Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Безрук Игорь: " Русская Рулетка Рассказы " - читать онлайн

Сохранить .
Русская рулетка [рассказы : СИ] Игорь Анатольевич Безрук
        Сборник детективных и мистических рассказов.
        Игорь Анатольевич Безрук
        Русская рулетка
        Сборник рассказов

«НИ ДВА НИ ПОЛТОРА»
        - А, ни два ни полтора, - пробормотал, как обычно, Костя, быстро смахнул с тарелки своими толстыми пальцами остатки сыра и колбасы и впихнул в свой огромный чавкающий рот.
        Поняв, что жена потчевать его больше ничем не будет, он с сожалением вздохнул и грузно выбрался из-за стола. Тяжело проковыляв в прихожую, он снял с вешалки свой сшитый на заказ пиджак шестидесятого размера, взял в руки кейс и только тогда громко позвал свою жену:
        - Нина, крошка моя, я ухожу!
        Из спальни как тень появилась Нина, маленькое анемичное создание с потухшим взором. Казалось, она была придавлена какой-то тяжестью, но Костя никогда не придавал значения тому, что кажется, тем более что утром Нина сказала ему, что она опять плохо спала.
        - Тебе надо больше есть, моя дорогая, - сказал он ей как бы между прочим, - ты плохо сегодня выглядишь.
        Нина, казалось, никак не отреагировала на его слова.
        - Приготовь, пожалуйста, сегодня на ужин спагетти, как обычно ты готовишь. И чечевичную подливку. Она у тебя получается бесподобной. Хорошо?
        - Хорошо, - сухо ответила ему Нина, не сдвинувшись с места. Но Костя совсем не обратил на это внимание. Он вообще стал мало обращать на неё внимание.
        - До вечера, дорогая, - сказал он.
        - До вечера, - едва слышно произнесла она.
        Дверь за Костей закрылась. Нина, как в тумане, прошла в гостиную и опустилась на диван. Она больше не могла сдерживать накатившие на неё слезы.

«Боже, как я устала, как я устала от всего этого», - думала она, продолжая плакать.
        Она не могла поверить, что такое с ней может произойти. «Почему именно мне такое наказание?» - спрашивала она в последнее время себя часто. Прошло всего два года их супружества, но всё будто встало вверх ногами. И она не хотела верить, что отчасти сама была виновницей всего свершившегося. Во-первых, она зря согласилась сидеть дома. Костя достаточно хорошо зарабатывал, чтобы обеспечить их двоих, но она не знала, решив стать домохозяйкой, что это может повернуться совершенно неприглядной стороной. Но ладно это. К этому еще можно привыкнуть, но как привыкнуть к тому, что Костя стал меняться буквально на глазах. Он стал толстеть как на дрожжах. День за днем, день за днем. Поначалу ей как будто нравилось это. Когда они только познакомились, Костя был обычным парнем нормального телосложения. А у неё в семье все женщины откармливали своих мужчин. Её бабушка не уставала повторять: «Достаток в семье зависит от сытости главы дома». И Нина выросла с убежденностью, что это именно так. К тому же ей нравились мужчины с брюшком. Они заводили её с полуоборота. И когда по прошествии года их совместной жизни у
Кости появилось брюшко, Нина была несказанно рада.
        - Да что же это за мужик, который не съест полную миску супа, - стыдила она своего худосочного мужа и подкладывала еще один половник. - Ни два ни полтора, - заставляла его доесть остатки из кастрюли или проглотить лишнюю куриную ножку.
        И он покорно доедал, беспрекословно давился, поднимаясь из-за обеденного стола с тяжестью в желудке.
        - Ох, ты меня закормишь совсем, - пыхтел и не мог отдышаться, но никогда не противился ей: ему было приятно, что она так заботится о нем, так старается вкусно всё приготовить, побаловать его новыми аппетитными блюдами.
        А ей нравилось готовить. Она могла часами возиться на кухне, выпекая какой-нибудь фруктовый пудинг, сделанный по рецепту модного журнала, или приготовляя утиную грудку с джемом и апельсинами.
        И ей было лестно, когда соседки хвалили её набирающего вес мужа: «Как вы, Нина, видно, сильно любите своего Костю, он у вас меняется прямо на глазах». И это было правдой. Она сильно любила его и хотела, чтобы он ни в чем не знал нужды. Может, потому и на работе у него всё начало ладиться. Костя быстро стал расти по служебной лестнице, у них появились деньги, она стала разнообразить их кухню. Но ведь она не думала тогда, что всё обернется таким образом!
        За первый год их супружеской жизни он набрал почти двадцать килограмм, затем еще пятнадцать. Сейчас он весил чуть больше ста, а аппетит его рос с каждым днем всё больше и больше. О каких теперь оригинальных блюдах могла идти речь, когда Костя теперь просто не мог наесться? Она вынуждена была всё больше подносить ему мучного, сытного, плотного. Он поглощал теперь огромными мисками, килограммами, литрами. Ей, любительнице кулинарного искусства, в конце концов осточертела кухня. Она видеть её не могла. Когда соседки часами просиживали в парикмахерской, она в это время возилась у плиты, когда они шли по модным бутикам, Нина торчала в супермаркете, выползая оттуда, как клуша, с доверху набитыми сумками с обжираловкой. И её шуточное «ни два ни полтора» вскоре превратилось в излюбленное выражение её обжоры-мужа. Он теперь бубнил его, не переставая, до оскомины, до невозможности.
        - Вы не больны? - спросил её какой-то парень, с которым она случайно столкнулась при выходе из магазина и от столкновения с которым у неё посыпались на землю пакеты. Он был красив, и он что-то задел внутри неё.
        Дома она по-новому взглянула на себя в зеркало, увидела синие круги под глазами и впервые испугалась за себя. Она же еще так молода! Ей только двадцать семь, а она выглядит на все сорок с хвостиком! И после этого случая она заметила, что Костя стал просто раздражать её. Своим чавканьем, своей привычкой макать хлеб в соус, облизывать жирные пальцы, повторять раз за разом: «ни два ни полтора», «ни два ни полтора». Даже круг интересов его сузился до кулинарного минимума. Он теперь во всем искал оправдание своему ожирению. Его приводило в восторг чревоугодие древнеримских императоров, которые специально на своих пирах держали особых слуг, вызывающих у тех рвоту для последующего поглощения пищи. Он восхищался самой широкой талией в три метра Уолтера Хадсона, занесенного в книгу рекордов Гиннесса. Ради хохмы он повесил в гостиной плакат с изображением сидящих на мопедах братьев-близнецов Маккрэйри, каждый из которых весил более триста килограмм, и всё тыкал Нине в него:
        - Смотри, малышка, смотри, вот это действительно толстые парни. А я по сравнению с ними - тростинка!
        Еще с полгода назад она, спохватившись, пыталась вернуть всё на круги своя, стыдила мужа теперь по другому поводу, пыталась посадить его на диету, подсовывала ему различные медицинские журналы, где в страшном виде представлялось ожирение и приводились примеры летального исхода на этой почве. Но Косте уже было все равно. Он больше не мог насытиться. Он ел и ел, ел и ел. Когда смотрел телевизор, когда читал, когда что-нибудь делал по дому. Вставал ночью и лез в холодильник. Утром поглощал не меньше, чем в обед, вечером совсем не мог выбраться из-за обеденного стола. Жизнь Нины превратилась в кошмар. Слова «кухня», «готовка», «обед», «ужин» и все, близкие им по значению, стали для неё просто убийственными.
        А вечером ей показалось, что она просто сходит с ума. Костя возвращался обычно часов в пять. Но уже в половине пятого она услышала какие-то странные чавкающие звуки из кухни. Она подумала сначала, что ослышалась. Но нет, звуки действительно были четкими и исходили из кухни. Нина решила, что на кухню забрался какой-то непрошеный гость, но то, что она увидела, войдя на кухню, лишило её речи. Её Костя, вернувшись с работы раньше времени, первым делом прошел на кухню, выудил из холодильника холодные спагетти, обильно смазал их чечевичной подливой и теперь, сидя за обеденным столом у включенного телевизора, с жадностью поглощал их. Но самым ужасным было не это. Самым ужасным было то, что по телевизору в это время показывали какую-то передачу про свиней. Грязные жирные отборные боровы хрюкали, сопели и чавкали в своих стойлах, как хрюкал, сопел и чавкал над своей кастрюлей спагетти её Костя. Он быстро перемалывал макароны в туго набитом рту, ни на секунду не отрывая своего взгляда от экрана. Так же, не останавливаясь ни на миг, поглощал свою баланду боров и во все глаза пялился на Костю. И вот они все
чавкали и чавкали, чавкали и чавкали, пока у Нины не сорвало крышу. Не понимая как, она выхватила один из ножей из подставки и со всего размаха всадила его сзади в толстую, упитанную шею Кости. Он только тихо хрякнул и плюхнулся широкой мордой в кастрюлю.
        Нина затряслась, на неё тут же накатила истерика, она схватила еще какую-то тарелку и запустила её в борова. Телевизор громко гахнул, Нина от испуга откинулась назад, сильно ударилась головой о косяк кухонной двери и сразу потеряла сознание.
        Когда она очнулась, Костя всё так же неподвижно лежал, распластавшись на столе, голова в кастрюле. В его шее по-прежнему торчал нож, и Нина поняла, что она убила его. Но истерики у неё больше не было. Она теперь ясно осознала, что тело Кости нужно куда-то деть. Но сдвинуть даже с места сто килограмм она была не в состоянии. Выходит ей придется его расчленять. Ножом? Ножовкой? Она вспомнила, где Костя хранил инструменты, отправилась в гараж. Принесла ножовку, но не знала, с чего начать, как подступиться к трупу. Выдернула из шеи нож. Тут же тело Кости дернулось, свалилось на пол и обагрилось кровью. Лужа стала постепенно растекаться по полу. Нина бросилась быстро собирать её мокрой тряпкой. Казалось, у него были десятки литров крови. Но Нина еще не разрезала его. Нет, лучше рубить, а жир срезать ножом с широким лезвием… Нина снова бредет в гараж.
        Закончила она со Костей около полуночи. Еще с час закапывала его останки в саду. Следующий час скребла на кухне пол и драила в ванной свою кожу - ей было противно.
        Легла после двух. Заснула моментально, но под утро проснулась от знакомых чавкающих звуков. Они снова раздавались из кухни. Она поверить не могла! Встала, накинула на себя халат и осторожно прошла на кухню. Чавкающие звуки по мере её приближения не прекращались, наоборот, усиливались. Она включила свет и обомлела. Сидя на корточках у помойного ведра, доедал остатки своих спагетти покрытый трупными пятнами Костя.
        - Извини меня, дорогая, - сказал он, увидев её, - я что-то сильно проголодался. А тут смотрю: ни два ни полтора. Дай, думаю, доем. Ложись спать. Всё нормально, - сказал Костя и снова продолжил поглощать остатки пищи.
        ВОЗМЕЗДИЕ
        Глядя на проплывающий мимо привычный пейзаж за окном нашего автобуса, я уже начал сомневаться, правильно ли поступил, согласившись показать Диме «рыбные места» на Быстрице. Не потому, что эта горная река безудержна в своем течении, своенравна и обильна водоворотами, - это только притягивает к ней, но потому, что место, которое я так красочно расписывал ему и которым он буквально бредил последние две недели, было связано с моими давними трагическими воспоминаниями…
        Мне было тогда так же, как и ему сейчас, - тринадцать. Вот уже почти полгода мы жили втроем: я, мама и он, по сути, чужой нам обоим человек. Что мама в нем нашла, для меня до сих пор остается загадкой. Часто он был плохо выбрит, неряшлив, груб с матерью.
        Она познакомилась с ним в гостях, на одной из вечеринок. Прилюдно он был острослов, весельчак, что называется, «рубаха-парень»; со мной наедине - брюзга и нытик, ехидный и жестокий.
        Он не понравился мне при первой же встрече. Ввалился в нашу с мамой квартиру, как в свою собственную, небрежно бросил на мои новые кроссовки свою огромную спортивную сумку, в которой, как потом выяснилось, были все его пожитки; не разуваясь, в пыльных туфлях вальяжно приблизился ко мне и больно хлопнул своей тяжелой огрубевшей рукой по плечу:
        - Здоров, малец, будем теперь жить вместе, усёк? Меня звать Федором, а тебя?
        Не помню, что я тогда ответил ему, но то, что сразу уловил в его глазах холодность стали и брезгливость сноба, - несомненно. Он был не тем, за кого себя выдавал, я это понял сразу же, но мысль вычеркнуть его из нашей жизни навсегда, оградить маму от этого подонка и лицемера возникла у меня намного позже.
        Я не спорю, в первые дни и месяцы нашего сожительства мною двигал обыкновенный эгоизм, выраженный чувством ревности. До этого, когда мы с мамой уже год как жили одни, я и не представлял себе, что в нашу идиллическую жизнь, войдет кто-то третий, который будет нарушать наш привычный, размеренный ритм и который отберет у меня изрядную долю материнского внимания, ласки и тепла. Однако я готов был согласиться даже на это, если бы не одно «но». Это «но» и стало тем решающим аргументом, который, в конце концов, после долгих размышлений перевесил всю массу моих колебаний и привел меня к единственно верному, как мне казалось тогда, решению: убийству.
        Как впоследствии выяснилось, Федор оказался ничуть не лучше моего спившегося и уже ничего хорошего не видящего в этом мире отца. Но если я и родному отцу не мог простить взрывов его, опаленного алкоголем, сознания, то чужому человеку и подавно. Федору было так же на меня наплевать, как и моему отцу. И если в нормальном состоянии он еще хоть как-то считался со мной, в подпитьи только поучал меня, обещая сделать «настоящим мужиком», да лебезил с матерью, тиская ее и обнимая, не смотря на мое присутствие.
        Я помню подобные запои моего отца. Тот едва пьяным переступал порог, скидывал обувь и одежду, сразу же тянул маму в спальню: «Я хочу тебя». Я машинально семенил за ними, но отец с грубым окриком хватал меня за шиворот и, как собачонку, вышвыривал обратно на кухню. Если при этом мама пыталась хоть как-то меня защитить, он орал и на нее, матерился и все равно толкал в спину: «Идем, идем, ничего с ним не случится, поревет и успокоится».
        И еще помню, как частенько он рукоприкладствовал, едва только мама что-то говорила неугодное ему. Когда же и Федор первый раз при мне ударил маму, я пообещал себе, что сделаю всё, чтобы он ушел из нашей жизни.
        План убийства у меня созрел в тот же день, как мы поехали на Быстрицу. Федор был заядлым рыболовом. А на Быстрице можно было выудить даже форель. Без рыбы он никогда не возвращался. И вот уговорил меня, хотя я принципиально противился всему, что он предлагал, после того, как он впервые ударил маму.
        Мы ехали таким же автобусом, как и сейчас с Димой. Чуть больше часа езды от города, потом минут десять ходьбы вдоль реки. Федор нашел какую-то заводь у низко склоненной к реке вербы, хотя в прямом смысле это место заводью не назовешь: течение здесь просто чуть тише, чем в основном русле, и можно не спеша «идти за водой», подсекая, когда нужно добычу. Берега сплошь каменисты и обрывисты. В некоторых местах огромные валуны буквально нависали над водой. Не то противоположный, более пологий берег, но Федору больше нравилось удить именно тут, и я только был доволен этим. Увидев бурное, холодное, неудержимое течение, полное водоворотов и завихрений, я понял, что, сорвавшись вниз, остаться в живых можно только невообразимым чудом, ведь хотя река и была не глубока (наверняка не больше полутора метров глубины), перейти ее было просто невозможно. Даже купаться в этом месте Федор категорически не советовал: течение моментально сбивало с ног и стремительно уносило вниз. Всяческие попытки бороться с коварной стихией были заранее обречены на провал, потому что леденящая вода совершенно лишала сил.
        План мой был абсолютно прост. Я мог подловить момент, когда Федор увлечется ловлей и без труда столкнуть его вниз, в пучину; далее река сделает свое дело. Я не сомневался в успехе своего замысла: сколько раз я наблюдал, как Федор, засмотревшись или задумавшись, поскальзывался и оступался; раз я его даже успел подхватить, и он с благодарностью потом вспоминал об этом. Но я уже не мог отказаться от своего замысла. Это было не в моем характере. Я видел, как страдала моя мать, как втайне от меня плакала в подушку и старалась быстро вытереть слезы, как только я входил в её спальню.
        В тот памятный день мы как обычно собрали снасти и выехали с Федором на Быстрицу. Он был в отличном настроении: шутил, вертел в разные стороны головой, заигрывал с какой-то прыщавой девицей, сидящей на соседнем через проход кресле. Он даже не постеснялся меня. Как будто я не сын его женщины. Как будто я пшик, пустое место! И этим он только укрепил меня в желании совершить задуманное!
        Туман над рекой еще клубился. Пары медленно расползались по берегам, вползая на кручи и стекая в долину. Я поеживался от холода, Федор готовил удочки.
        Ничего необычного в том не было, что я стал прохаживаться туда-сюда вдоль берега. Я так делал всегда, прежде чем у меня появлялось желание взять в руки удилище. Поэтому Федор ничего подозрительного в моих действиях не усмотрел. Я же воспользовался этой прогулкой для того, чтобы получше определить место, где должно было совершиться задуманное мною. Но всё вышло само собою. Увлекшись ужением, Федор попросил меня подать ему наживку, но я, подавая ему банку, поскользнулся и чуть не выронил её. Он, страшно ругаясь, потянулся ко мне, я скользнул под него, и он, оступившись, потерял равновесие, быстро замахал руками, еще громче заматерился и опрокинулся навзничь в воду. Бурное течение моментально подхватило и стремительно понесло вниз. От бешенства он стал извергать в мой адрес всяческие проклятия, но это только лишало его сил. Где-то у поворота его разъяренное лицо еще раз вскинулось над волной и тут же исчезло в пучине. Как впоследствии выяснилось, навсегда…
        - Дядя Леша, мы будем ловить рыбу или нет?
        Вопрос Димы вернул меня в настоящее. Я ведь привез ему показать одно из самых примечательных рыбных мест.
        - Конечно, будем, - сказал я. - Что же ты не собираешь снасти? - я стал выуживать из сумки рыболовные приспособления и наживку. Дима вытащил из чехлов телескопы и начал увлеченно сооружать удилища.
        - Как тебе это место? - спросил я его, едва он закончил свою работу.
        - Класс! - с восторгом вырвалось у него.
        Действительно, пейзаж тут был просто замечательный, да и утро выдалось под стать ему: тепло, ни ветерка, ни низких облаков на небе.
        Я снова возвратился в прошлое. Странно, что тот случай с Федором совсем не отвадил меня от ловли рыбы, даже наоборот. Именно с той поры я чаще стал ходить на реку, никогда не возвращаясь домой с пустыми руками. В этом плане я оказался удачливым, как будто река таким образом каждый раз благодарила меня за принесенную ей жертву.
        Меня опять вернул обратно Дима:
        - Дядь Леш, ты как тут ловишь, покажи.
        - Идем, - потянул я его к воде. - Смотри, - стал показывать я, как лучше выбрать место, где лучше забросить, как вести, как подсекать, когда начнет клевать. Он слушал внимательно. С любопытством.
        - Ну, давай, пробуй, - подтолкнул я его к краю. Он забросил удочку, пошел за течением, я занялся своими снастями.
        Неожиданно Дима завопил в диком восторге:
        - Клюнуло, клюнуло! - чуть ли не срываясь на бег.
        - Не натягивай её, не натягивай! Попусти чуть! - крикнул я ему и быстро вытащил из сумки подхватку. Рыба, видно, Диме на крючок попалась массивная, он еле удерживал её, то и дело балансируя.
        - Не подходи к краю, слышишь, к краю не подходи! - снова крикнул я и поспешил к нему на помощь, видя, как он всё ближе и ближе подходит к обрывистому берегу. Когда я подбежал к нему, он уже почти завис над ним. Я одной рукой схватил его удилище, а другой попытался обхватить его, но Дима внезапно увернулся и с какой-то странной злостью отпихнул меня от себя. От неожиданности я забалансировал, потерял равновесие и свалился с каменистого берега. Каким-то чудом я успел схватиться за выступ и на мгновение удержаться в таком положении. Не понимая действий Димы, я в немом вопросе посмотрел вверх, в его глаза, и он вдруг произнес такое, что я даже речи лишился.
        Он сказал:
        - Теперь ты вспомнил меня, Леша? - сказал и с вызовом посмотрел на меня. И вопреки всякому здравому смыслу, я узнал в этом охрипшем голосе голос погибшего много лет назад Федора, а в ненавидящем взгляде - его циничный и холодный взгляд. Я в это поверить не мог! Но Дима приблизился к краю и со всего размаху резко хлестнул удилищем меня по руке, с помощью которой я еще кое-как пытался удержаться. Острая боль заставила разжать пальцы, и течение мгновенно подхватило меня, завертело, потянуло за собой. Я еще пытался, как мог, бороться с ним, но от жуткого холода члены мои быстро онемели, и я почувствовал, что больше сопротивляться стихии нет сил.
        Последнее, что я увидел, когда пучина на секунду выплеснула меня наружу, - расплывчатый силуэт Димы-Федора, одиноко застывший на фоне блекло-голубого неба. И хотя на таком расстоянии я не мог видеть выражения его лица, я был уверен, что оно горело неприкрытым торжеством.
        СЛУЧАЙНЫЙ ПРОХОЖИЙ
        Домой с работы она возвращалась уже затемно. Хрупкое, неприметное создание. За окном троллейбуса не видно ни зги. И все же, несмотря на то, что женщины их цеха каждый раз возмущались, ей было удобнее выходить на смену к шести утра, чем оставаться после пяти вечера еще на пару часов. В семь заканчивали, почти битый час она добиралась домой, по своей улице шла почти одна: редко кто в такое время теперь слонялся здесь - глухой октябрь, жуткий для этой поры холод, а дома приятное, убаюкивающее тепло, сладкий лепет непоседливой восьмилетней дочурки, бабушкина забота…
        Она всматривалась в чернеющие силуэты за окном троллейбуса, иногда заслоняемые желто-дымчатым отражением салона, и думала о том, как тяжело бы ей, наверное, пришлось, если бы в такую трудную минуту рядом с ними не оказалось ее матери.
        И правильно она сделала, что перевезла ее к себе. Теперь вот и задержаться на работе может, и подкалымить, когда есть возможность; а так попробуй проживи-ка одна на такую скудную зарплату при таких непомерных ценах.
        Думала она и о том, что правильно поступила, приняв решение развестись и уехать из до чертиков надоедливого ей, чужого по сути, маленького городка, в который ее по воле случая забросила судьба и где она обрела, казалось, свое счастье.
        Но так только казалось тогда. Сейчас она понимает (и никто не переубедит её теперь в обратном), что маленькие, с виду тихие и безмятежные провинциальные местечки подобны клоаке адовой, потому как ни освобождения духа, ни свободы поступков, ни уединения от посторонних глаз никогда не давали и не дадут. Большие деревни, в которых, если на одном конце аукнется, на другом откликнется. Вязкое болото, из которого ни вырваться невозможно, ни вздохнуть вольно.
        Так и ее семейную жизнь это болото съело. Она еще как могла пыталась с ним бороться, но то ли устала за десять лет до невозможности, то ли чужая, нездешняя была и не смогла понять местных обычаев, принять их и прижиться, сдалась и бросила всё, сбежала на радость клеветников и завистников, оставив совершенно спившегося мужа гнить со своими собутыльниками и потаскухами в осточертелом ей до рвоты, неуютном и, надо признаться, никогда не нравившемся ей его доме.
        Но вот и ее остановка. Она сошла по ступеням на влажный асфальт, и полы ее худенького демисезонного пальто сразу же встрепенул ветер. Какой же он был стылый и промозглый, какой безжалостный! Она съежилась и подняла небольшой воротник. Скорей бы домой, в тепло, в уют.
        Перейдя на другую сторону, она пошла мимо длинной, уже светящейся большинством глазниц окон пятиэтажки. Хоть от нее на тротуар падал какой-то свет, а то она и не знает даже, как бы добралась к себе: ни на одном из столбов вдоль дороги не горели фонари. Разве так можно? Куда только власти смотрят? Итак вокруг глухая темень, а ступи на шаг в сторону - вообще черная дыра.
        Жестокий сырой ветер вырывал из ее рук сумочку, норовил поднырнуть под пальто. Она запахивалась сильнее и старалась идти как можно быстрее. К тому же, если признаться честно, ей было немного страшно, хотя она и не была из робких. Но прежде всего она была женщиной. И как всякая женщина, относилась с опаской ко всякой темноте.
        Она шла пригнувшись, почти не поднимая головы. Ветер был встречным и сильным. Но успокаивало то, что идти ей оставалось минут десять-пятнадцать, а там хоть снег мети - она уже будет дома.
        Она снова подумала о своей теплой уютной квартире, о маленькой дочурке, листающей сейчас, наверное, крохотные книжки с яркими красочными картинками, которые она купила ей на днях; подумала о том, что бабушка, скорей всего, давно сготовила ужин и ждет не дождется, когда она вернется с работы, чтобы вместе, в кругу их небольшой, но сплоченной семьи поужинать и потом как всегда вместе усесться у телевизора и посмотреть какой-нибудь глупый, но увлекательный сериал, в котором нет работы по десять часов и в выходные, нет проблем, как одеться и обуться, и уж тем более что поесть. А её это тревожит чуть ли не каждый день: как выжить, как протянуть от зарплаты до зарплаты.
        Задумавшись, она едва не столкнулась с каким-то мужчиной, в такую малоприятную погоду бредущем, на удивление, неторопливо в противоположном направлении.
        Он прошел мимо нее, как показалось ей, словно лунатик, не поворачивая головы, не замечая никого и ничего вокруг. Казалось, он мог бы так спокойно пройти и сквозь кусты, и сквозь деревья, и даже сквозь любое строение, попавшееся ему на пути.
        В другой бы раз она рассмеялась, увидев такую странность у встречного, но теперь ей было не до смеха: эта неожиданная встреча заставила екнуть ее сердце.
        Во-первых, каким-то внезапным оказалось его появление, хотя изредка она, вопреки ветру, все же поднимала голову и всматривалась в силуэты домов.
        Во-вторых, - и это самое страшное - подобной встречи она ждала и предчувствовала её, так как совсем недавно увидела её во сне. И там она также поздно вечером возвращалась с работы; также, как там, сошла с троллейбуса, и также, как в том кошмарном сне, была такая же, как сейчас, мокрядь и тот же тусклый свет отраженных окон, и тот же мрачный сгусток движущейся навстречу ей тени. Только потом та тень, едва она её миновала, неожиданно остановилась, стала расти и двигаться назад, вслед за ней.
        Во сне она испуганно побежала от неё, неудержимо надвигающейся; с трудом передвигая ноги, так, словно упавшее и выпавшее из нее сердце, барахтаясь где-то сзади на длинных неразрывных артериях, налилось не кровью, а тяжелой ртутью. Но не пробежала она и десяти метров, как тень быстро разрослась и одним рывком проглотила её. Она только и успела что крикнуть…
        Появление этого случайного прохожего как наяву вызвало этот сон. Все кошмары той ночи враз окружили её. Она, то и дело инстинктивно оборачиваясь, заторопилась. Предательская слабость в ногах ее просто взбесила: не хватало еще осесть где-нибудь или споткнуться. Сердечко забилось сильнее, когда она заметила, как мрачное пятно позади нее на мгновение остановилось и, как в её кошмарном сне, двинулось обратно. Уж этого-то она не могла предвидеть!

«Ну хоть бы кто-то оказался рядом, - завертелось в её голове, - вышел из подъезда, подъехал на автомобиле, выглянул в окно, в конце концов! Кто-нибудь!» - зажужжали в её мозгу пчелы страха. Но улица по-прежнему оставалась пустынной, подъезды глухими, окна глядящими внутрь. И по-прежнему безостановочно за ней двигалось зловещее пятно случайного прохожего и ужаса.
        Был бы у нее пистолет, подумала она, не колеблясь выпустила бы в своего преследователя всю обойму. Но пистолета у нее не было, а была только злость и досада, что вот идет она ночью, одна, и случись что, ничего ведь сделать не сможет: ни защититься, ни защитить кого. Вот как тут можно в такое время с детьми ходить?
        И снова она порадовалась тому, что у нее есть мать, на которую она может оставить свою маленькую дочь.
        На мгновение ей показалось, будто ее преследователь ускорил шаг, пошла быстрее и она. До родного дома каких-то два шага. Два шага, но ноги едва несут.

«Ах вы подлые, неповоротливые ноги, на вас никогда нельзя положиться!» - сердилась она, ощущая, что ее сапоги будто налились свинцовой тяжестью.
        Но вот, слава Богу, и её подъезд. Как ошпаренная, заскочила она в него, не понимая даже как, со скоростью света набрала шифр кодового замка. Но каким облегчением стал для нее привычный щелчок его задвижки! И хотя в их подъезде сейчас было темнее, чем на улице, она почувствовала себя самым счастливым человеком на свете: она дома, она ДОМА! Вон её квартира на первом этаже - вторая справа, - она вслепую найдет эту дверь, а там уже никакой психопат, никакой маньяк её не достанет. Пусть только попробует!
        Успокоенная такой мыслью, она вздохнула облегченно, оторвалась от металлической двери, переступила невысокий порог тамбура и… зашлась в истошном крике: прямо под её ногами в огромной чернеющей луже крови с задранной до живота юбкой и оголенными ногами лежала молодая истерзанная девушка.
        ДА, МАМОЧКА
        Юра Пронин с огромным удовольствием сделал глубокую затяжку и с блаженством оперся спиной о крепкий ствол невысокой осины. Из пальцев рук его моментально выдрал «травку» кто-то следующий, но Пронин не обиделся на него (таков был обычай), закрыл глаза и словно ощутил, как вверху над ним убаюкивающе зашевелилась тихая крона.
        Это был уже третий опыт его общения с этой компанией, но сегодняшний вечер имел особое значение: его должны были представить их голове. До этого Пронин как-то не попадал на него, но теперь всё в порядке. Он чувствовал, что принят, что станет среди них своим.
        Он вспомнил свой первый опыт общения с ними. Тогда по дороге в парк, где обычно собиралась эта компания, его новый приятель и одноклассник Санька Скворцов менторски наставлял:
        - Ты, Юрок, главное, не дрейфь. Ребята все из нашего района, понятливые, за своих - горой. Для других мы - сила. Против нас - никто. Даже старшеклассники нас боятся.
        Они легким торопливым шагом двигались в городской парк, расположенный на окраине Зарайска. Со стороны было любопытно наблюдать за этой комичной парой. Худосочный сутулый Пронин с длинными, почти до колен свисающими руками, с рассеянным, ни на чем долго не останавливающемся взглядом, слушал не доходящего ему и до плеча коротышку Скворцова, казалось, вполуха. Но суетливый, весьма эмоциональный Скворцов впихивал тому имеющийся у него объем информации в оба уха, за два-три пронинских шага успевая очутиться как с левого, так и с правого бока своего задумчивого товарища.
        - Вот ты недавно говорил, что у тебя по дороге из школы какие-то хмыри отобрали часы. Был бы ты с нами, поверь, тебя никто и пальцем бы не тронул. Мы бы их, знаешь, как отметелили! Век бы не забыли!
        Массивная аркада сталинских времен свободно пропустила их внутрь. Как в продолжение каждой из трех входных арок площадка за входом разветвлялась в глубь парка в трех разных направлениях. Скворцов свернул налево, а метров через пятьдесят и вовсе сошел с тротуара и пошел по извилистой тропинке, скрывающейся в густых зарослях жимолости. Всю дорогу он тараторил, как заведенный:
        - Ребята тебе понравятся, вот увидишь. Один Холера чего стоит. Настоящий пацан! Он у нас как бы за главного.
        Тогда Пронин не задавал никаких вопросов. В его жизни в конце концов наступил момент, когда нужно было окончательно определиться, кто ты: сопливый недоросток, малёк или юнец, вступающий во взрослую жизнь. Это было не так-то легко. Еще только вчера Пронин сломя голову носился с маломерками в индейцев, воображал себя Росомахой из мультфильма «Люди-Х», с глубоким нескрываемым интересом следил за приключениями Черепашек-ниндзя, но сегодня ему уже стало скучно слушать писклявый лепет своих десяти - двенадцатилетних приятелей, с непередаваемым увлечением обсуждающих, кто из покемонов сильнее: клонированный Мьюто или четверорукий Мэчамп.
        На то, что он не по возрасту якшается с малолетками, первым как раз и обратил внимание Скворцов, когда они в последнее время сблизились на почве настольного тенниса. Он-то и предложил свести «переросшего детский сад» Пронина с «настоящими, взрослыми пацанами».
        Скучающему всё свободное время Пронину это предложение пришлось по душе. В «Денди» ему давно надоело играть, спортивные секции он не посещал, читать приучен не был.
        - Сюда, - потянул его слегка за рукав Скворцов, и высокому Пронину невольно пришлось пригнуться, так как толстая суковатая ветка клена нависала над сплошной стеной кустарника слишком низко. Дальше заросли жимолости немного расступались и открывали небольшую вытоптанную поляну, на которой, образуя полукруг, лежало несколько темных трухлявых бревен. На бревнах плечом к плечу, уставившись в центр поляны, молча сидело пятеро или шестеро мальчишек. Один из них жадно затягивался плотно набитой цигаркой, затем передавал другому, который, в ожидании своей очереди неотрывно смотрел ему в рот и потом также жадно и ненасытно втягивал в себя дым.
        Появление гостей их, видно, совсем не растревожило. Только двое или трое ребят тяжело подняли головы и осоловело окинули пришельцев пустым равнодушным взглядом.
        - Привет, быки! - поприветствовал своих товарищей Скворцов и, обратившись к безликой толпе, сказал:
        - Вот я к вам Юрка привел, как и обещал. Иди, Юрок, падай рядом, - приблизился он к компании и плюхнулся на свободное место. Пронин присел рядом с ним.
        - А где Холера? - спросил тут же Скворцов и, не получив внятного ответа, уверил Пронина, что их главарь будет чуть позже. Впрочем, ни в первый, ни во второй раз Пронинского общения с этой компанией, Холера так и не появился. Первый раз для Пронина был разом приобщения его к коллективу, табаку и «травке».
        Пока сигарета с набитой «травой» неторопливо из рук в руки переходила по кругу, Скворцов предложил Пронину затянутся простым «Беломором».
        Чтобы не выглядеть в глазах других простаком, Пронин согласился, взял из рук Скворцова сигарету, слегка затянулся и тут же закашлялся: у него вообще это был первый опыт курения, мать ему запрещала даже и думать о табаке. Узнай она сейчас, что её обожаемое чадо закурило, она бы, наверное, разорвала его на части. Но он ведь не должен показать себя слабаком. В первый раз? Кто тогда станет считаться с ним?
        Он закашлялся, и тут же вызвал у всех курильщиков смех. Незлобный, легкий, товарищеский. Они все через это прошли, все начинали с этого глубокого, выворачивающего внутренности наизнанку кашля.
        Но вот к Пронину подошла и набитая «травой» сигарета.
        - Давай! - толкнул Пронина в бок Скворцов, и Пронин, чтобы и дальше не упасть в глазах других, осторожно взял пальцами тлеющий серый цилиндр и медленно поднес ко рту.
        Несколько туманных пар глаз голодными зверьками проследили за движением его руки.
        Пронин глубоко затянулся и этим дымом, но никак на него сперва не отреагировал, даже голова не пошла кругом. Тем не менее, Скворцов похвалил его и сказал:
        - Тяни еще, с первого раза кайфа не поймаешь.
        Пронин затянулся еще раз, и все сразу одобряюще загудели. Он был принят в их среду. Он сделался своим. Окурок бережно пошел дальше по кругу, и вслед за ним полетели байки о первых курительных опытах каждого. Кто, как, где и сколько.
        Стало весело, легкое головокружение не снимало хорошего настроения Пронина. Все для него сразу стали, как родные, добрые и старые приятели.
        - Ну, как тебе? - спросил Пронина развеселившийся Скворцов, передавая ему сигарету на следующем кругу.
        - Класс! - отвечал Пронин и затягивался по-новому, еще не понимая полностью, что ему больше понравилось: курение, легкое общение или то, что он не был отвергнут из среды тех, кто был чуть, может быть, старше его.
        И вот он уже в третий раз среди них, и в третий раз среди них он, как среди своих. И наконец-то, он познакомился с самим Холерой. В конце концов только он окончательно решал, примут или не примут новичка в их компанию.
        Холера, однако, проявил к Пронину неподдельный интерес. Он быстро окинул новоприбывшего острым пронизывающим взглядом и тут же предложил сесть рядом с ним.
        Худощавый, еще не развившийся полностью Пронин рядом со старшим по возрасту и коренастым Холерой выглядел хрупкой веточкой на крупном стволе. И тем не менее Пронин не чувствовал себя ущербным: Холера был к нему внимателен и прост.
        - Курнешь? - протянул ему «травку» Холера.
        Пронин и в этот раз не отказался: также затянулся глубоко, как и в прошлые разы, чтобы не ударить лицом в грязь. Холера одобрительно хмыкнул и мягко похлопал Пронина по спине:
        - А ты, я вижу, - молодца! - сказал, тяжело ворочая языком, он. - Наш пацан.
        Его все поддержали.
        Холера стал расспрашивать Пронина о нём: где живет, где учится, чем увлекается.
        Такое внимание к себе польстило Пронину, и он отвечал без обиняков, просто и открыто. Рассказал и про часы, которые у него отобрали по возвращению из школы какие-то сволочи, и про задиристого Мухина, старшеклассника, который ему проходу в школе не дает: то сильно к стене отпихнет, то больно даст щелчка.
        - Ну, за это ты не переживай: теперь ты с нами. А твоего Мухина, если хочешь, мы за углом подстережем и отделаем по первое число. И козлов тех, что часы у тебя отобрали, найдем. Гадом буду, если не найдем! Мы за своих знаешь как!
        - Мне Санька говорил.
        - Вот именно.
        Холера снова набил выпотрошенный бумажный цилиндр «Беломора» «травкой», закурил неторопливо и снова дал затянуться Пронину. На этот раз Пронин почувствовал слабое головокружение, и какое-то необычное, ранее не ведомое состояние «кайфа» охватило его. Новую сигарету также, как и в прошлые разы кто-то моментально вырвал из его рук. Она снова пошла по кругу, бережно, мучительно, сладко. Но, к сожалению, эта сигарета была не столь длинной, и вот уже кто-то решил догнаться «Моментом», уткнулся в полиэтиленовый пакет и затих.
        Незаметно как стемнело. Нужно было расходиться, но Пронину ни за что не хотелось расставаться с новыми приятелями. Он всё больше, не понимая отчего, входил в раж и уже, не замечая как, стал просто бахвалиться о том, какой он «классный» пацан, что они не пожалеют, что приняли его в свою компанию и что он сделает всё, чтобы оправдать их доверие.
        - Так-таки всё, - подзуживал его Холера.
        - А чё! - одурманенный «травой» кичился Пронин.
        - А клей слабо нюхнуть? - сунул ему Холера насыщенный парами клея пакет.
        - Кому слабо, а кому и нет, - решительно взял Пронин у Холеры полиэтилен и глубоко затянулся. В голове опять всё пошло кругом, но настроение удвоилось, он почувствовал себя раскованнее, с этими ребятами ему было просто хорошо. Уже и сам Холера ему был как брат, и, кажется, любую гору он мог свернуть. Ничего неосуществимого в тот момент для него не было, ничего непреодолимого не существовало, эйфория полностью захлестнула его. Но вдруг сквозь угар помутненного сознания одно слово кольнуло его: «Могу и убить». Это он сказал? Его кто-то спросил: «Слабо убить?» Могу и убить. Это он ответил? Убить. Слабо? Они сомневаются? Разве он какой-то сопляк? Он же настоящий пацан! Кто в этом сомневается? «Ну, на нож». Давай. Стальное лезвие как будто светится в темноте. Даже Маугли нужен был нож. Он был добрым, Маугли. Но ему всё равно был нужен нож. Рукоять как присосалась к руке. «Раз ты такой храбрый, убей кого-нибудь, докажи, что ты на что-то способен» И докажу! Докажу!
        Туман замутненного сознания всё не рассеивался.
        - На, затянись еще.
        Еще затянулся.
        - Вон там наверху кто-то идет. Слабо его?
        - Раз плюнуть! - рука сильнее сжала нож, и он двинулся, слегка покачиваясь, по направлению к смутному силуэту, медленно спускающемуся по аллее. Поступь его тяжела. Кто-то как будто сдерживает его, как будто наполнил ступни свинцом. Он двигается, втупившись в землю, крепко сжатый в руке нож словно прибавляет ему сил. Он чувствует себя каменной глыбой. Но вдруг знакомый голос заставляет остановиться его.
        - Сынок, Пашенька, я тебя везде ищу. Давно стемнело, а тебя всё нет и нет. Нет и нет… - говорит она и осекается, не понимая, что происходит с её сыном. С её милым Пашенькой.
        Пронин тяжело поднимает на мать глаза. Расплывчатым облаком в свете луны кажется ему её лицо.
        - Я тебя везде ищу. Зову, зову…
        Что-то словно щелкает внутри него, но он не может еще ничего ни понять, ни воспринять. Слово «мама» будто врывается в него извне. «Мама?», - думает он. Недоуменно и вопросительно. Почему мама?
        Он оборачивается, но темные зловещие силуэты позади не уходят. Они всё ждут. Он должен что-то сделать. Он обещал. Он - человек слова.
        - Идем домой, сынок. Пойдем, - как сквозь какую-то пелену медленно доходит до него.
        Но силуэты позади всё ждут. И голова идет кругом.

«Ты можешь убить?» - «Убить?» - «Да, убить? Ты можешь убить?»
        - Да, мамочка, - едва ворочая языком, сказал он, тяжело закрыл глаза и почувствовал, как вспотела рука, сжимающая горячую рукоять ножа.
        ГРИНЬКА
        Григорий Завозов характер имел гадкий. Быть может, потому еще до отсидки получил кличку «навоз» и звался теперь просто Гринькой-навозом.
        С детства обожал делать всякие пакости: то кому-то входную дверь дерьмом измажет, то учителке стул краской мазнет, то припалит соседского кота. И всякий раз, будучи уличенным, вставал, что называется, «на дыбы», вскидывая голову и возмущаясь: «Кто? Я?! А вы видели? Видели?» - так что даже тот, кто действительно видел, чьих рук это дело, терялся, ник и нередко отступал.
        Первый раз в колонию Гринька-навоз попал за хулиганку. Потом была еще отсидка, и уж в этом месте, как у нас говорят, «не столь отдаленном», Гринька будто изменился: стих, Евангелие почитывать стал, письма задушевные на волю посылать. Так и с Ириной через газету начал переписываться: вычитал её послание, отписал, получил ответ.
        Умные слова выдумывать не нужно было: в Библии всё по полочкам расписано, любую фразу по-своему, по обыденному истолковать можно, соответственно времени и обстоятельствам.
        Писал он и еще двум-трем девицам, но в конце концов остановился на Ирине, так как у одной на фотографии, как ему показалось, слишком «бычье» выражение лица; другая вроде как и сочувствует тебе в рассказах своих, но как бы и цену себе набивает. А эта - Ирина - и по возрасту подходит (как и Гриньке, под двадцать), и незапятнанная, чувствуется, в душе, что особенно тешило Гриньку.
        Уж с ней он в переписке разошелся. Любил поучать, витийствовать, как древний вития, и о дружбе до гроба, и о лебединой верности, и о чести, и о доме. Так распишет, так распишет - аж сам удивляется: откуда только такие мысли у него берутся?
        Пару раз ради хохмы прочитал свое письмо в общаке, так некоторые мужики пристали: напиши и моей крале, и моей… Сидит Гринька, вслух рассуждает, а двое-трое таким же наивным утешительницам бумагу марают:

«Милая, дорогая, прекрасная незнакомка, веришь ли ты в настоящую, неподдельную дружбу? Я верю. Веришь ли ты в то, что если человека случайно надломила судьба, он все равно останется человеком? Веришь ли ты в верность, не способна ли на предательство?» - и прочая, прочая в том же слащаво-сентиментальном духе, только бы растопить глупое девичье сердце да заставить ее еще раз сесть за ночной столик и взять в тоненькие пальчики ручку. А что объяснять вам, как неимоверно приятно получать в любой неволе письма: от кого-нибудь, из любого уголка, с надеждой и верой, что тебя всё ещё помнят, тебя знают, значит, ты еще существуешь, значит, еще живешь, не исчез, не испарился…
        Но вот вышел Гриньке срок его отсидки, и решил он инкогнито съездить к Ирине в деревню, увидеть ее хотя бы, посмотреть, на самом ли деле она такая, как он ее себе представлял. Домой когда еще попадешь, а тут каких-то шестьдесят километров - рукой подать. Да и бабу уже хотелось, чего греха таить.
        Собрался, разузнал дорогу, поехал. Чисто выбритый, в новом костюме, новой кепке, на толчке по дешевке выцыганенной у какого-то местного барыги.
        Деревня ему понравилась: тихая, сюда менты не так часто, наверное, наведываются. Озеро - порыбачить можно, а рыбалку он любит.
        Дом Ирины нашел сразу: от остановки рукой подать. Да и саму Ирину узнал (фотку высылала): сидит на лавке возле калитки, семечки лузгает.
        Конечно, в натуре она симпатичнее выглядит: щечки пухленькие, алые, сама крепенькая, ладно сбитая, ляжки крупные, налитые. (У Гриньки аж внизу живота при виде их - оголенных - засвербело, затомилось.)
        Подошел поближе, улыбнулся, как мог, сказал громко:
        - Ну, здравствуй, Иришка, - не боясь показаться фамильярным.
        - Здравствуйте, - собрав брови на переносице и пытаясь угадать, кто это, ответила Ирина.
        - Вот и встретились. Я Гриша, Гриша Завозов собственной персоной. Приехал, так сказать, на любаву свою поглядеть.
        Тут только дошло Ирине, кто перед ней. Лицо ее залилось краской, мысли перепутались, во рту так и осталась непроглоченной семечка. Никак не ожидала она такого поворота. Писала письма в надежде скрасить свое и чужое одиночество, но никогда, никогда не думала даже, что кто-нибудь из них решится приехать к ней. Считала - так всё, ненастоящее, только чтобы разобраться в себе, а оно вон как вышло: кто-то всерьез принял все ее излияния. Да как теперь быть-то: и незнакомый вроде человек, и не выгонишь - друг по переписке. Завертелось все в голове Ирины, перемешалось.
        - Что в гости не зовешь, не кличешь? - уже стоял возле нее Гринька, улыбался. - Давай поближе, что ли, познакомимся, - протягивает ей руку, как мужику. Ирина оторопело дает ему свою, ослабевшую, тот легко жмет ее, ощущая завораживающую пухлость ее ладони. Он сдержан, сам неловко себя чувствует: не клеится что-то.
        - Ну, может, в дом пригласишь? - видя, что Ирина не осмеливается ни на что, спрашивает он.
        - Заходите, - все еще не пришедшая в себя, не отказывает ему Ирина.
        - Вот и ладно, - продолжает улыбаться он. - Да ты не бойся меня, я, поди ж, не кусаюсь.
        Прошли в избу. Гринька на мгновение замер на пороге, огляделся.
        - Сама живешь?
        - С бабушкой.
        - А бабка где?
        - В город поехала, в больницу: с печенью что-то неладно. - Сказала и тут же торопливо добавила: - Да она уже должна быть. Сейчас.
        - Хорошо, - протянул Гринька и сел за стол в горнице, у окна. Посмотрел сначала пристально на улицу, потом спросил:
        - Ну, рассказывай: как живешь, как дела твои; в письмах-то оно туманно всё.
        Ирина смутилась, побледнела.
        - Как живу? Живу вот. Здесь.
        - Хорошо, - опять протянул Гринька, оторвался, наконец, от окна и стал шарить взглядом по стенам да по углам, затем неожиданно произнес:
        - Ну, может, за знакомство выпьем-то? У меня есть кой-чего с собой, - извлек он из своей небольшой дорожной сумки поллитровку, пару банок кусковой говяжьей тушенки, банку сардин.
        - Ты уже, поди, обедала? - спросил он ее, но Ирина отрицательно покачала головой. - Вот и ладно, вместе и пообедаем. Да что ты стоишь там, как неприкаянная, накрывай на стол, не стесняйся, мы же с тобой столько знакомы: месяца четыре, наверное, не меньше.
        Ирина засуетилась, смела со стола, сбегала на огород, нарвала зелени. Больше предложить было нечего: бабушкина пенсия кончилась еще на прошлой неделе, а запасы все давно съедены.
        Гринька заметил растерянность Ирины.
        - А хлеб-то есть?
        Она, извиняясь, развела руками:
        - Бабушка должна из города привезти.
        Гринька хмыкнул, полез в карман, выудил кой-какую мелочь, прикинул, хватит ли на обратную дорогу. Хватало.
        - Я не знаю, где тут у вас «комок», сгоняй сама, лады? Не в службу, как говорится, а в дружбу. И колбасы купи, думаю, будет достаточно.
        Ирина ушла. Гринька остался сам, пошел осматривать остальные комнаты.
        Конечно, иначе, как убогим, это жилище не назовешь: занавески выцвели, постельное застирано, полы давно не крашены, окна тоже, - видно, живут только на бабушкину пенсию, а какая нынче пенсия - известно.
        А вот это, наверное, уголок самой Ирины: старый комод, на нем зеркало, какие-то косметические безделушки, крупная шкатулка, из которой выглядывает уголок конверта.
        Гринька с любопытством откинул лакированную крышку. Довольно толстая пачка писем недружелюбно воззрилась на него. Гринька взял верхнее, посмотрел обратный адрес - им оказался адрес его колонии: те же буквы, те же цифры.

«Но это не мои письма!» - вспыхнуло в его голове. Он перевернул еще несколько конвертов. Тот же почерк. А вот другой. Через три конверта - еще размашистее. А вот и его мелкие каракули: «Жду ответа, как соловей лета… Жди, девчонка, не забудь, вернусь, нежно склоню свою голову на твою белоснежную грудь». Значит, не одному ему благоверная мозги сушила, не одному ему страждущие письма слала.

«Гадюка! - возмутилось все в Гриньке. А он ей о верности, о любви, о дружбе писал! - Да все они одним миром мазаны!» - забурлило, заклокотало, вскипело в груди. Сел сам, откупорил бутылку, нацедил полнехонький - по самый марусин поясок - стакан, влил себе в рот без роздыху, привычно занюхал рукавом.

«Вот потаскуха, стерва!»
        Встретил ее остекленелыми глазами, но с еще более слащавой и вместе с тем ехидной улыбкой.
        - Выпей, - протянул ей сразу полный стакан. Ирина удивленно и испуганно вскинула брови.
        - Я не знаю… Много. - Она еще не понимала, что ему от нее нужно, но отпила чуть-чуть - есть очень хотела.
        - Ешь, родная, ешь. Вот тушеночка, колбаска, свежий хлебушек, прелесть моя.
        Еще налил себе.
        - А теперь вместе выпьем. За встречу. За знакомство.
        Ирина отказалась.
        - Я уже не могу. У меня парень есть, - сказала к чему-то.
        - Как парень? - решил поиграть с нею Гринька. - Я же твой парень, голуба. Ты же мне письма какие писала.
        - Я встретила другого.
        - Другого? Какого другого? Неделя еще не прошла, как я от тебя письмо получил!
        - Может, долго шло?
        - Может, родная, может. Да ты кушай, кушай. Знаешь что: давай за парня твоего выпьем. За парня-то своего выпьешь? - протянул ей Гринька ее недопитый стакан. - И я за него выпью. За вас, за ваше счастье, лады? Есть же счастье на свете? Должно быть… Не так ли ты написала мне? - подмигнул он ей лукаво и отправил себе в глотку свою порцию.
        - А я-то, наивный, я, верящий в чистое, светлое, яркое…
        Ирина уже охмелела, хлебнув натощак.
        - Ты тоже хороший, Гриша, хороший, - произнесла приглушенно.
        - И ты ничего, - придвинулся к ней поближе Гринька, положил руку на голую ляжку Ирины, легонько сжал ее. Ирина инстинктивно отвела в сторону ногу.
        - Не надо, Гриша, не надо…
        - Не надо? Не надо! - стал сам себя раззадоривать Гринька. - А что надо? Что надо? Светлой любви тебе хочется? Счастья бесконечного? Да что ты понимаешь в этом, дура! Если хочешь знать, счастье - это сиюминутное, секундное состояние. Нет длительного счастья, как нет беспредельной любви. Это кажется только, что ты можешь быть долго счастлив, на самом деле счастье - как звезда, упавшая с неба: ты заметил ее, а через мгновение и след простыл, снова мрак и темнота, как будто и не было ничего. Понимаешь? Понимаешь?!
        Ирина испуганно кивнула головой.
        - А я вот не понимаю. Я не понимаю, зачем ты все эти письма пишешь, зачем? Тешишься? Позабавиться над нами хочется, поиграть? Да нельзя с нами играть так, пойми, дура! Мы там, в неволе, как загнанные волки, как истекающие слюной шакалы!
        Ирина еще больше испугалась, съежилась, хмель будто выветрился весь.
        - О чем ты говоришь, Гришенька? - не понимающе спросила она его.
        - Да вот об этом, об этом! - схватил он ее за руку и потащил за собой в спальню, где швырнул ее на кровать. - Об этом говорю, Иришечка! - перевернул он шкатулку и высыпал на комод все её письма. Некоторые из них слетели прямо на пол. Гринька стал вскрывать их и зачитывать:
        - «Единственная моя, как я счастлив, что дождался от тебя весточки. Если б ты знала, как тяжело здесь, в неволе, не получать ни от кого писем…»
        - «Дорогая Ира! Спешу сообщить тебе…»
        - «Милая… Прости, что я так называю тебя, хотя пишу впервые. Мне так хочется сказать кому-нибудь «милая», так сильно хочется, что ты поймешь меня, простишь и не станешь держать на меня обиды…»
        - Зачем ты писала им, змея, зачем? - сбросил он неожиданно все конверты с комода. - Потешалась? Потешилась, сука?!
        Гринька вышел из себя. Ирина как упала на кровать, так и лежала, распластавшись и плача навзрыд, изредка раскрывая дрожащие губы и отвечая ему:
        - Я не знала… Я не думала… Я хотела, как лучше…
        - Ты не думала? Ты не думала?! А если бы они все вместе приехали сюда? Одновременно? А? Знаешь, что они с тобой сделали бы? Нет? Не догадываешься! Так я тебе расскажу сейчас, - подступил к ней Гринька и стал на ходу расстегивать брюки. - Сейчас ты всё, милая, узнаешь, всё…
        - Нет, - еще пуще разревелась Ирина. - Не надо. Я прошу вас: не надо. Прошу вас…
        Гринька ушел от Ирины только через час, полностью насытившись, с прежней уверенностью, что все бабы бляди, суки и стервы продажные, и нет им прощения на этом свете…
        Когда поздним вечером из города возвратилась бабушка Ирины, она застала растрепанную и взлохмаченную внучку, свернувшуюся калачиком на кровати и отрешенно глядящую в стену…
        СТАРЫЙ ДОМ НА ВЗГОРКЕ
        (Письмо в газету «Тайная власть»)

«Уважаемая редакция, по долгу службы (а работаю я в одной крупной фирме менеджером) мне приходится много ездить по стране, и вот как-то однажды, уезжая в очередной раз в командировку (правда, недалеко), я решил взять в киоске что-нибудь в дорогу почитать. Само собой разумеется, я купил брошюрку скандинавских кроссвордов и вашу газету, так как ничего более стоящего, на мой взгляд, в тот вечер среди других изданий я не увидел. И хотя, признаться честно, по натуре я скептик, особенно что касается всяких там так называемых «мистических» историй, ваша газета меня заинтересовала. Прежде всего, конечно, письмами самих читателей, ставших очевидцами некоторых «таких» необъяснимых явлений. Я, может быть, и до сих пор бы смотрел на них с недоверием, если бы года четыре назад сам не столкнулся с подобным, с тем, что в литературе подобного рода называется «видением». Но по порядку.
        Лет пять назад я работал также менеджером, но другой крупной областной фирмы, открывшей свой филиал в захудалом провинциальном городке тысяч в восемь населения, расположенном в удобном месте на пересечении транспортных узловых магистралей.
        Как представителю фирмы, исполнявшему на месте, по сути, все обязанности директора, мне частенько приходилось оставаться в этом городке и по два и по три дня для налаживания связей и знакомств, наёма штата и создания производства. Так как фирма собралась закрепиться здесь «капитально и надолго», как любил повторять её директор, специально для командировочных фирмы в центре городка была снята квартира, и теперь, задерживаясь, я мог не бояться, что мне придется долго впустую бродить по пустынным незнакомым улицам, мокнуть под дождем, мерзнуть или мытариться по несколько часов на безлюдном железнодорожном вокзале в ожидании обратного поезда.
        И вот прошло полгода, год, дело фирмы стало понемногу расширяться, а я всерьез подумывать о покупке в этих живописных местах небольшой дачки, в которую можно будет летом привезти семью, где можно будет отдохнуть в своё удовольствие на природе, покупаться, не изнывая от духоты в городской квартире, окнами выходящей на юг.
        Что говорить, стоило мне только заикнуться о своем желании, как тут же все мои новые местные знакомые с невероятным азартом бросились через своих друзей, приятелей и соседей выискивать мне подходящую дачу. Выбор передо мной был, как в прайс-листе солидной риэлтерской конторы. Мне оставалось только заглянуть в свой кошелек и дать согласие.
        Надо сказать, не все варианты меня устраивали полностью. Не хотелось скоротечно выбрасывать деньги на ветер, хотелось, чтобы дача была хоть и скромная, но у воды, с небольшим количеством земли, с фруктовыми деревьями и замечательным видом на округу. А места здесь, повторюсь, бесподобные: две тихие неширокие реки огибают город с двух сторон, безбрежные заливные луга, пышной зеленью радующие глаз, укромные уголки, где в тени крепких осин и развесистых ив можно в удовольствие порыбачить, выпить стопку-другую вина и всласть надышаться чистым, незагрязненным никакими отходами воздухом.
        Сами знаете, когда чего-то очень сильно хочется, оно непременно сбывается. И вот один из наших рабочих как-то сообщил мне, что неподалеку от него продают такой дом, что подойдет мне полностью: сам дом на взгорке, внизу река, у побережья широкая поляна в окружении старых тополей и увесистых ракит.
        Я хорошо знал этот дом, так как почти каждый день проходил мимо него, двигаясь на работу или возвращаясь с работы, а на одной из тех полян, которые располагались в непосредственной близости от него, мне приходилось даже как-то отдыхать со своими новыми местными друзьями.
        Несмотря на старость, он был еще довольно-таки крепенький, крыша, как мне сказали, не текла, бревенчатые стены не прогнили. В одном месте, правда, немного просел фундамент, но это дело, как я заметил, было поправимое.
        Еще тот дом запомнился мне своей необычной, я бы даже сказал, экстравагантной хозяйкой. Её просто нельзя было не запомнить, даже однажды увидев. Вся убеленная сединой, осанистая, властная с виду, она подолгу сидела на своей открытой веранде и неотрывно смотрела вдаль, где тихо садился закат, и словно своим взором укладывала на покой всё окружающее.
        Она ни с кем почти в городке не общалась и была, как говорили многие, немного помешанная, особенно после того странного случая, когда с полгода назад пропал её муж, известный в округе пьяница и дебошир.
        Как она сообщила, он ушел утром неизвестно куда, и больше она его не видела.
        А еще про неё говорили (во что я верю с трудом), что частенько - особенно в последнее время - она стояла на крыльце, чуть покачиваясь, и либо хихикала и посмеивалась, либо негромко постанывала, издавая какой-то жуткий монотонный, непрерывный звук, в котором невозможно было что-либо разобрать.
        Никто толком не знал, как глубоко её помешательство, но так как она была человек безобидный, никто её не донимал, а соседи и вовсе оставили её в покое, и в конце концов она тихо и мирно скончалась, скорее всего, от старости, и дом выставили на продажу по очень сходной, невысокой цене.
        Я быстро, не теряя времени, связался с её ближайшими родственниками, и уже через два дня мы договорились о покупке мною этого дома, и я, чтобы сделка случайно или по чьей-либо прихоти не сорвалась, предложил им задаток, составляющий треть суммы, которую они запросили за дом. Они мне дали расписку в получении денег и ключи от теперь уже моего дома.
        Буквально на следующий день я как полновластный хозяин обходил свои восемь с небольшим соток, испытывая непередаваемое блаженство: передо мной расстилалась безбрежная даль, подо мной в лучах утреннего солнца искрилась река, вокруг меня убаюкивающее шелестела листва и сладко и умилительно трещали в гуще листвы воробьи.
        В этот же день я загорелся желанием переночевать непременно в доме и вечером после работы, поужинав на офисной квартире и прихватив с собой кой-какое постельное, я с огромным чувством радости отправился на свою дачу и был вознагражден великолепным закатом, достойным кисти Левитана и Айвазовского.
        Но ночью я спал беспокойно. Мне снилось, что я нахожусь в каком-то мрачном тесном земляном подвале, к чему-то привязанный цепью за шею, и я не могу ни освободиться от этих оков, ни сдвинуться в сторону даже на дециметр, потому что цепь моя ограничена, а руки туго связаны в запястьях крепкой веревкой. Я мычу, вою, пытаюсь вырваться, но всё бесполезно: меня никто не слышит, а путы крепки и прочны.
        Стоит ли говорить, что в ту ночь я проснулся весь в холодном поту, поначалу даже не поняв, где я нахожусь и что со мной происходит. Но постепенно разум мой ко мне вернулся, я с некоторой долей иронии отбросил своё навязчивое видение, отнеся приснившийся кошмар к области сновидений, которые обычно появляются на новом и непривычном месте. Однако на следующую ночь мой кошмар повторился.
        Я снова видел себя в холодном беспросветном подвале на земляном полу, только я не выл, как в своем первом сне, а тихо стонал, до боли в груди, до крови в сердце. И в голове моей всполошенным мотыльком беспокойно металось отчаяние.
        Конечно же, как человек вполне трезвый и рациональный, я отнес все свои последние жуткие сны к обыкновенной усталости и нервотрепке, связанной с работой. Как раз в то время у меня возникли достаточно серьезные прения с директором по поводу предстоящих заказов и их сбыта, поэтому я не придал особого значения своим настоящим видениям. Но они совершенно не отпускали меня.
        В третьем моем сне передо мною неожиданно вспыхнула яркая лампочка, мгновенно ослепив меня, давно привыкшего к темноте, и какая-то высохшая морщинистая рука, вся сплошь испещренная жилами, сунула в мои руки алюминиевую миску с какой-то баландой, которую я, как собака, стал с жадностью пожирать, чавкая и торопясь, как голодный.
        Я подумал, проснувшись, может, мне и вправду снился «собачий» сон? Но уж больно как-то всё перепутано было, ведь я чувствовал себя не животным, но образ жизни подобно животному. И на что я еще обратил внимание, когда лампочка потухла: в моей темнице не было двери, те же старые высохшие руки неторопливо заложили единственный отвор в моё жилище досками. Затем я отчетливо услышал шум какого-то массивного предмета, передвигаемого снаружи. Потом всё стихло, и погас свет в щелях между досками. И опять мой разум захлебнулся отчаянием, а сердце в очередной раз разорвалось на ошметки.
        Конечно же, видеть такие сны было непереносимо. Но я почему-то упорно не хотел относить всё увиденное во сне к моему новому жилищу. «Усталость, просто усталость и нервотрепка», - был убежден я, но следующие сны будто нарочно пытались мне доказать обратное.
        Новый сон, и в этот раз опять та же алюминиевая миска с зарубкой на краю.
        Почему-то именно эта зарубка мне врезалась в глаза. Глубокая, будто выпиленная крупным треугольным напильником. Нет, вру, две зарубки. Рядом была еще одна, но не такая глубокая. Какая-то метка? Может, и метка. Я её вижу четко. И опять морщинистая рука уходит, доски закладываются, свет гаснет, я один. Это было непереносимо. Но я, повторюсь, упорно не хотел связывать свои кошмары с новым домом - уж больно нравилось мне место, и я уже так ясно видел, где настелю открытую террасу (за душем, на всхолмке), где срублю баньку, где посажу еще несколько фруктовых деревьев: один из наших рабочих уже пообещал мне саженцы ароматной груши, плодоносящей у него каждый год обильно и постоянно.
        Однако самое страшное оказалось наяву. Когда я начал приводить в порядок дом, в одной из кухонных тумбочек я обнаружил алюминиевую миску с двумя зарубками на краю! Это привело меня в шок. Миска была немытая, с засохшими остатками какой-то недоеденной каши. Но это была та миска! Я бы её узнал из тысячи других! Она будто впечаталась в мое сознание. Спутать её с какой-либо другой было просто невозможно. Тогда я задумался. Выходит, направление мыслей моих было неправильным. Что-то будто упорно навязывало мне эти сны, и сны эти, как оказалось, были напрямую связаны с домом, в котором я оставался ночевать, а не с передрягами на службе, как я пытался себе внушить. И найденная мною на кухне алюминиевая миска с двумя зарубками, как две капли воды похожая на миску из моих снов, будто подтверждала это. Но тогда к чему все эти сны? О чем они говорили? На что настойчиво указывали?
        Я был в растерянности, но постепенно собрался с духом и решил проанализировать всё по-новому. И простая логика привела меня к необычному решению: я должен был отыскать подземелье, которое каждую ночь навязчиво представлялось мне. Естественно, оно должно было находиться в каком-то подполье. В доме я знал только один такой подвал - на кухне. К стыду своему признаться, за неделю, которую я ночевал в новом доме, я так и не удосужился его осмотреть, не знаю даже почему. Хотя осмотреть был обязан: в дальнейшем, где как не в том подвале, мне пришлось бы наверняка хранить осенний урожай и консервацию. И я спустился в погреб, несмотря на ужасный запах, который вырвался оттуда сразу же, как только я открыл люк. Здесь было подведено освещение, и лампочка сразу вспыхнула, как только я её включил.
        Что вам сказать о подвале? Неглубокий, узковатый: два - на два, но больший тут, наверное, и не нужен. Несколько стеллажей, какой-то пенал, ворох старых рваных одеял, которыми, наверное, накрывали картошку в стужу, и несколько сломанных ящиков, в которых лежали остатки гнилых овощей, которые, скорее всего, и издавали непереносимое зловоние. Ничего интересного: полки пусты, ящики опустошены, но было бы удивительно, если бы родственники умершей оставили мне еще и консервацию или банки.
        Я разочарованно собрался было обратно, как вдруг заметил на верхней полке пенала несколько пыльных журналов. Страстный библиофил, я тут же спустился с лестницы, в надежде обнаружить какой-нибудь ценный экземпляр, но и здесь мне не повезло: газеты были мало любопытны, журналы, не стоящие внимания. Но за пеналом - поверите ли вы? - я вдруг увидел доски. Обыкновенные грубые доски, создающие как бы стенку. Но и во сне я видел стену из досок! Неужто та! Я не допускал и мысли! И сразу же стал отодвигать пенал, а отодвинув, почувствовал, как часто заколотилось моё сердце: я сплю или не сплю?
        Между досками оказались щели, достаточные, чтобы просунуть в них пальцы. Доски держались слабо, видно, их часто отрывали от бруса, я без труда выдрал одну на уровне груди и - ужаснулся - за досками была темнота! Ниша неопределенных размеров. Здесь тоже стояло зловоние, источник которого сразу я установить не мог. Наверняка такие же гнилые овощи.
        Не предпринимая пока ничего, я решил вернуться наверх, отдышаться и взять фонарь, чтобы тщательнее осмотреть нишу. И как только отдышался, повязал для фильтрации платком рот, сразу спустился обратно вниз, оторвал там еще несколько досок и направил луч фонаря внутрь ниши. Увиденное там, заставило зашевелиться на моей голове волосы. В нише со связанными руками и с цепью на шее лежали останки какого-то человека. Какой срок прошел, как этот человек умер, неизвестно, но, вероятно, оставшиеся гнилостные пары и вызывали у меня такие странные сны. Но странные они были не потому, что являлись кошмарами, а потому, что связаны были именно с этим трупом, этим подвалом, этим домом. Как зов на помощь, исходивший от не захороненного покойника.
        Скажете, мистика? Может быть, и мистика, я не знаю, как назвать то, что мне являлось раз за разом во сне на протяжении нескольких дней, но то, что я видел явно именно этот подвал и, наверняка, этого человека - вернее, глазами этого человека, - для меня неоспоримо.
        Что говорить, я как ошпаренный выскочил наверх и выбежал из дома. Долго не мог отдышаться и прийти в себя. У меня просто не укладывалось всё в голове! Когда же немного успокоился, не долго думая, отправился в милицию, благо она находилась в двух шагах отсюда, и уже через каких-то десять минут в доме и на улице было полно народу.
        Сразу же на «уазике» привезли владельцев, и им пришлось упорно доказывать, что они знать не знают, как такое могло случиться, потому что с умершей теткой последний год общались исключительно на пороге и в дом она вообще никого не впускала.
        Теперь и соседям было окончательно ясно, что покойная действительно сошла с ума: держать собственного мужа в подвале на цепи, а всем растрезвонить, что он бросил её и ушел в неизвестном направлении.
        И стали понятны теперь её загадочные - себе на уме - ухмылочки, которые искривляли её лицо каждодневно, и «дикие» песни, которые она выла по-шаманьи по вечерам на веранде, уставившись в темноту.
        Мне же до сих пор не ясно, уважаемая редакция, каким образом происходил тот процесс общения, если его можно так назвать, меня с трупом посредством сна. На страницах вашей газеты публикуют массу статей по вопросам похожей направленности люди, всерьез занимающиеся феноменом подобной - другой - реальности. Может быть, они разъяснят его. Я был бы рад прочитать что-нибудь вразумительное по этому случаю.
        О себе скажу дополнительно, что я не стал покупать тот дом, хотя в тот же день ко мне подошла родственница умершей и спросила, остается ли в силе наш договор. И хотя я, человек в сущности не суеверный, прошедшие ночи перевернули во мне все представления. Естественно, я отказался от покупки, мне хватило и тех кошмаров, которые я пережил. И теперь, как я вижу, правильно поступил, ведь буквально по прошествии месяца у нас с директором опять произошли серьезные разногласия, я уволился из фирмы и уехал из того городка. Выходит, сны мои были не только тесно связаны с покойным, заживо погребенным в подвале (как выяснилось впоследствии, мужчина умер от истощения, видно, жена его в наказание перестала кормить), но и с моим будущим, как бы предваряя последующие события: мой уход из фирмы и отъезд из города. Вот как всё иногда мистическим образом происходит.
        А еще впоследствии я узнал, что дом тот так никто после этого и не купил и его случайно сожгли какие-то воришки, которые залезли через разбитое окно в надежде чем-нибудь поживиться. Теперь на месте того дома пустырь, и я даже рад, что так получилось. Наверное, я сошел бы там с ума.
        Вот, собственно, и всё, что я хотел рассказать о своём «мистическом» опыте. Подписываться не буду, боясь оказаться не понятым. Уж слишком многие у нас еще не верят в подобное. Может, ваш журнал и изменит людские представления о реальности. Я, по крайней мере, надеюсь на это, ведь в мире так еще много необъяснимого. Всего вам хорошего».
        УДИВИТЕЛЬНОЕ СПОКОЙСТВИЕ

«Боже, это даже удивительно, что я такой спокойный. Я тихо стою возле раковины, мою непочатую гору вчерашней посуды и совсем не обращаю внимания на сиплое бурчание моей дражайшей супруги Сони. Другой бы давно, как не остывший вулкан, взорвался, оглушительно гахнул бы тарелками об пол, затем заехал бы неугомонной ворчунье в челюсть, как это делал я раньше, и поостыл, но ничего этого я сейчас не сделал. Я теперь сам себя не узнаю. Я невозмутимо мою посуду, молча тру до блеска белый глянец свежевымытых тарелок и думаю о своем, совершенно, казалось бы, не воспринимая ворчливого голоса Сони. Так, наверное, изборожденный морщинами книжный червь какого-нибудь уединенного в горах средневекового монастыря сидел у раскрытого окна, держал в руке остро очиненное гусиное перо и не видел лежащих перед ним окрестностей. Так, скорее всего, поступал и несокрушимый легендарный Муций Сцевола, держа обожженную руку над пламенем.
        Нет, что ни говорите, а мы в нашем веке на подобное хладнокровие не способны. Для нас выслушивание упреков собственных жен уже подвиг. Упреков, надо сказать, в большей части своей несправедливых и огульных.
        Вот, к примеру, моя Соня. Придешь с работы, умоешься, переоденешься, приляжешь на полчасика отдохнуть - она тут как тут. Схватит какую-нибудь тряпку и давай усердно елозить ею по стенам, по телевизору, по мебели, все время бросая в мою сторону: «Что ты разлегся, я убираю, убираю…» У нее это в порядке вещей. Я не знаю, чем она занимается, когда меня нет дома, может, сериалы смотрит, может, на диване прохлаждается, но стоит мне появиться на пороге - она тут же что-нибудь затевает: гремит на антресолях стеклянными банками, переставляет с места на место в прихожей обувь, перебирает в платяном шкафу одежду, - смотри, мол, какая я непоседливая, как я стараюсь все сделать по дому, во всем успеть, всё привести в порядок, будто порядок этот важнее всего на свете!
        Я говорю ей: «Уймись, для чего каждый день колотиться», а она мне обычное: «Да если б я знала, что за такого лежебоку замуж иду - век бы одна коротала!» Можно подумать, что замуж идут за рабочих муравьев. Сами из себя тягловых лошадей создают, да еще прихрапывают: «Вот мы, мол, какие; вот какими вы нас, мужики, сделали». Мы их сделали - каково!
        Нет, сегодня я на удивление спокоен. Вот даже без содрогания представляю, как испанцы в свое смутное время заставляли мавров на себе колокола за сотни миль перетаскивать - возвратить украденное ранее. Так и слышу, кажется, как волочется по сухой, выжженной земле огромный - с кулак толщиной - пеньковый канат, как со свистом взвиваются в воздух и хлестко опадают на синие от ударов спины иноверцев бичи. Ясно представляю, какой ненавистью сверкают их черные бездонные разящие глаза. Это ли не эпоха! Это ли не страсти! А тут возись с этой замаранной посудой да слушай голосистые завывания Сони. Вот, вот, опять зашлась.
        Чего ей не хватает? Хлеба? Соли? Меда тебе надо, дорогая Сонечка, меда! Как Александру Филипповичу, свет Македонскому. Захотел сладкой жизни, гаремы по восточному обычаю завел и в место опочивания в бочке с медом отправился, как в продолжение сладкой жизни. Но тебя я, Сонечка, в бочку с медом укладывать не стану - с тобою жизнь не кажется медом, соль сплошная на рану открытую да еще с ковырянием и тереблением.
        Мне уже соседские мужики все уши прожужжали: ты, мол, подкаблучник бабский, баба, а не мужик. Твоя ж из тебя, и дураку понятно, веревки вьет. Думаешь, приятно такое мне чуть ли не каждый день выслушивать? Я ведь ничуть не хуже других. Да был бы хуже, разве пошла бы ты за меня, Сонечка, замуж? А кем я теперь стал? Рохлей, подобием мужа. Правда говорят: хлебным мякишем. А ведь я не всегда был таким. От любви к ней, что ли, податливым, как пластилин стал, мягкотелым? А она и рада угодить своей властности. У неё ведь и мать-покойница такой была. Сонечка вся в неё пошла. Отца своего родного вдвоем со свету сжили. Мне было больно смотреть на него, как гнули его и ломали. Она и мать её. Но я не такой, Сонечка, совсем не такой, как твой безвольный и безголосый отец, втихомолку напивающийся до чертиков, лишь бы только какое-то согласие найти в собственной душе, лишь бы только не сойти с ума от собственного растоптанного достоинства. И кричать на меня ты научилась не здесь, не со мной. А еще там, у своих родных, глядя, как мать отрывается на твоем отце. Потом и ты, подросши, стала такой же ехидной со своим
отцом. Без всякого повода, беспричинно, просто так, чтобы иногда ощутить себя сильнее кого-нибудь. Просто так…
        Вот хоть сейчас. Ну, скажи ради всех святых, чего завелась? Взорвалась. Не можешь найти уксус? Сама же убрала. Сама переставила, теперь бурчит.
        Еще одна привычка: ничему своего места определить не может. Сегодня у нее соль лежит здесь, завтра в шкафчике за молочным бидоном, послезавтра еще где-то. Как она не сходит от этого с ума, каждодневно что-нибудь разыскивая? У меня за десять лет совместной жизни голова кругом идет. Благо, хоть мой инструмент не трогает, а то я тогда бы отвертку искал в трюмо, а молоток в ванной. Нет, наверное, существа рассеянней моей Сони. Уж, чувствую, и сам становлюсь таким же: то спички оставлю в туалете, то сигареты на телевизоре, хотя обычно кладу их у телефона в прихожей. Страх! Еще лет через пять - десять я стану таким же ворчуном и занудой, как и она, и мы будем на старости лет колоть друг друга заброшенным полотенцем или засунутым куда-то впопыхах ножом.
        Сократу было легче: он бродил в тени удаленных аллей и не ограничивал себя четырьмя стенами и беседами со своей сварливой женой. Ему было легче. Ему было где выговориться, отвести душу. Атлет, борец, он бы, как козявку, удавил свою вздорную жену. Но он сдерживался, не делал этого. Он уходил в тенистые аллеи Академии и размышлял об отвлеченных материях. Я не Сократ, сдержусь ли я - не знаю.
        А Платон? Платон? Заядлый танцор. Как заходился - земля дрожала! Некому его попрекать было. Тут же магнитофон только включишь: «Что, старый хрыч (это в сорок-то лет!), детство заиграло?» (!) Заиграло, может. Может, и заиграло! Ушла бы, не глазела, коли не нравится! Ну да, брюшко у меня из-под майки выпирает; да, волосы на моей голове через сантиметр, а седина еще чаще, но душа, душа-то в пляс пускается! Моя душа - моя! - а не ваши подагрические ноги, не ваш обвислый зад, дражайшая наша Сонечка!
        Но ладно это. Думать не запретишь. Но знаешь, что самое обидное для меня, как мужика, как человека? Что ты при всяком удобном случае изгадить грязью меня хочешь. Не понимаешь разве, что делаешь? Пришел кум с женой: ты им про мои драные носки и потные ноги расскажешь, мол, вот какой он неряха, какая свинья… Пришла подруга, всю подноготную мою распишешь: и бреется он через пень колоду, и из-под мышек у него несет, и в постели ни на что не способен. Да разве будешь тут на что способен, когда каждый день, каждый день какая-то горькая капля на твою больную чувствительную душу падает. А даже капля, как известно, камень точит.
        Нет, сегодня я спокоен. Ох, как я спокоен!
        Когда же ко мне это успокоение пришло? Кажется, совсем, совсем недавно. Когда представил, наверное, дорогая Сонечка, как в вашем щербатом рту на мелкие-мелкие кусочки разорвется осколочная граната; как вылезут из орбит противные зенки, вывалится наружу шершавый язык, отлетит к черту вас нос картошкой, нахальный, иссиня-красный нос. Бульба, а не нос. А может, и вообще от вашей физиономии, милая Сонечка, ничего не останется. Но лучше пусть останется. Поменьше заряд. Самый слабый. Чтобы отдельно запрыгал по асфальту нос, затрепетали недоуменно ресницами глазенки, затрубили громогласно, раздуваясь и опадая ваши пухлые щеки, захлопали мелко-мелко развесистые уши, закорчился, извиваясь, как червь, ваш длинный фиолетовый пупыристый язык. Вот, Сонечка, что я представляю себе. И вот, что ты мне желаешь ежедневно. За какие только грехи? Что шел с работы и заглянул выпить в пивбар пивка? Что с приятелями иногда в получку храпнул граммульку первача? Что как-то раз ущипнул твою подружку за ее слоновью ляжку? Ну, уж извини, не сдержался - мужик все-таки! Хоть ты и утверждаешь частенько обратное.
        А сегодня я, на удивление, спокоен. Ты видишь, Соня, какой я сегодня спокойный! Не замечаешь? Я не огрызаюсь, как обычно, не поднимаю на тебя руку, я просто мою посуду: тарелки, ложки, вилки, ножи. А этот нож - самый крупный, с широким лучистым лезвием из высококачественной стали - я буду мыть самым последним. Я так решил давно, я наконец-то созрел, осознал, что дальше так жить нельзя, поэтому я такой спокойный.
        Знаешь, я, наверное, предпочту стать убийцей, чем каждодневно испытывать унижения. Ты не знаешь, каково это для настоящего мужика чувствовать себя униженным. Ты не знаешь, какое это разъедающее чувство. Я лучше буду гнить изо дня в день на нарах, хлебать баланду, чем унижать собственное достоинство. Ради чего? Эфемерной любви, которой, кажется, у нас и не было с тобой никогда. Жалости, на которой, как известно, жизнь не построишь? Уважения, которого никогда в нашей семье и не было? Зря ты так вообще, моя дражайшая Сонечка. Не распознала ты, видно, меня, не поняла. А я так больше не могу. Ты, родная, еще немного можешь побурчать в свое удовольствие, еще раз со слащавым наслаждением поиздеваться надо мной, можешь даже заскочить на секунду к нашему дебильному соседу - трахнуться, - со мною ты ведь больше не можешь (или не хочешь) этого делать, - мне плевать! Веселись, торжествуй - сегодня тебе всё разрешено! Всё! Пока моется посуда, пока не вымыт и не вытерт насухо последний нож, тот, самый крупный, с широким лучистым лезвием, тот, что предназначен исключительно для тебя, моя неунимающаяся Соня…»
        ВИКТОРИЯ
        Когда Фил негромко постучал в стеклянную дверь соседней дачи, ему открыла миловидная женщина лет сорока пяти в теплом бордовом халате и черной ленточкой вокруг тонкой ухоженной шеи. Фил учтиво улыбнулся ей, представился и сказал, что он является их соседом, приехал только сегодня утром и был бы рад познакомиться с ними, так как им, возможно, вместе придется провести на берегу этого чудесного озера не один день.
        - Как любезно с вашей стороны, - в свою очередь сказала женщина, - что вы заглянули к нам. Мы хотя и сбежали всей семьей из душного и перенаселенного города, гостям всегда рады, а новые друзья никогда не в обузу. Меня зовут Кларисса, - протянула женщина ему свою тонкую холеную руку, он слегка пожал её и сказал:
        - Очень приятно.
        - Проходите, мистер Фил. Сейчас, к сожалению, я не могу вам уделить много времени, так как готовлю ужин, но вы можете покамест развлечься с моей дочерью Викторией и остаться с нами на ужин. Через час вернутся с охоты и мой муж с сыном. Да вы сами это услышите. Места здесь глухие, поэтому они, увешанные набитой дичью, возвращаются с громкими криками «Виктория! Виктория!» и пальбой в воздух: настоящий праздник!
        - А местный шериф, он ничего не говорит по этому поводу?
        - Да что вы, это наш старый добрый друг, и не далее как два дня назад он сам охотился с моими мальчиками и, возвращаясь, выпустил в воздух даже несколько ракет из своей ракетницы… Да что же вы замерли на пороге, проходите, я кликну Викторию, - пригласила она Фила пройти в комнату и тут же крикнула:
        - Виктория! Виктория, девочка моя! Выйди-ка к нам, милая, я тебя кое с кем познакомлю!
        Через минуту по ступеням со второго этажа к ним неторопливо спустилось чрезвычайно бледное, почти эфемерное создание лет восемнадцати-двадцати в наглухо - до самой шеи - застегнутой блузке блёкло-голубого цвета. Редкие светлые волосы её были стянуты резинкой на макушке в пучок. Острые черты ее худенького лица, однако, совсем не портили явной красоты и только придавали ей большей выразительности. Впечатляющими были и голубые бездонные глаза, отдающие, впрочем, холодом.
        - Виктория, - сразу же обратилась к ней Кларисса, - познакомься, это наш сосед по даче, мистер Фил. Прогуляйся с ним, пожалуйста, ненадолго к озеру, пока я покончу с ростбифом и пудингом, хватит валяться на диване. Надеюсь, скоро увидимся, мистер Фил, - приятно улыбнулась Филу Кларисса и поспешила на кухню, откуда уже тянулся ароматный запах жареной говядины.
        С озера веяло приятной освежающей прохладой. Казалось, оно готовится пораньше отойти ко сну: поверхность его спокойна, без малейшего всплеска, со слабо заметной рябью. Безмятежным казался и окружающий его лес. Редкая птица отрывисто вскрикнет где-то в чаще и тут же смолкнет.
        - Как чудесно! - упоенно произносит Фил, глубоко втянув ноздрями чистый воздух. - Вы не находите, Виктория?
        Виктория иронично смотрит на него:
        - Вы какой-то допотопный романтик, Фил: вас умиляет всё, что так далеко от цивилизации. Сколько вам лет?
        - Скоро будет двадцать пять.
        - Тогда я не понимаю этих пустых восторгов. В вашем возрасте нужно восхищаться достижениями цивилизации, а не плодами добытых побед.
        - Побед над природой? Глупости. Человечество давно поняло, что его так называемые победы над природой являются пирровыми.
        - Я с вами не согласна, и оставим это.
        Фил с любопытством посмотрел на девушку.
        - А вы упрямы, никогда не уступаете в споре и, наверное, совсем не любите проигрывать?
        - Я никогда не проигрываю, потому меня и назвали Викторией.
        - Ну, это ничего еще не значит. Вы, вероятно, это просто внушили себе. С таким самомнением можно очень сильно в жизни погореть.
        - Я уверена в себе и никогда не отступаю, - резанула она Фила острым сверлящим взглядом. - Вы хотите доказательств?
        - Нет, нет, - пошел на попятную Фил, заулыбавшись, - оставим это. Расскажите мне лучше о себе: кто вы, чем занимаетесь, учитесь ли?
        - В моей серой жизни вы вряд ли найдете что-нибудь интересное. Я живу исключительно ради матери. Она у меня единственное, что осталось на этом свете.
        Фил недоуменно посмотрел на Викторию:
        - Я не понимаю. А ваш отец и брат, которые, как сказала Кларисса, ушли на охоту, они разве вам не родня?
        Виктория долгим взглядом посмотрела на горизонт, где потихоньку начали опускаться сумерки. Спустя несколько секунд с трудом сказала:
        - Вы правы, это были мой родной отец и мой родной брат, но, понимаете, как вам это лучше объяснить: они давно умерли. Еще год назад.
        Фил с сочувствием посмотрел на девушку:
        - Простите, я не знал.
        Виктория продолжала:
        - В прошлом году мы всей семьей, как обычно в такую пору, снимали эту же уединенную от всех виллу. Папа здесь отдыхал и душой и телом. После перенесенных потрясений на работе, врачи посоветовали ему отдых на природе. Они с моим братом Марком ходили на охоту. Каждое утро. Возвращались в такое же время, как сейчас. На радостях об удачной охоте палили из винтовок в воздух и кричали: «Виктория! Виктория!», как бы бахвалясь своей победой и одновременно вызывая меня. Отца невозможно было узнать. Он выздоравливал на глазах. Мы уже и забыть-позабыли о его ужасных головных болях, страшных конвульсиях и внезапных вспышках непредвиденного гнева. Но вот однажды - это случилось как раз в этот день год назад, - они с Марком по обыкновению ушли утром в лес. Обратно отец вернулся с убитым Марком на руках. Так сложилось, что на охоте Марк всегда гнал зверя на отца, отец стрелял. Марк подманивал, отец стрелял. У них давно выработался условный сигнал, чтобы отец не ошибся, сориентировался, когда надо будет, но в тот момент или Марк его не подал, или отец не расслышал и выстрелил наугад на шорох в кустах, где в это
время находился Марк. Сдавленный крик потряс его. Он вернулся домой не в себе, осторожно опустил тело Марка на крыльце и ушел в комнату, так как вдобавок не мог перенести еще и горе матери. Я могу только догадываться, что тогда творилось в его душе, но и так больной, он не смог выдержать всего происшедшего и… выстрелил в себя в помешательстве. Теперь вы понимаете, в каком состоянии находится моя мать. Ей всё кажется, что они ушли утром, но к вечеру обязательно вернутся, непременно, хотя всё произошло на её глазах и с тех пор миновал ровно год.
        Фил, не упустивший ни единого слова из рассказа Виктории, неожиданно выпалил:
        - Но как вы с этим живете, Виктория?
        - Вот так и живем, Фил, - словно потерянная ответила Виктория. - Так и живем. И все время ждем, когда вернутся домой папа с братом.
        - Но ведь это сумасшествие! Настоящее сумасшествие, разве вы
        не видите?!
        - Вижу. Но что я могу сделать? Что бы вы сделали на моем месте? Я думаю не о себе, я прежде всего думаю о матери…
        Фил сокрушенно произнес:
        - Теперь я прекрасно понимаю вас.
        Он был взволнован не меньше Виктории, взгляд его заблуждал, это не укрылось от девушки.
        - Я вас понимаю, но принять вашу жертву не могу. Уедемте, Виктория, давайте уедем. Если всё, что вы рассказали, - правда, то ваша мать вряд ли излечится здесь, её нужно поместить в клинику, её нужно серьезно лечить, разве вы не видите?
        Вдруг где-то в лесу раздались громкие выстрелы. Один, за ним другой, третий. Фил вздрогнул, еще чаще задышал.
        - Кто-то охотится, - как ни в чем не бывало сказала Виктория. А Фил будто и не видел её невозмутимости.
        - Виктория, дорогая Виктория. Раз вы так откровенны со мной, позвольте и мне быть с вами таким же открытым. Я вам не всё о себе сказал. Но сейчас, сейчас, в свете всего, что вы рассказали мне, я хочу вам сказать, что я тоже здесь неспроста. Я сам недавно лежал в клинике для душевнобольных с сильным неврозом. Это последствия войны в Персидском заливе, контузии, жуткого плена… Но теперь всё позади, я практически здоров. Уедемте, Виктория!
        Виктория повернулась к дому.
        - Вернемся, мама наверняка закончила ужин.
        - Но вы ничего мне так и не ответили, Виктория.
        - Маму лучше не оставлять одну. Вы идете?
        - Да, да, иду.
        Они прошли в дом. Кларисса уже накрывала на стол. Поставила пять приборов. Лицо её светилось от счастья.
        - А, вот и вы, ну как, познакомились? Мойте руки, с минуты на минуту появятся наши. Я пойду переоденусь. - Она, как бабочка, вспорхнула по ступеням.
        Фил опять подступил к Виктории.
        - Решайтесь, Виктория, или сейчас или никогда.
        Но Виктория была неумолима:
        - Я не оставлю маму.
        И тут, как наваждение, где-то неподалеку от дома снова раздались громкие выстрелы и вперемешку с ними крики: «Виктория! Виктория!» - всё ближе и ближе. Фил недоуменно посмотрел на девушку. Голова его пошла кругом. Он стал, как рыба без воды, жадно хватать ртом воздух и в конце концов лихорадочно бросился к черному входу. Виктория невозмутимо осталась стоять на месте.
        Крики «Виктория!» и беспорядочная пальба прекратились только возле крыльца. Радостные охотники с ликованием ввалились в дом. За поясом отца вниз головою висело два зайца и пара перепелов. В руках довольного брата тоже болталась парочка убитых птиц.
        - Удачная, однако, сегодня охота, Виктория. Где мама?
        - Я здесь, - величественно спускалась сверху одетая в черное вечернее платье Кларисса.
        - О Боже, какая ты красивая! - не удержался, чтобы не выразить своего восторга при виде жены Марк.
        - А где мистер Фил? - спросила Кларисса у Виктории.
        - Что за мистер Фил? - поинтересовался Марк.
        - Наш сосед, - пояснила ему Кларисса.
        - К сожалению, он вынужден был откланяться, - ответила на вопрос матери Виктория. - Дело в том, что стрельба и всякие-такие громкие шумы ему непереносимы. Как он признался мне, в прошлом году его девушка была убита из охотничьего ружья прямо на его глазах. От того потрясения тогда он чуть не сошел с ума, но и теперь, спустя время, на дух не переносит ни ружей, ни охотников. А я думаю, он просто не смог победить в себе горе. Он просто слабак.
        - Ну, дорогая, - сказал с усмешкой и гордостью за свою неподражаемо сильную дочь Марк, - не всем же быть такими, как ты, - победительницами. Ладно, хватит болтать. Кларисса, кто-то обещал нам на ужин аппетитный ростбиф, мы увидим его, наконец?
        - А руки вы мыли? - деланно вспыхнула сияющая Кларисса.
        Виктория тоже пребывала на седьмом небе: она одержала в своей жизни еще одну, пусть и скромную, но победу.
        КОГДА К ТЕБЕ ПРИХОДЯТ СНЫ

…Лес. Сумрак. Он гонится за какой-то женщиной. Она быстро убегает от него. Ему никак не удается её поймать. Ветви больно секут его лицо; ноги то и дело оступаются. Женщина тоже, видно, бежит из последних сил, иногда спотыкается, падает, но вновь подхватывается и снова сломя голову бежит, бежит, огибая деревья и кусты, и уклоняясь от веток. Ею управляет желание жить, им - жажда убивать. Но страх, в конце концов, лишает её и этой надежды. Он стремительно настигает её, тянет к ней руку, хватает её за волосы. Она оглушительно кричит, и все-таки вырывается, оставляя в его кулаке небольшой клок выдранных волос…
        Грэг Маккони в ужасе просыпается в своей постели. Он ничего не поймет, он весь влажный, влажная и простынь под ним, и одеяло, и подушка. В висках до сих пор, как метроном, громко бухает кровь. Он весь, чувствуется, выжат, опустошен. Так, словно пробежал безостановочно километров пять. И все же знакомые стены вокруг, обстановка, антураж постепенно возвращают его к реальности, он начинает понимать, что происходившее с ним еще пару минут назад, было лишь сном, настоящим сном, поэтому и волноваться так сильно ему не следует, а только еще раз спокойно обвести всё глазами и сказать себе: «Было бы из-за чего переживать. Это же сон. Просто сон. Кошмарный сон - и только!» Он сейчас, как обычно, встанет, привычно включит свет и начнет собираться на работу, ведь на самом деле ничего такого не произошло, ничего этого не было. Он почистит зубы, умоется, пройдет на кухню, включит там «фунай», потом кофеварку, - и всё забудет. Всё до мелочей. Да, может быть, у него еще сохранится ощущение того ужаса, но и оно вскоре исчезнет, так как Грэгу теперь яснее ясного: то был лишь сон!
        Грэг поднялся, спустил ноги с кровати; как под неимоверной тяжестью наклонил вниз голову, опустив плечи и собранные в кулаки кисти рук. Какими жилистыми показались они ему, как будто он только что с напряжением работал ими. Но что это! В правой руке - о, Боже! (он раскрыл ладонь правой руки) - был зажат небольшой клок человеческих волос!..

«Я, наверное, сошел с ума, - весь день только об этом и думал Грэг. - Такого не может быть! Ладно, я готов мириться с ужасным сном, с кошмарами, происходящими в нем, но не с проявлением его в реальности. Это что ж выходит, что я на самом деле кого-то преследовал и вырвал у него клок волос? Абсурд! Я же находился в полном сознании. Вечером лег спать, всю ночь не вставал, никуда не выходил, квартиру не покидал, и вдруг на тебе: какая-то безумная погоня, какое-то чудовищное преследование! Это не могло происходить на самом деле, хоть что мне говори! Я просто убежден: я уснул в своей постели и проснулся в ней! Хотя (какая нелепость!) именно это и не может быть моим алиби, так как я не могу наверное утверждать, что ничего не делал в промежутке между засыпанием и пробуждением! Бред какой-то!»
        Грэг отпросился с работы, сославшись на недомогание. Шеф, на удивление, не стал его, как обычно, наставлять. Грэг прошел к реке, которая была неподалеку от учреждения, где он служил, и сел на одну из свободных скамеек. В реке игриво резвились дикие утки. Они то кружили проворно по воде, то плавно расплывались в разные стороны, то вдруг, что есть духу, неслись обратно к какой-нибудь крякве, выудившей со дна кусок травы. Их вид несколько успокоил Грэга, хотя и не привел в норму. И всё же к вечеру нелепый сон всё-таки оставил его. Сидя у себя на диване возле телевизора и посасывая из банки пиво, Грэг только посмеивался над собой и своими страхами.
        Однако через неделю подобный сон повторился.

…Он борется с какой-то женщиной. Вокруг сумерки и ворох листьев. Они шуршат под его ногами, ломаются, трещат. Женщина сильна. Ей придает силы желание жить, ему ярости - жажда убивать. И все же она еще сопротивляется с отчаянием безнадежности. Нет, она не кричит, как в прошлый раз, только глухо сопит и упирается руками и ногами, на ней какое-то огромное пальто, и он никак не может ни за что ухватиться. Тогда он наотмашь бьет ее по лицу: раз, еще раз, еще, потом в грудь, в плечо. Одна рука ее обмякает, ему удается ухватить ее воротник, он что есть силы раздирает его, и хватается правой рукой за цепочку на ее шее. Цепочка тут же обрывается и…он просыпается. Он снова весь мокрый. Снова лихорадочно бьется его сердце. Он поскорее сбрасывает с груди влажное одеяло и вдруг видит в своей правой руке зажатую цепочку…

* * *
        Джон Рэд в смятении возвращался в участок с места происшествия. Ему все не нравилось. Не нравилось то, что сегодняшнее убийство по почерку полностью совпадало с предыдущим, недельной давности; не нравилось, что убийца ничего после себя определенного не оставил. Он даже не пытался надругаться над своими жертвами, он только хладнокровно убивал их и как будто тем самым освобождался, сразу теряя к ним интерес. Орудовал одним и тем же ножом, наносил раны куда попало, колол, очевидно, пока не переставали сопротивляться, потом уходил. Места в этой лесополосе глухие, свидетелей пока не отыскалось. С трудом установили личность первой жертвы, надо бы срочно дать информацию о второй. Обе убитые девушки - молодые, как могли, пытались оказать сопротивление, но убийца, видно, необычайно силен, так как даже грудь последней девушки прошил с одного удара.
        В коридоре участка ему сообщили, что его с утра ищет шеф. Джон сразу же пошел к нему. Подходя к двери его кабинета, он увидел у стены на стуле какого-то чрезвычайно озабоченного мужчину лет сорока. Его потерянный вид так и бросался в глаза.
        Джон слегка постучал в стеклянную дверь кабинета начальника и спросил разрешения войти.
        - А, Джон, давай, давай, заходи скорее, - замахал ему ладонью начальник. - Видел, возле моей двери сидит человек? Посмотри, что он нам принес.
        Начальник пододвинул поближе к Джону небольшой конверт, поверх которого лежал пук человеческих волос и золотая цепочка с маленьким медальоном в виде сердечка.
        - Что это? - не понимая, что этим хочет сказать начальник, спросил Джон.
        - А ты как думаешь? Я только что получил результаты экспертизы этих волос, не догадываешься, кому они принадлежат, а? На, прочти, - начальник сунул Джону результаты анализов. Джон глазам своим поверить не мог. По данным экспертов волосы принадлежали Лоре Ги, девушке, убитой неделю назад.
        - Ты представляешь, какой мужчинка сидит у меня под дверью?
        - А цепочка?
        - Пока не знаю. Но он утверждает - как тебе? - что наши последние два убийства он видел воочию во сне, и якобы клок волос самолично выдрал у первой жертвы, а цепочку сдернул со второй. Я поначалу было подумал, что он больной, но он вытащил из кармана этот конверт и выложил его содержимое передо мной. Если бы не результаты экспертизы, я бы его выкинул из участка в два счета, но у меня как перемкнуло что: «А дай, думаю, отправлю эти волосы на экспертизу, с меня всяко не убудет». И вот результат. Что скажешь?
        - Не знаю, что и думать.
        - А тут и думать нечего. Бери его в оборот. Сказки про сны и оборотней, это он пусть в редакции пишет, а мы ни в какую мистику не верим. Мы - реалисты. А реальность говорит однозначно: вот клок волос первой жертвы, и он не мог оказаться у случайного человека, чтобы он ни говорил. В общем, так, забирай его к себе и раскручивай. Мне кажется, он прикидывается ненормальным. Хотя я и допускаю некоторую долю амнезии. Вызови психиатра, всё в твоих руках. И цепочку проверь, мало ли что.
        - Пройдемте, пожалуйста, со мной, - сказал Джон мужчине, сидящему у кабинета начальника. Тот безразлично поднялся и пошел за ним.
        В своем кабинете Джон усадил его напротив себя, но расспрашивать не спешил. Мужчина тупо уставился в пол и, казалось, пребывал в полной прострации. Джон несколько минут наблюдал за ним, и отметил про себя, что мужчина сильно измотан и, что называется, потерян.
        - Вас что-то беспокоит? - наконец спросил его Джон, и мужчина ответил:
        - Сны. Мои сны. Я уже рассказывал одному из ваших. Последние две недели меня преследует один и тот же кошмарный сон, будто я за кем-то гонюсь, потом догоняю, потом борюсь. А потом я в ужасе просыпаюсь в своей постели с чем-нибудь в руке. Первый раз это был клок женских волос, теперь вот цепочка. Всякий раз мой сон как бы переходит в реальность.
        - И как вы все это объясняете?
        - В том-то и дело, что я никак не могу найти этому разумного объяснения. Но я точно знаю, что никуда теми ночами не выходил, а находился у себя в квартире, в своей постели.
        - И вы думаете, что кто-то вам в это поверит?
        - Конечно, нет, но и другого выхода я не вижу. И к кому еще обратиться тоже.
        - Что же вы хотите от нас?
        - Я не знаю. И я не знаю, что мне делать.
        Мужчина замолчал, и Джон подумал, что он тоже поставлен в тупик. Арестовать этого человека он как бы и вправе: тот пришел в участок с уликой с места преступления, которое он не мог больше взять нигде, но что он мелет, что он мелет, ни в какие ворота не лезет.
        - Вы не согласитесь пару суток посидеть в камере, пока мы не установим до конца ваше непричастие к этому делу, - как можно тактичнее выразился Джон. - Мы проверим еще и вещи, которые вы принесли. Я охотно поверю в ваши сны, но, сами понимаете, со стороны все это выглядит как-то нелепо.
        - Понимаю, и поэтому согласен на что угодно, лишь бы это помогло мне избавиться от моих кошмаров.
        - Вот и ладно, - поднялся с воодушевлением Джон. - Я вас передам одному полицейскому, вы заполните все необходимые бумаги и немного побудете в камере. Мне тоже кажется, так для вас будет безопаснее.
        Джон вызвал сержанта Малькольма и попросил его оформить явившегося мужчину по всем правилам. Когда они ушли, Джон снова сел за стол, вскинул ноги на столешницу и закурил.

«Итак, что мы имеем?» - подумал он и начал перебирать в уме все имеющиеся у него на сегодняшний день факты.
        Уже через день объявились родственники последней убитой и дали полное описание всего, что на ней и у нее находилось. Несмотря на абсурдность ситуации, Джон осмелился показать им цепочку с кулоном. На удивление, они сразу же признали её. Да, это цепочка Молли. Однозначно. Они подарили её ей совсем недавно, на двадцатипятилетие.
        Это было уму непостижимо! Если Грэг Маккони на самом деле убийца, какой смысл приходить и сдаваться самолично. Захотелось славы? А может, он больной? Убить, а потом прийти и сдаться, да к тому же предъявить неоспоримые улики, получить которые он мог, только пребывая на месте преступления, надо быть, не знаю в какой степени сумасшедшим! Необходимо срочно провести обследование его личности. Джон позвонил психиатру, прикрепленному к их участку.
        Полное тестирование Грэга Маккони и выявление результатов заняло около трех дней. За это время расследование убийства Молли Сандерс не продвинулось ни на йоту. Начальник твердо настаивал на проработке версии Грэга Маккони, но Джон Рэд не знал, с чего начать. Результаты тестирования никаких серьезных отклонений у Маккони не выявили. По крайней мере, не больше, чем у любого другого, заеденного бытовухой субъекта. Может быть, Маккони нагло врет? Зачем? Какой интерес? Пойти на электрический стул? Стоило из-за этого выдумывать небывальщину про какие-то там кошмарные сны?
        Джон еще раз попытался проанализировать мотивы поступка Маккони-убийцы, и снова все ниточки приводили его в тупик. Грэг не был знаком ни с одной из жертв, он не жил с ними поблизости, он не работал рядом, он не ездил на автомобиле в направлении, где были убиты обе девушки, а в последний день допоздна работал в фирме, и вернулся домой около одиннадцати, как показала его соседка, встретившая его в это время. Может, он смог потом улизнуть от посторонних взглядов? Но почему тогда на месте преступления они не нашли ни одной вещи, принадлежавшей Грэгу Маккони?
        Пятый день Джон Рэд бился, как об стену головой. И в четверг просидел в кабинете до восьми вечера. Однако не успел он и до дома доехать, как ему передали по рации, что на окраине города патрульные снова обнаружили труп молодой девушки с множественными колотыми ранами, как и в предыдущих двух случаях. Джон тут же развернул машину.
        Сходство было почти во всем. Молодая девушка, уединенное место, погоня, борьба, многочисленные раны в животе. Только у этой жертвы маньяк еще отрезал безымянный палец. Обручальное кольцо? Ограбление? Или, может, и прошлые разы мотивом всех убийств было ограбление. Ну уж к этому происшествию Грэг Маккони явно не причастен. Он сейчас спокойно отлеживает бока в теплой камере. Жаль, конечно. Проще было, если бы все эти убийства совершил он. Теперь снова надо будет ломать голову, выискивая настоящего убийцу.
        Джон почувствовал, как безумно устал, но, наверное, заглянуть в участок все-таки придется. Когда он, наконец, выспится, одному Богу известно…

…Он снова гонится за ней. Сумерки. Привычные для него сумерки. И лес. Все тот же лес, те же листья под ногами, так же шуршат, и лопаются, и трещат. Те же ветви больно хлещут по лицу, и та же жажда убивать охватила его с головы до ног. Но она еще бежит, потому что ей хочется жить. Однако и ее силы на исходе, он это чувствует, и в конце концов настигает её, валит на землю, переворачивает к себе лицом. Она брыкается, как может, он сильно наотмашь бьет ее, и, только ослабляется ее хватка, он вырывает откуда-то из-за пояса нож и несколько раз тычет ее вниз. Потом окровавленное лезвие ножа попадает в поле его зрения и…Грэг Маккони в который раз в ужасе просыпается. Но теперь он не знает, что и думать: он находится в наглухо закупоренной камере, уж на этот раз он точно не покидал своего места, значит, это не он убивал, почему тогда ему снятся все эти кошмарные сны! Как они ему осточертели! И зачем тогда он здесь? Почему его, невинного, держат под замком. Он хочет на волю. Они должны его немедленно выпустить, не то он сойдет с ума!
        Этот ералаш из мыслей взрывает мозг Грэга Маккони, он вскакивает со своих нар, бежит к двери и начинает громко барабанить в нее:
        - Выпустите меня отсюда! Я не убийца! Я не убийца!
        На его крик сбегаются охранники и начинают избивать его дубинками.
        Едва Джон переступил порог своего участка, к нему тут же подскочил дежурный:
        - Рэд, твой Маккони, нас чуть до белого каления не довел. Только и визжал, как резаный: «Я не убийца, не я их убил…» Еле утихомирили. Может, ты с ним разберешься, наконец.
        - Самое странное, что он действительно не убийца. Где он?
        - У себя в камере, где ж ему быть.
        - Ладно, я сейчас пройду к нему, умоюсь только.
        - Да, и еще, Джон, посмотри, что мы нашли в его камере, - дежурный протянул Рэду небольшой бумажный сверток. - Думаю, тебе это будет интересно.
        Джон Рэд развернул сверток и чуть не обомлел: в нем лежал отрезанный кем-то безымянный палец с обручальным кольцом.
        ОГРАБЛЕНИЕ
        - Да ладно, Рэй, что ты, как пацан, слюнявишь и слюнявишь.
        Питер Девис упрекал своего друга Рэя Барковски в малодушии. Он всегда разговаривал с ним, как с младшим. Как же иначе: Питеру давно перевалило за четырнадцать, Рэю только этим летом исполнилось тринадцать.
        Они сидели в салоне разбитого «меркьюри» на загородной автомобильной свалке. Здесь было укромное место, на отшибе, хозяин свалки сюда почти не заглядывал, а свора «головорезов», как называли себя задиры с 7-ой улицы, верховодящие среди малолеток в этом районе, облюбовала себе северное крыло свалки, подходы к которой находились в стороне от лазейки, проторенной Питером.
        Когда-то и сам Питер состоял в банде «головорезов», но однажды (это было как раз в день его четырнадцатилетия) он сильно повздорил с Бобом Оушером, бессменным главарем шайки вот уже на протяжении двух лет. Собственно говоря, начинали верховодить они вдвоем, но где-то Питер дал промашку и, в конце концов, незаметно как, был отодвинут в тень более напористыми «головорезами», начинавшими понимать своим взрослеющим умом, за кого выгоднее держаться и кому, что называется, «лизать зад».
        - Да пошли вы все! - махнул на них Питер и без всякого сожаления покинул теплые подвалы полуразрушенной фабрики, в которой ютились беспризорные «головорезы». Тогда же, бесцельно бредя по вечернему Блэкстауну, у одной из бетонных опор под навесным мостом через Риву, он увидел Рэя, калачиком свернувшегося в груде картонных коробок. Из чистого любопытства он растолкал его и расспросил о том, что он тут делает и почему не идет домой. Оказалось, семья того погибла в автокатастрофе, а от «тупорылой» тетки из Сент-Луиса он сбежал.
        Рэй сразу понравился Питеру, наверное, потому, что он был таким же одиноким, как и Питер.
        - Хочешь, пойдем со мной, - предложил он ему. Рэй только слегка пожал плечами.
        - Ты ел что-нибудь?
        Рэй вытащил из кармана хлебные крошки.
        - Идем, - потянул за собой Рэя Питер.
        У противоположной опоры моста они наткнулись на жующего что-то «бомжа».
        - У тебя есть хлеб? - агрессивно спросил того Питер, привыкший всё брать силой. «Бомж» инстинктивно сжался, пряча что-то в складках отрепья.
        - Дай сюда! - грозно насел на него Питер. Он был явно сильнее и напористее. Он разодрал ладони сжавшегося «бомжа», силой выдрал у того оставшийся кусок и сунул в руки Рэя: - Ешь. Он себе еще найдет.
        Так они стали жить вдвоем. Потихоньку подворовывали, помаленьку таскали. Сегодня Питер решил замахнуться на крупное: проникнуть в какой-нибудь дом, пока не будет хозяев, и поживиться там чем-нибудь.
        Трусоватый Рэй всё колебался. Питеру пришлось долго уговаривать его, доказывать, что дело это плевое и не требующее особых усилий, так как они парни юркие и смышленые. Решили все-таки под вечер, как стемнеет, пройтись по тихим улочкам восточной окраины Блэкстауна, где в основном находились скромные одноэтажные домики клерков и коммивояжеров, и что-нибудь высмотреть.
        Вечером, как только стемнело, они покинули свой тихий закуток на автомобильной свалке и отправились «на дело». Рэй, правда, никак не мог успокоиться, всё не унимался в недобром предчувствии.
        - Да что ты, как маленький! - опять начал упрекать его в трусости Питер. - Вот увидишь, всё пройдет как по маслу. Мы же не собираемся лезть «на пушку» и не сунемся в дом, полный народу. Хочешь, вообще сегодня никуда не полезем, просто пройдем по улице, посмотрим, что да как.
        На это Рэй согласился и как будто сразу вздохнул легче.
        Вечерний город блистал разноцветными огнями, но здесь, на окраине Блэкстауна, было сумеречно и тихо. Так тихо, что слышны были даже громкие разговоры из домов, и каждый скрип, лязг или грохот чего-нибудь неожиданно упавшего звучал в этой тишине необычно звонко.
        При каждом таком звуке Рэй нервно вздрагивал, втягивал шею в плечи и с опаской начинал рыскать вокруг глазами, чем только выводил из себя Питера.
        - Да что ты дергаешься, как заяц. Так на тебя сразу обратят внимание. Веди себя естественней, иди спокойно. Мы просто гуляем по улице, просто идем мимо. Сколько раз тебе говорить!
        Но Рэй все продолжал вздрагивать при каждом новом звуке, хотя уже и не так явно, чтобы лишний раз не раздражать Питера.
        Не доходя до одного из домов, Питер неожиданно дернул Рэя за куртку и резко потянул его в ближайшие заросли, бросив на ходу полушепотом: «Тихо!» В зарослях он жестами показал Рэю в сторону впереди лежащего дома, и Рэй, высоко вытянув шею, осторожно выглянул из-за кустов.
        На небольшой площадке перед домом он увидел затемненный силуэт автомобиля и такой же черный силуэт здорового мужчины, несущего к автомобилю два больших и, вероятно, тяжелых чемодана, которые он в следующую минуту тут же уложил в багажник. Плотно закрыв его, он, не задерживаясь, сел за руль и, вырулив с тротуара на дорогу, вскоре исчез в темноте.
        Питер толкнул Рэя в бок:
        - Смотри, как нам везет. Лучшего случая не будет. Идем, - потянул он за собой Рэя, быстрой поступью проскочив освещенный тусклым фонарем узкий клочок газона.
        - А вдруг он вернется? - спросил с опаской Рэй. - Или кто-нибудь остался дома?
        - Не дрейфь, салага, мы же не лезем в дом наобум. Постучим, позвоним. Если будет кто, откроют, что в этом такого?
        Питер нырнул в темноту под выступающий над входом козырек. Оглядевшись, он неторопливо нажал кнопку звонка. Один раз, потом еще один, и еще. В течение минуты никто не вышел к ним. Питер позвонил снова, и снова никто не появился.
        - Вот видишь? Что я тебе говорил? Пошли через задний ход, - потянул он за собой Рэя.
        На заднем дворе еще темнее, но это только на руку новоявленным грабителям. Закрытая дверь черного входа тоже не остановила Питера. Он вытащил из кармана джинсовой куртки какие-то отмычки и быстро, как профессионал, открыл замок.
        - Ух ты, здорово! - восхитился своим ловким другом Рэй. - Откуда это у тебя?
        - Да так, осталась память от одного хорошего человека.
        Питер осторожно приоткрыл дверь. Прислушался к звукам изнутри, потом сказал:
        - Пошли.
        Они вошли в дом. Крадучись, пробрались в гостиную, снова прислушались. Ничем не нарушаемая тишина даже резала слух.
        - Э-эй! - негромко для перестраховки произнес Питер. - Тут есть кто-нибудь?
        Никто ему не ответил.
        Питер проговорил громче:
        - Хозяева! Вы где?
        И снова ответом ему было молчание.
        Питер почувствовал себя раскованнее:
        - Что я говорил: никого. Хозяин, видно, жил один, а теперь и вовсе уехал.
        Питер плюхнулся на мягкий диван перед телевизором, потянулся к небольшому журнальному столику, на котором стоял поднос с бутылкой виски и парой-тройкой стаканов, налил себе в стакан аперитива.
        - Будешь? - кинул он Рэю, но, увидев, что тот еще никак не может прийти в себя, произнес: - Расслабься, я же говорил тебе, дело плевое.
        Но Рэй словно и не слышал его, спросил настороженно:
        - А он не вернется?
        - Ты что, какой вернется! Ты же видел, какие он два чемоданища тащил, не на прогулку же собрался! Иди сюда, садись, присоединяйся!
        Рэй все еще скованно присел на краю дивана.
        - На, хлебни, сразу полегчает, - протянул Питер Рэю свой стакан. Рэй пригубил. Приятное тепло медленно разлилось по внутренностям. Через несколько минут он смотрел на Питера осоловело. Алкоголь прибавил храбрости и его другу. - Предлагаю сходить перекусить, а потом за дело.
        Они направились в кухню, в холодильнике нашли початую качалку полусухой колбасы, ветчину и сыр. На нижней полке стояло баночное пиво.
        - Не больно запасливый хозяин, но и этому спасибо, - сказал Питер, уплетая ветчину и запивая её пивом. Рэй тоже с наслаждением уписывал колбасу и сыр. Таких деликатесов они давно уже не пробовали.
        Доев остатки и допив пиво, они почувствовали себя раскованнее. Питер по-деловитому выпятил грудь и тоном настоящего делового человека произнес:
        - Ну, хватит заниматься ерундой, пора дело делать.
        Они вернулись в гостиную, и Питер с самым серьезным видом обошел комнату, потрогал статуэтки, заглянул в коробки и шкатулки, выдвинул пару ящиков в секретере, и, не найдя ничего интересного, кроме каких-то мелких безделушек, предложил:
        - Пойдем пошерстим в спальне, наверняка там будет, чем поживиться.
        Спальня встретила их разобранной постелью и узкой полоской света, пробивающейся из ванной комнаты, соседствующей со спальней. Друзей прошиб пот. Выходит, тут был кто-то еще?
        Рэй стал отступать, но Питер ловко схватил его за край куртки и приложил указательный палец к губам: «Тс-с!»
        Абсолютная тишина не казалась подозрительной. Питер зашел в спальню и прислушался. Ни звука. Никого нет? Или кто-то просто принимает ванну и дремлет?
        Питеру сразу же представилась утопающая в море пены сочная брюнетка из «Пентхауса», который они с Рэем нашли недавно на мусорной свалке. Сердечко его бурно заколотилось. Захотелось во что бы то ни стало хоть одним глазком взглянуть на такую же красавицу, только живую. Позабыв об опасности, он приблизился к двери ванной комнаты и заглянул в узкий проем. Однако в таком ракурсе сама ванна видна не была, но Питеру сразу же бросились в глаза подозрительные красные пятна полу. Кровь?!
        Сердечко Питера зашлось еще сильнее. Он шире приоткрыл дверь и медленно просунул в отвор голову. Представшая перед ним картина поразила его. У самой ванны, на полу и на стенах, - везде была кровь. Питер, превозмогая страх, приблизился к ванне и глазам своим не поверил: в ней лежал расчлененный труп молодой, видно, женщины. Отсутствовала, правда, голова и конечности.
        Так вот что вывозил в своих чемоданах хозяин!
        Питер опрометью бросился обратно, но на пороге ванной комнаты его стошнило. Он упал на колени и блеванул прямо на пол.
        Рэй из спальни ошеломленно уставился на своего друга. Но любопытство и над ним взяло верх. Он тоже приблизился к ванне, и его тоже тут же вырвало.
        В головах мальчиков ничего не укладывалось. Куда они попали? Что здесь происходит? Им бы подняться и бежать отсюда куда подальше, но силы, как назло, совсем оставили их.
        - Надо поскорее уходить отсюда, - проговорил, едва отдышавшись, Питер.
        Он тяжело поднялся с колен, подошел к сидящему на полу Рэю и помог тому подняться.
        - Идем, быстрее, - потянул он его вон из ванной комнаты. Но не успели они и шагу ступить, как до них донесся резкий щелчок входной двери.
        Хозяин?!
        Они замерли, не зная, что предпринять. В голове Питера всё перемешалось. Скорее в спальню, под кровать! Хозяин пройдет мимо, не увидит их, заберет остатки трупа и снова уедет из дома. Тогда они с Рэем спокойно выберутся и дадут дёру. Но только тогда. А сейчас - быстрее под кровать!
        - Быстрее! - потянул Питер Рэя, но было поздно: убийца вошел в спальню. В руках у него было два огромных чемодана.
        РУССКАЯ РУЛЕТКА
        Есть что-то упоительное в этой раскаленной донельзя, сочащейся паром на горизонте и убегающей в бесконечность извилистой ленте дороги среди наполненной багряным отблеском восходящего солнца каменистой пустыни.
        Вы едете на предельно возможной скорости; как единый организм, ощущая собственную машину, любуетесь проносящимися мимо сочными видами и ни о чем не думаете.
        Приятный ветер нежно треплет ваши волосы, ласкает грудь, наполняет легкие утренней свежестью. Вокруг вас на сотни миль ни единой души, ни малейшего звука, режущего слух, ни забот, ни проблем, ни печалей. Разве не прелесть?
        В последнее время я только об этом и мечтал: остаться один на один с собственным внутренним миром, дать душе, наконец, свободно вздохнуть, отрешиться от всего и вся, потому что дальше могла быть только тьма, только ночь тихого ужаса и беспросветности. Но мне, слава Богу, хватило мужества и мудрости, чтобы вырваться из круговорота собственных проблем, и теперь я, истощенный и опустошенный донельзя, мчался на своем старом, но верном кабриолете в никуда, и это «никуда» пугало меня меньше, чем дикий, бездушный, похожий на марсианский, кроваво-красный ландшафт вокруг.
        Вскоре пустыня сменилась бесконечной разнеженной степью, и я почувствовал, что ужасно проголодался. Ну что я проглотил утром: вчерашний сэндвич и прогорклый кофе, - этим разве насытишься? К счастью, вскоре на горизонте показалось небольшое кафе, одно из тех многочисленных придорожных кафе, разбросанных на протяжении сотен миль вдоль всей трассы, в которых обычно останавливаются либо привыкшие к скудной пище непривередливые дальнобойщики, либо бродяги типа меня, не имеющие в запасе ни завтрака, ни денег.
        Когда я притормозил у кафе, меня встретила глухая тишина, взвившаяся на мгновение пыль и прокатившийся мимо седой шар перекати-поля. Ни скрипа, ни лая, ни следов протекторов на земле, - как будто ничего сюда в жизни не заходило, не заезжало, не забредало. Но на дверях кафе я увидел небольшую табличку с надписью «открыто» и сделал вывод, что кто-то здесь еще живет, еще дышит, еще существует.
        Я отворил небольшую стеклянную дверь и вошел внутрь. На удивление всё вокруг было чисто и опрятно. Это радовало. Я окликнул кого-нибудь, и кто-нибудь вскоре не замедлил объявиться.
        - Здравствуйте, - сказал я, не ожидая увидеть в этом удаленном от цивилизации месте такую красотку.
        - Здравствуйте, - ответила она мне таким чарующим, бархатистым голосом, что я онемел. Ее красота не была броской, она таилась в глубине её изумрудных глаз, в легком изгибе тонких бровей и очаровательных небольших ямочках на щеках. Её правильных, резко очерченных черт лица не портил даже носик с небольшой горбинкой, но меня всегда привлекали женщины «с изюминкой», и этот «греческий» носик я в жизни не назвал бы уродливым.
        - Вы что-то хотели? - спросила она меня, и я кивнул ей в ответ.
        - Присаживайтесь, пожалуйста, за любой столик, - сказала она. - К сожалению, они зачастую, как вы видите, свободны.
        Казалось, она извинялась.
        - А вы? - спросил я, чувствуя, как во мне разгорается желание к флирту. Мне вдруг до одури захотелось вскружить этой красотке голову. Она мило улыбнулась мне, и я оказался сражен: Боже, сколько невинности!
        Она принесла мне меню: профессионально набранный на компьютере мелованный лист с цветными вензелями и затейливыми завитушками в левом верхнем углу.
        - Вы увлекаетесь компьютером? - полюбовался я.
        - Стараюсь не забыть то, что осталось. Что будете заказывать?
        Я посмотрел меню, потом поднял глаза на неё.
        - Вас как зовут? - спросил.
        Она ответила негромко:
        - Сара.
        - Можно что-нибудь легкое, Сара. На ваше усмотрение.
        - Могу предложить вам бекон с яйцом.
        - Отлично, - сказал я. - И крепкий кофе.
        Она пошла на кухню. Я дал высшую оценку её прелестным формам. Жизнь показалась мне прекрасной.
        - Как вы справляетесь здесь со всем одна? - спросил я её, остановившись на пороге кухни.
        - Я не одна, обычно с мистером Вибером, но он еще вчера заболел, и мне пришлось сегодня взять всё на себя.
        Она стояла у плиты, и я не мог не залюбоваться нею.
        - У вас так много посетителей?
        - Не так уж много, как кажется. Наша трасса потихоньку глохнет, потому что в пару милях отсюда открыли другую, более удобную, на север.
        - И вы остались не у дел?
        - Как вам сказать? Все равно кто-никто, а проезжает мимо. Вот, например, вы.
        - Ну, я другое дело. Я еду в никуда.
        - В никуда?
        - Когда я решил предпринять эту поездку, я сказал себе: «Бэн, мир везде одинаков, езжай, куда глаза глядят, судьба все равно настигнет тебя, где бы ты ни оказался». И вот я здесь, и думаю, по воле судьбы.
        Сара слегка улыбнулась:
        - Вы так полагаетесь на судьбу?
        - Я фаталист, и этим, мне кажется, всё сказано.
        Сара на мгновение задумалась.
        - Хотела бы и я вот так свободно и непринужденно уехать куда-нибудь.
        - Вас что-то держит? - поинтересовался я.
        Сара слегка пожала плечами:
        - Вроде ничего.
        - Так в чем дело? - заулыбался я. Перспектива катить в обществе такой прелестной особы показалась мне сногсшибательной. От моего нелепого предложения она моментально загорелась, как будто только и ждала этого. Может, ей просто никто не предлагал это раньше? Сомнительно.
        - Тогда два бекона и два яйца! - решительно плюхнула она на сковороду еще один кусок свинины.
        Нет, мне определенным образом нравилась эта девица. Какой темперамент, какая решимость!
        Мы быстро проглотили немудреный завтрак.
        - Гори оно всё пропадом! - необычайно легко воскликнула она, когда мы уже стояли у двери. Однако когда я переступил порог, она остановила меня и сказала:
        - Нет, так нельзя. Не хочу, чтобы меня считали воровкой.
        Она подошла к кассе, вынула из кармана своей кожаной куртки мелочь и положила её в выдвинутую ячейку.
        - Погоди, Сара, постой, - я подошел к ней. - Ты позволишь, сегодня я угощу тебя? - Я бросил в кассу пару долларов. Она с легким смешком задвинула ящичек с деньгами обратно в кассу.

* * *
        - Я свободна! Я свободна! - кричала она в кабриолете, размахивая в восторге поднятыми вверх руками.
        Мне оставалось только удивляться и догадываться о скрытом пока еще для меня прошлом Сары, заставляющем её так радоваться собственному освобождению. Но оно меня, признаться честно, сейчас и не интересовало, я всегда всё пускал на самотек. Когда-то и у меня были сложности, и это так обременительно. А чужие проблемы…
        Вдруг я услышал позади знакомый резкий звук полицейской сирены. Нас настигала полицейская машина.

«Неужели я нарушил какие-то правила?» - подумал я, но Сара испуганно схватилась за меня.
        - Не останавливайся, Бэн, умоляю тебя, не останавливайся, он не даст нам покоя!
        Я возмутился: что значит «не останавливайся», я что - убийца какой или грабитель? В конце концов, мы живем в свободной стране, и я волен поступать, как вздумаю.
        - Ты его знаешь? - спросил я Сару.
        Она кивнула, утопившись с головой в сиденье и сжавшись в комок.
        - Он что, проходу тебе не дает?
        Она промолчала. Мне показалось, она уже смирилась со всем, что может дальше произойти, но я всё кипел негодованием: да хоть он и сраный полицейский, это не дает ему права распоряжаться чужими судьбами!
        Я притормозил и съехал на обочину. Сара насупилась. Я стал ждать развития дальнейших событий.
        Белый с синими полосами на боках «шевроле» подкатил к нам через несколько секунд и остановился чуть сзади. Из него на дорогу выбрался атлетически сложенный увалень в полицейской форме и с наглым взглядом.

«Этого так просто не возьмешь», - подумал я, окидывая его в зеркале заднего вида взглядом с головы до ног. Если б кто знал, как я не переваривал подобной крайней надменности представителей закона, переходящей и в жизнь. Не был бы он полицейским, я бы с ним поговорил по-другому, но, к сожалению, яркая бляха на груди этого копа защищала не только его самого, но и все его недостатки. Мне оставалось только дать развиваться событиям как Бог на душу положит.
        Он подошел к нам неторопливой, вальяжной походкой. Остановился возле переднего стекла, скользнул равнодушным взглядом по Саре; так, будто и не знает её, потом перевел его на меня.
        - Далеко направляетесь? - спросил, отошел, вытащил из заднего кармана блокнот и списал номер моей машины. Возвратившись на место, снова спросил:
        - Так я не слышу? Вы поняли мой вопрос?
        Я молчал, собираясь с мыслями. Что мне нужно было ему сказать, что я еду, куда глаза глядят? Это стало бы поводом для его дальнейших придирок. А потом, кому какое дело, куда я еду? Но я ничего не успел сказать, сказала Сара. В словах её было столько горечи и злобы, что мне стало не по себе.
        - Чего ты выкобениваешься, Дэни? Он же ничего не нарушал. Тебе нужна я, так и скажи!
        - Заткнись, сучка, с тобой я еще разберусь, сейчас я выясняю, с кем имею дело.
        - Послушайте, шериф или как там вас ещё. Сара права, если у вас есть что-нибудь ко мне, так и скажите. Если нет, то извините, меня ждут дела.
        Я сам не ожидал от себя такого мужества, но копа, видно, заело упоминание мною имени Сары. Он взбеленился:
        - Я спрашиваю вас еще раз: куда вы направляетесь?
        - Дэн, может, хватит, - не сдержалась, в конце концов, Сара. - Не разыгрывай комедию, я выхожу. - Она решительно поднялась со своего места и выбралась из машины.
        Я ничего не предпринял, чтобы остановить её. Может, я поступал и неправильно, но мне отчего-то стало вдруг все равно. Да пусть она катится ко всем чертям вместе со своим ублюдком-полицейским! Я не затем оставил одни проблемы, чтобы наживать себе другие. Однако коп, видно, думал иначе. Он совсем не желал отставать от меня. Снова спросил, куда я направляюсь, что с собой везу, и потребовал предъявить водительское удостоверение.
        Сара подошла к нему и дернула его за руку:
        - Поехали, Дэни, оставь его в покое.
        Но тот грубо отбил её руку и, злобно зыркнув на нее, бросил:
        - Сядь в машину, сучка, я тебя не спрашиваю.
        - Вы так невежливы с дамой, - кинул я небрежно. Черт меня дернул это произнести! Коп тут же фамильярно осадил меня:
        - Не твое дело!
        Но Сара не послушала его, умоляюще произнесла:
        - Дэни, оставь его, пожалуйста, не заводись.
        Однако Дэни заводить не надо было. Он был уже на взводе.
        - Заткнись, шлюха! - крикнул он и хлестко ударил её наотмашь. Сара, не ожидая подобной реакции на свои слова, резко отшатнулась, подалась назад, споткнулась и упала. Дэни тут же подскочил к ней, схватил за руку, с недюжинной силой поднял её с земли и грубо толкнул в направлении своей машины.
        - Сядь, я сказал!
        - Эй, эй, эй, шериф! - крикнул я, не вынося его подобного обращения со слабым полом. - Может, девушку-то в покое оставите?
        Но слова мои были, что горох о стенку.
        - А ты не вмешивайся, слышишь, не вмешивайся! Я с ней сам разберусь!
        Он снова схватил Сару за предплечье и силой потянул к машине. Втиснув её на переднее сиденье, он резко захлопнул за ней переднюю дверцу. Потом, вытащив из кобуры пистолет, подошел ко мне.
        - Выйдите из машины, сэр, - холодно приказал.
        Я недоуменно уставился на него.
        - Я сказал, выйдите из машины!
        - Я вас не понимаю, шериф, - я попытался прикинуться дураком, но коп реагировал на всё более резко. Он снял пистолет с предохранителя и поднес его к самому моему лицу:
        - Выполняй, я сказал!
        - О'кей, о'кей! - не стал я выводить его из себя и замахал руками, соглашаясь на все его условия: - Я выхожу.
        Я вылез из машины. Дэни, не сводя с меня пистолета, приказал развернуться и положить руки на капот. Я выполнил и это. Он обыскал меня, потом ткнул пистолетом под ребра:
        - Пошли, - указав на свой «шевроле».
        - Я не понимаю, - сказал я.
        - Я сказал «пошли»! - грубо бросил он и снова ткнул меня.
        Он ловко втиснул меня на заднее сиденье, потом сам забрался за руль. Мы развернулись и поехали обратно.
        Я думал, что он везет меня в полицейский участок для установления личности, однако о чем бы я его не спросил, он ничего не отвечал, давил на газ молча.
        Сара еще раз попыталась уговорить его отпустить меня, но коп рявкнул на неё раздраженно, и она замолчала. Что оставалось мне? Тоже замолчать и ждать последующих событий.
        А дальнейшие события стали разворачиваться с невероятной скоростью.
        Мы вернулись в кафе.
        - Дэни, - умоляюще пролепетала Сара.
        - Я сказал, заткнись! - в который раз повторил он и вытащил её с переднего сиденья. Они ненадолго скрылись в кафе. Буквально через несколько минут полицейский вернулся за мной.
        - Выходи! - наставил он на меня свою пушку и открыл мою дверцу. - И не вздумай чудить, прибью, как муху!
        Я посмеялся про себя. Это я-то собираюсь чудить!
        Он усадил меня за один из столиков. Сам сел напротив.
        - Знаешь что, - сказал он мне чуть погодя. - Мне плевать, чем ты тут занимался с этой шлюшкой. Мало того, хочешь, я подарю её тебе, хочешь?
        - Я не понимаю.
        - Чего тут понимать? - ухмыльнулся он и откинулся на спинку стула, не сводя с меня дула пистолета. - Я предлагаю тебе жизнь и Сару. Представляешь: ты получаешь не только жизнь, но и Сару - лакомый кусочек.
        Я всё еще не понимал, что ему от меня нужно. Мы с ним абсолютно незнакомы, нас ничего не связывает. Если он надеется, что я буду откупаться от него, он глубоко заблуждается: у меня в кармане ни шиша.
        Я решил спросить его без обиняков:
        - Что тебе нужно?
        - Тебе жизнь и Сара. Мне…
        Он не договорил, вытащил откуда-то револьвер и положил его перед собой на стол.
        - Здесь один патрон. В нем заключена твоя жизнь и жизнь Сары. Выбирай. Или я прикончу тебя за попытку оказать сопротивление стражу порядка, или мы с тобой испытаем Судьбу. Не правда ли, выбор стоит того?
        Он уставился прямо на меня. В его глазах я увидел безумную решимость сделать это. Но ладно я. Я рисковал в надежде получить жизнь, но какой ему был интерес стреляться?
        Я вдруг подумал, а может, он просто ненормальный? И Сара лишь предлог сделать то, что наедине он сделать был не в состоянии? Он хотел совершить всё это именно у неё на глазах. И пусть она сейчас прикована наручниками где-то там, на кухне, она слышит обо всем, что здесь происходит, она знает обо всём, что здесь творится.
        Тем временем Дэни сам подзуживал себя:
        - Что, - боишься? Боишься! Это же так просто: крутанул барабан, нажал на курок, - хоп! Смотри, смотри, идиот!
        Он резко провернул барабан, поднес револьвер к своему виску, широко улыбнулся в каком-то диком восторге и плавно нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел и вслед за ним истошный крик Сары. Самоуверенный полицейский как сноп повалился набок к моим ногам с размозженными мозгами.
        Я онемел. Со стороны всё выглядело каким-то кошмарным сном. Нет, так не бывает в жизни! Это какое-то безумие! Я сижу в кафе, а у моих ног мертвый коп. Абсурд! Нонсенс! Что я делаю здесь?
        А если бы он первым делом сунул пистолет мне? Я бы тоже нажал на курок, и может быть, на полу лежал мой труп. Неужели меня спасла Судьба? Я всё еще не мог поверить в это. Но и от шока отойти в одно мгновение тоже не мог. В голове моей всё закрутилось вихрем, всё перемешалось: что делать? Что делать?! Я думал, моя голова расколется, но я и не предполагал, что за этим последует.
        Я еще окончательно не пришел в себя, когда в кафе неожиданно ворвался он, мордатый рыжеволосый детина с полицейской звездой на черной кожаной куртке. Сначала он не заметил труп, лежащий возле моего столика. Он только выставил вперед свой «магнум» и, мгновенно окинув профессиональным взглядом кафе, крикнул:
        - Сара, где ты, Сара? Я слышал выстрел!
        Он, вероятно, только что подъехал, но мне это не доставило радости. Я мог бы давно быть за сотни миль отсюда, но из-за своего полного равнодушия к собственной судьбе оказался по самые уши в дерьме. А может быть, из-за своей неистощимой склонности к слабому полу. В этом, однако, я не виноват, но разве объяснишь что-либо толково перепуганному насмерть шерифу, который несколько минут назад услышал пистолетный выстрел, ворвался в кафе и вдруг обнаружил в нем другого полицейского мертвым? Что бы вы на его месте сделали? В лучшем случае превратили бы предполагаемого убийцу в мишень, в худшем - в решето, пусть даже он и бровью не повел и не сорвался с места. А уж если убитый к тому же ваш брат!.. Но об этом позже. А пока я еще не очнулся от перенапряжения и смотрел на все туманными глазами. Мой мозг еще слабо реагировал на окружающее. Иное дело твердолобая дыня шерифа. Когда он, сжатый, как пружина, продолжая стискивать свой ствол, медленно приблизился ко мне и увидел на полу развороченную башку другого копа, оказавшуюся, как я потом узнал, его родным братом, у него крыша тоже съехала. Его губы мелко
затряслись, лицо побагровело, глаза вылезли из орбит и изо рта вырвалось отчаянное:
        - Дэни, Дэни, братишка!
        И вслед за этим его выпученные серые глаза острыми иглами вонзились в меня:
        - Что здесь произошло? Что здесь произошло, я тебя спрашиваю?!
        Он схватил меня за грудки и стал неистово трепать, ожидая, наверное, что из моей взболтанной утробы вырвется что-нибудь членораздельное. Но я молчал, потому что еще пребывал в трансе. Однако кроме меня ему никто ничего не мог поведать, потому что кафе было пусто, как оно часто бывает пусто в такое время года: вокруг сплошная душная степь, в кафе у дороги останавливаются только редкие проезжие. Сегодня таким проезжающим оказался я. И вляпался дальше некуда.
        - Так что ты мне скажешь? - не сводил с меня своих набыченных глаз шериф. - Что ты мне скажешь такое, чтобы я тебе поверил?
        Он еще пытался сохранить самообладание, но мне было все равно, поверит или не поверит мне шериф. Мне было все равно, как было все равно еще час назад, когда я ехал в никуда, когда я готов был хоть в пропасть сорваться, хоть в смерч угодить. Жизнь давно перестала интересовать меня, и потому я равнодушно сказал Саре: «Хочешь, поехали» и потом ее настырному ухажеру: «Если хочешь - давай!» Но как объяснить это человеку, ошоренному непередаваемым горем? Он слеп, он глух, жажда мести обуревает его. И ему все едино, кого метить тавром убийцы. Вдобавок его выводила из себя моя уверенность в том, что я ни в чем не виноват. Как же не виноват, если в кафе были только его брат и я? Только я и его брат! Кто ж во всем виноват?
        - Послушайте, шериф, - пытался я облагоразумить его, - я признаю, что отчасти в смерти вашего брата есть доля моей вины, потому что если бы я не зашел в это кафе, если бы не поддался на уговоры Сары…
        Упоминание имени Сары словно подлило масла в огонь.
        - Так вот в чем дело! - тут же взревел шериф. - Значит, вы с этой сучкой заодно?!
        Я понял, что сморозил глупость. Это была уже неизвестно какая по счету глупость, которую я совершил сегодня. Ладно остановился в придорожном кафе, ладно оказался очарованным обаянием Сары, но зачем сначала согласился увезти ее отсюда, потом не послушался ее и скатил на обочину, чтобы выслушать полицейского, который оказался ее ревнивым ухажером? А потом?.. Все так стремительно завертелось, все так нелепо переросло в безумие, в котором совсем неясно было, кто больше безумен: я, отстраненно-безмятежный в своем равнодушии к собственной участи, или он, по жилам которого разгоряченным потоком заструилась ревность и взорвала его мозг. Но если мозг ухажера Сары разъедала ревность, то мозг шерифа одурманивали ярость и месть. Он готов был разорвать меня на куски голыми руками, но тут из кухни закричала Сара:
        - Пит, Питер, он не виноват, не трогай его, Пит!
        Шериф прищелкнул меня наручниками к батарее отопления и пошел на зов. Вскоре он ввел в зал Сару. Увидев Дэни, она вскрикнула и в ужасе закрыла ладонями глаза.
        - Что, сучка, неприглядная картинка? Смотри, смотри до чего ты довела моего Дэни, - стал раздирать ей ладони Пит, но Сара начала отбиваться от него, и он, рассвирепев, ударил ее наотмашь. - Это все из-за тебя, из-за тебя, дрянь! Я говорил ему: не путайся с этой шлюхой, добра не будет, но он никогда меня не слушал, никогда…
        Сара от сильного удара упала на пол, но поднялась, села, опершись спиной о стойку бара.
        - Пит, он сам, он все сам, ты же знаешь…
        Рыдая, она еще пыталась что-то объяснить шерифу, но вряд ли он что-то сейчас воспринимал.
        - Заткнись, шлюха! - бросил он Саре и вернулся ко мне. - А теперь я послушаю твою байку, красавчик, - ехидно сказал он мне.
        Я в упор посмотрел в его налитые кровью глаза и вдруг меня как осенило: а ведь он если не знал, то на девяносто девять процентов догадывался, чем занимался со мной его брат! Значит, я был не первый, кого Дэни ловил при попытке бегства с Сарой и заставлял играть в русскую рулетку! Значит, Пит был во всем в курсе. Тогда где же те «счастливчики», которым «повезло» так же, как сегодня «повезло» Дэни? И где окажусь я, если на триста с лишком миль вокруг власть принадлежит этому рыжеволосому разъяренному шерифу, поймавшему с поличным убийцу его брата и полицейского в одном лице?!
        Признаться честно, в этот раз я струхнул. В мгновение с меня слетела спесь моей вселенской апатии. Я вдруг непередаваемо захотел жить. Я неописуемо осознал, как очаровательна жизнь и как неподражаемо сладостно каждое мгновение ее, которое мы в своей неудержимой гонке за призрачным счастьем совсем не замечаем. И я всячески начал бороться за то, чтобы еще хоть на миг, хоть на час продлить ее очарование. Несмотря на скепсис шерифа, я рассказал все как было на самом деле. Как я подъехал к кафе, как сел за один из столиков, как потерял голову при виде Сары, как разговорился с нею и, узнав, что она давно мечтает вырваться из этой глуши, предложил отправиться вместе со мной, и как она согласилась, и мы поехали.
        В моих словах не было ни капли лжи. В огромном желании жить, мне нечего было лгать. К тому же я надеялся, что разум шерифа возобладает над его чувствами, а буква закона, которой он обязан следовать, вразумит его. Но в глазах его я пока не наблюдал никаких проблесков. Лишь ехидное коварство кривило уголки его мясистых губ. Но я продолжил дальше.
        Я рассказал, как, отъехав мили три-четыре, нас настиг «шевроле» Дэни. Он просигналил мне остановиться, и я, вопреки уговорам Сары, свернул на обочину. Тогда он набросился на Сару, потом на меня, когда я попытался за нее заступиться. Он, угрожая мне пистолетом, заставил меня сесть на заднее сиденье его машины, а Сару затолкал на переднее. Потом мы вернулись в кафе, и тут Дэни предложил мне сыграть в русскую рулетку. Ставка - жизнь и Сара. Меня уже не интересовало ни то, ни другое, поэтому я согласился на этот безумный шаг. Что произошло дальше, вы видите сами. Я замолчал. Шериф продолжал смотреть на меня, но я отчего-то стал уверен, что он и без меня давно разобрался во всем. И все же в нем еще бродила месть. И я еще не знаю, что было страшнее: растревоженная ревность или распаленная до предела месть.
        Вдруг шериф оторвался от меня, подошел к убитому брату и взял из его похолодевшей руки револьвер.
        - Значит, говоришь, вы разыграли русскую рулетку? Ну-ка покажи, красавчик, как ты это делал?
        Он вытащил из патронташа брата один патрон, вставил его в барабан, внутренней стороной ладони прокрутил его и протянул револьвер мне:
        - Ну-ка покажи…
        С Дэни я смотрел в глаза смерти открыто. Мне, повторяю, тогда было все равно. Теперь же, когда мне как никогда хотелось жить, смерть явилась во всем своем ужасающем облике. Теперь я только и думал о том, что она засела в этом барабане, и барабан, превратившийся для меня в огромное чрево обитания смерти, был в каких-то долях фута от моей головы. А когда я закрыл глаза, она вообще чуть ли не поцеловала меня в висок.
        Я нажал курок, но выстрела не последовало. Щелчок курка эхом отозвался в сердце. Я раскрыл глаза. Шериф злорадно ухмылялся:
        - Ты такой же дурак, как и Дэни. Зря ты не проехал мимо. А теперь знаешь, что получилось? Ты беглый псих, это сразу же видно. Ты остановился в этом кафе, начал приставать к этой шлюшке Саре, но на твою беду сюда нагрянул полицейский. Естественно, он вмешался, как вмешался бы любой джентльмен, когда на его глазах пристают к женщине. И ты убил его. Да, да, ты - маньяк - убил его, а затем убил Сару (не оставлять же ее в живых как свидетельницу) и сам покончил с собой: ты же псих, с тобой все ясно. Как тебе? Нравится такой расклад? А теперь доставь мне, пожалуйста, удовольствие, нажми еще раз на курок, а то я подумаю, что ты в рубашке родился. Может, я ошибаюсь?
        Он с силой приставил к моему виску пистолет, придушил свободной рукой меня за горло. Скованный с другой стороны наручниками, я и двинуться не мог. Что мне оставалось? Только снова закрыть глаза. И я закрыл их. Он больно надавил мне на указательный палец, и тут я услышал выстрел. Но, кажется, остался жив. Когда я открыл глаза, шериф, распластавшись, валялся у моих ног, а напротив меня возле стойки бара наперевес с ружьем стояла Сара. Волосы ее взлохмачены, на правой скуле алела ссадина, с уголка нижней губы сочилась кровь, но как она была прекрасна! Как тот закат, который мы встречали спустя несколько часов в Калифорнии.
        ЛЕДИ «ТЕМНАЯ ЛОШАДКА»
        Не успел Бэн переступить порог роскошного кабинета Майка Фиджеса, как на его голову тут же обрушился несокрушимый удар Верзилы Боба, одного из преданнейших телохранителей Майка. Очнулся Бэн уже на высоком стуле, связанный по рукам и ногам черным скотчем. Перед ним за огромным двухтумбовым столом из красного дерева сидел сам Майк Фиджес и, прикуривая сочную «гавану», ни на минуту не спускал с ошеломленного Бэна острых прищуренных глаз. Верзила Боб, нескладный, классический тип тупого вышибалы из дешевого бара, грозно возвышался над Бэном в готовности в любую минуту по первому кивку шефа свернуть Бэну шею.
        - Ну, здравствуй, дружище Бэн, - ядовито произнес Фиджес. - Не ожидал, что тебя так встретит закадычный друг? Я тоже не ожидал. Сперва не поверил, что ты можешь пойти на такое, но потом подумал, что для тебя, видно, наступили нелучшие времена, раз ты согласился принять заказ на убийство своего лучшего друга.
        - Тут ты не прав, Майк. Или тебя не так информировали твои подслеповатые осведомители. Ты же знаешь меня как облупленного: не с тобой ли мы кормили вшей во Вьетнаме и съели не один пуд соли?
        - В том-то и дело, Бэн. Кто как не ты в курсе всех моих пристрастий и привычек; ты единственный, кому я днем и ночью открою дверь своего дома. Не идеальный ли выбор для заказчика моей жизни? Ну признайся, Бэн, что меня заказал Джонсон, ты же у него теперь работаешь?
        - Тебя заказал Джонсон, это верно, но орудие убийства, Майк, к счастью, не в моих руках. В этом ты ошибся. Майк махнул ладонью Верзиле Бобу, чтобы тот скрылся в приемной, и запер за ним дверь своего кабинета.
        - Тогда кто придет по мою душу? - спросил Майк, склонившись над Бэном.
        - Я не знаю. Джонсон не говорил со мной об этом. Мало того, надо полагать, что все это держится в чрезвычайном секрете, раз даже меня, начальника его охраны, не проинформировали. Я случайно подслушал телефонный разговор Джонсона с исполнителем. Джонсон, как я понял, уже перевел часть денег за твою голову.
        - Прелестно, Бэн, - вернулся Майк на свое место. - Выходит, ты, услышав такую неприятную новость, решил из чувства старой дружбы предупредить меня о готовящемся покушении?
        - Ты как всегда догадлив, Майк.
        - И я должен тебе верить?
        - Тебе ничего другого не остается, Майк. Я сижу перед тобою связан по рукам и ногам. И потом, вряд ли я пришел к тебе в открытую, если бы мне, как ты утверждаешь, тебя «заказали».
        - Все это смахивает на правду, Бэн, но я тебе почему-то верю с трудом. За деньги можно продать всё, даже душу.
        - Только не нашу дружбу, Майк. Она проверена и обстоятельствами, и временем.
        - Пустые слова, Бэн. Всего лишь слова. За десять лет многое переменилось. Почему я должен их слушать?
        - Потому что я еще остаюсь твоим другом.
        - Но некоторые так давно не думают. - Майк незаметно нажал под столом кнопку, и через боковую дверь в его кабинет вошла высокая обворожительная брюнетка. Бэн в растерянности посмотрел на неё, потом на Майка.
        - Что эта джонсоновская подстилка здесь делает, Майк?
        - Оригинальная у тебя манера приветствия, Бэн, - не повела и бровью девица, как будто каждый день выслушивала подобные «комплименты». - Ну да бог с нею. Не ожидал меня увидеть у Майка? Признайся честно: удивлен?
        - Заткнись, Лара, я не с тобой разговариваю, - бросил ей Бэн.
        - Нет, нет, отчего же, пускай говорит, пускай, - поднялся со
        своего места Майк. - Я еще раз с огромным удовольствием послушаю ее рассказ. И ты его послушай, Бэн. Знаешь, весьма любопытно.
        - Уволь меня, Майк, от такой пытки. Я не намерен слушать воспаленные бредни любовницы Джонсона. Тебе разве не известно, что она спит с ним?
        - Известно, Бэн. Мало того, это я в свое время подложил Джонсону свинью в лике Лары. С тех пор я знаю обо всех планах и проектах своего конкурента не понаслышке.
        - Тогда мне еще более ясно, почему от нее так прет гнилью.
        - Это жизнь, Бэн. Это наша кошмарная действительность. И эта действительность сейчас, как бы ты ни хотел, не в твою пользу. Рассказывай, детка, рассказывай.
        - Я тоже слышала краем уха, - дернула худеньким плечом Лара, - как Джонсон отдавал распоряжение убить вас, мистер Майк. Это было дня три назад на вилле Джонсона. Собеседником его был Бэн. Они долго обсуждали этот вопрос, а я не знала, куда себя деть; то бродила по дому, то плавала в бассейне…
        - Заткнись, неощипанная курица! Да за такие слова можно и шею свернуть! - рассвирепел Бэн. - Да, я был три дня назад на вилле Джонсона, он говорил мне о своем проекте переброса нефтяной магистрали из Оклахомы и говорил, что ты, Майк, по его сведениям, как будто тоже вынашиваешь подобные планы. И как в шутку он произнес тогда: «Я готов его прямо убить, Бэн». Но, повторяю, произнесено это было без всякой доли серьезности, вскользь, как бы в сердцах.
        - И тем не менее ты сам через три дня приехал и утверждаешь, что заказ на моё убийство все-таки сделан.
        - Я уже все сказал тебе, Майк, больше мне добавить нечего.
        - Хорошенькое положеньице, - заходил взад-вперед по кабинету Майк Фиджес. - Предо мной теперь вырисовывается нелицеприятная дилемма, и мне остается только определить, кто из вас двоих лжет. Ты, Бэн, мой закадычный, проверенный друг, тебе я должен верить без сомнения. Лара - моя давняя приятельница, сделавшая для процветания моего бизнеса так много, что я просто не могу ей не верить. Мне разорваться?
        - Тебе надо определиться, Майк, потому что часовой механизм запущен. Убийца может появиться в городе изо дня на день.
        - Но ты не знаешь убийцу, Бэн?
        - Я же сказал: всё держится в тайне.
        - А Лара указывает конкретно на тебя. Что мне думать?
        Майк снова сел за стол и вынул из небольшой коробки сигару.
        - Мне кажется, она просто сводит со мной счеты. В свое время она и ко мне клеилась, но у меня на подобных подстилок нюх отменный. Как ты можешь доверять ей, Майк, она же продажна с головы до ног?
        - Поэтому я и верю ей, Бэн. Не понимаю только, какой тебе со всего этого прок?
        - Да очень простой, мистер Майк, - вмешалась в их разговор Лара. - Джонсон пообещал ему процент от прибыли по завершении проекта, а это возможно только когда проект состоится, когда будут отодвинуты в тень все конкуренты, а вы, мистер Майк, для Джонсона конкурент номер один.
        - Что ты несешь, потаскуха! - неприкрыто кипел злостью Бэн. - Думай, что говоришь! Бизнес это одно, убийство - совсем другое!
        - Но бизнес надо делать с деньгами, это и младенцу ясно, - иронически вскинула брови Лара и заулыбалась. - А ты, Бэн, как известно, на данный момент по уши в долгах. И должен, как я знаю, даже Джонсону. Выходит, ты одним выстрелом убиваешь нескольких зайцев: получаешь гонорар за устранение конкурента, списываешь старые долги и получаешь в руки процент с прибыли с новой нефтеперегонной ветки. Разве это не достаточная цена за жизнь какого-то забытого и бесполезного друга Майка?
        - Как у тебя все это просто и ясно, - процедил сквозь зубы
        Бэн. - Только в такую пустую голову могла прийти такая логика.
        - Как патетично, Бэн, браво! - слегка захлопал в ладони Майк, не выпуская, однако, из рук гавану. - Но мне почему-то эта «пустая», как ты выразился, логика по вкусу.
        - А мне сдается, Майк, она водит тебя за нос.
        - Ты ошибаешься, Бэн. Хотя Лара и «темная лошадка», но дело свое она знает.
        - Погоди, погоди, Майк. Как ты сказал: темная лошадка? Темная лошадка?! Но ведь так произнес в трубку Джонсон, когда разговаривал по телефону с исполнителем. Выходит, это ты, шлюха, должна убить Майка? - глаза Бэна округлились.
        - Нет, сначала я должна убрать тебя, Бэн, потому что ты слишком догадлив, - шепнула Лара Бэну в самое ухо, вытащила неожиданно из-под куртки пистолет с глушителем и выстрелила в него в упор.
        - Лара! Лара! Что ты наделала! - вскочил со своего места Майк. - Зачем ты его в кабинете? Мы же договорились, что вывезем его за город!
        - Я больше не могла терпеть, Майк, прости. Ты же видел, он просто издевался надо мной.
        - Надо было сдержать себя. А вдруг это действительно был не он?
        - Это был не он, Майк, извини, - невозмутимо произнесла Лара и снова спустила курок своего револьвера. Теперь Майк с дыркой во лбу упал на пол. - Бэн тебе был хорошим другом, - сказала она и переступила через труп Майка Фиджеса. Набрав знакомый номер на телефоне Майка, она услышала характерные гудки вызова.
        - Я слушаю, - раздался вскоре на другом конце провода низкий баритон Джонсона.
        - Можешь перевести на мой счет остаток суммы, Рэм. И добавить премию за Бэна, он чуть не испортил всё.
        - О'кей, «темная лошадка», все будет сделано, как договорились. Ты далеко теперь?
        - Поеду куда-нибудь в тихое местечко, поваляюсь на песке, подышу океанским бризом.
        - Удачного отпуска, Лара, - сказал Джонсон, и Лара положила трубку на место. Бестолковый Верзила Боб так, наверное, и сопит где-то в приемной. То-то он удивится, ввалившись через час гробовой тишины в кабинет своего шефа.
        Лара бесшумно скользнула в боковую дверь.
        МОЯ МАЛЕНЬКАЯ МЕСТЬ
        После отъезда директора, я долго не мог успокоиться. Сердечко сдавливало как в тисках. В голове с полусекундной периодичностью глухо бyхал «там-там».
        Я давно привык к истеричному поведению директора, к его неожиданно резким сменам настроения от плюса к минусу, из тепла в холод. Но то, что он заявил мне сегодня, у меня просто не укладывалось в голове.
        Он, снова собрав вокруг себя клику своих преданных лизоблюдов, не стесняясь выражений и не разобравшись в ситуации, как мальчишку, обвинял меня, в чем только можно. Само собой, он припомнил мне и срыв договоров на поставку двухгодичной давности, и якобы затягивание со строительством подъездов к центральному складу прошлым летом (хотя он сам видел, что укладка асфальта задержалась из-за сильных ливней и последующего паводка, а не из-за моей нерасторопности), и, конечно же (ставшее уже притчей во языцех), поступившее в марте этого года оборудование, часть из которого, как показалось(!) моему заместителю, внезапно пропала.
        Разумеется, всё это было полной ерундой, нонсенсом, наговором, ведь кто, как ни я, вложил в этот филиал все свои силы и нервы, всю свою душу и знания. Именно я буквально за три года возвел на старой территории угасающей «Агрохимии» одного из райцентров крупный оптовый склад для приема вагонов, оборудовал контору, восстановил прежний, продуваемый всеми ветрами гараж, сформировал штат, с горем пополам подобрал приличных непьющих рабочих, завязал крепкие надежные связи с соседними организациями и руководителями. И вот теперь директор меня увольняет. Я ему-де слишком дорого обхожусь, мои затраты превышают все мыслимые пределы, и мои подчиненные мною недовольны (может быть, зам., который метит на мое место и которого я не так давно поймал с поличным?). Но разве директор не в курсе, что филиал, которым я руковожу, на сегодняшний день приносит около восьмидесяти процентов прибыли фирмы? Конечно в курсе. Выходит, причина моего внезапного увольнения совершенно в другом?
        Я находился в смятении. Из-за взрывного характера директора я ничего толком не мог ни понять, ни объяснить. Он как ворвался в мой кабинет с горящими глазами, так и выскочил, громко хлопнув дверью и оглушающе взревев мотором своего «фольксвагена» при отъезде. Его клика торжествовала. Всю последующую половину дня с физиономии моего зама не сходила ехидная улыбочка.
        Я весь кипел внутри от такой черной неблагодарности. Хотелось справедливости, хотелось реальной оценки всего происходящего. Но сейчас, я знал, бесполезно искать директора где бы то ни было. Даже по телефону. Он, может быть, остынет только к завтрашнему дню, и только завтра с ним можно будет попытаться поговорить: уж такой у него скверный характер. Значит, придется завтра отправляться в область в центральный офис и, что называется, «выяснять» отношения.
        Конечно, я мог уехать прямо с утра: до областного центра каких-то два с половиной часа езды, но мне сильно захотелось увидеть Татьяну, которая теперь жила там. Она знала, как меня успокоить, как поддержать в трудную минуту, какие найти слова утешения. Поэтому я решил не откладывать ничего в долгий ящик и отправиться в область сегодня же вечером. Эта идея посетила меня только дома за ужином. И я, даже не предупредив по телефону Татьяну, поехал к ней.
        На подъезде к её дому, я, признаюсь, не без удивления, заметил серебристый «фольксваген» моего шефа. Любопытно, что он делает возле дома Татьяны? Это было для меня новой неожиданностью. Неужели он и здесь мутил воду? Я был потрясен. Я не знал, что и думать! Моему возмущению не было предела. Кипя негодованием, я бросился к подъезду. Я готов был убить его, несмотря на то, что он мой директор! Вот теперь всё, кажется, становилось на свои места. Теперь очевидно, что причиной последних придирок ко мне со стороны директора и сегодняшнего моего внезапного увольнения была Татьяна. Не усмешка ли злого Рока?
        Тысячи грязных слов роились в моей голове. Сотни мелких деталей, которые раньше мне казались просто прицепками, вдруг логически обрели свое объяснение. Это ведь по моей просьбе он взял Татьяну секретарем к себе в центральный офис. И он знал, как она мне дорога. Но я, доверчивый болван, даже не догадывался об их романе.
        Конечно, ему была удобна такая интрижка: Татьяна жила одна, всегда была рядом, неприхотлива, нетребовательна, горяча в постели. Разве не такие женщины созданы для утешения состоятельных предпринимателей, отягощенных бизнесом и семьей? И им нужна разрядка. Но почему Татьяна ничего не сказала мне? Ей было так комфортно: с одной стороны любовь, с другой - деньги? Или она не хотела ничего между нами разрушать? Кто первым не выдержал раздвоения? Директор ведь знал, что Татьяна - моя женщина. Она была моей еще до работы у него. И после переезда её в область, мы не перестали поддерживать прежние отношения. Я постоянно останавливался у неё, когда приезжал на отчеты и выходные. Зачем надо было делать из меня дурака?
        Это лицемерие возмутило меня больше всего. Директорская тактика моего устранения возмущала не меньше. Но его я еще мог понять: для него я был в таких обстоятельствах нежелательным элементом, в какой-то мере соперником. Я не мог понять её! Зачем ей понадобилось жить во лжи? Постоянно быть неискренней, двуличной? Я сам захотел спросить её об этом. Мне уже было наплевать на мое увольнение: я со своим опытом работы и знаниями не пропаду. Но останется ли такой же уверенной в себе и дальше моя душа, мои обыкновенные человеческие чувства? Смогу ли я после этого кого-нибудь полюбить, не превращусь ли в равнодушного и опустошенного эгоиста? Что ты мне на это ответишь, Татьяна?
        Но вдруг меня как одернул кто: а ты уверен, что директор именно у Татьяны? Дом ведь немалый: пять этажей, четыре подъезда. Ты увидел его, выходящим из её квартиры? Ты застал их вдвоем? Вот смеху-то будет, если окажется, что всё это просто совпадение, что директор приезжал совсем к другим, разве я обо всех его знакомых знаю?
        Я остановился возле подъезда. Я заставил себя остепениться. Я должен был быть выше своей безрассудности. И когда директор, в конце концов, вышел из Татьяниного подъезда (все-таки из Татьяниного!), я не бросился к нему из тени, я дождался, когда он уедет, и только потом стал подниматься на этаж Татьяны. Я шел к ней уже не с намерениями разъяренного Отелло. Я немного остыл и, нажимая знакомую лакированную кнопку звонка, сразу почувствовал, как сильно устал.
        Она была искренне удивлена: я же совсем без предупреждения. Мог бы предупредить. Она собиралась ложиться. Совершенно вымоталась за день. Да, было много работы. Ты же знаешь, как директор к ней придирчив, с ним просто невозможно! (Кому, как ни мне это знать!) Она пыталась говорить бесстрастно, но всё выдавало её, даже едва заметная дрожь в голосе. И страх, который, как показалось мне, не покидал её ни на секунду. Выходит, директор всё-таки был здесь. Как это мерзко и противно!
        Не знаю, как меня не прорвало в ту же секунду, что удержало от вспышки ярости. Может быть, коварная мысль одним махом устранить все проблемы?
        Неожиданно в моей голове созрел дьявольский план уничтожения обоих. Он придал мне уверенности в себе. И сейчас мне было лучше, чтобы Татьяна не догадывалась о том, что я всё знаю об её интрижке с директором. Она не должна уловить ни капли моих подозрений.
        Я как в ни в чем не бывало рассказал ей о сегодняшнем инциденте в районе и о моем следующем за этим увольнением. Она была в шоке. Без сомнения, наигранном.
        - И что же ты собираешься делать? - задала она мне традиционный вопрос, который всегда возникает в подобных ситуациях.
        - Завтра с утра иду к нему на прием, разбираться на свежую голову.
        Конечно, я давно уже передумал так поступить. Никуда я завтра не пойду. Гори оно всё пропадом! Я сделаю свое черное дело и спокойно уеду обратно в райцентр сегодня же. А пока пусть всё идет своим чередом.
        Когда я тихо, без лишней возни и нервотрепки удушил Татьяну, я еще раз проанализировал свои плюсы и директорские минусы.
        Никто ни в офисе, ни в филиале, кроме директора, естественно, даже не догадывался о моих отношениях с Татьяной. Нам удавалось эту сторону нашей личной жизни удачно скрывать. Соседи Татьяны наверняка видели, как я к ней иногда приезжал, но я не сомневался, что директорский «фольксваген», который он любил припарковывать у Татьяны под окнами, примелькался поболее, чем малоприметный мужчина, чья «девятка» всегда оставалась на стоянке за углом. К тому же один из жильцов дома лоб в лоб столкнулся с моим директором у подъезда, когда возвращался с улицы.
        На руку оказались и Татьянина привычка к аккуратности и порядку. Из платяного шкафа я вынул свой теплый стеганый халат, не без радости обнаружив в соседнем отделении другой мужской халат, который, без сомнения, принадлежал директору. Тут же лежали и его чистые плавки, и носки.
        В ванной я отыскал в зеркальном шкафчике свою зубную щетку, которую она успела убрать, и свой бритвенный прибор. С удовольствием увидел в стаканчике на полке над мойкой зубную щетку директора. Сегодня он тоже прикасался к ней и тщательно чистил зубы. Татьяна ревниво относилась ко всему, что касалось санитарии. Она была приучена к этому с детства родителями-врачами. И чтобы завоевать её сердце, надо было не только понравиться ей, как человек и мужчина, но и принять эту сторону её характера.
        Директор тоже вынужден был ей уступить. Теперь его щетка, его бритва, халат, плавки и носки станут дополнительными уликами против него. Что говорить о многочисленных отпечатках пальцев, безрассудно оставленных повсеместно. И пусть Татьяна успела к моему появлению вымыть всю посуду, пустая бутылка фирменного обожаемого директором «Киндзмараули» все еще жмется к мусорному ведру.
        Я представляю, как ему придется выкручиваться из подобной ситуации. Пусть даже мое имя и всплывет в результате расследования, этот факт станет дополнительным козырем против него: появится определенный мотив устранения им неверной Татьяны. И именно это будет моей маленькой сладкой местью.
        Я еще раз внимательно осмотрел комнаты, собрал всё, что так или иначе могло указывать на мое пребывание здесь, и, оставив дверь не запертой, как можно тише вышел из квартиры.

«SECOND HAND»
        Молоденькая продавщица одного из «Second hand'ов» на Загородной улице курила на высоком крыльце магазина и прямо-таки изнемогала от жары.
        Лето в этом году выдалось как никогда знойное, работать было просто невмоготу. Маленькое помещеньице скромной лавки (его-то и магазином в настоящем смысле не назовешь: комнатка пять на пять с крохотной подсобкой, без окон и вентиляции) не спасало совсем. Ей бы хоть какой-нибудь вентилятор, жизнь сразу бы предстала в ином свете, но у нее и обыкновенной вертушки нет, а директор только кормит пустыми обещаниями установить над входом кондиционер, да так этим и ограничивается. Хорошо хоть сегодня суббота, работать ей всего полдня, а завтра - она уже дала себе обещание - чуть оторвет голову от подушки, хлебнет горячего чаю, и сразу же покатит с подружкой на пляж в неподалеку расположенный парк отдыха, чтобы с превеликим удовольствием растянуться у кромки воды и всем разгоряченным телом ощутить живительную прохладу, исходящую от речки.
        Она и сейчас бы бросила всё и с радостью потянулась бы за направляющимися туда парочками, но у нее еще четыре часа впереди, так что волей-неволей придется потерпеть.
        Возвращаться обратно в магазин, признаться честно, совсем не хотелось. Покупателей в такой день и такую пору днем с огнем не сыщешь - какой дурак в подобное пекло куда-то потащится, - но работа есть работа и хочешь не хочешь, а время отдай. К тому же и сиднем сидеть ей уже порядком надоело, и кроссворды в такую умопомрачительную духоту в голову совсем не лезут, а тут хоть на народ посмотреть можно и немного отдышаться.
        Девушка бросила под себя какую-то найденную в подсобке ненужную тряпку и с наслаждением уселась на высокие бетонные перила крыльца.
        К обеду улицы совсем обезлюдели. В выходной все спасались от жары или в четырех укрытых от солнечного света стенах, или в тени трепетных осин где-нибудь далеко за городом. Редкие прохожие устало пройдут мимо и даже не посмотрят в ее сторону. Шагают бодро лишь стремящиеся в парк отдыхающие, а уж за лучащуюся всеми цветами радуги детвору и разговору нет: те не идут, а будто летят к воде, как ночные бабочки на свет.
        Вот еще одна парочка бредет в парк. Немного странная. Мужчина лет сорока - сорока пяти, с виду одет как бы прилично, но одежда его - потертые синие джинсы и серая футболка, - видно, не первой свежести: футболка давно вылиняла, джинсы во многих местах вытерлись. Не то его сын, пяти или шести лет. Одет поприличнее, все на нем, в отличие от одежды отца, свеженькое, но держится он как-то сам по себе, отстраненно, как будто и не сын вовсе. Как будто равноправный друг, если так можно выразиться.
        Не обратить внимания на эту парочку было просто невозможно: мужчина что-то увлеченно рассказывал малышу, малыш с нескрываемым любопытством слушал его, забывая даже время от времени сунуть в рот сочный ярко-красный «чупа-чупс».
        Девушка с сожалением проводила и эту парочку взглядом, вздохнула завистливо и снова вернулась в магазин.
        Под прилавком из кипы старых газет выудила местную «Криминалку», без особого энтузиазма стала просматривать её. Дойдя до рубрики «Пропал человек», с удивлением подумала, глядя на фотографию мужчины крупного телосложения, как могут пропадать такие вот, физически крепкие, с виду трезвомыслящие люди, способные постоять за себя. Ну ладно слабые девчонки, ладно дети… Взгляд ее скользнул дальше на следующую колонку, и сердце вдруг лихорадочно забилось.

«Разыскивается К-ов Михаил Андреевич, 7.04.1995 года рождения, проживающий… - глаза стремительно запрыгали по строчкам и всё перескакивали на фотографию над текстом. - …Ушел из дома и до настоящего времени не вернулся…Приметы… Одет…»

«Да это же тот самый мальчик! - вспыхнуло в мозгу. - Тот самый мальчик!» Синяя рубашка в клетку, черные джинсы, голубые кроссовки, курносый нос… Девушка вскочила, выбежала на улицу, но странной парочки и след простыл. Суматошно выхватила из своей куртки ключи от магазина, трясущимися непослушными руками закрыла дверь и как угорелая побежала в парк. Она не думала, что, может быть, подвергает себя немыслимой опасности, она не видела сейчас никакого другого варианта своего поступка, одно желание двигало ей: как можно скорее отыскать странную парочку и вернуть ребенка родителям.
        Девушка заметалась по парку, останавливая то одних гуляющих, то других. Одни неопределенно показывали куда-то вглубь парка, другие с сожалением пожимали плечами, третьи просто отнекивались, мол, нет, не видели, а что случилось?.. Она не знала, что и делать. Торопливо прошла по пляжу, вдоль берега, проскочила и под мостом на футбольное поле, но и там никого не нашла, и там никто не видел эту парочку. Они как сквозь землю провалились. Но разве можно было на них не обратить внимание? Они же такие приметные? Мальчик в синей рубашке с красным «чупа-чупсом» в руке. Да даже будь ты стократ рассеянный, такого заметил бы!
        Утомленная безрезультатными поисками, она, как выжатый лимон, побрела обратно. Хорошо, если мужчина, который был рядом с мальчиком, окажется его родственником или хорошим знакомым, а если он какой-то больной… или ненормальный (она боялась даже в уме произнести слово «маньяк»).
        Неожиданно ей показалось, что в глубине зарослей в каких-то метрах тридцати мелькнуло что-то синее. Рубашка мальчика? Девушка стремительно рванулась туда, но в том месте, к сожалению, никого не оказалось.

«Наверное, я схожу с ума», - подумала она и почувствовала, как сильно устала. Эта непрекращающаяся жара, это чрезмерное волнение и безрезультатные поиски просто вымотали ее. Теперь она не была даже уверена, про того ли мальчика она прочитала в объявлении. Быть может, ей все просто показалось? Ведь и фотография, надо сказать, в газете довольно-таки расплывчатая, сделанная, видно, из крохотного снимка… Может быть, и рубашка, и возраст, и отдельные черты лица мальчика просто совпадение, обычное совпадение, и она, измотанная совсем духотой помещения, жарой на улице и мыслью о том, что сегодня у многих выходной и они могут себе позволить не только прохладную ванну, но и освежающую речку, просто всё восприняла не так, ошибочно, утрированно.
        Вернувшись обратно в магазин она снова посмотрела в газету, и снова мальчик на снимке показался ей очень похожим на мальчика с мужчиной. Кажется, тот же нос, та же челка. Синяя рубашечка в клетку, черные джинсы…
        Сильно бахнула входная дверь. Сколько раз она говорила хозяину, чтобы он ослабил дверную пружину, дверь хлопает, как выстрел. Да и входящие могли бы при… Она онемела. Вошедшим оказался тот самый мужчина. Тот самый, который был с мальчиком. Мальчик, может, на улице?
        Мужчина приблизился к ее столу. (Ничем не примечательный мужчина.) Спросил, не принимают ли у них на комиссию вещи. Он хотел бы кое-что сдать. Тут вот у него осталось от сына… Он даже не ждал ответа. Говорил и рылся в своей потрепанной матерчатой сумке, говорил и выуживал одну за другой вещи: синюю в черную клеточку рубашечку, черные детские джинсы.
        - Я могу это сдать? - спросил он снова и только теперь поднял на нее глаза. Какими-то водянистыми показались они девушке. Дрожащим голосом она ответила, что вещи они не принимают, а если он хочет что-то сдать, то ему нужно обратиться в «Комиссионку». Сказала и машинально потянула под прилавок газету. Предательский жест не остался не замеченным мужчиной. Он быстро скользнул взглядом по «Криминалке» и положил одежду мальчика перед ней на стол.
        - А может, все-таки примете?
        Она почувствовала, как у нее пересохло в горле. Край футболки резко подчеркнул название рубрики. «Пропал человек». И ниже - фото того самого мальчика. Теперь девушка не сомневалась нисколько: того самого!
        - Пропавших мальчиков ищете? - как ни в чем не бывало спросил мужчина.
        - Я не знаю… - с трудом ворочая языком, ответила ему девушка.

* * *
        Из «Second hand'а» мужчина вышел спустя несколько минут. Одежду мальчика пришлось уложить обратно в сумку. Приглянулась ему, правда, и девушкина кожаная куртка. За нее тоже можно будет выручить немного денег. Хорошо, она была не в ней, а то бы совсем испачкала кровью. И газету он забрал. На память. «Смышленый, однако, был мальчик, - подумал мужчина с некоторой долей восхищения. - Почти как я в детстве».
        КОВАРНАЯ ВЕЛДА
        Едва только Велда позвонила, Джек Хиггинс, не долго думая, схватил с туалетного столика свой дежурный саквояж с медицинскими инструментами и выскочил за дверь.
        Вечерело, низкие грозовые тучи закрыли все небо, но это не остановило его. Он быстро выгнал из гаража свой старенький «шевроле», закрыл за ним ворота и сразу же вырулил на грунтовку, ведущую к шоссе на Блекстаун.
        Велда и Рон Келик жили в трех милях от Блекстауна в небольшом укромном домике. Сам Джек некогда посоветовал им поселится в этом лесном районе: Рон часто болел, и свежий воздух был ему на пользу.
        Почти два года знаком с четой Келик Джек Хиггинс. Они как-то сразу сдружились, и вскоре их дружба переросла в сердечную привязанность. Именно поэтому так тревожило Джека обострение отношений в близкой ему семье Келик в последнее время. Это могло убить Рона, а Велда порою бывает такой неосмотрительной…
        Первые дождевые капли разбились о лобовое стекло, сердце Джека сильно заколотилось в недобром предчувствии. Кто-то будто подгонял его: быстрее, быстрее… Неужели с Роном действительно случилось что-то страшное? Джек не хотел в это верить, но встретившая его на пороге своего дома Велда была вся в слезах, и это усилило его опасение.
        - Что? Что? - только и смог произнести он, выбравшись из машины и быстро подбежав к открытой Велдой двери.
        - Я не знаю, Джек, я не знаю, - неудержимо рыдала Велда и буквально тряслась от озноба. - Он был нормальный, совершенно нормальный, а потом как изменилось все: он стал задыхаться, покраснел, и его глаза… его глаза… О Боже, Джек, что мне делать? Что мне делать, Джек, я не знаю…
        - Прежде всего, не паниковать, - вошел в прихожую Джек. - Где он?
        - В гостиной. Мы как приехали, я ушла на кухню, а он остался там. Потом слышу: кричит, задыхается, как тогда, помнишь, пару месяцев назад, когда у него был приступ? Я думала, это больше не повторится, и вот - на тебе…
        Велда была напугана, Джек попытался ее успокоить:
        - Мне надо его осмотреть. Ты не вызывала «скорую»?
        - Я сразу набрала твой номер, Джек. Разве «скорая» приедет раньше? И потом, нужна ли она здесь?
        Велда была права, «скорой» тут делать нечего: Рон Келик мертв. И скорее всего, от апоплексического удара. Об этом говорило и красное опухшее лицо покойника и его налитые кровью выпученные глаза. Гипертония все-таки убила его. Как, впрочем, и его отца. Рон рассказывал Джеку об этом.
        - Давно это случилось? - спросил чисто машинально Джек.
        - С полчаса назад. Я и не думала, что это может быть так страшно.
        - Тебе нужно успокоиться, расслабиться. Я дам тебе успокоительное, станет полегче. У тебя есть вода? На, прими сразу же, я пока внимательнее осмотрю Рона, - протянул Джек Хиггинс Велде пару таблеток.
        - Нет, Джек, зачем, разве здесь не все ясно? Он же умер своей смертью. Ты мог бы дать заключение, чтобы утром я связалась с похоронным бюро? Я не смогу и часа провести с ним… таким… наедине.
        Джек непроизвольно поднял глаза на Велду. Что-то неестественное прозвучало в ее голосе, какая-то фальшь. Может, ему показалось?
        - И все же я осмотрю его, Велда, так велит мне долг.
        - Конечно, Джек, ты ведь все-таки врач.
        Она взяла с журнального столика графин с водой и стала наливать в стакан. Руки ее при этом дрожали, она с трудом заставила себя их унять. Это не осталось незамеченным Джеком. Конечно, не будь он врачом, он списал бы все на ее потрясение, но ведь потрясения у Велды не было, Джек это видел, тогда что же происходит? Почему она так себя ведет?
        Джек наклонился над телом утопленного в кресле Рона. Предчувствие чего-то ею недосказанного не покидало его. В процессе осмотра он несколько раз поднимал голову. Она ни на секунду не сводила с него глаз. Ее лицо выражало страх.

«Чего она боится?» - подумал Джек Хиггинс и чуть не вскрикнул: за ухом покойника он увидел маленькую бордовую точку, похожую на след от укола. Джек снова поднял глаза на Велду. Она была бледнее бледного.
        - Что? - спросила, перехватив его взгляд.
        - Нет, нет, ничего, - сказал Джек, чуть замешкавшись. Это не укрылось от Велды. Но она не спешила пока с выводами, пристально следя за тем, как взволнованный Джек Хиггинс быстро потянулся к початой бутылке виски, которую предусмотрительная Велда специально поставила на виду на журнальном столике. Она знала обо всех пагубных пристрастиях Хиггинса и поэтому не могла упустить прекрасной возможности при случае их использовать. Такой случай наступил, и она успешно воспользовалась им. Только после того, как Джек залпом опрокинул в себя полный бокал виски, она спросила:
        - Ты чего-то не договариваешь, Джек. Лучше скажи правду. Я выдержу, я все выдержу.
        Хиггинс не знал, как начать.
        - Мне показалось, Велда, тут, за ухом…
        Велда встала, подошла к Хиггинсу.
        - Что тебе показалось, Джек, что? Ты что-то нашел?
        Голос ее стал таким, словно все у нее мгновенно высохло во рту.
        - Но ведь это, - продолжал Джек, - обнаружит даже самый тупой санитар. Неужели ты все-таки убила его, Велда? Ты убила его!
        Джек с ужасом посмотрел на нее.
        - Зачем, зачем, Велда?!
        Велда бросилась к нему.
        - Погоди, Джек, погоди. Я не хочу, чтобы ты так думал. Ну посмотри, разве я его убила? Помнишь, какой я была заводной девчонкой два года тому назад, когда мы впервые встретились с тобой? Ты души во мне не чаял. А теперь? На кого теперь я стала похожа? Разве я в этом виновата? Я? Ты же знаешь, как в последние месяцы он изводил меня, мучил. Каждый очередной приступ становился для меня невыносимой пыткой. Эта несносная подозрительность, эта болезненная ревность. Ни выехать куда, ни пойти к кому… Даже ты однажды застал его в припадке ярости. А каково это было терпеть изо дня в день, изо дня в день?.. Ты должен понять меня, Джек, должен понять, если все еще любишь: это ОН меня убил, ОН! Если уж ТЫ не поймешь этого, тогда я не знаю, как мне жить.
        Джек был в растерянности. С одной стороны она права: в последнее время с обострением болезни Рон стал просто несносным: несдержан, груб, бесцеремонен. Но разве ЭТО повод для убийства? Разве ЭТО оправдывает кого-либо?
        Велда вплотную подступила к Джеку, обняла его за талию, заглянула в его глаза.
        - Джек, Джек, милый, неужели тебе не жаль крошку Велду? Свою маленькую девочку Велду, Джек? Ведь совсем недавно, совсем недавно мы были больше, чем друзья. Разве мы ими не остались? Ты же мне еще друг, Джек? Скажи, милый…
        Это было бессовестно с ее стороны: использовать их близкие отношения. «Но может, она для того и сошлась когда-то со мной, чтобы теперь предъявить счет? - подумал Джек. - Как это низко…» Ему следует сказать ей все, что он об этом думает, немедленно, иначе Велда падет еще ниже, иначе… Но что сказать? Какие найти слова, чтобы ими передать весь кошмар того положения, в которое она попала? Это протрезвевшего мужика еще можно в чем-то переубедить, но загнанную в угол, взвинченную до предела женщину…
        Джек в замешательстве отвел глаза от упорного вопрошающего взгляда Велды и снял ее руки со своей талии. Она тотчас же сникла и потупилась.
        - Так ты мне совсем не поможешь, Джек? - спросила она потухшим голосом.
        - Я не знаю… - все еще не пришедший в себя от смятения, пробормотал он. Затем, как заторможенный, машинально взял с журнального столика свой саквояж и побрел к выходу. На нем лица не было, плечи под пиджаком будто провалились, голова свесилась.
        - Джек… - догнало его Велдино отчаяние. - Джек. - Умоляющее, призывное.
        Он невольно обернулся:
        - Я не могу, Велда, не могу, извини.
        - Но как же, Джек? - она быстро подошла к нему, ухватилась одной рукой за обшлаг его рукава. - Неужели ты оставишь меня одну? Разве это честно?
        - Знаешь, - с трудом находя слова, прерываясь, проговорил Джек Хиггинс, - я останусь твоим другом, когда ты лишишься последнего куска хлеба, я помогу тебе, когда от тебя отвернутся все, когда ты потеряешь последнюю надежду и не будешь знать, как жить дальше. Но в том, что происходит с тобой сейчас, поверь мне, я говорю с тобою искренно, ты должна разобраться сама. Здесь, Велда, я тебе не помощник и вряд ли судья, понимай мои слова как хочешь. Самое лучшее, наверное, что я могу сейчас для тебя сделать, - это оставить наедине со своей совестью, Велда, наедине с Роном… - сказал Джек Хиггинс и замолчал.
        - Но как же так, Джек? Как же так! - спросила она таким голосом, как будто не было до этого ни жуткой атмосферы ужаса, ни их разговора, ни убийства. Как будто не было этой хрупкой, до смерти напуганной девчонки Велды. Может быть, в этот момент Джеку надо было что-то сказать, что-то ответить ей, но он то ли опять не нашел нужных слов, то ли попросту струсил и промолчал. И от этого все заклокотало в ней, глаза ее округлились, она затряслась от злости и уже не сказала, а почти выкрикнула вслед уходящему Джеку:
        - И ты так просто возьмешь и уйдешь, Джек? Возьмешь и уйдешь!
        Повторное молчание только подогрело желчь Велды. В припадке ярости она снова крикнула: «Джек, Джек!», затем бессознательно схватила стоящую рядом на подставке китайскую фарфоровую вазу и с силой обрушила ее на голову Хиггинса.
        - От таких женщин, как я, так просто не уходят, Джек, - прерывающимся от волнения голосом произнесла Велда. - Ты так этого и не понял, глупец.
        Растревоженным вулканом она возвышалась над ним, однако ни на секунду не потеряла самообладания. Казалось, и этот эпизод был ею предвиден и продуман до мелочей, так уверенно она повела себя дальше: сразу же взяла под мышки обезволенное тело Хиггинса и, подтащив его к софе, грузно опрокинула навзничь.
        Джек как нельзя кстати выпил. Это упростило ее действия. Вся округа знала, как умеет набираться Джек Хиггинс: до чертиков, до одурения. Несколько раз его вытаскивали из горящего дома: любил попыхтеть в кровати сигаретой. И в этот раз они здорово набрались: закадычные друзья Рон Келик и Джек Хиггинс. Вдрызг накачанные, упали, где пришлось. Джек еще успел затянуться…
        Так, свесившаяся с дивана правая рука Джека. Под ней опрокинувшийся бокал. Нет, бокал в левой руке, в правой была недокуренная сигарета. Она выпала из руки Джека на пол, ковер стал медленно-медленно тлеть. Едкий дым тлеющего ворса так ненавязчиво проникает в легкие мертвецки спящего. Спи, зануда Джек, спи, благопристойный старый дурак, ты мне, собственно, никогда и не нравился. И ты спи, самодовольный остолоп Рон Келик, я даже рада, что все так просто вышло…
        Велда усмехнулась довольно, в последний раз неторопливым взглядом окинула гостиную, которая постепенно начала наполняться дымом, и спокойно вышла из дома. В гараже ее уже ждал родной «бьюик» и дорожная сумка с личными вещами на заднем сиденье.
        КАТЕНЬКА
        Не было еще и десяти утра, когда ко мне заглянул Прыщавый. Сказал, что меня срочно зовет к себе Лысый. Дело, видно, было действительно неотложное, раз мне не позвонили как обычно, а прислали ехидного гонца. Но я еще ни о чем не подозревал: наша работа всегда была срочной и необходимой, но торжествующий блеск глаз Прыщавого и язвительная улыбка, ни на секунду не сходящая с его покоробленной оспинами физиономии, заставили мое сердце учащенно биться в недобром предчувствии. Однако внешне я продолжал оставаться спокойным и все ждал, когда нетерпеливый Прыщавый проговорится сам.
        Ждать, впрочем, пришлось недолго. Чувствовалось, что его так и подмывало меня уколоть, и он, в конце концов, не сдержался. Едва мы забрались в его «ауди» и я спросил, не знает ли он причины такой поспешности, он снова надменно ухмыльнулся и произнес:
        - Почему ж не знаю, Прыщавый всё знает. Твоя Катька опять начудила: замочила еще одного клиента.
        Как все забродило в моей душе от этих слов, знал только я. На мгновение мне даже показалось, что глаза мои заволокло туманом, но я в который раз собрал всю силу своей воли в один комок и, скосив немного голову в сторону Прыщавого, улыбнулся одной половиной лица и, как будто ничего существенного не произошло, спросил:
        - Какая она моя? - как будто хотел в который раз отвести от себя проблему.
        - Да ладно ломаться, а то не видно, как ты по ней сохнешь, тут много ума не надо, - все с той же ухмылкой бросил он мне.
        Да, хоть Прыщавый и был, как все считали, ни рыба ни мясо, тупым его не назовешь, в людях он разбирался, подмечая порой даже в незнакомом человеке его самые скрытые сильные и слабые стороны. Но все же я как будто никогда не давал повода проявить свои отношения с Катей, может, когда-то все-таки был неосторожен?
        Прыщавый высказался и снова в торжествующем ореоле непогрешимого самолюбия цепко втупился в дорогу. Как я его ненавидел в эту минуту! Готов был глотку ему разодрать, и только мысли о Кате, наверное, сдержали меня от этого безрассудного шага.
        - Когда это случилось? - только и спросил я, отвернувшись от Прыщавого в свое боковое окно.
        - Сегодня ночью. Она еще, наверное, не пришла в себя, зависла, скорее всего, на игле. Ты же знаешь, как девочки все это тяжело переживают, - засмеялся он уже неприкрыто.
        - Заткнись! Заткнись, я сказал! - не сдержав своего гнева, бухнул я кулаком по бардачку.
        - Да ладно, Макс, - пошел на мировую Прыщавый. - Было бы из-за чего бычиться и машину ломать: ты спросил, я сказал.
        Но я уже не слушал его, опять возвратился к Кате.
        Представляю, как Лысый взвился. Его давно, наверное, так никто не заводил. Но что стряслось с ней? Поехала крыша? Второй клиент за месяц и второй труп. Первого еще кое-как отмазали - мелкой сошкой был, да и наркоты в тот вечер перебрал. Хорошо, я рядом оказался, прервал истерику Кати, отнял у нее пистолет, отвез домой. Квартира, конечно, накрылась, но труп пришлось убирать, рано или поздно среди девчонок просочится слух об этом инциденте, а уж на подобную крупную лялю, как Катя, выйти проще простого: таких, как она, в городе единицы. У нее особая клиентура, и запоминается она на всю жизнь. И даже через полгода, через год приезжает из какого-нибудь Нарьян-Мара или острова Шпицберген обвешанный соболями и золотом делец и первым делом требует Катеньку.
        Чем она их, черт возьми, берет, я до сих пор не знаю. Не молодостью - есть и помоложе мясо. Не опытностью - девиц со стажем в нашей конторе хватает. Но каким-то непередаваемым обаянием, чем-то, я бы сказал, допотопным и вместе с тем до хрустального чистым, настолько чистым, что некоторым хочется вновь и вновь окунуться в эту родниковую чистоту; кому насладиться ею, кому замутить ее в маразматическом удовольствии. И можно только удивляться, как после полутора лет подобной работы она еще сохранила в себе это внутреннее состояние. Но, видно, и родник, пробившийся сквозь мощные пласты земли наружу, можно при желании забить.
        Я укорял себя в единственном: как я проглядел начало этого Катиного остывания. Может быть, заметь я раньше эту глубоко спрятанную в ее душе перемену, я смог бы предотвратить все последующие события, в крайнем случае, уговорил бы Лысого отпустить ее на все четыре стороны, хотя прекрасно понимаю, что из нашего ада никто так просто не уходит. Но как-то все уж слишком стремительно произошло, слишком непредсказуемо. Ее и так в последние месяцы вывозили только для особых клиентов раза два-три в месяц, не больше, уж очень многого она стоила. И кто знал, что именно эти разрывы, наверное, вынудили ее начать думать. Думать, а не забывать. А это самое страшное в ее профессии.
        Прыщавый привез меня на дачу Лысого, который в своих кругах косил под интеллигента высшего пошиба. В его просторном рабочем кабинете возле покрытого зеленым бархатом дубового стола в кресле уже сидел вертлявый недоносок Гнус, сутенер валютных проституток, к которым в последнее время относилась и Катенька.
        Как всегда неусидчивый и задерганный, он и в этот раз то вскакивал неожиданно с места, то снова падал в кресло, манерно жестикулировал, корчил рожи, «в лицах» показывая все развитие событий.
        Лысый сидел за столом, дымил сигарой и, не сводя ни на секунду глаз с Гнуса, внимательно следил за его рассказом. Увидев меня, кивком головы указал мне на кресло напротив Гнуса и только когда тот перестал, обратился ко мне:
        - Я, кажется, уже имел с тобой разговор по поводу Катьки. Ты мне побожился, что подобное не повторится. Нахрена я, спрашивается, напичкал наши хаты аппаратурой высшего класса, не скажешь? Я понимаю, у девочки сдали нервишки или она вместо травки стала с клиентом колоться, чего я, сам знаешь, никогда не одобрял и не одобряю, но если первый барыга был просто пустым мешком дерьма, второй, которого она замочила, стоил очень-очень - слышишь, Макс! - очень-очень много денег. Она должна была только переспать с ним - и всё! - Лысый подхватился, не сдержавшись, со стула. - Нам надо было его просто заснять, так меня попросили люди, а твоя прелюбезная Катенька взяла да и шлепнула молодца. Ты понимаешь, чего теперь мне это будет стоить?!
        Я молчал, давая возможность Лысому выговориться. Ему все равно надо было на ком-то оторваться. И он знал, что я за Катю не отвечаю. Я только улаживаю конфликты.
        - Первый раз, благодаря тебе, я ее простил, устроил ей только «субботник». Второго «субботника» не будет, - запыхался Лысый вконец. - Короче, поедешь с Прыщавым к этой лярве и разберешься со всем. Мне лишний геморрой ни к чему. Тебе все ясно?
        Мне давно все было ясно, но я и глазом не моргнул.
        - Я возьму рыжего Леху, - негромко, как всегда, сказал я.
        Лысый глянул на меня укоризненно, но уступил.
        - Ладно, поедешь с Рыжим. Потом обратно ко мне, обкумекаем, что делать дальше.
        Я поднялся и двинулся к выходу. Голос Лысого и здесь догнал меня:
        - Это с твоей пушкой она засветилась?
        - Я разберусь.
        - Еще ты засветись, - бросил напоследок Лысый и недовольный отвернулся к окну. Я вышел. В коридоре выловил Рыжего. Его упитанная морда как всегда смачно уписывала какой-то эклер.
        - Ты, наверное, ни на секунду не перестаешь жрать, - без всякой задней мысли сказал я ему. Рыжий не обижался, он давно привык к подобной моей иронии. - Поедешь со мной, Лысый сказал.
        Рыжий кивнул и затем пошел во двор выгонять машину.
        Вскоре мы уже ехали в направлении к городу. Я снова и снова возвращался к Катеньке. Меня мучил один и тот же вопрос: что с ней в последнее время происходит? Я не мог дать на него разумного ответа и уже, наверное, не дам: мы ехали к Катеньке, Рыжий сидел возле меня, он был для подстраховки, назад дороги не было.
        Даже если бы я уломал сейчас Рыжего и увез Катеньку в любом состоянии с собой, месяц, полгода, год - и нас бы все равно нашли, - здесь тебе не свободная Америка, вопрос только времени, и я не был столь безрассуден. Я всегда был трезв, как стеклышко. Быть может, это-то меня и губит. Я слишком стал холодным, слишком окаменевшим. Во что я превратился?
        Мы медленно поднялись на третий этаж. Рыжий своим ключом открыл дверь Катиной квартиры (у нас у всех были ключи от подобных квартир). Катеньку нашли в спальне, она была «в отключке», рядом валялся шприц и жгут.
        - Пойди, посмотри видео, - сказал я невозмутимо Рыжему, хотя внутри у меня всё так и клокотало. Я закрыл за ним дверь, присел на краю кровати возле Кати.

«Ми-ми!» - раздалось вскоре из-за стенки - Рыжий тащился от диснеевских мультфильмов. Как можно было только сочетать это помешательство на мультфильмах с его профессией, для меня так всегда и останется загадкой. Но мы все знали об этом чудачестве Рыжего, и никто его никогда не укорял.
        Катенька лежала свободно раскинувшись. У края ее губ слегка выступила пена.

«Какие сладкие сны ты сейчас видишь, девочка?» - подумал я и осторожно провел своей горячей ладонью по ее лицу, убрав упавшую ей на глаза непослушную челку. Даже и в таком состоянии она была очаровательна.
        У меня больно защемило в груди. Она ведь могла жить совсем другой жизнью. Встретить такого же, как она, молодого красивого парня, родить ему ребенка, заслужить право на счастье. Вместо этого она предпочла быть потрошительницей сердец, в конце концов разбив своё собственное.
        Подумав так, я вдруг неожиданно уловил, что нашел ту, может быть, единственную, зацепочку, которой мне так сильно не хватало сейчас и которая спасительно уводила меня из потаенной области моего разгоряченного сердца внутрь глобального айсберга выработанного во мне годами равнодушия.
        Я представил ясно, что станет с ней дальше, потому что видел сотни таких, как она, начинавших с блеска и славы и кончавших в лучшем случае подзаборной жизнью, в худшем - сырой безымянной могилой или просто холодным трупом на загородной мусорной свалке.
        И представив себе это, я понял, что смогу сделать то, ради чего приехал сюда, и может быть, тем самым только облегчу участь невинной души безвозвратно потерянной для всех навсегда Катеньки.
        Моё прикосновение, наверное, разбудило ее, но она еще окончательно не пришла в себя, лишь улыбнулась слегка, увидев в пелене утреннего пробуждения знакомое и не омерзительное ей лицо, потом она снова тяжело закрыла глаза. И тогда я взял лежащую возле нее подушку и накрыл ею ее голову.
        Если б кто знал, чего мне это стоило! Однако я уже не мог поступить иначе. Я всё вырешил.
        Катенька стала задыхаться, захрипела в сонном испуге, судорожно схватила мои руки, но куда ей, такой хрупкой и почти невесомой, было справиться с моим мощным мускульным весом. Она стихла быстро. Лицо ее по-прежнему, как показалось мне, светилось. Лишь набухшая голубая жилка у виска говорила о перенесенном ею напряжении.
        Я, как сомнамбула, поднялся и неторопливо вышел в гостиную. Рыжий оторвался на минуту от экрана, где длинноносый койот жаркой Аризоны безрезультатно гонялся за палкообразным страусом, и вопросительно уставился на меня. Я сказал, что можно ехать.
        Рыжий поднялся, но все-таки вошел в спальню, приложил к шее Катеньки два пальца, убедился, что она мертва. Это была и его работа тоже. Мы свое дело сделали. За нами сюда приедут «мусорщики» и все приведут в прежний божеский вид.
        А потом в эту квартиру вселят еще одну Катеньку, потом еще одну, и мир как ни в чем не бывало полетит дальше в тартарары, пока в один из далеких дней где-то на краю Вселенной не разорвется от собственного равнодушия. Но моя любовь к Катеньке, я это знал наверняка, так и останется глубоко замороженной в одном из структур моего ледяного айсберга, раньше называвшегося сердцем…
        ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖОНА-СЧАСТЛИВЧИКА
        Джон гнал свой автомобиль по ночному шоссе на сумасшедшей скорости. Ему было всё равно, врежется ли он в какой-нибудь проносящийся мимо трейлер, кого-нибудь собьет или расшибется в лепешку об одиноко стоящее на обочине, невидимое в пелене безлунной ночи дерево.
        Он был зол. И злился на себя. Его раздражению не было предела.
        Ему было почти сорок. Сорок. Тот возраст, который он определил для себя, как предельный. Еще в тридцать, будучи на гребне успеха, он везде и всюду повторял: «Если ты к сорока годам ничего не добьешься, на тебе можно смело поставить крест». И вот ему через каких-то три месяца исполнится сорок. И он - никто! Предприимчивый и уверенный в себе коммивояжер Джон Эванс незаметно как растворился в суете будней. От тридцатки до сороковника прошло не десять лет, а, казалось, десять дней. Как один взмах чьей-то руки, как в одно мгновение перевернутая страница его жизни. Раз, - и всё. И ничего. И результата - ноль. Он по-прежнему, казалось, все тот же коммивояжер Джон Эванс, но пустой в душе, бесперспективный, а теперь еще и озлобленный на себя, на свою тупость, на свою недальновидность и бесталанность. Неудачник. Это слово резало без ножа. Это слово, как черной меткой, клеймило беспощадно, глубоко, на всю оставшуюся жизнь. И это было непереносимо. Это было больно: почувствовать себя несвершившимся, осознать, что ты больше ничего не успеешь, ничего не добьешься, что у тебя впереди нет ни времени, ни сил
совершить что-нибудь стоящее, важное, такое, чтобы оно принесло тебе хоть какое-то удовлетворение, успокоило душу, привело весь твой начинающий дряхлеть организм в состояние равновесия и согласия. А так предел, о котором он в своем беспечном бахвальстве твердил на каждом углу, наступил, но покоя душе совсем не принес. Только хаос, только раздражение, только злость. Кошмар! Вы не представляете, каким кошмаром может быть хаос в душе! Когда его обнаружишь, когда он, как червь, разъедает твой мозг. Днем и ночью, на улице и дома, через час и через день, неотступно напоминая о себе. Как взведенная террористом бомба: секунды щелкают, время убывает. Сорок лет и - взрыв. Хоть застрелись!
        Так думал Джон. И эти мысли сводили его с ума. Он больше не видел ничего хорошего впереди. Никакого просветления. Отчаяние застило его мозг. И чем ближе он подходил к этому, надуманному им самим порогу успеха, не видя стoящих результатов, тем больше и больше раздражался, пока в один из дней не сорвался окончательно, бросился к своему темно-синему «Феррари» и понесся в никуда, на предельной скорости, от себя, подгоняемый ветром и злобой. И гнал теперь, не замечая дороги, благо в полночный час трасса в этих местах была безлюдной. Но все равно он где-то отвлекся, где-то потерял бдительность, за что-то зацепился у обочины, его автомобиль непослушно дернулся, сошел с трассы, съерзнул набок, проелозил несколько десятков футов по направлению движения, пока в конце концов не врезался в какой-то слабо освещенный рекламный щит.

«Добро пожаловать в Лесконсити!» - прочитал Джон, когда с горем пополам выбрался из машины. «Добро пожаловать!» - саркастически усмехнулся он про себя. Авария как-то сбила его злость, раздражение ушло, недовольство исчезло, но им овладело полное безразличие и усталость. Он уже не хотел ничего. Только лечь и уснуть, отдохнуть, выспаться: сегодня был такой безумный день. Он машинально отряхнул со своих брюк пыль и тронулся по направлению к городу.
        Лесконсити оказался небольшим типичным городком западных штатов с населением не более десяти тысяч, размещенным вдали от крупных промышленных центров, тихим, пустынным, неприметным, мимо которого проносишься по трассе и через секунду совсем забываешь о нем. Но если ты хочешь уединиться на время, сам ли, с подружкой или с друзьями, такие тихие городки, как Лесконсити, для тебя. Ты снимешь номер в скромном отеле, и тебя никто не спросит, кто ты, что ты здесь делаешь, на долго ли задержишься. Здесь не станут к тебе навязываться, приставать с глупыми вопросами, что называется, «лезть в душу». Здесь ты остаешься один на один с собой, сам по себе, в тишине, покое и уюте. Цивилизация с головокружительной скоростью несется в пропасть где-то за сотни миль отсюда, и рев её сирен, гудков, клаксонов и мобильников не доносится сюда ни эхом, ни отзвуком, ни звуком.
        Но беда в том, что весь кошмар цивилизации сидит внутри Джона. Изнутри грызет его печень, жрет кишки, подтачивает мозг и сердце. И какой может быть покой вообще, если вихрь внутри тебя и никуда от его хаоса не деться.
        А ведь были когда-то и лучшие времена. Нет, не молодость тогда питала его (о ней он совсем в те времена не задумывался). Уверенность в своих силах, дерзость, напор, целеустремленность, - вот качества, которые всегда двигали им, держали на гребне успеха, не давали ни хандрить, ни распоясываться. Ему тогда всё было по плечу, всё нипочем. Казалось, так будет вечно. Как же он не заметил надлома? Той грани, за которой оказалась пустота и ничто, а дальше - разочарование, боль, обида. Все вместе они съели его оптимизм, его веру в свои силы, стерли с лица обаятельную улыбку, избороздили лицо неприглядными морщинами, не по годам посеребрили виски. На кого он теперь стал похож?
        Джон не узнавал сам себя. Смотрел на свое лицо в зеркало в домике, который он снял, и не узнавал. В кого он превратился? В жалкое подобие прежнего уверенного в себе и непоколебимого Джона Эванса. Каким я был? Каким я был?! - словно закричало его пульсирующее в последнем порыве отчаяние. И от этого душевного крика что-то будто нарушилось внутри, что-то стронулось, и из дальних уголков сознания, как из проектора, широким рассеянным лучом сфокусировался в зеркале тот, прежний Джон Эванс, неподражаемый, осанистый, непобедимый - грудь колесом, алмазный блеск в глазах, кривая, сардоническая улыбка, - мне всё по плечу, вы танками меня не удержите, мне даже мира мало! Высветился на мгновение в зеркале тот образ и погас. Быстро, неудержимо, издевательски. И снова из Зазеркалья на Джона смотрел усталый, измученный и безразличный к себе Джон Эванс-нынешний: мятая небритая физиономия, потухший взгляд, залосненные волосы. Джон смотреть на неё не мог. Вошел в комнату, плюхнулся на узкую кровать. «Нажраться, что ли?» - мелькнула подленькая мыслишка, но Джон не ухватился за неё, потому что знал, что это не спасет
его. Лучше, наверное, просто лечь и выспаться. Утро, как говорится, вечера мудренее. За черной полосой непременно наступит белая. Надо только поверить в это. Надо только… Джон уже ни во что не мог заставить себя верить. И что самое страшное, не мог ни на секунду даже выбросить эти темные мысли из головы. Мысли, ведущие в пустоту…
        Джон присел на единственную в комнате кровать и тупо уставился в пол. Затем зачем-то выдвинул верхний ящик прикроватной тумбочки и обнаружил в нем дешевый рекламный буклет интимных услуг местных гетер. С засаленных донельзя страниц на него смотрели лучащиеся красотой и молодостью девицы, одна лучше другой, в мастерском исполнении фотографа-профессионала. Каждая из них в ореоле легкого флёра словно кричала: позвони мне, приди ко мне, смотри, сколько во мне того обаяния, той красоты, - жизни, которой так не хватает тебе. Возьми меня, насладись мной, и с моей молодостью, с моей энергией тебе передастся и моя жизнерадостность, мой задор, моё желание жить и быть счастливой!

«А чем черт не шутит?» - подумал про себя Джон, вдруг и правда кто-нибудь из них хоть на один день утешит его, придаст энергии, вдохнет в его бренное тело новой силы. Чем черт не шутит?
        Джон выбрал одну из понравившихся ему девиц и набрал соответствующий ей номер телефона.
        - Через десять минут я у тебя, Джон, - закончил на том конце трубки сладкий бархатный голос.
        Каких-то десять минут. Десять минут, и прокисший Джон Эванс исчезнет на какое-то время в небытие. Зато прежний, неподражаемый и непобедимый Джон Эванс-счастливчик заблистает во всем своем прежнем великолепии!
        Через десять минут в дверь его домика тихонько поскреблись, Джон настежь распахнул дверь и пригласил к себе войти длинноногую блондинку с пышными вьющимися волосами. Конечно, она не так сияла молодостью и красотой, как на рекламной буклете, но Джон Эванс-прежний, отчаянный и любвеобильный бой, уловил в засасывающих васильковых глазах путаны тот блеск, который сулил именно то, в чем он так остро в данный момент нуждался: жажду жить и умереть в полете. Только так: на взлете жизни, в эпицентре энергии!
        Джон Эванс-сияющий довольно улыбнулся, пропуская девушку вперед. Жаль, нет шампанского, в свое время он так изящно откупоривал шампанское, ловко, эффектно, непередаваемо.
        Джон посетовал, что нет шампанского.
        - Как же нет, - мило улыбнулась девушка. - Если оплатишь, шампанское нам доставят.
        - Без проблем, - сказал Джон, радуясь удачному вечеру.
        Девушка быстро набрала номер какого-то телефона, и еще через десять минут шампанское вместе с бокалами стояло у них на тумбочке.

«Сервис по полной программе», - усмехнулся про себя Джон. Ему всё это начинало нравиться. Он потянулся к бутылке и изящно и ловко, как в старые добрые времена, откупорил бутылку, хлопнув негромко, но эффектно. Девица для приличия наигранно ойкнула, прижала хрупкие ладони к груди и залепетала быстро-быстро слащавое: «Ой какой ты молодец Джон как у тебя это здорово получается какой ты сильный и ловкий»…
        В другой обстановке Джон-неудачник давно заткнул бы ей рот, бросив едкое: «Заткнись, дура!», но Джону-счастливчику сейчас даже притворная лесть была бальзамом на душу. И девица будто уловила это желание Джона, затрещала еще чаще, еще звонче, безостановочно, без умолку, заводя Джона все больше и больше, пока наконец не настало то мгновение, когда он почувствовал, что уже больше не может терпеть, что ему хочется завалить эту пустышку на кровать и раствориться в ней. Он поначалу так и сделал, но, упав на постель, вдруг почувствовал какое-то странное головокружение.

«Ах, стерва, - подумал он сразу, - неужто что-то подсыпала в шампанское». Он знал о некоторых «таких» девицах, которые пользовались подобными грязными способами грабить клиентов. Но доза, видно, была для Джона недостаточной. Он рассвирепел, схватил девицу за волосы и закричал:
        - Ты что это, сука, поиграть со мной захотела?!
        Девица дико заверещала, и в ту же секунду - как будто нарочно стоял под дверью - в комнату ввалился какой-то верзила. Но с Джоном не так-то легко справиться, даже если в нем засела унция яда. Он быстро отшвырнул от себя девицу и молниеносно вскочил на ноги.
        Что было потом, описать трудно. Откуда Джон взял силы завалить дородного громилу, а потом еще и дать девице такую оплеуху, что она, как бейсбольный мячик, отлетела к стенке, трахнулась об неё и медленно сползла вниз, как едкая текучая масса. И тут Джон остановился. Остановился и почувствовал, как отъезжает. Наверное, снотворное все-таки начало действовать. Значит, не таким крепким оказался Джон, как казался. Но разве можно ему сейчас спать. А вдруг кто-нибудь из этих мошенников очнется первым? Разве он в состоянии будет что-либо сделать, хоть как-то защититься? Ему надо бороться. Бороться и, может даже, уйти отсюда. Бежать. Пока никто его не застукал здесь. Джон понимал это, но не смог сделать и двух шагов. Тело его непослушно раскисло и тоже опустилось на пол. Джон будто провалился куда-то.
        Когда он очнулся, ничего не изменилось: верзила с вывороченной шеей по-прежнему лежал рядом, девица с разбитой головой - по другую сторону кровати.
        Джон ужаснулся. Ему сейчас не хватало только трупов! Боже, за что ему всё это? Мало того, что и так жизнь наперекосяк, еще и это. Джон пришел в уныние. С трудом поднялся, чувствуя, как ломит всё тело, и сел на кровати. Что делать? «Что делать?» - мотыльком в голове билось отчаяние. Конечно же, первым делом надо посмотреть, нет ли кого поблизости. Мозг Джона еще не окончательно заплесневел. Джон поднялся, подошел к двери, открыл её и выглянул наружу. Гостиничный двор был пуст. Неподалеку от его домика чернел слабый силуэт спортивной машины. Людей видно не было.

«Что дальше? - снова подумал Джон, закрывая дверь. - Что дальше?» - спросил он себя, остановившись у зеркала и глядя на свое усталое, измученное ночным происшествием лицо. И вдруг оно словно преобразилось. Опять, как несколько часов назад, зеркало будто засветилось легким туманным ореолом, и на его фоне вырос Джон Эванс-прежний, уверенный в себе, бескомпромиссный, безоглядный, авантюристичный и деятельный. Он улыбнулся коварно своим крепко сжатым упрямым ртом, и Джон Эванс-сомневающийся больше ни в чем не стал сомневаться. Он, казалось, наконец-то нашел потерянный когда-то ключ от запыленной шкатулки, в которой пребывали доселе все его самые боевые качества. И теперь он твердо знал, что делать и куда двигаться дальше. Но сначала, само собой разумеется, надо все здесь привести в порядок. К тому же интуиция ему подсказывала, что машина во дворе принадлежит этому беспечному верзиле, подавившемуся приторной слюной самоуверенности. А интуиция Джона-счастливчика никогда не обманывала!
        ЧЕРНЫЙ УИК-ЭНД
        - Ну, балаболка, где твой поворот? - спросил Макс Марту, то и дело отрывая взгляд от нескончаемой ленты дороги и переводя его вправо, где сплошной непрерывной стеной стоял густой сосновый бор.
        - Подожди, подожди, торопыга, насколько я помню, сначала должен быть небольшой указатель, потом, кажется, знак с лосем, а там и поворот.
        Дружной компанией Макс, Марта и Лора ехали на отдых. Атмосфера веселья и задорной непринужденности витала вокруг них. Всю дорогу они перекидывались шутками, болтали о пустяках, восхищались живописным пейзажем за окном. Марта восторженно в красках расписывала свою прошлогоднюю поездку в эти места, на «милый и очаровательный островок в излучине тихой речки».
        - Если б вы знали, как мы замечательно там с друзьями провели время. Хотите, верьте, хотите, нет, но уже при одном воспоминании о том прекрасном уголке во мне пробуждаются все звуки, запахи и ощущения, которые тогда окружали нас.
        Собственно говоря, Марта и была инициатором поездки. Макс и Лора не могли не соблазниться завораживающими описаниями «дивной» природы девственного леса, льющимися из уст неподражаемой Марты. Да и вообще, надо сказать, перед ее напором мог бы устоять только холодный камень. Она заражала энтузиазмом, воспламеняла восторгом и жизнелюбием.
        - Вот, вот, что я говорила! Знак проехали, сейчас будет «лось». Вот он! Вот! - промелькнули они мимо дорожного указателя с черным лосиным силуэтом. - Притормаживай, а то пропустим поворот! - Марта вклинилась между передними сиденьями «меркьюри». Вскоре и Макс, и Лора заметили сворачивающую вправо с асфальта в лес наезженную колею. Макс повел машину между высокими крепкими стволами сосен, вплотную подступившими к неширокой проселочной дороге. В ноздри тут же ударил густой ароматный запах хвои. Марта с наслаждением громко втянула свежий воздух:
        - У-у! А-а! - протяжно выдохнула. - Чувствуете? Чувствуете!
        Лора с тихой счастливой улыбкой, расслабленно откинув голову на высокий подголовник сиденья, ловила отдельные нежные блики солнца на рыжих стволах мачтовых сосен и в редком междурядье.
        - А вот перед обрывом сворачивай не налево, как идет колея, а вправо, мы там свободно проезжали. Только держись как можно ближе к деревьям. - Марта полностью вошла в роль проводника. Макс без возражений точно следовал всем указаниям. Съехав с проселочной дороги и проехав метров двадцать, Марта скомандовала Максу остановиться и тут же выпорхнула из машины. Лора и Макс выбрались вслед за ней.
        - Посмотрите, посмотрите, разве не прелесть! - развела она в восторге руки в стороны. Лора и Макс подошли к Марте и посмотрели вниз с обрыва, где перед ними как на ладони безмятежно разлеглась широкая излучина неторопливой реки из двух рукавов - широкого и узкого, - омывающих небольшой песчаный островок, кое-где с краю ограниченный густым камышом.
        - Впечатляюще, - негромко произнес Макс, приблизился к самому краю обрыва и глянул под ноги. - Если отсюда сорваться, голову расшибешь в мгновение.
        - Макс, милый, отойди, пожалуйста, я боюсь за тебя, - взволнованно проговорила Лора.
        - Не переживай, дорогая, я только хотел посмотреть, если здесь спуск.
        - Спуск в двух шагах отсюда, - сказала Марта. - Немного крутой, но вполне преодолимый. Доставай, Макс, скорее нашу провизию и - вперед в рай. Ощутим сегодня себя настоящими дикарями. Лора, смелее за мной, никуда твой благоверный не денется!
        Они лихо съерзнули с крутого склона, набрав полные мокасины песку. Лора тут же на берегу стащила их и сняла юбку и блузку, оставшись в одном купальнике.
        - Быстро раздевайтесь, на остров придется перебираться вброд. Не бойтесь, здесь не сильно глубоко. Тебе, Макс, будет где-то по… - игриво окинула она высокого мужа Лоры с ног до головы, - по… В общем, нам с Лорой по пояс. Поехали! - Марта вскинула руки с одеждой над головой и смело ступила в воду.
        Перебрались легко. Вода приятно обжигала разгоряченное от жары тело. Бросили вещи и сразу полезли окунуться. Веселились, как дети: брызгались, плескались, прыгали с разбегу в воду. Макс то и дело подныривал то под Лору, то под Марту, шаловливо хватал их за ноги, упиваясь их наигранным испугом и визгами.
        После обеда, обессиленные, повалились на песок. Если бы не слабый ветерок, изредка налетающий из-за камышей, они давно, наверное, сжарились.
        - Нет, я так не могу, - поворочалась некоторое время Марта и застонала: - Как на сковородке, спечься можно. Кто со мною в воду? Идемте к камышам, там попрохладнее.
        Макс вопросительно посмотрел на Лору. Лора скривилась:
        - Куда хотите, я не в состоянии.
        - Да ладно, Лорка, хватит дрыхнуть, идем с нами, там замечательное место.
        Марта имела ввиду небольшое пространство возле камышовых зарослей, где река некогда выбила на берег трухлявый ствол погибшего дерева. Его постепенно занесло илом, скрепило со стороны основного русла аиром и создало нечто вроде укромной заводи, в которой теперь, блестя на солнце, резво носились небольшие косяки мальков. Но Лору сильно тянуло на сон, поэтому она апатично отмахнулась от назойливой подруги и отвернула голову. Едва она закрыла глаза, сон моментально овладел ею.
        Сколько Лора спала, оставалось только догадываться, проснулась от нестерпимого жара вся в испарине. Приподняла голову, но не увидела рядом ни Макса, ни Марты. Поднялась и вяло побрела к камышам, где могли быть муж и близкая подруга. То, что она увидела в следующее мгновение, заставило ее прижать кулачок к губам и глухо застонать. Макс, стоя по пояс в воде, страстно целовался с Мартой, пылко прижимая к себе и лаская всё её загорелое, туго налитое тело. Словно почувствовав, что на него глядят, он на мгновение оторвался от Марты, и увидел, как, спотыкаясь и утопая в рыхлом песке, бежит от них Лора.
        - О Боже, - тяжело вырвалось у Макса, и он, оставив Марту, бросился вслед за женой, крича на ходу:
        - Лора, милая, подожди!
        Но Лора будто и не слышала его, в считанные секунды перебралась через брод и стала карабкаться по песчаному откосу наверх. Макс последовал за ней. Когда он поднялся на обрыв, Лора стояла неподалеку на самом краю и неудержимо рыдала.
        - Лора, девочка моя, - попытался он помириться с ней, но Лора раздраженно оттолкнула его:
        - Не подходи ко мне, грязная скотина, дрянь, подонок!
        Она шарахнулась в сторону, он потянулся к ней, сделал пару шагов и… провалился. Тело его глухо шмякнулось с высоты о землю и замерло. Лора осторожно приблизилась к краю обрыва и посмотрела вниз на скрюченное тело мужа. Тот не подавал никаких признаков жизни. Лора поглядела по сторонам. Вроде никого не видно. Снова глянула вниз. К Максу уже подошла Марта, потрогала его шею, посмотрела на Лору, потом подняла правую руку вверх, выставила большой палец вниз и слегка качнула им, как зритель на гладиаторских боях. Лора, как сомнамбула, поплелась к машине. Запыхавшаяся от тяжелого подъема с вещами, Марта застала ее уже в салоне на переднем сиденье, тупо глядящую в никуда. Марта кинула вещи в багажник, втиснулась за руль и тоже посмотрела прямо. Несколько минут они не говорили ни слова. Первой молчание прервала Марта:
        - Приедем домой, выпьешь. Не пойму, чего ты так распереживалась, он что, задел твое сердце?
        - Не говори ерунды!
        - Тогда не пойму тебя. Чуть было все дело не испортила: сначала впала в истерику, затем переборщила со сценой ревности, еле-еле уговорили его приехать сюда. Да и с уик-эндом подзатянули, мы же всё согласовали: пару недель медового месяца, и в вашу жизнь вторгаюсь я. Больше, пожалуйста, так не делай, - Марта в упор посмотрела на Лору.
        - Я не нарочно, - все еще не отрывая взгляда от какой-то абстрактной точки за окном, тихо ответила Лора. - Макс оказался каким-то трудносговорчивым. Даже брачный контракт долго не хотел подписывать; как будто я сразу отбирала все его сбережения и вклады.
        - Да, - посочувствовала Лоре Марта, - предыдущий твой муж, царство ему небесное, в этом смысле был более покладистым и наивным: поверил даже в то, что кофе, который мы ему подсунули перед его заплывом в море, был со специальными добавками, а не напичканный снотворным. Но надо зачесть ему: состояние он оставил гораздо большее, чем этот твой выскочка Макс. Признаться честно, я его терпеть не могла.
        - А мне он чем-то нравился, - рассеянно проговорила Лора. Марта с удивлением уставилась на подругу:
        - Да… Ты, я смотрю, с каждым разом все больше и больше раскисаешь. Ну-ка соберись, соберись, не расслабляйся: нам еще в местную полицию заглянуть надо, о несчастном случае с твоим любимым мужем рассказать.
        Лора умоляюще посмотрела на Марту:
        - А в другой раз нельзя? Я так устала, хочется лечь, выспаться. Давай куда-нибудь съездим: хоть на Карибы, хоть на Большие озера. Ты же мне обещала…
        - Обещала. И выполню обещание, только разделаемся сначала с этим, - твердо сказала Марта. Лора снова посмотрела вперед.
        - Да, чуть не забыла, - как ни в чем не бывало, безмятежно произнесла Марта, - я вчера вычитала в брачных объявлениях, что один довольно состоятельный бобыль ищет душевную, заботливую и - главное - порядочную женщину. Разве это не про тебя? Надо завязать с ним переписку.
        Лора устало склонила набок голову:
        - Может, в этот раз женой будешь ты?
        - Перестань, у тебя все так замечательно получается. В отдельные моменты ты просто неподражаема! Настоящая Грета Гарбо!
        Марта посмотрела на себя в зеркальце, поправила слегка взбившуюся челку.
        - Ладно, не паникуй, тебе предстоит еще долгий разговор с шерифом, а потом, обещаю, я увезу тебя отсюда подальше.
        Марта завела мотор, и они тронулись. Через несколько минут Лора, казалось, немного пришла в себя, хотя печать прошедшего еще лежала на ее лице.
        - И как же ты думаешь убрать моего следующего мужа?
        - Еще окончательно не решила, но можно попробовать накормить его ядовитыми грибами или отравить газом, или…
        Темно-синий «меркьюри» неторопливо выбрался на шоссе, взревел, набирая скорость и направился в сторону ближайшего поселка.

2002
        КЛУБ СКОРБЯЩИХ ЖЕН
        Барри Митчелл собрал на столе все необходимые для работы бумаги, уложил их в портфель и спустился со второго этажа на кухню, где его жена возилась с завтраком. Она опять, казалось, встала не с той ноги. Увидев его, насупила брови, забормотала под нос что-то нечленораздельное и громче заскребла засаленную сковороду.
        Барри уже привык к ее постоянному недовольству и ворчанию, к вечному стенанию по поводу их совместной «обесцвеченной» жизни, поэтому и сейчас пропустил едкие слова мимо ушей и уселся за небольшой столик посреди кухни. За пятнадцать долгих лет супружеской жизни он научился держать себя в руках и не отвечать на упреки жены упреками. А их у него тоже могло найтись предостаточно, ведь супруга его не только как человек оказалась невежественной, но и как хозяйка - никудышней и безалаберной.
        Конечно, это, ставшее уже хроническим, брюзжание порой выводило Барри из себя, но сегодня, накануне важной деловой встречи, он старался оставаться спокойным и как мог сдерживал себя, чтобы не сорваться. Однако пригоревшие бобы и консервированный шпинат с душком, которые она поставила перед ним, расстроили его. Он неохотно поковырялся в тарелке, с досадой бросил вилку на стол, поднялся и, не сказав ни слова, вышел из кухни, несмотря на несущиеся вслед упреки.
        Машины Дюка Фергюссена, его друга и коллеги по работе, еще не было видно. Барри свернул за угол 4-ой линии и уныло замер на кромке дороги. Длинные руки висели, как плети, черный кожаный портфель, приобретенный по случаю и доставивший некогда так много радости, теперь, казалось, сгибал его всей своей тяжестью.
        Осень разыгралась не на шутку: позолотила лиственницы, обагрила клены, но Барри было не до этой красоты. Он ловил себя на мысли, что до сих пор несмотря ни на что любит жену. Хотя, как ему кажется, любит в ней только ту очаровательную и жизнерадостную девушку, с которой познакомился пятнадцать лет назад. А теперешняя её метаморфоза (отчего только?) просто убивает.
        - Что ты сегодня какой-то потерянный? - обратил внимание на мрачное состояние друга Дюк, едва Барри забрался в салон его «ягуара». - Опять Карина?
        Барри кивнул.
        - Да, брат, не завидую тебе, уж кто-кто, а я тебя прекрасно понимаю: помнишь, как моя меня постоянно доставала? Спасу нет! А тут стала посещать какой-то женский клуб и изменилась на глазах: ни слова упрека, ни фразы укора. Возвращается оттуда как заведенная, всю посуду до блеска вычистит, в комнатах начнет убирать - пылинки не найдешь, и все бубнит под нос: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо…», как будто сама себя успокаивает - аутотренинг своеобразный. Но по мне пусть лучше это долдонит, чем меня пилит. А в постели стала - угнаться не могу, будто молодость к ней вернулась.
        Барри слушал Дюка рассеянно, невидящим взором смотрел в окно.
        - А вообще, послушайся моего совета: тебе от этого отстраниться надо. Не думай - и всё. Сейчас дело надо сделать. Настройся на предстоящую беседу, у тебя же настоящая хватка, я против тебя тигра беззубая. Хочешь, по пути в какой-нибудь бар заскочим, дернем грамм по сто, тебе и полегчает. Дорога дальняя, выспишься.
        Барри повернул голову к другу.
        - Заскочим сначала в автосервис, узнаем, что там с моей тачкой, а потом - куда угодно, только умоляю: не гони, как бешенный, ты же знаешь, я страх как не люблю, когда ты изображаешь из себя Шумахера.
        - Вот и ладно, - довольно произнес Дюк, радуясь, что Барри всё-таки нашел в себе силы вернуться на землю…

* * *
        Весть о том, что Дюк Фергюссен разбился, как молнией поразила Барри. Он узнал о его гибели, вернувшись из командировки. Весь отдел только об этом и гудел. Обстоятельств и подробностей никто толком не знал, все основывалось на догадках и пустых умозаключениях.
        Барри вернулся домой, не помня как. Карина встретила его привычным коротким, ничего не выражающим «привет, как съездил…» Даже не поднялась с дивана, так и сидела, когда он вошел, положил на тумбочку в прихожей портфель, сел рядом в кресло. Он был белее бледного.
        - Что-то случилось? - спросила она бегло, оторвавшись на секунду от дамского бестселлера.
        - Случилось, - как потерянный ответил Барри. - Дюк разбился.
        - А, знаю. Еще вчера, - так невозмутимо произнесла Карина, как будто Дюк был не их близким знакомым, а каким-то абстрактным маклером из малознакомого Лесконсити. - Хильда звонила мне вечером. Я ночевала у нее.
        Барри с удивлением посмотрел на жену:
        - Ты так спокойно об этом говоришь.
        - А что я должна, по-твоему, делать: волосы пеплом посыпать, если он был твоим другом?
        Цинизм Карины возмутил Барри, но он не хотел вступать с ней в перепалку, поднялся только, открыл бар, вынул оттуда бутылку виски, не разбавляя содовой, отцедил стопку и залпом выпил.
        - И потом, знаешь же: всё, что ни делается - к лучшему. Всё будет хорошо, - добавила она к прежнему.
        Барри уставился на нее, как на диковину. Где-то он уже слышал это выражение. Постой, постой, его, кажется, по словам покойного Дюка, частенько произносила Хильда, после того как вступила в какой-то женский клуб. Карина что, тоже стала его посещать? Хотя чему удивляться, он совсем почти не уделяет ей внимания. И все же Барри спросил, не стала ли она членом какой-нибудь претенциозной организации безгрудых феминисток, - уж слишком откровенным холодом в отношении знакомых мужчин от нее отдает. (Чего скрывать, невозмутимость Карины в такой ситуации резанула и он сознательно захотел ее уколоть.)
        После этих слов Карина обожгла его таким колючим взглядом, что Барри даже стало не по себе. Возникло такое ощущение, будто он вторгся в какую-то тайную, запретную для него область ее нового существования; будто зацепил в ней какую-то скрытую, чувствительную струну, которая в одно мгновение задрожала встревожено и возмущенно. Это не понравилось ему. Что-то явно изменилось за время его недолгого отсутствия, Карина стала другой. Неужели он просмотрел момент ее перерождения? И в ту же минуту застывшая маска на лице Карины преобразилась, кожа лица обмякла, губы растянулись в плотоядной улыбке, (хотя, как он заметил, глаза так и остались колючими) и примиренчески произнесли:
        - Ладно Барри, я прекрасно понимаю, что ты сегодня сильно устал, переволновался; смерть близкого друга вывела тебя из себя. Извини, если обидела, не держи на меня зла, пойди отдохни, всё будет хорошо.
        Барри пошел к себе. «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо», - повторял, поднимаясь на второй этаж.

* * *
        Что говорить, каким огромным, неописуемым ударом явилась для Барри смерть друга. Несколько дней он ходил сам не свой. Они с Дюком росли на одной улице, вместе становились на ноги, понимали друг друга с полуслова.
        А каким великолепным партнером Дюк был в деле, разве заменишь его теперь кем? Нелепая смерть. Символическая смерть, - Дюк ведь обожал скоростную езду, в дороге и погиб. Это он, Барри, когда садится за руль, едет положенные шестьдесят миль в час, но Дюк, старина Дюк, предпочитал выжать из любой колымаги по максимуму. Барри перестраховывался, как перестраховывался всегда и во всем. И сейчас, когда прошедшие события так вымотали его, ехал вообще чуть ли не сорок. По сравнению с полетом Дюка, его каракатица тащится как черепаха. За сколько можно добраться из центра до загородных коттеджей? Полчаса, пятнадцать минут, двадцать? Дюк добирался за десять. Засекал специально. Для скептиков и неверов. Барри тоже поначалу верил с трудом, пока сам не убедился.
        Барри решил срезать путь от офиса в центре до восточной окраины города, свернул на улицу Адама Смита и вдруг заметил промелькнувшую сбоку жену. Нет, он не мог ошибиться, это ее серый шерстяной пиджак и черная шляпка. Что она делает здесь в такое время дня?
        Барри притормозил и хотел было сдать назад, как увидел в зеркало заднего вида, что Карина торопливо скрылась в одном из близлежащих подъездов. Барри не стал подъезжать к нему, а наоборот свернул в один из проулков и припарковал машину возле тротуара. Ему стало любопытно, куда так спешила жена? Или, может, она все-таки заметила его и попыталась скрыться?
        Конечно, он вряд ли придал бы серьезного значения простому факту обнаружения жены в городе, если бы не весь букет предшествующих её странностей. Что с ней произошло? Почему она так резко изменилась?
        Барри задавал себе один вопрос за другим, двигаясь по тихой улице. Остановился у неприметной, почти слившейся с цветом фасада серой двери, сбоку которой на стене была прикреплена ярко-алая табличка с надписью крупными черными буквами «Персефона» и чуть ниже мелкими - «женский клуб».

«Странное название для женского клуба, - подумал Барри. - Ладно назвать клуб в честь богини любви или Дианы-охотницы, но в честь жены мрачного Аида, владыки подземного царства, - надо быть или больным человеком, или совершенно циничным». Но ведь Карина такой не была, что тогда привлекло ее сюда?
        Барри вошел в фойе клуба. Оно представляло собой узкое помещеньице с ведущей на второй этаж раздваивающейся лестницей. Барри стал подниматься по одной из них, задрав голову и прислушиваясь к звукам наверху. Неожиданно раздались громкие прощающиеся голоса и вслед за ними ритмичный стук по ступеням женских каблучков. Опасаясь быть застигнутым, Барри, крадучись как можно тише и быстрее, поспешил к выходу и юркнул в одну из соседних лавок. Над ним звонко прозвенел колокольчик. Стоявший за одной из стоек дородный мужчина с пышными усами и в выпачканном черном фартуке обернулся на звук и, увидев Барри, расплылся в широкой улыбке и спросил, не желает ли тот сделать какой-либо заказ.
        - Да, да, желаю, - даже не задумавшись, сказал Барри и только после этого осмотрелся. Как оказалось, случайно он попал в мастерскую по изготовлению надгробных плит, стел и памятников, которые в самых различных вариантах сгрудились у противоположных стен скромной погребальной лавки.
        - Что хотите заказать? - приблизился к Барри усатый. - Все образцы перед вами. Индивидуальные, нетиповые заказы оплачиваются, соответственно, выше. На ваше усмотрение есть мрамор и гипс, гранит и камень. Что предпочитаете?
        Барри стало неловко, что его принимают не за того, кого надо, но и на улицу сейчас он выйти не мог: даже бетонные стены зданий в этом районе имеют глаза. Надо было как-то растянуть время, и Барри, немного замявшись, сказал:
        - Мне всегда было интересно узнать, как работают резчики по камню. Надо, наверное, иметь невероятную силу, чтобы высекать рельефы на граните или мраморе.
        Не ожидая, он, видимо, наступил на больную мозоль хозяина заведения. Усатый, очевидно, считал себя не просто ремесленником, а человеком пытливым, творческим. Он тут же углубился в историю зодчества, в шумерскую клинопись на глиняных табличках, египетские иероглифы на стенах пирамид и храмов, древнегреческие барельефы. Барри не останавливал его, наоборот, подстегивал все новыми и новыми вопросами, оттягивая время. Между делом из праздного любопытства поинтересовался и самой мастерской, давно ли она у него, прибыльное ли дело. Ответ усатого наводил на определенные мысли.
        - Когда я только переехал в этот район, - сказал хозяин мастерской, - заказы были очень редки. Я был один и вполне справлялся со всем. Но вот после того, как по соседству со мной открылся женский клуб, дело стало быстро поправляться и даже, я бы сказал, активно процветать. Вы же видите, у меня уже работают шесть человек, - усатый пригласил Барри во внутренние помещения, где, собственно, и находилась мастерская.
        - В чем же секрет такого соседства? - полюбопытствовал Барри.
        - Я не сую нос в чужие дела и не интересуюсь, чем занимаются дамы в том клубе, но знаю, что собираются в нем в основном женщины, чьи мужья либо умерли, либо погибли, либо находятся при смерти.
        Барри удивленно посмотрел на усатого.
        - Есть и такие, что заказывают надгробия еще не умершим?
        - А что тут такого, - философски ответил усатый, - когда всё уже ясно. От судьбы не уйдешь. А мне выбирать не приходится: они заказывают, я выполняю.
        Тут Барри увидел готовое мраморное надгробие Дюка Фергюссена. К горлу подступил комок. Еще несколько дней назад они пили в баре пиво, ели креветки, - теперь его нет.
        - Вас это удивляет? - продолжал лепетать усатый.
        - Да нет, - после вздоха ответил Барри, - просто я хорошо знал этого человека. Он был замечательным товарищем.
        - Сочувствую, - приглушенно произнес усатый. - Мне говорили, он много страдал. Рак буквально изъедал его день за днем. Представляю, как мучилась его бедняжка жена. В этом клубе скорбящих жен она, наверное, только и находила утешение.
        Барри изумленно посмотрел на владельца мастерской.
        - Как вы сказали?
        - Клуб скорбящих жен. Так у нас на улице прозвали «Персефону».
        - Я не о том. Отчего, вы сказали, умер Дюк Фергюссен?
        - Как отчего? Известно: от рака поджелудочной железы, тут нет никакого секрета?
        Барри онемел. Это было для него новостью. Что происходило здесь? Что за клуб такой скорбящих жен, где жены заказывают живым мужьям памятники? И что там нашла Карина?
        Барри приблизился к одному из подмастерий, который возился с глыбой красного гранита, взглянул через его плечо и глазам своим не поверил. Ловкий каменотес выбивал последние цифры на надгробной плите. А вся надпись кратко гласила:
        ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ
        БАРРИ ДЖОЗЕФУ МИТЧЕЛЛУ
        Род. 15 февраля 1961г.
        СКОРОПОСТИЖНО СКОНЧАВШЕМУСЯ

29 августа 2002г.

2002

«НОМАЛЬНЫЙ»
        Когда Боб Марлоу подъехал к небольшому утопающему в зелени домику Линды Харильтон, у входа уже стояло несколько полицейских. Боб припарковался у невысокого белого штакетника, ограждающего скромный дворик, взял из бардачка початую пачку сигарет, сунул ее в боковой карман своего черного пиджака и только тогда выбрался из машины.
        Подойдя к компании полицейских в форме, он представился, показал служебное удостоверение и спросил, кто из них будет старший. Один из молодых парней потянул его за собою в дом и прямо в прихожей познакомил с местным шерифом, мужчиной крепкого телосложения и обаятельной улыбкой.
        - Агент федеральной службы Марлоу, - представился Боб и ему. - Я находился всего в нескольких милях от городка, когда мне сообщили, что у вас снова неприятности. Вы не могли бы хоть кратко ввести меня в курс дела?
        - Охотно, - сказал добродушный шериф, несмотря на то, что подобные дела были сугубо в его юрисдикции. - Я предполагал, что рано или поздно кто-то из ваших заинтересуется нашими делами. И даже рад, что вы приехали. Может, поможете распутать этот невероятный клубок. Признаться честно, я до сих пор в полном неведении, кому нужны были смерти безобидных старушек. Линда Харильтон - четвертая жертва за последние пять месяцев. Все убитые женщины примерно одного возраста: от шестидесяти до семидесяти или чуть больше. Вели неприметный образ жизни, почти никуда из дома не отлучались, разве что в магазин или на старушечьи посиделки в местный клуб. Но разве за это убивают?
        - Убивают не только за это, - ухмыльнулся Боб Марлоу, осматриваясь. - Из дома что-нибудь пропало? - спросил чуть погодя.
        - Абсолютно ничего. Как и в предыдущих случаях. Я полностью исключил мотивы ограбления, но, к сожалению, других пока не нахожу.
        - Есть что-то похожее во всех убийствах, что вы так определенно связываете их?
        - Несомненно. Судя по почерку, во всех случаях действовал один и тот же убийца: жестокое избиение жертвы, потом финальный укол шилом в шею.
        - Но ведь это не всегда смертельно, - сказал Боб Марлоу, осматривая труп.
        - У некоторых смерть наступала, как мы выяснили, гораздо раньше.
        - Значит, подобный укол становился чистой формальностью?
        - Или обыкновенной перестраховкой.
        - Все жертвы, наверняка, хорошо знали убийцу?
        - Я бы сказал, очень хорошо, - произнес шериф. - Все впускали его к себе свободно, без боязни.
        - И вы в таком маленьком городке так до сих пор и не выяснили, кто это был? - Боб укоризненно посмотрел на шерифа.
        - Я бьюсь, как рыба об лед, но пока безрезультатно. Чужих здесь никто не видел, а свои известны как честные и порядочные люди, - казалось, шериф извинялся перед Марлоу. Тут было отчего возмутиться:
        - Как это так, шериф! В городке тысяча с небольшим жителей, и вы не можете найти ни одного свидетеля? У вас что, бэтмен какой завелся или неуловимый ниндзя?
        - Поверьте, лейтенант, мне искренне жаль, но я на самом деле не знаю, что и думать.
        Тут на дворе раздались громкие голоса. Кто-то явно рвался в дом, но его упорно не пускали.
        - Что за шум, шериф? - спросил Марлоу.
        - Не знаю, должно быть, кто-то из родственников?
        - А может, нашелся свидетель?
        Они направились к выходу. Выйдя из дома, увидели, что на лужайке перед домом в окружении полицейских стоит, качая головой и поворачивая ее то и дело из стороны в сторону слегка сгорбленный, жалкий на вид молодой человек в грязной, засаленной рубахе в клеточку и с растрепанными, давно немытыми волосами. Он что-то активно пытался доказать помощнику шерифа, но тот его совсем не хотел слушать, а только разворачивал силой и показывал в направлении города: «Туда, тебе надо идти туда!» Но молодой человек и не собирался уходить, мыча себе под нос что-то неопределенное и маловразумительное.
        - Кто это? - спросил шерифа Боб Марлоу.
        - Да так, местный дурачок Тони. Каждый раз после подобного происшествия он приходит в дом убитой с обмазанными кетчупом руками и просит, чтобы его арестовали за то, что это он, якобы, всех убил. Видите, у него и сейчас все руки и рубашка на груди выпачканы красным.
        - Любопытный экземпляр, - внимательно посмотрел на него Марлоу. - А вы не пытались расспросить его, может, он случайно стал невольным свидетелем какого-нибудь из убийств?
        - Вряд ли он вам расскажет что-либо вразумительное, даже если что и видел: он с детства душевнобольной.
        - Ну, у меня уже был опыт общения с подобными существами; чем черт не шутит, вдруг он расскажет нам нечто важное? Подзовите его, пожалуйста, поближе, я задам ему пару вопросов.
        Шериф тут же крикнул своему помощнику, чтобы они пропустили Тони. Молодой человек подковылял переваливающейся походкой, повторяя на ходу на своем тарабарском диалекте:
        - Тони номальный, номальный… Это Тони убил. Вот, - протянул он к ним свои руки, выпачканные кетчупом. - Тони - номальный…
        - Тони, Тони, - с жалостью обратился к нему шериф, - ты зачем опять сюда пришел? Я же тебе говорил, не ходи туда, где полицейские, сиди дома.
        Но Тони будто и не слышал его, все повторяя:
        - Это Тони убил. Тони - номальный…
        - Нормальный, нормальный, - повторил за ним и шериф.
        - Тони - тюрьма надо. Тони - номальный.
        Бобу Марлоу вскоре этот концерт надоел. Он знал, что даже с сумасшедшими нужно разговаривать естественно.
        - Ладно, мистер серийный убийца, значит, вы утверждаете, что и Линду Харильтон, и еще трех старушек убили лично вы, вот этими самыми руками?
        - Не, не я, - ответил дурачок. - Тони убил. Тони - номальный.
        - Хорошо, хорошо, Тони. Значит, на твоих руках кровь миссис Харильтон? Ты вошел в этот дом и убил её?
        Тони согласно кивнул.
        - А как ты убил, позволь узнать? - Боб Марлоу почувствовал какое-то странное удовольствие в желании вывести придурка на чистую воду. - Десять раз проткнул ножом? Нет, постой, постой, ты, кажется, два раза выстрелил в сердце.
        Тони опять кивнул.
        - Однако тебе этого показалось недостаточно и ты еще три раза тюкнул её обухом топора…
        Тони на секунду задумался и потом отрицательно покачал головой.
        - Тогда как?
        - Я бил, бил, бил, бил… - пробормотал Тони и неожиданно разревелся. - Я бил, бил, бил, бил…
        - Рэндал, - крикнул тут же шериф своего помощника, - уведите, пожалуйста, Тони отсюда куда-нибудь. И вымойте ему, наконец, руки.
        - Хорошо, шериф, - Рэндал взял Тони под мышку и настойчиво повел со двора Линды Харильтон. Шериф с жалостью посмотрел вслед понурой фигуре больного Тони.
        - Страх как не люблю, когда из себя что-то изображают, - с неприкрытой брезгливостью произнес Боб Марлоу и направился в дом. - Идемте, шериф, комедия закончена, у нас впереди еще куча дел.
        Шериф подчинился.
        Помощник шерифа, Чарли Рэндал, довел Тони до ближайшей колнки и помог ему смыть с рук кетчуп.
        Тони, однако, реветь не перестал, хотя больше «Тони убил» и «Тони - номальный» не повторял. Рэндал, как мог, постарался еще раз объяснить ему, что с такими вещами, как убийство, шутить нельзя, и что он больше не должен появляться в тех местах, где оно произошло.
        - Это нехорошо, Тони, нехорошо, понимаешь? - переспросил его еще раз помощник шерифа, потом похлопал больного легонько по спине и сказал:
        - Вот и ладно. А теперь иди домой и хорошенько выспись, никто тебя не тронет.
        - Тони - номальный, - пробормотал Тони, глядя на помощника шерифа.
        - Да, да, - закивал головой Рэндал, - я знаю: Тони - нормальный. Иди.
        Дурачок Тони, тяжело сгорбившись, побрел по направлению к Истстрит. Помощник шерифа, недолго проводив его взглядом, вернулся обратно к дому Линды Харильтон.
        Тони брел как потерянный. Брел мимо деревянных, похожих один на другой одноэтажных домиков, брел мимо вечно пустой закусочной, мимо скучающего механика, загорающего на стуле возле своей автомастерской. На одной из улиц, как обычно, его стали задирать мальчишки, но он привычно отмахнулся от них, как от мух, и побрел дальше, не воспринимая ничего и никого вокруг. Брел, пока не остановился возле крыльца дома мисс Барток.
        На длинный однократный звонок из дома вышла худощавая, но еще достаточно крепкая старушка лет шестидесяти в черном, наглухо застегнутом, несмотря на духоту, платье. Тони даже не поднял на нее глаз. Мисс Барток сама глянула на него острым, полным упрека взглядом и сказала:
        - Ну что, они тебе опять не поверили?
        Тони махнул головой.
        - Я же тебе говорила, что убить четырех старушек - мало, чтобы они поняли, что ты нормальный, но ты меня никогда не слушаешь, - продолжала укорять его мисс Барток, пропуская в дом. - Думаешь, если ты им скажешь, что убил, они поверят? Сомнительно. Я скажу тебе, когда придет время идти в полицию, а пока садись на диван, я испекла твоих любимых пончиков. И выпей этот напиток, тебе же он нравится.
        Тони взял из ее рук чашку и отхлебнул немного.
        - Надо выпить всё, - настойчиво потребовала мисс Барток.
        Тони допил остатки, повалился на диван и тут же сладко засопел.
        Мисс Барток с нежностью посмотрела на Тони и тихо произнесла:
        - Спи, мой сладкий, спи, никто тебя не тронет, я позабочусь обо всем.
        Она взяла со стула теплый плед и прикрыла им спящего Тони, затем пошла в спальню и присела за маленький столик у окна. Выдвинув в нем нижний ящик, отодвинула в сторону завернутое в синий бархат шило и вытащила небольшую записную книжку. Раскрыв её на перечеркнутой крест-накрест красным странице с надписью вверху «Линда Харильтон», ощутила необычайное удовольствие и улыбнулась. Потом она будто вспомнила о чем-то, быстро отыскала страницу с именем Сары Пичул и под восьмым номером записала следующее:

«8.Возле заправки Роджерса обозвала меня уродкой и извращенкой».

«Жаль, что у Сары только восьмая неблаговидная запись. Десятая решила бы ее судьбу окончательно. Но у нее еще всё впереди», - подумала мисс Барток и убрала «черный» блокнот обратно в стол.
        ТАРАНОВ
        Когда два дюжих молодца вывели Таранова из казино, над городом только занимался рассвет. Таранов был полупьян, поэтому сегодняшний крупный проигрыш в «блэк-джек» им еще не воспринимался всерьез. Успокаивало, правда, то, что владелец казино - его бывший кореш, который, скорее всего, не станет торопить с выплатой долга, а даст наверняка ему возможность отыграться. Но утром Таранов не успел даже опохмелиться, как в его квартире раздался телефонный звонок, и низкий знакомый голос беспрекословно произнес:
        - Таран, сроку тебе для возврата «бабок» - два дня. И даже не думай ложиться на дно, из-под земли достану, ты меня знаешь.
        Таранов попытался было заикнуться о каких-то обстоятельствах, о старой дружбе между ними, но голос в трубке был неумолим и звучал как приговор:
        - Два дня, Таран! Два дня!
        - Вот сука! - выругался, не сдержавшись, Таранов после того, как услышал короткие гудки. Ему давали ясно понять, что за те годы, что он отсутствовал, поменялись не только времена, но и роли. Мало того, его однозначно ставили в определенные рамки, а он этого не любил. Но делать нечего. Если он думает оставаться в городе, а не рыскать одиноким волком по просторам Руси-матушки, долг придется вернуть, шутки с ним шутить не будут.
        Голова шла кругом. Таранов опрокинул в рот полстакана водки, но успокоение не пришло. Он неторопливо оделся и вышел из квартиры: дома сидеть было невмоготу. Бесцельно бродя по улицам, перебирал всевозможные варианты возврата денег, но ни один из них не казался ему реальным, осуществимым. Бывшие друзья его кто где, надежные кореша в отсидке, обратиться практически не к кому. Бомбануть какой-нибудь киоск или чью-либо хату вслепую, - тоже гарантии нет. Найдется ли там нужная сумма? Да и опять загреметь можно, а Таранов сейчас этого совсем не хотел: не насладился еще волей, не надышался свободным воздухом.
        Незаметно как оказался он в Октябрьском районе, где жила его родная тетка, решил заглянуть к ней. Собственно говоря, никого кроме нее у Таранова и не осталось: рос он безотцовщиной, а мать померла перед самой его отсидкой. Тетка, не имевшая своих детей, несмотря на свой скверный и неуживчивый характер, помогала ему, как могла, когда он сидел, не отвернулась, и когда вернулся.
        Таранов медленно поднялся на третий этаж, остановился на мгновение в нерешительности у выцветшей и исцарапанной деревянной двери и все-таки позвонил. Только спустя минуту-две за дверью раздались тяжелые шаркающие шаги, и слабый голос произнес:
        - Кто там?
        - Это я, баб Дусь: Паша, открой.
        Замок лязгнул, дверь скрипуче отворилась, и в отвор на Таранова уставилось высохшее морщинистое лицо восьмидесятилетней старушки в теплом малиновом платке.
        - Решил тебя навестить, как ты тут? - спросил он, переступая порог.
        - Как тут, как тут, - забурчала как всегда старушка, пропуская племянника в квартиру, - ноет все, болит, уж помереть бы и не мучиться, да-к не берет к себе Господь, все чего-то тянет.
        - Да ну тебя, баб Дусь, скажешь тоже. Живи еще, сколько твоих-то! - машинально потащился Таранов за старушкой в душную смрадную кухню, наполненную непередаваемым «старушечьим» запахом. - Ты хоть бы проветрила, что ли: как только дышишь?
        - Да что проветривать, Пашенька, тут уж самой смертью пахнет, не выветришь, - набрала старушка в чайник воды, поставила его на газовую плиту. - Вот помру, останется всё тебе: квартира, мебель, имущество.
        - Брось, баб Дусь, не сочиняй, ты меня ещё переживешь, - уселся за кухонный стол Таранов.
        - Ты хоть завтракал чего? - спросила баба Дуся. - Может, подождешь полчасика, я блинов испеку.
        - Блинов подожду, блины у тебя отменные, - произнес Таранов. - А к блинам нальешь что? - Он поднял вопросительно на тетку бесцветные опухшие глаза.
        - Да куда ж тебе еще наливать? Ты, видать, после вчерашнего еще не отошел.
        - Да ладно тебе, - скривился Таранов, - жалко, что ли?
        - Не жалко, только проку что? За ум возьмешься? По-честному жить станешь?
        - Опять за свое. Заладила одно и то же: честно, честно… Ну, пожила ты честно, честно горб заработала да кучу болячек, разве сама не видишь? А всё наставляешь, учишь чему-то. Может, хватит? Жалко налить, так и скажи, только не грызи ради Христа.
        - Ох, ох, ох, загрызла прямо, дальше некуда. А насчет жалости, постыдился бы: разве я что жалела для тебя когда?
        - Да ладно, не начинай снова, и так тошно, наливай уж, не ерепенься.
        Баба Дуся закряхтела неодобрительно, достала из серванта поллитровку прозрачного самогона, поставила перед Тарановым на стол. Малосольные аппетитные огурчики расположились на маленьком узорчатом блюдце. Порезала баба Дуся племяннику и сухой колбасы, оставшейся после вчерашнего. Таранов с ходу бухнул полстакана, надкусил сочный огурец, бросил в рот шматок колбасы и побрел неторопливо в единственную комнату тетки.
        Комнатушка бабы Дуси была скромная, три на четыре, а то и меньше. По крайней мере, так казалось из-за обилия громоздившейся тут мебели. Сервант у правой стены упирался в металлическую сетчатую кровать, кровать - в массивный платяной шкаф. За шкафом какие-то коробки. Вот и вся одна сторона. С другой стороны - напротив серванта - старый потрескавшийся в некоторых местах дерматиновый диван с вытертыми цилиндрическими подлокотниками и небольшой полочкой над изголовьем, на которой располагались шесть керамических слоников: мал, мала, меньше. Впритык к дивану - круглый стол, покрытый застиранной скатертью.
        Таранов плюхнулся на кровать, уставился на старые, пожелтевшие от времени фотографии на стенах. С детства знакомые лица: бабуля с молодой еще бабой Дусей, мать, отдельно дед. А вот и он с матерью: лопоухий и белобрысый. Сколько лет-то прошло? Представить страшно.
        Вдруг взгляд его упал на сервант, где возле небольшого ряда старых выцветших книг лежала сложенная вчетверо десятка. При виде купюры на Таранова снова накатила вчерашняя проблема. И тут же возникла мысль: а ведь такая сумма вполне может оказаться у тетки, он помнит, как еще совсем недавно она интересовалась у него курсом валют, - неужто просто так, для кого-то? Сомнительно. Наверняка именно она переводила свою пенсию в доллары, а перед ним лукавила. И сколько же ее теперь у старушки?
        Таранов поднялся, подошел к серванту, стал отодвигать книги в надежде что-нибудь обнаружить, не может же она хранить валюту на сберкнижке, испугается, государство у нас такое непредсказуемое, сколько раз вот так наказывало.
        - Что там ищешь, Пашенька? - неожиданно сзади него раздался голос бабы Дуси.
        Таранов отшатнулся.
        - Да вот думал взять у тебя что-нибудь почитать.
        Баба Дуся глянула на него недоверчиво:
        - С каких это ты пор книжки стал читать?
        - Да с тех самых, баб Дусь, с тех самых, - ответил неопределенно, подходя к тетке, Таранов. Вслед за тем он взял ее за предплечья, развернул спиной к себе и повел впереди себя на кухню.
        - Ах, баб Дусь, баб Дусь, люблю я у тебя бывать, хорошо здесь. И самогон у тебя отменный. А огурчики - прямо объедение.
        На кухне он хлопнул еще полстакана самогона и смачно закусил огурцом.
        - Баб Дусь, а, баб Дусь, а у тебя денег случайно нет? - спросил спустя минуту.
        - А тебе много-то надобно? - спросила баба Дуся заинтересованно. Таранов назвал приблизительную цифру. Баба Дуся посмотрела на него, как на сумасшедшего:
        - Опомнись, сынок, откуда у меня такие деньги? Разве не знаешь, что я на одну-то пенсию живу?
        Таранов раздраженно вспыхнул:
        - Знаю, знаю, - ему не хотелось верить, что он не найдет никаких денег. - Но ведь ты давно-то пенсию собираешь, складываешь сколько лет. Дай мне немного, я подкалымлю, верну, разве ты мне не родня? - он пристально посмотрел на старушку. Она растерянно замерла возле газовой плиты.
        - Окстись, ненормальный, какие деньги?
        Таранов неожиданно сорвался с места, как будто его взорвало что.
        - Ну так займи где-нибудь! У твоих подруг разве нет ничего? Неужели ты не понимаешь, что мне до зарезу нужны эти деньги?!
        Баба Дуся растерянно посмотрела на него.
        - Да и у них нет таких денег, а если бы и были, я б не стала просить: чем отдавать-то?
        - Врешь ты всё, - не унимался Таранов. - Нутром чую: есть у тебя деньги, есть! - сорвался он обратно в комнату. Баба Дуся взволнованно потянулась за ним.
        - Признавайся, где прячешь? Тут? - открыл он платяной шкаф и стал перерывать бельё. - Тут? - опустился пониже.
        Баба Дуся попыталась прибегнуть к голосу разума.
        - Опомнись, Пашенька, что ты делаешь?
        - Что делаю, что делаю… Ужель не видишь: себя спасаю!
        - Но разве можно так?
        - А как, баб Дусь, как?!
        Остолбеневшая старушка не нашлась, что ответить, а ничего не находящий Таранов раздражался всё больше и больше. Безрезультатность поисков, перемешанная с хмелем и отчаянием, только усиливала раздражение. В конце концов, он не выдержал, оставил поиски и с горящими и одновременно осоловелыми глазами тяжело подступил к тетке.
        - Ну, говори, где деньги? Говори! - схватил он её крепко за грудки и встряхнул с легкостью. Старушка как могла еще пыталась вернуть осатаневшего племянника к сознанию, но испуг в голосе все же коварно выдавал её.
        - Опомнись, Пашенька, родной, опомнись. Неуж не понимаешь, что делаешь? Ты же совсем пьян.
        - Не пьян я, не видишь, не пьян! - как будто не ей, а себе пытался что-то доказать Таранов, и все не отпускал перепуганную насмерть старушку, продолжая теребить её и вопрошать: «Где прячешь деньги, дрянная, говори!» Но старушка упрямо стояла на своем: денег нет, а он пьян.
        - Да не пьян я! - взбесился совсем Таранов, не выносящий, когда ему раз за разом повторяют одно и то же. Поняв, что от старушки ничего толком не добьешься, с дикой злостью он отшвырнул её в сторону и снова побрел к серванту.
        Ошеломленная баба Дуся, как бестелесная, просто отлетела к ближайшей стенке, глухо стукнулась об неё головой и тихо замерла с невидящими уже ничего глазами на полу, осунувшись.
        А Таранов в это время вышвыривал вон из шкафа белье и одежду, тряпки и коробки. Не обнаружив и в этом месте желаемого, перебирался в другое, и на пол уже летели книги и журналы, газеты и толстые альбомы с фотографиями. Пожелтевшие фотокарточки так же, как баба Дуся, опадали на пол и продолжали недоуменно глядеть выцветшими глазами на мало что соображающего Таранова.
        Таранов ступал по ним, как по осенним опавшим листьям, пинал с раздражением ногами и перебирался дальше, к дивану, где под сиденьем хранились другие вещи, затем к кровати с двумя пухлыми, мягкими матрасами. Однако и там ничего не находил.
        А бабе Дусе было всё равно, что происходит в комнате, что творится в закипевшей груди племянника, её душа была уже далеко отсюда, за тысячу тысяч километров, там, где давно уже никто не знает, что такое суета и житейские проблемы и как выглядят бумажки, которые люди на земле называют деньгами.

2002

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к