Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Буркин Юлий: " Просто Насыпано " - читать онлайн

Сохранить .
Просто насыпано Юлий Сергеевич Буркин
        Сборник «Королева белых слоников» #4
        Юлий Буркин
        Просто насыпано

«Только в тот период моей жизни, когда в ней была Элька, все как-то связывалось воедино, нанизывалось на общую нить. А до и после - просто насыпано. Это факт, он никак не умаляет прелести нынешней жизни. Но это факт».
        Юлий Буркин. «Королева белых слоников»

«В нашей жизни возможны две трагедии. Одна- когда не получаешь того, что хочешь, вторая- когда получаешь. Вторая хуже».
        Оскар Уальд

«Пустой ум гораздо лучше приспособлен к отысканию жемчужин, хвостов и прочих вещей, потому что он ясно видит то, что находится у него под носом. Ум же, до отказа набитый информацией, сделать это не в состоянии».
        Бенджамин Хофф. «Дао Винни-Пуха»
        Как-то я ехал в поезде с Вадиком К.[Фэн и критик.] . Вадик- энциклопедист: эрудит и интеллектуал. В разговоре я ляпнул что-то, что его насмешило. Сказал какую-то ерунду, ошибся… Тогда он осторожно задал мне пару вопросов из той же области знаний… Потом он стал серьезно экзаменовать меня- по географии, по химии, по физике, по истории, по литературе и прочим дисциплинам. По окончании этого процесса он был просто в шоке. Он говорил:
        - Юлий, ты же ни хуя не знаешь! Ни ху-я! Ни в какой сфере! Как ты пишешь книги?!
        Я, конечно, и сам был удивлен. Я и раньше замечал, что иногда не знаю очевидных для окружающих вещей, но никогда не придавал этому особого значения. Но лучшая защита- нападение:
        - Потому я и пишу книги и, заметь, хорошие книги, что ни хуя не знаю. А ты знаешь все, а вот книг не пишешь. А зачем тебе их писать, ты ведь и так все знаешь? Но всё это ВСЁ ты где-то вычитал. То есть все, что ты можешь написать, уже где-то написано, и ты это прекрасно понимаешь…
        Интуитивно я всегда чувствовал, что знания мешают творчеству. Музыку я начал писать, когда учился игре на классической гитаре. Мне было лень разбирать пьесы до конца, и, заучив примерно треть, оставшиеся две трети я обычно досочинял. Преподаватель сначала ругался, а потом и вовсе отказался меня учить… Гитариста-виртуоза из меня не получилось, зато я пишу песни. За десять лет учебы в общеобразовательной школе я не смог выучить наизусть ни одного стихотворения. НИ ОД-НО-ГО. Но сочинения «на вольную тему» я всегда писал на пятерки.
        Так что, не судите этот текст строго. Все предыдущие мои книги были хотя бы немного навеяны какой-либо другой литературой. Как бы хороши они не были. То есть, в какой-то степени, принимаясь за новую вещь, я примеривал на себя чью-то маску. Этот же текст написан мной-настоящим. Он глупый (и текст, и я-настоящий). Если считать глупостью отсутствие знаний. Однако глупый человек по-своему совершенен, спросите у Винни.

… Когда мне было года три, я нашел в кладовке нашего дома мешок с чем-то напоминающим сухофрукты. Попробовал жевать, вкус оказался другой, не фруктовый. Потом я узнал, что это- сушеные грибы. Этот вкус так запомнился, что я и сейчас люблю пожевать кусочек сушеного гриба, и, если не делать это часто, то этот вкус вызывает ощущение детства.
        Еще помню, я был уверен, что наша кошка- заколдованная принцесса, но подобные воспоминания, наверное, есть у всех, ничего уникального в них нет. Детство вспоминается в основном именно ощущениями, а не фактами.
        Потом я учился в школе, потом в музучилище- играть на фаготе, потом пошел в армию, пришел обратно домой- поступил на отделение журналистики, женился, работал в газете «Молодой ленинец»… Все воспоминания о том периоде у меня какие-то инфантильно-смешные. Ну, вот, например.

«Антошке мирное небо», зеленка и рак Вова
        Студентами мы с моим другом Костей Поповым работали на полставки в многотиражке Института автоматизированных систем управления. Газета называлась
«Радиоэлектроник».
        Редактор дала мне задание написать портретный очерк о некоей отличнице. Говно вопрос. Я нашел ее в общежитии. Оказалось, она замужем, у нее есть сынишка Антон. Ей бы взять академ и сидеть с ним дома, но она крутится, как может, так как повышенная стипендия семье не лишняя.
        Как смог написал о ней. Статейка вышла серенькая, под замечательным искрометным, прямо-таки, названием «Отличница Таня». Однако, несмотря на ублюдочность и банальность ее взяли в печать. Да, собственно, тогда только ублюдочность и банальность и печатали.
        В последний момент перед сдачей номера редакторша вспомнила: «Ёлки! Газета выходит в День защиты детей, а мы ни слова, ни полслова! Надо было огромный материал на эту тему засандалить!.. Что же делать?» Она принялась лихорадочно просматривать тексты номера. Наткнулась на мой и вскричала:
        - Вот! То, что нужно!
        Быстренько вымарав в середине материала упоминание о сынишке героини, в самом конце она вписала: «А еще у Тани есть сын Антошка. И самое главное, чтобы над его головой небо всегда было чистым!»
        Затем она поменяла заголовок с «Отличницы Тани» на «Антошке- мирное небо!», а сверху обозначила рубрику: «Ко дню защиты детей».
        От такого профессионализма я просто охуел.
        С тех пор, когда мы с Костей Поповым обнаруживали, что что-то шито белыми нитками, мы, переглянувшись, констатировали: «Антошке- мирное небо»…

* * *
        После первого курса я явился на практику в районную сельскохозяйственную газету
«Правда Ильича».
        - Вот и славно,- сказал редактор,- садись в машину, будешь делать интервью с пастухом.
        - С каким пастухом?!- запаниковал я,- я же ничего в коровах не понимаю!
        - А хули в них понимать, в коровах?- ответил редактор.- Вот езжай и учись.
        И я поехал.
        Пастух курил на скамеечке, коровы бродили по полю.
        - Здравствуйте,- сказал я.- Я корреспондент газеты «Правда Ильича».
        - Здравствуйте,- кивнул пастух и выкинул окурок.
        - Скажите, вот тут коровы… Питаются…
        - Ну?
        - А что они пьют?- спросил я, чувствуя себя полным идиотом. Видимо пастух почувствовал про меня то же самое. Он ответил:
        - Воду.
        - А где вы ее берете?- спросил я, чуть не плача.
        - Из города привозят,- ответил пастух уверенно.
        - Бесперебойно?- поинтересовался я, слегка воодушевляясь.
        - Кого там!- скривился пастух.- Еще с какими перебоями! Жара стоит, бывает, коровы маются от жажды, а воды все нет и нет!..
        Обрадованный «наличием проблемы», ведь нас учили, что проблема - основа журналистики, я все это скоренько записал и «продолжил расследование»:
        - А еще какие у вас есть трудности?
        - Зеленки нет совсем,- драматично вздохнул пастух.
        - Понятно!- кивнул я, как мог деловито, и отметил названный факт в блокноте. Затем, решившись блеснуть знанием единственного известного мне сельскохозяйственного термина, спросил:- А как, извините, травостой?
        - Какой тут, на хуй, травостой,- горестно покачал головой пастух.- Травы нет совсем… Зато крапивы много! Крапивой коров и кормлю!
        Всё. На этом наш предельно содержательный разговор закончился, я сел в машину и вернулся в редакцию. Там я принялся за материал. К вечеру он был готов, а утром я вручил его редактору. Тот начал читать…
        - Ты что с ума сошел?- спросил он меня для начала.- Где это видано, чтобы коровам в деревню воду из города возили?
        - А где же они воду берут?- усмехнулся я с чувством явного превосходства.
        - В пизде!- рявкнул редактор.- В речке они воду берут! Где же еще? Ты с пастухом этим где разговаривал? На скамеечке, небось? Возле домика?
        - Да,- признался я, несколько обескураженный.
        - А шаг бы шагнул от скамеечки, заметил бы, что луг этот находится на берегу реки!
        Я понял, что топографию своего района редактор знает в масштабе 1:1.
        Он продолжил чтение… И вздрогнул:
        - А это что еще такое? «Коровам не хватает зеленки, куда смотрит сельская аптека!» Что такое зеленка, ты знаешь?
        - Конечно знаю,- пожал я плечами.- Лекарство. Ею ранки мажут, лишаи разные…
        - Дурак ты! Зеленка- это озимая рожь. Корм это!
        Прочитав еще пару строк, он схватился за сердце и процитировал:
        - «Передовой метод! Нет травы, кормим коров крапивой! Крапивы у нас навалом!» Да ты опизденел, что ли, практикант хуев?! Да нас с тобой обоих за это посадят! Ты знаешь, что от крапивы молоко становится вредным для здоровья, ядовитым почти?! От такого молока подохнуть можно!
        Я к этому моменту уже осознал, что пастух сразу, с первых слов разговора, понял, какой к нему приехал лопух… Я стоял перед редакторским столом красный, как рак… Какого же было мое удивление, когда он, основательно мой материал почиркав и оставив в нем только общие бессмысленные фразы, отдал его в печать… Ну нечем, нечем ему было заполнять свою убогую районку.
… А эта история случилась, когда я уже работал корреспондентом отдела учащейся молодежи газеты «Молодой Ленинец».
        Пришла ко мне девушка-практикантка по имени Оксана. «Дайте мне задание»,- говорит. Ну, и дал я ей задание: написать про студенческий клуб подводников.
        Через пару дней она принесла мне материал, но меня на месте не оказалось, и она оставила текст у меня на столе. Я пришел, прочитал. Нормально. А особенно понравилось, что в клубе этом, в аквариуме, живет рак по имени Вова. И я, редактируя, поставил абзац про рака Вову в начало корреспонденции.
        Спустя несколько дней девочка звонит мне:
        - Юлий Сергеевич, ну как, понравился вам материал?
        - Нормально, Оксана, молодец!- отвечаю я с воодушевлением.- Только я решил начать с рака.
        Чувствую при этом, что какое-то слово странное у меня в конце фразы получилось и, на всякий случай, как бы пробуя его на вкус, еще раз повторил: «Срака…»
        - Не поняла,- испуганно говорит Оксана на том конце провода. Тогда я судорожно стараюсь понять, как мне сказать, чтобы все вышло прилично. Как-то падеж надо поменять. Не «с чего начать», а «чем начать», решаю я и быстро говорю:
        - Я решил начать раком.
        Девочка трубку бросила, и не появлялась у меня, пока я не нашел ее сам в университете. Правда, она было шарахнулась от меня, но я ее догнал и объяснил, что ничего дурного в виду не имел. Но все равно она больше со мной не сотрудничала.
        Самолет в Стрежевой
        Я отправился в командировку в город нефтяников Стрежевой. Добраться туда можно было только таким образом: на автобусе доехать до районного центра «поселок Александровский», а оттуда- на самолете.
        До Александровского я доехал. Нашел «аэропорт»- длинный дощатый барак. Купил билет до Стрежевого и стал ждать, сидя на скамеечке и читая «Мертвую зону» Кинга. Через некоторое время раздался звонкий девичий голос:
        - Рейс номер четыре, за мной!
        Я глянул в билет. Рейс номер четыре.
        - За мной!- вновь выкрикнула дивчина, и теперь я увидел ее. Точнее - ее спину: она уже бежала к выходу, а за ней спешили трое мужчин и собака дог. Я вскочил со скамейки и кинулся за ними. Догнал уже на взлетном поле.
        Когда я увидел самолет, я понял, почему нас, пассажиров, только четверо: это был
«кукурузник» АН-2. Никогда я на таком не летал. Пропеллер уже вовсю ревел. Из кабины высунулся летчик и заорал:
        - Быстрее, смертнички!

«Нехорошая шутка»,- подумал я, и мы забрались в самолет. Сиденья были жесткими, откидными, мы уселись друг против друга, прислоняясь спинами к стенкам самолета. Дог улегся на пол между нами. Внезапно гофрированная картонная перегородка между салоном и кабиной сложилась в гармошку, и оказалось, что летчик находится от меня на расстоянии вытянутой руки.
        - Пристегнитесь!- сказал он, отвернулся, и кукурузник побежал по взлетной полосе. Когда его шасси оторвались от почвы, и самолет выровнялся, кто-то из пассажиров осторожно спросил:
        - Шеф, а куда мы так торопимся?
        - В могилу,- отозвался добрый летчик.- У меня оклад сдельный. Сейчас гроза начнется, могли рейс отменить.
        - А почему не отменили?
        - Дурни потому что. Не заметили еще.
        - А заметят?
        - Поздно будет. Уже летим…

«Так. Встряли»,- поняли мы.
        И тут началось. Резко стемнело… Грянул гром, засверкали молнии, сплошной поток воды застлал видимость в окошках… Воздух стал сырым и спертым. Казалось, наш самолетик кувыркается в этом черном мокре то так, то сяк. Собака принялась скулить, а потом и блевать. Тесный салон наполнился вонью.
        - Крепче за баранку держись, шофер!- немузыкально орал пилот, вновь отгородившись от нас фальшивой стенкой, и от его пения становилось особенно плохо.

… От этого полета я отходил двое суток, пластом лежа в стрежевской гостинице, прозванной постояльцами «Бастилией». Приверженность местных жителей к экстриму подтверждала «памятка», висевшая над кроватью. Посвящена она была тому, как следует вести себя при пожаре. Шокировала последняя обнадеживающая строка: «Если коридор уже объят пламенем и выйти из комнаты не представляется возможным, откройте окно и громко взывайте о помощи».
        Про ежа
        Примерно в то же время я написал свою первую фантастическую повесть «Ёжики в ночи»[burkin.rusf.ru/books.] . А на самом деле ежа я вообще видел только один-единственный раз в жизни. Я откуда-то ехал через станцию Тайга. Сижу на вокзале, рядом - молодая пара. У них под ногами - сумки и ящик из-под посылки, стандартный. И что-то в нем шебуршится. Я спросил:
        - Кота везете?
        - Нет,- говорят,- ежа.
        - Ой,- обрадовался я,- покажите! Я ежей ни разу в жизни не видел!
        Они удивились очень, парень взял плоскогубцы и вытащил несколько гвоздей. После этого снял крышку.
        Раньше я думал, что еж, это такой маленький забавный зверек, который бегает по лесу, собирает грибы, ягоды и несёт их своим ежатам… Мультиков насмотрелся. Когда парень открывал ящик, я думал, что увижу именно этого зверька, кругами бегающего по дну коробки…
        Не тут-то было. Величиной «зверек» оказался ровно с коробку. Он стоял в ней боками впритык к стенкам, не имея возможности повернуться. Он только злобно поскребывал когтями дно и мрачно смотрел вверх, прямо на меня. Это был очень неприятный и далеко не глупый взгляд. Взгляд беспощадного хищника. У меня по спине побежали мурашки, и я попросил хозяина побыстрее ящик закрыть.
        Печальная история о детях
        Этот случай я запомнил на всю жизнь. Мои сыновья были тогда еще совсем маленькие, младшему - Стасу - год, старшему - Косте - два. Сижу я как-то на кухне, книжечку почитываю, дети возятся в соседней комнате. Потом слышу, Стас разревелся. Ну, это дело обычное. Вскоре он на кухню входит, зареванный, жалуется:
        - Папа, меня Коська дерет.- (Это значит, бьет).
        Я, не отвлекаясь от книжки, отвечаю:
        - А ты сдачи дай.
        Стас продолжает:
        - Он меня на кресло загнал, там гвоздь, я поцарапался…
        Я мудро советую:
        - А ты возьми молоток и забей его.
        Стас перестает плакать и, не веря своим ушам, спрашивает:
        - А можно?
        - Конечно можно,- отвечаю я, продолжая читать.
        Стас удаляется.
        Через пару минут в комнате с видом идущей на заклание жертвы появляется Костя. Позади него движется Стас с поднятым над головой молотком.
        - Папа, а он убегает,- сообщает он.
        И тут до меня доходит, что «забить» он собирается не гвоздь, а своего старшего брата. Я в ужасе. Кричу:
        - Положи молоток на место!!!
        И тут слышу полный обиды голос Кости:
        - Папа, а я слышал, как ты разрешил…
        Представляете, что пережил бедный ребенок, когда его папаша разрешил брату
«забить» его молотком?.. Я до сих пор радуюсь, что он оказался не самым послушным в мире ребенком, и не стал смиренно дожидаться своей участи…

«Новая арифметика»
        Мы Костей делали уроки. Выполняя действия, он проговаривал их вслух. Он уже подглядел ответ и знал, что должно получиться «24 пассажира». Поэтому, его комментарии выглядели так:
        - В первом действии мы от десяти отнимаем три, получаем семь. Во втором действии семь умножаем на три и получаем двадцать один. В третьем действии к двадцати одному прибавляем пять, получаем двадцать шесть, но мы скажем, что двадцать четыре. Итого: двадцать четыре пассажира осталось в автобусе… - и все это говорится спокойным, ровным голосом, будто так всегда и делается…
        Я просто обалдел, услышав это и увидев написанное: 21 + 5 = 24 (пас.).
        Сперва я хотел пристыдить его. Но потом прозрел.
        - Костя,- сказал я ему.- Ты совершил гениальное изобретение. Ты изобрел новое арифметическое действие, под названием «но мы скажем». Есть сложение, вычитание, умножение и деление, а теперь будет еще и «но мы скажем». С помощью этого действия мы спасем всю советскую экономику.
        Например. В колхозе десять доярок. Каждая из них в день надаивает по десять литров молока. Десять умножить на десять, будет сто, но мы скажем, что пятьсот… И все в порядке!
        Мы хорошо посмеялись тогда, и Костя даже придумал для нового арифметического действия какой-то специальный значок. Возможно, он и получил бы государственную премию, но тут грянула перестройка.
        Большанин
        Леша Большанин, мой школьный друг, решил похудеть. Он сел на диету. И вот однажды слышу я звонок телефона. Снимаю трубку, там - печальный голос Леши:
        - Юля, зайди, пожалуйста, ко мне. Мне так нехорошо…
        Я прибежал к нему бегом. Дверь в квартиру была открыта. Леша лежал на кровати, на спине. Живот его был даже больше, чем всегда.
        - Юля,- сказал он слабым голосом,- завтра у нас с женой годовщина свадьбы, а я съел всё, всё, что она приготовила для гостей…
        Он полностью обчистил два холодильника, оставив только банку баклажановой икры и две палки полукопченой колбасы.
        А сейчас он живет в Германии, и две трети желудка у него отсутствует. Он худ, как спичка, но его это не радует.

* * *
        Мы с Большаниным напились, и в хмельной экзальтации решили назавтра отправиться в лес за грибами. Утром, когда на меня, как полудохлый медведь, навалилось похмелье, я вспомнил о нашем решении, как о чем-то абсолютно нереальном… Походил по квартире… Стал жарить яичницу…
        Раздался звонок в дверь. На пороге стоял Большанин с пластмассовым ведёрком в одной руке и громадным ножом в другой.
        - Мы что, правда, пойдем за грибами?- не поверил я своим глазам. Леша утвердительно кивнул. Вид у него был даже хуже, чем я себя чувствовал. Тогда я тоже взял пластмассовое ведро и нож. Мы вышли на улицу, сели на автобус и уехали за город.
        Вошли в лес.
        - Мы, правда, пошли за грибами,- сообщил мне Леша, и в голосе его слышалось изумление.
        Мы пробродили часа три, не встретив ни единого гриба. Собрались, было, уже домой, как вдруг вышли на полянку, которая была просто рыжей от грибов, очень похожих на лисички. Просто трава пробиться не могла, так тесно грибы прижимались друг к другу.

«Не может быть столько съедобных грибов,- решили мы с Лешой.- Это какие-нибудь поганки. Тем более, что их и черви не едят».
        Мы срезали небольшую семейку этих поганок и положили мне в ведро, чтобы показать моей матери, которая в грибах была большим специалистом. Больше брать не стали: какой прок брать грибы, если почти точно известно, что это поганки.
        Приехали домой, я показал семейку маме.
        - Отличные лисички,- сказала она.- И совсем чистенькие, без единого червячка.
        Мы с Лехой переглянулись и поняли, что мы идиоты. Но обратно не поехали. Найти эту полянку снова мы бы не смогли все равно.
        Справедливая песня…
        Однажды меня пригласили выступить на зоне строгого режима. Спеть несколько своих песен. Пригласил знакомый парень по фамилии Привалихин, который работал там в школе учителем литературы. Сейчас он живет в Штатах. Мне было интересно, и я согласился.
        Зона находилась прямо в городе, на площади «Южная». Я приперся туда с гитарой, Привалихин встретил меня на проходной, забрал паспорт, и минут через десять на меня выписали пропуск.
        Для начала мне устроили что-то вроде экскурсии. Это было похоже на зоопарк. Переходы между зданиями представляли собой коридоры из металлических решеток. Здания были поделены на большие, но тесно забитые людьми, камеры. Люди занимались своими делами - играли в карты, драили полы, ели, курили, стирали и сушили какие-то тряпки. На нас они внимания не обращали.
        Наконец меня привели в «красный уголок». Там на стульях уже сидело несколько десятков зека в черных робах. Меня представили, я расчехлил гитару и стал петь.
        Ощущение было такое, словно я пою, сидя лицом к стене. Физиономии зека оставались непроницаемыми. Я исполнял песню за песней, но не удостоился не то что аплодисментов, я не заметил даже ни одной улыбки на этих землистых недобрых лицах.
        Зачем я сюда приперся? Кому это нужно? Я уже проклинал себя на чем свет стоит, но отступать было некуда, и я продолжал петь. Я спел семь или восемь песен, но картина не менялась. Наконец я добрался до песни «Парус», вот ее финальные слова:
        «Если кто-то твердит, нет свободы на свете,
        Я руки не подам ему,
        Я ищу тебя, друг, по фамилии ветер,
        Мне так скучно летать одному»[burkin.rusf.ru/music.] .
        Закончил. В очередной раз над «красным уголком» повисла тягостная тишина. Внезапно она была прервана фразой, брошенной тихим голосом откуда-то из задних рядов:
        - Справедливая песня.

… И тут публика взорвалась буквально бурей восторженных аплодисментов. Люди хлопали, свистели, топали ногами, истошно кричали…
        Запись диска - финал
        Писатель и музыкант Сергей Орехов, послушав мои песни, сказал, что «это класс», что он хочет делать к ним аранжировки, что он работает на одной барнаульской студии, которая пока еще оснащена недостаточно, но через пару месяцев они получают из Москвы все необходимое оборудование. Спонсоров я искал месяца четыре, затем позвонил Орехову: «Я готов».
        - Приезжай,- сказал Орехов.
        Когда я приехал, выяснилось, что оборудование не пришло, так как они не наскребли нужного количества денег.
        - Ерунда,- сказал Орехов,- пока наскребаем, начнем запись на том, что есть.
«То, что есть» - это был ужасный советский пульт «Электроника», трехканальный кассетный магнитофон и древний студийный «STM» с тридцать восьмой скоростью.
        Но я взял у людей деньги, и отступать мне было некуда.
        Мы начали работать. И тут случилась инфляция. И накопленные студией деньги
«сгорели», так что рассчитывать на обновление оборудования уже не приходилось. А та сумма, которую я привез им за заказ, стала столь незначительной, что за нее и одну-то песню записать я вряд ли где-то смог бы.
        Но был договор, деньги я заплатил до того, как они обесценились, и ребята, ворча, продолжали работать. Однако время от времени появлялись заказы, за которые платили реальные сегодняшние цены, и тогда работа со мной откладывалась в долгий ящик. Я завис в Барнауле надолго. Со мной работали через день, а то и через два или через три. Нехотя. Я скандалил.
        Неожиданно Орехов устранился, объявив, что с музыкой он завязал и будет теперь заниматься книгоизданием. Аранжировки стал делать оставшийся в студии Юра Бородин, которому мои песни активно не нравились.
        Записывались очень странно. На одну дорожку - сделанную Бородиным мы писали клавишную аранжировку, на вторую - голоса, на третью - живые инструменты.
        Саксофониста Илью Клевакина мы услышали в кабаке. Он отличался тем, что, как только начинался стриптиз, принимался играть мимо нот, пялясь на прелести танцовщиц.
        Я очень устал от этой записи. К тому же, периодически звоня в Томск, я узнавал, что на работе над моей головой сгущаются тучи. Ведь мой «отпуск» длился уже почти три месяца. Питались мы в «мантышной» через дорогу, периодически травясь. Ох уж эти перестроечные пищевые кооперативы…
        Мы все больше ругались и все меньше работали.
        Сводили альбом в шесть рук: у пульта стояло сразу три человека, и каждый отвечал за свои дорожки, при этом кое-что доигрывалось вживую прямо на сведении…
        Когда свели последнюю песню, Юра отдал мне бабину и сказал:
        - Всё.
        - Всё?- переспросил я.
        - Всё!- заорал Юра.
        - Ну и идите на хуй!- рявкнул я и вышел, хлопнув дверью.
        Вот как мы достали друг друга.

… Через два месяца, правдами и неправдами, виниловый диск-гигант я на «Мелодии» издал и привез несколько штук в Барнаул. Подарил их музыкантам, с которыми работал.
        - Если бы мы знали, что ты правда пластинку выпустишь, мы бы не так работали,- сказал Юра.
        - А как?
        - По-другому…
        Юрина Бабушка и Кашпировский
        Во время записи Юра время от времени водил меня обедать к своей бабушке, так как жила она неподалеку от студии и прекрасно готовила. Ей было за восемьдесят.
        Самым занятным было наше первое посещение. Я не сразу сообразил, что мне кажется странным в этой пожилой женщине. Но, налив нам по тарелке вкуснейшей солянки, она сама все для меня объяснила.
        - Говорят, в Барнаул Кашпировский приехал…
        - Да,- подтвердил я,- за билетами очереди дикие…
        - А я в него не верю,- покачала она головой,- тоже мне врач! Я целых полгода все его программы смотрела, и ни одну болезнь он мне не вылечил. Только зачем-то волосы стали черными. Были седые, а теперь - вот…
        Тут только я понял, что мне показалось необычным в ее старческой внешности: роскошная густая черная грива. Пораженный я, прихлебывая солянку, исподтишка разглядывал ее, пытаясь найти признаки того, что волосы покрашены. Но таких признаков не было. А бабушка все приговаривала: «Врач, называется… Никакого с него толку… Никогда больше его смотреть не буду… Уже все соседи просмеяли, дескать, что ты, старая, совсем под старость лет очумела, краситься взялась. Им ведь не докажешь…»
        Психолог в Питере и птица
        Я только-только начал остывать от истории с Элей. Поехал на
«Интерпресскон»[Фестиваль фантастики (конвент) в Санкт-Петербурге] с сыном Костей. Там, на клубной сцене пансионата Министерства обороны со знаковым названием «Разлив», организаторы устроили концерт-междусобойчик. Я тоже участвовал в нем, спел несколько песен.
        После концерта ко мне подошел человек и представился биофизиком-психологом Виктором Вельгельмовичем Слауцитайсом. Он сказал, что пишет диссертацию, основанную на тестировании людей по его личной системе. Чем больше людей пройдет тестирование, тем лучше для его диссертации. И важно, чтобы это были люди с самыми различными типами личности. Он должен охватить весь спектр. Он спросил, не буду ли я так любезен, и не соглашусь ли пройти его тест.
        Я согласился. Свободное время у меня было, так почему бы не помочь человеку? Тогда он сходил в свой корпус пансионата и принес анкету. Я ужаснулся. Анкета представляла собой толстенный том. Она содержала в себе тысячи вопросов, на которые, правда, не надо было отвечать развернуто, достаточно было обозначить
«да» или «нет» - «+» или «-».
        На заполнение анкеты я потратил несколько часов. Злился. Но что поделаешь - пообещал. Потом отдал анкеты психологу. Тот сказал, что должен ввести эти данные в компьютер, а результат сможет выдать только завтра. Договорились встретиться завтра в 12.00 на скамеечке возле корпуса.
        Мы встретились. Он принес том еще толще прежнего. Это были результаты. Он стал рассказывать мне, кто я такой. Я слушал его вполуха, но кое-что меня заинтересовало. Например, он сообщил мне, что фантазия моя находится на среднестатистическом уровне (это у писателя-то фантаста! Прямо, обидно…), а вот что зашкаливает, так это «способность организовывать других людей».
        Подумав, припомнив некоторые эпизоды из своей жизни, я понял, что так оно и есть. Еще я узнал, что у меня напрочь отсутствует «агрессия к противоположному полу». Оказывается, в той или иной мере она присутствует у большинства людей, а вот у меня ее нет. Хорошо это или плохо, не знаю.
        Потом он предлагал мне какую-нибудь жизненную ситуацию, а затем говорил, как я в этой ситуации должен поступить. Всегда угадывал. Мне было неприятно, что я, оказывается, такой предсказуемый. И, честно говоря, все это было мне не слишком-то интересно. Ну, может он предсказать мое поведение, мне-то что с того? Он ведь не может мне, например, предсказать будущее… Психолог, почувствовав мое нетерпение, стал закругляться, но под конец сказал:
        - А еще, Юлий, должен вам заметить: вам будет намного легче жить, когда вы измените свое мировоззрение. Сейчас вы мир воспринимаете дробно, хаотично, словно он - броуновское движение случайностей. А ведь это не так. Мир гармоничен. Нет ничего, что было бы в нем само по себе…
        Я понял, что он намекает на высшую гармонию, то есть на Бога. Тогда эта мысль была для меня неприемлема и даже смешна. Я сказал:
        - Ну, и как же это все взаимосвязано? Вот сидим мы с вами. А вон в небе летит чайка. Разве мы связаны с ней? Вы можете повлиять на нее, можете, например, заставить ее сесть вам на руку?
        - Нет,- ответил психолог, явно обижаясь на то, что я не желаю его понять.- Конечно не могу. Но это вовсе не значит, что мы с ней никак не связаны.
        Он замолчал и стал хмуро наблюдать за удаляющейся птицей. Внезапно она сменила траекторию движения и, снижаясь, полетела прямо к нам! Хлопая крыльями, она пролетела между нашими головами и вновь ринулась вверх.
        Это был единственный в моей жизни случай, когда я видел чудо. Самое смешное, что и сам психолог был ошарашен не меньше моего.
        Позднее, когда мировоззрение мое действительно изменилось, и я и впрямь уверовал в Гармонию, я часто вспоминал его. И каждый раз, приезжая в Петербург, я все собираюсь позвонить ему, телефон у меня есть… Но почему-то не звоню. Наверное, боюсь разрушить чудо.
        Пуля
        Москвич Олег Пуля был издателем, работником издательства «Аргус». Люди, шутя, говорили: «Олег, ты слышал, в Питере появился издатель по фамилии Штык? Так он - молодец…»
        Олег первым расчухал, что книга «Остров Русь» - золотая жила и заключил с нами договор. По нынешним временам - грабительский, а по тем, когда ни Лукьяненко, ни меня никто особенно не знал и печатать не стремился - вполне приемлемый.
        Сам Олег довольно приятный, но странный человек. Его квартира состояла тогда из одной огромной комнаты-зала (он убрал в ней все стены-переборки) и кухни. «Зал» был завален самым разнообразным хламом, но, в основном, книгами, которые стопками лежали на полу, на столе и на половине дивана (на второй половине Олег спал). Зато в углу стоял, закутанный в полиэтилен программируемый супер-пылесос (!) чуть ли не с дистанционным управлением. Полная крутизна.
        Квартира эта, находящаяся в Мытищах на станции «Перловка», которую мы, конечно же, называли «Пёрловка», была оснащена дверью, похожей на дверь сейфа с безумной надежности замком… А вместо звонка из стены торчало два проводка, и чтобы позвонить, нужно было их замкнуть…
        Олег жил один. Хотя и был женат. Жена жила с мамой. Нам он рассказывал, что он очень любит ее, показывал фотографии, спрашивал: «Правда, красавица?!» Потом объяснял: «Она считает, что я полный болван, занимаюсь не тем, чем надо, и жить со мной не хочет».
        В связи с этим Олег искал жене замену. Делал он это следующим образом. Давал объявление в газете: «Молодой (34) обеспеченный мужчина б/п (это означает «без вредных привычек») ищет спутницу жизни. Фото прилагать обязательно. А/я такой-то».
        На его абонентский ящик сыпались письма. Он просматривал их, выбирал фото поинтереснее, звонил, встречался, дарил цветы, вез к себе в Пёрловку… Убедившись за ночь, что кандидатка не годится его жене и в подметки, он признавался ей в том, что несвободен, и объяснял ситуацию. И он не лицемерил, он был искренен и искренне страдал… Однако история моя совсем не о том.
        Однажды мы с Сергеем, оказавшись в Москве проездом с какого-то конвента (он в Алма-Ату, я - в Томск), отправились к Олегу обмыть наш договор. Пили какие-то вина, ели пельмени с различными соусами, которые Олег чуть ли не коллекционировал, во всяком случае, был большим их знатоком и любителем. Стояло лето, было жарко, и в какой-то момент я захотел выйти на улицу подышать.
        Вышел. Возле дома у Олега раскинулся летний рынок. И тут я вижу - что за диво?! - через рынок стройными колоннами движутся сотни юных привлекательных девушек! Позднее я узнал, что в Перловке находится общежитие пищевого технологического института. И я оказался на улице как раз в момент прибытия на станцию электрички, в которой студентки возвращались с занятий.
        Зрелище было столь величественным и заманчивым, что я приложил к глазам руку, так как в них лезло солнце. Я чувствовал себя главой девичьего государства на трибуне демонстрации. Внезапно я почувствовал, что кто-то подхватил меня под руки. Огляделся. С лева и с права от меня стояли и крепко держали меня два огромных детины с откровенно бандитскими рожами.
        - В чем дело?- испугался я.
        - Ты чего это на наших девок пялишься?- отозвался один из них.
        - Извините ребята, я не знал, что они ваши.
        - Базар наш, значит и девки наши,- резонно объяснил мне второй.
        - Понял,- согласился я.- Я тогда пойду?
        - Ага,- усмехнулся бандит.- Пойдешь. Только с нами.
        И они куда-то повели меня.
        - Ребята,- испугался я,- а вы меня будете убивать или грабить?
        - А у тебя есть, что взять?- обрадовались они.
        - Не-ет,- заверил я, хотя в кармане у меня и лежало пятьсот баксов.
        - А ты кто, вообще, такой?
        - Писатель.
        - Писатель?!- Изумились они.- Чем докажешь?
        Надо же, именно для этой поездки на фестиваль я сделал себе несколько визиток.
        - Стойте, сейчас покажу.
        Я достал визитки. Они прочли: «Писатель-фантаст».
        - Класс!- еще сильнее обрадовались они.- С писателем мы еще не пили! Тем более, с фантастом.
        Они завели меня в один из рыночных ларьков. К тому моменту я уже понял, что они - рэкетиры из банды, которая является «крышей» этого рынка. Перепуганный хозяин ларька быстро накрыл на стол, выставив водку, свежие овощи и шашлыки.
        - Ребята, меня друзья ждут,- пытался отвертеться я.
        - Скажи спасибо, что живой,- отвечали «ребята».- Расскажи лучше что-нибудь, раз писатель.
        Я рассказал им пару анекдотов, от которых они чуть не умерли.
        Выпили.
        Еще анекдот.
        Выпили.
        Еще, еще…
        Минут через двадцать, рассказав с десяток анекдотов и всосав с перепугу почти флакон водки (а ведь я и до того был слегка пьян), я взмолился:
        - Меня друзья ждут, отпустите!
        И меня отпустили. Сказали, что им понравилось пить с писателем.
        Я добрался до квартиры Пули. Хотел позвонить, но меня шарахнуло током. Рассердившись, я стал бить в дверь сейфа ногой. Сейф открылся, и я упал в него. Больше я ничего не помню.
        Сергей и Олег решили, что я вышел на улицу, купил бутылку водки и жадно, из горлышка, в одиночку выпил ее. Мудила. А как еще можно было объяснить то, что из квартиры я вышел почти трезвым, а вернулся через двадцать минут - никакущий?
        Проснувшись утром, я почти ничего не помнил и был уверен, что меня ограбили. Проверил. Деньги были на месте. Все-таки народ наш литературу уважает.
        Надпись на ноге и прыжок с вертолета
        Примерно в это время я познакомился с Танькой. Она здорово меня выручила, ведь после Эльки я все еще был в полудепрессивном состоянии и не знал, куда себя девать.
        Было лето. Меня, как бывшего редактора городской газеты, а ныне писателя, пригласили выступить на вечере северского клуба «Зеркало». Я пел песни. Мне было одиноко. Я осматривался. И увидел довольно симпатичное молодое женское лицо. После выступления я вышел покурить на крылечко. Девушка стояла там же и курила. Я, не долго думая, предложил: «Давайте, возьмем шампанского и поедем ко мне».
«Давайте,- не стала ломаться девушка.- Только мне нужно за пропуском домой зайти, а то обратно не попаду». (Северск - закрытый город.)
        Заехали за пропуском. Поймали тачку. Примчались ко мне. Пили и трахались. Она рассказала, что у нее сложности с любимым.
        Рано утром, часов в восемь, мы вышли на улицу. Я купил ей букет цветов. Мы решили прогуляться пешком. Не прошли и квартала, как рядом с нами остановилась машина, открылась дверца. Таня охнула и подошла. Она перекинулась парой слов с сидящим за рулем. Машина уехала. Таня вернулась ко мне:
        - Это был мой любимый. Я не знаю, как он тут оказался… Теперь между нами все кончено.

… Недели через две я вновь оказался в Северске и решил зайти к ней, хотя ни о чем таком мы не договаривались. Просто я запомнил, куда мы ездили за пропуском. Звоню. Открыла Таня, одетая в спортивный костюм. Сказала обрадованно, но сдержанно:
        - А, это Вы, Юлий Сергеевич. А я ждала Вас…
        - С чего это вдруг?- засмеялся я.
        - Не верите? Надеюсь, вы не думаете, что я пишу это каждый день?..
        С этими словами Таня подтянула вверх штанину, и я увидел надпись сделанную авторучкой на ее икре: «Этой ноги касался сам Юлий Буркин»…
        Она купила меня этим.
        Потом, на день рождения, я подарил ей цепочку с бляшкой, на которой была выгравирована эта фраза… Иногда, чтобы сделать мне приятное, Таня носила эту цепочку на ноге и даже хвасталась окружающим.
        Но все-таки отношения, которые у нас сложились, правильнее было бы назвать сексуально-дружескими. Мы никогда не лезли с ней друг другу в души, мы просто помогали друг другу коротать нелегкие дни, да отчим ее чинил мне древний
«Форд»[Подробнее о нем читай в моей книжке «Звездный табор, серебряный клинок»] , который я в тот период купил.

… Стоп. Два слова о «Форде». Купить-то я его купил, а вот ездить еще не умел, и мой сослуживец Коля Данцов взялся меня обучать. Первый сеанс обучения решили провести вечером в лесу. Это было тем паче удобно, что машина у меня стояла тогда в гараже, арендованном на самой окраине города.
        Итак, в назначенное время мы встретились у гаража. Темнело. Коля оказался в дупель пьяным. Я сказал:
        - Коля, ты - урод. Как мы будем учиться, если ты - пьян?
        Он ответил:
        - За рулем-то будешь ты, а я буду сидеть справа и давать команды. Дорогу я эту знаю. Поехали!
        С дуру я согласился. Мы вывели машину из гаража, и двинулись прямиком в лес по грунтовке.
        - Быстрее!- покрикивал Коля.- Газуй! Чего ты плетешься, как черепаха!
        Было уже темно. С непривычки и от тряски я мало что разбирал впереди, хотя фары и были включены. Я даже дороги практически не видел. Но, подстрекаемый Колей, разгонялся все сильнее и сильнее.
        И вдруг Коля заорал:
        - Направо! Направо!!!
        - Куда направо?!- перепугался я.
        - Направо! Поворачивай скорее!!! Тут поворот, я помню!
        И я повернул. Позднее выяснилось, что поворот направо был метров на двадцать дальше…
        На скорости километров в восемьдесят мы въехали в чащу и запрыгали по кочкам. Перед носом машины замелькали деревья, и я, виртуозно маневрируя, чудом избегал столкновения с ними. Я хотел остановиться, но со страху вместо тормоза давил на сцепление и газ. Машина взревывала и я, вновь пугаясь, отпускал педали…
        Внезапно мы выскочили на открытое пространство, влетели на какую-то насыпь и, как вкопанные, остановились.
        - Ну, ты-ты-ты даешь… - сказал Коля. Хмель его как рукой сняло. Я не стал вдаваться в подробности, кто дает, кто не дает, кто прав, кто виноват и тому подобное. Меня и самого трясло. Мы вышли из машины. При свете полной луны перед нами предстала чудовищная картина. Мы находились на железнодорожной насыпи,
«Форд» лежал на брюхе поперек рельсов, а его передние и задние колеса висели в воздухе.
        Внезапно вдали послышался звук приближающегося поезда.
        - Пиздец!- заорал Коля.- Помогай!
        Он кинулся за машину и стал пытаться столкнуть ее с насыпи… Я тоже в панике схватился за бампер. Если нам и посчастливилось не убиться, несясь на автомобиле по лесному бездорожью, то здесь мы легко могли заработать по грыже: «Форд» весил две с половиной тонны.
        Звук поезда становился все ближе.
        - Бесполезно!- закричал Коля.- Бежим!
        Мы скатились с насыпи и, забежав поглубже в лес, обессиленные упали на мох.
        - Машине пиздец, поезду пиздец, а нас посадят,- констатировал Коля.
        Меня била дрожь.
        Но ничего не произошло. Так и не добравшись до нас, звук поезда стал удаляться. Мы поняли, что состав прошел по какому-то параллельному пути.
        - Пронесло,- облегченно выдохнул Коля.- Пойдем, посмотрим, что можно сделать.
        Мы вернулись на насыпь. Я достал из бардачка фонарик, чтобы тщательнее исследовать ситуацию. Первое, что я обнаружил, это, что рельсы ржавые, все в коричневых наростах. А значит, поезда по ним уже давно не ходят.
        - А машине все-таки пиздец,- сказал Коля упрямо. Я видел, что ему почему-то очень нужно, чтобы хоть чему-то пришел пиздец. Настроился, что ли.

… Посовещавшись, мы решили, что Коле нужно остаться сторожить автомобиль, а мне - отправиться за буксиром в город. Где-то час я шел по лесу. Вышел из него и побрел по городу. Еще через час наткнулся на трактор-уборщик с вращающейся щеткой. Уговорил тракториста помочь. Дал денег. Поехали в лес.
        Когда мы подъезжали к нужному месту, тракторист все не верил, что свернуть направо нужно именно тут… Наконец мы добрались. Тракторист посмотрел на машину, на прыгающего вокруг нее счастливого Колю и спросил:
        - Вас что, что с вертолета сюда скинули?

… Последующие три месяца я спокойно учился на курсах вождения в ДОСААФ, а танькин отец восстанавливал мой «Форд» из мертвых.

«Беляев»
        Я приехал в Одессу. Впервые после Эльки. на «Фанкон»[Фестиваль фантастики в Одессе.] . Встретил меня на машине Лева Вершинин. Только я сел в автомобиль, Лева заявил:
        - Учти: ты - Беляев.
        - Почему?- вытаращил я глаза.
        - Когда я искал на фестиваль спонсоров, мне директор одного казино сказал:
«Деньги на фестиваль фантастики?.. Ну-у, не знаю… Я Беляева когда-то читал, мне понравилось. Беляев будет?» Что я мог сделать? Сказал: «Конечно, будет!» И он дал мне денег. Потом я в список наугад ткнул, в район буквы «б»; выпало, если этот мужик из казино на фестивале появится, Беляевым быть тебе.
        - Ладно,- согласился я,- Беляев - хороший писатель.
        Однако, Бог миловал, спонсор из казино так и не приехал.
        Люди и пчёлы
        Я заметил, что пчела
        Пиздить сахар начала.
        Сахар нужен ей на мёд,
        Но меня это ебёт?
        Моё
1.
        Между мной и пчелами имеется некая темная, глухая связь.
        На новосибирский фестиваль «Белое пятно» я взял Таньку. И сильно там напился. Очень сильно. И на меня напал какой-то пьяный кураж. Какое-то шальное вдохновение. Я вдруг стал рассказывать ей, что я, оказывается, и не человек вовсе, а пчела.
        - Да-да,- говорил я заговорщицким шепотом,- никакой я не человек. Это я только с виду человек, а по составу хромосом я - пчела чистой воды. По ночам мы со старшим братом воруем на стройке известь и строим в подвале соты… (Почему известь?! Соты ведь делаются из воска! Но врал я складно.)
        Не помню, что я еще говорил, но развивал я эту тему не меньше часа, и, в конце концов, просто отключился. Когда проснулся, я впервые в жизни не мог вспомнить, кто я. Тяжело оглядываясь вокруг, производил пополнение знаний о мире, в котором я словно бы только что родился.
        Я увидел телевизор и вспомнил что это такое. «Ага,- сказал я себе,- на свете бывают телевизоры…» Увидел зеркало. «Еще бывают зеркала». Увидел сидящих за столом людей. «Еще бывают люди». Люди пили пиво. Значит, есть на свете пиво. И я очень его хочу!
        - Люди,- попросил я,- дайте пива.
        Люди обернулись и посмотрели на меня. Байкалов, Синицын, Лукьяненко, Кумок…
        - Пчелы пива не пьют,- сказал кто-то, и они вновь потеряли ко мне всякий интерес.
        Понемногу я уже начал приходить в себя.
        - Какая же я пчела?- стал я их убеждать.- Вот мои ручки, вот ножки, а крыльев-то нету…
        - Не надо,- сказала Танька.- Это ты только с виду человек, а на самом деле ты - пчела, я это точно знаю. Сам признался!
        Я поднялся и пошел в туалет. Постоял там возле унитаза, вернулся и заявил:
        - В вашем сортире для пчел ничего не приспособлено…
        Люди заржали, сжалились и дали мне пива.
        Попив, я окончательно оклемался и даже развеселился. Включился в беседу, хохотал вместе со всеми… Нечаянно посмотрел на себя в зеркало и обомлел. Пока я спал, эти сволочи разрисовали меня: мои лицо и шея были покрыты аккуратными черными и желтыми полосками.
        Сперва я обиделся, хотел идти мыться, но потом подумал, что это даже весело. В конце концов, пчела я или нет?
        Потом мы стали пугать иностранцев. Я шел по коридору босиком, в руках нес блюдечко с сахаром («Ни меда, ни нектара нет, ты уж извини»,- сказали мне, всучив его). За мной двигалась процессия человек в десять. Кто-то на английском объяснял иностранцем, что в каждом уважающем себя российском отеле есть свой сумасшедший, и вот перед вами местный отельный сумасшедший, который считает себя пчелой… Иностранцы или тупо смотрели на нас, или вежливо улыбались, но чаще испуганно шарахались.
        Особенно интересно было стоять перед дверьми лифта. Они открывались, находящиеся там французы или англичане визжали и, вместо того, чтобы выйти, поспешно уезжали на другой этаж.
        Потом мы зачем-то спустились в фойе. Там стояли два милиционера - пожилой и молодой. Пожилой, увидев нашу дурную процессию, отвернулся и сделал вид, что ничего не заметил. Молодой не выдержал. Он не знал, что можно вменить нам в вину, но непорядок чувствовал. Он долго и внимательно наблюдал за нами, а когда мы, обойдя фойе, возвращались к лифту, остановил меня:
        - Молодой человек…
        - Да?- обернулся я, уже нажав кнопку вызова.
        - Что у вас… с лицом?
        - Болезнь такая,- ответил я и вошел в прибывшую кабинку. Моя свита последовала за мной. Последняя - Танька - высунула голову из лифта в фойе и пояснила:
        - Шизофрения называется.
        И мы уехали.

2.
        Стихотворение про пчелу, вынесенное мною в эпиграф этого скорбного повествования очень понравилось писателю Л. Как-то, будучи у него в гостях, я проснулся среди ночи от собственного смеха. Тут же вспомнил, что мне приснилось и записал, чтобы не забыть. А приснилось мне следующее. Как будто бы Л. говорит мне:
        - А мы в последнее время с Катькой (это его девушка) ебемся всегда в восемь вечера.
        - Это почему?- спрашиваю я
        - Потому что в это время у нас за окном устраивают фейерверки. А это очень клево- вокруг фейерверки, а мы ебемся.
        - А если фейерверка нет?- спрашиваю я.
        - Ну, тогда так ебемся,- помедлив, пожимает плечами Л.- Без фейерверков…

… Когда Л. уехал в одну далекую страну, я жил у него. Л. выложил в интернет свою фотографию, на которой он обнимал местную черную свинью. Мама Л., увидев эту фотографию, серьезно сказала:
        - Как бы он домой ее не привез. Он с детства мечтал свинью завести.
        Л.было хорошо, он хотя бы со свиньей обнимался. Мои же ночи в его квартире проходили одиноко, лишь за стенкой посапывала его Катька. А ведь вокруг бушевали фейерверки! Возможно, потому уже знакомое вам стихотворение получило следующее развитие.
        Люди и пчёлы
        житейская драма в трех действиях
        Действующие лица:
        ПЧЕЛОВОД - мужчина средних лет с неопрятной бородкой и следами излишеств на лице.
        ПЧЕЛА- немолодая уже, но еще довольно привлекательная пчела, размером эдак с полосатую кеглю.
        ПЧЁЛЫ- точно такие же.
        Действие первое
        Стандартная кухня типовой московской многоэтажки. Пчеловодсидит за столом, подперев рукой подбородок. На столеперед ним в напряженной позе, облокотившись о сахарницу, стоит Пчела, готовая к любой провокации.
        ПЧЕЛОВОД (недобро) : Я заметил, ты, пчела, пиздить сахар начала?
        ПЧЕЛА (пылко) : Сахар нужен мне на мёд!
        ПЧЕЛОВОД (грозно) : А меня это ебёт?!!
        Действиее второе
        Спальня. В тени балдахина на подушках полулежит Пчеловод. Лица его почти не видно, слышится только тяжелое болезненное дыхание. Вдоль кровати на табуретках сидят Пчелы. Пчела, сидит у изголовья.
        ПЧЕЛА (сочувственно) : Не могу смотреть без слёз!..
        ПЧЕЛОВОД (глухо) : Это спермотоксикоз. (С горькой усмешкой, без надежды на понимание) : Только мёдом излечим…
        ПЧЕЛЫ (вскакивая, хором) : Мы тебе его дадим!
        Действие третье
        Кухня. Пчеловод, радуясь своему чудесному исцелению исполняет необузданный танец. Пчелы, стоя небольшой кучкой на столе, печально взирают на него. Пчеловод хватает сахарницу и рассыпает сахар по столу.
        ПЧЕЛОВОД ( ликующе) : Ешьте на хуй, ешьте весь!
        (Изгибаясь в танце и тыча себя пальцами в разные части тела) : Жальте здесь и здесь, и здесь!
        ПЧЕЛА (обращаясь к Пчелам) : Нет, не понял все равно. (Печально вздохнув): Люди, пчелы - все одно…
        ПЧЕЛЫ вззмывают и, жужжа, вереницей выпархивают в форточку. Пчеловод замирает в нелепой позе.
        ЗАНАВЕС.
        Давайте отдохнем от сквернословия
        Действительно, давайте отдохнём. Давайте почитаем «нормальную» литературу. Я же ее все-таки тоже пишу. Пару фантастических рассказов. Даже три. А потом поедем дальше.

1. Я больше не буду
        О, милый мой, бедный мой кот. Теперь, когда тебя нет со мной, я не перестаю удивляться той черствости и безразличию, которые я проявлял, когда ты был рядом. Неужели я не знал, что твое любимое блюдо - заливное из рубленых кусочков крольчатины, в банках с надписью «Кити Кэт»? Неужели покупать тебе его чаще обернулось бы уж таким сокрушительным ударом по моему бюджету? Так почему я вечно норовил накормить тебя какой-нибудь неаппетитной ливерной колбасой, а то и вовсе подсовывал объедки? Что это - эгоизм? Нежелание или даже неспособность понять ближнего, если это хоть чуть-чуть грозит нашему собственному комфорту? Да что там «Кити Кэт»…
        Метеориты. Кому они нужны, эти безжизненные камни, прилетающие к нам из безжизненного космоса? Голые обгорелые булыжники. Но именно им, этим сперва убийственно раскаленным, а затем навечно мертвенно-холодным посланникам пустоты, я посвятил свою жизнь. Может быть, это они сделали меня таким, каков я есть?
        Помню, как я возвращался с работы, а ты встречал меня, мурлыча и трясь щеками о ботинки… Всегда ли я говорил тебе ласковые слова, всегда ли поднимал на руки и посвящал первые минуты пребывания дома? Отнюдь нет. Да, бывало и так, но все-таки чаще я, не обращая на тебя должного внимания, топал в свою комнату или в ванную, занимался своими холостяцкими делами, а то и продолжал исследование очередной принесенной с работы каменюки.
        Что мы ищем, разглядывая их? Зрелый ученый никогда не станет подставляться и не скажет правду. Он ответит, что «целью исследования является само исследование», призванное пополнить копилку человеческих знаний, а в свете этого одинаково ценен любой результат… И это правда. Но правда эта рождена многими разочарованиями многих лет бесплодного труда. Лучше спросить ученого, о чем он мечтал в детстве. Что он хотел найти в этих камнях, когда ему только-только пришла в голову идея изучать их. И, возможно, тогда он все-таки признается. Конечно же, он хотел найти следы разума или, на худой конец, хотя бы просто жизни. Потому что всем нам так одиноко на этой Земле, но только в детстве мы еще надеемся это изменить.
        И вот я приносил с работы очередной космический экспонат. Я уже давно не задумывался над тем, сколько миллионов световых лет он преодолел и сколько миллионов веков одиночества впитал в себя. Я просто садился за стол перед подключенным к ноутбуку микроскопом, а ты устраивался у меня на коленях и мурлыкал мне что-то такое, что защищало меня от этих веков, только тогда я этого не понимал.

«Та-ак,- говорил я.- Ну, что там у нас, серый? Чем он нас порадует? Как всегда, ничем? Прямо, как ты, полосатый? Он снова такой же серый… И почему ты у меня серый, понять не могу, я же всегда мечтал о рыжем коте…» Или что-нибудь в таком роде. А ты все мурлыкал и мурлыкал, как будто не понимая моих слов, и тебе было совсем не на что обижаться… Иногда ты осторожно тянул лапу и касался чего-нибудь на столе - авторучки в моей руке или кнопки клавиатуры, и тогда я рявкал на тебя: «Кыш!..» Но однажды…
        Да. Однажды.
        Но я не сказал еще о тех случаях, когда я являлся домой нетрезвым. Чаще - слегка, но иногда и изрядно подшофе. А почему нет? Почему мужчина не может после работы выпить с коллегами, если он одинок и дома его, кроме кота, никто не ждет? Особенно если есть повод. А в тот день повод был, и повод более чем основательный. Дело в том, что уже несколько месяцев наша лаборатория изучала не те метеориты, что упали на Землю, а осколки, выловленные в околоземном пространстве космической станцией «Stella-212». Это был госзаказ, основанный на международном соглашении, он отдельно и хорошо оплачивался, но на самом-то деле большинство из нас были бы готовы приплатить сами за возможность провести такие исследования.
        Ведь это совершенно разные вещи: когда метеорит, раскалившись и сгорая, пронизывает атмосферу, или когда он забран в вакууме, возможно, таким, каким оторвался от родной планеты. В первом случае можно сказать уверенно, что если там что-то и было… Впрочем, и во втором никаких особых надежд питать не приходится. И все-таки! Все-таки чуть ближе к поверхности всплывают наши детские мечты. И в тот день свершилось: на одном из внеземных минералов мы обнаружили налет чего-то вроде спор или даже плесени. Он были мертв, этот налет, но при нынешних технологиях мы могли всерьез рассчитывать, что биологам удастся восстановить, клонировать инопланетную жизнь.
        Так вот, однажды. Я явился домой. Явился кривой, как сабля. Протопал, не разуваясь, на кухню и сразу залез в холодильник: уходящий хмель пробудил нездоровый аппетит.
        - Мяу,- сказал ты, напоминая о своем существовании.
        - Что, скотина, тоже жрать хочешь?- спросил я ворчливо и пошарил взглядом по полкам.- А вот, знаешь ли, нету ни фига. Картошку вареную будешь? Нет? А почему? Почему твой хозяин может есть вареную картошку, а ты - нет? Брезгуешь? А?
        В этот момент я как раз доставал из холодильника ветчину, и ты стал тереться о мою ногу особенно рьяно.
        - Учуял,- констатировал я.- А не жирно ль тебе будет? Я, между прочим, эту ветчину купил, и не дешево. А деньги для этого заработал честным и кропотливым трудом. И есть эту ветчину я буду с картошкой. А ты, братец, не сеешь, не жнешь, мышей, за неимением оных, не ловишь, а ветчину жрать норовишь в чистом виде.
        - Мяу,- сказал ты, то ли признавая мое право упрекать тебя, то ли, наоборот, не признавая.
        - Ладно, ладно,- сказал я, закрывая холодильник и отрезая небольшой кусок.- На, ешь… Правильно мне советовали: заведи собаку, она тебе другом станет. А кошки - самовлюбленные дармоеды…
        Ты ел, униженно склонив голову и делая вид, что ничего не слышишь. О, господи, как мне стыдно все это вспоминать! Вообще-то я совсем не жадный и никогда не держал тебя впроголодь, это был просто какой-то глупый пьяный кураж.
        Я тоже жевал ветчину, закусывая ее картошкой, но ты со своей порцией справился намного быстрее, сел и доверчиво посмотрел на меня.
        - Не наелся?- спросил я риторически.- Эх, отдать бы тебя в хорошие руки, да кому ты нужен, такой большой и прожорливый?.. Всем подавай котят. Рыжих котят…
        Я знал, что будет дальше: ты скажешь «мяу». И я решил опередить тебя.
        - Мяу!- сказал я первым. Ты повел ухом, и в твоем взгляде прочиталось легкое удивление.
        - Мяу!- повторил я, постаравшись чуть больше. Ты отвернулся, явно потеряв к этой лишенной смысла игре всякий интерес. Тогда я напряг все свои способности к звукоподражанию и сказал не так, как обычно, а протяжно, жалобно, с тем особенным звериным надрывом, с каким твои сородичи орут по весне под окном:
        - Мьи-иау-у…
        Ты обернулся молниеносно. Ты навострил уши. Ты был обескуражен и потрясен, я видел это более чем явственно. Вид у тебя был точно такой, какой был бы у меня, если бы однажды при мне вместо привычного «гав-гав» собака сказала бы «мама»…
«Хозяин, перестань, мне страшно,- читалось в твоем взгляде,- ты человек, а люди не должны разговаривать по-кошачьи…»
        Твой страх передался и мне, я взмок и моментально отрезвел. Хотя дело тут было не только в страхе, но и в том, что в этот миг я четко осознал: коль скоро, пусть и случайно, пусть и единственный раз, пусть и не понимая смысла, я смог что-то сказать по-кошачьи, значит этот язык существует. Значит, рядом со мной живет вполне разумное, не менее чем я, существо, просто я никогда не пытался установить с ним реальный контакт…
        Ты обиженно поднялся и удалился в комнату. И это доконало меня, убедив в собственной правоте. Ты посчитал теперь ниже своего достоинства продолжать выпрашивать еду. Похоже, ты воспринял мое высказывание на своем языке как некую неуместную оскорбительную шутку и не собирался мне потакать. По глупости я попытался вернуть наши отношения в прежнее русло: я отрезал кусочек ветчины, положил его на пол и позвал: «Кис, кис, кис…» Но ты не пришел. Оно и понятно, разве я смог бы поддерживать прежние отношения с собакой, после того как она сказала мне «мама»?..
        Я не смог заставить себя пойти за тобой и попытаться «заговорить» снова. Но вести себя с тобой я стал отныне совсем по-другому. Я стал приглядываться и начал замечать массу проходивших доселе мимо моего внимания мелочей, доказывающих твою абсолютную разумность.
        Как-то раз ночью я проснулся от мягкого стука. Напрягая зрение, я разглядел в полутьме, как ты, спрыгнув со стола и что-то взяв с ковра в зубы, идешь с этим продолговатым предметом к двери. Я без труда догадался, что это. Раньше твою странную привычку воровать авторучки я объяснял себе тем, что, сидя у меня на коленях, ты часто наблюдаешь за тем, как ручка, красивая и блестящая, шевелится в моих руках, тянешься к ней, хочешь «поймать», но я не даю тебе этого сделать. И вот время от времени, по ночам, ты сублимируешь этот свой нереализованный животный инстинкт в воровстве. Я даже не пытался найти твоему поведению иного объяснения, и меня ничуть не смущало, что ты все-таки кот, а не сорока.
        Я уже несколько раз отнимал у тебя ручки, но парочку ты все-таки «увел» безвозвратно. Благо, особой ценности в них не было, и я не утруждал себя их поисками. На этот раз я повел себя по-другому. Я выследил, как ты, победно пронеся ручку по коридору, прошел в гостиную и забрался с нею в стенной шкаф, где я храню старые документы и заглядываю куда очень-очень редко.
        Я прождал минут пять, но снаружи ты не появился. Я на цыпочках вернулся в свою комнату и, стараясь, не шуметь, лег обратно в постель. Я решил потом, когда, например, ты будешь спать, посмотреть, что ты там делал. Помнится, я долго не мог уснуть, мысли хороводом роились в моей голове. Я думал о тебе, о том, что если верны мои догадки о твоей разумности, то могу ли я спокойно чувствовать себя в своем собственном доме? Я думал о космосе и о том, что мы смогли обнаружить на доставленном «Стеллой-212» образце. Генетический код органических останков на камне был прочитан, и сейчас в соседней лаборатории действительно выращивалась внеземная жизнь, которая оказалась кремниевой грибковой колонией. Я видел ее в микроскоп: тончайшие голубовато-белесые волокна. Я думал о контакте, о том, что мои детские мечты о встрече с иным разумом могут реализоваться так неожиданно и вовсе не на другой планете, а в моей собственной квартире.

«И зачем они нам?» - думал я о белесых волокнах. Если эта жизнь не разумна, то она или бесполезна, или опасна для нас. Что с того, что на Земле появится на один вид поганок больше? Это и будет величайшим достижением науки, результатом героизма астронавтов, применения самой передовой космической техники и новейших разработок в области биологии? К этому-то человечество и шло тысячелетия? «Нет, брось,- отвечал я себе.- Вопрос не в том, что нам нужен именно этот биологический вид, а в том, что, мы, выходит, все-таки не одиноки во Вселенной. Что другая жизнь существует, а значит, скорее всего, существует и другой разум, с которым мы сможем обменяться информацией, мыслями, чувствами и идеями…»

«А действительно ли нам это нужно?- вновь возражал я себе.- Так ли уж важен нам этот контакт, если я, например, годами живя в одной квартире с собственным котом, ни разу даже не попытался установить с ним контакт? А может быть, мы ищем в космосе себя и только себя? Ведь нам никогда не узнать, о чем думает эта плесень, но мы заранее готовы признать, что она неразумна - на том лишь основании, что она не строит домов. Но ей не нужны дома! Мы так кичимся своей
«созидательной деятельностью», мы мним себя Творцами, но ведь, в отличии от Бога, мы никогда не создаем чего-то из ничего, мы всегда лишь что-то переделываем. Гончар гордится тем, какой замечательный он сделал горшок из глины, но какое-то более естественное, более природное существо, которому этот горшок не нужен, посчитало бы, что он просто испортил глину: она была свежей и мягкой, органично влитой в грунт, а теперь это нечто твердое, обожженное, с болью изъятое из естественного контекста…»
        Не помню, как я заснул. Помню только, что на следующий день голова моя на работе не варила абсолютно. Да и занята она была вовсе не предметом наших исследований. Вовсе нет. Все что бодрствовало в моей голове, сгорало от любопытства: «Что ты делаешь с украденными авторучками?!» Прости, я говорю, «украденные», хотя сейчас-то я прекрасно сознаю, что они были не менее твоими, чем моими. Ведь моя квартира была твоей единственной планетой, она, и я с ней в придачу, были единственной для тебя данностью. И если считать, что ручки были тобой украдены, то тогда был украден тобою и диван, на котором ты спал, и пол, по которому ты ходил, и тарелка, из которой ты пил молоко… Ведь все это официально, по нашему, человеческому, закону, принадлежало мне. Но с какой стати тебя должны касаться наши законы? И если ты не крал ни диван, ни пол, то и авторучки принадлежали тебе по некоему более высокому, чем юридическое, праву. Ведь мы не считаем, что воруем почву, деревья, нефть и воду, мы просто берем все это там, где живем.

… На работе я задержался до позднего вечера. Вернувшись домой, я открыл дверь тихо-тихо. Ты действительно спал, и ты не проснулся. Еще бы, ведь ты бодрствовал ночью, занимаясь чем-то таинственным в шкафу. Я увидел тебя в полутемной зашторенной гостиной: ты лежал на краю дивана как-то совсем не по-кошачьи, не свернувшись, к примеру, калачиком, а на животе, уткнувшись мордой в передние лапы, и вытянув задние. Раньше я на это и внимания бы не обратил. Но сейчас я замер и долго разглядывал твою позу, ощутив, что она свидетельствует о долгих и мучительных размышлениях перед сном.
        Крадучись я прошел мимо, осторожно приоткрыл нижнюю дверцу шкафа и заглянул. Передо мной открылась привычная картина бумажного завала, который я не разбирал уже годами. Но я понимал, что искомое должно находиться как-то обособленно и скрыто от случайного взгляда. И действительно, осторожно убрав переднюю кипу бумаги, я сразу же увидел за ней две авторучки и несколько пожелтевших листочков в линейку, по-видимому, вырванных когда-то из какой-то древней записной книжки. Эти листочки стояли в просвете между убранной мной пачкой бумаг и стенкой шкафа.
        Помню, как дрожали мои руки, когда я осторожно вынул эти листки. Я услышал, как ты шевельнулся, посмотрел на тебя и увидел, что одна передняя лапа свесилась с дивана и ты лежишь теперь на нем щекой, повернув голову носом ко мне. И эта поза была уже настолько чудовищно не кошачьей, что меня взяла оторопь, и я чуть было не отказался от своего предприятия. Но взял себя в руки и, держа листочки на ладони, тихонько прошел в кабинет.
        А если бы я не сделал этого? Вряд ли от этого стало бы лучше, ведь все равно я уже не мог относиться к тебе, как к простому коту, и не успокоился бы, пока не докопался до истины…
        Мне пришла в голову мысль, что у кошек обоняние развито много лучше, чем у людей, и я, чтобы не оставлять на листочках свой запах, положив их на стол, вооружился пинцетом. Я включил настольную лампу. Я внимательно рассмотрел пожелтевший листок. Он был чист. Я перевернул его, там тоже было пусто. Чувствуя облегчение, я посмотрел на другую страничку… И вот тут я увидел, что вся она покрыта какими-то неясными разводами. Не растерявшись, я сунул лист под микроскоп и включил его. Бумага была испещрена тоненькими-тоненькими, чуть дрожащими волнистыми линиями, плотно прижатыми друг к другу и почти друг друга касающимися. Я включил ноутбук, и вскоре все эти разводы были скопированы в отдельную директорию в виде нескольких десятков файлов.
        Осторожно сложив листы пинцетом, я вернулся в гостиную. Ты спал, вновь сменив позу, и на этот раз она была вполне кошачьей: ты лежал на боку, слегка согнувшись и поджав задние лапы. Я осторожно пристроил твои странички на прежнее место, затем вернул на полку свой архивный хлам, прикрыл дверцу шкафа и вернулся в кабинет.
        Мне было совершенно ясно, что самостоятельно расшифровать обнаруженное мне не удастся, и я отправил полученные файлы нашим структуральным космолингвистам, которые все равно годами зря просиживают штаны в своем отделе, придумывая несуществующие языки, с которыми, якобы, человечество когда-нибудь может столкнуться в космосе… Казалось бы, что за глупая идея? Разве можно угадать, каким будет язык существ, о которых мы ничего не знаем? Но нужно отдать им должное: они разработали уйму алгоритмов дешифровки, а так как подпитываются они, в связи с этим, военным ведомством, в чем-чем, а в компьютерных мощностях они не испытывают ни малейшего недостатка.
        Потом я поел, положил в твою тарелочку немного сухого корма «Вискас», в другую налил молока и лег спать. Утром я тебя не видел. - Дурацкая шутка,- сказал руководитель лингвистов, сунув мне в руки пачку распечаток на стандартных листах А4.- Еще раз так пошутишь, будем разговаривать у шефа.
        С замиранием сердца сел я за свой рабочий стол и стал читать.
        За окном идет дождь настоящий ливень
        Ветер бьёт освеженные листья
        Знаю, он наломает веток
        Но я ни разу там не был
        Там за окном другой мир
        Я не верил своим глазам. Неужели это написал мой кот?! Тот самый, которому я так и не удосужился дать имя? Серый. Просто серый. Впрочем, поэзия знает и Черного, и Белого… Дальше я читал, не отрываясь, и знал бы ты, как болела моя душа.
        Вновь говорил при мне о других котах
        Говорил о рыжем коте
        О как я это ненавижу!
        Говорил о том что с ним я лишь по недоразумению
        Жесток и любим
        Есть много обид но главная
        Когда пресекают твою ласку
        Подчеркнуто демонстрируя безразличие
        Тогда я жду восход Луны
        И беседую с ней о том
        С улицы залетела бабочка
        Значит лето в самом разгаре
        Третье лето моей жизни
        Я ловил ее и думал
        Будет ли в моей жизни самка
        Есть и другие обиды
        Когда показывает что я неинтересен
        Когда прохладно как должное принимает мои порывы
        Когда говорит что отдал бы меня но кому я нужен
        Жесток и любим
        За шкафом залежи паутины и пыли
        Так сладко там было и безопасно в детстве
        И сейчас запах детства остался там
        Но мне не втиснуться
        Уже никогда не втиснуться в детство
        Растерянный бреду я по жизни
        Растерянный и нежный
        Мне кажется я мог бы не есть совсем
        Но взволнует ли это кого-нибудь?
        Всю ночь из крана капала вода
        Другой стоял на подоконнике за стеклом
        Я испугался что он понравится
        Я шипел на него и гнал почти до прихода
        И он перетрусив ушел
        Я был доволен и горд
        Пришел и сразу уселся рассматривать камни
        Когда-то играл со мной
        Когда я был дитя я был лучше?
        Пушистее хвост? Ярче полосы?
        А сейчас при мне сквернословит
        Одному бывает хорошо
        Когда на улице завывает ветер
        А дома тепло и мягко
        И можно вылизываться и мечтать
        О том как все еще будет

… Их было несколько десятков, этих сентиментальных строф. Я прочел их все и долго не мог прийти в себя. Потом я заспешил домой. От остановки к дому я почти бежал, но по дороге все-таки заскочил в ларек и купил банку «Кити Кэта» с крольчатиной. Я ввалился в свою квартиру с мыслью о том, что теперь у нас начнется новая жизнь. Но меня никто не встретил. Это было странно, но я, холодея, почти сразу догадался, в чем дело.
        Я кинулся в гостиную, где была открыта форточка, в кабинет, в спальню… «Кис, кис, кис,- кричал я в панике.- Серый! Серый!..» Но никто не отзывался. Я вышел на улицу и бродил по двору до темноты, не прекращая звать тебя, и в дом вернулся, лишь окончательно утвердившись в бессмысленности своих поисков.
        Я вошел в кабинет и сел за стол. И сразу увидел на нем листочек в линейку из старой записной книжки. Я помнил точно, что не оставлял его тут. Вновь я кинулся в гостиную, залез в шкаф… Твоих записей там, конечно же, не было, они исчезли вместе с тобой. Я вернулся в кабинет и, приглядевшись к листочку, увидел начертанный на нем еле заметный волнистый волосок, длиной не более сантиметра. Я включил микроскоп и скопировал этот знак, а затем, как и вчера, переслал файл лингвистам. Пусть попробуют не переведут.
        Ночью я почти не сомкнул глаз. Меня мучили стыд и угрызения совести, меня мучил страх за тебя и надежда, что твоя последняя запись поможет мне тебя найти. А рано утром, едва только начался рабочий день, я ввалился в кабинет заведующего отделом структуральной космолингвистики.
        - Что там написано?!- без предисловий потребовал я ответа.
        - Я же тебя предупреждал… - отозвался он.- Впрочем, ты придумал довольно необычную систему кодирования, и кое-что мы взяли оттуда на вооружение. Если хочешь, я сделаю реестр, и ты оформишь патент на изобретение. Я и не знал, что ты увлекаешься структуральной лингвистикой.
        - Вы расшифровали?! Расшифруйте, пожалуйста, расшифруйте!- твердил я.
        - Ты хочешь сказать, что не сам все это закодировал?- наконец дошло до него.- А кто? Какой-то твой знакомый? Он, что - сумасшедший поэт? Но лингвист, кстати, талантливый. Интересно, зачем он этим занимается? Боится, что кто-то украдет его гениальные стихи?
        - Расшифруйте…
        - Ну, ладно, ладно,- сказал он, наконец.- Сейчас.
        Он удалился в лабораторию и вскоре вернулся с листом бумаги в руках.
        - На, держи.
        Я схватил этот лист и уставился на него, как на змею. Там было одно-единственное слово. Одно-единственное, но оно действительно жалило меня.

«Низость».
        Пинцет не помог? Запахи рассказали тебе все?
        Говорят, я сильно изменился. Прежнюю работу я, во всяком случае, оставил. Какое, право, мне дело до этих булыжников или до этих кремнийорганических волосков, которые так восхищают моих бывших коллег? Даже при том, что как раз я, пожалуй, единственный, кто готов поверить, что они не менее разумны, чем мы, просто, в отличие от нас, не набиваются на общение.
        Один мой бывший коллега, зайдя ко мне в гости с бутылкой коньяка, рассказал, что якобы на определенной фазе развития эта грибковая популяция стала излучать какие-то волны и наши лингвисты расшифровали это «волновое послание» как,-
«отстаньте вы, в конце концов!» Но над ними только посмеялись.
        Почему мы так уверены, что знаем, что такое разум? Почему мы так упорно ищем контакта, но никогда не думаем о том, жаждет ли его другая сторона? А если, в принципе, другой стороне он может быть не нужен, то отвечают ли наши поиски правилам элементарной деликатности? Понравилось бы нам, если бы мы пришли в лес за грибами, а лес вдруг стал бы с нами разговаривать и набиваться в друзья?
        Заведующий отделом лингвистики считает меня слегка тронутым гением. И из уважения к этой мнимой гениальности он по моей просьбе распечатал мне твои записи в первоначальном виде. Я много раз показывал их другим кошкам. И дело вовсе не в том, что мне так уж важен пресловутый контакт с ними, дело в том, что они могли бы помочь мне найти тебя. Но ни одна из них не проявила ни малейшего интереса. Неужели ты сам изобрел эту письменность? Или все они более хитры и более скрытны, чем ты? Или ты был не простым котом, а каким-нибудь котом-пришельцем? Нет, в последнее я не верю ни на йоту, в конце концов, я знал твою кошку-мать, она живет на даче у моих знакомых. Или это как раз ты - «слегка тронутый гений»? Тогда ты просто мой брат-близнец.
        Впрочем, не в этом дело. Совсем-совсем не в этом. Пожалуйста, вернись. И никаких контактов. Вернись и останься - просто котом.
        Я больше не буду, честное слово.

2.Прятки
        - Дай авторучку!- услышал Дэн шепот сзади и почувствовал, как ему в спину больно уперлось что-то острое. Опять второгодник Семёнов, по прозвищу Сёма, забыл ручку дома. «И вовсе незачем делать мне больно»,- думал Дэн, шаря в портфеле.
        - Дай ручку!- не унимался Сёма, словно не видя, что Дэн уже ищет ее, и снова больно его ткнул.
        - На,- обернулся Дэн и протянул ручку Семенову. Одутловатое лицо второгодника расплылось в улыбке, глаза превратились в щелочки.
        - Молодец, Дениска, хвалю,- сказал он.- Слёзки вытри.
        Дэн отвернулся, с досадой утер навернувшиеся слезы и только собрался вслушаться в то, что говорит учительница, как почувствовал всё тот же укол в ту же точку спины, и вновь услышал нудный голос Сёмы:
        - Дай ручку.
        Гад! Дэн резко обернулся, всем своим видом показывая возмущение. Но Сёму это только позабавило.
        - Дай ручку, жадина,- глумливо сказал он, глядя Дэну в глаза.
        - Я же уже дал,- беспомощно пробормотал Денис, прекрасно понимая, что Семенов издевается, но не зная, что сказать.
        - А ты еще дай,- невозмутимо заявил Сёма.
        - У меня только одна осталась.
        - Вот и дай. Другу ручку пожалел, да?

«Какой ты мне друг?!» - хотелось крикнуть Дэну, но он понимал, что так будет еще хуже. Он отвернулся, надеясь, что с минуты на минуту прозвучит звонок с урока. Но чтобы сделать очень больно, достаточно и секунды.
        - Дай ручку, щенок!- прошептал Сёма грозно, и Денис почувствовал удар острым предметом все в ту же точку спины, но такой силы, что даже вскрикнул, вскочил и обернулся:
        - Что тебе нужно, гад?!- закричал он.
        - Как ты меня назвал?- глаза Семёнова притворно округлились.- Елена Юрьевна, а он обзывается!
        - Денис,- услышал Дэн строгий голос учительницы.- Ты что с цепи сорвался?
        Одноклассники захихикали, прекрасно понимая ситуацию и забавляясь ею.
        - Он первый начал,- сказал Денис, садясь на место. Елена Юрьевна ему очень нравилась. Она была красивая. И она хотела ему добра. Но нянчиться с ним не собиралась. Так, во всяком случае, она часто говорила ему.
        - Я не видела, что он начал,- сказала она.- Я видела, что ты без спросу встаешь посреди урока и во весь голос кричишь на своего соседа. Передай мне дневник, я сообщу об этом твоим родителям.
        Класс злорадно загудел. А Денис почувствовал некоторое облегчение: хоть теперь Сёма успокоится. Но только он полез в портфель за дневником, как ощутил новый удар в спину.
        - Дай ручку. Гад,- шепнул Сёма и гнусаво загукал от удовольствия. Сидящие вокруг тоже засмеялись.
        - Что там у вас опять происходит?- строго спросила Елена Юрьевна.- Денис, ты снова в центре внимания? Останься после урока, я хочу с тобой поговорить.- Сказав это, она обратилась к классу: - Все помнят о завтрашнем походе? Вот и хорошо.- Она глянула на часы.- Ладно, можете идти, до звонка осталось пять минут, а из-за некоторых,- она многозначительно глянула на Дениса красивыми синими глазами,- я уже все равно не успею сосредоточиться…
        Одноклассники с ревом кинулись к двери. Только Денис, как и было велено, остался на месте.
        Лицо у Елены Юрьевны словно выточено умелым мастером. Каждая черточка его на том месте, на котором должна быть. Темные волосы собраны в хвост, который озорно взвивается вверх, а потом падает гладкой блестящей гривой.
        - Подойди,- произносит она мелодично, и Дэн послушно идет к ней. Если бы Елена Юрьевна была девочкой его возраста, Дэн признался бы себе в том, что влюблен в нее. Но она намного старше его, она - учительница…
        Когда Денис подошел к столу, он почувствовал ее удивительный, еле уловимый запах - дразнящий и острый, похожий на запах сушеных грибов. А еще он понял, почему ее блузка издалека казалась ему не совсем белой. Оказывается, она кружевная, и через маленькие дырочки проглядывает загорелая кожа. И эти дырочки одинаково темные и на плечах, и на груди. А это значит… Это значит, что под блузкой у нее ничего нет. Но коленки его задрожали даже не от этого, а от того, что он об этом думает.
        - Ну?- сказала Елена Юрьевна все так же ласково.- Что стряслось на этот раз? Сядь.
        Денис примостился на стул рядом. Внезапно он подумал, что она не может не заметить, что он, не отрываясь, разглядывает дырочки кофты на ее груди. Душная волна смущения заставила его взмокнуть, и он поспешно опустил глаза.
        - Я,- начал он.- Меня… Семенов больно тыкал меня чем-то в спину.
        - А ты?
        - Я обернулся.
        - И ты оказался виноват, так? А знаешь, почему? Потому что ты не умеешь жить в коллективе и не хочешь взрослеть. Если бы ты не канючил,- «ну не надо, ну, пожалуйста…», а дал бы ему по морде, он бы больше никогда к тебе не приставал. И я бы ничего не писала тебе в дневник.
        - Я не могу бить человека по лицу. Это неправильно,- покачал головой Дэн.
        - Да?- насмешливо сказала Елена Юрьевна.- А то, что он над тобой издевается, это правильно? Он издевается, а ты не можешь дать сдачи. НЕ МОЖЕШЬ, а не НЕ ХОЧЕШЬ!
        - Не хочу,- упрямо помотал головой Дэн.
        - Ага,- покивала она головой.- Не хочешь… Между прочим, ты уже полчаса пялишься на мои коленки.
        Дениса снова окатило жаром, и застучало сердце. Действительно, опустив взгляд с кофточки, он сосредоточился на ровных загорелых ногах.
        - А ты положи сюда руку,- сказала Елена Юрьевна.- Сюда, мне на коленку. И погладь. Засунь мне ее под юбку,- она слегка раздвинула ноги,- я разрешаю.
        У Дэна перехватило дыхание. Он буквально остолбенел.
        - Не хочешь? Или не можешь? Только не ври, что не хочешь… Так-то. А знаешь, когда сможешь?
        - Когда?- хрипло спросил Дэн.
        - Когда дашь Семенову сдачи. Когда ударишь его по его наглой толстой роже!
        - Я никогда не буду бить человека по лицу,- Денис поднял голову и посмотрел Елене Юрьевне в глаза.
        - Точно?- спросила та со странной, застывшей на лице, улыбкой.
        - Точно,- твердо ответил он.
        - Жалко,- шевельнулись ее пухлые, словно слегка вывернутые губы. И Денис снова с дрожью во всем теле подумал, какая она вся красивая.- Жалко,- повторила она. - Что ж. Ты сам сделал этот выбор.
        Ему совсем не хотелось в этот поход. То есть не то, что было все равно, а сильно не хотелось. Он знал точно, что ничего радостного и веселого там не произойдет. Мама напекла ему в дорогу пирожки с картошкой и капустой, положила ему в рюкзак банку сгущенки, банку тушенки и термос со сладким чаем, но Дэн знал, что самое вкусное достанется не ему. Никто ничего не будет у него отбирать. Просто попросят, и он отдаст. Потому что он не может не дать, если его просят. А сам он просить не станет: на его «дай» ему обязательно ответят - «полай», на «дай мне» - «нос в говне»…
        Если пацаны затеют игру в догоняжки, то его обязательно изваляют в грязи, если в футбол - «нечаянно» пнут так, что он неделю потом будет хромать… Позже мальчишки, надувшись от важности, будут шептаться, договариваясь, где спрятаться от учительницы, чтобы покурить. А Денис не курит. Когда же они устроятся спать в сельской гостинице, мальчишки будут прокрадываться к девчонкам, будут хватать их за талию, за грудь или, совсем уже обнаглев, между ног, а те будут визжать, притворно отбиваясь… Елена Юрьевна отругает их и заставит улечься по своим местам… Все это уже было, и было противно.
        Он плелся к школе, заранее зная все это, но про поход на родительском собрании объявили еще месяц назад, и он знал, как расстроятся папа с мамой от его извечной нелюдимости, если он не пойдет…
        Но неожиданно все сложилось совсем не так. Стояла замечательная солнечная осенняя погода. Лес только-только начал увядать, и по заданию учительницы ребята собирали опавшие листья - коричневые дубовые, желтые и красные кленовые, и еще не опавшие зеленые. И их букеты из листьев были удивительно красивы. Но еще удивительнее было то, что любовались ими все. Не он один, но и все его грубые неотесанные одноклассники.
        А когда небо окрасилось багряным закатным заревом, пацаны разожгли на поляне костер, а девчонки тем временем под руководством Елены Юрьевны нанизали на шампуры заранее замаринованное мясо. Потом оно жарилось и вкусно пахло, а потом все дружно ели шашлыки. И никто ни у кого ничего не просил и не отбирал. А под конец на поваленный ствол дерева, на котором сидел Денис, подсел Семенов и протянул ему апельсин:
        - Хочешь?
        - Нет, спасибо,- смутился Дэн.
        - Бери, бери, мне не жалко,- растянул Сема рот в улыбке.
        - Давай, хоть поделимся,- предложил Дэн.
        - Ешь сам,- махнул рукой Сема. И добавил с легким надрывом в голосе: - Я не хочу.
        Когда стемнело совсем, вышли из леса и, под многоголосый собачий лай, двинулись мимо черного озера по главной улице села к гостинице. Она оказалась одноэтажным дощатым бараком, окруженным нагромождением наползающих друг на друга сараев. Но даже этот унылый вид не испортил Денису настроение.
        Внутри барак делился на две половины - мужскую и женскую. В каждой - два ряда по пять двухъярусных коек. То есть, на каждой половине по двадцать спальных мест. Пацанов было всего семеро и, конечно же, все, сполоснувшись под умывальником во дворе, забрались на верхний ярус.
        Денис блаженно растянулся на серой застиранной постели и прикрыл глаза. «Жизнь - замечательная штука»,- даже не подумал, а ощутил он всем своим существом. И хочется поскорее стать взрослым. Он никогда не видел, чтобы взрослые дразнились, щипались или чем-нибудь друг друга тыкали… А остальное - ерунда! Остального он не боится. А еще, если бы он был взрослым, он бы вчера не побоялся положить руку… Взрослые, они очень смелые.
        Вдруг он почувствовал, что шепотки и шорохи вокруг как-то изменились. Он открыл глаза и увидел, что пацаны слезли обратно вниз и одеваются.
        - Пойдем!- сказал ему Семенов.- Будем играть в прятки.
        - Я не хочу,- еле слышно промямлил Денис, почувствовав недоброе.
        - Струсил, мальчик?!- ехидно засмеялся Сёма.- От страха не описался?
        Стиснув зубы, Денис тоже сполз вниз и стал одеваться. Но остальные вышли раньше. Дэн закрыл глаза и, сидя на табуретке, прислонился к железной спинке кровати. Но нужно начинать быть взрослым. Он заставил себя встать и распахнул дверь.
        На улице было прохладно. Кусок пыльной земли между бараком и сараями освещался одинокой лампочкой на столбе. Денис шагнул за порог.
        - Мы здесь, мы здесь, иди сюда!- раздалось откуда-то со стороны сараев. Дэн пошел на голос по освещенному клочку территории. Вот он добрался до столба и пошел дальше. Что-то подсказывало ему: «Остановись. Дальше идти не надо…» Но он заглушил этот голос: «Нужно стать взрослым». И когда он уже добрался до границы освещенного участка, из тьмы с гомоном и хихиканьем ему навстречу вывалили разномастные низкорослые монстры. Все внутри у Дэна похолодело.
        - Вот он! Вот он!- лопотали они, окружив его, щипая, царапая и плюясь.- Иди к нам! Иди к нам! Прятки! Прятки!
        Это были его одноклассники, он знал это, да они и сейчас походили на себя, только стали чуть ниже, их лица позеленели и хищно вытянулись, деформировались руки, ноги и уши, глаза налились кровью, а зубы удлинились настолько, что наружу высовывались клыки.
        А ведь он всегда, ВСЕГДА чувствовал, что они не люди! Что он один среди них человек! Но как он мог поверить этому чувству?
        Один из монстров с размаху ткнул его в спину острым кулачком и проверещал:
        - Что, вкусненький был апельсин, а?! Вкусненький?!
        Тут Денис подумал, что если он еще не умер от страха, значит, он может спастись, ведь монстрики-то мелкие, хлипкие. А потом все это как-нибудь забудется… Но только он об этом подумал, как от мощного удара изнутри дверь ближнего сарая сорвалась с петель, и из тьмы на свет выступило совсем другое существо - нечто похожее на огромного, в полтора человеческих роста, богомола. В ноздри Дэну ударила резкая вонь. Запах сушеных грибов невыносимой концентрации.
        - Прятки закончились,- сказала Елена Юрьевна, прекрасная в своем уродстве. Ее блестящий иссиня черный панцирь был безупречен, а глаза светились все той же загадочной синевой, что и в человеческом обличии.- Ты сам сделал свой выбор, Денис. Впрочем… Ты еще можешь потрогать мою коленку.
        Суставчатая нога, перегнувшись пополам, приблизилась к нему. Денис поднял голову. Вытянул руку и коснулся ладонью твердой и гладкой, как стекло, поверхности.
        - Не понравилось?- качнула головой бывшая учительница.- Я так и знала. Всему свое время.
        Она грациозно вскинула вверх переднюю лапу, а затем молниеносным ударом пробила Дэну грудь и пригвоздила его к земле.
        - Прятки закончились,- повторила она, наклонившись и приблизив к его угасающим глазам свою точеную морду.- Мне правда очень, очень жалко.

3.Хотеть
        Скрипя снегом под подошвами, Андрей шел домой. Вечеринка на работе была скучной как всегда. Готовились к ней долго, ждали от нее многого, но все придумки оказались недоделаны. Те, кто должен был написать стихи, прочитали чужие, где-то уже слышанные, а те, кто должен был петь песни, забыли принести гитару. И даже тосты были из Интернета…
        Про подарки и вспоминать противно. Школьная манера дарить ОДИНАКОВОЕ была преодолена, и всем подарили РАЗНОЕ, но это мало что изменило, потому что явно прослеживалось: у всех подарков одна цена - рублей триста. Видно, именно такую сумму на брата выделил местком. Андрею подарили комплект: шампунь, пена для ванны и туалетная вода. Он дежурно пошутил, мол, я что, плохо пахну?.. Кстати, подарок он положил на подоконник, а уходя, забыл забрать. Да и бог с ним.
        Дважды бегали за водкой. Нет, трижды. Танцевали под «Фабрику». Короче,
«новогоднее волшебство» в полный рост… А самое противное, что Андрей знал точно: дома Новый год пройдет примерно так же. Светлана подарит «ему» комплект постельного белья, они вместе Ольке - сотовый (так как у всех ее подруг такие есть уже лет сто), он Светлане - комплект нижнего белья, как будто оно еще может его возбуждать.
        Андрей свернул на свою улицу, но, прежде чем двинуть прямиком к подъезду, зашел в маленький магазинчик на остановке и купил банку «Балтики-тройки» с пакетиком сушеных кальмаров. Это было явно лишнее пиво, так как на вечеринке он пил только водку. И ему не хотелось, чтобы Светлана видела, как он это пиво пьет. Но когда он осознал это, до родного подъезда идти было уже ближе, чем возвращаться в магазин. И он не стал менять траекторию. Набрав код, вошел в подъезд и уселся на ступеньках лестницы. Вряд ли кто-то из соседей пойдет по ней в этот час.
        Отогревшись, Андрей расстегнул дубленку. Разорвал пакетик. Соленый вкус
«морепродукта» пришелся кстати, притупляя нездоровый посталкагольный аппетит. Андрей вскрыл банку, глотнул пиво и зажмурился от удовольствия. Вот бывает же так. Сидел за праздничным столом - салаты, винегреты, пельмени, колбаса… Веселая компания, приятная музыка… Но почему-то все было «не в жилу», не в кайф. А вот сейчас он сидит один на лестнице в подъезде, хлебает какое-то долбанное пиво, и при этом - почти счастлив. Почему?
        Может быть потому, что это - именно то, чего захотел именно он и именно сейчас? А там, на празднике, все было ориентировано на всех - и еда, и питье, и музыка, и даже время и место. Лестница - не банкетный зал, банка пива и сушеные кальмары - угощение невеликое. Но хороша ложка к обеду. Даже компанию тут он выбрал себе сам - никого. И музыка по индивидуальному заказу: тишина.
        Он глотнул еще и почувствовал, что весь размытый вечеринкой водочный хмель как-то конкретизируется, осмысливается, фокусируется. Вспомнил выражение
«отлакировать пивком». Очень точно сказано. Сознание обрело предельную прозрачность. Подумал с пьяной горечью: «Может, дело просто в том, что я замкнутый, неприветливый и неприятный человек? И все не по мне, если только я не один? Может, я - волк одиночка? А коллектив, жена, дочь - это все недоразумение? То, с чем приходится мириться, не более?»
        Но нет. Неправда. Он умеет радоваться общению, любит дочь, любит жену. Во-всяком случае, любил. Но ему и сейчас хорошо с ней… Однако «лакированное сознание» не позволило ему по обыкновению обманывать себя. Внезапно с грубой отчетливостью он на один лишь миг осознал в чем дело, но тут же сработали защитные механизмы и запихали эту мысль обратно глубоко в подсознание.
        А осознал он вот что. Что занимается он совсем не тем делом, которым мечтал когда-то заниматься. Что женат совсем не на той женщине, которую когда-то без памяти любил. Что живет он совсем не так и не там, где и как собирался жить… И даже собака у него не его любимой породы… И с дочерью не поговоришь по душам - так, как можно было бы с сыном…
        Все это - не разложенное по полочкам, а свитое в тугой клубок общего ощущения разочарования - лишь на миг выкатилось наружу и тут же спряталось назад. Но кайф был испорчен. Одновременно с этим исчезла и ясность. Вновь почувствовав себя глухо и бездарно пьяным, Андрей прожевал ставшие безвкусными остатки кальмара, сделал большой глоток, и банка опустела. Затем он встал, засунул пустой пакетик от кальмаров в банку, положил ее боком на батарею центрального отопления и собрался уже двинуться вверх по лестнице на свой третий этаж, как вдруг услышал, что кто-то открывает кодовый замок подъезда.
        Андрей остановился. Даже не из любопытства, а машинально. Днем в такой ситуации он всегда дожидался того, кто входил. Чтобы поздороваться. Чтобы не думали, что он кого-то избегает.
        Дверь распахнулась, и в подъезд вместе с клубами морозного воздуха ворвался молодой человек в кожаной куртке, в шапке похожей на летный шлем и с портфелем в руке. Что-то не помнил Андрей такого соседа. Однако, что с того? Соседи имеют обыкновение меняться. К тому же молодой человек Андрея явно узнал и обрадованно помахал свободной рукой:
        - Андрей Николаевич, вы еще здесь! Как это замечательно!
        - Здрасьте,- слегка обескураженно отозвался Андрей.
        - С наступающим вас,- сказал молодой человек.
        - Спасибо, вас также,- сказал Андрей и, отвернувшись, шагнул на следующую ступеньку, но голос снизу остановил его:
        - Подождите минутку. Не спешите. У меня для вас кое-что есть.
        Незнакомец быстро поднялся к Андрею и, остановившись на ступеньку ниже, открыл свой портфель, достал из него какой-то сверток и протянул Андрею.
        - Что это?- удивился тот, непроизвольно протянув к свертку руку, но тут же отдернул ее.
        - Берите, берите, это ваше.
        Андрей пожал плечами, не зная как вести себя с этим странным человеком. Говорят, общаясь с психом, нужно во всем соглашаться. А вдруг в свертке… Он не успел додумать, что же такого ужасного может там быть. Молодой человек сам нетерпеливо порвал бумагу, достал из свертка и подал Андрею его содержимое.
        Это была игрушка - машинка из черного карболита. Был когда-то такой очень популярный у нас вид пластмассы. Эта машинка показалась Андрею знакомой, и он взял ее.
        - Лучше поздно, чем никогда, правда ведь?- почти просительно произнес незнакомец.
        И тут Андрея словно током ударило. Ведь это ТА САМАЯ МАШИНКА. Та самая, о которой он так мечтал, когда ему было восемь. Такая машинка была у его одноклассника Вадика, и Андрей бешено завидовал ему. Они дружили, но с того Дня рождения, на который родители Вадика подарили ему машинку, дружба сошла на нет: Андрей не мог больше приходить к Вадику в гости, не мог видеть эту машинку, раз она не его!
        Ему так хотелось, так хотелось такую же! Эта машинка захватила все его воображение, она стала его вожделенной мечтой, стала его проклятием… До Нового года тогда оставалось всего два месяца, Андрей точно знал, какой он хочет подарок, и недвусмысленно намекнул об этом маме и бабушке. А потом стал ждать.
        Но они подарили ему велосипед. Хороший велосипед. Просто отличный. Но это было совсем, совсем не то. Он сделал вид, что рад подарку, но потом, запершись в ванной и, открыв воду, чтобы не услышали, он пятнадцать минут рыдал взахлеб. Умылся, вытерся, и никто ничего не заметил.
        Больше никогда в жизни он ничего не хотел так сильно. Возможно, как раз потому, что боялся снова испытать такое же разочарование. Он никому и никогда не рассказывал обо всем этом, да и сам сумел забыть почти совсем.
        - Кто вы?- почему-то шепотом спросил он незнакомца.
        - Я - Дед Мороз,- откликнулся тот.
        - Бросьте молоть…- начал Андрей, но осекся, видя, что у молодого человека с неимоверной скоростью растет курчавая седая борода.
        - Я не в экипировке,- пояснил тот.- Я только к детям прихожу во всем параде.
        Борода дошла до пояса и тут же стала втягиваться обратно.
        - Почему сейчас?- упавшим голосом спросил Андрей, моментально поверив.
        - Не успеваю,- развел руками молодой Дед Мороз. Его румяные щеки вновь были идеально гладкими без малейших признаков растительности.- Знаете, сколько вас, а я один. Нет, я не оправдываюсь, нехорошо, конечно, получилось, но, поверьте, не все зависит от меня. Многим людям, кстати, настоящий Дед Мороз вообще не дарил ничего и никогда, потому что они ничего и никогда не хотели по-настоящему. А вам вот подарил. С опозданием, но подарил. И от вас зависит, как к этому отнестись: обижаться, что поздно или радоваться, что это все-таки случилось.
        - Можно я пойду?- тупо попросил Андрей.
        - Конечно, конечно,- согласился молодой Дед Мороз.- На вас лица нет. Вам отдохнуть надо. Осмыслить. До свидания.
        Он быстро сбежал вниз по ступенькам и исчез в дверях.
        Андрей поднялся на свой этаж, осторожно, чтобы никого не разбудить, открыл дверь ключом. Нелюбимый пес - пудель Азор - начал было прыгать вокруг, но Андрей, шикнув, осадил его. Разделся, разулся и прошел на кухню.
        Включил чайник. Затем поставил черную карболитовую машинку на стол и, сев напротив, стал внимательно ее разглядывать. Воспоминания то душили его комком в горле, то слезами выкатывались из глаз. А в какой-то момент он сумел, совсем не на долго, на какую-то долю секунды почувствовать себя тем пацаном, которым когда-то был, успел обрадоваться и даже засмеяться… Но это наваждение тут же растаяло.
        Вода в чайнике закипела. Андрей заварил в чашке жасминовый чай, затем снова уселся на то же место. Закрыл глаза. И тихо, но отчетливо сказал сам себе, сделав ударение на втором слове:
        - Я буду хотеть.
        Сильные, по-моему, рассказы. Но хватит их. Поехали дальше.
        Голубой писец
        На «Белом пятне» случилось и еще одно памятное событие. Когда мы с Танькой только въехали в гостиницу, мы обнаружили, что в одной из комнат уже стусовались наши люди. Среди них был и какой-то новый персонаж - особь мужского пола лет тридцати, в очках. Стоило нам сесть за стол, как этот тип, оказавшийся в дым пьяным, заявил, указывая на Таньку:
        - А это, что за блядь? Нам тут бляди не нужны.
        Мы переглянулись с N, встали, взяли этого архаровца под руки и выкинули из комнаты. При этом, когда он ударился о стенку коридора, у него слетели и разбились очки. Как ни странно, продолжения не последовало, похоже, бедняга не совсем понял, что, собственно, произошло, и отправился в свою комнату.

… На следующий день мы сидели в своей комнате и пили с Танькой чай (действительно чай!), как вдруг к нам влетел N. Присел перед нашим столиком и, мелко трясясь, принялся хихикать.
        - Что случилось?- поинтересовался я.
        - Да уж случилось!- со значением ответил он и вновь захихикал. Прохихикавшись, уже спокойнее добавил: - Я подвергся сексуальным домогательствам и еле избежал продолжения.
        Мы, конечно, обомлели, и он поведал нам следующее.
        Пару часов назад к нему в коридоре подошел тот самый тип, которого мы вчера выкинули из комнаты. Судя по тому, что он вновь был в очках, он предусмотрительно привез с собой запасные. Вчерашний эпизод из его памяти явно выветрился.
        - Вы - N?- спросил он
        Тот отрицать этого факта не стал.
        - Насколько я знаю,- продолжил тип,- вы - большой почитатель творчества Владислава Крапивина?
        - Почитателем я бы себя не назвал, но мне нравятся многие его книги… - отозвался N.
        - В таком случае, нам есть, о чем поговорить!- вскричал очкарик.- Меня зовут Миша! Пойдемте ко мне в комнату!
        - Мы можем и здесь поговорить,- предложил N.
        - В комнате будет лучше,- розовея, сказал Миша загадочно.
        - Ну, пойдемте,- предчувствуя неладное, все же согласился не в меру любопытный, как и положено хорошему писателю, N.
        Комната оказалась роскошным «люксом», какой нам тогда и не снился. N, который почему-то сразу почувствовал себя неловко, сел в кресло, Миша устроился на диванчике.
        Случилась пауза.
        - Дело в том,- нарушил ее Миша,- что я - воспитанник отряда Крапивина
«Каравелла».
        - Да вы что? Очень интересно!- отозвался N с деланным воодушевлением.
        Тишина.
        - Да-да!- воскликнул Миша.- Может, кстати, выпьем чего-нибудь?
        - Я бы не отказался,- уже искренне оживился N.
        - Одну минуту!- Миша поспешно вскочил с диванчика, подлетел к телефону и набрал номер горничной.- Это вас из номера такого-то беспокоят,- сказал он,- пожалуйста, принесите нам литровую бутылку «Абсолюта», нарезанный лимончик, еще какие-нибудь фрукты, мясное ассорти и две чашечки кофе.
        Он сел.

«Абсолют», «какие-нибудь фрукты»… N вдруг почувствовал себя девицей на съеме.
        - Так вот,- вновь нарушил паузу Миша,- я должен вам сообщить одну интересную деталь…
        Тут в комнату постучали, и вошла горничная с подносом, на котором было все, что заказал Миша, кроме кофе.
        - Кофе готовится,- сообщила она,- я принесу его чуть позже.
        Выпили водки. Закусили лимончиком.
        - И какую же деталь вы хотели мне сообщить?- полюбопытствовал N, хотя ему и было как-то не по себе.
        - Давайте-ка еще по одной,- предложил Миша, и стало ясно, что не по себе и ему.
        Выпили.
        - Деталь… - сказал Миша.- Деталь состоит в том, что Владислав Крапивин… гм-гм… как бы это сказать… э-э-э… голубой песец русской литературы.
        - Кто, кто?- не поверил своим ушам N.
        - Голубой писец,- твердо повторил Миша. Непонятно было только, говорит он
«пИсец» или «пЕсец». У N пересохло в горле. Ежели голубой пЕсец, то выходит, что очень редкий и ценный зверь… А если пИсец, то…
        Попка N, по его искреннему признанию, почувствовала себя неуютно. Он молча разлил водку в рюмки, и они, испытующе глядя друг на друга, выпили, окутанные зловещей тишиной. Тут в комнату вновь вошла горничная.
        - Вот и кофе,- сказала она,- только, к сожалению, чайная ложечка у меня одна. Поискать вторую, или вы одной воспользуетесь?
        И тут, уже пьяненький, N решил расставить все точки над «i».
        - Ничего-ничего,- ответил он горничной, глядя не на нее, а в глаза Мише,- нам, сторонникам нестандартных ориентаций, не впервой пользоваться одной ложечкой на двоих…
        Женщина попятилась. На пороге, понизив голос, спросила:
        - Ребята, может вас снаружи закрыть?
        Испугавшись того, что все, собственно, уже сказано и обратной дороги не будет, N выдохнул:
        - Не надо!
        Горничная исчезла. Поклонники Крапивина молчали. Внезапно, красный, как знамя революции, Миша вскочил:
        - Это форменный беспорядок!- заявил он.- Вторая ложечка необходима!- с этими словами он бросился вон из комнаты.
        N расслабился. Выпил рюмашку, закусил кусочком лимона. Посидел так еще несколько минут и вдруг подумал: «А ведь трахнут. Допьюсь и не замечу!» Перепугавшись, он опрометью выскочил из пустой комнаты и прибежал к нам.
        Мы долго ржали над этой его историей, а затем он сказал нескольким бедным фэнам, что в комнате такой-то сидит некто Миша с огромной бутылкой водки, и ждет кого-нибудь, кто развеет ему скуку. Фэны ринулись туда.
        Ночью я видел Мишу пьяным до невменяемости. Он шел за коренастым бородатым Леней Кудрявцевым[Прекрасный писатель-фантаст.] , делая хватательные движения руками. Леня, опасливо оглядываясь, соблюдал дистанцию.
        Утром ученик голубого писца выписался из гостиницы, и больше его никто не видел. Видать отбыл на свою звероферму.
        Справедливости ради надо сказать, что с ориентацией у Владислава Крапивина все в полнейшем порядке, и если отморозок Миша действительно на что-то намекал, и это не плод серегиной неуемной фантазии, то он однозначно врал.

«Такая корова нужна самому…»
        Как-то летним вечером я пришел к неженатому тогда еще Косте Попову, и мы с ним немного выпили. Потом ещё. И ещё… И так мы пили несколько часов. Разомлев, я завел с ним житейский разговор:
        - Костя, ты же классный парень: умный, красивый, все у тебя есть. Что ж ты такой одинокий?..
        - Да, я одинокий,- сокрушенно согласился со мной Костя.
        - Слушай,- предложил я,- а давай, я тебя с кем-нибудь познакомлю. С какой-нибудь классной девчонкой.
        - Давай,- обрадовался Костя.
        Я открыл свою записную книжку и стал вслух читать фамилии знакомых девушек, сопровождая чтение комментариями. Дошел до фамилии «Поцелуева».
        - Стоп!- выкрикнул Костя.- Классная фамилия. Я согласен.
        Мы собрались и пошли к Инне Поцелуевой, девятнадцатилетней девушке, с которой я был едва знаком. Времени было часа три ночи. По дороге мы прикупили сухого вина. Бутылок пять.
        Приперлись к Инне и позвонили.
        - Кто там?!- спросила она через дверь своим низким хрипловатым голосом.
        - Это Юлий,- ответил я.
        - Юлий, ты что, очумел?!- пробасила она.- Ты знаешь, который час?!
        - Знаю,- признался я.- Но у меня уважительная причина. Я привел к тебе мужчину по имени Константин. Я хочу, чтобы вы познакомились, а в последствии - поженились.
        Заинтригованная Инна открыла. Дома она была одна, заспанная и злая. Скептически осмотрела Костю. Тот смущенно улыбался.
        - Ну ладно, проходите,- махнула она рукой.
        Мы стали пить втроем, а я, как заправский сват, стал рассказывать Инне, какой Костя славный малый, припоминая наши студенческие годы. И длилось это часа два. Потом еще часа два я рассказывал Косте, какая славная дивчина Инна, опираясь единственно на визуальный ряд.
        Костя захотел в туалет и вышел. А я вдруг заявил:
        - Слушай Инна, я вот про тебя Косте рассказываю, а сам думаю: зачем я его привел? Раз ты такая классная, я лучше сам на тебе женюсь, а?
        - Ты это серьезно?
        - Конечно.
        - Когда?
        - Да сейчас. Мне только переодеться надо. И как раз загс откроется.
        И мы пошли ко мне.
        Костя потом рассказывал, что он просто осатанел, когда вышел из сортира и обнаружил, что он в доме один да к тому же еще и заперт снаружи. Повозмущавшись, но не найдя сочувствия, он лег спать.
        А мы с Инной пришли ко мне, я переоделся, и мы двинули в загс. По дороге мы обсуждали различные аспекты назревшей ситуации. Например, мы однозначно решили, что трахаться до свадьбы не будем. Она знала кое-что о моих похождениях, я - об ее, и мы решили, что на этот раз у нас все должно быть по-особенному.
        В загсе оказалось, что нет тетеньки, которая принимает заявления, а есть только та, которая разводит. Так что заявление у нас не взяли. Но мы договорились всем говорить, что заявление уже подали. Все равно же подадим. Еще мы заплатили госпошлину.
        Вернулись к Инне домой. Разбудили Костю и сообщили ему о нашей помолвке.
        - Эх ты,- укоризненно протянул он.- Тоже мне, познакомил, называется…
        Потом мы три дня отмечали нашу помолвку. Но подать заявление почему-то так и не сходили. У меня раскалился телефон от поздравлений. Третий день мы проводили с Инной в кафе «Фокус», где свой прощальный концерт играл музыкант Коля Федяев - он навсегда уезжал в Новую Зеландию.
        Так как все Колины гости были и моими знакомыми, пили по двум поводам: Колин отъезд и наша с Инной помолвка. Все эти три дня мы были с ней неразлучны, что-то обсуждали, ходили в гости, даже целовались. Но не более. Тут вдруг я, в какой уже раз взглянув на нее, спросил, сам не знаю, почему:
        - Слушай, Инна. Знаешь, о чем я подумал? Может, нам все-таки не жениться? А?
        Инна, до того какая-то напряженная, сразу расслабилась и, облегченно вздохнув, сказала:
        - Как хорошо, что это ты предложил! А я все время об этом думаю. Ну, зачем нам жениться, нам же и так хорошо?
        Мы страшно обрадовались, и еще дня три праздновали счастливое расторжение помолвки.
        Эдик Геворкян[Известный российский писатель-фантаст.] в фильме «9,5 лет»
        Мы ехали «пьяным вагоном»[Два раза в год (на конвент «Интерпресскон» и конгресс
«Странник») московские писатели-фантасты и фэны отправляются в Питер. Для удобства милейший человек Андрюша Синицын берет «коллективный билет» - всем в один вагон. Он-то и называется «пьяным».] из Москвы в Питер на «Интерпресс». Я достал баночку каперсов и предложил их сидящим в моем купе. Одни знали, что это такое и с удовольствием угостились, другие первый раз их видели и с интересом пробовали. Эдик же Геворкян сказал:
        - Нет, нет, я каперсы не буду. Я до девяти с половиной лет жил в Армении, меня там закормили этими каперсами - и вареными, и солеными, и маринованными, и не знаю еще какими. Так что я после этого на них вообще смотреть не могу…
        Выйдя в тамбур покурить, я зачем-то рассказал об этом стоящим там.
        - Странно,- сказал Лукьяненко.- А я его коньяком хотел угостить, и он сказал, что после Армении он коньяк не пьет и предпочитает водку…
        - Но ведь он жил там до девяти с половиной лет!- изумился я.
        Тут в разговор вмешался Саша Громов[Один из моих любимых писателей-фантастов.] :
        - Я минут двадцать назад Эдику сказал, мол, красивая, все-таки, женщина Марина Дяченко[Известная писательница, половина замечательного киевского фантастического дуэта «Марина и Сергей Дяченко».] , а он мне ответил, что она чем-то напоминает ему армянку, а такой тип женщин ему приелся еще в Армении.
        Мы озадаченно переглянулись.
        Вскоре было решено писать сценарий фильма «Девять с половиной лет», в котором юный Эдик Геворкян хлещет коньяк, закусывает каперсами и трахает армянских женщин.
        Эта загадочная история целый год гуляла в массах, пока не дошла до Эдика. И он (какая жалость!) все разъяснил. Оказывается, я не расслышал. Оказывается, в Армении он жил до двадцати девяти с половиной лет.
        О Стасе Дорошине
        Со Стасом Дорошиным я несколько раз встречался на разных фестивалях фантастики, но толком его не знал. Знал, что, вроде бы, он что-то издает. Небольшого роста холерик, какой-то всегда напряженный, но веселый. Всё.
        Потом я столкнулся с ним в Алма-Ате, оказалось, он там живет. Были у него какие-то общие дела с Аркашей Кейсером, но были, вроде бы, и какие-то сложности - долги, подставы… Точно я не знал ничего. Ни плохого, ни хорошего. Еще говорили, что он завернул какие-то большие коммерческие дела в Москве, но какие, я опять же не знал, да и не интересовался.
        Но вот, приехав на «Интерпресс», я вновь увидел там Стаса. Но заинтриговал меня не он, а девушка, которая была с ним. Красивая, «породистая», обладающая гривой великолепных черных волос. Не обратить на нее внимания было невозможно. Стройная, на голову выше Стаса. Везде они появлялись вместе, хотя и выглядела эта пара не слишком гармонично.
        Она звалась Татьяна. Она больше молчала, немного испуганно изучая наше дикое сообщество, а Стас был вечно навеселе, куражился, прилюдно командуя своей подругой, как служанкой. Но, перейдя грань приличия, тут же извинялся, и, опять же, куражась, всячески ей угождал.
        Мы с этой Татьяной как-то сразу нашли общий язык. Говорили ни о чем, но явно друг другу симпатизировали. Стаса это, вроде бы, слегка раздражало. А может, и нет. Вел он себя довольно неадекватно. Например, являлся со своей подругой в мой номер, прихватив бутылочку коньяку, и заявлял: «Давай-ка, Юлик, пообщаемся втроем. А то Таньке со мной скучно, а ты ей нравишься…»
        А потом я сидел как-то в баре, и вдруг Татьяна зашла туда. И вдруг - одна. Взяла бокал какого-то коктейля, села в уголке… Я болтал с друзьями, но стал изредка поглядывать на нее. Кто-то из наших отморозков заметил: «Чего ты на девушку уставился, она не в твоем возрасте, ты же педофил…» Кто-то другой тут же подхватил: «А кто не педофил? Все - педофилы. Я тоже педофил. Только мне педов жалко. Давайте не будем педов трогать, вот подрастут, тут мы их и станем филить…
        Просмеявшись, я в очередной раз глянул на Татьяну, и вдруг заметил, что она плачет. Вот тут я уже не выдержал и пошел к ней.
        - Что случилось?
        - Ничего.
        - Тебя Стас обидел?
        - Нет.
        - Да что такое?! Не могу видеть, когда девушка плачет!
        Очередная слеза упала в бокал.
        - Не смотри.

… Беседа, короче, не клеилась. Потом Татьяна спросила:
        - Слушай, а ты хорошо Стаса знаешь?
        - Не очень. А что?
        - Он мне только что сделал предложение.
        - А ты?
        - А я не знаю…
        - Ну, а какие проблемы? Ты его любишь?
        - Да разве в этом дело?! Мне двадцать шесть лет, мне давно пора детей рожать!
        - А почему не рожаешь?
        - Не предлагает никто…
        В баре громко играла музыка, говорить было трудно, потому, возможно, мы и были столь лаконичны. Тогда я предложил, честное слово, без всякой задней мысли:
        - Слушай, давай, возьмем бутылочку сухого вина и пойдем ко мне в номер.
        Она посмотрела на меня насмешливо:
        - Зачем?
        - Да ни зачем!- я начал немного злиться.- Просто так! Поговорим. Чтобы ты плакать перестала. Шумно тут очень.
        - Ну, пойдем.
        У меня в комнате мы уселись на пионерском расстоянии, но я на всякий случай спросил:
        - Скажи сразу, ты хочешь, чтобы я к тебе приставал?
        Если бы она ответила неопределенно… Или, бывает, говорит «нет», а в глазах все наоборот… Но она ответила так, что я сразу поверил, так оно и есть:
        - Только этого мне сейчас не хватало…
        - Вот и хорошо,- сказал я.- Так мне было даже спокойнее,- тогда расскажи, что тебя мучит. Я уже давно живу, может, и посоветую чего.
        Я разлил вино в стаканы.
        - Стас зовет меня замуж,- повторила она.
        - И в чем же проблема?
        - В том, что я его совсем не знаю.
        - Ну, это мы все можем друг о друге сказать…
        - Мы знакомы с ним ровно пять дней!
        Я даже поперхнулся. В Питере мы находились третий день.
        - Где же он тебя взял?
        - Он приехал в Волгоград к другу, у которого я работаю секретаршей. Два дня они пили, и я торчала с ними. А потом Стас говорит ему: «Отпусти Таньку со мной в Питер». А тот говорит: «Пусть едет, если согласится». И я поехала.
        - Да-а… - протянул я.- Решительная ты девушка… Ну и как он тебе?
        - Да никак. Он пьяный все время.
        - А в постели?
        - Какая постель?! Он к вечеру вообще никакой! Слушай, а он не алкоголик?
        - Да нет, вроде бы.
        - А сегодня он вдруг сделал мне официальное предложение. Говорит, у него в Москве квартира, большое дело, куча денег. Вообще-то он веселый… А меня еще никто замуж не звал. Наверное, потому что характер замкнутый.
        Мы помолчали. На кого-кого, а уж на «синий чулок» она была похожа меньше всего.
        Потом я с умным видом заявил:
        - Надо тебе сделать так. Отсюда ехать домой, в Волгоград. Если он это серьезно, приедет за тобой. Тогда и соглашайся. А не приедет, тогда черт с ним.
        - В Волгограде мне делать теперь нечего. Я год работу искала, а теперь потеряла ее.
        - Так ведь шеф-то отпустил!
        - Да никто меня не отпускал. Я и работала-то там всего три дня…
        Тут уж я обалдел окончательно.
        - Ну, ты крута, крута,- тянул я, не зная, что сказать и наливая еще вина. И тут дверь моей комнаты снаружи основательно пнули. Я вскочил. Черт! Я захлопнул ее! Чисто машинально! Потому что, если ее не запирать, она сама открывалась настежь.
        - Это он!- шепнула Татьяна испуганно.- Не открывай, он меня убьет!
        Я замер. А в дверь молотили все сильнее. И раздался пьяный рык Дорошина:
        - Буркин! Открывай! Я знаю, что вы там! Дверь я все равно выломаю!
        Было ясно, что он сделает это. Тогда я встал и открыл дверь. Стас ворвался тёмный, как туча. Оттолкнув меня, он ринулся в комнату, навис над Татьяной и заорал:
        - Ключ!!!
        Она достала из кармана ключ от их номера и протянула ему. Он вырвал ключ у нее из руки, развернулся и двинулся прочь. Я попытался остановить его:
        - Стас, подожди. Мы просто сидим, разговариваем, про тебя, между прочим…
        Посмотрев на меня таким взглядом, что я осекся, он процедил сквозь зубы:
        - Ты-то хоть помолчи…
        И вышел. С минуту мы сидели молча. Потом я сказал Татьяне:
        - Ну, теперь, как человек порядочный, я вынужден на тебе жениться…
        И мы стали хохотать. Хохотали до слез.
        - Вот что,- наконец остановился я.- Думаю, сейчас все и решится. Сейчас мы пойдем к вашему номеру.
        - Он меня убьет!- снова испугалась она. Все-таки, она была чертовски хороша.
        - Слушай дальше,- остановил я ее.- Он сейчас в бешенстве. Он приревновал тебя ко мне. Сейчас-то ты и узнаешь, как он к тебе реально относится. Войдешь и сразу успокоишь его. Любым способом. Примени все свои способности. Будь с ним нежной, как никогда. Вспомни все, что в тебе есть женского. Не обижайся, если сначала он наговорит тебе кучу гадостей, это нормально. Будь настойчива в своей нежности…
        Если он ударит тебя или замкнется, после того как прокричится, тогда наплюй на него. Я буду стоять за углом и ждать тебя двадцать минут. Выходи, пойдем пить в бар, а там посмотрим. Если же он примет твои ласки, не будет тебя ни в чем обвинять и припоминать, значит, все нормально, и в бар я пойду один. А ты останешься с ним надолго.
        На том и порешили. Пока шли к ним в комнату, я сказал еще:
        - А если все будет нормально, ты все равно езжай в Волгоград и жди его.- Но сказал я это так, на всякий случай. Я был уверен, что Стас устроит истерику и выгонит ее.
        Она вошла. Я спрятался за угол и честно проторчал там двадцать минут. Потом ушел в бар. Прошло несколько часов, я успел побывать в разных, разбросанных по пансионату, компаниях… Потом снова пришел в бар. Там сидел Стас. Один. Увидев меня, он заорал, привстав и лучась доброжелательством:
        - Буркин! Иди сюда! Иди ко мне!
        Я подсел к нему, опасаясь, что это его очередной пьяный кураж. Но он просто светился:
        - Что ты с ней сделал? Что ты ей сказал?! Такой я ее еще не видел. Это женщина! ЖЕНЩИНА! Была кукла, а стала женщина! Как ты на них влияешь?! Ну, научи, а… - Он был просто счастлив, если у него и была ревность, то не ко мне, а к моим мнимым способностям оживлять кукол…

… А потом Татьяна все-таки поехала с ним в Москву. Сразу, не заезжая в Волгоград. А через пару месяцев я узнал, что Стас скончался. Сердце. Он все-таки был неплохой человек. Но осталось от него только куча долгов. И эта девушка, наверное, очень несчастная тогда.
        Вот так.
        Необычная фамилия «Данцов» и черепахи
        Коля Данцов (тот самый, что помогал мне гробить мою машину) работал в редакции газеты «Все для Вас», куда устроился и я. Почему-то он считал свою фамилию необычной. Точнее, не почему-то, а потому, что пишется она через «а», когда должна, казалось бы, через «о».
        Он рассказал мне, как однажды на этом деле погорел. Ехал в поезде, познакомился с девушкой. Часа через два знакомства, она его и спрашивает:
        - Коля, а как твоя фамилия?
        - О,- говорит Коля,- фамилия у меня необычная.
        - Как интересно!- восклицает девушка.- Ну и какая же у тебя фамилия? Скажи?
        - Да не хочется,- отвечает Коля, считая, что, так заинтересовав девушку, он теперь просто не имеет морального права ее разочаровывать банальной фамилией
«Данцов».
        - Ну почему же не хочется?!- настаивает та.
        - Сильно уж необычная,- говорит Коля.- И хватит об этом.
        Но не тут-то было. Девушка настаивала все сильнее, а Коля все яснее понимал, какого дурака он свалял, назвав свою фамилию необычной. В конце концов, на очередную просьбу девушки он отозвался:
        - А ты не испугаешься?
        - Нет!- храбро заявила та.
        - Чикотило.
        Девушку как ветром сдуло. Продолжить знакомство не удалось.
… Жизнь - последовательность происшествий. Когда я болел всепоглощающей любовью, меня интересовали только те события, что напрямую были связанны с ней. Потом жизнь снова превратилась в череду разобщенных происшествий, сборник баек. Но, честно говоря, мне это нравилось…
        Коля уговорил меня пойти на футбол. Так как я в нем ничего не понимаю, я больше чем болел пил пиво и жрал рыбу. А Коля болел. Но пива пил не меньше меня. В результате мы нахряпались с ним в полный рост.
        Вышли со стадиона и устроились в открытом кафе на берегу Томи возле поросшего травой и кустарником обрыва. Коля рассказал, что на днях он по телефону познакомился с какой-то девушкой, судя по голосу, очень милой, и именно сегодня вечером у них состоится свидание. Но она сказала, что побаивается незнакомого человека, потому на первый раз будет не одна, а с подругой.
        - Пойдем со мной,- стал уговаривать он меня,- пойдем. У нее, наверное, и подруга классная…
        Я мялся. Не верил я, что из этой затеи выйдет что-нибудь путнее. Попили еще и захотели отлить. Подошли к обрыву. Мочимся, как Рембо «в тени гелиотропов». Вдруг я говорю (именно, что «вдруг», сам не понимаю, с чего мне в голову пришла такая мысль):
        - Коля. А если я с этого обрыва упаду, ты прыгнешь меня спасать?
        - Прыгну,- твердо говорит он.
        - Тогда прыгай,- сказал я и шагнул в обрыв.
        Небо-земля, небо-земля, небо-земля… - мелькало перед глазами. Перепуганный я уцепился за какой-то куст и остановился. Мимо меня с хрустом ломаемых стеблей кустарника прокатился Коля.
        - Коля держись!- крикнул я ему.- Я остановился!
        И он тоже сумел остановиться. Мы выползли обратно наверх грязные, оборванные, но счастливые. Я - тем, что сам не побоялся прыгнуть и тем, что Коля прыгнул меня спасать, он - тем, что я так дерзко поступил, а он сдержал слово, и оба мы - тем, что все хорошо кончилось, а ведь могли бы переломать ноги-руки.
        Вернулись к нашему столику. Соседи подозрительно косились на нас. Еще бы, мы ведь были теперь грязными, оборванными и исцарапанными. Но мы на радостях выпили еще, потом еще, пока сознание мое не начало мерцать, как сломанная лампа дневного света.
        - К девушкам поедем?- спросил Коля.
        - Поедем,- согласился и даже обрадовался я. Я был уже в той кондиции, когда о последствиях не задумываются.
        Помню, как мы звонили в дверь, как нам открыла интересная девушка с длиными-предлиными ногами и с ужасом нас разглядывала. Я сразу объяснил ей:
        - Извините, что мы так выглядим, но мы с Колей упали с обрыва. Я упал, а он меня спасал. Лично мне сейчас необходимо срочно принять ванну. Где у вас ванна?
        Потом помню, что я сижу в ванне. Вижу на полу черепах. Думаю: «Черепахи должны плавать». Наклоняюсь, ловлю черепах, четыре штуки, и пихаю их себе в ванну. Черепахи тонут.
        - Девушки,- кричу я,- ваши черепахи не хотят плавать!
        В ванную комнату врываются две девицы - та, что нам открыла и еще одна - не менее длинноногая. Ругаясь на чем свет стоит, они, шарясь между моими конечностями, вытаскивают черепах из ванны.
        - Они должны плавать!- оправдываюсь я.
        - Идиот!- кричат они.- Это не морские, это обычные черепахи!
        - А морские - тоже обычные,- странно оправдываюсь я.- Чего в них необычного?..
        Когда я снова остался в ванной один, мне стало стыдно, я резко отрезвел, вылез, вытерся, оделся и тихонько, не прощаясь, выскользнул из квартиры. При этом я слышал, что в соседней комнате Коля настраивает гитару…
        Через час я уже лежал дома на своем диване.

… Меня разбудил звонок телефона. Я взял трубку:
        - Алло?
        - Юля, это ты?- раздался голос Коли.
        - Да, а ты откуда?
        - Из дома.
        Я глянул на часы. Я проспал не больше часа.
        - А почему?
        - А ты представь,- говорит Коля.- Неожиданно я пришел в себя и обнаружил, что грязный и оборванный сижу на ковре посредине комнаты с гитарой в руках и пытаюсь спеть какую-то песню. А передо мной на табуретках сидят две мрачные длинноногие девушки со злыми глазами. Я извинился и ушел.
        Кабинет эндоскопия
        Когда мы пили пиво и ели рыбу, у меня в горле застряла косточка. Колет все время, страшно неприятно. Пошел в травмпункт. Врач посмотрела, говорит:
        - Не вижу я у вас там косточки. Царапина есть, вы ее чувствуете, вот вам и кажется, что это косточка. Дня через три пройдет.
        Я спрашиваю:
        - Точно?
        Она говорит:
        - Ну-у… Вообще-то, может быть, что очень маленькая косточка, самый кончик, все-таки обломился и там сидит, а я его увидеть не могу.
        - И что тогда?
        - Тогда есть два варианта. Наиболее вероятный, что начнется нагноение, и косточка выйдет сама собой. Ну, и менее вероятный, что начнется сепсис и тогда, в принципе, дело может кончиться и летальным исходом.
        У меня отпадает челюсть. Я говорю:
        - И как же быть?
        - Говорю же, подождите дня три. Если ничего нет, то все заживет. А если еще будет побаливать, значит, косточка там. Тогда приходите, мы ей поможем с гноем выйти.
        - А если сепсис?..
        - Ну-у, тогда вы всяко не придете…

«Успокоенный» я пошел домой. Через три дня боль не прошла. Снова отправился к тому же врачу. Говорит:
        - Ну, вот видите, вы живы-здоровы. А косточку мы сейчас уберем.
        Посмотрела, говорит:
        - Нет, так ее и не видно. И нарыва нет. Придется вам пойти в кабинет эндоскопии, там все рассмотрят. Вот вам направление.
        - А что такое «эндоскопия»?
        - Там и узнаете.
        Вот захожу я в кабинет. Там сидит дяденька в белом халате, рукава засучены, руки волосатые… На столе стоит компьютер и прибор какой-то, из которого выходит шланг в палец толщиной со сложным металлическим наконечником.
        - Где болит?- спрашивает этот «эндоскопист».
        - Тут,- показываю я на горло,- косточка застряла. Но, может, ее и нет, это вам и нужно проверить.
        - Ясно. Откройте рот.
        Открываю рот, он мне из какой-то клизмы прыскает в рот жидкость, и у меня моментально там все замораживается, так, что слова сказать не могу. Потом он засовывает мне в рот пластмассовое приспособление, чтобы я не мог челюсти закрыть.
        - Ложитесь на бок,- говорит.
        Я лег. Он одел на глаз какую-то приспособу, от которой кабелек к его прибору тянется, а потом взял этот самый шланг с наконечником, и засунул мне его в рот. Глубже, глубже, еще глубже…
        Я уже испуганно думаю: «Сейчас из задницы вылезет…» А у самого происходят непроизвольные рвотные позывы. В такие моменты «эндоскопист» на меня рявкает:
        - А вот этого - не надо!
        Наконец, он перестал шланг мне в рот пихать и начал потихоньку его доставать. Достал. Вынул у меня изо рта пластмассовый «кляп». Но челюсть у меня не закрывается, а анестезия продолжает действовать, так что я - нем, как рыба.

«Эндоскопист» говорит:
        - Не видел я никакой косточки. Там у тебя в горле царапина какая-то, но, может быть, это и я поцарапал…
        Он садится за компьютер, что-то по клавиатуре набивает, запускает принтер и выдает мне результат:
        - Вот. Можете идти.
        Иду я по коридору и читаю, что он мне там написал. А написал он следующее:

«В гортани инородных тел не обнаружено. Пищевод розовый. В желудке кашеобразные пищевые массы».
        Я чуть обратно не вернулся, чтобы спросить: «А какого рожна тебе нужно было у меня в желудке, если я тебе показал, где косточку искать!» Я уже даже дернулся, но чувствую, говорить еще не могу, плюнул и пошел домой.
        Но это еще не конец. Горло болеть через пару дней перестало, и я встретил одного знакомого врача. Рассказал ему эту историю. Закончил вопросом: «Какого рожна ему нужно было у меня в желудке?..»
        А тот отвечает:
        - Ну и что тут удивительного? Интересно же было человеку посмотреть, чем питаются русские писатели. А вот ты… Как не стыдно… Пошел на процедуру, мог бы поесть красной икорки, чтобы человеку приятно было. А ты, вон, каких-то кашеобразных пищевых масс нажрался…
        Матрос-спасатель
        Однажды мой друг, москвич, назовем его Миша Быков, познакомился с девушкой Наташей в питерском ресторане. Шел «Интерпресс», мы жили за городом в пансионате, и в тот же вечер он привез девушку туда. Девушка была симпатичная приятная, она как-то сразу «втусовалась» в нашу тусовку, пела с нами песни, пила вино и радовалась жизни. Потом они с Мишей на пару часов уединились, потом появились снова, и Мишка спросил, не составлю ли я ему компанию: он идет провожать Наташу. Я с удовольствием согласился, мы вышли на шоссе, посадили девушку на мотор и отправились обратно.
        Неожиданно, двигаясь в пансионат, Миша стал хмурым и молчаливым.
        - Что случилось?- осведомился я.
        - Да-а…- неохотно протянул Миша.- Нехорошо получилось…
        - Что нехорошо?- продолжал любопытствовать я.
        - Понимаешь,- начал объяснять Миша,- я когда женился, на следующий день после свадьбы по-пьяни потерял обручальное кольцо. Я жене об этом, конечно, не сказал, а сразу же купил точно такое же. Но с тех пор у меня появилась привычка: стоит мне чуть-чуть выпить, я снимаю кольцо и прячу поглубже в карман…
        - Ну и что?- продолжал я не понимать.
        - Я когда в кабаке с Наташкой познакомился, кольцо уже снял. И забыл про это. А вспомнил только, когда мы уже сюда полдороги проехали. Получилось, как будто я ее специально обманул. Но если бы я вдруг вытащил из кармана кольцо и заявил,-
«а я, между прочим, женат…» - вышло бы глупо…
        - Да уж,- согласился я.- Но в чем, собственно, проблема? Что плохого в том, что она думает, что ты холостой?
        - Она мне понравилась, я хочу продолжать с ней знакомство. И, по-моему, она в меня влюбилась. Она завтра сюда ко мне приедет. Я ей уже и свой домашний телефон сказал. Понимаешь, рано или поздно мне все равно придется ей рассказать, что я женат, что у меня дети… И чем позже я это скажу, тем ей будет больнее. Да уже завтра это будет нехорошо. Это нужно было сразу говорить, а еще лучше - колечко не снимать. Понимаешь, у нее будут моральные проблемы, ей будет тяжело сознавать, что я ее обманул, использовал. И ей будет трудно поверить, что я нечаянно…
        Мы и сами не заметили, как добрались до мишиного номера пансионата, в котором с ним жил тогда еще малознакомый нам писатель из Николаева Гена Мовчанов. Гена был худощавый черный, загорелый, крючконосый, похожий на какую-то большую птицу типа коршуна или на Кита Ричардса из «Rolling Stouns». Вскоре мы уже втроем пили коньяк, Гена молчал, а мы с Васей все обсуждали, как же сделать так, чтобы у Наташи не возникло моральных проблем и комплексов…
        Чем больше Гена нас слушал, тем больше мрачнел. А мы, переливая из пустого в порожнее, всё придумывали варианты. Я, например, предлагал:
        - Миша, а давай я ей завтра об этом скажу. Скажу, мол, Наташа, Мишка мучается, что так нехорошо получилось… Понимаешь, когда он женился, он потерял колечко… Ну, и перескажу ей всю эту историю…
        - Нет,- говорил Миша.- Нельзя. Она сразу поймет, что мы сговорились, и ей будет еще хуже…
        - А может ей вообще ничего не говорить?!- предлагал я.
        - Ага,- удрученно качал головой Миша.- Чтобы она приехала ко мне в Москву и там напоролась на мое семейство? Представляешь, какой это будет для нее удар?..
        После третей или четвертой рюмки молчание нарушил Гена:
        - А я знаю, как решить вашу проблему,- заявил он.
        - Как?- уставились на него мы.
        - Элементарно,- без тени улыбки сказал он.- Просто, когда она завтра приедет, надо ей по ебальнику надавать.
        Сперва мы опешили. Потом мы стали хохотать, решив, что у Гены такой своеобразный юмор. Хохотали до слез. Но чем больше мы смеялись, тем мрачнее становился Гена. В конце концов, он рявкнул на нас:
        - Чего вы ржете, дураки, я серьезно говорю!
        Мы остановились. Я, продолжая считать, что он нас разыгрывает, все-таки спросил:
        - А за что ей-то по ебальнику? Поясни…
        - Не «за что», а «зачем»,- поправил Мовчанов.- Миша надает ей по ебальнику, она решит, что он - гондон, каких мало, и уедет без всяких моральных проблем. Только радоваться еще будет, что вовремя его раскусила.
        С нами случилась очередная истерика смеха. Потом, отдышавшись, мы еще немного поговорили и убедились, что Гена действительно не шутит. Потом мы осознали, что определенная логика в таком рассуждении имеется. Миша спросил:
        - Гена, откуда у тебя такой подход? Ты случайно не хирургом работаешь? Отрезать - и всё…
        - Я работаю мотросом-спасателем,- сказал Гена с достоинством.- Когда кто-то тонет, мы подплываем к нему и первое, что делаем,- бьем по башке веслом, чтобы спасать не мешал. А потом уже вытаскиваем…

… Самое удивительное, что где-то в глубине души я всегда подозревал о наличии такого универсального рецепта. Но, за отсутствием теоретической базы, никогда им не пользовался.
        Темная половина
        Костя Фадеев, с которым мы написали книгу «Осколки неба, или Подлинная история
«Битлз» - милейший человек. Он любит простые радости,- например, баню, рыбалку, он любит простые разговоры, и он очень любит все смешное. Я не слышал, чтобы он когда-нибудь на кого-то повысил голос. Только один раз. И это довольно занятная история.
        Позвонил телефон, я взял трубку и услышал Костин возбужденный голос:
        - Юля, ты почему еще дома?!- похоже, он был навеселе.
        - А почему нет?
        - Так ведь у меня День рождения!
        Я стал извиняться, объясняя, что никогда не помню дат дней рождений, но он перебил меня:
        - Ладно! Приезжай в люксарню (помещение театра «Люкс», с которым он тогда сотрудничал), мы все тут!
        Я быстро собрался, захватил в качестве подарка коробку компьютерных дискет (Костя на днях купил компьютер) и помчался в названное место.
        В люксарне сидело человек пять костиных друзей по театру, его подруга Светка с сестрой Веркой, и вот еще и я приехал. Другими словами, самые близкие ему люди, уж с кем, с кем, а с ними он должен был чувствовать себя прекрасно.
        И так оно и было. Все весело гомонили, пили водку и пиво, пели, травили анекдоты, поздравляли Костю, и он просто сиял.
        Потом развеселою толпою мы вывалили на улицу. Стоял прекрасный летний вечер, и мы двинулись по улице в поисках места, где бы можно было присесть. И мы нашли такое место: открытое кафе на берегу Томи возле ресторана «Славянский базар».
        Снова закупив пива, водки, пиццы и чего-то еще, мы расселись за пластмассовые столики под разноцветными зонтами. Нас обдувал теплый ветерок, с обрыва взорам открывался живописный вид на поблескивающую темную реку, и мы все болтали и болтали…
        Тут я заметил, что уже давно молчит Костя. Покосился на него. Он сидел насупившись и как будто бы что-то изучая внутри себя. Я не придал этому значения и снова включился в радостный гомон…
        Вдруг раздался грохот, и со столика во все стороны на асфальт полетели наши бутылки, стаканы и тарелки. Это Костя неожиданно грохнул по пластмассовому столу кулаком. Мы ошарашено примолкли, а он, оглядев нас тяжелым взглядом, весомо произнес:
        - Не нравится мне эта компания.
        Амнезия
        Впрочем, с кем не бывает? Наверное, во всякой выпившей компании возникает разговор о том, что «представляете, сам-то я этого не помню…» Вот и я хочу рассказать одну такую.
        В Томск приехал француз Бертран Лавор. Приехал он по научным делам, но тут познакомился с музыкантами, стал репетировать с ними, и даже дал пару концертов в клубе «Ку-ку-шка», исполняя современный французский шансон. Я побывал на его концерте, пение его мне очень понравилось, и я решил сделать с ним интервью. Остался после концерта, поговорили… А потом я попал на какую-то пьянку, и дома появился часа в четыре утра.
        Просыпаюсь, вижу на столе записку одного из сыновей: «Папа, тебе звонил француз Бертран, просил, чтобы ты позвонил ему». Набираю номер:
        - Алло, это Бертран?
        - Да-да, это он.
        - Это вас беспокоит Юлий Буркин. Я брал у вас вчера интервью, домой вернулся поздно, а сейчас увидел на столе записку, что нужно вам позвонить…
        - Ви мне уже звонить.
        - Когда?!
        - Ночью.
        Та-ак… Я слегка смущен. Но работа есть работа.
        - Бертран, извините, пожалуйста, но вчера я был немного пьян…
        - Я замечать.
        Хм-м…
        - И, понимаете, я не помню, что вы мне говорили, не могли бы вы мне это повторить?
        - Хорошё. Я говорить, что кое-что из того, что я вам вчера говорил, публиковать не стоит…- ну, и так далее.
        Прилежно записав пожелание француза, выхожу из своей спальни, ловлю одного из сыновей, спрашиваю:
        - Слушай, вчера не ты мне открывал?
        - Я.
        - Ты слышал, как я звонил кому-нибудь?
        - Конечно, слышал. Ты этого француза полчаса грузил: «Бертран, не ссы! Всё будет заебись! Ни хуя не бойся!..» И дико хохота при этом…
        Вот так. Надо отдать должное дипломатическим качествам нашего французского гостя.
        Камыш и дельфины
        Я тут, помнится, рассказывал, каким идиотом был в начале своей журналистской карьеры. Но, между прочим, бывают олухи и похуже моего. Несколько девчонок из моей группы на практику поехали в Одессу, в газету «Одесский рабочий». А, вернувшись, рассказали следующую историю.
        Приехали, взялись за работу. Трудятся, как пчелки - репортажи, корреспонденции, интервью… Прошло уже полмесяца, вдруг в редакцию приходит девушка и говорит редактору: «Здравствуйте, я такая-то, я прибыла к вам на практику. Из Москвы».
«Что-то поздновато»,- говорит редактор.

«Понима-аете,- делает девушка большие глаза,- моя мама пошла в отпуск и уехала на курорт, и папа очень не хотел, чтобы я куда-то уезжала, он хотел, чтобы я побыла с ним дома. А вы знаете кто у меня папа? Папа у меня…» И она называет должность отца. Оказывается он - большая ЦК-овская шишка. И становится ясно, что никаких претензий к девочке быть не может.

«Ладно,- говорит редактор,- если вы возьметесь за работу прямо сейчас, вы еще все наверстаете». «Понима-аете,- снова тянет девушка,- мама уже приехала, и в отпуск пошел папа. Он будет жить в пансионате, под Николаевом, и он очень хотел, чтобы я была с ним…»
        Становится ясно, что девочка намекает на то, что практику ей надо зачесть за красивые глаза и фамилию папочки. Но редактор не был бы хохлом, если бы тут же не придумал розыгрыш. «Под Николаевом?!- воскликнул он.- Это большая удача! Как раз недалеко от Николаева, в каком-то поселке, название не знаю, работает студенческий отряд! Найдите его и сделайте материал на всю газетную полосу. И практика у вас будет отличная! У вашего папы будет возможность свозить вас на машине туда-обратно?»
        - Конечно!- обрадовалась столичная дива и исчезла.
        Следующие полмесяца наши девчонки продолжали вертеться аки пчелки… И вновь появилась давешняя посетительница. Хлопая глазами, она сообщила редактору: «Мы с папочкой объездили весь район на машине, но так и не нашли ваш отряд… Что же делать?»
        Редактор, уже готовый к этой ситуации, вскричал: «Вам невероятно везет! Жаль, конечно, что вы не побывали на месте, но командир отряда сейчас в Одессе! Вам даже не нужно никуда ехать! Я наберу его номер, вы поговорите с ним с часик по телефону, он все расскажет вам, вы напишете полосный материал, и практика будет вам засчитана!
        Он набирает номер соседнего кабинета и говорит своему же журналисту: «Але, Саша? Слушай, а Воронов сейчас у тебя?» «Какой Воронов?- удивленно спрашивает журналист, узнав в то же время голос своего редактора. Но девица этого, конечно, не слышит. «У тебя? Вот и отлично!- радуется редактор.- Дай-ка ему трубочку, с ним сейчас поговорит наша практикантка. Ну, та самая, у которой папа такой-то, я рассказывал… Сейчас найдете? Но он точно где-то у вас?»
        Журналист Саша смекает, что редактор что-то придумал и трубку не кладет. А тот дает девушке стопку бумаги, ручку, садит на свое место и говорит: «Его пошли искать по главку. Сейчас найдут, и он с вами поговорит. Постарайтесь все записывать как можно подробнее. Ну, не буду вам мешать…»
        Он выскочил из кабинета, влетел в соседний и дальше разговаривал с девушкой уже по телефону от лица командира мифического отряда… Проговорили они действительно около часа. Еще часа три девушка обрабатывала материал и к концу дня сдала его. Редактор материал прочел, подписал, девочку похвалил и сказал ей, что на этом ее практика закончена, а документы и газету со статьей пообещал выслать почтой.
        Несколько дней статья эта ходила по рукам журналистов редакции, и от хохота буквально тряслись стены. Оказывается, студенческий отряд, работающий под Николаевым, занимается не чем-нибудь, а сбором камыша, так необходимого народному хозяйству… (Для чего камыш народному хозяйству, папочкина дочка спросить не удосужилась.) Все бойцы отряда - спортсмены-аквалангисты, так как работать приходится под водой…. Весь заработок от прошлого года они пустили на освоение передового метода: закупили у японцев специально надрессированных дельфинов, к хвостам которых пристегиваются косилки для уборки камыша…
        Работа у студентов не только трудная, но и опасная: в прошлом году, один из бойцов погиб, запутавшись в камышах, и на комсомольском собрании отряд решил весь заработок этого лета истратить на памятник погибшему… Памятник будет установлен тут же - под водой, в камышах, чтобы увидеть его мог только настоящий подводник…
        И вот, всю эту ахинею, сдобренную «подробностями» и героическим пафосом, москвичка и изложила в материале объемом в газетную страницу… Ходил-ходил этот материал по коридорам редакции, а когда редактор уехал в очередную командировку, какой-то журналист подсунул его в секретариат. Ответственный секретарь, не читая (подпись-то редактора есть), поставил его в номер…
        Читатели «Одесского рабочего» содрогнулись. Материал с соответствующими рекомендациями был отправлен в Москву. Но девушке досталось, наверное, все же меньше, чем редактору. Над ней всего лишь деканат, а над ним - Обком партии…
        Гениальный роман
        Эту историю мне рассказал Антон Молчанов (Ант Скаландис).

«В издательском деле рукописи, направляемые на редактуру, обозначаются тремя цифрами и тремя буквами. Например, «318 ББЛ» или «412 АМР»… Но я потом только об этом узнал.
        Как-то раз был в одном московском издательстве. Там у меня редактор знакомый. Вот, захожу я, а он с какой-то толстенной рукописью возится. Мы начали разговор, но вдруг его куда-то позвали. От нечего делать я полюбопытствовал, как называется редактируемый им роман. И аж вспотел, увидев. На первой странице было четко напечатано: «286 ЖОП».
        Много я думал про этот роман. Представлял персонажей, коллизии. Позавидовал, что не я его написал… Про то, что он должен был стать бестселлером, не стоит и говорить. Когда пришел товарищ, я осторожно спросил, показывая на рукопись:
«Пелевин?» Тогда-то он и объяснил мне про буквенно-цифровое обозначение…
        Добрый Ларионов
        Фэн и книготорговец Володя Ларионов, сделал со мной интервью для газеты «Ex Libris». Вопросы отправил е-мейлом, а я ему назад - ответы. Он - еще вопросы и уточнения, я - еще ответы и добавления. Короче, добротно поработали, текст был на полосу, фото я ему хорошее отправил… Выхода этой газеты ждал с нетерпением, все-таки всероссийский уровень… И вот он кидает мне письмо: «Юля, покупай завтрашний номер».
        Назавтра я бегу к ларьку «Роспечати» с намерением купить десяток номеров, чтобы дарить друзьям. Но купил только один. В архив. Объясняю, почему.
        Я открываю газету и действительно вижу полосный материал с моей фотографией… И заголовок: «Липедоптерист». «Липедоптерист», понимаете! В начале материала дано объяснение, что «липедоптерист», это ученый-энтомолог, специализирующийся на бабочках. В связи с повестью «Бабочка и василиск» и романом «Цветы на нашем пепле», в котором действуют разумные теплокровные бабочки, лепидоптеристом окрестили и меня… Но кто же это будет читать?! Да каждый сразу решит, что
«Липедоптерист» это какой-то особо хитровыебанный педераст! Попробуйте это словечко на вкус сами, и вы почувствуете то же…
        Не стал я никому дарить эту газету.
        Ты был моим любимым писателем детства, Гаррисон…
        На «Интерпресскон-99» я приехал на костылях. Ногу сломал. Сопровождал меня Костя Фадеев. Бедняга. Помню, утром, проснувшись в поезде, я сказал: «Пора вставать», и Костя, бормоча: «Ненавижу носки», полез под полку-кровать…
        Так вот, я приехал на костылях. Оказалось, это очень вредно для здоровья. Потому что каждый приходит к тебе в комнату и настаивает на том, что ты должен с ним выпить. Делают они это из жалости и искренней симпатии к тебе… И ты никуда не можешь убежать от них.
        Я не спал всю ночь. Под утро, когда поток паломников к моим мощам, наконец, иссяк, я доковылял до лифта и спустился в фойе: решил выйти на улицу подышать свежим воздухом, так как мой номер паломники прокурили насквозь.
        Надо добавить, что на «Интерпресскон» должен был приехать Гарри Гаррисон.
        И вот я выхожу из лифта, пьяный, с цельнозагипсованной ногой, на костылях, с безумными глазами, и вижу ими благообразного седого старичка с чемоданами и хорошенькой девушкой рядом с ним. Я сразу понял, что это Гаррисон.
        Я смело подхожу к ним и, ткнув старичку в грудь пальцем, сообщаю:
        - Ю ар Харри Харрисон!
        - Йез,- соглашается старичок,- ай эм.
        Я указываю на девушку и заявляю:
        - Ю ар хиз дотэ.
        - Нет,- отвечает она на чистейшем русском языке,- я переводчица.
        - Прекрасно!- обрадовался я.- Переведите тогда ему, что вот я, первый человек, которого он тут повстречал, торжественно заявляю: он - один из моих любимых писателей детства.
        Девушка перевела, Гаррисон пролопотал что-то благодарственно-вежливое, и тогда я решил форсануть и поблагодарить его на его родном языке. Сделав это, я засмущался и вышел-таки из фойе на улицу. От волнения даже закурил.
        За мной вышла и девушка-переводчица. Тоже закурила. Потом мрачно спросила:
        - Вы английский хорошо знаете?
        - Совсем не знаю,- признался я.
        - А фильмы американские часто смотрите,- продолжила она скорее утвердительно, нежели вопросительно.
        - Бывает,- признался я, не понимая, к чему она клонит.
        - Вот-вот,- покачала она головой.- То-то вы, вместо «сэнк ю», «фак ю» говорите…
        Зоя
        У моего друга музыканта Марата отобрали права, и он попросил меня:
        - Юля, через неделю Танька (его тогдашняя возлюбленная) с подружкой приезжают из Питера. Я пообещал встретить их, поезд ночью приходит, в Юргу… Съездим туда на твоей машине, встретим их?
        Я согласился. Но через пару дней вел свой «Форд» пьяный и разбил рулевое. Сообщил об этом Марату. Тот расстроился. «Что же делать?.. Давай, тогда поедем на моей машине, ты будешь за рулем, а я буду рядом. Если гаишники остановят, все нормально…» На том и порешили.
        Ехать на маратовской копейке было непривычно и страшно. После «Форда» было такое ощущение, что ты - в игрушечной машинке, которая, к тому же, плохо тебя слушается.
        Болтали о разном. Я, например, рассказал о женщинах. Марат неодобрительно хмыкал. Танька его мне не очень нравилась, ее подружка Зойка, тоненькая девочка, совсем ребенок, и то казалась мне интереснее.
        До Юрги добрались вовремя. Долго искали нужный путь, он оказался у черта на куличках. Машину пришлось бросить. Почти сразу, как только мы все-таки нашли путь, на горизонте появился поезд. Стоянка три минуты. Две девушки выпали из вагона и стали перепуганно озираться. Увидели нас. Танька бросилась на шею Марату. Зойка как-то странно смотрела на меня:
        - А вы тут откуда, Юлий Сергеевич?! Мы только вчера о вас говорили…
        Уселись в машину и поехали. Болтали черт знает о чем. Уже в городе, расставаясь, Зоя вдруг попросила меня написать ей в блокнот мой телефон. Я подумал, что ей, только что поступившей на первый курс филфака, наверное, нужно от меня что-то, касающееся учебы, и телефон написал.
        Потом она позвонила, и мы договорились встретиться на остановке. Пришли ко мне. Она быстро огляделась и заявила:
        - Мне нравится эта комната. Эта старинная мебель, это зеркало…
        Подошла к окну.
        - Мне нравится, что у вас за окнами базар. Мне все тут очень-очень нравится, и вы мне тоже очень нравитесь… Я, наверное, вас люблю. Я потому и пришла. Извините, я не умею кокетничать. Опыта мало.
        У меня екнуло сердце. Все-таки приятно, когда тебя любят…
        Мы пили вино и разговаривали. Потом была музыка, и мы танцевали. Потом мы разделись и стали заниматься любовью. Позднее она призналась мне, что все время, пока мы болтали, она недоумевала: да будет он меня трахать или нет? Это при том, что опыта у нее действительно было кот наплакал. В постели она оказалась тоже совсем еще ребенком. Но очень благодарным и старательным. Потом сказала: «Мне нравится…». Я млел.

* * *
        У нас было очень странное начало романа. Мы оба простыли, болели, по очереди температурили, кашляли, чихали и не вылезали из постели. Это был какой-то инвалидный секс, но мне было хорошо, и ей, по-моему, тоже…
        Однажды, засыпая, я попросил ее:
        - Зоя, почеши мне, пожалуйста, жопу.
        Зойка, добрая душа, стала почесывать ее… Я уснул… И проснулся с диким криком:
        - Колхозники!
        - Какие колхозники?!- удивилась Зоя.
        И я рассказал ей, что мне приснилось. Мне приснилось, как будто бы моя жопа - величиною с небо, и она висит над землей. А зоина рука чешет ее. А внизу, на земле стоят колхозники и, задрав головы, смотрят на это. Мне стало невыразимо стыдно. В особенности, что они видят этот процесс почесывания. Вот я и закричал. От того и проснулся.
        Из каких недр подсознания вылез этот сон? Вообще-то я ничего не имею против колхозников. Хотя и любви особой к ним тоже не испытываю. Ну, колхозники и колхозники, дальше-то что?
        Казалось бы эпилог
        Плоха или хороша прочитанная вами повесть, если это, конечно, повесть? Не мне решать. Да и никому. Ведь этого не скажешь, как не скажешь ни о каком поступке, хорош он или плох, пока не известно, чем все кончится и кончится ли всё. Вообще, ум - это хорошо или плохо? На этот вопрос можно было бы ответить, только зная, к чему человеческий ум приведет мир - к уничтожению Земли и всего живого на ней или к освоению космоса, продвижению жизни в пустоту и прочим благорастворениям воздухов. Да и то при условии, что мы примем жизнь за благо. А сегодня нет никаких оснований уверенно говорить, к чему приведет мир человеческий ум. А значит нельзя сказать и что есть добро, что зло, что хорошо, а что плохо. Это знает только Бог.
        Меня никогда не мучают абстрактные угрызения совести. Конкретные - да: если я сделал кому-то больно, или если я недодал любви близкому, например, кому-то из сыновей или женщине. А вот угрызений совести по поводу того, что моя книга недостаточно хороша, недостаточно глубока, у меня не будет никогда. Не нравится, не читайте.
        Куда ехать?
        Недавно мы с Зоей сочинили маленький рассказик. Почти хоку. «По весне, когда наступает течка, северные лайки принимаются трахать друг друга прямо в упряжках… И уже никто никуда не едет».
        notes
        Примечания

1
        Фэн и критик.

2
        burkin.rusf.ru/books.

3
        burkin.rusf.ru/music.

4
        Фестиваль фантастики (конвент) в Санкт-Петербурге

5
        Подробнее о нем читай в моей книжке «Звездный табор, серебряный клинок»

6
        Фестиваль фантастики в Одессе.

7
        Прекрасный писатель-фантаст.

8
        Известный российский писатель-фантаст.

9
        Два раза в год (на конвент «Интерпресскон» и конгресс «Странник») московские писатели-фантасты и фэны отправляются в Питер. Для удобства милейший человек Андрюша Синицын берет «коллективный билет» - всем в один вагон. Он-то и называется «пьяным».

10
        Один из моих любимых писателей-фантастов.

11
        Известная писательница, половина замечательного киевского фантастического дуэта
«Марина и Сергей Дяченко».

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к