Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Белянин Андрей: " Колдун На Завтрак " - читать онлайн

Сохранить .
Колдун на завтрак Андрей Белянин
        Оборотный город #2 Нечистая сила пытается взять реванш, всей толпой охотясь на непокорного Илью Иловайского! Того самого, которому ведьма плюнула в глаз и теперь он нечисть сквозь любые личины видит и спуску никому не даёт! Ну удачи им в их безнадёжном деле…
        А в лихого героя, похоже, всерьёз влюбилась сама грозная Хозяйка Оборотного города. Скорей бы под венец, вот только надо быстренько разобраться со злобным цыганским колдуном, изгнать кусачее привидение, дать в рыло чёрту, утопить в сене мстительную хромую чародейницу, сунуть в психушку доцента-кровососа, порубить банду молдавских чумчар, отдавить хвост бесу, переломать дюжину скелетов, наказать зарвавшихся учёных и поджарить саму Смерть с косой… уф!
        Чего не сделаешь ради любимой девушки?
        Андрей Белянин
        КОЛДУН НА ЗАВТРАК
        Часть первая
        КОЛДУН НА ЗАВТРАК
        - Иловайский!

…Не буду отзываться, не хочу. Ведь только сел, ножки свесил, удочку закинул - и нате вам: я снова всем понадобился. Замаяли!
        - Иловай-ски-ий!
        Нет меня. Совсем нет, весь вышел. Прохор и так не хотел никуда отпускать - войсковой смотр через две недели, я едва сбежал. Если вернусь без пескарей на уху, он же моё благородие как шпрота отстерляжит и не помилует…
        - Ило-вай-ски-и-ий! - продолжал надрываться с яра рыжий ординарец. - Тебя его превосходительство Василий Дмитриевич зо-вё-от!
        Уф… Против дяди не попрёшь. Заслуженный генерал казачьих войск Российской империи, любимчик царя, участник многих походов, увешанный наградами, украшенный боевыми шрамами, стало быть, человек повсеместно уважаемый. Кто я такой, чтобы с ним спорить? Да никто, непутёвый племянник по линии младшего брата, в скромном чине хорунжего и без единого геройского крестика на тёмно-синем мундире. То есть мне обещали, приказ о награждении вроде бы подписан, но цеплять на грудь пока всё равно нечего.
        - Илова-а… ой… кх… тьфу, кажись, всё-о… горло сорвал! - уже едва слышно просипел дядин казак. И я сдался. Быстренько смотал удочки, сунул сапоги под мышку, поднялся по тропинке наверх и честно обнял рыжего ординарца.
        - Прости, брат! Уже иду, ты мне по-любому всю рыбу распугал…
        - Зараза ты, Иловайский, и, не будь генеральским племянничком, словил бы у меня леща! - осторожно держась за горло, прошептал он.
        - Эх, ничего не понял, шипение одно… Но ты не напрягайся, суть я уловил - спешу исполнить приказ и лечу на крыльях любви к воинскому делу!
        - Чтоб тебе дуб забодать по дороге! - скорее догадался, чем расслышал я. Но не обиделся, а, широко улыбнувшись красному от ярости дядиному ординарцу, поспешил босым ходом в село.

…Проезжавшая мимо ватага молодых казачков, спешащих до обеда выкупать лошадей на отмели, обдала меня клубами пыли. Самый первый попридержал кобылу и, обернувшись, громко крикнул:
        - Эй, хорунжий, а чё, моя Ласка уже тяжёлая, ась?
        - Твоя да! - поморщившись, буркнул я.
        - А вот и врёшь, - счастливо захохотал хлопец, поглаживая кобылу по шее. - Не угадал, характерник, мы её ещё и под жеребца не пускали! Молода-то…
        - Так я и не про кобылу говорил.
        - А тады про кого? - затупил бедняга, краснея как маков цвет под нарастающие смешочки товарищей. - Ну у невесты моей прозвище такое, дык она… Она ж в станице, ей-то чё… Да будет вам ржать, черти, она ж меня с походу ждать обещалась! А ну стой, характерник, стой, я те говорю-у!

…Ну их, я ускорил шаг. Станичники, едва не валясь от гогота с неосёдланных лошадей, увели за собой неудачливого жениха непостоянной Ласки…
        А откуда я всё это узнал? Понятия не имею! Кто ж меня, таинственного, разберёт что с поллитрой, что без?! Вот стукнуло в башку, и знаю ответ, а иной раз могу хоть часами лбом о печку в хате биться, да толку ноль, окромя большой шишки и всей башки в извёстке. Такой эксперимент и мне не в радость, и печей по селу не напасёшься…
        Помнится, дядя всё грозился специальному фельдшеру столичному меня показать, дескать, характерничество это надо научным способом выявить, рассмотреть пристально и на пользу обществу поставить. А для того меня как есть всего, с ног до головы, хорошенько обследовать. Но только нашими лекарями! Немцы просто не поймут, а англичане ещё, чего доброго, и напортачат, им бы знай свой джин с ромом бутылями хлебать да на Россию-матушку почём зря рожу кривить!
        Это не мои слова, это дядины, его в последнее время буквально клинит на войне с Англией. Он постоянно, к месту и не к месту, вспоминает, как ему сам атаман Платов рассказывал, что ничего хорошего для донского казака в этом занюханном Лондоне и нет! Пиво горькое, говядина жёсткая, а ихним блюдом «оффсянка, сэр!» хорошо тока щели в полу от тараканов замазывать. Хотя, как бы и между прочим, тот же Платов сожительницу-англичанку в Новочеркасск за собой вывез, не постеснялся…

…В дивное сельцо Калач на Дону, где был расквартирован наш отважный полк, я опять заходил огородами. После недавних событий местные жители устраивали на меня настоящие засады с целью «стопорись, казачок, погадай честным людям!». А нашим крестьянам, как вы знаете, только разок сдайся, они из тебя верёвки вить начнут и с живого не слезут. Не говоря уже о том, что на меня за мои «гадания» калачинский батюшка давно косо смотрит. Наложит ведь епитимью, и никуда не денешься, мы, казаки, священников уважаем…
        Уже только поэтому мне пришлось брать у Прохора уроки пластунства и частенько добираться до места дислокации змеиным переползанием под плетнями и заборами. К радости деревенских брехливых собак и шуточкам проезжающих верхами станичников, для которых в мирное время любая мелочь забава.
        - Глянь, хлопцы, как хорунжий под лопухом ползёт! А ещё говорят, будто генеральский племяш совсем мышей не ловит. Вона, ловит же, да ещё как!
        Мне оставалось лишь молча скрипеть зубами, мысленно обещая страшно отомстить каждому насмешнику поимённо. Или уж всем чохом? Не знаю, подумаю потом, на досуге…
        Ну и в результате в очередной раз к ожидающему меня дядюшке, заслуженному генералу Всевеликого войска донского, самому Василию Дмитриевичу Иловайскому 12-му, я добрался не так чтобы очень уж быстро. А честнее сказать, настолько медленно, что мой нервничающий денщик уже дважды выбегал меня встречать к воротам.
        - Тебя где мохнатые черти за казачий чуб носят?! - привычно ворчал старый Прохор, заботливо подпихивая меня в спину. - Он невесть где бродит, а я на взводе! Дядя ругается, со стеной бодается, ординарец бедный забегался бледный, а тебя, шалопая, ничё не колупает!
        - А почему, собственно, меня должно что-то колупать? - вяло отбрёхивался я. -
«Колупать» значит расковыривать, и при чём здесь это? Нет на тебя конструктивной критики, Прохор…
        - И то верно. - Он согласно покачал седеющей бородой. - Да тока не меня в хате генерал с конструктивной нагайкой дожидается.
        - Хм… дело серьёзное?
        - Дык сам и спроси. Уж коли совсем убивать начнёт - зови на помощь! Вдвоём сгинем, не так обидно!
        В умении ободрить и утешить моему денщику просто нет равных. Это ещё при том, что он меня искренне любит, заботится, учит жизни и оберегает от лишних шишек. Ну, в том смысле, что шишки я себе успешно набиваю сам, а он обычно контролирует это дело со стороны. Но если эту же (чтоб её в третий раз!) шишку мне решит поставить кто-то другой, да ещё по-подлому, сзади, исподтишка, - то вот тут-то злодей и ощутит всей плоскостью носа тяжёлый кулак верного Прохора! И я не оговорился - после удара старого казака там действительно будет именно «плоскость носа». Впрочем, сейчас речь не об этом…
        - Ну заходи, заходи, Иловайский, - сурово поприветствовал меня мой знаменитый родственник по отцовской линии казачий генерал Василий Дмитриевич.
        Я молча вошёл, поклонился и начал расстёгивать мундир.
        - Ты чего это?
        Я аккуратно снял китель, сложил его согласно уставу, постоял так, на миг задумавшись, а снимать ли белую рубаху…
        - Ты чего это тут разнагишался, как вшивый в бане?! - уже с достойной нотой раздражения начал недоумевать дядюшка.
        Я жестом попросил его убраться с оттоманки, снял-таки рубаху, лёг ничком и тихо попросил:
        - Только по голове не бейте.
        - Иловайский, ты… что, совсем уже?! Я тебя…
        - Ваш ординарец сказал, чтоб я бежал немедля, ибо вы в гневе! Прохор то же самое подтвердил, а раз такое дело, так смысл тянуть? Всё одно поротому быть… Бейте!
        - Ну ты… будет врать-то. - Дядюшка, кажется, опять позволил себе впасть в чисто детские обиды. - Вставай, те говорят! Ишь чё удумал, можно подумать, я тя тока и зову затем, чтоб бить!
        - В подавляющем большинстве случаев, - горько подтвердил я, не вставая.
        - А вот и врёшь!
        - Есть свидетели.
        - Что?! - уже побагровел он, лихорадочно ища, где, куда сунул свою дорогую нагайку с рукоятью в серебре, плетённую из бычьей кожи и тяжёлую в ударе, как берёзовое полено. - А ну зови их сюда сей же час! Всех зови! Я с ними по-своему, по-свойски перебеседую, как я тя, стервеца, кажный раз тока и делаю, что бью!
        - Это приказ? - приподнялся я. - То есть могу идти выполнять?
        - Какой приказ… Да тьфу на тебя, Иловайский, совсем заморочил голову старику! Я ж тебя не за этим звал, а по службе.
        - Тогда рад стараться. Чего надо-то?
        - Кофе подай. - Генерал бесцеремонно турнул меня с оттоманки и тяжело сел, расстегнув три верхние пуговицы мундира. - Слыхал небось, что вчера из табуна полкового две кобылы пропали?
        - Не-а, мне и с вашим арабом на конюшне проблем хватает. Не поверите: то убери у него, то выкупай, то сено замени, то хвост расчеши. Хорошо ещё кофе не просит… капризная скотина…
        - Так вот, о чём я? - к счастью не особо вслушиваясь в мою болтовню, продолжал он.
        - А сегодня с утра ещё трёх коней недосчитались. На волков грешить повода нет, мужики деревенские к табунам и близко не подходят, что ж за напасть такая?
        - Так за рекою табор, - не думая, ляпнул я, вновь одеваясь. - Все лошади наши там. А крали их два цыгана - один рябой, левым глазом косит и передний зуб выбит, второй хромает и лыс, в ухе серьга золотая, семейная, говорят, удачу приносит.
        - Ах ты ж молодца, Иловайский. - Дядя с благодарностью принял от меня кружку кофе, который всегда пил по-походному, на турецкий манер (просто заливая мелко смолотые жареные зёрна крутым кипятком). - Вот это и будет твоя служба!
        - С чего ж моя?! Нешто у нас казаков других нет? Я ж вам по-характерному всё расписал. Всех делов-то теперь - пойти да лошадей вернуть, ну и кого надо нагайками отходить за конокрадство!
        - А ты тут поперёк мнению атаманского стратега великого из себя не строй! Небось не все вокруг дураки-то? - Мой важный родственник значимо приподнял бровь, с наслаждением отхлебнув настоявшийся кофе. - И без тебя про цыган хлопцы прознали, да в табор ещё на заре десяток казачков верхами махнули разборки чинить. А тока нет там наших коней…
        - Как нет? - теперь уже недопонял я. - Быть того не может. Разве перекрасили только или…
        - Да нет, говорю же, торопыга ты горячая! Другие у них кони, не нашей породы, не жеребцы донские. А дончака как ни крась, стать-то не переделаешь. Вот и вернулись парни ни с чем.
        - Ничего не понимаю…
        - И я не понимаю, потому и тебя звал. Бери-ка своего Прохора, седлайте лошадей - араба не тронь! - и дуйте до того табора. Глянь там глазом своим волшебным, что да как… Может, то чародейство цыганское морок наводит? Ну а не справишься, так не взыщи…
        Я опять молча начал снимать мундир.
        - Иловайский, не заводи меня!
        - А вы с такого заводитесь?! - Я сделал удивлённое лицо. - Господи, помилуй мя грешного…
        Дядя с полминуты соображал, на что я намекаю, а когда просёк, сорвался с оттоманки, расплёскивая кофе, лихорадочно ища по углам ту самую тяжёлую нагайку.
        Мне оставалось неторопливо застегнуться, оправить одежду, козырнуть и горделиво выйти вон. Ну, почти горделиво, до последнего момента…
        - Нашёл! Ну всё, охальник…
        А поздно, я уже вовремя вылетел вон. Прохор выпустил меня и терпеливо удерживал спиной дверь, пока за ней маниакально бушевал мой именитый родственник.
        - Запорю! В солдаты лоб забрею! Маменьке его в станицу нажалую-у-усь!!!
        - Шёл бы ты отсель, ваше благородие, - честно попросил меня старый казак. - На конюшне встретимся, ты покуда в дорогу соберись, двух лошадок поседлай, пистолеты проверь, сапоги начисть.
        - Э-э, друг любезный, с чего это ты перекладываешь на меня свои прямые обязанности?!
        - Дак я ж занят, дверь держу. Хотя могу и отпустить…
        - Не надо! - Я решительно рванул от генеральской хаты, не дожидаясь худшего. Дядюшка Василий Дмитриевич всё же покрепче Прохора будет, разойдётся всерьёз - снесёт моего денщика вместе с косяком и бедной дверью…
        Поэтому до конюшни я летел не оборачиваясь, как черкесская пуля. Собраться, вооружиться, подготовить коней и верхами из села, хоть к чёрту в зубы, там генерал уж точно не достанет. Главное, вернуться до темноты, потому как у меня на вечер свои планы. Личные. Маленькое свидание, сами понимаете, а где и с кем, я не скажу…
        Прохоров мерин вышел из стойла спокойно и даже флегматично. Как и большинство донских жеребцов, он реагировал лишь на приказы хозяина, грохота выстрелов не боялся, от порохового запаха и криков не шарахался, а мне подчинялся лишь потому, что знал меня. Оседлать его было делом минутным, а вот дядюшкиного араба…
        Ну мало ли что мне строжайше запретили брать его с собой?!
        И ежу понятно, что не собираюсь я перед таким опасным заданием пересаживаться на свою кусачую кобылу, когда благородный дядюшкин жеребец мается без дела, изнывая от скуки! Во-первых, мы друзья, и не взять его с собой - значит обидеть ранимую конскую душу. Во-вторых, что бы там мне ни запрещал по этому поводу дядя, ему араб до вечера ни по какой статье не понадобится. Чего ж зря томить животное? Нет в этом ни логики, ни смысла, ни порядочности…
        Разумеется, у меня, как вы понимаете, была своя штатная кобыла, мне её маменька по дешёвке купила, когда отправляла на службу. Но эта капризница кусалась как зараза (не маменька!!!), а порой и до крови, только успевай зализывать! Так ведь, согласитесь, и залижешь не везде, а Прохора просить неудобно. Я её и уговаривал, и по морде давал, и сахаром кормил, и плетью учил - всё без толку: кусается, и баста! Поэтому маленький стройный араб был для меня единственным спасением. Так эта мстительная кобылятина теперь делала вид, будто тоже меня в упор не замечает, а сама сбежит из табуна, подкрадётся сзади, тяпнет - и тикать! Ревность у неё, видите ли…
        - Ты со мной или нет? - не выдержал я, когда уже в четвёртый раз белый жеребец ловко увернулся от оголовья. - Ей-богу, мне сейчас не до игр, меня там цыгане ждут, причём всем табором, с гостеприимно распростёртыми объятиями. И если есть желание посмотреть, как живут их лошади на воле, чтоб быстро сам оседлался и через две минуты был готов к парадному выходу!
        В ответ эта арабская скотина прыгала вокруг меня козлом, фыркала мне в нос и игриво шлёпала роскошным хвостом мне же пониже поясницы. У него шаловливое настроение, а у меня служба горит, мне до вечера вернуться надо. Да ещё с победой, то есть с нашими украденными лошадьми, иначе фигу кто меня на свиданку отпустит, а очень надо! Очень, очень!
        - Сил моих на тебя больше нет, - сдался я, положив седло на землю и устало опускаясь сверху. - Ты к нему со всей душой, а он к тебе со всей задницей. Ну, раз не хочешь ехать, марш в стойло и сиди там до тех пор, пока тебя Василий Дмитриевич к себе под седло не затребует! А он тяжёлы-ы-ый…
        Весело скачущий жеребец мигом навострил уши, замер на одной ноге, взвесил в уме, что к чему, произвёл несложные математические вычисления и стал передо мной как лист перед травой!
        - Да ну тебя, - уже в свою очередь обиделся я. - Сам седлайся, делать мне больше нечего…
        Теперь уже бедный араб бегал за мной как собачонка, таская в зубах уздечку и умоляюще заглядывая в глаза, словно прося всем видом сменить гнев на милость, лишь бы я не возвращал его дяде.
        - Ваше благородие, да что ж ты стока возишься? - возмущённо прикрикнул мой денщик, появляясь у забора. - Служба-то не ждёт, поди, да и дело пустяковое - на рысях до табора сгонять и…
        - Живыми бы вырваться, и то ладно, - откликнулся я, прежде чем успел сообразить, что, собственно, говорю.
        Но Прохор отнёсся к моим словам с пониманием. Я ж для него характерник, не абы кто, мне будущее ведомо и границы всех миров раскрыты. Могу пропажи отыскивать, на любых языках говорить, судьбу предсказывать, погоду изменять, кровь заговаривать, клады открывать, болезни обманывать, супротивников в бою, не касаясь и пальцем, с ног валить…
        Ха! Щас! Разбежался! Несусь со всех ног, перешёл с рыси на кавалерийский галоп, закусил удила и рву грудью финишную ленточку. Конечно, всё это, может, какие другие великие характерники и умели, а я и со своей-то головой не всегда управляться успеваю, хотя и приятно, что хоть кто-то в меня так верит…
        - Леший с тобой, иди уж, так и быть, оседлаю. Но это в последний раз, сам учись! - Я привычно поворчал на араба, и спустя пару минут мы с ним были готовы к походу.
        Посерьёзневший Прохор не поленился сходить за длинным ружьём, сунул за пояс два пистолета, даргинский кинжал в простых ножнах за голенище сапога, повесил через плечо саблю, а за другое голенище толкнул тяжёлую плеть с вшитой на конце пулей.
        - Пику забыл, - по ходу дела напомнил я.
        - И то верно, - согласился денщик, опять убежал и вернулся уже со строевой казачьей пикой, страшно довольный тем, что вооружился до зубов. И ведь не похихикаешь над ним, раз сам сказал, что дорога может быть опасной. Ляпнул, что в голову стукнулось, но обычно такие вещи чаще всего и сбываются.
        Под суровым взглядом моего старшего товарища я тоже проверил дедову саблю и сунул за пояс бейбут. Огнестрельного оружия брать не буду, и так у нас на двоих целый арсенал, а мы в табор всё ж таки на разговоры едем, а не с целью поголовного геноцида.
        - На смерть поехали, казачки? - скорбно приветствовал нас седой как лунь старичок на завалинке у соседнего дома.
        Мы, не задумываясь, козырнули: нельзя не уважать старого человека, даже если он несёт полную хрень, невежливо это…
        - А и то по мордам сразу ж видно, чё убьют, - ни к кому особенно не обращаясь, громко продолжал дед. - Оружия-то с собой набрали, аж стыдобень… Боятся, поди…
        Мой денщик невольно придержал коня, но я потянул его за рукав: плюнь, не задерживайся, старичку по жизни заняться нечем, будет цепляться ко всему, лишь бы внимание обратили.
        - Да-а… Измельчал народец! - уже вслед нам продолжал надрываться обманутый в лучших ожиданиях дед, тряся клюкой. - Казаки оне! Я б вам показал казаков-то! А ну пошли отсель вон! Вона с моей улицы, с мова села, моей губернии! Казаки оне… Настоящие-то казаки, поди, за такие слова меня б давно убили-и!
        Милейший у нас народ, не находите? Вот и я о том же. Обычно меня Прохор от таких типов за уши оттаскивает, но иногда и сам срывается. Лезет чего-то объяснять, доказывать, отстаивать правду-матушку, которая по большому счёту заводиле спора и близко не нужна. Им бы лишь прокукарекать, а там пусть хоть не встаёт! Да ещё хвалиться будут: вот, мол, поймал казака, всё ему высказал, а он тока за нагайку хвататься и может, на большее Господь ума не отпустил…
        - Ты о чём призадумался, хлопчик?
        - О недалёком будущем, - вяло откликнулся я. - Чую, что встреча с этим буйным старичком не была случайной. Она, как бы это повнятнее выразиться, словно некий сколок, срез тех нравов внутри общества, что ожидают всех нас лет эдак через двести с хвостиком…
        - Да ты до той поры ли жить собрался? - ухмыльнулся в бороду мой денщик. - Плюнь им в харю, тебя оно парит? Нам там не жить, водку не пить, кашу не кушать, умников не слушать!
        - Это ты про Чудасова вспомнил? - улыбнулся я. - Думаю, твои рифмы он больше критиковать не станет, на селе говорят, уже давненько из своего дома не выезжает. Может, больной или на люди показываться стыдится…
        - Он на голову больной, потому и на люди показываться стыдится, - чуток поправил меня Прохор, когда мы на лёгких рысях выезжали за околицу.
        Погоды стояли дивные - мягкий конец августа с тёплыми, без удручающей жары деньками, высокое солнце, бездонное небушко, в которое можно смотреть вечно, откинувшись всей спиной на круп коня, и в котором словно отражаются, как в огромном зеркале, синие, зелёные и жёлтые просторы. Степь со всем маково-васильково-ромашковым многоцветием, изумрудные рощицы, шумные ручьи в бархатной камышовой оправе и разливающийся по весне на далёкие вёрсты щедрый и могучий, сияющий во всей красе Дон-батюшка. Дивная у нас родина, право, нет такой второй, а эту нам сам Всевышний от всего сердца даровал…
        Меж тем дорога свернула к перелеску, где прямо на обочине, расстелив белую тряпочку, чинно-мирно трапезничал старый еврей-коробейник в затёртом лапсердаке и широкополой шляпе. Обычно такие вот мелкие торговцы ходят от села к селу, предлагая всякую необходимую мелочь вроде иголок, пуговиц, напёрстков да лент, где-то приворовывая, где-то разнося последние сплетни, но в целом честно зарабатывающие свой нелёгкий хлеб. Он же нас первым и поприветствовал, сняв шляпу и обнажая блестящую от пота плешь.
        - Добрый день, добрый день! Какие кони, какие люди! Не приведи бы война, как мы любим казаков, это ж надо знать, и таки счастливой вам дороги!
        Прохор вежливо козырнул, но не более, а я задумался: что-то неправильное было в этом персонаже малоросских сказок и анекдотов, заставившее меня чуть сжать колени, удерживая жеребца.
        - Святой Моисей, что видят мои глаза, - ахнул он от изумления, надевая шляпу набекрень. - Такой вежливый молодой человек, прямо с лошади интересуется, как идут дела у старого еврея?! Ни боже мой, шоб я подумал, что оно вам действительно дико интересно, но таки как же приятен сам факт!
        - А я вообще любопытен от природы, вот и думаю себе: да чего ж это чёрту в наших краях понадобилось?
        - Не так громко, молодой человек. - Резко побледнев, старик с кривой улыбкой указал на моего оборачивающегося денщика и взмолился: - Шо я вам сделал? Сижу тихо, ем куриное яйцо, чёрствый хлеб и полезную луковицу. Зачем сразу во всё вовлекать посторонних?! Ну таки да, я чёрт. И шо?
        - Прохор, всё в порядке! - Я полностью сосредоточился на магическом зрении.
        Под личиной старого еврея оказался довольно молодой чёрт моих лет, с чеканным профилем, коровьими рогами и подозрительно честными глазами навыкате. Впрочем, у большинства нечисти лицо всегда доброе, иначе ей себя не прокормить…
        - Таки позвольте, я угадаю. - Правильно поняв, что сдавать его прямо сейчас не будут, коробейник вернулся к той же наигранной, псевдоиудейской манере речи. - Вот и шо мне упорно говорит, что вы есть Илья Иловайский? Нет, я могу ошибаться, но в моём возрасте оно простительно, когда вы, не дай бог чтоб скоро, лучше потом, но вдруг доживёте до таких же лет, то скажете: «Ага! Да ведь тот старый поц, гореть ему в аду за чужие грехи, был-таки прав». Значит, вы - он?
        - Да. И вы тут не просто так.
        - Вы - это он. - Чёрт с уважением прицокнул языком. - Хорунжий, который видит сквозь личины и способен многим испортить хорошую музыку. Угадаю ещё раз: вы едете за реку в табор? И почему я так думаю, что ничего хорошего вам там близко не обломится…
        - Ваше благородие, - не выдержал Прохор, - да завязывайте ж вы пустые разговоры. Служба не ждёт!
        - Ой, ведь как вы правы! - громко откликнулся чёрт, приветливо помахивая ему ручкой. - Таки я не буду никого задерживать, а потому быстро пойду с вами. Не надо благодарить сейчас, потом, как разбогатеете, что-нибудь у меня купите, из того, что залежалось! Одна минута на сборы - и я ваш! Вы не поверите, как быстро умеют ходить старые евреи за казачьими скакунами-и…
        Я лишь на минутку задумался, а потом согласно кивнул. Пусть идёт. Он тут не случайно, он ждал нас, а значит, дело и впрямь непростое. Поговорим по дороге…
        - Таки едем в табор, за лошадками, - уверенно начал чёрт, мигом собравшись и бодро засеменив рядом, но не задавая лишних наводящих вопросов. - Дело простое и ясное, дедукции не требующее: цыгане украли лошадей, казаки поехали и не нашли. Кого тогда отправят искать? Характерника! А кто таки у нас тут характерник? Илья Иловайский, хорунжий, лихо отметившийся в битве с галантными французскими скелетами в Оборотном городе. И кому оно было надо?
        - Сам не знаю, - честно задумался я. - Мне и самому непонятно, с чего это цыгане в полковой табун полезли? Наши ведь с ними не церемонятся, так поперёк спины нагайками распишут, что хоть в зоопарке тигрой бородатой устраивайся…
        - Вы серьёзно насчёт нагаек? - Чёрт-еврей зябко передёрнул плечами. - Нет, мне оно на себе проверять не улыбается. Но вы едете в табор, куда вас заманили и где давно ждут. Оно вам надо? Таки вот мне - нет! А почему?
        Я выдержал паузу. На самом деле мне-то стало ещё более интересно: если кто-то не очень хороший устроил заварушку с похищением казачьих коней, заведомо рассчитывая, что на разборки пошлют меня, то… И почему у нас при полку артиллерия не приписана? Чую, одна пушка с картечью сейчас очень бы не помешала.
        - Вы ждёте ответ на моё «почему»? Вы его дождались! Это был мой табор, я с ним ходил, я его крышевал, а тут припёрся этот Птицерухов и… - Мой собеседник вытер злую слезу. - Сами знаете, Илюшенька, шо бывают нормальные евреи, а бывают жиды пархатые. Таки вот он - из последних! Но я вам помогу…
        Чудны деяния Божьи, чуть не присвистнул я. Вот уже и черти казакам помогать готовы, лишь бы мы им справедливость восстановили, хотя, с другой стороны, у них ведь там вообще сплошное беззаконие. Разве что…
        - Так это не Хозяйка тебя послала, а сам додумался?
        - Не, то меня дядюшка ваш упросил, - обернувшись, откликнулся старый казак. - Я-то сам чего у цыган не видал? Бабок, на руку нечистых, девок в ношеных монистах, белозубых да мясистых, спереди да сзади Нюры, Нонны, Нади…
        - Да я не тебя спрашивал!
        - А кого ж?
        И точно, с кем это я, вообще, разговариваю - бодрого старого еврея и след простыл! Черти, они такие, за ними глаз да глаз… Вечером непременно спрошу у Катеньки насчёт этого типа. Ей по волшебной книге-ноутбуку всякую нечисть пробить, как Прохору барсука с лисою матерно обрифмовать, - пару минут с лихвой предостаточно.
        Эх, Катя-Катерина, любовь моя кареокая! Доживу ли до минуты сладчайшей свидания нашего, дотерпит ли сердце ретивое до вечера, одаришь ли поцелуем нежным уста казачьи? Вот ведь запала красна девица в душу, и дня без образа её светлого помыслить не могу. Только-только глаза прикрою - так и встаёт передо мной личико её нежное, губы полные, ресницы длинные, грудь налитая… такая вся… из разреза рубашки накатывает и с головой накрывает, словно волна морская! И уже дыхание спёрло, и по всему телу томление приятное, и мысли воспарили…
        - Ты уснул в седле, что ль, ваше благородие? - развеивая в прах и перья белые крылышки моих матримониальных мыслей, вклинился заботливый басок моего денщика. - Так просыпаться давай! Вон ужо и табор на горизонте кострами небо коптит. Прибыли…
        Действительно, вдали, в чистом поле, были видны несколько цыганских кибиток, небольшой табун лошадей и столбы дыма от трёх костров. Вроде бы и гитарный перезвон слышался, но тут могу ошибаться, подъедем поближе, тогда скажу наверняка. Кого там рекомендовал опасаться старый еврей, какого-то Птицерухова? Странная фамилия, хотя цыганщиной и отдаёт неслабо…
        Прохор ещё раз проверил пистолеты и кивнул мне:
        - Ну что, идём ли?
        - А куда деваться-то… - вздохнул я. - Сейчас они нас выслушают, убьют - и по домам. То есть накрылось моё вечернее свидание медной посудой с перезвоном…
        - Ты мне поминальные разговоры брось, характерник! - строго прикрикнул старый казак, на ходу не стесняясь треснуть меня по спине древком пики. - Иди вон лошадей наших ищи! А с ихним цыганским бароном я и сам по-соседски побеседую…
        Почему нет? Какая разница, кто чем займётся, если пятки у меня уже так и жгло огнём через каблуки, хоть стягивай сапоги и чеши, не слезая с седла. Верный признак смертельной опасности, помню ещё по прошлому разу, когда мы рубились с восставшим из земли французским скелетом…
        Да уж, поторопился ты, казачок, любимой девушке вечернюю встречу назначать, в чувствах признаваться, сердце под ноги класть. Не уйти тебе отсюда живым, не для того тебя сюда чужая воля за руку вела заклания жертвенного ради. Хорошо, если хоть помолиться напоследок успеешь да перед Господом с чистой душою предстать, а не…
        Тьфу! Что ж за хрень такая чужеродная лезет в голову?! Это ж не мои мысли! Так кто посмел на мозги казачьи такой кислотой липовою из пипетки капать, а?! Надо разобраться…
        Я приподнялся на стременах, из-под руки выглядывая Прохора, - он уехал далеко вперёд, в центр круга, к большому костру, где его сразу гостеприимно окружила шумная толпа цыган. Ладно, раз уж сам предложил, пусть сам и справляется, а я покуда действительно лошадок проверю.
        Благо табун был небольшой, голов двадцать. В чистом поле, у небольшого болотистого озерца, паслись разномастные цыганские кони, крепенькие и поджарые, с хитрыми и даже в чём-то наглыми мордами. Они отмахивались хвостами от мух и слепней, делали вид, что не замечают ни меня, ни красавца-араба, а сами только и зыркали по сторонам, словно ища, где бы чего стырить…
        Ей-богу, казалось, если животные в реальности могут перенимать черты своих хозяев, что эти горбоносые коняги ритмично притоптывали копытцами, широко улыбались, скаля крупные зубы, подмигивали и разве что не предлагали: «Позолоти копытце, молодой! Ай, давай погадаю!» Даже мой араб покрепче закусил удила и напряжённо глядел себе под ноги, словно боясь, что его здесь без подков оставят.
        - Ну, что скажешь, брат мой галопирующий? - Я успокаивающе потрепал жеребца по крутой шее, магическим зрением окидывая табун.
        Дядюшкин араб повернул голову, типа нашёл двуногого родственника, и выразительно повернулся всем корпусом влево. Там, у деревца, потерянно стояли пять стреноженных колченогих кляч с впалыми боками и в парше. Если бы в своё время ведьма бабка Фрося не плюнула мне в глаз, я нипочём не опознал бы наших украденных скакунов… Личины были безупречны! Думаю, даже сами кони пялились друг на друга в немом отупении, где-то в глубине мозга искренне считая, что сошли с и так небольшого ума…
        - Полдела сделано, - удовлетворённо шепнул я арабу. - Осталось малое: найти того, кто это сотворил, заставить расколдовать, обязать не заколдовывать впредь, забрать лошадей, дружески попрощаться с цыганами, вернуться живыми в расположение полка, сдать коней в табун, и всё! Свобода! Вечером могу удрать на свидание!
        Жеребец заинтересованно навострил уши.
        - Нет, тебе со мной нельзя, даже не уговаривай. Забыл, как в прошлый раз напугал Катеньку всем своим здоровым… энтузиазмом?! Ну и что с того, что в тот момент она была кобылой! Она - Хозяйка, её право, кем быть, хоть умницей-раскрасавицей, хоть домашней скотиной. Женщины, брат, существа непредсказуемые…
        Дядюшкин араб разочарованно повесил хвост.
        - Интересно, а чем там наш храбрый Прохор занимается? Неужели развлекает местное население своей версией текста цыганочки, - продолжал вслух размышлять я. - Стишки забавные, но мата много, детям слушать не рекомендуется, слишком много вопросов потом задают и спят нервно…
        Араб, любопытствуя, поднял правое ухо.
        - Цыганочка Аза-Аза, повернись ко мне два раза… - постучав себя кулаком в грудь и прокашлявшись, пропел я, сознательно выбирая самую невинную строчку.
        Со стороны табора раздался пистолетный выстрел. Значит, стихи всё-таки не прокатили, нынешние цыгане - публика привередливая, в народной поэзии разбирается, тоже знатоки фольклора…
        Дядюшкин жеребец сделал эффектную свечку, больше рисуясь перед местными лошадками, и со всех ног понёс меня на выручку другу. Цыганские кони, злобно оскалив неровные жёлтые зубы, демонически ржали нам вслед, но в погоню не ударились. Может, потому что и так знали, чего нас там ждет, и коварно не вмешивались? А может, я просто на них наговариваю. Магическое зрение делает человека подозрительным ко всему. Мне вот, в частности, уже и родного дядю порой подозревать доводилось, да и того же Прохора временами… Я не слишком много болтаю?
        - А ну рассыпься, неверные! Прекратить кашеварить моего денщика! - Араб врезался грудью в плотную толпу цыган, пытавшихся запихнуть старого казака в котёл с супом.
        - Не сметь варить из казачьего сотника непонятно что с сапогами всмятку!
        Недовольно ворча, плечистые цыгане отпустили повязанного в сложный узел Прохора и рассосались по сторонам, пряча за голенища короткие, бритвенно-острые ножи. На меня смотрели неприязненно, но с улыбкой во всё лицо - всё-таки эполеты хорунжего имеют вес: хоть и младший, да офицерский чин. За нападение на офицера можно всем табором на каторгу загреметь, под Магаданом белым медведям за тюлений жир на ладонях гадать, а оно кому надо? Ни цыганам, ни медведям, да и те же тюлени тем более не обрадуются, они вообще флегматичные…
        - Ай, молодой, красивый, зачем сюда пришёл, чего ищешь - не найдёшь, а туча чёрная над головой твоей уже крылья раскрыла… - привычно загнусавила самая старая бабка, страшная как грех, с горбом, в дичайших пёстрых юбках, трёх кофтах, драном платке на разбойничий манер и с кривой трубкой в щербатой пасти. - Злой человек тебя сюда направил, нечестное дело сотворить приказал, смерти твоей хочет…

«Кто, дядя?!» - чуть было не вырвалось у меня, но, прикрыв правый глаз, я мигом прикусил язычок и сменил тон:
        - Не может быть! И откуда вы только всё это знаете, лично у меня давно есть такие подозрения, но…
        - А ты слезай с седла, сокол ясный, я тебе погадаю, всё как есть расскажу, поведаю!
        - Всегда мечтал! - не убирая ладонь с рукояти дедовой сабли, признался я. - Слышите топот ног? Уже бегу на заветное гадание! Только денщика моего отправлю подальше с военным заданием, и тогда весь ваш, идёт?
        По мимолётному движению седых бровей старухи красному от ярости Прохору быстро вернули отобранное оружие и едва ли не силой посадили на старого верного мерина…
        Я пальцем подманил денщика поближе и прошептал ему на ухо:
        - Беги! Забирай от табуна пятерых невзрачных лошадок и гони их к селу. Меня не жди. Бог даст, сам выберусь. А если нет… Заряди ствол серебряной пулей и пали между глаз!
        - Старухе?! - сразу догадался он.
        - Птицерухову, - кивнул я.
        Старый казак не стал задавать лишних вопросов, но быстро сунул мне за пояс один из пистолетов. Как я помню по грохоту выстрела, палил он из второго турецкого, значит, второй ствол оставил заряженным.
        - Всё. Поехал, пусть оно и не к спеху… Но ты, паря, гляди - зазря не блуди! Целься в волос, стреляй на голос, а будет туго - так надейся на друга!
        Друг был один, подо мной. Бдительный арабский скакун зорко следил за дружелюбным табором, никому не веря на слово. И, по совести говоря, если б не он… если бы я всё-таки поехал на той вреднючей кобыле… было бы вообще продолжение этой таинственной истории? Как знать…
        - Уехал твой соглядатай, - щербато улыбнулась старуха-цыганка. - Так уж слезай с коня, соколик, я тебе всю правду расскажу! Что было, что будет, чем сердце успокоится…
        - Ох, до чего же интересно, милая бабушка, - с преувеличенной радостью откликнулся я, спрыгивая с седла. То, что на левую руку по-прежнему намотаны поводья, с первоначалу никто внимания не обратил. Как и на рукоять тульского пистолета за поясом…
        - Правую ладонь давай, брильянтовый, - деловито ухмыльнулась старуха за миг до того, как холодный гранёный ствол упёрся ей в переносицу.
        - С такого расстояния не промахнусь, - честно предупредил я. - А хоть ресничкой подашь знак своим - спущу курок не глядя! Чего ж тебе от меня надо, Птицерухов?
        Лицо старухи-цыганки резко изменилось, теперь его исказила ничем не прикрытая дьявольская злоба. Под личиной безобидной бабки скрывался скользкий тип лет тридцати - тридцати пяти, с пошлой ухмылкой, бородкой клинышком и бегающими глазами. Рога на его грушевидной голове были аккуратно подпилены. Либо низложенный чёрт, либо колдун, продавший душу бесам, либо ещё кто, я покуда в их классификации не силён, но Катенька наверняка знает…
        - Так ты, казачок, и впрямь сквозь личины видеть обучен? - уже совершенно мужским басом спросила цыганка. - Мы-то думали, брешет нервная Фифи, мало ли чего дуре озабоченной в башку стукнет. А ты, выходит, неслучайно ей колено прострелил?! Не пожалел девицу молодую, хроменькой навек оставил…
        - Не девицу - ведьму, - аккуратно поправил я, не убирая пальца со спускового крючка. - Теперь мой вопрос: зачем вы меня сюда выманивали? Смысл было красть лошадей из полка? Знаете же, будь у нашего генерала чуток поменьше терпения, он бы весь ваш табор, без коней, друг за дружкой вверх копчиком пешим строем в ту же Румынию отправил! Там местные Влады Цепеши дюже любят вашего брата на кол сажать, токайское пить и под него всяческие предсказания слушать…
        - Что ж. - На мгновение задумавшись, старуха-мужчина сменил (сменила) тон. - Земля слухом полнится. Вот и нам интересно стало на нового характерника полюбоваться. Ваши ведь всё больше по воинской специальности известны - бойцы великие, смерть обманывать мастера, опасность чуять да за победу малой кровью биться, а так, чтоб сквозь личины зрить… Это, яхонтовый мой, дорогого стоит!
        - Кто - мы? - чётко выделил я главное.
        Цыгане за моей спиной бесшумно вынимали ножи, думая, что у меня глаз на затылке нет. Это факт, не поспоришь, но я и без того отлично знал, что они там намерены делать. Им ведь невдомёк, что араб, кося лиловым оком, бдительно следит за всем происходящим. А уж его никак не обманешь…
        - Ретивый ты казачок, Иловайский, - наконец собралась с ответом старая цыганка, а я воочию видел некоторую растерянность на лице Птицерухова. - Кто тобой интересуется и кому ты поперёк глотки встал, я тебе сказать не смею. Но совет дам. Один. Напоследок. Ежели долго жить хочешь - более в Оборотный город не ходи!
        - Что ж так? - Я широко улыбнулся. - Мне ваши тёмные дела без надобности. Меня лишь Хозяйкины очи карие в город тянут. Уйдёт она, и я уйду, погодите-ка малость…
        - Не уйти ей. Повязана твоя Катенька. Это в городе она из себя страшную силу корчит, а доведись ей лицом к лицу со мной стать, я её в единый миг так взнуздаю, так в…
        Мой большой палец без предупреждения взвёл курок. Птицерухов понял, что если он издаст ещё хоть звук, то в ответ раздастся (грянет) выстрел. Видимо, это поняли и остальные цыгане - тишина повисла такая, хоть топором её пластай, вязкую, и кусочки в платок заворачивай, пригодится отдохнуть, заложив уши на народных гулянках. Она оборвалась коротким всхлипом, когда мой жеребец молча пнул задним копытом в пах самого активного бородача с ножиком. Тот рухнул почти без звука, надеюсь, детей успел заделать заранее, потому как теперь уж… увы, не судьба…
        - Только троньте её, - тепло предложил я, опуская пистолет. - Ну а мне пора, пожалуй. Вы не провожайте, не надо церемоний, здесь рядом, не заблужусь. И вот ещё, бабушка, попросите ваших соплеменников - ну того, рябого, косящего на один глаз, и хромого, лысого, с серьгой - к селу на версту столбовую не приближаться! Наши приказ получили - стрелять конокрадов без суда и следствия. Вы уж не провоцируйте больше, а?
        - Ай, соколик! - Всплеснув руками, Птицерухов улыбнулся мне самой змеиной ухмылочкой. - Что такое говоришь, изумрудный мой? Зачем на бедных ромал клевещешь, зачем Бога не боишься? Да весь табор под присягой подтвердит, что дома они были, в кибитке лежали, животами мучились и никуда и на шаг от костров не отходили!
        - Угу, и я поверю…
        - А то тебе решать. Ты, соколик, главное дело, до полка своего доберись.
        - Это угроза? - ровно уточнил я.
        Улыбка Птицерухова буквально лучилась сладким ядом…
        - Ой нет, золотой… Ни один цыган офицеру казачьему слова поперёк молвить не посмеет, не то что угрожать. Езжай себе вольным ветром! Ромалы тебя не тронут…
        Я ведь в тот момент ещё подумал, а не застрелить ли его прямо сейчас к едрёне-фене, и нет проблем. Но что-то остановило, комплексы какие-то непонятные… Не учили меня без особой нужды первым курок спускать, но, быть может, вот именно в этом конкретном случае оно того и стоило.
        Арабский жеребец сам разрешил ситуацию, мягко попятившись задом и хлёсткими ударами хвоста приводя в чувство замерших в ожидании цыган. Те, огрызаясь и проклиная нас сквозь зубы, всё-таки уступили дорогу, пока я не выпускал из правой руки рукоять надёжного тульского пистолета.
        - Мы ещё свидимся.
        - Ай, свидимся, молодой-красивый. Да только не тут, не на этом свете!
        - Ну, если вы так на тот торопитесь, - прощаясь, я козырнул, - дождитесь меня там, я ещё на этом чуток задержусь…
        Старуха-цыганка широко развела руками, что-то тихо пробормотала себе под нос, возвела глаза к небу, хлопнула в ладоши и уставилась на меня немигающим взглядом. Я неторопливо осмотрелся по сторонам. Вроде всё тихо. Никто нас преследовать не намерен, никто в погоню не рвётся, хоть и лица изумлённо вытянулись у всего табора
        - от седых цыган до голопузых ребятишек. Можно подумать, они тут живого хорунжего никогда не видали? Ага, на донских землях кочевать и при виде казака удивление строить - смех один…
        Я толкнул араба пятками, мой конь вновь встал на дыбы (любит он у меня покрасоваться, зараза) и галопом рванул в степь догонять давно отъехавшего Прохора. Уверен, что наших лошадей он забрал, а как им вернуть прежний вид, разберёмся в безопасном месте, под прикрытием всего полка. Здесь нам явно не рады, поэтому сваливаем…
        - Те хнас ол тро сэро, те розмар тит![По-цыгански значит: «Чтоб пропала твоя голова, чтоб ты её разбил!»] - громовой полушёпот донесся мне вслед, и неприятная волна холодного, даже какого-то скользкого воздуха тяжёлым кулаком толкнула меня в затылок. Не особенно больно, так, скорее неприятно, не более. И ещё на губах появился какой-то сладковато-перечный привкус, такой противный, что я невольно сплюнул… Да не один, а три раза. Но как-то не особо помогло…
        - Про-хо-ор! - прокричал я, когда верный конь мягким галопом вынес меня далеко от последних кибиток.
        Из-за перелеска тут же показался мой старый денщик на тяжёлом мерине. Пяток наших лошадей (впрочем, всё ещё пребывающих под личинами) он на верёвке вёл за собой следом.
        - Эй, Прохор! - продолжал надрываться я, пуская жеребца торжественной рысью. - Мы победили!!! Дядюшка будет до седьмого неба подпрыгивать от того, что его непутёвый племянник уделал всех и верну…
        Вместо ответа мой денщик сорвал из-за спины ружьё и прицелился. Я с улыбкой обернулся - в кого это он? Вроде не в кого. Значит, в смысле… в меня?!
        Какая-то неведомая сила в один момент опрокинула меня навзничь ровно в ту же секунду, как из ружейного ствола вырвался красный цветок… По сей день не ведаю как, но чудо произошло - пуля просвистела едва ли не на волосок от моей груди, жужжа, словно злобный свинцовый шмель!
        - Ты че-э-э… чего, сдурел?! - неузнаваемо тонким голосом возопил я, медленно выпрямляясь в седле. Ошарашенный араб поддержал мой вопрос мелким, но частым киванием.
        Вместо ответа Прохор убрал ружьё за спину, намотал поводья уводимых лошадей на ближайший сук и, сдвинув брови, взялся за длинную пику!
        - Не понял… - переглянулись мы с конём.
        - За мирный Кавказ, за сожжённые станицы, за друзей, погибших под вашими клинками,
        - чётко и выразительно пояснил честный казак, давая шпоры мерину. - Умри, пёс чеченский!
        - Кто, кто, кто?! - начал было уточнять я, но арабский жеребец оказался умнее, развернувшись на одном заднем копыте и дав дёру не задумываясь!
        Что ещё раз спасло мою никчёмную жизнь…
        - Стоять, сучий сын! - надрывался сзади Прохор, изо всех сил нахлёстывая коня. - Стой и дерись как джигит! Не всё ж вам из засады стрелять, ты в честном бою казаку в глаза посмотри! Стой, кому говорят, шакал крювоносый!!!
        - Он - псих, - попытался на скаку рассуждать я, не забывая оборачиваться (мало ли, вдруг он пику кинуть решит?). - Или выпил вчера, или у цыганского котла чего нанюхался, или… Тпру-у!!!
        Я так резко остановил бедного коня, уздой заворачивая ему голову вверх, что чуть было не опрокинулся вместе с ним навзничь.
        - Сдавайся, джигит!
        - Сдаюсь! - И я влепил потерявшему бдительность Прохору прямой удар кулаком в висок.
        Мой верный боевой товарищ, не ожидавший такой подлости, мешком рухнул с мерина. Не тратя времени на объяснения, я быстро связал его его же поясом, с трудом погрузил на седло и рысью сгонял за брошенными лошадьми. Собственно, что делать теперь, было непонятно.
        Хотя, помнится, кто-то не так давно обещался помочь…
        - Таки у вас есть вопросы?
        И почему я даже не удивляюсь, как быстро это бесовское семя успевает подкатиться к нашему православному брату. Мы уселись с ним нос к носу на обочине дороги, кони пощипывали запылённую траву, в небе заливались жаворонки, справа и слева стрекотали кузнечики, а старый еврей-коробейник улыбался мне во весь щербатый рот. Вопросы были короткими, а ответы пространными, за что в принципе и надо бы сказать нечистому «спасибо», да их с такой благодарности только корёжит. Что лично мне… приятно! А если по существу, то…
        - Шо вы так смотрите, Илюшенька? Я же предупреждал вас, что этот Птицерухов тот ещё гад, но кто же поверит чёрту в еврейском лапсердаке? Никто! А результат вот сразу налицо и даже на всю фигуру в целом. Ой вей, да ведь вы с трёх шагов - вылитый чеченец из кавказской сакли! Как ваша нянька вас же и не пристрелила?!
        - Чудом успел пригнуться, - буркнул я, незаметно, как мне казалось, ощупывая собственное лицо. - Это ведь только цыганский морок, да? На деле я прежний.
        - Истинно так, друг мой! И я весь готов вам посочувствовать, так как эта дрянь крепко держится, а шоб её снять, так оно потребует времени, которого нет… Причём совсем нет!
        - В каком смысле… - начал было я и осёкся. Из-за рощицы мелькнули длинные пики и высокие донские папахи: похоже, мой заботливый дядюшка на всякий случай отправил вслед за мной казачий разъезд.
        - И шо они увидят через две минуты? - как ни в чём не бывало продолжал изгаляться чёрт. - Злобного чеченца с оружием, кривыми зубами и зелёной повязкой на головном уборе. А рядом с ним вашего связанного Прохора, пятёрку цыганских лошадей и знаменитого араба, на котором уехал некий Илья Иловайский. Ой, что-то мне говорит, шо ход мыслей ваших однополчан будет очень несложно предугадать…
        Ах ты, мать моя голубоглазая женщина! Да увидев такую картину, и я бы тоже вряд ли интересовался: «С какого ты аула, джигит, за солью спустился?», а рубил сплеча наотмашь и без разговоров…
        - Ты обещал мне помочь!
        - Шо? Я? Когда, где, на каких условиях? А долговая расписка есть или мы заключили устный договор как приличные люди? - попытался выкрутиться чёрт, но я крепко держал его за ухо.
        - Перекрещу - не помилую!
        - Ша! - мигом сдался коробейник, а всадники впереди удивлённо воззрились на нашу компанию. - Таки куда мне спрятать вежливого хорунжего со шпорами?
        - В Оборотный город, - давно решил я. - Арка на входе снимет любые личины, а там на месте Хозяйка уж что-нибудь да посоветует…
        - Лямур, тужур и в конфитюр, - не хуже моего денщика срифмовал старый еврей, сажая меня к себе на ладонь и скатывая в маленький шарик не больше дробинки. Невероятные ощущения, уж простите за недостаток подробностей и деталей, не до того было…
        Просто всё происходившее находилось на такой немыслимой грани реального, что пытайся я ещё и осознать, как именно моё благородие запихивают в левую ноздрю чертячьего пятачка, так сбрендил бы ещё до того, как он выдул меня обратно. Причём уже через правую ноздрю! Помню лишь, как после двухсекундного перелёта, обомлев от ужаса и увеличиваясь прямо на лету, я всем телом рухнул на маленького беса-охранника, бдительно охраняющего очередную арку…
        - Силы небесные, живой! - не сразу поверил я, лёжа спиной на мягком и лихорадочно проверяя чётность рук и ног. Вроде всё совпадало.
        - Не то чтоб совсем… но живой, - ошибочно истолковав мою радость, подтвердил приплющенный бес где-то в области моей поясницы. - Слышь, Иловайский, у тя хоть на грош ломаный совесть есть? Развалился как на перине, а ить мы с тобой вроде не настолько близко знакомы для такого интимного возлежания…
        - Ты мне понамекай тут, - не особо торопясь вставать, огрызнулся я. - Я с бесами совместно возлежать не стану!
        - А чё ты щас со мной делаешь? - резонно выдохнул охранник.
        Я задумался. Ну не объяснять же ему, что у меня дикий стресс из-за того, что попавшийся по дороге чёрт староеврейской наружности затолкал меня в одну ноздрю, а другой вытолкнул? В соплях не измазал, и уже слава тебе господи…
        - Слышь, Иловайский…
        - А мы знакомы? - Мысленно я обрадовался, что чеченская личина исчезла.
        - Да на твою морду казачью уже каждая собака в Оборотном городе с закрытыми глазами задней лапой укажет! - буркнул бес. - Ты это… серьёзно… слезай давай, чё разлёгся-то? У меня служба!
        - Я тоже при исполнении.
        - Ну и слезай!
        - Так ты ж стрелять кинешься, - потягиваясь, зевнул я, бес подо мной тоже вынужденно похрустел костями.
        - Кинусь, конечно… как же в тя не пальнуть?!
        - Ну вот… - вздохнул я.
        - И чё нам теперь, до зимы бутербродом греться?! Так ты смотри, я ж скоро возбуждаться начну…
        Ей-богу, в тот момент каким-то седьмым характерническим чувством я понял, что он не врёт. А стало быть, ситуация выходила из-под контроля.
        Нет, ничего такого он мне не причинит, честь не опозорит, но даже если какой дрянью штаны испачкает, так и уже радости мало. Не хочу рисковать…
        - Так… Значит, сейчас я резко встаю, и мы оба бросаемся за твоим ружьём, кто первый добежит, тот и стреляет!
        - Договорились, - согласно просипел бес. - Вот тока слезь, и посмотрим, кто кого.
        - В каком смысле? Никакого «кто кого» и наоборот, я говорю, за ружьём побежим!
        - Да слезь же наконец, болтун лампасовый, раздавил всё что надо и не надо…
        Я подтянул колени к груди, обхватил руками, пару раз качнулся туда-сюда, вроде как
«для разбега», и, бодро вскочив на ноги, схватился рукой за дуло старого турецкого ружья. Юркий бес буквально секундой позже вцепился уже в узкий изогнутый приклад, радостно завопив:
        - Ага, хорунжий, проиграл?! Нашего брата по скорости нипочём не обскачешь!
        - Возможно…
        - Да точно, точно! Моя победа, я первый успел! А ты, дурак, к дулу кинулся, а курок-то вот, мне тока пальчиком пошевелить и…
        - И что будет? - невинно полюбопытствовал я, крепко держа ствол под мышкой.
        - Чё будет, чё будет… Пальну и… - Бедный охранник так ещё и не понял, в чём суть.
        - Ты это… дуло-то отпусти, мне так палить несподручно. Я ж не попаду!
        - Был бы рад помочь, но мне пора. Хозяйка ждёт. - Я ловко развернулся на каблуках, перехватив ствол ружья под другую руку.
        Бес упёрся ножками, надулся, покраснел, но всё равно поехал за мной, скользя копытцами по гравию.
        - Ты чё?! Ты куда? У меня ж пост! Ты чё творишь ваще, беззаконие полное?! Я ж тя… пальну ведь, как бог свят, пальну!
        - В стену или в потолок? Да валяй, мне-то с того…
        - Иловайский, стой! Ты мне по традиции ружьё испортить должен, а не в город на буксире тащить! Стой, те говорю, так нечестно!
        Я не останавливался. Бес вопил, верещал, ругался, грозил, матерился, проклинал, увещевал, обещал, клялся и льстил, не умолкая ни на минуту…
        - Меня же уволят! Со службы попрут коленом взад, пятачком по чернозёму - праздник первой борозды! Мать твою, грешницу, да вот уже и стены городские… Стой, человеческим языком прошу, псих в папахе с мозгами набекрень! Нельзя мне туда-а-а… Смилуйся, чё хочешь сделаю-у!..
        - А ладно, - пошёл я навстречу его пожеланиям. - В конце концов, мы оба люди военные. Давай сюда ружьё, сейчас что-нибудь сломаю по-быстрому, и беги на службу со спокойным сердцем…
        - Ты настоящий друг, хорунжий, - с чувством подтвердил маленький усатый кавалергард, козыряя и отходя в сторону. - Кремень вывинти, и довольно, чё совсем-то казённое имущество гробить…
        - Логично. - Легко вытащил из замка чёрный кусочек кремня и вернул оружие бесу. Тот церемонно принял его на плечо и, красиво развернувшись, строевым высоким шагом пошёл восвояси.
        Я пожал плечами и прикинул, сколько же мне ещё топать до ближайших ворот. Минут пятнадцать, не меньше, странно, что Катенька ещё никого не послала меня встретить. Обычно она в волшебной книге всё видит, незаметно через арку к Оборотному городу не подойти…
        - Эй, хорунжий! - торжествующе раздалось сзади. - А у меня этих кремней в кармане штук пять. Я уж всё починил!
        - А, ну как же, - не оборачиваясь, бросил я.
        - Дык пальну же!
        - Ну и пали, если ружья не жалко!
        - Не понял… - Видимо, бес начал лихорадочно осматривать табельное оружие. - Ты чё, ещё какую хитрость учудил? Песок в ствол насыпал, а? Вроде нет… Затвор покорёжил? А где? Дак целое всё вроде… А-а, поди, камушек под курок загнал! Угадал, да?!
        Я шёл себе и шёл, даже на миг не заморачиваясь на его вопли. Бесы-охранники особым умом никогда не отличались, но самомнение у них выше облака, а храбрость круче суворовских Альп! Главное, он сам поверил, будто бы с ружьём что-то не так.
        - Ты чё сделал-то?! Скажи, будь человеком…
        Вот такой крик души уже нельзя было не удостоить вниманием. Я обернулся. Маленький кавалергард, сидя на камушке, лихорадочно копался отвёрткой в ружейном замке. Ну и ладушки, пусть развлекается, какое-никакое, а занятие по душе…
        А в воротах на меня с плотоядной нежностью вытаращились трое грушеобразных упырей с перепачканными дёгтем и жиром плоскими рожами под личинами добропорядочных купцов третьей гильдии.
        - Человек? Живой! Глазам не верим, хватай его, братц… тц… тц… А вы, извиняемся, часом, не Иловайский ли будете-с? Хорунжий Всевеликого войска донского…
        - Я. А что?
        - Да ничего-с… - Упыри с готовностью начали засучивать рукава. - Правила знаем-с, сей же час мордобитием оскоромимся. Вы тока не серчайте и Хозяйке ни слова, а?
        - Добро, договорились, - улыбнулся я, протискиваясь мимо. - Только вы тоже метельтесь не по-девчоночьи, а не то, сами знаете…
        - Знаем, - сурово вздохнули все трое. - Небось зубы заговоришь, обманешь да ни с того ни с сего меж собой драться заставишь. Уж лучше мы сами…
        - И правильно.
        Я шагнул на обманно-чистенькие мостовые Оборотного города, неуверенно размышляя, что почему-то вечно приношу сюда раздор и смуту. Раньше тут людей просто ели, да и сейчас едят, но вот с моим лично появлением устоялась новая городская традиция - увидел казака, дай в морду соседу! Не казаку, а своему же городскому товарищу! Лучше сам дай или он тебе, а не то обоим худо будет. Вообще-то мне оно до сих пор непривычно, вроде как приличные гости себя так не ведут. Но я ж не виноват, не я это предложил…
        - Попробую исправиться.
        Чисто ради эксперимента мне взбрело в голову козырнуть семейке вампиров - высокому блондину в европейском платье и его четверым разномастным детям. Он с готовностью обернулся и приветливо кивнул, сияя от простенького бриолина, словно празднично прилизанная причёска прожженного приказчика или полового. (Хм, а забавно складывать в предложение столько слов на одну букву…)
        - Здорово дневали!
        - Здравствуйте, здравствуйте, - слаженным хором вежливо откликнулось вампирское семейство, все кисло улыбнулись друг другу, и папочка первым отвесил чадам по родительскому подзатыльнику. - Вы идите себе, хорунжий, вас ждут, мы сами подерёмся, обещаем!
        - Да я ж не настаиваю…
        - Увы, дорогой друг, такие традиции без чьего-либо желания входят в моду и становятся привычкой. Дети, быстренько побейте друг друга, и марш в школу!
        Молодёжь послушно оскалила клыки и принялась душить друг друга, причём девчонки отнюдь не уступали мальчикам. Клочья волос, обрывки одежды и лишние зубы так и полетели во все стороны, папа скромно гордился семейством, изредка пиная упавших…
        Короче, к Катенькиному дворцу я дошёл мрачный, как гнев Господень. Ни разу никого не тронул, ни с кем не заговорил, никого не спровоцировал - но весь мой неблизкий путь был обильно отмечен неслабыми потасовками. Нечисть молилась, чтоб мою светлость понесло другой улицей, ибо несчастные жители того квартала, на который уже ступила моя нога в коротком казачьем сапоге, милости от судьбы не ждали, сами выходили во двор и начинали молча мутузить друг друга.
        Спасения не было никому, скидки на пол и возраст не принимались, Оборотный город снова лихорадило - Иловайский пришёл, здрасте всем! «Покатился колобок, въехал мишке прямо в бок, стукнул зайку меж ушей, волку крепко дал взашей, а приветливой лисе выбил зубы сразу все»… Это прохоровское, но очень подходит по теме, так что к медным воротам я выкатился почти тем же колобком: потным, злым и без малейшего настроения. Хотя там меня ждали друзья.
        - Здорово, Иловайский! - распахнул было объятия Шлёма, но Моня бдительно хлопнул его по шее. - Ты куда пасть раззявил, деревня? Али традицию новую законодательную прямо при свидетелях порушить решил?! Так меня на расчленёнку не подписывай, я в сторонке почешусь…
        - Забыл, забыл, - виновато опомнился кудрявый добрый молодец (личина!), а на деле упырь с патриотическим сдвигом по всей фазе. - Погодь, хорунжий, исправим!
        С этими словами он без промедления врезал Моне по сопатке так, что тот еле на ногах устоял. Но, выпрямившись и даже не вытирая побежавшую из носа каплю, тут же съездил другу Шлёме по уху.
        Я сдвинул папаху на брови, глаза б мои этого не видели…
        - Да что ж за традиция такая?! Ведь не было её!
        - До твоего появления в Оборотном городе много чё не было, - запрокидывая голову, дабы унять кровь, подтвердил вежливый Моня. - А только вчера Хозяйка новый указ вывесила: «Илью Иловайского приветствовать так, как он сам того затребует! А кто не ту степень уважения проявит, дык и кирдык ему при всех ноутбуком в паховую область!» Народец у нас простой, кинулся за объяснениями, так Катенька твоя нас на материнской плате послала, а кто с первого разу не сообразил - полной версией Виндуз-97 прилюдно в такое место на жёстком диске Е сунуть пообещала, что ни героев, ни мазохистов не нашлось. Вот бабка Фрося и говорит: «Да чё ж нам пропадать во цвете лет? Уж небось как увидим хорунжего, так ему и слова не давать, а сразу меж собою драться! Ему оно небось тока в радость, и Хозяйке на сердце полегче…»
        Медные львиные головы на воротах подтвердили его слова многозначительным покачиванием. Ну всё, удружила свет мой Катенька, спасибо, Бог тебе в помощь, нашла новое пугало для всей нечисти - меня безобидного! Так стоит ли теперь удивляться, с чего в мою сторону то Фифи, то Птицерухов, то их закулисные начальнички неровно дышат. Я ж теперь воплощённый кошмар всех упырей, ведьм, колдунов да бесов! Оно, конечно, лестно, да не о том мечталось…
        - Ладно, пойду разберусь.
        - Ты тока… это… - осторожно выпрямляя распухшее ухо, попросил Шлёма, - шибко на неё не дави - нервная чегой-то, вторые сутки зверствует, аж жуть! Может, по гороскопу плохие дни…
        - У неё? - не сразу сообразил я.
        - Нет, блин, теперь уже у всего Оборотного города!
        Львиные головы предупреждающе заворчали, мы трое на всякий случай чуток присели.
        - Иловайский? - громогласно раздалось на всю площадь. - И чё ты припёрся? Мы ж вроде договорились на кладбище встретиться, в романтической обстановке…
        Я виновато развёл руками. Упыри переглянулись и залегли, не дожидаясь худшего.
        - Ну заходи, чего у дверей топтаться. Только честно предупреждаю, у меня бигуди!
        - Не ходи, хорунжий, - шёпотом просипел Моня. - Хрен их знает, чё энто за звери -
«бигуди», может, её и не тронут, а тебя порвут на тряпочки!
        - Или ещё, чего доброго, покусают напополам не в том месте, - добавил свою печальную ноту Шлёма. - А Хозяйка-то и рада, им, бабам, такие вещи только на смех и подавай! Вот у меня было такое разок… на лесопилке… дак не поверишь, мужики стоят сплошь плачут, и тока одна дура рыжая…
        - Верю, - быстро согласился я, толкая плечом ворота. - Ждите меня у Вдовца, дело есть - в узком кругу пособеседуем.
        - Об чём?
        - О Птицерухове. - Заходя внутрь, я успел мельком заметить, как округлились глаза моих упырей под православными личинами. - Вот только соврите мне сейчас, что вы его не знаете…
        Оба братца так яростно замотали головами в повальном отрицании очевидного, что Моня стукнулся носом в Шлёму, а Шлёма таки умудрился неслабо свернуть себе шею. Достав из-за пазухи три копейки медью, я отправил их выпить для храбрости и освежения памяти. Уж дождутся ли они меня в договорённом месте или сбегут от греха подальше, кто знает, но деньги с моей ладони словно корова бодливая языком слизнула, а их и след простыл…
        - Здорово, сукины дети! - Шагнув в приоткрытые ворота, я ласково потрепал по колючим загривкам троицу уцелевших после наполеоновского нашествия адских псов. Остальные героически погибли, но у одной из трёх уже заметно округлилось брюхо, значит, будут щенки. Прохор меня слёзно упрашивал выгородить хоть одного кобелька на развод, с местными овчарками скрестить - таких волкодавов получим, хоть на медведя без ружья иди! Жаль, сахару в кармане не оказалось (араб же всё вынюхал, как ему откажешь), но псы и простой человеческой ласке были рады. Хотя в зубы им я б заглядывать никому не советовал - острые, длинные, в два ряда, зрелище не для слабонервных, а они страх чуют…
        Ворота за спиной медленно закрылись сами, с характерным зловещим лязганьем. Дверь во дворец была незаперта. По ступенькам на второй этаж я взлетел ясным соколом, практически на цыпочках, только шпоры музыкально тренькали в мелодичном экстазе. Сердце билось так, словно тесно ему в подреберье и рвётся оно навстречу любимой душе, никакими крепостями не удержимое…
        - Здравствуй, Катенька, цветок мой лазоревый! - начал было я, ступив на порог, встретился взглядом с жутким розовым чудовищем и… кажется… впервые в жизни потерял сознание. Мир ушёл вбок, потолок кинулся бежать по касательной, а коврик на полу со страшной силой треснул меня по затылку…
        - Иловайский, ты чё? Клубничную маску с огурцами никогда не видел?! Э-э-э!!! Не надо тут так у меня лежать, не надо мне всего вот этого, а?!!
        Не знаю. Знакомый голосок доносился из неведомого далёка, а я в это время с интересом рассматривал разноцветные кляксы и яркие искорки, которые гонялись друг за дружкой, топоча как цирковые слоны, гоняющие по манежу белую мышь в зелёном колпаке с бубенчиком. Или, наоборот, это мышь их гоняла? Не помню, не определился, они все там так мельтешили, что у меня голова закружилась. Взывать к их совести было бесполезно, у слонов уши большие, но они их передними ногами закрывают, а мышь меня вообще не слушала, делая вид, что не видит в упор, хамка эдакая…
        - Это ты мне?! - громом небесным грянуло из искрящейся темноты, и запад с востоком резко влепили мне по звонкой оплеухе. Не то чтобы больно, но обидно - во-первых, за что, во-вторых, им-то я чего сделал?! Парю себе в облаках, молчу, никого не трогаю.
        А потом мне на голову вылился водопад огненной лавы…
        - А-а!!! - чуть не захлебнулся я, забил руками и ногами и быстро выплыл на поверхность.
        Стройное чучело в махровом розовом халатике, тапочках с заячьими ушками, с волосами, намотанными на гильзы, и зеленовато-красным матовым лицом уставилось на меня грозными глазами Хозяйки Оборотного города.
        - Н-ну и? - голосом милой моей Катеньки нервно спросило оно, покачивая в руках чудной белый чайник со змеиным хвостом и двумя железками на конце. - Хорош притворяться, Илья! У меня скоро из-за тебя комплексы начнутся. Сам виноват, пришёл раньше времени, не дал девушке времени привести себя в порядок. Для тебя же марафечусь, изверг малахольный…
        - Ка-а-атенька?! - противным самому себе, каким-то козлиным голосом проблеял я. - Что же содеялось с личиком твоим светлым?
        - Питательная маска, - рыкнула она, одним движением снимая это ужасное приклеенное лицо.
        - А-а… а волосы? В них что за хреноте…
        - Бигуди-и! - ещё громче прокричала она, с грохотом ставя чайник на стол. - Быстро встал и сел на стул вон туда, в угол! Я в ванную комнату, и чтоб до моего возвращения даже задницу оторвать не смел. Вон там книги, там журналы, сиди себе и смотри…
        - А ты?
        - А мне дай господи терпения, - страстно возвела прекрасные очи к небу моя красавица, запахнула распахнувшийся было на груди халатик и, грозно топая тапками-зайками, ушла в соседнюю комнату.
        Я молча вытерся рукавом казачьего кителя, уселся в углу и задумался…
        Стало быть, это чтобы привести в чувство, она на меня водой плеснула! Заботливая, всё ж таки приятно. Хотя лучше бы холодненькой, но тут, видать, какая была под рукой, ничего не поделаешь… Не обварила, и уже спасибо от всего полка! А могла бы, с неё станется. Да и я хорош - в обморок бухнулся, как помещичья дочь при виде гусарского поручика в обтягивающих одно место лосинах…
        - Что ж тут у вас за книжки такие интересные?
        Я протянул руку, послушно не вставая с места, и осторожно коснулся ближайших корешков, имена авторов мне ничего не говорили: Агата Кристи, Энн Райс, Джоан Роулинг, Хелен Филдинг. Последнюю я вытянул, прочёл название и, не задумываясь, раскрыл на середине…
«Ну почему женатые люди никак не поймут, что этот вопрос в наше время просто невежливо задавать? Мы же не бросаемся к ним и не орем: „Ну и как ваша семейная жизнь? Все еще занимаетесь сексом?“ Все знают, что ходить на свидания, когда вам за тридцать, уже не так легко и просто, как в двадцатидвухлетнем возрасте, и что честным ответом будет не небрежное: „Спасибо, великолепно“, а приблизительно вот что: „Вообще-то вчера вечером мой женатый любовник явился ко мне в подтяжках и в очаровательном ангорском полусвитере и, объявив, что он гомик (или сексуальный маньяк, или наркоман, или социальный импотент), избил меня суррогатом пениса…“»
        Мельком пробежав глазами страничку, я покраснел круче попадьи в мужской бане, захлопнул книжку, быстро сунул её обратно. Два раза ещё и руки об штаны вытер. Не хватало тока, чтоб Катенька подумала, что я эдакие вещи читаю… Брр!
        - Надыбал «Дневник Бриджит Джонс»? - безжалостно раздалось за моей спиной. - Не-э, Илья, вам, мужчинам, такие вещи в любом возрасте читать нельзя - мозг нежно плавится и вытекает через нос! Там позади где-то «Винни Пух» был, это на твоём уровне развития самое то!
        Я вскочил со стула, едва не свалив и его, и полку с книгами, но Катя, совершенно обворожительная в длинном тёмно-зелёном платье с серебряной белочкой на шее и с пышными расчёсанными кудрями, поймала меня за ремень, не дав упасть.
        - Стоять, герой! Вижу, что рад меня видеть. Давай чмокну!
        Мы церемонно облобызались, как на Пасху, а потом она мигом выкрутилась из моих объятий.
        - Садись, сейчас всё устроим. Я же тебя не раньше чем через три часа ждала, а ты свалился как снег на голову. Теперь будешь помогать накрывать на стол. Мне чудный тортик прислали! И ещё это… короче… тема есть. Ну, помнишь, я тебе тогда на кладбище намекала? - не обращая на меня ровно никакого внимания, щебетала моя кареглазая любовь, быстро расставляя на маленьком столике блюдца, чашки с ложечками. - Так вот, у меня проблемы. И кстати, из-за тебя, зацени! Всё с того раза, как ты мне полный город наполеоновских скелетов напустил.
        - Но я…
        - Чего «я»? Чего «но»? Не отмазывайся, поздно, теперь ты в армии - «Йо рими ёми най!». В общем, моё начальство обалдело коллективно и после благополучненького отчёта с моей стороны всё равно решило подстраховаться, послав сюда козла-доцента с целью…
        - Козла знаю, а доцент это кто? - не удержавшись, перебил я.
        - Козёл-доцент - это научный руководитель моего проекта, реальный подонок Соболев! Понял?
        - Нет.
        - Правильно. - Катя улыбнулась, потрепав меня за чуб. - Не умеешь ты мне врать, я тебя как ребёнка насквозь вижу. Ясное дело, не понял, я ж ещё ничего и не объяснила. Пока чай заваривается, слушай внимательно, истина где-то рядом.
        Сидя с чашкой изумительного зелёного (а что делать, чем угощают, тем и рады) чая, аккуратно похрустывая чудной безвкусной печенькой «крекером», я с трудом заставлял себя слушать всё, что так эмоционально доказывала мне моя неприступная мечта.
        Оказывается, с её точки зрения, тот факт, что мы с ней целовались, лично её ни к какому браку не обязывал и засылать сватов мне, по совести говоря, было и некуда, и незачем. Пока Катерину гораздо больше волновали непонятные для меня «наезды» этого таинственного «спиногрыза» Соболева, которого что-то не устроило в том, как мы отстояли Оборотный город.
        Вроде особое возмущение вызвал именно тот непреложный факт, что на стенах Хозяйкиного дворца кроме Мони и Шлёмы, да отца Григория, да бабки Фроси билось ещё двое казаков. Не упыри, не ведьмы, не колдуны, не мертвецы ходячие, а два реальных живых человека! Как мы сюда попали? Как Катерина подобное допустила? Что здесь имеет место - непростительная халатность, роковая ошибка, непроизвольное стечение обстоятельств, преступный сговор или полное несоответствие занимаемой должности исследователя-аспиранта с собственной диссертацией на тему «Психотипы русской нечисти, их взаимоотношения в отдельно взятом мегаполисе» и всё такое прочее.
        Чем он там конкретно мог угрожать ягодке моей черносмородиновой, всё равно непонятно, но её это беспокоило. А стало быть, мой долг ей помочь…
        - Что сделать прикажешь, солнце моё?
        - Ой, не знаю даже… - Чуть смущённо поморщив носик, Катенька подумала и попросила:
        - А ты трупом побыть не можешь? Ну пару дней, для вида…
        Я поперхнулся чаем, едва не откусив край тонкой фарфоровой чашечки. Огрызок крекера выпрыгнул из горла и нырнул в сахарницу прятаться…
        - Это временно! - взмолилась Хозяйка, напирая на меня роскошной грудью. - И умирать всерьёз не надо! Просто загримируйся мертвяком и ходи по улицам, лишь бы тебя на мониторах видно было. Ну чтоб я всегда могла ткнуть пальцем, типа вот он, тот самый казак, обычное ходячее умертвив! А то ты там на прошлой видеозаписи весь из себя, как пупс розовощёкий, кровь с молоком! Соболев тебя увидит, зафиксирует, отвалит, и у меня опять всё шоколадно!
        - Но я же не… - Договорить мне не удалось, потому что она меня поцеловала прямо в губы. А когда тебя целует такая сногсшибательная девушка, то все мысли из головы вылетают в трубу, так, словно одним выстрелом из пушки прямо в сердце - бабах, и дух вон!
        Я сплёл руки на её упругой талии, нежно привлекая красавицу поближе. Катенька, не чинясь, плюхнулась мне на колени, с сочным чмоканьем оборвала поцелуй и строго, приложив мне пальчик к усам, проконтролировала:
        - Иловайский, мы точно договорились? Даёшь слово честное, благородное, казачье, за всё Великое войско донское, что подыграешь мне, пару дней поизображав из себя затурканную немочь в стиле энурез бледнючий-препоганистый? Как только мой доцент тебя в камеру слежения узрит - всё, улыбнись ему безбрежно, на тебе медаль на спину, и свободен!
        - А ты…
        - А я тебя ещё раз поцелую, - сделав честные глаза, побожилась Катенька. - И на коленях вот так посижу, тебе ведь не тяжело, правда? Ну и с меня особо не убудет.
        - А если мы…
        - А вот тут облом! В любви, сексе и прочем грешном деле всё должно идти поступательно и без спешки. Ты ж меня сам уважать не будешь, если я вот так тебя с распростёртыми объятиями на сеновале ждать стану, да?!
        - Нет! Буду уважать, ласка моя дивная, ещё как…
        - Не будешь, - сурово оборвала она и, ещё раз чмокнув меня в лоб, встала. - Всё, лимит интима на сегодня исчерпан. Сама возбуждаюсь, чего уж о тебе говорить, почувствовала… угу… Короче, время есть? Я тебе тут один мульт включить хотела…
        - Есть, - покорно кивнул я, в душе кляня свою нерешительность самыми страшными словами. - Включай чего душа пожелает.
        - Не дуйся, лопнешь! Там хороший мультфильм про медведя панду в Древнем Китае…
        - А можно спрошу покуда?
        - Валяй.
        - Ты не посмотришь по своей волшебной книге про колдуна цыганского да чародея Птицерухова?
        Катя замерла с плоским серебряным диском в руках. Медленно повернулась ко мне, упёрла руки в бока и тихо спросила:
        - В эту-то мразь как ты умудрился вляпаться?!
        Я виновато пожал плечами. В двух словах и не расскажешь…
        - Колись.
        Пришлось колоться, в смысле честно и подробно пересказать ей всю эту неприглядную историю с личинами, похищением полковых коней, разборками со старой цыганкой и фактом связывания Прохора, когда он принял меня за разбойного чеченца. Ну, как вы понимаете, про подозрительно заботливого чёрта в еврейском лапсердаке тоже пришлось рассказать. Что от неё скроешь, она же клещами вытянет, а врать девушке с такой грудью у меня язык не поворачивается.
        Это ж как туча весенняя со спелым дождём, что весь мир напоит… Как куличи свячёные в Пасху, и ароматом от них сладостным вся хата полнится… Как дыни степные спелые с излучины Дона, так солнцем прогретые, что сами светятся…
        - Иловайский, ты куда уставился?!
        Куда, куда… Я потряс чубатой головой, выбрасывая из неё остатки непозволительных фантазий, мысленно пробормотал «виноват, исправлюсь, искуплю» и, сконцентрировав взгляд исключительно на её глубоких карих очах, деловито дорассказал до конца всю эпопею.
        Хозяйка отстранённо выслушала меня и, развернувшись спиной, села к своему волшебному ноутбуку. Я встал и заглянул ей через плечо, пока она быстро настукивала что-то по клавишам.
        На экране чудесной книги замелькали картинки, столбцы цифр, какие-то сводные таблицы, вот в одной из них с пометкой «в игнорир дебила, себе же хуже» и мелькнула знакомая фамилия.
        - Нашла. Сам смотри, вот здесь и вот тут, фото, отзывы, комментарии. Поймешь, во что влез по оба колена. Ох и умеешь же ты находить себе приключения на пятую точку…
        Я попробовал бегло прочесть всё, куда она мне тыкала. Ну и… собственно, ничего такого уж страшного. Обычное дело: злодей, колдун, фальшивомонетчик, поддельные документы, кража лошадей, вызов духов, насылание порчи, привороты-отвороты - сто лет как в розыске, тюрьма по нему плачет. Да, в общем, всё как у людей!
        - Ты с чего такой спокойный, а? - не понимая моего равнодушия, подозрительно сощурилась Хозяйка. - Умудрился схлестнуться с самым поганым колдуном в округе и спокоен, как целая бронетанковая дивизия! Вот читай, что о нём писали наши исследователи до моего поселения в Оборотный город: «психически неуравновешен»,
«неадекватные реакции», «беспочвенное проявление злобной агрессии», «социально опасен», «обрывать все попытки личного контакта»… и вот ещё - «наслаждается явно выраженными фрейдистскими комплексами». Это к тому, что перед людьми является в образе уродливой старухи-цыганки, с чёрной трубкой в кривых зубах. Вот фотка. Она? В смысле он? Классическая Баба-яга с избушкой на курьих ножках в сравнении - просто фотомодель! А представь, такая вот образина за рукав схватит на ярмарке:
«Дай ладонь, погадаю, золотой-яхонтовый!» - это ж такой шок, что импотент на всю жизнь! Иди лечись в Цюрихе, как Ленин. Чё молчишь? У тебя… нормально?
        - Что? - искренне не понял я.
        - Потенция.
        - А это кто?
        - Понятно, проехали, - отмахнулась Катенька. - И в самом деле, о чём это я? Я ж у тебя на коленях сидела, всё прочувствовала, функционирует, короче. То есть вот такая информация об этом скользком типе, смотрю, не очень-то тебя напугала?
        - Так если врага в лицо знаешь, чего ж его бояться, - спокойно улыбнулся я. - Вернусь к дяде, доложу всё честь по чести, соберём полусотню, да и в кандалы эту ведьму цыганскую!
        - Да? Как у вас всё просто… А если при одном подходе к табору к тебе опять какая-нибудь личина прилипнет? Ну не чеченец, так Гитлер, Берия или Боря Моисеев в кружевном боди… Твои донцы тебя же не порубают на всякий случай, а? А?! Не слышу ответа, Иловайский? Вот именно.
        Я прикусил язык. Упрёки были вполне справедливы, как характернику мне-то ничего не стоило узнать злодея под любой личиной, хоть он старухой прикинься, хоть цыганочкой семнадцати лет, а хоть и кобылой крашеной. Но если и он на меня любую личину набросить может, так я к их кострам и на версту подходить не стану, а наши без меня нипочём Птицерухова не отыщут, хоть весь табор заарестовывай!
        Оно, разумеется, тоже можно, но ведь крику будет, да и срамотищи потом не оберёшься - вопящих цыганок вручную по кибиткам распихивать! Весело, конечно, но… как-то не очень достойно деяний героического казачьего полка моего дяди Дмитрия Васильевича Иловайского 12-го.
        - О чём задумался, милый, хочешь печеньку? - Катенька ласково похлопала меня по плечу. - Я ещё вот о чём тебя попросить хотела: ты меня из пистолетов стрелять научишь? А то в компьютере кур гасить как-то уже не кудряво, понты не те, эффект дохлый и под коленками не щекотит…
        - Как прикажешь, любовь моя. - Я сглотнул ком в горле, после попытки представить себе «гашёных курей» поспешив просто, тупо, с радостью согласиться. А то ещё и меня запишет в эти… не в те понты…
        Поэтому я быстро достал из-за пояса тульский пистолет и протянул ей.
        - Заряжено? - с восхищённым придыханием Катерина осторожно взяла оружие двумя руками. - Если вот сюда нажму, выстрелит, да?
        - Э-э нет. - Я с лёгким холодком вдоль спины отодвинул пальцем дуло, нацеленное мне в живот, и пояснил: - Сначала надо вот так взвести курок, потом выбрать цель, вот так вытянуть руку и…
        - Учи, учи меня, снайпер. - Она взглядом обводила стены в поисках подходящей мишени. - В принципе так, особо ничего не жалко, если стену не слишком разнесет, могу пожертвовать: часами, календариком, дурацкой тарелкой с кошками, вон той фоткой в рамочке (типа мой однокурсник, два раза поцеловались, потом он слинял), кружку тоже можно грохнуть, в красного зайку стрелять нельзя, его на день святого Валентина подарили, мелочь, но дорога как память… А у тебя с собой ничего ненужного нет? Ну ладно, тогда хочу вон в тот картонный ящик со старыми…
        В этот момент маленькая чёрная коробочка, лежащая рядом с ноутбуком, издала такой леденящий душу вопль, что я невольно подпрыгнул вместе с табуреткой.
        - Ты чего, Иловайский? Это же обычная эсэмэс… - Катя схватилась левой рукой за сердце. - Ой, мамочки… у меня аж всё опустилось… Нельзя же так людей пугать, зайчик мой…
        И, видимо, всё-таки нажала на курок. Грохнул выстрел! Храбрая Хозяйка с визгом отбросила дымящийся пистолет и перепуганной кошкой прыгнула мне на руки. Не очень удачно… В том смысле, что я косо сидел на краешке табуретки и потому не удержал равновесие, в результате чего мы навернулись уже оба. Причём я особенно неудачно…
        - Живой? - интимным шёпотом спросила несравненная моя Катенька, сидя у меня на животе, компактно поджав ножки и обхватив руками колени.
        - Да-а, - с трудом выдохнул я, припоминая недавнюю ситуацию с бесом.
        - Тебе не тяжело?
        - Не-э…
        - Вообще-то я не так давно взвешивалась. Было сорок два кило. Ну это с одеждой, а без неё… Ладно, прости, вру, во мне все сорок пять.
        - Да ну-у?..
        - Честно, - горько вздохнула она и жалобно спросила: - Я жирная, да?
        - Не-э…
        - Вот только обманывать меня не надо, а?! Говорю - жирная, значит, жирная! Нет, в талии так ничего, и бёдра без целлюлита, а вот на боках… Вот, видишь? Слой жира! Или тебе не очень видно снизу?
        - Ага-а…
        - Слушай, а ты чего всё хрипишь так? Я тебе ничего не сломала? Может, чем-то помочь надо? Ты только скажи, я сразу…
        - С пуза сле-э-эзь… - кое-как выпросил я.
        Катя ойкнула, быстро встала и, потянувшись до выразительной скульптурности (или скульптурной выразительности), протянула мне руку.
        Я нежно сжал её узкую ладошку и тоже поднялся. Совсем от красоты девичьей голову потерял, а она вон только что не ездит на мне, но сидит уже прямо как на диване! А я-то хорош тоже, право слово, всё ей позволяю ради улыбки одной, ради взгляда приветливого, ради слова нежного, ради…
        - Иловайский, тебе не пора? - Возможно, у меня на лице отразилось всё и сразу, потому что Катенька тут же мило покраснела и попыталась исправиться: - Нет, я тебя не гоню, ты ж ещё и глюкозу в таблетках не попробовал! Вот, я целую упаковку тебе приготовила, возьмёшь с собой, у вас на Дону такие витамины редкость. Соси по одной два раза в день. Можешь Прохора своего угостить. Ему от меня привет!
        То есть как ни верти, а свидание окончено. Намёк понял, не маленький…
        - Ой, ну только не дуйся, пожалуйста, я и без того себя полной сволочью ощущаю. Но ведь сам слышал, как эсэмэска пришла? Зуб даю, там этот гад Соболев сообщает о скором прибытии. Хочешь, на, посмотри! - Она взяла в руки ту самую противно пищащую штуковину и, что-то понажимав, развернула ко мне маленький экранчик, прочтя вслух: - «Прибываю через час тридцать. Приготовьте комнату. Отчёты должны лежать на столе. Соболев». Вот видишь, как у нас, ни здравствуй, ни пожалуйста, ни до свиданья. Козёл, я же говорила…
        - Так, что мне надо сделать?
        - Прямо сейчас? Ничего. Дуй себе до дома до хаты, а завтра днём, часиков в двенадцать, начинай прогуливаться перед воротами, чтоб тебя наши камеры слежения зафиксировали. Потом ещё где-нибудь в кабаке, потом с Моней и Шлёмой, разок под ручку с бабкой Фросей, и, как только он внесёт тебя в учётную ведомость, - всё, свободен, поцелуй в щёчку, и чтоб ноги твоей тут не было! Все свидания-обнимания переносим на кладбище, туда я хоть как-то смогу высовываться…
        Мне оставалось лишь козырнуть на прощанье, забрать разряженный пистолет, ещё раз полюбоваться на здоровущую дырку вместо улыбающегося лица бывшего Катиного однокурсника и развернуться на выход.
        - Упс! - Катенька громко хлопнула себя ладонью по лбу. - Совсем память девичья, тебе ж профессиональный гримёр нужен, чтоб под ходячего трупа косить. Давай набросаю тебе записку к Станиславу, это один из местных парикмахеров, ну и визажист по совместительству. Передашь ему, он тебе поможет!
        - Благодарствую. - Я сунул бумажку за голенище, слабо представляя себе, кто есть парикмахер, а уж тем более визажист. Да что гадать, тоже, поди, нечисть какая…
        - Э, куда пошёл? - Она цапнула меня за рукав и развернула. - Дай хоть чмокну на прощанье…
        Кареокая недотрога нежно коснулась моей щеки тёплыми влажными губами и на мгновение прильнула к груди. Я погладил её по волосам, а не такое уж и плохое свидание получилось, яркое, запоминающееся, с перепадами и пальбой. Может, это и неплохо, что у нас всё не как у всех, мы странная парочка…
        Я вышел из дворца ровным строевым шагом, Моня и Шлёма честно ждали меня, сидя на корточках у медных ворот.
        - Ну чё, хорунжий, пожмакался али опять так, на коротком поводке выгуляла?
        Мне удалось сдержать улыбку, привычно показывая Шлёме кулак. Упыри так же молча шлёпнули друг друга по затылку. Значит, опять спорили и опять ничья. То есть ни я Хозяйку, ни Хозяйка меня. Катенька не первый год умело поддерживала легенду о том, что всех своих случайных «полюбовников» она наутро просто ест сырыми, целиком, без специй и соли…
        Местным это важно, для них образ главы Оборотного города всегда должен быть исполнен ужаса и мистицизма. Иначе просто устроят подобие французской революции, возьмут дворец штурмом, разломают, как Бастилию, помашут флагами, а потом на своих же костях устроят полномасштабную борьбу за власть. Кому нужны такие потрясения? Разве что масонам, да вроде ими тут и не пахнет.
        А может, и не должно пахнуть, они давно научились с чужими запахами смешиваться, и где этим закулисным интриганам прятаться, как не под землёй, в мире нечисти? Надо будет непременно спросить отца Григория про масонские ложи, уж он-то всегда в курсе за счёт разглашаемой тайны исповеди…
        - Ну что, братцы, - поманил я упырей пальцем, - мне на свет божий пора. Проводите?
        - Ага, - радостно кивнули оба.
        - И про Птицерухова расскажете.
        - Нет, - отказались они так же твёрдо, как только что согласились. - Мы, конечно, чуток на грудь приняли, но против этого супостата не попрём! Вона год назад Фимка-мракобес с ним схлестнулся, так его потом вороны живьём заклевали! Птиц личиной наброшенной легко обмануть, а он его телёнком дохлым обернул, дак вся стая разом и слетелась…
        - Понял, не маленький, - сурово сдвинул я брови, но продолжил тот же разговор, не сбавляя шага: - Стало быть, личины он насылает, да такие, какие сразу и не снимешь, так? А почему же арка ваша любую личину рушит, как ветер домик карточный?
        - А Маньку-отступницу, что ему доли с гадания не платила? Её потом в курятнике крестьяне забили, как будто лису! И по позапрошлой весне колдуна приезжего молоденького, что песни цыганские в тетрадочку мелким почерком записывал, вообще вместе со стогом сена сожгли! А ить он Птицерухову ничем и дороги не переходил, так, попался не под то настроение, и всё…
        - Парни, я про арку спрашивал? - не вдаваясь в подробности, что мой же денщик сегодня чуть не пришиб меня как «дикого чеченца», напомнил я. Но эти умники, только всё более и более распаляясь, торопясь, перечисляли преступления злодея, совершенно не слушая меня…
        - А помнишь, той осенью, когда он в кабак к Вдовцу припёрся? Едва ить не половину завсегдатаев перерезали, как курёнков, и ему потом отдельным указом вышло в город не заходить?!
        - Вышло-то вышло, да кто ж его остановит, ежели он личины меняет, как платки носовые, и ни одна собака про то не чует! Даже арка ему не помеха…
        - Не знаешь порою, с каким старым знакомым говоришь али с Птицеруховым под его личиной! От кого шила в бок ждать, кто бы подсказал?!
        Слушая их, я невольно призадумался: получается, что никто, кроме меня, этого гада-конокрада под личиной видеть не может. Но я-то видел! Неужели то волшебное зрение, что баба Фрося без всякого желания даровала мне одним плевком, помноженное на врождённый талант характерника, дало мне уникальное умение - узнавать его, кем бы он ни прикинулся?! Вот тогда и понятно, зачем Птицерухов крал коней - он знал, что меня за ними пошлют, и хотел выяснить, разгляжу ли я его через личину? Разглядел! А раз я такой один, значит, теперь его первоочередная задача от меня избавиться. И чем быстрее, тем лучше…
        - До арки далеко?
        - А вон она за поворотом у той стены будет. Да что ж ты туда так рвёшься, хорунжий?
        - Хочу проверить одну идею…
        Дошли мы действительно быстро, за разговорами время всегда летит - не заметишь. Местные жители почему-то категорически до меня не домогались, то ли надоело, то ли Хозяйкиного приказа ослушаться не могли, то ли постный день на всю округу, кто их разберёт? Мне так даже скучно в чём-то стало. Как говорил незабвенный Прохор?
«Дурак любит, когда красно, солдат - когда ясно, а казак - когда опасно!» Не то чтоб нам утро без подзатыльника как чай без сахара, но всё же подозрительно это…
        Не нападают, не угрожают, не кусаются - не по правилам игра, а? Кстати, за поворотом даже городской стены не было, так, охранные домики, за ними чисто поле с одиноко стоящей аркой да бдительным бесом в полосатой будке. Это если волшебным зрением смотреть. Но когда обычным, человеческим, то совсем другое дело: красивое высоченное здание с тяжёлыми балконами, поддерживаемыми скульптурами грудастых девиц и могучих атлантов, у входа невысокий стройный офицер в нарядной мичманской форме с эполетами и золочёным кортиком…
        - Сколько же их у вас?
        - Арок-то? - переспросил Моня. - Да уж никак не меньше тринадцати. Город растёт, только за прошлый год четыре новых открыли.
        - Расплодилось вас, однако…
        - «Демографический взрыв», как Павлуша утверждает, - поддакнул Шлёма. - Но тока брехня это, пришлых много понаехало. Со всей России-матушки к нам под землю лезут, типа тут и сытость, и порядок, и Хозяйка лютует умеренно.
        - А вот ещё такие, подобные Оборотному, города где-то есть?
        - Вроде под Москвой златоглавой два или три, хотели ещё по Рублёвской просёлочной дороге строить, да дорого, - пояснил Моня. - А уж в самом Санкт-Петербурге наш брат так по готовым подвалам и канализациям шарится, что смысла нет с отдельными стройками заводиться. У них, поди, свои мегаполисы и на Васильевском, и под Невским, и под Петропавловской крепостью.
        - Ты чё проверить-то хотел, Иловайский?
        - Для начала беса, потому как…
        - Стоять, руки вверх, покажь документы! - звонко встретил нас маленький охранник, быстренько выкатывая из-за арки корабельную мортиру. Ох ты, семейный верблюд с тремя горбами, угораздило родиться, да в кунсткамеру не берут! Вот только с пушкой меня ещё на выходе не встречали…
        - Да ты чё, морда бесовская, совесть поимел бы, а?! - тоскливо взвыли упыри.
        - Кого-чего поиметь?! - нахальнейше оттопырил ухо бес и поднёс тлеющий фитиль к запальному отверстию, сам себе командуя: - По предателям и извращенцам прямой наводкой, навесным ядром, пли!
        Я кувырком ушёл вправо, Моня и Шлёма влево, взрыв грянул ровненько посередине!
        - Слышь-ка, хорунжий, - отплёвываясь землёй, уточнили парни, - а скока времени эту заразу гремучую перезаряжать надо?
        - Минут восемь - десять при должной сноровке, - потирая ушибленный локоть, прикинул я.
        - Да за то время мы энтого флибустьера живьём в дуло засунем и банником артиллерийским в такое место утрамбуем, что развесёлый петушок на палочке получится!
        Я встал, не торопясь отряхнулся и пару минут просто любовался на то, как два добрых молодца в рубахах с вышивкой вламывают по самое не хочу героическому мичманскому составу. Получил он у них сполна и за дело! Чуть левей, и я бы без ноги, чуть правей, и упыри без… Ну, они там враскорячку лежали, как взрывной волной причинные места не зацепило - чудо, да и только! Хорошо ещё ладошками прикрыться догадались…
        - Подходи, хорунжий, не боись! Мы тут пушечку ещё раз зарядили!
        Действительно, в ствол мортиры был по плечи вбит неустрашимый бес, а на его голове гордо развевались мичманские штаны со стрелками. Чуток на зайчика похоже, но гордая морда охранника портила всё смешное впечатление…
        - Навалились, волки тряпочные! Сладили - двое на одного. А тока духа моего высокого вам не одолеть. Ща вон заплюю обоих насмерть, до утопления!
        - Глянь, как борзометр заклинило, - с невольным уважением признали упыри-патриоты, а я, не тратя ни времени, ни лишних слов, быстро прошёл под аркой и обернулся.
        - Чечен! - мигом вытаращился Шлёма. - Да чтоб у меня опять анализы до больницы своим ходом не дошли, натуральный чечен!
        - Вот видите. - Я со вздохом вернулся обратно. Опыт не удался. В смысле результаты опыта меня ничуть не утешили. Как идти домой, если эта личина прилипла ко мне крепче репья к хвосту собачьему?!
        - Птицерухов удружил, - понимающе кивнул Моня. - Худо дело… А только и здесь тебе дольше оставаться нельзя.
        - Почему?
        - Друган дело говорит, - признал Шлёма, бухаясь на землю и прижимаясь к ней ухом.
        - Слышь, топоток? И пяти минут не пройдёт, как здесь бесовский дозор будет. Мы ж их охранника в зюзу завернули и в его же пушку голым задом сунули, а они такое дело нутром чуют! Ща мстить набегут…
        - Мы-то отмашемся, а ты беги, казачок.
        Явственную дрожь земли теперь уже ощутил и я. Не знаю, сколько бесов к нам несётся в том дозоре, да, судя по топоту, и знать не хочу. Парни правы, пора уносить отсюда ноги, а уж наверху как-нибудь сам разберусь…
        - Беги, хорунжи-ый! - в один голос завопили Моня и Шлёма, разворачивая мортиру навстречу выбегающей из-за домов сотне… двум… полутысяче… мама!
        Я бросился бежать так, что только пятки сверкали. Сзади раздался очень одинокий выстрел, и волна маленьких бесов с головой захлестнула прикрывающих мой отход упырей. Я даже не оборачивался, чего там интересного, тем более что топот за спиной не стихал ни на минуту.
        - Гони чечена! Живьём брать, живьём! Окружай его, теплокровного, на всех хватит!!!
        А куда я, собственно, мог удрать от них на открытой местности? Да никуда! Но в тот самый момент, когда в голову стукнулась первая мысль о том, что «развернусь, вытащу саблю, да и помру героем!», каменные стены расступились, земля под ногами вдруг стала прозрачной и я… рухнул прямиком в душистое сено на окраине нашего любимого села Калач на Дону!
        Всё. Приехали. Оторвался от погони. А жить-то как хотелось, и как здорово, что жив!
        Я опрокинулся на спину, лицом к вечернему небу, и сладко потянулся, как после долгого сна. Чудны же деяния Твои, Господи, какие только пути не ведут в Оборотный город и какими только дорогами судьба казачья меня оттуда не выводит! Вот ведь как можно из-под земли упасть, сквозь землю провалиться да на земле же и оказаться?!
        - Понятия не имею, - сам себе сообщил я, зевнул, потянулся и призадумался.
        До села мне, конечно, отсюда рукой подать, но я ж теперь для всех не я, а злой чечен с Кавказской линии. Интересно, прибьют меня наши до того, как я выскажусь перед дядей, и не пристрелит ли он меня собственноручно, потому как у него со шпионами разговор короткий? А кем, кроме шпиона или разбойника, могут признать вооружённого чеченца на тихой излучине Дона?!
        Я даже Прохора о помощи просить не могу, он мне первый не поверит, да и не поверил уже. Придётся зарыться в сено и прятаться здесь до наступления темноты, а уж потом пытаться огородами пробраться до дядиной хаты, а там… Не знаю, что-нибудь придумаю. В конце концов, должен он меня понять, родня всё-таки! Пока тут перекантуюсь, не гонят вроде…
        - Бабоньки, гляньте, грузин!
        Нет, только не это-о… Снизу на меня дружно вытаращились четыре молодухи с граблями и вилами. Сейчас покличут мужиков и всей массой с божьей помощью крепко возьмут за одно место…
        - А может, то армянин? Я вроде одного такого горбоносого по позапрошлогоднему августу видела, он на ярмарке фокусы показывал, водку в коньяк превращал. Легко эдак! Брал самогонку да немного краски и…
        - Не, не армянин, у тех одёжа другая, и без оружия они да на баб охочи. Ужо небось нас бы всех обесчестил по три раза! А энтот вона и не смотрит, чё у Маньки подол задрался…
        - Дык кто ж энто тогда?
        Вот этот последний вопрос и стал началом моего конца. Образно выражаясь. Потому что на Дону о чеченских войнах знали не понаслышке, и какие бы дуры бабы ни были, но сообразить сообразили быстро.
        - Так то чеченец… Люди-и!!! - хором взвыли все четверо.
        Ну вот, начинается… Объяснять что-либо этому спевшемуся квартету было и глупо, и рискованно. Глупо, потому что они всё равно не услышат, а рискованно, потому что ещё пять минут такого ора, и я сам оглохну на месте. А глухим я Катеньке уж точно не нужен, если, конечно, нужен вообще. Потому как тогда наши долгожданные свидания будут выглядеть весьма комично. Она ко мне с нежными любезностями, а я - с вечными ответами невпопад. «Поцелуй меня, милый!» - «Спасибо, ноги я помыл, а воняет от сапог, дёгтем мазал, не хочешь, зоренька моя, ещё рыбки?» Брр…
        - Мужики, гля, эта чурка с грязными сапогами на наше сено влезла!
        На дороге с лёгким удивлением выстроились шестеро калачинских мужиков с вилами. Так, очевидно, я уж точно тут подзадержался. Хотя с мужиками хоть как-то можно попробовать договориться или напугать, иногда срабатывает. Я встал на верхушке стога в полный рост, вытащил бебут, зажал клинок зубами и, хрипло выдохнув
«асса-а-а!», исполнил пару па зрелищной кабардинской лезгинки.
        Крестьяне испуганно отшатнулись, мелко крестясь, но в этот яркий миг моей танцевальной славы на сцену вышла третья группа зрителей - наши казаки. Тот самый молодняк, что утром водил лошадей на Дон купаться. Незадачливый жених неверной Ласки и хозяин одноимённой кобылы углядел меня первым:
        - Да тут басурман деревенский люд в полон захватил, кинжалом резать будет! А ну в нагайки его, хлопцы-ы!
        Господи боже-е… Я кубарем слетел со стога и дал дёру в ритме всё той же лезгинки, поскольку прилипчивая вещь и сразу не отпускает. Вслед за мной, подобрав юбки, ринулись бабы, за ними, с вилами наперевес, расхрабрившиеся мужики, а уж следом развёрнутой лавой с полсотни босоногих станичников в белых рубахах и штанах с лампасами. Да если по моей спине эдакому стаду всего один разок и пробежаться, так уж пожалте хоронить в овраге как «неопознанное тело, христианского погребения не заслуживающее».
        Но, как оптимистично утверждают мудрые историки прошлого, из каждого положения есть как минимум два выхода. Я мог свернуть налево и успеть добежать до окраины села, прилюдно убивать не будут. Ну, может быть, не будут. А могут запросто и… Либо гнуть вправо, уйти в рощу, оторваться от лошадей и спрятаться до темноты на кладбище. Или ещё можно…
        - Таки да! Сюда, Илюшенька, шевелите нижними конечностями.
        С крутого берега Дона мне яростно махала руками знакомая фигура старого еврея. И чёрт же меня дёрнул послушаться…
        - Вы успели? Я с вас горжусь! Знаете, ой, в ваши годы я тоже весь был о-го-го, такой шустрый, шо мама боялась, как на мне горит обувь. Вы не поверите, но оно реально искрило и валил дым!
        - Какого… ты меня сюда… - запыхавшись, возопил я. - Сейчас догонят и обоих… в колбасу, в капусту, в фарш… а скажут, так и было!
        - Илюша, выровняйте дыхание. Здоровье превыше всего, а вы себе, не приведи боже, так можете что-нибудь надорвать, шо уже будет обидно. Таки одна наша общая знакомая по имени Катя, шоб я пьяный в тарантас плясал «Хава нагила» на вашей свадьбе, она дала вам полезную информацию на Птицерухова?
        - Не дала!
        - Шо, совсем? - не поверил чёрт. - Ни информации, ни… вообще?! На вид горячая девушка, один бюст по два центнера, а такое динамо… Кто бы подумал? Таки мои соболезнования…
        - Ура-а-а!!! - дружным рёвом отозвалась погоня, и я ещё помню, как успел бросить на чёрта прощальный взгляд «на том свете рога поотшибаю», и буквально в тот же момент он улыбнулся и дунул…
        Меня пушинкой сдуло с яра и после эффектного двойного переворота плюхнуло в прогретую за день донскую воду! Хорошо не в омут, утонул бы, как хомяк по весне! При полной форме, с оружием и в сапогах, даже из стремнины мне бы не удалось выгрести; по невероятно счастливому стечению обстоятельств я удачно бултыхнулся в относительное мелководье глубиной по горлышко и саженками в четыре взмаха добрался к отмели, где подоспевшие казаки наперебой протягивали мне руки:
        - Вылезай, характерник! А мы тут чечена ловим, тока-тока на яру стоял и ровно сквозь землю провалился!
        Отфыркиваясь, мокрый как мышь, я, слава богу, успел поймать мирно уплывающую по течению папаху и вышел к нашим:
        - Прохора не видели?
        - А то! Он, может, с часок тому назад с дозорным десятком в село возвращался. Навродь живы все, и коней цыганских взамен наших привели, и араба генеральского тоже, - чуть заискивающе пустился объяснять мне тот же самый герой, что недавно орал «в нагайки!». - Слышь, ты это, Иловайский, ты не… ну, про Ласку мою, да не про ту, что кобыла! Ты у себя там погадай где надо, может, ей оберег какой от кобелей-то станичных? Ну, не тех, что псы, а сам знаешь. Или там мне чё полезное травное пропить, чтоб её дитёнок в меня уродился, а?
        Добрый у нас народ и к женским слабостям относится по-людски. Где-то слишком строго, где-то слишком мягко, но всё не как у простого народа на Руси. К примеру, крестьянам батюшка разводиться запрещает, а у нас, казаков, развод - обычное дело. Коли муж по два года в походах, а на казачке и хата, и дети, и скотина, и старики, и всё хозяйство, да у кого ж язык повернётся её осуждать за случайный бабий грех?
        Ну вернётся муж с линии, соседских бабок наслушается, да и поучит блудную жену нагайкой уму-разуму. В том смысле, что, коли блудишь, так хвостом не верти, приличия соблюдай перед станицею, а в грешном деле казак и сам не святой. Мало ли чего по Европе, да Кавказу, да Азии полюбовно наследили, как от искушения убережёшься? Вот и подходи к жене по совести, а коли простить не можешь, так и разводись, а бабу зазря не мучь…
        - Мальчик у неё будет, - не думая, ляпнул я. - Только рыжий. Захочешь жениться, так скажешь всем, что это в твоего деда.
        - А ты откуда знаешь, чё дед мой рыжим был? - в очередной раз простодушно удивился хлопец.
        Откуда, откуда… Понятия не имею.
        Мне оставалось недоуменно передёрнуть плечами, подняться к яру, приветливо кивнуть всё ещё чего-то ожидающим крестьянам с граблями да вилами и, капая на ходу, устало двинуться в село на своих двоих.
        Шёл медленно и рассеянно, голова была серьёзно занята вопросом той невероятной лёгкости, с которой чёрт избавил меня от чеченской наружности. Признаю его несомненную силу (недаром ведь говорится, что самый слабый из чертей способен когтем всю землю перевернуть!): меня-то он одним нечистым дуновением поганых уст с ног сбил, но меж тем… Дунуть дунул, но заклятие ведь не читал, да и в первый раз, когда на меня мой же денщик набросился, чёрт еврейский с меня личину снять не смог. Не сумел или не захотел? А ни то ни другое! Хотел он её снять, такая демонстрация «благорасположенности» - в его интересах, но не мог. И по одной лишь причине - до Дона далековато было! Как я мог забыть, что бегущая вода и лечит, и бережёт, и сглаз снимает. Потому её большинство нечисти избегать старается…
        Решение-то самое простое, но в Оборотном городе для любого жителя почти невозможное. Могли бы расколдоваться те бедолаги, что Птицерухову поперёк дороги встали, если бы в речке или хоть в ручье искупались, смыли бы личину. Да только нечисть и под расстрелом мыться не заставишь! Для них даже греческое слово
«гигиена» переводится как «самоубийствие», так что чего уж…
        Зато теперь понятно, как украденным лошадям прежний вид вернуть - ополоснуть на Дону, и вся недолга. Так что службу я, как ни верти, исполнил, есть чем дядюшку порадовать. Думаю, более цыгане к нам конокрадить не полезут, а с колдуном ихним я ещё разберусь… Как бог свят, разберусь, обещаю! Он у меня по всему табору лбом блох бить будет, с разбегу!
        Рыжий ординарец встретил меня на крылечке дядиной хаты тихо, приветливо, как покойника:
        - Ты чё припёрся, Иловайский? Вона твой денщик доложился мне уже, что сгинул ты смертью безвременной от кинжала чеченца заезжего!
        - Ну и? - мрачно фыркнул я.
        - Ну и чего ты не как зарезанный, а как утопленный заявился? Непорядок будет…
        - К дяде пропусти.
        - К Василию Дмитревичу? - нагло улыбнулся он, хотя говорил всё ещё негромко, берёг горло. - Оно можно, конечно, ежели по служебному делу. А то ить генерал наш по племяннику своему шалопутному, героически погибшему, сейчас загорюет, негоже отвлекать-то…
        - Затылок побереги, - недружелюбно посоветовал я, пытаясь его обойти.
        - Да ты не спеши, хорунжий! Про тебя доложить али сам как есть заявишься, Василия Дмитревича подмоченным видом срамить? Дак я же по-доброму советую, попросохни, а то люди чё нито подумают про мокроштанность, чтоб тя-а-а… - Резко пытаясь меня удержать и неловко поскользнувшись на отлипшем от моего сапога комочке ила, ординарец рухнул навзничь, открыв мне затылком дверь!
        - Ну предупреждал же…
        - Чтоб ты… чтоб тебя… висельник, каторжник, разбойник…
        - Благодарствую. - Я перешагнул через яростно булькающего ординарца и, быстро пройдя сени, без стука шагнул в горницу. Только бы Прохор не успел основательно наплести дяде о моей храброй кончине в кольце неумолимого врага, под грохот выстрелов, звон сабель и хищные оскалы длинных чеченских кинжалов! Да поздно…
        - Не удержал Илюшеньку, не спас его душеньку. А какой был воин - силён да спокоен, росту высокого, глаз как у сокола, и храбр, и подвижен, и умом не обижен. За такого героя ещё рюмочку стоя! - донеслось до меня раскатистое Прохорово чтение, перемежаемое мелодичным звоном стеклянной посуды.
        Похоже, меня начали поминать, не дождавшись официального уведомления о смерти, предъявления тела и хотя бы примерной даты похорон. Ну если этим двоим однополчанам дать волю, они ж себя слезами да водкой до сердечного приступа доведут. Нет уж, погодим с отпеваниями. Мне, конечно, очень лестно слышать о себе такие красивые отзывы и тёплые слова, но… фигу вам, я покуда живой!
        - Разрешите. - Я толкнул дверь, не дождавшись ответа, и как можно эффектнее вошёл в горницу, гордо выпятив грудь в мокром кителе. - Ваше превосходительство, хорунжий Всевеликого войска донского, полка Иловайского 12-го, по вашему приказанию прибыл!
        На меня никто не обратил внимания. Мой дядя, знаменитый генерал, увешанный наградами и регалиями, сидел на широкой оттоманке едва ли не в обнимку с моим суровым денщиком. У обоих в глазах стоят слёзы, физиономии уже красные, а на шатком столике покачивается прямоугольный штоф зеленоватого стекла с рельефными царскими орлами. Ещё два таких же, но пустых, уже стоят под оттоманкой…
        - Не понял… Дядя, это вы что, моего подчинённого спаиваете?! Это его обязанность меня после попойки до хаты за ногу волочить, а не наоборот! Я ж надорвусь с такого бугая…
        Оба седовласых воина соизволили поднять на меня мутные глаза, переглянуться меж собой, одновременно перекреститься.
        - Призрак, что ль? - морщась, выдохнул мой дядя.
        - А то! - уверенно подтвердил Прохор. - Службу не исполнил, теперь вечно так ходить будет, неприкаянный…
        - За то и выпьем.
        Они ещё раз чокнулись, и у меня словно плотину сорвало: и так весь день на нервах, а тут ещё эти два синюшника последний стыд пропивают, в упор видеть не хотят. Значит, похоронить меня - так за милую душу, а чтоб столку поднести для сугрева - пофигдым, хорунжий, да?!!
        - Разрешите доложить, господа алкоголики! Я - жив, и я вернулся! Полковые лошади уже в табуне, для возвращения им прежнего вида достаточно искупать всех пятерых в реке. Сами цыгане не при делах, в таборе заправляет один злобный колдун с большими отклонениями на голову - любит в старых бабушек переодеваться! Никакого чечена в расположении нашей части нет, всё одна массовая галлюцинация! Никто меня не резал, а мокрый потому, что оступился и ноги промочил, так уж по ходу целиком в Дону и помылся, не раздеваясь! Могу идти или будут нетрезвые вопросы?
        - Пошёл вон, Иловайский, - в один голос тепло напутствовали меня дядюшка с собутыльником. - Так ладно сидели без тебя… И выпить есть что, и повод серьёзный, и не торопит никто… Нет, припёрся же, правдолюбец!
        - Дядя, вам лекарь полковой пить горькую запретил категорически! Вы завязывайте с этим делом, у вас, когда зеваете, печень видно, куда ещё керосинить-то?!
        - Дык мы на грудь, совсем по чуть-чуть… За твоё ж здоровье, морда ты коровья! Орёт, как на марше, разобидел старших…
        Я вскипел окончательно, поискал, что бы такое тяжёлое надеть им двоим на голову одновременно, не нашёл, но заметил обрывок шнурка на подоконнике. Тоже годится! Я сгрёб его в ладонь и рухнул перед дядей на колени, бухая лбом об пол:
        - Был неправ, каюсь, простите дурака молодого, неразумного!
        - То-то, старых людей завсегда слушай, - сказал мой именитый родственник, похлопывая меня по плечу. - Вставай давай да делом займись, ночь уж скоро. Прохора не жди, мы с ним ещё… посидим, погутарим, чаю попьём! Ординарцу скажи, чтоб самовар ставил.
        - А отчёт по службе? - вскинулся я.
        - Завтра доложишь.
        - А рассказ про Катеньку?
        - Тоже завтра.
        - А я размер её грудей уточнил, по-научному четвёртым называется, неужто не интересно?
        - Завтра, балаболка! - наконец-то рявкнул дядя. - Пошёл отсель, Иловайский! Как же без тебя хорошо-то было…
        Мне оставалось молча встать, выпрямиться, козырнуть и линять не глядя, когда они поймут, что я успел привязать левую шпору дядиного сапога к правой шпоре сапога Прохора… Надеюсь, для наилучшего коленкора они попробуют встать с оттоманки вместе.
        - Василий Дмитриевич самовар приказал подать, - не забыл передать я рыжему ординарцу. Тот ничего не ответил, только осторожно кивнул, поглаживая заметную шишку на затылке.
        На село начинала красиво опускаться ночь. Небо над головой вовсю расцвечивалось серебряными звёздами, яркими, словно клёпки на татарской уздечке. Уже когда прошёл через весь двор, восторженно задрав голову и любуясь светилами поднебесными, то услышал страшный грохот упавших тел, после ещё дребезг отлетевшего самовара. Останавливаться спрашивать, как оно у них троих столь единодушно получилось, не стал, а, наоборот, ускорил шаг.
        Из хаты по нарастающей доносился львиный дядин рёв:
        - Иловайский, мать твою-у!..
        Как вы понимаете, ушёл я с чувством честно выполненного долга…
        Оставалось добраться до конюшни, развесить мокрую одёжку на просушку, обрядиться в старую рубаху и сменные шаровары, а там уже и просто выспаться на сеновале. Желудок подводило, толком за весь день так и не поел, перекус маловразумительными продуктами в Хозяйкином дворце не в счёт. Чем там кормили, и не упомню, но явно не щи с мясом и не каша с салом, - как она сама с тех чипсов да маффинов ноги не протянула?..
        А к кашеварам сейчас идти - тоже только на грубость и нарываться, всё давно подъедено, шмат хлеба дадут - и будь счастлив! Хотя когда голоден, то и простому хлебушку рад будешь. Но мне туда всё равно нельзя, не по чину, я ж хорунжий, а повара у нас в приказных ходят, редко кто до сотника дотягивает, вот любому кашевару и в радость над генеральским племянником поглумиться… Не пойду, лягу голодным, но гордым!
        Однако гордость гордостью, а пока дотопал до конюшни, так мало что голодный, ещё и продрог как пёс. Лето летом, а ветерок ночной на мокрый китель - так и простыть недолго.
        Но первым делом я обнял за шею белого араба, едва не выпрыгнувшего при виде меня из стойла. Он-то уж наверняка беспокоился обо мне больше всех, и не из меркантильных соображений, а чисто по дружбе. Дай ему волю, он бы и овсом со мной делился, и в стойле подвинулся, и другим лошадям в обиду не давал…
        Переодевшись, развесив мундир на бельевых верёвках, я уютно расположился под старыми попонами на сеновале, довольно быстро пригрелся и почти уснул в мечтах о непостижимой любви своей кареокой, когда лёгкое похрустывание соломинок под чьим-то неровным шагом заставило меня прислушаться. А минуту спустя и пожалеть, что лёг без оружия, хоть бы нагайку взял. Не то чтоб дикая нужда, но по уставу положено…
        - Ты кого ищешь, ведьма? - потягиваясь, спросил я, когда по лестнице почти бесшумно скользнула стройная женская фигура в плаще. - Тебе же по-человечески говорили, что трудно будет подкрадываться, хромая…
        - Характерник, - злобно прошипела Фифи Зайцева, не в силах скрыть раздражение, - когда-нибудь ты будешь спать крепко-крепко и мой час настанет.
        - Всё может быть, - зевнул я. - Чего на ночь глядя припёрлась?
        - За твоей головой! Я голодна сегодня…
        - Я тоже, что ж делать… Могу предложить пару горстей овса или свежего сена, будешь?
        - Как смешно! - тихо расхохоталась она, поднимаясь по скрипучей лестнице. Зелёные глаза блеснули мертвенным холодом луны. - Ты умрёшь сегодня один здесь, без друзей и помощи, не как герой в бою, а зарезанный, словно грязная уличная дворняга ради жалкой шкуры для скорняка…
        Я сдержанно поаплодировал. Какие метафоры, наверняка у господина Чудасова нахваталась. Интересно, а он жив ещё? «Бобр бобру бороду бреет?! Бред, брат! Бывает, блин…»
        - Ведьмы нашего клана издавна обучались редким боевым искусствам, в кои посвящены лишь бритоголовые монахи, исповедующие Будду. - В её когтистых ручках тускло сверкнули два изогнутых серпа с волнообразно заточенными лезвиями. - Я буду убивать тебя медленно, если не струсишь. А закричишь хоть раз - просто распорю горло…
        - Тебе удобно на сене, ведьма? - не вдаваясь в долгий разговор, уточнил я, не делая даже попыток встать.
        Мамзель Фифи презрительно сплюнула через правое плечо и… сделав первый же шаг с лестницы, провалилась в густую, ароматную сухую траву почти по колено. Со второго шага она увязла уже до бедра. Не знаю, чему уж там учат бритоголовых монахов-буддистов, но явно не бегать по сеновалу, где без подстилки проваливаешься, как котёнок…
        - Убью… убью тебя, хорунжий! Ты не увидишь рассвета, ты не доживёшь до утра, ты не…
        Я чуток приподнялся на локте, подхватил ближайшую охапку и просто с головой накрыл верещащую ведьму. Она явно не ожидала такой подлости.
        - Ты испортил мне причёску!
        - О, если бы только… Когда выберешься отсюда, так ещё два дня будешь находить соломинки и зёрнышки в таких местах, куда самой заглянуть ни фантазии, ни гибкости не хватит.
        - Вставай, гад, и дерись как мужчина! - продолжала возмущаться она, отплёвываясь сушёными полевыми цветами.
        Вместо ответа я молча наградил её второй охапкой, ну чтоб и дышать было чем, и не выбралась так уж сразу. На хрена ж нам в конюшне дохлая ведьма, пусть наиграется, утомится и валит себе подобру-поздорову. Не до неё сейчас, у меня ещё колдун Птицерухов непоротый…
        - Я тебя… убью… - уже почти всхлипывала тонущая в сене мадемуазель Зайцева. - Подкрадусь… и всё равно убью… Сволочь ты, Иловайский!
        Ну с этим как-то даже и не поспоришь. В том плане, что ладно бы она одна так считала, а то ведь сколько народу мне об этом говорит, начиная с собственного дяди и кончая распоследним бесом у арки в Оборотном городе. Приходится признать, что у них у всех есть для этого свои основания.
        Под доносящиеся ругательства, шорох соломы, тихий ветерок я, честно говоря, и сам не заметил, как уснул. День был насыщенным, беготливым и хлопотным, организм просто отрубился в нужный момент, и спал я легко, безмятежно, сладко, без сновидений аж до самых третьих петухов! Но разбудили меня не они, а тихое пение моего денщика внизу, во дворе…
        Не для меня-а придёт весна,
        Не для меня Дон разольё-о-отся,
        И сердце девичье забьётся
        В порыве чувств
        Не для меня-а…
        Хм… странно, вообще-то такие печальные песни мы, казаки, поём перед дальним походом, когда знать не знаешь, а вернёшься ли… Или ему уже дядя рассказал, а я всё ещё не в курсе, что мы почти воюем. Тоже запросто. Сейчас оденусь по-быстрому и спрошу.
        - Садись, ваше благородие. - Прохор подвинулся, освобождая мне место рядом на бревне и кивком головы указывая на миску с кашей, стоящую чуть поодаль и накрытую сверху ломтём ржаного хлеба. - Сам не буду, после вчерашнего кусок в горло не идёт. А ты давай налетай, с пустым брюхом не навоюешься…
        - А с кем воюем-то? - Я охотно взял миску и слушал его уже с набитым ртом в тихой надежде, что мой денщик не вспомнит о вчерашнем. Ну, про тот неудобный момент, когда он видел во мне чечена и я его вырубил да связал. С Прохора станется и посчитаться…
        - Войны нет, а жаль… Война - она, конечно, сука да стерва, однако ж суть людскую проявляет ярко. Кто те друг, кто враг, кто лишь рядится товарищем, а сам исподтишка бьёт.
        - Всё не так было! - с трудом проглотив, праведно возмутился я.
        - Вот и расскажи мне грешному, что произошло, - ровно кивнул он. - А то ить попросту так на сдачу челюсть скособочу, что в Оборотном городе за своего принимать станут.
        Я отставил миску, выпрямился и как можно короче (чтоб не провоцировать) поведал всю правду о нашем походе на цыганский табор Птицерухова. Прохор слушал очень внимательно, не перебивая и опустив голову, словно православный батюшка на исповеди. Проявление неконтролируемых эмоций позволил себе лишь раз: когда я сказал, что он в меня выстрелил, старый казак сунул руку в карман, вытащил медный пятак и, не глядя мне в глаза, смял его пальцами в трубочку.
        - Видать, ноне мне перед тобой вину замолить надобно. Не искал стыда на седины, да попал к чёрту на именины. Не гадал, не верил, был глух как тетеря. Ну и ты, конечно, прости меня грешного…
        Я быстренько кивнул, охотно прощая его от всей души и тишком заминая ту часть печального повествования, где мне пришлось треснуть его по голове. Развивать, ей-богу, не стоит, Прохору эти воспоминания настроения не поднимут, да и мне чести не прибавят - велика ли наука на собственного денщика руку поднять?! У нас такое не поощряется…
        - Ладно, паря, я извиняюсь, проехали да забыли. А скажи-ка теперь лучше, что за девка хроменькая от тебя с сеновала выскочила? Я вчера прихожу, покачиваясь, а она едва ли не у меня между ног да на всех четырёх - шмыг! И рассмотреть-то толком не успел… Но вроде как хороша, кудри рыжие, платье с вырезом, под благородную косит?
        - Так то ведьма. Фифи зовут. У неё ещё с прошлого раза на меня недержание…
        - Небось не за то подержал?
        - Прохор, она ведьма, - напомнил я, дабы в корне пресечь все его весёлые инсинуации по этому поводу, но поздно. Ему дай волю - разыграется, потом только оглоблей по папахе и остановишь…
        - Чем те ведьма плоха али они без греха? Ведьмы - тоже бабы, на передок слабы, под подол подпустят - так небось не укусят!
        - Прохор, забодал…
        - А чего стесняться-то? Сделал дело - молодец, ить не с ней же под венец. А обидел отказом - проклянёт, зараза!
        Что я мог ему ответить? Что благодаря плевку в глаз вижу истинное лицо этой рыжеволосой «красотки», а оно настолько неприглядное, что и вспомнив плевать хочется…
        В овладевании волшебным зрением есть свои несомненные плюсы, то есть, в какие одежды ни рядилось бы зло, какие маски ни клеило, какое лицо себе ни рисовало, - ты видишь неприглядную правду, и обмануть тебя нельзя! А с другой стороны, хоть кто-то задумывался, а каково это всегда видеть неприглядную (во всех смыслах) правду? Мир без иллюзий вполне может оказаться войной. Недаром у нас на Дону мудрые старики говорят: «За каждой улыбкой - зубы…»
        Уф! Кое-как дождавшись окончания игривых частушек моего денщика, я быстренько покончил с остатками уже остывшей каши и сел было за строительство планов мести цыганскому колдуну, когда к воротам подкатила целая крестьянская делегация. Шесть мужиков, две бабы и тот самый калачинский староста - могучий мужик с неподстриженной бородой и неистребимым «оканьем».
        - Здорово, козачки!
        - Здорово, коли не шутите, - чинно кивнули мы с Прохором. - Чего надоть?
        - Да ничого… Так зашли, по-соседски проведать, может, нужда в чём? Ну там хлеба, али сала, али крупы гречневой, али курочку свежу да яички…
        - Ох ты ж мне, - картинно всплеснул руками старый казак. - И до чего ж заботливые соседи нонче пошли… А ну кончай брехать, говори прямо, чего от Иловайского слушать желаете?! А ты, хлопчик, даже не вмешивайся!
        - И в мыслях не было, - охотно открестился я. Все переговоры с просителями традиционно ведёт мой денщик, у него в таких делах и хватки и опыта больше.
        Староста сделал невинное лицо, быстро переглянулся с остальными, возвёл очи к небу, словно призывая Господа в свидетели возводимой напраслины, и наконец решился:
        - Свадьба от ноне у Авдотьиной дочки и Митрофанова сыночка. Но ить по обычаю на застолье к молодым колдун прийтить должон. Бона ваш Иловайский могёт обчество уважить?
        Прохор медленно сдвинул брови, шагнул к бородачу и, едва доставая ему головой до груди, тем не менее сгрёб за шиворот, мгновенно притянув на свой уровень:
        - Ты что ж, нашего хорунжего в колдовстве подозревать смеешь?! Да я те за такие обвинения сей же час при всех бороду вырву, в оба уха по пучку засуну и своими руками в луже утоплю! Ишь, мать вашу… поперёк… вместе с батькой и его… узлом… туда… до гроба всем селом помнить будете!
        Это я по привычке усыпаю бумагу многозначительными точками, как вы понимаете, мой денщик в эмоциональном плане ничем таким себя не ограничивал. Но у него зато и получалось ярче, образней, конкретизированней и, главное, куда доходчивее для трудового крестьянства. Сельские от его рыка дружно сыпанули под лопухи да по заборам, а сам староста, опустившись на одно колено, едва слышным шёпотом молил простить его Христа ради, потому как «мало ли чего сболтнёшь в неведении, а Иловайский-то, слышь-ко, не колдун, а очень хороший человек, во как!».
        - Ну то-то! - Прохор по-братски хлопнул старосту по плечу, помогая подняться, и деловито уточнил: - И велика ли плата?
        - За то, что на свадьбе честь окажет, ужо не поскупимся небось. На рубль серебряный скинемся, да водки четверть, да хлеба, да мяском кой-каким побалуем, - частично успокоившись, начал обещать народ.
        Я вытянул шею, делая страшные глаза и протестующе размахивая руками.
        - Чой-то он? - не понял староста.
        - Да бесов отгоняет, - мельком глянув, соврал Прохор, хозяйственно набивая цену моим невостребованным талантам. - Однако ж маловато будет! За цельного характерника, наипервейшего на весь Дон, одной лишь четвертью водки откупиться - мыслимое ли дело?!
        - Дак у его-то и работы, поди, непыльно…
        - А в чём работа?
        - Молодых от злых чар охранить да в спаленку проводить, с гостями стол разделить, и, почитай, вот уж всех делов! - согласно загомонили сельские.
        Мой денщик повернулся всем корпусом, встретился со мной взглядом, и я понял, что планов на вечер могу не строить, меня уже зарезервировали на крестьянскую свадьбу!
«Абзац» - такое французское слово, значит «отсюда и досюда»… ну и ещё кое-что по ассоциации.
        - Ну дак и слава те, Хосподи, - широко перекрестился глава всей деревни. - От то уж мы до цыганского табору бечь собиралися. Бают, у них там свой сильно могучий колдун имеется… грозно-ой!
        Дальше последовало активное обсуждение мелких деталей, уточнений и моментов, которые я попросту пропустил мимо ушей, чётко отметив для себя главное - а этот Птицерухов начинает распускать хвост! Причём не где попало, за тридевять земель, а прямо тут, практически на территории нашего квартирующего полка. И местные крестьяне уже готовы его бояться, звать почётным гостем на свадьбу, вынужденно кланяясь нечистой силе, а таких вещей спускать нельзя.
        Чую, цапнемся мы с ним крепко, только перья полетят! И это не предчувствие, а нечто более надёжное и определённое… Ой, блин горелый, мне же ещё к Катеньке сегодня, мертвеца для её научного руководителя изображать!
        - Прохор, мне в Оборотный город надо! Срочно! Ты уж там как-нибудь дядюшку предупреди, чтоб не особо высоко подпрыгивал…
        Ответить он мне не успел, да, может, оно и к лучшему, я в принципе и так догадывался, что он мне скажет. Даже куда пошлёт догадывался, но история поехала по другой колее…
        - Здорово дневал, хорунжий, - поприветствовал меня конный вестовой, осаживая жеребца у нашего забора. - И тебе не болеть, дядя Прохор.
        - Слава богу, - на полной машинальности откликнулся я, задним умом понимая, что всё как раз таки не «слава богу»…
        - Его превосходительство к себе требует. Обоих! Вроде опять в табуне пропажа случилась. Казаки уже всерьёз бухтят, самолично с табором разобраться готовы.
        - Не было печали, черти накачали, - философски пробормотал мой денщик. - Ну что ж, раз такое дело, пойдём, что ль, ваше благородие?
        Я поправил папаху, стряхнул с мундира случайные соломинки и кивнул.
        Дело и впрямь серьёзное, ещё одна такая кража лошадей - и наших станичников уже никакой воинской дисциплиной не удержишь. Для казака лошадь как член семьи, в идеале казачонок себе коня жеребёнком берёт, сам воспитывает, с рук кормит, заботится о нём, ухаживает, сам объезжает и уж на молодом четырёхлетке на первую службу верхами и идёт. Поэтому и кони казачьи хозяина раненого в бою не бросают, ждут, чтоб хоть ползком в седло влез, довезёт друг верный до своих осторожненько. А коли убьют казака - сутками может верный конь рядом стоять, ни есть, ни пить, только слёзы большущие из глаз лошадиных на ковыль капают. Было такое, сам не раз видел…
        - Одного не пойму, - ворчал Прохор, пока мы шли к дядюшкиной хате, - какая ж тому Птицерухову выгода, что мы его табор по колёсику разнесём?
        - Хороший вопрос, мне тоже не всё равно. Вот выясню, что там, собственно, начальству от меня нужно, и вместе подумаем, добро?
        Дядя ждал меня в томной задумчивости после вчерашнего. То есть полулёжа на оттоманке в парадных штанах с лампасами, но без сапог, ноги в вязаных носочках с весёленьким узором крестиком, красным по белому. В простой рубахе, китель лишь наброшен на плечи, на лбу мокрое серое полотенце, роскошные усы обвисли, в глазах тоска…
        - Здорово дневали, ваше превосходительство, - почти шёпотом поприветствовал его я. По уставу положено во весь голос, но я ж не зверь, вижу, в каком человек состоянии.
        - А-а, это ты, Иловайский… язва моя прободная, ходячая. - Было видно, что дядюшка оценил мой такт. - Чего ж ты, злодей, вчера учудил - я ить так поперёк Прохора об самовар лбом хряпнулся, что вмял до полной непригодности. Господи Боже, за какие грехи меня племянником эдаким караешь?
        - Аминь, - поддержал я, возводя очи к небу, потому что мне тоже было интересно за какие…
        - Я тебя чего звал, изверг бесстыжий, ох… Полотенце намочи.
        - Но… ординарец ваш не обидится, это ж его обязанность?
        - Не-э… - подозрительно безмятежно отмахнулся дядя. - Ему уже не до того, он в соседней комнате лежит, поясницу ему, видишь ли, обварило… Ага, вчера же, когда ты нас всех… Ох, голова-а…
        Я безрадостно метнулся в сени, быстренько намочил полотенце в лохани с водой и осторожнейше водрузил на генеральский лоб, всем видом выражая готовность верой и правдой отслужить. Он поднял на меня благодарный взгляд, как-то даже по-детски вздохнул и слабо пошевелил пальцами:
        - Там вон… письмецо, на подоконничке. Прочти вслух… негромко.
        Я на цыпочках, опять-таки исключительно из сострадания, стараясь не скрипеть половицами, в три шага добрался до окошка, взял распечатанный лист гербовой бумаги, развернул и тихо прочёл:
        - «Драгоценный дружочек мой, Василий Дмитриевич! (Ну и обращеньице, однако, прям как будто начало любовного романа…) Нижайше пеняю вам за то, что совсем забыли меня, старика. А ведь обещались на неделе в наши пенаты. Ей-ей, младшенькая моя с пьесками фортепьянными ждёт вас не дождётся! (И до-о-олго ждать будет, дядя из всей музыки только полковые марши уважает, а от салонных романсов его в сон клонит да с таким негармоническим храпом, жуть!) Кларету опять-таки пригубить, а то мне одному Софочка не позволяет, пальчиком грозится-с… Да что по делу ещё: у вас там поблизости цыганский табор за бугром? Так Софочкиной кузины подруга намедни со свояченицей сидели, говорят, вроде там известная гадалка будущее предсказывает. (Ха! Да видели б они эту „цыганку“ - злобный хмырь с бородой и блудливыми ручками! Такой гадать повадится, так не одной серебряной ложки недосчитаешься…) Уж не могли бы уж сделать для меня маленькую услугу, сопроводить её с почётом и эскортом в нашу усадьбу, ибо дамы мои такое безумство учудили - все гадать хотят! Ну и что же мне с ними делать, право, я уж и так и эдак, да как перечить,
коли их в доме целый юбочный батальон?! Умоляю, не откажите, пошлите казачков за той гадалкой. И жду вас всенепременно, без чинов, по-простому, за самоваром и двумя стопочками… Со всем моим неизменным уважением и дружеской признательностью
        генерал-губернатор, граф Воронцов Афанасий Петрович».
        - Чего скажешь, а? - подал голос дядя.
        Я промолчал, невольно комкая письмо, рушащее все мои планы на сегодня. Катенька и некто Соболев в Оборотном городе плюс крестьянская свадьба… когда мне ещё за Птицеруховым ехать?! У меня своих дел полно! А с другой стороны, как ни верти, но, кроме меня, его личину вообще никто не разберёт, а значит, только мне и ехать…
        - Иловайски-ий?! Оглох, что ли? Заставляешь больного человека голос на тебя повышать. Что делать-то, говорю, будем? Генерал-губернатору в просьбе не откажешь, да и золотой он человек, по совести говоря. Полк наш под его покровительством здесь как сыр в масле катается. А ты ить вчера у цыган был?
        - Ну был.
        - Не нукай! Чего ж не доложил?! - чуток начал приподниматься дядя. Значит, похмелье отпускает, уже хорошо, открывает некоторые возможности для…
        - Почему ж не доложил… Ещё вчера вам лично всё как есть выложил! В присутствии вашего же ординарца и моего денщика. Прикажете пригласить как свидетелей?
        - Не надобно, и так всё помню, - попробовал отмахнуться он, но меня уже понесло:
        - А вы бумагу о награждении моём выписать обязались!
        - Чего, чего, чего???
        - «Анну» первой степени с золотыми мечами, - продолжал вдохновенно врать я, а вдруг повезёт? - Шашку в серебре кавказскую, два рубля мелочью и ещё коня! Вашего арабского, потому как вам он и ни к чему, по правде говоря… Вы на нём, как бегемот на пони.
        - Пошёл вон, болтун бесстыжий! - в свою очередь сорвался дядюшка, замахиваясь на меня мокрым полотенцем. - Марш за цыганкой и не доводи до греха!
        - Э-э, не понял? Это какой же у вас со мной может быть грех?! Мне нельзя, я ещё молодой…
        - Вон с глаз моих!!!
        - Так, может, меня того, в отпуск, на родину к маменьке?
        - В арестантскую роту тебя, ирода. - Едва не плача, мой драгоценный родственник зашвырнул-таки в меня полотенцем.
        Я, разумеется, поймал его на лету, сбегал, помочил ещё раз и заботливо водрузил дяде на лоб:
        - Одна просьбочка, последняя…
        - Чего ещё?
        - Можно я ваше предложение насчёт греха переадресую вашему ординарцу? Он всё равно лежит с больной поясницей в нужной позе…
        Дядя поднял на меня такой взгляд, что я не помню, как вообще вышел. Да, пожалуй, тут имел место перебор, увлёкся, догонит - убьёт! Посему из хаты я вылетел быстрее, чем бес из купели, Прохор даже не осознал, что мимо него так просвистело. Сбавил шаг уже только за селом, ближе к кладбищу, присел на могильный камень и крепко призадумался…
        - Ой вей! Таки всем нутром чую, шо вы меня зачем-то ждёте. - Из-за ближайших кустов, на ходу подтягивая плисовые штаны, вышел старый еврей-коробейник, и мне оставалось лишь подвинуться, чтоб чёрт, кряхтя, уселся рядом. - Молодой человек, поверьте мне, в ваши годы все беды от неправильного питания. Кушать надо много и регулярно. Вот!
        - Что это? - Я с сомнением покосился на протянутый мне кусок плоской, словно доска, лепёшки.
        - Таки настоящая маца! - расцвёл чёрт, изо всех сил тряся этим сухарём у меня перед носом. - И даже не думайте сомневаться, в ней нет крови христианских младенцев. А была бы, так разве я б с вами поделился? Вот видите. Ешьте, Иловайский, и шоб ви были здоровы!
        - Слушай, рогатый. - Я взял его за лапсердак и подтянул поближе, как Прохор старосту. - Ну-ка давай поподробней, как тебя, чёрта, земной колдун из табора выжил? Тебе ж с ним один на один разобраться как понюшку табаку в ноздрю сунуть! Или в… ещё более тёмное, африканское место.
        - Ой, вы зрите в корень… - Лысый еврей едва не пустил слезу, но я-то видел сквозь личину, что чёрт скорее злится, чем плачет. - Вы бы знали, какие связи у этого инфицированного поца. Он вовремя подписал такие бумаги, шо мне уже не подкопаться. Я стока раз пробовал взять его за жабры, да толку нет и не будет. У него… печать!
        - Какая печать?
        - Шо за печать? Вы, вообще, о чём? Отдайте мою мацу, не хотите кушать - не надо, зачем же её крошить на дорогу, когда уже вечером мне, может, хоть что-то понадобится, шоб забить гвоздь!
        - Эй, эй… - Я попытался удержать его, но с таким же успехом мог пытаться ухватить за хвост снежную лавину: чёрт сбежал ещё быстрее, чем появился. Может, потому, что сболтнул лишнее? А может, и специально, типа брякнул что надо, а ты теперь голову ломай, сын казачий. И хоть я по большому счёту ни на грош не верил нечистому, но тем не менее, как ни верти, он уже дважды спасал мою жизнь. В своих интересах, разумеется, но факт остаётся фактом…
        Итак, куда же мне в первую очередь двинуться? В табор за цыганкой-гадалкой для жены губернатора Воронцова или в Оборотный город, изображать мертвеца для Катиной научной работы? Хоть бы посоветовал кто…
        Но поскольку с бесплатными советами никто набиваться не спешил, я решил проявить хладнокровие и дождаться знака. Любого. Пусть даже не очень судьбоносного. И буквально минут через пять мне жутко повезло. По пыльной дороге из-за перелеска тихо брела себе согбенная старуха-нищенка… Тебя-то мне и надо!
        - Здорова была, баба Фрося!
        И если бы у меня было чуть меньше мозгов, это могли бы быть мои последние слова…
        - Иловайский? - Старуха сразу опознала меня, лёгким шагом (без малейшего намёка на хромоту!) подбежала поближе и, облизываясь, бросилась мне на шею, счастливо оскалив щербатую пасть: - А вот и настал мой час, покуда свидетелев нет, прямо тут и откушаю-у!
        Не подумайте, что я не сопротивлялся. Видит бог, я дрался как лев! Ну, насколько это, конечно, было в моих силах… Потому как сухонькая бабка в немыслимом тряпье профессионально завернула мне руку за спину до хруста, повалила на бок, перевернула на живот и практически примеривалась вгрызться мне в шею сзади, пока в последний момент я буквально не взвыл:
        - У меня для вас деловое предложение!
        - О-ох… не темни, хорунжий! Ить опять небось бедную бабушку обмануть хочешь да невесть с кем драться заставишь?!
        - Ничего подобного… - прохрипел я, ибо в тот миг язык был моим единственным оружием и защитой. - Прямо наоборот! Дело до вас имею. Выгодное и сытное. Просто так, по знакомству и блату, чисто в благодарность за то, что покатали в прошлый раз!
        - Ну было разок, чего уж, - смущённо пробормотала заслуженная кровопийца Оборотного города и ослабила хватку. - За мои-то годы молодые кто тока на мне не катался-а… Однако ж с благодарностями ты первый. Может, повторим, ась?
        - Я не в этом смысле. - Морщась от боли и растирая руку, я лишь отметил, что уже второй раз за сегодня меня понимают неправильно. - Нет, вы дама в самом соку, ещё хоть куда, но…
        - Да ты сперначала глянь куда, а уж потом и отказывайся. - Баба Фрося начала фривольно задирать подол, и я, зажмурившись, быстро выпалил:
        - Есть реальная возможность пригласить вас в знаменитую усадьбу генерал-губернатора графа Воронцова! Если, конечно, вы не против нарядиться цыганкой и погадать на картах местным аристократическим дурочкам…
        - А-а… чё мне за энто будет?
        - Накормят, напоят, деньжат медных полон карман насыплют и до этого же места с почётом ближайшей тарантайкой возвернут! - не задумываясь, соврал я.
        - Дык… и неплохо вроде… - всерьёз призадумалась старая ведьма, жуя нижнюю губу. - Ну, может, я б и пошла, а тебе-то с того что за выгода?
        - Десять процентов! - твёрдо обозначил я, зная, что никакие иные причины, кроме личной выгоды, нечисть по определению не понимает.
        На этот раз бабка Фрося думала гораздо дольше, помогла мне встать на ноги и даже отряхнуть штаны от пыли.
        - Десятину, говоришь? А коли не соглашусь?
        - Пойду Павлушечку просить, из него чудесная цыганка получится. Правда, толстая и лысая, зато интеллигентная!
        - Пять процентов даю! - протянула мозолистую ладонь старуха.
        - Восемь, - делано упёрся я, но она так сжала мои пальцы, что я едва не взвыл. А силища-то у нечисти велика-а… - Ладно, пять!
        - Охти ж, уговорил, казачок сладкоголосый, наивную женщину. Куды надо лапти поворачивать?
        - А вон мимо села да по столбовой дороге до развилки, а там лесом. Как увидите белый дом в два этажа, с колоннами, туда и стучитесь. Скажете, что от самого казачьего генерала Иловайского прибыли.
        - Генерала?! - не сдержавшись, аж присела старуха. - Это когда ж тебя так повысили-то, соколик?
        - Да не я, а мой дядя, казачий генерал Василий Дмитревич Иловайский 12-й. В общем, скажете, что от него, и вас примут. Только это, во что-нибудь цыганистое переодеться не забудьте…
        - Ты кого маскарадам учишь - нехристь беззаконную?! - сплюнула уголком рта баба Фрося. - Да ты, поди, ещё и не родился, когда я на весь тихий Дон шумного шороху наводила. То иностранкой наряжусь, то панночкой польской, а разок и самой матушкой-императрицею!
        - Так она… вроде уже покойница… была? - не поверил я.
        - Была, - не моргнув глазом подтвердила наглая нищенка. - Да тока простому люду это неведомо. Делать им больше нечего, как твоих царей да императоров на престоле подсчитывать. У народа других дел полно, им пахать да сеять надо, так что я - в кринолинах, при декольте да орлах двуглавых на телеге - по богатым хатам наворовалась не хило! Ужо и с цыганкой небось как-нибудь справлюсь…
        - А-а… вы гадать-то умеете? - запоздало поинтересовался я, когда старая людоедка бодро посеменила в указанном направлении.
        - Да кому какая разница? - так же легко парировала бабка, налегая на клюку и вскоре совсем исчезая из виду.
        По зрелом размышлении я сдвинул папаху на затылок и вытер пот со лба, признавая её полную правоту. Действительно, кому какая разница, умеет она гадать или нет. Кто её там, в усадьбе, проверять будет? Женщины - существа легковерные, а те, что из благородных, так вообще на деле суеверней, чем наши бабы! Они же знать ничего не знают, всё образование от наёмных гувернёров да мамок с няньками, книги читают только французские, и то один роман в два года.
        Вот порой залётные гадальщицы да целительницы с богомолками из них верёвки и вьют. Если муж человек военный, то прекращает такое дело быстро, а если из тихих помещичков-подкаблучников, то ушлая цыганка хоть до старости может на барской шее гарцевать, потчуя его супругу вечными историями: «А вот одна дворянка столбовая в позапрошлом годе моих гаданий не послушалась да смертью лютою и померла! Карты, поди, не врут!»
        Карты, может, и нет, а вот люди брешут на каждом шагу. По себе сужу, грешному…
        - Ладно, всё, пора и честь знать, - скомандовал я сам себе, озираясь по сторонам и решая, каким из входов в Оборотный город мне воспользоваться. Ближайший был через кладбище, но где там рычаг искать, чтоб могила разверзлась, не припомню. Есть ещё люк подземный за лесочком, где почтальона схоронили. Конечно, подальше будет, но там хоть всё ясно - открыл крышку медную, скользнул в трубу, две минуты дурноты - и ты на месте!
        Туда пройтись, что ли? Но и опять оказалось - не судьба… В том смысле, что день мой сегодня складывался из сплошной беготни, перемежаемой регулярным мордобитием. В основном моим. В смысле мне доставалось. За что, про что, не знаю, но так уж вышло, расположение звёзд не в той комбинации…
        Я только потянулся, поправил ремень, стряхнул кустом лебеды пыль с сапог, как до моего слуха донёсся сначала слабый, но потом всё более и более нарастающий крик:
        - Илова-а-айски-ий, беги-и-и!
        Ну, небушко ясное, свежий ветерок, погода прелесть, то есть вроде почему бы и не пробежаться, но ведь надо понять куда и вот зачем? Тут до села-то рукой подать, в любой момент по дороге крестьяне могут поехать, а то и наши станичники верхами с пиками. Кого бояться-то?
        - Беги-и!
        Из перелеска за полверсты от меня выскочили два брата по крови (в смысле кровопийцы) Моня и Шлёма. За ними, едва ли не в десяти шагах, неслись пять или шесть чумчар с оскаленными клыками. Надо же, не всю эту нечисть молдаванско-румынскую мы в прошлый раз перебили! Спариваются они меж собой, что ли? Там вроде все мужики. Видать, отпочковываются или каким поточным методом штампуются. Интересный вопрос, а точнее спросить некого. Да и некогда, потому что…
        - Ты чего встал, на кого размечтался?! - в голос заорал на меня Шлёма. - Там вона чумчары летят, они тебя щас, не глядя на чины, так пометят, что все собаки обзавидуются!
        Моня молча сцапал меня за рукав, едва ли не волоком потащив за собой. Второй упырь поддержал на ходу, и, только когда мы чуток оторвались от преследователей, мне вкратце объяснили ситуацию…
        - Хозяйка тебя ждёт, аж ворота медные от страсти плавятся! Сама, своею собственной персоною, в личине диавольской и штанах обрезанных, по наши души в кабак заглянуть не постыдилась. Мы-то её воле завсегда послушны, учёные ибо! А вот кое-кто излишне любопытствующие раньше срока рога сбросили, ходют теперича как лоси безрогие. И благодарят же слёзно, так как легко отделались!
        Вон оно что выясняется, отметил себе я, а с Катенькой надо серьёзно побеседовать. Нечисть нечистью, но вдруг ей так и законы человеческие преступать понравится? Грубая сила быстро в привычку входит, а мне с моей красой чернобровой ещё и жить долго да счастливо. Или недолго, но это как раз таки к счастью. Нет, вот как бог свят, разберёмся с этим её барином Соболевым и поучу свою ненаглядную нагайкой. Казак я или не казак?!
        - Эй, - не сразу понял я, когда мы свернули от села и напрямик рванули к здоровущему тополю, одиноко стоящему на отшибе у реки. - Куда ж вы меня тащите, злопыхатели запыхавшиеся? К Калачу утекать надо было! У меня из всего оружия одна нагайка…
        - Вот ей и маши над головой вприпляску, авось чумчары те сперва хоть поаплодируют, а уж потом сожрут без пиитету!
        Я мигом отреагировал Шлёме по шеям, оплеуха его отрезвляет.
        - До села бежать дольше, и нам там делать нечего, - быстро встал между нами интеллигентный Моня. - Смотри сюда, хорунжий, да запоминай! Сук вот этот крайний видишь?
        Упырь отступил на два шага назад и с разбегу ударился лбом в ствол! Я невольно зажмурился, потому как в православии самоубийство - великий грех, а тут на моих глазах… такое…
        - Ну чё, ты вторым пойдёшь али я? - беззлобно окликнул меня ничуть не обидевшийся на оплеуху Шлёма.
        - А… это… в смысле где… этот-то?! - Я изумлённо огляделся, второго упыря просто не было. Испарился, исчез, провалился сквозь землю или ещё куда, но нет его!
        - Проход энто, прямо в Оборотный город. Туда ить разные пути ведут… Смотри, лбом мимо сука не промахнись!
        Один миг - и резвый Шлёма, едва коснувшись челом старого тополя, тоже пропал как не было! Чудеса, да и только…
        - Эх, была не была. - Я для верности отошёл сначала на три, потом на пять шагов, напружинил ноги, сжал кулаки и…
        Едва не рухнул носом вперёд под тяжестью зловонного чумчары, вспрыгнувшего мне на плечи. Догнали-и…
        - Никак, забыл про нас, казачок? - Гнилые острые обломки зубов едва не поцарапали мне правое ухо. - А мы-то тебя ох как помним…
        - Вас забудешь, как же, - кое-как прохрипел я и, резко упав на колени, перебросил чумчару через себя. Когда он выпрямился, то я уже был на ногах, с размаху вдарив его носком сапога под подбородок. Сзади, рыча, бросились ещё четверо, но эффект неожиданности они упустили.
        Дядя правильно говорил, что я лишён воинского честолюбия. И также был прав, упоминая, что уж драться-то я не хуже любого казака умею. Выучили все кому не лень: генеральский племянничек - это же первая мишень для тычков… У чумчар был значительный численный перевес, а у меня нагайка с наконец-то вшитой пулей!
        - Ножку позвольте. - Ближайшего я заарканил под щиколотку, рванул на себя и свалил жёстким ударом локтя в нос. Второго наискось перекрестил плетью по лицу и добавил коленом между ног. Что, не нравится, нехристи? - А ну подходи первый, кому зубы жмут! - только и спросил я у оставшихся, пока они, ворча, отступали. Ага, из того же перелеска спешили ещё трое, значит, я их неправильно подсчитал.
        Ну, делать нечего, придётся бить… Головой об ствол!
        - Раз у упырей получилось, то уж у меня и подавно. - Под растерянные взгляды чумчар я с места бросился на старый тополь и что было сил боднул лбом тот самый сучок. Хорошо не промахнулся, а то бы доставил кулинарную радость иммигрантам…
        - Ты чё там так долго? - помогая мне подняться, заботливо спросил Моня. - С чумчарами общался? Так зря, ей-ей зря, они себя учёбой не угнетают, воспитания никакого, школьная доска и то, поди, образованней.
        - Они видели, как я сюда… попал?
        - Видели, знамо дело, - поддержал Шлёма, расплываясь в широкой улыбке от одного кривого уха до другого, поцарапанного. - Вот сей же час башками деревянными по твоему примеру тополь безвинный бодают… А только сказано же, им в Оборотный город ходу нет!
        Я отряхнулся, сунул нагайку за голенище и огляделся. Ну что можно сказать - знакомый подземный мир во всей красе. Широкие дороги в мелком щебне, высокий сводчатый потолок с блестящими слюдой камушками, вдалеке беломраморная охранная арка, снимающая личины, а за ней едва различимые в золотистой дымке высокие шпили Оборотного города. Красотища!
        К пребыванию под землёй я уже, образно выражаясь, привык. Ничего такого особенного в этом нет, если, конечно, не задумываться, на какой ты глубине. Я, к примеру, клаустрофобией не страдаю и не наслаждаюсь. Мы, казаки, вообще быстро ко всему приспосабливаемся. И к словечкам Катиным новым, и к подземельям этим в каменных полусводах, и к сумеречному свету, и к высокой арке вдали, и к…
        - Ложись! - не своим голосом взвыл я, силой опрокидывая упырей носом в щебень. И вовремя: первый выстрел картечными шариками из старинного дробовика просвистел над нами, как рой обозлённых пчёл, не догнавших жулика-медведя!
        - Смазал, бес, - выплюнув пару камушков, прокомментировал Шлёма. - А чё ты, хорунжий, нас повалил, он же тока в тебя целился?
        - Знаю, но там не пуля, а крупная дробь, охват выстрела россыпью на два-три шага в стороны. Могло и зацепить…
        - Благодарствуем, - тепло признали оба. - Не зацепило, тока морды щебнем покорябало. Ну да то мелочь несерьёзная… Пошли, что ль?
        Я поднял голову и присмотрелся. Не дойдём, бес наверняка успеет перезарядить и пальнёт уже в упор. Что же делать?
        - Поползём, - решил я.
        - Это как?
        - По-пластунски. Рассыпься по углам и делай как я.
        Упыри понятливо кивнули, откатившись вправо и влево. Я поправил папаху, распластался по земле, как лягушка под быком, и, вихляясь словно уж вправо-влево, пополз вперёд. Через минуту сообразил, что характерного шороха рядом не слышно, скосил глаза и тихо ахнул про себя. Моня и Шлёма ползли по вертикальным стенам, цепко держась когтями рук и ног! Тьфу ты, ещё в страшном сне такое приснится… Глаза горят, уши торчком, клыки хищно оскалены, как у двух уродливых кошек, подкрадывающихся к храброму воробышку с древним охотничьим дробовиком!
        А вот охранничек, кстати, занервничал, мне было видно, как он беспокойно высовывал рогатую башку из маленького окопчика под аркой, лихорадочно работая шомполом и явно не зная, как же в нас теперь стрелять. Учись, служивый, сейчас мы тебе тут пластунскую школу продемонстрируем…
        - Братцы, - по привычке предупредил я неизвестно кого (ибо какие ж мне кровососы братцы?), - как только пальнёт - бросайтесь скопом! Но не убивать охранника, придушите слегка и ружьё выкиньте подальше.
        - Слушаимси, вашвысокобродь! - дружно раздалось справа и слева.
        Бес выставил ствол, неуверенно выбирая из нас самую желаемую мишень. Угадайте, на ком он в конце концов определился? Правильно! А мне и гадать не пришлось…
        - Не спеши стрелять, служивый, дай хоть слово сказать. - Я встал, выпрямился во весь рост и безбоязненно шагнул вперёд.
        - Ща шмальну, казачок! - честно предупредил охранник.
        Я поднял обе руки вверх, показывая свои мирные намерения, хотя прекрасно знал, что бесу оно без особой разницы. По-видимому, мечта укокошить хорунжего передаётся у них по цепочке от одного к другому специальным приказом при выходе на дежурство. И повторяется себе под пятачок в течение дня раз двести - триста, как буддистская мантра у калмыков…
        - Я к Хозяйке, по делу.
        - Да знаем мы ваши дела-а…
        Притворно смутившись, я опустил взгляд, носком сапога меланхолично сгребая щебень в кучку.
        - Но Хозяйка от меня чего-то хочет, иначе бы не звала.
        - Да знаем мы, чего она от тебя хоче-эт…
        - Интересно, куда она засунет тебе твоё же ружьё, когда узнает, что меня тут задержали?
        - Да знаем мы, куда она мне его засуне-эт… Чего?! Ты кому тут хамишь, морда усатая?!! - Бес вскинул свой дробовик к плечу, и в тот же миг я с размаху ударил ногой по кучке собранного щебня. Пыль и мелкие камушки взмыли в воздух, я рухнул плашмя, и выстрел вновь ушёл в «молоко».
        - Гаси беса!
        На мстительного охранника с двух сторон метнулись две серые фигуры. Отбиться прикладом он не успел, Моня и Шлёма связали руки героя ему за спиной его же хвостом.
        А ведь хорошо справились, кстати. Быстро учатся, похвалить, что ли…
        - Доволен, хорунжий? - широко осклабились оба упыря, демонстрируя мне надутого от обиды бесюгана.
        - Любо, - не сдержался я. Парни от удовольствия покраснели так, словно мой дядя-генерал только что облобызал их перед всем строем. - Ну что ж, передадим ослушника Хозяйке или сами ему эту штуковину широкодульную куда надо засунем?
        - А чё, можем чуток позверствовать…
        - Да уж лучше позверствуйте, - падая на костистые коленки, взмолился бес. - А тока к Хозяйке не ведите, та убьёт не глядя! Бери ружьё, Иловайский, суй куда надо, уж лучше твоей рукой, здесь и сейчас, чем…
        - Да тьфу, пропасть, - вспыхнул я. - Уж и пошутить нельзя! Сам служу, что такое долг, знаю, часового без дела не обижу. В спину будешь стрелять?
        - Буду, - честно вздохнул охранник, врут бесы плохо. - Раз есть ружьё, как не шмальнуть? Хотя… могу промазать.
        - И на том спасибо, - кивнул я. - Отпустите его.
        - Чё? - недопонял Шлёма, эмоционально отвешивая пленнику подзатыльник. - Да ты умом тронулся, хорунжий? Мы ить и на два шага не отойдём, как он нас промеж лопаток свинцовой крупой нашпигует!
        - А может, и нет, - рассудительно пробормотал Моня, бегло обыскивая свободной рукой потёртый мундирчик беса. Тот хихикал, ругался, выкручивался, верещал как от щекотки, но тем не менее пули у него в кармане мы нашли и, отобрав, щедро рассыпали по округе. Теперь если и захочет выстрелить, то только холостым, а картечины по щебню до вечера собирать можно…
        - Руки-то хоть развяжете? - с надеждой скривил физиономию охранник. - Нет? Ну и… мне меньше заботы, так, вдоль коридора погуляю, может, сочиню чего. Говорят, от прогулок со связанными руками в голову разные светлые мысли приходят и образы поэтические…
        - Точно, тюремная лирика у нас, в России, завсегда самая популярная. Надо будет Прохору предложить посидеть разок хоть на гауптвахте, может, поэмой какой разродится, - мельком отметил я и, козырнув, шагнул сквозь арку к городу.
        Моня и Шлёма последовали моему примеру.
        Перевоплощались они всегда одинаково, поэтому минуту спустя рядом со мной шагали два рослых крестьянских молодца с золотыми кудрями до плеч, в расшитых косоворотках, плисовых штанах в полоску и новеньких лаптях, музыкально скрипящих на ходу. Нет, волшебным зрением я видел их настоящих, но обычное, человеческое восприятие на данный момент было как-то приятней сердцу. Внешность - штука обманчивая, а здесь так вообще на каждом шагу иллюзии и личины…
        Я, конечно, привык к ним, к этим двум злодеям, и принимал такими, какие есть, да и они себе насчёт нашей дружбы не обольщались. Пока у нас одни интересы - держимся вместе, а как сойдёмся на кривой дорожке, так ни я, ни они не уступят. Верить никому нельзя. Ни мне им, ни им мне. Я ведь, если по совести, как человек православный давно должен бы обоих в лапшу изрубить, а вот поди ж ты, не сложилось до сих пор как-то… Хотя поводов и возможностей было за глаза и за уши!
        - Слышь, Иловайский, - деликатно потеребил меня за рукав вежливый Моня. - А ежели не секрет, ты зачем Хозяйке-то понадобился?
        - Мм… ну, в двух словах не перескажешь, - не сразу нашёлся я. - Вроде как с проверкой к ней какой-то высший чин прибыл…
        - Ещё выше самой Хозяйки?!
        - Выше, могучее да злее! - решился я, поскольку выдавать Катеньку не посмел бы и на исповеди. - Хочет вашу заступницу из дворца изгнать, сам на её место сесть и весь город поработить!
        - Батюшки, страх-то какой… - чисто по-бабьи всплеснули руками упыри. - Да за что ж на нас такая напасть?!!
        - А вот про то только Хозяйка и ведает, - многозначительно завернул я. - А мне от неё непростая задача поставлена - лицо белым мелом измазать да по городу помелькать, словно мёртвец обычный. Там-сям засветиться, глядишь, и угадаю, чем этот высший чин недоволен, кого первым съесть решит, ну а там, поди, придумаю, как опять спасти всё градонаселение…
        - Благородственная у тебя душа, хорунжий, - сентиментально всхлипнули кровососы, скушав всю эту бредовейшую, нелепейшую, трещащую по швам и шитую белыми нитками хрень, и не поморщились.
        Нечисть она порою наивна, как дети. Ей даже врать стыдно, но надо…
        - Тады стой, - первым пришёл в себя Шлёма. - Щас мелу со стены наскребу, мы тя красить будем. Подь сюды, поближе к стенке…
        Я, как дурак, шагнул. Так этот гад забрался куда повыше, чего-то расковырял, надломал, нажал куда не следовало, и на меня сверху рухнул целый водопад мелкопомолотого мела! В один миг бравый хорунжий Всевеликого войска донского стал похож на молоденького Деда Мороза или на рождественского зайца, с ног до головы вымазанного в муке…
        - Вот теперь хорош, - оценив работу друга, подтвердил Моня. - Вылитое ходячее привидение в папахе и с усами, как на открытках! Вешайтесь девки! В город войдём - все ведьмы твои!..
        Я сдержанно поблагодарил, мысленно проклял всё на свете и уныло поплёлся за двумя жизнерадостными добрыми (злыми!) молодцами, лихорадочно обдумывая, как и чем я им страшно отомщу. Другие мысли в голову не лезли…
        - Пёс с вами! - неизвестно зачем выругался я, хотя по большому счёту виноват во всём был сам.
        Катерина просила побродить по городу, примелькаться по разным местам, чтоб меня заметили её «камеры слежения». Тот самый тиран и деспот Соболев всё увидит, запишет, в бумагах печати поставит, подтвердит где надо, что Оборотный город оборонял не живой казак, а мертвец обыкновенный, да и отправится себе восвояси. К Хозяйке претензий нет, к историческим фактам тоже, все опять в белом… особенно я… и особенно сейчас, тьфу!., мел в рот попал…
        - Куда идём-то, хорунжий?
        - А, есть одно местечко, - по ходу припомнил я. - Надо к парикмахеру Станиславу заглянуть. Хозяйка сказала, что он мне с трупной внешностью поможет.
        - То исть просто мелу маловато будет? Ну смотри, смотри, тебе жить…
        Я вопросительно уставился на упырей. Те смущённо переглянулись и пожали плечами:
        - Нам-то чё? Пошли, мы тя до Стаськи-маньяка мигом доставим, его домишко недалеко отсель, любит он хаты с краю. Говорят, так утекать удобнее…
        Действительно, до кукольного двухэтажного домика с колоннами и балкончиками добрались за какие-то десять минут. Но что удивительно - дом с висящими над входом ножницами при любом взгляде (хоть магическом, хоть простом) оставался всё таким же красивеньким, ухоженным и аккуратным. То есть выделялся в общей разваленной архитектуре города, как расписное пасхальное яичко среди только что выпавших из-под курицы…
        Я легко шагнул на порог, поднял руку, чтоб постучаться, и замер в раздумьях. Может, с меня и впрямь одного мела довольно? Может, из-за деликатно отставших упырей, молча кивающих на вывеску и показывающих друг другу за спиной разные неприличные жесты? А может, и само слово «маньяк» мне чем-то не понравилось, не знаю, но за дверью уж раздались шаги…
        - Тебя слышно охренеть откуда. - Мне открыл молодой людоед в чёрном балахоне, стройный, плечистый, с красными глазами и выбегающими из уголков рта белейшими клыками, похожими на сапожные иглы. - Вваливай, Хозяйка меня предупреждала. А что твои мальчики застыли?
        - Мои мальчики?! - Я обалдело оглянулся назад, никаких детей там не было, только те же упыри. - А-а, Моня и Шлёма, пойдёте?
        - Не, не, не, - дружно замахали руками оба. - Нам туда нельзя, мы невинность блюдём…
        В каком это они смысле?
        Спросить не успел, парень затащил меня внутрь и, проведя чистеньким коридорчиком, усадил на широкое кресло перед большим зеркалом, до горла прикрыв белой простынёй. Так он цирюльник!
        А я-то думал, что за гусь такой «парикмахер-визажист», аж от сердца отлегло…
        - Подстричь, побрить, намарафетить?
        - Мне бы что-то такое… - неуверенно начал я. - …на ходячего мертвеца похожее.
        - Не парься, братан, сбацаем. - В его руке мигом блеснула опасная бритва. - Реализм - великая сила!
        Понятно, опять двадцать пять… Я молча сорвал простыню, накинул ему на голову и, крепко держа за плечи, хорошо приложил лбом в его же зеркало! Осколки стекла брызнули во все стороны.
        Станислав бросил бритву и взвыл дурным голосом:
        - Ты чё дерёшься, даун?! Я те только виски хотел подровнять и шею сзади!
        Мне чуток стало стыдно, но ненадолго. Все они поначалу так говорят, а я нечистью учёный, никому не доверяю. Значит, и извиняться не буду! Пусть помнит, с кем имеет дело…
        - Слушай сюда, визажист, ни стричь, ни брить себя не позволю. Вашему брату колющие да режущие предметы в руки давать нельзя, вы их не по назначению применяете. А вот марафет наведи!
        Людоед стянул простыню, уныло пощупал набегающий кровоподтёк на лбу, глянул в разбитое зеркало и пробормотал:
        - Теперь семь лет удачи не будет. Хоть опять в другой город сваливай, а я ещё тут не очень наследил…
        В последующие полчасика я был оштукатурен так, что боялся бровь изогнуть, чтоб картинку не испортить. Стасик изобразил мне при общей меловой бледности ещё и глубокие тени под глазами, добился эффекта провалившегося носа, впалости щёк, тонких губ, выщипанных бровей и синюшных ногтей. Лично мне было страшно: явись я таким пред грозные дядины очи и назовись Кондратий - его бы этим же словом и хватило!
        - Благодарствуем, мастер. - Мне не хотелось выглядеть в глазах Станислава уж полной свиньёй. - Буду рекомендовать твой салон всем знакомым.
        - Казакам? Нет уж, на фиг надо. - Он ещё раз потрогал свой синяк.
        - Сколько с меня?
        - Два раза.
        - Чего два раза?
        - Раздевайся, ща узнаешь, - маслено ухмыльнулся он, видя, что я без оружия. - Дело сделано, я своё возьму. А вот Хозяйке потом скажи, пусть за новое зеркало проплатит.
        - Да я и сам уплачу. - Недолго думая я сунул руку в карман и высыпал людоеду на ладонь всё, что было: две медные монетки, одну серебряную… упс!
        Парикмахер взвыл, бросился на пол, забился в судорогах, с трудом встал и кинулся к столу, ножницами отковыривая прилипшее к вспузырившейся коже серебро.
        - Надеюсь, хоть не очень больно? - пятясь задом к дверям, искренне посочувствовал я. - Если что не так, прощения просим!
        Но поскольку «спасибо, до свидания, приходите ещё» в ответ не дождался, то пожал плечами и вышел на улицу.
        Оба упыря изумлённо уставились на меня, как католики на святого Йоргена.
        - Слов нет, слюни одне… Хоро-о-ош! - присвистнул Моня.
        - Ага, - поддержал Шлёмка. - И видать, за рожу макияжную сполна рассчитался, вона визажист наш до сих пор в доме воет… Чем ты его, хорунжий?
        - Да неважно, - перевёл тему я, стараясь ступать помягче, так, чтоб не осыпаться.
        - Давайте, что ли, к отцу Григорию заглянем. Давно его в профиль не видал…
        - Истинно верующий ты человек, Иловайский, - уважительно признали красавцы-парни.
        - Как покойничком стал, так всё честь по чести - первым делом в храм помолиться, а потом уж и в кабак заглянуть али с наскоку по бабам…
        - Куда?! - не поверил я.
        - Ну по девкам, - искренне умиляясь моей непроходимой наивности, заботливо пустился объяснять Моня, улыбаясь мне, как столичный житель родственнику из глухой деревни. - У нас недавно банька новая открылась, так вот там ведьмы неприступные в неглиже по шесть штук в ряд камаринскую танцуют. Такие коленца выделывают порой - скелеты кладбищенские и те краснеют от возбуждения. Последние золотые зубы у себя же вытаскивают, лишь бы подвязку для чулок подсмотреть…
        - А тебя туда задаром впустят, - невзирая на мои жестикулируемые протесты, поддержал Шлёма. - Ты ить знаменитость у нас. После того что с самой Хозяйкой уделал, теперь все бабы в округе тебя хотят! И отметь, не на стол, а на столе!
        Я горько сплюнул себе под ноги, доигрался… Что ж теперь, гордись казак, такая честь, да?! Особенно с учётом того, что я всех представительниц «прекрасного пола» в Оборотном городе вижу без личин. А со своими собственными личиками они, честно говоря, не такие уж и прекрасные.
        Вон слева пробежала стайка юных девиц в облегающих сарафанах - на деле это четыре хромые старухи с нечесаными патлами и зверскими оскалами обрюзгших рож. Или вон статная купчиха на углу, в богатом платье, с шалью на плечах, а под личиной - толстая грымза, лысая как луна и кривая на один глаз. И ещё две красавицы-барыньки, в пышных шёлковых юбках, с веерами и высокими причёсками, так приглядись - а там, по сути, вообще два мускулистых мужика-вампира, абсолютно голые и не прикрытые даже фиговыми листочками. Жуть, да и только! Хотя ведьм в панталонах, задирающих ноги в кабацких танцульках, посмотреть было бы интересно. Буду потом дядюшке рассказывать, а он - материться и завидовать…
        - Да это никак сам Иловайский? - поправляя очки, уточнил с балкончика пожилой колдун с пропитым до синевы лицом.
        - Нет, не он, просто мертвец похожий, - не сговариваясь, сбрехнули Моня и Шлёма.
        - А-а, ну тогда хорошо, - успокоился старичок, прикладываясь к бутылке. - А то ить я уже подумал, что придётся опять со своей старухой драться. Традиция.
        - Факт! - опомнились упыри, когда мы отошли в сторонку. - Ить договорились же, как хорунжий в городе, так всем драться положено. Чё делать будем?
        - Ну я вроде тут призрака изображаю.
        - Да с тебя уж осыпалась половина макияжу! Подвёл Стаська-маньяк. Что, коли узнают тя?
        - Тогда-а… нет, если все опять в драку кинутся, я Катеньку под монастырь подведу. Давайте-ка бегом к отцу Григорию, он у вас батюшка ушлый, что-нибудь да придумает.
        Братцы-кровопийцы почесали сквозь мнимые кудри реально лысые загривки и, указуя мне путь, припустили первыми. Мы довольно бегло прошли пару кварталов, никто особо не приставал и на общение не нарывался. Хотя побелка и сыпалась с меня на каждом шагу, но несанкционированные драки по пути не возникали. Глупые верили, что я призрак, и не обращали внимания, а умные если и подозревали что-то, то всё одно предпочитали закосить под тупых и с обличениями не встревать.
        Нечисть, она ведь тоже разная бывает, и эта новомодная традиция «Увидел хорунжего
        - лучше сам дай себе в рог!» тоже далеко не всех устраивала. А уж я тем более всё острее ощущал себя ненужным камнем, брошенным в их тихое болото, я же казак, меня как ни кинь, всё равно «плюх!» будет и круги во все стороны…
        Это я к тому, что по-тихому исполнить Катенькину просьбу не получилось. И она сама в этом виновата. Нет, я, конечно, тоже, но она больше! Мне так кажется…
        - Погодь, казачок, дай дух перевести, - запыхавшись, остановили меня упыри, когда мы пересекали главную площадь с тем самым грозным памятником, меж чьих рогов я отсиживал задницу в прошлый раз. - Вона до храма-то рукой подать. Куда спешим как на пожар…
        Это верно, высокий белокаменный собор с высокими куполами переливался золотыми и голубыми красками, но на деле был натуральной грудой каменных блоков самой примитивной обработки, без малейшего изящества и хоть какого-то намёка на архитектурность. Внутри тоже царил дух первобытного примитивизма: алтарь с жабой, каменные плиты с наскоро высеченными барельефами наиболее популярных демонов и бодрый грузинский батюшка, окормляющий паству крепкой чачей да пистолетными выстрелами по пьяному делу…
        - Иловайский! Иловайски-ий… тсс! - Я не сразу сообразил что милый моему сердцу Катенькин голосок раздаётся прямо из пасти памятника. - Спасибо, что пришёл! Ты так меня выручаешь, просто… просто ва-а-аще… Потусуйся ещё, запись идёт, всё пучком!
        - За тебя и душу рад отдать, звёздочка моя светлая, - ответствовал я, грозно зыркнув на упырей, мигом развесивших уши. - Что ж начальник твой? Как прибыл, всем ли доволен?
        - Да кто его разберёт, - неуверенно буркнула Хозяйка. - Скользкий тип, всё себе на уме, так и норовит подчинённым тупую предъяву кинуть. Думаешь, вот вроде ровно всё, суёшь зачётку, а он тебе - на, фигу в масле под нос! И сиди как дура, переписывай все конспекты…
        - И впрямь зверь, - ничего не поняв, покивал я. Моня и Шлёма поддержали.
        - С утра все нервы вымотал, сейчас из душа выйдет, опять приставать начнёт, - вздохнула моя любовь.
        - Из душа - это… из баньки, что ли? - нехорошо щёлкнуло у меня в голове.
        - Ну да, вроде того.
        - Так он, подлец, наелся, напился, в баньке выпарился, да ещё к тебе приставать смеет?!!
        - Иловайский, ты чё, офонарел? Я ж не в этом смысле…
        - А в каком?! - Перед моим пылающим взором стояла гордая фигура немолодого мужчины без усов и бороды с неприятной ухмылкой на кривящихся губах, выходящего из «душа» в том же полотенце вокруг чресел, в коем некогда выходила и моя Катенька…
        - Ты чё орёшь? Ты чего меня позоришь на всю площадь?! Ты вообще… это… не лезь, куда не просят! Он мне всего лишь научный руководитель, а не… Нет, ну ты точно псих!
        - Ты сама сказала, что он к тебе пристаёт!
        - Он по работе пристаёт, а тебе до этого какое дело?! - уже в полный голос сорвалась Хозяйка. - Не доводи меня! И так из-за тебя вся научная карьера коту под хвост, в лоток с наполнителем…
        - Значит, как барин Соболев приехал, так я и неугоден стал? Хорошо же…
        - Так её, Иловайский, - хором заорали Моня и Шлёма, однозначно вставая на мою сторону. - Скока можно этим бабам из нас кровь вёдрами пить?!
        - А ну цыц оба, испепелю! - Из ноздрей статуи тонкой струйкой потянулся сизый дымок.
        - Так мы и не вмешиваемся, - столь же бодро отскочили от меня добры молодцы, бросаясь наутёк. - Нам-то чё, мы мимо проходили, пивка попить. Не серчай, матушка, продолжай с хорунжим собачиться…
        - Да я… я же… нет, ну что за детсад в самом деле?! - уже едва не плача, взмолилась Катерина. - Иловайский, ты куда?
        Я махнул рукой и, не оборачиваясь, пошёл к храму.
        - Эй, эй… а ну стой! Стой, кому говорю?!
        Да хоть кому, мне-то что, не меня же в доме поселили, не меня в баньку направили, не со мной она сегодня весь день проведёт рядком бок о бок у волшебной книги
«ноутбук».
        - Иловайски-ий, ты… ты дурак, понял?! Глаза б мои тебя не видели-и!
        И не увидят, уж не извольте беспокоиться. А что дурак, так за правду спасибо, шапку сниму и в ноги поклонюсь - благодарствуем, урок поняли! Кто, как не дурак, поверит, что я нужен этой красе волоокой с сердцем каменным? Ей работа важна звания научные, труды весомые, отчёты перед руководством, а я…
        Я же простой казак, скромного чина, ни наградами, ни подвигами не отмеченный, образования самого случайного, перспектив не имеющий, ничем интересным не отличающийся, - куда уж мне против самого «козла Соболева» переть?! Моя задача попроще - идти в пекло бобиком, Хозяйкиным капризам потакая. Да знал бы дядя Василий Дмитриевич, что его единственный племянник, хорунжий Всевеликого войска донского, в нечистом городе с неведомой радости парикмахеру сдался, мелом обмазался и трупяком на маскараде бегает, мёртвого хорунжего изображает…
        Тьфу! Самому противно до тошноты. Вот сейчас припрусь к отцу Григорию и напьюсь у него, как бог свят, напьюсь! Грузины, они без алкоголю не бывают, уж, поди, для кунака не зажмёт бутылочку-другую…
        Я быстро взбежал по церковным ступеням и постучал в старую дверь чёрного храма.
        - Ай, уходи, да… Никого дома нэт, бичо! - раздражённо раздалось изнутри.
        - Это я, отец Григорий!
        - Какой «я»? Нэ может быть… - В тот же миг дверь широко распахнулась, и тощий кривоклювый грузинский священник гостеприимно распахнул мне объятия.
        - Ай, генацвале! Кто ко мне пришёл! Иловайский, друг, сколька лет, сколька зим… Долго я бродил среди ска-ал, я могилку милой иска-ал…
        - Выпить есть? - с порога поинтересовался я.
        - Ни для кого нэт! - Он сделал страшное лицо, а потом улыбнулся во весь рот: - Для тебя всэгда есть! Захады, «Сулико» споём, киндзмараули папробуем, у меня сыр есть, хачапури есть, реган, кинза. Мяса немнога… но ты такое нэ будешь.
        Ещё бы я у него там на мясо прельстился. Слишком хорошо знаю, из чего (то есть кого!) он шашлыки жарит. Простите, увольте, на каннибализм не ведусь.
        Отец Григорий в ритме лезгинки носился из угла в угол, накрывая стол прямо на алтаре. Если нечисть бывает хорошей (а она хорошей не бывает), то вот как раз этот горбоносый священник и был одним из лучших представителей данного богопротивного племени. Меня он пытался убить раза четыре, мою жизнь спасал раз шесть, причём и в тех и в других случаях от всей широты души, искренне считая меня кунаком и братом!
        Ну вот такой он человек: накормит, напоит, в беде спасёт, в бою защитит, от врагов своей грудью прикроет, последней рубахой поделится, а при первом же удобном случае… полоснёт, как барана, даргинским кинжалом по горлу и неделю жрать будет, горючими слезами обливаясь. Причём не меня жалея, нет! Будет рыдать от жалости к самому себе: как же, такой шашлык, а кунак «не пришёл», одному есть не то, не празднично, вах…
        - Иловайский, генацвале! Зачэм такой пэчальний сидишь, пачему ничего не кушаешь, кито тебя обидел? Мне скажи - я их сначала от церкви атлучу, а потом зарэжу! Своей рукой зарэжу, тока улыбнись, да?
        Что я мог ему сказать? Молча опрокинул глиняный стакан красного вина, зажевал кустиком кинзы, потянулся за сыром, но передумал…
        - Э-э, я тебя понял, брат. - Щербато улыбнувшись самыми неровными и самыми белыми зубами на свете, отец Григорий своей рукой долил мне до краёв. - Па дэвушке страдаешь, Хозяйку любишь, да? Ай, не красней, не красней так, я тебя нэ выдам… Ничего нэ бойся! Сейчас вино допьём, кинжалы вазьмём в зубы - и во дварец, дэвушку тебе добудем, в ковёр завернём, украдём, как джигиты, да? А будет шуметь сильно - ты её мэшком по голове, у меня есть одын пыльный. Им ещё мой дед мою бабушку…
        - Мадло, - по-грузински поблагодарил я. - Но не стоит. Не одна она, у неё там… барин начальствующий… в одном полотенце по дому ходит… Она от его зачётки зависит…
        - Ай, зачэм такое гаваришь?! У тебя тоже своя зачётка есть! Чем твоя зачётка хуже? ! Шашку мою бэри - мы ему его зачётку в одын миг отрэжем, да!
        Я, конечно, сильно подозревал, что Катенька под этим словом имела в виду что-то иное, совсем не то, что отец Григорий, но такая истовая дружба грузинского священника тоже вызывала уважение. К тому же вино у него было хорошим. Я налил третий стакан и сбивчиво, мешая факты с домыслами, рассказал ему всё. Ну то есть как сильно я её люблю и как страшно ревную…
        Хотя, господи боже, ну что я мог ему рассказать? В Оборотном городе, наверное, бешеной собаки не было, которая бы не знала, что у нас с Хозяйкой роман. На деле-то, конечно, дальше пары поцелуев да невинных объятий на кладбище ничего такого толком и не развернулось. Выражаясь нашим языком, Катенька свою девичью честь блюла крепко!
        Но ведь именно поэтому меня так изводил факт присутствия постороннего мужчины в её хате. Что ж он, не мог где-то в другом месте остановиться? На постоялом дворе или на съёмных квартирах, нешто обязательно у невинной девицы на выданье, так, что ли?
        Отец Григорий только успевал подливать, а винцо оказалось не таким уж безобидным. В смысле язык не заплетался, а вот ноги слушались… не очень. Батюшка, похлопав меня по плечу, убежал куда-то за новым кувшином, а пока я ждал его, привалившись спиной к алтарю, одной из каменных «икон» вдруг взбрело в голову со мной поболтать. Чему я, по лёгкой нетрезвости, не особо и удивился…
        - Иловайский, ты чё творишь? - жалобным женским голоском спросил барельеф святого Люцифера Берберийского.
        Я покосился на него, но не ответил. Ну не настолько же я пьян, чтоб с каменными плитами разговаривать…
        - Чё, набрался уже с горя? Набра-а-ался-а… И ведь один-единственный раз попросила его как человека: помоги, очень надо, так нет… Чего отворачиваешься, в глаза мне смотри, изменник!
        - Катенька? - подозрительно сощурясь, шепнул я.
        - Нет, блин, Шарон Стоун из «Основного инстинкта»!
        - Здорово дневали, Шарон, - послушно согласился я. - А мне что-то в голосе вашем знакомое привиделось, думал, Катенька это. Но вы её не знаете, а она…
        - Иловайский, не тупи, тормоз в лампасах! Я это, я, Катенька, понял? И больше не пей!
        - Почему?
        - Потому что хороший уже! - рявкнула «икона». - Ты за дверь нос высуни, там же опять народ по твою душу целую демонстрацию устроил! Нет, ну что, так трудно было покойника изобразить? Почему тебе никто не поверил, а?! Щас ещё и этот с проверкой припрётся…
        - Кто? - опять ничего не понял я, кроме того что снова кругом виноват.
        - Кто, кто… Прыщ в соболевом пальто! Решил выйти, пообщаться с горожанами, прежде чем докладную настрочить. Тебя поближе рассмотреть хочет…
        Я пожал плечами и грустно посмотрел на пустой бокал. Отец Григорий задерживался. Интересно, а кто же может гулять по городу в собольей шубе в такое время года? Жарко ведь вроде… Хотя не так уж и интересно… Мне-то что до него? Пусть себе гуляет, а я тут у алтаря в прохладе посижу…
        - Меня уволят, точно уволят, - сообщила Люциферова плита убитым Катиным голоском.
        - И всё из-за тебя! Нет, Илья, ты никогда меня не любил…
        Я покосился на барельеф. Может, всё-таки ответить? Нет, нет, нет… Прохор всегда предупреждал: не так страшно, если предметы с тобой разговаривают, страшно, если ты им отвечаешь. А раз я в бесовском храме, то кто со мной тут говорить может? Ясно же, что не ангел небесный! Так что ну его, лучше помолчу…
        - Ай, генацвале, что так сидишь, зачэм опять грустный, а? - В нечистый храм, хлопнув дверью, вошёл отец Григорий. - Вот, на, ищё вино есть, выпьем и пайдём!
        - Куда?
        - На улицу пайдём, - радостно продолжал грузинский батюшка, и глаза его горели подозрительно нездоровым блеском. - Народ тебя ждёт, да! Ты такой, всэм нужный, всэ хотят, вах! Нехарашо отказывать, когда так просят, э…
        - А чего хотят-то? - Принимая и ставя на алтарь прохладный кувшин багряного вина, пахнущего земляникой и осенними листьями, я поймал себя на мысли о том, что уже и с отцом Григорием общаюсь примерно так же, как с разговорчивой плитой Люцифера.
        Но это мурло грузинское быстро сунуло мне вино обратно, помогло встать и, заботливо приобнимая за плечи, повело к выходу. Ноги сгибались в смешные кренделя, однако ж я послушно шёл, потому как мне ведь тоже интересно - кто там собрался и чего хочет? Прохор бы своей рукой прибил меня за такую беспечность, но где он сейчас? Нет его. Ау-у! Хи-хи, я готов, кто бы подумал…
        Мы вышли на порог, и душный воздух, по-любому хоть как-то освежающий, ударив мне в лицо, сбросил последние остатки пьяного хихиканья на дно желудка. То есть протрезвел я в считаные доли секунды…
        - Живой! Теплокровный! Жрать его!!!
        Отец Григорий успокаивающе похлопал меня по плечу и встал перед скандирующей толпой ведьм, чертей, бесов, вурдалаков, колдунов, упырей и прочих законопослушных граждан Оборотного города. Надо же, сколько их тут набежало-о, ой?! И ведь всё больше незнакомые рожи, и опереться-то не на кого…
        - Люди! Мэня слушаем, да! Иловайский сюда с миром пришёл, сам пришёл, как гость пришёл. Гостя рэзать нельзя, грех, э? Всё равно на всэх нэ хватит, один кушает, другой обижается, нехарашо…
        - Дык… хоть по чайной ложечке, - выкрикнул кто-то. - Причаститься бы! Веры неправедной ради!
        - Вера - это святое, - торжественно подтвердил горбоносый настоятель чёрного храма. - Кунака неволить нэ буду, а папрасить - папрашу. Сам захочет, сам всэх причастит, ибо сказано: «Бэрите, едите, сие эсть тело маё…» Ну это нэ им, канэчно, сказано и нэ про то, но… папробуем, да?
        Я только-только собирался выплеснуть в лицо этом гаду, что своим телом никого причащать не намерен, а уж всю эту свору тем более, как неожиданно поймал себя на том, что острие дагестанского кинжала недвусмысленным образом упирается мне в бок.
        Щедрая улыбка отца Григория светилась лишь самой неувядаемой и нежнейшей заботой о своей пастве. Ничего личного. Всё в рамках вероисповедания. У нас вином и хлебом причащаются, у них кровью и мясом. Человечьими. А в данном случае конкретно моим!
        - Слушай, бичо, нэудобно, да? Люди ждут, на тебя смотрят, у них праздник будет, зачэм портить?! Смирно стой, кинжал острый, ничего нэ пачувствуешь. Слово тебе даю, как джигит джигиту, больно нэ будет, э?!
        - Спа-а-сибо, - хрипло выдавил я и, вспомнив прошлые финты, уточнил: - А меня на всех хватит?
        - Уж как-нибудь… - благоговейно облизнулась толпа в едином духовном порыве.
        - А… подраться? - чуть менее уверенно предложил я.
        - Отчего ж нет, оно уже традиция, - с уважением выдохнули первые ряды. - Вот причастимся и начнём друг дружке хари драить! В память о покойном хорунжем… Мы ж тоже не без совести!
        Не буду врать, что меня это сильно ободрило или порадовало. Но свежие мысли в голову не приходили, возможности отбиться не было, и, как ни хотелось жить, да, видно…
        Минуточку… Именно видно! Я же вижу его! Слева, не выделяясь из толпы, чуть в сторонке ото всех стоял могучий седой вампир благородной внешности, в иноземном костюме, с клыками до подбородка. Он был одет в мундир прусской пехоты, во рту держал изогнутую английскую трубку, а сам разглядывал меня с неприязненным интересом. Так вот ты какой, барин Соболев! Пришёл под личиной полюбоваться на смерть реального казака (который не мертвяк), чтоб потом ещё и Катю из дворца взашей прогнать! Вот только хрен огородный тебе липовым мёдом не намазан?! Жаль не учёл, умник, что я сквозь любые личины вижу…
        - А последнее желание? - уже чувствуя, как кинжал практически взрезает синюю ткань уставного мундира, взмолился я.
        Отец Григорий вопросительно глянул на прихожан.
        - Только одно, - припомнил кто-то. - И чтоб без всяких там подковырок. А то знаем мы тя…
        - Как можно, - согласился я. - Да и желание у меня простое. Могу просить честной народ, чтоб не ножом меня зарезали, а зубами загрызли?
        - Иловайский, батоно, ты нэ того, э? - даже опешил грузинский батюшка. - Зачэм тебе такое надо? Эта больно! Я тебе обещал, я тебя харашо заражу. Почему не давэряешь, зачэм абижаешь, э?
        - Ничего не знаю! Волею моей последней прошу честной народ, пусть мне вон тот вон вампир немецкий при всех горло перегрызёт!
        - А чё? - после секундного размышления дружно закивала нечисть. - Оно и вправду так зрелищнее будет. Хороший он человек, энтот хорунжий, завсегда о простых людях думает…
        Лысый мужчина с надёжной личиной, изображавшей вампира, не сразу сообразил, почему на него все так уставились.
        - Давай, давай, зубастый! Рви горло казачье! Терпежу более нет, не тяни только-о!
        - посыпались ободряющие выкрики.
        Научный руководитель Катеньки побледнел сквозь личину и, как перепуганный зверёк, попробовал метнуться в сторону, но не сумел. Воодушевлённая толпа в предвкушении моей крови полукругом пошла на него, оттесняя к ступеням храма. Разумеется, его все считали вампиром и ничего плохого в мыслях не держали, но Соболев-то этого не знал. Мышь кабинетная, чтоб его…
        - Уберите руки! Не трогайте меня! Вы не посмеете-э!
        Нечисть изумлённо замерла. Лжевампир выхватил из-за пазухи заграничного камзола уже знакомый мне баллончик с дурно пахнущим газом и, выставив перед собой, позорно заверещал:
        - Прочь! Прочь, кому говорят?! Я полномочный представитель научного центра по изучению альтернативно-фольклорных форм жизни! Меня трогать нельзя, нельзя-а, нельзя-а-а…
        - Вах, зачэм кричишь, как баба?! - Возмущённый до глубины души отец Григорий спрыгнул вниз и встал перед учёным, пытаясь встряхнуть его за шиворот. - Тебя мой кунак прасил, как джигита прасил - укуси его, э! Иди кусай, весь народ ждёт, да?!
        - Не смейте меня…
        - Ва-ах… - До батюшки наконец дошло, что, пытаясь удержать высоченного вампира, он ловит руками пустоту. - Ты нэ… наш! Шпион! Абманщик! Нэ из нашего аула, ваабще, да!
        В порыве безумной храбрости Соболев прыснул чем-то в перекошенное от гнева лицо отца Григория, резко оттолкнул священника и бросился бежать. Нечисть сорвалась в погоню не сразу, а как сообразила… но сообразила быстро.
        - Хватай! Вяжи злодея! Немец шпиёнский нашего безвинного батюшку загуби-и-ил!!!
        Обо мне все успешно забыли, и слава тебе господи!
        Минутой позже на маленькой площади перед нечистым храмом стояли лишь неразлучные дружбаны Моня и Шлёма. Оба с виноватыми улыбочками, но без агрессии. Хотя кому тут после всего произошедшего можно доверять, скажите?
        - А мы уж думали, чё не выкрутишься ты, - честно признал Шлёма.
        Моня только цыкнул на него, посоветовав мне выбираться отсюда побыстрее. Очень правильный совет, и очень своевременный. Жаль, конечно, что не смог помочь разлюбезной Катеньке, плохой из меня «мертвец» вышел, и нет теперича для её начальства весомого доказательства. Но, с другой-то стороны, не факт, что у неё теперь и само начальство есть. Бегает этот лысый барин, конечно, резво, однако, чтоб от целого города убежать, тоже не слабый талант надобен. Будем верить в лучшее - что его догнали и съели, к чертям, без соли. Одной проблемой меньше, и Кате легко, и мне её больше ревновать не к кому, куда ни кинь, везде сплошная выгода!
        - Через церковь уходи, - напутствовали упыри. - Вот, смотри, на алтарь ногами встаёшь, прыгаешь на пол - и дома!
        - Не понял… - засомневался я, потому что они мне действительно ничего толком не объяснили. - Где дома? Наверху? В каком месте-то? В селе, на конюшне, в дядиной хате, поточнее можно сказать, а?
        - Где представишь, там и будешь, - многозначительно подмигнул Моня, и, не добившись от них большего, я просто послушался.
        Вернулся в нечистый храм, влез обеими ногами на алтарь, зажмурился, представил себе двор дядиного дома… Вовремя передумал, вспомнив, в каких отношениях мы расстались, ещё раз перепредставил уже конюшню, стойло верного араба, зажмурился ещё крепче и подпрыгнул и… сиганул вниз! Вроде до пола было не более сажени, а летел я долго…
        - Ёшкина медь, цирковой медведь, етитская сила, где тебя носило? - только и выдохнул мой старый денщик, когда я вышел из стойла с ведром на одной ноге, усталый, взвинченный, в мелу, но довольный. Вроде всё получилось…
        - Без комментариев, - попытался отмахнуться я от предстоящих разборок.
        Ну да, как же… моя бородатая нянька, по неведомым мне причинам именуемая Прохором, так и послушалась.
        - Ушёл невесть куда. Придёт невесть когда. А мне перед генералом врать, что пропал он? - носясь вокруг меня едва ли не вприсядку, продолжал изгаляться этот поэт-народник. - Сам грязный да потный, поди, и голодный… А только винищем разит шагов за тыщу. Да ещё я налью-тко, где шлялся, михрютка?!
        - Ладно, сдаюсь… Дай только умыться и хоть хлеба кусок, с утра толком не ел.
        - Что ж, зазноба твоя и пряничком не угостила? Да уж небось зато сахару с губ её накушался…
        - Ага, аж диатез скоро будет, - удачно ввернул я подслушанное у Хозяйки словечко.
        - С губ сахару наелся, с щёк - яблок румяных, с груди - груш налитых… Короче, сам видишь, плюшек огрёб по полной! Ты ещё у меня не издевайся, а?
        Прохор усмехнулся в усы и, пошарив в закромах, выставил передо мной полкрынки молока, два ломтя ржаного хлеба и махонький шматок сала. Я рванул в баньку, привёл себя в порядок, переоделся в старую одёжку попроще и кинулся на еду, как Шлёма из засады на хромую ворону. В смысле даже крошек не оставил, как и он перьев…
        - Дядюшка не искал?
        - Ну это не то слово…
        - Сильно ругался? - уточнил я, хотя заранее знал ответ.
        - Да не то чтоб уж очень, но детишки деревенские на пару фигуральностей образованнее стали.
        - Чего хотёл-то?
        - Вроде как интересовался, какую такую цыганку ты к его сиятельству генерал-губернатору направить додумался.
        - Упс… - тихо поперхнулся я, быстро прикидывая, где прокол и почему всё так быстро вскрылось. - Ну бабу Фросю я туда послал. Она и ушлая, и мудрая, да и грех не помочь одинокой старушке нелишнюю копеечку гаданием срубить…
        - От она там и понасрубала… - мечтательно уставившись на золотеющие в предзакатном солнышке облака, промурлыкал седой казак. - Уж раскатала губищу так, что обеими руками не закатаешь, слава о ней почитай на всю губернию как лесной пожар пошла! Это ж надо додуматься было - жене губернаторской по картам сказать, от какой крепостной девки у её мужа дети по двору бегают?!
        Мне резко поплохело…
        - А кузине ихней объявила, что у ней шашни с конюхом. И подружек губернаторши вниманием не обошла, первой точный возраст указала, у второй, дескать, ноги волосатые, хоть в косички заплетай, да третьей, что у неё родимое пятно дюже смешной формы на заднем месте и что гороху она зря наелась. Ну, правда, про горох-то особо угадывать не пришлось, все и так поняли…
        Я обхватил голову руками, боясь и в шутку предположить, что из содомо-гоморрского репертуара сделает со мной дядя. Даже при явной скудности его фантазии…
        - Но веселее всего нагадала она про дочку губернаторскую, что на фортепьянах знатно играет, сказав, будто она сама себя под одеялом пальчиком трогает. Девка как услыхала, так в крик и к люстре - вешаться…
        - Ты-то откуда всё знаешь?!
        - Как это? - чуть не обиделся Прохор. - Да ить она же и рассказала.
        - Кто?
        - Да бабка Фрося твоя, - гулко постучал мне по лбу мой денщик. - Её ещё час назад два лакея в тарантасе связанную привезли. Вона на сеновале отсыпается, пьяная, аки попадья в пасхальный день!
        Я вскочил, едва не расколотив крынку, и бросился по лесенке наверх. И правда, на копнах душистого клеверного сена в разметавшейся позе со связанными ногами симфонически храпела самая заслуженная кровососка Оборотного города! Можно сказать, его звезда и достопримечательность, особа, плюнувшая мне в глаз и одарившая магическим зрением. С неё, собственно, всё началось, и, видно, ей же и закончится. В смысле дядя меня не простит, а в казнях египетских он по чину отлично разбирается - забриванием лба в солдаты или двадцатью годами сахалинской каторги точно не отделаюсь…
        - Прохор, у тебя яду нет? - обернувшись, спросил я.
        - Господь с тобой, ваше благородие, - истово перекрестился он. - Да нешто можно из-за таких мелочей…
        - Мелочей?!
        - … на себя руки накладывать? Василь Дмитревич хоть на расправу скор, да небось сердцем-то отходчив. Пошумит, покричит, потом сплюнет да простит… А ты не чинись, ему в ножки поклонись да зимой и летом держи хвост пистолетом!
        Переубеждать в чём-либо этого бородатого оптимиста было бессмысленно. Одна надежда на то, что дядя сегодня действительно примет пару стопок (стаканов, штофов, бутылей) успокоительного и забудет обо мне до утра. А на следующий день любая моя вина - это «дело прошлое, чего ж былое ворошить…». Лажа безбожная, но иногда срабатывает, тут Прохор прав. Главное - не попадаться дядюшке на глаза, покуда…
        - А ты что, опять на охоту собираешься? - Я и не заметил, как за разговорами мой денщик между делом заряжает пистолеты.
        - Я-то? Я не-э… Это тебе, паря, через часок на службу идти… Али забыл?
        - Забыл… Какая служба? Куда меня направляют, в дозор, что ли? Так почему я не знаю?
        - Какой дозор? - ещё раз не поленился постучать мне по пустой голове старый казак.
        - Ты ж сам обещался старосте калачинскому свадьбу от колдуна защитить. Они теперь цыгана твоего, Птицерухова, резко бортанули, дак тебя одного и ждут. Уже два раза нарочных присылали.
        - Прохор, миленький, избавь меня от всего этого, - не на шутку перепугавшись, взмолился я. - Вот только крестьянской свадьбы мне сейчас и не хватает! Пьяный разгул, лошади в венках, потные бабы, мухи в самогоне, гармонист ногами кверху и молодые, забившиеся под стол, пока наверху идёт традиционная праздничная драка…
        - Да-а, ить везёт же некоторым, - с изрядной долей зависти протянул старик и кивнул мне на пистолеты. - С собой захвати, мало ли что? Свадьба вон на том конце села, крайняя хата, да не перепутаешь, поди…
        - А тебе со мной?
        - А мне с тобой нельзя. Сам посуди, коли вместе припрёмся, люди ещё решат, что ты характерник никудышный, раз заступника притащил. Уж ежели колдун на свадьбу наехать надумает, так тебе с ним честь по чести, один на один биться надо! Уж извиняй, ваше благородие, а это тока твоя работа будет…
        Дальнейший спор не имел смысла. Надо было собираться, хоть как-то отчистить мундир, надраить сапоги, умыться, надеть чистую рубаху, помолиться Богу и… идти спасать свадьбу. Почему спасать? А я не знаю, вот стукнулось в висок, воробушком в окошко, и всё… Поэтому я счёл разумным подготовиться. Ну хоть как-то, правда, пистолеты всё-таки брать не стал. Мало ли, там людей много, вдруг кого рикошетом да зацепит? Так управлюсь…
        - Здрасте, дяденька казак, - буквально через какие-то пятнадцать - двадцать минут раздалось у ворот. - А мы вота за Иловайским, стало быть, пришли, ага…
        - Чего надо, мужики? - вкладывая в одно это слово непередаваемую донскую интонацию уважения и одновременно снисходительности, прогудел мой денщик.
        - Дак ить староста его кличет, - переглянулись два плечистых парня с пробивающейся бородой, похожие друг на друга, как братья.
        - Зачем? - продолжил Прохор. Причём отнюдь не ломая комедию, а честно отрабатывая положенный в этих случаях ритуал уговора.
        - А на свадьбу прибыть, ясно дело! От колдовства всякого, да порчи, да ворожейства чёрного молодых оборонить. Уж это как водится…
        - Казачье слово дадено, будет вам сам Иловайский, - значимо кивнул старый денщик.
        - А только вот вам и моё обещание: ежели завтра с утра характерника нашего живым да здоровым не возвернёте, сам приду да вам обоим башки поотвертываю, на шеи пустые вёдра надену и скажу, что так и было! Ясно ли, мужики?
        - Ясно, дяденька… - по-овечьи проблеяли парни, прекрасно понимая, на что подписались, и ни минуты не сомневаясь в возможностях Прохора исполнить озвученное.
        Поэтому, когда я к ним вышел, ребятишки вели меня за ворота едва ли не под ручки, не дай бог, споткнусь или в темноте о плетень щёчку расцарапаю. Свои тревожные предчувствия я гнал прочь. Да и что, по сути, такого уж трагичного может произойти на простой крестьянской свадьбе? Другое дело вот на царских или дворянских свадебных церемониях, это да, там не той ногой ступил, не столько снопов уложил, не так хлеб разрезал, не в той песне запнулся и… всё! На свадьбе ставь жирный крест, несчастье молодых до старости преследовать будет, а виновного в любой мелочи как минимум на кол или на бессрочную каторгу под Нерчинск в дальнюю Сибирь, моржей с тюленями венчать…
        А у простого народа всё и целомудреннее, и скромнее. Сватать стараются рано, чтоб не загулялся до искушения. У кого больше хата, там и празднуют. Пьют при молодых умеренно, а как их на сеновал отправят, тогда уж без меры. Попа первого поят - ему уважение. Ну и драка всенепременнейше, без неё тоже нельзя, не как у порядочных людей получится. Наутро, какие там у невесты простыни, редко кто проверяет - куда там, опохмелиться бы! А молодожёны свои дела сами решат, все же, как правило, из одной деревни, все друг друга с детства знают, особо не перецапаются…
        - Кто женится-то? - со скуки поинтересовался я, когда парни попросили: «Вот туточки погодим, вскорости телега быть должна».
        - Дак то Петруха-рябой и от Манька с окраины, - охотно пояснили мне, а дальше я мог уже ничего не спрашивать, секретная информация потекла шумным потоком на два голоса.
        - Про Маньку-то кто худое скажет? Работяща она, и в теле, и не страшна, хоть и, бывает… пьёт. А кака девка ноне не пьёт-то, кака? Больная тока если…
        - Да Петруха чё? Чё ему, плохо, чё ль? Он сам-то рябой, ему чё, ему без разницы. Чё он у Маньки не видал, всё видал. У неё все всё видали, а ему-то чё?
        - От Манькин батя их и поженить способствовал, от греха-то. А то мало ли? Чтобы люди не брехали, да и ей охота, кто ж девке запретит, коли засвербело? Может, хоть пить бросит…
        - Дак и Петруха чё? Он и ничё даже. Не сопротивлялся им, нет, чё ему, больше всех надо, чё ли?
        - Ну Манька его и прижала…
        - А ему чё?
        Они заткнулись, только когда сзади дробно застучали копыта и разнаряженная в цветы и ленты телега, запряжённая сивой кобылой, медленно подкатилась прямо к нам.
        - От и жениха дождалися, - объявили парни. - Пожалте сесть, господин Иловайский, ужо-тко уважьте, не побрезгуйте. До невестиной хаты с ветерком домчимся!
        Ну что ж, вот оно всё и начинается. Иголочки кололи обе пятки, не слишком яростно, но вполне ощутимо. Я сунул руку в карман - так, хорошо хоть соли сыпанул, серебра бы… Но не было у меня на тот момент ни одной монеточки, и у Прохора не было, я даже не спрашивал, он сейчас тоже на мели. Ладно, что успел - взял, как мог, подготовился, вот разве что… Оглядев ближний плетень, я быстро выломал из него рябиновый прут, пригодится. Не дай бог, конечно, но лучше пусть будет. Воду бы ещё святую…
        - Дык едемте, чё ли? - ещё раз пригласили парни.
        Я легко запрыгнул в телегу, свесил ноги, положил прут на колени и попытался предположить: что же будет дальше? Мои спутники уселись с другой стороны, беспардонно подвинув храпящего в сене жениха. Судя по стойкому запаху перегара, праздновать начало семейной жизни Петя начал ещё неделю назад.
        Скалозубый чернявый кучер прикрикнул на лошадку, дёрнул вожжами, и мы тронулись. Кобыла довольно бодрой рысью понесла нас за околицу, по колдобистой дороженьке налево.
        Ночь выдалась пречудеснейшая, звёзды так ярко и кучно усыпали весь небосвод, что серебристое их сияние было похоже на девичий смех - чистый, искренний, безмятежный и звонкий. Полная луна манила, словно затягивала, впитывая в себя все ночные звуки, разухабистую песню, танцевальный перестук копыт, далёкое предвкушение праздника, и дарила взамен совершенно особую магию, как чувство единства и сопричастности со всем этим миром. Душа переполнялась героической поэзией, настроение было кристальным и возвышенным, вот почему меня так огорчали все неуклюжие попытки его испортить…
        - Долго ехать ещё? - чисто для проверки спросил я.
        - А чего ж долго-то? Вона впереди два огонька светят, так то невестина хата, - оборвав куплет, охотно указали деревенские. - Ох и ждут нас там, Манька-то небось по Петюнюшке все глаза проглядела, а? Да проснись ить, шалопутный, свою свадьбу проспишь!
        - Не будите его, - попросил я. - Не то и впрямь свадьбу проспит. А ты обернись-ка, милейший…
        - Я что ль? - баском откликнулся кучер, поворачиваясь всем корпусом.
        Заехать ему рябиновым прутом поперёк самодовольной рожи было односекундным делом…
        - А-а-а, мать твою, хорунжий! - взревел косматый бес, свалившись с телеги.
        Кобыла, почуяв свободу от вожжей, мигом встала, и мир вокруг нас неузнаваемо изменился. Если минуту назад мы ехали по широкой просёлочной дороге к гостеприимно светящейся огнями хате, то теперь стояли ровнёхонько напротив старого кладбища, то есть в абсолютно противоположной стороне от села. И это ещё ничего, мог и в болото завезти, ведьмин выкормыш…
        - Вставай! - Я спрыгнул с телеги, за шиворот поднимая рослого, воющего от боли бесюгана. Рябиновый прут для таких что раскалённое железо, шрам на всю жизнь останется как память о казачьей руке. - Кто послал?
        - Да я тя ща… порву своими же клыками! - ощерился он, уже не пытаясь спрятать своё истинное лицо за благообразной крестьянской личиной.
        Бес так и бросился на меня, как пёс, но не учёл, на кого нарвался. К такой нечистой силе у меня сантиментов нет - прямым ударом носка сапога я нещадно вбил ему два или три его зуба в его же глотку. Негодяй с воплем перекатился на бок, отплёвывая чёрную кровь…
        - Поогрызайся мне ещё тут, - сурово посоветовал я. - Если кто в Оборотном городе сказал, что с Иловайским договориться можно или запугать, так не верь, брехня это. Я вашего брата рогатого бил и бить буду без малейшей жалости! А теперь спрашиваю в последний раз: кто послал?
        - Ве-эдьма-а…
        - Рыжая? Мамзель Фифи? На одну ногу прихрамывает, а морда как у пёстрой собаки?
        - Она-а… самая… сука…
        - Кто бы спорил… - согласился я, предпочитая думать, что этим нехорошим словом бес обозначил подославшую его ведьму, а не меня. Но на всякий случай упёрся ему рябиновым прутом в кадык. - А Птицерухов у нас где?
        - Не знаю-у, - огрызнулся бес, заливаясь злыми слезами, но боясь даже пошевелиться.
        - Сейчас палку в глаз воткну, - без зазрения совести соврал я.
        - На свадьбу он собирается-а-а! Тебя дожидаться будет…
        - Ну вот, другое дело, а говорил, что не знаешь. - Я отошёл в сторону, помахивая прутиком. - Спасибо за информацию, как говорит одна краса ненаглядная. А ты иди себе с богом…
        Сколько мне известно, худшего пожелания для нечистой силы и придумать трудно. Бедного бесюгана аж перекорёжило от такого тёплого напутствия, но он кое-как приподнялся, стал на одно колено и уточнил:
        - Могу… уйти?
        - Валяй.
        - А ты в спину ударишь?
        - Делать больше нечего. Сказано тебе, вали отсюда…
        - Благодарствуй, казачок, - злобно ухмыльнулся он щербатым ртом, быстренько откатывая в сторону. - Потешился ты надо мной… Не ожидал такого. Всякое слыхал, да думал, враки, не бывает таких людишек. Чтоб не святой монах, а простой человек…
        - Много говоришь. - Я подобрал брошенные вожжи и сел на кучерское место.
        - А ты уж думал, что я так просто уйду?! - Нечистый захохотал самым противным образом, в его окровавленной пасти прямо на моих глазах выросли новые зубы, острее прежних. Он хлопнул в ладоши, и кладбищенская земля зашевелилась. Собственно, чего и следовало ожидать…
        Могилы начали осыпаться, кресты и надгробные камни заваливаться на сторону, а слева и справа стали вылазить на свет божий, под сияние лунное, недоразложившиеся мертвецы и неупокоенные скелеты. Не то чтобы так уж много, с десяток, не более, и не то чтобы очень уж страшные (я-то всякого насмотрелся), но активные, как заразы, и шустрые до дрожи. Они все, кто быстрей, кто медленней, ринулись на нас, по-волчьи пытаясь унюхать тёплый человеческий запах безносыми дырками.
        Кобыла испуганно всхрапнула, подавая задом. Бесюган сцапал её за гриву и злобно прошипел:
        - Вырваться думаешь? Ан не быть по-твоему!
        В один миг он уродливой чёрной птицей подпрыгнул вверх, завертясь винтом, и с размаху хлестнул сивую лошадь уродливым хвостом прямо в лоб! И исчез… даже пыли от него не осталось.
        - Храни нас, Царица Небесная, - чинно перекрестился я.
        А кобыла повернула голову, безумно знакомо оскалилась и подмигнула:
        - Что ж, такого поворота ты ведь не ожидал, хорунжий?! Ныне я твоей лошадкой побуду, а на мне где сел, там и слез. Нехай тя скелеты погрызут, а я уж потом своё возьму!
        - Да-а… я, конечно, думал, как выкручиваться буду, но… - честно признался я, наматывая поводья на кулак и вздымая рябиновый прут. - Но вот ТАКОЙ помощи от нечистого духа даже не ожидал, это точно!
        - В смысле? - не поняла кобыла, то есть бес, который в неё вселился.
        - В смысле большое тебе спасибо, - не стал объяснять я, а с размаху огрел её прутом по крупу.
        Недалёкий бес взвыл дурным голосом и, взвиваясь на дыбы, взял с места в галоп. Я твёрдой рукой держал вожжи, направляя его на выползшую из могил нежить. Хрупкие кости ничего не понимающих скелетов только и хрустели у нас под тележными колёсами. Кому иссохших мозгов хватало, те быстренько закапывались обратно. Но повезло немногим…
        Дав по кладбищу два круга почёта, я погнал беса к селу. Ни на минуту не выпуская поводьев, хлеща его прутом без всякой интеллигентской жалости, не позволяя ни передохнуть, ни опомниться. В общем, телега летела со скоростью пробки от шампанского, и до указанной на горизонте хаты девки Маньки мы долетели в предельно короткое время. Компенсировано было всё - и задержки в пути, и разборки с бесом, и пляски на погосте с мертвецами, и иное-прочее. Сивая кобыла упала на колени прямо перед невестиным плетнём, а я, быстро спрыгнув, подошёл к ней, строго заглянув в глаза:
        - Сам уйдёшь или добавить?
        - Сми-и-луй-ся-а…
        С узды, вместе с хлопьями жёлтой пены, выпал махонький, не больше пятачка, чёрный бес в крайнем изнеможении, пытаясь найти хоть какую-то мышиную норку, дабы спрятаться. Я немного наподдал ему сапогом (получи, враг рода человеческого!) и, лишь убедясь, что он по параболе ушёл к звёздам, потрепал по мокрой шее пришедшую в себя кобылу. Уж животное-то по-любому ни в чём не виновато…
        - Жених! Жених от-то приехал-ста! - истово завопил кто-то.
        Тут у меня начинается вторая глава свадебных приключений. Я отбросил за спину совершенно измочаленный рябиновый прут и помог набежавшим девкам кое-как выгрузить из телеги безмятежно пьяного Петрушу. Только после этого из-под сена показались две совершенно седые головы моих провожатых…
        - Чё то было-то, ась? - сипло выдохнул самый храбрый.
        - Да ничего особенного, - отмахнулся я. - Идите в дом, выпейте немного, и всё пройдёт.
        - Дак ить… скока ж выпить надо, чтоб такое позабыть? - заплетающимся языком уточнил второй.
        Я пожал плечами, мне и кружки чаю достаточно, а их впечатлительным натурам, думаю, по ведру-полтора мутного, нечищеного самогона. Он и цепляет крепче, и по шарам лупит знатно, и наутро в голове вообще ни одной мысли, память отшибает напрочь. Что в данном случае, согласитесь, скорее только во благо для неустоявшейся психики…
        Парни переглянулись и, не сговариваясь, вывалились из телеги, бегом бросившись в хату. Уверен, они последовали моему совету на все сто, да ещё с перевыполнением. Я же вошёл в гостеприимно распахнутые двери чинно и благородно, как подобает истинному свадебному генералу.
        Когда надо, изобразить «его превосходительство» на самом деле не так уж и трудно, а я-то на дядюшку почитай не первый день, не первый год по службе любуюсь. Главное, войти молча и встать в значимой позе. Сурово сдвинуть брови и раздувать ноздри, чтоб и в перепачканном мелом мундире форс держать…
        - Батюшки-светы, нешто то и есть сам Иловайский? - На меня поражённо и зачарованно уставилась вся хата. Три десятка гостей, трезвеющий жених с начинающей пьянеть невестой, дружки да сваты, родители с обеих сторон, старики с трясущимися бородами, любопытные дети и даже вытаращившая круглые глаза серая кошка, умывающаяся лапкой на подоконнике. Повисла долгая, как говорят в Париже, сценическая пауза…
        - Совет да любовь молодым! - чуть наклонив голову, поприветствовал я честное собрание. На первый взгляд Птицерухова среди них не было. Либо бес соврал, либо цыганский колдун запаздывает, вполне возможны оба варианта.
        - Ой, та шо ж вы стоите-то? - грудным малоросским распевом кинулась ко мне мать невесты. - Та проходите же, та садитесь, будь ласка! От же горилочка, и потрошки, и бураки варёные с чесноком, и огурчики с хреном, и усё! Та не журытися, накладайте ж себе сами, за-ради бога!
        - Спасибо. - Я позволил усадить себя на почётное место, слева от бородатого старосты, с правой стороны от молодожёнов, пристально держа под обзором входную дверь. Тот, кого я ждал, не мог не явиться, он же сам меня спровоцировал, и я был готов. Не ко всему, но был. В любом случае врасплох Птицерухову уже никого застать не удалось…
        - Матушка, батюшка, там у ворот колдун стоит! Страшны-ы-ый! - уже через полчаса взвился под потолок тонкий девчоночий крик, перекрикивая пьяное хоровое «горько!»…
        - Кто посмел, а? - грозно окая, нахмурился староста калачинцев, под столом пихая меня костистым коленом. - Нам их колдовство не ко столу, у нас-от, поди, свой заступник есть, православный, Илюшенька свет Иловайский! Так пойди, скажи-тко колдуну, чтоб восвояси шёл. Нам он ужо не надобен!
        Ага, как же, уйдёт он. Вот специально из табора сюда притащился за пять вёрст, чтоб постоять у дверей, получить отказ, вежливо пожать плечиками, отпардониться и отвалить, да?
        Девонька с жидкой жёлтой косой и возрастной прыщеватостью метнулась на выход, махнув серым подолом сарафана, но не успели все хором проорать очередное «от теперь сладко-о!», как вмялась обратно, визжа от переполняющего её энтузиазма:
        - А он сказал, что не уйдёт, и всё тут! Да справа и слева от колдуна волки огромаднейшие, страшные, как из самой преисподней! Глаза синие, зубы белые, а по загривку чёрному алое пламя так и бегает…
        - Чого хочет-то? - опережая меня, вопросил староста.
        - Говорит, ежели невеста к нему с поклонами не выйдет да жених подарками не откупится, - он здесь всю хату подпалит!
        - Господь милостив! - Не растерялся калачинский староста и повернулся уже ко мне:
        - Что делать-то будем, ась?
        - Пожарных звать, - буркнул я, вставая из-за стола. Хорошо хоть посидел недолго, ненавижу драться на сытый желудок, тяжело и особого желания побеждать нет, так… лишь бы отвязаться.
        - Ой, лышеньки, - ахнула мать невесты, дородная как пышка, с добрейшим лицом и мягкими формами. - От нешто хлопец один супротив злодия пойде? Ой, та шо ж ему никто не поможе…
        - Нельзя-а, - успокоил её муж, щуплый до нереальности, высунув хорьковую мордашку из-за миски с квашеной капустой. - Дура ты, баба, то ж сам Иловайски-ий! К нему с помощью лезть, тока под ногами путаться. Да и обидится ещё, чего недоброго-о…
        - Есть идея, - встал кто-то из гостей, широкоплечий и рослый, как Голиаф. - За Иловайского надо выпить!
        - Дай ему Бог всего и всяческого, - единодушно согласился народ, вздымая глиняные стопки.
        Я вышел наружу не оборачиваясь и ни на кого не надеясь. Всё правильно, меня ж не на свадьбе сидеть приглашали, а охранять их мероприятие от всяческих проблем и невзгод. Вот этим мне прямо сейчас и придётся заниматься. Где там наша милая бабушка с домашними щенками?
        Выйдя из хаты, я поправил папаху, вдохнул всей грудью свежий ветерок с тихого Дона. Звёзды над головой светили всё так же ярко, а вот луна заметно порозовела, словно бы по-упырьи напившись чьей-то тёплой крови. Прямо в воротах, скрестив руки на груди, без личины, то есть со своим собственным видом, стоял худощавый мужчина в чёрном одеянии, с белым шарфом на шее. Он сконцентрировал на мне полный высокомерия взгляд и небрежно бросил:
        - Уходи отсюда, хорунжий.
        Я широко расставил ноги, демонстративно зевнул, почесал поясницу и вопросительно кивнул, дескать, что-то ещё?
        - Значит, выбраться сумел, не проткнул тебя пикой твой денщик, а жаль… - вновь начал колдун, переходя от мирных предложений к неприкрытым угрозам. - Да только зря думаешь, что на вас, характерников, никакой управы нет. Ты ведь сквозь личины видеть обучен?
        Я сплюнул через левое плечо, запрокинул назад голову, полюбовался на созвездия и ободряюще подмигнул собеседнику - в смысле дальше продолжай, чего ещё скажешь?
        - Обучен, вижу, - уже нервно скрипнул зубами злодей. - Да только, знаешь ли, Фифи заметила, что вот никакими иными талантами тебя не наградили. Силы могучей ты не имеешь, казачок… А одного умения сквозь личины смотреть мало. Чем оно тебе поможет, когда звери мои твои глазоньки клыками острыми выгрызут, а?
        Из-за спины Птицерухова бесшумно вышли два матёрых зверя. Шестилетки, здоровущие, рослые, шерсть как бурка осетинская, в которой пули вязнут, клыки как ножи полированные, а в глазах неутолимая жажда крови плещется…
        - Боишься? Правильно, - торжествующе заломил бровь Птицерухов. - Да только поздно. Возьми его, Серый!
        Ну не совсем серый, скорее в подпалинах, левым глазом косит, и переднего зуба нет. Я сразу его узнал, тот самый, что у нас лошадей воровал. Стоит себе на четвереньках, как дурак, пасть на меня оскалил, думает, весь из себя страшный-престрашный волк. Нашли себе на растерзание Красную Шапочку, клоуны ярмарочные, за три копейки оптом…
        - Ой, боюсь, боюсь. - Я сделал испуганное лицо, отводя правую ногу назад для прямого удара.

«Волк» бросился на меня с леденящим душу воем! Как ему казалось, очень быстро, но как по мне, так возрастной цыган на четвереньках уж точно не орловский рысак и повышенной резвостью не отличается. Я крутанулся на левой пятке, уходя с линии атаки, и носком правой с размаху вдарил ему под ребро! Конокрад аж перевернулся в воздухе, откатился на три шага в сторону, скорчился и затих, по-собачьи дёргая
«лапами». Не, жить будет, но встанет минут через десять, не раньше, а минимум три ребра дураку придётся серьёзно лечить…
        - От ить он каков, наш-от Иловайский! - покровительственно прогудел староста, появившись в дверях с двумя мужиками и выпрыгивающей из-за их плеч любопытной девчонкой.
        Птицерухов поднял кулаки к небу и испустил такой ужасающий рёв, что крестьяне тут же дали задний ход, чем попало баррикадируя дверь. Разумный ход, потому что ситуация стала накручивать обороты…
        - Волка-то ты одолел, но вот как с медведем справишься. - Тощий колдун явно работал на публику, зная, что его слышат и видят. - А тебе самому быть по воле моей… да хоть зайчиком! А-ха-ха!
        К его чести должен признать, что демонический смех мужичок отрабатывал не по одному разу, а на публику оно, конечно, действовало отпадно. Второй волк, чуть прихрамывающий, с золотой серьгой в ухе, встал на задние лапы, встряхнулся, покрылся буграми мышц и с рыком, качаясь из стороны в сторону, обернулся здоровенным медведем-шатуном, словно бы специально поднятым с зимней спячки. Народ в хате прилип носопырками к стеклу, о свадьбе и думать давно забыли, тут куда более интересные зрелища разворачиваются. Война колдунов - это же для всего Калача на Дону эпохальное событие, на сто лет вперёд внукам пересказывать…
        - Гля, гля, деда, а казачок-то и впрямь зайчиком обернулся! - раздалось за моей спиной.
        - Чую, прогадали мы с ним-от, - философски признал староста. - Но ништо, и второго колдуна напоим, дак он-от умилостивится. Осталась самогонка-то, поди?
        Второй цыган был куда умнее или же опытнее первого. В образе медведя он, разумеется, смотрелся внушительнее, но и сам по себе был покрепче предыдущего. К тому же в его левой руке хищно сверкнул короткий цыганский нож, острый как бритва. Это погано, даже очень. Один раз даже вскользь такой «мистикой» кровь отворит, и не всякую рану зашить успеешь. Надо было саблю дедову брать, а так…
        - Кончай его, Семён, - сквозь зубы приказал Птицерухов.
        Я сунул руки в карманы и ждал.
        - Дедушка, а зайчик-то храбры-ый…
        - Ну дык на то он и зайчик. Сперва храбрый, а как мядведь пасть-то раззявит, дак и мокрого пятнушка от него не будет…
        Цыган тоже решил зазря не рисковать и бить один раз, но чтоб наверняка. Он кружил вокруг меня скользящими шагами, и на его лысине блестели под лунным светом капельки пота, словно стеклянные бусинки. Я вытащил руки, зажав в правом кулаке пригоршню соли. Теперь всё зависело от реакции и точности броска. У «медведя» были очень неплохие шансы, но колдун всё испортил сам…
        - Чего тянешь, насади ему штырь под дыхало! Убей его, убе-э-эй!
        Цыган отвлёкся на полный ненависти вопль и ударил впопыхах. Лезвие ножа, видимое всем как «медвежий коготь», чудом не задело мой бок, но и я не дремал - соль полетела противнику прямо в выпученные глаза, и…
        - Мамочки! Мама-а-а, царица небесная, - взвыл «медведь», бросаясь наземь и закрывая морду лапами. - Ослеп я! Совсем ослеп! Погубил меня хорунжий, ай-яй как погубил! Зрения лишил напрочь… Воды, воды мне-э!
        - Дебилы, угораздило же связаться, - тихо простонал Птицерухов, когда несчастный всё же вскочил на ноги и ринулся на поиски колодца, но, ничего не видя, влетел лбом в забор. Забор оказал вроде бы пассивное сопротивление, но вполне действенное. Мишка опрокинулся на спину и уже не встал, на его лбу зрела могучая, не еловая, не сосновая, не кедровая, но шишка!
        - Ой, дедушка, а зайчик-то медведя одолел…
        - От-то ж, девонька, даром мы, чё ли, зайцу деньгу-то платим? - удовлетворённо резюмировал староста.
        Добрейшие люди, слов благодарности на них не хватает, умеют согреть душу…
        - Ну что, один на один? - Я исподлобья посмотрел на колдуна.
        - Не спеши, казачок, не спеши. - Птицерухов ещё раз взмахнул руками, и народ в хате испуганно ахнул:
        - Пожар!
        Судя по всему, из меня попытались изобразить столб пламени, и наверняка у него опять получилось. А ничего страшнее огня для нашего крестьянства не было и нет, сейчас все ударятся в панику, затопчут своих же и…
        - Таки шо ви шумите? Можно подумать, тут уничтожают Содом и Гоморру, - раздался за моей спиной характерный голос старого еврея. - Один-единственный локальный очаг возгорания, плеснём из любой ёмкости, и его нет. Смотрите на раз!
        Я даже вякнуть не успел, как этот чёрт вылил на меня ведро воды. Холодню-у-че-эй! Зато чары смыло вмиг.
        - Значитца, не горим, да? - неуверенно топчась в дверях, признали староста, батя невесты и её маманя, уже начавшая выносить узлы с вещами. - И казачок-то живой. Хорошо-о-о!
        - А мог быть полный цимес. - Чёрт панибратски затолкал всех обратно. - Таки я чую, шо здесь есть причина на предмет выпить рюмочку, и не одну. И что-то мне говорит, что ви уже на то дозрели…
        - Чёрт, - злобно сплюнул Птицерухов, вновь поднял руки, но я уже просто не стал ждать, пока он сотворит какую-нибудь очередную пакость.
        - А ну иди сюда, сучий сын! - Я в два прыжка встал перед ним, выхватив из-за голенища нагайку. - Думал, просчитал меня, да? Вражий потрох! Я ж таких колдунов, как ты, ем на завтрак!
        - А-а-у-у! - по-бабьи взвыл он от первого хлещущего удара, но нагайка не останавливалась…
        - Узнал, что я сквозь личины вижу, а большего не умею? Да мне большего и не надо. Довольно рожи ваши истинные видеть, нечисть поганая! Но зато и я тебя раскусил - ты тоже не больше моего умеешь. Я сквозь личины вижу, а ты их накладываешь! Одним обманом живёшь, и вся твоя власть - сплошная иллюзия! А без этой власти что ты сам можешь? Кто за тебя постоит? Фальшивка ты и есть, за что тебе и урок. Будешь впредь знать, как у казаков коней красть! Будешь?! Личины на всех подряд накладывать будешь? Головы невинному люду морочить будешь?!
        Цыганский колдун упал на землю и, визжа, пытался уползти под плетень от моей нагайки, но меня понесло! Я порол его, не глядя куда и как, потому что, если к такому вот гаду хоть на миг проявишь обычную человеческую жалость, он не успокоится. Либо сейчас всю дурь выбью, либо…
        - Я больше не буду-у-у! - наконец взвыл он, заливаясь злыми слезами.
        И в тот же миг словно незримая сила сковала мою руку, нагайка так и замерла на взмахе, ударить его ещё хоть раз я уже не мог. Не сумел. Потому что нельзя, раз так просит человек, видать, дошло, а?
        Я сунул плеть за сапог, выдохнул, снял папаху, вытер лоб и развернулся спиной:
        - Бог тебе судья…
        Не знаю, что это было, какое-то седьмое чувство, но перед глазами на долю секунды возник странный образ: побитый Птицерухов мстительно хватает брошенный цыганский нож и бросается мне на спину. Я словно бы увидел всё это. Обернуться даже не пытался, не успел бы по-любому, как ни верти. Лишь выпрямился, чтоб смерть принять не сгорбившись, как старик, но… удара не последовало. Вместо этого раздался тихий хлопок и донельзя мерзостный голос объявил:
        - За тобой должок, колдун!
        - Не-э-эт… - едва слышно пискнул злодей, падая на колени и бросая нож.
        Я обернулся и обомлел… Перед бледным, как сметана, Птицеруховым стояли два крохотных, едва ли выше ладони, бесёнка на тоненьких козлиных ножках. Довольно потешные, с хвостиками и копытцами… но он смотрел на них с таким диким страхом, словно это были неумолимые посланцы самого Сатаны.
        - У меня… печать… нельзя… нельзя-а меня, нельзя!
        - Покажи, - строго кивнули бесы, и в их голосе была такая чугунная уверенность, что лично у меня иллюзий не осталось - они и в самом деле посланцы. Эмиссары Тьмы. Хозяева колдунов и ведьм, взыскующие платы по Договору. Да и еврейский чёрт что-то говорил про печать…
        - Вот, вот она… вот! - Дрожащими руками мой бывший противник бесстыже приспустил штаны, демонстрируя свежепоротую задницу, на левой ягодице которой чернел чёткий оттиск коровьего копыта. - Гляди сам…
        Тут колдун опустил взгляд и ахнул: «печать» или след от копыта был красноречиво перечёркнут двумя вспухнувшими красными полосами в форме православного креста! Ох и угораздило же меня так ухитриться. И ведь скажи кому, что не нарочно, так и не поверят ведь…
        Больше бесы не сказали ни слова, в один миг они вдруг выросли выше хаты, сгребли беззвучно открывающего рот Птицерухова и исчезли с ним в черноте подворотной тени, оставив после себя лишь характерный запах серы…
        Я неуверенно протёр глаза. Первый пришедший в себя цыган под шумок утаскивал на горбу второго, того, что бодался с забором. Луна вернула себе прежний цвет чистого, непорочного серебра. Ночные цикады, замолкшие на момент страшной развязки, вновь разразились целым полковым оркестром. Мир неуловимо изменился, и, кажется, в лучшую сторону. Точно в лучшую!
        Но что же тут, собственно, произошло? Добро победило Зло? Или Зло большое забрало себе зло меньшее на потеху и расправу, послужив таким образом Добру? Ох ты ж Матерь Божья, не надобно нам, казакам, лезть в такие дебри. Поэтому я никогда служебной карьеры и не сделаю, прав дядюшка: меньше умничаешь, дольше живёшь, спокойней спишь и палёной водкой не глушишь тоску по несовершенству всего человечества как вида…
        - У вас есть до меня весомые вопросы, - уверенно заявил старый еврей, неторопливо выходя из хаты. - Туда не смотрите, там все пьют и про вас давно забыли, им самим весело. Я сюда пришёл, шоб сказать спасибо, потому как теперь табор опять мой и я его опять крышую. Но у вас всё равно вопросы. Таки спрашивайте, что уж там, спрашивайте…
        - Куда они его? - поинтересовался я, присаживаясь на завалинке рядом с чёртом.
        - Ой, а то вы не знаете…
        - Что, прямо туда?
        - А то нет! Колдуном можно стать по неведению, наследственно, по проклятию ближних, но хуже всего, когда человек сам идёт на этот шаг по своей воле. То есть нам-то оно очень даже хорошо. Колдун всегда надеется, шо плату можно отсрочить, а то и вообще выкрутиться, списав долги и кинув кредитора. Но, увы, так не бывает никогда…
        - Что у него была за печать?
        - Так вот то самое выжженное клеймо в форме коровьего копыта. Вы его хоть приблизительно рассмотрели? Таки запомните, им клеймят тех, кто пошёл под власть Сатаны добровольно и с радостью. Что-то ты за это получаешь: власть, умения, деньги, всякого разного по мелочи… Но пользуешься всем этим, пока печать в сохранности! Её даже в бане мочалкой тереть не рекомендуется. А такой крест, шо вы ему нарисовали, объёмный и в перспективе…
        - Значит, это моя вина в том, что человек отправился в пекло и…
        - Ой, Илюша, я вас умоляю! - раздражённо хлопнул себя по коленям чёрт. - Вы таки казак или благородная девица из петербургского пансиона? Этот драный поц был враг и мне и вам. Вы меня от него избавили, а я весь помогал вам, как мог, потому шо мне дорог тот табор, но идти напрямую против нечисти мне нельзя! И уж поверьте, таки не из морально-этических соображений. Говорю вам, как хорошему другу…
        Я молча вытащил из-под ворота рубахи нательный крест на гайтане. Чёрт закашлялся…
        - Так-то лучше, - напомнил я. - На дружбу не нарывайся, казак с нечистью приятельство не водит. Разок свела кривая, не поубивались лбами, и на том спасибо. Но под горячую руку не лезь.
        - Ша! И в мыслях не было, - тяжело вздохнул чёрт, вновь принимая облик старого еврея. - Позволю себе передать вам один подарочек и засим-таки бесследно откланяться восвояси. Никто не против?
        - Сваливай.
        - Таки серьёзно, без обид, мы в расчёте?
        - Иди уже, - устало поморщился я.
        Чёрт насмешливо фыркнул и исчез, как не было, а на мои ладони чудесным образом лёг белый лист бумаги. Лунное сияние вполне позволяло читать, и, несмотря на то что письмо было написано не от руки, а словно бы напечатано в типографии, я сразу узнал милые сердцу интонации…
«Иловайский, ты - гад! Ты не представляешь, что натворил! Из-за тебя Соболев был вынужден бежать, не останавливаясь, аж до самого дворца. А он и физкультура - антагонисты, хуже кашля и пургена! Он же у нас кабинетный работник, в реальности с нечистью отродясь не царапался. Нет, убить его не убили, добежал монах в мокрых штанах, хотя и покоцали изрядно… Короче, он лечится сейчас. И знаешь где? Угадай! В частной клинике на Буркина-Фасо? Не-а, в обычной психушке! Ты моего научного руководителя, известного учёного, филолога и литературного критика, до психушки довёл, понял?! Я люблю тебя, Иловайский!!!»
        И внизу ещё был изображён кружочек, а в нём скобочка и две точки. Вроде как улыбка. Ну то есть я очень на это надеюсь…
        Наутро я честно рассказал обо всём произошедшем Прохору. Он слушал вполуха, невнимательно, его больше занимал факт бегства бабки Фроси, которая ночью скоренько перегрызла связывающие её путы и смоталась не прощаясь, пока он беспробудно спал.
        У меня даже сложилось некоторое ощущение, что ему по басурманскому барабану, что и как там прошло на этой свадьбе. Я же характерник, а значит, по-любому должен был выпутаться. И что такое для казака два цыгана в открытом бою, даже пусть один и с ножом? Да будь на моём месте сам Прохор, он бы их вместе с Птицеруховым троих в один хомут башками затолкал и на плетне до утра сидеть заставил с пустыми горшками вперемежку. Правда, при описании «печати» мой суровый денщик соизволил заметить:
        - Если сам Сатана ему свою метку даровал, так неудивительно, что прочая нечисть с тем колдуном связываться побаивалась. А что на таком месте, так тоже разумно, задница Богу не молится, её и случайно не перекрестишь. Да вот тока ты и умудрился… Но, стало быть, кроме умения личины наводить других волшебств у него не было?
        - Не было, - выпятив грудь, кивнул я. - В принципе при правильном использовании и этих чар довольно, чтоб морочить головы людям.
        - Ну вот и выходит, что не самого сильного злодея ты завалил, ваше благородие, - бесстрастно заключил Прохор. - Так, колдунишка розовый, шелупонь местная, пузырь мыльный, никакой особой силою и не обладающий… И где ж ты нашёл чем гордиться? Иди стыдись, сын казачий…
        Я надулся и ушёл. Ну его, правдолюбца. Задним числом все мы умные-разумные, а как сам на меня с пикой бросался, забыл уже, да? Пойду к дяде с докладом, может, хоть он поймёт и оценит. Всё равно, как ни верти, а это победа! Крестьян защитил, коней наших отвоевал, табор от колдуна избавил, чёрту помог… упс!
        Вот об этом дядюшке как раз таки знать не стоит. Собственно, как и о Катином письмеце, в том смысле, что я на живого человека нечисть спустил и к нему теперь только одно место жительства гостеприимно - дурдом! Не по-христиански как-то получается…
        Грозный дядюшкин ординарец встретил меня, как соседский кобель приблудную кошку. По крайней мере, пена на губах показалась точно такая же…
        - Куда? - вскочил он, грудью закрывая дверь.
        - В Буркина-Фасо!
        - А-а… - стушевался рыжий, невольно отступая в сторону. - А это где ж будет?
        - Не очень далеко, через дядину комнату, за шкаф и налево, через австрийскую границу, - пояснил я, добавив для правдоподобия: - Сувенир какой оттуда привезти?
        - Ситцу бы в горошек, для бабы…
        - Замётано!
        Мой дядя Василий Дмитриевич, славный генерал казачьих войск Российской империи, в белой рубахе и форменных шароварах, в вязаных носках и деревенских тапках, задумчиво склонился над картой Европы, передвигая туда-сюда по пять или шесть игрушечных солдатиков. Кружка с горячим кофе стояла на территории Румынии.
        - Здорово дневали, ваше превосходительство.
        - Здоровей бывали… - буркнул себе под нос он, вопросительно выгибая на меня кустистую бровь. - Чего сам припёрся, не зван, не ждан?
        - Имею доподлинные сведения, что цыгане наших лошадей впредь воровать не будут!
        - Слыхал уже. Ещё час назад хлопцы доложили, что табор раненько поутру снялся да за Дон с песнями укатил. Ну а ты-то тут при чём?
        Я вытянулся уставным манером и, уложившись в пять минут, быстренько доложил громким голосом, как мне самолично удалось избавить всю округу от злостного колдуна! Вопреки всем чаяниям, дядя воспринял мою эпопею с обидной флегматичностью:
        - Великое дело сотворил - одного цыгана побил, второго ослепил, а третьего выпорол… Тьфу, даже слушать твою брехню стыдно. Иди отсель, Иловайский, как научишься поскладнее врать, тогда приходи, ещё раз попробуем, я тебя послухаю.
        - Но ведь…
        - Чего «но»? Какие личины? Какой колдун, то мужик, то старуха?! Ой, не морочь мне голову на старости лет. Пошёл вон, те говорят! Не отвлекай от мыслей стратегических…
        - Думаете, не сегодня завтра с Австрией да Пруссией схлестнёмся? - Я аккуратно передвинул кружку.
        - А это уже не твоего ума дело, хорунжий. - Дядюшка отобрал у меня свой кофе и громко крикнул: - Ординарец! А ну выведи отсель этого балабола!
        - Да я что? Я только подумал, что если мы на них через Варшаву пойдём, то лучше бы осенью, поскоку весной там Висла широко разливается. Но зато, говорят, польки - девки обаятельные и пьют покруче нашего, так, может…
        - Пошёл вон, Иловайский! - Дядя повысил голос, и суровый ординарец обеими руками помог мне выйти.
        - Не согласился наш Василий Дмитревич на Буркина-Фасо, - спускаясь по ступенькам, пояснил я. - Не желает туда идти. Говорит, только в Баварию, славный город Мюнхен брать, ему там пиво местное дюже понравилось. Не хочет ситца в горошек везти, и что ты с ним поделаешь, пожилой человек, упёртый…
        - Илова-а-йски-ий!! - громогласно раздалось из хаты.
        А я-то ещё гадал, заметит ли он, что я ему остатки соли из кармана в кофе высыпал, или не заметит? Ну даже если чуток пересолил, зачем так уж орать? И без того я быстрее ветра нёсся по сельской улице, памятуя о том, что Катенька ждёт меня живым, раз призналась, что любит. Так в письме написано. Да ради этих её слов я хоть кого ещё готов до психушки довести…
        - Иловайски-ий, мать твою-у!!!
        Вот видите, я же говорил, это нетрудно…
        Часть вторая
        СЕРАЯ МЕСТЬ

…На все три последующих дня я был отдан на растерзание кашеварам. И ещё, слава тебе господи, что не в прямом, а в переносном смысле. Воду таскать, котлы отмывать, хлеб нарезать, ну и всё такое сопутствующее, для казака грязной работы нет.
        Так мне дядя и заявил, отправляя хорунжего под командование сотника. Позорище на весь полк! И жаловаться некому, он дядя - я племянник, он начальник - я дурак, он генерал - я… уже и сам не знаю кто. Три дня в этом кухонном аду, с распухшими от горячей воды руками, в грязном белом фартуке, с печалью в глазах, матом на языке и полной невозможностью французскую книжку почитать.
        От любви моей кареокой тоже никаких вестей. В Оборотный город не приглашала, упырей за мной не посылала, вроде как и вовсе забыла о чувствах моих неувядающих. Так, одарила случайным письмом-признанием через руки прожжённого еврейского чёрта и ушла в подполье, а на прощанье только хвостиком и плеснула…
        Вру я, нет у неё хвоста, это так, от досады к слову пришлось. Предательский Прохор взял и поддержал сторону моего дяди, представляете? То есть тоже никакого подвига в моих действиях не увидел. Вот ведь обидно: в кои-то веки я со всеми злодеями разобрался сам, всех победил, так мне же за это и холку намылили! Хотя, по совести, не за это, конечно, а за соль в кофе… Перебор. Учту.
        Правда, вчера староста калачинский приходил, благодарил солидно, дескать, хоть и пьяные все были, но кое-кто, кое-как, кое-где помнит, как я вроде с каким-то колдуном сражался. За то низкий поклон и душевнейшее спасибо аж до гроба! А вот на то, что хату с гостями подпалить хотел, так он уже и бумагу в губернию написал. Теперича ждёт ответа да судебного пристава, но, может, меня наш генерал откупить пожелает? Я его прямым текстом и послал… в нужном направлении… прямо к дяде… за разъяснениями маршрута!
        А уж дядюшка как выслушал, так и… ещё раз переправил на… со всеми письмами, жалобами, прошениями идти в… и чего с ними делать, в каком месте, мять не мять перед употреблением, тоже пояснил не на пальцах. Он может себе такое позволить, он батька-атаман. Меня на кухню отправить - отправит, но кому другому в обиду нипочём не даст!
        Это единственное, что хоть как-то утешало меня в процессе отскрёбывания с днищ котлов подгорелой пшённой каши. Пока в посудомоечную рутину не ворвался новый персонаж и жизнь снова не изменилась, резко сделав крутой поворот реверансом в мою сторону…
        - Эй, кашеварная команда, а кто тут у вас такой Иловайский? - проорал молоденький казачок, подскакавший к нам на рыжем жеребце.
        Старый повар, дородный казак Латышев, с высоты своего едва ли не трёхаршинного роста спокойно оглядел вестового из нового пополнения и спокойно уточнил:
        - А на кой он тебе, хлопчик?
        - Про то вам знать не велено, - гордо вскинул подбородок юный самоубийца. - Где Иловайский, куда спрятался?
        Повар ещё раз пожал плечами и двумя пальцами приподнял казачка за шиворот над седлом.
        - Нехорошо, малый, старших не уважаешь.
        - А ну пусти… пусти, кашевар, я ить… при исполнении!
        - От оно как! - Старина Латышев вновь опустил вестового в седло, но уже задом наперёд. - Ну тады не задерживаю…
        Один хлопок лопатообразной ладони по крупу жеребца, и коня вместе с всадником, как в русской народной сказке, - мышка бежала, хвостиком смахнула! Правда, вернулся он быстро, уже через полчаса, но, к чести паренька, заметно поумневшим. Кашевар в полку - второе лицо после атамана…
        - Здорово вечеряли, дяденьки!
        - Слава богу, - чинно откликнулся за всех старший.
        - А не позволите ли забрать от вас Иловайского? Его сам генерал до себя требует.
        - Вот котлы домоет и пойдёт…
        - Дак дело-то срочное! Его превосходительство сердиться могут, - жалостливо вздохнул вестовой.
        - Дак не война, поди, - равнодушно отвернулся Латышев. - Котлы домоет и свободен.
        - Как же… генерал ить… гневаться будет!
        - Михалыч, - в два голоса вступились молодые кашевары, - пожалей хлопца, ить нагоняй от начальства словит почём зря. А то сам Василь Дмитревича не знаешь… Отдай ты ему племянника, не томи!
        - Добро, - подумав, решился седой казак. - Хорунжий, ступай, тебя кличут. А ты, добрый молодец, слезай с коня.
        - Я?! - не понял очевидного паренёк.
        - Ну должен же кто-то котлы домыть…
        Мне оставалось только снять через голову замызганный фартук, набросить его на обалдевшего вестового и, козырнув всем, отправиться широким шагом через всё село к столь нетерпеливо дожидающемуся меня дядюшке. Мог бы поехать и верхом, на освободившемся жеребце, но тогда бы парнишка вообще задохнулся от обиды. Не буду его доводить, ему и так сегодня досталось. То есть достанется, если котлы дочиста не отмоет…
        - А что, собственно, моему именитому родственнику могло от меня так резко понадобиться? - бравурно рассуждал я, бормоча себе под нос. - Времечко вечернее, полк только поужинал, никуда не торопится, военные приказы, как правило, доставляются и оглашаются поутру. Да и кто я такой, чтоб со мной сам генерал Иловайский по служебным вопросам советовался? А если в плане наорать, потопать ногами, выпустить пар - так там и без меня всегда кто-нибудь под горячую руку найдётся. Вывод один: он по мне элементарно соскучился! Что, кстати, очень и очень греет…
        После достопамятной «свадьбы с участием колдуна» местные калачинцы так уж рьяно на общение с моей эмоциональной персоной не нарывались. Сплетня о том, как казачий хорунжий, перекинувшись в зайца, вот такенному медведю по ушам надавал, уже шагнула за пределы губернии, широко обрастая дополнительными подробностями и малоизвестными деталями. Особенно восхищало новых и новых слушателей всё возрастающее количество медведей и уровень зверских увечий, которые я им причинил в процессе показательной сельской драки. Типа будь в нашей армии в 1812 году хотя бы шесть таких зайцев, хренушки бы француз Москву взял, мы б ему ещё под Бородином салазки загнули!
        Во дворе снимаемой дядюшкой хаты, на завалинке у крылечка, сидели рядышком рыжий ординарец и мой денщик. Оба трезвые, ни в одном глазу, но выражения лиц подозрительно мечтательные. Не задумчивые, как у котов, слопавших хозяйскую канарейку, а именно мечтательные, словно счастье, только что проплывавшее мимо, помахало им лебяжьим крылышком и, пообещав жизнь райскую, скрылось в оранжевом сиянии уходящего предзакатного солнышка…
        - Прохор, ау! - Я встал перед старым казаком, подпрыгивая и размахивая руками, как жертва кораблекрушения. - Ты чего тут расселся? Почему меня не узнаёшь? С чего лица такие благостные, к нам что, государь император со всем монаршим семейством на чашку чая заскочил, а по пути за верную службу расцеловал вас обоих в такие места, что забыть не можете?
        - Дурында ты и есть, - беззлобно откликнулся ординарец, а мой денщик только покивал в знак согласия.
        - Прохор, ты съел чего? Или опять запорожской смесью на конопляном семени баловался? Ты смотри, докуришься, ведь не дети вроде, с чего ж вас тут поперёк двора одновременно торкнуло…
        - Ты шёл по делу? Вот и иди смело, а нам не мешай. Ишь прилип как лишай! - поэтично высказался бородатый стихотворец. - Эх, пошла молодёжь, сплошь один выпендрёж! Нет чтоб бежать не глядя и спасать дядю…
        Ох ты плата материнская, чтоб у меня двухъядерный процессор на полшестого завис, как выражается любезная моя Катенька, стуча кулачком по волшебной книге - ноутбуку. А дело-то серьёзное… Я ещё раз подозрительно принюхался: вроде ни алкоголем, ни маковым отваром не пахнет, но двоих нехилых казаков что-то же должно было вот так срубить на корню?! Интересно, как всё это дело связано с неодолимым желанием дядюшки столь экстренно меня видеть. Я поспешно взбежал по ступенькам крыльца, прошёл сени, поправил мундир, забекренил папаху, подкрутил короткие усы и постучал.
        - Звали, ваше превосходительство? - Я шагнул внутрь и…
        - Звал, звал, друг мой любезный. - Заслуженный герой всех войн, награждённый всеми регалиями, дородный и солидный генерал казачьих войск Василий Дмитриевич Иловайский (родственник по отцовской линии) улыбчиво приподнялся мне навстречу.
        А рядом с ним на оттоманке сидела… думаю, как минимум богиня! Стройная невысокая девица, лет восемнадцати, может, чуток помладше, в благородном платье, при шляпке и зонтике, с дивным личиком, естественным румянцем на щёчках и неземными голубущими глазами в обрамлении длинных загнутых ресниц. Вот, значит, чем наших так шандарахнуло у входа…
        - Ну, Маргарита Афанасьевна, позвольте представить вам моего лоботряса! - Дядюшка, едва ли не виляя задом, подтолкнул меня вперёд. - Поклонись гостье, дубина! Скромный он у нас, застенчивый, да и то сказать, по Европам не езживал, в больших городах не жил, а в станицах какая культура, дикость одна природная…
        - Bonjour, mademoiselle, je m'appelle Ilya Ilovaiskiy,[Здравствуйте, мадемуазель, меня зовут Илья Иловайский (фр.).] - быстро поклонился я.
        Гостья улыбнулась самым лучезарным образом и ответила на том же языке:
        - Votre prononciation est parf aite![У вас отличное произношение! (фр.).] - Её голосок был схож с мягким переливом лесного ручья, звонким и обволакивающим одновременно, и продолжила уже по-русски: - Можете звать меня просто Маргарита, ваш дядюшка столько рассказывал о вас. Вы даже не представляете…
        - Отчего же, охотно представляю, - покраснел я. - Ему дай волю, он вам и не такого понарасскажет. Вот, например, про…
        - Иловайский! - строго напомнил дядя.
        - Что, и про то, куда я ему обычно соль сыплю, тоже не рассказывал?
        - Иловайски-ий!
        - И куда? - сразу загорелась красавица. - Простите, Василий Дмитриевич, но ведь правда интересно, куда он вам её сыплет? А куда, вообще, можно сыпать соль родному дяде? На раны?!
        - Я ж не зверь. В другое место сыплю, в…
        - Иловайски-ий, - сорвался дядюшка, багровый, как свёкла в борще. - Пошёл вон! У тебя что, службы нет, заняться нечем?!
        - Да ведь сами звали, - удивился я. - Вон Маргариту Афанасьевну разговорами развлекать. Видите, с одного вопроса сколь интересная тема образовалась…
        - Пошёл вон, сук… щучий сын! - Он вовремя прикусил язык, испуганно косясь на жутко заинтересованную гостью. - Прошу пардону, болтун он и шалопай известный, но терплю, поскольку племянник и перед маменькой его мне быть в ответе. Так говорите, батюшка ваш, генерал-губернатор Воронцов, меня к ужину просит?
        - Да, - улыбнулась девушка, не сводя с меня глаз. - Если колесо в бричке уже поменяли, то можете составить мне компанию до дома. Папенька ждёт…
        Мой героический родственник быстро высунулся в окошко - с той стороны двора два казака быстро поправляли колесо на изящной бричке, запряжённой спокойной калмыцкой кобылой. Высокомерный кучер даже не слезал с облучка.
        - Готово, мои молодцы дело знают. Прошу вас, Маргарита Афанасьевна!
        - Благодарю. - Она легко встала с оттоманки, оперлась на предложенную дядей руку и, уже выходя вместе с ним, спросила: - А что же вы, Илья, с нами не едете?
        - Ему нельзя!
        - Мне нельзя, - подтвердил я, печально разводя руками. - Меня, видите ли, сегодня вечером расстреливать будут перед всем строем. Дел полно, надо успеть хоть исподнее подкрахмалить…
        Дочь губернатора Воронцова прыснула в кулачок и вышла. Дядя высунулся из двери буквально через секунду, погрозил мне кулаком, пытаясь хоть что-то сказать, но ничего вразумительного не придумал и слинял, оставив меня в недоуменном размышлении…
        И вот что это было, а? Та самая младшая губернаторская дочка, что предивнейше играет на фортепьянах и сама себя под одеялом трогает? Про фортепьяно слышал от дяди, следовательно, это факт проверенный, а про другое бабка Фрося могла и соврать. Хотя с чего б тогда девица вешаться побежала? Но, с другой стороны, ведь и не повесилась же! Значит, всё нормально…
        Ох, если б я не знал нашего горячо и всеми любимого Василия Дмитриевича как облупленного, я бы предположил, что он меня ей… сватает?! Ну, старый хрыч, удружил!
        Я молча проследил, встав у окна так, чтобы меня не было видно, как они двое плюс ещё рыжий оруженосец грузятся в бричку и уезжают. Только после этого вышел из хаты во двор. Мой Прохор сидел на завалинке всё в той же степени романтического офигения…
        - Только не надо стихов и грустных военных песен, - сразу предупредил я, притуляясь рядом. - Да, она прелесть и чудо. Чем и пользуется безостановочно, благо возможности позволяют, а жертв кругом - хоть в штабеля укладывай. Причём на первый взгляд люди-то опытные и тёртые. Но если даже мой дядя купился…
        - На что купился? - мигом воспрянул мой денщик. - Нешто не девка это, а ведьма старая в личине?! Ох, ёшкин кот, вышел задом наперёд, да не в ту дугу, как понёс пургу…
        - Нет на ней личины, - честно вздохнул я. - Сплошная реальность, только обворожительная до сердечной недостаточности и проблем с затруднением дыхания. Но и это не самое худшее…
        - А что ж хуже?
        - А то, что я ей, кажется, понравился.
        Прохор подумал, присвистнул и сострадательно покивал. Если кто не помнит, так у меня уже есть «дама сердца» и зовут её Катенька, а проживает она на данный отрезок времени под землёй в Оборотном городе, населённом всеми видами нечисти, как нашими, родными, так и иностранно-заезжими. И письмо её с любовным признанием по сей день так и лежит у меня за пазухой, грея сердце…
        Но если мой шибко умный дядя уже принял решение и вбил себе в голову удачно подставить меня дочери своего давнишнего друга, так от столь выгодной партии и отказываться грешно. Более того, он и согласия моего спрашивать не будет: женит, и всё тут! У нас, казаков, с этим строго, он же мне взамен отца, и его мои «душевные метания» интересуют постольку-поскольку. Примерно в той же мере, как пропорция белых и чёрных овец в Туркестане и правильность произношения слова «антициклон» у говорящих попугаев под Архангельском. А может, и ещё меньше…
        - А с Хозяйкой твоей что? Вы ить поссорились вроде?
        - Помирились. Прислала письмецо, говорит, любит, - проинформировал я.
        - Вот же незадача, не вовремя как…
        Мы ещё глубокомысленно помолчали. Постепенно темнело, дядюшка возвращаться не будет, у благородных ужинают поздно, небось раньше полуночи и за стол не сядут, так что только завтра к обеду его и жди. Хорошо полк у нас дисциплинированный, каждый знает чем заняться, и есаулы суровые, в отсутствие начальства никому разболтаться не дадут. Хотя мы с Прохором от службы не отлыниваем, наша задача - генеральских коней в порядке содержать, ну и мне ещё туда-сюда с мелкими поручениями по капризам его превосходительства мотыляться…
        - Пойдём-ка мы на боковую, ваше благородие. - Мой денщик потянулся, зевнул и встал, решительно хлопнув себя по коленям. - Утро вечера мудренее, глядишь, и рассосётся всё само собой. То ещё не беда, а так - вода, пустые слёзы да разбитые грёзы. Раньше горя ныть - только Бога гневить, ну как пошлёт не дилемму, а мировую проблему? Вот тогда, человече, рад бы плакать, да нечем…
        - Слушай, ну я просил же, да? Давай без стихов. И так надо мной все смеются, у других денщики как денщики: пьяницы, картёжники, бабники, на руку нечисты, и только у меня… Поэт-народник!
        - А ты скажи, кто смеётся, я им враз рыло-то начищу! Кто посмел моё дитятко обижать, а?!
        - Уже никто, - успокоил я не к ночи воодушевившегося Прохора. - Было двое. Один теперь примочки ставит, другой ходит враскорячку. Твоё обучение. Доволен?
        - Ножку-то не ушиб?
        - Не, я коленом.
        - Носком сапога надо, я ж тебя учил, вот так снизу да с подковыркой, коротенько, раз, и…
        - Прохор! - рявкнул я, едва успев отпрыгнуть в сторону. - Прекрати сейчас же, меня без наследства оставишь, а я ещё не женился даже! Тоже мне взял моду… Хоть предупреждай, куда бьёшь, не на всё врачи протезы ставят…
        Вот так в разговорах о боевых искусствах Казачьего Спаса мы дошли почти до нашего двора, где в уютной конюшне на девять стойл меня ждал сеновал, а Прохора - две попоны внизу с седельной подушкой под голову. Помню, что мы только-только распахнули ворота, как серая тень, метнувшаяся из-под забора слева, сбила старого казака с ног. Я выхватил из-за голенища нагайку, но поздно… Уж не знаю, кто это был, собака или волк, однако тварь быстрая, не догонишь. Прохор встал сам, без моей помощи, и с недоумением посмотрел на шаровары - поперёк красного лампаса горели два длинных разреза!
        - Храни Господь… но крови-то вроде нет…
        - Как это? - не поверил я, сглатывая подкативший к горлу ком. - Тебя какая-то зверюга рванула, я же сам видел. Ну-ка покажи! Иногда так бывает, человек от неожиданности, шока или страха временно не чувствует боли. Но кровь-то по-любому должна идти.
        - Нет крови. - Мой денщик угрюмо покачал бородой. - А вот нога болит. И странно болит, ровно ледяную железяку к ней приморозило…
        - Айда на конюшню, - приказал я, поддерживая наставника и друга.
        Мы быстро заперли ворота, я зажёг свечу и подальше от сена осторожно осмотрел его рану. На вид ничего особенного, два длинных синяка, словно рубцы от узкой калмыцкой плети. Только странноватого зелёного цвета…
        - Давай мокрой тряпкой замотаем, что ли?
        - Дак и так холодно вроде. - Прохор прижал синяки ладонью и присел на чурбак. - Ничё, так полегче… К утру само пройдёт.
        - Если не пройдёт, давай на заре к полковому лекарю! - строго напомнил я. - Мне хромой денщик не нужен, а наш врач хоть и глушит горькую, чертенят в колбу собирая, всё равно дело своё знает!
        - Не кипешуй, хлопец, я ж не помираю, - улыбнулся старик. - Давай-ка проводи меня до места и сам марш спать. Завтра всё видно будет: и тебе и мне…
        Я помог ему улечься на простое ложе, потом сбегал притащил старый тулуп и укрыл его до пояса. Прохор говорит, что в тепле боль уходит. Пусть будет тепло. Хотелось сделать ещё хоть что-то, но от чая он отказался, развлекаться разговорами не захотел и снова погнал меня спать.
        Ладно, что с больным спорить. Я полез по шаткой лестнице наверх, удобно устроился в душистом сене и уснул действительно быстро. А пока засыпал, думал о том, на кого всё-таки больше была похожа эта серая тварь? На волка, на собаку, на перекинувшуюся ведьму Фифи, на цыгана или ещё на кого… С тем и уснул.
        Встал рано, часов в пять утра, от невнятной тревоги и беспокойства. Это во мне
«характерничанье» пробивается, не иначе. Не всегда вовремя, конечно, и редко когда так, чтоб в предупреждающей форме, то есть до того, как проблема только-только замаячит на моём жизненном горизонте. Обычно чувство опасности и тревоги даёт о себе знать гораздо позже, когда уже никуда не денешься. Да что ж это я, прости господи, разболтался? У меня же там денщик болеет…
        - Прохор!
        - Да не сплю я, не сплю, ваше благородие, - слабо откликнулся он, сидя на том же чурбачке у входа в конюшню. Лошади нервно фыркали, дядин арабский жеребец тихо и сострадательно ржал у себя в стойле, я не знал, к кому бросаться в первую очередь, пока вдруг не заметил, что мой денщик осторожно ощупывает левую ногу, ту самую, куда его вчера ударил бешеный зверь.
        - Что, стало хуже? - Я присел на корточки перед верным другом, приложил ладонь к его лбу. - Да ты весь горишь, как печка!
        - Ничё… это так… знобит просто…
        - Жар у тебя! А ну ногу покажи! Мать честная! Распухло-то как…
        Синяки увеличились едва ли не втрое, потыкал пальцем - они были твёрдые, как камень, и зелёные, словно тина. Плохо дело, очень плохо…
        - Я за полковым лекарем!
        - Да он спит, поди, опять пил вчера.
        - А сегодня протрезвеет! - Я быстро выпустил из стойла рвущегося на выручку араба, накинул узду, вспрыгнул ему на спину прямо так, без седла, пустил в галоп. Ворота не распахивал, невысокий забор мы просто перепрыгнули, этот конь сигает круче горного козла, поэтому, перелетая через плетни и тыны, я добрался до хаты нашего лекаря за какие-то считаные минуты.
        Как и предполагалось, он спал. Причём не один, а со своей домохозяйкой, у которой официально снимал лишь койку. О том, что койка сдаётся вместе с хозяйкой, они, видимо, договорились уже сами по ходу дела…
        - Наумыч! Вставай, у меня Прохор заболел! - начал орать я ещё с крыльца. Тишина. Ну я толкнул дверь, не заперто, и добавил погромче уже в сенях: - Жар у него! Какая-то собака вчера укусила, а поутру ногу раздуло!
        Опять ни ответа ни привета. Ладно, леший с вами, я два раза предупредил, кто не спрятался, я не виноват. Я пнул последнюю дверь и ворвался в хату, обнаружив нашего лекаря Фёдора Наумовича Бондаренко, тощего как глист, кучерявого как еврей и любвеобильного, как три армянина сразу, дрыхнущим в объятиях крепенькой сорокалетней бабёнки в длинной исподней рубахе…
        - Ты чё орёшь, басурманин? Видишь, спит Феденька. Тяжёлый день у него был, пущай твой, как его там… попозже зайдёт… ближе к вечеру.
        - Вставай, Наумыч, не доводи до греха!
        - А я говорю, ты чего орёшь, ирод?! - едва ли не громче меня взревела тётка. - А ну вон из моей хаты! Не то сёдня ж твоему генералу жалобу подам, что ты на меня сам напал и сильничать грозился-а!
        У меня не нашлось слов. Вот бывает так иногда, перемкнёт в груди, и всё! И дышать нечем, и убить эту дуру нельзя, и переорать её, чтоб ещё громче, тоже не получается, со всех сторон одни обломы - это ж какой стресс для психики! Очень полезное слово, Катенька научила…
        Так о чём это я? А-а, вспомнил! Я бросился назад в сени, схватил лохань с водой для умывания и, вновь распахнув дверь ногой, выплеснул её содержимое прямо на сладкую парочку…
        - И-ий-и-и-йя-а-а-а!!! - на совершенно невероятной ноте завизжала домохозяйка, так что мне едва удалось успеть натянуть папаху на уши, но половина посуды в доме точно перекололась насмерть.
        Однако зато Фёдор Наумович сел в мокрой кровати, поднял на меня умеренно осмысленный взгляд и вежливо поинтересовался:
        - Хорунжий Иловайский, в чём дело-с? По каковой причине имеете честь меня тревожить-с?
        - Прохор заболел, денщик мой, вы его знаете. Вчера на него напала бродячая псина, а сегодня у него вся нога в жутких синяках. Как бы не заражение крови…
        - Возможно-с, возможно-с. - Фёдор Наумович достал из висящих на спинке кровати уставных шаровар погнутое серебряное пенсне и водрузил его себе на нос. - Однако не стройте из себя врача-с, милейший! Не вам диагнозы ставить-с! Ваше дело…
        - Да знаю, знаю, - взмолился я. - Ну простите меня, Христа ради, и пойдёмте к Прохору. Он там горит весь!
        - Нет, я не могу-с так сразу, - зевнул главный лекарь нашего полка. - Мне надо умыться, одеться, позавтракать, похмел… В общем, привести себя в порядок. Буду как смогу-с, буквально через пару часов. Идите, юноша!
        - Ах ты скунс с пипеткой, - в чувствах выразился я, цапнул его за руку, одним рывком взвалил на плечи и ринулся вон.
        Ни сам Фёдор Наумович, ни его верная пассия даже не успели сообразить, что, собственно, происходит, как я перекинул его на спину коня, поцеловал жеребца в умную морду и тихо попросил:
        - Доставь по назначению. Только не урони!
        Арабский жеребец понятливо кивнул и дунул с места так, что чёткая тень его ещё несколько секунд в недоумении оставалась лежать посреди залитого утренним солнышком двора.
        - Иловай-ски-и-ий… - только и успел взвыть лекарь из необозримой дали сельской улицы.
        - Мать твою-у… - слаженным дуэтом поддержала его сожительница.

«Не ложися на краю», - захотелось продолжить мне. Но толку-то вам теперь материться? Я забекренил головной убор, молодцевато козырнул и благородно отступил по улице, не дожидаясь, пока тётка опомнится и кинется на меня с ухватом или скалкой.
        Не то чтоб я боялся, нет. Просто ну не самое красивое было бы зрелище. Вот только представьте себе бравого хорунжего Всевеликого войска донского, бегущего по селу от возбуждённой, нечёсаной женщины, в одной исподней рубашке и тапках на босу ногу, с предметом кухонной утвари, применяемым явно не по прямому назначению. Ну смешно же и нелепо, правда?
        Хотя, когда русские бабы теми же предметами Наполеона били, общественным мнением оно только приветствовалось, ибо патриотизм был, а с ним и иной коленкор! Короче, если кто сочтёт, что я просто удрал, то… да, я удрал. Чего и не стыжусь и о чём не жалею.
        Инстинкт самосохранения - один из первейших у человека, и у меня он развит - слава богу! Причём прошу не путать это с банальной трусостью, при вдумчивом рассмотрении разница более чем очевидная. Инстинкт самосохранения, он всегда есть, силой воли неотключаем, а трусость, она только в минуту опасности проявляется и вполне даже управляема.
        Помню, при мне дядюшка станичника одного Георгиевским крестиком награждал. Парень в часовых стоял, а на него турецкий дозор напал. Сразу шесть янычар с кривыми ятаганами! Так он один их всех там же зарубил. Дядя говорит: «И откуда ж в тебе, хлопчик, такая храбрость?» А тот ему недолго думая: «Дык со страху - убьют же! А жить хочется…»
        Реальный исторический факт, можно сказать, своими ушами слышал.
        Так вот, когда я пешим строем добежал до нашей конюшни, лекарь, бледный, как смерть тараканья, уже осматривал вечно ворчащего Прохора. Мой (дядюшкин?), нет, всё равно мой (хотя по штату дядин!) арабский жеребец смиренно ждал меня у запертых ворот. То ли лекарь через них сам перелез, то ли это конь ему помог перелететь сизым голубем, серым журавликом, белым аистом. В общем, как-то он у нас там взаперти успешно очутился…
        Я же легко перемахнул через забор, отодвинул засов ворот изнутри, впустил араба, сунул ему сухарик с солью - заработал, брат, и осторожно встал сбоку от Фёдора Наумовича, чтобы, часом, не заслонить ему свет.
        - Как он?
        - Однако-с…
        - Ох ты ж больно-то как… Куды граблями тычешь, клистирная трубка? Я ж ещё живой, а ты в моей ноге как в салате ковыряешься…
        - Прохор, не смей! Доктора слушаться надо, врачи - наши друзья. Делай всё, что этот коновал скажет!
        - Однако-с я попросил бы…
        - Ай ты ж, щиплет-то как… Ровно спирту на открытую рану плеснули да хреном тёртым сверху засыпали! Щупаешь меня, как бабу, ромашка аптечная…
        - Не слушайте его, доктор, он в горячке и не такое скажет. Пока меня не было, матом стихотворным не обложил?
        - Однако-с не успел…
        - Ща успею! В один момент так словишь комплимент, чтоб фонарём под очами светить и днём и ночами!
        Ну вот примерно так и разговаривали. Нет, до рукоприкладства я Прохору дойти, естественно, не позволил бы. Это он от боли так ругается и храбрится, а у самого уже весь лоб в капельках пота и зубы скрипят, аж крошатся…
        Многоопытный лекарь держался молодцом, на вопли и угрозы больного не реагировал абсолютно, вот что значит военно-полевая практика. Воистину прав наш бессмертный баснописец Крылов, говоря: «По мне хоть пей, да дело разуметь умей!» Не ручаюсь за точность цитаты, но смысл именно такой. Наш Наумыч если и пил как лошадь, то и пахал как конь!
        Говорили, в своё время молоденький харьковчанин, студиозус Бондаренко после исключения из медицинского училища за вечное подпитие подвязался трудиться в библиотеку, работал сторожем, долгое время мотался официантом по крупным кабакам, а потом подался в казачьи войска Запорожья. Служил у кубанцев, у терцев, отметился на Кавказской линии и вот уже лет пять-шесть как был прикомандирован к нашему полку. Любимая поговорка - «Для военного врача больных солдат по уставу не существует!». Всех вылечим, всех на ноги поставим - и за Россию-матушку на рысях, в лаву, ура-а-а!..
        - А теперь заткнитесь оба-с, - твёрдо поставил нас на место Фёдор Наумыч. - Больного в лазарет, под наблюдение-с. Строгая диета: только каша без масла и сахара, никакого мяса, ничего жареного и ни капли-с алкоголя! Меня не обманешь, я унюхаю-с…
        Мы тоскливо переглянулись. Обидно, но ведь не врёт, он сам пьяница, чуть где спиртное заароматизирует, так учует за версту и на штык под землю!
        - Саму болезнь покуда научно обозначить-с не могу, не придумали ещё по-латыни ейное прозвание. Но лечить возьмусь! А куда денусь? Хотя и за результат ручаться не могу-с…
        После чего лекарь встал, выпрямился, приобнял меня за плечи и отвёл в сторонку от повесившего нос бесперспективного Прохора.
        - Генералу Василию Дмитриевичу я сам доложу-с. А вы, юноша, поступили невежливо, но правильно, подняв меня-с в такую рань. За то и честно предупреждаю вас: лучше готовьтесь к худшему-с… - тихо добавил он.
        - Да его всего лишь собака укусила! - на месте обомлел я. - Мало ли кого кусают, что ж с этого сразу… к худшему готовиться? Я вон скока раз покусанный, и даже кобылой, чтоб её расплющило, гарпию непарнокопытную… и ничего, жив!
        - Да, на штанах есть разрезы-с, и я готов предположить, что они от зубов, - раздумчиво признал Наумыч. - Но самого укуса нет-с! Нет на коже бедра соответствующих травматических отметин. Только синяки-с, как от тяжелейшего удара чем-то тупым и холодным. Налицо симптомы кровоизлияния и обморожения-с…
        Я захлопнул рот.
        - Вот именно. Мне всякое видеть довелось, но с подобным не сталкивался… Попробую в течение дня получить консультацию у губернаторского лекаря, мы с ним дружны-с. А лазарет устройте прямо здесь. Мягкая постель, тепло, предписанная диета и обильное-с, горячее питьё-с. Я загляну вечерком-с…
        Когда он попрощался и ушёл, я медленными шагами поплёлся к Прохору. Мой верный денщик тихо спал, утомлённый медицинским осмотром. Мне оставалось осторожно укрыть его тулупчиком, остановить проходящий у ворот казачий дозор, приказав хлопцам пониже чином доставить сюда кашу и чай, а потом сесть у стойла и… заплакать.
        Я ничего не мог с собой поделать, слёзы меня не слушались, просто бежали по щекам, не облегчая и не унимая мою душевную боль. Потому что этот человек стал мне вместо старшего брата, которого никогда не было, потому что он учил и защищал меня, был и кнутом и пряником, и нянькой и щитом. Я ведь, если по чести, даже не задумывался никогда, как можно… ну, жить без его опеки, его глупых стихов, его казачьей мудрости, его наивной веры в меня? Он всегда делил со мной хлеб, он получал половину громов и молний, что посылал на мою голову дядюшка, он шёл за мной и в огонь и в воду, и к чёрту в пекло в Оборотный город… Стоп. А ведь это мысль…
        Арабский жеребец, вытянув умную морду, осторожно мягким храпом снял последние слезинки с моих щёк. Потом коротко и тихо заржал, словно бы приглашая: садись скорей, едем за советом к твоей Катеньке!
        - Так, Прохор, ты держись, - хватаясь за седло, бормотал я. - Я быстро, туда и обратно, галопом долечу. Катя поможет. Полистает свою волшебную книгу, найдёт чудесное лекарство, закажет его прямо из светлого будущего к себе на склад и поделится. Мы тебя спасём. Ты отдыхай. Всё хорошо будет. Я обещаю. Слово даю казачье! Главное, не уходи никуда, поспи…
        Пару минут спустя мы с арабом мчались за село, на старое кладбище, там удобный спуск в Оборотный город. На этот раз я рисковал не только своей жизнью, поэтому захватил и дедову саблю, и нагайку с вшитым свинцом, и короткий тульский пистолет, заряженный серебряной пулей.
        Уже пролетая между крестов, мой конь грудью сбил двух опешивших чумчар. Посреди дня ходить повадились, совсем света божьего не боятся, обнаглели до крайности! Надеюсь, хоть башки свои пустые раскроили капитально, мне некогда было оборачиваться да рассматривать. Я спрыгнул с седла у нужной могилы и обнял за шею коня:
        - Иди погуляй, меня раньше чем часа через два-три не жди, но к обеду надо вернуться. Со мной тебе нельзя, сам знаешь, ну а будет кто приставать - дай разок копытом в челюсть, ты ж у меня учёный…
        Араб понимающе кивал, обещая ждать сколько понадобится. Он помнил, как словил по ушам за то, что бросил меня однажды. Так что правильно, во всех смыслах учёный…
        - Господи, спаси и помилуй. - Зная, куда иду, я трижды перекрестился, сплюнул через левое плечо в гипотетического беса и прямо руками начал разгребать сухую землю.
        Старый, чуток поржавевший рычаг нашёлся быстро. Я потянул его на себя, крепко взяв в обе руки и упираясь ногами аж до покраснения, сначала шло тяжело, но вот крышка люка откинулась, и старая могила приветливо распахнула мне свои объятия…
        - Ну что, пошёл, да?
        Спустившись вниз на десяток ступеней, я заметил на стене второй рычаг, опустил его, и чугунная крышка сверху тяжело захлопнулась. Чудесного, непонятно откуда идущего света на винтовой лестнице, ведущей вниз, было предостаточно. Я спешил, поэтому прыгал через две-три ступеньки, как дурной козёл, ловя папаху и придерживая саблю на ходу. Каким чудом не сверзился и нос не расквасил - ума не приложу, по идее, должен был хоть раз споткнуться стопроцентно! До пограничной арки я тоже дотопал достаточно быстро, а вот там, сами понимаете…
        - Стоять, хорунжий! Я тя выцеливать буду.
        Ох, как это не вовремя и как же оно всё меня достало-о-о… Вот ведь сколько раз сюда прихожу, каждый бес меня в лицо знает, хоть портрет по памяти пиши, но всегда, всегда (кроме одного раза!) они встречают меня этой идиотской военной традицией «стой, стрелять буду!».
        Надоело! Я по делу в конце-то концов, и по срочному! У меня там наверху боевой товарищ, может, угасает уже, а мне тут каждый дебилоид будет дуло в нос совать! Я ему сейчас его же дробовик вокруг шеи галстуком завяжу! Всё, пошёл… убью… никаких нервов не хватает…
        - Эй, я же сказал: стоять! Иловайский, ты чего?! - на месте охренел (иного слова не нахожу, все прочие - неточные) храбрый бес-охранник, выставляя мне навстречу длинноствольное английское ружьё охотничьего образца. - Я ж серьёзно! Я стрелять буду-у…
        Из моей груди вырвалось глухое медвежье рычание, потому что сейчас, в таком состоянии, я мог не только этого кретина с гладкоствольной пукалкой растоптать, но и всю их арку разобрать по кирпичику в пыль! Я им сейчас здесь такое устрою…
        - Убью! Не подходи, убью же, ей-ей убью! - визжал бес, накинув на себя личину гвардейского офицерика-преображенца и удирая от меня к Оборотному городу. - Ты совсем с катушек съехал, казак, чё ли?! Тебе было сказано стоять, а ты куда на меня попёр?! Отстань, прилипала, убью же!
        Бегал он резво, но ружьё не бросал, что его в конце концов и погубило. Протискиваясь в узкую калитку, ибо ворота были ещё закрыты, он зацепился ремнём ружья за косяк, неловко повернулся и, хряпнувшись всем весом, нажал на курок…
        Оглушительный выстрел разбудил всех, кто спал, а вылетевший кусочек свинца просверлил бедному охраннику ровненькую дырку в оттопыренном ухе. У меня мигом куда-то ушла вся боевая злость, я сунул руку в карман и достал мятый платок. Модная привычка, но вот пригодилось.
        - На.
        - Иди ты…
        - Да ладно, давай сам помогу перевязать.
        - Валяй… - сдался он, поворачивая ко мне рогатую голову. - Рубить будешь?
        - Некогда, - отмахнулся я, аккуратно заматывая ухо и делая для красоты эффектный бантик.
        - Чё так? Не по-честному вроде, я ж тебя убить собирался. Промахнулся просто…
        - Угу, так начальству и доложи: стрелял в грудь Иловайского, но промазал и попал себе в ухо. Поверят?
        - Ещё как! - неожиданно подтвердил бес. - Ты ж Иловайский, с тобой иначе и быть не может. Ещё, поди, орден дадут за то, что от тебя живым вырвался…
        Мне пришлось отвесить ему безобидный подзатыльник, исключительно для порядка, не более, и, помахав рукой на прощанье, двинуться через пустынный пока город к Хозяйкиному дворцу. Выстрела в спину не боялся - парень не в том состоянии, чтоб сообразить, как это можно сделать. Тем паче что стрелять-то ему положено до того, как я пройду, а уж никак не после, да ещё на городских улицах, местное население таких шуток не одобряет.
        Я ускорил шаг, но, думаю, даже так добирался бы до Катеньки не меньше часа, а может, и больше, потому как горожане уже начали просыпаться, и пару раз я ловил на себе из-за оконных занавесок пылкие взгляды красавиц, наполненные чисто гастрономическим интересом. Разум подсказывал, что сегодня на меня охранных грамот никто не выписывал и в принципе все об этом знают. Оборотный город только кажется большим, на самом деле слухи по нему распространяются с исключительной быстротой. И, быть может, именно скорость моего шага плюс явно выражавшаяся во всей фигуре торопливость сыграли-таки со мной злую шутку…
        - Смотрите, да ведь он бежит! - насмешливо раздалось за моей спиной.
        Я стиснул зубы и решил не оборачиваться. Если буду двигаться короткими перебежками по знакомым местам, то получу шанс оторваться или хоть как-то привлечь внимание моей любимой на экранах чудо-мониторов повсеместного ясновидения. То есть могу забежать в храм к отцу Григорию, могу в лавку «Свежее мясо России» к Павлушечке, могу даже и в кабак к Вдовцу, главное - рюмки не перепутать: там то ли четная, то ли нечетная всегда отравлена. А уже оттуда каким-то образом выбраться к Хозяйкиному дворцу…
        - Девочки, да ведь он и вправду убегает. Лови казачка-а! Кто первая возьмёт, та первая и откусит! И я уже знаю что!
        Естественно, я уже не стерпел и обернулся. Никого. То есть пустынная улица. И лишь когда злорадный хохот раздался прямо над крышами, я догадался задрать голову, так что едва папаха с затылка не упала. На высоте третьего этажа парили на длинных мётлах пять роскошных обнажённых красавиц с распущенными волосами. Стороннему взгляду они казались бы нимфами или Венерами, сошедшими с гравюр великого Рубенса (я во французских книжках видел), ибо изящество зрелых форм, не прикрытых даже прозрачными вуалями, вкупе с непринуждённостью многообещающих поз непроизвольно заставили бы любого распахнуть им объятия и сердце. И душу! Любого, но не меня…
        Мне было достаточно зажмурить правый глаз, чтобы ужаснуться видом пятерых бесстыжих старух с костлявыми рёбрами и отвисшими грудями, похабно вытягивающих в мою сторону тонкие губки. После чего, не удержавшись, сплюнуть и… бежать! Быстро-быстро-быстро…
        - Хватай его, девочки-и!
        Они ринулись на меня грозовой тучей, завывая до хрипа, словно охотничьи псы, и надсадно каркая, как вороны. Стрелять было бесполезно: один ствол перезарядить не успею, рубить - смешно, они выше, стегать нагайкой - а вдруг какой морщинистой мегере это даже нравится?! Значит, придётся бегать зигзагами. А в этом хитром деле самое сложное - вовремя остановиться, упасть пластом, а потом, перекатившись в сторону, быстро вскочить на одно колено и…

«Шмяк!» - громко чавкнула одна ведьма, вмазываясь в стену дома, когда я на ходу вырвал из-под неё помело. Четверо прочих ушли вверх, не сразу осознав первую потерю. Когда они обернулись, грязно выругались долгоиграющим примитивным матерком и перегруппировались, я и сам уже сидел на метле. А опыт езды на этой деревяшке у меня какой-никакой, но имеется. Не сложней, чем на неезженой кобыле, а ну пошла, осиновая-а!
        - Уходит казачок! Лови его, девочки!
        Да поздно, бабушки!.. Я взвился на метле аж выше крыш, чудом не задев затылком высоченные небесные своды Оборотного города, и так же резко дал шпоры вниз, летя прямо на их обалдевшую компашку. Дедову саблю я выхватил, так сказать, на полном скаку:
        - Зарублю-у-у!
        Голые валькирии трёхсотлетней давности шарахнулись от моего бешеного лица, как рыжие тараканы-прусаки от дядиной тапки - большой, безжалостной и неумолимой! Всерьёз рубить я, понятное дело, никого не собирался, мне вот только славы «убийцы женщин» не хватает, но самой нерасторопной успешно отсёк ровненько половину помела. Старая ведьма, завиляв, потеряла высоту и по спирали рухнула на мостовую, придавив голым задом интересующегося прохожего вампира. Он явно обрадовался, как ему свезло! По крайней мере, сверху я успел заметить: то ли он её кусает, то ли она его душит, но оба полны энтузиазма и оба при деле…
        - А теперь к Катеньке! - прикрикнул я на метлу и понёсся вперёд, преследуемый тремя мстительными «красавицами».
        - Хватай его! - продолжали верещать неутомимые старухи, которых долгая жизнь так ничему и не научила. А жаль, могли бы ещё жить, летать, кусаться…
        Сабля вернулась в ножны, за пистолет я даже не брался, обнял помело, распластавшись на нем, как червяк, сбегающий с крючка, и винтом ушёл в сторону ближайшего балкона, где очкастая чертовка в застиранном халате и папильотках как раз развешивала несвежее бельё. Вот одну простыню я у неё и позаимствовал. Ненадолго. Ну, в смысле она у меня недолго задержалась, даже к рукам привыкнуть не успела, я просто отпустил её назад, за спину, белым парусом…
        Один миг - и самую активную бабульку с яркой внешностью богини Дианы накрыло с головой, после чего она оригинально спелёнутым младенцем, агукнув, влетела в чьё-то окно вместе с помелом и рамой. Брань, которая раздалась из той нехорошей квартиры, заставила меня притормозить и прислушаться. Пару словосочетаний я бы даже записал, будь под рукой бумага и перо. А то ведь так, с наскоку, и не запомнишь, хоть вот это:
        - Ах ты су… драная… в… передраная… я ж твою… без мыла в… обе завяжу… в… засуну… и так на одной ножке прыгать заставлю через верёвочку! И цыц… в… на… тля, ребёнка разбудишь! А кто… там ещё за окном… наглой рожей маячит? Какой растакой Иловайский?!
        Дальнейшего развития событий не стали ждать ни я, ни две уцелевшие ведьмы. Я твёрдой рукой вздёрнул метлу на дыбы и рванул с места. Старухи уже с меньшим воодушевлением, но всё-таки увязались в бесперспективную погоню. Вот вроде уже потеряли больше половины боевого состава, а всё не уймутся, верят, что двоим меня достанется больше, чем пятерым. Чисто математически - да, кто бы спорил, а вот на деле…
        На деле эти полные дуры-блондинки попытались на перекрёстке взять меня в клещи. То есть вылетели справа и слева на полной скорости, выставив вперёд когтистые артритные пальцы и завывая, словно психованные цапли на бреющем полёте. Ну и в последний момент я, естественно, вертикально ушёл вверх, а они…
        - Чмоки-чмоки! - только и успели сказать две голые ведьмы, в едином витиеватом телосплетении рухнув вниз. Благо, кажется, никого не пришибли, в лужу упали. Вроде и неглубокую, но брызги до моих сапог долетели точно.
        Я скорбно снял папаху, на мгновение склонил голову, потом присвистнул и в две минуты галопом добрался до Хозяйкиного дворца. Не думаю, конечно, что в шесть утра меня там сильно ждали…
        По-моему, даже бдительные медноголовые львы отреагировали на мой пролёт у них под носом едва заметным сонным причмокиванием, не более. Стучаться в ворота было совершенно бессмысленно, поэтому я решил рискнуть и деликатно постучать в окошко. И стучал долго: сразу моя любовь ненаглядная просыпаться просто отказывалась. Наконец, когда я уже отчаялся достучаться, занавеска изнутри качнулась и на меня взглянули самые прекрасные карие очи на свете. Ну, может, чуток заспанные и мутные, как у медведя зимой.
        Катерина потёрла глаза кулачками, молча повертела пальцем у виска и распахнула окно:
        - Вваливай, Карлсон на помеле! Только не обращай внимания, я в пеньюаре.
        Не обращать внимания?! Да я чуть с метлы не сверзился, когда сообразил, в чём она, вернее - ни в чём! Короткая, выше колен, рубашка-распашонка из чёрно-зелёных кружев, прозрачная, словно крылышко стрекозы, а под ней… Внизу вроде что-то типа двух треугольничков спереди и сзади на верёвочках, а выше эдакий облегающий грудедержатель на тонких лямках… Рассмотреть поближе не удалось, у меня в глазах защипало, а она шустро прыгнула под одеяло.
        - Залетай, говорю же. И посиди где-нибудь там, в рабочем кабинете, у компьютера, я хоть накину что-нибудь и зубы почищу.
        - А-а… зубы зачем?
        - А чтоб тебя съесть, недогадливый наш, - зевнула она, натягивая одеяло едва ли не до носа. - Иди, иди, не фиг тут на всё фантазировать, ещё слюной захлебнёшься. Помело в прихожей поставь. Не спрашиваю, у кого ты его спёр, но имей в виду, наши ведьмы используют его как фаллический символ, натирают всякой галлюциногенной дрянью и елозят по стволу, пока не заколбасит. Угадай, каким местом елозят?
        - Каким же, солнце моё ясное?! - опять не понял я, спрыгивая на подоконник.
        - Тьфу, да никаким, успокойся, Иловайский! Я говорю, главное, руки потом с мылом вымыть не забудь! Понял?
        - Разумеется, - послушно кивнул я, прошёл через её спальню и, стараясь нигде не задерживаться взглядом, вышел в соседнюю рабочую комнату, деликатно прикрыв за собой дверь. Где у неё во дворце сортир и рукомойник, я уже знал, приходилось бывать. Хотя с чудными краньями по первому разу пришлось повозиться. Один, холодный, я отвернул шибко сильно, так меня до пояса забрызгало, а вторым, горячим, вообще едва руки не обварил. Потом уже сообразил, как их настраивать, когда прохладная вода нужна, а когда тепленькая…
        Вымыв руки, я послушно сел на табуретку в кабинете, посмотрел на длинный неровный ряд книг, памятуя о том, как нарвался в прошлый раз. Выбрал другую, с красивым названием, и тоже раскрыл где-то на середине…
«От всего этого я застонал. Я опустился в воду рядом с ним, и его губы проследовали от моей груди к животу. Он нежно вбирал в себя всю кожу, как будто высасывал из нее всю соль и жару, и даже его лоб, подталкивая мое плечо, наполнял меня теплыми восхитительными ощущениями, а когда он добрался до самого грешного места, я почувствовал, как оно выстрелило, как превратилось в лук, из которого выпустили стрелу; я почувствовал, как она вылетела из меня, эта стрела, и вскрикнул…»
        Это чем же они, двое мужиков, там занимались?!! Я с таким грохотом захлопнул книгу, словно боялся, что сейчас из неё вырвется какая-нибудь неуправляемая бактерия, укусит меня до крови и сделает таким же, как тот бедный парень, у которого «стрела вылетела».
        Не приведи господи, вот так заболею, что оно мне станет нравиться, а ведь это, как помню по Библии, грех содомский! И дядя меня за такое просто на месте убьёт! Да не только дядя. И Прохор убьёт, и рыжий ординарец убьёт, и староста деревни, и кашевар Латышев, и наш добрый доктор Наумыч, и… даже я сам, как узнаю, что заразился, сам себя убью об вон ту стену!
        - Кто стрелял?! - Из-за двери осторожно высунулась моя нежная засоня, уже переодетая в длинный махровый халат и тапки-зайчики. - Ты, что ли? И в кого?! Звук был такой, словно выстрел грохнул. А-а, Энн Райс, понятно… Умеешь ты по теме книжки выбирать. А ну положи на место, если уж тебе «Бриджит Джонс» не по зубам, то для такого чтива ты вообще ещё младенец. У нормальных казаков от подобных литературных откровений башню сносит напрочь, к вашей едрёне-фене! Эх, знать бы, что это? То ли место прилёта соскользнувших крыш, то ли просто ядрёная тётя Феня. Ты не знаешь, не в курсах, так сказать?
        Я тупо помотал головой, со всем заранее соглашаясь. Катенька, конечно, со мной вроде и по-русски говорит, да только всё равно не всегда всё понятно.
        - Хочешь, пока я в ванной, Инет включу? - Она отобрала у меня книжку, вернула её на полку, развернула для меня волшебный ноутбук, что-то нажала и пояснила: - Я тебе в прошлый раз показывала, вот сейчас загрузится и… Ага, сюда руку клади, води пальцем, видишь, курсор бегает? Могу мышку дать, но ты ж у меня и так догада? Теперь сюда - щелчок, сюда - двойной щелчок, ап! Умница, соображаешь… Вот здесь на верхней строчке кликнешь, и будет тебе классный мультфильм про запорожских казаков. «Жил-был пёс» называется. Смотри внимательно, обхохочешься. Особенно над волком, когда он ему там хрипло, на сытый желудок: «Ну ты… заходи, если что…» Прикол, да?
        Я ещё раз тупо кивнул. Наверное, прикол. Господи Всевышний, да мне б ещё знать, что это такое, потому как явно она не о лодке на приколе и не о колке дров, а совсем о своём… Может, о тайном девичьем? Может, это уже и прямой намёк был, а я-то, дурак, и не знаю…
        - Всё, лазий, наслаждайся, щёлкай везде, повышай образование. - Она похлопала меня по плечу и исчезла в комнате-умывальне. - Не скучай, я быстро. Выпьем чаю, всё расскажешь, а то я с утра без йогурта совсем не соображаю…
        Что такое йогурт, мне тоже известно было, пробовал разок, угощали. Не казачья еда, но и не отрава какая, можно ложкой выхлебать. Только скорей бы уж она умылась, причесалась да к столу вышла, мне помощь нужна. Не хочу я ни про каких псов с волками смотреть, чего я их, в жизни ни разу не видел, что ли? Вот где бы тут про лекарства чудесные прочесть… У меня ж там наверху денщик от непонятной болезни мается, а я тут… время впустую трачу перед книгой волшебною! А что тут ещё есть? Может, мне самому покуда полистать да каким образом с ней договориться? Пока Катенька не видит, попробую на свою голову, небось не укусит ноутбук-то…
        - Святой Николай-угодник, не оставь в бедах и горести, спаси и помилуй, - тихо перекрестился я, начав щёлкать по всем строчкам.
        Сначала на экране выскакивали какие-то таблицы, потом почему-то картины с пушистыми цыплятками, а потом… ой! На экране появилась почти голая грудастая девица с жёлтыми волосами и призывно пухлыми губками, а прямо на… ну, чуть ниже пупка надпись в рамочке: «Стесняешься спросить? Ищешь, но не находишь? Тебе сюда, жми, не бойся!»
        - Да я и… и не боюсь вовсе. - Я храбро выдохнул, зажмурился и нажал. Красавица страстно охнула и сменила надпись на - «Подтвердите, что вам уже 18 лет». Ну вроде и ничего страшного…
        - Да мне уж двадцать три, по-любому взрослый казак. Чего подтверждать, али сама не видишь? - буркнул я, но щёлкнул дважды, как учила Катенька. Экран загорелся таким пёстрым калейдоскопом тел, стонов, грудей и самого невообразимого непотребства, и ещё…
        Нет, это было последнее, что я запомнил, потому что пришёл в себя уже на полу от ледяной воды, брызнувшей мне в лицо. Надо мной склонилась перепуганная Катя с пустой кружкой в руке.
        - Иловайский, ты живой? Второй раз в обморок падаешь, тебя врачу не показывали?!
        - Живой, звёздочка моя кареокая…
        - Тогда чё валяешься как дохлый?! А ну вставай! - Моя «звёздочка» резко сменила тон и даже легонько пнула меня в бок мягкой тапкой с заячьими ушками. - Вот ведь любопытный какой! Я тебе мультфильм разрешила посмотреть. Детский, полезный, нравоучительный, на основе народного фольклора, а ты куда влез? Нет, ну реально все мужики одинаковые, оставь его на пять минут в Интернете, он сразу начнёт порносайты выискивать!
        - Я и… не искал…
        - Да знаю! Спам это, рассылка постоянная, не убережёшься. - Она зачем-то пнула меня ещё раз, но смотрела уже гораздо ласковее. - Чай будешь?
        - Буду, благодарствуем…
        Мы уселись за небольшим столом, Катенька быстро налила две чашки, сунула мне под нос печенье в шоколаде и, аккуратно цепляя ложкой белый йогурт с фруктами, уточнила:
        - Ну и как тебе там, понравилось? В смысле с психикой всё в порядке? Ничего такого не углядел, чтоб потом ночами просыпаться с криком: «Тётенька, не делайте со мной ничего из вышеперечисленного и нижеследующего!»
        - Не-э. - Я быстро опустил глаза, чувствуя, как полыхают щёки.
        - Да не красней, казак, революция ещё не скоро, - прыснула Катенька, едва не подавившись йогуртом. - Ой, нос себе вымазала… Ладно, верю, больше не буду измываться над твоим врождённым целомудрием. Давай докладывай, чего тебе от меня так срочно понадобилось.
        Я быстро и по-военному чётко рассказал ей, что вчера у нас произошло. И про серую собаку не собаку, и про странные синяки на ноге моего денщика, и про мнение нашего полкового лекаря Наумыча, и про то, что теперь не знаю, что делать, а Прохора спасать надо…
        Хозяйка выслушала меня очень внимательно, дважды облизала уже чистую ложку и, придвинув к себе ноутбук, начала молча щёлкать по клавишам. Я встал, пытаясь заглянуть ей через плечо. Ну потому что так не только экран видно было, но и декольте… изрядно…
        - Серая собака, говоришь? - Катенька задумчиво отодвинула мою любопытную физиономию подальше и показала поиск камер слежения.
        - Вот здесь хвост мелькнул… Видишь, размытое пятно? И вот тут, похоже?
        - Вроде оно.
        На картинке в сумерках бежало нечто среднее между псом и волком, но гораздо крупнее и как-то ссутулившись. Больше всего похоже на привидение какого-то зверя…
        - Точно, привидение, - отвечая на мой многозначительный взгляд, кивнула моя кареокая. - Будь живое существо, его бы датчики инфракрасных лучей уже иначе зафиксировали.
        - То есть эта тварь пришла к нам из Оборотного города?
        - Ну у вас там больше половины нечисти наши, из Оборотного. Может, и эта тоже, мне откуда знать… А что, так уж сильно покусала, да?
        - Следов от зубов лекарь не обнаружил, - вздохнул я. - Но Прохору плохо, жар у него, и синяки разрослись во всю ногу. Непонятно, что за болезнь, не было у нас таких бед…
        - Обычно привидения на людей не нападают. - Катя повела плечиками, отчего халат на её груди ещё отважнее прираспахнулся, и я поспешно отодвинулся. Ещё подумает чего? А чего думать, ясное дело, что у меня взгляд сам в её декольте тонет… - Конечно, исключая случаи, когда привидение неупокоенное, то есть чего-то недоделало в этой жизни, почему и не может спокойно перенестись в небытие. Но даже такие всё равно на человека бросаются редко, обычно они воют, гремят цепями, пускают слезу и давят на жалость. Ты с батюшкой местным поговори, священники, как правило, такую мелочь на раз изгоняют!
        - Благодарствуем за совет, - искренне обрадовался я. Во-первых, идея и впрямь неплоха. А во-вторых, она пока не заметила, как я украдкой любуюсь дивной ложбинкой меж волшебных полушарий…
        - Насчёт лекарства тоже пока ничего определённого сказать не могу. В принципе у меня в аптечке всякого понапихано. Но-шпа была, активированный уголь, парацетамол, биодобавки с флавоноидами, спазмалгон, ну там обезболивающие во время месячных, только ими злоупотреблять нельзя. Хотя тебе оно и на фиг надо! Могу жаропонижающее дать, хочешь с лимоном, хочешь с корицей? А без разницы, вот, бери два, даже три!
        Катя сбегала к ближайшему шкафчику, порылась на верхней полке и дала мне три пёстрых бумажных пакетика.
        - Разорвёшь и высыплешь в горячую воду, можешь в чай. Упаковку сожги, не нарушай мне исторические реалии.
        Я ещё раз поблагодарил и даже поцеловал ей ручку.
        - Ладно уж, беги, - смущённо зарделась она. - Сейчас дам команду, чтоб тебя пропустили. К вечеру загляни, может, чего нарою про эту шельму кусачую…
        Катенька сама чмокнула меня в щёку, я слегка приобнял её и бегом спустился вниз. Адские псы при виде меня подняли весёлый лай, пришлось уделить хоть минуту внимания и им. Звереют же, бедняжки, без человеческой ласки.
        - Жди у ворот, сейчас тебя бабка Фрося проводит, - раздалось над моей головой, когда я вышел за калитку к медным головам. - И не думай, что я не видела, куда ты мне смотришь! Ох, Иловайский, какой ты всё-таки… И за что я тебя люблю, кто бы знал, а?

…Синеокую красавицу-крестьянку с лебединой поступью, длинной русой косой, щёки кровь с молоком, долго ждать не пришлось. Я и соскучиться у ворот не успел, как незабвенная баба Фрося уже пылила лаптями навстречу. Не буду врать, что за недолгое время нашего знакомства мы с ней хоть как-то подружились или нашли общий язык. Но в тех редких случаях, когда Хозяйка отдавала строгий приказ или у старушки были свои мирные интересы, мою сторону она держала крепко. Нечасто, но крепко, уж будьте уверены…
        - Здорово, казачок.
        Девица Ефросинья приветственно цыкнула на меня зубом, провела себе когтем под горлом и скорчила такую рожу, что любая цепная собака испугается. Поэтому я предпочитал смотреть на неё обычным человеческим зрением. Не спасает, конечно, но всё ж хоть что-то…
        - Да ты не боись, я на тя зла за прошлый раз не держу, - неверно истолковав моё молчание, обнадёжила бабка. - Даже так скажу, с того момента, когда мы с тобой наполеоновским воякам черепа лопатой били, не было у меня такого развлечения, как тем барынькам носы напудренные друг дружке под юбки шёлковые да кринолиновые сунуть! А они меня ить ещё и шампанским с мадерой наперебой поили безответственно, вот я и отвела душеньку…
        - Что ж, тогда… рад был посодействовать, - прокашлялся я. - Позволите под ручку?
        - Ох ты ж мне, честь-то какая, - ясной зорькой зарделась бабка Фрося, просовывая руку мне под локоть. Медные головы львов молча выпустили чёрные струйки дыма из хищно раздутых ноздрей… - Поняла, матушка, поняла, - тут же низенько присела моя провожатая. - Интимственных видов на Иловайского не имею, облизываться не буду, а коли и сам начнёт чё вкусное за углом предлагать, дак откажусь, отбрыкаюсь от греха подальше! А ежели вот опосля…
        - Мне повторить? - ещё строже напомнил Катин голос из динамиков.
        - Не, не, ясно же всё! А тока там у него ещё денщик бесполезный, счёт у меня к нему, матушка, должок с него за дело личное. Веришь ли, всю как есть связал, на сеновал пьяную притащил, а сам, скотина бородатая, так ни разу и не…
        - Фрося, ты у меня мягкие намёки понимать когда научишься?
        Левая львиная морда так ловко плюнула тонкой струёй синего пламени, что мы оба едва отпрыгнули. Причём я-то в сторону, а девица Ефросинья - прямо мне на руки! Наступила очень нехорошая пауза. После таких точно убивают…
        - Бежим, что ль? - жалобно пискнула злобная старая мегера, котёнком прижавшись к моей груди. Я успел рвануть с места ровно за пол минуточки до того, как сзади забушевало яростное пламя Катенькиной ревности. Отдышаться мы смогли только за углом…
        Дальше, аж три квартала, шли практически молча, не общаясь и не разговаривая на отвлечённые темы. Я незаметно вытирал ладони о штаны, поскольку в лохмотьях нищенского платья бабы Фроси нетрудно было и стригущий лишай подцепить. А она тоже, видать, проигрывала в голове все возможные варианты отмазки, когда Хозяйка призовёт её к ответу за прыжок ко мне на ручки. То есть оба хороши, а значит, по-любому обоим достанется…
        - Всё, пришли, казачок, - через некоторое время объявила девица-красавица. - Вон те кирпичная стенка, в неё иди, как уже хаживал, и будешь у себя наверху.
        - Спасибо, бабуль, - коротко козырнул я. - А на Прохора моего не сердитесь, он о вас же беспокоился, говорил, вас в таком пьянючем виде на тарантасе доставили, да и буйную-у…
        - Да знаю, знаю, есть за мной такая слабость, как выпью без меры, так и буяню без удержу. Раз связал, значит, было за что. А тока вот что не воспользовался… обидно… чисто по-женски!
        - Понимаю, - вздохнул я, лихорадочно выдумывая, как выгородить верного денщика. - Но у него вообще с женщинами сплошной косяк… Избегает он их. Неудачный брак. Он с похода вернулся, а она оказалась ведьмой, чего в принципе и не скрывала, ибо ей оно нравилось…
        - Шабаш, чёрный козёл с похабной задницей, полёты без одёжи на метле… кому не понравится?! - завистливо закатила глаза бабка Фрося и дала отмашку: - Ладно, возьму плюну да и прощу. А ты вали давай отсель, не искушай меня без нужды.
        - А фигу вот вам, никуда он не пойдёт! - грозным хором раздалось сзади.
        Мы обернулись - три ведьмы из тех, что гоняли меня сегодня утром, выстроившись в ряд, скалили зубы, готовясь к решительному броску. Все трое битые-перебитые, в грязи, синяках и перьях, слюной исходят до пупа, дрожат от предвкушения, как припадочные, но отступать не намерены ни на миг! Упёртые бабы у нас на Руси, всей нечисти нечисть, уважаю! Я выхватил нагайку, убить не смогу, но отмахаться, пожалуй, и получится…
        - А ты, Фроська, за нас иди, - хрипло крикнула старшая фурия. - Небось свои, поделимся!
        - Нельзя мне, девочки, - с глубочайшим сожалением, разрываясь от жалости к самой себе, вздохнула рослая крестьянская красавица. - Ить сама Хозяйка казачка проводить велела. Не доведу - опять в зиму ноги брить заставит, вы её знаете…
        Три голые ведьмы испустили трагический стон, честно говорящий, что с этой пыткой знакомы не понаслышке. Моя спутница пихнула меня локтем:
        - Так ты чё встал-то, Иловайский? Беги, те говорят!
        Я не стал задерживаться на «спасибо, до свиданья, всем привет, ещё загляну» и «не поминайте лихом», а с места рванул прямо на стену.
        - Предательница!!! - хором взвизгнули сзади, а героическая бабка Фрося очертя голову бросилась на подруг с прощальным стоном:
        - Не для меня-а придёт весна, не для меня Дон разольё-отся…
        В первый раз, когда мы с Прохором верхом на возвращённом арабе сбегали из Оборотного города, то вот именно через эту стену и шли. Поэтому главное - ни о чём не думать, разбежаться, зажмуриться и…
        Я открыл глаза, уже стоя на кладбище, едва не влетев носом в круп преданного жеребца. Арабский скакун моего дяди тоже никак не ожидал такого внезапного выскакивания с моей стороны, и то, что я чудом не получил копытом по зубам, несомненно, только его заслуга. Мы оба побледнели, оба выдохнули, принюхались друг к другу и только тогда кое-как успокоились.
        - Ты в порядке? - первым делом спросил я.
        Он чуть удивлённо повёл ушами, вроде да, ничьих попыток угнать его заметно не было, трупы чумчар рядом не валялись…
        - Ну и ладушки, у меня тоже всё хорошо, - ответил я на его вопросительное всхрапывание. - Давай-ка теперь поскорее до дому до хаты. Мне тут для Прохора лекарство передали…
        Араб завилял хвостом и пару раз так выразительно хлопнул длиннющими ресницами, что я сдался:
        - Да, да, Катенька передала. А тебя велела по шее похлопать и сказать, что ты умница. Доволен?
        Мой конь упоённо заржал, высоко вскидывая передние копыта, удовлетворённо помесил ими воздух, делая стойку, и быстренько подставил мне спину. Залезай, брат, поехали! В общем, до села мы добрались добрым галопом за считаные минуты: когда ему надо, этот белоспинный нахал может быть необычайно резвой скотиной…
        Свободные от службы донцы приветствовали меня свистом и гиканьем, сельчане с вопросами не лезли, чиновные или полицейские лица по пути не попадались, а вот собачье привидение, конечно, увидеть ещё разок очень хотелось бы. Причём не когда-нибудь, а именно сейчас. На скаку одним ударом нагайки можно и волку матёрому череп проломить, так чего бы на привидение не попробовать поохотиться? Но, увы, всё это так, пустые мечты да иллюзии…
        Слава Господу нашему, Иисусу Христу, да матери его пресветлой, Царице Небесной, с моим больным денщиком за всё время моего отсутствия ничего не случилось. То есть лежал он там же, где я его оставил. Даже не лежал, а полусидел, укрывшись тулупом, и что-то намурлыкивал про себя…
        - Ох, нечистая сила, как тебя перекосило! Сам весь в пыли, конь в мыле, а молчишь чего? Али убил кого и спешишь под кровать, преступление скрывать?
        - Прохор, хватит, а? - Я спрыгнул с седла и сразу потрогал рукой лоб своего боевого товарища. - Чёрт подери, да ведь жар так и не спадает! А лекарь где?
        - Обещался вечером зайти, как с губернаторским врачом совещание проведёт.
        - Да, прости, забыл… Он же предупреждал. Ну и ладно, я был в Оборотном городе, тебе привет от Катеньки и вот… лекарство! Новое, полезное, с корицей и лимоном. У тебя нет аллергии на цитрусовые?
        - Чего-чего у меня нет? - не понял он, потому что книжек не читает. Зачем ему читать, он у нас сам сочинитель.
        Укоризненно покачав головой, я быстро запалил костерок, подогрел в котелке холодный чай и, как учила моя кареокая разумница, высыпал туда всё, что было в первом пакетике с нарисованной кружкой и лимоном. Размешал, принюхался, вроде пахло вкусно…
        Прохор поморщился для вида, однако выпил и даже не сплюнул ни разу. Зато потом сразу потребовал, чтоб я сел напротив и обстоятельно рассказал ему всё. Почему нет, только коня в стойло отведу и…
        Не так оно оказалось просто. В стойле меня ждали. Причём оба сразу. Два махровых упыря-патриота виновато подняли руки вверх:
        - Да мы тока на минуточку, по-соседски, так сказать… Чё ты сразу за саблю-то хвататься? Иловайский, это ж мы!
        Я сунул до половины вытащенный клинок обратно в ножны. Только вот этих лысых клоунов мне сегодня ещё и не хватало…
        - Ваше благородие, ты с кем там лопочешь?
        - Да мы энто, дядя Прохор, - осторожно высунулись немытые рыла моих вечных подельников. - Тока не убивай сразу. Хотя ежели Моню, то его грохай, он интеллигентских кровей, его можно. Братан, ты за?
        Моня привычно выдал затрещину этому «внебрачному сыну трудового народа» и повинился:
        - Простите нас, люди добрые. Извините, что к вам обращаемся. Сами мы, конечно, местные, но денёк не задался и…
        - Короче! - За моей спиной, сурово и неумолимо, как эскадрон кавалергардов с палашами, встал старый казак. В отличие от меня, его взгляд на нечистую силу демократией и толерантностью не настолько испохаблен. Он её где видит, там и бьёт, без лишних вопросов, сантиментов и научных теорий о едином сосуществовании всех разумных видов на планете. Даст разок в зубы, и собирай их по кругу на три версты, если дальше не улетели!
        - Прохор, не надо. - Я грудью загородил ребят.
        - Не, Иловайский, всё путём… Пущай уж лупит!
        - Чего путём? Кого лупит? - рявкнул я на обоих самоубийц. - У него жар, сами не видите, что ли?! Нельзя ему ни волноваться, ни лишних движений, ни…
        - Да я им без лишних движений наваляю, - начал было мой денщик, засучивая рукава, но покачнулся, побледнел, и те же упыри едва успели подхватить его, не дав брякнуться навзничь…
        - Чё с ним? Мы ж его ни разу и не тронули. - Шлёма недоуменно обернулся на меня. - Хотя пахнет и аппетитно, но мама учила больных не есть, мало ли какую заразу подхватишь там, где и самому посмотреть неудобно и другому показать - тоже без удовольствия…
        Мы втроём отнесли тяжеленного Прохора на сено, уложили, укрыли, убедились, что он придремал и в сознании, и тихо отошли в сторонку.
        - Плохо его дело, - заметил Моня, тревожно озираясь по сторонам. - Кабы не чума ещё али чёрная оспа…
        - Сплюнь, на язык тебе это слово! - рыкнул я. - Просто тут… ситуация такая… Зверь на него вчера напал. Причём ваш зверь, из Оборотного города, мне Хозяйка тварь эту в волшебной книге показывала. То ли волк, то ли собака какая, но злющая-а…
        Упыри навострили оттопыренные уши, и мне пришлось быстренько, без особых прикрас и лишних диалогов, описать вчерашнее происшествие с сегодняшними последствиями. И про пса этого серого, и про странные синяки с зелёным отливом, и про нашего полкового лекаря, и про Катины обещания выяснить, нарыть, помочь и про…
        Я остановился, когда понял, что разговариваю сам с собой, У Мони и Шлёмы были абсолютно индифферентные лица, и смотрели они подозрительно пустыми глазами не на меня, а на что-то за моей спиной. Как же оно меня достало, это вечное повторение пиковых ситуаций, кто бы знал?! Я молча выхватил пистолет и выстрелил из-под левой руки ещё до того, как обернулся. Серое облако, стоявшее посреди двора, вздыбило колючую шерсть, оскалило клыки и с хриплым воем исчезло в подзаборной щели…
        - Значит, серебра боится, - с трудом унимая усиленное сердцебиение, предположил я.
        Упыри дружно кивнули. Пару минут мы все трое молчали, каждый думая о своём. Но на это раз недолго, лично я быстро сообразил, что к чему, почём и почему. То есть по какой такой причине двое кровопийц с ближайшего кладбища припёрлись в православное село Калач на Дону прямо посреди бела дня…
        - Вы ведь знали о нём? Потому и прибежали на нашу конюшню в пустое стойло прятаться, что сами боитесь этого привидения? И сюда сейчас оно не Прохора добивать пришло, а за вами увязалось. Так за каким хреном горбатым вы нам этого пса снова сюда притащили, а?!
        - Слышь, хорунжий, ты тока не руби, не стреляй, не дерись, не матерись, и мы сами на себя полное признание подпишем, - сразу сдался Моня.
        Шлёма, может, и рад был бы чуток построить из себя невинно обиженного, но в воздухе ещё витал запах пороха после моего пистолетного выстрела, и он махнул рукой:
        - А-а, чего уж зазря выёживаться, всё как на духу поведаем, правду-матку порежем, ничего не утаим! Нам, мужикам, чё друг от друга скрывать, мы ж, поди, не бабы, у нас всё на виду, пропадай моя телега! Теперь-то уж, коли так, и мы не станем, поскольку и сами… по ноздри… в этом самом! А я тебе, Иловайский, напрямую так и скажу…
        Я молча подкинул разряженный пистолет в руке, подумал и сунул воронёным стволом Шлёме меж зубов. Он механически захлопнул пасть.
        - Вот и помолчи, - поддержал меня Моня, устало вздохнул, виновато поковырялся в носу, вытер коготь со всем наковыренным о рубаху друга и доступно пояснил: - Вчерась пополудни многие того зверя видели. По всем параметрам вроде как привидение серое. По улицам бегало, в тени держалось, кого испугало, кому зубы показывало, но в целом пристойно всё, без жертв. А на нас вдруг напало! Мы с напарничком у Вдовца сидели, на одну рюмочку разлакомились, да и ему нормальное общение тоже необходимо, всё ж один как сыч, тока пьяную речь и слышит… Выходим тихо-мирно, в лавочку к Павлуше направляемся, и вдруг оно из подворотни как сиганёт! Мы - в стороны! Оно между нами да лбом в стену кирпичную и… так и ушло…
        - И чего страшного, привидения не кусаются вроде?
        - Они и на своих не бросаются, - печально покачал головой упырь, опять сунул было коготь в нос, но, перехватив мой взгляд, тактично передумал. - Мы-то со Шлёмкой и не испугались поначалу. Но при лавке Павлушиной опять эта тварь ровно из-под земли выросла да как зарычит, как кинется! Мы, шустрые, и на сей раз увернуться сумели, а вот мяснику нашему здорово досталось. Вроде только вскользь энтот зверь его колену и задел, а распухла нога в считаные минуточки…
        Я кивнул, снял папаху, повесил её на торчащую из Шлёминых зубов рукоять пистолета и крепко призадумался. Упыри, по чести говоря, ребята не робкого десятка: и на меня не раз в атаку лезли, и против Хозяйки голос подавали, и со скелетами французскими рубились отважно, то есть труса по любому поводу не празднуют! А если вспомню, как они с чумчарами беззаконными резались, так и тем более ясно: неспроста они от какого-то хвоста собачьего прячутся, у казаков защиты ищут, не всё там единоцветно мазано.
        Получается, спасай плохих и считай это хорошим делом? Как говорит тот же Прохор:
«Ежели голым задом в малиновое варенье сесть, так вроде оно вареньем и останется, да тока кто его с тебя ложкой есть захочет?» Вот именно, дураков и извращенцев мало, а нечисть от беззакония спасать только нам и остаётся…
        - Потому мы к тебе и рванули, - продолжил Моня, видимо, мои мысли были слишком явно написаны у меня на лбу. - Думали, ты ж характерник, наипервейший на весь Дон!
        - Не подлизывайся.
        - Все так про тебя говорят! Нам-то чего… Мы с пониманием, что тебе за нас заступиться ни верой, ни службой, ни чисто по человеческим соображениям не положено. На то не в обиде. Вот тока… ежели он неспроста на нас напал? Да и Прохора твоего не случайно зацепило? Что, коли науськали эту зверюгу бесплотную по наши да ваши души…
        - Откуда у вас душа-то, нехристи?! - в сердцах сплюнул я, раздражённый единственно Мониной несомненной правотой. А потом мне в голову стукнулась ещё одна нехорошая мысль, но самое паршивое, что упырь опять озвучил её первым.
        - А если он после нас да тебя ещё и за Хозяйку возьмётся? От привидения, поди, замками да заборами не убережёшься…
        Я скрипнул зубами и резко встал. Моня прав, от привидения вообще ничем не убережёшься, вон серебро сквозь него прошло и лишь отпугнуло. А напади эта погань ночью да исподтишка? Эдак и пистолетов с собой не натаскаешься, и серебра не напасёшься.
        Катерина права, надо посоветоваться по этому вопросу с калачинским батюшкой. У священников самый большой опыт в борьбе с ирреальным, если уж даже он ничего не подскажет, тогда… Вот тогда и будем отчаиваться, а пока рано, Бог не выдаст, свинья не съест. Хотя насчёт свиньи не уверен, слыхал всякое…
        - Я в церковь.
        - А мы? - обречённо уточнил Моня.
        - А вы тут сидите. Присмотрите за Прохором, он уснул вроде. Лошадей почистите. Поить, кормить не надо, сытые покуда. Если без меня Фёдор Наумыч зайдёт, это лекарь наш, высокий такой, на кочергу в пенсне похожий, то…
        - Прятаться, что ль? - рискнул подать голос намолчавшийся Шлёма, честно возвращая мне обслюнявленный пистолет. - Дак можем и не успеть, коли без стука заявится.
        - Ну… тогда… - Я бросился в дальний угол конюшни, вытащив ворох старого барахла - драные рубахи, дырявые сапоги и всё такое, во что не жалко переодеться для грязной работы. - Накиньте что поприличнее. Сойдёте за батраков. По-мужицки говорить сможете?
        - Помалу размовляем, - перемигнулись оба. - Да только ты уж тоже шибко не задерживайся там. Мы бы и с тобой, только…
        - Только кто вас хоть на полверсты к православному храму подпустит, - ровно подтвердил я. - Марш одеваться, и за дела. Прохора не тревожить и не будить! Он спросонья на руку горячий, а в таком состоянии так ещё и соображает туго… Пришибёт, а мне за вас отвечать!
        - Больной, дело ясное, - согласились упыри, и я больше не стал тратить времени даром, а снял с пояса саблю, оставил разряженный пистолет, подумал, сесть ли на коня, решил, что не стоит, и почти бегом отправился в самый центр Калача, к престольному храму Святого Николая-угодника. С батюшкой личного знакомства свести покуда не доводилось, но по шумной эпопее с иконой Рильской Божьей Матери я помнил, что он седенький, вменяемый, честный и… упёртый, как любой старый пень! А стало быть, именно такой советчик мне и нужен…
        До крепенького сине-зелёного пятикупольного храма дорога много времени не съела. Правда, пыталась какая-то разбитная бабёнка, выглянув из окошка, заманить меня на пироги, но я отказался в самой вежливой и критической форме. Знаем мы таких, зовут вроде искренне, без всяких намёков, а зайдёшь - так и вправду никаких намёков и нет, только кровать расстеленная да карты игральные на столе рядом с бутылью самогонною лежат. Дескать, гадай, казачок, а не то хуже будет. И ведь не отбрешешься уже, типа не пью, не гадаю, не мужчина…
        Подбежав к храму, я спервоначала обошёл его по кругу, присматриваясь, а не мелькнуло ли где и здесь это странное привидение? Кто его разберёт, может, оно на освящённую землю ступить и не посмеет, а вот из-под ограды или из-за куста лебеды как набросится да как укусит до зелёных синяков! Брр…
        Сам собор вблизи мне ещё больше понравился, он был старый, но очень ухоженный, чувствовалось, что его настоятель бдит за своей паствой и спуску не даёт никому. Не сам же он в свои пожилые годы всё здесь красит, чистит, намывает, да ещё и садик с цветником розовым в порядке содержит.
        Я перекрестился у ворот на золотые купола и, сняв папаху, шагнул во двор, где практически сразу был атакован двумя резвыми старушонками. Эдакой парой божьих одуванчиков с внешностью «страшнее смертного греха» и незыблемым убеждением в собственной правоте, типа «мы-то уж пожили, знаем…».
        - Ты кудый-то, собрался, солдатик?
        - Здравствуйте, бабушки, только я казак.
        - А-а… ну тады иди отсель, - с какой-то непонятной моему мужскому уму логикой вывели старушки. - Казаки-то вона тама стоят, чё им в нашем храме делать? Тута ить молиться надо, а не саблями махать…
        - Да я и пришёл помолиться, - попытался объясниться я бабулькам, которые только сдвинули плечи, намереваясь оборону держать крепко. - Мне бы батюшку увидеть.
        - То ему молиться, то отца Силуяна смотреть, а? Подозрительный какой-то… А ты не шпиён ли, часом?! А ну перекрестись!
        Я молча осенил себя крестным знамением. И как оказалось, зря…
        - Ага! Шпиён он и есть! Не обрядно крестится-то, вроде и по-православному, а без старания, без смирения в лице, и глаза бесстыжие, вона как зыркает-то… Пошёл вон отсель, басурманин чёртов! Нет тебе входа в божий храм! Гони его, Дормидонтовна-а, пинками гони, метлой али поленом. Ужо покажем охальнику…
        - Да что ж я сделал-то?
        - Пошёл отсель! - по-прежнему ничего не объясняя, насели бабки. - Не с такими-то мыслями в храм люди ходют, не так к таинству свечепоставления и молитвы христианской склоняются, а?! Может, загодя готовиться надо, у старых людей прощения испросить, одёжу почистить, сапоги до блеску навощить да со смирением, со слезами в глазах, с болью сердечною к порогу дома Христова на коленях припасть… Тады, может, Боженька тя и услышит, да и по милости безмерной всё как есть простит! Понял, да?
        - Понял, бабушки, - скрипнул зубами я, потому что они мне и слова сказать не давали.
        - Ну а раз понял, так и пошёл вон, касатик, - ласково резюмировали обе, чинно поправляя платочки. - Покайся, смири гордыню, взор опусти, так и под престольный праздничек, стал быть, и заходи. Чего уж, мы ж небось тоже не римляне какие, а добрым-то христианам завсегда рады…
        Угу. Я так понял, что если бы при них сам Иисус Христос не с тем ревностным воодушевлением за церковную ограду ступил, так они бы его, как выкреста обрезанного, и на порог храма не допустили. Ну что ж, одуванчики, вы меня плохо знаете…
        Я молча опустил голову, сделал два шага назад вниз по ступенькам и, резко обернувшись, одним диким прыжком прорвался внутрь. Даже не перекрестившись на пороге, я ещё успел добежать до алтарной части, увидеть изумлённо оборачивающееся ко мне лицо батюшки и… Страшный удар по затылку отправил меня в чёрное небытие с весёлыми смеющимися звёздочками и чирикающими птичками! Хреново-то ка-а-ак…
        И ведь главное, когда лежишь в отключке, никаких полезных, отвлечённо-философских мыслей в голову не приходит, так, ерунда всякая. Видел моего дядю целующимся со Шлёмой. Причем последний плевался, плакал и вырывался, взывая к несуществующей совести какой-то Энн Райс. А потом ещё Катенька, в своём прозрачном халатике, со мной под руку по селу шла, и всем оно страшно нравилось, особенно старосте. И ещё мой жеребец арабский дядиного рыжего ординарца за ухо укусил, пожевал, а оно вроде как ядовитое оказалось, и у араба по всей шкуре чёрные полосы пошли, ровные, как у зебры африканской.
        То есть, сами видите, одна глупость беспардонная в подсознание лезет, и не отмыть её, не выскрести, как остатки подгорелой каши со дна котла. Приходится смотреть, скорбеть и мучиться тайнами психоанализа да болью в маковке… Чем же это они меня так?
        - Вставай, вставай, раб божий. - Кто-то деловито похлопал меня по щекам и влажной ладонью потрогал лоб.
        Я глубоко вдохнул, память возвращалась медленно, без особой охоты, исключительно под давлением обстоятельств.
        - Ты по делу, военная душа, али духовного окормления ради? - заботливо осведомился всё тот же суровый мужской голос и куда-то в сторону громко добавил: - А ты, Дормидонтовна-а… Ох, попомни моё слово, ещё раз кого без разрешения хайдакнешь подсвечником по голове, так я тя саму отсель пинками с лестницы спущу!
        - За что ж, батюшка? - сдавленно охнул кто-то с жалостливым, бабьим придыханием.
        - За то, что свечи горящие по всему храму рассыпала! Пожар мог заняться, и полыхало бы здесь всё, аки в геенне огненной, из-за глупости твоей несусветной. А ты вставай, сын мой! Ишь, тоже удумал себе, разлёгся прямо перед аналоем, ни перепрыгнуть его, ни обойти…
        Я медленно раскрыл глаза. Надо мной гордо возвышался маленький седенький поп калачинского храма. Отец Силуян, добродушно усмехаясь в густую серебряную бороду, подал мне жилистую твёрдую руку и помог встать. Спасибо. Теперь бы ещё и вспомнить, зачем я вообще сюда припёрся? Что-то подсказывало, что не на исповедь…
        - Здорово дневали, святой отец.
        - И тебе не болеть, сын мой.
        Маленький настоятель поднырнул мне под мышку, крепко удерживая меня в вертикальном положении. Это правильно, ноги ещё разъезжались, словно у нетрезвой коровы на льду в парном катании, а в башке как будто улей с пчёлами перевернулся и все жужжат.
        Оглянувшись, я приметил двух бабулек божьих одуванчиков, смущённо теребящих платочки, у той, что слева, в сухоньких ручках всё ещё подрагивал здоровущий церковный подсвечник, ставящийся под главную храмовую икону. Вот, значит, чем они меня приласкали, всё дяде расскажу-у!
        - Не гневись на пожилых людей, - наставительно порекомендовал батюшка.
        - Да уж не рискну….
        - Вот и правильно, по-христиански: простил, да и забыл. Старушки у нас хорошие, только усердны порой до чрезмерности, но это ж не со зла, а по возрастному скудоумию.
        - Отец Силуян?! - обиженным дуэтом взвыли бабки.
        - Цыц, а не то прокляну! - не хуже отца Григория рявкнул православный священник. - Вымелись обе вон отсель, мне со служивым человеком о военной политике Российской империи на Балканах да в Греции побеседовать надобно. Один на один!
        Старушки вышли, пятясь задом и ворча на меня, словно цепные псы. Тоже жуть та ещё, запомнят и подстерегут в тёмном переулке, а им терять нечего, они своё отжили, им, поди, и на каторгу прогуляться одно удовольствие. Всё не дома с внуками сопливыми нянчиться, а путешествия за казённый счёт да смена обстановки приятно расширяют кругозор…
        - Ты о чём призадумался, казаче? - встряхнул меня отец Силуян. - Что-то морда твоя усатая мне знакома. Ты, сын мой, часом не тем самым Иловайским будешь, что гаданиями да предсказаниями народ честной с панталыку сбивает?
        - Никого я не сбиваю…
        - Ага, тот самый, значит. Ну хорошо хоть не врёшь. Ещё раз спрашиваю: чего в храме хотел?
        - Совет мне нужен, - решился я. - Можете выслушать не перебивая?
        - Уж, поди, за столько лет на исповеди всякого наслушался. Ты ещё меня чем удиви!
        - качая бородой, перекрестился батюшка и кивнул: - Реки кратко и осмысленно, ибо время моё - сие есть дар Господний, и не по годам мне им разбрасываться. Уловил?
        - Так точно!
        - Ну давай, благословляю, рассказывай.
        При максимальной краткости, смелости, скорости, сокращении деталей и упущении подробностей мне удалось уложиться в десять минут. То есть реально я дал понять, что на моего денщика напало агрессивное привидение, военный врач разводит руками, и нет ли способа защититься от этой серой зверюги (не от врача!) какой-нибудь полезной в данном конкретном случае специфической молитвой?
        Батюшка, если по мудрости и опытности своей и понял, что ему скормили лишь охапку сена с целого стога, то всё равно докапываться правдоискательством не стал. Подумал, похлопал меня по спине и куда-то ушёл к себе за алтарную часть. Вернулся быстро, передал мне маленький медный образок на простой верёвочке и велел повесить его на шею Прохору.
        - Это святой Варфоломей. Большой силы человек был, изгнанием бесов прославляем, так, может, и от привидения бесчинного вас убережёт. А денщику своему прикажи теперь вот эту свечу медовую зажечь да и молиться денно и нощно о спасении души своей грешной, ибо не просто так твари адские за ним явилися. Чует отродье сатанинское добычу лёгкую, ох как чует… Крепче в вере надо стоять, казак!
        - Благодарствуем. - Я, как и положено, приложился к его руке. - А что, вот кроме молитв о душе и образка и свечки, ничего такого понадёжнее нет?
        - А чего ж ты ещё хотел? Конюшню тебе, что ли, прийти освятить?! Оно и можно, конечно, да только занят я, раньше следующей пятницы и не жди.
        - Понятно…
        - И вот ещё что, хорунжий Иловайский, - с лёгким нажимом добавил отец Силуян. - Ты учитывай, что я тебе чисто по-человечески поверил. Не прогнал, не высмеял, а выслушал, как просил, не перебивая ни разу. А ведь от сказок твоих то ли пьяным веселием, то ли глупостью молодой, то ли забавой безмозглой над старым, необразованным священником сельским тоже ох как тянет… Сие уразумел, сын мой?
        - И за то ещё раз благодарствуем, - смиренно поклонился я, понимая, что ловить тут больше и впрямь нечего.
        Пора возвращаться. Батюшка ещё раз перекрестил меня на прощанье и даже сопроводил на выход. Да что там - больше! Он так и стоял в дверях, проверяя, чтобы меня за порогом ещё чем по шеям не огрели. Две скромные бабуленьки изо всех сил делали вид, что даже и не смотрят в мою сторону, но их пальцы, намертво сжимающие древки метлы и грабель, ясно выказывали их истинные намерения.
        А я ж, как вы помните, без оружия пошёл, с одной нагайкой за голенищем. Так что, едва вышел за ворота, сразу давай бог ноги, только они меня и видели! Отдышался уже у самого нашего забора, попробовал пощупать затылок, обнаружил там солидную шишку величиной в пол куриного яйца. Надо срочно в рукопашники податься и в одиночку больше по сельским улочкам не ходить, только со своими, и не менее как впятером…
        А уже у ворот столкнулся нос к носу с выходящим на улицу доктором. Фёдор Наумович был привычно навеселе, хотя и несколько задумчив, словно что-то его тревожило.
        - А-а, это вы, Иловайский, - вяло пробормотал он, словно бы и не ко мне обращаясь.
        - Ну что я могу сказать-с… Да ничего-с! Не знает современная медицина такого метафизического заболевания, однако-с если же хорошенько подумать, то…
        - Что? - с надеждой вскинулся я.
        - У вас рубль есть? Взаймы-с, верну на неделе, честное благородное!
        - Нет у меня денег…
        - Жаль, жаль, ну тогда я пошёл-с. - Он попытался меня обойти, но не тут-то было, мои пальцы сжали его рукав стальной хваткой. Когда надо, я и коня на скаку присесть заставлю, а не то что щуплого полкового лекаря…
        - Что с моим денщиком?
        - Болен.
        - Знаю, помню, в курсе, не забыл. - Незнакомое львиное рычание начало клокотать у меня в горле. - Что с ним, уже не спрашиваю, но чем лечить и как спасти от рецидива, вы мне посоветовать можете? То есть лучше бы вы посоветовали, ей-богу…
        - Тогда повторюсь, готовьтесь к худшему-с. - Ни капли не испугавшись моих бешеных глаз, лекарь, эта клистирная душа, поправил пенсне, дохнул на меня утренним перегаром и деловито продолжил: - Температура упала, и я бы рекомендовал в ночь-с растереть ему спину водкой. Синяки-с не уходят, но всё шире разрастаются, набирая силу и цвет-с. Сам синяк твёрдый, даже иглой не протыкается, что противоестественно-с и с медицинской точки зрения необъяснимо. Ваш Прохор ничего-с не ест, это очень плохо. Уговаривайте, кормите силой. И побольше горячего-с питья! Никаких лишних движений, постельный режим-с. А его земляков из Новочеркасска гнать в шею! Обоих-с! Как вы, вообще, их допустили-с к уходу за больным: руки грязные, ногти годами не стрижены, одеты-с в тряпьё вонючее да ещё, возможно, вшивое - антисанитария ужасающая! Я их в баню под конвоем отправил!
        - Э-э… куда?!
        - Мыться! - безапелляционно отрубил Фёдор Наумович, вырываясь и уходя по своим делам. - И если ещё раз увижу-с таких свинтусов в расположении полка, доложу генералу, чтоб непременно выпорол-с! Надо же так себя запустить?! Это же просто упыри-с какие-то…
        Я молча уступил дорогу нашему медицинскому светилу. Так, значит, мало того что Прохор всё ещё болен, в моё отсутствие ещё и Моню со Шлёмой в баню отправили, под конвоем, замыться насмерть?! А у меня всегда было стойкое ощущение, что от мыла душистого нечисть просто дохнет. Вот оно мне упёрлось - выносить свежевымытые трупы, выкапывать ямку за огородами, хоронить без почестей…
        Собственно, и далеко-то с нашего двора идти не надо: за конюшней маленький сарайчик с печкой и вмурованным в старые кирпичи чугунным котлом. Грей воду, скребись мочалкой, хлещись вениками, не бог весть как, но отмоешься. Для русского человека добрая баня не только залог чистоты и здоровья тела, но нечто более сакральное. Это как бы ритуальное омовение души, бросание себя то в жар, то в холод, проверка на сердца прочность, укрепление духа и дарование свежего взгляда на реальности окружающего мироздания. Не только в бытовом, но, пожалуй, и в надзвёздном, кармическом смысле…
        И вот из дверей этой, с позволения сказать, всеочищающей баньки, крепко держась за руки и почти не касаясь ногами грешной земли, выпорхнули мне навстречу два чистых ангела в длинных белых рубахах. Я не сразу их узнал. Да что я, вымытых Моню и Шлёму вообще никому узнать было невозможно.
        - Прости нас, хорунжий, помираем мы… - напряжённо светлея лицами, доложились оба.
        - Твой врач-вредитель знал, как нашего брата добить. Силком в баню отправил, в горячей воде прополоскал, чистую одежду подсунул, ногти топором обрубил, и на ногах тоже-э…
        - Ну и с чего помирать-то? - сделав невинные глаза, спросил я. - Гляньте на себя в зеркало, хоть на людей похожи стали. Радоваться надо, может, у вас жизнь только начинается!
        - Ты чё, ещё и издеваешься? - со стоном взвыл Шлёма. - Нам среди людей жить невмоготу, еда сама по улицам бегает, свежей кровью манит, аж скулы сводит…
        - А в Оборотный город тоже нельзя, - скорбно подтвердил Моня. - Нас там за такое банное мытьё с полной гигиеной свои же в единый миг убьют как изменников. И правильно сделают, кстати!
        - Ну-у… найдите лужу, да и запачкайтесь снова, делов-то?
        - Снова?! Да ты видел, какие мы грязнющие были? У нас же, поди, не простая грязь, а вековая! Не один год стараниями бдительно культивированная и взлелеянная! Таковую с наскоку в мутной луже не обретёшь. И вообще, шоб ты знал…
        Шлёма осёкся. Заглянув в ворота, к нам заспешила босоногая кроха лет шести, с тощей косичкой, в синем сарафане, прижимая к животику крынку молока. Глянула на меня, но обратилась к упырям:
        - Мама велела вам молока дать. А ей Наумыч так велел. И вам велел пить. Нате!
        Шлёма присел на корточки, вытер набежавшую слезинку, забрал крынку и осторожно погладил малышку по русой головке. Девчонка смешливо фыркнула, тряхнула косой и гордо упрыгала назад с чувством выполненного долга.
        - Может, отравлено хоть? - безнадёжно вздохнул Моня.
        Я отрицательно покачал головой:
        - Вряд ли. Лекарь у нас человек пьющий, но хороший, о больных заботится, как о своих детях. Так что пейте, хуже не будет.
        - Хуже некуда, - фатально переглянулись кровососы и при мне честно распили крынку парного молока в две хари.
        Я же направился к зашевелившемуся под тулупом Прохору:
        - Как ты?
        - Синяки да боли, да в колене колет, ещё жар да простуда, а так живой покуда, - неторопливо пробормотал старый казак. - После напитка горячего от Катеньки твоей в груди дыханию вроде и полегче стало. Однако ж с ногою - дело плохое, разве для интересу отрубить её к бесу?
        - Раз уже рифмуешь, значит, поднимешься, - с полной уверенностью улыбнулся я. - На вот, на шею надень, батюшка образок святого Варфоломея из церкви передал.
        - Спасибочки ему. А ты что, за моё здоровье свечи ставить бегал?
        - Ну, не только, - соврал я, решив церковную свечку пока не отдавать. - Посоветовался с умным человеком насчёт нашего привидения.
        - Небось сказали, мол, молиться больше надо, а пить меньше, тогда и привидения кусаться перестанут? - хмыкнул он, но образок на шею повесил.
        - Ты, главное, спи больше, пей чай с малиной, пропотевай, - уклонившись от прямого ответа, продолжил я. - Катя говорила, что поищет тебе ещё более сильное лекарство. А о службе не думай даже, с дядей я переговорю, а по конюшне сам отлично управлюсь. Если что, упыри помогут, они сейчас всё одно безработные.
        - Ты бы обернулся, хлопче…
        - Э-э… - Я не сразу расслышал стук копыт, но зато теперь, даже не оборачиваясь, знал, кто приехал. Надеюсь, Моня и Шлёма догадались унести свои задницы в безопасное место, казачьи генералы с нечистью особо шутить не любят. Ну а мне оставалось лишь выпрямиться и козырнуть навстречу тяжко сползающему с седла своему прямому начальству.
        - Где тебя вечно носит, Иловайский? - Даже не дожидаясь ответа, дядя похлопал меня по плечу и шагнул к Прохору: - А ты лежи, не вставай.
        - Да я и не сбирался, - честно ответил мой денщик. Ему так можно, они с дядей - погодки…
        - Лекарь забегал, сказал, что шибко болен ты. Правда, чем, не сказал. Ну хоть лечишься-то?
        - Бог не без милости, казак не без счастья, - болезненно морщась, пробормотал Прохор. - Племяш твой вон порошок чудодейственный мне добыл, жар спал вроде… Да поднимусь я, чё мне сделается…
        - И я про то, - важно кивнул мой именитый родственник. - На лекарствах не экономь, вот рубль мелочью, бери, плати, коли придётся. Фёдор Наумыч обещался завтра поутру губернаторского врача приволочь.
        - А надо ли?
        - Надо, и не спорь тут. Тебе ещё воспитанника своего женить, как поднимешься, на смотрины поедешь.
        Верный денщик вытаращился на меня, я на дядю, дядя на араба, едва ли не целиком высунувшегося из стойла и любопытно навострившего уши.
        - Да что ж… - осторожно приподнялся на локте Прохор. - Нам женитьба не беда, мы за юбкой хоть куда! От судьбы-то не уйдёшь, раз невесте невтерпёж.
        - Ты… повыражайся у меня тут! - по-детски впал в обидки дядюшка, грозно топорща густые усы. - Думай, о ком языком мелешь, это ж губернатора Воронцова дочь, а не хухры-мухры…
        - Молод он ещё жениться, у самого молоко на губах не обсохло. Да и не по чину простому хорунжему в дворянскую семью лезть.
        - А то мы, Иловайские, не дворяне?!
        - Да он ещё и креста ни одного толком не выслужил, ни медали, ни ордена не имеет, вот уж опозорится перед губернатором сватовством таким. И там за ровню не примут, и дома маменька с аристократической сватьей за один стол сесть постесняются!
        - Да маменька только рада будет его с шеи сбагрить, балбеса переспелого! И не сметь мне тут иную политику гнуть. Сказано, быть ему воронцовским зятем, и слово моё крепко! Чай, не ты, а я покуда ему заместо батьки!
        - За отчима ты ему, баран упрямый!
        - Да кто ты есть, чтоб мне перечить, пёс старый?!
        - Ау, браты-казаки, - успел я влезть между ними, пока словесная перепалка не перешла в рукопашную стадию гражданской войны. - А лично моё мнение никого уже не интересует? Ну хоть чисто гипотетически, а?
        - Ты ещё со мной поспорь, Иловайский, - рявкнул дядя, фыркнул, как надутый бобр, и, тяжело переваливаясь на ходу, вернулся к своей лошади. - Сам девицу видел? Видел. Хороша она? Хороша. И умна, и красива, и на фортепьянах играет бодренько Шубертов ихних с Моцартами всякими. А чтоб с губернаторским домом не породниться, так уж и вовсе дураком полным быть! Чё те ещё надо, кобеляке?
        - Я другую люблю.
        - Катерину свою учёную? - Седой генерал, не касаясь ногой стремени, птицей взмыл в седло. - Ну а любишь, так чего не женишься? Вот то-то и оно…
        Я прикусил язык. Крыть и вправду было нечем, за воротами, обернувшись на скаку, дядя придержал коня и напомнил:
        - А Прохора лечи! За денщика с тебя спрошу, ты чином выше!
        Пыль взвилась столбом, а когда наконец осела, любезного моего родственника Василия Дмитриевича и след простыл. А чего ж, он высказался, наш ответ ему до фонаря, вот и поехал себе по ветерку к тому же губернатору на кларет. И какой чёрт подсуропил этой красе-девице припереться на смотрины в расположение полка?!
        - Ну и… - Я поднял взгляд на Прохора, тот скорчил недоумевающую мину, типа уж он-то тут точно не при делах.
        Ладно, спросим других…
        - Эй, соучастники, вылезайте, я знаю, что вы тут!
        - Ага, куда мы отсель скроемся. - Из-под сеновала мигом показались две лысые башки, облепленные соломинками. - Ох и грозен у тебя дядька, Иловайский! Моня аж чуть под себя не…

«Бац-бац!» - прервал Моня обличительную Шлёмину речь двойным подзатыльником.
        - Мы так поняли, что тебя тут почти насильно женят на хорошей партии. Имей в виду, Хозяйке оно не очень понравится, а она в гневе неприятная-а…
        - И мне тоже губернаторская дочка не по всей площади тела мёдом вымазана, - утомлённо пробурчал я, опускась на чурбачок у постели моего старшего товарища.
        Оба упыря присели рядом на корточки, словно отдыхающие татары. Общее молчание длилось недолго…
        - Не плачь, дитя малое с грудью впалою. Всё твоё горе не больше моря и озера не глубже, да и просто лужи. А вот выйдет солнышко и высушит до донышка!
        - И как у тебя, дядя, такие рифмы в голове складываются? - ковыряясь в ухе, завистливо протянул Шлёма. - Очень умный поди, да? Научил бы, что ли…
        - Я тебе, упырю, последний раз говорю, потом вдарю раза, чтоб не лез на глаза!
        - Ой, любо-то как… - размякли уже оба кровососа, одному вообще нравилась поэзия, а другому именно последнее четверостишие.
        - Но ежели серьёзно, - повернулся ко мне старый казак, - то бежать тебе надо, паря.
        - Куда? - болезненно поморщился я. - В Оборотном городе мне только как суповому набору рады, к матушке до хаты возвратиться нельзя, в станице дезертиром назовут, так на всю семью позор до скончания века. За границу убечь, чтоб к ляхам или немцам наняться, совесть не позволяет. Они в любой момент против России пойдут, а как со своими драться? Лучше уж сразу пулю в лоб…
        - Отскочит, - уверенно диагностировал Прохор. - Иди к Катерине своей, она-то небось не выдаст. Да и Василь Дмитревич тоже, поди, не зверь. Покричит денёк-другой, что с губернаторской фамилией породниться не удалось, плюнет да и простит. Душа у него отходчивая, сам знаешь…
        Это знаю, это факт общеизвестный. За все мои «шалости» другой генерал давно бы на каторгу отправил или торжественно влепил сотню плетей перед всем строем, а дядя терпит. Потому что родня, потому что казаки, и раз он по-отечески заботится обо мне, то и мне грех плевать с высокой колокольни на все его благие намерения. Кроме навязывания невесты, конечно, это уж слишком явный перебор…
        - Ну, что решил, ваше благородие?
        - Пойду на денёк в Оборотный город. Сразу не съедят, а там выкручусь. В конце концов, одинаково помирать придётся. Женюсь по дядюшкиной воле - Катя убьёт, а, не женившись, ослушаюсь - так дядя собственноручно придушит!
        - И то верно, - согласился мой денщик. - А теперь поклонись мне в ножки!
        - Ни хрена се, крутая у вас субординация, - только и успели удивиться Моня со Шлёмой, но я повиновался не раздумывая…
        Прохор мигом выбросил из-под тулупа правую руку с взведённым пистолетом и нажал на курок. Краем глаза я успел заметить серую тень, злобно оскалившую призрачные клыки. Пуля прошила её насквозь, глубоко застряв в заборе, - видимо, обычный свинец никакого вреда привидению не причинил. Оно исчезло, но его хриплый издевательский хохот ещё долго стоял у нас в ушах…
        - Теперь точно беги, - вздохнул старый казак. - Не за мной, за тобой эта тварь охотится, ты ей нужен. А меня так, попутно зашибло.
        - Похоже на то, - выпрямляясь, признал я. Проверил свои пистолеты, взял саблю, сунул в заплечный мешок кус хлеба, пару луковиц, головку чеснока, вязку солёной воблы для Катеньки (любит она её до визгу поросячьего) и щепоть соли в тряпочке, вроде всё. Бельё на мне чистое, в бане на днях был, небось до утра уж как-нибудь перекантуюсь. Но смыться вовремя не успел…
        - Здорово вечеряли, станичники, - от ворот поприветствовали нас два молодых казачка, при саблях и с нагайками.
        - Слава богу, - ответил за всех Прохор как старший. - Чего надо, хлопцы?
        - Да сам генерал отправил бдеть, чтоб ваш характерник не утёк, - честно признались оба.
        Мы переглянулись: вот оно, значит, как. Ну спасибо, добрый дядюшка, что не забываете нас и вниманием своим особым не обходите. Хорошо ещё, конную полусотню не отрядил охранять моё величество. А двух казачков да чтоб меня остановить, так маловато будет, как ни верти…
        - Парни, я пошёл. Если что, задержите этих охранников. Но не бить и не убивать! Свои всё-таки…
        - То есть это нам сейчас без оружия на двоих бравых казаков при саблях с голыми руками идти и не дай те бог их лишний раз пальцем в глаз ткнуть? - засучивая рукава, уточнил Шлёма. - Добрый ты человек, хорунжий…
        - И в нас верящий, - с уважением завершил Моня. - Но раз оно тебе надо, так тут мы костьми поляжем, а не подведём!
        - Вы особо не разлегайтесь тут. Жду вас через полчаса на кладбище.
        - Ага, там и жди, куда ж нас ещё отнесут? - резюмировал Шлёма и заткнулся лишь после очередного воспитательного подзатыльника.
        Я достал из-за пазухи ещё один пакетик с порошком для горячего питья и передал Прохору, напомнив выпить перед сном. Если выберусь раньше, сам прослежу, чтоб не забыл про лекарство. После чего закинул мешок за спину, козырнул станичникам и быстро ушёл за конюшню.
        - Эй, ты куда, Иловайский?
        - На кудыкину гору, к шапочному разбору, своей любимой маме купить шляпку с цветами, - популярно пояснил мой поэтичный денщик, и два упыря белыми ангелами с рёвом пошли в атаку.
        Чем у них там дело закончилось, я смотреть не стал, кровососов-патриотов так сразу не убьёшь, а меня, прыгающего через плетни и заборы не хуже гордого арабского жеребца, тоже не с перепугу догонишь. Тем более что кладбище - последнее место, где наш догадливый генерал соберётся меня искать. Скорее вдоль Дона дозорных пошлёт, решив, что я вплавь на тот берег подался, в степях татарских счастья да воли искать. Оно и разумней, конечно, но я ж там без коня, а донцы верхами меня в один день изловят и доставят дядюшке к крыльцу, празднично опутанного бантиками, с ромашкой в зубах для пущей красоты!
        Ну а так я бодренько удрал за село без особых проблем с нашими постами (никому и дела не было, куда я попёрся) и, широко шагая, двинулся в сторону старого погоста. Чумчары по пути не попадались, а может, и сидели где-то в кустах, но не рисковали нападать, прекрасно видя, что я при оружии. Они ж хоть твари и злобные, но не без мозгов, что огорчает…
        В голове бродили разные и противоречивые мысли, толкаясь, суетясь, перепихиваясь локтями и требуя к себе самого пристального внимания. Во-первых, стоило ли мне всё-таки бежать? Дядя мой будет в ярости, и первый, кому достанется, несмотря на всю болезнь, это мой преданный денщик. Он за меня в ответе, значит, он вечно крайний. Но у него и служба такая, не первый раз и не последний…
        Во-вторых, если с другой стороны глянуть, может, Катенька меня и не выгонит, но к себе жить хоть на день-два она меня тоже ни разу не приглашала. А коли опять сюрпризом заявлюсь, так и не факт, что жутко рада будет, она у нас девица капризная. Воблу заберёт, а меня выставит взашей, это у неё запросто. И кстати, раз она девица незамужняя, так ей меня на ночь оставлять одно приличие не позволит, да и я сам не хотел бы и тень дурную на неё бросить…
        Но, как ни крути, если останусь тут - родной дядя меня хоть бы и в кандалах с кляпом во рту под венец выставить не постесняется! Знаю я его, хрыча старого… Озаботился моим счастьем исключительно в своём понимании, и попробуй сказать при батюшке в церкви «не хочу жениться…», там же и убьёт об пол насмерть!
        Дотопав до серых вязов старого кладбища, я ещё издалека узрел приветственно подпрыгивающих кровососов. И как только они сумели добраться сюда раньше меня? Наверное, им наши казачки нагайками скорости добавили, не иначе…
        - Чудом вырвались, хорунжий, - радостно оповестил Шлёма, сияя широкой улыбкой, на два зуба меньше, чем было. - Ох и драчливый народ у вас на Дону, не глядя в рыло бьют и паспорт не спрашивают!
        - Сами не порвали никого?
        - Нешто мы псы цепные али чумчары беззаконные? - с мягким укором помотал головой Моня. - Вон сами все в синяках, а станичников твоих и в пузо не пихнули ни разу… Соображаем же!
        Это правильно, покалечь они хоть одного, за ними бы наутро весь полк при пиках и знамёнах мстить заявился. У нас баловать не позволяют, кровь казачья не водица! А так упыри отделались потерей пары-тройки зубов, десятком синяков и шишек, порванными рубахами, да одному из дядюшкиных соглядатаев пополам нагайку перекусили. В отместку, чтоб уж не совсем с нулевым счётом партию проигрывать.
        - Ща, погодь, слегонца в луже поваляемся, хоть чуток грязью морды освежим и махнём в Оборотный. Да, с тебя пара стопок у Вдовца!
        Я согласно кивнул. Чего спорить, они свою водку честно отработали. Вниз по винтовой лестнице уже спускались с шутками и смехом. Драка с настоящими казаками, окончившаяся тактически успешным бегством по селу, перепрыгивание через кур и преследование со стороны деревенских псов до такой крайности возбудили начавших толстеть упырей, что они даже решили открыть для престарелой нечисти Оборотного города отдельные курсы общего омолаживания организма!
        Чего уж проще, выходи к селу, строй рожи, ори дурным голосом, дожидайся первого лая и успевай унести ноги! Самое главное, что претензий от тех, кто не успел убежать, точно не будет. Собаки на селе такие, что если догонят, так уж… всё, ни клиента, ни претензий! Да и хоронить нечего, тоже со всех сторон экономия.
        Шлёма с умным видом только кивал, дескать, зуб даю из немногих оставшихся, что спрос будет! Я также поддержал - дело хорошее, но с поправкой, ну их, собак, проще с казаками на ту же тему договориться. Если нашим хлопцам за приличную порку нечисти будут ещё и хоть по копеечке на руки приплачивать, так там весь полк втянется. Как на боевое дежурство очередь заведут, кому ж не в радость заезжему чёрту поперёк рыла накостылять!
        У англичан это «бизнес» называется, так кто ж против подзаработать?! Вот только бы дядя не вмешивался, да царь-батюшка нам всю малину не обломал высочайшим указом отправления на очередную войну. Наша власть воевать любит и вечно кому-то чем-то обязана в политическом смысле: то Австрии, то Пруссии, то Франции, то той же Британии, то ещё кому, а расплачиваются за всю их мудрую политику нашей да солдатской кровью. Сиди мы дома да охраняй собственные границы, уж куда как в сотни раз больше толку было бы, так нет…
        Польша бунтует, а давай казаков туда отправим, нехай усмирят! Турки в Крым и на Бессарабию пошли, чего тут думать, гони туда донцов, пусть янычар нагайками разгоняют! Хан хивинский на Волге людей русских в рабство берёт - ату его астраханскими казаками! На Кавказской линии чечены наглеть стали, а чего там терцы их не ловят, попривыкли к мирной жизни?! А вот усилить терцев кубанскими вспомогательными полками, и хана гробовая всем аулам!
        После чего - хвала России-матушке от всех спасённых народов, а нам, казакам, год за годом, поколение за поколением - мир-война-мир-война-мир-война… Да не забывай гордиться, что ты казак, тебе первому честь дадена за веру, царя и Отечество голову сложить! Благо об этом всегда есть кому позаботиться…
        - Стоять, руки вверх! - громко донеслось из-за арки, и длинный ствол древней стрелецкой пищали времён Иоанна Грозного высунулся в нашу сторону. Ох ты господи, я и думать забыл, что у нас по пути непременный контрольно-пропускной пункт, а там бес-охранник типовой внешности с уставным мышлением, и покуда не пальнёт - нипочём не пропустит. - Стой, кому говорю! Кто идёт? Куда? С какой целью?
        - Опять новенький, - виновато обернулись Моня и Шлёма. - Ща, погодь тут, хорунжий, мы договоримся.
        - Я иду, Илья Иловайский, к Хозяйке, по делу, - отодвинув их за спину, нарочито громко проорал я. - Ещё вопросы, служивый?
        - Точно Иловайский?! - зачем-то переспросил бес.
        Я честно кивнул. Упыри тоже замахали руками в знак согласия.
        Бесюган, чеканя строевой шаг и вытягивая тонкие ножки с копытцами, торжественно вышел нам навстречу, снял пищаль с плеча и благоговейно положил её у моих ног:
        - На! Ломай чё надо, бей меня меж рогов и иди своей дорогой.
        - Э-э… ты серьёзно? - не поверил я.
        - Серьёзнее некуда, - уверенно подтвердил он. - Старшие товарищи по смене так и предупреждали: ежели Иловайского встретишь, лучше сам сдайся, меньше плюшек огребёшь. Так чё, штаны перед поркой снимать или так, покуда подзатыльником ограничишься?
        - Минуточку, - смутился я, потому как ничего подобного мне тут ещё ни разу не изображали. - Я-то, понятное дело, Иловайский, но разве не твоя прямая воинская обязанность в меня стрелять? Нельзя класть на службу такой прибор с пробором. А ну бери свою артиллерию!
        - Я чё, на голову скорбный? - упёрся бес, демонстративно ложась на землю и складывая лапки на груди. - Хошь прибить, так бей, чего ради мне тут героическую гибель изображать? Я с посмертных орденов за отвагу не торчу.
        - Бери ружьё!
        - Сам бери, только стреляй сразу в сердце, чтоб мне не мучиться. А вы, упыри, маме моей скажите, что мальчик её единственный сгинул смертью храбрых в бою со злодеем Иловайским. Она поплачет, посморкается, но поймёт, куды ж ей деться…
        - Вставай, гадёныш! - взорвался я, красный как уже не знаю кто (с макакой сравнивать не хочется). - Или ты в меня сейчас выстрелишь, или я тебя… я с тобой… я тебе…
        - Слышь, хорунжий, - просительно подкатился Моня, - ты уж шибко не зверствуй, ну там грохни паренька по-быстрому, и пошли. Своих дел полно…
        - А маме его мы доложимся, - поддержал Шлёма. - Вона хоть кисточку с хвоста отгрызём да принесём как свидетельство, в носовом платочке. Вместе с ней и поплачем…
        У меня от обиды уже просто слов не было, никакого зла на их доброту не хватает! Я молча поднял охранника, поставил в вертикальное положение, поднял его пищаль, взвёл курок, вручил ему силой и отошёл на десять шагов:
        - А теперь стреляй.
        - Не буду… - тут же надулся он.
        - Стреляй, нехристь немытая!
        - Зато живая, - показав язык, отмазался бес. - И вообще, уберите от меня этого психического! Я его боюсь, укусит ещё…
        Вот не поверите, быть может, в первый раз моего пребывания в Оборотном городе мне захотелось заплакать от обиды. Так в детстве бывает, когда большие мальчишки дразнят тебя, день за днём обзывая каким-нибудь совершенно нелепым, глупым словом, а тебе деваться некуда. И маме не пожалуешься - отмахнётся, и сам с ними не подерёшься - они большие, и терпеть это день за днём уже нет никакой возможности, так единственным правильным решением остаётся только утопиться…
        - Становись ближе, хорунжий, мы его держим! - Моня и Шлёма старательно удерживали вырывающегося охранника, не давая ему бросить ружьё и бежать.
        Я качнулся, делая шаг вперёд, и… видимо, это и спасло мою шкуру, потому что пуля чирикнула прямо над ухом, едва не зацепив набекрененную папаху. Боже, а что за глупость я сейчас сотворил? Кажется, самолично разрешил себя убить одному бесу и двум упырям, а зачем? Да так, развели меня, как еврейскую водку кипячёной водой в субботу на Шаббат, да и всё тут…
        - Промаза-ал, - с сожалением протянул рогатый недомерок, разочарованно выпуская пищаль из рук. - Зашибись, парни, с такого расстояния детского промазать… Я с себя фигею! Слышь, Иловайский, а давай ещё раз?
        Я молча махнул рукой своим кровососам, проходя сквозь арку. Воодушевлённый бес припустил за мной вприпрыжку, продолжая наивно уговаривать на ходу:
        - Ты чё, уходишь? Обиделся, что ли? Да я не со зла промазал, меня упыри под руку толкнули… Ну давай ещё разок, а? Вот ей-ей, не промахнусь!
        Арка вершила чудеса, рядом со мной уже притоптывал сапожками стройный маленький есаул в парадной форме Атаманской сотни конвоя его императорского величества. Бесы любят яркие личины.
        - А хочешь, так сперва ты в меня шмальни? Я тоже как на расстреле постою, мне чё, жалко, что ли… Иловайский, ты, главное дело, так не уходи. Ты права такого не имеешь. Мы ить всей охраной тактику и стратегию на тебя разрабатывали, а ты… Чё ты как этот?!
        Ну вот, теперь всё встало на свои места. Я обернулся, не сбавляя шага, пожал охраннику руку, похлопал по плечу и двинул дальше. Моня и Шлёма поступили так же, и, пока убитый нашей вежливостью бес обтекал с жалобным видом, мы уже вышли к крепостной стене с воротами.
        - Я этого так не оставлю! - напоследок донеслось за нашими спинами. - Мы с парнями на пиво поспорили! Хана тебе, Иловайский! Лучше сей же час вернись и сам сдайся-а-а…
        Ага, как же, своих проблем полно, так чтоб я ещё на каждого ушибленного по темечку внимание обращал? К врачу иди, умник, может, не поздно ещё. Хотя можешь и не ходить, от глупости гарантированного лекарства по сей день не придумали.
        А в Оборотном городе всё уже было и проще и понятнее. По улицам мы шли решительно и в основном молча, изредка перебрасываясь короткими фразами по существу. Шумный Шлёма всё никак не мог успокоиться:
        - От щурёнок же, ить на пиво поспорил, чё хорунжего грохнет! Да ежели б мы так поспорили, разорились бы уже направо-налево пиво ставить…
        - Там опять этот приезжий вампир-вегетарианец с детьми, - прервал его я. - Давайте обойдём, он думает, что при виде меня надо непременно драться. Типа «рашен упырен традишен»…
        - А толку-то, вон глянь, как детишки отца впятером гасить начали. Любо-дорого посмотреть, как младшенькая его ногами под рёбра бьёт! Поди, ради тебя так старается…
        Мы бы на них и не стали задерживаться, но там ещё вот такое было, прямиком по ходу сюжета!
        - Иловайский, не оборачивайся, вон ещё сзади из окошка в тебя тётка косая из арбалета целит. Но она мазила известная, хотя один раз любому свезти может, - на всякий случай предупредил Шлёма.
        - Кто - она?! - скрючился от хохота Моня. - Ой, да не смеши… ой-ёй!!! От сук… стерв… коза ребристая, попала-таки в филей!
        - Но не в меня же, видать, тётка и вправду мазила, - признал я, помогая упырю выдернуть глубоко засевшую стрелу. - Держись, патриот, больно не будет…
        - А-а-а-а-а-а!!!
        - Я ж говорил, не больно… Солью присыпать, для обеззараживания?
        - А-а-а-а-а-а-а!!!!
        Но когда мы вышли к главной площади, так там вообще началось. Место людное, народу хватает, а к физически увечным традициям местные привыкают быстро.
        - Чё встали, а? Разошлись, уступили дорогу, не видите, чё ли, хорунжего ведём!
        - Да видят они прекрасно. Я же говорил, что при мне драться положено. Вот народ вашего примера и дожидается.
        - Это чё ж теперь, нам тоже друг дружку лупить? - не поверил своим ушам бедный Шлёма. - Слышь, Илья, но это же бред, мы тя не первый день знаем. Нехай они все стройными рядами идут перхоть взвешивать, а чтоб мы из-за тебя дрались, так… Моня, ты чё?! Эй! Ай! Ах, вот ты как?! Ну всё, Монька… Получи, получи, получи!
        Естественно, толпа завелась с полуоборота, стенка на стенку. Мы же, под шумок обойдя примерно двухквартальное побоище, с шутками-прибаутками и непритязательным уличным юморком положив на мостовых до четверти боеспособного городского населения, дошли и до Хозяйкиного дворца. Там нас ждали…
        В том смысле, что на этот раз медные львиные головы приветствовали нашу компанию торжественным рёвом фанфар, а не обливанием огнём на пятьдесят шагов по всей площади. Что уже в общем-то очень даже приятно, согласитесь?
        - А-а, Иловайский, заходи! - громогласно оповестил Катенькин голосок. - Упырям стоять тут и ждать, когда помилую.
        - Да за что?! - в голос ахнули Моня и Шлёма.
        - Да было б за что - уже убила бы! - Львиные головы доходчиво пыхнули чёрными струйками дыма. - Настроение такое, ясно?
        - Ясней не бывает. - Два добрых молодца понятливо распластались на мостовой, носом вниз, пятками врозь, копчиком к небушку.
        - Я ненадолго, - хоть как-то утешил я.
        - Иди уж, минуты разлуки считать будем, - пообещали парни.

…Хозяйка встретила меня, сидя на вертящемся стуле у волшебной книги. Сегодня она была одета в облегающие синие штаны и вязаную кофту на двух пуговицах, а под ней белая рубаха в облипку с рисунком странной зубастой белки, вцепившейся в жёлудь.
        - Ну, чего нового? С чем пришёл? Какая проблема, где затык, в чём подвох?
        Я без вопросов достал из-за пазухи тряпицу, развернул, вынул сушёную рыбу и положил перед ней на стол. Катенька и бровью не повела.
        - Ты что, мне простонародный тест на беременность принёс?
        - …?!!
        - Обломись, Илюха, не сегодня завтра начнётся, - сурово вздохнула она.
        - Что начнётся? - Я привычно взялся за рукоять пистолета. - Ты только скажи, когда стрелять, зорька моя ясноокая, а уж мы расстараемся. Головы не пожалею, а…
        - Пустую голову жалеть не надо, это точно, - покивала Катя. - И ещё зорькой меня обозвал, как корову какую-то… Ты что, совсем не въезжаешь в женскую анатомию?
        Я чуть было не спросил, на чём и как туда въезжают, но подумал и заткнулся. Тактика оказалась правильной. По крайней мере, она отвлеклась, бормоча о своём…
        - Как сейчас помню, началось это дело у меня в двенадцать лет, значит, уже лет десять наступает, представляешь?! Это получается… получается, сто двадцатый раз мучаюсь!
        - Ужас, - кое-как выдохнул я.
        - А если умножить на пять-шесть дней, то… ваще-э мрак!!!
        Я засунул пистолет за пояс, седьмым чувством поняв, что предложение «пристрелить из жалости» вслух озвучивать не стоит. Хозяйка же полностью переключилась на свой ноутбук, пощёлкала, поискала и поманила меня пальчиком.
        - Теперь по делу. Смотри. Вот ещё шестнадцать фоток, с разных мест, где видели это твоё привидение. Где два раза, где три, где и целых восемь зафиксированных мельканий у моих ворот. Что скажешь? Типа если есть что сказать…
        - А чего говорить? - Я вновь достал пистолет и положил перед ней. - Заряжено серебром, стрелять ты умеешь. Правда, убить его этим нельзя, зато отпугнёшь, и надолго. А там что-нибудь придумаем…
        - Не, забирай свой огнестрел, ещё посадят за него. У меня получше идея есть. - Демонически хихикнув, моя любимая достала из-под стола чёрную блестящую трубу на ручке, с длинным шнуром и диковинным дулом. - Во, зацени - фен!
        - Помогает против привидений? - не поверил я.
        - Честно говоря, шишел-мышел его знает, но… Хочешь проверить? - чуть изменившимся голосом хрипло продолжила она, глядя мне за спину.
        Я слишком поздно услышал приглушённое рычание и…
        - Только не стреляй! Там шкафчик с дисками и кофейный набор от мамы. Расслабься. Теперь приготовься. Как скажу, прикрой меня грудью, а я дам жару из-под руки. Готов?
        Я всей спиной ощущал наличие злобной неземной твари, нагло подкрадывающейся сзади, и знал, что сделать сейчас ничего не могу. Зверю достаточно один раз меня оцарапать, может, даже просто коснуться, и я свалюсь не хуже бедняги Прохора.
        - А теперь девочки играют в парикмахерскую!
        Повинуясь только её взгляду, я резко развернулся, всем телом закрыв Катеньку, и на миг глаза в глаза, нос к носу оказался с тем самым серым привидением, злобно оскалившим призрачные клыки.
        В тот страшный миг я узнал его! И он понял это, но в ту же секунду из-под моей руки вырвался ревущий поток горячего воздуха. Тварь взвыла, словно от ожога, и, метнувшись, исчезла в стене.
        - Надо было брать пылесос, а не фен, - несколько самокритично пробурчала моя красавица. - Но ты видел? Видел, как я его? Круто, да? Как в вестерне с Клинтом Иствудом, от бедра, не целясь - трах-тибидох-дох! Скажи, я его уделала, да?!
        Я выдохнул. Помотал головой, пытаясь вытрясти из памяти дикий безумный взгляд старого врага… Что же мы сделали не так?
        - Я узнал его. Это аптекарь. Тот самый, который перекидывался в гиену. Мы с Прохором его застрелили, но он вернулся.
        - Анатоль Францевич? Не может быть! Побожись.
        - Мамой клянусь.
        - Так любой хачик, спустившийся с гор за солью, скажет и соврёт. А на Библии поклянёшься?
        - Да.
        - А на Коране?
        - Нет.
        - А почему? - продолжила было дотошная Хозяйка, но, видимо, ей это быстро наскучило. - Ладно, верю. Мне, честно говоря, это недружелюбное привидение тоже показалось больше похожим на горбатую гиену. Слушай, а что ж тогда за байда, вы ведь его точно грохнули?
        - Прохор ему полбашки серебром снёс с пятнадцати шагов. Мертвее некуда! - уверенно припомнил я. - Доставили в село, там ещё все осмотрели, палками потыкали. Решили шкуру не снимать, драная она, так и зарыли на болоте.
        - Оборотня? Вот просто так зарыли?! О руссо-казаченто-даунито…
        - Не ругайся, - сдержанно попросил я. - Почему просто так? Наши его шашками на куски порубали, так фаршем в яму лопатами и скинули.
        - А соусом бешамель сверху не полили? Ну вы просто французские кулинары, блин… - удручённо всплеснула руками Катенька. - Сжечь его надо было, ясно?!
        - Теперь да, - кивнул я. - Сейчас сбегаю, подниму хлопцев, выкопаем да сожжём. А можно я эту штуку на время с собой возьму? Для самообороны…
        - Фен, что ли? - Хозяйка задумчиво поморщила носик. - Да в принципе ради бога, не жалко. Но куда ты вилку втыкать будешь?
        - В… а в… не знаю. У нас таких дырочек в стенах нет. Разве что поросёнка замуровать…
        - Кулибин с Павловым по тебе в обнимку плачут, - окончательно утвердилась моя звезда, пряча чудесный фен за спину. - Так выкручивайся. К отцу Григорию загляни, он тебя нормальному аутодафе научит. А то спалите в азарте полсела, а я опять виноватой буду. Ну не я, ты будешь… Рыбу оставь!
        - И в мыслях не было, - соврал я, вовремя отдёргивая руку.
        Катенька напутственно поцеловала меня в щёку и вытолкнула разбираться с недобитыми врагами. Всё честь по чести, без обид, сам виноват, пойду доделаю…
        - Подъём, братцы! - Я пристукнул каблуком сапога над Мониным ухом. - Или задремать успели?
        - Не-э, ни в одном глазу, - сонно соврали оба упыря. - А ты чё так быстро-то? Небось и чаю не попили, и наласкаться не успели, и…
        Львиные головы предупреждающе рыкнули. Шлёма покаянно сам себя крепко приложил мордой об мостовую, а его дружок лишь быстренько уточнил:
        - Чего изволит грозная Хозяйка?
        - Сопроводите хорунжего к отцу Григорию. Проконтролируйте, чтоб чачей не злоупотреблял. Выведете наружу и свободны. Вопросы есть?
        - Никак нет!
        - А у меня - есть. - Катенькин голосок буквально лучился миролюбием. - Вы чего такие белые, в баню ходили, что ль?
        - Нет, нет, и что ты, Хозяюшка, - обомлели добры молодцы, прячась за мою спину. - Какая баня, там же, поди, моются, а нам, честным упырям, такое дело строжайше запрещено!
        - А чего ж вы такие, ну… чистые?
        - Грязные мы! Помилосердствуй, Хозяйка, не срами перед всем городом, ещё услышит кто, камнями же закидают!
        - Ладно, проехали, - утробно хохотнуло над площадью. - Доставите Иловайского, и нет проблем, я всё забуду. А может, и не забуду, может, весь город оповещу и гигиеной вас, отступников, замылю насмерть! Кто меня разберёт? Пойду-ка я таблетку выпью, живот тяне-эт…
        Моня и Шлёма, не дожидаясь худшего, взяли меня под руки и рванули от Хозяйкиных ворот кавалерийской рысью, с присвистом и подскоком. Я хитро поджал ноги, как малое дитятко, так упыри сами бодро доволокли меня до уродливой груды камней, именуемой храмом отца Григория. По счастью, грузинский батюшка был у себя и, по двойному благоприятному стечению обстоятельств, ещё и трезв. Посему мрачен и немногословен, что, собственно, и отвечало моим сиюминутным интересам.
        - Куда в храм прёте с мытыми ногами, э?! - с порога обрушился он на бедных упырей.
        - Ищё раз придёшь пахнущий мылэм, я тебя отлучу, бабуинов катык! Ходит тут чистый вэсь, храм мне осквэрняет, да…
        Моня и Шлёма быстренько поплевали на икону Люцифера и жестами дали знать, что подождут меня за дверью. Отец Григорий нехотя благословил их на дорожку и обернулся ко мне:
        - Давай абниму, генацвале!
        - У меня пистолет заряженный, - честно предупредил я, ибо знаем мы эти объятия. Прижмёт по-дружески, а сам зубами в шею…
        - Абижаешь, - ничуть не обиделся всё понимающий грузин. - Тагда садысь давай, угащать буду.
        На каменном алтаре мигом появился кусок мятого сыра, половина аджарского хачапури и гора травы - кинза, реган, тархун, базилик.
        - Вина нэт, чачи нэт, чем гостя поить буду, э? Стыдно савсэм, да…
        - Я по делу, отец Григорий. - Не съесть совсем ничего было бы невежливо. - Хлеб и зелень возьму, спасибо, а пить мне нельзя - служба!
        - Ай! Служба, панимаю. Но галодный нэ воин, давай кушай, дарагой, всё бэри, пожалуйста. А я тебя слушать буду.
        - По правде говоря, это мне нужен ваш совет. Проблема в следующем, помните вашего оборотня-аптекаря?
        И я вкратце напомнил ему ту историю, когда внешне законопослушный гражданин Оборотного города своевольно превращался в злобную гиену, убивая и людей и нелюдей. Мы с Прохором его остановили, но эта тварь вернулась зыбким привидением и вот теперь пытается отомстить всем виновникам своей смерти. Хозяйка считает, что мы его неправильно похоронили. А как надо-то?
        - Лаваш бэри, сыр бэри, - нестрого прикрикнул отец Григорий. - Будешь кушать, я гаварить буду. Такой вапрос - нэпростой вапрос, да…
        Я кивнул, послушно набивая рот.
        - Труп выкопай, он плохой савсэм, пахнуть будет, фу-у… А ты не нюхай, да! Ты лицо башлыком завяжи, дыши и радуйся. Потом всё на кастёр палажи, но не шашлык жарить, нэт! Хитро палажи - сначала асиновые драва, патом крэстом на них рябину зелёную, как ткемали. Сверху звэря клади, глаза ему закрой, и многа сена свэрху. А патом из сухой берёзы дравами аблажи, и ах как харашо будет! Башлык развяжи, пой, пляши лезгинку, из писталетов стрэляй, да! Агонь бальшой будет. Очень бальшой! Греться не надо, надо сматрэть - если дым чёрный, то харашо будет. Если серый, значит, мало асины было, ещё раз жги. А если на тебя дым пайдёт…
        - Я в сторону отойду.
        - Ай, маладец, - искренне порадовался за меня добрый грузинский батюшка, размахивая во все стороны клювастым носом, так что я даже посторонился. - Умный такой, да! Люблю тебя, дай пацелую, как брата!
        - Кунаки не целуются. - Я вновь пресёк его хищные объятия. - Но вина вместе выпьем. Как в следующий раз приду, с меня донское красное.
        - Вай, что за вино, э-э? Донское, да? Это рэгион? А красное это цвэт, да?! Саперави пить надо, хванчкару, киндзмараули, цинандали, напареули, - опять-таки не обидевшись, пустился перечислять он, но договорить не успел, в двери без стука влетели Моня и Шлёма:
        - Прячься, хорунжий! Там бесюган-охранник весь народ перебаламутил, без Хозяйкиного приказа тебя есть идут!
        Отец Григорий властно остановил мой порыв выхватить дедову саблю и, мельком глянув в маленькое окошко храма, быстро скомандовал:
        - Крышку с алтаря снимай, э! Тащи к двэрям, так ставь. Ай, маладцы! Не войдут тэперь.
        Пока упыри с натугой баррикадировали дверь, я из чистого любопытства заглянул в ту яму, которую они только что открыли. Что бы вы думали - под алтарём оказался целый склад оружия! Мне, конечно, не раз доводилось видеть этого сына гор, с ног до головы увешанного оружием, как коллекционер боевыми экспонатами, но подобного не предполагал, уж точно. Отец Григорий явно готовился к затяжной войне или как минимум к вооружённому перевороту. Мы достали шестнадцать ружей, восемь шашек, двадцать два пистолета, восемнадцать черкесских кинжалов и потрёпанное белое знамя с пятью красными крестами!
        - Христианские символы, да… - виновато опустил взор батюшка. - Но это с маей родины, я там так давно не был. Забыл кагда даже, а до сих пор, как усну, Тифлис над Курой снится. Чачу пью, забыть чтобы, чтобы спать бэз снов, э…
        - Приближаются, отец Григорий, - выглянув в другое окошечко, обеспокоенно доложил Моня. - Окружают, видать. Чё делать-то будем?
        - Свой аул защищать, как мужчины, да!
        Мы распределились по двое у двух окон: Моня с настоятелем нечистого храма слева, а мы со Шлёмой справа. У каждого по несколько стволов, каждый вооружён до зубовного скрежета, и будь меж нами шестирукая индусская богиня Кали, с высунутым до подбородка языком, - мы бы легко и её экипировали с ног до головы.
        - Заряжай, э! - скомандовал отец Григорий, и все дружно взвели курки, обновляя порох на полках.
        Грозная масса озабоченных горожан замерла широким полукругом, видимо до безобразия поражённая тем, что им вознамерились сопротивляться. Верховодил всем маленький бес-охранник в парадном мундирчике офицера-атаманца. Не успокоился парень. Бывает. Сейчас успокоим.
        - Вперёд, нечестивые! Хватай хорунжего за тёплые места! Довольно уж ему над нами изгаляться, сколько можно из-за него в ширину прыгать?!
        - Шустрый какой, - мстительно пробормотал Шлёма, беря прицел. - Нам, значит, прыгай, а ему типа нет?
        Выстрел грохнул в ту же секунду. Толпа ахнула, но…
        - Языком молоть - не из ружья палить, - почти по-прохоровски, но в сто раз хуже срифмовал я. - Ты не дёргай, а плавно нажимай. Вон как дуло подкинуло.
        - А чё? Зато ведьму на помеле сбил!
        - Но целился-то в беса. Если б твой папа так мимо нужной цели попадал, ты бы, поди, и вовсе не родился…
        Сзади нас дружно жахнули два ружья. Мат и визг можно было расслышать даже через тяжёлые стены храма. Грузинский батюшка сдержанно похвалил:
        - Винтовку дэржишь, как женщина, но стреляешь, как джигит, да! Щас всэ заряды расстрэляем, кинжалы вазьмём, сами рэзать их будем! Ты сзади меня дэржись, ты маладой, нэопытный, я тебя их рэзать учить буду, э?
        Моня сглотнул так шумно, словно его тошнило…
        - Артиллерию дава-ай, - громко проорал бесёнок, и толпа воодушевлённо выкатила две занюханные турецкие пушки ещё времён начала Потёмкинских походов. Барахло антикварное, но тем не менее всё-таки, всё-таки, всё-таки это - пушки.
        Я сдвинул плечом упыря и выстрелил, почти не целясь.
        - Мамочки мои, - тихо ойкнул маленький атаманец, поднимая с мостовой срезанную пулей кисточку от хвоста. - Это чьё? Это моё, что ли?! А кто… а как… Илова-ай-ски-и-ий!!!
        Шлёма уважительно показал мне большой палец. Я с наигранным удивлением чуть изогнул луком правую бровь, дескать, чего удивительного-то? Да у нас в полку каждый второй новобранец так стреляет. Он, конечно, не поверил, но целиться стал тщательнее и тоже зацепил кого-то в толпе.
        Публика полегла, существенно усложняя нам стрельбу, а вокруг пушек отчаянно засуетились ещё трое бесов. Этих на шум и понт не возьмёшь, они до последнего драться будут, а не отступят. Мы тоже не намеревались дёшево продавать свои жизни, вот только…
        - Отец Григорий, ты чем ружья заряжал? - недоуменно поинтересовался я, глядя, как после второго моего выстрела здоровенный бугай-вампир вскочил в полный рост и принялся нарезать круги по площади.
        - Чэм было, да… Свинцом мала-мала, мэдными пугавицами, ещё вишнёвыми косточками, солью, пэрцем чёрным намолотым, дробью утиной, а что нэ так, бичо?!
        - Чудесно, - пробормотал Моня так, чтоб все слышали. - Они по нам картечью палить будут, а мы по ним - пряностями и специями…
        - Зато как взбодрился народ, - оптимистично поддержал Шлёма. - Кто бы знал, что соль в одно место так резво омолаживает? Вона и хромая бабка Фрося как бегает, аж завидно…
        Меж тем в нашу сторону более-менее твёрдо уставились жерла двух пушек. Если заряд картечи, то шансы у нас есть, а если будут прицельно бить ядрами, то этот же храм нас под собой и похоронит. Обидно. И жаловаться некому, потому что Катенька…
        - Хозяйка-а!.. - тихим приглушённым эхом разнеслось по всей площади.
        Между нами и пушками, прямо на линии стрельбы, зависла огромная фигура моей возлюбленной, видимая примерно до пояса, всё, что выше, терялось в небесах. Так, только домашние тапочки, но с заячьими ушками, размером с телегу, в них ноги, синие штаны на манер французских кюлотов и, самое главное, чётко уловимая всеми подряд аура ничем не сдерживаемого раздражения. Голос любезной Катерины появился минутой позже и начал, естественно, с меня.
        - Иловайский, у тебя совесть где или с кем? Я тебя по-хорошему просила, загляни к отцу Григорию и марш домой. Ты мне чего тут оборону Севастополя устраиваешь? Ты видел, в каком я состоянии? Всем цыц!!!
        Бабка Фрося как раз таки и собиралась верноподданнически поддакнуть, но, рискованно захлопнув пасть, тремя оставшимися зубами умудрилась прикусить язык.
        - Я тебе говорила, что у меня начинается? Так вот, началось! Таблетку выпила, а не помогает ни хр… И вы тут ещё спрашиваете, чего это из себя вся такая нервная?!!
        - Не, не, не, матушка! - завопили со всех сторон. - Мы к тебе без претензиев, сами такие, щас по-быстрому хорунжего прибьём, да и по домам, аки мышки невинные!
        - Идиоты, - тяжко вздохнул голос, так что над площадью пронёсся маленький ураган, сбивший с ног нетвёрдо стоящих. - И почему я так хочу сегодня всех убить? А потому, что меня оправдают…
        - Помилосердствуй, матушка-а! - хором заголосил народ.
        - Ага, как же… Щас вы все у меня харакири делать научитесь!
        Нога в огромной тапке поднялась вверх, явственно собираясь наступить на ближайшую пушку, и мелкий бес из оружейной прислуги, падая в обморок, ткнул фитилём в запальное отверстие. Грохнул неслабый выстрел! Когда пороховой дым рассеялся, все увидели, что на левой тапке ужасной Хозяйки у «зайчика» не хватает пол-уха. В наступившей тишине были чётко слышны костные удары затылков и лбов о мостовую, особо впечатлительная нечисть лихорадочно теряла сознание…
        - Мой зайчик… у него ушко… оторвано-о-о!!!
        Рёв обиженной до глубины души Катеньки был столь громок, что меня спасла лишь папаха, вовремя сползшая на уши. Моня и Шлёма так и упали ничком, отец Григорий рухнул вбок, сжимая виски руками, а площадь перед нечистым храмом опустела с немыслимой быстротой.
        Когда от мощного воя задрожали стены, я понял, что землетрясение уже началось. Если не выберусь сейчас, потом будет слишком поздно. Не спрашивайте, как я сумел выволочь из качающегося здания три бессознательных тела, уложить их рядком на безопасном расстоянии от эпицентра и без оглядки бежать из Оборотного города…
        Не спрашивайте, не отвечу, потому что и сам уже толком не помню. Знаю лишь, что выбрался наверх через тот же привычный проход в могиле на старом кладбище. В голове билась только одна мысль - срочно рассказать всё дяде, взять под начало десяток казачков с лопатами, выкопать изрубленное тело старого аптекаря и, как научил грузинский батюшка, сжечь останки к ёлкиной матери!
        До села бежал прихрамывая, но быстро. Слава те господи, не нарвался на мстительных чумчар. Хотя кто его разберёт, быть может, появись тут ещё хоть парочка, я бы выпустил пар и отвёл душу, порубав злодеев, но, видать, не сезон…
        Вечерело. Солнышко оранжевым шаром опускалось в розовые ладони облаков над Доном. Кашевары усаживали весь полк вдоль длинных походных скатертей, расстеленных прямо на траве. Здоровяк Латышев помахал мне черпаком, но задерживать не стал даже словом, видел, что спешу, и с мытьём кастрюль до меня сейчас лучше не домогаться. Домогаться до меня решил рыжий дядюшкин ординарец. И это у него неплохо получилось…
        - Ух ты ж, кого до нашей хаты сквозным ветром принесло! Неужто сам новый зять губернатора? Приглядел девицу, генеральскими эполетами дорожку к венцу выложил да с ходу из армии в невестино поместье? Приданого небось неслабо отвесят? Ох и скользок же ты, хорунжий… Но ничё, ничё, не тушуйся, паря, я тя одобряю! Таким, как ты, всё одно в казачьем полку не место, нет в тебе честолюбию воинского!
        - Всё? - кротко уточнил я.
        Он кивнул, видимо, ничего большего заранее не придумал. Вон даже дядины цитаты в речугу вставил, значит, долго готовился. Поаплодировать, что ли…
        - Текст ничего, пробивает. А вот актёрское исполнение подкачало. Пыла нет, праведное негодование недотянуло, презрительности маловато. Репетируй. Вернусь, повторишь ещё раз.
        Он покраснел, побурел, схватился за нагайку, но поздно.
        - Если что, я у дяди. - Мне одним ловким движением удалось захлопнуть дверь так, чтобы чудом не прищемить ему нос. Хотя оно бы и стоило, но я же не зверь - своих калечить…
        Мой дородный родственничек чаёвничал, сидя на оттоманке и облокотясь на подоконник. На невысоком табурете, накрытом чистенькой скатертью, стоял походный самовар тульского производства, начищенный и пофыркивающий берёзовым дымком. Василий Дмитриевич мечтательно смотрел вдаль, на соседнюю улицу, на силуэты высоких яблонь с янтарной позолотой, и даже отставленная глиняная кружка с чаем явно остывала за полной ненадобностью в этой пасторальной открытке - старый седой военный с густыми усами, в генеральском мундире, накинутом на широченные плечи, наслаждается минутой покоя…
        - Здорово дневали, ваше превосходительство!
        - А-а, это ты, Иловайский, - в некой мечтательной замедленности отозвался дядя. - Заходи, любезный, присаживайся, выпей чаю со стариком…
        - Как прикажете, - козырнул я, озираясь по сторонам. - А где старик-то?
        - Всё шутки шутишь, балагуришь, веселишься… Ох, Илюшка-Илюшка, и я по молодости такой же шебутной был. То верблюда на гору загоню, то инструмент соседский плотницкий в реку до Чугуева сплавлю, то, мимо хаты будущей тёщи проходя, в окошко ей чё ни есть смешное… Эх, пролетели, пробежали годики, как сквозь пальцы вода, и запомнить-то не успел, и обернуться недосуг было. Да ты садись, чё навытяжку стал. Дай мне с тобой хоть когда по-родственному побалакать…
        Я опешил. То есть парочка-тройка язвительных замечаний так и вертелась на языке, но, с другой стороны, в таком сентиментальном состоянии моего геройского дядю поймать - это ж какая редкость несусветная! Легче добыть гравюрку Наполеона в нижнем белье, чем убелённого годами казачьего генерала в окурении романтическими флюидами.
        - Дядя, вы в порядке? - на всякий случай предварительно уточнил я. - А то у меня тут разговор серьёзный, а вас как будто в розовый сироп окунули и сахарной пудрой сверху присыпали. Что пили сегодня?
        Он посмотрел на меня так нежно, так ласково и так всепонимающе, что я волей-неволей заткнулся. Пододвинул оттоманку, присел на краешек и послушно сложил руки на коленях.
        - О молодости ушедшей тоскую, и эту печаль водкой не прополощешь. Маргарита Афанасьевна - младшая дочка губернаторская - собою мила и прелестна, аки ангел, на землю спустившийся. Глядел я на неё и сердцем грозным оттаивал. Щебечет, как пташка божия, талию двумя пальцами обхватить можно, смешлива да игрива, ещё по-французски лопотать обучена, а уж когда за фортепьяны села и Брамса с Бетховеном пальчиками умелыми изобразила, так я… Эх, да что я, где ты был, дубина неразумная?! Такая партия пропадае-эт…
        - Ну так и женились бы сами. Вы уж сколько лет вдовствуете… - вякнул я, но дядя не обиделся, а лишь беззлобно потрепал меня по загривку.
        - Дурной ты, Иловайский, сам от своего же счастья бегаешь. Ну зачем ей, девице молоденькой, такой сивый мерин, как я? И её зазря губить, и мне на старости лет свои седины позорить. Уж такой красе небось посвежей да покрасовитее пара требуется. Сам губернатор намекал, дескать, наслышан он о твоём участии в спасении иконы Рильской Божьей Матери. Лично на тебя поглядеть любопытствует. Шанс-то какой, а?
        - А можно обо всём этом как-нибудь в другой раз? Например, завтра? Или в конце недели, а лучше к Рождеству? У меня сейчас другие насущные проблемы, покруче матримониальных. Помните, как мы с Прохором в прошлом месяце Зверя завалили? Ну того, что пастушонка порвал и… Дядя, вы меня слушаете, нет?
        - Да слушаю, слушаю, - отвернувшись, покивал он. - Вон глянь-ка, что за собака здоровая, серая у нас по двору ходит? Приблудная, что ль…
        Я, не дослушав, вскочил на ноги и чудом успел оттолкнуть дядюшку от раскрытого окна, когда страшная призрачная гиена одним прыжком влетела в горницу. Вот ведь неугомонная кобелина!
        - Это что ещё такое?!
        - Это то, о чём я и хотел с вами поговорить.
        - Так что ж не поговорил?!
        - А когда? Вам бы всё о свадьбе да женитьбе!
        Гиена хрипло захохотала и, чуть подпрыгивая на тающих ногах, двинулась к нам. Два выстрела в упор грянули, слившись в один! Ни я, ни старый генерал не промахнулись, но только один пистолет был заряжен серебром, а на свинец эта тварь особо не реагировала…
        - Ты глянь, не сдохла!
        - Это привидение, их так легко не убьёшь…
        - Тю, призрак, что ли? Так рази ж призраки кусаются, у них, поди, и зубов-то нет!
        - Если бы… Вот как он моего денщика тяпнул!
        Зверь издал то ли кашель, то ли смех, напружинился и… Дверь распахнулась, являя нашим взорам гневного рыжего ординарца с саблей наголо. И прежде чем я хоть как-то успел его предупредить, этот дурак с рёвом кинулся в атаку. Сабля вертелась в его руке с такой скоростью и силой, что на какой-то момент показалось даже, будто бы призрак развеян, а потом… Гиена злобно взвизгнула и, метнувшись обратно в окно, исчезла. Дядин ординарец посмотрел на нас, убедился, что его Василий Дмитриевич не пострадал, улыбнулся и пластом рухнул на пол! Вся кисть его правой руки была мертвенно-зелёной, как у утопленника…
        - Это что ж такое в моей хате творится? - Дядя опустился на одно колено и похлопал ординарца по щекам. Тот слабо застонал, это хорошо, стало быть, выживет… - Да куда он денется, - словно бы отвечая на мои мысли, фыркнул старый генерал. - Казака так просто не свалишь, а он со мною шесть войн прошёл. Подымется не хуже твоего Прохора! А ты тут чё сюда припёрся?
        - Не понял? Вы же сами звали… вроде…
        - Я тебя звал? Да кому ты тут нужен?!
        - Вы же со мной про женитьбу поговорить хотели, - хлопнув себя по лбу, резко вспомнил я. - Ну там дочка губернаторская на выданье, а у вас мечтательность о годах молодых и голосочках ангельских под музыку Моцартову, нет? Значит, показалось…
        - Пошёл вон! - вспыхнул дядя.
        - А как насчёт Маргариты Афанасьевны с талией, которую и двумя пальцами обхватить можно? Вообще-то вы так скорее рюмку поднимаете…
        - Пошёл вон, тебе говорят! Делом займись, балабол басурманский!
        - А с женитьбою погодим или прям завтра ни свет ни заря попрёмся? Здрасте, губернатор Воронцов, отдавайте нам дочку с фортепьянами, не то украдём на кавказский манер, а вернуть забудем. Нет, лучше дочку вернём, а фортепьяно зажилим! У нас в полку ни одного, только трубы да барабаны, в походе пригодится небось, а? - уже от дверей уточнил я, хотя ответ в принципе знал заранее. Предсказуемо правда?
        - Пошёл вон, в третий раз повторяю!!! Жениться он надумал, ага… Ты сперва с привидением этим собачьим разберись, жених хрен… ох, прости господи! - перекрестился дядя, тяжело вставая и одним лёгким рывком вскидывая всё ещё бессознательного ординарца на плечо. - Покуда с нечистью кусачей не разберёшься, чтоб и на глаза мне не попадался!
        - Будет сделано, - козырнул я, вылетая в сени.
        - Слышь, Иловайский, - требовательно донеслось вслед. - Сперва ведро воды из колодезя принеси, мне тут кое-кого макнуть надобно…
        - Со всем моим удовольствием!
        Без малейшего злорадства я приволок аж два ведра ледяной воды и поставил на крыльце. Рыжий ординарец хоть и относился ко мне с явным предубеждением, но за своего генерала, как вы видели, жизни не жалел! С саблей наголо кинулся на привидение, ни о чём не думая и ничего не боясь. За что и пострадал, а потом ещё и был приведён в чувство самым немилосердным способом. Так что его мат-перемат от резкого облития холодной водой догнал меня аж почти у нашей конюшни и даже разбудил Прохора…
        - Какому кретину прорвало плотину аль его «фаберже» раздолбали на драже?!
        - Всё в порядке, все свои. - Я успел поднять руки, не дожидаясь, пока он ещё и пальнёт, не разобрав спросонок. - Ты чего вскочил, тебе доктор больше спать велел!
        - Уснёшь тут с вами… - Мой денщик, ворча, закутался в тулуп, а заряженный турецкий пистолет осторожно положил рядом.
        - Фёдор Наумыч был?
        - Собирался, да, видать, бутылка его задержала… А тебя где носило, ваше благородие?
        Я только-только открыл рот, чтобы поделиться с ним своими подвигами, как за воротами раздались голоса и нашим взорам представилось упоительнейшее зрелище. Даже не знаю, какое слово в этой фразе стоило бы выделить особо. Наверное, все же
«упоительнейшее»…
        - И где же тут наш больной-с?
        Первым вошёл пьяненький в дугу, но всё ещё очень бодрый лекарь-коновал-фельдшер нашего храброго полка. Рядом с ним не под ручку, но в обнимку семенил низенький толстый господин в партикулярном платье, такой степени умилённости, что, казалось, уже и лыка не вязал, зато кивал и подмигивал. И это личный врач губернатора?! Спаси и сохрани, Царица Небесная, заявится же такое на ночь глядя…
        - Мы с коллегой посовещались и пришли-с к выводу, - значимо поднял вверх указательный палец Фёдор Наумович, потом задумчиво посмотрел на него, видимо потеряв мысль. Опустил, вновь поднял к носу, понюхал, лизнул ноготь, но, так и не вспомнив, с чего начал, решил повторить: - Мы с коллегой решили-с на один эксперимент-с… Клизма! Вот первостепенное решение-с всех проблем-с!
        Наш лекарь, чуть пошатываясь, простоял целую минуту, наслаждаясь произведённым эффектом, ибо не только мы с Прохором впали в ступор, но и, по-моему, все лошади в конюшне дружно сделали в стойлах шаг назад, упираясь крупом в стену - не возьмёшь…
        - Право, господа, клизма-с, чудная вещь! Просто дивная и очень полезная-с, если вдуматься. Она очищает кишечник, выводит-с из организма шлаки, помогает сбросить лишний вес, избавляет от запоров, лечит-с…
        Щёлк!
        - Это что такое? - не сразу въехал Фёдор Наумович, хотя его собутыльник как раз таки всё уловил с первого раза буквально на лету - спутать щелчок взводимых курков двуствольного турецкого пистолета ни с чем невозможно. Губернаторский врач громко икнул, вытащил из саквояжика здоровущую кожаную клизму и, всучив её нашему лекарю, тут же дал дёру.
        Фёдор Наумович поправил пенсне.
        - Прохор, поверьте, всё это для вашего же блага. Я, как врач-с, категорически утверждаю, что вливания в muskulus gluteus maximus делают-с чудеса! Вы будете-с у меня бегать как новенький. Конечно, от применения-с одной клизмы всех болезней разом не победишь, но две-с, три-с, может быть, даже четыре-с клизмы, и вы…
        Первый выстрел заставил его присесть, второй - бросить в нас злосчастной клизмой и со всех ног кинуться догонять более умного товарища по непростой медицинской деятельности. Куда только алкоголь выветрился, ау?!
        Я отобрал у старого казака ещё дымящийся пистолет и укоризненно покачал головой:
        - Зря ты так, люди добра хотели, с мирными намерениями пришли, предупредили заранее, чего хотят, куда и почему… А ты в них стрелять. Нехорошо, дядя бы не одобрил.
        - Да сам знаю, - огорчённо сплюнул Прохор. - Зазря только порох стратил, энтим аптечным пиявкам и одного подзатыльника на двоих хватило б, чтобы впредь не лезли к станичнику с такими предложениями… Лечить они меня вздумали… Клизмой?! Сами вон идите и лечите ею друг дружку по очереди!
        Он ещё долго возмущённо распинался по этому поводу, а я всё не мог сообразить, что же меня тут так зацепило и не отпускает? Какую важную мысль пытался донести до нас вечно нетрезвый, но, как ни верти, опытный полковой врач? Что-то такое о разнообразии полезных свойств клизмы? Или я опять всё путаю?!
        - Помолчи, а…
        Мой денщик изумлённо заткнулся. Я не часто позволяю себе разговаривать с ним в таком тоне, но обстановка не располагала к миндальничанью. Конечно, он наверняка на меня обиделся, но и я сейчас был не в том настроении, чтоб лишний раз кого-то уговаривать.
        - Сиди тут. Лучше спи. Я скоро. Главное, не стреляй больше ни в кого. И так на нас соседи косо смотрят, ни на одном дворе так часто не палят из обоих стволов, как у нас на конюшне. И не дуйся, вернусь живым - извинюсь.
        Прохор тяжело вздохнул, скрипнул зубами и выудил из-под тулупа ещё один заряженный пистолет.
        - Левый заряд - свинцовый, правый - серебряный. А коли ещё раз на меня наедешь, так не спущу… Сам с тобой пойти не могу, но хоть казаков возьми!
        Я отрицательно покачал головой, коротко обнял его на прощанье и, быстро выйдя на улицу, уверенно зашагал по ночному селу. Мне не нужно было искать привидение аптекаря-оборотня, оно само меня найдёт. И раз мне передали для него чудный подарочек, очень полезный во всех смыслах, пусть только подойдёт поближе…
        На чёрную свалку за селом вышел уже почти к полуночи. Нехорошее место, грязное. В деревнях, как правило, безотходное производство, но иногда случается закапывать то, что уж никак не используешь: если скотина от мора падёт, вещи всякие, какие от самоубийцы останутся или на которые порча наведена, собак бешеных, крыс дохлых, пауков страшных, гадюк битых, ну и всё такое…
        Тоже ведь, что не сожжёшь, надо где-то зарывать, да и пепел нечистый стараются по ветру не развеивать, мало ли кому какую заразу занесёшь, а сырая земля всё примет, все мы, чистые и нечистые, из неё вышли, по ней ходим, в неё же уйдём.
        Я довольно быстро отыскал неприметный бугорок уже засохшей степной земли. На нём не было ни единой травинки, казалось, даже случайно долетавшие листья каким-то образом избегали касаться этого места. Вот здесь хлопцы и закопали порубанный на куски труп гиены. Ожить после такого, конечно, невозможно, но, видимо, слишком велика была жажда крови у покойного аптекаря, если он сумел хоть так вернуться. Привидением запросто не становятся, как правило, этому предшествует неожиданная смерть, без веры и покаяния, недоделанные дела, неисполненные клятвы, испуг, ненависть, долг…
        Я не задумывался, почему это знаю, как не задумывался и о том, что оборотень встретит меня здесь, на своей территории. Ибо вот тут, над закопанным нечистым прахом, ночью один на один он втрое, а то и вчетверо сильнее меня. Но он знает, что я не отступлю, потому что некуда отступать. И не сдамся. Но не потому, что нет возможности сдаться, а потому что тогда меня, быть может, и пощадят, а ведь пощадивший враг уже не враг, но милостивый хозяин… Не дождётся!
        Он снова хочет крови, и все его нападения на остальных по большому счёту вели к одному - заманить меня на свою могилу, чтобы ещё раз посмотреть друг другу в глаза и взять реванш за ту ночь, когда я вывел его под серебряную пулю…
        - Ну что, Анатоль Францевич, выходи! Чего ж зря со спины подкрадываться?
        - Откуда узнал, характерник? - змеиным шипением раздалось сзади. - Призрак бесшумно ходит, запаха от меня нет, каким чувством почуял?
        - Просто догадался, - спокойно обернулся я.
        В трёх шагах от меня за моей спиной покачивалась на тонких ножках призрачная фигура гиены с пылающими адским пламенем зрачками.
        - А вы, оказывается, ещё и говорить можете.
        - Только здесь, хорунжий, только здесь. В других местах, на освящённой земле, у меня сил меньше, - кашляя, начал он, медленно обходя меня по кругу. - Долго я тебя ждал, ох как долго. Тебе не понять, сколько страсти и злобы переполняло меня, чем мне пришлось заплатить всем силам Тьмы, чтобы получить этот шанс. И мне даровали достаточно мощи, чтобы отомстить…
        Я ничего не успел сделать, потому что серая тварь просто исчезла на миг, а когда вновь увидел её уже слева, то с ужасом понял, что моя левая нога словно надломлена в колене. Дикая боль пронзила от пятки до бедра, и оборотень злорадно ухмыльнулся.
        - Я дам тебе умереть медленно, не сразу, чтобы ты прочувствовал каждый миг умирания. Но не бойся, Иловайский, умрёшь только ты, других я не трону. Даже Хозяйка останется жить, если, конечно, мне не взбредёт в голову передумать.
        - Вы уже не раз пробовали, да не вышло. Неужели нравится, когда вам наступают на хвост?
        Если я и рассчитывал хоть чуточку вывести его из себя, то крупно просчитался, призрак не купился и забавлялся со мной, как кот с мышью.
        - Мне дали срок до завтрашнего дня. Сегодня ночью умрёшь ты, завтра до заката - она. Упырей убью по ходу, изменники не заслуживают иной участи. Как и отец Григорий, и Павлуша, и прочие. Я не бахвалюсь, молодой человек, просто хочу, чтоб ты знал: они умрут все, и я спокойно опущусь в геенну на веки вечные…
        - Вы же обещали никого не трогать, кроме меня, Анатоль Францевич?
        - Чего стоит обещание, данное заведомому мертвецу? - хихикнул он. - Мне не будет стыдно и уже не будет больно, месть услаждает любые муки…
        Оборотень метнулся ко мне второй раз, но теперь я знал и видел, как он это делает. Полностью увернуться не удалось, удар в правую ногу пришёлся по касательной, но и мой ответный выстрел ему в затылок явно рассмешил зверя.
        - Опять серебро? Так оно меня не рассеет, зря только порох перевёл. Да ты чего стоишь и мучаешься, дурачок? Приляг!
        От коварного удара в бок я уже никак не мог ни уклониться, ни попытаться его смягчить. Казалось, что живот скрутило ледяным холодом, а потом раскалённые иглы впились в желудок и печень. Едва дыша от невыносимой боли, я рухнул на колени, выронив ненужный пистолет и чувствуя, как предательские слёзы бесстыже бегут по щекам…
        - О, да ты плачешь, характерник? - Изображая удивление, призрак вытянул уродливую морду, едва не касаясь моего лица. - Неужели так больно? А как больно было мне, ты не думал… Тебе это и в голову не приходило, когда ты отнимал у меня всё: авторитет, доброе имя, власть, жизнь!
        - Не было… у тебя… доброго имени, - с трудом, словно выплёвывая слова, пробормотал я. - Хочешь убить - убей… Помолиться дашь?
        - Конечно, я же не зверь, - расхохотался оборотень.
        Кое-как, закусив губу до крови, чтобы не орать, я триста раз проклял себя за самонадеянность, но сумел вытащить из-за пазухи мятую церковную свечку, огниво и уж заодно ту самую клизму.
        - А это что? - живо заинтересовался бывший аптекарь. - Знакомый предмет, медицинское оборудование, у меня таких штук шесть было разного размера. Откуда взял?
        - Наш полковой врач Фёдор Наумович предлагал… лечить этим Прохора. От вашего укуса у моего денщика жар не спадает…
        - И не спадёт, умрёт он через день-два. А лекарь ваш дурак! Нашёл чем от температуры избавлять, коновал, как только таким врачебные дипломы на руки дают?!
        - Сам удивляюсь, - слабо кивнул я.
        - Ну и последний вопрос: сюда-то ты её зачем припёр? Мне, что ли, показать, посоветоваться?
        - В общем, да…
        По-моему, он так и не понял, что я сжимаю её в руке слишком близко к его призрачной лапе. Мне оставалось лишь разжать пальцы, и взвизгнувший Анатоль Францевич мигом оказался засосанным внутрь зловонной медицинской клизмы! Вторым движением я успешно залепил входное отверстие освящённой свечкой. Клизма выпала из моих рук, внутри неё пару раз что-то толкнулось справа налево, но, видимо, церковный воск и впрямь обладал немалой силой - наружу призрак уже никак выбраться не мог…
        Всё. Приплыли. Получилось. Главное было вытерпеть и заставить его поверить в то, что я слабее. Хотя, по чести говоря, если б потерял сознание от боли, то уже… Нет, и думать об этом не хочу. Я поднял лицо к далёким звёздам, покосился на всё ещё шевелящуюся клизму и, с чувством перекрестившись, громко прокричал на всю степь:
        - Слава Тебе, Господи, что мы есть! И слава Тебе, Господи, что мы казаки!
        Наверное, всё-таки получилось не так уж громко, я же ещё и выпрямиться толком не мог, не то чтоб на ноги встать. Но после этих слов самой короткой казачьей молитвы на душе вроде бы стало легче. Тише стало и спокойнее. Оборотень больше не вернётся. Днём мы с хлопцами выкопаем эту мразь и сожжём, как учил отец Григорий. Призрак бывшего аптекаря не тронет Катерину, не войдёт в Оборотный город, не появится на улицах наших сёл, и даже сама память о нём сгинет быстро. Человек всегда помнит только хорошее, а всё плохое - оно как накипь, его надо счищать с сердца и идти дальше, своей дорогой, потому что если…
        Мои пустопорожние размышления прервал заунывный вой чумчар, раздавшийся так близко, что я вздрогнул.
        И какого же лешего, спрашивается, мне стукнуло в башку переться сюда одному?! Говорил же Прохор, возьми казаков, так нет! Их пожалел, не хотел никого подставлять, а теперь меня кто пожалеет? Ох, права была Катенька, даунито я и есть…
        Каким невероятным усилием воли я сумел подняться, быстро зарыть запечатанную клизму в той же грязной земле и, подняв пистолет, встретить ближайшего гада прямым выстрелом в лоб, - эх, кто бы знал, кому расскажешь…
        Но теперь уже шесть или семь чёрных силуэтов бросились ко мне со всех сторон. Ближайший в длинном прыжке ударил меня в грудь, опрокинув навзничь, но, прежде чем чумчара пустил в ход зубы, я, схватив его за подбородок, свернул нечисти шею. Только успел вроде заметить оскаленные пасти остальных и проститься с белым светом, как три грохнувших выстрела едва не оглушили меня окончательно. Ну и ночка…
        - Иловайский, кинто, ты живой, э? Скажи, что нэт, я всех их ещё раз паубиваю! Зарэжу всех, да! - Возбуждённый грузинский батюшка протянул жилистую когтистую руку, помогая мне подняться из-под навалившихся на меня трупов чумчар. Подоспевшие Моня и Шлёма тут же подставили плечи, потому что дойти сам я бы не смог уже никакими силами.
        - Спасибо… очень вовремя, - пробормотал я, повиснув на двух преданных кровососах.
        - Откуда вы здесь?
        - Гуляли, э…
        - Вот врать не надо, а? Гуляли они… Нашли милое место с чумчарами под ручку вечерний моцион совершать. Хозяйка послала?
        - Она всех послала, - весомо поддакнул Моня. - Не только нас, от её визга почитай половина Оборотного города по заграничной родне эмигрировала и вернётся не скоро.
        - Да уж, послала так послала, - довольно ухмыльнулся Шлёма. - А мы наверх дёрнули, денщика твоего проведать. Только он злой какой-то, тоже нас послал… в ту степь! Но ведь правильным маршрутом, раз мы тебя нашли. Чё молчишь, хорунжий?
        - Устал человек, нэ видишь, да? В село его нэсите, паближе к людям. Я здэсь ждать буду. Чумчар мёртвых старажить. Зачэм свэжему мясу зря прападать, ходите быстро, бичо, туда-сюда, э…
        Я смутно помню, как меня вприпрыжку донесли до околицы, облокотили на чей-то хрустнувший забор и бросили там под нарастающий собачий лай. Вроде как я сам по тому же заборчику выбрался на улицу, где был подхвачен нашими станичниками и куда-то отнесён. Помню лишь сон… Красивый и короткий, как поцелуй.
        Мы с Катей идём по незнакомому городу, вокруг высоченные дома, и в каждом людей проживает - на целое село! Вокруг магазины да трактиры, телеги самоходные, в них народ странный, все одеты, как моя спутница, и на меня смотрят с эдаким недоумением. Но любовь моя кудрявая, сияя глазами влюблёнными, ведёт меня под руку уверенно и гордо, а на моём синем мундире матово играет первый серебряный крест Святого Георгия…
        Чем сон закончился, не помню, а утром меня разбудил тёплый аромат гречневой каши, заботливо принесённой моим суровым денщиком.
        - Прохор, прости, я…
        - Как поп говорит - пусть тебя Бог простит! А я прощу, как в могилу опущу, - беззлобно рассмеялся он, укутывая меня своим тулупом. - Лежи, паря, не слушай меня, дурака старого. Тебя наши по ночи принесли едва живого, но, видать, и ты этой нечисти хвост накрутить сумел.
        - Откуда знаешь?
        - Дак здоров же я, ваше благородие! - В доказательство мой денщик прошёлся передо мной едва ли не вприсядку. - Эх, кузькина мать, нас за так не обломать! Стерва ты несносная, отвали, безносая!
        Ну, если он так саму смерть костерит, значит, жить будет. Хотелось бы понять, с чего такой прогресс: Катино лекарство помогло, боязнь возвращения двух медиков с клизмой или тот факт, что в этой самой клизме на данный момент и находится пленённый аптекарь-оборотень?
        Кстати, не забыть бы аккуратно выкопать его и сжечь на закате вместе с останками тела. Он вроде так и говорил, что Тьма отпустила ему лишь несколько дней и срок истечёт именно сегодня к вечеру. Будем считать, что злодей не уложился… А что делать, мы в России живём, у нас всё не по расписанию.
        - А ты сам чё разлёгся-то, хлопчик? - прервал мои философствования бодрый Прохор, хотя сам только что велел не вставать. - Поднимайся давай, мордень умывай, кашу ешь, небось не околеешь. Да и бегом к дяде, уж он при всём параде, ждёт в колеснице тебя повезть жениться!
        - Какая ещё колесница? - поморщился я - желание вставать резко пропало.
        - Дак бричка обычная, колесницу я ради красного словца ввернул. Но ждёт-то по-любому.
        Я встал, кряхтя как старик, с надеждой ожидая немыслимых болей во всех местах. Угу, как же, обломись, сын казачий, на коже ни синяка, ни царапинки, как будто бы все вчерашние страдания пришлись на чью-то чужую шкуру. Даже похвастаться нечем, голова не болит, живот в целости, боевых шрамов не наблюдается. Ну и ладно, жив ведь, а всё прочее ерунда, не стоит и Бога гневить…
        До дядиных апартаментов добирались пешим строем, по дороге Прохор заставил меня подробнейшим образом отчитаться во всех событиях вчерашней ночи. Пару раз порывался выругаться матом, но сдерживался, то есть понимал, что иного выхода, кроме как идти на аптекаря одному, у меня просто не было…
        Мой титулованный дядюшка Василий Дмитриевич при полном мундире действительно ждал меня, развалившись в небольшой двуколке. Рыжий ординарец, также без малейших признаков недомогания, самодовольно пощёлкивал семечками на облучке.
        - Разрешите доложить, ваше превосходительство?!!
        - Не ори, оглашенный! От бес, аж лошади дёрнулись, - буркнул мой дядя. - Апосля доложишь. Я к генерал-губернатору Воронцову на завтрак, ну и вообще… Так что, шалопай, ты со мной али как?
        - И рад бы, да не могу - служба, - почти не кривя душой, вздохнул я. - Мне ещё оборотня сжечь надо и клизму с привидением уничтожить, а уж тела чумчар, надеюсь, упыри и без меня доели.
        - Тьфу, ажно слушать такое противно. Не хочешь жениться, значит?
        - Не хочу, дядя.
        - Ну и пёс с тобой. - Он разгладил усы, подтянул мундир на пузе и, звеня орденами, протянул: - А может, ты и прав, может, хватит мне по супруге безвременно ушедшей печаль влачить. Съезжу-ка да и посмотрю ещё разок, может, и глянусь молодой, покуда ты глупостями на голову страдаешь.
        - Совет да любовь, - едва ли не одновременно благословили мы с Прохором.
        Дядя плюнул, перекрестился и, уже трогаясь, словно бы вспомнил о чём-то, с замедленной театральностью помахивая небольшим конвертом:
        - Вроде как по твою душу, утром на подоконник легло. Откуда только, не знаю… Вскрыть али сам?
        Я в два гигантских прыжка догнал «колесницу», на ходу цапнул письмо и едва не завертелся волчком от счастья - Катенькин почерк ни с чем не спутаешь!
        - Ну открывай давай, не томи, - безапелляционно приобнял меня за плечи старый казак. - Небось на свиданку приглашают? Раз такое дело, видать, девка дозрела и зовёт неспроста - знай целуй в уста!
        Я покосился на этого бородатого рифмоплёта, повертелся так и эдак, надеясь укрыть от его любопытства милый текст, понял, что фигу, и, мысленно махнув рукой, вскрыл конверт. Из него выпала маленькая картинка из чудо-машины «принтера» - цветной портрет младшей дочки губернатора. Короткий текст с обратной стороны пришлось прочесть вслух, даже дважды, но легче от этого не стало…
«Иловайский, что происходит? Это девица или оружие массового уничтожения?! Бабка Фрося доложила, как сия Барби краснеет при упоминании твоего имени и уже стишки любовные в альбом пишет. Я не поняла-а…»
        - Эй, ты куда побёг, ваше благородие-э?! - донеслось мне вслед из сиреневой дали.
        - В Оборотный город, - скорее подумал, чем ответил я. А вот успею ли до того, как кареглазая любовь моя с дивной грудью сама себе всё напридумывает и примет гневное скоропалительное решение! Ну, баба Фрося, ну удружила, ну погоди…
        Часть третья
        КРОВЬ НА КОНФЕРЕНЦИИ

…Если бы в тот день меня не сумел остановить Прохор, я бы, наверное, здорово наломал дров. Ну то есть прорвался бы с саблей наголо в Оборотный город, наорал на бесов под аркой, спровоцировал местных на очередной мордобой, добрался до Хозяйкиного дворца, сдал девицу Ефросинью и Христом Богом клялся бы, что у меня с губернаторской дочкой ничего не было. Согласитесь, это было бы легко и даже абсолютно честно.
        Однако если хоть чуток неторопливо поразмыслить, то что мы получим? Бабку Фросю я просто подведу под расстрельную статью. Катенька моя не то чтобы зверствовать любит, но с нечистой силой ни на грош не церемонится. Моё появление под землёй никого давно не радует, никому не в диковинку, и особого счастья от того, что из-за меня им друг дружку валтузить приходится, тоже никто не испытывает. Почему и нападают постоянно, чтоб убрать источник раздражения. Про бесов-охранников вообще молчу, им из-за меня вечно первым достаётся, а кто виноват?
        Вот так и выходит, что, добеги я в горячности чувств до Оборотного города, так ничего хорошего из этого б и не вышло. Мне ведь оно, как понимаете, тоже не сразу в башку стукнуло. Сначала меня Прохор остановил. Просто остановил, оглоблей. Кинул её вслед, как биту в городки, мне под колено попал, я и рухнул, пропахав носом пять шагов до ближайшего лопуха. Он же потом подошёл неторопливо, помог мне встать, отряхнул, к носу подорожник сунул и объяснил, ровно дитю малому:
        - Ты куда побёг, береги тя Бог… Прочитай письмишко да возьмись за умишко, пораскинь мозгами, чего нужно даме? Не твои оправданья, а в любви признаванья, слово ласковое, сапожки красные да на пальчик перстенёк, а не гонка со всех ног! Али ты совсем дурной, хлопчик, коли наипростейших вещей о девках не знаешь? Ну пойдём-ка, умоешься, отдышишься, обо всём и погуторим без суеты да спешки. А низкий разбег взять завсегда успеешь…
        Я на него не обиделся. Мне просто не до того было, так сильно башкой об землю треснулся. Поэтому безропотно позволил увести себя, как телёнка на верёвочке, и дальнейшее развитие событий пошло уже совсем по другой схеме. Во-первых, мы с ребятами пошли на то самое нехорошее место, выкопали останки аптекаря и торжественно сожгли их по предложенной отцом Григорием науке.
        Ночи ждать не стали, так оно, может, и менее зрелищно, однако для нас главное - надёжность, а не ощущение праздника. Клизму я забрал заранее, а то ещё затопчут, порвут, да мало ли, чего зря рисковать? Сам Анатоль Францевич, как помнится, упоминал, что времени ему отпущено мало, но, с другой стороны, мог ведь и соврать. Это ж нечисть, им ни в чём верить нельзя…
        Прохор вытребовал у калачинского батюшки целую крынку святой воды, куда мы, собственно, и опустили клизму, хорошенько запечатав сосуд листком с лубочным изображением святого Георгия, поражающего змия, а поверх ещё и толстым слоем освящённого свечного воска. После чего закопали в дальнем углу православного кладбища, то есть даже если эта тварь самым немыслимым образом попытается вырваться - атмосфера вокруг него будет крайне неуютная…
        Ещё я послал денщика извиниться перед нашим полковым лекарем. Это было нетрудно, за треть ведра самогону Фёдор Наумович и самого Иуду простил бы, не то что пылкую горячность больного Прохора. А ближе к вечеру, так и не дождавшись дяди, мы сели на конюшне перекусить чем бог послал, ну и как-то продумать мирное разрешение сложившейся ситуации. Сошлись на том, что самое разумное будет отправить ей коротенькое, но подробное письмецо, чётко отвечающее на все животрепещущие вопросы.
        Прохор настаивал, чтоб в стихах, типа так жалостливее и пробирает, но я, при детальном взвешивании, пришёл к выводу, что не стоит. Нагло спёр из дядюшкиного шкафчика перо, чернила и бумагу, уселся на крылечке и после третьей попытки сочинил вполне удобственное объяснение, оправдавшись по всем статьям:
«Здравствуй, свет мой Катенька. Мне и день без тебя прожить тяжко, а уж ночами вообще волком на луну вою с тоски немыслимой. Истомилось без улыбки уст твоих сердце казачье, нет жизни без омута очей твоих карих, нет счастья без объятий рук твоих лебединых! Мыслю дожить лишь до часу светлого, когда вновь увижу тебя, звёздочка моя ясная…» И ещё одна строчка, постскриптум в конце, как во французских романах положено: «P.S. А на ней я и не женюсь вовсе».
        Ну и, разумеется, достойная подпись:
«Засим кланяюсь, с любовью и верой остаюсь всегда ваш,
        хорунжий Всевеликого войска донского Илья Иловайский».
        Мой денщик настоял, что отправлять письмо мы будем вместе. Вот тут я уже и не возражал - на ночь глядя, по полям да перелескам, и на чумчар нарваться недолго. Мы верхами домчали до забытой всеми могилы безвестного почтальона, я разгрёб землю, приподнял медную крышку люка и бросил конверт в трубу. Кто ни подберёт, всё равно Хозяйке доставит, да и она сама в волшебной книге все ходы-выходы контролирует, небось не проморгает письмецо-то…
        Пока возвращались, разговорились, ехали шагом, потому и разговор пошёл по душам, хоть и не совсем приятный. Да куда ж денешься, не всё в судьбе складывается, как сиюминутно хочется, но за каждое желание приходится ответ держать.
        - Сколь ты мимо неё кругами хороводить будешь, паря? И сам не женишься, и девке свободы не даёшь. Не дело энто, не по-христиански получается…
        - Ей ещё год или два по контракту в Оборотном городе служить. Она там нечисть изучает, всю душу кладёт на алтарь науки, понимаешь?
        - Лучше б ножки тебе на плечи клала… Прости, Господи, меня грешного! Вот же связался чёрт с младенцем. Ты не серчай на меня, ваше благородие, ну не верю я бабам, никаким боком не верю, имел печальственный опыт…
        - Жена ведьма? - припомня старые байки, решил я.
        - Куда те ведьма… Так, стерва обычная, да ещё с полюбовником из лакеев спуталась. В иной раз и поучил бы её нагайкой, да и ладно, но не в ту степь линия сюжетная вывела. Не чета всем твоим французским романам…
        На деле оказалось, что про любовника ему соседские кумушки напели, сам-то он свою благоверную за грешным делом так ни разу и не поймал. А если уж сам Прохор не поймал, так это о многом говорит. Либо баба точняк ни в чём не повинная, либо хитра, как сотня бесов, что тоже в принципе вполне возможно.
        Просто пока он был в походе, его жена родила. По срокам выходило, что ребёнок вроде бы был и его, но свекровь, невзлюбившая невестку, подняла хай! Дитё якобы было огненно-рыжим, хотя мой денщик тёмно-русый. А тут ещё две соседки добавили масла в огонь, расписав, как самолично видели молодую голой на помеле или на козле рыжем, вылетающую в трубу на шабаш. Не дожидаясь возвращения мужа, дурные бабы её повязали да по старым обычаям засмолили с дитём в бочку и кинули с обрыва в тихий Дон. Куда её унесло, где утопла, никому доселе неизвестно. Бабам по возвращении от атамана крепко влетело, да толку-то?
        - Вот так, хлопчик, а ты говоришь - судьба… Здесь как свезло - кому лопата, кому весло, кому кафтан красный, кому шиш с маслом, кому родные дети, кому и вовсе не светит, кому поцелуй в губы, кому кулаком в зубы, кому семейное счастье, а кому до гроба ненастье… Дак чего решил-то?
        - В каком смысле?
        - Да про Катерину твою, чего с ней делать-то будешь?
        - Чего-чего, - вздохнул я. - Свататься буду, а коли откажет, застрелюсь. Говорят, от неразделённой любви и позору пуля - наипервейшее лекарство.
        - Это верно, - согласился он. - Вот только применять его можно лишь один раз. Так что придержи на крайний случай, пригодится, ты ж молодой ещё. А с лишней дыркой в башке уже никому не нужен, и без того, поди, последние мозги ветром выдувает…
        - Издеваешься?
        - Учу тя, дурня! - нарочито громко расхохотался мой товарищ, выхватывая из-за пояса пистолет. Но прежде чем Прохор большим пальцем взвёл курок, я хлопнул его по руке - не стреляй. Периодически на меня вот так накатывают нежданные прозрения (за что, собственно, и ценят характерников), но сейчас я доверял только сердцу.
        И оно не обмануло…
        - Всё в порядке, любимая, выходи!
        - Ага, слышишь топот ног? Разбежалась… - напряжённо прозвенел Катеринин голосок из-за густых придорожных кустов. - Сам сюда иди, поговорить надо.
        Я пожал плечами и спрыгнул с седла, передавая поводья Прохору.
        - Катенька, свет мой, уж покажись, успокой старика! - попросил мой денщик, и было ясно, что он не уступит.
        - Да ладно, дядя Прохор, я это, я! - Хозяйка на миг вышла из кустов. - Ну чё вы, как эти? Знаете же, что мне рабочее место покидать нельзя в принципе. И так рискую, как на седьмом месяце… Иловайский, блин, иди сюда, дело есть!
        Я послушно шагнул за ней в кусты. Прохор завистливо присвистнул. Катя не постеснялась высунуться ещё раз и показать ему язык:
        - Не съем я его, честное-пречестное! Даже не облизну ни разу, - это уже мне. - И ты, кстати, тоже не облизывайся, говорю же, по делу пришла!
        - Как скажешь, солнышко моё ясное. - Я успел на минутку приобнять её, и Катенька не противилась. - Но если думаешь, что у меня с губернаторской дочкой хоть что-то было, так…
        - Это с той розовой секс-бомбой? - с лёгким рыком уточнила моя любовь. - О ней разговор отдельный будет, сейчас не та тема, но не думай, что я забуду!
        - Господом Богом тебе клянусь, что ни в одном глазу…
        - Ой, знаю я вас, мужчин! Ни в одном глазу у него… А сам наверняка уже всю обмерил, прикинул и заценил по всем фотомодельным периметрам. Ладно, всё, проехали, пока живи, у меня другой вопрос. Ты мне помочь можешь?
        - Всё что пожелаешь, королева моя кареокая!
        - Ох, любимка, - потёрлась она щекой о мою грудь. - Ласковый ты у меня, а я грубиянка махровая. Детство такое, ещё с детского сада со всей группой на ножах, в мальчишек кашей кидалась. В школе учитель физкультуры белкой обзывал, типа слишком шустрая, другие педагоги тоже приставали, троглодиты, а с шестого класса, как грудь попёрла, так вообще хоть вешайся. В институте на потоке все мальчишки каждый день на рубль спорили - перевесит меня вперёд или не перевесит?! Дебилоиды…
        Я тоже, не всё понимая, сострадающе гладил её по вьющимся тёмным кудрям, схваченным в простой узел на затылке. Но, как бы мне ни хотелось убедить её, что я не такой, что у меня к ней самые честные намерения, но самому себе не соврёшь: её грудь привлекала, манила и держала меня, словно недоступная горная вершина, от одного предвкушения которой заходится сердце и меркнет разум. Господь Вседержитель, и отчего же мы, мужчины, вот так примитивно устроены? И смех, и грех, и шиш куда здоровую физиологию спрячешь. Каким-то боком это стало ясно и Катеньке, видать, я неловко повернулся…
        - Так, стоп машина, сбавь пары, перехожу к делу. - Она отшагнула от меня, но рук не отняла. - Слушай, в чём тут засада: сможешь пару дней пожить вместо меня в Оборотном городе?
        - Ваше благородие, ты скоро ли? - не вовремя озаботился Прохор.
        - Да, ещё пять минут! - не сговариваясь, прокричали мы с Катей, и она быстро объяснила мне, что к чему.
        Отказать, как вы понимаете, я просто не мог. Во-первых, потому что загодя дал согласие, а во-вторых, оказывается, и сама проблема-то возникла хоть и на пустом месте, но не без моего недавнего участия. Пару-тройку раз в год моей любимой необходимо было присутствовать на неких конгрессах молодых учёных, где все общались, заслушивали доклады, повышали уровень знаний, обменивались передовыми достижениями и всё такое прочее.
        Как я понял, Оборотный город у нас в России-матушке - далеко не единственное место, где нечисть живёт целыми кварталами. Про большие столицы вроде Москвы да Санкт-Петербурга и батюшки Киева даже речь не шла, там таких «оборотных» по три-четыре на округу. И почти в каждом Хозяин или Хозяйка научную работу осуществляет. Конечно, с разными научными целями, но, видать, всё одно на благо прогрессивного человечества.
        Так вот, Катенька тоже должна была там выступать с отчётом на тему
«Психологические аспекты возникновения патриотизма под влиянием иноземной оккупации». А на рабочем месте её должен был бы заменить научный руководитель, то есть тот самый Соболев, который по милости моей обречён проходить долгий курс лечения в психиатрической больнице!
        Короче, не соглашусь ли я втихую подежурить пару дней в Оборотном городе, пока она быстренько смотается туда и обратно? Никаких обязанностей, никакой ответственности, ничего сложного - только поддержание иллюзии, что во дворце кто-то есть и этот кто-то бдит!
        - Ну, чё ты молчишь? - Катя умоляюще заглянула мне в глаза. - Я же тебя не так часто о чём-либо прошу. Мне и вправду надо. Засвечусь на хорошем уровне, предложат кандидатскую, и я смогу уехать отсюда на более престижную работу с ё-го-го каким повышенным окладом. А? Соглашайся, пожалуйста, я тебе с конференции сувенирчик привезу. Блокнот-ежедневник или магнитик на холодильник, хочешь?
        - И поцелуя одного довольно будет.
        - Точно? Не обманешь? Придёшь? Ой, не подведи…
        - Когда надо быть? - смиренно уточнил я.
        - Завтра утром. - Она быстро чмокнула меня в щёку и метнулась к показавшемуся меж деревьев низенькому силуэту - бабка Фрося, верная провожатая и доверенная шпионка.
        - И смотри у меня, Иловайский, - радостно раздалось на прощанье, когда я уже возвращался к лошадям.
        Ладно, милая, чего ж для тебя не сделаешь, отдежурю и в нечистом городе. Дело-то и впрямь не хитрое, как-нибудь управимся…
        - Нацеловался хоть? - пхнул меня локтем ухмыляющийся Прохор.
        - Не без того, - важно подтвердил я. - Только маловато будет. Вроде как по губам клубничным вареньем мазнула, а любовь всегда голодна…
        - И то верно. Любви - всё мало, она как жало. Ткнут тя несмело, а боль на всё тело. И от этой страсти терпеть нам напасти, и с ней намаешься, и без неё стреляешься!
        О том, на какую конкретно тему мы с Катенькой разговаривали, я покуда решил умолчать. День и без того насыщенный, а расскажу правду, так он мне и ночью спать не даст. Обматерит и будет прав! Потому что не имеет права казак без разрешения атамана свой полк на два дня покидать. А кто мне такое разрешение подпишет, дядя, что ли? Но и раз мною слово дадено, то и отступать теперь поздно. Одна надежда - утро вечера мудренее, выспимся, а уж с рассветом на ясную голову и решим, как выкручиваться. Не в первый раз, слава богу…
        Ночка прошла на удивление спокойно. Рыжие ведьмы ко мне на сеновал не лезли, верный денщик долгими разговорами не уматывал, дядя, как я понимаю, так и заночевал в гостях у генерал-губернатора, графа Воронцова, пульку под кларет расписывать. Мысли ничем особым не грузились, страха перед тем, что я не сумею день-два управиться с в общем-то вполне законопослушной и выдрессированной нечистью, тоже не было. Да и велика ли сложность пить чай с пакетиками, есть чудные чипсы, открывать булькатящие напитки в железных баночках, жать на рычаг, обливая недовольных пламенем из львиной пасти? Тут даже ребёнок бы справился, не то что я, здоровый лоб!
        Снов толком не помню. Кажется, что-то про вампиров иноземных снилось, но они почему-то по деревьям бегали и светились, как набриолиненная лысина. Больше вроде ничего не было. Мои характернические таланты то ли исчерпались, то ли завяли за ненадобностью, то ли спали до своего часа, ничем себя так и не проявляя. Однако сам я в то утро встал первее всех…
        Быстренько оделся, вооружился и тихо-тихо ушёл со двора за околицу, потому что, разбуди я случайно Прохора, он бы меня одного нипочём не отпустил. А чего ему в Оборотном городе делать? Только нервы трепать: ведь вроде и вот она, нечисть неправославная, а бить её нельзя… не положено… они у себя дома. Я-то ещё терплю кое-как, но для моего денщика каждая минута даже случайного общения с теми же Моней и Шлёмой - здоровущий стресс на всю голову! Не, ну его, лучше не рисковать, сам справлюсь…
        Дороги вниз, в Оборотный город, у меня было две. То есть на деле-то я туда и оттуда уже шестью разными путями ходил, но через кладбище по ступенькам или через люк на опушке всё-таки как-то привычнее и надёжнее. Сложней всего, по-моему, было через лужу в болоте, где мы с отцом Григорием сигали. Но туда надо с разбегу прыгать, а я точного места не запомнил, а абы куда обеими ногами прыгать, так запросто и в трясину угодить можно. Так что ну его, пойду по старинке, через кладбище…
        А вот именно там меня и ждали первые неприятности. Вернее, одна неприятность - рыжая молодящаяся ведьма, сидящая на могильном холмике и растирающая больную ногу какой-то жутко вонючей мазью болотного цвета.
        - О кто к нам пожаловал! Неужели нынче хорунжие уже и не ждут, пока их принесут на кладбище, они сюда своим ходом заявляются, - злобно приветствовала меня мамзель Фифи, по-собачьи вздыбив колючие волосы на загривке.
        - А ты чего сюда припёрлась с утра пораньше? - так же вежливо кивнул я, демонстративно хлопнув по рукояти дедовой сабли. - Вроде тут свежей мертвечины нет, а лучшие косточки давно упыри-патриоты сгрызли. Никто ж не рассчитывал, что ещё и ты по помойкам побираться будешь…
        - Нет, я не буду. Зачем? Мне неделю назад улана в сети заманить удалось. Как лёг на меня, так и… пропал. Я не голодна, не бойся.
        - И не боюсь.
        - А чего за саблю хватаешься? - почти ласково улыбнулась она. - Или ты только с оружием в руке храбрый?
        Я хотел сказать ей, чтоб не нарывалась, но удержался. С нечистью, вообще, чем меньше разговариваешь, тем больше толку. Вот и сейчас плюнул бы да и прошёл себе мимо, но эта зараза в кринолинах расселась всей задницей на той самой могиле, через которую я и намеревался пройти.
        - Мне в Оборотный город.
        - И что с того?
        - По просьбе самой Хозяйки, - с нажимом добавил я, и ведьма вынужденно сменила тон.
        - Так бы сразу и сказал. Что ж, я с ней бодаться не стану, да и было б из-за чего… Какой-то хорунжий, фи! Вот улан был вкусны-ый… - Фальшивая дочь помещика Зайцева мигом встала с могилы, уступая мне дорогу. - Иди, казачок, но не забывай меня.
        Я наклонился и нащупал под тонким слоем земли старый рычаг. Иголки в левую пятку кольнули так резко и словно бы без повода, что мне не удалось даже удивиться. Просто понял, что верить никому нельзя и саблю вытащить уже не успею. В один миг рыжая тварь кинулась мне на спину, обеими руками заламывая шею до хруста! Затхлый запах из её пасти, казалось, обжигал левое ухо…
        - Катька мне не указ! И её срок придёт, как твой пришёл… Всё, хорунжий, всё…
        Ага. Конечно. Всё. Я резко упал на колени, скорчась так, словно живот прихватило. Ведьма перелетела через мою голову, вспахав рылом соседнюю могилу аж на ладонь в глубину, но ума не набралась.
        - Ты, подонок, Иловайский, убью-у-у!
        Ну вот, начинается, а ведь хотел тихо-мирно зайти в гости. От двух свищущих ударов её когтей я просто увернулся, под третий поднырнул, с размаху приложив ведьму кулаком в челюсть. Она только фыркнула, а я едва ли не в кровь разбил костяшки пальцев! Откуда у этой рыжей твари такая сила?
        - Я играла с тобой, хорунжий, но теперь пора умереть…
        - Тебе пора, ты и умирай. - Мне удалось провести ещё один переброс, поймав мамзель Фифи на популярный приём «мельница». Теперь злодейка лихо приложилась всей спиной об чей-то надгробный камень так, что даже хрустнуло. Но на ноги вскочила быстро, оказалось, хрустнуло треснувшее надгробие…
        - Ты сделал меня хромой! Почему не в лоб, не в сердце?!
        - Сердца у тебя нет, а в лоб бить - только пули плющить.
        Ведьма бросилась на меня, пытаясь обхватить за пояс и повалить. Увернуться было сложно, от тяжёлого толчка я кубарем пролетел две или три могилы, а в её кривых зубах осталась моя портупея с саблей. Плохо… Ещё хуже, что пистолет был заряжен обычным свинцом, не проймёшь.
        Злобная тётка торжествующе взвыла, задирая голову к небу, как волчица, и вновь ринулась на меня, перебегая на четвереньках. Что, конечно, дало мне возможность пару раз приложить её сапогом по уху, но толку! Только ногу отшиб…
        - Всё. Мой. Порву, - хрипло дыша от предвкушения, она облизнула пересохшие губы.
        Я высыпал на ладонь порох из медной лядунки и изо всех сил дунул. Ведьме запорошило лицо. Неумолимая людоедка, как большая обиженная курица, села на корточки, расчёсывая нос, чихая и пытаясь протереть глаза…
        - Знаешь, почему в станицах не носят кринолины? - Я хладнокровно обсыпал её остатками пороха и щёлкнул собачкой пистолета по кремню. - Неудобные они, при ходьбе за всё цепляются, в воде мокнут и тянут вниз, а при пожаре вообще горят как солома!
        - Сво-ло-очь!!! - успела взвыть ведьма, превращаясь в огненный шар, с бешеной скоростью катающийся меж могил.
        Я успел подобрать саблю, привёл себя в порядок, открыл люк, спустился вниз и, уже прикрывая крышку, помахал мамзель Фифи ручкой. Та так и замерла в смешной позе, абсолютно голая, обугленная до африканской черноты, но, к сожалению, всё ещё живая. Да тьфу ты, подавись, нечистая сила, я ж и не рассчитывал её всерьёз сжечь, так, подкоптить слегка, в воспитательных целях…
        - Ты труп, Иловайский! - сипло напомнила она, соскребая сажу с теперь уже лысого черепа.
        У меня хватило ума не торжествовать победу (женщина всё-таки), а просто вовремя захлопнуть крышку.
        Оставив ведьму бесноваться там наверху, на пустом кладбище (спускаться за мной в Оборотный город она не рискнула), я неспешно пустился по крутым ступенькам вниз. Надо спешить, Катенька ждёт, не хочу подводить любимую, и так задержался…
        Пока топал, держась за стену, подсчитывал синяки. По правде говоря, получалось скорее в её пользу. То есть если драться честно, то казак в открытом бою на кулачках опытной ведьме точно проиграет. Сильные они, как пьяные медведихи (язык не поворачивается сказать «медведицы»), и злобные, как тюремные крысы. Знаете, такие некормленые, но отсидевшие по три срока, все в наколках и распальцовке…
        Да неважно. Важно иное, если человек действительно хочет бороться с нечистью - он победит! И не потому, что сильный такой, или приёмы рукопашные знает, или вооружён лучше, или в Бога верует, или что ещё там. Нет, всё это тоже важно, и без веры никак нельзя, но… По-моему, тут ещё что-то иное. Не может наш казак проиграть, даже если за ведьмой все силы Тьмы батальонами да батареями сгрудились. Не выйдет у них ничего…
        Вот сами на миг глаза закройте - что видите? Вроде и ничего. А потом круги цветные, искорки всякие, блики да образы. Так и в темноте самая крохотная звёздочка на сотни тысяч вёрст видна, сердце греет, взору надежду даёт. А на свету точка тёмная так же ли к себе притягивает? Нет, по-иному, она лишь конкретнее видна своей непробиваемой чернотой на белом полотнище блистающего света. В неё и не веришь даже, глаза трёшь, словно мошка какая попала, убрать черноту хочешь, лишняя она, диссонирует. Не веришь в неё, а к искорке малой всей душой тянешься…
        Так и мы. Что бы ни было, как бы ни развернуло, но что может вся нечистая сила с нами сделать? Убить - да. Победить - нет! Сломить казака об колено можно, зато на колени поставить нельзя. Это не гордыня, это… ну вроде привычные нормы поведения, простые и естественные, как свежий воздух в лесу, как роса утром, как тёплое лошадиное дыхание…
        Когда лестница вниз кончилась и я вышел на ровную дорогу, мысли несколько сменили направление. Мне вдруг особенно остро представилось, что скажет мой драгоценный дядюшка, когда обнаружит, что я бесследно исчез? И не пришло же мне в голову хоть объяснительную записку ему оставить. Так, мол, и так, отбыл ваш сумасшедший племянник в Оборотный город, где обязался приглядеть за всевозможной нечистью, покуда сама Хозяйка из командировки с наукообразного конгресса не явится. Сам вижу, что некрасиво, но как любимой девушке откажешь?
        Что бы мне популярно ответил дядя - я не хочу знать, ни в письменном виде, ни в устном, ни даже в коротком пересказе жестами. Жизнь и так не особо долгая, чего ж её добровольно укорачивать в соответствии с извращёнными инквизиторскими фантазиями моего нежно любимого родственника? Да! Что бы кто себе ни думал, я дядю люблю, уважаю и чту по мере сил и возможностей. Надо будет голову за него сложить
        - сложу не задумываясь! Но сейчас игра не на его поле и не в его пользу, поэтому я честно-благородно помогу Катеньке, а старый хрыч уж как-нибудь сам перетопчется…
        - Стой, руки вверх! Стрелять будем, - поприветствовал меня из-за арки целый хор бесов, поднимая навскидку едва ли не полусотню разнокалиберных ружей всех времён и народов. Ох ты ж, Царица Небесная, совсем забыл, как меня здесь уважают… Я стоял перед ними, как на расстреле, ни секунды не колеблясь и ни мгновения не сомневаясь.
        - Иловайский, ты, что ли?
        - Я.
        - Ну так проходи, чего застопорился-то? - ворчливо откликнулся дежурный охранник, и остальные поддержали его согласованным бурчаньем. - Встал тут, понимаешь, как на сцене, театр одного актёра… и провоцирует же! Ага, мы по нему пальнём, а он, разбойник, опять все ружья взорвёт… Никаких арсеналов на него не напасёмся… Иди отсюда, с Хозяйкой лямуры крути, а нас после каждого твоего визита начальство так любвеобильно в очередь выстраивает - всё жалованье тока на вазелин и уходит!
        - Да ладно вам, братцы, - смущённо взмолился я. - Чего все на одного наехали? Я ж тоже человек военный, сам не без понятия. Кто ж знал, что из-за меня у вас такие приключения на филейную область…
        - Вот убьём тебя разок, так и будешь знать, - со вздохом пообещали бесы, и мне действительно стало стыдно. В самом деле, хожу сюда уже как к себе домой, а охране небось за каждого, кто без пропуска, не только холку мылят, а и по-иному мыло используют. Это несправедливо, надо будет разобраться…
        - Вот что, служивые, - рискнул я. - По большому секрету, Хозяйка пару дней по делам отсутствовать будет, а за порядком в городе попросила меня присмотреть. Так вы бы пошушукались меж собой и прислали делегата ко дворцу. Ну там опишите всё как надо, с коллективным заявлением, дескать, забодал диктат начальственный, требуем свободы, равенства и братства, чтоб всё честь по чести. Я, чем могу, посодействую. Слово даю!
        На минутку повисла гробовая тишина. Через минуту она взорвалась радостными криками, аплодисментами и выстрелами в воздух…
        - Качай хорунжего!
        В общем, до города восторженная толпа бесов-охранников донесла меня на руках, подбрасывая вверх шапки и выкрикивая печально известные лозунги французской революции. Дай я им волю, они бы меня и дальше таскали, но я вовремя вырвался. Бесы - натуры храбрые, но тупые, а потому весьма увлекающиеся, это сейчас они возносят меня до небес, а чуть сообразят, что их много, я один, и живой, и тёплый, и у них в руках… Так что тут очень важно вовремя соскочить на пике популярности.
        Отправив заведённую вооружённую толпу писать коллективное заявление, я отряхнул мундир, сдвинул папаху на затылок и бодрым шагом двинулся через площадь к памятнику, чтоб обойти развалины храма отца Григория слева и вывернуть к Катенькиным апартаментам. Нечисти не боялся: после недавних событий, лишний раз подтвердивших «силу и гнев» Хозяйки, в мою сторону даже не облизывались, ну его, от греха подальше. Разве что достопамятный мясник-патологоанатом Павлушечка увязался следом на целый квартал, нудя о наболевшем:
        - Не убегай, человече! Внемли хоть ты проблемам малого бизнеса в России. Нет поставок мяса сверху, у меня клиентура капризная, а у вас на селе не хоронят никого. Как жить, а?
        - Как все живут, - огрызнулся я, не сбавляя хода. - У нас тоже в полку не каждый день щи с мясом, с колбасой перебои, обоз с салом запорожцы перехватили, кому легко…
        - Да ведь упыри хвастали, что ты им чумчар бесплатно подогнал. Аж пять штук свежеотстреленных самцов. Монька со Шлёмкой у отца Григория с трупами заперлись да так облопались, что батюшка наш до сих пор не выходит и служений не проводит. Зажрался ибо! Где справедливость, человече?
        - «Ин вино веритас», - предложил я.
        И пока Павлушечка в задумчивости вытирал лицо запачканным кровью кожаным фартуком (своей единственной одеждой), я успел удрать за угол. Сзади раздался визг тормозов, женский вопль и непристойные ругательства - наверняка какая-нибудь молоденькая перелётная ведьма врезалась в стену, заглядевшись на Павлушечкино
«хозяйство». Да, судя по иноземному мату, точно молоденькая, взрослые ругаются по старинке, а эта:
        - Фак ю! Даунхаус, фак, фак, фак!
        Ладно, сами разберутся, им не впервой, а меня свои дела ждут. К отцу Григорию в храм заходить не стал, хотя в иное время и стоило бы. Мясник прав, буквально на днях грузинский батюшка вместе с двумя упырями, вооружённые до зубов, бежали подальше из города, когда нечистый храм пытались разнести из пушек, но вмешалась Катенька, и всё стало ещё хуже. Мне, можно сказать, крупно повезло, что они появились очень вовремя в нужном месте, избавив меня от настырного внимания заезжих чумчар. Куда парни дели трупы, я и не спрашивал, съели, конечно. Но вот, оказывается, в Оборотном городе кое-кто уверен, что это не они меня выручили, а я их свежим мясом снабжаю? Ну, ну…
        Тьфу ты, прости меня, Господи, вот уж какой славы не ждал, а на тебе! Прямо
«поставщик двора его императорского величества»! Если вернусь, надо будет непременно напомнить Прохору, чтоб пристрелил меня как собаку за такие дела…
        У медных ворот я приветливо помахал рукой львиным головам, добродушно фыркнувшим в мою сторону струйкой чёрного дыма. Это они мне как старому знакомому, да и я сюда уже словно домой прихожу. В этот раз особенно, ведь пока Катерины не будет, мне действительно придётся считать её дворец своим домом. Я ж казак, а значит, с детства к походной жизни приучен, могу и во дворце пожить. Собаки не тронут, земля тут тёплая, отчего не перекантоваться как-нибудь…
        - Иловайский, чё встал как не родной? Давай ввинчивайся, я уже мокрая вся… - чарующе раздалось из динамиков. - Да не красней, не в том смысле! Чемоданы пакую, взмокла как мышь, щас спрыснусь дезодорантом, и заходи!
        Минуту спустя ворота распахнулись. Я тоже задержался погладить адских псов через решётку, ну и сухарём угостить, кто поближе. Кому не хватило, за ухом почесал, с осторожностью, чтоб руку об иглы не поцарапать. Страшные они, лютей собак на всём белом свете нет, а вот ко мне прикипели, слушаются как маму…
        Когда вошёл в Катины палаты, она и впрямь стояла у большущего короба с ручкой, в синих штанах с рисунком и клёпками, толстой кофте под горло, волосы собраны на затылке. В размышлении покачивала в руках изящные черевички с длиннющим каблучком.
        - Привет, мой герой! Иди сюда, я тебя поцелую. Нет, погоди, вот смотри сначала: зонт я взяла, четыре платья на смену, две юбки, пеньюар, ночную рубашку, распечатку отчёта, планшет вместо ноутбука, музыку в плеер накачала, фотоаппарат, сотовый, фен тоже взяла, маникюрный набор, прокладк… упс… Пардон, милый, прости, забылась. Что ещё, вторые туфли брать или лучше сапоги? А зачем они мне там? Не знаю, но вдруг… Книжку не беру, читать некогда будет. Или взять, как посоветуешь? Возьму! Ничего не забыла? Блин, чемодан уже не застёгивается… Тапочки! Ой, я дура, чуть без тапок не уехала… Помоги закрыть.
        Я послушно прижал её короб двумя руками, пока она быстро застегнула чудной замок по всей длине, больше похожий на зубчики пилы или какое-то орудие пытки. Не дай бог таким что важное защемить…
        - Так. Всё. Сядем на дорожку. - Моя любимая присела прямо на скрипнувший чемодан, а я, оглядевшись, сел на крутящийся стул. Не очень удобно, чуть не навернулся, Катенька грозно цыкнула на меня.
        Мы посидели в тишине, и на раз-два-три-четыре-пять она вскочила.
        - Ничего не трогай. В розетки пальцами не лезь. Всё, что надо, в холодильнике. Туалет и душ сам знаешь где. Постель чистая, будешь спать, снимай сапоги и портянки. Я вернусь послезавтра. Всё, целую! - Она крепко обняла меня, расцеловала в обе щеки и ещё раз предупредила: - Главное, сиди тихо и ни во что не вмешивайся. Я буду на связи. Чмок в щёчку!
        Мне даже слово вставить было некуда. Она бегом метнулась к странному шкафу с надписью «лифт», нажала кнопку, шагнула внутрь, закатив с собой короб, у которого внизу оказались колёсики, и послала мне воздушный поцелуй. Двери захлопнулись.
        - Иловайский, я тебя обожа… - Конец фразы растаял в неясном механическом гуле.
        Ну и… А всё, кажись, уехала. Я, невзирая на предупреждения, нажал ту же кнопку на шкафу - он послушно распахнулся, но внутри никого не было. Волшебство-о… И что ж теперь делать?
        - Полно вам, снежочки, на талой земле лежать, полно вам, казаченьки, горе горевать! Оставим тоску-печаль во тёмном во лесу! Будем привыкать к азиацкой стороне, казаки-казаченьки, не бойтесь ничего-о… - негромко пропел я более для того, чтоб услышать в тишине хоть свой собственный голос. Остаться в доме любимой девушки, когда она сама его покинула, - дело не такое простое, как кажется, и на грустные мысли наводит…
        Может, надо было набиться к ней в провожатые? Мало ли чего опасного на этих научных конференциях, так защитил бы звездочку свою кареокую от всякого зла или на худой конец чемодан её чудной с колёсами таскать помог бы. А то сиди тут, пялься в волшебную книгу…
        Кстати, интересно, а она работает? В принципе основы включения я знал, Катенька сама показывала, но вдруг она книгу предупредила, чтоб чужому не открывать? Хотя я тут вроде уже и не чужой, мне-то попробовать можно?
        Я осторожно нажал знакомую кнопку и держал, пока не вспыхнут огоньки. Получилось! Правда, когда осветилась вся половина волшебного ноутбука, то на экране появилось строгое Катино лицо и предупреждающая надпись:
«Узнаю, что лазил по порносайтам, - убью!»
        - Знать бы ещё, что это и где находится, тогда бы точно не полез, - задумчиво ответил я, поклонился книге и попросил: - А город посмотреть нельзя ли?
        В ответ на мою скромную просьбу первая надпись ушла и появилась другая:
«А вот веб-камеры я специально оставила включёнными. Любуйся. Только руками ничего не лапать, слюнями никуда не капать! Усёк? Целую!»
        Вслед за этим её портрет разбежался во все стороны тысячей весёлых искорок, открывая мне шесть небольших квадратов, в каждом, словно в оконце, была видна какая-то часть Оборотного города. И в каждом было что посмотреть. Тем более когда я догадался тыкать в квадратики стрелочкой и они росли, а нажав на крестик в углу, так же резко уменьшались. То есть самое интересное можно было и увеличить для рассмотрения.
        Например, как Моня и Шлёма шли к арке, а потом красовались друг пред дружкой своими молодецкими личинами. Потом ещё три юные ведьмы в неглиже, стоя на балконе, по очереди вызывающе курили турецкий кальян, а на них снизу облизывался прыщавый колдун, в которого они плевались абрикосовыми косточками. Или кабак Вдовца, куда пытался войти тот самый здоровущий ёж, более похожий на свинью с иголками, к тому же уже изрядно поддатый. А кроме этого, целая делегация бесов, разнаряженных, как на парад, дружно марширующих с какой-то длиннющей петицией в руках. Бывает же такое, представляете, а?
        Короче, ерунда всякая, я уже протянул руку, чтоб нажать на все крестики, а потом спросить книгу, что ж это за зверь «порносайт», вдруг подскажет, но… То есть очень запоздало сообразил, куда и зачем идут бесы, а когда вдруг вспомнил, экран показал, что они шумной толпой встали прямо у наших медных ворот. И ведь пригласил их сюда не кто-то там, а ваш покорный слуга…
        - Иловайский, открывай!
        - Чего надо от грозной Хозяйки?! - старательно подражая Катерине, безумнейшим фальцетом пропел я. Видимо, репродукторы тоже были включены, потому что бесы едва не рухнули с копыт от хохота…
        - Хорунжий, мать твою… Ты бабу-то из себя не строй, а то мы не знаем, кто в теремочке живёт… И с кем!
        Ах так?! Я вспыхнул и, твёрдой рукой взявшись за красный рычаг на стене, резко повернул его вниз. На две минуты две львиные головы превратили площадку перед воротами в огненный ад! Когда пламя отревело своё, на меня через экран изумлённо вытаращились маленькие, чёрные, лысые пигмеи с рожками. Одежда, волосы, шерсть - всё сгорело подчистую!
        - И петицию нашу сжёг, на фиг… Зря только всем взводом старались, - шёпотом пропищал кто-то.
        Остальные зашикали на него:
        - Скажи спасибо, дурилка, что хоть живыми оставил. Иловайский, он шуток не понимает, у него мозги по казачьему уставу отредактированы, вот и…
        - Эй! - Я собрался было ещё раз пыхнуть огнём, но передумал. - Чего надо было, с чем припёрлись?
        - Вот и разговор по существу пошёл, - откликнулись обрадованные бесы, организованно отступая подальше и уже оттуда крича: - Ты ж вроде сам просил захаживать с претензиями? Ну мы сдуру и поверили…
        - Погорячился, виноват.
        - А-а, ну с кем не бывает, - переглянулись они, но ближе не подошли. - Мы без обид. Ты когда-никогда всё равно через арку пойдёшь - небось сочтёмся…
        - Выкладывайте, только покороче, суть претензий.
        - Всех?!
        - Не, все меня решать не уполномачивали, - вовремя сориентировался я. - Давайте парочку главных.
        Бесы загомонили и скучковались. Через несколько минут ожесточённого спора о воинских льготах и привилегиях они выдвинули вперёд самого шустрого, возложив на него роль делегата. Ну а если что не так, то и мученика за правое дело…
        - Зачитываю вкратце, по памяти, желания, требования и наезды. Короче, милостиво просим! Иловайского расстрелять, а ещё чтоб сама Хозяйка для нашего взвода канкан в прозрачном сарафане станцевала…
        Конец его пламенной речи в этом же пламени и утонул. Я, конечно, не Катя, у меня нервы покрепче, но издеваться над моей любимой девушкой ещё ни одному рогатому парламентёру не позволено.
        Когда хорошо прожаренного, но дико живучего беса унесли с площадки, его место занял второй кандидат. Этот, видимо, учёл печальный опыт предшественника и попросил уже куда скромнее:
        - А можно каждый раз после твоего визита через арку мы всем взводом марш-бросок вокруг города давать будем? При полном вооружении, со знамёнами и криками: «Да здравствует наш дорогой Илья Иловайский, чтоб ему не кашлять!»
        - Это… можно, пожалуй, - дважды подумав, но не найдя никакого подвоха, согласился я.
        - А про Хозяйку в сарафане - это ни-ни, да?
        - Ни-ни! - подтвердил я.
        - Ясненько, хотелось, конечно, но… - понимающе развёл руками «дипломат». - Тогда, может быть… какой-нибудь знак отличия за очередную попытку убить хорунжего?
        - В принципе почему нет? А давайте. - Я тоже решил не строить из себя зануду и поиграть в демократию. - Вон у французов Наполеон ввёл орден Почётного легиона, чтоб всяким инвалидам горло затыкать. Торжественно разрешаю! Медаль «За отвагу перед Иловайским» должна быть изготовлена из чёрного чугуна, весить не меньше полпуда и носиться на шее на цепи, но при стрельбе перекидываться за спину. Эскиз и пожелания несите сюда на утверждение. Вручаться эта награда будет перед строем, только за реальные боевые заслуги и по личному распоряжению Хозяйки, чтоб ни одна штабная крыса не получила!
        - Ура-а!!! - счастливо взревели бесы-охранники, подпрыгивая и обнимаясь друг с дружкой. - Мы дожали хорунжего! Победа за нами! Выбили льготы, а?! Гуляй, воинское братство!
        - Ну вы это… потише там. - Я чуток фуганул пламенем, стараясь никого не задеть. - А то сами знаете - одним поблажку дашь, так сюда целая очередь за медалями выстроится!
        - А то! Понимаем, ваше благородие! Нашим только намекни! Да чтоб нам лопнуть коллективно… могила! - вразнобой успокоили меня все эти герои внутренних войск, и я понял, что они сдадут меня с потрохами меньше чем за полчасика.
        И поливать их огнём уже нет ни смысла, ни желания, парни просто не смогут молчать о том, как вышли к Хозяйкиному дворцу в её отсутствие, а тот самый страшный Иловайский все их требования взял да и удовлетворил. Ну если и не все, то уж два самых главных - точно! Да ещё наплетут от себя, какими угрозами, шантажом и мятежными выкриками они всего этого добились…
        - Интересно, насколько у медных львов огневой мощи хватит? - пробормотал я, задумчиво отъезжая от волшебной книги на вертящемся стуле. - Ладно, если уж будут чрезмерно настаивать, я на них кобелей спущу. А что там у нас потрапезничать?
        Нашлась нарезка колбасы, салат из чего-то вроде тины, красные яблоки, сладкий йогурт в смешных коробочках с нарисованной клубникой и шоколад. От голода не умру, я не привереда, хотя, конечно, без хлеба трудновато будет. Были ещё металлические банки с пузыристыми напитками, это, помню, Катя угощала, но меня не впечатлило. Я только-только успел куснуть колбасу, как у ворот опять поднялась шумиха. Два русоволосых красавца выкрикивали моё имя, рупором приложив ко рту ладони.
        - Здорово дневали, упыри-патриоты, - дружески приветствовал я их через волшебную грушу, и мой голос так разнёсся из динамиков, что парни присели.
        - Ты… чё ж так… орёшь-то, хорунжий? Бона Моня опять под себя… Эй, а ты чё дерёшься? Я чё, неправду сказал?! Чё сразу по башке-то…
        - Моня, - на порядок тише попросил я, - ты и вправду заканчивай его бить, толку всё равно ноль. Смотаетесь наверх? Мне дяде письмецо передать надо…
        - Он долго думать будет, а я б смотался, мне жизнь недорога, да вот Моня опять будет на каждом шагу бзд… Эй, да за чё щас-то?! Можно подумать, чё он не знает, какая у тебя физиология хлипкая…
        Так, это может продолжаться бесконечно, Шлёме ума никакой кувалдой не вобьёшь, а интеллигентный Моня так и будет лупить сотоварища, краснея от стыда за каждое его слово. Я быстро отыскал лист белой бумаги, взял со стола чудное самописное перо и быстренько нацарапал записку:
«Любезнейший дядюшка мой Василий Дмитриевич! Во первых строках письма нижайше прошу у вас прощения, а только сбёг ваш непутёвый племянник в Оборотный город. Не по своей воле, не за славой русского оружия и не ради денег, а по великой нужде: Катенька моя попросила два денёчка за неё отдежурить. Как вернусь, в вашем праве отстегать меня нагайкой, ровно шелудивого пса. Но в дезертиры не пишите, я вернусь, вот вам крест! Засим откланиваюсь, вечно ваш любезный и преданный, но пришибленный злым роком судьбы, со всем моим почтением
        Илья, сын Иловайский».
        Хотел ещё внизу сердечко, пробитое стрелой амура, изобразить, в том смысле что влип по причине безоглядной любви, но побоялся, что дядя не так поймёт. Вот если б череп и кости нарисовать, чтоб он знал, где я… Стоп, этого тоже нельзя, дядя у меня человек возрастной, не так пошутишь, его ещё и кондратий хватит. Лучше просто розочку с листочками нарисую или лошадку на лугу, он у меня лошадей любит. Сейчас, быстренько, вот так и так, со вкусом!
        Правда, как художник я не… ну не очень… то есть совсем никак, однако при некоторой фантазии в изображённом мною тощем зверьке на кривых ножках можно было угадать дядиного арабского скакуна. Да и как раз свободное пространство внизу листа хоть чем-то заполнилось…
        - Ну так что, отнесёте? - вернувшись к экрану волшебной книги, спросил я и осёкся.
        Собственно, вопрос во множественном числе уже не имел смысла, ибо Шлёма, видимо, довыступался, потому что теперь лежал пластом, а усталый Моня удовлетворённо вытирал об него лапти. Я недрогнувшей рукой взялся за рычаг, дабы львы предупреждающе рыкнули коротким выбросом пламени сквозь зубы…
        - А… так чего изволишь, Илюшенька? - мигом опомнился Моня, лучезарно улыбаясь от уха и до уха. - Дядюшке твоему до хаты письмецо подбросить надо? Да я мигом управлюсь, одна нога здесь, другая там!
        - Врёт он, - с завидным упорством отпетого мазохиста-любителя поправил Шлёма. - С нашим-то везеньем чтоб в обход всех постов, да в село, да от собак, да мимо того рыжего, что кулаком в ухо бьёт вместо «здрасте»… До ночи нипочём не управимся!
        - Понимаю, - задумался я. - А если бабку Фросю попросить? Ну в смысле, чтоб подвезла. Она резво бегает, я проверял.
        - Любо! - дружно гаркнули упыри, пожимая друг другу руки.
        Моня помог товарищу встать и уже чисто для профилактики уточнил:
        - А ежели она откажется?
        - Обернётесь туда-сюда за час, я ей всё прощу!
        - Ага… - теперь призадумались уже наши кровососы. - Ну мы в чужие постели нос не суём, ежели у вас чё и было, да чем она тя не устроила, так могёшь и простить, дай второй шанс зрелой женщине.
        - Так, вы идёте или нет? - сорвался я.
        - Идём, идём, чё ж так орать-то снова? Вон у Мони опять… все штаны…
        Я сквозь зубы выругался, цапнул из холодильника две баночки какой-то там «колы» и, сбегав вниз, сунул через калитку дядино письмо и напитки как награду. Упыри сгрызли банки на моих же глазах, не открывая, облившись с головы до ног, но довольные по уши!
        - Не боись, Иловайский, доставим письмецо до адресату. Что ж, брат, погнали наперегонки? Кто первый бабку Фросю оседлает, тот на ней и скачет до генеральской хаты! Йо-го-го-о, залётная, залетишь и не заметишь…
        Вот так-то лучше. Заперев калитку, я неторопливо вернулся наверх. По крайней мере, теперь хоть дядя за меня волноваться не будет. Зато волноваться пришлось мне, и всего-то через какие-то полчаса. То есть я даже с колбасой по душам разобраться не успел, как волшебная книга показала мне быстро набирающую мощь толпу возбуждённого народа у ворот Хозяйкиного дворца. Этого мне только не хватало…
        - Смилуйся, человече, - первым начал массивный мясник Павлушечка, разворачиваясь ко мне фартуком, а ко всем остальным голым задом. - С обеспечением мясными продуктами надо что-то решать. Я не один пришёл, и не только за себя радею, шестеро мясных дел мастеров со мной твоего тела требу… Ох, прости, с языка сорвалось, твоего разрешения требуем! Уважь, человече, а не то…
        Я чуть нажал на рычаг - львиные головы предупреждающе заворчали.
        - А не то по миру пойдём, уж и так в убыток работаем, нитки лишней нет срам прикрыть, - мигом выкрутился дипломатичный душегубец, срывая фартук и подняв его над головой, как знамя. Видимо, в знак того, что и впрямь от убытков носить нечего!
        - Собственно, общую суть я уловил, можете запахнуться. - Мне кое-как удалось сдержать рвотный порыв и не облить Катенькин ноутбук. - Собственно, от меня-то чего надо?
        - Да вот мы тут списочек набросали, вкратце, мелким почерком на шесть страниц…
        - Суньте под ворота. Ознакомлюсь на досуге.
        - Мы без ответа не уйдём!
        Львиные головы рыкнули так, что Павлуша зажмурился и прижал уши.
        - Хотя что ж - тебе, человече, тоже надо всё взвесить, подумать, прикинуть, что куда. Завтра вновь с теми же делегатами заглянем. Консенсунс?
        За мясниками выстроились ведьмы. За ними в очереди пошли вампиры, за вампирами диаспора колдунов-монополистов, оборотни-эмигранты, перезрелые персидские гурии, вурдалаки-геологи-экстрасенсы, планово-озабоченные колдуньи, бездомные и одомашненные домовые, черти-интеллигенты творческого пошиба, банники деревенские (против саунников финских), дворовые-дворники из-под Казани, официанты-кровососы, сообщество отравителей-экспериментаторов, самоубийцы по найму, волшебницы по вызову (предлагать всё!), людоеды-вегетарианцы (в смысле только вегетарианцев) и ещё долгоперечисляемые и зачастую неизвестные мне представители, особи и подвиды всего разнообразия нечистой силы, до сих пор встречающейся у нас на Руси.
        Тех, кто без бумаги, - я гнал в шею, тем, кто догадался подать петицию, - позволял сунуть её под ворота. То есть чтением уже наверняка был обеспечен на всё время моего пребывания в должности исполняющего обязанности Хозяйки. Думаю, на всё про всё мы точно убили часа четыре, не меньше, потому что, когда я наконец облегчённо выдохнул, перетащив всю эту гору бумаг наверх, и даже сообразил, как справиться с чайником, у ворот появились взмыленные Моня и Шлёма.
        Ну-у, видец у обоих был… Нет, лучше не в рифму. Но по описательности примерно такой, словно их сосисками обвязали и уличным кошкам кинули - все в синяках, в грязи, в поту, в пене и расцарапанные так, что приходи кума любоваться!
        - Парни, вы как, в порядке?
        Они дружно улыбнулись, подняли вверх большой палец и, не чокаясь лбами, рухнули в обморок. Я мельком глянул в монитор и поспешил им на выручку. Успел втащить обоих, и, главное, так удачно, что ровненько за полторы минуты до появления взмыленной бабки Фроси, галопом несущейся ко мне через всю площадь. Но я успел, а она нет. Обломись, старушка, потом побеседуем.
        Я постарался отключить слух от её воплей и матюков за воротами и, сбегав наверх, полил из кружки свежезаваренным чаем Моню со Шлёмой. В плане Шлёмы помогло, он вообще более живучий…
        - Ты чё, хорунжий, офигел весь, нас кипятком шпарить?! Так ить последняя шерсть с поясницы сойдёт… Да и больно вообще-то!
        - Я не специально, - соврал я, пряча кружку за спину. - Ну так что там с дядиным письмом, передали?
        - А то! Мы, упыри, своё упырское слово по-упырьи держим. - Шлёма гордо вскинул облепленную мелким мусором голову. - Как ты и велел, поперёд всего бабку Фросю поймали да порешили оседлать её по очереди. Моня перед ней монетку копеечную кинул, она и нагнулась. Ну мы и… воспользовались… Да не в том смысле, хорунжий, тю на тебя! - даже обиделся стыдливый пожиратель падали и, почесав репу, продолжил: - Вскочил я ей на шею, а Монька сзади меня на спину. Она попервоначалу так и присела, потом взбрыкивать начала, ну да я твои рассказы о конях неезженых вспомнил и…
        Я чуть не взвыл, постарались, блин…
        - …И как дам ей в лоб! А потом ещё раз, уже по ушам! Бабка, словно кобыла молодая, притихла сразу, видать, поняла, кто хозяин в доме. Ну другая мой ей лаптями под бока, дак и понеслись! Ты говорил, чё она рысью хорошо идёт? Так вот, с двумя всадниками бабуля ещё чище галопом чешет!
        Я тупо опустился на каменную дорожку, прижавшись спиной к прутьям ограды. Адские псы, пользуясь случаем, кинулись утешающе вылизывать мне шею, а этот садист так и не останавливался:
        - Как под аркой пролетели, бесы стреляли вслед, да вроде мимо. От кладбища до села гнали, ровно на татарских скачках байга! Три круга вдоль околицы дали, пока бабка Фроська сообразила, чё мы от неё хотим. К хате дяди твоего генеральского через плетни да заборы сигали, как Моня с заднего сиденья не сверетенился - ума не приложу?! Письмо твоё в окошко я самолично закинул, дядя как раз кофей пил… и попал я… То исть удачно попал, не заметить никак нельзя было…
        - Он прочёл письмо? - тихо спросил я.
        - Не знаю, - так же искренне ответил Шлёма. - Думаю, чё да. Выловил из кофе, просушил да и прочёл небось, чё бы ему и не прочесть? А тока нам ответа не с руки ждать было, мы назад поскакали. Он вроде стрелял ещё вслед. То ли салютовал нашей джигитской лихости, то ли пристрелить хотел, кто же там разберёт?! Я-то хотел возвернуться и уточнить, да Моня отговорил, дескать, дядя твой занятой человек, чё его по пустякам отвлекать? Подумаешь, прискакали два упыря на ведьме, письмецо от любимого племянника завезли, ну и чё теперь? У него таких писем, поди, на день полна лохань, хоть печку топи. А уж как резво обратно пошли-и…
        Я отвернулся и постарался больше его не слушать. Как они сюда добирались, где кружили, когда их бабка Фрося сбросила, каким образом по кустам гоняла, чем по спине дубасила и что ещё оторвать обещала - уже не имело никакого значения. Катенька узнает, убьёт…
        А то, что узнает, это и к гадалке не ходи: девка Ефросинья с той стороны ворот продолжала непотребно лаяться и клялась всем на свете, что она про этот верховой поход всё-всё-всё Хозяюшке понарассказывает! И что же мне хорошего в свою очередь скажет моя любимая? И за бабу Фросю, и за обещание бесам, и за петиции от Павлушечки, и за ворох заявлений, прошений, требований, на части которых до сих пор дрыхнет Моня?!
        - Ну… что сказать… службу вы справили честно, - скрепя сердце вынужденно признал я. - За то вам честь и моя казачья благодарность. Могу ещё напитком из банки пожаловать или дать папаху. Померить!
        - По паху не надо, - почему-то разделяя слоги, отодвинулся Шлёма. - Может, там у Хозяйки какие косточки куриные завалялись? А то ить совсем живот от скачек с препятствиями подвело…
        - Гляну, - пообещал я.
        Забежал наверх, глянул по углам по сусекам, но ничего похожего на кости не обнаружил. Да и откуда бы им взяться? Катенька, как я видел, простой едой не питается, всё в каких-то пакетах, бумагах, коробочках, непривычное, ненашенское, искусственное какое-то… Ну вот разве йогурт клубничный - «чудо», так на нём прописано, - упырям вынести? Да только станут ли есть? Хотя, можно подумать, это моя проблема…
        - Вот, держи. - Я честно передал две чудные коробочки с чудным же содержимым чуток изумлённому кровососу.
        Одну он благородно отложил для товарища, а с другой молча воззрился на меня.
        - Йогурт, - обтекаемо объяснил я. - Для здоровья полезно.
        - Ага, - кивнул он, принюхался, когтем подцепил блестящую бумажечку сверху, отодрал, ещё раз принюхался и уточнил: - Энто жрать надо или харю мазать?
        - Ну… в принципе для здоровья полезно.
        - Ты энто говорил уже.
        - Хочешь, ещё раз повторю?
        - Хрен с тобой, хорунжий, - не стал спорить Шлёма. - А тока есть я это дело не буду, потравлюсь ещё. Лучше намажусь. А ты Моньку намажь, нам ить ещё за ворота выходить, дак будет чем бабку Фросю запугивать. Небось в йогурте не признает…
        По Шлёминому примеру я откупорил вторую коробочку и щедро вымазал лицо всё ещё притворяющегося Мони. Нет, в себя он давно пришёл, но по чисто интеллигентской привычке изображал умирающего, а сам, гад, дважды пытался лизнуть мою ладонь шершавым языком - видать, вкус йогурта понравился. Заметил это и второй упырь:
        - О, очухался, братан! Вставай давай, валить отсель надо.
        - Дак мы ж в гостях вроде? - слабо откликнулся Моня, делая вид, что с трудом размыкает ресницы.
        - Ага, в гостях у хорунжего, да только Хозяйка ему насчёт бурого гостеприимства указаний не давала. Не ровён час, заявится, а тут псы голодные. Короче, ты как хочешь, а я сваливаю…
        - И я свали… А-а-а!!! - Несчастный наконец-то открыл глаза. - Что у тебя с лицом?! Мозги вытекли, да?!!
        - Тронулся, - беззаботно объяснил мне Шлёма, привычно взвалил вопящего товарища на плечо и повернулся к воротам. - Не поминай лихом, Иловайский. Ежели от Фроськи-скандалистки уйдём, ищи нас у Вдовца. Ну а нет… Выпей за наш упокой у него же, да чётную с нечётной не перепутай!
        - Бегите, - напутствовал я. - Огнём сверху прикрыть?
        - Уж сотвори такую божескую милость, подпали старушку…
        Да что ж мне, жалко, что ли? Парни ради меня старались, почему бы мне ради их безопасности лишний раз Змея Горыныча не изобразить, с меня не убудет. В который раз лёгкой пташкой взлетел по лестнице наверх, взялся за рычаг и… вовремя бросил взгляд на экран волшебной книги. Вовремя, потому что руку с рычага пришлось убрать.
        - Это… энто что ж с вами содеяли-то, соколики мои ясные? - схватилась за сердце высокая русская красавица Евфросинья. - Как же он, злыдень в лампасах, вас вот так за службу верную изувечил? Ить весь мозг наружу…
        - Включая костный, - интеллектуально поддакнул Моня и опять «потерял сознание».
        Шлёма с перемазанной клубничным йогуртом физой, с самым умоляющим взглядом и болью в пылающих очах молча встал перед бабкой.
        - Да уж садитесь, садитесь, касатики, - тут же прогнулась девица. - Нешто баба Фрося без сострадания? Чай, у меня сердце не каменное… Не то что у хорунжего, так его через эдак, в позе лотоса об стенку! Всё про него Хозяюшке доложу, всё как есть поведаю о беспредельщине! А вы садитеся, куды поедем-то?
        - К Вдовцу. Лечиться, - хором обозначили упыри.
        - И я с вами, - кивнула бабка, посадила себе на спину двоих довольных охламонов и звонкой рысью двинулась в путь.
        Прям сказка про Волка и Лису на новый лад. Но ведь главное что? Все довольны, и никто не в обиде! Всё по-человечески, всё как у нас, иногда даже кажется, что нечистой силы как таковой и не существует. Все в одном мире живём, кто выше, кто ниже. Каждый своим трудом пропитается, как умеет, верит во что горазд, друзей каких-никаких заводит, страстями мается, где плачет, где смеётся. И мы для них тоже антагонисты, тоже не так живём, не по их законам. Поэтому они нас уничтожают, мы - их, всё как на войне. Но на войне и перемирие бывает, и братание с противником, и полюбовное прекращение драки, когда делить-то по большому счёту вроде и нечего…
        Понимаю, что говорю крамольные вещи. Не должен православный казак и мыслей подобных себе в голову впускать, а тут… В общем, лучше мне в Оборотном городе долго не засиживаться, плохо он на меня действует. Чаю, что ли, выпить от глубоких дум? Дак его заново кипятить надо, а тут в уголке шкафчика стояла початая бутылка какого-то мартини. Уксус, поди?
        - Да это… винцо, - распробовав, улыбнулся я. - Хоть и слабенькое, и сладенькое, но время скоротать вполне сгодится…
        - Иловайский, ау?! - окликнул меня Катенькин голосок, и я не сразу сообразил, что разговаривает она со мной из волшебной книги. - Ты чего, пьёшь небось? Так я и знала! Оставь мужика одного в доме, он непременно выпивку найдёт. Положь моё мартини, алкаш несчастный!
        Я едва не выплюнул вино струйкой обратно в бутылку.
        - Так, давай сглотни и докладывай. - Катенька с экрана книги выглядела довольно строго, но глаза её смеялись. Она была одета в платье простой послушницы из монастыря, но за её спиной мелькали люди в разных костюмах: военные, гражданские, чиновные, но всё какое-то ненастоящее, надуманное, маскарадное. Ну да она и говорила вроде про научный конгресс, но неужели все эти лица учёные?
        - Илюша, у меня роуминг, - сделав умоляющие бровки, протянула моя любимая. - Давай коротенько, ты там ничего серьёзного не наворотил?
        - Нет, - подумав, решил я. - Да всё в порядке, звёздочка моя ясная, из дворца не выхожу, с народом через забор общаюсь, беспорядков не замечается, Моня, Шлёма да баба Фрося помогают, как могут. Йогурты ещё есть, колбаса тоже, чего ж не пожить как-нибудь?
        - Ой, не скромничай, я тебе всё равно не верю… Точно ничего такого не было?
        - Какого такого?
        - Ты с кем разговариваешь, что за тайны от коллектива?! - влез в нашу беседу чей-то неприятный голос, и мужская рука обняла Катю за плечи. Она недовольно поморщилась, но руку не стряхнула…
        - Ладно, милый, я всё! Перезвоню! Пока, пока!
        Изображение погасло. Я тупо уставился в чудесную книгу, ожидая, что прелестница покажется вновь, но увы… Снова замельтешили квадратики камер наблюдения, снова на улицах города фланировала, болтала и дралась нечисть, но мне всё это уже не было хоть сколько-то интересно. Кто это обнимал её за плечи? Почему и по какому праву? И что это за научная конференция, где ряженые учёные шумят, танцуют (там музыка громыхала, я слышал), почему Катя так резко ушла из книги, ничего мне не объяснила, оборвала, как мальчишку…
        Настроение было испорчено безвозвратно. Я сунул её бутылку обратно на полку, мысленно пообещав себе вообще ни к чему тут не прикасаться. И есть ничего из её припасов не буду. Поголодаю два денёчка, посты соблюдать всем полезно. В крайнем случае всегда можно наведаться к отцу Григорию - если он не пьян, не воюет и сам сыт, то накормит. А если нет, то убьёт. Тоже запросто, так что уж тут «или-или»… Но здесь всё одно ничего не возьму. Потому что нечего так со мной, у меня тоже гордость есть, я тоже не сын собачий!
        Проверив пистолеты, я положил их перед собой, повесил дедову саблю рядом, на спинку вертящегося стула, а сам сходил вниз, задал адским псам корму из большущего пакета с собачьей мордой и, подобрав ещё парочку упавших прошений, попёрся к себе наверх. Вот там уже уютно устроился на маленьком диванчике, скинул сапоги и углубился в чтение.
        Нечисть подошла к данному вопросу серьёзно; судя по красоте почерка и чистописанию, все бумаги были написаны у одного, максимум двух, профессиональных писцов. В массе там, конечно, был полный бред, но несколько просьб вкупе с манерой обращения доставили мне немало приятных минут… Кое-чем готов поделиться, мне понравилось:
«Купил пачку табаку, а на ём написано: „Вызывает импотенцию“. Это чё за слово такое? Это чё они с нами творят, ваше превосходительство? Возвернул, взял другой, со старой надписью: „Курение убивает“, сразу и успокоился, от сердца отлегло…»

«С мясом надо чё-то решать! У меня ж коровы худеют, покуда вегетарианцы у них силос тырют и жрут наглым образом!»

«Сколько можно терпеть, если вы казаки?! Они уже все наши рынки захватили! Гнать их, всех гнать, особенно отца Григория! Только цивилизованно, интеллигентно, без обид чтоб, и гнать, и… ну, не трогать их, в общем. Вот как бы мы проснулись, а их нет! И будет всем нам счастье…»

«Водку - в каждый дом!»

«Первое, мужиков не хватает! Второе, я имела в виду мужчин! Третье, именно мужчин, а не мужиков! Четвёртое, но мы, бабы, тоже те ещё… Пятое, то есть в смысле женщины! Отсюда вопрос: и что мне со всем этим делать, а?! Вот и ответьте!»
        Но самое трогательное, что, оказывается, одно письмо было от моего старого знакомого, еврейского чёрта, мелкого розничного торговца:
«Таки имею желание открыть у вас лавочку. Но не имею возможности, начальство сдерёт три шкуры, начиная с хвоста, а оно мне надо? С другой стороны, почему бы не обратиться к хорошему человеку, который войдёт на паях, и это будет маленький гешефт, о котором никому не надо знать. Немного вложений, фирму пишем на ваше имя, а проценты за идею вы выплатите мне в какие-нибудь пять лет. Шо такое пять лет, если вы молоды и проживёте ещё сто?! Это даже смешно! Я отдаю последнее, и шоб ви были до гроба счастливы за „такие проценты“…»
        Ну вот, ещё только мне в Оборотном городе своей недвижимостью обзавестись осталось. Получить прописку, осесть здесь, под землей, и только по ночам вылезать на свежий воздух, под звёздное небушко, дышать полной грудью на кладбище. Нет уж, братцы, казаку без России да без воли не жить. С этими мыслями я вроде начал даже задрёмывать, глаза-то устали от чтения, и, наверное, всё же уснул, но через какое-то время глаза неожиданно раскрылись сами. Словно бы что-то подбросило меня на диване, я не стал дожидаться характернического покалывания иголками в левой ноге, а, схватив оба пистолета, кинулся по лестнице вниз прямо босиком.
        Адские псы встретили меня жалобным завыванием, прижав уши и поджав хвосты. Да чтоб они чего-то боялись?! Я осторожно выглянул за ворота, держа в руке пистолет с взведённым курком. Никого. Тишина. Абсолютная. Казалось, весь Оборотный город на миг вымер, лишившись любых звуков. Я слышал лишь стук собственного сердца, да и оно билось словно затаённо, не в боязни, что кто-то услышит и остановит, а просто чтобы не нарушать тишину окружающего мира.
        - Кто там?! - нарочито громко спросил я непонятно у кого, потому что никого ведь и не было. Эхо, откликнувшееся моему голосу, было столь слабым и даже каким-то беззащитным, что у меня похолодела душа. В этом городе всегда было шумно, опасно, дико, страшно, но никогда - так безысходно…
        Да и был ли город вообще? Прямо на моих глазах площадь начала зыбко покачиваться, дома двоились, стены росли или, наоборот, уходили под мостовую, башни и шпили рассыпались тускнеющими блёстками, превращаясь в неостановимый хаос, ни на секунду не замедляющий движения.
        Передо мной разворачивались пустые степи, их сменяли невидимые города, высоченные здания с тысячами окон распадались в пыль, на их месте вздымались морские волны, а когда вода отступала, то поднимались острые вулканические горы, которые порастали лесом, полным чудовищных животных громадных размеров, похожих на драконов или летающих змей, вдруг скрывающихся в страшной вспышке пламени, постепенно угасающего во мраке и вековом пепле, - калейдоскоп образов не останавливался ни на минуту…
        Я успел шмыгнуть обратно, когда меня уже почти мутило от этой сумасшедшей немой свистопляски. Поднялся наверх, сунул голову под кран и с мокрыми волосами вернулся к волшебной книге. На всех шести квадратах вместо показа разных частей города была одна и та же картина - высокая фигура в чёрном плаще с капюшоном и сияющей косой на плече. Смерть?!!
        - Уф… Слава тебе, Господи, а я-то уж думал, что там такое страшное, - облегчённо выдохнул я, подвигая поближе бархатную грушу, с помощью которой и положено говорить через динамики. - Чего надо, бабушка?
        - За тобой пришла, - громогласно разнеслось на всю площадь.
        - Так я занят. Давай в другой раз.
        - Открывай, от Смерти не спрячешься.
        Кто бы спорил… Я хладнокровно протянул руку и опустил вниз рычаг. Волна пламени накрыла фигуру с головой. Когда огонь стих, перед воротами валялось лишь недоплавленное лезвие косы, от самой Смерти не осталось и пепла. Если, конечно, это была она…
        - А это не она, точно не она, - сам себе ответил я, опять ложась на диванчик и закидывая ноги выше головы. - Настоящую смерть не прогонишь, не убьёшь, да и до переговоров с клиентом она унижаться не будет. Значит, кто-то решил надо мной пошутить. Узнаю, так голым в Африку пущу и выйду на сафари с пистолетом, заряженным крупной солью…
        Но это всё шутки шутками, на деле тот, кто подослал ко мне сие говорящее чучело с косой, совершенно не знал казачьей психологии. Нас нельзя запросто запугать традиционным видением смерти, мы на этих старух с лысыми черепами и сельскохозяйственным орудием труда на плече иначе как с улыбкой не реагируем. Насмотрелись за все войны да походы, ещё с младых ногтей…
        Нет, ну в самом деле, казака ведь с младенчества готовят к смерти, с двух лет дают играть батькиной нагайкой, с трёх лет сажают на коня, семилетние босоногие хлопцы сами степных жеребцов объезжают, а с девяти лет дед начинает рубке учить. Сначала воду тонкой струйкой пустит, и руби так, чтоб брызг не было, - это на правильность нанесения угла удара. Потом на лозе - тут уже на скорость, кто больше наваляет. Дальше к Дону, на отмели камыш сечь, тут и сила, и мощь, и точность глаза нужны, а к пятнадцати годам молодой казак и невесту под венец вести должен.
        И на то ему самое время, не будет зазря по девкам шариться, а коли война, так хоть детишек в доме оставить успеет. Сам же - на коня, саблю на бедро, пику в руку, ружьё за плечи и с атаманом да друзьями-станичниками под удалую песню в дальний путь - давай бог победу!
        Вернутся не все, на то войну и стервой зовут, но смерти мы всё одно не боимся, смысла и разумности в том нету. Да и саму смерть казаки видят иначе - грозная она, кровавая, некрасивая и совсем не героическая. Хоть царь-батюшка и даровал своей Атаманской сотне в качестве гимна марш Мендельсона, под который нормальные люди тока женятся (ну вроде как выразился романтически, мол, «донцы идут на смерть, как на свадьбу!»), однако мнения самих казаков не спросил, естественно, даровал гимн, и всё! Обязаны играть по государеву капризу! Только в нашем видении всё одно смерть не невеста…
        Видимо, с этими антимонархическими мыслями я и придремал, потому как резко вскочил от негромкого гула белого ящика, из пасти которого вдруг выполз лист бумаги. Я протянул руку и… с недоумением прочёл:
«Любимка, у меня проблемы! Тут не конференция, тут бред контуженый - эти козлы большинством проголосовали за равноправие нетрадиционных форм жизни и традиционных на уровне эксперимента. Короче, бросай Оборотный город и беги, пока можешь!»
        Это что такое? Это в каком смысле «беги»? Я, как всякий нормальный мужчина, чётко выделил для себя два наиболее важных момента: Катенька в опасности, и мне надо бежать. Первое требовало от меня подвига по спасению любимой, второе - предательства и трусости по отношению ко всем горожанам. Что делать? Дилемма… Но поскольку это слово так любимо интеллигентами, а я, слава тебе господи, казак, то и думать особо было нечего, действовать надо!
        - Моня-а! Шлёма-а! - схватив чёрную грушу, заорал я, и крик моей души поднял на ноги едва ли не весь Оборотный город. И, к чести упырей, должен признать, что появились они перед Хозяйкиными воротами буквально минут через десять. А получив от меня приказ, ринулись исполнять с такой скоростью, что только пыль столбом взвилась на неметеной мостовой.
        Я по-быстрому навёл порядок в хате, лишний раз перепроверил пистолеты, снова наполнил миски адских псов, снял запор с ворот, вернулся наверх, протёр дедову саблю, начистил сапоги и открыл тот волшебный шкаф, в котором исчезла Катенька. На первый взгляд ничего особенного в нём не было, только рядок кнопок с правой руки. А если точнее, то всего шесть: чёрная, белая, красная, зелёная, жёлтая и синяя. Под ними ничего не написано, ни циферки, ни буквы, гадай как хочешь. Ладно, разберёмся. Я ещё успел напоследок посмотреть в волшебную книгу, убедиться, что в принципе ничего чрезмерно беззаконного в городе не происходит.
        Ну так, кого-то ели за два квартала, да у самой крепостной стены три молоденькие ведьмы боролись в луже без ничего под сладострастными взглядами вампиров с соседнего балкона. В принципе ненаказуемо, пусть тешатся, нечисть она и есть, какие у них ещё развлечения, окромя низменных… Потом был доклад от охранника из-под арки:
        - Иловайский, тут к тебе пришли. Пропустить?
        - Немедленно! - рявкнул я.
        - И чё, даже не пальнуть ни разу? Это не по уставу…
        - Я те пальну! - побледнел я, но уже через полминуты тот же виноватый голос доложил:
        - Энтот старик мне ружейный ствол рогом бараньим загнул! Ты того, хорунжий, предупреждал бы хоть, а? Как теперь отчитываться буду на складе…
        - Но в рыло не дал? Вот и радуйся!
        - Лучше б в рыло… - тяжело вздохнул бес, отключая связь.
        Это он кокетничал, если бы Прохор ещё и приложил кулаком мальца поперёк рогов, то докладывать мне было бы уже некому. А так уже через несколько минут я обнял моего старого денщика, быстро и коротко вводя его в курс дела.
        - Не тарахти, балабол! Стало быть, ты за Катериной своей разлюбезной на конференцию научную утечь хочешь, чтоб её от тамошних проблем избавить. А мне, выходит, тут за тебя посидеть, покараулить недолго. Ну а ежели ты не в один миг обернёшься? Сколько тя тут ждать-то? Я ж тоже по гроб жизни нечисть сторожить не нанимался…
        - Туда-сюда, да оглядеться, да Катю забрать, да назад вернуться, - прикинул я. - Думаю, часа за три управлюсь! Ну а нет… тогда и не жди. Упыри тебя назад проводят, а дядюшке уж объяснишь как-нибудь…
        - Дурень ты, хлопчик. - Прохор занёс было руку для подзатыльника, да передумал. - Ладно, дуй за своей судьбой, зря под пулей не стой, на рожон не лезь, но и помни про честь! Бери свою красавицу, целуй, куда понравится. Бабы все одним мазаны, да мы ими наказаны - где беда, где награда, но жить с ними надо…
        Он ещё раз осмотрел меня со всех сторон, убедился, что во всеоружии, и дал добро. Я напомнил Моне и Шлёме, честно дожидающимся у ворот, чтоб никуда не отходили, показал Прохору, как говорить в чёрную грушу и пускать пламя рычагом, а уж только после этого шагнул к шкафу. Перекрестился, закрыл дверцы изнутри и нажал на первую кнопку. Шкаф бросило вниз с такой скоростью, что у меня невольно подогнулись колени. Когда с трудом отнял палец от кнопки, шкаф встал. Я осторожно открыл двери. Лучше б я этого не делал…
        - Мать честная-а!
        Передо мной раскинулось широкое поле с огромнейшими папоротниками, в небе играло золотое солнце, а возвышаясь над растениями, медленно шествовали гигантские ящеры с длиннющими шеями, как в моих видениях. Они равнодушно смотрели на меня, пережёвывая траву, и вид у них был безобиднейший, как у коровы. Я чуть было не помахал им рукой, когда вдруг заметил шагах в десяти от себя высовывающуюся из кустов ужасающую драконью морду с огромными зубами! Кто это был, спрашивать и не у кого было, да и не хотелось. Я недолго думая нажал белую кнопку, и, видимо, очень вовремя - кошмарный зверь с диким рёвом ринулся в атаку, но дверцы шкафа захлопнулись как раз перед его смрадной пастью.
        Меня поволокло наверх, а потом так же резко остановило. На этот раз я был умнее и пальца далеко от кнопок не убирал, но попал совсем в другое место: небольшая комнатка, набитая ящиками, коробками, банками, бутылками да корзинками, ни дать ни взять обычный продуктовый склад. Видать, отсюда Катенька и черпает себе пропитание. Был искус выйти да стянуть бублик, но передумал, сейчас были дела поважнее. Я твёрдой рукой нажал на зелёную кнопку. Красную осознанно пропустил, судя по цвету, отправит ещё в пекло или на какой-нибудь пожар.
        Решение оказалось правильным, дверцы шкафа выпустили меня прямо в парадное незнакомого здания, из дверей которого был хорошо виден двухэтажный дом напротив с надписью над ажурными воротами: «Добро пожаловать, господа и дамы, на научную конференцию в Доме просвещения графа Витицкого». Вот теперь на душе полегчало, я попал правильно.
        - Здорово вечеряли, любезный. - Выйдя на шумную улицу, я огляделся и поймал за рукав первого же прохожего. - А что это за город будет?
        - Санкт-Петербург, - вытаращился на меня пойманный чиновник в шинели и суконной шапке. - Да ты откуда упал, варвар, что не знаешь?
        - Я-то с Дону, от села Калача, хорунжий Всевеликого войска донского Илья Иловайский, а…
        - А мне что за дело? - вырвался прохожий. - Чего пристал ещё?! Вот я на тебя городового позову!
        - Вежливый народ, - пробормотал я вслед убегающему.
        Вроде ничем и не обидел, только спросил, чего ж так сердиться? Ну, стало быть, я в самом Петербурге, столице государства Российского. Никогда здесь не был, а роскошное место, видать… Учитывая, что цель моего похода была совсем рядом, через улицу, вон руку протяни, я не отказал себе в удовольствии неспешно оглядеться.
        Имперский город впечатлял! Величественные здания с лепниной, кариатидами да атлантами под каждым балконом. Несущиеся пролётки с лихачами-извозчиками и тонконогими горделивыми лошадками, которые, казалось, летят над мостовой, скользя, как французские балерины, даже не касаясь земли хрустальными подковками.
        Украшенные орденами и лентами военные всех родов войск прогуливались с дамами под руку, да и с какими дамами! Прелестнейшая дочка нашего генерал-губернатора Воронцова в розовом им и в подмётки не годилась - тут же проплывали настоящие розовые облака из кринолинов, вуалей, газа, парчи и шёлка всех цветов! А миленькие личики с чуть капризными губками были столь схожи с ангельскими, что казалось, и сам рай где-то тут - между Дворцовой площадью и Фонтанкой.
        Северная погода ещё баловала редким теплом, небо грозно собирало тучи, но лучи солнышка золотили их изнутри, прорубая себе путь и падая на городские проспекты, словно сияющие мечи самих архангелов. Воздух был свеж и пах солью, смолёной пенькой, ароматами французской выпечки, финского мёда и неуловимым ощущением лёгкого безумства. В этом городе всё казалось возможным, и потому здесь так легко было сойти с ума… Но я-то прибыл по делу. Чем же вы тут занимаетесь, учёные дамы и господа?
        У самых ворот меня никто не задерживал, а вот на пороге дома, преграждая дорогу, сдвинули широкие плечи два артиллерийских офицера при эполетах и уставных саблях. Наклеенные усы величественно закручены вверх, глаза горят стальным блеском, а ледяным самомнением хоть волков в лесу морозь.
        - Куда прёшь, военный чин?
        - Это, я так понимаю, у вас вместо «здорово дневали»?
        - Тебя спрашивают, куда прёшь, рядовой? - Парни повысили голос, а один даже взялся за позолоченную рукоять клинка. - Пошёл вон, здесь только по приглашениям от академии или личной бумаге государя императора!
        - Да мне всего на одну минуточку и надо, - взмолился я. - Коли внутрь пройти не по чину, так окажите содействие, позовите сюда девицу Катерину из Оборотного города.
        - Какая такая девица? Дочь князя Салтыкова или племянница Шуваловых? А может, графа-обермейстера Вяземского младшая, дак ей ещё и двенадцати нет… Какова хоть по фамилии?
        - Не помню, - притух я.
        Офицеры снисходительно хмыкнули, переглядываясь, как две головы Цербера в поисках третьей.
        - Ну, она красивая феерически, вся из себя сама кареокая, - пустился на пальцах объяснять я, потому как фамилию спросить ни разу не удосужился. - Волосы тёмные волнами вьются, талия есть, а ещё это… грудь. Вот та-кая-а!
        - На себе не показывай, - громко хохотнули артиллеристы, и тот, что пониже, толкнул меня в плечо. - Иди отсюда, озабоченный, пока взашей не спустили. Сюда вашему брату ходу нет.
        - Но ведь написано же: «Научная конференция. Хорунжим запрета не чинить»?! - Я возмущённо ткнул пальцем в вывеску над их головами.
        Офицеры одновременно посмотрели вверх. А зря… Один взмах обеих рук, словно бы при ловле мухи, и блестящие дворяне треснулись лбами так, что даже треуголки не спасли.
        Да, хлопцы, второй раз я бы даже Моню со Шлёмой на этом деле не подловил, а тут… вроде бы образованные люди, должны хоть в чём-то разбираться. Я осторожно поддержал два бессознательных тела, усадил их отдыхать на порожке, поправил треуголки посимпатичнее, плюнул и прилепил высокому отпавшие усы, а уж потом и толкнулся в парадную дверь. Через пять - десять минут парни придут в себя, ну а нам покуда надо поразведать, кто у нас в теремочке живёт?
        Внутрь входил осторожно, потому как слишком неправильным до этого было всё вокруг. Мы, казаки, конечно, народ простой, но это не значит, что мне за всю свою жизнь ни разу не пришлось побывать в барском доме. Был, и не раз. Так вот там всё по-иному, образ жизни совсем другой, если вы меня понимаете, люди кругом, челядь всякая, шум, музыка, беготня, разговоры, суматоха!
        А тут слишком тихо, мертвенно, чрезмерно торжественно и даже офицеры артиллерийские на входе выглядят словно ряженые из итальянской оперы. По какому уставу их сюда, вообще, вместо швейцаров поставили? Одежда без единого пятнышка, сапоги как только со склада, ни пылинки, ни царапинки, сами гладко выбриты, да запах незнакомый (и царские офицеры себя не духами поливают, но скорее водкой, а от этих какими-то цитрусовыми неслабо ароматизировало). И говорят наигранно, так, словно их в дурной шпионской школе готовили…
        То есть не наши это люди, но и не нежить, кстати. Нечистую силу я бы на раз углядел. Как вот сейчас, к примеру. По длинному коридору, украшенному гобеленами, картинами, горящими канделябрами, с лепными потолками прямиком ковровой дорожкой чинно следовал мне навстречу невысокий лакей в синем платье и белом парике. Он пристукнул об пол большой тростью, и его вышколенно-вежливое лицо расплылось в широкой улыбке.
        - Как прикажете доложить о вас, сударь?
        - Да вот так, для начала прикажу положить трезубец, опуститься на колени, руки за голову и молиться молча, - так же широко улыбнулся я, поднимая воронёный ствол пистолета на уровень его пятачка. - Один раз вякнешь, и лови серебряную пулю меж рогов!
        - Безобразие? - подчиняясь моему диктату, скорее уточнил, чем резюмировал высокий бугаеобразный чёрт в едва ли не трескающейся на его плечах лакейской ливрее. - Тут частная вечеринка, ведьмакам и характерникам вход заказан.
        - А я ненадолго. Мне бы с Хозяйкой из Оборотного переговорить, и уйду.
        - Неужто сам Иловайский честь оказал? - сложив в уме два и два, уважительно выдохнул нечистый. - Ну тогда что ж, у меня тоже семья и дети, я на геройскую смерть за-ради науки не подписывался. До залы сопровожу. Хозяйке на ушко представлю. А вот сумеешь ли ты выбраться, хорунжий, так это…
        - Не твоя печаль, - удовлетворённо подтвердил я. - Веди давай.
        - Отчего же не провести, - усмехнулся он, поднял трезубец, замаскированный под жезл, и кивком рогов указал на дальнюю дверь в коридоре. - Там она, научная конференция, там ты многих знакомых увидишь. Только не шуми сильно, интеллектуалы же сплошь, не любят они, когда докладчиков перебивают. Хотя с двух пистолетов многих не перебьёшь…
        - Мне бы только с Катенькой переговорить, - напомнил я. - Убедиться, что она в порядке, что ничего ей здесь не угрожает, и всё, до дому до хаты. Ты, главное дело, проводи, а про то, что как я отвернусь, так ты мне подножку подставишь да канделябром сверху - и думать забудь!
        - Ужели так заметно?
        - Примерно как если бы прямым текстом, большими буквами, поперёк хари киноварью написано. Не искушай, нечисть поганая, заряжено же…
        - Прозрел, виноват, осознал, больше дурью не маюсь.
        Вот в такой задушевнейшей беседе мы практически дошли до большой, переполненной народом залы, но внутрь спешить не стали. Подслушивать лучше у дверей…
        В полутёмном помещении, благородно освещенном толстыми красными свечами, на высоких креслах, как в театре, сидело спинами к нам самое изысканное столичное общество. Я осторожно любовался в приоткрытую дверную щёлку на прекрасных дам в роскошных платьях с открытыми плечами, на их великолепных кавалеров, военных в новеньких мундирах и штатских в дорогих фраках, залитых золотом и сияющих наградами. Столь блестящее общество я видел впервые…
        Все они с воодушевлением слушали вещающего с небольшой сцены высокого человека в обычном партикулярном платье, но с голубой лентой через плечо, с вытянутым козлиным лицом и редеющими желтоватыми волосами, длинными прядями спадающими ему на плечи. Ещё один тип чудасовского поэта-интеллигента-негодяя, но если о самом учителе губернаторских дочек я давно ничего не слышал, то этот умник выступал весьма громко:
        - В связи с вышеперечисленным (я повторюсь, мне нетрудно) мы, как цивилизованное общество, не имеем морального права ограничивать суверенные аспекты духовного роста ничьей личности ни в бытовом, ни в социальном, ни в политическом и уж тем более ни в культурологическом плане. Долой вековое противостояние нетрадиционных форм жизни, а я уверен, что речь идёт именно о таковых, ибо условное деление энергий и сил на «светлые и тёмные» является не просто неполиткорректным, но, более того, чудовищно преступным по определению! Дальше так продолжаться не может, либо мы выйдем в новый мир грядущего прогресса духа с единым и обновлённым законодательством, учитывающим общие интересы всех и вся, либо ещё один период нашей общей истории будет вновь залит кровью. Сколько можно крови, господа?
        - О чём это он? - шёпотом спросил я.
        Чёрт-лакей в ухмылке показал впечатляющие клыки:
        - Мы тут мелкие сошки, но вроде как второй день о перемирии договариваются.
        - С турками?
        - С придурками! Тьфу ты, скажет же такое… Нет, казак, они хотят такой закон протащить, чтоб нечисть людей не трогала.
        - А зайцы морковку не ели?
        - Вот именно, - понимающе кивнул чёрт.
        Мы стали слушать дальше…
        - В конце концов, само разделение великих проявлений космического или вселенского разума на условно «чистые» и «нечистые» по определению не может считаться даже более-менее логичным. Ведьма, убившая священника, - грешна! А что же священник, приговоривший ведьму к сожжению?! Виновен вдвойне и втройне! Ведь, обрекая её на муки, он совершает пассивное убийство, презирая заповедь своего Бога, то есть лишая жизни беззащитную женщину под прикрытием некоего безнравственного и устаревшего закона или, честнее сказать, беззакония, он убивает её смертью свою собственную душу! Но это метафизика, реальность куда страшнее. - Оратор откашлялся, хлебнул водички из стакана на столике и продолжил: - Меньшее зло
«жизнь ведьмы» привело к многократно большему злу - «смерти ведьмы»! Как известно, праведно мстящая нечисть возобновляет свои ряды гораздо быстрее, ибо даже человеку вполне по силам перейти на сторону так называемого зла, став «нечистым». Избавившись от одного, двух, трёх колдунов, мы одновременно провоцируем появление на освобождённой территории десятка им подобных! Пусть фигурально, но к чему это приводит всех нас? Какой вал безумства рано или поздно захлестнёт человечество? Вопрос уже не стоит, мы или они. Вопрос в ином: что такое мы - без них?! Ничто, господа, фикция, самообман, иллюзорная яма в пространстве, вырытая нашими же закоснелыми принципами…
        - Больной? - всё так же тихо спросил я.
        - Хуже, - сочувственно вздохнул чёрт. - Фанатик. Такое не лечится.
        Я помотал головой и попробовал пристальней вглядеться в аплодирующие ряды. Странно, что я не заметил этого раньше, но не все лица, присутствующие на этой конференции, были людьми. Магическим зрением я чётко видел у многих рога, шипы на плечах, когтистые лапы и хищно подрагивающие хвосты. Нечисть и не пыталась так уж маскироваться, ей этого не требовалось, её некому было узнавать. Так что же тут происходит?
        Обладающие каким-то непонятным мне, извращённым складом ума, некие учёные индивидуумы решили не просто изучить её как вид, а ещё и найти пути честного и рассудительного сосуществования на земле! Но на какие же уступки будут вынуждены пойти остальные люди и чем заплатить за это призрачное «равноправие»? Могут ли человек и нечисть быть судимы единым законом? Да и каким оно может быть - иллюзорное равенство убийцы и жертвы? Я почувствовал, что ум едет за разум, мозги скрипят от перенапряжения, из-под папахи повалила струйка пара, и даже рогатый лакей вовремя понял, что ситуацию надо срочно разрядить.
        - Хорунжий, ты это, не кипятись. Может, покуда они там треплются, мы с тобой по рюмочке? Перерыв ещё минут через тридцать, тогда и увидишь свою Хозяйку.
        Ну, в сущности, а почему бы и нет? Чёрт выглядел достаточно болтливым, видать, его волосатую грудь и впрямь распирало от сознания, что он будет пить с самим Иловайским. Хотя вот мне лично никакая гордость от подобной популярности у нечистой силы настроения не прибавляла. Я ж их подлую братию на зубок изучил, им ни минуты верить нельзя - одной рукой здоровайся, из другой пистолет не выпускай. Чуток расслабился, и всё, ты труп, а он сыт!
        Не потому что они такие очень уж злые, просто ты показал себя слишком уж глупым. Мы же в свою очередь едим тех, кто тупее нас - баранов, бычков, курей, а рыба, говорят, так и вовсе без мозгов. Всё чин чином, у нечисти те же принципы. На умных или опасных бросается редко, а вот слабых или глупых жрёт без всякой совести. Вот поэтому я даже к этому дружески услужливому чёрту в ливрее лишний раз спиной не оборачивался. Он сопроводил меня в какую-то подсобную каморку, усадил на табурет, достал из шкафчика початый штоф водки да тарелочку с одним солёным огурцом.
        - Стопочки тоже имеются, щас тряпочкой протру. Водка не палёная, зазря травить не буду. - Он быстро разлил по три булька, мы выпили не чокаясь. Он не сводил глаз с моих пистолетов, я же следил за его руками. Огурец так же честно уполовинили на двоих.
        - И что, любезный, часто у вас тут такие научные конференции?
        - Да раз-два в год, почитай, на разные темы собираются. Раньше всё чаще с иноземцами были, их сам государь жалует, хотя, чем занимаются, никто не ведает. Были и те, что Брюсову книгу искали да ради того требовали Сухареву башню разобрать. А были и наши, коим библиотека Ивана Грозного покоя не давала. Эти совсем плохо кончили…
        - Что же так? - Я плеснул лакею ещё, но свою стопку твёрдо прикрыл рукой - на голодный желудок довольно будет.
        Чёрт выпил, занюхал рукавом и, поморщившись, продолжил:
        - Нашли, говорят, они одно место в подвалах Александровой слободы, с сундуками старинными, железом ржавым обитыми. Да только вниз спустились, а вот наверх не вышли… Люди дворовые крики странные слышали, рычание да звук такой, будто кто кости зубами перемалывает. Когда охрана их на другой день туда с фонарями заглянуть осмелилась, ни одного сундука с книгами уже и не было вовсе. Как и учёных тех. Только кровь запёкшаяся на стенах да на полу, а в углу отрезанная собачья голова, мёртвая, и метла рядом… Страшное дело… Более никто не пошёл, и вход в те подвалы в тот же день засыпали!
        - Опричники с того света вернулись?
        - Да кто их знает, ещё налей…
        - Не развезёт?
        - Не твоя забота, хорунжий!
        - И то верно…
        - А год назад они тут дух старцев чухонских вызывали, - продолжал бодро делиться чёрт, и голодный блеск в его пылающих глазах нравился мне всё меньше и меньше. - Все трое не пришли, но один заявился, тот, что самый наиточнейший день указал, когда Санкт-Петербургу под воду уйти! Трёх царей православных в невской земле схоронили, звезда-комета тысяча восемьсот двенадцатого года уже над Россией прошла, так теперь сам считай, сколько осталось. Один только знал, как из третьего тысячелетия от Рождества Христова нам двенадцатый год обратной бедой обернётся, вот тут уж и всем нам настанет полное…
        На самой драматической паузе он кинулся вперёд, выхватил у меня из-за пояса один пистолет, радостно взвёл курок и с маху словил пустой бутылкой меж рогов!
        Толстый зелёный штоф разлетелся вдребезги, а сам диверсант рухнул вместе с табуреткой, задрав к потолку нечищеные копыта. Я встал, спокойно вернул себе оружие и даже помахал ему пустой тарелкой над пятачком, для освежения. Вроде дышит. Обид, разумеется, не было, нечисть, она всегда так, чего уж на неё лишние грехи вешать. Отлежится, опять пойдёт мирно лакейничать, а вот судя по далёкому шуму разговоров и женскому смеху - докладчик взял перерыв, значит, теперь мне можно попытаться отыскать в толпе свою любимую кареглазку…
        Не знаю, уж чего эти учёные умы здесь понапридумывали, но раз Катенька писала, что у неё проблемы, стало быть, моё место тут, рядом с ней, с саблей в руке, а не в Оборотном городе перед мониторами на голых ведьмочек с помелом любоваться!
        Я мягко выскользнул из каморки, и первоначально мне вполне даже удалось раствориться в толпе, дамы на мой скромный мундир внимания не обращали, а господам-офицерам мои эполеты и тем паче не были интересны. Нечисть, конечно, отметила меня сразу, я тут для них заклятый враг номер один, но, кроме подозрительных взглядов да перешёптываний за спиной, на выяснение личности с проверкой документов подходить не решались. Оно и правильно, судя по всему, я тут был единственный вооружённый человек, то есть вполне способный оказать сопротивление. А этого нечистая сила терпеть не может…
        Катю я нашёл не сразу. Она оказалась в компании того длинного типа с жёлтыми волосами, он стоял в центре залы, шумно дискутируя с группой единомышленников, и его левая рука преспокойно обнимала за талию Хозяйку Оборотного города. Сделать мне больнее было просто невозможно…
        Сердце ёкнуло, ноги подкосились, сияющие люстры поплыли, радостные лица слились в одно безобразное пятно, дивная музыка показалась дьявольским наваждением, и я, наверное, даже упал бы, если бы кто-то твёрдо и уверенно не поддержал меня под локоть. Обернувшись сказать спасибо, я едва не подавился словами благодарности - меня поддерживала рыжая ведьма Фифи…
        - Кого я вижу, кто к нам пожаловал! Господа, позвольте представить всем нашего неожиданного гостя. О нём многие слышали, кое-кто даже хотел бы познакомиться поближе, но этот герой так удачлив и так неуловим… Поприветствуем хорунжего Всевеликого войска донского, самого Илью Иловайского!
        - Характерник… - изумлённо пронеслось среди гостей.
        Я молча кивнул. Не то чтобы был так уж невежлив, но просто прекрасно понимал, что если скажу всем «здорово дневали!», то очень маловероятно, что мне хоть кто-то ответит «слава богу!». Зато Катенька мигом обернула ко мне испуганный взгляд, но тут же сникла как птичка, которая и шагу не может ступить из клетки. Фифи, хищно улыбаясь окружающим и всё так же цепко держа меня, с едва заметной хромотой подошла к высокомерно поскучневшему докладчику:
        - Месье Жарковский, а вот перед вами и конкретный пример того, почему ваша выстраданная теория единства добра и зла не может быть реализована в Российской империи. Пока среди людей водятся такие вот характерники…
        - Это ходячий анахронизм. - Жарковский с недоброй улыбкой протянул мне руку. - Я наслышан о вас. Мне очень жаль…
        - Чего жаль? - не понял я, принимая его рукопожатие, но не сводя глаз с грустной Катеньки.
        - Вас, разумеется, - усмехнулся он, демонстративно вытирая руку о полы штатского камзола. - Ваше время ушло. Растворилось в веках ещё до полного формирования Запорожской Сечи. Скажите, каково это, Иловайский? Вам, наверное, тяжело быть последним?
        - Оставьте его в покое! - Катя вывернулась из объятий докладчика, попыталась оттолкнуть от меня рыжую ведьму и обратилась ко мне: - Ты чё пришёл? Тебя звали? Я тебя как человека просила, посиди, подежурь, а ты…
        - Но, любимая…
        - Да меня уволят из-за твоей любви!
        - Катюха, оставь парня, какой смысл на него орать, он всё равно не в теме. - Жарковский вновь попробовал было обнять её за плечи, но, столкнувшись с моим взглядом, вовремя убрал руку.
        - Что ж, хорунжий, на пять минут я тоже оставлю тебя с Хозяйкой, но не дольше. - Фифи показала острые зубки и отпустила мой рукав.
        Мы с Катенькой отошли в угол, она, прижав меня к стене грудью, сначала грозно пыхтела, словно бы не зная, с чего начать, а потом вдруг тихо, по-девчоночьи расплакалась:
        - Ты дурак? Совсем дурак или как? Мне и так тут… а он ещё… Дурак, дурак, дурак!
        - Этот чиновник тебе нравится?
        - Жарковский, что ли?! Он со мной с одного курса, жуткое хамло и косит под эстета! А ты дурак… два раза дурак… Тебя мне только тут для полного счастья не хватало!
        - Сама же написала, что у тебя проблемы.
        - Дура была! Поторопилась. А ты и рад стараться?! Припёрся же…
        - Вот и поговорили, - буркнул я и, ни на кого не обращая внимания, обнял её, прижимая к своей груди.
        Грозная Хозяйка в простеньком платьице поливала меня слезами, сбивчиво что-то бормоча. Всю суть проблемы я, конечно, не уловил, но и без подробностей было ясно
        - Оборотный город в беде.
        - В прошлом году наши одобрили доклад этого зануды и проголосовали «за»! И, начиная с сегодняшней, на все научные конференции, симпозиумы и встречи теперь будут приглашать нечисть уже не как образец для изучения, а как полноправных партнёров. Представляешь?! Они получат право защиты, адвокатов, собственную полицию, органы контроля и непредвзятый суд присяжных. Причём набранный из своей же братии!
        - Ну так… демократия?
        - Демократия, с заботливо вычеркнутыми лишними «рь» в нужном месте, - горячо всхлипнула Катерина. - Но мне оно по… нижнюю чакру, если б все их шоу проходили, как раньше, в Питере, Москве, Киеве или Казани, так нет! Вон та рыжая хромая сука подала заявку на мой Оборотный город. Она гарантирует туда безопасные экскурсии студентов, проведение свадебных обрядов, оригинальное сафари на кладбище, культурно-развлекательную программу и ресторанный бизнес! И ей поверили, просят бизнес-план и готовы ставить проект на финансирование. Ты сечёшь, чем это кончится?
        Ну, тут особого ума не надо… Если толпа экзальтированных невооружённых людей отправится на гулянку прямиком в мир голодной нечисти, то на месяц там действительно будет праздник. Павлушечка расширит ассортимент мясной лавки, Вдовец увеличит продажу пирогов с человечиной, вампиры сделают солидный запас крови, колдуны затарятся на год вперёд черепами, ногтями и волосами для своих чёрных ритуалов, а прочие как минимум наедятся от души. Ни один посетитель живьём оттуда не выйдет, а весь город уже под суд не отдашь. Когда виноваты все, значит, виноватых нет. Тем более если что, так и судить их будет их же нечистый суд! И вот кому такая шибко «высоконаучная» хрень могла взбрести в голову?!
        - Дамы и господа! Перерыв окончен! Месье Жарковский в форме цивилизованного диспута готов ответить на все ваши вопросы.
        Докладчик бодро взбежал на трибуну, снисходительно оглядел рассаживающиеся ряды и с ходу заявил:
        - Мне нужен оппонент!
        - Что вы, право? С вами интеллектом мериться - себя дураком выставлять, - подобострастно выкрикнул кто-то из зала.
        - Спасибо, я в курсе, что я прав, но тем не менее… Смелее, вы ведь все учёные люди. Однако я готов выслушать и представителей так называемой «нечисти». Хотя толерантнее было бы назвать их всё-таки «собеседники». Красивое русское слово, без лишней вычурности, не правда ли?
        - Щас я этому козлу всё скажу, - неожиданно вспыхнула Катенька, отрываясь от меня.
        - Платок есть? Не могу выйти на сцену с распухшим носом…
        - А пусть Иловайский выйдет! - неожиданно звонко выкрикнула из другого конца залы ведьма Зайцева. - Он характерник, а значит, убийца. К кому же, как не к таким, как он, должен быть строг новый закон единства и равноправия? Или казаки по-прежнему будут убивать нас безнаказанно, руководствуясь лишь собственными пристрастиями, а нам не давая даже шанса исправиться или хотя бы объясниться?!
        Под недоуменный ропот зала Жарковский приветственно сделал мне ручкой:
        - Прошу вас, Иловайский, к барьеру!
        Ха, гусь лапчатый с мордой крапчатой… У барьера, с дуэльными пистолетами, ты бы против меня и полминуты не выстоял, на ходу подумал я, широкими шагами продвигаясь к импровизированной трибуне. В спину раздавались смешки и фырканья, чувствовалось, что казакам здесь почему-то не рады. Но мне они все тоже с повальной любовью ни в какой позе не упёрлись, я ведь только ради Кати здесь нахожусь и обидеть её никому не позволю, ни оборзевшей нечисти, ни зарвавшейся учёной братии.
        - Итак, в вашем лице мы имеем так называемого характерника - непримиримого борца с нечистью. Так вот, побойтесь Бога, Иловайский, откажитесь!
        - От чего? - смутился я, потому что все присутствующие ободряюще зааплодировали.
        - От всего! Откажитесь от характерничества - на деле вы никто и ничего не умеете. Откажитесь от борьбы с нечистой силой - вы ничего и в этом не понимаете, вас никто не учил, вы и близко не осознаёте, в сколь тонкие материи грубо лезете вашей казачьей пикой, нарушая веками устоявшиеся традиции быта и опыта нашего сосуществования. В будущем вам нет места, вы в курсе? В нём есть мы - учёные люди, и они - прогрессивная нечисть. А характерникам там места нет. Как и всему казачеству в целом. Вы - соринка, мусор, устаревший элемент, дестабилизирующий анахронизм. Могу повторить это дважды, если так вам будет легче для понимания. Откажитесь, побойтесь Бога!
        - С чего же это мне, православному казаку, Господа Бога бояться?
        - Вот откажитесь и не бойтесь! - под ещё более бурные аплодисменты закончил Жарковский и картинно раскланялся.
        Присутствующие кричали ему «браво», дамы посылали воздушные поцелуи, и даже единственный человек, который здесь относился ко мне с симпатией… милая моя Катенька, сложив руки под дивной грудью, отвернулась к стене, досадуя на весь белый свет и на меня в том числе. Неужто она думает, что я испугался или мне сказать нечего?! Всё не так, звёздочка моя ясноокая, всё не так…
        - Я не могу ответить вам в вашей манере… - начал было я под свист и топанье присутствующих.
        - Отвечайте, как умеете, господин станичник, - смилостивился докладчик, давясь от смеха и жестами умоляя зал примолкнуть. - Я готов перевести вашу простонародную фольклорную речь на общедоступный человеческий язык! Итак?
        Я одним движением выхватил пистолет, взвёл курок и тщательно прицелился Жарковскому в лоб. Шум в зале стих мгновенно.
        - Глупая шутка, - побледнел оратор, - скорость пули этого допотопного самопала не гарантирует, что вы попадёте хотя бы…
        - Он с тридцати шагов свечке фитиль срезает, - громко высморкавшись в кружевной платочек, объявила Катерина. - Ты чё хотел сказать, Илюха? Говори по-быстрому, стреляй его, и пошли домой. Ну хочешь, не всего стреляй, а так же только в фитиль…
        - Люди добрые, - вежливо начал я, - мне тут показалось, что вы все за какой-то новый мир. Чистый, светлый, радужный, единый для всех, но почему-то без казаков. Вроде как это мы повинны в том, что нечистая сила у простого народа кровь пьёт…
        - Именно так, это вы виноваты! - не сдержалась какая-то возрастная рыхлая дамочка, с короткой стрижкой, похожая на кастрюлю в розовых кружевах. - Вы бы их не трогали, и они бы в наш мир не лезли! Не надо провоцировать нечисть ответными мерами, надо быть умнее и толерантней!
        - Они людей жрут, - не сводя прицела, напомнил я.
        - И что?! - чувствуя поддержку, попытался продолжить Жарковский. - Вы же едите мясо животных? Вот и для них человек - это всего лишь естественная добыча, нельзя же убивать волка только за то, что он волк! Нам всем надо объединиться с ними, выбрать представителей и делегатов, собрать организационные комитеты, выставить региональных чиновников с обеих сторон на местах и решать каждый возникший вопрос коллегиально, объединённым, честным и равноправным законодательным актом, постепенно приводя условно называемую «нечисть» к уравниванию в правах на питание со всем человечеством! Они не должны голодать, и тогда смерть некой людской единицы будет понятна всем и оправдана каждым. В конце концов, как учёные, будем откровенны: человеческого сора в России ещё не на один век хватит…
        В зале опять раздались ободряющие аплодисменты с умилительными криками:
«Наконец-то хоть кто-то сказал правду!»
        - А ваш характерничий самосуд вновь и вновь швыряет все наши прогрессивные планы в варварское Средневековье!
        - Неужели я один мешаю всему прогрессу?
        - Да! - теперь уже поднялись двое возрастных мужчин в платье титулярного советника. - Пока такие типы, как вы, будут разгонять нечисть нагайками, мы не сможем даже толком изучить её. Нельзя ставить препоны эволюции и науке! Вы, казаки, - вечный тормоз интеллигентному просвещению России и ближних стран! Без вас мы бы давно…
        Я закусил нижнюю губу. Отвечать не хотелось. Не то чтоб слов не было, но смысла ноль: им сейчас хоть кол на голове теши, хоть плюй в глаза - всё божья роса! Опустив руку с зажатым тульским пистолетом, я грустно улыбнулся Катеньке и просто ушёл со сцены. Под визг и аплодисменты победивший Жарковский презрительно свистел мне вслед, а я встал перед ней и пробормотал:
        - Прости, любимая, не умею я с дураками спорить. В Бога они не веруют, поэтому и стыда не знают. Пойдём отсюда.
        - Куда?
        - Подальше. У меня нехорошее предчувствие, очень нехорошее…
        Теперь к нам обернулись все. Недоуменные лица нарядной учёной братии осуждающе косились на Катерину. Но она лишь гордо подцепила меня под локоток, презрительным взглядом окинув всё благородное собрание, высоко вскинула голову и…
        - Никуда она отсюда не уйдёт, - вдруг хрипло прорычала рыжая ведьма. - Хозяйку судить будут. Она в Оборотный город живого человека пустила, все законы нарушила, и даже сюда ему дорогу указала! А вдруг хорунжий всех нас предаст, в Святейший синод сообщит да целый полк казачий на конференцию натравит. Здесь же море крови будет!
        Толпа заволновалась.
        - Смотрите все! - Фифи задрала подол. - Я же к нему просто познакомиться подошла. Не укусила, зубы не показала, слова плохого не сказала, так он мне колено прострелил! До сих пор хромаю… Было такое, хорунжий, скажи честно, было?!
        Я молча кивнул. Оправдываться не собирался. Не поймут, да и честь не позволяет.
        - Уходите, Иловайский, - холодно приказал мне докладчик. - Вон из приличного общества! Вы не достойны здесь находиться.
        - А Хозяйку мы будем судить своим судом! - вновь крикнула Фифи, и Жарковский сурово подтвердил:
        - Вызовите охрану, пусть выведут казака. А мы все вместе подумаем, как быть с нашим научным консультантом из Оборотного. Думаю, все согласны?
        Все. Лес рук. Я один не согласен, но кому от этого сквозит?
        - Зачем же ему уходить, пусть посмотрит.
        - Увы, мадемуазель Фифи, есть определённые правила. Позовите же охрану, пусть его проводят.
        - А мы считаем иначе.
        По знаку ведьмы из публики поднялись несколько человек. Их личины, возможно, были хороши для очкастых кабинетных работников, но я-то отлично видел, кто они на самом деле. Трое плечистых кладбищенских вурдалаков, низкорослых, но с очень сильными руками. Два чистых вампира, стройных и невероятно быстрых в драке. Ещё две старые ведьмы из тех, что не загрызают, но душат жертву. Учёных, разумеется, втрое больше, но если дойдёт до реальной драки…
        - Я призываю всех к порядку! - грозно возвысил голос желтоволосый докладчик, и в этот момент двери наконец распахнулись и показалась охрана. Те самые артиллерийские офицеры. Вернее, только их оторванные головы, которые насмешливо покачивал в руках встретивший меня чёрт в лакейской ливрее. Истошный женский визг оборвался на самой высокой ноте, дама с короткой стрижкой упала в обморок, в зале кого-то резко стошнило…
        - Кто-то что-то хочет сказать? - медоточиво обернулась ведьма Фифи. - Мы все голодны, а охота на людей - наше естественное право. Вы только что подтвердили его прямо здесь! Пока нам вполне хватит этих двоих, если кто-нибудь ещё не хочет высказаться против. Нет? Как прекрасно, что мы понимаем друг друга, господа…
        Я выстрелил быстрее, чем осознал, что делаю. Катерина присела под моей рукой, вытащив из декольте плоскую коробочку, бешено шепча что-то вроде: «Помогите! Пожалуйста! Кто там есть, предупредите кого можно! Мы с Иловайским… ой! Связь оборвалась…»
        В наступившей тишине под расходящийся пороховой дым было видно, как чёрт пошатнулся, удивлённо уставился на чёрную дыру у себя в груди, с изумлением покосился на меня и рухнул! Две головы выпали из его рук, словно страшные окровавленные шары, и, пачкая паркет, покатились между рядами кресел. В остекленевших глазах замерли удивление и упрёк…
        Мгновением позже поднялась дикая паника! Нечисть, уже ни в чём не скрывая себя, сбросила личины и кинулась рвать благородное собрание, кто-то кричал, кто-то молился, кто-то пытался взывать к миру и пониманию, но сопротивляться не рисковал никто! Я перекинул второй пистолет Катерине, выхватил саблю и, смахнув когти вместе с рукой аж до локтя ближайшему рьяному вурдалаку, занял оборону в углу.
        - Иловайский, это всё опять из-за тебя! - кричала Катенька, прячась у меня за левым плечом.
        - Мне уйти? - сухо предложил я.
        - Вот только брось меня, только попробуй, я тебе приснюсь!!!
        - Мы с вами, помогите! Остановите это! Они сошли с ума, они убивают… - К нам бросились те несчастные, что ещё сохранили хоть какие-то мозги.
        Я закрывал людей спиной, выкручивая клинком замысловатые бабочки да восьмёрки так, что внаглую кидаться на сияющий круг отточенной стали нечисть не решалась. Но оно им было не так уж и нужно, злобные твари с перемазанными кровью мордами уже рвали чьё-то упавшее тело. Докладчик Жарковский на четвереньках трясся под лёгким столиком с бумагами и отчётами, а рыжая ведьма Фифи демонически выла ему в ухо:
        - Вот видите, это всё хорунжий виноват! Он не дал нам всем возможность честно и открыто осудить Хозяйку. Из-за него представители нашей стороны вновь вынуждены убивать. Но убивать, защищаясь! Ведь все видят - это он виноват, это всё из-за хорунжего! Отдайте его на-а-ам!
        Однако её вопли вдруг привели к прямо противоположному результату: теперь уже все уцелевшие расцарапанные, окровавленные люди рванулись в мою сторону, как к единственному человеку, способному их защитить. Несчастные учёные сгрудились в углу, едва ли смея всхлипывать от ужаса пережитого, и я, прекрасно понимая, что один с таким количеством нечисти не справлюсь… просто воткнул саблю перед собой в пол.
        - Ты это типа чего, штучка с ручкой? Сдаёшься, и больше не играем?!
        - Помолчи, - попросил я Катеньку. - Просто верь мне. Я хочу попробовать…
        Хозяйка покраснела от обиды и уже подняла над головой пистолет, чтобы треснуть меня же по маковке, но невероятным усилием воли удержалась. Зажала рот свободной рукой и лишь глазами такого мне наобещала, что лучше и не представлять в красках. Я же молча опустился на одно колено, положил обе ладони на рукоять клинка и, прижавшись к ним лбом, отбросил от себя всё происходящее. Всю эту бойню, кровь тёплую, душный запах рваной плоти, тяжёлый рык упырей, перепуганное дыхание мужчин и женщин. Всё, нет этого, нет и не было…
        Взамен вдруг нежданно быстро пришла тишина, ощущение лёгкого ветра, припекающее плечи солнышко и ласкающий шум зелёных листьев. Безумно далёкий голос рыжей ведьмы, казалось, прорывался за тысячи вёрст:
        - Жарковский, сука, что происходит? Где характерник, где все?! Ты нам шкурой ответишь…
        - Не знаю! Я не знаю-у… откуда мне знать… Он вон та-а-ам стоял…
        - Там роща берёзовая! Откуда тут деревья в зале?!
        - Не знаю-у… отпусти меня-а… Я ничего не знаю, я учёный, а он колду-ун. Может, это всё массовая оптическая иллюзия-а?!
        - Он не колдун, он характерник, - хлестнув жертву когтями по лицу, зарычала ведьма. - Но будь по-твоему, Иловайский, ты превратил людей в деревья, а мы их просто сожжём!
        Быть может, ничего бы дальнейшего и не было, одна Фифи в наш угол лезть не рискнула, а простая нечисть ещё не догрызла кости, но я отвлёкся на её угрозы и на миг приоткрыл глаза. Всё тут же исчезло! Теперь они вновь видели нас, и мне оставалось только драться. Первого прыгнувшего вампира дедовский клинок располосовал едва ли не надвое! Кто следующий, смертники?
        Моя кареокая валькирия храбро выстрелила в Фифи, но не попала. Та залилась дебильным хохотом, Катя недолго думая запустила в неё разряженный пистолет и… вот тут попала! Тяжёлой рукоятью прямо в нос! Рыжая ведьма хрюкнула и брякнулась навзничь. Нечисть дружно кинулась на обходной манёвр, пытаясь взять нас с флангов, но тут весь дом потряс такой нечеловеческий рёв, что все присели! Все. Не вру. Даже я. Потому что и близко не предполагал, какое же животное может орать так, что огромная люстра качается?!
        Входные двери в залу просто вынесло, а в проёме показалась ужасающая морда того самого дракона, которого я видел в зарослях, путешествуя вверх-вниз в чудесном шкафу, просто нажав на кнопку. Но что удивительно, на спине у него крепко восседал мой старый денщик, цепко держась за гребень и охаживая зверя по бёдрам казачьей нагайкой…
        - Чего застрял, хлопчик? Ты ж не хвост собачий, ты сын казачий, поклонись господам, а вы - марш по домам! - По его кивку потерявшие было надежду учёные бросились на выход. - И ты иди, меня не жди. Я задержусь на хвилинку, покормлю животинку…
        Я даже не стал спрашивать, откуда он его взял и как умудрился объездить. Главное, что перепуганные учёные выбегали из страшного дома и, не оборачиваясь, уносились куда глаза глядят. Я вытолкнул Катерину в числе первых, пообещав, что сей же момент догоню. Ну… сразу же, как заберу Прохора (не подумал же он всерьёз, что я его одного там оставлю?). Но и старый казак тоже не ждал ни от кого подсказок…
        - Все утекли? - Он плюнул в сторону сгрудившейся нечисти, спрыгнул со зверя и дал дёру вместе со мной, закрывая двери снаружи брошенным лакейским жезлом. - Нехай те твари с этим птенчиком об эволюции потолкуют. Я хотел сперва большого заманить, да он в шкаф не помещался. Говорят же, не всякую моську засунешь в авоську! А этот молодой, глупый, этот прошёл…
        - А кто за порядком в Оборотном городе следит?
        - Да уж есть кому, не переживай, без надзора не бросил.
        Прохор взял свечку из ближайшего канделябра и подмигнул мне. Я отломил себе такую же, и мы пошли на выход, не прислушиваясь к предсмертным визгам в запертой зале, неспешно поджигая портьеры, занавеси, ковры, гобелены и всё, что попадалось по дороге. От этого змеиного гнезда и пепла остаться не должно! Ну а пожарные службы в Санкт-Петербурге всегда были на высоте, надеюсь, не дадут выгореть целому кварталу.
        Когда мы, плечом к плечу, забегали в парадное соседнего дома, из окон особняка уже виднелись густые клубы дыма. Где-то тревожно бил колокол, значит, городовые заметили опасность. Судьба запертого в зале звероящера, недобитой нечисти, рыжей ведьмы да шибко умного докладчика Жарковского мне лично была, как говорят моряки, ниже ватерлинии.
        Перемещательный волшебный шкаф оказался незапертым, какую кнопку жать, мы уже знали. Так что в Катенькину хату попали легко и быстро. Сама Хозяйка встретила нас молча, с круглыми от пережитого глазами, обняла по очереди, расцеловала в щёки, усадила на табуреты и вытащила из холодильника ту самую бутыль с надписью
«Мартини». Разлила на двоих в самые большие чайные кружки, храбро чокнулась с нами бутылкой, отхлебнула из горла, зажмурилась, откашлялась, подмигнула и так же, не говоря ни слова, ушла в душ. Ничего, вода успокаивает…
        - Досталось девке? - понимающе хмыкнул Прохор. - А я-то, дурак старый, как вон на той книге личико её перепуганное увидел да как услыхал, что вам помощь нужна, чуть за сердце не схватился. Монька со Шлёмкой рядом были, говорят, беги в шкаф, дядя Прохор! Там Илюха ваш пропал небось, там его и назад сыщете. Ну я и пошёл, а им наказал, чтоб за городом бдили. Вернусь, дак по-генеральски за всё спрошу! А чёй-то мы пьём, пакость какую травную? От потных ног помогает, как считаешь?
        - Должно бы помочь, - подумав, согласился я, внутренне ощущая, что он темнит, но не понимая чего ради. - Отчего не помочь-то, всё явно на травах. Полынью припахивает, анисом, мятой, только сладковато слишком, могут муравьи мелкие набежать.
        - И то верно, лучше в отваре мятном попарить, да ещё, говорят, ромашка полевая хорошо ногти укрепляет.
        - А нам, казакам, за какой красы ради крепкие ногти на ногах нужны? - удивился я.
        Мой денщик пожал плечами, видимо, он тоже на эту тему не заморачивался. Мы дохлюпали мартини и в ожидании Катеньки вперились взглядом в волшебную книгу - ноутбук. Вроде и ничего такого, чтоб не оторваться, а всё ж таки какое-то развлечение…
        Вон бабка Фрося, грозно постукивая клюкой, торгуется у мясной лавки с Павлушечкой. Голый маньяк-мясник-патологоанатом так и сяк вертит где-то украденное старое кожаное седло, видимо объясняя, что задорого не возьмёт. Кожа хоть и натуральная, вся конским потом просоленная, да уж настолько стара, что трескается, а ему из неё тефтельки любительские готовить да вампирам приезжим продавать. Они-то вроде теперь человечину не очень жалуют, то ли изжога, то ли переели уже, то ли диета такая для умственного просветления. Но бабка не сдавалась, рекламируя седло так, словно оно было её собственностью. В том смысле, что она сама под ним бегала и побеждала на всех скачках…
        - Говорят, под Киевом все бабы такие, - лирично комментировал Прохор. - Заболтают мужика, обведут как дурака, заберут что надо, обхамят, и рады! А энто что вон в том углу творится?
        Честно говоря, всмотревшись в указанном направлении, я побурел и едва не выключил книгу. Прямо перед нами на крыше старательно вытанцовывала молоденькая ведьмочка в полном неглиже, то бишь без оного. Видать, готовилась к сложному полёту на метле где-нибудь в краю сильных ветров да зон турбулентности. Поскольку всё крутилась у длинного шеста, наскакивая на него и так и эдак, и боком, и раздвинув ножки до шпагата, и с захлёстом одной левой, и соскальзывая вниз головой, и удерживаясь без рук, и…
        - Да-а, уж насколько, треплются, гибкая баба была Екатерина Великая, а она б так вот не смогла. - У моего денщика на время пропал поэтический дар. У меня и вовсе речь перемкнуло, полон рот слюней, а губы пересохли. - Надоть с этой девкой поближе познакомиться да на Кавказскую линию её отрядить. Заплатим, скока попросит, только пущай она местных женщин вот так на саклях танцевать выучит. Небось тогда горцы и про войну забудут, безвылазно в аулах останутся на сии необычайные умения любоваться. Мы за то время хоть засечную линию от кабардинских набегов толком устроить поспеем. Как считаешь, ваше благородие?
        Я кивал, поскольку смысл мне с ним спорить, да и всякая идея хороша, если доброму делу служит. Мы ведь покуда аппетиты горячих джигитов с предгорья в основном пиками сдерживаем, а ежели действительно под это дело хоть половину ведьм без одёжи подписать, так и результативность небось до небес подскочит. Причём по обе стороны: и у нас, и у них - у всех мужиков, кто на такое зрелище хоть издалека поналюбуется. Факт!
        Из душевой вышла Катенька в розовом пушистом халате, словно облако сахарной ваты. Скептически хмыкнула в пустую бутылку и улыбнулась, присев, не стыдясь, поближе ко мне.
        - Илья, ты мой герой! Мечта грёз моих девичьих! Буквально сон наяву, принц на белом коне, царевич из сказки, бизнесмен из-за границы, воплощённый сын арабского султана с собственной нефтяной скважиной и виллой в Шарман-Шейхе. Короче, когда надумаешь свататься, имей в виду - я вся за!
        - Солнышко моё… - не поверил я.
        - Солнышко, зорька, ласточка, рыбка, теперь как угодно называй, меня всё одно уволят! Из-за тебя, кстати. - Катя закинула ногу на ногу, так рискованно оголив колено, что мой денщик даже засмущался. - После всего, что ты на конференции учудил: докладчика опозорил, нечисть порубал, дом спалил… Мне только на ваш тихий Дон и дорога, начальство с потрохами нечищеную съест!
        - Но я же…
        - Кстати, не отвечай. Это я на вид такая спокойная, а внутри сплошной комок нервов, я этим комком убить могу по голове. А для твоего дяди Прохора ещё и отдельный вопрос на засыпку: вы где живого динозавра выкопали?!
        - Дык… внизу же… нажал вона пальцем, оно в одно место меня и…
        - Всё у вас пальцем и через одно место, - понимающе кивнула Хозяйка. - Нет, я в курсе, что там аж до динотопии падать можно, но как вы допетрили живого велоцираптора в Санкт-Петербург под уздцы притащить?! Вам в приличное общество выехать не на ком было? Да бабку Фросю попросили бы, эта старая кобыла, похоже, уже никому в верховой езде не отказывает.
        Минуту назад мы с Прохором ощущали себя всё-таки героями, а сейчас эта кудрявая всезнайка мигом раздолбала все наши лучшие чувства, выставив полными дураками.
        - Погоди, так что, не спасать, что ль, людей было?
        - Спасать, любимый, конечно, спасать! - Она поймала меня за шею и крепко чмокнула в губы. - Но не так радикально. Желательно, чтоб и сами спасённые тоже при этом уцелели. В подавляющем большинстве, а лучше вообще без жертв.
        - Понял, сердце моё. - Я не отпустил милую, и теперь уже она не отняла губ от моего поцелуя. - А про свадебку не шутила ведь? Когда сватов звать? Скажи только срок…
        - Срок мне судья назначит. Уж как отсижу от звонка до звонка, тогда и приходи. А пока увы… тебе на службу, мне в камеру предварительного заключения!
        - Вот что, девка, - не сдержался старый казак. - Ты энти глупости брось, собирай-ка вещички да айда с нами наверх. Сама небось по чистому небушку истосковалась, по зелёной травке, по лазоревым цветам…
        - О травке поподробнее, пожалуйста, - ещё раз обернулась к нему Катя. - Чтоб я такую же нашей экспертной комиссии подсунула покурить, пока они в центре Невского проспекта запечённого динозавра протоколировать будут.
        Мой денщик надулся. Хозяйка не отступала. Я метался меж ними, как меж молотом и наковальней, общая напряжённость росла, и тут в ворота дворца кто-то гулко стукнул большущим кулаком, грозно проорав:
        - Иловайский, мать твою, открывай!
        - Ща, разбежались. - Не глядя даже в монитор, моя любовь привычным жестом опустила ручку огнемётов.
        Ревущее пламя заволокло площадку…
        - А кто там хоть нарывался-то? - запоздало уточнила она, и мы с Прохором тихо-тихо ответили:
        - Дядя, казачий генерал Иловайский 12-й, Василий Дмитриевич.
        - Типа в гости пришёл? - попыталась не поверить Катя, бледнея и краснея попеременно.
        - Типа да.
        - Зря он так… без предупреждения…
        - Наверное. - Мы скорбно сняли головные уборы.
        - Опять я дура… Да что ж за день такой, а? Одного свежего велоцираптора в собственном соку приготовили вы, одного пожилого казачьего генерала поджарила я - прямо какая-то кулинарная передача «Смак» с Андреем Макаревичем. Но с какого перепоя твой дядя вообще здесь взялся?!!
        - Это я сдуру Моньку со Шлёмкой за их превосходительством отправил, - честно повинился Прохор, опускаясь на колени и широко крестясь. - Думал, как им город доверить, а уж атаман-то небось не подведёт. Сам-то вон Илюшеньке на подмогу побёг, а упырям вашим наказал: Василия Дмитриевича предупредить, чтоб за порядком тут последил. Вот он, как человек благородства и чести, своих не бросил, взял да и заявился. Дайте хоть глянуть одним глазком, может, там горстку пепла сгрести можно, похоронить чего…
        - Хм… площадь чистая. Слишком чистая. - Мы все трое уставились в монитор. - Слышь, станичники, а этот ваш генерал, он… ну это… воспарить не мог? Типа как от большой святости…
        - Не уверены, - поморщились мы, но перед воротами, где ещё только пять минут назад стоял мой дядя при полной форме и всех регалиях, действительно не было ни одной обгорелой пуговицы! Может, и впрямь воспарил?..
        - Иловайский, глянь, это что, мне кажется? - изменившимся голосом спросила Катя, тыча пальчиком в монитор.
        Я проследил за её взглядом и едва не поседел - на экране в маленьком оконце была чётко видна львиная голова с закопчённой пастью, а прямо у неё меж ушей стоял широкий генеральский сапог!
        - Поверни камеру слежения… - попросил я.
        Один миг - и нашим изумлённым взорам предстал великолепный именитый генерал Василий Дмитриевич, стоящий на одной ноге в позе китайского аиста, без единого ожога и даже пятнышка гари.
        - Я такого казачьего кунг-фу даже в кино не видела, - едва дыша, ахнула Катенька.
        - Джеки Чан отдыхает, завистливо покуривая в сторонке… Снимай своего дядю, хорунжий, у тебя на всё про всё десять минут, я краситься убежала!
        Ну, по совести говоря, в десять минут не уложились ни мы с Прохором, ни она. Зато примерно через полчаса мой драгоценный родственник, распахнув отеческие объятия, прижал к широкой груди скромненькую Катерину в неброском длинном платье с пуговичками под шею, смиренными ресницами и журчащей речью…
        - А хороша-то как, хороша! Ох и оторвал ты себе девку, Иловайский… Хвалю! Стройна, очами прекрасна, росту годящегося, кудрями задушит не глядя, а грудь… грудь… ну, кхм… это… грудь-то!
        - Вам чаю или кофе? - ангельски сдвинув брови, прервала его моя зазноба. - Мартини уж нет, ваш племянник с денщиком выжрали!
        - Ах они охальники, - смешливо погрозил пальцем мой дядя. - Ну коли кофейком старика обрадуешь, так и оно добре будет. А ты, Илюшка, скарабей египетский, всю печень мне сгрыз! Давай-кась докладывай, что почём у вас тут происходит?
        Вот что-что, а докладывать я умею. Мне не привыкать - ни врать, ни выкручиваться, ни приукрашивать, ни расписывать ляпис-лазурью по белому ломоносовскому фарфору! К окончанию моей героической повести не то что сам дядя-генерал, но даже и старина Прохор, как непосредственный свидетель, и то вытирал скупую слезу восхищения…
        - И как ты только, отрок мой неразумный, удумал людей берёзовой рощей обернуть?
        - Слышал, что такое запорожские казаки делали, когда их в степи татары или ляхи догоняли: характерники всех в круг ставили, пики в землю втыкали, и являлась взорам вражьим случайная рощица в чистом поле. Как опасность минует, казаки морок снимали…
        - Стало быть, морок, аллегория, обман зрения, а не колдовство богопротивное, - удовлетворённо ухмылялся в усы мой дядя, принимая из Катиных рук чудный высокий бокал с коричнево-белым кофе, высокой шапкой взбитого молока, щепотью корицы сверху и чёрной трубочкой до дна.
        - Кофе по-ирландски, - сквозь зубы пояснила она мне. - На донышке ложка вискаря, и согревает дольше, и прошибает нехило. Сахар добавить?
        - Изволь, красавица, да немного, пять-шесть кусков довольно будет… И уж окажи честь, поведай старику, какого ты рода-племени и чем так моего олуха царя небесного пленила? Хотя чем, это я и так вижу, взор от кой-чего отвесть трудно… - начал было дядюшка, но осёкся. - Ох, ох ты царица небесная! Как гневно очи-то заблистали… Неужто сболтнул чего лишнее?! Ну да не гневись, прости седого человека. А чтой-то там в кофе твоём дивном на донышке плескалось? Вроде и дрянь какая, но ведь с крепостью…
        - Виски, - без малейшего раздражения пояснила Катя, подумала и, принеся, свинтила крышку у чудной треугольной бутыли прозрачного коричневого напитка. - Сама не пью, близким не рекомендую, держу как растирание от простуды. Илье тоже не дам, мне от него ещё деток рожать, но вам, дядя Вася и дядя Прохор, набулькаю от всей души! Подставляйте кружки!

…Мы уходили из Оборотного города через тот же тоннель в могиле на кладбище. Я посередине, слева и справа на моих плечах два старых казака, пьяно орущие на всю степь:
        - Не для меня-а звенят ручьи, текут алмазны-ыми струями. Там де-эва с пышными грудя-а-ами, она-а растёт не для меня-а!..
        Вообще-то по тексту правильно «дева с чёрными бровями», но мой денщик на ходу подправил, генерал поддержал, и кто бы стал с ними спорить?! Когда выбирались к околице, из кустов выскочили шестеро чумчар с кривыми ножами наперевес, глянули на нас, вытаращили зенки и от греха подальше запрыгнули в кусты обратно. Умнеют на глазах, аж жуть…
        Потом пролетала на подрагивающей метле перепачканная сажей ведьма Фифи в половине рыжего парика. Уцелела, надо же! Она что-то пыталась орать, плеваться сверху и даже гадить на лету, как ворона, но не вышло. Видать, практики маловато, всё на своё же помело или мимо…
        В село вошли с песнями, чуток усталые, донельзя довольные и вовремя подхваченные бдительными казачьими дозорами. Как ночь прошла, и не помню даже, но спал хорошо, без снов.
        Если какие вопросы у меня и оставались, то вполне могли подождать до завтра. Например, кто прислал ту Смерть с косой? Куда делся предатель-докладчик-демократ-толераст Жарковский? Уволят ли теперь Катеньку из Оборотного города или так обойдётся? А если обойдётся, то что она будет делать со всеми теми «обещаниями», которые я так охотно понараздавал нечисти, едва ли не подписав в приказном порядке одной левой ногой?
        А-а, успею выяснить, жизнь-то ведь только начинается… Эх, любо!
        P.S.
        - Иловайски-ий!
        - Что звали, дядюшка? - Я предстал перед ним бодр и свеж, щёлкая шпорами и сияя, словно царский пятак. - Кофею подать прикажете?! Так нет его, кончился, могу кору дубовую заварить. Ежели часок настоять, так цвет почти тот же и на вкус дрянь такая же!
        - Иловайский, не трындычи…
        - Уловил! Тогда могу чего покрепче раздобыть. Вы вот вчерась с курьером секретный государев пакет аж до третьих петухов обмывали, понимаю, как теперь головушка трещит. Сострадательность - это ж моё второе имя, сейчас спасу. Вам рюмку водки или уж сразу стакан самогону?
        - Иловайски-ий…
        - А-а, так, стало быть, без деликатностей, по-взрослому, старым дедовским способом
        - в кружку спирту две ложки чёрного пороха, да табаку турецкого щепоть, да перцу, всё размешать, но не взбалтывать. Будет сделано! Вот только врача пьяного поймаю, на дыбу вздёрну, он и расколется, где медицинский спирт прячет…
        - Иловайский! - сорвался дядя, уже окончательно потеряв возможность меня остановить. - Заткнись, балабол! Одно моё слово выслушать можешь?
        - А то? Да я за вас, если хотите знать, жизни не пожалею, не то что какое-то слово…
        - Война.

…Я умолк. Шутки кончились.
        Война.
        Всё. Всё?
        Послесловие
        МИР ОБОРОТНОГО ГОРОДА
        Итак, перед нами вторая книга цикла «Оборотный город» Андрея Белянина, а значит, похождения лихого донского казака-характерника Ильи Иловайского продолжаются. Читателя снова ждет вихрь головоломных приключений, встречи со старыми и новыми друзьями и врагами героя, лавина шуток и бездна хорошего настроения. Все как всегда, признанный Мастер Смеха не подвел свою многотысячную аудиторию и на этот раз. Однако что-то и изменилось, без этого никак нельзя в литературе. Каждая новая книга автора не должна повторять предыдущую. Да, общие черты стиля, повествовательной манеры, сюжетосложения остаются, но при этом дополняются новыми оттенками, расширяющими и углубляющими творческую вселенную писателя. Так и здесь.
        В первой книге мы только познакомились с Ильей Иловайским и миром Оборотного города. Автор подробно описал географию и этнографию этого колоритного фантастического образования, немного рассказал о его истории, оставив ряд недомолвок и «белых пятен», которые намерен раскрыть в последующих книгах. В
«Колдуне на завтрак» Белянин продолжает повествование о чудном подземном городе и его обитателях, дополняя как описательную часть, так и нравоописательную.
        Как и во многих своих книгах последних лет, Белянин избирает структуру романа в повестях. Вообще видно, что автор чувствует себя комфортно в средней форме, избегая слишком эпичного повествования. Действительно, эпос - это очень ответственный и не совсем подобающий нашей суматошной и нервной поре род литературы. Он требует неспешного, вдумчивого сочинительства и такого же прочтения. Ни у писателей, ни у их адресатов на это времени нет. Вместо пухлых многотомных произведений романами стали называться относительно небольшие сочинения с десятком-другим персонажей и узким пространственно-временным ареалом. Скорее большие повести. В «Колдуне…» таковых три. Три смешные авантюрно-мистические истории со слегка детективным уклоном. Хоть Илья Иловайский и не имеет отношения к правоохранительным органам, однако по прихоти судьбы ему то и дело приходится заниматься сыскной работой. И надо сказать, что у героя это получается неплохо.
        Дела, расследуемые бравым хорунжим, весьма специфические и по духу описываемых времен более подпадающие под юрисдикцию Святейшего синода, чем казачества. Но до Бога, как известно, высоко, а до Синода, расположенного в Северной Пальмире, далеко. Вот и приходится характернику проявлять свое мастерство. То разбираясь с продавшим душу дьяволу колдуном, вознамерившимся испортить жизнь крестьянам села, в котором расквартирован полк Иловайского; то успокаивая разбушевавшегося оборотня, решившего свести счеты с погубившими его людьми и жителями Оборотного города; то вмешиваясь в ход научно-практической конференции, посвященной проблемам мирного сосуществования нечистой силы и людей и грозящей наступлением полного мрака и хаоса. Традиционные для астраханского фантаста сюжетные схемы, позволяющие развернуться его таланту рассказчика. Часть из них восходит к литературным источникам, часть подсказана самой жизнью.
        Так, несомненным претекстом для первой повести послужила книга Н. В. Гоголя
«Вечера на хуторе близ Диканьки». Гоголь, вообще, для Белянина является непререкаемым авторитетом во всем. С ним он сверяется, из его произведений черпает вдохновение и учится воссоздавать народный дух. Нередко критики сопоставляют гоголевский смех и белянинский юмор, находя в них нечто общее. В «Колдуне на завтрак» использован сюжетный мотив, пронизывающий бессмертное творение классика: черт на службе у человека. Отношения нечистой силы и людей в «Вечерах…» довольно сложны и не поддаются однозначному прочтению и толкованию.
        Черт, бесспорно, враг человека, коварный искуситель, использующий любую возможность для того, чтобы его погубить. То, что он порой помогает кому-либо из людей, - это всего лишь часть хитроумного плана, тактика. Как в «Фаусте» Гёте: «Я
        - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Эта же мысль проходит и в повести Белянина. Нечистый помогает Иловайскому-младшему обезвредить злого колдуна не из любви к людям и даже не из-за желания избавиться от конкурента. Колдун нарушил уговор с дьяволом, решив, что он может позволить себе все что угодно. Чаша терпения у Сатаны, как и у Господа, не бездонна. Нужно платить по счетам. Вспомним «Страшную месть» и жуткую кончину старого грешника-колдуна. Современный фантаст смягчает мистически-трагическое звучание гоголевского текста, оборачивая все шуткой. Однако от этого финал не меняется.
        В такой же шуточной, несерьезной манере изображен и сам случайный помощник казака-характерника. Черт у Белянина похож на непутевого нечистого из «Сорочинской ярмарки», заложившего корчмарю свою красную свитку, а также на персонажа «Ночи перед Рождеством», возившего кузнеца Вакулу на своей спине в Санкт-Петербург. Бродяга-коробейник, дурашливо изъясняющийся на старом одесском наречии. Он вездесущ и практически всемогущ. Его «неспособность» тут же снять с Ильи наведенную колдуном личину мнимая, в чем убеждается герой в скором времени. Нечистый просто играет с человеком. Причем отнюдь не горя традиционным желанием заполучить его бессмертную душу. Хотя тут вопрос спорный.
        Естественно, бравый хорунжий - персонаж положительный и по-своему тверд в вере. Однако его приятельски-панибратские отношения с нежитью заставляют усомниться в ортодоксальности православия Ильи. По канонам он не должен бы быть столь снисходителен и толерантен к бесам, коими, несомненно, являются жители Оборотного города. В этом парадоксы нашей современной религиозности. Мы можем поститься и причащаться, ходить в церковь и осенять себя крестным знамением и одновременно, нимало не смущаясь, творить неблаговидные поступки.
        Кроме «главного» черта в книге присутствуют и бесенята помельче. Прежде всего привратники Оборотного города. Это также излюбленные персонажи Белянина, которые у него получаются очень живыми и колоритными и способствуют углублению юмористической составляющей книг писателя. Илья Иловайский на протяжении всего повествования неоднократно сталкивается с храбрыми охранниками городских ворот. И каждый раз автор ухитряется написать сценку, непохожую на остальные. Изобретательности фантаста, кажется, нет предела. Только-только мы отсмеялись над одним незадачливым бесом, безуспешно пытавшимся подстрелить нахального казака, как на смену ему выскакивает еще более потешный «чертик из табакерки», измышляющий коварный план по пресечению попыток хорунжего проникнуть в оберегаемый нечистой силой город.
        Во второй повести, на наш взгляд, обыграны многочисленные литературные и кинематографические интерпретации истории знаменитого Жеводанского зверя, терроризировавшего население одной из французских провинций во второй половине XVIII века. И сам Белянин до этого несколько раз обращался к данному сюжету в совместном с Галиной Черной цикле «Профессиональные оборотни», предложив свою версию происходивших тогда событий. «Серая месть» более «серьезна» по сравнению с первой повестью. Здесь отчетливо звучит тема смерти. Неотвратимой, неумолимой. И у Ильи, и у окружающих его людей едва руки не опускаются перед происками загадочного и неистребимого существа, природу которого, как и природу Жеводанского зверя, долгое время никто не может понять. Загадочное всегда страшит. Но едва была найдена причина, нашелся и путь ее устранения. Автор, как всегда в своих сочинениях, призывает ни при каких условиях не предаваться унынию, поскольку это смертный грех. Бороться и искать, найти и не сдаваться - вот жизненный девиз Ильи Иловайского.
        Наконец, в третьей истории, «Кровь на конференции», Белянин, думается, просто создал пародию на современные ток-шоу, столь популярные на телевидении. Подобное за писателем тоже водится. Он любит своими произведениями откликаться на разнообразные проблемы, волнующие как его лично, так и общество, в котором живет автор и частью которого является сам. Это правильно, ибо настоящая литература всегда идет от жизни. Небольшая сатирическая повесть высмеивает псевдолиберальные идеи, ведущие, как правило, в тупик. «Кровь на конференции» отражает позицию писателя в кипящих и не утихающих ныне спорах по поводу «вампирского» романа. Потакание вкусам экзальтированных девиц, пищащих от восторга при чтении дневников своих сверстниц, влюбленных в холодных кровососов и только того и ждущих, чтобы и их «обратили» в вампиров, фантаст считает глупым и непонятным. Намеренно утрируя факты, гротескно сгущая краски, он показывает ситуацию «братания» людей и нечисти. Ни при каких условиях нельзя доверять силам зла. Оно не дремлет, любыми средствами пытаясь погубить человека.
        Говоря об отличиях первой и второй книг цикла, нельзя не обратить внимания на еще одну, пожалуй, самую заметную и показательную черту. Во второй книге на переднем плане находятся уже отнюдь не «нечистики», а люди. Белянин, в первой книге лишь пунктиром обозначивший казачью тему, здесь явно решил наверстать упущенное. По всей книге щедро разбросаны реалии жизни донского казачества. Тут и типичные донские пейзажи, и описания быта служилого люда, поверий, празднеств. Лейтмотивом
«Колдуна на завтрак» становится старинный романс «Не для меня придет весна». Известный в различных (более десяти) вариантах, он символизирует здесь само казачество, его вечно живую душу. И, несмотря на условный пессимизм песни, идущий от жанровой природы, мы уверены, что у героев «Оборотного города» все будет хорошо и «весна» для них обязательно настанет. Жизнелюб-автор об этом обязательно позаботится. Игорь ЧЕРНЫЙ
        notes
        Примечания

1
        По-цыгански значит: «Чтоб пропала твоя голова, чтоб ты её разбил!»

2
        Здравствуйте, мадемуазель, меня зовут Илья Иловайский (фр.).

3
        У вас отличное произношение! (фр.).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к