не оставлял меня в покое ни в кабинете, ни в душе, ни в офисе. Он погнался бы за мной по улице, если бы я решила спастись наверху. Он не стеснялся вытащить меня среди ночи из-под одеяла, чтобы еще раз повторить:
        - Ты можешь так сделать. Поди и сделай. Не надо бояться никогда и ничего! Я не позволю тебе бояться!
        Його объяснял смысл вещей, которые вне Хартии были мне недоступны. Груда не усвоенной информации давила на психику. Новый срыв был предопределен, и Семен предупреждал, что рецидивы помешательства могут случаться на почве усталости и отчаяния. Меня это пугало больше, чем предстоящая миссия. Утомляло и злило. Потому что «миссии приходят и уходят», потому что «на Флио будет жизнь, а на Земле еще одна миссия». Мне выпал шанс, а я - ничтожество, потому что не верю в удачу.
        В день старта на Лунную Базу я была счастлива уже оттого, что сегодня все закончится. Неважно, триумфом или провалом. Я была не в том состоянии, чтобы ставить перед собой сверхзадачи. Я была в состоянии, когда нормальные люди приглашают врача и просят выписать бюллетень. Вместе с врачом, я бы с удовольствием пригласила милиционера, составить протокол на Птицелова. Именно Птицелов явился причиной моего физического расстройства; но, взвесив свои желания и возможности, я решила просто не идти на работу. Выразить лежачий протест, не покидать постель, пока внешний мир не приведет себя в порядок и не определит мне место там, где все спокойно и ясно.
        Миша ворвался в модуль с криком: «Что за дела?!» Я не испытала угрызений совести. Радужные пятна шевелились перед глазами, пока Миша вел меня по коридору офиса.
        - Клея нанюхалась! - объяснил он Веге и Адаму.
        - Прекрасно, - сказал шеф. - Наконец-то все в сборе.
        Мы вчетвером уселись в капсулу, загерметизировались, замолчали. От тишины меня развезло еще больше:
        - Аленка считает меня трусихой, - сказала я, мужики продолжали молчать. - Вы тоже считаете?
        - Я же говорил, - напомнил Миша. - Натурально, занюхала пробку от тюбика.
        Вега снял очки и достал из кармана футляр, в котором хранились плевы - гибкие фильтры-накладки для глаз. Он заложил плевы под веки и передал футляр Адаму, который проделал то же самое. Теперь оба гуманоида созерцали мой позор черными глазницами. Более жуткого зрелища нельзя было представить, но мы привыкли. В первый раз, увидев такое, я чуть не упала в обморок, а потом загорелась идеей попугать курс. Как-нибудь, в солнечный день, зайти в аудиторию в зеркальных очках, снять их невзначай при большом стечении народа. Но, приложив плеву к глазу, я не увидела ничего. Только веко распухло и чесалось.
        - А нам такие штуки?.. - пошутил Миша.
        - А вы обойдетесь, - спокойно ответил шеф, возвращая на нос очки.
        Миша-то и подбил меня примерить плеву много лет назад. Только с тех пор мне удалось повзрослеть, ему - нет.
        - Посмотри, как им идет, - сказала я. - Красавцы!
        Инопланетяне не улыбнулись. Никогда в жизни я не позволила бы себе распустить язык в присутствии шефа, но реальный мир продолжал плавать вокруг, оставляя несуразные очертания, словно я провалилась в фазу, а может, прежняя реальность отказалась сосуществовать со мной на едином уровне бытия.
        - Ирка, - шепнул мне на ухо Миша. - Ты, часом, ни того?.. Что-то ты больно это…
        - Отстань, маньяк! У меня миссия.
        Адам фыркнул и сделал вид, что смотрит в сторону. Куда он смотрел на самом деле, понять было несложно. Я подмигнула ему, как он частенько подмигивал сам… особам женского пола. Адам не шелохнулся.
        - Сколько ночей любви я вам задолжала, Михаил Борисович? - спросила я, не спуская глаз с Адама.
        - Расслабься, старуха, - ответил Миша. - В моих эротических фантазиях ты все отработала.
        Адам сделал над собой усилие… Ни один мускул не дрогнул на его «марсианской» физиономии.
        - Я кому-нибудь еще задолжала?
        Пауза повисла меж нами. Теперь на меня смотрел шеф. Его взгляд я бы почувствовала на краю света и, скорее, сорвалась бы в бездну, чем выступила против его управляющей матрицы. Тем не менее, эксперимент продолжался: я выступала - они помалкивали. Только Миша легонько щипал меня за локоть.
        - Ирка, ты давай кончай… - советовал он.
        - Не трошь ее, - сказал Вега.
        «Прекрасно, - решила я про себя. - Птицелов мог бы мною гордиться. В этом пространстве теперь я главарь стаи». Миша отодвинулся от меня, как от заразы. Адам до самой Базы не посмел открыть рот. Сам шеф запретил меня «трогать»! Уже тогда я подумала: что-то не то, но не придала значения.
        По прибытии, я опять удивила коллег, пытаясь оторваться от скамьи в инерционной гравитации, вдвое превышающей земную. А затем, когда гравитация стала лунной, вылетела из капсулы в коридор и оказалась одна в пустом секторе, который напоминал коридор купейного вагона. Из какой именно двери… я тут же забыла. Они все выглядели одинаково. Оставалось ждать и гулять по ковровой дорожке, которая тоже напоминала подстилку вагона. Лунная походка выглядела нелепо, я решила встать и не позориться, но стоять на Луне было совсем тошно, прыгать - еще куда ни шло. Я распрыгалась и не заметила, как подошел Адам, в маске и черном халате, закрывающем его от шеи до щиколоток. Он заставил меня одеть такой же халат и запретил оголяться вне родного сектора Базы.
        - Не расслабляйся, - добавил он. - Шишку набьешь.
        - Будет хуже, если я перенапрягусь и упаду в обморок.
        - Тебя поднимут, - пообещал Адам.
        Мы вышли из сектора, двинулись по общему коридору, который напоминал трубу. Чтобы разминуться со встречным прохожим, мне пришлось лечь на стену.
        - Ты неприлично шатаешься, - заметил Адам, - и пялишься на гуманоидов, как будто впервые видишь. Лучше держи меня за руку.
        Тогда я второй раз подумала: что-то не то, но снова не придала значения. Я сгорала от любопытства, не могла поверить, что скоро увижу настоящую разборку между гуманоидами, на которых мне, по большому счету, наплевать и субгармоналами, на которых мне наплевать еще больше.
        Помещение для переговоров мне тоже показалось странным: чрезмерно освещенный закуток коридора с вязким экраном, перед которым мы остановились втроем. По ту сторону возникли двое наших партнеров. Свет был настолько плотным, что переливался от тесноты, невозможно было раскрыть глаза без защитных очков. Все, что попадало в яркое поле, также начинало светиться и бликовать. Светились мои руки, торчащие из рукавов. Светились лица и руки моих товарищей. Только плотная ткань защитных халатов не отражала ничего. Не отражали свет и наши собеседники. То, что эти двое высоких существ - «белые», меня удивило. Я бы приняла их за зэта-сигов. Они выплыли к нам с нижнего этажа. Нескладные, худые, почти прозрачные в лучах, совсем непохожие на головастиков, которых я привыкла видеть в записи. Их рост я затруднилась определить из-за искажения плоскости, разделяющей нас, а лица, что меня особенно поразило, почти не отличались от человеческих. Разве что имели вытянутую форму. Эти двое никак не походили на злодеев. Скорее, на изможденных сотрудников НИИ, которых отвлекли от работы.
        - У нас проблемы с узловой диссонацией, - начал шеф.
        Звук рассеялся и слабым эхом покатился вперед.
        - У нас тоже, - пришел ответ, акустическая волна качнула экран.
        «Белые» не шевелили губами. Первый раз я в живую наблюдала работу декодера, транслирующего телепатические сигналы в речь. Раньше только читала о нем в свидетельствах американских домохозяек. Я даже вышла вперед, надеясь поймать акустическую волну.
        Вега спросил что-то о технических подробностях «возмущенных» матриц. «Белые» не ответили, но попятились. Я сделала еще шаг и поняла, что они пятятся от меня. Тогда я третий раз подумала: происходит что-то странное, тело перестало подчиняться моим желаниям, его несет туда, где ему совсем не надо быть. Я приблизилась к экрану. «Белые» замерли. Мертвая тишина воцарилась на месте переговоров. Мне вспомнились наставления Птицелов и, на сей раз, не показались столь издевательски бесполезными. «Белые гуманоиды» смотрели в глаза землянам миллионы лет назад, провожали их, встречали новых и опять смотрели в глаза, проникновенно и бессовестно. Они знают о Земле больше всех, и сейчас, если мне удастся добраться до них, миссия будет выполнена. Мне выпала редкая удача взять информацию без интерпретаций и кодировок. Сейчас. В другой раз они не подпустят хартианина.
        Вязкий экран остановил меня. Заколыхался как желе. Мне не удалось его отодвинуть. «Белые» прижались к стенке, словно влипли в нее. Невидимая преграда простиралась от пола до потолка. Забаррикадировались глухо. Экран дрожал, вибрировал, но не поддавался. Меня бросило в жар, потом в дрожь, я пнула ногой стену, гулкий звук поднял волну, воздух засиял, заискрился.
        - Уберите алгоника, - сказал голос.
        - Не трогать! - я обернулась к Веге и Адаму. - Не приближайтесь.
        Две равнодушные маски взирали на меня безучастно. Фигуры в черных халатах не сдвинулись с места.
        - Вам нужен разговор? Уберите алгоника с Базы. Это незаконно.
        Я вцепилась в экран, потащила его на себя и опять вспомнила Птицелова. Он бы легко убрал препятствие, но какого черта я пытаюсь делать то, что мне заведомо не по силе?
        - Уберите, - повторил голос. - Или разговора не будет.
        Рука Адама взяла меня за пояс и вывела из переговорного помещения. Я успокоилась, когда увидела его лицо.
        - Ни шагу отсюда, - сказал Адам, усадил меня на пол в фойе родного сектора и скрылся.
        Дальнейшие переговоры шли по регламенту, только на фоне вагонной стены то и дело возникали маски: «Идем», - говорили они, но стоило мне подняться, как следовала команда «сидеть». Меня, как пса, держали на привязи. То натравливали, то снова сажали на цепь. Своей миссии в переговорном процессе я не понимала, но догадывалась, что она ужасна по замыслу и не эстетична по форме. Догадывалась и пыталась выйти на волю.
        - Плохо? - Адам оторвал меня от двери. - Что тебе не сидится?
        - Не люблю замкнутые пространства, - ответила я.
        - Оно не будет замкнутым, если ты перестанешь безобразничать. Иди за мной.
        - Мне надо туда…
        - Куда? Все кончено, мы возвращаемся.
        Я хотела пойти за Адамом, но тело снова уперлось в закрытую дверь. Адам выругался, взял меня за ворот, закинул на плечо, как мешок с картошкой, и понес. В лунной гравитации его поступок не относился к подвигам Геракла. Все равно, подобного жеста со стороны Адама я не ждала. В его стиле было бы поволочь меня за шиворот по полу, особенно после той самодеятельности, что я устроила во время переговоров.
        - Ты же ничего не знаешь! Ты ничего не понял!
        - Молчи! - Адам усадил меня на скамейку капсулы. - Дождись Мишу. Никуда не расходитесь.
        Стена бокса опустилась за ним. Теперь пространство действительно стало замкнутым. Под ногами шуршала пористая площадка капсулы, пахло офисом, родной лабораторией Индера. Здесь я позволила себе расслабиться. «Кому это надо? - подумала я. - Для них же, гадов, стараюсь. А где благодарность? Только «сиди» да «молчи». Если это и есть работа контактера, я завтра же увольняюсь».
        Миша вполз в бокс на животе, через щель приподнятой двери, и удивился, увидев меня.
        - Борзела? - строго спросил он.
        - Очень надо…
        - А заперли за что?
        - У сигов спроси.
        - Так борзела, что стыдно сказать? - заподозрил Миша.
        - Я работаю, а они мешают, - объяснила я. - Тебе приятно, когда мешают работать? Что ты делаешь, если тебе не дают выполнять должностные обязанности?
        - Беру отпуск, - признался Миша. - Или пулемет…
        - Одолжи пулемет.
        - На тебе лучше конфету, - он сел на скамейку рядом со мной и вынул из кармана прозрачную таблетку похожую на кусочек льда. - За то, что была трудолюбивой девочкой, выдала на гора пятьсот кубометров лунного грунта. Стаханов узнает - повесится, ешь…
        Я не узнала конфеты в этом бесцветном куске непонятного вещества.
        - На, говорю, положи в рот. Легче станет.
        Предмет, который Миша заставил меня положить на язык, моментально растаял. Ощущение от него было тонизирующее, без привкусов. Ничего похожего по мощности воздействия на организм я не припомню, но воевать действительно расхотелось. Стало хорошо и спокойно. Я чуть не расплакалась, потому что не узнала себя. Миша выковырял из упаковки еще одну конфету и заложил себе за щеку, но, как только появились Вега с Адамом, спрятал пачку в рукав. Наши инопланетяне выглядели усталыми. Самое время было угостить их лунным леденцом, но Миша спрятал пачку еще глубже.
        - Мне надо кое-что сказать вам, коллеги, - начала я, когда площадка зашла в челнок и отсчитала первые секунды возвращения.
        Шеф приложил к губам указательный палец. Мы молчали, пока Индер не вскрыл капсулу в лаборатории. Вега повел меня в кабинет и, прежде чем закрыть дверь, выставил любопытного Мишу. Миша оказал сопротивление, но вынужден был подчиниться.
        - Говори, - сказал шеф, когда мы остались одни.
        - Мне показалась… Точнее, я абсолютно уверена, что флионеры научились решать проблему влияния гиперузлов.
        Шеф улыбнулся.
        - Серьезное заявление.
        - Да, я совершенно уверена, флионеры знают приемы такой защиты. Это именно то, что нам нужно. Они умеют гасить управляющие матрицы. Если постараются, смогут развязать и узлы.
        - Дементальные хартианские фокусы, - не поверил шеф. - Разжижение матриц веществом, которое ты называешь «алгонием». Эффектный трюк, но не решение проблемы.
        - Вы же не станете отрицать, что переговоры удались?
        - Да, день был удачный. Не думал, что ты можешь работать на таком уровне.
        - Дело не во мне. Флионерам доступны приемы управления матрицами. Мы родственные расы. Если умеют они, почему бы ни научиться нам?
        - Не уверен в вашем родстве.
        - Сегодня вместе со мной на Лунной Базе был Птицелов. Разве слэпы пришельца и человека могут работать в одной частоте и в одном теле?
        - Вы хартиане, - напомнил шеф. - У вас должны быть общие частоты. Мне проще поверить, что ты пришелец в Галактике. Пойми, что человеческая аномалия не изучена, феномен фронов - тем более.
        - Давайте когда-нибудь начнем изучать!
        - Ты не поедешь на Флио, - категорически заявил шеф. - Об этом не может идти речи!
        - Прекрасно, - я поймала себя на желании хлопнуть дверью, но дверь после взрыва и так неуверенно держалась в петлях. - Боитесь увидеть результат работы, которой посвящаете жизнь? Тогда вам место в библиотеке! Устройтесь, пока есть вакансии…
        Речь получилась не такой эффектной, как хотелось. Когда я покидала кабинет, шеф украдкой смеялся. Видно, информация, полученная им на Лунной Базе, извиняла безобразное поведение сотрудницы. От сегодняшнего дня у меня гудела голова. Я торопилась домой, обнять Птицелова - единственное существо, которому я не обязана была объяснять… Который всегда был доволен моими поступками, никогда не сомневался в моих словах и в любых обстоятельствах находил оправдания на каждую совершенную мною глупость.
        - Прости, - сказала я ему. - Тебе надо мотать отсюда, пока они не опомнились. Если переварят информацию, черта-с два отпустят… - Птицелов, не открывая глаз, взял меня за руку. - Может быть, я сделала ошибку. Может, я никогда себя не прощу. Знаю, что виновата перед тобой, но ведь ты простишь меня, правда? Скажи, что простишь…
        Його и на этот раз не отступил от принципов и высказал в мою защиту пару чрезвычайно оригинальных идей. Во-первых, он сказал, что этот беспомощный Секториум должен гордиться тем, что я согласилась на него работать. А во-вторых, он устал от меня не меньше, чем я от него, и эта музыка не может продолжаться вечно. Поэтому он отбывает на Флио без меня, но с надеждой, что сделал все возможное для нашей скорейшей встречи.
        Из куска марли я свернула сачок, натянула его на драную теннисную ракетку, взяла банку с крышкой и без промедления отправилась за мухами.
        Теплым апрельским вечером, когда труженики космоса возвращаются домой прогуляться по парку, нормальные мухи устраиваются на ночлег. А те, что припозднились на собачьих кучках, почти не видны в траве. В тот день мне везло с утра. Фонари включили раньше обычного. Трех мелких полусонных мушек я выковыряла из лампы, подсвечивающей афишу кинотеатра. Еще одна мне попалась в рыбном магазине. Двух самых красивых: перламутровую и черную с оранжевыми глазами, мне удалось захватить в троллейбусе, перепугав парочку пенсионеров. Последнюю муху я выручила за отдельную плату, потому что не престало взрослой даме набрасываться с сачком на коммерческий киоск. Компания подростков мне оказала такую услугу за пару сигарет. Но главной гордостью коллекции стала российская муха, привезенная Аленой. Мы чуть ни свернули шеи, доставая ее из-за решетки вентилятора, но усилия стоили того. Такой жирной, наглой и сообразительной особи в мире насекомых мне прежде не попадалось. Я хранила ее в холодильнике, но даже в полусонном виде она умудрилась выбраться из коробки и заползти в пакет с колбасой. К ней в компанию я добавила
свежий улов, заморозила до полного анабиоза, залила герметиком, запаяла в полиэтилен и стала подбирать разные упаковочные материалы на случай, если фаза растворит один слой. Чтобы мой подарок Птицелову не разлетелся по космосу.
        Маленький сверток сначала вырос до размера майонезной банки, потом до жестяной коробки из-под кофе. Потом я присмотрела в кладовке деревянный ящичек с гвоздями, решила применить в дело то и другое, но не смогла найти молоток. Вместо него я использовала сковородку и наделала столько шума, что Птицелов не усидел в саду.
        - Что здесь? - спросил он.
        Я подобрала с пола гвоздь, установила его вертикально и размахнулась сковородой. Из этого опять ничего хорошего не получилось.
        - Здесь внутри подарок, - объяснила я. - Ты обязательно должен его забрать на Флио. Когда распакуешь, очень удивишься.
        Птицелов поднял отлетевший гвоздь и вдавил в дерево по самую шляпу.
        - Так ты хотела поставить?
        У меня онемел язык. Он воткнул рядом второй гвоздь голой рукой и снова обратился ко мне:
        - Так делают?
        Я только одобрительно кивала, наблюдая, как гвозди один за другим со скрипом вонзаются в древесину. В тот день он покинул нас. Оставил меня в грустном одиночестве и чашку холодного кофе на бортике бассейна. Я хранила ее потом как единственную память о нем на Земле.
        Злой как бармалей, шеф с раннего утра сидел в своем кабинете, уставившись в монитор, и не реагировал на телефонные звоны, сотрясавшие офис. Миша сидел в наушниках в холле напротив, тыкал пальцем в клавиатуру электромузыкального устройства, топал ногами, тряс головой, вероятно, подбирал мелодию.
        - Ты музыкальную школу закончил? - обратилась я к нему с порога. Миша сдвинул наушник, не прекращая мотать головой. - Музыкалку, спрашиваю, кончал?
        - Физматкласс, - напомнил Миша.
        - Ни за что бы не подумала.
        Миша поставил наушник обратно на ухо и стал крутить ручки музыкальной машины.
        - «Аквариум» хочешь? - спросил он.
        - Предпочитаю волнистых попугайчиков.
        - Гребенщикова, я имел в виду…
        - Это кто?
        - Надо же! - удивился Миша. - По тебе не скажешь, что вообще в школу ходила. Полтора класса церковно-приходской богадельни. Ты, старуха, в приличном обществе таких вопросов не задавай.
        - Что будет, если задам?
        - Все! - Миша помахал мне рукой. - Между нами все кончено, деревенщина!
        Я рискнула сесть на диван рядом с ним. Мне надо было рассказать ему, как я устала от жизни, от людей, гуманоидов и в особенности от самой себя, но Миша опять сдвинул наушник на затылок.
        - Где ты так сохранилась, крошка? - спросил он и, не получив ответа, обернулся ко мне. - Что опять?
        - Ничего.
        - Мухи назад прилетели?
        - Не похоже…
        - Тогда расслабься. Сходи к Индеру, пусть выпишет тебе постельный режим, а я займусь твоим музыкальным ликбезом. Хотя в постели я мог бы тебя научить гораздо более важным вещам.
        Стало ясно, что разговор не получится, но шеф заметил мое появление в офисе и появился на пороге раньше, чем я успела уйти.
        - На подвиги тянет? - спросил он.
        - А что, уже пора?
        - Может быть, ты по Хартии соскучилась?
        - Если надо ехать, так и скажите.
        Шеф не сказал, только потоптался в дверях, огляделся по сторонам.
        - Зайди… - он пошел в кабинет, а я заметила настороженный Мишин взгляд. - Сядь, - сказал шеф. - И дверь закрой.
        Ничего хорошего такое приглашение не предполагало.
        - У меня нет права выпускать тебя одну в цивилизации за пределы Галактики. Максимум, что мы можем себе позволить это коммутативные центры вроде Хартий. Договоримся так… - он вынул из компьютера пластину с записью, собрался отдать ее мне, но притормозил. - Я дам тебе легальный выезд в Хартию сроком на год. Как ты распорядишься этим временем, знать не хочу.
        - Ясно.
        - Что ясно? Думаешь, я рискую меньше, чем ты? Имей в виду, если в Сигирии узнают, какие вольности мы позволяем себе, проект будет похоронен вместе с конторой.
        - А если мне не позволят вернуться?
        Шеф занервничал еще больше.
        - В этом случае я вряд ли смогу помочь, - признался он. - Но неприятности флионерам устрою. Они предупреждены! Только боюсь, никакой другой страховки у нас не будет.
        - Что здесь записано? - поинтересовалась я, указывая на пластину, с которой мой замученный начальник никак не желал расстаться.
        - Не все сразу!
        - Я оказалась права насчет флионеров?
        - Может, но дело не в них. То есть, в них, конечно… Меня интересует другое. Флионеры - «нисходящая» ветвь. Они не развиваются, а деградируют. Если у них были схожие проблемы, надо хотя бы иметь представление о том, что там происходит.
        - Вам надо было расспросить Його.
        - Його! - воскликнул шеф. - Он торговался со мной, как турок на базаре! За информацию, которая в принципе не продается и не имеет цены, он пожелал от нас невозможное, и даже не потрудился объяснить…
        - Он пожелал меня?
        - Если бы! Он захотел прикрыть проект и выдворить нас с планеты.
        - Но вы торговались не хуже турка, если продали ему меня.
        - Не продал! - возразил шеф. - Не продал, а сдал в аренду сроком на один год! Только имей в виду, я не на разведку тебя посылаю. Выброси из головы шпионские установки! Ты меньше чем кто-либо годишься для такой работы.
        - Полкласса церковно-приходской богадельни, - вспомнила я.
        - Вот именно, - согласился Вега. - Я рад, что ты, наконец, поняла: твое место там, где никто кроме тебя быть не сможет.
        - Так что мне делать?
        - Не знаю, - развел руками мой обескураженный начальник. - Смотри и думай. Флионеры - одна из самых закрытых для внешнего мира цивилизаций. Никто не знает, почему они закрылись, и что у них происходит. Если тебе выпал шанс это видеть, может быть, риск оправдан. Может быть, это нечистая игра. Но если мы не будем доверять, то и к нам доверия не будет.
        - Я должна понять, что происходит на Флио?
        - Ирина! - рассердился шеф. - Фроны должны были исчезнуть задолго до рождения твоей Галактики. Еще раз повторяю, они закрыты для наблюдателей. Тебе надо увидеть и вернуться. Ты поняла? Увидеть и вернуться. Сделай это, пожалуйста, ради всех нас. - Пластина с записью легла передо мной на полировку стола. - Это все, что достоверно известно о родине Його, - сказал он. - Прочее - мифы и домыслы.
        Из кабинета я сразу отправилась к себе, но Миша напал на меня в лифте, отнял запись и переадресовал кабину в свой модуль.
        - Цыц! - сказал он раньше, чем я раскрыла рот. - Все равно без меня не раскодируешь!
        В его развороченных апартаментах еще воняло краской, ведро с засохшей штукатуркой стояло посреди коридора. Миша переступил через бытовые неурядицы, помчался прямо к компьютеру, поставил запись и прилип к монитору. Пока я искала себе табурет среди руин, перед ним уже нарисовалась звездная карта, которыми пользуются сигирийцы.
        - Флионеры, - произнес он, считывая значки на бегущей строке, - «нисходящая» ветвь группы цивилизаций Фрона. Что? - он припал к экрану, словно затрудняясь с переводом языка, которым в жизни не владел. - Что-то я не воткнулся…
        - Показать, как включается «переводчик»?
        - О! Галактики нет в наших каталогах! Либо это очень далеко, либо очень подозрительно. Она не видна даже с кольцевых обзоров. Короче, объясняю дальше: флионеры, те самые, между прочим, - он обернулся ко мне, но восторженного благоговения не встретил, - получили название от старой планеты Флио, которую можно не искать. Она давно уже того… И галактика, кстати, тоже того… - он опять обернулся, поглядеть на мою реакцию. Наверно мне стоило разрыдаться от страха у него на плече.
        - Куда же подевалась галактика?
        - Глюкнулась, - пояснил Миша. - С кем ни бывает. Читаем дальше… - строка побежала, Миша замолчал и молчал до тех пор, пока информация для чтения не иссякла.
        - Может, хотя бы направление с Кольца покажешь на всякий случай?
        - То же, что на Хартию, - отмахнулся Миша. - С нашего Кольца одно направление. Одним словом, фроны, покинув галактику, рассортировались на «восходящую» и «нисходящую» ветви. Первые просто загнулись, а последние пропали из каталогов. Их долго не видели и не искали, - объяснил он для особенно бестолковой слушательницы. - Решили, что они тоже… никто не думал, что выживут где-то втихаря. Местонахождение неизвестно. В Местной группе их появления не наблюдалось. В «Милки Вэе» тем более.
        - «Местная группа» по земной астрономии или сигирийской?
        - Разве у землян есть астрономия? - удивился Миша. - У землян пока два каталога и один телескоп. Причем, каталоги неполные, а телескоп принадлежит мне!
        - И все-таки, «наша астрономия» - сигирийская или земная?
        Миша задумался.
        - Смотря, что нам надо: получить информацию или выразить патриотизм.
        В тот день мы кое-что узнали о фронах и Флио. Точнее, узнал Миша, и был любезен поделиться со мной информацией, хоть я того и не заслужила. Мы выяснили, но новая Флио, обиталище моего недавнего гостя, располагается в системе подобно Земле и является двойной планетой. Основное тело - Флио-Мегаполис чуть меньше Земли, с более плотной, насыщенной атмосферой и меньшей гравитацией. А Флио-Агломерат гораздо больше Луны.
        - Между прочим, - заметила я между делом, - Юстин говорил, что Земля в каталогах тоже числится двойной планетой.
        - У него двоилось в глазах с перепоя, - объяснил Миша.
        - И все-таки, они искали место, аналогичное старой Флио. Земля, оказывается, на нее похожа.
        - Когда они искали, Земли еще не было, а Луны и подавно. Ты поймешь, чем планета со спутником отличается от двойной, когда окажешься там…
        Мы узнали, что Флио-Агломерат образовался одновременно с Мегаполисом, но его естественное происхождение сомнительно. Что, по прибытии на Флио-Мегаполис, я не почувствую разницы, но возвращение на Землю будет мучительным. Придется бороться с одышкой и заниматься физкультурой. Мы узнали, какому типу облучения меня подвергнут в карантине принимающей стороны и много разных бытовых подробностей, но так и не поняли, почему жизнь флионеров протекает незаметно для общества, и в чем следует искать причину такого неравнодушного отношения Птицелова к землянам, прибывающим в Хартию.
        - До тебя у нас Хартия была запретной темой, - признался Миша.
        - Почему?
        - Всех когда-нибудь били по ребрам, но зачем каждый раз вспоминать об этом?
        - Скажи откровенно, моя поездка имеет практический смысл для проекта?
        - Не думаю, - ответил он.
        - Шеф тоже не думает? Просто не хочет упускать возможность сунуть нос туда, куда до него никто не совался. Так?
        - Если бы я мог прошвырнуться вместо тебя, - вздохнул Миша, и в его глазах блеснула искра восторга мореплавателя, которому померещился на горизонте берег новой земли.
        На следующий день мне ту же мысль повторила Алена. Потом позвонил Андрей… Даже Адам с некоторой завистью рассказал, что к тайным обиталищам закрытых цивилизаций во все времена стремились одержимые, большая часть которых возвращалась ни с чем. Так вот, завидовали тем, кто не вернулся.
        Индер объяснил ситуацию совсем просто: если карта идет в руки, надо играть, потому что иногда карта не идет, а играть все равно надо. Индер делал мне биопаспорт. Для землянина он делал такую работу впервые, очень старался, много раз перепроверял результат и «выпил» столько моей крови, что чуть не превратил в «белого гуманоида».
        - Почему вы все всегда хотите понимать? - удивлялся он. - Разве не приятно сохранить для себя немного тайны? Кому нужна готовая рецептура от всех проблем? - при этом он уверенной рукой превращал тайну моего генного кода в таблицу зашифрованных символов. - Тайна флиона, машины-птицы, еще не открылась никому из посторонних. С другой стороны, если бы все знали, зачем они делают это, разве было бы интересно?
        - Может быть, они строят флионы из любви к искусству?
        - Это сложная машина.
        - Ну и что? Посмотри, например, на фламандскую живопись. Это ведь тоже сложная и тонкая работа.
        - Живопись не летает, - заявил Индер.
        С ним всегда трудно было спорить.
        - А космические корабли? Думай, прежде чем говорить…
        - Нет, - возразил Индер. - Рядом с флионом это игрушки. Машины, равные по сложности флионам, ради искусства не строят. Сама увидишь… если увидишь. А когда вернешься, расскажешь.
        - Если вернусь…
        - Вернешься, - успокаивал Индер, - ты уже выросла, и не будешь делать глупости.
        Проститься по-человечески не получилось. Сначала была идея торжественного ужина при свечах, но все закончилось распитием пива в Володином гараже. За мое возвращение была съедена рыба, а я облизнулась. Во-первых, это таинство соответствовало нашему секторианскому суеверию; во-вторых, наступал строжайший карантин. Мне запрещено было даже нюхать еду, чтобы не провоцировать желудок. Максимум, что можно было себе позволить, это лунный леденец, и то потому, что он, по причине внеземного происхождения, не был занесен в списки запрещенных продуктов. Все леденцы мы быстренько съели, а новые Миша не украл. Опасался. Кражи у соседей по Лунной Базе Секториумом не приветствовались.
        - Не думай о плохом, - сказал он мне на прощанье. - Возвращайся. Даже если пройдет лет пятьдесят, все равно. Будем сидеть с тобой на завалинке, два старых пердуна, ветерана космоса, семечки трескать, кости молодежи перемывать.
        - А если пройдет пятьсот лет? Не хочу видеть ваши урны с прахом.
        - Я тебе в свою урну «Сникерсов» натолкаю, - пообещал Миша. - Вдруг к тому времени их снимут с производства? Как же ты жить будешь без «Сникерсов»?
        - Ты мне лучше в урну положи мемуары о том, как вы жили все эти годы.
        - Не очень-то я мастер мемуары писать, - признался Миша. - Ладно, попробую заставить Кролика.
        - И еще. Если у тебя с Кроликом настанет мир, и появятся друг от дружки крольчата, галчата… Так вот, я бы с удовольствием с ними познакомилась.
        - У нас с Кроликом друг от дружки могут быть только неприятности. Но ты все равно возвращайся. И привези нам флион… маленький, чтобы летал по саду.
        - А ты не забывай чистить бассейн, - вспомнила я, - и подметать дорожки. Раз в месяц отключай каскад. В кладовке есть щетка специально для чистки камней. А уж если что, обязательно свяжись с братом. Он знает, как подготовить родителей. Вообще, помоги им. Брат хочет квартиру купить. От чужих они деньги не возьмут. Пусть думают, что наследство…
        Слушая наши разговоры, Вега не выдержал и вышел в коридор.
        - Этого только не хватало! - сказал он. - Я вас не для того нанимал, чтобы терять в космосе. Я запрещаю так рассуждать! - но, увидев груду багажа у нас под ногами, сбился с мысли. - Ты собралась на полярную зимовку?
        - Апельсины для Юстина, - доложила я, - лимоны, соленые огурцы в рассоле и герметике…
        Шеф не стал слушать, чтобы не расстраиваться. Он предпочел сделать вид, что не заметил моих «полярных» запасов «Беломора», кроссовок «Адидас» сорок первого размера, которые должны были заменить Юстину полиэтиленовые тапки, Мишины замусоленные «Плейбои» и фантастику Герберта Уэллса (ни в какую другую литературу Юстин категорически не «врубался»). Плюс к тому, полный чемодан всяких бытовых мелочей, в которых, по моему мнению, наш коллега-отшельник особенно остро нуждался.
        - Он магазин откроет в Хартии… - ворчал шеф из кабинета. - Кассовый аппарат забыла положить!
        - Там есть калькулятор с запасными батареями, - ответила я, но Миша не позволил нам поругаться, сгреб багаж, понес его к посадочной капсуле.
        - Шеф сегодня не в духе, - объяснил он, и сунул мне плеер со вставленной кассетой. - Вот тебе подарок лично от меня. Оттянешься по дороге. Тебе понравится.
        Надо сказать, что в Мишином последнем напутствии оптимизма было не гораздо больше, чем в ворчании шефа. На прощание я чуть не расплакалась. После Лунной Базы стало легче, а когда корабль лег на Диск в направлении Кольца, я совсем расслабилась и вспомнила про Мишин плеер. «Странный парень, - подумала я, - если он при помощи «Аквариума» вылетает в космос без скафандра, почему все остальные должны испытывать те же чувства?» На всякий случай я решила попробовать, но услышала в наушнике совсем другое. Я услышала то, отчего рыдала затем всю дорогу до Хартии, и не было мне утешения. «Как безмерно оно, - пелось в песне, - притяженье Земли. Притяженье полей и всего такого прочего… Мы - дети Галактики, - уточнялось в припеве. - Но самое главное…»
        Самое главное я поняла в дороге. Я поняла, что обязательно должна вернуться, чего бы это не стоило. Я знала, во имя чего! Я поклялась, что сделаю это, даже если мне придется дойти до края Вселенной. Я вернусь для того, чтобы выполнить главную миссию своей жизни, закончить то, что не доделали моджахеды. Убить Мишкина! Удушить! Закопать! И на этом мой долг перед человечеством будет исполнен.
        Глава 19. МЫ, ДЕТИ ГАЛАКТИКИ
        Хартия встретила меня пустым космопортом, безлюдными вестибюлями и единственным лифтом, работающим в режиме «палуба-поверхность», который так отвык от работы, что не сразу включился. Зато наверху меня уже ждал «птеродактиль» Юстина, а сам Юстин битый час в ожидании утаптывал плиты вокруг выходного колодца.
        Мы обнялись, как в дрянном сериале. Юстин обронил скупую мужскую слезу, присел на опору и закурил.
        - Если ты перестанешь сюда таскаться, подохну! Так и знай! - заявил он. - Работы - хрен! Лава притухла. Циркачи расползлись, мать их… Скоро на них, говнюков, за так пахать…
        - Отдохни, это ненадолго.
        - Вы же меняете проект! Хартия не нужна! Зачем тады я?
        - Ничего не меняется. Во всяком случае, до конца моей командировки. Знаешь, куда меня откомандировали? - Юстин кивнул. - То-то же! Зря ты раскис. Именно здесь и сейчас ты нужен больше, чем когда-либо. Мне нужен.
        Юстин вынул изо рта папиросу и сплюнул.
        - Храбрая ты баба, - сказал он.
        - За это мне платят.
        - Кто платит, а кто плачет. Схватит он тебя… Схватит и капец! Он уж изождалси, истомилси, так и толчется вокруг, так и топчется. Он уж и меня пасет… Право слово, нашла девка приключение. Те чо, человечьих мужиков мало?
        Я присела на коробку с гостинцами.
        - Не пугай, Юстин. Не такая уж я храбрая баба. Могу ведь и деру дать.
        - Загружайся, - неожиданно сказал он, вскочил и выхватил из-под меня коробку. Я огляделась по сторонам, не спугнул ли кто моего товарища? - Давай ё… лезай, кому говорю!
        - Подожди! Дай в себя прийти!
        Юстин уже пихал в «кишку» багажную коробку.
        - Полезай живо, - командовал он.
        В салоне я первым делом поздоровалась с Мариванной, сидящей у люка с неприлично расставленными ногами. На Мариванне был лифчик кустарной работы из того же полиэтилена, что обувь Юстина, старые брюки с армейским ремнем и заплатой на интимном месте. Тугая коса Мариванны была выложена на бюст. Вокруг нее царил покой и порядок. Ее присутствие заставило хозяина выбросить из машины хлам. Теперь здесь можно было разместить пару кресел или раскладушку. Я чувствовала себя третьей лишней, но Мариванна вела себя сдержанно. Она не возмутилась даже тогда, когда ее супруг закурил в закрытом пространстве для экономии никотина.
        - Как семейная жизнь? - бестактно спросила я.
        - Шик-модерн!
        Действительно, супруга Юстина, кроме пышных форм, обладала одной бесспорной добродетелью, необходимой для хартианского бытия: неисчерпаемым запасом терпения.
        - Здесь еще один подарок от Миши, - вспомнила я и достала из кармана плеер, - самый подлый, на который он только способен. Пусть пока у тебя полежит. Запрячь подальше…
        Юстин немедленно надел наушники, щелкнуть кнопкой и замер.
        - О, Лещенко! - узнал он. - Ну… Точно, Лещенко! Здорово, блин, поет! Скажи?.. Я хренею, как поет…
        - Там еще «Земля в иллюминаторе». Ты видел когда-нибудь Землю в иллюминаторе?
        - Тсс… - Юстин зажмурился, и я пожалела, что не выбросила кассету в дороге. Его ностальгическая нирвана тянулась до последнего аккорда. Затем последовала перемотка.
        - Давно хочу спросить тебя, Юстин, но не знаю, удобно ли?..
        - Валяй, - ответил разомлевший почитатель советской эстрады, не выпуская из рук плеер.
        Он старался понять происхождение устройства. Во времена земной жизни Юстина кассетники были громоздкими и только входили в обиход.
        - Как ты загремел сюда, голубчик?
        - Дык, я ж… - растерялся Юстин. - Ты чо, не знала?
        - Представь себе…
        - Я ж из авиации комиссовался. Ну… Туда-сюда, таксистом работал, в депо работал…
        - Погоди, в том же депо, что Володя?
        - Дык, Вован - кореш мой!
        - И что?..
        - Да, ничо… - он сплюнул в открытый люк на присыпанные сажей плиты. - Я ж после училища служил… это самое… Меня ж из части отпускать не хотели. Ты, говорили, лечись… и все такое. А я, блин, дурак! Мне ж летать надо! Я ж в школе начал прыгать с парашютом… Я ж за руль пацаном сел… Как батьке дали самосвал, так и сел… В смысле, за руль. Батька пил - я работал, а вечерами на аэродром бегал. Я ж знаю технику, мать ее…
        - И что?.. Почему же тебя выслали, такого вундеркинда?
        - Да… - махнул рукой Юстин. - Забухали мы с Вовчиком по черному.
        - Вот еще! Если б шеф депортировал всех, кто забухал с Вовчиком, весь космос ругался бы матом.
        - Да ну… Я ж тады бы сел по 167-ой, за порчу… в особо крупных… По полной катушке. Вот так-то! Вовчик сказал: ну, ты либо садись, либо я тя пристрою на такой транспорт… - сказав это, Юстин выдержал паузу. - Туда, где тя никто не знает, - добавил он. - И без капли пойла.
        - И ты догадался куда?
        - Не… Я ж не дурак, чтоб поверить. Чтоб у мужиков в гараже не нашлось… Ну, я, блин, взял и согласился. От, жизнь моя, дырявое корыто! Уже б отсидел!
        - Вернуться не хочешь?
        Мой вопрос насторожил собеседника. Он отложил плеер и совершил последнюю затяжку в раздумье, не привезла ли я ему заманчивых предложений?
        - Может, на Земле тебя все забыли? Ты бы мог начать снова жить по-человечески.
        - Чо я там нах… забыл? Я ж пилот… А там я чо? Кто меня пустит?.. Здесь житуха, конечно, ни бог весть, но хотя бы без ментов, а там я и за «баранку» не сяду. Не…
        - Юстин, ты же был летчиком! Это же уму непостижимо! Истребителем управлять, наверно, труднее, чем «тарелкой»? А у меня сложилось впечатление, что тебя вынули из-под колхозного трактора.
        - Ну, даешь! Трактор что ли не машина? Тоже вещь! Попроще «Сушки», конечно, но я бы поглядел, как эти уроды двинут с места тягач! - он указал в сторону космопорта, намекая на пилотов, спускающих с орбиты челноки. - А-ну, погодь! - он подобрал «кишку», включил на фюзеляже мигающий фонарь и свесился вниз. - О! Чо я говорил! Пасевич, гадюкин сын. - Он едва сдержался от матов. - А как хорошо сидели…
        - Что там?
        - Все, подруга, собирайся. Я ж говорил, пасет он меня.
        Все стало ясно, когда лысая голова Птицелова приблизилась к люку. Его роста хватало для того, чтобы взять меня за нос и стащить вниз, но он неподвижно стоял под машиной, вглядываясь в темноту салона, и мерцающий фонарь придавал его лицу пульсирующие зловещие очертания. У меня еще был шанс спрятаться, но я высунулась в люк и похлопала его по плечу для уверенности, что это не «фазан»:
        - Привет, Його! - сказала я. - Рада тебя видеть. Я соскучилась.
        - Спустись, - произнес в ответ неподвижно стоящий гуманоид.
        И я спустилась, как с теплого берега в ледяной океан.
        Лица Юстина и Мариванны, как призраки прошлой жизни, преследовали меня на нижних палубах космопорта, но детали уже расплывались в памяти. Сумбурные впечатления пережитого удалялись, волочились шлейфом по полу, цеплялись за пороги. На меня надвигалось что-то невидимое и грандиозное, способное подавить все, что еще жило в воспоминаниях. Лифт опускался на глубину, температура понижалась, становилось трудно дышать.
        - Мне дальше нельзя, - сказала я Птицелову. - Там другой карантинный режим. Это может плохо кончиться.
        - Кончится хорошо, - заверил он, словно речь шла не о моей новой жизни, а о сказке, прочитанной им накануне.
        «И то верно, - подумала я. - Конец всегда хорош. Одно то, что это конец, звучит обнадеживающе».
        Площадка лифта встала в темном фойе.
        - Иди без страха, - сказал Птицелов.
        Я, оставив страхи, пошла туда, где еще не ступала нога человека, и не сделала двух шагов, как набила шишку невидимым предметом.
        - Не туда, - уточнил Птицелов. - За мной иди.
        И я пошла на голос, потому что обратной дороги не было видно.
        Если бы у человечества была нужда летать, в то время как оно осваивало равнинное пространство, это было бы совсем другое человечество. Иначе бы сложилась его история. Если бы у прочего разумного контингента Вселенной была необходимость осваивать разнообразные ресурсы бытия, - он бы и выглядел разнообразнее. Но форма разумной жизни стремится к универсалу, а с выходом в общий космос, почти достигает его. Тогда и возникают универсальные понятия и универсальные проблемы.
        Проблемы возникают, как только разумное существо пытается оторваться от планеты и освоить скорость, то есть проходит первый порог адаптации: отход от родного светила на критическое расстояние, когда привычное излучение не доминирует в общем фоне. На этом этапе происходит перенастройка биоритмов: меняется состав и интенсивность слэпа, отдельные его диапазоны деградируют, другие развиваются. Это проявляется в так называемой «космической коме», ощущении дискомфорта. Может случиться амнезия, обостриться болезни, психические расстройства. С некоторой частью граждан это может произойти даже на родной планете, но таких не примут в отряд космонавтов.
        Следующий барьер адаптации - уход от галактики на соответствующее критическое расстояние, чреватое примерно теми же расстройствами. Все это испытали на себе альфа-сиги, а мы пользуемся их печальным опытом. Разумеется, те, кого они привлекли к работе. В наших транспортных капсулах солнечный фон излучения, в организме все нужные препараты и масса хитростей в бытовых мелочах. Даже в таблетках, которые служат пищей, предусмотрены особенности ритма вращения планеты, системы, Галактики. Иногда это кажется такой сложной наукой, что страшно за человечество. Однако мы не первые и не последние. Другие справляются. Почему бы не справиться нам? Тем более что третий барьер адаптации, - критическое торможение, отдельными его представителями уже пройден. И, надо сказать, небезуспешно. Потому что именно он заставил сигов освоить термин, который они на дух не переносят, и считают научной фантастикой. Речь идет об алгонии - светлом веществе Вселенной.
        На сверхвысоких скоростях, дальше которых разгон казался невозможным (также как нам сейчас кажется невозможным превышение скорости света), навигационная служба заметила интересный эффект: при резком торможении координата корабля не определялась. Точнее, имела недопустимые погрешности. Несмотря на это, корабль не размазывался в пространстве, как клоп по обоям, а успешно гасил инерцию. Тем не менее, службы слежения брали за координату непомерно огромный участок космоса. Инженеры списали это на техническую недоработку, связанную с аномалиями сверхскоростей, и доработали, сделали, грубо говоря, локатор, способный гасить инерцию скорости поступающего сигнала. Каково же было удивление наблюдателей, когда погрешность оказалась точно такой же.
        Что только ни делалось, как только инженеры ни старались избежать помех, пока не догадались поставить опыт над живым экипажем. В момент торможения у личного состава испытуемого корабля наблюдались примерно те же расстройства организма, что и при первых двух барьерах адаптации: беспокойство, дискомфорт, расстройство памяти, вплоть до потери навыков управления кораблем. Притом, в гораздо более тяжелых формах. Если в первых двух случаях это можно было объяснить процессом трансформации слэпа, который гораздо более чувствителен к окружающей среде, чем мясокостный организм, то в случае с торможением версия не годилась. Микроклимат корабля был соответствующим, а экипаж состоял отнюдь не из новичков. Но загадка, в общем-то, не сложна: при критическом торможении слэп объекта, оказывается, по инерции отлетает ровно та то расстояние, которое инженеры приняли за погрешность. То есть, фактически, на некоторое время объект (пилот, корабль, бортовой прибор) остается с деформированным слэпом. Возможности его деятельности становятся ограниченными, слэповая кондиция - дистрофической. Пока система приходит в норму,
приходится терпеть неудобства космических первопроходцев.
        Уяснив суть проблемы, ученые решили развить ее до логического конца. То есть, разогнать объект до такой скорости, чтобы при торможении, слэп отрывался ко всем чертям, и посмотреть, что будет. Как говориться, «ломать - не стоить». Оторвать-то оторвали, а поглядеть не пришлось. У этой отметки был поставлен предел скоростей. Предел, допустимый при данном способе навигации. То есть, можно, конечно, разогнаться покруче, но за определенной чертой разгона торможение в принципе невозможно. Объект выходит за рамки своей изначальной инерционной физической природы и переходит в безынерционную, где ни тормоз, ни дальнейший разгон уже не имеют смысла. Это состояние объекта называется алгоническим, то есть, состоящим из «белого тела», биоплазмы, неуловимой, необъяснимой и несуществующей природной субстанции, присутствие которой можно определить лишь по воздействию на другие объекты. Некий универсальный противовес всей видимой и невидимой инерционной природе мироздания, который, перестав быть персонажем научной фантастики, раз и навсегда положит конец жанру.
        На корабле флионеров меня удостоили неслыханной чести, пустили посмотреть пульт управления настоящей дальнобойной «кастрюли» в ее рабочий момент, что категорически недопустимо правилами безопасности. Птицелов лично взял на себя ответственность, уступив моему капризу. Да и спрос с него был невелик. Кроме нас на борту не было ни души.
        Сквозь очки ночного видения мне удалось обозреть пространство, ряд наглухо закрытых тумб, борозды на гладком полу. Симметричные тумбы и борозды были на потолке. В отсеке стояла кладбищенская тишина, напряжение висело в воздухе, словно мысль о неотвратимости предстоящего перед каменным обелиском. Весь отсек был покрыт сплошным слоем герметичного материала, чем-то напоминающего могильный мрамор.
        - Хватит, - сказал Його. - Выйдем.
        - Мое присутствие может изменить курс?
        - Ультразвуковые очки, - объяснил он. - Они не должны работать в таком отсеке.
        От резкого разворота у меня закружилась голова, но в «предбаннике» этого удивительного помещения полегчало. Я даже позволила себе пошутить, пока Птицелов снимал с меня защитный костюм:
        - Если что-нибудь сломается, - сказала я, - туда только смертников посылать, как в ядерный реактор.
        - Не сломается, - ответил мой товарищ.
        - Сейчас не сломается, а через несколько тысяч лет?..
        - Кораблю возраст миллиарды лет.
        - И за все время он ни разу не вышел из строя?
        - Никогда.
        - Наверно тот, кто сделал такую штуку, уже не вспомнит ее устройства? Хочешь сказать, что каждый флионер знает космическую технику, как школьник таблицу умножения?
        - Никто на Флио не знает.
        - Но может освоить в любой момент по чертежам и инструкциям?
        - Это не хранилось.
        - Почему?
        - Это не нужно.
        - Кому не нужно? - возмутилась я. - Такой мощный корабль! Если с ним произойдет какая-нибудь ерунда, его что ли можно будет выкинуть? Да, в конце концов, разве вам не страшно пользоваться техникой, в которой ни один флионер разобраться теперь не может?
        - Она надежна, - уверял Його. - Ничто не случится.
        - А если надо будет сделать более совершенную модель, разве для этого не нужно сохранить прежний опыт?
        - Нет, - отвечал Птицелов, - она уже совершенна.
        Он управлял машиной с трех кнопок карманного пульта размером с половину спичечного коробка. Одна кнопка называлась «код», ее нажатием вводилась координата пункта назначения, как морзянка, чередованием точек и тире. Вторая кнопка - «магнит», позволяла пилоту «подозвать» корабль к ближайшему порту, способному принять такой тип кораблей. И третья, «ход», приводила машину в действие. Удивительно, но никаких других панелей управления на борту не имелось.
        - А где же тормоз? - спрашивала я. - Если вдруг понадобится изменить маршрут.
        - Ввести новый код, - объяснил Птицелов.
        - А если я хочу просто стоять на месте.
        - Зачем вести себя так?
        - Допустим, мне надо. Не твое дело, зачем.
        - Повторить «ход», тогда он встанет.
        - Так и я могу управлять твоей машиной?
        - Можешь, - согласился мой товарищ. - Умной машиной управлять могут все.
        Самым возмутительным было то, что «умная машина» не имела внешнего обзора, он не был предусмотрен в проекте. Корабль состоял из кольцевого коридора вокруг двигательного отсека и бытовых помещений, разделенных на сегменты по всей окружности, без иллюминаторов и телескопов, чтобы будущие поколения флионеров, вслед за техническими навыками, утратили представление о том, как выглядит космос.
        Никакого развлечения в полете тоже не предполагалось. Мне был предоставлен сегмент, сплошь устланный мягкими матами. Птицелов не знал, в каком углу поставить кровать, и застелил весь пол. Кроме матов здесь не было ничего, прочие предметы просто некуда было ставить. Я мучилась бессонницей поочередно в каждом углу, а Його мучился от моих глупых вопросов, но не уходил. Безделье в моем обществе его не тяготило.
        - Ты не жалеешь, что везешь меня на Флио?
        - Нет, - отвечал Птицелов.
        - А если соплеменникам это не понравится?
        - Плевать…
        Безусловно, он набрался от Миши не лучших манер. Хотя вполне мог научиться чему-то полезному. Допустим, умению развлекать дам, которое не входило в число врожденных достоинств этого угрюмого существа. Я успокоила себя тем, что могло быть хуже. Что смертельная скука - это лучше, чем скучная смерть, которой я однажды избежала. Только в прозрачном гробу я спала и видела сны, а здесь мне не удавалось даже задремать на минуту. Каждый раз я преодолевала один и тот же адаптационный барьер, и каждый раз с чистого листа.
        - Расскажи еще что-нибудь о Флио, - просила я, несмотря на то, что речь Птицелова требовала от слушателя напряжения. Чем дальше простирался его монолог, тем реже я узнавала родной язык. Настал момент, когда проще стало использовать «переводчик», словно мы не хартиане по духу.
        К тому времени я знала о Флио достаточно. Я знала, что основной материк разделен на зоны обитания между кланами. Что клану, к которому относится Його, принадлежит территория, примерно равная площади Канады. Что мировой океан Флио раз в десять меньше, чем океан Земли, зато гораздо больше мелких рек и озер, связанных между собою единой системой грунтовых резервуаров. Я узнала, что на Флио бывают сильные приливы и частые землетрясения, после которых огромные участки суши покрываются туманом, а границы кланов сдвигаются. Но соседи из-за них не воюют, потому что истинному флионеру непонятны причины, из-за которых стоит кидаться с кулаками на ближнего своего. Я предположила, что дело в большой территории и малой плотности населения, но Його не согласился. Он сказал, что «нисходящие» и даже деградирующие ветви цивилизаций несут в своем генофонде страх перед всякого рода массовой и бессмысленной бойней. Что каждый флионер понимает свою жизнь с момента рождения до старости, как наивысшую ценность, и не станет рисковать из-за лишнего метра грядки. Однако восхищаться этим фактом не стоит. Поскольку именно
войны, по убеждению Птицелова, позволяют цивилизации продвигаться вперед путем естественного отбора, то есть, свидетельствуют о ее здоровье. Флионеров же он относил к сообществам с сомнительной перспективой адаптации.
        - Что значит «адаптация»? - уточняла я. - Вы пьете воду из своих озер, поедаете растения, наверняка строите жилье из местных материалов. Что еще нужно?
        - Избавить себя от наследства, - ответил Його, и показал мне пульт управления корабля на ладони. - Я не могу отпустить его.
        - Зачем его отпускать? Этот корабль связывает тебя с космосом.
        - Когда я захочу порвать такую связь, Флио станет мне домом.
        - Почему надо ее рвать? Можно просто жить на Флио и ездить друг к другу в гости.
        - Просто жить, значит, иметь будущее. В космосе нет будущего.
        - Почему же все «восходящие» земляне так рвутся туда?
        - Потому что не знают это, - ответил Птицелов, и добавил немного погодя. - Ты поможешь сделать Флио моим домом, а я - помогу тебе.
        За время полета я привыкла к постоянному присутствию его огромной фигуры, к запаху микстуры, мертвецкой тишине в отсеках корабля. Мысль о том, что когда-нибудь придется выйти отсюда, казалась странной. Мне казалось, что на Земле прошла вечность, что только урна с конфетами дожидается меня на руинах.
        Сначала Його кое-как разговаривал со мной, потом отключился от языка, погрузился в размышления, молча взирал на мою битву с бессонницей, потом совсем перестал смотреть, прикрыл меня плащом, как недостойное зрелище. А может, вспомнил, что человека перед сном надо положить под одеяло. На его мускулистой груди я увидела медальон, вытканный стальной нитью: птицу без головы, массивные птичьи ноги, раскинутые крылья и несколько колец, опоясывающих пернатый торс.
        - Наверно, мои предки относились к «вояжерам», - предположила я. - Шеф говорит, что такие частые и долгие космические путешествия нормального «поселенца» давно бы сделали психопатом. Он говорит, что я очень редкой породы информал. А какой именно - не признается.
        - Ты и я одной породы, - ответил Його. - Не нужно знать, какой. Такое знание не приносит пользу.
        Мне захотелось поспорить, но не было сил. Сны стали видеться наяву, яркие и малособытийные. Настал момент, когда я перестала отличать реальность от сновидений. Мое созерцание уже не требовало анализа: вот куриные ноги высунулись из кастрюли с бульоном. Вот фигура Птицелова поплыла над горизонтом в сидячей позе.
        - Ты обязательно мне расскажешь, - настаивала я, но что именно Птицелов должен был рассказать, не объясняла; бредила образами, пока не провалилась в пустоту без галлюцинаций и сновидений, словно на дно могилы.
        Крышей зала служили распахнутые крылья огромной птицы, опорой - две толстые птичьи ноги, впившиеся когтями в камень нижней площади. Широкие кольца террас опоясывали колодец небоскреба. Перья на брюхе безголового гиганта шевелились, надо мной крутилась в воздухе прозрачная сфера, в которой плясало голое существо. В ноги дул горячий ветер, струи воды змейками текли по полу в маленьких арыках. Иногда они поднимались фонтаном брызг, иногда раздували складки халата, и я боялась, что парус унесет меня в невесомость, но птичьи крылья заслонили небо. Когда глаза прозрели в темноте, впереди лежал черный космос. Мое тело потеряло вес. Вокруг образовалась оболочка прозрачного «колокола».
        - Його изгой, - сказал мне голос, но рядом не было никого. Для второго существа не было даже места в летучем «стакане». - Не всем понятны его причуды. Мы не такие. Його не похож на всех.
        Голос пропал, стены «колокола» стали невидимы в темноте. Скоро я заметила, как отплывает станция с поясом намагниченной атмосферы. Под ногами лежала темная сторона геоида, вокруг не было ничего, кроме пустоты.
        От испуга я чуть не проснулась. Только почувствовала, как тяжелеет тело, и снова провалилась то ли в сон, то ли в расщелину между матами. Ложе подо мной стало жестким, с каждой минутой оно сильнее прижимало к себе. Серповидный край восходящего светила очертил горизонт. Блики разлились, заиграли лучами, поползли пятнами по поверхности планеты и больно ударили в глаза.
        - Його! - позвала я, и стала ощупывать мат.
        Меня по-прежнему окружало замкнутое пространство купола, открытого со всех сторон неожиданно яркому свету.
        - Його, где я?
        Вопрос остался без ответа. Я проснулась, натянула на голову капюшон халата. Мое тело лежало на орбите планеты. Подо мной вырисовывались очертания гор, трещины в коре блестели реками, редкие кучки облаков в ущельях, зеленые холмы, поля и песчаные каньоны. Линия горизонта вытягивалась. Планета казалась удивительно похожей на Землю, но я не узнала ни одного знакомого материка.
        - Його! - я села, огляделась по сторонам.
        Станции уже не было видно. Звезды утратили космическую яркость. Все вокруг растворялось в утреннем свете.
        - Проснулась? - ответил передатчик мне в ухо.
        - Ты где?
        - На Флио, - ответил Його.
        Я снова легла на стекло. С такой высоты еще видно деталей ландшафта, но на Земле уже бы показались плеши больших городов, уже бы бликовали небоскребы Манхэттена и тянулись шлейфы лесных пожаров. Флио была чиста. Даже туманные пробки каньонов выглядели белее ледников. По сравнению с Землей, планета сияла здоровьем, словно игрушка на новогодней елке. Присутствие на ней землянина казалось неуместной пошлостью, похоже, всем, кроме странного Птицелова.
        «Колокол» целился в подножие горы, возглавляющей хребет. На пологой вершине скалы меня встречали трое флионеров. Ни тропинки, ни лестницы, ни крыши жилища рядом с ними не было. Высота над пропастью была сумасшедшей, стены - почти отвесными. Ландшафт вокруг напоминал испытательный полигон: острый, всклокоченный, непроходимый даже на вездеходе. Флио больше не выглядела сказкой. Макушка скалы казалась едва ли не самым безопасным местом посадки. Я решила на всякий случай не покидать летательный аппарат, но «колокол» опустил меня на камень и взмыл вверх.
        Встречающих оказалось двое: Птицелов и личность похожая на него, с таким же мускулистым торсом и с иронической улыбкой на лице. Вероятно, он был родственником Його, а улыбался, безусловно, мне. Предмет же, который я с высоты приняла за третьего флионера, скорее всего, относился к местной флоре, растущей на голых камнях.
        - Мой младший сын, Ясо, - представил Птицелов своего родственника, который, не переставая иронично улыбаться, подал мне руку.
        Он сделал это неуверенно, видимо, по совету отца. Я также неуверенно поздоровалась и стала осматриваться, в надежде обнаружить устройство, которое избавило бы меня от необходимости прыгать вниз с высоты. Ясо рассматривал меня исключительно скрупулезно. Такие сюрпризы природы не часто падали с неба. У меня, по всей видимости, был ненормально бледный цвет кожи, необычно темные глаза и нос, недостаточно размазанный по физиономии. А главное - волосы, для флионера факт вопиющей дикости. Не говоря уже о прическе. В нашей школе это называлось «взрывом на макаронной фабрике», но о расческе мне пришлось забыть так же, как о еде и о многих других привычных вещах. На Флио меня выбросили, в чем мама родила, и это было главным условием карантина.
        - Готова? - спросил Його.
        - К чему? - испугалась я, чем еще больше умилила Птицелова-младшего.
        - Ты хотела кататься на флионах, - напомнил папаша.
        - Да, но пока не вижу флиона.
        Он указал на грибовидный объект, принятый мною за растение, и подождал реакции. Напрасно. Я не знала, как реагировать на предмет. Лично во мне он мог возбудить только гастрономические фантазии.
        С момента приземления прошла минута. За минуту «гриб» поднялся на голову, раздулся в боках. Чем дальше, тем быстрее разрасталась эта странная субстанция. Птицеловы подошли к ней, и я подошла. «Гриб» вел себя как живой: дергался, раздувался куполом над нашими головами, обнажал розовую мякоть внутренностей. Он стал похож на большую медузу, которая разбухала, хлопала «зонтиком» и подскакивала, отрываясь от камня.
        Купол вознесся на пятиметровую высоту, закрыл собой большую часть неба, и Його подтолкнул меня на подножку. Я вцепилась пальцами в жилки ствола и зажмурилась. Одним толчком мы взмыли над пропастью. Еще один взмах, и я потеряла из вида стартовую площадку. В этом летучем устройстве не было предусмотрено ремня безопасности, но взгляд Птицелова внушал спокойствие. Чем выше мы поднимались, тем меньше взмахов требовалось на удержание высоты, тем более упругими становились ствол и подножка, похожие на мускулистую плоть. Как оно летит, я не понимала, только с ужасом глядела по сторонам. Над нашими головами выступал упругий воротник, отводящий воздушные потоки, под нами волочилась длинная медузья «борода», с помощью которой регулировалось направление полета. Успокоившись, я заметила несколько свободных жил, намотанных на руку Ясо, и стала соображать, что рывок вниз провоцирует взмах купола.
        - Машина-флиоплан, - произнес Птицелов, не спуская с меня острого глаза.
        Мы поднялись над горным хребтом, дали крен и захлопали «зонтом» в направлении восходящего светила, похожего на Солнце. Закрыв глаза, можно было почувствовать себя на Земле, если бы ни одно обстоятельство: на Земле я ни разу не летала над горами верхом на медузе.
        Глава 20. ГНЕЗДО ФЛИОНА
        Башня уходила корнями в расщелину, крыша возвышалась над скалой, словно маяк. Издалека башню можно было принять за высокий пень, но деревья на камнях не растут. Просто семя колючей лозы ветром занесло в ущелье, прибило дождями к почве. Ствол, обвивая скалы, потянулся к свету, поднялся над горой, а флионеры уложили его витками спирали. Старые колючки впились гвоздями в мякоть свежей поросли, боковые побеги сплелись, образуя ступенчатые этажи. Наверху был связан пучок толстой косицей для гамака, но косица была еще короткая, потому фривольно росла, болтаясь на ветру.
        Только в таких гнездах можно было спать на Флио по ночам. Його бросил плащ на сетку верхнего яруса и оставил меня одну под звездами высоко в горах, в холоде и родном аромате микстуры. Здесь было страшно. Казалось, все северные ветра пролетали сквозь земли клана, стараясь раскачать плетеную конструкцию. Она скрипела, как старая корзина, я глубже зарывалась в складки плаща и мечтала о том, чтобы до утра меня не сдуло отсюда в пропасть. Если б можно было уйти, я пошла бы отсюда на край света, но ветер не давал мне высунуться из гнезда. На Флио не было принято гулять по ночам. Лучше было затаиться в укромном месте и подумать, чем был хорош уходящий день и чем лучше будет день завтрашний.
        Сначала я боялась умереть, потом боялась улететь, со временем меня посетила более оригинальная идея: что если на крышу сядет флион? Мне же не выбраться отсюда, пока его не сгонят. А главное, как бы этой ночью ему не пришло в голову снести яйцо. Оно устремится вниз по плетенке, тогда уж мне точно несдобровать. А если к рассвету вылупится птенец, боюсь, я послужу ему калорийной пищей.
        Впрочем, я не представляла, как выглядят настоящие флионы, даже не была уверена в том, что они существуют. Птицелов сказал: всему свое время. То ли я еще не созрела, для того чтобы увидеть чудо, то ли чуда еще не построили. В этом случае мои шансы выбраться наружу возрастали, но к середине ночи они стали опять стремительно таять. Над Флио-Мегаполисом всходил Агломерат - рыжий шар с бурыми разводами, похожими на лунные кратеры. Он казался таким близким, словно летательный аппарат завис над недостроенной крышей гнезда. Привидения так и заплясали вокруг. Башня, заскрипела, словно собралась разорвать плетеную спираль стены. Скалы зашевелились, камни посыпались вниз. Твердь планетарной коры словно вздулась под гнездом и собралась стряхнуть с себя все, что наросло на камень. Настал момент, когда целая кладка яиц флиона, скатившихся мне на голову, показались бы детской забавой по сравнению с каменными челюстями, готовыми прожевать меня вместе с коркой гнезда.
        Башня выстояла. Даже не съехала с места. Только каменная пыль на площадке у жилища напоминала о том, что мне довелось пережить ночью. Ясо ходил по краю пропасти, подбирал мелкие камушки, швырял их вниз и прислушивался. Заметив меня, он быстро нацепил на ухо «переводчик». С точно таким же прибором я мучалась ночью, натирая мозоль в ухе. Мне в голову не пришло, что его можно снять и спрятать в карман.
        - Сегодня опять летаешь со мной, - сообщил Ясо, подбрасывая на ладони осколок сегодняшнего неботрясения.
        - А на чем? - спросила я. Вблизи гнезда не наблюдалось даже сжатого флиоплана.
        - А без ничего, - передразнил Ясо и кинул камень в пропасть.
        Его язык звучал смешно, его действия выглядели нелепо, его пребывание возле меня провоцировало вопросы, которые мне неприлично было задать. Но его отец захотел, чтобы мы узнали друг друга ближе, и у меня не было причин возражать.
        - Мы полетим когда-нибудь на флионе? - спросила я в лоб.
        Мой товарищ ничего не ответил. Камешки под ногами его занимали больше.
        - Ты наверно не умеешь им управлять? - предположила я.
        Ни слова не говоря, он встал над пропастью, прислушался к гулу, доносящемуся из нее, и прыгнул вниз. Я не успела среагировать. Только сделала шаг, как у меня подкосились ноги. К тому моменту, как мне удалось достичь на четвереньках края обрыва, детеныш Птицелова уже вынырнул из бездны в воздушном потоке на растопыренных перепонках рукавов и штанин.
        - Ты так умеешь? - прокричал он, спланировал на площадку, словно соскользнул с волны, и кубарем пролетел мимо меня.
        Признаться, я испытала сильное желание выбросить его обратно.
        - Сколько тебе лет, детка? - спросила я.
        - С этого года я совершеннолетний, - объяснил детеныш, присаживаясь рядом. Следующим потоком из расщелины выбросило фонтан мелких камней, которые посыпались нам на головы.
        - Никогда бы не подумала, что ты уже вырос. Спроси у отца, может быть, он устроит меня жить пониже?
        - Не может, - ответил Ясо. - Там опасно.
        - На равнине-то?
        - Тебе можно жить на дереве, если у дерева крепкие корни, но только нельзя. Упадешь.
        - Когда это я падала с деревьев?
        - Дерево упадет, и ты упадешь, - пояснил он. - Флио шевелится, вода выходит на берег, все падают.
        Аргумент звучал убедительно, но перспектива остаться жить в гнезде все равно удручала. Ясо, как и его отцу, было наплевать на мои пожелания, особенно на те, которые они не считали разумными.
        - Тебе нравится такая жизнь? - спросила я.
        - А хорошо… - ответил юный абориген, достал из-за пазухи орех и стал колоть его передними зубами, сросшимися сплошной костяной пластиной, напоминающей клюв.
        - А чего ж хорошего?
        - Красиво, - сказал он, и новый воздушный поток вынес нам на головы тучу каменной пыли. - Уйдет Агломерат, сутки будут длинными, грунт твердым.
        - А если он не уйдет, врежется в Мегаполис?
        - Нет, так не будет.
        - Ты не знаешь, как будет. Ты не можешь знать на миллион лет вперед, а я тебе расскажу: Агломерат уйдет, вы расселитесь, твои потомки будут считать Флио родиной, перестанут шататься по космосу, забудут, что такое летать за орбитальные высоты. А потом кто-нибудь из них откопает в леднике череп со сросшимися челюстями. Скажи, что они будут думать о своей истории?
        Ясо насторожился, выплюнул скорлупу и поглядел на меня желтым глазом.
        - Зачем? - удивился он. - Здесь не закапывают отходы.
        - У тебя сломался «переводчик», - обнаглела я. - Кто тебя спрашивал про отходы? Череп - это скелет головы. Знаешь, что такое скелет?
        - Я и говорю, мусор. Кому нужен череп без головы? Кто его будет сюда класть?
        - Все-таки ты не ответил…
        Ясо поник. Похоже, он не знал, о чем вообще со мной разговаривать.
        - Разве отец не предупредил, что я буду задавать вопросоы, а ты должен на них отвечать?
        - Нет, - сказал Ясо.
        - А что он тебе сказал, когда дал «переводчик» и послал сюда?
        - Он сказал, катать тебя на флионах.
        - Ладно, - согласилась я. - Тогда тащи сюда крылатый флион. - И настроение моего собеседника совсем испортилось.
        - Тебе не понравится, - предупредил он. - Отец сказал, что тебе это не надо.
        - Отец сказал, катать меня на флионах? - рассердилась я. - Вот и катай!
        Не то, чтобы Ясо вдохновила идея. Он попросту выбрал меньшее из зол. Причем, сделал это так, чтобы по дороге у меня отпало желание не только кататься, но и задавать вопросы. Для того чтобы рассуждать о черепах со сращенными челюстями, гость должен был обладать специальным разрешением, а для того, чтобы овладеть флионом, акробатическими навыками. Можно было быстро спланировать на равнину вместе с Ясо в восходящем потоке, можно было медленно карабкаться вниз по скале. Я не поняла, почему нельзя было посадить флион на верхушку гнезда, однако выбрала медленный спуск.
        Лестница висела над пропастью, плетенка из тонкой лозы, родственной гнезду флиона. Верхним концом она цеплялась к основанию башни, нижним - к подножию противостоящего уступа. В «полнолуние» она натягивалась струной. В прочее время моталась по ветру и требовала от пользователя кроме ловкости еще и страховочный парашют.
        - Если я пойду первый, мне проще будет тебя поймать, - сказал Ясо.
        - Лови лучше свой «переводчик», - проворчала я и ступила на шаткий путь, глядя в небо и нащупывая ногами нижние перекладины.
        Это был первый, далеко не самый опасный участок перехода, который, по мнению моего проводника, совершают лишь трусы и мазохисты. Далее следовала теснина, где часть маршрута приходилось лезть по стене. На выходе из каменного коридора, Ясо заявил о желании взять меня за руку, но получил отказ. За утро детеныш Птицелова мне надоел до невозможности и стал напоминать Адама своими замашками и амбициями. Но в следующий момент, он едва успел поймать меня за ногу, потому что неожиданным порывом ветра меня понесло невесть куда. Ветер был упруг, как волна, и, чтобы противостоять ему, нужно было обладать массой волнореза. С тех пор и до конца пути Ясо получил заслуженное право командовать мной, как ему вздумается, и ни разу этим правом не пренебрег. Он заставил меня спрятать волосы под капюшон, привязал меня за пояс и еще имел наглость критиковать мою походку.
        Нам предстояло преодолеть склон, поросший вязким кустарником. За ним виднелось зеленое море равнины, всклокоченное и сморщенное. Бурая глинистая почва зияла как раны на изумрудной коже. В ней-то мы и увязли по колено. Много раз я пыталась объявить привал, но флионерский «переводчик» не срабатывал на слово, и Ясо не понимал, что от него требуется. Пришлось объявить забастовку. Я села на кочку и заявила, что дальше идти нет сил. Он сел рядом. До цели оставалось недалеко. Над горизонтом уже поднимался новый горный хребет, в его пещерах клан Птицелова хранил летающие машины.
        - Ты мог бы привести флион сюда, - намекнула я.
        - Мог бы, - ответил Ясо, но не пошевелился.
        - Интересно, почему отец попросил именно тебя? Неужели твои старшие братья еще более вредные существа, чем ты? Наверно, мама в детстве не ставила вас в угол.
        - Она умерла до моего рождения, - ответил Ясо, и я прикусила язык. Решила, что иногда не вредно и помолчать, но Ясо сам все испортил. - За тысячу лет до моего рождения, - уточнил он. - Я ее не знал. Никто в клане ее не знал. Отец тоже не знал.
        - Он сделал тебя по генетическим образцам? На том же станке, что флионы?
        Ясо засомневался, присутствует ли в моем тоне должное почтение к тому станку, или это настоящая издевка?
        - Сколько же вас, братьев? И все сироты при рождении?
        - Почему все? Старший - клон Його, у средних - только отцы. С братьями тебе не надо общаться. Только у меня в роду есть женщина.
        Он стал выщипывать травинки и грызть корешки, как мне показалось, на нервной почве. Похоже, в своем семействе он был козлом отпущения. Никто из старших, должно быть, не согласился оказывать почести заезжей даме.
        - Вот ведь как… - удивилась я, - а на Земле все просто, у всех мама, папа и никаких генных образцов.
        Ясо земными традициями не интересовался. Он поедал траву с нарастающим аппетитом. Младший отпрыск Птицелова, похоже, разочаровался во мне. Чем именно я провинилась, не знаю. Но теперь во всех его манерах прочитывалось одно единственное желание: отделаться от меня с наименьшими потерями.
        - Привал окончен, - объявила я. - Дожевывай и пора идти.
        Юный флионер почему-то застыл. Его физиономия удивленно вытянулась. Что именно произвело на него впечатление, тоже не знаю. Наверно, жизнестойкость и упорство в достижении цели, притом, что мои ноги давно не гнулись, а тело было покрыто слоем ссадин и синяков. Все без исключения эмоции флионера были мне непонятны. Но не сидеть же, в самом деле, из-за этого на кочке весь год?
        - Тебе флион не понравится, - предупредил Ясо в последний раз, - но если ты хочешь это, я приведу.
        - Ты веди. Я сама разберусь, что мне понравится, а что нет.
        Ясо поволокся через равнину, а я все-таки увязалась за ним, из страха остаться одной на чужой планете посреди мятой поляны, где меня может и искать-то не станут, потому что никаких радиомаяков Його на мне не оставил. Успокоилась я только у входа в пещеру. Уговорила себя отдохнуть еще раз, устроилась в траве и представила себе, как любвеобильный Птицелов с бисексуальными наклонностями лепит на станке своих «птенцов» из генетического ассорти всех возлюбленных им мужчин и женщин. Это зрелище мне представилось настолько смешным, что я расхохоталась. И чем сильнее было желание подавить в себе хохот, тем труднее было справиться с ним.
        Все прошло, как только тень нависла надо мной и трава вокруг почернела. «Если с Птицеловом, не приведи господи, что случится, - вдруг подумала я, - мне куковать на этой поляне вечно».
        Надо мной стоял Ясо, держался за голову громадной птицы, закрытую черным мешком. Я вскочила. Тело птицы было величиной с небольшой автобус, серое оперение переливалось на солнце радужными разводами, два острых как сабли крыла были скрещены высоко за спиной. Это выглядело нереально, неправдоподобно и так ужасно, что я попятилась.
        - Такой флион хочешь? - спросил Ясо. Я нерешительно кивнула в ответ. - Не передумала?
        Ясо пригнул к траве птичью голову и снял мешок. Флион уткнулся клювом в землю, рухнул с подпорок и замер, как замороженная курица. Те модели, которые мы видели в записи, вели себя совсем иначе и выглядели, как живые, а не как чучела из музея природы. Ясо еще раз предостерегающе взглянул на меня.
        - Катать? - спросил он.
        - Только не верхом, - попросила я. Отступать было некуда.
        Он обошел птицу сзади, задрал повыше веер хвоста и растянул руками отверстие клоаки.
        - Лезь сюда.
        Я попятилась еще дальше.
        - Лезь, пока держу.
        В отверстие едва бы просунулась голова. Само же туловище птицы имело габарит, позволяющий разметить как минимум ряд автобусных сидений, не говоря уже о цивилизованных дверях. Но Ясо не понимал, почему я не бросилась стремглав в «задницу» флиона, как только была туда послана.
        - Модели, которые показывали нам… туда вообще-то пилоты через клюв заходили.
        - То пилоты! - подтвердил флионер. - Или ты хочешь управлять?
        - Боже упаси!
        - Тогда лезь на место для багажира.
        - Для багажа или пассажира?
        - Багажира, - повторил Ясо после недолгих раздумий.
        - Может, для первого раза все-таки через морду? - я указала на птичью голову. Хотя, кому-кому, а мне, после знакомства с Юстином, не привыкать грузиться в транспорт через «клоаку». - Давай, через клюв, а то я натопчу… Смотри, у меня ноги в глине по колено и вообще…
        - Разве там чище? Лезь, если хочешь кататься.
        - Если там не чище, тогда я испачкаю плащ.
        - Как будто бы с той стороны не испачкаешься, - Ясо перестал мучить зад флиона, зашел спереди и растащил клюв, насколько это позволяло анатомическое строение птичьего организма. - Тогда сюда лезь.
        Отверстие казалось чуть больше, но путь через шею до предполагаемого посадочного места - длиннее. Как только я осмелилась ступить ногой на краешек клюва, птица открыла глаз, зашевелилась, задергалась, как Флио-Мегаполис в час восхождения Агломерата.
        - Нет уж, - заявила я. - Лучше сзади! - и решительно направилась к тыльной стороне летательного аппарата.
        Это был теплый мешок, не предполагающий удобства для «багажира». Его растянутые стенки пахли микстурой сильнее, чем плащ Птицелова. Чтобы чувствовать себя уютно внутри, надо было надеть что-то эластичное и намазаться жиром, а чтобы выйти наружу - оттолкнуться ногами и выдавить себя через соответствующее отверстие. При этом полированная лысина имела динамическое преимущество. Входная дыра была единственным источником воздуха в «багажирном» отсеке. Через ту дыру я увидела, как флион встал над травой, вытянулся, развернул крылья, затем присел, и после мощного толчка мой «иллюминатор» захлопнулся, сжался так сильно, что мне пришлось раздирать его обеими руками, чтобы сделать вдох. Воздуха под брюхом птицы оказалось мало. Я не успела надышаться, как камера стиснула меня мускулатурой со всех сторон и стала мять, как тесто для пирога, уверенно и ритмично. Еще немного и я почувствовала себя внутри желудка в момент активного пищеварения. Из стенок выделилась слизь, меня перевернуло, и отверстие выскользнуло из рук навсегда. Последнее, что я помню, это попытки нащупать его в слизи. Если бы мне это удалось,
я с удовольствием выбросилась бы вниз с любой высоты. Мне повезло, что я задохнулась раньше, и пришла в себя только на прозрачном полу летучего «стакана» между Мегаполисом и орбитальной станцией. Надо мной стояли флионеры, я не смогла разглядеть их и снова провалилась в пустоту.
        Сознание вернулось в момент, когда свет ослепил меня. К глазу приблизилась игла, на кончике которой мерцал огонек. Эта штука вонзилась в глазное яблоко. От хруста я пришла в себя.
        - Не шевелись, - донесся голос Птицелова из-за световой пелены. - Я возьму образец сетчатки.
        Я хотела возразить. На худой конец, отослать его к биопаспорту, где содержалась полная информация в частности о сетчатке, но не смогла пошевелить языком. Тело будто замуровали в бетон.
        - Не больно, - сообщил Птицелов, словно это не мой, а его глаз хрустел под скальпелем, искажая картинку внешнего мира. - Я должен вырастить ткань, чтобы ты не имела проблему, - пояснил он, продолжая орудовать инструментом в моем глазу.
        «Прекрасно, - решила я, - теперь, если на Флио мне выклюют глаз, на станции будет лежать запаска».
        Закончив дело, Його потерял ко мне интерес. Он отвернулся под лампы микроскопа, и я, по мере того, как мышцы отходили от заморозки, стала продвигаться к краю стола. Птицелов даже не обернулся на грохот, когда я упала на пол. Пытаясь подняться, я несколько раз подряд опрокинулась в емкость со льдом и разбила стеклянную трубку, тянущуюся по полу. Из нее вытекла синяя жидкость, в которой я немедленно вымазалась по уши. Но и это не заставило Птицелова отвлечься, и я решила выдвигаться на четвереньках, куда глядит единственный «флагманский» глаз. Второй оказался вывернут наизнанку. Возможно, таким образом, он был нацелен на самосозерцание. Только жилы из распухшей глазницы торчали наружу. Ощупав это место однажды, мне не захотелось повторять опыт. Я предпочла вообще не обращать внимания на то, что произошло с моими глазами. Флионеры взяли обязательство вернуть меня шефу в полном комплекте. Как они это сделают - не моя проблема.
        Преодолев коридор, я еще раз попробовала встать на ноги в пустом вестибюле. Попытка оказалась удачной. Опираясь на стены, я двинулась вперед. Однако зрелище, увиденное мною, заставило снова опуститься на пол. Я находилась на балконе колодца-небоскреба, посреди которого стояли две колонны - ноги гигантской обезглавленной птицы. Ее крылья застилали небо, а тело дышало, создавая воздушные потоки. Внизу лежало пустынное каменное поле, до которого было далеко, как до самой глубокой океанской впадины, наверху была крыша из перьев, до которой было так же далеко. Террасы опоясывали птичий торс. Они не имели перил, и я легла на камень, чтобы не сорваться. Вниз полетел мой глаз. Выскользнул из века и запорхал обрезками жил в свободном падении. Я растерялась, но пустая глазница почему-то прозрела. Я испугалась так, что не смогла анализировать ситуацию: отчего это вдруг мои органы позволяют себе разлетаться без предупреждения. Ни лестницы, ни лифта, ни тарзанки, ни парашюта вокруг не было. На всякий случай, я сунулась в соседние арки. Там было темно, пахло плесенью и медициной. Я снова легла у края террасы.
Высота казалась недосягаемой. Как спускаться вниз с небоскребов было личным, интимным делом каждого флионера.
        В поисках лифта я обшарила ближайшие арки. Оттуда несло гнилью. Двери не имели ручек, отдельные помещения не имели дверей, запирались жестким полем, которое било током. Кое-где горел красный свет. В одной из комнат я нашла бассейн, в котором шевелилась и набухала масса. На поверхности бассейна хлопали зловонные пузырьки. В другом помещении я наткнулась на прозрачные камеры, и в сумерках решила, что здесь хранятся живые существа, но это оказались голые мышцы, растянутые за концы сухожилий, по ним бродили разряды тока, заставляя ритмично сокращаться. В третьем помещении было совсем темно, и росли деревья. Впрочем, может, это были не деревья. Возвращаясь на террасу, я налетела на коробку с личинками, и рассыпала ее. Личинки были скользкие, шевелились в руках, пара штук все-таки свалилась вниз, прежде чем мне удалось собрать их. Я прибавила шагу. За час мною было пройдено не более трети кольца. А может не час, а два? Я слишком увлеклась изучением цивилизации, которую должна была просто увидеть и вернуться. Возможно, мне стоило повернуть назад, но был ли смысл два раза проходить один и тот же маршрут?
        Описав круг, я не нашла Птицелова в исходной точке. Помещения под арками были заперты, местность казалась незнакомой. Я еще раз поглядела вниз, вслед улетевшему глазу, и с ужасом увидела на камне нижней террасы синие отпечатки своих пальцев. «Спираль», - дошло до меня. Ребус решился, но выявил огорчительное обстоятельство: вместо спуска я нечаянно совершила подъем. Злая и уставшая, я поплелась дальше. «Когда-нибудь меня найдут, - рассуждала я. - И глаз подберут, потому что сами виноваты! Надо было лучше приклеивать!»
        Настал момент, когда передо мной возникла перспектива возвращаться назад два круга. Лифта на этих странных террасах не было и в проекте. Похоже, они строились в доисторические времена, когда фроны еще не умели делать лифты. Я желала найти хотя бы древнюю винтовую лестницу, но вместо нее в закутке пустого вестибюля наткнулась на мусоропровод, и поняла, что двигаться дальше нет сил.
        Под аркой было пустынно и холодно. Из мусорного контейнера торчали наружу белые шары, похожие на мячики. Жерло трубы завывало, посылая вверх упругие потоки теплого воздуха. «Съехать в них что ли? - подумала я. - В крайнем случае, набью синяк», - и стала освобождать спусковой контейнер, но, когда вынула из него округлый предмет, остолбенела. Ни действовать, ни соображать я уже не могла.
        Говорят, история движется по спирали. Не знаю, что чувствовал Олег Палыч, доставая из воска нашего сибирского андроида, но в тот момент он понял бы меня лучше других. В моих руках оказался череп. Белый, словно слепленный из фаянса, с глазницами и вдавленными висками, но ни челюстей, ни отверстий для носа на нем не было. Едва лишь заметная борозда намекала, что все это в проекте было предусмотрено, но почему-то на практике не состоялось. Из того же контейнера я вынула несколько черепов без глазниц; два экземпляра, сращенных между собою лицевыми сторонами; тазовую кость без отверстий, реберную клетку без позвоночника и еще много разных интересных фрагментов. Как будто Господь Бог старался слепить что-то новое из знакомого материала, но так и не продвинулся дальше плагиата с самого себя.
        - Вот, где она!
        Птицеловы застукали меня с костями в руках среди мусорной кучи. Они возникли так неожиданно, что я рефлекторно пыталась спрятаться за колонной мусоропровода.
        - Зачем ты ее отпустил? - возмущался младший Птицелов в адрес старшего. - Положи это, - сказал он мне, - встань и иди рядом.
        - Не пойду, - отрезала я, и кость не отдала.
        - Отец! Она все время хочет и не хочет одно и то же!
        Його поднял меня с пола за капюшон, ни слова не говоря, повел по террасе.
        - Никуда не пойду, - возмущалась я, - пока не получу объяснений!
        Объяснений не последовало. За нами следовал только сердитый Ясо. В руках у него была емкость похожая на кастрюлю. Через пару шагов мы оказались на нижней площади, а затем на внешней оболочке орбитальной станции. Гравитация сначала упала, затем придавила меня к прозрачному полу «колокола». Флио-Мегаполис снова лежал подо мной, как в первый день посещения.
        - Что это значит? - спросила я.
        Птицеловы безмолвствовали. Только Ясо, украдкой от отца, указал сначала на кастрюлю, а затем сделал жест двумя пальцами, который с языка зэков переводится, как «моргалы выколю». Что это значило на местном жаргоне, я не могла знать, только предположила, что напрасно расковыряла мусорницу, зря глядела на то, на что не положено, потому что теперь, за излишек усвоенной информации мои «моргалы» попадут в суп.
        Мы пригрунтовались на том же мятом лугу, у черного холма, который при близком рассмотрении перестал быть холмом. Он оказался флионом, который в размахе крыльев не сильно уступал безглавому созданию, подпирающему свод «Вавилонской башни». Туловище нового флиона могло бы вместить пассажирский вагон, его крючковатый клюв был опущен в почву, а черный глаз заприметил нас издалека, и, пока Птицелов-старший вел меня к нему, флион ни разу не спустил с нас внимательного взгляда.
        - Не надо, - просила я.
        - Надо, - возражал Птицелов.
        - Я умру…
        - Не умрешь.
        - Я боюсь! Я не хочу! Я больше не собираюсь ни на чем летать!
        Ясо бережно нес за нами кастрюлю.
        - Його, пожалуйста, не поступай так со мной!
        - Глупая! - рассердился Птицелов, и выпустил из рук мой капюшон перед самой птичьей пастью.
        Из ноздрей флиона выходили струи пара, зев был желтым и влажным, он раскрывался передо мной, как разводные питерские мосты, с тем же достоинством и неотвратимостью. А я лишь искала момент, чтобы сбежать, укрыться в горах и просидеть там весь срок, отпущенный мне на знакомство с этой сумасшедшей планетой.
        - Глупая! - повторил Його. - Ты не должна бояться! Я не позволю тебе бояться того, что ты не знаешь! Это…
        - Это стыдно!!! - закричала я. - Знаю! Отпусти! Я все знаю!
        - Сними одежду и лезь внутрь!
        - Нет!
        Он одел мне на голову резиновый чулок с прорезью для лица и смазал макушку жиром.
        - Сними всю ткань, чтобы не тереть тело, - заявил он.
        - Ни за что! - я пыталась снять резину, но она снималась только вместе со скальпом.
        - Разденься и лезь туда, - сердито повторил Його.
        Его птичьи глаза выпучились от гнева. Я представила себе, как он сдерет с меня одежду сам. Тогда-то со мной и случится самое ужасное из всего того ужасного, что только может случиться с такими как я…
        - Хорошо, я разденусь. Только отвернись. И скажи Ясо, чтобы тоже не пялился.
        Я бросила халат в траву. Черта-с два кто-нибудь из них отвернулся. Мне ничего не оставалось, как скрыть наготу во чреве флиона. Його тоже разделся до неприличия и последовал за мной.
        - Глубже! - командовал он. - Еще глубже. Теперь развернись.
        «Господи Иисусе! - думала я, дрожа от страха. - Видел бы меня Миша!» Разворачиваясь, я провалилась вниз.
        - Наоборот! Ноги назад, руки в стороны!
        Меня просто перевернуло верх тормашками, и приступ удушья напомнил отделение для «багажира». Його вынул меня из скользкого мешка, и сам установил подобающим образом. Мое тело оказалось зажато в позе распятия.
        - Смотри на меня! - сказал он, вынул из кастрюли два куска непроваренного мяса, из которого тянулись не то жилы, не то провода, стал засовывать их мне под веки, как плевы сигирийцев.
        Моя скользкая резиновая голова яростно сопротивлялась, я сделала последнюю попытку вырваться, но было поздно. Пустая кастрюля вылетела на траву, клюв захлопнулся. Його развернулся ко мне спиной и стянул боковые жилы так сильно, что чуть не выдавил меня из флиона через задний проход. Мне стало жаль себя до слез, но в следующий момент я увидела горы вокруг поляны. Словно голова поднялась из травы. Словно глаза вдруг разъехались к ушам, чтобы охватить боковой обзор. Такого панорамного ощущения реальности прежде никогда не бывало. Мурашки побежали по коже. Флион сжался, мои ноги опустились вниз и уперлись во что-то твердое, как голые ступни в травянистые кочки. Что произошло далее, я не могу описать. Тело обрело равновесие, мышцы напряглись, и хлопок крыльев поднял меня над поляной.
        Мозг не успевал обрабатывать информацию, словно телом завладели инстинкты, о существовании которых я раньше не знала. Я не знала, как ставить крыло относительно ветра, какую мышцу напрячь, чтобы развернуться корпусом, но, тем не менее, летела, чувствовала, как воздух волнами катится подо мной, шевелится в пальцах, словно на кончиках перьев. От внезапности ощущений со мной случился легкий обморок, а когда флион набрал высоту, лег на крылья и начал медленно планировать вниз на скалы, мой организм, как выразился бы Миша, впал в состояние глубочайшего оргазма, и уже не вышел из него до конца полета.
        Флион то совершал пике, то набирал высоту, парил в воздушных «вулканах» и делал крутые виражи, а я думала об одном: если это больше не повторится, я не вынесу «ломки», загнусь, как наркоман без дозы наркотика. Я брошусь с обрыва, лишь бы еще раз почувствовать то, о чем минуту назад не могла мечтать.
        У границы земель клана мы встретили такую же крупную птицу. Сблизились так, что я зажмурилась от страха. Флионы ударились когтями, сцепились, закружились вниз, крыло вывернулось. Я почувствовала боль в плече, но чужая птица оттолкнулась и ушла на бреющем полете, когда до падения оставался миг. Не успели мы набрать высоту, птица снова устремилась к нам.
        - Не надо! - хотела сказать я, но получился хрип.
        Если бы мне хватило сил открыть рот, флион бы каркнул, но он лишь тряхнул головой перед противником, нырнул под него, сделал петлю и растопырил веером хвост. Мы застыли над зарослями кустарника, сверху похожими на мох, развернулись навстречу ветру. Чужак снова атаковал нас с высоты, но мы ушли. Наши крылья оказались крепче. Он преследовал нас до каньона, но маневрировать между скал побоялся и отступил.
        К заходу солнца мы облетели земли клана и сели на поляну у темного озерца. С того момента мне стало все равно, что будет дальше. Останусь я на Флио или вернусь; что буду делать, как жить, и когда умру, и что со мной будет после смерти, мне было также глубоко безразлично. В ту минуту я с радостью готова была принять все, уготовленное судьбой. Його высадил меня на грунт, поднял птицу в вечернее небо, сделал прощальный вираж и скрылся.
        Мне стало холодно, из одежды не осталось ничего кроме резинового чулка на голове. Я вошла в воду, чтобы укрыться от ветра, но тут же выскочила на берег. За мной плыла штуковина размером с чемодан. На ее спине сияли в ряд огоньки, усы вылезли на берег и потянулись к моей лодыжке. Оно было немного похоже на ската и немного на сома. Спинной плавник поднялся над водой. Я предпочла отсидеться в траве. Некоторое время мы наблюдали друг друга на расстоянии, но когда вернулся Птицелов, я завернулась в его плащ, а рыба опустилась на глубину.
        - Он свободный флион, - объяснил Його. - Не входи в воду с ним, когда горят огни. Уколет током.
        - От кого свободный?
        - В нем работает мозг флионера.
        - Такой же как у тебя?
        - Такой, - подтвердил Його, но я не поверила.
        - То есть, человек добровольно сделался рыбой?
        - Флио теперь его дом, - услышала я в ответ, и меня снова бросило в дрожь. Не то от холода, не то от дерзкой догадки.
        - А ты, чтобы адаптироваться на Флио, будешь вживлять свой мозг в птицу?
        - Небо Флио должно стать мне домом. Много поколений пройдет до того…
        - Його, может быть, я неправильно поняла… вы собираетесь стать цивилизацией зверья и птиц?
        - Нет птиц, нет зверья, - ответил он. - Есть жизнь, есть гармония. Мы должны сохранить себя здесь: сгорит трава - выживет рыба, уйдет океан - останется зверь, уйдет все - кто-то должен остаться. Мы должны быть везде, чтобы жить.
        - Ты думаешь, фауна Земли - тоже единая цивилизация?
        - Когда я увидел тебя в Хартии, - признался Птицелов, - я подумал так и захотел узнать Землю ближе.
        - Узнал? Может, расскажешь, откуда взялся череп без челюстей?
        - Он контейнер для клона мозга, - ответил Його. - Здесь не о чем говорить. Такой человек не жил на Земле и не был человеком.
        - Может быть, мы тоже «нисходящие» фроны, только старше вас? Ты это хотел узнать, когда рвался на Землю?
        Птицелов опустил глаза.
        - Отвечай, - настаивала я. - Ты за этим послал меня на Лунную Базу?
        - Я хотел знать про «белых землян».
        - Узнал? А про нас, обыкновенных землян, узнал что-нибудь?
        - В Земле есть алгоний, - признался мой собеседник. - Надо понять, откуда он…
        - Ты запутал меня сказками про алгоний. Это вещество не позволяет завязываться матрицам. Разве не так? Объясни, почему же они завязываются на Земле в таких ужасающих масштабах? И почему ты решил меня спасать, как с тонущей лодки? Где логика?
        - Нет логики, - согласился Птицелов. - Где есть алгоний, там нет логики.
        - Колоссально! Його, ты развалил последние матрицы в моей голове! Мне можно снова идти в первый класс!
        Мой собеседник замолчал надолго, впал в состояние, из которого его не смог бы вытащить даже взрыв водородной бомбы. Он был защищен от меня панцирем из непробиваемых мышц и глобального вселенского равнодушия ко всему, что происходит вокруг. Ему следовало воплотить себя в пень, и его потомки на Флио многие миллиарды лет шелестели бы листвой дубовой рощи.
        - Сегодня мне показалось, что я летала когда-то… может быть, в прошлой жизни. Как будто вспомнила что-то забытое.
        Його не отвечал на мои сентиментальные откровения.
        - Когда твой клан воплотится в птиц, - продолжила я, - воздушные бои перестанут быть игрой. Один из вас должен будет погибнуть. Вы станете жрать своих братьев из клана червей, измельчаете с голодухи, расплодитесь, и драка за территорию станет вопросом жизни и смерти.
        - Наши игры в космосе опаснее, - заявил Птицелов.
        - Вы испугались?
        - Мы устали и должны уйти. Кто ушел, тот умер. Флионеры не хотят умереть.
        - Вы решили перехитрить самих себя.
        - Если ты останешься на Флио, то поймешь.
        - Теперь уж точно не останусь.
        - Сиги не могут распоряжаться тобой. Ты сама это реши.
        - Уже решила. Я вернусь на Землю. Ни сиги, ни фроны на мое решение больше не повлияют, и закроем эту тему.
        Огоньки плавающего флиона опять поднялись к поверхности, но уже не сияли так ярко. Видно их обладатель разрядил батарею на более доступном объекте и снова приплыл на нас поглядеть.
        - Я вернусь, Його, но буду навещать тебя, если захочешь.
        Його молчал. Это были не те слова, которые могли бы его утешить.
        - А если останусь, я смогу управлять флионом?
        - Твоей силы не хватит, - ответил он. - Твой сын сможет.
        - У меня нет сына.
        - Будет, когда останешься. Я научу его пилотировать «муху».
        - Чтобы его клюнул твой «стервятник»?
        - Муха сможет уходить на орбиту. Я знаю, как ее делать.
        - Сделай лучше «птичку», которая полетит на Земле, - попросила я. - Потому что теперь я точно ни за что на свете здесь не останусь. Ради чего, Його? Мы только что прошли этот путь эволюции! Мы еще не высунулись в космос, и ты мне смеешь предлагать… Даже не думай об этом!
        - С Земли крыло не поднимет вес, - тихо сказал флионер. - Только планер.
        - Ты сделаешь планер? - удивилась я. - Серьезно?
        - Я не буду за тебя спокоен. Тебя увидят в небе, убьют. Я буду далеко.
        - Тогда сделай гидрофлион. В воде я смогу управлять такой машиной?
        - Я не знаю твоей воды.
        - То есть, ты пошутил. Ты не собирался делать мне подарок. Даже не посватался, а сына-землянина захотел. Нет уж, учи Ясо «мухой» управлять.
        Мы опять замолчали. Рыба высунула на сушу ус, стала шарить в траве, пуская пузыри на мелководье.
        - Реаплан, может, возьми, - наконец-то придумал Його.
        - Ты отдаешь мне его?
        - Если сможешь управлять, - ответил он, - возьми то, чем сможешь управлять.
        Глава 21. МИСТЕР ПУКЕР И КОМПАНИЯ
        - Ага! Мистер Пукер! - сообразил Ясо. - Он не называется реаплан. А вообще ведь, да! Наверно, называется…
        - Причем здесь «мистер»? - удивилась я.
        - Вы же так обращаетесь к уважаемым людям?
        - Так то ж… Хотя, собственно…
        - Мистер Пукер стар и заслужил уважение.
        - То есть, он вам больше не нужен?
        - Отец сказал отдать тебе то, на чем сама полетишь. Но я не думаю… Ты плохо выглядишь на перегрузках.
        - Я посмотрю, как ты будешь выглядеть в нашем общественном транспорте в час пик!
        - Как это, общественный транспорт? - не понял Ясо.
        - Как задница твоего флиона!
        - Ты и дома багажируешь?
        - Багажирую, - подтвердила я, и в очередной раз низко пала в глазах флионера.
        Ждать я устроилась на скале, чтобы во всей красе увидеть старый флион. Мне объяснили, что реаплан достаточно компактен, его можно унести в чемодане, и для разгона он не нуждается во взлетной полосе. Этот вариант устроил меня сразу, только на скале меня внезапно настигло землетрясение. Не то, чтобы мощное стихийное бедствие… но камень подо мной завибрировал, словно в скале пробивалась лава. Я прислушалась. Из пещеры доносились странные звуки, возможно, там шли боевые действия. Неужели на старого Мистера Пукера все-таки был спрос, и Ясо застал вора на месте преступления? Что-то мне подсказывало, что вор не хотел без боя уступить добычу. «Не взять ли мне палку, - подумала я, - и не пойти ли к Ясо на помощь?»
        Я не узнала Мистера Пукера. Ясо тащил его на свет из пещеры за щупальце. Всеми остальными щупальцами Мистер упирался, загребал по камням, цеплялся за выступы пещерного свода. Я решила, что это и есть грабитель из чужого клана. О том, что такое устройство способно летать, я не могла и подумать. Мистер имел осьминожье строение тела с коротенькими отростками и выпученным вверх мясистым животом, внутри которого, при натяжении кожи, была видна пассажирская капсула. В ней могли поместиться от силы полтора человека или один флионер, если его спрессовать. Шкура этого Мистера имела зеленый окрас с оранжевыми пятнами. Характер Мистер Пукер имел необыкновенно строптивый, это было видно издалека.
        Ясо затащил флион на траву и бросил. Мистер Пукер притих. Потом всполошился, сделал рефлекторную попытку удрать и опять затих. Щупальца распластались, между ними натянулись перепонки. С высоты скалы предмет стал напоминать могучий прыщ на теле юной планеты.
        - Спустись, - позвал меня Ясо.
        Я спустилась, не будучи до конца уверенной, что это и есть флион.
        - Только не говори, что он летает, - сомневалась я.
        - Летает, не беспокойся.
        - Ты уверен, что этот Мистер не водоплавающий?
        - Может и плыть. Он молодец.
        Под брюхом Мистера Пукера заработал агрегат - гибрид мясорубки и газонокосилки. Мистер Пукер пополз, оставляя за собой бритый ежик английской лужайки. И чем дальше полз Мистер, тем более устрашающими становились звуки в его утробе.
        - Вездеход какой-то, - предположила я. - Он совсем не аэродинамичный. Не лучше ли его использовать для стрижки газонов?
        - Если ты не хочешь, он может полетать сам, - сказал Ясо. - Только когда Мистер Пукер берет старт, в его камере безопаснее. Там всего три жилы управления, ты справишься.
        - Без тебя я никуда не лечу.
        - Конечно со мной, - согласился Ясо. - Разве мне жить надоело?
        Он встал скалой на пути у Мистера Пукера. Щупальца стали обвивать его ноги, но Ясо не отступил. У меня сложилось впечатление, что Ясо не боялся ничего. Что флионерам в принципе незнакомо чувство страха. С их уровнем биотехники можно себе позволить любой неоправданный риск. Похоже, Мистер Пукер пришел к тому же выводу, а потому перестал стращать Ясо и предпочел его обползти. Ясо наступил на перепонку Мистера.
        - Ты первый, - предложила я.
        - Нет, ты, - он растянул мешок над капсулой.
        Я поскользнулась на влажной коже флиона, словно наступила на огромную живую лягушку. Вряд ли Мистеру понравились мои пробежки по его спине, но деваться было некуда. Когда Ясо затолкался в камеру рядом со мной, ее стенки растянулись, стали совсем прозрачными. Верхний проход сжался до маленького дыхательного отверстия, а снизу стали доноситься гулкие урчания с раскатами кишечной акустической симфонии. Как будто не Мистер Пукер, а великан, выпив цистерну пива, проглотил за ней следом бочку молока.
        - Что-то я не вижу у Мистера Пукера головы, - сказала я. Что если Ясо забыл в пещере эту деталь? Второй раз подвергать себя восстановительной процедуре мне не хотелось. - Должна же быть у флиона голова, хотя бы для координации рефлексов?
        - Тебе надо голову или полет?
        - А разве одно другое не предполагает?
        - Не всегда, - сказал Ясо. - Не у Мистера Пукера.
        - Так не бывает. Для чувства равновесия должен присутствовать хотя бы элементарный нервный центр. Для летающей биомашины это особенно важно.
        - У реаплана важно чувство жопы, - объяснил флионер. - Она у Мистера Пукера присутствует. Настанет момент, и ты убедишься.
        Чтобы успокоить себя, я всю вину свалила на «переводчик». Кто ему задал такой позорный лингвистический набор? Я грешила на наш секторианский словарь, который кроме Миши и Адама никто не брался разнообразить жаргоном. Надо бы по приезду высказать им все, что я думаю о таком баловстве. Как мне понять существо, незнакомое с нашими особенностями общения? А если я упущу что-то важное? Столько злости у меня накопилось на Мишу за время командировки, что я не могла дождаться возвращения. Потом до меня дошло, что за «момент» должен настать для старта реаплана, и наша встреча приняла характер несбыточной мечты.
        Под флионом разрасталось облако зеленого газа. В считанные мгновения оно закрыло поляну, видимость стала нулевой. Потом был пушечный выстрел. Мощная струя придала нам вертикальное ускорение. Мне стало дурно. Ревущий флион, вытянувшись ракетой, набирал высоту. Зеленый туман окутал местность. Газ разрывал сопло стремительными рывками. Ясо поглядел вниз.
        - Три километра всего лишь, - успокоил он меня. - Видишь, жилы синеют. У орбиты они почти черные. Так надо определять высоту.
        Километраж не имел значения. Для начала неплохо было бы выжить. Следующий пушечный выстрел подбросил нас еще на полтора километра. До орбиты я рисковала не дотянуть, но выбросы прекратились. Мы словно замерли на месте, щупальца растопырились, перепонка надулась парашютом. Сквозь нее стал прекрасно виден ландшафт, большую часть которого все еще застилал туман. Я прикинула, что город Минск этот прибор накроет без труда. Не говоря о том, что мне придется оплатить разбитые стекла в радиусе километра.
        - Теперь надо ждать, когда он начнет планировать, - объяснял Ясо, словно готовил меня к экзамену по пилотажу. - Он выберет новую поляну, и будет целиться в нее. Детекторы работают за зеленый цвет, но можно их перенастроить. Какого цвета твоя посадочная площадка на Земле?
        Мистер Пукер стал кружиться в воздухе, а затем сложил щупальца «самолетиком» и взял курс на изумрудное пятно, виднеющееся на горизонте.
        - Эту жилу можно крутить, тогда он сменит направление, - Ясо вырвал из пола что-то посиневшее, и Мистер Пукер снова развернулся парашютом, а потом, нехотя, заложил «крыло» в обратную сторону. - При попутном ветре он пойдет быстрее, - обещал хозяин, а я представляла себе, как, не будь его рядом, скакала бы я сейчас с поляны на поляну, пока у Мистера Пукера не случится запор. Мощность сопла позволяла рассчитывать на кругосветное путешествие.
        Вряд ли моих сил хватило бы на то, чтобы разжать отверстие камеры. Жила маневратора мне не поддалась совсем, а тормоз, с которым, по мнению Ясо, должен был справиться младенец, сдвинулся лишь тогда, когда я изо всех сил уперлась ногами. Флион лениво хлопнул перепонкой.
        - Нет! Так не затормозишь! - Ясо рванул жилу тормоза вверх, и последний, натужный газовый выброс приподнял нас на пару метров. - С такой скоростью никогда не садись на скалу, - сказал он. - Есть запасная камера аварийного взлета.
        - Не трогай камеру, - попросила я. - Давай сядем как-нибудь, если, конечно, на Флио еще осталась экологически чистая зона.
        Ясо искренне не понимал моего разочарования.
        - Среди механических моделей Мистер Пукер самый простой, - предупредил он. - На нейросенсорах тоже летают, но там головой работают. Понимаешь?
        - Понимаю, - согласилась я, дернула жилу и, кажется, нечаянно сорвала запасную камеру.
        Понятно было одно: ни старая, ни новая техника флионеров мне одинаковым образом не светила.
        Каждое новое утро Ясо сидел у гнезда, свесив ноги с обрыва. Колол орехи, сплевывал вниз скорлупу. Впрочем, может, он сидел еще с вечера, но был невидим в темноте. Или я так уставала от впечатлений, что не видела ничего кроме подстилки.
        - Зря сидишь, - обратилась я к нему. - Мое мнение о Мистере Пукере с прошлого раза не изменилось. Я по-прежнему считаю, что старый уважаемый флион заслужил покой в музее родной планеты.
        - Можно клонировать такой же, новый, - ответил Ясо. - Можно в нем кое-что упростить.
        - Характер, например.
        - С этим тоже можно работать…
        - Нет уж, с норовом Мистера Пукера надо не работать, а вырезать, как гнойный аппендицит.
        - Можно и так, - согласился флионер.
        - Предупреждаю, ты зря тратишь время. Либо достань нормальный флион, либо ступай домой. Я скажу отцу, что ты честно меня караулил.
        - Я дома, - ответил Ясо. - Здесь мое гнездо. Где же мне сидеть, пока ты спишь там?
        - Извини. Если так, ты тоже мог бы спать в гнезде. Там полно места.
        - Отец сказал, земляне спариваются с теми, кто спит в их гнезде.
        - Не буду я с тобой спариваться. Много твой отец понимает! Даже не мечтай.
        Ясо удивился. Наверно прежде мнение отца было для него беспрекословной истиной.
        - Отец сказал, вы живете парами, самец и самка в одном гнезде. Что таков ритуал.
        - Твой отец, будучи на Земле, созерцал только малиновый куст, - объяснила я. - Просто мой друг Миша не всегда удачно шутит. Самки с самцами на самом деле живут, как хотят, в любом количестве. В одном гнезде можно увидеть несколько спаривающихся между собой самцов. А я, допустим, со своим братом полжизни прожила в одном гнезде и ни разу не спарилась.
        Ясо перестал жевать орех.
        - Разве так? - удивился он. - Отец сказал, что на Земле спариваются для удовольствия, не думая о будущем.
        - На Земле так поступает только мой друг Миша. Все остальные земляне думают о будущем. Просто не имеют возможности влиять на генофонд потомства, как это делаете вы. Поэтому руководствуются удовольствием, подбирая пару.
        - Конечно, - согласился молодой флионер, - разве можно получать удовольствие, не думая о будущем? - и впал в прежнее состояние снисходительного равнодушия.
        Мой новый флион был похож на мыльный пузырь. Он переливался радужной оболочкой, висел над мятой поляной, дергался в воздухе. Ясо исполнял внутри пузыря танец папуаса. Ему не хватало только копья, а я не могла дождаться, когда он, наконец, сядет и объяснит мне суть происходящего. Где-то мне уже встречалась похожая картина, я старалась вспомнить, где именно. Лишние телодвижения отвлекали от мысли.
        - Если догадаешься, как работает сфероплан, научу управлять, - пообещал Ясо.
        Оболочки шара вокруг него стали таять одна за другой, исчезать в кольце, висящем у него на поясе. Ладони искрили электрическим полем. Ясо прикладывал их к траве, чтобы спустить заряд, а я думала об одном: отдаст или не отдаст? Возвращаться в Секториум без флиона было глупо. Тем более что сфероплан целиком помещался в портфеле.
        - Дай, попробую…
        - Он сложный для равновесия, - предупредил Ясо.
        - Договоримся так: если я минуту продержусь в воздухе внутри этой штуки, ты объясняешь, по какому принципу он работает, и я забираю его на Землю.
        Ясо улыбнулся, но возражать не стал. Напротив, он предвкушал увлекательное зрелище и не пытался скрыть скепсис, застегивая на мне пояс.
        - Подпрыгни выше, - посоветовал он, - пока еще можешь это сделать.
        Пояс треснул меня током и стал раздувать сферы: одну, вторую, третью. Электрические заряды разбежались по мне во все стороны, волосы встали дыбом на всю длину, возник эффект невесомости, который не позволил мне подпрыгнуть, даже удержаться в вертикальном положении не позволил. Кувыркаясь, я зацепила рукой стенку внутренней сферы. Флион дернулся, и началось. Каждое новое прикосновение к оболочке кидало меня по траве во все стороны горизонта. Шар катался, вертелся волчком, зарывался в грунт, издавал отвратительный звон, но подниматься не желал ни в какую. Мои пляски внутри были похожи на предсмертные конвульсии. Покувыркавшись минуту, я выбилась из сил, но не смогла понять принцип движения этого аппарата.
        - Будешь долго учиться, - сделал вывод Ясо, освобождая меня от наэлектризовавшегося кольца.
        - У вас на Флио ненормальная геофизика, - возмутилась я. - Могу поспорить, что у нас эта штука летать не будет, но не могу объяснить почему.
        - Потому что не поедет на Землю, - объяснил флионер.
        - Конечно, не поедет. Я просила летательный аппарат, а не кувыркательный.
        - Сфероплан делает выброс вакуумного поля. Ты ударяешь по оболочке, тогда на внешнем контуре образуется мешок разреженного пространства, который втягивает флион. Тогда он летит. А ты все время бьешь вниз.
        - Потому что все время падаю.
        - Чтобы упасть, надо сначала подняться.
        Волосы продолжали торчать во все стороны, как наглядное доказательство моей несостоятельности овладеть машиной. Я хотела пригладить их, но получила разряд в глаз. Ясо был спокоен, он обстоятельно паковал агрегат в футляр. Еще один экзамен флиопилотажа мною был успешно провален.
        - Поищи, пожалуйста, что-нибудь, способное летать на Земле, - попросила я.
        - Трудно выполнить эту просьбу.
        - Попробуй.
        - Очень трудно выполнить. Ты не знаешь ветра, не умеешь работать магнитом, не держишь равновесие, дуреешь от высоты и не тянешь жилу. А главное, не любишь учиться.
        - Люблю!
        - Нет, я понял твою суть. Ты хочешь всегда багажировать.
        Однажды Ясо принес дельтаплан. Он был мелкий, тяжелый, размах крыла варьировался рычагом над местом пилота. Все сидение - два жестких стаканчика для колен. Флионеры не пристегивались, не одевали шлема, но это был дельтаплан. Он взлетал с равнины без разгона, уловив подходящий порыв, развивал хорошую скорость в падении. На нем можно было сделать мертвую петлю. Кожаные крылья напоминали перепонки летучей мыши. Я не рискнула.
        - Ты не поверишь, но на Земле есть точно такие, - сказала я. - Мне бы что-нибудь особенное, необычное…
        С тех пор ежедневно в любую погоду, без праздников и выходных, мы выходили на поиски, и за день успевали замучить, в среднем, по два флиона. Среди них не было ничего принципиально нового, тем более, пригодного для использования в инопланетных условиях. Ясо показал мне ботаническую коллекцию, которую его предки собирали по Вселенной; учились выращивать аналоги на Флио, и сами учились у «аналогов» приемам воздухоплавания. Мы тоже учились. Испытывали аэродинамику «летучего мака» - зеленого волдыря, напоминающего формой маковую «коробочку». В условиях родной среды, стенки семенной коробки начинали сокращаться от тектонических подвижек. Его семена могли прорасти только в глубоком грунте. Поэтому растение не упускало возможность, когда по соседству возникали трещины планетарной коры. Если сильно топнуть ногой рядом с грядкой, его семена разлетались фонтаном на десятки метров вокруг.
        Мы осматривали лиану с семенами, имеющими форму универсального крыла. Я узнала, что спородинамика, наука о способах полета семян, является для флионеров азбукой. От внешней формы до внутренней мотивации, она подлежит доскональному изучению начинающих пилотов. Я видела нору гриба-флиона, растения, питающегося грунтовыми микроэлементами. Двигаясь в почве, оно оставляло за собою норы, в норах скапливался газ из отходов жизнедеятельности организма. Этот газ, при нужной концентрации обладал способностью выстрелить гриб из норы и сбить с ног взрослого флионера. Мы назвали его миной-флионом.
        Мы трогали паруса из плесени, вырастающей на камнях, которые, надуваясь, взлетали как дирижабли. Некоторые из них могли таскать пудовые валуны. Другие отрывались, уходили высоко в атмосферу и там лопались с грохотом, опадали лохмотьями на грунт. Но дирижабли люди научились делать сами, не имея природного аналога. Чем ближе я знакомилась с разнообразием местного флиопарка, тем больше уважала человечество, тем сильнее скучала по дому. Теперь я понимала инопланетян, которые, не раздумывая, расстались с комфортом, чтобы иметь возможность с близкого расстояния наблюдать нас. Наверно, им рассказали, до чего додумались земляне на пути к техническому прогрессу. Наверно, инопланетяне не поверили. Наверно, они решили, что это сказки, как когда-то сказкой считали флион, но мы ни в чем не отстали от фронов.
        Когда Ясо подлетел ко мне на флионе, похожем на растрепанное мочало, я вспомнила ковер-самолет. И по тому, как независимо мочало вело себя в воздухе, и по тому, как не желало садиться на скалу, где я коротала время в ожиданиях.
        - Никогда не догадаешься, почему он летит! - заявил Ясо.
        Ломать голову не имело смысла. Понятно, что физическое объяснение феномена есть, иначе не стоит верить глазам.
        - Можно ли эту штуку выровнять в гладкий ковер? - спросила я в ответ. - Чтобы летать на нем лежа и управлять голосом.
        - Можно, - неожиданно ответил Ясо, и мое сердце, снова затрепетало от предвкушения. - Только лежа неудобно, все время будешь переворачиваться и падать.
        - А на Земле?
        - Ага! Я знаю флион, который точно полетит на Земле.
        - Уверен?
        - Конечно. Он летит даже в космосе.
        - Не может быть.
        - Для тебя - не может, - согласился он. - Тот флион отец брать запретил.
        - Мы не будем брать. Только посмотрим.
        - Посмотрим? - Ясо немного поразмыслил. - Посмотрим, если угадаешь, как летит алгоплан, - он указал на серую массу, придавленную ногой к камню.
        - Он летит на передозировке алгония в тканях, - сказала я. - Этот материал не подвержен гравитации. Вот он и летит.
        Ясо уставился на меня, как на невиданную доселе аэродинамическую конструкцию.
        - Отец говорил тебе про алгоний?
        - У нас на Земле с древних времен летают на коврах-самолетах.
        - Ну, да?
        - Честное слово! Спроси у отца, если не веришь. Могу тебе книжку прислать. Там алгопланы на любой фасон… с выкройкой. Между прочим, земляне на них летают лежа и не падают.
        Черной ночью небо над Флио-Мегаполисом озарил огненный шар Агломерата. Я увидела явление, известное в астрономии как частичное затмение, когда небесное тело появляется на фоне более крупного тела. Мне показалось, что это орбитальная станция так снизилась, что оставила круглую тень на спутнике планеты. Но у «станции» неожиданно выросли уши, а затем массивные плечи наехали на оранжевое пятно.
        - Иди за мной осторожно, - услышала я над собой голос Ясо. Его рука потянулась ко мне и пристегнула к поясу фал с карабином. - Если упадешь в пропасть, не кричи, - предупредил он, и его тень удалилась с диска Агломерата.
        Веревка натянулась, гнездо заскрипело, скала закачалась. Я выбралась из укрытия, соскользнула с края пропасти, повисла на поясе и вспомнила про обет тишины. Интуиция подсказывала, что лучше не двигаться, не просить о помощи, не напоминать о себе. Было бы совсем хорошо, если б Ясо догадался пристегнуть меня к своей спине, как рюкзак, но флионер все делал правильно: он замерял глубины свежих расщелин моим телом, раскачивающимся на длинной веревке, и таким образом прокладывал оптимальный маршрут. Ветер залег на дне ущелья, сверху сыпалась каменная крошка, вокруг были отвесные стены, я вспоминала молитву.
        Ясо отстегнул меня от карабина на уступе. Скала гудела под ногами, кровь стыла в жилах, пленки тумана закрывали поляну, вползали в расщелины, скалы торчали из белого океана, которому не было видно конца.
        - Начинается землетрясение, - сказал Ясо. - Нас не увидят, если быстро туда и обратно.
        «Стакан» поднялся над облаком, в котором утопали вершины гор. Мы отправились на юг и почти достигли границы земель клана, когда краешек солнца приподнялся над восточным горизонтом.
        Каньон я узнала издалека. Этот гигантский разлом в планетарной коре, ярко рыжего цвета, был виден с орбиты. Вблизи он представлял собой пропасть, края которой расходились на десятки километров, а дно не просматривалось из-за постоянных сумерек на глубине. Мы снова погрузились в ночь. Колокол снижался в каньон, а я представляла себе, как волна землетрясения докатится сюда от северных широт и захлопнет нас, как мух в саквояже. Внизу блестела вода и когда, наконец, мы достигли глинистого берега, «стакан» соскользнул, опрокинулся, и Ясо пришлось вручную ставить его вертикально.
        Сначала не было видно ничего, но, когда утренний свет пропитал подземелье, на стенах каньона проявилось несколько белесых продолговатых предметов, формой напоминающих личинки насекомых, размером не уступающих стервятнику-флиону. Их прозрачные головы опускались к воде, а множество острых лапок впивалось в мягкую породу. Флионы шевелились, их лапки беспорядочно двигались, словно боялись оторваться от расщелины.
        - Алгопланы? - спросила я.
        - Никто не знает, как летит алгоплан. Он летит, как хочет. Но если пилот может управлять флионом, он летит, как хочет пилот.
        - Почему они такие страшные?
        - Алгопланы опасны. Отец сам на них не летает.
        - А ты?
        - Я могу, - похвастал Ясо. - Я летал вон на том, - он не без гордости указал на самый крупный личиноподобный объект.
        - Там нет жил?
        - Там нет управления, кроме головы пилота. Не веришь, посмотри.
        - Значит, и я смогу полететь?
        - Полететь - да, а приземлиться - навряд ли.
        - Договорились. Я взлетаю, а ты сажаешь.
        Ясо засомневался.
        - Хоть раз в жизни позволь мне взлететь. Хоть на чем-нибудь. Хоть невысоко. Если нас увидят со станции, я скажу, что сама во всем виновата.
        - Не увидят, - успокоил Ясо. - Алгоплан невидим радару.
        Он подобрался к «голове» флиона и разорвал оболочку. Снаружи кабина была похожа на двухкамерный пузырь, изнутри - на малый вертолет, лишенный панелей управления. Мы разместились напротив друг друга. Ясо стал медитировать. Флион зашевелился активнее. Разорванная оболочка слиплась, загерметизировала нас в отсеке и образовала рубец. Я осмотрелась: никаких приборов не было и в помине. Ясо углублялся в медитацию. «Личина» то отпускала лапки, то снова впивалась ими в стену каньона.
        - Не получается, - наконец-то признал пилот и собрался закончить безнадежное мероприятие, но в тот же момент флион, отцепившись от стены, стал подниматься вверх. Мы воспарили над змеевидным озером и устремились к лучам восходящего солнца.
        Ясо ушел в себя. Я не успевала смотреть по сторонам. Вокруг мелькали то стены каньона, то небо, то темные воды озера. Нас переворачивало. Флион изгибался. Перегрузок не чувствовалось совсем. Тишина стояла вокруг. Среди этой тишины я услышала спокойный голос пилота:
        - Выйдем на равнину, прыгай в траву.
        - Что? - удивилась я.
        - Выйдем из каньона, разрывай оболочку и прыгай. Потом объясню.
        - Нет, объясни сейчас.
        Солнце заиграло в воздушных пузырьках. Мы поднялись над пропастью. Край земли, покрытый травой, в секунду пронесся мимо, рванулся вниз, вверх, вбок и оказался от меня в десятке метров. Флион шел в небо со скоростью воздушного пузыря со дна стакана.
        - Прыгай вниз! - крикнул Ясо и разорвал оболочку.
        - Нет!
        - Прыгай, а то будет поздно! Прыгай, если хочешь жить!
        Я вцепилась в мякоть флиона. Щель слиплась. Ясо сжал кулаки и зажмурился.
        - Не пугай меня! Объясни, в чем дело?
        - Прыгай вниз, - повторил он, - пока еще не поздно. Я найду твое тело, на станции его восстановят.
        - Извини, не могу. Прыгай сам.
        - Ты не посадишь флион. Мы оба погибнем.
        - Не надо меня разыгрывать! Лучше разворачивайся!
        - Я не управляю флионом.
        - А кто управляет?
        - Он идет сам. Он уйдет в космос, и радары нас не найдут, пока мы в теле флиона. Если ты прыгнешь вниз, я смогу его посадить.
        - Но у меня нет парашюта. Давай вместе?
        - Мы разобьемся вместе. В южных землях нас не увидят. Я сам найду твое тело. Его можно будет восстановить.
        - Лучше попробуй приземлить эту хреновину! Ты же смог взлететь!
        - Не я, - нервничал Ясо. - Машина сама поднялась и идет в космос.
        Действительно, мы уже преодолели внушительное расстояние от грунта и продолжали набирать высоту.
        - Попробуй, Ясо! Еще раз попробуй!
        - Нельзя. Ты алгоник, как отец. При тебе матричный узел не управляется, - в его интонациях стала появляться обреченность. - Все. Зачем ты смотришь вниз. Прыгать поздно.
        Космос накрывал нас черным куполом. Флио-Мегаполис утопал в свете, линия горизонта приобретала округлость.
        - Ты же из Хартии! Почему я не подумал?! - казнил себя Ясо. - Пока ты в теле флиона, он нейтрален.
        - А если выйду за оболочку?
        - Сгоришь в атмосфере. Я посажу флион, а ты сгоришь.
        - Неужели здесь нет поисковых маяков? Если алгопланы выходят за орбиту, должны быть какие-то меры безопасности!
        Ясо молчал. Алгоплан раздуло в верхних слоях атмосферы. Его движения стали плавными. Он перестал напоминать личинку, принял вид бесформенной губки.
        - Воздуха в порах много, - сказал Ясо. - Но если нас не прибьет к планете, он когда-нибудь кончится.
        Мы сидели в оцепенении. Флион несло в космос. В обозримом пространстве не было объекта, с которого нас можно было заметить, взглянув в иллюминатор. Иллюминаторов на флионерской технике не делали отродясь. Чем дальше уходил геоид, тем меньше оставалось надежды.
        - Ты считаешь, что я алгоник? - дошло до меня. - Ты уверен, что именно я?..
        Меня посетила мысль, которая заставила забыть о нелепом положении. Лихие полеты на флиопланах отошли на второй план. Я поняла, что на орбите Флио мне делать нечего. Мне нечего было делать ни на станции, ни на Мегаполисе; вся поездка показалась чудовищным заблуждением.
        - Ясо, мне надо вернуться на Землю! Произошла ошибка. Если я не вернусь… Как бы тебе объяснить? Там, на Земле, я предложила глупую гипотезу и почти доказала ее. Теперь, если я не вернусь, случится ужасное.
        Задумчивый флионер поглядел на меня желтым глазом.
        - Уже случилось, - заметил он.
        - Нет, нет! Если я не вернусь, все будет гораздо хуже…Ты уверен, что земляне не являются потомками фронов, как вы?
        - Я не знаю, кто такие земляне.
        - И не узнаешь. Ясо, если я сейчас же не вернусь, о землянах никто никогда не узнает.
        - На твоей планете прекратится жизнь? - не понял флионер.
        - Вот именно. Что если я выйду в открытый космос? Ты найдешь меня? Вы сможете меня вытащить с того света? Ясо, решай! Если так можно сделать…
        - Ты делала так раньше? - спросил он, и я оробела, потому что поняла: теперь придется. - Ты действительно сделаешь так?
        - Да, только быстро. Не дай мне времени передумать, лучше объясни, как вести себя…
        - Никак, только разорви оболочку, - Ясо стал герметизироваться в своей половине отсека, стягивать отверстие люка, пока я не осталась одна со всей сумасшедшей идеей. - Выдохни из легких воздух, - советовал он, голос звучал все глуше и дальше, - закрой глаза…
        - Ясо, - спросила я на прощание. - Я умру сразу?
        Мне запомнился хлопок лопнувшей оболочки. В следующий момент я трогала руками космос. Никакой он не холодный. Проще говоря, замерзнуть я не успела.
        Когда-нибудь мне следовало догадаться, почему ни Вега, ни Адам, ни сам Птицелов ни словом не обмолвились, что мой вариант информала называется «алгоник». Несмотря на то, что происхождение информала никогда не было секретом. Не проболтался даже словоохотливый Миша, почти двоюродный брат. Мне стоило задуматься над тем, что способность нейтрализовать чужие матрицы уже есть порок слэпового фона, а осознание этого порока усугубляет и без того неустойчивое состояние обладателя. Мне не на пользу было знать, что люди с такими странностями не способны к телепатическому контакту, потому что информация, поступающая таким образом в их сознание, не имеет стойкого дешифратора. По той же причине информал-алгоник почти не поддается гипнозу, внушению, кодированию. О таком свойстве собственного организма я сама бы не заподозрила. Стоило Мише или Алене сказать уверенным тоном любую глупость, я начинала верить. Правда, недолго. Сомневаться меня научила жизнь. Главное, что алгоники-информалы для адаптации в окружающем мире используют собственные ментальные клише, минуя общепринятые. По этой причине они, должно быть,
плохо учатся в школах, но если уж берутся с интересом за какой-то отдельный предмет, то видят его в ракурсах, недоступных большинству, и это помогает им становиться ценными профессионалами. Что да, то да. Если я что и способна усвоить, от арифметики до теории относительности, то исключительно благодаря своим собственным приемам, не похожим на формулировки в учебниках. Притом что все науки мне были одинаково безразличны, и ярким специалистом ни в какой области стать не пришлось.
        Не могу сказать, что изучение алгонических проявлений Вселенной увлекло меня больше, чем история или физкультура. Также не стану утверждать, что под влиянием Секториума эта тема сделалась для меня такой же неприлично позорной, как уфология для Академии Наук. Я знаю кое-что о своих «прототипах», как любой член-корреспондент наверняка осведомлен о летающих «тарелках». Но цивилизации 4-го ключа для наших сигов являются такой же химерой, как для ученых-землян зеленые человечки из космоса.
        Алгоники, тем не менее, закрывают собой брешь в категории видов именно там, где цивилизацией быть максимально неудобно: на стыке материи и антиматерии. По этой причине они относятся к так называемым, «неустойчивым расам», также как мы относимся к «гуманоидам», а «белые» - к «субгармоналам».
        Упоминания об алгониках содержат хроники нескольких древнейших архивов. Эти твари описаны, как эфирные субстанции, неуловимые для приборов, которыми пользуются расы 1 - 2 ключа. Эти существа, по свидетельству очевидцев, копируют любую флору и фауну, не имея собственных устойчивых форм. Их можно обнаружить, как теневое свечение на фоне неярких, ровных предметов. Для контакта с гуманоидами они используют приемы, которые вызывают психическое расстройство контактера. Точнее сказать, прямой контакт возможен только в состоянии психического расстройства. В тех же хрониках были запечатлены сами алгоники: небольшие дымчатые мешочки, похожие на скорчившихся человечков с очень большими головами и недоразвитыми конечностями. Они висели на фоне белого диска в вечерний час. Диск занимал большой процент площади горизонта. Всего «мешочков» насчитывалось около сотни. Те, что оказались за контуром, не были видны. Да и на фоне были видны лишь те, кто чуть-чуть шевелился. Эта запись считается самой подробной видеохроникой. Для энтузиастов она стала бесценной реликвией. Для всех остальных - пример того, как можно
изощренно и безнаказанно дурачить общественность на протяжении миллиардов лет.
        На всякий случай, алгоники были вписаны в общий каталог цивилизаций, в категорию «вояжеров», с пометкой ключа 4(-4). На этом минусе стоит остановиться подробней. Дело в том, что физическая природа этих существ состоит и чистейшей антиматерии (-4), которая обладает свойством иногда создавать впечатление объектов реального мира. Также как материальное тело гуманоида в определенных условиях обнаруживает признаки антиматерии. Речь идет о мельчайших субъектах микромира, способных появляться и исчезать, удивляя ученых-физиков. Ниже алгоника в категории рас градации нет. Ближе алгоников к этому пограничному состоянию материи тоже ничего не замечено. Все, что вышло за пределы материального мироздания, называется алгонимом. С этим веществом ассоциируется четность (симметричность) природы бытия: общая масса алгония Вселенной примерно равна общей массе реальной материи. Общее количество вещества, соответственно, адекватно антивеществу. И если данный «симметрический» способ мышления пустить на самотек, почему бы ни предположить зеркальные цивилизации, т. е. существование разумной жизни в недоступной нам
природе пространства? Так рассуждают аналитики. Практики рассуждают проще: «Цивилизация развивается ступенеобразно, - рассуждают они, - каждая новая ступень имеет свой уровень мышления и бытия. Зачем совершенствовать колесо, если мы давно летаем на реактивных устройствах? Кто вспомнит о шаманах, когда машины научатся оперировать матричными программами и редактировать будущее. Цивилизация алгоников только тем и отличается от остальных, - утверждают практики, - что, совершая движение вверх, забыла выполнить ступенеобразный маневр и пролетела, как фанера над Парижем, мимо всех удовольствий прогресса, сохранив в себе первозданную квинтэссенцию разумного существования».
        Алгонические цивилизации казались таким абсурдом, что не каждый ученый был способен признать их «де-юре». Как и алгоническая материя, которой пропитан реальный космос, казалось бы, существует только в рассуждениях о симметрии мироздания. Исследователи удивляются, если сгустки этого «теоретического» вещества, называемого биоплазмой, вдруг обнаруживаются в естественных планетах, и начинают реально влиять на соседние объекты. Например, парализуют каналы связи на транспортных магистралях. Растворяют и разжижают матричные узлы на микросхемах тонких приборов. Планету, смердящую алгонием, приходится изолировать оболочкой, а каналы выброса затыкать особыми пробками. Но, сделав это, ученые все равно не верят догадкам. «Истина должна быть полной и абсолютной, - утверждают они. - А теория алгонических цивилизаций состоит из сплошных домыслов и допущений. Соответственно, и алгоники-информалы - категория сомнительная, возможно, недостойная науки. А если нечто подобное наблюдается в природе, живет и чувствует себя некомфортно, лучше ему не знать о причине своего недуга». Возможно, только в этом они и правы.
        От стола меня отодрали. Я не собиралась вставать. Даже не думала, что мне удастся удержаться на ногах. Я догадывалась, что произошло что-то страшное, но не могла вспомнить подробностей последнего года. Тело было покрыто серыми пятнами. На щиколотках и запястьях имелись сильные повреждения. Я искала, во что завернуться, и вдруг с ужасом вспомнила, что нахожусь на Флио.
        Мне помогли выйти в вестибюль и сесть на пол. Я не смогла разглядеть лица того, кто сделал это, близкие предметы расплывались. Существо проявило трогательную заботу, поставив рядом корзину с фрагментами клоновых скелетов, которые я узнала на ощупь. Ясно было одно: я достаточно жива, чтобы покинуть медицинский стол, и не представляю большого интереса, чтобы лечиться дальше от серых пятен, внезапной близорукости, головокружения, боли в костях, онемения в конечностях, тяжести в области сердца. Список можно было продолжить, но тот, кто выставил меня из лаборатории, решил, что сгодится и так, что клоновые кости, в крайнем случае, меня утешат, потому что являются моей любимой игрушкой. Может быть, это были мои кости? Зрение сфокусировалось на близком объекте: «Нет, - решила я, - не похоже. Слишком белые. Мой скелет наверняка отдает желтизной». Я нечаянно опрокинула корзину. «Конструктор» рассыпался по вестибюлю. Рядом остановились две ноги. Наверно, для того, чтобы зафиксировать проблески интеллекта. Я не просто собирала кости, я делала нового человечка рядом с собой в строго анатомической
последовательности. Он должен был стать моим товарищем в беде, чтобы, глядя в его незрячие глазницы, я чувствовала, что кому-то хуже, чем мне, и знала, что не все потеряно. Еще одна пара ног задержалась рядом. Надо мной завязалась беседа. Смутное чувство подсказывало, что я снова начинаю сходить с ума. Вхожу в блаженное состояние овоща, потому что перестаю соображать.
        Две пары ног продолжали стоять рядом. Мой отрешенный взгляд вскарабкался по подолу и засвидетельствовал образ Птицелова-старшего. Цепляясь за его тканый наряд, я стала совершать восхождение. Почему-то мне захотелось обнять его, но, когда до шеи остался один рывок, расхотелось. То ли я сослепу обозналась, то ли произошел сдвиг восприятия, позволивший мне увидеть знакомые черты в незнакомце. Что-то чужое было в облике Птицелова, прежде не присущее ему. Да и с моей стороны таких фамильярных манер прежде не наблюдалось.
        - Это Кумо, - сказал стоящий рядом, и я узнала Ясо. - Ты поняла? Кумо, мой старший брат. Смотри, - обратился он к Кумо, - она поняла.
        Кумо иначе истолковал мой бросок вверх по его мантии:
        - Она хочет накрыться. Она мерзнет, - сказал он. - Меня опять усадили на пол. Сверху опустилось пончо с дыркой для головы. Под тяжестью в глазах поплыло. Поплыли и ноги, стоящие напротив. Вскоре они зафиксировались в горизонтальной позиции.
        - Надо же, упала, - удивился Ясо, и стал меня поднять.
        - Пусть так будет, - остановил его брат.
        - Она поняла, - настаивал Ясо. - Она понимает то, что мы говорим без «переводчика».
        - Она не может. Посмотри, «переводчик» наверняка провалился в ухо.
        Ясо посветил мне в ухо фонариком и пощупал пальцем.
        - Может. С ней так бывает.
        Кумо склонился надо мной и поглядел в глаза точно, как отец.
        - Она ничего не понимает. Пусть лежит здесь. На Флио ее не пускай.
        Они пошли. Я схватила Кумо за подол и проехалась за ним на спине по глянцевому полу.
        - Это еще что? - удивился он.
        - Я же говорил, - обрадовался Ясо. - Понимает.
        Новая жизнь началась. С каждым днем я чувствовала себя лучше, видела дальше, чем надо и понимала все, что происходит вокруг, но не могла собраться, чтобы принять в этом участие. Братья Ясо и Кумо считали себя непревзойденными специалистами по оживлению мертвецов. Возможно, мой случай служил для них тренировкой. А может, проще: они напортачили и теперь пытались исправить ошибки. Кумо все время старался меня разговорить. Неудачи приводили его в отчаяние. Ясо утверждал, что ситуация не так плоха, как выглядит со стороны. Мысленно, я была на его стороне.
        - Когда отец привез ее, она говорила? - спросил Кумо.
        - Точно, говорила.
        - Что она говорила?
        Я понимала все, но процесс ответа тормозился где-то на подсознании. Пошевелить языком было невозможно, отсутствовал какой-то связующий момент. Наверняка, братья что-то потеряли, собирая меня по частям. Чем яростнее они старались, тем больше я укреплялась в догадке, что кому-то сильно влетит, когда папочка вернется. Я даже знала, кому. Но однажды у них все получилось. Кумо, выходя на террасу, сунул мне вместо костей баночку со стекляшками. Без игрушки он меня не оставлял, но эта была самая приятная. Я давно присмотрела ее, но не решилась взять. И тут игрушка сама пришла ко мне в руки. Стекляшки меняли цвет, светились в сумерках, магнитились друг к дружке.
        - Мерси боку, - сказала я, и «переводчик» на ухе Кумо-Птицелова радостно транслировал эту фразу, прикладывая ее к матрицам известных языков.
        Флио я больше не видела. Последние недели пришлось коротать на станции. Последние, самые длинные, как листочки отрывного календаря до каникул. Я рассчитывала успеть на Землю к новогодним праздниками и скучала по снегу. А мои конечности понемногу отходили от отеков, становились пятнистыми, словно вынутыми из могилы. Ясо обещал, что в течение года все восстановится, но я не собиралась ждать год, и растирала их кусочками льда.
        - Через месяц, - успокоил меня Його, делая последний медосмотр. - Если не задержит Магистраль.
        Его лицо казалось усталым. Похоже, он не был уверен, что мой визит на Флио удался, но мне захотелось запомнить его таким. Запомнить сейчас, словно в новой жизни для него уже не было места.
        - Ты сделаешь для меня флион?
        - Сделаю, - пообещал Птицелов. - И ты сделаешь подарок для меня.
        - Что ты хочешь?
        Його подошел и стал говорить совсем тихо:
        - Я вырастил четырех сыновей, - сказал он.
        - Знаю, что ты многодетный папа. И что же?
        - Чувствую силы вырастить пятого.
        - Рада за тебя.
        - Хочу, чтобы он был твоим сыном.
        - Ты серьезно? Нет, Його, я…
        - Надо твое согласие. Я сам выращу… Он не побеспокоит.
        - Його, ты не понял. Я морально к этому не готова.
        - Тебе не нужно готовиться.
        - Я говорю «нет»! Ты понимаешь? - взгляд Птицелова померк. - Если б ты дал мне время обдумать. Я не готова иметь детей. Не имеет значения, сколько это потребует участия и беспокойства. И кто будет воспитывать также неважно. Я просто морально к этому не готова. Ты понял?
        Його понял и не скрыл разочарования.
        - Ты огорчила меня, - сказал он, прощаясь.
        - Прости, я не хотела тебя огорчить.
        Глава 22. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
        И самое главное об информалах-алгониках: это такие существа, которым нигде на свете нет уюта. Они чувствуют себя комфортно только в обществе себе подобных, в среде, насыщенной алгонием или в состоянии летаргического сна. Что они понимают, теоретики?! Разве хартианские «сны» в обществе себе подобных могут сравниться с удовольствием вернуться домой? Как я боялась, что окажусь в пустом городе, в котором не ходит транспорт, и люди не высовываются из квартир, потому что компьютерная сеть избавила их от такой нужды. Как я утешала себя, что этого не может быть. Что за год Земля не могла измениться. Но когда Лунная База приняла меня в отсек, я почувствовала запах дома, словно никуда не уезжала.
        Меня и встретили соответственно, словно я отлучилась из офиса на полчаса. Индер опять вскрыл капсулу, не проверив, кто в ней сидит, и опять удивился, что это я, а не Вега. В офисе было пустынно.
        - Какое сегодня число? - спросила я.
        Индер поднял глаза на календарь.
        - Вот это, - его палец уткнулся в двадцатое октября.
        - Где все?
        - Где-то здесь, - он огляделся, словно придремал на минуту, а за это время секториане разбежались. - Хартия нас не предупредила. Я опять не подготовился к твоему карантину.
        Контора и впрямь подозрительно обезлюдела. Со времени моего отъезда не изменилось почти ничего, только мебель переехала из одного угла в другой, только жалюзи появились на всех окнах и стенах, а в коридоре был постелен новый палас. Однако ощущение в этих стенах было таким, словно я пропустила что-то важное и теперь уже не в команде, а в лучшем случае, в статусе почетного наблюдателя.
        - Индер, я, собственно, вернулась! - напомнила я.
        - Хорошо, - ответил Индер и сел раскладывать пасьянс. - Две недели не пить, не курить, соблюдать диету и каждый день проходить медосмотр.
        - Так начинай меня медосматривать!
        - Давай завтра, - предложил он. - А сейчас отдохни.
        Свой модуль я не узнала совсем. Каскад был отключен, вода спущена, на дне бассейна стояла чистящая машина, от нее тянулся шнур и пропадал в дебрях разросшегося кустарника. Все двери были открыты, все коврики скатаны, пледы и подушки убраны, посуда спрятана. Только вентиляция под потолком сухо и заунывно гудела в полумраке. Словно мое обиталище подверглось генеральной уборке накануне капитального ремонта. Что-то ужасающее было в этом запустении, и я решила подняться наверх.
        Вот уж где меня ожидал полный паралич восприятия. Словно лифт по ошибке выбросил меня в чужой дом. Ничего общего с тем убогим пристанищем для Мишиных гетер. Крышка подвала теперь открывалась педалью с пружиной и состояла из цельной дубовой доски. Пол был перестелен весь, стены оштукатурены, потолок уже не провисал, а сиял белизной под светом новой люстры. На стенах появились шкуры и рога, скрещенные шашки и охотничьи кинжалы. Вместо моей простенькой мебели стоял вполне приличный гарнитур, музыкальный центр с колонками высотой в шкаф. Вместо печи - камин с кованой решеткой, а в кухне я обнаружила новую плиту, холодильник, последнюю модель электрочайника, два яблока и полный евродизайн. Двери и окна были открыты нараспашку. Тянуло дымом, словно камин топился по-черному. Я вышла в палисад и не узнала свой дом снаружи. Вместо дырявой жести на нем был шифер, а вместо бревенчатых стен - кладка из рыжего кирпича. Дымом тянуло и на улице. В сумерках, прохладным октябрьским днем, когда улицы завалены опавшей листвой, мой двор был вылизан граблями. Небо было чистым и высоким. Если бы час назад я взглянула
на Землю в телескоп Лунной Базы, ни за что бы не узнала крышу собственного дома.
        В глубине двора, за побеленными стволами деревьев дымил костер. У костра возилась фигура в кепке и телогрейке, сгребая остатки листьев. Фигура кидала их в тлеющий огонь с подветренной стороны, но дым перекатывался с боку на бок.
        - Миша!!!
        Фигура вынырнула из дыма, застыла, увидев меня на пороге.
        - Ты?! - крикнул он. - Вернулась? Неужели вернулась?
        Странная мысль посетила меня. Глупая мысль о том, что это и есть мой жизненный апогей. Что ничего лучшего со мной уже не произойдет. Что все, о чем мечталось, достигнуто в эту минуту. Ко мне шел именно тот человек, которого мне действительно хотелось обнять. Я почти решила: дождусь очередного предложения и выйду замуж. Пусть пеняет на себя. Сделаю это, раз ему так хочется. Но в объятиях Мишиной копченой телогрейки я отрезвела. «Пока сойдут серые пятна, - решила я, - сто раз успею передумать. Глупости надо делать либо с ходу, либо не делать совсем».
        Миша выпустил меня, взяв честное слово, что я не «фазан», не проекция и не привидение. На всякий случай, он закрыл окна, чтобы меня не сдуло сквозняком, и положил в камин дров. Я не испарилась.
        - Сейчас сварю какао, - сказал он.
        - Я же в карантине.
        - А я сварю такое какао, что ты забудешь про карантин! Меня научили: берутся две ложки сухого молока, две сахара, одну какао… главное, как следует размешать…
        - Перед Индером неудобно.
        - Знаешь, куда пошли своего Индера… - шепнул он мне на ухо и отправился ставить чайник. - Нет! Этого не может быть! - кричал Миша из кухни. - Я ждал тебя не раньше декабря. Хорошо, что успел закончить ремонт.
        - Я не узнала своей хижины!
        - Серьезно? Я сам не узнал, когда вывез мусор. Полный самосвал с горкой! - кричал он еще громче. - Как чувствовал, что ты едешь. Нам сказали, что капсула сошла на Магистраль. Мы решили, что это консультанты. Я сразу сказал: «Ирка гремит костями!» Я же чувствовал! Сказал, а сам не поверил. А это ты! Вот, дела!
        При упоминании о капсулах, я решила переместиться на кухню, чтобы вся улица не оказалась в курсе наших дел.
        - Что за консультанты?
        - Да ты отдышись! Хватит проблем и на твою голову. Сегодня гуляем. Ни слова о работе, - он вынул из буфета две керамические чашки, которых тоже в верхнем доме прежде не водилось. В глубине стола мелькнули тефлоновые кастрюли, упаковка от импортных фужеров.
        - Твой модуль совсем разбурили, - предположила я, - и ты решил обосноваться здесь?
        - Зачем зря добру пропадать? Тебя нет. Только коты по огороду шастают. Я решил, тебе будет приятно: я сверху - ты снизу. Классическая позиция!
        Чем больше Миша меня убеждал, тем больше я укреплялась в подозрении, что вся эта деятельность не про мою честь, что я опять свалилась некстати, а хуже всего, что Миша, который всегда был откровенен со мной до пошлости, отчего-то темнит.
        - Я от безделья в бассейн записался, - хвастал он. - Каждый день по часу плаваю. В твоем лягушатнике не разгонишься, а там пятьдесят метров, вышки, сауна, все, что хочешь. Другим человеком себя почувствовал. Хочешь, для тебя пропуск нарисую? Я плоттер закупил. Немецкий. Печатает почти как наш. Хочу фотообои сюда наклеить. Как думаешь, классно будет? Вид кораллового рифа или Парижа с Эйфелевой башни. Что тебе больше нравится?
        - Твой дизайн, Миша. Тебе решать.
        - Ты не против, что я старую печку снес?
        - Я все-таки хотела бы знать, что за консультанты к нам едут?
        Миша сморщился.
        - Тут, видишь ли, штука в чем…
        - В чем же?
        - Мы немножко покумекали и нашли способ замерить узловой фон без помощи «слизи». Причем, не просто замерить, а сделать фоновую статистику чуть ли не от Рождества Христова.
        - Без техники «белых»? Миша! Хорошо же вы покумекали! Как тебе удалось?
        - Ну, как сказать… - Миша зарделся от скромности, - чтобы поточнее выразиться… Вообще-то мы ее сперли у «белых».
        - Ты взломал их сеть?
        - Сиги ломали. Я только объяснял, как. Короче, мы теперь запутались с концами. Там такая информация выплыла, что шеф связываться не стал, за консультантами помчался. Сказал, ждать. У сигов, оказывается, есть служба, которая анализирует фон в космических газах. Они же, ради прикола, занимаются алгонием.
        - Чем?
        - Звездными аномалиями. Ты поняла, подруга? Шеф сказал, ждать. Давай ждать.
        К ночи в бункере заработал каскад. Бассейн медленно наполнялся. Горел свет, играла музыка, а меня не покидало ощущение, что я вернулась не на ту планету, по которой скучала. Что-то здесь изменилось. Не изменилось только состояние ожидания, характерное для моего секторианского бытия.
        - Если хочешь, можешь снова работать в библиотеке, - Миша присел на край дивана, - Степановна сказала, что найдет тебе место. Им урезали штат, но тебя устроят.
        - Откуда такая информация?
        - Они тебя оформили по собственному… Честь по чести. Я сам заявление написал. Сначала хотел оформить декретный отпуск…
        - Вот, дурак!
        - Я так и подумал, что ты вернешься и будешь недовольна. Сказал, что ты уехала домой. Они сказали, если что, пусть звонит.
        - Миша, мне кажется, я чего-то недопонимаю.
        Миша улыбнулся, и впервые стал похож сам на себя, тридцатилетнего тинейджера, для которого взрослая жизнь лишь затянувшиеся каникулы после десятого класса. То, что давило его весь вечер, вдруг ушло. Неожиданно, словно в один момент он признал неотвратимость моего присутствия и смирился с этим, как с неизбежным противодействием окружающей среды его мальчишеским замыслам.
        - Ладно, - сказал он и улегся в ботинках рядом со мной. - Расскажу. Только тебе. Не вздумай кому-нибудь проболтаться.
        Во-первых, надвигался Мишин день рождения. Эта неприятность случалась с ним каждый год двадцать девятого октября. Каждый год в этот день секториане бросали работать и накрывали стол в холле. Мише в Секториуме позволялось все. Он единственный пользовался привилегией напиться на рабочем месте до свинского подобия, но в день рождения он «отрывался» особо, по полной программе и непременно на пару с Адамом. После таких событий пьяного Мишу находили в экзотических местах, Адама - в ближайшем отделении милиции. После празднования двадцатипятилетия, к примеру, Миша был обнаружен в дамском клубе одной из богатых арабских стран. Обнаружен случайно. Наткнулась прислуга во время уборки. Миша неприметно спал в саду, никого не трогал, ничего не понимал, лыка не вязал по-русски, чем, безусловно, спасал престиж державы. В этом состоянии он, вероятно, сошел за местного, был оттранспортирован куда следует, где также молча ожидал Шариатского суда, пока шеф его не хватился.
        За такое безобразие Миша надолго лишился доступа к сигирийской «тарелке», на которой прежде бороздил океан. Чем они с Адамом занимались в этот день каждый божий год, не знал никто. Однажды наутро тридцатого ботинок Адама был найден на пульте телескопного слежения Лунной Базы. От ботинка были оторваны шнурки, выдрана стелька, никаких пояснений к данному объекту не прилагалось. Ботинок был новый, сорок третьего размера, итальянского производства, несомненно, последний писк моды - других Адам Славабогувич не носил. В то утро он проснулся на нарах босиком. Участь второго ботинка Секториуму неизвестна. Только сотрудники НАСА, получая данные с лунных сейсмических датчиков, тем более не узнали, что лунотрясение в ритме тяжелого рока той ночью устроила наша акустическая аппаратура.
        Говорят, вся нечисть плясала на Хеллоуин в хилой лунной гравитации. Говорят, что это наши секторианские алкоголики устроили в двадцатом веке немало стихийных бедствий, и обронили Тунгусский метеорит в тайгу, тогда как целились в Гималаи.
        Шутки шутками, а в этом году Мише исполнялся тридцать один год, и он намеревался отметить это событие максимально цивилизованно. Но это еще половина ужаса. Главный ужас заключался в том, что Миша влюбился. Влюбился наповал. Со всей страстью, присущей его «скорпионьей» натуре. На моей памяти, это случилось впервые. Признаться, я и не подозревала, что он способен на такой накал чувств.
        - Ты представить себе не можешь, что за девчонка! - восклицал он. - Таких больше нет! Это единственный экземпляр! Неповторимый шедевр природы!
        «Шедевр природы» имел двадцать годов отроду. Симпатичная куколка, трогательное дитя. Романтичная, поэтичная и возвышенная, с длинными льняными волосами, расчесанными на прямой пробор, с хрупкой фигурой и не особенно развитыми женскими формами, от которых Миша обычно терял самообладание.
        - Она учится на филфаке, - рассказывал он с придыханием. - Сама минчанка. Начитана - жуть! Степановна взяла ее на твое место, на полставки. Представляешь, она еще и работает, чтобы кормить мать! Я ей денег предлагал, - не берет. Чувствуешь, характер, да? Ты когда-нибудь видела, чтобы женщины от денег отказывались? Просто так! Я же ничего не требовал. Ты знаешь, она Шекспира цитирует по-английски! Я его с листа прочесть не могу, а она наизусть шпарит.
        Имя у Мишиной пассии было соответственное: Анжела. «Мой ангелочек» звал ее Миша и трясся от восторга.
        - Думаешь, ничего, что я на десять лет ее старше? Вообще-то, я не чувствую разницы. Серьезно! Ирка, я такой девушки еще не встречал. Я думал, таких не бывает! Тебе надо с ней познакомиться. Вы подружитесь, я уверен. Ты - свой человек. Не то, что эта кикимора! (Он имел в виду Алену). Ты же всегда меня понимала.
        - Попробую, - обещала я. - Во всяком случае, постараюсь.
        - Я тебя обожаю! - клялся Миша.
        - Но, прекрасные принцессы, знаешь ли, вырастают из романтического возраста.
        - Это не тот случай! - заверял Миша. - Она особенная. Я даже уверен, что она девственница. Вот увидишь!
        - Не приведи господи! На это уж, будь добр, смотри сам. То, что она с тобой еще не переспала, совсем не гарантия.
        - Типун тебе на язык! Ты просто ее не знаешь. А увидишь и сама влюбишься, потому что в нее нельзя не влюбиться.
        Всю неделю он рассказывал о своей красе ненаглядной. Всю неделю вокруг меня ездили по полу ящики с шампанским и летали коробки с шоколадом. Всю неделю я лежала на диване, смотрела телевизор, и даже не думала разгребать материалы, привезенными из командировки. Миша угощал меня деликатесами, которые складывал в верхний холодильник. Иногда мы поднимали тонус бутылочкой вина, закупленного к торжеству. От этой суеты я получала удовольствие и отдыхала, а Миша решал пространственную задачу постановки стола в каминном зале верхнего дома.
        - Вас, женщин, иногда бывает трудно понять, - жаловался он. - Любая мелочь не так, и все! От винта!
        - Никогда не надо терять голову при виде женщины, - отвечала я. - Ты же не тупой мужик, а увидишь красотку - все! Головы, как ни бывало!
        - Что, заметно, да?
        - Думаешь, почему «ангелочек» от тебя шарахается? Ты наверняка ведешь себя как подросток, насмотревшийся «Плейбоя». Солидные мужчины так себя не ведут.
        - Ты думаешь? - удивлялся Миша. - Но ты за мной пригляди. Если я того… с перебором, то дай знать.
        Миша влюбился не на шутку. Влюбился так, что простил мне девяносто девять ночей любви. Одну оставил, чтобы шантажировать. Влюбился насмерть, в полной готовности к любому приговору: либо к алтарю, либо в петлю. Третьей дороги для него не было.
        День рождения удался с размахом. Только с Анжелой мне познакомиться не пришлось. Бывшие сослуживицы просто не подпустили меня к ней, навалились с расспросами, словно это был мой праздник, а не моего дорогого «кузена». Миша пригласил всех, весь дамский коллектив отдела, и цвел, как медведь в малиннике. Из приглашенных я не знала только Анжелу. Она сидела во главе стола, в объятиях Галины Степановны и боязливо поглядывала на Мишу. Миша надел костюм, галстук и стал похож на «чупа-чупс» в шоколадной глазури. Он даже причесался, что случалось исключительно редко. Его кудрявая шевелюра уже не торчала клочьями во все горизонты Вселенной, а имела упорядоченный вид, кроме одного завитка, который выбился из укладки и встал рогом в том месте, где положено стоять рогам.
        Целый вечер, по моему настоянию, он не замечал своей возлюбленной, одинаково развлекал всех дам, за исключением, разве что, меня. Но под конец, когда стало ясно, что вечер кончится, а страсть останется неразделенной, Миша сменил тактику. Теперь он не то чтобы активно ухаживал, а прямо-таки бессовестно домогался несчастной девушки. И, чем стремительнее была атака, тем больше Анжела старалась укрыться в объятиях Галины Степановны.
        - У тебя есть кто-нибудь? - спрашивал Миша.
        Анжела равнодушно пожимала плечиком. Миша приглашал ее в театры, цирки, кино, - Анжела лишь кокетливо улыбалась. Миша рассыпался перед ней в комплиментах, - Анжела скромно надувала губки. Миша обещал ей круизы по Средиземноморью и барбекю на яхте, - Анжела лишь интригующе приподнимала бровь. Если бы столько энергии и красноречия этот гаденыш потратил на меня, я бы сломалась. Я была бы готова на все и влюблена до помутнения рассудка. А теперь мы со Степановной переглядывались и улыбались друг дружке, видя его полную безнадегу. Если бы эта малолетняя кукла могла себе представить, какого мужика она динамит! От этой мысли мне стало совсем грустно и я, в обход карантина, проглотила лишний бокал вина.
        - Может быть, ты влюблена? - предположил Миша.
        - Влюблена еще как! - ответила за нее Галина Степановна. - В Димочку Диброва. Как увидит его, так и млеет.
        Проводить народ до троллейбусной остановки Миша поручил мне. В первоначальных планах значился развоз на такси, но к тому времени Мишино настроение испортилось, а планы изменились. Я возвращалась под звездами в свой опустевший дом с немытой посудой. Ни одна паршивая мысль не приходила в голову. Хотелось радоваться жизни, пока я не заметила Мишу, сидящего под забором в обществе недопитой бутылки. Настроение у него было не то, что дрянь, а хуже некуда. Хуже мне видеть не приходилось.
        - Ты знаешь его? - спросил Миша, не поднимаясь с земли. - Димочку этого…
        - Какого Димочку? Диброва? Конечно. Кто ж его не знает? Пойдем, Миша. Не сиди здесь, как бедный родственник.
        Миша нехотя поднялся на ноги и, прихватив бутылку, поволокся за мной. Пока я собирала посуду и наводила порядок в окрестностях стола, он сосредоточенно изучал бутылочную этикетку.
        - Познакомь меня с ним, - вдруг сказал он.
        - С кем?
        - С Дибровым.
        - Здрасьте, приехали! Как же я это сделаю, если сама с ним не знакома?
        - Ты же сказала…
        - Да, я его знаю, а он меня нет. Это не дает мне права вас знакомить.
        - Давай сделаем так: ты мне его покажешь, а дальше я сам разберусь.
        - Смотри на здоровье, - ответила я, - сколько хочешь. Включай НТВ в любой день, не промахнешься.
        - Телевизор что ли? - воскликнул Миша, и в его глазах блеснула искра надежды. - Он что ли кинозвезда?
        - Скорее, телезвезда.
        - Нет, ты серьезно? - Миша взялся нести стопку тарелок к лифту, но с полдороги вернулся.
        - Он что ли, красавчик необыкновенный?
        - Чего это ты занервничал?
        - Нет, ты ответь.
        - Красавчик, - ответила я и пошла выбрасывать мусор, но Миша преследовал меня со стопкой тарелок в руках.
        - Офигенный красавчик?
        - Офигенно сексуальный и неглупый мужик. У твоей Анжелы есть вкус, - рассердилась я, и Мишин взгляд померк.
        - А я, значит…
        - Ты тоже сексуален, тоже офигенный красавчик, а вот интеллект подкачал. Кстати, Дибров мне чем-то напоминает тебя. Манерой разговаривать. Точно! Я-то думала, кого он мне напоминает?! Определенно, сходство между вами есть. Так что, имей в виду, для тебя тоже не все потеряно.
        Мне казалось, что такое сравнение Мишу утешит, но не тут-то было.
        - Но, чем Дибров принципиально отличается от тебя, - продолжила я раньше, чем он успел наговорить гадостей, - так это тем, что не набрасывается на Анжелу с нескромными проектами, не раздевает ее взглядом и не старается утащить в постель.
        - Понял! - психанул Миша. - Все понял! Значит, я должен был сидеть и ждать, когда она сама на меня набросится! Все ясно! Именно так! Только так я теперь буду поступать! - он, наконец, исчез в лифте, и я перевела дух.
        Надо было собрать остатки мусора и прогуляться до помойки. Сначала я надеялась, что это сделает Миша. Теперь я желала только одного: чтобы он убрался к себе и прекратил терзать меня проблемой, которую я заведомо не в состоянии решить.
        Небо затянули облака, лишили меня возможности передать привет Флио. Честно признаться, я не представляла, в какую сторону неба следовало посылать привет. «Интересно, - думала я, - примут ли меня в секцию дельтапланеризма, если я скажу, что не трусиха и, после некоторой теоретической подготовки вполне спокойно стартую на дельтаплане с какой-нибудь пологой горы. Наверняка, со временем они будут довольны мною. Интересно, какие справки мне для этого понадобятся, и сможет ли Миша подделать их? И вообще, принимают ли в такие секции простых смертных?»
        При воспоминании о Мише настроение упало. При виде Миши - совсем испортилось. Он с остервенением мыл посуду, швырял ее в сушилку и ругался матом, если попадание было неточным.
        - Хочешь, запишемся с тобой на какой-нибудь экзотический вид спорта? - начала я издалека.
        - Мне хватает экзотики, - огрызнулся он.
        - Знаешь, чего тебе не хватает? Воспоминаний о том, как шеф вынимал тебя по частям из вонючей пакистанской ямы. Кажется, она называется зинданом?
        - Мне надо было остаться в том зиндане, - ворчал Миша. - Именно там мое место. Другого места на Земле для меня нет.
        Потом он ушел. Я посмотрела на будильник, был второй час ночи. Если он не появится утром, значит запил. Если запил, значит, дела плохи. Если дела плохи, не пора ли мне «настучать» Индеру, пока этот несчастный влюбленный не стал алкоголиком, а самой вернуться в библиотеку. Должна же я понять, чем его пленило дитя? О Мишином вкусе я была более высокого мнения.
        По счастью, худшие прогнозы не подтвердились. Следующей ночью в то же время Миша стоял на пороге с белой «дубиной» в руке.
        - В ящик пялишься? - воскликнул он. - Сколько можно? - и безжалостно выключил телевизор.
        Я стерпела несправедливость, потому что испытывала к этому человеку чувство безмерного сострадания, и потому, что по ночным каналам все равно смотреть нечего.
        - На, любуйся, - он швырнул «дубину» на диван. Это оказался свернутый плакат на толстой бумаге. - Какой чистый цвет! Лучше фотографии! Вот что значит наша техника с немецкой печатью. Выглядит как живой!
        На плакате был запечатлен Дибров в натуральную величину до пояса, сидящий в деревянном кресле.
        - Ну и что? - удивилась я. - В технике «Кодак» он бы тоже не производил впечатления покойника.
        - Ты не воткнулась, старуха! Это ж цветная распечатка с черно-белой трансляции! Я сам придумал систему распознавания. Я тебе отвечаю, цвет абсолютно естественный. Можешь сделать от меня подарок Ангелочку. Пусть повесит над койкой и мастурбирует. Ты ведь пойдешь когда-нибудь на работу?
        - Я-то пойду, а вот к тебе возникнут вопросы. Передача-то и впрямь черно-белая. Фигня какая-то получилась.
        - Пусть возникнут, - обрадовался Миша. - Я популярно отвечу. Ты, главное, передай и не забудь сказать, что от меня.
        - Что-то мне не нравится такая идея.
        - Почему? Взгляни, какой красавец! Упасть и не встать! Она кончит сразу, я тебе отвечаю! Нет, ты посмотри, посмотри на его рожу…
        - Я смотрю, смотрю…
        - И что ты можешь о нем сказать?
        - Мужик как мужик. А что нужно сказать, чтобы ты успокоился?
        - Кобелюга он, вот что! Похлеще, чем я! - произнес Миша шепотом, как будто, Дибров мог нас подслушать с плаката и подать в суд за клевету.
        - Не думаю, что это возможно, - засомневалась я. - По этой части, вряд ли кто-нибудь способен тебя превзойти.
        - Скажи мне, пожалуйста, откровенно, - попросил он, - как другу, что молодые девушки находят в таких порочных физиономиях?
        - Не знаю, что порочного ты нашел в его физиономии. Не вижу причины, чтобы в такого товарища не влюбиться.
        - И ты туда же?
        - Почему бы нет? Лучше на свою физиономию в зеркало посмотри.
        - И ты смогла бы влюбиться в телехимеру?
        - Почему бы ни в химеру для разнообразия? Чем я хуже Анжелы?
        - Ира, ты меня конечно, извини!..
        - Почему я не могу, по-твоему, влюбиться в химеру?
        - Вокруг него, знаешь, сколько влюбленных дурочек вроде тебя и Ангелочка!
        - Ну и ладно. Мы же друг дружке не мешаем.
        - Ты что, серьезно думаешь, вам светит?..
        - Что? Мы же не собираемся замуж, и спать с ним никто не собирается, но помечтать-то приятно.
        - Что-то я не воткнулся, - совершенно обескураженный Миша сел на диван рядом с изображением своего соперника. - Зачем мечтать о том, чего точно не будет? Использовать живого мужика, как орудие мастурбации? Использовать, выключить телевизор и все?
        - Ты ему сочувствуешь?
        - Значит, вот вы как с нами, мужиками?
        - А вас, мужиков, никто не звал сюда вламываться. Ни через дверь, ни через телевизор. Но уж если влезли - терпите! Конечно, приятно иметь дело с живым человеком, но и в химере есть свои плюсы: не будет разочарований. Я бы не драматизировала твое положение.
        - То есть, думаешь, она не поедет в Останкино, не засядет там под дверями?
        - Ты же снимал Останкино с орбиты, ты же видел, какая там охрана! Заманчиво, конечно, засесть под дверями, но для этого надо быть конченой идиоткой.
        - Не надо! Не надо! Ты видела, какая она девчонка? Как только он ее встретит…
        - Миша! - разозлилась я. - Если твоя Анжела действительно помчится в Москву, ты должен молиться на их встречу. Чем раньше она состоится, тем скорее ты получишь ее обратно.
        - О, боже!!! - простонал Миша и схватился за голову. - У меня от этих женщин когда-нибудь треснет чердак. Натурально, выпрямятся извилины! Я могу понять все, но только не женщин! Нет, ты скажи, неужели тебе никогда не хочется трахнуться? Нормально трахнуться, без дурацких фантазий и идеализаций? Чисто физиологически, понимаешь?
        - Понимаю, - ответила я. - Прекрасно понимаю, но и ты пойми, что желание у женщины зависит не столько от гормонов, сколько от личности мужчины; от того, что он из себя представляет.
        - Значит, я из себя ничего не представляю, - расстроился Миша. - Значит, я такой чмырь пузатый, который только и умеет волочиться за юбками?
        - Как раз за юбками ты волочиться не умеешь! Сколько у тебя было женщин? Ну-ка, вспомни.
        Миша подобрал сопли и сосредоточился.
        - Что я, считал?
        - А ты посчитай.
        - После первой сотни я не веду статистику.
        - Вот! Настоящий мужчина никогда так не скажет! Что еще за статистика, когда речь идет о женщинах?
        - Но это же просто секс, - оправдывался Миша. - А тут совсем другое.
        - Настоящий мужчина никогда не будет трахать всех женщин подряд ради спортивного достижения. Во всяком случае, не признается.
        - Значит, я еще и не мужик, - обиделся Миша. - А этот, - он кивнул в сторону плаката, - значит, он для нее мужик, а я нет!
        - Не знаю, чем он плох. Не имела случая познакомиться, но в ее мечтах он именно тот, кто нужен. Именно такой, как надо, понимаешь? И именно с ним она счастлива!
        - С морковкой она счастлива! - расстроился Миша. - В голове у нее химера из телевизора, а в другом месте - морковка из овощного лотка!
        - Это ты химера! - начала заводиться я. - Самая настоящая химера ты, а не Дибров! Тебя вообще нет, ни по факту, ни по документу! Тебя похоронили в 86-ом, в братской могиле и памятник поставили. Хочешь, поди посмотри, плита торчит у Свислочи… героям-афганцам! Это тебе! - Миша притих, даже обхватил голову руками, словно я собиралась его бить. - Дибров, в отличие от тебя, реален! Спорим, он совершенно реальный житель Земли и за него можно реально выйти замуж, если он еще не женат, и реально замужем быть. Не по фальшивым документам. Разницу усек? - Миша совсем поник. - Ты понимаешь, что женщине, кроме твоего бесподобного «барбекю», еще иногда надо пообщаться? Подружкам тебя показать, родственникам, чтобы знали…
        - Да я же…
        - Дай мне закончить!
        Миша съежился.
        - Ты можешь себе представить, что женщине важно, кем и где ты работаешь? Потому что она хочет гордиться твоей работой. И чтобы все вокруг тоже знали… Представляешь, что будет, если я приду на работу и скажу, что вышла замуж за Диброва? Бабы почернеют от зависти! А если скажу, что вышла за Мишку Галкина? Кто такой Мишка Галкин? Ах, тот самый парень, который окончил математическую школу и провалил экзамены в институт? А чем Мишка Галкин занимается? Да бог его знает! Пропадает где-то месяцами. Что ты ей скажешь перед командировкой на «Марсион»? Что тетушка в Канаде заболела? Ты думаешь, она будет гордиться твоей великой конспирацией? Ее засмеют! Миша, она даже не сможет оценить тебя по достоинству! Девушке фантазии не хватит представить, кто ты на самом деле и чем занимаешься. Если хватит - она попадет в дурдом. В этом мире быть реальным мужиком тебе не светит, и этот выбор ты сделал сам. А теперь решай, что для тебя важнее? Ты смог бы ради нее порвать с конторой, окончить институт, который ты даже не начал, поступить в какой-нибудь НИИ? Нет! Чтобы кормить семью, тебе придется заняться бизнесом. Ты
сможешь ради нее торговать подштанниками на базаре?
        Миша только беззвучно тряс головой, закрывая лицо руками.
        - Я сдохну без работы! Кроме этой работы у меня ничего нет!
        - Вот!
        - Но без Анжелки я тоже сдохну!
        - Тогда реши, от чего ты сдохнешь быстрее, и вперед!
        Миша пытался возражать, но я чувствовала себя в ударе. Я не только описала ему истинное положение вещей, но и обрисовала безрадостную перспективу совместной жизни девочки с Земли и мальчика из космоса. Местами эта перспектива выглядела излишне удручающей. В конце концов, Миша бесславно ретировался с поля брани, оставив меня в одиночестве наслаждаться моральной победой. Первой моральной победой, одержанной над ним в словесном поединке. Над слабым, беспомощным и деморализованным. Я бы даже гордилась собой, если бы мне не было так его жаль. Но, чем больше мне было жаль, тем сильнее хотелось на него кричать и трясти за шиворот, пока он не очнется, не посмотрит на свою проблему трезвым взглядом.
        Усилия были напрасны. Прошло время, и чувство собственной правоты уступило место угрызениям совести. Я и прежде не раз позволяла себе кричать на тех, кто постарше меня и поумнее. Но такой подавленной себя еще не чувствовала никогда. Надо было садиться за работу. Мишин побег совершенно выбил меня из колеи.
        Компьютер включился вместе с видеотелефоном. Перед Мишиной камерой монитора стоял пустой стул, блестел на стене плакат «Quine», валялась упаковка из-под бумаги для принтера. В офисе было так же светло и пустынно. Только в доме у Алены полным ходом шел рабочий процесс.
        - Подожди минуту, - попросила она, убрала мою физиономию с монитора и стала быстро набирать текст.
        - Третий час ночи! - ужаснулась я. - Когда ты успеваешь спать?
        - За рулем в пробках, - объяснил Алена, не отрывая глаза от клавиатуры.
        - Докторская диссертация?
        - Что, видно с камеры?
        - Нетрудно догадаться.
        - Ты-то когда начнешь работать?
        - Как только вернется шеф, - ответила я. - Лучше расскажи мне, психолог, как лечиться от несчастной любви?
        - Работой, - сказал психолог, - а не нытьем.
        - Если не получается? Если тошно от всего на свете?
        - Когда ты успела? А главное, кто счастливчик?
        - Большая тайна, - сказала я, отодвигая под стол плакат с Дибровым.
        - Хочешь, угадаю?
        - Нет. А вообще-то, интересно, что ты обо мне думаешь?
        Алена перевернула журнальную страницу и задумалась.
        - Я думаю, - произнесла она между делом, - что ты сохнешь по шефу.
        - Давно уже нет. А что, было заметно?
        - Он таких вещей не замечает.
        - И то хорошо…
        - А хочешь знать, кто сохнет по тебе?
        - Уже не сохнет.
        Алена улыбнулась, но промолчала, потом увлеклась работой и на некоторое время забыла о моем существовании. Что-то мне расхотелось продолжать ночные посиделки. Я еще раз переключилась на Мишин модуль. Там по-прежнему стоял одинокий стул. Телефоны не отвечали. Я поднялась в верхний дом и спустилась обратно. Алена еще читала журнал.
        - Мне нужен твой отчет об экскурсии, - сказала она. - Если таковой имеет место быть. А также записи видео, аудио, надиктовки и распечатки.
        - Я, оказывается, ездила на экскурсию?
        Алена с трудом оторвалась от текста, чтобы взглянуть мне в глаза.
        - Как можно быстрее. Заодно и подлечишься.
        - Можно узнать, чем ты так увлеклась?
        - Некто Джон Финч, - процитировала Алена, водя ногтем по строке, - наблюдал из окна своей спальни гуманоидов, гуляющих по саду в ночное время. А теперь читай описание… - она развернула на сканере английский текст и подключила к нему «переводчик». - Читаешь?
        - Читаю.
        - Узнаешь?
        - «Белые»? - удивилась я.
        - Еще бы, обрати внимание, какие точные детали.
        - Да уж, однозначно! Именно «белые».
        - Ну, и какой вывод мы сделаем о мистере Финче?
        - Неужели он видит фазы, как кот? - еще больше удивилась я.
        - Родные мистера Финча, - процитировала Алена дальше, - не смогли подтвердить увиденное и списали сей факт на психическое расстройство. Вот и думай, что делать? Со дня на день приезжают эксперты, а у тебя отчет не готов. Берись за работу! Слышать не хочу ни про какую любовь!
        И последний штрих к портрету информала-алгоника. Кроме прочих неоспоримых достоинств, эти существа обладают колоссальной ленью и нежеланием трудиться в сообществе. Зато они способны тратить много времени и сил на свои частные проблемы, не всегда понятные окружающим. Это сказано про Птицелова. Иными словами, писано с его натуры, но не с моей! Я немедленно применила себя к отчету, стала излагать «экскурсионные» впечатления в форме тезисов специально для Алены, которая, на самом деле, не имела времени просушивать все кассеты и просматривать глупые видеозарисовки, деланные мною из-под полы не к месту и невпопад. Я погрузилась в работу с головой только для того, чтобы доказать своим друзьям и коллегам: мы, алгоники-информалы, совсем не потеряны для общества. Хотя в глубине души преследовала совсем иную цель. Я собиралась понять, можно ли из общего слэпового фона человека безопасно вычленить диапазон, отвечающий за любовные муки. Для того чтобы мой лучший друг и человек, безусловно, достойный во всех отношениях, получал от своей страстной влюбленности только положительные эмоции. За этой бездарной
работой сон сразил меня наповал. Мне приснился каньон в южных землях клана Птицелова, лиловый закат в расщелине, «колокол», брошенный в мягкой глине и никого… Я старалась вытянуть «колокол» на поверхность, а он еще больше вяз в грязи. И я вязла вместе с ним, но не могла бросить летучую машину на дне пустого каньона. Мне было жадно. Я собиралась утащить ее с собой на Землю.
        - Ты когда-нибудь видела живых бэта-сигов?
        - Белых сигов? - удивилась я, отрывая голову от панели компьютера. С монитора смотрело улыбающееся лицо Алены.
        - Разбудила? Сходи в офис. Шеф вернулся, а с ним два придурка. Сходи, не пожалеешь.
        Глава 23. ДЖОН И КОНФЕРЕНЦИЯ
        Конференция была намечена на пять утра. Не пригласили никого. Народ пронюхал сам и начал собираться. Прибывали с вечера, усаживались пить пиво, где попало. Алена спала на моем диване сном праведника. После конференции она собиралась успеть на работу. Народ то исчезал, то появлялся, устраивая в моем модуле перевалочную базу. В прихожей я узнала чемодан Андрея, Аленин мобильник верещал на кухонном столе.
        - Елена Станиславовна? - вопил надрывный женский голос.
        - Кто такая Елена Станиславовна? - спросила я Володю.
        Он указал пальцем в сторону дивана.
        - Посылай всех! - предупредил он.
        - Посылай сам…
        - Милочка моя, - произнес Володя в трубку, - двенадцатый час ночи! Имейте совесть, дайте человеку поспать.
        Миши не было нигде. Я заходила к нему каждый час и слышала, как телефон разрывается от бесконечных звонков. О его местонахождении не знали даже сотрудницы библиотеки.
        - Бон суар! - приветствовал нас Этьен, вынося из лифта коробку и штатив для видеокамеры.
        - Бон суар! - ответила я и прикрыла дверь в комнату, где спала Алена.
        - Кому «суар», а кому «ньюит», - заметил Володя. - Плохо жить близко к конторе?
        Но я привыкла. Путь между моим жильем и офисом составлял секунды, несчастному Этьену приходилось час ждать кабины и столько же стоять в ней, а Андрею и того дольше. Обстановка в офисе была еще более беспорядочной. По коридору разгуливал Адам в рваной футболке, на ходу разбирал прибор, похожий на тостер. Из его рук сыпались детали, он тут же искал их магнитом на паласе. Логику Адама я всегда понимала с трудом. Иногда он казался мне роботом с интеллектуальным расстройством. Адам заметил меня, сидя на полу. Один его глаз был закрыт синей плевой, другой - таращился на меня. Из уха торчал провод, а волосы были собраны хвостом на затылке.
        - Когда ты видела Галкина в последний раз? - строго спросил он.
        - Неделю назад.
        - Он не к матери случайно увалил?
        - Спроси что-нибудь полегче.
        Яркий свет пробивался из лаборатории. Там происходила скрытая возня, пахло гарью. Туда заходили любопытствующие и надолго застревали. В сумерках кабинета Веги, сквозь частокол пивных бутылок, светилось поле монитора. В холле напротив был развернут экран. Его поверхность, похожая на ворс тонкого бархата, излучала свет даже в темноте. Этот удивительный материал сиги везли с родины, поскольку не находили аналога в местном текстиле, и использовали его для проекции, когда требовалось досконально рассмотреть детали. Возле экрана праздно сидели два бэта-сига с черными плевами в глазах и землистым цветом кожи, похожие друг на друга, как два японца. Такого же небольшого роста, с обиженными выражениями лиц, будто им не дали лунный леденец на пересадочной Базе. Плевы они не снимали из-за чувства неуверенности в нашем хаотичном бытии. Я решила не тревожить их, пересидеть в кабинете шефа за бутылками, как вдруг перед монитором увидела незнакомого мальчика. Глазастого и растерянного. Он болтал ногами, сидя на высоком табурете, перед ним на экране вертелись кубики, а он не решался притронуться к незнакомым
кнопкам панелей. На мое появление мальчик реагировал с интересом.
        - Привет, - сказала я.
        Мальчик улыбнулся. У него на лбу зияла глубокая ссадина, жирно смазанная гелем, которым Индер обычно залечивал наши кожные повреждения.
        - Ты кто? - спросил я.
        Вопрос привел ребенка в замешательство. Он еще раз улыбнулся, робко и виновато, но не ответил. Следом за мной в кабинет вошел Адам, встал у розетки и стал совать в нее провода из разобранного устройства.
        - Он американец. По-русски ни бельмес…
        - Воч из ер нэйм? - спросила я маленького американца, и его глазки засияли. Похоже, он признал в моих речах родной язык.
        - Джон его «нэйм», - ответил Адам. - Шеф притащил его с того света. Они для него все без разбору «Джоны».
        - Как же так?
        - Так вот! Не клеится у него с американцами. Сколько ни пытался их привлечь, горе одно! Имей в виду, шеф на американцев сердит!
        Маленький американец все еще улыбался мне ласково и виновато. Не помню, чтобы какой-то другой ребенок улыбался мне так долго ни за что.
        - Как понять, «с того света»?
        - Черт! - выругался Адам, когда прибор треснул его электрической дугой. - Где твоего Мишкина холера носит?!
        Появление шефа заставило его собрать прибор и поискать розетку в другой комнате.
        - Как жизнь? - спросил шеф с порога и закрыл за Адамом дверь. - Присядь.
        Я села рядом с мальчиком.
        - Познакомься, молодого человека зовут Джон Финч. Мистер Джон Финч, - уточнил он. Маленький американец еще раз улыбнулся в ответ на мое искреннее недоумение. - Вчера в автокатастрофе погибли его родители, - продолжил Вега. - Каким-то чудом он уцелел. Если бывают на Земле чудеса, одно из них перед тобой. К счастью, он ничего не помнит.
        - Вы уверены, что это была случайная катастрофа?
        - Уверен, - ответил шеф тоном, не допускающим сомнений, - абсолютно уверен в том, что без наших лунных братьев не обошлось. Кроме того, можно утверждать наверняка, что это не последняя их вылазка против Джона. Скоро они поймут, что промахнулись и постараются исправить ошибку. Мальчик видит высокочастотные фазы - нечастый феномен для человечества. Хочу, чтобы вы все поняли меня правильно и помогли как можно быстрее доработать ситуацию.
        - Что от меня потребуется?
        - Джона надо приютить в офисе и наблюдать, - объяснил Вега. - Никаких лишних разговоров о нем, особенно по спутниковым телефонам.
        - «Белые» могут найти его даже здесь?
        - Здесь им будет затруднительно причинить ему вред. Но пока еще у нас есть возможность сделать так, чтобы его не искали. Нигде и никогда. Поэтому, как только Индер закончит работу, ты, Миша и Андрей Новицкий отправитесь в Орегону. Английский знаешь немного?
        - Совсем немного.
        - Скверно, - расстроился шеф, и засомневался. - Лучше было бы ехать Алене, а ты бы осталась с Джоном. С другой стороны, у вас с Мишей контакт получше. С третьей стороны, боюсь, «белые» тебя запомнили, не дай бог столкнуться вам в лоб. Тут не знаешь, где подстраховаться. Все-таки, поезжай… Когда ты с Мишей, мне за него спокойней. Андрей будет с вами, справитесь.
        - Как скажете, - согласилась я, а про себя подумала: «Америка не Флио. Дальше Юпитера не похитят. Авось да вернусь».
        Меня волновало другое: Индер определенно исполнял номер на бис. Мастерил что-то, вызывающее интерес у всех без исключения секториан. Их тянуло в лабораторию, будто магнитом. Не пустили только меня и маленького Джона. Возможно, еще и приглашенных сигов не пустили, но они, в отличие от меня, не стремились туда попасть.
        Как только шеф закончил со мной беседовать, я повторила попытку внедриться в толпу у стола медкабинета. Вонь оттуда разносилась необыкновенная. Адам вытолкал меня в коридор. Что-то дымилось у него в руке. Под потолком начинала собираться копоть. Володя высунулся за нами следом.
        - У тебя микроволновка есть? - спросил он Адама, но тот лишь ругался, потирая обожженный палец.
        - У меня в верхнем доме, - сказала я. - Толпа стала оборачиваться в мою сторону. Даже Этьен вытянул шею, словно понял: я имею нечто ценное предложить общему проекту. - Правда, это Мишина микроволновка.
        - Неси, - сказано было мне.
        - Она здоровая.
        Адам направился к лифту, по дороге сунув в урну детали горелого тостера. Я представила, как к ним скоро присоединится Мишина поломанная печь.
        - Зачем она вам?
        Зеваки снова повернулись ко мне спинами и замерли над столом. Я потихоньку приблизилась к ним, но Олег Палыч сердито погрозил пальцем:
        - Не надо тебе сюда, - сказал он. - Не смотри.
        Мимо меня пронесли микроволновку и снова закрыли дверь перед носом. За микроволновкой последовала заспанная Алена. Ей никто не посмел встать поперек дороги, но вскоре она вышла в коридор, вытрясла сигарету из плаща Адама и закурила. Впервые я видела, что Алена курит. Это интриговало еще больше.
        - Что мужики стряпают? - спросила я.
        - Запеканку, - спокойно ответила Алена.
        - Зачем?
        - Иногда надо.
        - Запеканка?
        - Сходи, посмотри, если нервы крепкие, - она уронила столбик пепла на голую коленку и начала просыпаться. - Пойдем, все равно увидишь когда-нибудь.
        Она растолкала стоящих у стола мужиков, и я увидела на развернутом куске фольги обугленные фрагменты детского тела. На моих глазах Индер щипцами достал из печки маленькую кисть руки с торчащей костью и шлепнул в общую кучу. Омерзительный смрад стоял вокруг. Мужики ждали, что меня стошнит, а меня не тошнило.
        - Индер клонировал тело Финча, - объяснила Алена. - А теперь обжаривает для достоверности. Должны же мы подбросить что-нибудь на место происшествия.
        - В наших условиях? - удивилась я. - Так быстро клонировался человек?
        - Так то ж без головы, - ответила она и вышла в коридор с дымящимся окурком.
        Эксперты нас дождались к обеду. Индер закончил и лично подключился к поискам Миши. Хотя, гораздо проще было бы клонировать этого субъекта с головой. Еще лучше - одну голову, чтобы держать ее в офисе неотлучно. Олег Палыч отправился в аэропорт бронировать билеты. Вега вынул из стола связку долларов и положил в дипломат с аппаратурой. Народ рассаживался в холле напротив экрана. Алена звонила на кафедру и отдавала распоряжения. Андрей примерял «переводчик» к уху Этьена. Адам устанавливал видеокамеру, как будто помещения офиса без того не были напичканы гвоздями, способными записать тараканий храп. Секториум погружался в работу. Последним организационным моментом стал пробег по коридору опоздавшего Люка, которого я не узнала, потому что видела редко. То, что это именно Люк, стало ясно, как только он отобрал у Этьена наушник, согнал его со стула и отругал по-французски. Аудитория стихла. На экране появилась фотокарта земной поверхности, сделанная с орбиты. Наши инопланетяне называли изображение такого типа «визуальной оболочкой» и использовали в основном для оклейки интерьеров. Один из бэта-сигов взял
лучевую указку и заговорил. В динамик пошел перевод. На карте показалась синусоида, опоясывающая экватор. Критические точки засветились тусклыми пятнами.
        - Нами обнаружены четыре пункта проекции гелиосомного биоплазменного субстрата, - сказал «переводчик». Указка обозначила пульсирующие точки в районе Бермудского треугольника, в южной части Африканского континента, в районе Гималаев и где-то в стороне от Новой Зеландии. Синусоида сжалась, вместо четырех зубцов образовала густую гармошку, переходящую в сеть, которая опоясала Землю и двинулась хороводом вокруг магнитных полюсов. - Нами обнаружен эффект гелиосомной проекционной трансляции в ультрачастотном диапазоне, - продолжил «переводчик», - и обнаружена деформация первичных оболочек в двенадцатикратной периодичности, структурирующая геоментальную энергетику. Из этого следует вывод, что гелиосомный плазмоид ультрафиолетового ограничения относится к классу имитаторов. Равноотносительность его влияния на кору четырех ближайших геоидов может свидетельствовать об искусственных имплантантах средней звездной мощности. Причиной имплантации могла служить изначально чрезмерная насыщенность матричных оболочек планетарных тел, делающая невозможным свободное развитие в системе.
        Я придвинулась к Алене:
        - Гелиосомы и биоплазма это что?
        - Вольности перевода, - прошептала она.
        Вега обернулся, мы обменялись недвусмысленными взглядами.
        - Двенадцатикратная периодичность распада плазмоида рассчитана на срок жизни светила, - продолжал лектор, - на Землю она дает эффект двенадцатигодичной циклической перезагрузки основных узлов. Локальные зоны микросоциумов, возникшие не в ритм общего излучающего фона, диссонируют. Если мы сможем наложить плазменную активность звезды на историческую периодику, мы заметим тенденции социальной асимметрии: откатов и природных катаклизмов с коэффициентом смещения в данном периоде. Это подтверждает искусственный характер имплантации.
        - А что ты думаешь про Джона? - спросила я Алену шепотом.
        - Подожди, я хочу узнать приговор…
        - Кому приговор? - повис над нами Адам.
        - Тебя не касается, гуманоид! - отрезала Алена.
        - Но мы рассмотрим только гипотезы ментосферных аномалий, связанных с данным типом гелиосома, - продолжал лектор. - Попробуем на теоретическом уровне разобраться с причиной торможения в первичных планетарных оболочках и предположить последствия спонтанной диссонации узлов под влиянием гелиоплазменного объекта.
        Экран ярко вспыхнул. С фотокарты стали исчезать проекции мегаполисов, затянулись пятна пустынь, континенты двинулись навстречу друг другу, слились в единый материк, стали удаляться.
        - Феномен заключается в том, - объяснял сиг, - что мощность искусственного субстрата рассчитана на ограниченную численность поголовья гуманоидов, которой недостаточно для прорыва в Критических Коридорах. Если численность прирастает, включается процесс акселерации свободных матриц, выходящих из-под влияния гелиосома, и, как следствие, нехватки индивидуального гуманоидного матричного компонента. Нехватка гуманоидного компонента провоцирует замещение его компонентом ближайших земных рас, диапазон развития которых значительно ниже. Возможно, это не называется торможением Коридора в принятом смысле понятия, но явление, безусловно, уникально тем, что имплантант рассчитан на определенную модель развития поливариантной расы, индивидуальный слэповый фон которой допускает всасывание инородных ментальных зон. Этот процесс можно отнести к аномалии развития, требующей от наблюдателя особого внимания к проблеме. У проблемы существует и другая сторона: эффект матричного подобия, возникающего в данной точке системы. Чтобы проанализировать его причины, рассмотрим статистику излучения имплантанта. - Экран засиял
еще ярче, приблизил обширное плазменное пятно на затемненной поверхности Солнца и озарил бледную физиономию Миши Галкина, уткнувшуюся носом в стекло из коридора.
        Шеф привстал со стула. Сиги деликатно замолчали. Публика затаилась. Приговор отложился. Разве можно пропустить момент, когда Вега лично сломает стул о голову любимого сотрудника?
        - Продолжайте, пожалуйста, - просил бледный Миша, - очень интересно.
        Его шевелюра стояла дыбом, рубаха был застегнута несимметрично, с одной лишней пуговицей у воротника. Но шеф только отодвинул его с дороги и кинулся к телефону:
        - Олег! - закричал он. - Выкупай бронь на завтрашнее утро!
        Андрей надел пиджак, взял дипломат с долларами и сигирийской аппаратурой, взял наперевес дипломату черный кейс с «запеканкой».
        - Увидимся, - сказал он мне и пошел к лифту, даже не взглянув на стоящего у стенки Мишу.
        Адам последовал за ним с предложением задержаться и обсудить ситуацию с прибывшим коллегой, но Андрей не остановился.
        - Мне сутки добираться до Чикаго! - ответил он и исчез.
        Миша сообразил, что ему предстоит задержаться и поработать, но его вид от этого не стал более собранным. Шеф только критически осмотрел снизу доверху свое интеллектуальное сокровище. Миша продолжал стоять, не вынимая рук из брючных карманов. Никто из присутствующих не горел желанием помочь ему «воткнуться» в суть происходящего.
        - Завтра с Ириной вылетаешь в Чикаго, - объявил шеф, закладывая в его карман кредитную карточку, - документы должны быть в порядке к утру. Все делаем легально. Андрей встретит на месте. Там действуйте по ситуации. - Миша робко кивнул. - Приведи себя в порядок, прежде чем рисовать визы! - нервничал шеф. - Не хватало мне вас вызволять из полиции! И сделай Андрею удостоверение от канадской прессы. Возьми в архиве образцы и сделай… На всех визитках распечатай мои телефоны. Если что, ни дай бог, чтобы все звонки были в офис и только по проводам. - Миша еще раз кивнул, но уже увереннее. - Вернетесь также самолетом из Чикаго. Только в экстренном случае вскроешь лифт. Володя! - позвал он дремлющего в кресле слушателя лекции. Вовчик проснулся. - Алена, дай ему ключи от джипа на завтрашнее утро. Адам, возьмешь номера, мигалку и удостоверение ФСБ. Проводишь, чтобы проблем не возникло. Проводишь до терминала и сразу отзвонишься, - шеф зашел в кабинет, но вскоре снова оказался в коридоре. - Я все сказал или что-то забыл?
        Бледный Миша также неподвижно подпирал стену.
        - Не могу знать, сэр, - ответил он.
        - Ты еще здесь? Пошевеливайся, пошевеливайся! Надо работать! - он оторвал Мишу от стены и подтолкнул к лифту. - Давайте же, шевелитесь все! Чего это вы расселись? Зачем вы здесь в таком количестве? Этьен останется с камерой, а остальные займутся делом! Что вы поймете? Я адаптирую лекционную запись, тогда приглашу всех. Адам, отдай камеру Этьену. Проваливайте отсюда! И ты, давай же, ей-богу, шевелись!
        - Ес, сэр! - ответил Миша, подтягивая на ходу штаны.
        - Все! Действуйте, кто получил задание!
        - Разрешите бегом, сэр?
        - Иди! - отмахнулся Вега, мы направились к лифту, но на середине пути он снова догнал нас и обратился ко мне, как к замыкающей процессию. - За руль его не пускай, - предупредил шеф. - За рулем либо ты, либо Андрей. Если возникнут проблемы с его поведением, сразу звони. Поняла меня, Ирина?
        - Ес, сэр, - ответила я, но шеф нахмурился.
        - Без фокусов там, вы у себя дома!
        - Можно подумать, - удивилась я, - мы часто безобразничаем в гостях? - удивилась, но потом подумала и решила в эту тему не углубляться.
        Разумеется, каждый землянин раз в жизни обязан пересечь Атлантику также как посадить дерево и построить дом… Мне казалось, что количество посаженных мною деревьев могло бы избавить от прочих ритуальных обязательств. Тем более что смысл трансатлантического перелета был непонятен с самого начала. Океана я почти не видела. Всю ночь мы трудились над документами и сочиняли фальшивые имена, весь день я держалась бодро, чтобы в Шенноне заснуть у Миши на плече, и проснуться на подлете к Чикаго. Миша спал всю дорогу. Спал странно, то и дело вскакивая и задаваясь нелепым вопросом:
        - Что такое «ближайшие земные расы»?
        - Наверно, бизоны и койоты, - предполагала я. Миша в ответ неприлично ругался.
        - Чтоб я сдох! - говорил Миша. - Это что ж, земляне используют слэпы коровьего стада?
        - Не все, - успокаивала его я. - Только те, кому не достался гуманоидный.
        - Черт меня возьми, - возмущался Миша. - Их «заряд развития» рассчитан на пятнадцать лет! Я-то думал, отчего это человечество так прогрессивно тупеет?
        - Мне кажется, в тебе доминирует свиной слэп, а не коровий, - отвечала я. - У свиней «заряд» еще меньше.
        - О! - стонал Миша. - Если б ты знала, с какими людьми я общаюсь! Однодневными ядовитыми мушками, прилипшими к куче навоза!
        - Ты сам сделал выбор.
        - Классная теория, - восхищался Миша и снова укладывался спать. - Мне понравилась! - он наверняка видел сны, потому что дергался и махал руками.
        В Чикаго нас встретил Андрей, и мы продолжили спать на широком сидении чикагского такси. Частный самолет повез нас дальше на запад, и мы уже спали втроем, но недолго. Не успевали набрать высоту, как снова садились на дозаправку. Пилоты выбрасывали мешки с почтой, закидывали новые. Из всех удобств были только шатающиеся кресла. Самолет оказался старый, с задранной обшивкой крыла и дребезжащими внутренностями, но мы устроились в хвосте салона на почтовых мешках и не жаловались, потому что готовы были к худшему: ехать на автобусах через весь континент.
        - Благодарите бога, - говорил Андрей, - что Петр договорился. Здесь не принято брать левых пассажиров, особенно, иностранцев.
        На новой остановке к нам подсел священник в обществе двух пожилых дам. Дамы забились в угол, видимо, впервые услышали русскую речь. Потом убедились, что мы не палим из автоматов, и подобрели. Стали нам понимающе улыбаться, даже угостили минеральной водой.
        В Портленд мы садились в сумерках, облетев половину планеты. Я потеряла счет суткам. Миша больше не спал. Он зевал и пялился на витрину с хот-догами. Я продолжала спать у него на плече уже стоя. Кроме меня на Мишу были навьючены сумки, у ног стоял дипломат, а кейс с «запеканкой» он бережно держал в руках. Андрей бегал вокруг, разыскивая прокат автомобилей.
        - Эй, - обратился ко мне Миша, - сходи, купи сосиску.
        - Сам сходи.
        - Я забыл, как она по-английски.
        - Хот-дог.
        - Не… тот козел на таможне сказал по-другому, а я забыл. Он отобрал мою последнюю сосиску, которую я хочу от самого Чикаго.
        - Кто-то собирался следить за фигурой, а в самолете жрал за двоих…
        - Ты чо, старуха! Я похудел на пять килограммов! Смотри, ремень обвис.
        Действительно, за ту неделю, что мы не виделись, Миша достиг успеха. Не то, чтобы он заметно похудел, просто его живот перестал угрожающе натягивать пуговицу на рубашке.
        - Я ж ее без хлеба съем, - канючил он, но, встретив мое равнодушие, стал раздражаться. - У меня башка не работает на голодный желудок! Я ж не могу как некоторые, на одних конфетах. Я мяса хочу!
        Я устроилась на бордюре газона и еще раз задремала, чтобы не ругаться в первый день приезда в Америку. Миша бывал здесь много раз и съел тонну местных сосисок. Он испытывал чувство голода везде и всегда, даже в невесомости и на поверхности необитаемых планет. Только там он не был подвержен соблазну наброситься на «Макдональдс». Поворчав немного, он начал складывать сумки вокруг меня. Потом пропал, а когда вернулся, был уже добрым и вытирался салфеткой.
        - Во, - сказал он, - Анджей катится. Я уж думал, мы здесь табором стоять будем.
        К газону подрулила машина, открылась дверь. Миша все еще был обижен на меня за сосиску, поэтому все заднее сидение оказалось в моем распоряжении. В последний раз я мне представилась возможность заснуть, но чем ближе мы подъезжали к месту аварии, тем больше холодело на душе, тем чаще мы сверялись с картой.
        - По радиомаяку сто двадцать километров отсюда, - сказал Миша.
        - А в милях? - уточнил Андрей.
        - Семьдесят пять… - Миша посмотрел на спидометр. - С такой скоростью через час будем у цели.
        Мне тоже стало интересно поглядеть на американский спидометр. Ночь, темное шоссе, скорость… Если сейчас нам навстречу вылетит бензовоз, а Андрей чихнет за рулем, мы разделим участь родителей Джона Финча. Как его, такую малявку, выбросило в открытое окно без единого перелома и сотрясения, действительно чудо. Индер говорил, что он сильно обгорел и плакал сидя в канаве у гигантского костра, что бровью не повел, когда его крали инопланетяне. Он ничего не видел и не соображал от боли, а как только в лаборатории обезболили ожог, успокоился, притих и начал улыбаться всем подряд своей очаровательной улыбкой. Наши были уверены, что у ребенка психическая травма, а Джон просто улыбался, ничего не помнил и приводил в замешательство не только своими природными способностями, но и добродушием. Одно стало ясно сразу: в нашей компании появился новый необычный информал. Какая с него польза Секториуму, - большой вопрос, но то, что Джон Финч уже не жилец в социуме, понимал каждый.
        Мы должны были узнать место аварии издалека по черному пятну на дороге. Вся ночь вокруг была одинаково черной. Машина прорубала себе туннель светом фар. Редкие встречные машины выскакивали из темноты, и, как в тайге, ни одного фонаря на километры.
        - Будем ориентироваться на заправку, - рассуждал Миша. - От нее ровно полторы мили. Стоим не больше трех минут. Как только я найду маяк, сваливаем.
        Андрей уже спал за рулем, когда на горизонте вспыхнул рекламный щит.
        - Мотель! - воскликнул Миша, но пока Андрей просыпался, мотель с баром и заправкой пролетели мимо. - Остановимся там, заодно и поужинаем.
        Черное пятно стало видно уже через милю. Машина влетела в колдобину прямо под знаком ограничения скорости. Словно на этом месте выгорело дорожное покрытие. В кювете валялся обрывок полицейского ограждения. Пятно «стекало» на поляну. Издали в темноте оно становилось похожим на пропасть. Смотреть на это зрелище без содрогания было невозможно. Андрей неуверенно притормозил у обочины. Только Мише было наплевать на все, кроме предстоящего ужина. Он открыл дипломат, достал антенну, стал напевать себе под нос глупую песенку. Андрей надел резиновые перчатки, взял кейс с «запеканкой» и обернулся ко мне:
        - Сядь за руль, - попросил он. - Если заметишь встречные фары, поезжай вперед. Сможешь?
        - Конечно, - ответил я, и перебралась на его место.
        Из темноты не выплыл никто. Словно на несколько минут нас засосала черная дыра. Миша перестал петь, и стало тревожно.
        - Что? - спросила я.
        Он вышел и вернулся с мятой пивной банкой на магните.
        - Маяк, - сказал он. - Рукой не бери, кинь в пакет.
        Вернулся Андрей, и я с удовольствием уступила ему место водителя. В тот же пакет мы сложили куски фольги, оставшиеся от «запеканки», перчатки, и хотели сунуть все это в аннигиляционный патрон, но Миша передумал.
        - Не здесь, - сказал он. - Поехали отсюда, поехали.
        К мотелю мы подкатились молча.
        - Фонит? - спросил Андрей, когда машина встала под фонарями.
        - Еще бы…
        - Черт, а я надеялся…
        Командировка начиналась мрачно.
        - Интересно, - спросил Миша, - полиции никогда не приходило в голову, побродить с дозиметром по местам катастроф? Просто так, ради любопытства?
        Администратор гостиницы, молодой парень, вышел к нам нехотя. Похоже, мы его разбудили. Андрей запретил нам разговаривать между собой на каком бы то ни было языке, кроме чистого «американского», пока не получим ключи от номеров. Как будто по нашим физиономиям не все было ясно издалека.
        - Что за колдобины на дороге? - спросил он молодого человека.
        Администратор зевнул и взбодрился.
        - Авария была, - ответил он удивленно, словно мы стали первыми клиентами, которые еще не знают, как бензовоз прикатал легковушку в полутора милях отсюда. Мы с Мишей поняли без перевода.
        - Душ в номерах работает? - спросил Андрей.
        Парень выдал нам ключи и указал на двор, где виднелась одноэтажная пристройка.
        - Русские? - удивился он, рассматривая карточки.
        - Что за авария? - продолжил расспрос Андрей.
        Мы с Мишей удалились. Забросили в номер сумки, присели у порога. Миша закурил. Дозиметрический индикатор висел у него на браслете часов. Небо было чистым, прибор подмигивал лунным глазком.
        - Что происходит? - спросила я. - Они же могут следить за нами прямо сейчас.
        - Глупости.
        - Почему? Они могли видеть, как шеф подобрал Джона. Они и теперь могут пасти нас.
        - Они нас по туннелям пасут, - ответил Миша. - Успокойся.
        Но я не успокоилась. Он стряхнул пепел и еще раз взглянул на дозиметр.
        - Миш, давай зайдем под крышу, - просила я.
        - Засветились бы уже… - упрямился Миша, - если бы пасли. Шеф бы позвонил. Расслабься. Этим козлам в голову не придет, что можно пользоваться самолетом, имея свою «кастрюлю». Удивительно, - добавил он громче, - что люди и «белые» умны по-разному, зато тупы однотипно. Как думаешь, «белым» тоже не достался приличный слэп?
        Андрей услышал его речи издалека, загнал нас номер и запер на ключ.
        - Здесь не принято курить на виду, - объяснил он, доставая сигарету.
        - Выяснил что-нибудь? - спросил Миша.
        - Похоже, на аварии была не портлендская полиция. Вся округа знает, что найдены два взрослых трупа. Полицейские должны были составить протокол, в котором нет сведений о Джоне. Еще мне удалось выяснить, что родственники ищут ребенка. Как поступим? Надо внести изменения в полицейские документы, раньше чем «белые» пошарят в сети. Надо внести их прямо в компьютер. Это возможно?
        - Прикрой жалюзи, - попросил Миша и сунул в телефонную розетку шнур сигирийского компьютера. - Прикрой плотнее.
        Жалюзи не поддалось, пришлось гасить свет. Засияло поле экрана, блики забегали по стене.
        - Это можно было сделать из Москвы, - ворчал Андрей, осматривая пустынный дворик мотеля. - Меньше риска.
        - Почему ни с Луны? - возражал Миша. - Могу поспорить, что там есть готовая схема коммуникаций. Сколько, например, в округе полицейских участков?
        - Ты сможешь подправить протокол?
        - Если найду его…
        - Зачем же лезть в полицейский компьютер? - спросила я. - Неужели «белые» будут шарить в сетях?
        - А где же они, по-твоему, будут шарить? - удивился Миша, продолжая зондировать телефонную сеть. - Думаешь, они явятся в участок для опознания? Анджей, если хочешь ускорить события, позвони в службу спасения, скажи, что нашелся третий труп… из Москвы прилетел.
        - Само собой, - согласился Андрей, - но сегодня уже темно, а завтра суббота. Утром они привезут «труп» в морг. Пока разберутся, почему не нашли его сразу, пока сделают анализ ДНК. В воскресенье никто экспертизой заниматься не будет. «Белые» же, если ты в курсе, по воскресеньям не отдыхают. Так что ломай пароли сейчас, если сможешь! Ломай, пока они не вскрыли сеть и не нашли «мортиролог» на две персоны.
        Миша насупился.
        - Пойдем, - предложил мне Андрей, - купим что-нибудь на ужин, дадим человеку сосредоточиться.
        Мы заперли Мишу в номере одного.
        - Думаешь, успеем? - сомневалась я.
        - Успеем, если Миша не отвлечется на порносайты, - заверял Андрей.
        Когда мы вернулись, Миша лежал на кровати поверх покрывала, отрешенно глядел в потолок, а работающий компьютер сам себя развлекал картинками далеко не порнографического характера.
        - Не получится, - признался он. - Если я вскрою базу полиции своим приемом, «белые» меня расшифруют. Если хакну через сеть, будет заметно. «Слизь» в любом случае вычислит, чья работа. Хорошо бы знать на каком конкретно компьютере данные. В общем, надо возвращаться и готовить зонд для работы с орбиты.
        - Еще «Марсион» сюда пригони! Тогда они не только вычислят, но и возьмут с поличным, - сказал Андрей.
        - Чтобы незаметно внести изменения, надо знать адрес участка, - повторил Миша, - найти компьютер и подсунуть радиоадаптер. Еще лучше, сесть за клавиатуру. И будет совсем здорово, если нам не дадут за это по шее.
        - Значит, напрячься ты не хочешь, я так понимаю?
        - Разумнее понадеяться на «запеканку» и смыться в Портленд.
        - Это все, что ты можешь предложить?
        - Хорошо, если хочешь, я помолюсь, чтобы «запеканку» нашли на заре…
        - То есть, ты приехал сюда отдохнуть и развеяться?
        - Нет! Пусть «белые» вскроют сеть и вместо «мортиролога» увидят мой автограф. Это тебя устроит?
        - Короче, - заключил Андрей, - никаких отсрочек, зондов и орбит. - Мы остаемся здесь и работаем. Именно работаем, а не надеемся на удачное стечение обстоятельств! Всем ясно?
        - Мне ясно, - согласилась я, но Миша заартачился.
        - Почему ты в офисе не сказал, что придется вскрывать базу?
        - Потому что ты шлялся невесть где, когда нужна была твоя консультация, - ответил Андрей. - И прятался, когда тебя ловили на связь.
        - Ребята, - вмешалась я, - давайте не кричать на всю гостиницу, тем более, по-русски. Давайте разбираться тихо, что нам надо сделать? Вложить адаптер непосредственно в нужный компьютер? Что за адаптер?
        Миша развернул ладонь, по которой ползала штучка, величиной с божью коровку.
        - Этот, - уточнил он.
        Мы с Андреем включили свет и разглядели крошечную гусеничку с желтыми точками на спине.
        - Новая модификация «ползифилиса»? - догадалась я.
        - Ползет к работающему винчу, - уточнил Миша. - С полуметра можно сканировать и вносить правки.
        - Это и есть секретный проект, который был у вас с Индером?
        - Почему был? - удивился Миша. - Индер единственный человек в конторе, с которым можно нормально работать.
        - Индер, конечно, больше всех похож на человека, - согласился Андрей, к которому упрек относился напрямую. - Ты подбрасываешь такую штуку в компьютер, и нет следов взлома?
        - А ты думал, как я вам делал права с официальной регистрацией в ГАИ?
        - Ах, вот ты как делал? - удивился Андрей. - А в ГАИ после этого тараканов травили?
        - Обижаешь, начальник. Эта штука уничтожается после задания. Без шума и пыли!
        Маленькая букашка переползла на тыльную сторону ладони. С такой скоростью она едва ли была способна за сутки преодолеть километр.
        - В округе пять полицейских участков, - добавил Миша, - выясни, чья это территория, все остальное я сделаю.
        - Договорились, - согласился Андрей. - Завтра с утра я звоню… Появится полицейская машина, - садимся на хвост, а дальше по обстоятельствам.
        Он удалился, оставив нас с Мишей одних на двуспальной кровати. Миша не пошевелился. Даже не снял ботинки. Так и остался лежать в куртке поверх покрывала.
        Рано утром я проснулась. Миша лежал в той же позе, созерцал потолок. Ничто не изменилось, только исчезли со стола остатки вчерашнего ужина, и комната в солнечных лучах приобрела иной вид. Но, когда луч достиг Мишиного изможденного лика, он ожил и дернул за шнур жалюзи.
        - Как меня достает по утрам этот «желтый карлик»! - прошипел он.
        Жалюзи, сорвавшись с карниза, упало на нас. Я увернулась, а Миша так и остался лежать под завалом, пока Андрей не постучал в окно:
        - Выходите, скорее!
        Мы прыгнули в машину и стали ждать, когда полиция тронется с места происшествия. Черное пятно нам вскоре загородил реанимобиль. Сначала мы удивились: идея реанимировать человека по его обгорелым останкам - что-то новое в человеческой медицине, но из-за этого фургона мы чуть не упустили полицию. Она умчалась в противоположную сторону от Портленда, и мы едва успели пристроиться следом.
        - Послушайте, какая ерунда, - рассуждала я по дороге. - Полиция будет тратить деньги на экспертизу, убеждаться, что «запеканка» - это Джон. Потом они решат внести изменения в протокол и увидят, что информация уже там. Некрасиво получится.
        - Полиция меня не волнует, - ответил Миша. - Мне было задание отмыть парня от «слизи».
        - Человечество вообще его не волнует, - добавил Андрей, и Миша не стал возражать.
        - Интересно, как они устроили аварию?
        - Как обычно, - ответил Миша, и снова погрузился в себя.
        - Обычно, они программируют ситуацию на матрицы, - объяснил Андрей. - Привязывают к объекту слэп с определенной программой, например: крутануть руль влево, как только навстречу выскочит тяжелая машина. Срабатывает, как рефлекс. Может дернуться мышца на руке, судорога схватит, сердце… обычно слабое место в организме находится само. Это действует по той же схеме, что порча или проклятье, только делается профессионалом.
        - Если они прилепили к Джону матрицу, мы могли засечь ее сразу!
        Миша обернулся, чтобы посмотреть на меня, как на дурочку, и снова уставился на дорогу, по которой ехала полицейская машина.
        - Если б знать, - сказал Андрей. - Столько странных слэпов на белом свете. Ты слышала, что говорили бэты?
        - Мы же следили за Джоном? Или не следили? - не понимала я.
        - Следили-то за ним, - подтвердил Андрей, - но за рулем был отец. Вероятно, к нему и привязали матрицу. Что скажешь, Миша? Хитра «слизь»?
        Миша отвернулся, чтобы не участвовать в разговоре. Человечество с недавних пор перестало его интересовать. Оно и раньше его интересовало не целиком, а лишь женская половина. Теперь круг интереса сузился до единственной персоны, которую он вынужден был покинуть ради «хитрой слизи» и незнакомого мальчика.
        Мы въехали в провинциальный городишко, посреди которого располагалось серое здание полиции. Напротив - супермаркет с автостоянкой. На этом достопримечательности местного значения были исчерпаны, если не считать ряды частных домов, наподобие канадских спальных районов. Полицейская машина встала у парадного входа. Мы заняли место на стоянке с видом на участок. Андрей сходил туда, но сразу вернулся.
        - Окна закрыты, - сообщил он. - Техники там больше чем я думал. Твоя букашка собьется с курса. Надо заходить внутрь и разбираться. Думай, что мы забыли в этом здании?
        - Допустим, я дам тебе в глаз, - придумал Миша. - Меня заберут в участок, тебя в больницу. Сразу два дела сделаем. У медиков, небось, тоже компьютерная картотека.
        - Там нет защиты, - заметил Андрей. - Можно зайти из сети.
        - Товарищ не понимает! Я так дам в глаз, что из больницы тебя отправят в морг. И там, я тебя уверяю, тоже есть картотека. Ночью выйдешь из холодильника и поработаешь на пять с плюсом. Шеф будет гордиться тобой.
        - Тогда тебе придется задержаться в участке.
        - А что ты предлагаешь? Зайти туда и предложить им значки с советской символикой? Сказать: «Мы вам тут блох натрясем, а вы, ребята, прогуляйтесь»… Нет! - осенило Мишу. - Представь, захожу я в участок и на ломаном американском спрашиваю: «Не здесь ли, господа хорошие, находится общественный сортир?» Они мне отвечают: «Вы очень сильно ошиблись дверью, молодой человек!» А я им плюх адаптер под стол, а они его хлоп мухобойкой!
        - У меня встречное предложение, - сказал Андрей. - Что если я дам тебе в глаз?
        - Не пойдет…
        - Почему же?
        - Посмотри на свой костюм. Посмотри на себя. Кто скажет, что этот джентльмен способен дать в глаз безобидному русскому парню? Мне же еще добавят, чтобы харю не подставлял. А теперь взгляни на меня, - он распахнул куртку. - Карманы дырявые, рубашка без пуговицы, джинсы… Клинтон в юности постыдился бы одеть такие! Ни одного языка, кроме русского матерного. Представь, какое чувство удовлетворения они испытают, когда меня сцапают. И потом, учти, «жук» один! Второй попытки не будет.
        Андрей задумался, как будет выглядеть фингал на его безупречной физиономии.
        - Или, может, Ирке дать в глаз? Ее идея лезть в участок…
        - Ребята, - вмешалась я, - давайте лучше Миша стащит у Андрея кошелек в супермаркете. Андрей сдаст Мишу в полицию, а потом найдет кошелек за подкладкой. И Мишу отпустят, и внешность портить не надо.
        Заговорщики обернулись.
        - Слыхал? - удивился Миша. - Мозговой центр конторы. Как только засветила перспектива получить в глаз, сразу башка включилась.
        - Его ведь обыщут на месте, - сомневался Андрей, - и ничего не найдут. До участка может дело не дойти.
        - Ты скажи, что видел, как он деньги передал товарищу, а тот смылся. Не мог же ты двоих удержать? Зато вы будете точно знать, в какую машину «жука» подкладывать.
        Заговорщики задумались.
        - Если долго размышлять, ничего не получится, - предупредила я. - Надо делать быстро.
        - Портмоне в кармане? - удивлялся Андрей. - В боковой не пройдет, а из пиджака не так-то просто его