Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Безрук Игорь: " Дом Вечности Рассказы " - читать онлайн

Сохранить .
Дом вечности [рассказы : СИ] Игорь Анатольевич Безрук
        Сборник мистических и ужасных рассказов.
        Игорь Безрук
        ДОМ ВЕЧНОСТИ
        Сборник рассказов
        КОГДА ТЕБЕ ИСПОЛНИТСЯ СЕМЬ
        - Знаешь, внучок, охота - это лучшее, что у меня теперь осталось, - сказал дед, поднимаясь и начиная укладывать в полиэтиленовый пакет остатки нашего скромного завтрака.
        Я в первый раз на охоте. На настоящей охоте. Мне только вчера исполнилось семь - возраст, с которого мне дозволено взять в руки оружие.
        Я сейчас думаю: как все-таки замечательно, что мой день рождения приходится на начало охотничьего сезона. Я уже с шести лет умоляю деда взять меня с собой на охоту. Поначалу он отмахивался от меня: мол, мал ты еще, да все такое, потом говорил, что ходить на охоту - великий труд, что у меня быстро устанут ноги, что это не для детских ног прогулка. Но я настаивал на своем: не устану, не застону, буду терпеливым. Дед пообещал. Теперь мы с ним вдвоем. Идем куда глаза глядят. Уток вокруг видимо-невидимо. Дед их всех знает наперечет: как какую называют, как какая кричит.
        Когда они вспархивают, дед вскидывает ружье на плечо, бьет без промаха. То одна, то другая утка камнем падает вниз, исчезая в камышах.
        Раньше, рассказывал дед, для того, чтобы отыскивать подбитых уток, использовались собаки. Выводились даже специальные породы, особенно наловченные для такого вида работы. Чуть только крикнет где-нибудь утка, охотничий пес тут же замрет как истукан, насторожит уши, охотник уже видит - цель где-то рядом. И вот она - шысь! - взметнет вверх, успевай только. И потом, когда, скошенная пулей, рухнет в густую траву, не кто иной, как обученный пес разыщет ее и доставит, не повредив зубами, хозяину. Вот какие особенные были псы.
        Я слушал рассказ деда с удовольствием. Мы снова тронулись в путь. Ружье, которое дед подобрал мне, не такое тяжелое, как у него, и мне нести его не так уж и трудно. И стрелять из него, - что на компьютере играть: курок отжимается легко, отдачи практически никакой, да и упражнялся я на нем не один день. Без подготовки все одно не допускают. Хочешь не хочешь, а и курсы, и экзаменовку пройти обязан.
        Зато теперь иное дело. Я промахиваюсь в двух случаях из пяти. Это неплохой результат. Но, признаться честно, в охоте меня привлекает не только возможность побаловаться с ружьем. Уже сама прогулка по лесу или по болоту приводит меня в восторг. Когда б я еще увидел подобную красоту? Жаль, что подобные прогулки возможны не чаще одного раза в неделю, хотя на самом деле получается гораздо реже: желающих масса, а время, выделенное для этого, ограниченно из-за экономии энергии.
        Совет даже сначала лимитировал подобные посещения двумя днями в месяц, но старейшины добились разрешения выходить на охоту почаще, потому что это единственное, что у них осталось от прошлого. Да и молодым полезно узнать, что это такое.
        Дед посмотрел на часы. Оставалось еще минут двадцать. За двадцать минут мы можем отмахать километра два. В зарослях камыша сильно не разгонишься - стебли густо сомкнуты, ноги то там, то сям увязают в водорослях.
        Дед идет впереди, почти по колено утопая в воде и раздвигая в стороны препятствующую нам зелень. Я бреду за ним, стараясь избегать глубоких мест и держаться поближе к деду.
        Надо сказать, старших братьев моих охота вовсе не привлекает. Им уже не интересно праздно бродить по полям и лугам с допотопным ружьем наперевес. Их увлекают другие страсти, иные впечатления. Но я желал именно этого - дед только и знай говорит про охоту. Меня, кажется, теперь ничем не отвадишь от этого.
        Дед снова стреляет. Я также навожу ружье. Выстрелы наши глухи и не так оглушительны, как настоящие. Настоящий выстрел, говорит дед, может и уши заложить.
        От моего точного попадания резко встрепыхнулась утка. Я вижу, как она тяжело падает. Дед похвально хлопает меня по плечу:
        - Ты делаешь успехи, - говорит он. - Я рад.
        Я тоже рад. Если так и дальше пойдет, я стану самым метким стрелком в блоке. Я втайне мечтаю об этом. Но для деда пусть это будет секретом.
        Вот еще один косяк взмыл вверх. Мы с дедом переключаемся на него, но он, не успев подняться в небо, неожиданно замирает в воздухе: время нашей охоты вышло, а я даже насытиться не успел.
        Небосвод гаснет, озеро исчезает, справа загорается красная табличка «Выход».
        В полутемной дежурной комнате мы сдаем винтовки всё тому же скрюченному деду с пепельными волосами, криво улыбающемуся перекошенным на одну сторону беззубым ртом. Дед с удовольствием отвечает на его вопросы, поддакивает на его сетования о безвозвратно прошедшей «замечательной» молодости, мы надеваем противогазы, выходим из бункера. Бункера, где для нас устроены компьютерные развлечения.
        - Тебе понравилось? - спрашивает меня дед по переговорному устройству, вмонтированному в наши защитные костюмы.
        - Очень, - отвечаю я.
        Нас ждет еще пятиминутная прогулка мимо развалин некогда многоэтажного дома, разрушенного последней взрывной волной. Сейчас мы ютимся в подземных бункерах.
        Раньше, как говорил дед, люди жили в отдельных квартирах. Я охотно верю ему и думаю, что было, наверное, в них жить совсем неплохо.
        - Дед, - спрашиваю я его. - А в сафари мы пойдем?
        - Через неделю, когда начнется охота на антилоп.
        - Это также интересно, как на уток?
        - Еще интересней. Ты увидишь слонов, жирафов, львов.
        Я радостно улыбаюсь. Замечательно, когда тебе исполняется семь, и ты становишься чуть ли не взрослым.
        ПРОСТО ДРУГ
        Как обычно Гарри, вернувшись домой, сразу же включил настенный телевизор.
        Он жил один. Жена давно покинула его, дети, казалось, совсем позабыли о его существовании, и в последнее время он так остро стал ощущать одиночество, что гнетущая тишина его небольшой (шесть на восемь, не считая ванной) квартирки порою просто убивала его. Поэтому, придя домой, он сразу включал либо телевизор, либо радио, а иногда и то, и другое одновременно, лишь бы только рядом что-то говорило, пело, играло или шипело, разгоняя жуткую тишину его холостяцкого жилища. Итак, он голосом включил свой огромный - почти в треть стены - телевизор и неожиданно услышал слегка приглушенный, словно гортанный голос с экрана:
        - Если вы одиноки, и одиночество тяготит вас, - придите ко мне, я стану вашим другом. Всемирная сеть «Глоубал», сайт - «Друг». Я буду ждать вас. Не чувствуйте себя одиноким!
        Гарри стало любопытно. Компьютерные игры, как только он набивал в них руку, тут же ему надоедали; переписка по «Интернету» наскучила ему еще в первые две недели: все единообразно и банально - «Кто вы?», «Как ваши дела?», «Чем вы увлекаетесь?» (женщины тут же норовили узнать количество его кредитных карточек и приблизительную сумму на них); телевизионные фильмы еще как-то трогали, но и то в большинстве случаев он мог достаточно однозначно определить развитие сюжета, а нередко и развязку. Теперь новая забава - «Друг». Войти в эту программу? Быть может, новинка внесет что-то свежее в его жизнь, а может - хотя Гарри не очень-то обольщался, - и что-то изменит в его унылом, скучном существовании.
        Виртуальная реальность всегда поражала его. Он даже приобрел недавно модернизированный шлем, позволяющий одним движением мысли общаться со своим компьютером, и теперь ему не нужно было нажимать клавиши клавиатуры, он мысленно отдавал команды, отвечая на запрос компьютера.
        Он придумал для себя Дану, молодую красивую секретаршу, управляющую всеми его пожеланиями в компьютере. Он создал ей рабочий кабинет, подобрал по вкусу мебель, развесил по стенам картины и комнатные растения. Дана была довольна. Да и сам Гарри был рад каждый раз общаться с такой привлекательной девушкой.
        Когда он надел шлем и включил компьютер, сразу же появился кабинет Даны. Дана сидела за своим рабочим столом и что-то писала. Поняв, что вошел Гарри, подняла голову и обворожительно улыбнулась:
        - Здравствуйте, мистер Гарри. Рада вас видеть и всегда общаться с вами.
        - Милая Дана, - мысленно произнес Гарри. - я увидал сегодня по телевизору новую программу. Она меня заинтересовала.
        - Желаете войти в нее?
        - Да. Сайт «Друг» в системе «Глоубал».
        - Минутку. - Дана повернулась к своему монитору и набрала необходимый код. Через секунду она доложила:
        - Программа бесплатная, но вы должны указать свое полное имя, дату рождения, место работы и адрес проживания для анкеты. Вы готовы войти в программу?
        - Готов, - сказал Гарри. - Сообщи им мои данные.
        Пока Дана выполняла команду Гарри, он подумал, что бесплатная программа была, скорее, исключением, чем правилом. Может быть, сама проблема одиночества вызвала альтруизм людей, создавших эту программу, ведь даже за самую простую игру типа «Пещерные львы» или «Космический патруль» Гарри выложил ни много ни мало - 200 гринов - почти пятую часть его нынешней месячной зарплаты в «Грейв-санли корпорейтед».
        Вскоре Дана снова обратилась к нему.
        - Все исполнено, требуется только ваше согласие для запуска программы.
        - Я согласен, - мысленно произнес Гарри.
        - Подключаю вас к системе «Глоубал», - сказала она. - Желаю вам приятно провести время.
        - Спасибо, Дана, запускай.
        Дана нажала одну из клавиш своей клавиатуры, и тут же изображение её кабинета исчезло. Перед мысленным взором Гарри начала разворачиваться многоцветная заставка, потом появились сияющие позолотой титры:
        ПРОГРАММА «ДРУГ».
        ЗАБУДЬТЕ ОБ ОДИНОЧЕСТВЕ!
        ТЕПЕРЬ ВЫ НЕ ОДИНОКИ!
        ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ С НАМИ ОБЩАТЬСЯ, ПОДТВЕРДИТЕ СОГЛАСИЕ.

«Сколько можно», - подумал Гарри, но все же подтвердил свое желание войти в программу:
        - Согласен.
        Тогда возник великолепный пейзаж: сочная зелень, неподалеку небольшой водопад. Гарри оказался на берегу прозрачной, кристально-чистой воды. Щебечут птицы, разносится аромат цветов.
        - Я не один? - спросил он несколько удивленный.
        - Уже не один. У вас есть друг.
        - Это вы?
        - Я.
        - Почему я вас не вижу?
        - Вы меня еще не создали, - произнес тот же мягкий вкрадчивый голос.
        - Я должен вас создать?
        - Вы должны создать себе друга. Он будет вашим настоящим другом, потому что вы создадите его таким, каким захотите.
        Гарри заинтересовался.
        - Это может быть кто угодно?
        - Кто угодно.
        - И женщина?
        - И женщина тоже: это ваше желание, вы создаете себе друга.
        - Хорошо, но мне не очень нравится ваш голос, я могу изменить его?
        - Можете, но сначала выберите пол.
        Гарри раздумывал недолго. Конечно же это должен быть мужчина.
        - Исполнено.
        - Как изменить голос?
        - Задайте тембральную окраску, интенсивность, частоту.
        Гарри растерялся.
        - Я, собственно, не совсем понимаю… Впрочем, пусть это будет так, сойдет и такой голос, только немного мягче и не такой командный - страх как не люблю, когда командуют.
        - Как хотите. Комплекция?
        - Пусть будет худощав, но не худ, выше среднего роста, физически достаточно развит, интеллект выше среднего.
        Потом Гарри выбрал цвет волос, глаз, форму ушей, носа, глазниц, губ. Вскоре перед ним вырисовался определенный образ его нового друга. Гарри дополнительно видоизменил его остро выступающие скулы и заставил компьютер поменять ему прическу. Когда другу были подобрана одежда, Гарри почувствовал воодушевление. Он неторопливо подошел к созданному им образу, осмотрел его со всех сторон, улыбнулся и протянул тому руку для пожатия:
        - Безмерно рад.
        Вновь созданное существо тоже улыбнулось и мягко ответило на пожатие Гарри.
        - Как тебя называть? - подумал Гарри, но существо сказало само:
        - Зови меня просто Друг.
        - Хорошо, - согласился Гарри, - пусть будет так. Мы не знакомы?
        - Почему же незнакомы? Мы с тобой учились в одном колледже, вместе ходили в горы.
        - Да-да, ты там погиб в 2013 году, но я рад, что смог снова увидеть тебя. Но тебя, кажется, тогда звали Филиппом?
        - Если хочешь, называй меня Филиппом.
        Гарри почувствовал себя несколько скованным. Подсознательно он создал для себя образ своего старого погибшего приятеля, с которым он когда-то был близок как ни с кем другим. Но был ли созданный образ на самом деле тем самым Филиппом?
        - Филипп… Мне как-то не по себе. Может, мы пойдем куда-нибудь?
        - Я могу тебе показать мой мир.
        - Твой мир? Буду очень рад.
        - Здесь рядом моя машина, поедем в мой город, по пути я тебе подробнее расскажу о нем.
        Они сели в пеструю «кобру», машина легко приподнялась над землей и плавно понеслась вперед, оставляя позади журчащий водопад и мелодичное пение птиц.
        Заинтригованный таким поворотом, Гарри не удержался и спросил:
        - Любопытно, кто создал эту программу?
        Филипп не стал ходить вокруг да около:
        - Мы зовем его Друг. Я могу познакомить тебя с ним. Но только если захочешь: в этой программе все основано на собственном волеизъявлении.
        - Конечно же я хочу повстречаться с человеком, который попытался решить проблему одиночества, - искренне заверил Филиппа Гарри.
        - Тогда едем в его Дом.
        Не прошло и секунды, как они подлетели к подножью величественного храма из стали и стекла, подпиравшего, казалось, своей крышей небо. Гарри разочаровался.
        - Идолы, храмы, мамоны, - все это человечество уже проходило. Неужели твой Друг наивно полагает, что сможет снова кого-то этим заинтересовать? Я уже начинаю жалеть, что вообще вошел в этот сайт. Где у вас выход? - спросил Гарри, но Филипп остановил его:
        - Ты не говорил еще с Другом.
        - Я с ним теперь даже видеться не хочу - знаю ваши сказки о лучшей жизни! Дана, Дана! Ты где? Выведи меня из этой программы, - мысленно скомандовал Гарри, чувствуя, как что-то препятствует ему уйти, но Дана не отзывалась. Гарри забеспокоился, попытался снять шлем, но что-то обезволило его, словно парализовало, проникнув в его мозг. И тут же изображение храма завертелось, закружилось в шальном вихре. Вся картина перед его мысленным взором растворилась в нем, унося в небытие и Филиппа; и кто-то из ниоткуда стал настойчиво и монотонно повторять одно и то же:
        - Теперь вы не будете одиноким… Теперь вы не будете одиноким…
        - Дана! - закричал Гарри. - Дана! Где ж ты, Дана? Где?
        Но Дана словно совсем исчезла, она даже не попыталась пробиться к нему сквозь сеть чужой программы. Это сильно испугало Гарри: кто-то придумал коварную шутку, остановить которую, казалось, совершенно невозможно.
        А голос все звучал:
        - Теперь вы не будете одиноким… Теперь вы не будете одиноким… - каждой последующей фразой словно вязким сверлом болезненно ввертываясь в его еще пытающийся сопротивляться мозг.
        - Дана!!! - закричал еще сильнее Гарри, пытаясь хоть как-то пошевелиться, но кто-то, очевидно, блокировал путь команд, посылаемых его мозгом к собственным мышцам. И от осознания этого, от осознания своего полного бессилия, страх мгновенно охватил Гарри. Он ощутил, как по его телу поползли мурашки, а на голове волосы встали дыбом. Но все, что он мог теперь - это только кричать так же истошно, как кричало его охваченное ужасом сознание…

* * *
        Пат Моррисон, пухлый, похожий на борова толстяк, со своей женой Лесли, маленькой, высохшей бабенкой неопределенного возраста, смотрели «Уютное гнездышко», сериал, в котором играла их любимая актриса Кони Дейлвингер, когда за стеной раздался пронзительный крик Гарри. Пат и Лесли испуганно и вместе с тем удивленно переглянулись. Что это могло быть? Своего соседа Гарри Линча они знали как вполне порядочного молодого человека, ведшего хотя и довольно уединенный, но скромный образ жизни, исправно платившего за квартиру и не сующего нос в чужие дела. Хотя семейство Моррисонов с ним практически не общалось, - ну, разве что только по-соседски здоровались при встречах, - о Гарри Линче они были хорошего мнения. И поэтому не сильно задумывались над своими действиями: разом поднялись с дивана и поспешили на крик. Пат - решительно, впереди, Лесли - семеняще, шаркая мягкими тапочками по полу, прижав тонкие костлявые руки к худосочной груди и настороженно прислушиваясь к каждому звуку.
        Когда они приблизились к двери Гарри, его протяжный вопль прекратился. Пат постучал в соседскую дверь и громко спросил:
        - Мистер Линч, мистер Линч, у вас что-то случилось?
        Но ему никто не ответил. Моррисон постучал еще и снова окликнул Гарри. Тот же результат. Однако стоило только Пату поднести ухо к двери, как она внезапно резко распахнулась, открыв взору Моррисонов Гарри.
        От неожиданности Пат отшатнулся, а у Лесли непроизвольно выпрвался глухой стон и крепче стиснулись маленькие кулачки, все еще прижатые к груди.
        - М-м-мистер Линч, - немного заикаясь, начал Моррисон, еще не пришедший в себя. - Мы услышали в вашей комнате крик. С вами все в порядке?
        Восковое лицо Линча перекосилось слабой усмешкой.
        - Все в порядке, мистер Моррисон. Не стоило беспокоиться, меня просто слегка ударило током. Я нечаянно коснулся оголенных проводов.
        - А мы уж думали… - протянул Пат Моррисон, - повернув голову к жене, как бы ища ее поддержки, - что у вас что-то серьезное. Вы точно уверены, что вам не нужна медицинская помощь?
        - Нет-нет, я же говорю вам: не стоит беспокоиться.
        - А… Тогда мы, наверное, пойдем, мистер Линч?
        - Друг. Зовите меня просто - Друг.
        - Что? - не понял Пат Моррисон.
        - Я говорю: зовите меня просто - Друг.
        - Хорошо, мистер Линч, то есть, Гарри… Друг, - машинально отступив назад, произнес не своим голосом Пат. Лесли удивленно посмотрела сначала на него, потом на соседа. Казалось, Линч заворожил ее мужа: тот не отрывал своих глаз от его остановившегося взгляда.
        - Друг, - снова беспристрастно повторил Гарри. - Просто Друг.
        - Хорошо, мистер Линч, я буду называть вас просто Другом, - сказал Пат Моррисон, попятившись к своей квартире.
        Дверь жилища Гарри Линча закрылась.
        ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ

«Многоуважаемый пан Виктор!
        С тех пор, как мы находимся с Вами в переписке, вы мне задаете все больше и больше вопросов по поводу сношений человека с дьяволом, проявлений в человеке в том или ином виде дьявольских признаков, методов их обнаружения. Преимущественно, как я понял, Вас интересуют проблемы вампиризма.
        Конечно, в отличие от призраков и духов, с которыми иногда сталкивается человек, вампиризм без сомнения можно отнести к этой сфере. И хотя классическими районами вампиризма обычно считают Венгрию, Буковину, Галицию, Силезию - пространства Карпат (неспроста и слово «вампир» или упырь, по мнению аббата Кальме, автора «Трактата о явлениях духов», славянское и означает пиявку), - случаи подобных превращений наблюдаются и у нас.
        Я давно и скрупулезно собираю в округе сведения о них. И у меня рассказов на эту тему собралось с добрую сотню. Многие из них я бесспорно отнес бы к области слухов, россказней, а зачастую и прямых домыслов. Но некоторые из них заслуживают особенного внимания.
        Я мог бы допустить, что даже самые, казалось бы, достоверные факты, основываются на чистейших вымыслах и суевериях. Известно, как первые европейцы, пересекшие Атлантику, столкнулись в тропической Америке со своеобразным видом летучих мышей, так называемыми «драконами». Эти твари массами нападали на людей и животных, прокусывали их кожу и высасывали, точнее, слизывали выступающие при этом капельки крови. Причем в слюне кровососов имелись специальные обезболивающие вещества, не позволявшие крови свертываться.
        Жители европейских стран, прослышав о существовании подобных тварей, по аналогии наделили кровожадными свойствами не только собственных безобидных летучих мышей, но и людей, по их мнению, способных к такому действию.
        Я сам, по сути, человек, похожий на Фому Неверного, и для меня важнейшим из доказательств является убеждение воочию и, если так можно, выразиться, «вживе».
        Кстати сказать, почему я, собственно, Вам и спешу сообщить, нам, кажется, представился случай встречи с настоящим вампиром.
        В одной из деревень, что расположена неподалеку от нашего тихого городка, вдруг ни с того ни с сего на глазах стала чахнуть молодая девушка, вдова, у которой совсем недавно умер муж. Родственники ее забеспокоились, попытались разузнать, чем она больна и что так гложет ее, но девушка отказывалась совсем разговаривать на эту тему даже с родной матерью. И вот в один из вечеров односельчанин проходил мимо дома этой вдовы и увидел, как из него вышел какой-то молодой человек. Черты его показались ему знакомыми и похожими на черты лица бывшего мужа вдовы. Не размышляя долго о последствиях, мужчина окликнул вышедшего известным именем, и тот, на удивление, обернулся на зов, но потом, будто одумавшись, резко отвернулся и быстро скрылся в темноте.
        На следующий день мужчина рассказал обо всем родственникам вдовы. Те, само собой, не поверили и даже посмеялись над ним, как над шутником. Но вечером того мужчину нашли мертвым. Как не связать оба события? Бросились к вдове и заставили ее во всем признаться. Оказывается, на самом деле к ней почти каждый вечер являлся ее умерший муж и мало-помалу высасывал у бедной девушки кровь. При этом она показала небольшую ранку над левой грудью, из которой вампир и питался ее кровью.
        А вчера, явившись как обычно, он признался ей в том, что вынужден был умертвить того мужика, который случайно заметил его. Родственники сразу же обратились за помощью к священнику, а тот, зная, о моих пристрастиях к подобным феноменам, уведомил меня в скорейшем времени, и теперь мы готовим экспедицию для уничтожения дьявольского гнезда.
        Как явствует из описаний авторов, которые немало внимания уделяли аналогичным вопросам, вампира проще всего застать днем в своей могиле. Там он, если является действительно вампиром, может пребывать в состоянии, совершенно не отличимом от жизненного, с той лишь разностью, что днем он неподвижен и уже от этого уязвим.
        Правда, утверждают, что извести его можно лишь через сорок дней после смерти. А так как сороковой день минует через неделю, я и тороплюсь сообщить Вам об этом. Так что, если Вы поспешите, то обязательно успеете на один из, несомненно, интереснейших экспериментов по уничтожению дьявольского выродка.
        С глубоким уважение к Вам,
        пан Ягайло».

* * *
        Виктор дочитал письмо, аккуратно свернул его и положил на стол. Приглашение пана Ягайла чрезвычайно заинтересовало его. Виктору ни разу не предоставлялась такая возможность. Надо было ехать во что бы то ни стало.
        Виктор позвонил в колокольчик и приказал закладывать лошадей. При хорошей погоде и крепких лошадях у пана Ягайлы он будет ровно через четыре дня. Следовательно, принять участие в истреблении вампира он успеет. Хотелось, конечно, собственноручно выстругать осиновый кол и вонзить его в грудь нечисти, но, скорее всего, орудия будут заготовлены заранее, и Виктору беспокоиться не о чем.
        Собрались в считанные минуты. Захватили в дорогу еды, еще раз осмотрели карету. Виктор простился с управляющим и служащими, отчего-то тяжело вздохнул, и - тронулись.
        Всю дорогу Виктор был в приподнятом настроении и жалел лишь о том, что они не могут двигаться быстрее и приедут, может быть, только к завершению интереснейшего процесса.
        Действительно, в селение, о котором писал пан Ягайло, они прибыли к вечеру. Как и предполагал Виктор, - на четвертый день. Расспросив жителей, где остановились люди из города, он, не мешкая, направился прямо к указанной хате. В окне ее мерцал слабый золотистый свет.
        Виктор негромко постучал, но не дождался ответа. Тогда он вошел в сени и заметил слегка приотворенную дверь в комнаты, откуда пробивался свет.
        Войдя в хату, он снял цилиндр и сказал:
        - Мир этому дому, панове. Туда ли я попал, и нет ли среди вас пана Ягайлы?
        Сказал и только тут осмотрелся.
        На другом конце хаты стоял широкий деревянный стол. Вокруг стола на лавках сидели люди. На столе, как заметил Виктор, лежала девушка (вдова?) в одной холщовой рубахе. Она казалась спящей.
        Когда Виктор закончил говорить, один из присутствующих поднялся, вышел из-за стола и приблизился к Виктору.
        - Ты вовремя приехал, пан Виктор, мы еще только начинаем, - сказал он и криво усмехнулся, оголив белые крупные волчьи клыки.
        И лишь сейчас Виктор заметил, как горят ярким пламенем глаза сидящих, а по подбородку стоящего перед ним еще стекает тонкая струйка крови.
        ТВАРЬ
        - Джудит, милая, ты обязательно должна приехать, мне одному не справиться, да и аппаратура нужна помощнее. Джудит, я понимаю, что ты сейчас занята, но если хочешь сделать действительно сенсационное открытие, то обязательно приедешь. Джудит, Джудит, послушай, я не хотел этого говорить по телефону, но я… я нашел ее, Джудит, ты понимаешь?
        Дэйв на секунду замолчал, переводя дыхание. На другом конце провода также все замерло, потом, спустя несколько секунд, Джудит спросила:
        - Ты уверен в этом, Дэйв?
        Дэйв повеселел:
        - Почему бы я тебя так неожиданно отрывал от работы, Джудит? Я на самом деле обнаружил ее. Как и предполагал, в пещерах ле Пасси. Но я совсем безоружный, Джудит. Кроме портативного фотоаппарата и вспышки у меня ничего нет, и помочь мне, кроме тебя, некому. Неужели ты упустишь такой шанс, Джудит, я же помню, как ты горела этим? Поверь, я без тебя не справлюсь.
        Еще несколько секунд Джудит обдумывала просьбу Дэйва, наконец, согласилась, спросив, что еще понадобится на месте.
        - Главное, возьми всю аппаратуру и, прежде всего, видеокамеру. Это будут исключительные съемки. Когда ты сможешь вылететь?
        - Сегодня вечером.
        - Хорошо, завтра я встречаю тебя в аэропорту. До скорого, - сказал Дэйв и повесил трубку.
        Джудит некоторое время оставалась у телефона. Сообщение Дэйва несколько взбудоражило ее. С давних давен в окрестностях деревушки ле Пасси ходили слухи о существовании необычного существа: не то огромного червя, не то какого-то спрутообразного монстра, обитающего в пещерах неподалеку от деревни, но, как и загадочную рептилию Несси из озера Лох-Несс, лицезреть воочию это чудовище еще никому не доводилось. Неужели Дэйв и впрямь наткнулся на него?
        Конечно, это открытие стоило жалкого промежуточного эксперимента с бактериями, которое сейчас проводила Джудит. Как же можно было не согласиться с предложением Дэйва, можно было только радоваться, что Дэйв именно ей, а не кому другому предложил заняться этими наблюдениями. К тому же - и Джудит не льстит себе, - усидчивее, скрупулезнее и обстоятельнее исследователя, чем она, в их лаборатории нет. Взять хотя бы ту же Ирму Ханинг - кроме затянутых поволокой коровьих глаз, пышных бедер и крутого зада у нее нет никаких достоинств, но разве это требуется в исследовательской работе? Или Мирза Керолайнен? Ее природная медлительность и бестолковость столько раз грозили обернуться крахом любого мало-мальски интересного эксперимента. Джудит же всегда занималась наукой и только наукой. Она не водила шашни с руководством, не убегала раньше времени с работы (а порой засиживалась и допоздна, наблюдая за ходом эксперимента), может, поэтому и осталась единственным кандидатом на должность начальника отдела?
        Выдвигали, конечно же, и Дэйва, но в последний момент почему-то отказали. То ли в связи с его крайним амбиционизмом, то ли по какой иной причине - неизвестно. Тогда Дэйв обиделся на всех и взял отпуск, не поехав даже в экспедицию на Тихий океан. И вот теперь он, оказывается, в ле Пасси и даже, якобы, стоит на пороге сенсационного открытия. И то, что он просил именно Джудит ему помочь, только поднимало его вес в ее глазах. Да, что ни говори, а в благородстве Дэйву отказать нельзя.
        Джудит никак не могла дождаться вечера, хотя прилежно и досидела до конца рабочего дня. Наспех перекусив, сразу же выехала в аэропорт и в восемь вечера уже входила в салон громадного «Боинга». Только когда самолет взмыл в воздух и лег на нужный курс, Джудит успокоилась. Теперь ее волновало одно: когда же она, наконец, увидит чудовище ле Пасси.
        Дэйв встретил ее, как и обещал: по прилету. Был чрезвычайно любезен и учтив. В своем сером, отлично сидящем на нем костюме и в изящном платке вокруг шеи он показался даже несколько экстравагантным. Дейв выделялся из толпы не только своим ростом, но и какой-то аристократичностью, хотя и общался со всеми наравне, и все чувствовали к нему расположение.
        Дэйв взял чемоданы Джудит, вышел из здания аэропорта, поднял только руку - вмиг подкатило авто и из небольшого проема открытого окна на них уже смотрело загорелое лицо таксиста, расплывшееся в слащавой, деланной улыбке. Но может, Джудит так только показалось и Дэйв на самом деле обладал той огромной массой достоинств, которыми она с каждой последующей минутой так легко его награждала? Может быть, он был самым заурядным повесой, а все остальное - само собой разумеющееся и привычное для здешних мест? Тем не менее, чтобы там Джудит не думала, уже через пятнадцать минут они были в гостинице, Джудит принимала ванну, а Дэйв проверял аппаратуру. Всю дорогу к гостинице он только и делал, что брал ее за руку, улыбался, как баловень судьбы, и благодарил за то, что она откликнулась на его просьбу, оставила всё и приехала.
        - Я уверяю тебя - ты не будешь разочарована. Да мы здесь долго и не задержимся. Кстати, ты никому, надеюсь, не сказала, куда едешь? Мне так не хотелось бы, чтобы наше открытие досталось кому-нибудь другому.
        Джудит его искренне заверила, что все сделала, как он просил, и даже никому не оставила записки.
        - Насчет этого не волнуйся, через два, максимум, три дня мы будем дома. Мы будем первые, кто войдет в контакт с монстром.
        Восторгу Дэйва не было предела. Некоторая доля его возбуждения передалась и Джудит. Уже и ей не терпелось как можно скорее отправиться в пещеры. Дэйв пообещал, что к вечеру они обязательно туда наведаются.
        - Не знаю почему, но мне кажется, что именно сегодня нам повезет.
        Джудит, глядя в уверенное лицо Дэйва, тоже не смела сомневаться в успехе их предприятия. Но вечером неожиданно их планы нарушились: отказала фотовспышка.
        Дэйв не пал духом:
        - Мы дождемся рассвета, поставим дополнительную подсветку - этого хватит для съемки. Главное, чтобы он выполз.
        Джудит согласилась с ним.
        - В четыре утра я тебя разбужу. Спокойной ночи, Джудит.
        - Спокойной ночи, Дэйв.
        Они разошлись по своим комнатам.
        Едва забрезжил рассвет, и за окнами радостно загалдели напыженные воробьи, Дэйв легонько постучал в дверь номера Джудит. Впрочем, Джудит уже не спала. Она поднялась раньше, по звонку таймера. Она отлично выспалась и чувствовала себя прекрасно.
        К пещерам ле Пасси доехали на прокатном автомобиле. Ни один таксист сюда бы их не доставил - это место считалось в этих краях проклятым. Дэйв первым вышел из машины, Джудит все не решалась. И хотя никакой видимой угрозы не наблюдалось, Джудит оказалась взволнованной - они вторгались в область неизвестного. Но Дэйв был настроен по-боевому. Он улыбнулся и даже пошутил по поводу нерешительности Джудит.
        - Да ты у нас еще и трусишка. Ну-ка выбирайся. Смелее!
        Джудит выбралась из машины. Какое-то неясное, подспудное ощущение страха овладело ей. Она хотела сказать об этом Дэйву, но тот уже залез в багажник и ловко выуживал оттуда аппаратуру. На лице его не было и тени нерешительности. Он вынимал приборы и складывал их неподалеку от себя с таким пылом и жаждой деятельности, что даже Джудит загорелась. Она стала распаковывать коробки, раскладывать вещи. Через полчаса они вошли в пещеру.
        Дэйв сказал, что до предполагаемого места контакта минут двадцать ходу, так что стоит поторопиться, ибо Дэйв был уверен, что тварь показывается именно в эти часы. Может, это было и ошибочное предположение, так как еще никому не доводилось его узреть; но Дэйв сказал, что один-два раза с ним столкнулся. Лгал ли он - неизвестно. По крайней мере, лжецом его никто никогда не называл. Карьеристом, честолюбцем, тщеславным - да, но лжецом никогда. Да и приехала ли она, если бы Дэйв не так уверенно говорил ей об этом?
        Вскоре они остановились.
        - Это здесь, - сказал Дэйв, скинув с плеч рюкзак. Стали монтировать аппаратуру: установили штативы, подключили к аккумуляторным батареям фонари, направили их свет в сторону глубокой ниши справа. Настраивая видеокамеру, Дэйв трепетал, повторяя:
        - Если б ты знала, Джудит, как мне помогла. Я не представляю, чтобы я без тебя делал. Стань, пожалуйста, у той стены, где расщелина: так будет безопаснее.
        Он потушил фонари.
        - Как мы увидим его, Дэйв?
        - Мы услышим его, услышим, - взволнованным голосом ответил Дэйв. - Только не шевелись.
        Джудит замерла. Дэйв включил какой-то прибор, и по пещере пополз тонкий зудящий звук.
        - Я долго подбирал его. Испробовал на сотнях змей, но эта тварь, я был уверен, пойдет на более мощный звук. И я нашел его. Ты слышишь этот звук, слышишь?
        Джудит снова испугалась. Теперь страх охватил ее с головы до ног. Голос Дэйва уже не казался ей успокаивающим, а стал похож на голос помешанного. В его нотках перемешались и торжество, и азарт, и опьянение со сладострастием. Тьма, окутавшая их полностью, только усиливала страх.
        Вдруг что-то хлесткое вырвалось из расщелины позади Джудит, и вмиг с одной и другой стороны ее схватили осклизлые щупальца. Джудит будто током пронзило. Она почувствовала, как волосы на голове в буквальном смысле зашевелились.
        - Дэйв! Дэйв! - истошно закричала она.
        - Я слышу, Джудит, слышу, - спокойно, как ни в чем не бывало, ответил Дэйв и зажег фонари. - Все хорошо, Джудит, все хорошо. - Он повернул фонари в ее сторону. Их свет ослепил Джудит.
        - Дэйв, Дэйв, помоги мне! - Джудит попыталась вырваться, но уже другие щупальца охватывали ее с других сторон.
        - Ах, Джудит, Джудит, какая ты наивная. Неужели ты еще не поняла, зачем я позвал тебя сюда? Мне просто стало любопытно, как она питается. Ну, съела она мышь, съела кролика, сожрала курицу, которую я раздобыл в деревне, но это все так приземленно, так избито - кур же и мы нередко поглощаем. Но что я видел? Потемки скрывали всё. Лишь хруст костей, лишь визг животных. Сюда бы света, сюда бы жертву, подумал я. Чудовище из ле Пасси на видеопленке - разве это не сенсация? К тому же во время трапезы. Грандиозно! Но где я мог взять аппаратуру и кого определить в жертву? Не самому же подвергнуться съедению? Тогда я и подумал о тебе. Ты женщина серьезная, но слишком доверчивая, тебя может увлечь любая особь - ты биолог до мозга костей, а я всего лишь жалкий неудачник… Ты знаешь, сколько лет я ждал назначения? Быть может с того самого дня, как пришел в лабораторию. Но разве за вами успеешь? Вы предприимчивее, увлеченнее, удачливее в работе. И видят вас. А нас, скромных, самоотверженных тружеников никто не замечает. Но теперь о них узнает целый свет. Я покажу им тварь, я покажу им ее жизнь, но это будет ничто
в сравнении с тем, как я сниму ее за обедом. Она съест тебя, моя милая Джудит, и все поймут, какое это чудовище - напасть на беззащитного биолога, женщину, кандидата в начальницы отдела. Ах я несчастный Дэйв, я не смог спасти своего лучшего товарища, коллегу, друга. Я непростительно замешкался неподалеку, и ужасная тварь напала на мою Джудит. Но мне простят оплошность, простят, когда видят эти душераздирающие снимки. Человек так слаб… А ты будешь святой, Джудит, святой. Я никогда не забуду тебя. Никогда. Я буду скорбеть о тебе, Джудит, поверь мне. Всегда, - сказал Дэйв и выключил видеокамеру.
        Тварь, насытившись, уползла обратно, втащив с собой в расщелину и остатки того, чем раньше была Джудит.
        ТАИНСТВЕННЫЙ ПОЕЗД
        Капостазионе, дежурный небольшого богом забытого железнодорожного полустанка, маленький плотный забитый человечек вздрагивал каждый раз при очередной вспышке молнии за окном и резкими оглушительными раскатами грома.
        Шел десятый час вечера, хлестал дождь, поездов в это время суток до самого утра не предполагалось. Ему бы ляг и спи, но у Капостазионе душа не на месте - он напряженно сидит за своим облупленным деревянным столом, на котором возлегают лишь потрепанный станционный журнал, ручка да с краю неуютно примостился старый громоздкий телефонный аппарат, трещавший обычно так звучно, когда кто-то пытался прорваться на станцию, что Капостазионе бросало в дрожь. Но сегодня никто не звонил и не мог позвонить. В небольшой станционной дежурной комнатке, где за столом жалко ник Капостазионе, тихо. Мертвенно тихо.
        Капостазионе было страшно. Гнетущая тишина его убивала. Красный сигнальный фонарь на противоположной стене у входа сегодня не должен загораться, и все же Капостазионе не сводил с него глаз. Он и не хотел бы на него смотреть, но взгляд то и дело невольно скользил от стола к стене, от стены к порубленному дождем стеклу, от стекла к потолку и снова упорно спускался к фонарю.
        С каждым часом (ближе к полуночи) тревога его возрастала.
        Предчувствие редко когда обманывало Капостазионе, и оттого сегодняшнее волнение было особенно острым. Он был один. Ни пассажиров, устало ждущих своего поезда, ни случайного прохожего - никого теперь не увидишь на полустанке. В такой день - а он бывал всего раз в неделю - лишь промелькнет на полной скорости литерный и быстро скроется в тумане за горизонтом. Раньше такие дни для Капостазионе были самыми лучшими: днем один-два пассажирских состава, два-три грузовых и полная безмятежная ночь - чем не мечта всякого дежурного по станции. Ночью хорошенько выспишься и следующие три выходных дня до смены чувствуешь себя замечательно.
        Но то было раньше, а теперь подобная смена не только изматывала Капостазионе, но, казалось, просто лишала жизни. Какой нормальный человек способен выдержать эти бесконечные часы ожиданий, предчувствий и ощущения ужаса?
        До этой ночи Капостазионе еще как-то выпутывался, тогда еще случались на станции одинокие пассажиры, забредали переютиться озябшие нищие или осоловелые от вина прохожие, теперь же Капостазионе с ужасом думал о том, что будет с ним. Страх этот теперь не давал ему уснуть.
        Дождь лил битый третий час и стучал по перрону с каждой минутой все сильнее и сильнее. Наверное, шум за окном и то огромное волнение, которое охватило Капостазионе, в конце концов, свалили его. Капостазионе отключился, но спал недолго: в полудреме он услышал резкий стук входной двери (ее захлопнуло порывом ветра) и проснулся.
        Сквозь поволоку еще не проснувшихся глаз он увидел туманный силуэт какой-то фигуры, загадочно застывшей на пороге дежурной комнаты. Капостазионе медленно приподнял голову над столом, потер опухшие глаза и вгляделся в нее попристальнее.
        Это была девушка. Почти женщина. Лет восемнадцати-двадцати, в черном длиннополом плаще с капюшоном и маленьким чемоданчиком в руках. Со лба и висков ее свисали мокрые пряди. Она виновато улыбалась, нижняя губка её слегка подрагивала, взгляд был растерянный и печальный, плечи сникли под плащом так, будто плащ весил не меньше десяти килограмм.
        Капостазионе сначала принял девушку за сон, но, приглядевшись, убедился, что это не так. Девушка была самой что ни на есть настоящей.
        Как тут забилось его сердце!
        Он оторвался от стола и с нескрываемой радостью подскочил к девушке:
        - Синьорина, синьорина, Боже, откуда вы здесь? (Взял из её озябших рук чемоданчик.) В такой дождь, в такое ненастье - вы с ума сошли!
        Девушка ничего вразумительного сказать не могла - её всю буквально трясло от озноба.
        Капостазионе подвел её к небольшой раскаленной железной печи и усадил на маленький колченогий табурет.
        - Ничего не надо говорить. Сначала согрейтесь, время терпит, - слегка потрепал её по плечу Капостазионе. - У меня где-то в шкафу была тёплая куртка, я вам сейчас её найду, и вы быстро согреетесь. Снимайте свой плащ, он совсем сырой.
        Капостазионе накинул ей на плечи куртку и предложил чашечку кофе. От выпитого кофе и огня, танцующего в раскаленной топке печи, глаза девушки немного оживились.
        - Как вас зовут? - спросил Капостазионе.
        - Стефани, - ответила ему девушка.
        - Вы меня простите, синьорина Стефани, но могу ли я поинтересоваться, каким образом в такой поздний час и в такую ужасную погоду вы оказались на нашей станции?
        Стефани расплакалась. Капостазионе поспешил успокоить её:
        - Нет, нет, если не хотите, можете не отвечать. Скажите хоть, куда вам ехать?
        Стефани, всхлипывая и стирая со щёк рукою слёзы, тихо отвечала:
        - Мне всё равно, всё равно…
        Капостазионе аж с места своего подскочил и нервно заходил по комнате. Это было как нельзя кстати! Он не удержался, чтобы не выплеснуть своего восторга:
        - Могу вас обрадовать, синьорина Стефания! Сегодня обязательно, обязательно будет поезд, и вы уедете. Обычно на нашем маленьком полустанке редко когда останавливаются поезда, но сегодня, сегодня, уверяю вас, он остановится непременно! Мне уже звонили… По телефону. По этому телефону. Вы же видите: я не сплю. В такой поздний час мы обычно десятый сон видим, но в такую ночь разве уснешь?!
        Капостазионе разгорячился:
        - Синьорина Стефания, не отчаивайтесь. Вот смотрите, - он подскочил к сигнальной лампе на стене, - эта красная лампочка загорается, и я уже знаю - поезд идет, его нужно встретить, проводить или перевести стрелку. Так что, когда она вспыхнет и раздастся прерывистый сигнал, знайте: он мчится на всех парах, мчится к нам, сюда, чтобы забрать вас, милая Стефани…
        Зажигательный рассказ Капостазионе полностью растрогал Стефани. И хотя слезы еще не совсем высохли на щеках, она слегка улыбнулась, и лицо её озарилось светом.
        - И когда он будет? - спросила Стефани.
        - Скоро, скоро, милая синьорина. Мы подождем. Мы будем сидеть здесь - я за столом, вы возле печи - и смотреть на этот крохотный маячок, на наш маячок, вы и я.
        Стефани ещё раз улыбнулась Капостазионе и снова уткнулась в раскрытую топку печи, где так весело и волнующе полыхали разбухшие от огня поленья.
        Капостазионе не стал её больше трогать и вернулся на свое место за столом. Он ликовал. Стефани была в эту ночь как подарок судьбы.
        Только бы они приехали сегодня!
        Капостазионе уставился на сигнальную лампочку. Почему она не загорается? Ну почему не загорается! И как всегда, словно в сказке, будто почувствовав безмерное желание Капостазионе, лампочка вспыхнула ярким алым цветом, и вслед раздался резкий прерывистый сопряженный зуммер сигнального звонка - поезд рядом.
        Капостазионе вскочил:
        - Он идет, идет, синьорина Стефания! - заметался по комнате, сорвал с вешалки плащ Стефани, небрежно набросил ей на плечи, поторапливая:
        - Скорее, скорее, синьорина, идемте скорее, на нашей станции поезда стоят недолго!
        Но Стефани заколебалась. Она посмотрела, словно извиняясь, на Капостазионе и произнесла:
        - Я вот думаю: может, я не права? Может, мне нужно вернуться, никуда не уезжать?
        Капостазионе чуть не потерял дара речи.
        - Да где ж это видано, синьорина Стефания, вдруг ни с того ни с сего передумывать? Вы ведь твердо решили. Вас же оскорбили, выбросили на улицу, в дождь, в ненастье, в мокрядь! А вы еще думаете, еще сомневаетесь!
        Однако Стефани все не решалась.
        - Мне кажется, я поступила слишком опрометчиво. Тут и я, признаться честно, отчасти виновата.
        Капостазионе места себе не находил. Непрекращающийся предупредительный сигнал только подхлестывал его нетерпение.
        - Синьорина Стефания, всё это глупость, вы же не маленькая девочка, давно пора стать взрослой: взрослые никогда не колеблются. Вы приняли решение, значит, поступаете верно, значит, так угодно судьбе. Утрите нос своим обидчикам. Смелее же, смелее!
        Он потянул девушку к выходу, на ходу прихватив ручной фонарь, но не взяв её чемоданчик. Стефани спохватилась:
        - Мои вещи!
        Но Капостазионе никак не отреагировал на ее слова:
        - Скорее, идемте скорее! - потянул решительно за собой на перрон.
        Поезд уже стоял. Вагоны наполняла темень. Дождь хлестал как из ведра справа и слева, и позади вагонов, но над ними дождя не было. Капостазионе подтолкнул Стефани к стоявшему у открытой двери вагона проводнику в черном.
        - Вот, вот ваш пассажир и оставьте меня, наконец, в покое!
        Проводник ничего не сказал. Стефани заметалась, когда он взял её руку своей, холодной, как лёд, рукой.
        - Я не хочу, синьор дежурный, я не хочу уезжать, скажите ему, пусть меня отпустят, скажите! - стала умолять девушка Капостазионе, но тот думал только о своем. Он тоже умолял проводника: - Когда вы оставите меня, наконец, в покое? Я больше не могу так, не могу!
        Но проводник скрылся в вагоне, насильно втащив за собой Стефани. Вслед за её истошным криком, заглушаемым ускоряющимся стуком вагонных колес, на Капостазионе сразу обрушился дождь. Но Капостазионе будто и не замечал его, жадным взглядом провожая крохотные огни последнего вагона.
        Когда в пелене дождя поезд совсем скрылся из виду, Капостазионе очнулся и как потерянный поплелся обратно на станцию. Войдя в дежурную комнату, сел за стол и снова тупо уставился на сигнальную лампочку. Бог знает, что творилось в голове Капостазионе. Взорвавшийся среди кромешной тишины телефон только взбесил его. Капостазионе сорвал аппарат с провода и швырнул что было мочи в сигнальную лампочку, вдребезги разбив её. «Когда же всё это кончится!»- только успел подумать он, как входная дверь дежурной комнаты неожиданно отворилась и на пороге появилась… Стефани. Платье её было изодрано в клочья, лицо разбито в кровь, на плечах и руках также были ссадины и следы крови. Капостазионе, привстав со стула, от удивления чуть не задохнулся.
        - Синьорина Стефания? Как! Вы ведь должны быть в поезде! Вы ведь должны…
        Он наискось глянул в окно. На перроне стоял все тот же незабываемый зловещий состав. Капостазионе ошеломленно застрекотал:
        - Синьорина Стефания, синьорина Стефания, вы опоздаете!
        Он, казалось, обезумел.
        - Идемте скорее, скорее: поезд стоит всего несколько минут, несколько минут. Он не будет ждать.
        Капостазионе снова, как и в первый раз быстро потянул девушку за собой на платформу. Теперь она не препиралась. Капостазионе подвел её всё к тому же проводнику в черном и забормотал безостановочно:
        - Вот она, вот. Видно, сбежала. Но вы же видите: я стараюсь. Надо было, я привел. Как договаривались. Оставьте, наконец, меня в покое, умоляю вас…
        Однако молчаливый проводник вместо того, чтобы забрать Стефани, удержал его руку. Капостазионе непонимающе посмотрел на него. В то же мгновение проводник с недюжинной силой толкнул его в спину, и Капостазионе исчез в мрачном чреве вагона. Проводник шагнул следом за ним, дверь закрылась. Через секунду раздался душераздирающий крик Капостазионе. Поезд тронулся, с места набрал скорость и стал быстро уносится от сырой платформы, на которой удрученно замерла Стефани, провожая взглядом его исчезающий во мраке силуэт.
        НОЕВ КОВЧЕГ
        Ночью, глубокой темной ночью явился Ною Господь.
        - Ты один ходил предо мною, - молвил Он ему. - Один оставался смиренным и праведным, один избежал пороков человеческих и поэтому один будешь спасен.
        - Что задумал ты, о Господи! - вопросил тогда Ной.
        И сказал Господь Ною:
        - Конец всякой плоти пришел пред лице Моё, ибо земля наполнилась от них злодеяниями. И вот, я истреблю их с земли.
        Ной от волнения поднялся со своей постели:
        - Мы и так живем под печатью проклятия твоего, Господи, от Адама и Каина, неужто недостаточно мы наказаны?!
        Но не ответил Господь на этот вопрос Ноя, лишь сказал, чтобы сделал Ной ковчег себе, ибо наведет ОН на землю потом водный, и будет истреблена всякая плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле живого.
        И это принял Ной безропотно: не мог ослушаться воли Господней, и уснуть больше не мог - выбрался из палатки своей, сел на холодный камень, устремил потухший взор вдаль - туда, где загорался рассвет и алая тень его прорезала кучные низкие серые облака горизонта.
        Теперь только понял Ной, почему Бог забрал Еноха к себе, а его оставил на земле: Ною была уготована особая честь - быть продолжателем рода людского.
        Но как же все остальные: его близкие, соседи, люди его рода и племени - или Бог обиделся на них - за их гордыню, за их нечистые мысли и грязные дела?
        Но если так решил сам Бог, почему я, простой смертный, должен противиться Его воле, почему вообще должен обсуждать Его решение? «Я только должен подчиниться этому решению и делать то, что ОН считает необходимым», - думал Ной.
        И все же где-то в самой глубине его души коварной гадиной свернулась жалость. Ной не мог спокойно глядеть на спящую жену свою, он вспоминал сынов своих - Сима, Хама и Иафета, - и им не избежать этой горькой участи…
        Но воля Господа - есть Высшая воля! И Ной поплелся искать дерево гофер, как наказал ему Господь, чтобы из него соорудить невиданный доселе ковчег - вместилище всякой твари, которую определил Господь для спасения.
        И строил Ной ковчег не один день.
        И все смеялись над ним, видя, как он впустую убивает время.
        Даже жена его не удержалась от упреков.
        Даже сыновья его пытались отвадить Ноя от этого бесполезного и зряшного, на их взгляд, занятия.
        Более же всех - заносчивый и горделивый Хам. Он говорил:
        - Старик совсем из ума выжил: он день и ночь долдонит про какой-то потоп, про наказание Божье. Но разве Бог в обиде на нас, разве не он нам каждый день дарует массу семян и плодов для пищи, свежую воду и теплую постель?
        Однако Ной не слушал их - он делал свое дело. Не спеша, в надежде, что люди еще осознают, насколько они грешны, и покаются. Но все они лишь снисходительно смотрели на работу Ноя - их не коснулась длань покаяния.
        И вот ковчег почти готов. Ной знал, что, кончи он работу, - грянет дождь. Не тот - скоромный - дождь, что благодатью насыщает землю; придет неудержимая сила - сила, сплотившая в себе самые зловещие стихии, какие только существуют; придет, чтобы навсегда уничтожить всё, что доселе пребывало на земле.
        И спросил тогда Ной Иегову:
        - Зачем такой огромный ковчег, если ты оставляешь меня одного на земле?
        И сжалился Бог, и позволил Ною взять с собою в ковчег и сыновей его, и жену, и жен сыновей его, а также из всех животных и от всякой плоти по паре, чтобы и они остались с Ноем в живых.
        И возблагодарил Ной Господа, и сообщил ему о завершении строительства. И повелел тогда Господь, чтобы вошел Ной в ковчег со всем обществом своим, определенным Господом, и ждал начала потопа, который не замедлит наступить.
        Так и сделал Ной: собрал всё свое семейство - сыновей своих, жену свою и жен сынов своих; и скотов чистых и нечистых; и из всех пресмыкающихся на земле - и вошел с ними в ковчег. И только вошел с ними, как Господь затворил за ним дверь.
        Через семь дней воды потопа пришли на землю. Ветер в одночасье нагнал черные тучи, которые до того сгустились, что полностью скрыли синеву неба. Изредка всполохами сквозь них прорывались зарницы, но грома еще не было.
        Ветер крепчал. Вот он уже заколебал на деревьях ветки, затрепыхал палатки, оторвал пыль от земли и закружил ее в неистовстве, запорашивая всем сущим глаза и ослепляя. Вскоре ни старый, ни малый не могли удержаться на ногах. Мелкий моросящий дождь усилился, и из-под земли начала проступать вода. С гор сошли лавины, сметая на своем пути все живое и неживое. Люди загалдели, заметались, видя, как злобно ревущий ветер с корнями вырывает деревья, до основания сметает постройки. Казалось, сама природа сошла с ума и с нею сошли с ума люди.
        Некоторые в отчаянии рвались к ковчегу, исступленно колотили в его стены, умоляя Ноя и их взять с собой, но патриарх уединился в своем уголке и воском залепил уши, дабы не слышать истошного воя и стенания оставшихся за бортом. «Так порешил Господь, так порешил Господь», - твердил он про себя, стараясь забыться…
        Вскоре вода полностью скрыла землю, но стихия не прекращалась. Раскаты грома оглушали, мечущиеся ветви молний озаряли на мгновение опустившуюся тьму и тут же исчезали. Свирепый ветер вспенивал бурлящие волны и окатывал раз за разом водою ковчег. Пять дней терпеливо ожидали окончания потопа люди и животные в ковчеге, пять дней с трудом сносили взбеленившуюся стихию, пять ночей их сон был не менее беспокойным.
        И снова Хам вспылил:
        - Сколько можно! Ной, видно, нарочно взял нас с собою, чтобы мы мучились тут! Разве может нормальный человек выдержать эту нескончаемую пытку? Да лучше бы мы погибли со всеми! Сразу, в одночасье. Ведь этому не будет конца - разве вы не видите!
        Он был сам не свой, трясся в нервическом напряжении.
        - А люди! Вы видели - он не впустил никого! Никого! Он их заставил умирать! Так и мы погибнем! Все! Все до единого!
        Его не поддержал никто, но и возражать никто не стал - в словах Хама была и доля горькой правды. Молчание их только прибавляло Хаму храбрости.
        - Я ему всё скажу, всё! Пусть знает, что мы не намерены сдаваться, не намерены больше терпеть его прихоти!
        И Хам пошел к Ною, оторвал его от чтения великой книги Еноха, которую Ной взял с собою в ковчег, и повторил большинство из того, что говорил остальным. Однако Ной ничего не сказал, он только напомнил сыну, что настала пора кормить животных, и снова углубился в чтение.
        - Ах, как благородно! - еще пуще взорвался Хам, выйдя из клетушки Ноя и сильно хлопнув дверью. Ной будто не чувствует смерти! Он безмятежен, он непоколебим, он - читает! Да как в такой час вообще можно читать!
        Хам и не заметил, как оказался на третьем ярусе ковчега, там, где пребывали птицы разных семейств.
        - И вы спокойны! - закричал, негодуя, Хам. - И вы спокойны! Всё сносите, всё молчите! Радуетесь, что вас взяли с собою? Взяли и кормят?
        Хам стал сгонять птиц с жердей.
        - Пусть и у вас тут будет кошмар. Пусть и для вас наступит конец света! Мы всё равно все подохнем здесь, как и те, которые остались за стенами этого треклятого ковчега.
        Птицы заметались, забились в испуге, натыкаясь на стены, разлетаясь в стороны и сталкиваясь друг с другом. Клесты защелкали, вороны закаркали, орлы закричали во всё горло. Истошные вопли птиц и резкие хлопки их крыльев, казалось, стали соперничать с самой ни на минуту не прекращающейся бурей.
        А Хам всё не стихал. Он будто сошел с ума. Он всё носился взад-вперед по ярусу, так, словно стихия бурлила у него внутри.
        Услышав взбудораженный, неистовый клекот птиц, заволновались и звери. Переполошенные косули, все дни испуганно жавшиеся к стенам, дернулись в стороны, на кого-то наскочили, кого-то задели копытами. Потревоженный аллигатор злобно щелкнул зубами. Истошно завыла на самой высокой ноте гиена. Люто ощерился и сверкнул налитыми кровью глазами косматый волк. Не выдержал и затрубил громогласно гигантский слон. Рванулся к антилопе разъяренный тигр, прыгнул, впился клыками в её худосочную шею. Всё завертелось, как в кошмарном сне…
        Шесть дней и шесть ночей свирепствовал ветер. На седьмой день угомонилась гроза, и ливень, и буря, бушевавшая непрестанно. Море успокоилось, вода пошла на убыль, ураган и потоп прекратились, опустилась тишина.
        Ной открыл сделанное им окно и выпустил наружу ворона, но ворон вернулся, не найдя пристанища. По прошествии времени Ной выбросил голубя, и голубь принес Ною масличную ветвь, и понял Ной, что сходит вода с лица земли, и стало ему радостно.
        А позже, когда он вновь выпустил голубя, и голубь не вернулся к нему, снова явился Ною Господь и сказал:
        - Выйди из ковчега ты, и жена твоя, и сыновья твои, и жены сынов твоих. Выведи с собою животных, которые с тобою, от всякой плоти, из птиц, и скотов, и всех гадов пресмыкающихся на земле…
        И поспешил Ной к родственникам своим с радостной вестью, и приказал им выгонять всех животных из ковчега, так как кончилась хула Господа, и жизнь теперь потечет вечная, безмятежная.
        И сам пошел в нижний ярус, где ютилось зверьё, чтобы выпустить его на землю, но не нашел всех - кишел ярус червями гнилостными да трупами разлагающимися: не выдержало зверьё потопа всемирного, перегрызло друг друга в исступлении диком.
        Подкосились тут ноги у Ноя при виде страшной картины этой, сел он на пороге и заплакал горько…
        ЖЕНЬКА-ЖЕНИХ
        Она поверхностно относилась к их роману, считая его несущественным. Наверняка знала, что, разъехавшись по своим городам, они больше никогда не встретятся, поэтому всегда была с ним легка в общении, беззаботна, иногда шаловлива. Но перед фотографированием отчего-то все время шепотом говорила ему: «Рядом со мною не стой», - и он покорно отходил в сторону, втискивался между неприглядными мужиками, искоса продолжая поглядывать на нее, веселую и лучащуюся.
        Порою это его выводило, тогда он наедине с нею донимал ее одним и тем же вопросом: «У тебя кто-то есть?» На что неизменно получал ответ:
        - Какая тебе разница, просто я так хочу.
        Она была упряма и любила главенствовать. Он и в этом уступал ей, теша себя несбыточной надеждой, что их банальный курортный роман перерастет в нечто более серьезное и глубокое. Но вот незаметно пролетели две недели пансионной жизни, и уже перед самым отъездом, среди сплошного, несмолкаемого гула вокзальной толпы он признался ей в своей любви, на что она лишь слегка улыбнулась и мягко, с благодарностью пожала его руку, сказав, что этим летом ей было как никогда замечательно.
        - Я не хочу терять тебя, - сказал он. - Я хочу всегда быть рядом с тобой.
        Но громкоговоритель заглушил его слова. А в следующее мгновение она подхватила свои дорожные сумки и поспешила на перрон. Он еле поспевал за ней. Она помахала ему из окна вагона, так же очаровательно улыбнувшись, как и всегда.
        - Ты не забудешь меня! - крикнул он ей с платформы, не стесняясь окружающих. - Я всегда буду с тобой!
        И так говорило все его лицо, пока, в конце концов, совсем не скрылось из виду.
        Через десять минут она, казалось, забыла его навсегда.

* * *
        - Знаешь, Саша, мне кажется, я напрасно уступила тебе, не дождавшись замужества.
        Она была в отличном настроении.
        - А я так не думаю. - Он тоже был в хорошем расположении духа. - Разве я мог жениться на девушке, не удостоверившись, хороша ли она в постели? - Он улыбнулся ей той обаятельной улыбкой, которая так пленила её в первый же вечер их знакомства.
        - Фу, какой ты, однако, вульгарный, - наигранно насупила она свои тонкие брови, но всё равно теснее прижалась к нему.
        - К тому же через неделю у нас свадьба, и я - человек, не меняющий своих решений. Хотя, я думаю, напрасно, наверное, я отпустил тебя одну на курорт.
        - Это почему же?
        - Как почему? В большинстве своем курортная жизнь расслабляет, появляются разного рода соблазны. Не зря же и анекдотов огромное множество о курортных интрижках или типа «жена возвращается с курорта…»
        - Ну, так тебя занесет бог знает куда.
        - Нет, а если честно? - Он пристально посмотрел на неё. - Если честно: разве тебе там никто не приглянулся?
        - Да ты же сам видел фотографии: в нашей группе одни старики да скучные бабы.
        - Но это же экскурсионные группы, а в санатории?
        Она, всё еще не обижаясь, деланно надулась и укоризненно посмотрела на него в упор:
        - Слушай, это как понимать: как сцену ревности или утреннюю разминку? Ты же сам настоял: поезжай, развейся перед свадьбой…
        - Да я шучу, - мягко приобнял он ее за плечи и притянул обратно к себе.
        Она не чувствовала за собой вины. Всё что было раньше осталось позади и никогда не тяготило её.

* * *
        Они обедали, когда раздался звонок в дверь.
        - Я открою, - сказал он. Вышел, открыл дверь. На пороге стоял молодой человек примерно одного с ним возраста в теплой демисезонной куртке и с цветами в руках. Александр недоуменно окинул его взглядом с головы до ног и спросил:
        - Вам кого?
        - Мне Наташу, - смущенно ответил тот. - Если можно.
        Александр еще раз взглянул в его лицо уже с любопытством.
        - Интересно, по какому вопросу?
        Молодой человек немного замялся.
        - Я, собственно, хотел только повидать её. А вы кто - брат?
        - Я - «кто», я - «кто»? - Это начинало нравиться Александру. - Ну-ка заходи, жених. - Он был человек решительный. - Наташ, выйди-ка на минуту, тут к тебе какой-то ухажер явился.
        - Что? - донеслось из кухни. Через секунду появилась сама Наталья и ахнула:
        - О, Боже!
        Она прижалась к стене, почувствовав, как одеревенели ноги.
        - Та-ак… - мгновенно оценив ситуацию, протянул Александр. - Сдаётся мне, с вами всё ясно. Вы часом не отдыхали пару недель назад в Ялте, молодой человек?
        Тот ничего не отрицал; даже прибавил, обращаясь к Наталье, что без неё ему жизни нет.
        - Браво, браво! - негромко захлопал в ладони Александр, восторгаясь смелостью (или наивностью) молодого человека. - Выходит, вы свататься приехали? А если я вам скажу, что Наталья, свет Андреевна, через неделю со мной венчается - как вам это понравится? - Он повернул в сторону Натальи голову и лукаво прищурился.
        Наталья отреагировала сразу:
        - Неужели ты думаешь, Саш, что у меня с ним что-то было? Да ты посмотри на него: у него это просто навязчивая идея.
        - «Навязчивая идея?»- возмутился вдруг молодой человек. - Да я люблю вас, Наташа! Если это навязчивая идея, то… то… Я даже не знаю! - горячо закончил он и развел руками.
        Тогда Александр повернулся к нему:
        - Теперь, кажется, всё окончательно прояснилось. Вы слышали, что я вам сказал и что сказала вам моя невеста? Я верю своей будущей жене и ничуть не сомневаюсь в её словах, поэтому будьте так любезны оставить нас в покое. Поезжайте, пожалуйста, к себе домой и не пытайте нас больше.
        Молодой человек, очевидно, был упорнее, чем казался, он продолжал настаивать на своём:
        - Если так; если всё, что я здесь услышал - правда, почему тогда, Наташа, вы мне сразу не сказали, что обручены и в ближайшее время выходите замуж? Не хотели об этом говорить или не имели просто-напросто на то оснований? Наташа, неужели так всё и есть?
        Александр возмутился. Ему всё это порядком надоело.
        - Слушай, дорогой, тебе, как я понял, всё достаточно ясно объяснили, поэтому не выводи меня из терпения, уйди подобру-поздорову. - Александр отворил двери. Молодой человек с недоумением посмотрел на Наталью.
        - Наташа, что же вы молчите? Скажите что-нибудь. Разве я напрасно проколесил сотню километров? Я же не могу без вас…
        - Тебе всё сказали, Женя. Уезжай. - Холодно ответила ему Наталья.
        - Но я не могу без тебя! - упрямо твердил он, сопротивляясь выталкивавшему его Александру. Только когда дверь квартиры перед ним захлопнулась, он, казалось, успокоился.

* * *
        Александр вернулся в кухню, стал у окна. Наталья замерла на пороге.
        - Вот, чёрт, какие тупорылые бывают, - хмыкнул Александр, не оборачиваясь. - А адрес свой ты ему дала?
        - Я что, совсем дура? Наверное, у подруги узнал.
        - А ей-то зачем? Переписываться с тобой, что ли?
        - Может, и переписываться, - вдруг вспыхнула Наталья. - Мне что уже и переписываться ни с кем нельзя?
        Александр иронично посмотрел на неё:
        - Да ты же писать толком не можешь. В одном предложении - страница ошибок. Если бы не папаша твой, ты б вообще не то что института, техникума зачуханного не закончила!
        Наталья не ударила лицом в грязь:
        - А ты разве не из-за папаши моего на мне женишься? Разве связи его тебе уже не нужны?!
        Александр понял, что сморозил глупость.
        - Ладно, ладно, малышка, давай не будем ругаться, - сказал он примирительно. - Мы как-никак жених и невеста, и у нас, если ты помнишь, через неделю свадьба. Иди ко мне, я обниму тебя.
        Она подошла, прижалась к нему спиной. Он обвил её руками, зарылся лицом в душистую копну волос.
        - Он что, в самом деле так сильно влюблён в тебя? - В его интонации ещё бродила ирония.
        - В меня разве нельзя влюбиться сильно? - отпарировала она его вопрос.
        - Почему же, можно: ты видная девчонка, и фигурка у тебя ничего. Глядишь, и я в тебя влюблюсь. - Он рассмеялся, но уже не зло, добродушно.
        Тут за окном раздался громкий крик Евгения:
        - Наташа! Наташа! Я не могу без тебя!
        Александр оторвался от Натальи, недовольно повернулся к окну.
        - Ну, это уже чересчур. Он начинает мне действовать на нервы. Он что - больной?
        - А то не больной. Я же ему ещё там говорила: оставь меня в покое, а он, сам видишь, аж сюда припёрся. Маньяк какой-то…
        - Точно - маньяк. Стоит, наверное, проводить его на вокзал да посадить в поезд: сам, скорее всего, не уберется. Пойду позвоню.
        Александр вышел. Наталья сквозь тюль поглядела во двор. Евгений стоял внизу, смотрел на ее окна и время от времени выкрикивал:
        - Наташа! Наташа! Я не могу без тебя! - привлекая внимание не только соседей, но и прохожих.
        Александр дозвонился быстро.
        - Брательник, - сказал, - это я. Чем занимаешься? Бьешь баклуши? Хорошее занятие. Знаешь что: возьми кого-нибудь из своих и быстренько ко мне; вернее, к Настаське. Есть проблема. Только так, брательник: одна нога там, другая здесь - добро? Ну и лады. Жду.
        Евгений снова поднялся наверх и застучал в дверь их квартиры.
        - Наташа, Наташа, ну пусти меня, давай поговорим. Ты же не любишь его, не любишь, я же знаю, да и он - по нему же видно - не любит тебя. Наташа, давай уедем. Хочешь, уедем?
        Александр открыл дверь.
        - Слушай приятель, я тебе, вроде, популярно объяснил: езжай домой, Наталья тебя видеть не хочет.
        В его голосе зазвучала угроза, но Евгений будто и не услышал её. Он произнес:
        - Пусть скажет об этом сама Наташа.
        - Она уже сказала.
        - Она сказала под давлением.
        Александр вспылил, вышел на площадку, прикрыв за собою дверь.
        - А ты, приятель, как я посмотрю, настырный. Неприятностей захотел?
        Евгений его не испугался.
        - Я хочу поговорить с Наташей.
        Александр схватил его за грудки:
        - Может, ты всё-таки по-хорошему отвалишь?
        - Я сюда приехал к Наташе. - Евгений стоял на своем.
        Неожиданно сзади них раздалось:
        - Сашок, у тебя проблемы?
        Александр и Евгений разом обернулись на голос. Внизу на ступенях стояли два парня лет двадцати пяти. Один высокий, с орлиным изогнутым носом, чуть впереди. Оба были одеты в кожаные куртки и черные джинсы. Увидев их, Александр отпустил Евгения и сказал:
        - А, Колёк, вы как раз вовремя: у меня уже зла на него не хватает. Посадите товарища в тачку, я скоро спущусь.
        - Я никуда не пойду, - попытался воспротивиться Евгений, но Александр уже вошел в квартиру, захлопнул за собою дверь и не стал прислушиваться к возне на лестничной площадке.
        Наталья с испугом выскочила в прихожую. Увидев, что Александр натягивает на себя куртку, она остановила его:
        - Вы ему ничего не сделаете?
        - Не волнуйся, малышка, ничего мы ему не сделаем, только купим обратный билет и посадим на поезд.
        Наталье верилось с трудом.
        - Вы хоть не бейте его, - тихо промолвила она тогда.
        - Да нужен он нам - руки об него марать, - проронил с отвращением Александр и, поцеловав Наталью в щёку, вышел.
        Она проводила взглядом их машину до угла.

* * *
        - Куда вы меня везете? - был первый вопрос Евгения, когда машина тронулась.
        - Не бойся, жених, мы только отправим тебя домой, - с кривой усмешкой сказал Александр.
        - Я не хочу домой, я всё равно вернусь, я не оставлю Наташу.
        - Ох ты, Колёк, смотри, какой он грозный чувак, - продолжал усмехаться Александр. - Совсем как маньяк.
        - Да это вы маньяк, это вы Наташе жизни не даёте, душите её. Думаете, она мне ничего не рассказывала про вас и ваши отношения? Да она мне всё про вас рассказала.
        Александр обернулся на заднее сиденье, где его приятелями с обеих сторон был зажат Евгений, хмуро посмотрел на него и глухо проронил:
        - Колёк, заткни его.
        Длинный, с орлиным носом, неожиданно резко выбросил локоть в лицо Евгения, и Евгений смолк. Александр довольно ухмыльнулся и небрежно бросил водителю:
        - Давай, Паша, за город.
        Минут через пятнадцать они вырулили на трассу и вскоре свернули в густой дубровник. Углубившись в лес, они остановились на одной из глухих полян, сплошь покрытой пестрой палой листвой и валежником, вытащили из машины Евгения. Двое держали, длинный бил. Бил профессионально и молча. Молчал и Евгений, лишь изредка кидал на своего обидчика колючий взгляд исподлобья, пока не потерял сознание. Тогда к нему подошел Александр, присел на корточки, несколько раз хлестнул его ладонью по лицу. Когда Евгений очнулся, Александр склонился к нему пониже и сказал:
        - Ну что, жених, очухался?
        - Где я? - словно ничего не помня, спросил Евгений.
        - На станции Дубовая Роща, - язвительно захохотал Колёк. Но Александр не поддержал его смех. Он сурово глянул на Евгения и спросил:
        - Так что ты мне хотел сказать про Наталью, жених?
        - Наташу? - с трудом проговорил Евгений. - Хотел и скажу. Скажу, что ты недостоин её, что она тебя не любит; она даже не хочет тебя как женщина, ты просто противен ей и никакой радости не приносишь!
        Кривая усмешка перекосила лицо Александра.
        - Да ты еще глупее, чем я думал, пацан. Ты думаешь, ты мне открыл что-то новое? Ошарашил, безмозглый ублюдок? Чего ты вообще сюда припёрся? Большой и светлой любви захотелось?
        - Я приехал за Наташей, - глотая слюну с кровью, выдавил из себя Евгений. - Я люблю её и буду с ней.
        - Да она тебя совсем не знает. Кто ты такой? Откуда взялся?.. И что ты ей дашь? У тебя есть деньги… связи… способности это всё раздобыть?
        - Всё есть, всё есть, и ей это нравится!
        - Что нравится? Что? - Александру уже начал надоедать этот пустой разговор. Он кисло сморщился, поднялся, махнул своим товарищам, чтобы все садились в машину, потом снисходительно бросил Евгению:
        - Ехал бы ты домой, парень, не портил бы ни себе, ни другим жизнь, - и собрался было уходить, как услышал то, что с трудом произнес Евгений:
        - И всё-таки она не для тебя: она же меченая.
        Последнее слово остановило Александра. Только он и ближайшие родственники Натальи знали, что на её правой ягодице было крупное - с абрикос - родимое пятно. Даже на пляже его увидеть было невозможно: Наталья тщательно скрывала его специально подобранными купальниками.
        Произнесенное словно завело какой-то скрытый механизм внутри Александра, он быстро развернулся и непроизвольно выудил из кармана нож, который в следующее мгновение звучно щелкнул, выбрасывая острое лезвие.
        - А вот это ты зря сказал, - проговорил Александр приглушённо, но довольно-таки различимо для Евгения, который с ужасом почувствовал приближение смерти. И всё-таки он успел сказать: - Я всё равно останусь с ней, - прежде чем Александр хладнокровно несколько раз проткнул ему живот.

* * *
        Наталья на свадьбе в пышных облаках белоснежного шелка была прелестна. Александр - солиден и сдержанно весел, как и подобает современному бизнесмену, прочно ставшему на ноги. Приглашенных было человек триста - отец ее не хотел ударить в грязь лицом: всё-таки он в этом городе не последний человек. Всё аккуратно записывалось на видео и фотографировалось. Церемония в ЗАГСе, венчание в церкви, поездка на природу, роскошное ресторанное застолье.
        Наталья ждать не могла дождаться фотографий. Нужно было часть их отдать родителям, часть подарить друзьям, несколько оставить себе.
        Александр ни в чём ей не перечил:
        - Сколько надо, столько Вадик и отпечатает. (Вадим, друг Александра, имел собственную фотостудию.)
        Через неделю после свадьбы Александр заехал к нему.
        - Ну, как дела, Вадим?
        - Все отлично. Твои фотки готовы, можешь забирать.
        Александр бегло взглянул на несколько снимков и, сунув их обратно в пачку, собрался было уходить, как Вадим остановил его:
        - Да, только тут небольшая причуда.
        Александр вопросительно посмотрел на него.
        - Ты смотрел фотографии? Ничего не заметил?
        - Нет. А что?
        - Там, где вы вдвоем с Натальей стоите, на заднем плане еще чья-то физиономия прилепилась.
        Александр озадаченно высыпал на столик все фотоснимки. Действительно, позади Натальи, слегка затуманено проявилось чьё-то лицо. Александр поднёс снимок ближе к свету и поразился: этим туманом оказалось лицо Евгения.
        Александра бросило в холодный пот. Он перебрал все до единой фотографии, и на всех, где присутствовала Наталья, рядом неизменно пребывал расплывчато-туманный образ Евгения, как мистическое напоминание о его горячем желании «остаться с нею навсегда».
        СКАЧОК В ВЕЧНОСТЬ
        Рэм продвигался медленно и тяжело. Длинная, уходящая во тьму галерея была сильно наклонена. Рэм чувствовал это каждой клеточкой. Дышать становилось всё труднее. Спертая, застоявшаяся атмосфера узкого тоннеля прерывала дыхание. Можно было прихватить с собой пару небольших баллонов со сжатым воздухом, но Рэм отказался от них сразу же, знал, что они станут только обузой, и оказался прав: потолок галереи был так низок, что приходилось ползти на корточках. К тому же ноги скользили по гладким отполированным плитам, и Рэму, чтобы не скатиться вниз и не повредить себе что-нибудь, надо было цепляться за небольшие выемки в стенах.
        Огонь скромного факела дрожал и извивался, отбрасывая пляшущие тени вокруг, но даже и он рассеивал вековой мрак с трудом. Рэм двигался минут, наверное, сорок - не меньше, но конца так и не было. Казалось, тоннель уходил в бесконечность, однако Рэм и не думал возвращаться, считая, что двигается по верному пути. Интуиция редко когда подводила его. Не обманула она ни на раскопках возле Дакки, ни около Луксора. И если б не эта его завидная прозорливость, кто знает, был бы он сейчас вообще жив, ведь предусмотрительные цари Древнего Египта неспроста расставили в своих гробницах всевозможные ловушки: от многометровых штольнь до извилистых тупиковых коридоров - кто-нибудь да попадется в них, ослепленный безумной алчностью. Скелеты наиболее беспечных давно пылятся в замысловатых лабиринтах. Гениальные архитекторы словно играли этими ходами, залами и шахтами, словно в своем воображении гнали корыстного грабителя длинными, идущими в никуда коридорами. И действительно, надо быть либо Хемиуном, либо Имхотепом, чтобы так искусно уберечь своих царей. Но даже предусмотрительность редко спасала погребенных от
глумления. Имя царицы Хатшепсут умышленно стерли или вырубили почти на всех дошедших до нас памятниках, надгробиях и обелисках. А ведь по представлениям древних египтян исчезновение имени человека влекло за собой исчезновение самой личности в Вечности…
        Рэм чуть передохнул и снова двинулся дальше. Когда же он, наконец, завершится, этот бесконечный лаз в неизвестность? Судя по многовековому слою пыли, давненько здесь никто не бывал, хотя разбитая плита у входа говорила о том, что когда-то в проход проникали. А может даже, и проникли, и Рэм битый час потратил всуе, к тому же не предупредил никого наверху, что спускается в захоронение. Случись с ним что - никто не спасет. И надо быть, скорее всего, безумцем, чтобы одному сунуться в могильный зев.
        Становилось всё жарче. Жарче и душнее. Но Рэм не обращал на это внимания.
        Тут ему показалось, что где-то неподалеку от него что-то стукнуло. Рэм замер, прислушался, невольно перенеся вес своего тела на одну из опорных рук, чуть повернул голову, напряг слух, но ничего больше не услышал, кроме собственного сильно бьющегося сердца. Только почувствовал, что на него надвигается страх. Исподтишка, из небытия.
        Рэм захотел весь сжаться, свернуться в один упругий комок, чтобы сохранить в себе хоть каплю смелости и успокоиться, но на неровной поверхности сделать это практически невозможно. Рэм поскользнулся, упал на бок и покатился по лазу вниз, в темноту, в неизвестность…
        Очнулся в пещере, высеченной, как ему показалось, в скале. Пещера была пуста, и всего один ход вел сюда - тот, по которому он, вероятно, катился.
        Неужели тупик? Неужели он ошибся, и хваленая интуиция его подвела? Рэму не верилось. Так не должно быть. Так не бывает. Он чувствовал, что шел правильно, что не мог так обмануться!
        Рэм стал внимательно осматривать стены, обшаривать трещины, выпуклости и расщелины. И потолок, как показалось ему, был глухой, и пол сплошной - ни выемки, ни щели.
        В отчаянии он стал рукояткой лопатки, которую прихватил с собой, обстукивать стены. Каждый дециметр, каждый выступ и впадину.
        И вдруг, почти у самого пола рукоять углубилась. Не легко, не сразу, но плавно что-то сдвинула, утопила. И тут же пошел вниз, под землю, метровый куб, подогнанный в стену так тщательно, что Рэм не мог его даже прощупать. Пошел и открыл новый ход, не менее узкий, чем предыдущий, и такой же темный, такой же мрачный.
        Рэм сунул туда факел. Ход явно уходил дальше. Раздумывать нечего. Он втиснулся в узкий проход и вскоре оставил пещеру позади. То, что открылось ему через несколько минут, превзошло все ожидания.
        Склеп, в который привел его тайный ход, оказался чуть больше предыдущей пещеры. Свет факела выхватил из темноты нанесенный на стену рельеф. На нем изображалось некое шествие.
        Рэм сразу обратил внимание, что склеп необычный, не гробница - тут не располагался саркофаг, да и рельеф изображал не умершего. В центре его, почти двухметровой высоты, величественно застыл сам бог смерти Анубис. Разве можно было не признать эту царственную осанку, черную, гордо вскинутую морду шакала-собаки? «Владыка Ра-сетау (Царства мертвых)», «Стоящий впереди чертога богов»! Даже когда Осирис затмил божество Анубиса и перенял важнейшие его привилегии (вместе с эпитетами), Анубис продолжал оставаться немаловажной персоной в Царстве мертвых - он готовил тело к бальзамированию, мумифицировал его, а затем превращал в «ах» - блаженного, просветленного небожителя. А здесь, на рельефе, Анубис прежний, царственный. Мир еще не чтит Осириса. Царство мертвых, Царство тьмы у его ног!
        Рэм стал светить дальше. Все остальные фигуры шествия, в отличие от громадного, выпуклого изображения Анубиса, оказались небольшими и углубленными. Справа один из участников шествия нес черную фигуру шакала - олицетворение Анубиса. За ним шли вереницы носильщиков, нагруженные вещами умершего, несли сундуки с одеждой и украшениями, мебель, оружие. Такая же вереница приближалась к богу с левой стороны. За носильщиками двигались хоры плакальщиц, за ними - жрецы с кадильницами, потом еще какие-то люди, вероятно, родные и друзья умершего.
        Рэм уже встречал подобные рисунки, однако что-то смутило его в изображенном. Чего-то здесь явно не хватало. Какой-то детали. Причем, очень серьезной.
        Рэм еще раз внимательно осмотрел изображение. Как же: не хватало важнейшего! Обычно за плакальщицами пара быков тянула салазки с гробом покойника. На этом рельефе гроб отсутствовал, зато у ног Анубиса была начертана какая-то надпись, а под ней пустой овальный картуш, в который обычно вписывали имя ушедшего.
        Рэм прикоснулся к незаполненному пространству - следов стирания надписи заметно не было.
        Забыли вписать? Или нарочно не вписали?
        Хотя зачем она здесь, если в склепе нет даже обычного саркофага, куда могли бы поместить тело умершего?
        Рэм окинул взором помещение. Кроме надписи под Анубисом никаких больше иероглифов не было. Это тоже было несколько странно, учитывая, что древние египтяне почти каждый метр испещряли бесчисленным количеством знаков. Оставалось только догадываться, для каких целей предназначался этот склеп.
        Рэм сосредоточился на самой записи и вскоре без особых усилий прочел её.
        Дословно она гласила:

«Имя в Вечности, как Вечность в имени.
        Дай мне имя своё, Я дарую тебе Вечность!»
        Рэм оторвался от надписи. Необходимо было переварить всё, осмыслить.
        Что значит «дай мне имя своё»? И что значит «Я дарую тебе Вечность»?
        Если это аллегорическое высказывание, то кто должен вписать сюда имя? И чьё?
        И что значит «попасть в Вечность»?
        Рэм затруднился ответить хоть на один из вопросов и снова обратился к шествию. Залитые слезами лица родных и близких, печальные плакальщиц, удрученные жрецов…
        И вдруг Рэму стало не по себе: на левой стороне замыкал шествие человек явно неегиптянин, да и одежда его скорее была античной, позднегреческой. К тому же на ногах человека Рэм заметил сандалии, а ведь сандалии имели право носить в Древнем Египте только фараон и его самое близкое окружение!
        А позади шествия на правой стороне человек и вовсе был арабом, с тюрбаном на голове и в теплом стеганом длиннополом халате - за три тысячелетия до нашей эры?!
        Рэм поверить не мог. Может, кто-то из его современников решил пошутить? Проник в склеп и нарисовал две необычные фигуры, чтобы ввести всех в заблуждение?
        Поначалу они совсем не бросаются в глаза - та же египетская обычная поза изображения: торс в фас, лицо в профиль, одна нога делает шаг вперед, взор устремлен вдаль, на Анубиса…
        И раскраска незнакомцев ничем не выделяется из общего фона - такая же сдержанная, непестрая, с преобладанием желтых и коричневых тонов.
        Открытие становилось для Рэма загадочным. Расскажи кому, никто не поверит. Надо бы еще раз всё тщательно осмотреть, проверить, перерисовать шествие, списать надпись. Для кого она сделана?

«А что если в картуш вписать своё имя? - шутливо подумал Рэм. - Вдруг и правда: начертаю иероглифы - и в Вечность? Вот потеха! Через тысячу лет какой-то археолог наткнется на склеп, увидит рельеф, а в картуше - его имя, имя Рэма! На века!»
        Соблазнительная мысль не давала Рэму покоя. Какая-то скрытая пружина вдруг начала разворачиваться внутри него. Волнение, с каким он наносил на пустое место в картуше иероглифы своего имени, было сродни, наверное, тому, которое испытал сам Шампольйон, когда впервые прочитал имена Рамзеса и Тутмоса. И тут нужно было не ошибиться, написать имя правильно, ведь помнит еще Рэм, как ошибся Юнг при прочтении имени Птолемея, решив, что по-египетски Птолемей пишется как Птолемайос, хотя на самом деле оно писалось как Птолмис…
        Но вот и закончен последний знак. Рэм в восторге отошел от стены, поднял голову к могущественному Анубису и произнес:
        - Я начертал свое имя, бог. Ты обещал мне Вечность!
        И только он сказал так, как тут же символы в картуше озарились ярким сиянием; таким ярким, что на мгновение ослепило Рэма. Он машинально закрылся локтем от блеска, из-под руки стараясь смотреть на это чудо. Но резкое свечение было недолгим. Постепенно оно стало затухать, а картуш с именем Рэма и изображение Анубиса разверзаться, открывая взору бескрайнюю, опаленную зноем пустыню и ярко-ярко голубое небо над ней.
        На горизонте показалась небольшая черная полоска, медленно, плавно и вместе с тем быстро приближающаяся.
        Рэму показалось, что он потерял ощущение времени и пространства, ведь он видел, что черная полоска движется очень медленно, но не прошло и нескольких минут, как она превратилась в скопление людей, а потом и в процессию, очень знакомую Рэму.

«Господи! Да ведь это та же погребальная процессия, что была изображена на рельефе!»- чуть не вскрикнул он и тут же повернул голову вбок, чтобы снова взглянуть на рисунки на стене, но там ничего не оказалось. Сплошной, отполированный известняк. Рэм поверить не мог!
        Меж тем процессия приближалась, Уже отчетливо стали слышны звуки заунывных песен и горький женский плач. Рэм увидел головного человека, несущего черную деревянную фигуру шакала, а за ним вереницу носильщиков с сундуками за плечами на жердях. Вскоре всё шествие приблизилось к нему. Человек, несущий идола, отошел в сторону, и вся процессия разошлась, открывая в центре высокую, величественную фигуру не то человека, не то зверя.
        Рэм напрягся, чтобы увидеть исполина, и когда увидел, удивлению его не было предела.
        Это был сам Анубис, бог Царства мертвых, «владыка Ра-сетау»! Он остановился шагах в пятидесяти от Рэма, но и на таком расстоянии было поразительно, до чего он огромный. Анубис был, наверное, раза в полтора - два выше всех шествующих. Настоящий гигант, бог, реальное существо!
        Рэм онемел. Анубис посмотрел на него, и его острый колючий взгляд будто сковал археолога.
        - Ты хотел Вечности, человек? - сразу же послышалось Рэму, хотя никто и не говорил. - Ты хочешь Вечности, человек? - раздалось так же отчетливо, как и в первый раз.
        - Хочу, - ответил как зачарованный Рэм.
        И тогда Анубис сказал:
        - Не каждый готов к Вечности, человек. В Вечности нет ни жалости, ни обиды, ни памяти, ни чувств, ни ощущений и желаний. В Вечности отсутствуют добро и зло, уныние и торжество - один покой и безмятежность. Готов ли ты отречься от всего, что оставляешь - от родных и близких, знакомых и незнакомых, тварей сущих и привычных пейзажей? Готов ли оставить за плечами смех и слезы, радость и печаль, привязанности и привычки, законы и порядки? Если готов, можешь следовать за мной, нет - останься тут: для Вечности твоя душа не пригодна.
        - Нет, нет, - сказал Рэм. - Я готов, готов - меня давно не держит этот свет!
        - Пусть будет так! - сказал Анубис, развернулся и стал, не спеша, удаляться. За ним пошел человек с идолом, за тем носильщики, плакальщицы, жрецы, люди разного роду и племени. Замыкали шествие неегиптянин в сандалиях и араб в тюрбане. Рэм потянулся за ними - туда, где всё ярче и ярче начинал сиять горизонт.
        И весь он сразу будто наполнился каким-то нечеловеческим восторгом, который словно распирал изнутри. Радости не было предела. Он желал теперь, казалось, только одного: поскорее раствориться в неземном сиянии…
        Но захотелось одновременно, чтобы и кто-то из людей увидел, как он вступает в Вечность, ведь рассказать об этом он никогда не расскажет, а так осталось бы в сердцах каждого: «Ему была дарована Вечная жизнь» - как это грандиозно!
        И Рэм обернулся, посмотреть, не видит ли кто его, но сзади никого не было.

«И почему я здесь один? - подумал с сожалением Рэм. - Почему никто и никогда не узнает об этой милости Божьей?!»
        И только он подумал так, как сразу стало угасать слепящее сияние, вновь позади проступили контуры пещеры и стала сгущаться тьма. Рэм неожиданно ткнулся плечом в изображение Анубиса.
        Пространство Вечности закрылось для него. Неужто навсегда?!
        СПАСИБО, БРАТОК!

«И тысяча обликов смеялись и издевались надо мной»
        (Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)
        Когда сержант очнулся, стояло раннее-раннее утро. Светало. Солнце, пробиваясь сквозь ветки деревьев, ложилось на землю размытыми пятнами. В воздухе пахло смолой сосны и мхом. Откуда-то остро тянуло сыростью. Река? Кажется, да. Он бежал мимо реки, когда рядом неожиданно шарахнуло. Удар, грохот, тяжесть и духота. Больше он ничего не помнит. Его, скорее всего, сильно отшвырнуло, потом завалило вывороченными снарядом рыхлыми комьями земли. Он упал, потерял сознание, теперь пришел в себя, но ничего не чувствует: ни ног, ни рук, может, их уже нет, оторвало снарядом, и одна бесполезная голова его непонимающе мигает глазами? Хотя - как мигает? Веки словно чугунные. Вот снова закрылись, и только резкий запах мха, смолы и свежести упорно продирается в ноздри. Мысли путаются, тишина удивляет. Он так отвык от нее за долгие месяцы войны, что, кажется, оглох. Но вот где-то неподалеку застрекотал кузнечик, выходит, тишина ему только мнится.

«И все же я жив или нет? - подумал сержант. - Если я мертв, то это уже не я, а если жив…»
        Снова небытие, потом опять трава, просвет, сырость…
        Сержант попытался пошевелить рукой. Рука пошевелилась. Другая с трудом, но в ее кисти оказался крепко зажат ремень. Значит, автомат он, слава Богу, не потерял: за утерю боевого оружия не погладили бы по головке. А ноги? Кажется, они тоже целы. И боли нет, только немного ноет голова и ломят кости. Он контужен? Как будто нет: слышит ведь, воспринимает. Почему тогда во всем теле такая тяжесть: в плечах, в голове, в пояснице? Может, он все-таки ранен и лежит теперь на земле полумертвый, не в силах даже сдвинуться с места? Эта мысль не давала покоя, хотя в душе совсем не было предсмертного ужаса, было только удивление, что в последний свой час он не вспоминает даже о родных. И была злоба, когда сержант представлял себе, как враги будут надменно стоять над ним и радоваться, что он, смешанный с грязью, полуживой, едва дышащий, валяется у их ног. Нет, они не застанут его в таком положении, он поднимется, встанет, он еще покажет им, что такое настоящий солдат!
        Сержант с трудом приподнялся на локтях, глубоко вдохнул воздух, подтянул к правой руке одну ногу. Она подвинулась, но на большее его не хватило, он снова обессилено обмяк на грудь и закрыл глаза. Сейчас бы поспать, выспаться за все те бесконечные бессонные дни и ночи переходов и боев, мелких стычек и внезапных атак, но невозможно: что-то противится его желанию - что? Роса на траве? Одинокий кузнечик? Свет, навязчиво проникающий сквозь тонкую паутину расплывчатых ресниц?
        Сержант встал, почувствовал легкое головокружение и, когда пришел в себя, чуть не ахнул: вокруг него было сплошное рваное поле. На вывороченной бомбами земле местами сгустками темнела запекшаяся кровь, валялись обрывки обмундирования, изуродованные куски человеческих тел: оторванная выше колена нога в сапоге, рука по локоть, железной хваткой ухватившая цевье карабина, перепоясанное в талии кожаным ремнем туловище.
        Чем их только не глушили, как только не пытались заткнуть, но они находили в себе силы подниматься и опять идти к брустверу, загонять в ствол снаряд и бить, бить в сторону противника, в угаре, в бреду, в горячечном азарте во что бы то ни стало выстрелить, попасть, уничтожить, стереть ненавистного врага с лица родной земли. Но потом на позиции их полка вдоль всей линии обороны, сменяя друг друга и не прерывая ни на минуту своей смертельной молотьбы, стали пикировать вражеские бомбардировщики. Тяжелые полутонные и четвертьтонные бомбы чередовались с бомбами в пятьдесят и двадцать пять килограммов, с кассетами с мелкими, как горох, трех и двухкилограммовыми бомбами. Все это сыпалось на них, свистело, жужжало, бухало и разрывалось рядом, страшно оглушая, запугивая, убивая.
        Соседнюю точку подавили сразу, потом переключились на них. И тоже накрыли в одно мгновение. Никто не успел убежать, никто не спрятался - негде было прятаться. Потом только кромсало, рвало, раскидывало очередными взрывами на сотни метров. Как он еще остался жив - удивительно. Но может быть, каким-то чудом удалось остаться в живых еще кому-нибудь?
        От этой мысли сержант сразу позабыл о том, что у него от усталости болит спина, ноют шея и плечи. И хотя он еще шел, перевешивая автомат с левого плеча на правое и обратно, а потом и вовсе его поволок, - он больше не отчаивался, не был как потерянный среди этой бесконечной и зловещей тишины. Он закричал, как только мог закричать изнуренный донельзя человек: «Эй, кто-нибудь! Кто-нибудь!»- а услышав, как показалось ему, неподалеку тяжелый стон, вздрогнул и остановился в растерянности: ему все еще не верилось, что в этом жутком кровавом месиве еще кто-то выжил.
        Сержант побрел на стон. И действительно, всего в нескольких шагах от него лежал солдат. Лежал ничком, неловко и жалко вывернув набок стриженную детскую голову. Сколько ему: семнадцать, восемнадцать, а может, пятнадцать - он просто исправил в паспорте дату своего рождения, чтобы поскорее попасть на фронт бить врага?
        На него невозможно было смотреть: желтые и уже седоватые пряди зачесанных на косой пробор волос только наполовину прикрывали оголившийся блестящий череп. Вместо нижней половины лица - красная кровавая каша. Солдат стонал не ртом, а горлом. И даже, казалось, не горлом, а живой утробой, которая прорывалась наружу сквозь искалеченный рот: «Добей, браток… Добей…» Из-под рубашки наружу вывалилось что-то багрово-синее. Солдат судорожно сжимал это пальцами. На оставшейся части лба выступили крупные капли пота. «Браток…»- он уже не говорил, а хрипел. Одна нога его загнулась, и он не мог ее выпрямить, на другой не было стопы - ее оторвало снарядом.
        Запрокинув голову, солдат часто-часто дышал, не отрывая рук от живота. Верхняя губа его мелко дрожала. Он хотел еще что-то сказать, но разобрать ничего нельзя. Солдат весь напрягся, пытаясь приподняться, но тут же обмяк; губа его перестала трепетать.

«Добей, браток!»- всверливается в мозг сержанта, и он понимает, что только так, а не иначе, можно спасти солдата. Только так! И он подтянул к себе за ремень автомат, вскинул его у пояса и прошил едва живое тело солдата оглушительной длинной очередью, не сдерживая слез, не останавливая дрожи рук и сердца.
        И вновь тишина. Зловещая тишина, к которой он все никак не мог привыкнуть. Умопомрачительная тишина…
        А где война? Где бесконечная, оглушающая канонада, бесчисленные перестрелки, град пуль и завывание бомб, где торжествующая музыка войны, марсово ослепляющее и ожесточающее упоение, рев и рык, крик и стон, вой и свист?! Была ли война? Был ли бой, был ли взрыв, был ли он, сержант, разгоряченный жаждой убивать, крушить, стрелять? Или то был сон? Просто сон? Сон кошмара, сон в кошмаре, в кошмаре ужасного бреда? Сержант не знал. Может быть, обо всем этом знал умирающий солдат, но сержант не успел его расспросить, да и смог бы он ему ответить?
        Сержант еще раз отрешенно посмотрел на то, что осталось от солдата. Верхняя часть черепа у него была снесена, по шее на пыльную землю стекала кровь: одна из пуль попала прямо в горло, в адамово яблоко, другая разорвала предплечье.

«Я мог бы его спросить», - подумал сержант удрученно и вдруг стал как свинцовый: искореженный труп солдата, словно прочитав его мысли, неожиданно открыл уцелевший глаз, выщерился кровавым месивом рта, гикнул как-то неестественно звонко: «Спасибо, браток!» - подпрыгнул на месте, встав во весь рост, снова захихикал тонким, не по-человечески сумасшедшим голосом и побежал от сержанта быстро, как только может быстро бежать существо без одной стопы, прихрамывая и болтая на ходу разбитой с правой стороны культяпкой, то и дело оборачиваясь, ухмыляясь расквашенным лицом, тараща на сержанта единственный выпученно-застывший глаз и крича визгливо: «Спасибо, браток! Спасибо, браток!..»
        И все мертвые тела будто разом ожили: отдельные члены их мелко затряслись, закрытые глаза в мгновение раскрылись, потухшие лица растянулись в зловещих оскалах и так раскатисто разразились смехом, что сержант поневоле оцепенел.
        ПОГОРЕЛЬЦЫ
        Только когда Марыся в который раз наткнулась на посадку, она поняла, что заблудилась. В селе ей объяснили, что до ближайшего шоссе минут сорок ходу, если пересечь яр, миновать усохшую вербу, за ней свернуть направо и идти вдоль посадки. Яр она пересекла, вербу миновала, вдоль посадки прошла и уперлась в глухой терновник. За ним снова оказалось поле и снова посадка, потом луг, балки - ни деревушки, ни тропинки, ни дороги. По ее предположению, они шли уже больше часа. Она и два ее ребенка: девятилетняя Ганя и маленький Юрочка. Они погорельцы. Их дом сгорел под корень. Они остались ни с чем и теперь как могли добирались к Марысиной матери.
        Марыся посмотрела обведенными синевой, усталыми, ввалившимися глазами на детей. Ганя остроносенькая, синеглазая, когда-то красивая девочка, теперь - скелет большеглазый. Юрочка, мальчуган семи лет, вытянулся в нитку, ротастый, похож на ощипанного воробушка. Их тупые, измученные лица ничего не выражают. Они, наверное, уже свыклись со своей вынужденной ролью попрошаек, как свыклась с нею и сама Марыся, давно переборовшая в себе гордость и самолюбие.
        - Посидим, - сказала она и медленно осела на траву. За нею опустились на увядшую подстилку и ее дети. Юрочка сразу же закрыл глаза, Ганя вперилась в небо.
        Целый день с запада рвет холодный ветер, завывает голодным волком по посадкам, нагоняет на сердце тревогу - долго ли еще мытариться?
        Через несколько минут Марыся поднялась:
        - Надо идти.
        Пошли. Марыся в вязаном шерстяном платье, сером мужском пиджаке и ботах на босу ногу - впереди, Ганя и Юрочка позади нее. Ганя несет на плече старую подранную сумку. В ней сухари, четверть буханки ржаного хлеба, две неочищенные луковицы - всё, что осталось на сегодняшний день. То, что им дали в последней деревне, они съели сразу же. Не удержались - сутки ни крохи во рту. Был неудачный день.
        Марыся теперь жалеет, что они съели всё - неизвестно, сколько еще плутать, где это треклятое шоссе, да и кто им остановит? Нынче народ боязлив стал, на шоссе просто так не тормознут. Проще добраться до какой-нибудь автобусной остановки да уговорить водителя подвезти их хотя бы к райцентру: там и не так безлюдно и не так страшно. Но сейчас у них выбора нет - надо идти, пока не стемнело и темень не застала их в голом поле.
        Они еще побродили вдоль посадок с час, пока не вышли на окраину какой-то незнакомой полуразрушенной деревни. Ближайшие избы угрюмо покосились, почернели от непогоды. Окна их зияли вырванными глазницами, двери сорваны или висят на одной петле. Левая хижина сбросила наземь крышу, воткнула в небо голый остов своего рыжего выщербленного дымохода и мозолит глаза. И дальше по улице все дворы - насколько хватало взгляда - были такие же опустелые и разоренные. Заборы везде повалились, завились плющом, фруктовые деревья заглохли, репейники и крапива надолго осели вокруг, даже в развалины залез бурьян. Где-то - чу! - стонет на ржавых петлях болтающаяся дверь сарая, где-то громыхает железным огрызком полуразрушенная крыша, дергаются и стучат покосившиеся ставни. Все вокруг уныло и жутко. «Заброшенная деревня», - мелькнуло у Марыси, но вместе с тем и успокоило ее: тут можно было безбоязненно переночевать, а поутру двинуться дальше - нет людей, нет и страха. Но подумав так, она все же потянулась на серый дымок, замеченный ею за купой покрытых охрой кленов. Что двигало ею в ту минуту, сам Бог не мог понять.
        Ее не встретила, как обычно, люто оскаленная собака, двор был такой же пустынный, как и остальные. Приземистая перекошенная лачуга, как и все, кое-где зияла раскрытой крышей, кое-где облупленной штукатуркой. Ставни и двери также перекосились и почернели. И все же тут жили. Об этом говорил не только дым над полуразрушенной кирпичной трубой, но и следы на свежей грязи у самого порога. Марыся прошлепала по ней до ближайшего окна и постучала в него, позвав хозяев. На ее зов в окне сразу же появилась чрезвычайно подвижная физиономия с бегающими глазами и приплюснутым, как пятак, носом. Она странно мелькнула сначала в одном окне, потом в другом, соседнем, глянула сначала на Марысю, потом на ее детей, снова скрылась в глубине и через секунду возникла на пороге, приделанная к взлохмаченной, ушастой голове и горбатому туловищу с длинными - до колен - руками. Опухшая желтая физиономия, давно не бритая и не мытая, любезно улыбалась.
        На вид этому уродцу было лет шестьдесят, а может, больше - Марыся не могла точно определить, - но тело его было достаточно крепко, даже мощно для такой маленькой головы и худых, костлявых рук. Одет он был в какой-то ношенный, засаленный тулуп из овчины, на ногах старые замусоленные валенки. (В такую-то пору!) Марыся сначала было подумала, не слабоумный ли это дед, что так беспрестанно скалит зубы и живет нелюдимом. Но дед оказался в здравом уме, только чуть чудаковатый, так как, даже разговаривая, не мог находиться в покое. То и дело он то вскидывался к Марысе, то наклонялся поочередно сначала к Юрочке, потом к Ганночке, при этом, как показалось Марысе, плотоядно буравя их глазами и сладострастно облизываясь.
        - Так вы погорельцы? - Погорельцы? - чуть ли не взрываясь от радости, переспрашивал он. - Вам нужна помощь? Чем же вам помочь? - нагонял он на свой лоб морщины, вскидывая кверху зрачки и поднося к пухлым слюнявым губам. - Это ж вам одежонку какую-то надобно? - ночи нынче больно холодны.
        Марыся не могла понять его радости. Чему тут радоваться? Это несколько насторожило ее: стоит ли вообще раскрываться? Но, в конце концов, не удержалась, промолвила по привычке:
        - Да нам бы и перекусить чего-нибудь, и копеечка какая не помешает.
        - Копеечки нет, а вот продуктами помогу, помогу, - сказал хозяин. - Да вы в избу-то войдите, не пугайтесь. Я здесь один обитаю, без роду, без племени. - Сказал и снова склонился к Гане, потом к Юрочке, тронул его за подбородок. - Славные у вас детки.
        Ганночка испуганно юркнула за спину матери. Юрочка прижался к ногам Марыси, обхватив их обеими руками. Марыся прикрыла головку сына своей шершавой ладонью.
        - Заходите, что же вы стоите тут? - не спуская с Юрочки взгляда, вновь пригласил хозяин. Такое предложение было несколько неожиданным - их никто никогда в дом не приглашал, но тут хозяин настаивал, и Марыся не смогла отказаться.
        Вошли. В лачуге как сто лет не прибирали: комната грязная, черная, заслякощена так, что даже видавшей виды Марысе стало неловко. Солнце едва проникает через узкие оконца, потолок и подоконники почернели от копоти, на полу и деревянных лавках валяется какое-то тряпье, покрытое липкой грязью, на кровати у стены вместо постельного - солома, покрытая каким-то серым хламьем.
        - Здравствуйте, вашей хате, - все же громко сказала Марыся, надеясь, что здесь еще кто-то есть, но хозяин, так же улыбаясь ей, ответил:
        - Здравствуйте, здравствуйте, - чем напугал теперь саму Марысю.
        - Так вы один живете?
        - Один, дочка, один. Жена давно померла, - сказал он, не переставая улыбаться. - Да вы проходите, садитесь на лавку.
        Марыся заколебалась, прижала к себе детей, чувствуя, как встревожено колотится сердце.
        Хозяин спросил:
        - Может, вы есть хотите?
        - Да мы ели сегодня утром, - ответила ему Марыся, уже подумывая, как бы уйти отсюда. Но Юрочка поднял на нее свои жалостливые глаза и жалобно произнес:
        - А мне опять хочется… И Ганночке.
        Марыся заколебалась. Детские глазки смотрели на нее голодными щенками.
        - Ну, у меня ничего такого нет, - сразу заметался хозяин, не
        зная, за что хвататься. - Никаких там марципанов - хи-хи! Но сала нарежу - будете?
        Марыся онемела. Какое сало? Откуда? Недоверие скользнуло в ее встревоженном мозгу. Как могла, попыталась унять стучащее сердце.
        - Ой, нам так неудобно, - сказала. - Спасибо вам огромное! Мы б водички попили - и хватит.
        - Да что там водичка? Вам поесть чего-нибудь надо, а то не дойдете. Далеко вам идти?
        Марыся не ответила.
        - А то тут неподалеку автобусная остановка. И автобус как раз в тут сторону, может, Только я не помню, в котором часу. Знаю, темнеет уже. Но вы можете сходить, посмотреть расписание. Оно там на столбе приколочено. Вернетесь, я вам сальца на дорогу нарежу - дорога-то не близкая. А дети пусть посидят, отдохнут.
        Марыся посмотрела на хозяина. Почему это он опять за детей? Задумал что-то недоброе? Нет, решила, детей она ему не оставит, не бросит одних в чужой хате.
        Но хозяин будто угадал ее сомнения, сказал, улыбаясь:
        - Да чего вы боитесь? Не съем же я их? Посидят на лавке с дедом, погреются. Правда же, внучок? Как тебя звать?
        - Юрочка.
        - Юрочка… Как и моего внука, - посмурнел вдруг хозяин, присаживаясь на лавку возле печи. - Бросили все деда на произвол, когда все случилось, убежали, некому теперь даже борща сварить.
        Марысе стало стыдно за свои мысли и опасения. Она такого про него не думала! Ему, быть может, еще тяжелей, чем ей. У нее хоть Юрочка да Гануся есть, а он - один как перст, да еще у черта на куличках. Захворает - ни воды никто не подаст, ни слова доброго не скажет. Не сдержалась, промолвила:
        - Может, я вам сварю, если вы говорите, - автобус не скоро…
        - Не скоро, не скоро, дочка. Расписанье бы глянул, сказал наверное.
        - Да я и сама добегу, погляжу. Тут же рядом?
        - Рядом, рядом, совсем близко, - сказал он, обнадеживая.
        Марыся заторопилась.
        - Где вы говорите?
        - Сейчас от меня прямо по улице, потом свернешь влево, вдоль посадки, и минут через пятнадцать ходу увидишь дорогу. Возле нее столб телеграфный, на нем табличка и прибита.
        Марыся воодушевилась.
        - Не знаю, как вас и благодарить, отец. Я мигом. Вы уж за детками моими приглядите, пожалуйста.
        - Пригляжу, пригляжу, дочка, пригляжу, не беспокойся. Возвращайся поскорее, я, как обещал, сала нарежу, вместе и пообедаем.
        Марыся опрометью выскочила из дедовой лачуги, пошла по улице. А улица совсем неприглядная - одни развалившиеся хаты да покосившиеся сараи. Даже деревья стоят понурые и молчаливые. И ни души. Как тут дед еще живет? Чем дышит?
        За околицей с трудом отыскала заросшую тропинку. Одно название - «тропинка». Нога человеческая тут не ступала, наверное, лет сто. Пошла на посадку, как дед сказал, и вдоль нее. Прошла минуты три - нет дороги. Заволновалась: может, опять заблудилась? Но, вроде, нет - крайние избы еще не скрылись из виду, значит, идет правильно. И все же сердце не на месте - где же та трасса, ни машин не слышно, ни мотоциклов. Неужто дед обманул ее? А может, по старости позабыл все и не туда направил?
        Еще с километр прошла Марыся и совсем потеряла голову - нет дороги! Заметалась. И назад готова бежать - детей выручать, и до асфальта добраться необходимо - вдруг дед не соврал и автобус в самом деле проходит тут? Она бы уже упросила водителя взять их, на коленях упросила бы, слезами горючими.
        И все же не выдержало материнское сердце - побежала Марыся обратно. Бежала и укоряла себя нещадно: как же она, глупая, решилась оставить детей своих на какого-то выжившего из ума старика? Было же сразу ясно, что он ненормальный. Как улыбался странно, постоянно лебезил; как сладострастно смотрел на Ганночку - нет, не показалось ей тогда. Больной этот дед, больной! А она доверилась ему. И вот ведь как вывернул: борща ему, мол, сварить некому, один-де остался! И все сало предлагал, сало. А у самого желтое опухшее лицо - от голода!
        От этой мысли Марысю передернуло всю, сердце еще сильнее забухало в груди. Откуда ж у этого отшельника сало? Ни хозяйства нет, ни живности, а он салом бахвалится, в дорогу дать ей обещает!
        Не помнит, как добежала, как влетела в лачугу, как ахнула враз и осела прямо на пороге, словно во сне спросив:
        - Что же вы делаете, отец?
        - Сала тебе нарезаю, - спокойно, будто ничего не произошло, и также, как и прежде, как полоумный, улыбаясь, ответил ей хозяин, продолжая срезать кожу с подвешенного на веревке за ноги к потолку обнаженного Юрочки.
        ОТДАЙ МОИ ЦВЕТЫ, ДЕВОЧКА!
        Вы заметили, что на кладбищах осень наступает обычно раньше. Она будто таится в густых зарослях акаций, боярышника, кленов и осин. Солнце еще млеет высоко, поля и луга нежатся в зелени, а в тени раскидистых кленов и долгоногих мачтовых сосен уже потихоньку начинает осыпаться листва, вянуть трава, сохнуть хвойные иглы. И хотя ветру здесь особо не разгуляться, он нет-нет, да и скользнет игриво меж дюжих стволов, взовьется к кронам и увлечет за собою жухлый лист, томящийся среди своих вечнозеленых собратьев. Что он там ему нашептал, какими диковинными далями обольстил, неизвестно, но удивительно видеть, как, вчера еще поникший, сегодня задрожит это лист ошалело, сорвется со своей ветки и понесется вслед бесшабашному новому другу неведомо куда. Но улетит недалеко: ветер снова стремительно взмоет в гудящие кроны дерев и забудет скоро про своего наивного и доверчивого спутника. Тогда сникнет обидчиво желтый лист, опустит острые края, как в горе плечи человек, и медленно и плавно падет наземь, чтобы там, смешавшись вскоре с такими же, как и он сам, горемыками, уснуть навечно в общей могиле осеннего
ковра.
        Но некоторым из них, бывает, удается уловить последний рывок уносящегося проказника-ветра и они пролетят дальше, за погост, упадут на прогретый солнцем асфальт и еще покуражатся в шальных виражах младенцев Эола, рожденных вечерней прохладой.
        И с приближением осени таких путешественников становится всё больше и больше; и вот уже у юноши, возвращающегося с работы, чуть ли не рябит в глазах от буйства красок, и он то и дело поднимает голову и переключается то на ряды густых кустов жимолости вдоль опоясывающей кладбище аллеи, то на стылые могилы, стеснившиеся в непроходимом на первый взгляд лабиринте.
        Почти каждый день он ходит на работу по этой аллее, и каждый раз мимо него проплывают вензеля и завитушки, решетки и оградки, кресты и стелы, мрамор и бетон. Молодой человек так уже свыкся с ними, что, кажется, и сама смерть, вдруг объявившаяся в купе зелени, не испугала бы его. Отдельными барельефами и рисунками, бюстами и портретами он даже любовался, а фамилии, лежащие вдоль асфальта, давно выучил наизусть. Кладбище для него стало таким же обыденным и обыкновенным местом, как городской парк, лес, сад. И потому, наверное, увидев сегодня по возвращению с работы свежий могильный холм, а на нем яркий букет черных роз, у него созрела безумная мысль подарить такие же розы своей девушке.
        Бесспорно, среди всякого вида роз черные не шли ни в какое сравнение и были, скорее всего, очень дорогими. Наш юноша в жизни бы не позволил себе разориться на такую роскошь. Но когда он представил себе, какими маслянистыми станут глаза его девушки, когда она увидит такие розы в его руках, сколько радости появится в них, он не удержался, и хотя сомнения еще одолевали его - стоит ли вообще брать цветы с могилы, - вернулся и взял.
        Девушка на самом деле очень обрадовалась. Такая неожиданность: цветы в будний день, да еще розы, да еще черные, каких днем с огнем не сыщешь!
        - Боже мой, солнце мое! - не сдержала она своего восторга. - Ты сошел с ума! Это просто немыслимо! У меня нет слов.
        Сияющая, она повисла у юноши на шее, лобзая и крепко обнимая его, а он, словно ничего не произошло, только пожимал плечами и говорил обыденно:
        - Да что такого, ничего особенного, просто захотелось доставить тебе удовольствие.
        - Ты не понимаешь, дурашка, что это за подарок, какие это цветы! Как я тебя люблю! - чуть не парила вокруг него счастливица.
        Но ночью ей приснился страшный сон. Будто они занимались любовью, и вдруг парень стал превращаться на глазах в безобразного мертвеца. Кожа его позеленела, волосы осыпались, лицо невероятно сморщилось, глаза запылали жарким огнем, и он произнес:
        - Отдай мои цветы, девочка! Зачем ты взяла мои цветы?
        Девушка в ужасе подхватилась в постели, посмотрела по сторонам, но вокруг была лишь комната, слабо освещенная уличным фонарем снаружи. В тусклом отраженном свете она увидела рядом с собой на постели спиной к ней своего дремлющего друга и облегченно вздохнула: то был лишь сон, самый обыкновенный сон. А раз так, то и мертвец, и тот ужас, который она испытала при виде его, нереальны и рождены всего лишь перевозбуждением накануне вечером. Значит, и бояться никого и ничего во сне ей не следует. С ней рядом друг, она может прикоснуться к нему и ощутить его.
        И все же ей было страшно. Она снова легла, прижалась к юноше, чтобы успокоиться.
        А тот будто во сне почувствовал ее прикосновение, заворочался, обернулся, и девушка опять дико вскрикнула: на нее как прежде уставился тот же мертвец и завел свою старую пластинку:
        - Отдай мои цветы, девочка! Зачем ты взяла мои цветы?!
        Девушка истошно закричала, кубарем выкатилась из постели, ударилась о стенку, затряслась в испуге.
        Мертвец поднялся, сел на кровати, свесив ноги, и снова сказал:
        - Отдай мои цветы…
        Новое потрясение было неописуемым. Девушка только раскрыла рот, чтобы глубоко вздохнуть, и тут же повалилась в обморок.
        Утром с удивлением проснулась на полу. Решила, что ее состояние - последствия ночного кошмара. Она с трудом поднялась, так как чувствовала себя разбитой, еле дошла до кровати, бухнулась на ее и закрыла глаза. Мертвец все еще стоял перед ней. Она посмотрела на розы. Бутоны их налились и стали еще краше. Утреннее солнце нежно чуть золотило их лепестки.

«Какой странный сон», - подумала девушка, но никак не связала его ни с букетом роз на журнальном столике, ни со своим близким другом, переадресовав все на вчерашнюю усталость и эмоциональную нагрузку.
        Но следующей ночью мертвец пожаловал снова и потребовал, как и раньше:
        - Отдай мои цветы, девочка, - чем вновь поверг ее в ужас. На этот раз все мало походило на сон, потому что она почувствовала на своем лице даже его дыхание, а трупный запах разлагающегося тела резко ударил в нос.
        - Отдай мои цветы, девочка! - пролепетал он, вперившись в ее глаза.
        - Но я их не держу, - нашла наконец она силу духа, чтобы ответить безжизненному зануде.
        - Э нет, держишь, держишь! Ты должна сама отнести их на мою могилу. Как взяли, так и верните.
        И тут только дошло до девушки, что ее друг, оказывается, не купил эти цветы, а прихватил с могилы. «Как он мог?!»- не могла понять она.
        А покойник все твердил:
        - Отдай мои цветы, девочка! Зачем ты взяла мои цветы?
        Надо сказать, наша девчонка была не из робкого десятка, могла, если надо, и мужика за пояс заткнуть, поэтому, кое-как успокоившись, сказала:
        - Давай завтра, миленький, а? Давай. Отнесу я тебе их, отнесу.
        Покойник попался, на удивление, понятливый.
        - Ладно, - произнес. - Подождем до завтра.
        Произнес и растворился в воздухе.
        Девушка облегченно вздохнула, но сомкнуть глаз до утра уже не смогла.
        Едва солнце взобралось на кроны деревьев, она позвонила близкой подруге и всё о происшедшем в мельчайших подробностях рассказала: как в первую ночь ей являлся урод, как во вторую приходил, чего требовал.
        - Так твой что, в самом деле их с кладбища припер? - переспросила не менее удивленная подруга.
        - Да не знаю я и узнать не смогу: сегодня мы с ним не увидимся.
        - А завтра?
        - Это будет завтра. Но если сегодня тот зомби явится снова? Я не переживу!
        - А ты не бойся. Смотри ему прямо в глаза. Это же сон! Кстати, я где-то читала, что если к тебе повадился покойник, нужно в полночь сесть на порог и начать расчесывать волосы, а когда он покажется и спросит: «Что ты тут делаешь?» - надо ответить…
        Наученная подобными наставлениями, наша девушка, дождавшись полночи, села на порог своей комнаты и стала гребешком расчесывать свои волосы. Нежить не замедлила возникнуть. Увидела, чем занимается девушка, и спросила:
        - Что ты тут делаешь?
        Девушка, помня слово в слово подружкины речи, отвечала:
        - Собираюсь на свадьбу. Брат на сестре женится.
        Покойник удивился:
        - Где это видано, чтобы брат на сестре женился?
        Девушка отвечала:
        - А где это видано, чтобы человек помер, а потом к живым приходил?
        Нечему было ворочаться в скисших мозгах нежити; поворотила она восвояси, а девушка поспешила выбросить цветы на помойку. Выбежала на улицу и столкнулась лоб в лоб с остолбенелым покойником. Он был весь в раздумьях. Однако, увидав девушку с цветами в руках, словно вспомнил всё и сказал:
        - Я ждал тебя, пойдем со мной.
        И он пошел впереди, а девушка за ним, сама не понимая как. Страх лишил её всякой воли.
        Шли они долго. Шли через весь бесчувственный город. Было странно, что девушка не слышала ни одного звука. Как будто уши плотно заложили ватой, а город будто вымер.
        Но вот и кладбище. Высоко над ним круглая луна. Тонко золотит чернеющую поросль. У девушки кровь застыла в жилах. Она вздрагивала от малейшего шороха, самые темные места мерещились безднами ада. Но когда невесть откуда с разных сторон один за другим появились другие покойники, она пришла в неописуемый ужас. Чего можно было ожидать от них?
        Девушка в смутном порыве попыталась прижаться к своему вроде как бы уже знакомому существу, но слизь и холод, почувствованные от одного только прикосновения к нему, сразу вернули на землю: она же среди мертвецов!
        А новый приятель словно прочитал ее мысли и сказал:
        - Не бойся, пока ты со мной, они тебе ничего не сделают: ты моя гостья.
        Девушке только и оставалось, что поверить ему на слово.
        Но вот и его могила. Земля свежевыкопана, вернее, выворочена наружу. Наш покойник, покряхтывая от удовольствия, забрался в свою яму, лег на дно, поерзал там немного, умащиваясь получше, и сложил, наконец, на груди руки.
        - Положи на меня цветы и можешь отправляться домой, я больше к тебе не приду. - Сказал и закрыл глаза.
        Девушка в страхе повела вокруг глазами. Десятки горящих точек жадно уставились на нее. «Но он же сказал, что меня никто не тронет», - подумала с надеждой она и кинула розы в яму. Ей хотелось, чтобы всё побыстрее закончилось. В тот же миг земля сама ссыпалась вниз и выросла свежим холмиком.

«Ну и слава Богу», - подумал девушка и уже собралась было возвращаться, как вдруг из могилы выпросталась гнилостная физиономия её надоедливого приятеля, осклабилась широко и произнесла:
        - А твоя шутка про свадьбу брата и сестры мне понравилась: я сам люблю пошутить.
        Произнесла и скрылась под землей так же быстро, как и появилась. И тут же голодное отребье нежити с криком и гиканьем набросилось на нашу девушку и в считаные секунды распотрошило её. Царство ей небесное.
        ПРОДАННАЯ ДУША
        - Тебе в последнее время явно не везет, Паша: дочь вышла замуж за какого-то пройдоху, жена попала в больницу, тебя уволили, и карта не идет, - ухмыльнувшись, сказал один из партнеров Павла.
        - А когда она к нему шла? - рассмеялся другой, очкастый, с крупной, как у быка, головой и шеей. Этот всегда издевался над Павлом, за что его Павел и недолюбливал.
        - Но денег-то Паша никогда не считал, - констатировал третий, интеллигентного вида, с заметной сединой в волосах.
        - Не считал, - набычился Павел, - и сейчас считать не стану!
        - Так просадишь все - на что жить будешь, дурак-человек? - снова ухмыльнулся первый. Как всегда с ехидством.
        - А я, может, и не собираюсь больше жить! Я, может, себя к смерти уже готовлю!
        - Ну-ну, - выпятил губы очкастый, качая головой и пристально глядя в свои карты. - К смерти готовиться надо, надо… Особенно, когда проигрываешь много. - Он замолчал, потом свернул веер своих карт и посмотрел в таблицу. - А ты уж залетел солидно, голуба: в горке, что на лугу - одни цветочки.
        - Цветы не ягоды, не всякому по вкусу.
        - Вот-вот!
        Павел совсем пал духом. Он в самом деле просаживал свои последние гроши и ему по-крупному не везло, хотя всегда он считался не последним игроком. Но что-то, видно, в последнее время действительно круто изменилось: на него как гром среди ясного неба посыпались какие-только возможны беды и несчастья. Он даже и не знает, по какой причине и когда все началось. Вдруг ни с того ни с сего дочери захотелось замуж и избранником ее оказался какой-то сирый - голь лапотная, - бесцветный ухажер, который учиться вместе с ней в одном вузе; потом жену схватили почки; затем ему недвусмысленно намекнули убраться из института. Новый зав. кафедрой так и заявил: «Нам с вами, Пал Палыч, не сработаться!»- и указал на дверь. И вот среда, день, когда он с приятелями «пишет» преферанс, - и снова полное фиаско: он отдает последнее, что у него осталось.
        Он до конца надеялся на выигрыш, но надежда его не оправдалась, - он слишком заинтересованно играл и в результате потерял всё: деньги, имя, уважение.
        По реакции своих партнеров он понял, что его больше не примут в этом кругу. Он перестал для них быть «кем-то», его выкинули за борт, он больше никто.
        Павел в отчаянии пошел на «мизер» и получил «паровоз».
        - Мы надеемся, за неделю ты вернешь проигрыш? - Лицо очкастого страшно вдруг вышло из света настольной лампы. Одни очки своим легким блеском напоминали о его присутствии.
        - Я разыщу деньги, - твердо сказал Павел, поднимаясь.
        - Можешь прихватить с собой коньяк, - ухмыльнулся снова первый. - Он тебе сейчас наверняка понадобится. Такси я вызвал, оно будет с минуты на минуту.
        - Вы так любезны, сэр, - не удержавшись, съязвил Павел, - но предпочитаю прогулки пешком. Люблю, знаете ли, принимать вечерний моцион.
        - Особенно, когда в карманах ветер свищет, - рассмеялся очкастый, и все остальные тоже рассмеялись. Одному Павлу было не до смеха.
        На улице прямо из горлышка он высосал остатки прихваченной с собой бутылки и гахнул ею со всего маху об асфальт.
        В темной глухой подворотне он наткнулся на человека в шляпе и черном пальто с поднятым воротником. Тот опирался плечом о стену.
        - Всегда есть выбор, Павел, - тихо, но отчетливо сказал тот, едва Павел поравнялся с ним.
        - Ты кто? - осоловело и несколько обескуражено спросил Павел.
        - Я? Твое спасение, - ответил человек.
        - И в чем же оно - мое спасение? - немного протрезвев, спросил Павел.
        - В твоем желании, - все также туманно ответил человек.
        - Желания мои безмерны, - решил раз и навсегда отвадить этого приставалу Павел. - Еще никому не удавалось их осуществить.
        - В мире все возможно, - не унимался, однако, тот.
        - А ты настырный, - совсем осмелел Павел. - Может, тебе взамен душу отдать?
        - Можно и душу.
        - Ну, бери, бери, коли хочешь: не жалко! Только что взамен дашь?
        - Душу-то я возьму, не откажусь, но погодя. Еще она больно чиста у тебя и не замарана.
        - Не замарана! У меня-то! - расхохотался Павел. - Ну насмешил!
        - Будь тебе срок - полгода. Еще один. И будет тебе везти, и деньги будут водиться. Подумай только, сколько захочешь, - они враз у тебя и окажутся.
        - Нет, ты, мужик совсем, видно, сбрендил. А может, ты галлюцинация, или сон какой, или хмель мой неугомонный?
        - Договорились?
        - Да ну тебя к лешему! - махнул на него рукою Павел и двинулся дальше. Оставшийся путь он все забавлялся этой нелепой встречей.

«Привидится же такое», - думал, бредя дорогой и глядя, как постепенно гаснут уличные фонари - приближалось утро.
        Проспал он часов до десяти без задних ног. Проснулся с тяжелой головой. В холодильнике, однако, на похмелье ничего не оказалось.

«И денег же нет, чтобы хоть грамм сто опрокинуть», - подумал он с сожалением, но полез по карманам: может, где червонец завалялся. В боковом, на радость, действительно обнаружился червонец.

«Во, черт! - мелькнуло у него. - Неужели удача возвращается ко мне? Не было ни гроша, да вдруг алтын!»
        Он сам не верил в то, что нашел. Он же хорошо помнил, что просадил все деньги. К тому же в карманах никогда наличку не держал: плебейская привычка, он не из таковских. Но все равно обнаруженному обрадовался: этих денег хватит и на сто грамм, и на пачку недорогих сигарет.
        Довольный Павел быстро оделся и выскочил из дому. В ближайшем кафе опрокинул стопку и с наслаждением затянулся «Опалом».

«Нет, есть еще порох в пороховнице, - просветленно посмотрел он вокруг. - Жизнь для меня еще не кончилась, не кончилась!»- восторгался он.
        Докурив, решил сразу же навестить жену. Поехал в больницу.
        Жена еще не вставала. В палату к ней не пускали, передали только записку. В ней она перечисляла все лекарства, необходимые для лечения.

«Эге ж! - подумал Павел. - Список солидный. Где только деньги взять?» Подумал и все же заглянул в аптеку - для информации.
        Цены поразили его. Никогда не думал, что лекарства так дорого будут стоить. Один дипиридамол тянул на четверть червонца, а в перечне не меньше шести наименований.

«Эх, будь у меня еще десятка-другая, купил бы ей все, что прописали, но - увы - у нашего Андрюшки нет ни полушки…» Вздохнул с грустью и вышел из аптеки.
        А солнце палило нещадно. Уж рубаха к спине прилипла. Засунул руку в задний карман брюк, где обычно носовой платок носил, выпростал, глядь - а в платке две десятки завернуты.

«Что за холера! - подумал Павел. - Может, супруга случайно положила или я заначил?»
        Павел совсем очумел. Вернулся в аптеку, взял лекарства, отнес в больницу, передал с запиской: «Ты не волнуйся у меня все в порядке. Пока глотай эти пилюли, а завтра или послезавтра куплю другие. Твой Павел».
        Он не мог поверить в удачу. И дома все никак не приходил в себя. Кошмарный день!
        Пришла Елена. Сразу:
        - Папа, ты можешь мне занять полтинник? Думаю - у тебя есть.
        Павел возмутился:
        - Да ты что, Ленка, какой полтинник! Ты же прекрасно знаешь, что я сейчас не работаю, что мать лежит в больнице…
        - Папа! - разрыдалась Елена. - Папа, поверь мне, это так важно, так важно. Я обязана отдать их: у меня украли товар.
        - Украли товар? - взбеленился Павел. - Да куда ж ты, дура, смотрела? Куда глаза свои девала! И где теперь взять этот полтинник? Где?
        - Но у тебя же была заначка, папа, выручай!
        - Заначка? Заначка! Где эта заначка? Да пусто везде, пусто! На - смотри! - открыл он ей шкатулку, раскрыл портмоне. - Может, по карманам поскрести? - стал выворачивать он карманы брюк, затем пиджака. - Смотри! Смотри, видишь - и мышей нечем кормить!
        Но, видно, было чем. Неожиданно из одного из вывернутых карманов пиджака вывалились пять червонцев.
        - А это, папа, это?! Спаси меня, папочка: вечером же смену сдавать. Да хозяин растерзает меня!
        Павел опять ничего не понимал.
        - Да бери уже, - приглушенно сказал и почувствовал, как слабеют колени.

«Нет, все это очень удивительно, - стал размышлять он про себя, когда Лена ушла. - Утром - я это определенно знаю - у меня не было ни копейки. Потом я захотел десятку, и десятка объявилась. Затем мне понадобилось две десятки, и они не замедлили обнаружиться. Теперь пять. Есть в этих находках что-то странное и очень зловещее. Тот человек в черном, который встретился мне - его проделки или игра судьбы? А если я захочу сейчас еще десятку? Найду или не найду?»
        Павел закрыл глаза и мысленно произнес: «Хочу червонец». Открыл глаза, полез в карман брюк - пусто. Сунул руку в боковой карман пиджака - и там ничего нет. В другой - то же самое.

«Уф!»- с облегчением вздохнул он и почувствовал, как камень свалился с плеч. Нет никаких чудес, да и не нужны нам чудеса, нам и без чудес хватает.
        Захотелось есть. Павел пошел на кухню, открыл холодильник, вытащил кастрюлю с борщом, поставил на газовую плиту.

«Чудеса развращают, они просто убивают человека, - думал он. - Да если бы всё с волшебством было, люди давно бы посходили с ума».
        Он вынул из хлебницы батон, отрезал кусок. Достал банку майонеза, но открывалки на месте не было. Опять Людмила куда-то задевала? Выдвинул верхний ящичек буфета и… отпрянул. В нем поверх кухонной утвари лежала новенькая, еще не засаленная купюра в десять рублей. Павел про борщ забыл.

«Не может быть! Этого не может быть!»- не верил Павел своим глазам.
        - Хочу тридцать рублей, - произнес он вслух и выудил из кармана три десятки.
        - Сто! Хочу сто рублей! - сказал и обнаружил их в трельяже супруги.

«Неужели я стал богатым? - подумал Павел. - Я становлюсь богатым!»

* * *
        Теперь партнеры по преферансу на него смотрели по-иному. Еще бы! Не прошло и недели, а он вернул все деньги и даже завел в кармане лишние!
        - Признайся, Паша, ты, наверное, ограбил банк, - как всегда подтрунивал над ним очкастый, но теперь в его голосе и не сквозило сарказмом.
        - И не один, - поддакивал ему Павел.
        И в карты теперь он был не из последних. Уходил опять навеселе, но уже довольный жизнью. И кто поверит, что еще неделю назад он был чуть ли не на грани самоубийства?
        Возвращался снова под утро. И снова в той же темной глухой подворотне его поджидал человек в черном.
        - Ну как, Павел, такая жизнь тебе нравится?
        Павел был хорошо на бровях. Он посмотрел прищурено на заговорившего с ним и, узнав его, произнес:
        - А, это ты? Что тебе опять надобно?
        - Да все того же, Павел, все того же…
        - Душу, что ли? Да забирай! На кой хрен она мне теперь нужна! Теперь я и без души прожить могу: видал, как мне везет? Видал, какими деньками ворочаю? Хочешь, и тебе отвалю? На - не жалко! - он стал выуживать из карманов банкноты и бросать их человеку в черном. - Бери, Паша щедрый, Паша никого не обидит!
        - Вот и договорились. Через полгода окончательный расчет.
        Сказал и пропал.
        - Что-что через полгода? - не расслышал Павел, но, увидев, что человек исчез, махнул на него рукой и побрел восвояси.
        Уже засыпая, почувствовал, как что-то отделяется от его тела и поднимается вверх. Светлое, будто посеребренное, и какое-то воздушное, эфемерное.

«Неужели душа!»- подумал Павел и встревожился не на шутку. Кто-то хочет увести его душу? Человек в черном?
        Павел встрепенулся, серебристая оболочка быстро вернулась в него, и он проснулся. По крайней мере, открыл глаза, а спал он или не спал, сказать точно не мог, но очнулся весь в поту.
        Выходит, вот плата за то, что ему так легко стали доставаться деньги: его душа! И всякий раз, когда он засыпает, некто уводит её и делает с нею всё, что ему заблагорассудится!
        А через полгода? Через полгода Павел и вовсе её потеряет?
        Павел в ужасе затрепетал. Такого страха он не испытывал, наверное, с самого детства, когда однажды осмелился с другом забрести в полночь на топкие болота. Но как остановить этот процесс? Он же сам согласился отдать свою душу! Значит, договор вступил в силу, значит, он сам подписал себе приговор!
        Павел сник. Ему казалось совсем безвыходным положение.
        Но если он не будет желать этих денег? Быть может, они не будут и появляться? Того, что есть, хватит на первые дни. Можно будет устроиться на работу и зарабатывать деньги честным трудом, а карты навсегда забыть: они же такое зло, как и деньги.
        Эта мысль немного успокоила Павла. И хотя на работу ему так и не удалось устроиться, он твердо решил жить по-другому.

* * *
        За полгода человек в черном ни разу Павлу больше не являлся. Но ровно в назначенный срок он снова встретился ему в темной глухой подворотне. Павел не испугался его. Он был готов к этой встрече.
        Человек в черном улыбнулся, и Павел увидел, как загорелись в темноте его глаза.

«Глаза хищника», - подумалось Павлу.
        - Ну что, мой друг вполне насладился жизнью? Уж чего-чего, а денег у тебя, как я и обещал, было предостаточно.
        - Спасибо, милый друг. Действительно, столько денег, сколько прошло через мою мошну, не имел, наверное, даже сам Крез. Чего же ты хочешь?
        - Я? Скромно: по договору. Ты, помнится, взамен обещал мне свою душу.
        - Ах, душу! Наверное и так, - не стал препираться с ним Павел.
        - Тогда отдай же ее мне, отдай! - протянул свои когтистые руки к Павлу человек в черном, и Павел почувствовал, как нечто начинают вытягивать из него.
        Павел повернул голову и увидел, что внизу, всего в метре от него, лежит, распластавшись, его физическое тело.
        Получается, он теперь совсем не он? А он есть то, чего так жаждет человек в черном?
        Павел испугался, и ему захотелось обратно, в свою земную оболочку. Он увидел, что с нею окончательно еще не разорвана связь, что от него еще тянется вниз, к его плоти, серебряная нить, и что через нее он еще ощущает себя целым и неразделимым. Но кто-то упорно хочет её разорвать, какие-то темные силы тянут его со всех сторон во тьму, в страшную бездонную пропасть без всякого просвета, и нет возможности вернуться, и нить становится все тоньше и тоньше, пока, наконец, совсем не обрывается…

«Ну что ж, - подумал Павел, - это был мой сознательный выбор и раскаиваться я теперь не вправе…»
        А вокруг него уже вихрем кружились какие-то тени. Они торжествовали, Павел чувствовал это по вибрации, странным и необычным звукам, режущим слух. И торжество их было кошмарным.
        Но Павел не зря провел эти полгода. Он подготовил себя и к более ужасному. Он знал, чем он теперь будет жить. Он будет жить тем, что успел сделать за те короткие полгода, прошедшие с того момента, когда он впервые встретил человека в черном.
        А тьма все уплотнялась, и тени все пуще неистовствовали: шипели, жужжали и вскрикивали в восторге, увлекая за собой Павла.
        Но вдруг где-то в вышине над ним заструился яркий голубой свет и прорезал сгустившуюся тьму, осветив Павла.
        Тени шарахнулись в стороны, заметались в страхе, не смея вторгнуться в зону света и будто о преграду разбиваясь об нее.
        Враз перед мысленным взором Павла стали проноситься образы его прошлого, отчетливо и ясно представляясь, и Павел обрадовано понял, что поступил правильно в эти последние полгода.
        Да, он продолжал извлекать из кармана те злополучные купюры, однако ни разу ими не воспользовался. Он запретил жене покупать ему обновку, он ограничил себя в еде и довольствовался малым. Он всё отдавал жене, дочери, родственникам и знакомым, и даже нищим на тротуаре. Он не оставил себе ни гроша, значит, его выбор оказался верным, и Павел безбоязненно поднял глаза навстречу льющемуся сверху свету и увидел прекрасный голубой небосвод с маленькими лиловыми и розово-красными облачками. Он поднимался туда, он чувствовал, что другие силы уже не разрываю его на части, всё вдруг наполнилось неведомым доселе ощущением легкости и неописуемого счастья. Павел оставил все свои сожаления и полностью подчинился увлекающему его потоку…
        СЛУЧАЙНАЯ ПАССАЖИРКА
        Когда Николай вошел в полосу леса, на горизонте уже поднималась заря, но небо еще только светлело кое-где на востоке. Подступающие прямо к шоссе разлапистые ели и седые клены будто поглощали зарождающийся на их верхушках свет и не давали дороге открыться во всей своей перспективе. Один за другим в отсвете фар его машины то слева, то справа мелькали вспыхивающие и тут же гаснущие стволы деревьев, какие-то указатели или столбы линии электропередач, тянущейся вдоль трассы.
        Это частое мельтешение действовало на Николая усыпляющее, и даже неразборчивая музыка, потрескивающая в динамиках, из-за слабого приема не могла отогнать дрему.
        Он думал о чем-то и одновременно ни о чем, но чувствовал, что сильно измотался и наверняка, приехав домой и приняв душ, завалится спать без задних ног. Ехать оставалось недолго, часа два, поэтому не было смысла останавливаться в пути и отсыпаться. Он был уверен, что выдержит и не отключится раньше времени.
        Он ехал по лесу уже более пятнадцати минут. Сплошная стена хвои несколько раз менялась то редколесьем, то болотом, густо заросшем камышом и аиром, но потом деревья снова смыкались в беспросветные ряды и снова начиналось мельтешение.
        Когда лес стал редеть и сквозь стволы кленов и осин начал неторопливо продираться рассвет, поднимая с земли серую дымку тумана, на Николая сразу повеяло холодом, и он побольше приоткрыл печную заслонку, чтобы согреться.
        За железнодорожным переездом в свет его фар попала хрупкая фигурка девушки, охватившей себя за плечи руками. Вероятно, она сошла где-то неподалеку с электрички и, не дожидаясь утра, брела теперь неторопливо по трассе домой. Короткое платьице, худенькие ноги, съежившееся от холода крохотное тельце девушки, - всё вызвало у Николая сочувствие. Когда-то и он вот так несколько раз еще студентом добирался домой из соседнего городка пешком, так как его поезд приходил туда очень поздно, и никакого транспорта поймать не удавалось.
        Николай притормозил у обернувшейся на свет девушки, и спросил, далеко ли ей идти. Оказалось, совсем рядом: ее дом находился в районе бывшего кирпичного завода. Николай знал это место. Оно было по пути. Некогда действующий завод построил на пустыре за своей территорией два двухэтажных барака на тридцать две квартиры. Теперь только косые руины и редкие огрызки арматуры, торчащие из-под земли, напоминали о прежнем заводе. А в домах до сих пор так и ютятся люди, потому что жить им больше негде, а здесь все-таки какая-никакая крыша.
        - Ну, садись уже, что ли, подвезу, - сказал Николай и открыл девушке заднюю дверцу машины.
        Девушка поблагодарила его, забралась на сиденье и тут же свернулась калачиком, поджав к груди худые озябшие коленки. Николай снисходительно улыбнулся, взял с переднего сидения свой теплый пиджак и передал ей назад: «Укройся, быстрее согреешься». Она снова поблагодарила его, укрылась пиджаком и вскоре уснула. Николаю стало веселее, бескорыстие будто окрылило его. Он даже негромко завторил знакомой песне, радуясь, что хоть чем-то может помочь незнакомому человеку.
        До бывшего кирпичного ехали с полчаса. Первая двухэтажная коробка показалась только, когда поднялись на пригорок. Лес и не думал отступать, он жался к баракам вплотную.
        - Вот и твой дом, - произнес Николай, заметив постройки. - Поднимайся, подъезжаем.
        Но девушка ничего не ответила. Николай приглушил радио и повернул голову, так как в зеркало заднего вида ему был виден лишь один пиджак.
        - Девочка, приехали! - повторил он еще раз чуть громче, но ему снова ответила тишина.
        Он притормозил напротив дома и обернулся, чтобы растолкать уснувшую. Тронул пиджак, но под ним никого не оказалось. Его с головы до пят продрал озноб.
        - Эй, эй, - произнес он как-то машинально в нелепой надежде, что, может быть, это ему мерещится, но все происходило реально: на заднем сидении на самом деле никого не было. В растерянности Николай посмотрел вокруг, как будто, если бы она выпрыгнула раньше, он бы не услышал хлопнувшей дверцы Но ведь он ничего не слышал. Значит, она оставалась в салоне, значит… Чертовщина какая-то!
        Николай выбрался из машины. Предполагая самое невероятное, он пошел к дому, заметив у одного из подъездов какую-то женщину. Она остановилась, увидев его, взъерошенного, расхристанного, захлебывающегося собственными словами
        - Простите, простите, я это… тут… девушку подвозил. Она мне сказала, что живет здесь… Молоденькая такая, хрупкая.
        Услыхав про девушку, женщина неожиданно побледнела и закрестилась истошно:
        - Господи Боже, Господи Боже, неуж опять Люська? Вот ведьма!
        - Вы ее знаете, видели?
        Николай не мог успокоиться, душа его была в разладе. Он должен был знать наверняка, что девушка была.
        - Знаете ее?
        - Да кто ж ее, ведьму, не знает? Ее тут все знают. Она никому из нас, окаянная, покоя не дает. Почти каждый месяц кого-нибудь присылает о себе напомнить.
        - Что значит «присылает»? - недоумевал Николай.
        - Да умерла она еще два года назад, а все нам мстит, стерва. Не ее вы видели, призрак, только, призрак.
        - Как призрак? - не верил Николай, все же реально было. Села в машину, укрылась пиджаком, рассказала, как к дому добраться. Он что, с призраком разговаривал?

«Вот бес попутал», - думал Николай, катя дальше по трассе. Он мог бы всё списать на усталость: отключился на пару минут в дороге, вот и привиделось. Но ведь женщина возле дома не вымысел! И потом, он, в конце концов, не дурак, чтобы поверить сну и специально останавливаться у случайного дома. Та девушка была такая же реальная, как этот автомобиль, эта дорога, как эти мелькающие за окном березы. Как же соединить всё вместе? Расскажи кому - не поверят!
        Николаю захотелось побыстрее оказаться дома, принять ванну, выпить кофе, успокоиться. Он резко стал набирать скорость, переключил одну передачу, другую, и взгляд его невольно скользнул по зеркалу заднего вида. К его ужасу, в нем отразилась та самая утренняя пассажирка. Она сидела на прежнем месте, подогнув под себя колени и сбросив на бедра пиджак. Миловидное лицо ее, смотревшее на проносящийся за окном пейзаж, было страдальчески искривлено.
        - Мы ж проехали завод, проехали! Почему вы меня не разбудили? - отчетливо произнесла она с досадой.
        Николая ее вид и ее голос парализовал в буквальном смысле слова. На повороте машина не свернула, как положено, а пошла прямо, срубая молодые осинки и хрупкие маленькие елочки, пока на всей скорости не врезалась в высокую крепкую сосну. Всполошенная стая черных ворон тут же поднялась в воздух и с диким клекотом закружила над ним.
        Николая толкнуло резко вперед, потом отбросило назад, так и оставив с выражением ужаса на лице.
        А девушка как ни в чем не бывало выбралась из разбитой машины и пошла обратно на трассу, бубня под нос недовольно:
        - Вот так всегда: теперь опять добирайся домой на чем придется!
        ПРЕЗИДЕНТСКИЕ ВЫБОРЫ 2052 ГОДА
        Если бы кто сказал мне еще пару месяцев назад, что в одночасье можно в корне изменить привычную жизнь, я бы ему не поверил. Сложившаяся в стране политическая система, умелые рычаги администрирования, заинтересованные в развитии экономики профессионалы, на глазах выросшие доходы населения, - все указывало на то, что обстановка стабилизировалась и мы двигаемся в правильном направлении.
        Это стало возможным благодаря кардинальному курсу нынешнего премьер-министра Альберта Неймана, баллотирующегося в этом году в президенты. Но, как говорили древние: «Не верь ни летнему дождю, ни зимнему солнцу». Я теперь натуральный изгой, и будущее не только моей страны, но и всего человечества поставлено под угрозу. А началось все не далее как вчера. Вернее, сегодня утром. Ранним-ранним утром.
        Еще не взошло солнце, как сигнализатор на компьютере разбудил меня прерывистым гудком, извещающим, что пришло важное сообщение, которое я должен немедленно прочесть. И хотя вставать в два часа ночи не больно-то хотелось, я вынужден был успокоить проснувшуюся жену и все-таки подняться - такой звонок был установлен мной только для поступающих документов и писем особой важности.
        Письмо было от Глеба Лебовски, моего близкого друга и в прошлом коллеги по работе над андроидными системами.
        Глеб был гениальным ученым, получившим в прошлом году Нобелевскую премию по биологии за разработку ингредиентов для окраски кожи андроидов.
        Мы познакомились с ним еще в студенческие времена, подружились, заинтересовались созданием искусственной эпидермы для пересадки человеческой кожи. Проект вскоре перерос в огромную программу по разработке кожи для андроидов, и теперь все кибернетические организмы современности, благодаря нам, щеголяют в коже, совершенно не отличимой от человеческой. После этого мы с Глебом занялись собственными проектами. Я - разработкой кожных покровов для работы человека в инородной среде (космосе, под высоким давлением в глубинах океана и т. пр.), Глеб - дальнейшим усовершенствованием кожи андроидов.
        Впрочем, контактов с ним мы не теряли, по-дружески общаясь в неделовой обстановке. Что говорить - в нас было много общего, мы видели мир одинаково.
        Но, повторюсь, Глеб Лебовски был гением, и он первым, как Иерихонова труба, взревел на весь мир, что, очеловечивая киборгов, мы рискуем уничтожить человечество!
        Это было ужасное предчувствие, сродни тому, что почувствовал Эйнштейн, создавая атомную бомбу. И у Глеба хватило мужества, как Сахарову, сказать об этом всенародно. По сути, мы сами роняли себе на ногу камень. Переступая с одной ступеньки уровня цивилизации на другую, спотыкаясь и хромая, двигаясь от одной промышленной революции к другой, мы создавали вокруг себя системы и приспособления, которые могли бы облегчить наш труд, вычленить хоть немного времени для досуга, освободить от тяжелого физического труда, приравнивающего нас к животным. Мы окружили себя всевозможными машинами и роботами, которые стали всю физическую нагрузку выполнять за нас, но нам было мало того, что сделано. Мы захотели, чтобы окружающие нас роботы стали похожими на нас, людей. Машины стали нам ближе, родней.
        Так в прошлом человечество с той же целью очеловечило богов и все природные явления, что позволяло ему жить в окружающем мире в ладу с собой. Затем появились киборги, которые мало чем отличались от человека, и мы с Лебовски создали для них синтетическую кожу, как две капли воды похожую на нашу… И вот Лебовски закричал, когда благодаря высокоразвитым технологиям, у киборгов появились эмоции, пусть еще и на примитивном уровне.

«Вы не понимаете, к чему ваши заигрывания с машинами могут привести!», - горячо отстаивал он свою мысль в прениях с нейрофизиологами, которые вживили киборгам нервную систему. И он добился того, чтобы повсеместно киборгов стали одевать в новую кожу, разработанную Исследовательским институтом Лебовски - кожу, которая меняет цвет в зависимости от проявляющихся у них эмоций. Теперь любой человек мог без всяких приборов видеть, киборг сидит возле него в театре или человек.
        Это было гениальное открытие! За него Лебовски и получил Нобелевку. Человечество должно сохраниться как вид. Еще никогда так остро не стоял вопрос существования человеческой расы. Ведь до изобретения самопроизвольно окрашивающейся кожи, были случаи, когда киборги пытались прорываться даже в политику. Мало того, киборгов на земле появилось такое огромное количество, что они стали создавать собственные общества, профессиональные союзы, партии. И некоторые люди стали активно помогать им в этом, нисколько не задумываясь о последствиях своего безрассудства.
        Тот же премьер-министр Нейман, подобно Лицинию и Секстию, своим законом сравнявшие в правах плебеев и патрициев в Древнем Риме, начал добиваться равноправия киборгов и людей, под тем предлогом, что с каждым годом число андроидов увеличивается и они практически заменили человека во всех отраслях промышленности, торговли и сферы обслуживания.
        Человечество добилось свободы от физического труда благодаря киборгам, пусть же оно будет к ним снисходительно.
        К тому же все больше и больше возникало случаев совместной жизни людей и киборгов. Это ли не явный пример ассимиляции андроидов!
        К счастью, мировое сообщество прислушалось к голосу Разума - голосу Лебовски. Проект закона Неймана был отклонен, люди остались людьми, андроиды - машинами. И правительством страны (а вслед за ним и правительствами других стран), с подачи того же Лебовски, незамедлительно был принят закон, обязывающий всех производителей киборгов использовать «эмоциональную» эпидерму Лебовски для производства кожи андроидов.
        Причем, Лебовски, помня о глобальных последствиях непринятия подобного закона, не выдвигал со своей стороны никаких коммерческих претензий. Это нужно было человечеству. Это было сделано для человечества. Лебовски можно было только восхищаться!
        И вот его странное письмо среди ночи. Что еще мешало ему спокойно спать?
        Я успокоил проснувшуюся на миг Анну и прошел в кабинет, где неистово голосила звуковая почта.
        Стоило войти в комнату, как моя электронная секретарша Лиза негромко поприветствовала меня и сразу же сообщила, что пришло закодированное послание от доктора Лебовски.
        - Выведи на экран, - сказал я, все еще продирая глаза.
        Лебовски, казалось, места себе не находил. Лицо его осунулось, под глазами набрякли мешки, волосы были всклокочены. А ведь мы не виделись всего пару месяцев.
        - Андрей, ты еще не забыл, что через полгода президентские выборы?
        - Об этом трубят на каждом углу. Ты ничего не хотел поведать мне более значимого в два часа ночи?
        Я утопился в своем любимом глубоком кожаном кресле и с удовольствием закинул ноги на рабочий стол.
        - Не ерничай, Андрюша, все не так просто, как тебе видится. Я понял, как мы вляпались, доверив пост премьер-министра Нейману.
        - Ты снова за свое. Что опять? Год назад приняли твой закон, теперь мы точно знаем, кто киборг, а кто нет. В процессе эволюции на Земле самовыживание у человека всегда было на высоте.
        - Теперь стоит вопрос о самовыживании киборгов.
        - Тут нет проблемы. Мы создали их не для того, чтобы уничтожать.
        - Да, но они теперь понимают, что существуют на вторых ролях. И я не уверен, что им не захочется стать первыми и единственными обитателями нашей планеты.
        - Глеб, тебе не кажется, что твои слова отдают паранойей?
        Глебовски снисходительно улыбнулся.
        - Согласен с тобой - во мне достаточно безумия и эксцентрики, но я не параноик, тебе это прекрасно известно. Однако разговор не об этом. Когда два дня назад из своего женского клуба вернулась моя жена и сказала, что к ним приезжал Нейман, я задумался. Она сказала это вскользь, как бы между прочим, но ты же меня знаешь, я не успокоюсь, пока не смотаю все факты в один клубок. Начну с того, что с неделю назад я не узнал Викторию. После очередного посещения клуба она словно изменилась, держалась сдержанно, не раздражалась, как раньше по мелочам, не обратила внимания даже на оставленные мной в спальне носки.
        Я усмехнулся. Встал, достал из бара початую бутылку коньяка и плеснул себе немного в бокал.
        - Продолжай, - удобно уселся я обратно в кресло.
        - Я попытался выяснить причину такого странного поведения Виктории, ее внезапного охлаждения ко мне. Хотя ты помнишь, что до замужества она чуть ли не боготворила меня.
        - Ну, молоденькие ассистентки всегда на тебя вешались, - подначил своего друга я.
        - Но тут не было и намека на эмоции! Даже в постели!
        - И ты сразу запаниковал? - улыбнулся я. - Не подумал, может, она заболела или чем-то расстроена? Почему не спросил?
        - Не знаю. Наверное, остановила интуиция. Я взял у нее соскоб кожи на исследование. И знаешь, что обнаружил? Поверить не мог. Виктория, оказывается, андроид!
        Я чуть не поперхнулся коньяком, услышав такое от друга.
        - Да, да, Андрюша, самый настоящий андроид, только умело скрывающий свои эмоции.
        - Не может быть, - я поднялся в растерянности. Глеб не мог ошибиться. В исследованиях кожных покровов всех видов и существ ему не было равных.
        - А как же эмоциональный окрас? Нигде не проявился? Или она была изготовлена подпольно?
        - Ты совсем не слушаешь меня. Я же тебе простым языком говорю: они научились скрывать свои эмоции.
        - Значит, весь твой проект насмарку?
        - Человечеству будет конец, если президентом изберут Неймана. Потому что Нейман тоже андроид! Я поднял все архивные материалы по наращиванию кожи андроидам за последние пять лет. Нейман, оказывается, был в числе первых.
        - А как он избежал внедрения окраса?
        - Этого я не знаю, как не знаю и того, каким образом ему удалось пролезть в политику и стать премьером.
        - Но Виктория?
        - Думаю, ее мне подменили на киборга, чтобы всегда держать на виду. Причем подменили, как мне кажется, именно в том клубе, куда накануне приезжал Нейман. Тебе это ничего не говорит?
        - Я не понял.
        - Твоя жена, Анна. Разве она не член того же клуба?
        Я похолодел, поднялся.
        - Глеб, ну, у тебя и шуточки.
        - Я не шучу. Приглядись-ка к ней повнимательнее. И…
        Внезапно голограммное изображение Глеба и звук исчезли.
        - Лиза, - стал вызывать я электронную секретаршу. - Что произошло?
        - Сообщение закончено. Связь с доктором Лебовски прервана.
        - Почему? Немедленно свяжись с ним.
        - Уже пыталась. Абонент недоступен.
        - Что такое, дорогой? - вошла в кабинет Анна. - Почему не ложишься? Кто с тобой связывался?
        - Глеб, - сказал я. - Ты же его знаешь, вечно у него что-нибудь неординарное на уме.
        Я попытался говорить как можно спокойнее. То, о чем сообщил мне Лебовски, заставляло задуматься. Связать Неймана с Викторией, Анной и массой андроидов я мог с трудом. И уж с огромной натяжкой представить их киборгами. Может, Глеб ошибся и все его версии - чистой воды домыслы?
        Я не знал, что делать. Анна сладко зевнула, вытянувшись в струнку. Ее красивое ухоженное тело восхищало меня, как и прежде. Нет, Глеб явно был не в себе. Надо посоветовать ему отдохнуть где-нибудь в Крыму или на Средиземноморье, а то совсем сойдет с ума.
        - Пойдем спать, дорогая, - обнял я жену за хрупкие плечи и повел обратно в спальню.
        - До утра меня, пожалуйста, Лиза, не беспокой. Отключи сигналы входящих звонков, а сообщения откладывай в архив. Завтра с ними ознакомлюсь, - сказал я напоследок электронной секретарше и вышел с Анной из кабинета.
        Нет, точно Глеб сошел с ума - разбудить в два часа ночи из-за каких-то навязчивых страхов. Свяжусь с ним позже, а может, даже доеду к нему. Что-то не нравится он мне в последнее время. Стареет, что ли?
        - Спокойной ночи, дорогая, - сказал я, поцеловав Анну в теплые губы.
        - Спокойной ночи, любимый, - ответила она жарким поцелуем, после чего я плавно погрузился в сон.
        Утром Лиза прокрутила мне утренние новости. На всех каналах только и говорили о самоубийстве прошлогоднего лауреата Нобелевской премии по биологии доктора Глеба Либовски, который выбросился из своего офиса на восьмом этаже, когда народ еще смотрел третьи сны.
        Я был потрясен. Рта не мог раскрыть, когда Анна спросила меня, что случилось.
        - Глеб погиб, - кое-как выдавил я из себя.
        - Сочувствую, - сказала Анна с таким нескрываемым равнодушием, что мне стало не по себе. Он же был моим лучшим другом!
        - Ты всегда недолюбливала его. Почему? - я посмотрел на жену в упор. Она смотрела мне прямо в глаза, но словно не видела.
        - Я должна была его любить?
        Холодней голоса я, наверное, никогда не слышал. Меня это взбесило.
        - Расскажи мне про клуб, в который вы ходите вместе с Викторией. Там же был не так давно Нейман? Зачем он к вам приезжал? Отвечай!
        Я готов был разнести всю мебель вокруг.
        Анна смешалась. Имя Неймана подействовало на нее, как ожог. Участки ее шеи сразу же порозовели. Неужели Глеб был прав?
        - Ну-ка, иди сюда, на свет, - потянул я ее к окну. - Раздевайся!
        Анна посмотрела на меня с вызовом.
        - Живо раздевайся! - рванул я что есть силы с нее блузку. Мелкие пуговицы звучно посыпались на ламинированный паркет.
        Плечи и живот Анны оказались покрыты темными багровыми пятнами.
        - Ты - киборг? Лебовски был прав! Но где Анна?
        Я не знал, что делать. Но и думать было некогда. Анна, вернее андроид с лицом и телом Анны, неожиданно резко ударил меня в грудь, и я как бестелесный отлетел к стене и рухнул на пол.
        Андроид быстро приблизился ко мне, схватил за шею и высоко поднял вверх. Только меткий выстрел, разнесший голову в клочья, смог его остановить. Андроид отпустил меня и рухнул как подкошенный.
        Я посмотрел в сторону двери и в который раз за сегодняшний день удивился. В дверях с пистолетом наголо стоял Глеб Лебовски.
        - Андрей, прости меня, что я подверг тебя опасности, беспечно послав сообщение. Я не мог предположить, что они настолько агрессивны, - сказал Глеб, помогая мне подняться с пола. - Я еле избавился от Виктории, которая тоже чуть меня не убила.
        - Но во всех новостях… По всем каналам… Ты ведь выбросился из окна!
        - Надо быть полным кретином, чтобы не предвидеть последствий происходящего. Из окна выпал заранее заготовленный мой клон. Я над ним собственноручно поработал, и теперь даже никакая экспертиза не установит, что это не я.
        - А Нейман?
        - С ним уж нам придется повозиться, чтобы доказать всему сообществу, что он на самом деле киборг. Пока не состоялись выборы президента. Не хотелось бы новой войны. Земляне давно забыли, что такое война.
        Я был согласен с Глебом. Человечеству война ни к чему. И еще вопрос, кто выйдет из такой войны победителем - люди или машины.
        Мы тайком покинули мое жилище, становясь изгоями. Но ради спасения человека и человечества я был готов теперь на все. Тем более, рядом со мной такой гениальный представитель рода людского, как мой друг Глеб Лебовски. Наверняка он что-нибудь придумает.
        САМСЕБЯИЗНУТРИПОЖИРАЮЩИЙ
        Конечно же, это был протест. Бунт против всех, потому что все - суть людоеды, поедающие друг друга поедом.
        Я не хотел быть, как все, не хотел есть себе подобных, поэтому стал есть себя и дал себе имя «Самсебяизнутрипожирающий».
        Первым делом я съел собственную печень и нашел, что она ничуть не хуже свиной печени. Даже слаще. Съев собственную печень, я перестал ощущать депрессию, мир показался мне намного прекрасней и возвышенней, а все людоеды умилительными. Я вдруг увидел в них только хорошее, и это хорошее мне также приглянулось.
        Моя соседка, Клара Петровна, женщина одинокая и верящая в переселение душ, постанывая тихо под моим грузным телом, сказала, что мой взгляд как-то мистически просветлел, а увесистые мешки под глазами рассосались сами собой.
        Я-то знал причину подобной изменчивости, но не стал пока о ней никому говорить, чтобы не навредить всему человечеству непроверенными и недоказанными пока еще фактами.
        Я, как настоящий исследователь, всё новое испытывал прежде всего на самом себе.
        Следующим заходом я искромсал и переварил свои почки. Их вид, конечно, желал оставлять лучшего, но, как говорится, если взялся за гуж…
        Боже, как мне сразу полегчало: перестала ломить спина и прельщать карьера. Я уже не стремился в завидное кресло начальника отдела и недвусмысленно сказал об этом своему старому сопернику Глухову, попросив его принять мою жертву как знак великой дружбы, возникшей на почве совместного труда. Теперь его отдел по наружной рекламе мог надеяться, что в скором будущем их премия увеличится вдвое.
        Потом я съел селезенку, правое и левое легкое и прямо просторнее стал внутри. Какие-то новые миры закружили вокруг меня, иные пространства пронизали насквозь. Я почувствовал их холодную безразличную неземную пустоту. И это первым заметил наш дворник Яков.
        - Ты, - говорит, - Евгений, теперь какой-то не от мира сего человек. Я, поди, шестой десяток на свете живу, а вот и не припомню, чтобы кто-либо шествовал в нашем дворе, задрав эдак маковку. Так токмо в армии нас муштровали: глазки кверху драть, на уровень третьего этажа, почти как у тебя сейчас. Так то армия!
        На что я ему в ответ только тихо улыбался и дефилировал дальше на остановку третьего трамвая, где давно ждала меня Нюра, кроткая и крохотная девчушка с ангельским лицом, фиалковыми глазами и толстыми икрами.
        Сердце я почему-то есть не спешил. То ли мне еще раз хотелось увидеть те фиалковые глаза, то ли по какой иной причине, которая отчего-то всё время ускользала от меня.
        Но если я вознамерился стать идеальным существом, то просто обязан был его съесть. Ведь сами знаете, где прежде всего поселяется зло. Не догадываетесь? Значит, ничего вам мудрость народная и не говорит, невежда вы эдакий.
        Сердце я съел, не доходя шагов двадцати до остановки.
        Когда подошел к милой Нюре, тихо переминающейся от озноба под серым фонарным столбом, то вдруг ощутил, что мне абсолютно безразлично и это кроткое озябшее существо, и её фиалковые глаза (а ведь я когда-то умилялся ими!). Оставили меня равнодушными и её хрупкие плечи, и мягкие полные губы. Больше не хотелось ни целовать их, ни мять, ни нежно покусывать.
        Но как истинный джентльмен, я всё-таки сводил Нюру на фильм с её обожаемым Ван Даммом и на прощание, купив ей сливочного мороженого с орехами, сделал ручкой - «бай-бай» - трамваю, который покатил её в Хавронино. В этом глухом районе больше не раздастся моя легкая поступь.
        Что вам говорить, что самым трудным оказалось употребить собственные кишки.
        Сколько же дерьма накопилось в них за тридцать семь лет моего земного существования! Я давился им через силу - я упорный, - и с каждой новой порцией в моем мозгу всплывали воспоминания одни хуже других…
        Вот на крыльце школы я разбил фонарик Ирки Селюниной. Спихнул её туго набитый книжками портфель с высокого бетонного парапета. Он бухнулся, как авиационная бомба. Фонарик был внутри. Это второй класс. Мне тогда впервые в жизни в дневник поставили «неуд» по поведению. Красная размашистая запись курсивом, старательно выполненная нашей первой молоденькой учительницей. (Самое обидное, что я теперь не помню даже причины того скверного поступка.)
        А вот я в седьмом классе. С соседкой по парте мы дежурные. После уроков обязаны убрать наш маленький уютный кабинет английского языка. Но мы оставили на пороге деревянную швабру и ведро, полное воды, и взгромоздились на учительский стол. Я неотрывно гляжу в её томные глаза и без стыда тискаю не по годам налитую девичью грудь. Соседка не противится. Ей это нравится. Через полгода она родит от старшеклассника, а я потом всю жизнь буду неотрывно похотливо глядеть в глаза каждой изнывающей от страсти в моих объятиях девы.
        Каждый кусок моей утробы - дерьмо моей собственной жизни. Как много в ней дерьма! И всё это я теперь поглощаю и перевариваю.
        Но если бы так! Зачастую для нас собственная жизнь - невнимательно прочитанная и так до конца и не понятая книга. А почему, я вас спрашиваю, мы так невнимательно читаем книгу собственной жизни? Да потому что боимся есть собственное дерьмо. Мы допускаем наличие его у других, с превеликим удовольствием смакуем дерьмо великих и знаменитых, но собственного дерьма не замечаем или не хотим замечать. А если заметили, если унюхали, тут же приперчим, добавим приправочки, соуса какого-нибудь, название коему - оправдание. Вот это-то нас - человечество - и сгубило: мы всякому собственному дерьму всегда находим оправдание.
        Убил, потому что ненавидел сильно. Да и убиенный был говно, нечисть.
        Растоптал, потому что сам растоптанный этого хотел. Он просто прирожденный стелиться под всех и каждого.
        Украл, потому что жизнь дерьмовая такая. Потому что зарплата маленькая. А платили бы больше!..
        Да, горько собственное дерьмо.
        И опять же, возвращаясь к оправданию. Ждем, когда представимся на суд Божий. Уж там всё наше дерьмо, как нам кажется, добрый ангел бросит на одну чашу весов, а добро на другую. Опять же: добрый дядя! А сами ух как не хотим копаться в собственном дерьме, а тем более съесть его.
        Но я давлюсь принципиально, потому что имя мне: Самсебяизнутрипожирающий. И сожру, раз взялся жрать. Почему бы не сожрать? Быть может, Всевышний меня одного из тысячи выбрал для того, чтобы я созрел, слопал собственное дерьмо и не подавился им. Думаете, это так легко сделать? Попробуйте сами. Слабо? Я съел и, не поверите, очистился. Нет, не по методу Бутейко, не следуя «деткам» Иванова и даже не по скрижалям Моисея. Я очистился потому, что решился съесть собственное дерьмо, и сразу пронизывающие меня пространства расширились. Расширились и просветлели.
        Я поглощал остатки самого себя, когда неожиданно меня поразил свет этих новых, открывшихся мне пространств. Я вдруг ощутил счастье. И вдруг захотел, чтобы это счастье длилось вечно. И я знаю, как этого достичь, понял в конце концов: я съем собственные мозги и сольюсь с этим светом, потому что свет этот - это и есть я, есть моё истинное «Я», неземное, настоящее, которое в нас пытаются найти те, кто любит нас или кто в нас влюблен. Этот свет. Поэтому я ни на минуту не хочу задерживаться в этом мире и начинаю с жаром поглощать свои мозги, ведь я - Самсебяизнутрипожирающий. Я просветленный. Я сам Свет. Вечный и неповторимый!
        ЭВРИКА!
        - Ты мне надоел, Архимед. Твои обещания и уговоры давно приелись и только раздражают. В твои-то годы можно было написать трактат по философии или открыть очередной закон, который бы прославил твое имя. В конце концов, ты не царь Соломон, чтобы я тебя согревала своим молодым телом. Я устала, устала от твоего безделья и равнодушия к жизни. Ты только и делаешь, что забавляешься со мной да копаешься на своей грядке…
        - Но, Амелия, это дает мне величайшее освобождение от повседневных забот, свободу для души, размышления о высоких материях…
        - А на мою душу тебе наплевать! - вспылила девушка. - Конечно, очередная наложница великого мудреца, услада его бренного тела. А я, может, в историю хочу войти, как твоя жена.
        Амелия прищурила глаза и спросила:
        - Ты бы сделал меня своей женой, Архимед? Молчишь? Я так и знала. Все вы, мужчины, одинаковы. И ты ничем не лучше.
        Амелия, сбросив тунику из тонкого шелка и слегка покачивая бедрами, неторопливо спустилась по ступеням в сверкающий, словно снег, коринфским белым мрамором бассейн.
        Архимед только вышел из парной, где горячий пар, обжигая тело, казалось, просочился в жилы и совсем вытеснил кровь. Воистину, как говорили древние, бытие жизни определяется его усладой. Услада для души, услада для тела… Душа, сказали бы вы, но ничего особого в ней нет, ведь все находится в теле…
        Архимед посмотрел на стройное тело Амелии, и по его телу разлилась волна желания.
        Амелия все еще злилась, что было видно по ее бурно вздымавшейся высокой груди.
        - Ты идиот, слепец. Не видишь, как я хочу, чтобы ты прославился, дарю тебе сладкие ночи, ублажаю. Чего тебе еще надо? Твори, выдумывай, изобретай. Ты ничем не обременен, ничем. И где же твоя молодая мысль, где твоя мудрая мысль? Мне надоело, Архимед. Ты просто стар. Да, ты стал слишком стар.
        Амелия повернула голову, и Архимед увидел в ее глазах искру, которую он часто наблюдал у своих учеников, открывавших для себя новую истину.
        - Ты - старик! Старик! - почти выкрикнула Амелия и громко рассмеялась.
        Это разозлило Архимеда.
        - Я еще молод и полон сил, слышишь, ты, несчастная! Молод и душой и телом!
        Он резко поднялся с ложа и, чтобы доказать глупышке свою состоятельность, с ловкостью атлета прыгнул в бассейн.
        Вода стремительно выплеснулась наружу. Архимед оторопел. В голове мгновенно вспыхнула мысль. Он быстро выбрался из бассейна, затем снова спустился в него. Но уже не так споро. Вода неторопливо поднялась до краев.
        - Да ты просто сошел с ума, - не унималась Амелия.
        Но Архимед совсем не обращал на нее внимания, в который раз выбираясь из бассейна и снова спускаясь в него. Голова его слегка закружилась, как было всегда, когда он предчувствовал открытие чего-то нового, доселе незнакомого.
        Амелия удивленно уставилась на старика и, надув алые губки, воскликнула:
        - Ну все, с меня хватит. Я ухожу. Больше моя нога никогда не ступит в этот дом. Прощай!
        Амелия решительно поднялась и недовольно посмотрела на Архимеда. Но тот не отрывал взгляда от воды.
        - Сядь еще, пожалуйста, - попросил он так, словно только что ничего между ними не произошло.
        - Ты раскаиваешься, Архимед? - Амелия расплылась в улыбке и опустилась по грудь в воду. Ей было чем гордиться. Но Архимед даже не взглянул на нее, а быстро схватил со столика чашу и черкнул ее краем по мрамору.
        - А теперь встань.
        - О, ты еще не налюбовался моим телом? Оно ведь прекрасно, правда? - Амелия поднялась и выгнулась, как стройная лань.
        Архимед снова черкнул.
        - Нет, ты на самом деле сошел с ума, - вспыхнула девушка. - Забудь меня и не ищи больше!
        Амелия, посылая всяческие проклятия на голову бездушного мудреца, поспешно выбралась из воды, схватила свою тунику и, как ужаленная, вылетела из комнаты.
        Архимед ее даже взглядом не проводил. Он неторопливо сошел по ступеням в бассейн, ни на секунду не спуская глаз с нацарапанных рисок.
        Вода поднялась.
        Архимед вышел из бассейна.
        Вода опустилась.

«Объем вытесненной жидкости равен весу тела, погруженного в нее», - мелькнуло как озарение.
        Чтобы удостовериться в догадке, Архимед снова и снова садился и вставал, каждый раз отмечая уровень воды на мраморе. И лишь устав, опустился в бассейн умиротворенный.
        Приятное тепло заструилось по жилам, смешалось с кровью, подступило к горлу и выплеснулось наружу неистово диким криком:
        - ЭВРИКА!
        ИСТОРИЯ С МОГИЛЬЩИКОМ
        - В общем, давай: сделай разметку, сними дерн. Короче, начинай, а я заберу Степаныча с Гавриловым и обратно. Лопата у тебя есть, лом захватили, - действуй. Я быстро.
        Заказчик повернул ключ зажигания, машина завелась, тронулась и вскоре скрылась из виду. Плотников остался один. Спешить было некуда, а к рьяным работникам он себя не относил, надрываться не собирался. Рытье могил - работа, не требующая суеты и спешки. Приедут подручные, свежими силами налягут на грунт, глядишь, к вечеру и закончат. В первый раз, что ли? Уж сколько их, таковских, Плотников перекопал. И в суглинке копал, и в глине ковырялся; даже лед зимой ломом долбил. А то как же! Человек ведь не выбирает, когда умирать. Что зима, что лето - без разбору, умер - и все тут. «И нам за ними: умер летом - копай летом, умер зимой - колупайся в стужу. Ветер, снег, дождь, град - хошь не хошь, а долбить надо», - подумал Плотников. Подумал и осмотрелся.
        Городское кладбище. Сто на сто. Почти у дороги. С холма к самой трассе сползло. Подступило, так сказать, впритык. Последние могилы уже у самого тротуара роют, кучно друг к дружке. Места совсем не осталось. Да и хоронить здесь давно запретили, так как некуда кладбищу дальше расползаться. Ладно с одной стороны пустошь, но с другой - шоссе, тротуар, по которому все шныряют взад-вперед бесшабашные девицы из торгового техникума и сомнамбулически движутся в сторону Центральной горбольницы скособоченные старики.
        Вот и сейчас, на перекрестье двух дорог прямо возле кладбища застыли две подруги неопределенного возраста и точат себе лясы. Надо ж было именно здесь, у погоста им встретиться. Но бабы есть бабы: они и посреди улицы столкнуться лбами - водой не разольешь. Хоть проезжая часть, хоть пешеходная дорожка - все едино: они сто лет не виделись, не всем косточки успели перемыть. А выговориться охота, хоть и говорят об этом с кем-нибудь ежечасно.
        Одна перекинула сумку через заголившийся локоть и что-то горячо рассказывает другой. Вона как свободной рукой машет да по сторонам глазками стреляет: влево - вправо, влево - вправо. Голова не сидит на месте. И другая все поддакивает: ага, верно, я и сама слыхала…

«Эх, жизнь, - подумал Плотников. - В ней не выбирать, кому лясы точить, а кому могилы копать».
        Подумал и побрел к заранее выбранному месту. Поволок за собой штыковые лопаты, лом. Вернулся потом за бечевкой и металлическими штырями: привык все серьезно делать, «чтоб обиды не было», да и красиво чтоб, ровно, «по геометрии».
        Мог бы, конечно, и как Афонин копать: лопатой разметку сделал, черканул по земле, чуть углубился в грунт, подровнял, если скособочил, - и дальше погнал. Но то Афонин, а он, Плотников, все строго любил и не спеша. Все одно покойнику спешить некуда, а им, могильщикам, и подавно. При любом раскладе часа за два, от силы - три управятся. Перекурят пару раз, выпьют грамм по сто - сто пятьдесят, закусят хорошо - не без этого, на работе не отразится. Как начали, так и кончат: на одном дыхании, потому как землекопы они отменные, можно даже сказать, со стажем. Уж сколько земли перелопатили, сколько мусора выбросили - не перечесть. А камней сколько? И на пласты, бывало, натыкались… Но уж хошь не хошь, а долби за ту же цену. Кто ж знал, что на пласт наткнешься. Однако такое редко бывает. В основном в этих местах земля мягкая, податливая, какая покойникам и надобна. Не земля, а пух, в самом деле. Но это, может, так только кажется, от привычки, а сейчас копнешь раз, другой и пойдет то камень, то щебень, то плотная глина, то мусор, неизвестно откуда взявшийся. Одному, конечно, тяжело, но помощники скоро явятся.
А Плотникова дело маленькое: начать.

«Вот и начнем», - подумал, сделал еще одну затяжку и отбросил подальше выкуренную почти до самого края сигарету. Воткнул по привычке возле себя длинные железные штыри, стал на глаз прикидывать размеры будущей ямы.
        Сколько-то он говорил росту у покойника? Метр семьдесят? Плюс по десятке на сторону, плюс для свободы… Метра за два будет.
        Прикинул лопатой - мерило верное, на черенке зарубки специальные сделаны: где метр, где полтора, на всякий случай. И рулетку с собой таскать не надо. За минут пятнадцать разметку и закончил. Стал по метке проходить штыком лопаты: воткнет в землю - выткнет, воткнет - выткнет. Так по всему периметру и прошел. Стал снимать дерн.
        А кумушки все треплются. Теперь вторая первой о чем-то долдонит, а та всё охает да ахает.
        Но Плотникову не до них: он начал копать, беспрепятственно пока на штык погружался в нетвердый грунт и откидывал в сторону свежевыкопанную землю. Так прошел почти половину разметки, как вдруг почувствовал, будто земля под ним приподниматься стала. Вспухнет и опадет, вспухнет и опадет под его весом. Что за черт?
        Плотников отошел в сторону и стал удивленно смотреть на необычное место. А земля все продолжала шевелиться, так, словно кого-то ею сильно присыпали и тот пытается из-под нее выбраться, но не может.

«Может крот? - предположил Плотников. - Вогнал, наверное, штыри в землю, ходы ему и перекрыл». Хотя почва ходила не на узком пространстве, а почти на пол свежевскопанной ямы.

«А вдруг какая животина?»- опять подумал Плотников и с силой всадил в поднявшийся грунт свою лопату. На секунду успокоилось. Плотников еще пару раз, уже сильнее, с размаху воткнул в загадочное место лопату и покачал ею из стороны в сторону.

«Нет, я тебя достану!»- недовольно пробубнил он, подобрал лежавшие неподалеку свободные штыри и вогнал их тоже. Воткнул, выдернул, снова воткнул, от напряжения даже приседая и не переставая повторять: «Достану я тебя, достану!»
        Со стороны все его подскоки, приседания и суета выглядели комично. Даже калякающие девицы и те оторвались от пустяшных разговоров и с любопытством стали наблюдать за действиями Плотникова.
        Тем временем Плотников кучно вогнал все имеющиеся у него штыри. Земля, наконец, успокоилась. Железные прутья будто приковали ее верхний слой к глине.
        Угомонился и сам Плотников. Вытащил из грунта лопату, взглянул, ожидая новой волны колебания, но ничего не дождавшись, вернулся к начатой могиле, оставив странное место у себя за спиной.
        Вдруг одна из девиц вылупилась, глаза ее расширились, она открыла рот и, как рыба, стала судорожно хватать воздух. Захотела крикнуть, но крика не получилось. Глаза ее закатились, и она рухнула на тротуар.

«О Боже!»- недоуменно и испуганно склонилась над нею другая и тут же машинально взглянула туда, куда смотрела подруга. Ее крик заставил Плотникова оторваться от своего занятия и поднять голову. Необычное поведение дам несколько озадачило его. Он проследил за взглядом женщины. Когда обернулся, крик едва не вырвался и из него. Уже почти наполовину выбравшись из-под земли, на него злобно уставился полуразложившийся труп. Кожа на его лице и теле была свезена и давно потеряла прежний оттенок, превратилась в зеленовато-желтую слизь, сочившуюся гноем и трупной жидкостью. В спине торчали вогнанные Плотниковым железные прутья. Видно было, что они сильно досаждали ему, так как он из-за них и подняться не мог и лежать спокойно в могиле был не в состоянии. Он оказался как бы пригвожден длинными штырями к земле, поэтому все его усилия освободиться были тщетны. Труп только натужно поводил головой из стороны в сторону и зря напрягал потерявшие силу мышцы рук.
        Неожиданно Плотников почувствовал, что его страх совершенно исчез, он перестал бояться выходца из того света, переборол в себе брезгливость, медленно и вместе с тем осторожно приблизился к нежити и, превозмогая тошноту, вытащил из его спины длинные, мучившие того металлические стержни. Тут же раздался какой-то странный, похожий на лопающийся воздушный шар звук. Мертвец вытянул в последний раз шею и вслед за тем рухнул как подкошенный, затихнув.

1996
        ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЛИССОНВИЛЛЬ
        До Лиссонвилля оставалось миль семьдесят. Семьдесят миль. Веселый, улыбчивый дальнобойщик Гарри, которого Тони остановил на дороге, мог довезти его лишь до Уинхеда. Дальше бело-красный «кенворд» Гарри сворачивал на запад и уносился в старую добрую Оклахому. Но Тони это вполне устраивало: от Уинхеда до Лиссонвилля - рукой подать.
        Тони повеселел. Бескрайняя степь под палящими лучами летнего солнца больше не казалась ему однообразной. Наоборот, до чистоты прозрачный небосвод, воздушный седой ковыль и редкая зелень по холмам наполняли душу радостью. Только теперь он по-настоящему осознал, как за долгие три года отсутствия соскучился по этой степи, по легким белесым облачкам, по недостижимому взглядом горизонту. Там, где он был, влажные сочные тропики постоянно давили на него, почти ежедневные дожди словно пропитывали влагой, размягчая. Непоседливые обезьяны-ревуны дикими визгами доводили до сумасшествия, а ночные четвероногие и чешуйчатые безногие обитатели, выходя в сумерках на охоту, редко давали спать. Да и сама бессмысленная война отупляла до невозможности. Одна лишь мысль, что он вернется домой с деньгами, на которые они с Лиззи смогут обвенчаться, купить скромный домик неподалеку от Уинхеда и завести небольшое хозяйство, помогала Тони выжить, выстоять, не сойти с ума. Только воспоминание о Лиззи наполняло его сердце надеждой, а дух крепостью. Теперь тупые бессонные ночи и нескончаемые жаркие бои позади, рядом трещит, не
умолкая, жизнерадостный балабол Гарри, впереди вьется веселая лента шоссе, вокруг в жаркой истоме вольно раскинулась степь, и Тони легко как никогда. Лиззи. Скоро он увидит свою Лиззи, и мир снова обретет для него прежний смысл.
        - А то пошел бы к нам, в дальнобойщики, - вернул Тони к реальности водитель. - Во-первых, романтика; во-вторых - никто тебе мозги не компостирует, плюс приличный заработок, - что еще такому молодцу, как ты, надо? Подумай. А вдвоем можно и на дальние расстояния. Я раньше не один гонял, потом напарник умер, съела его печенка, вернее, то, что от нее осталось.
        Заманчиво. Только Тони еще не думал, чем он займется после армии. Сначала надо было увидеться с Лиззи, а работа… Пусть она его боится, он не какой-нибудь маменькин сынок, его ничем не испугаешь!
        - И для семьи опять же, если заведешь, полезно. Я почти неделю в разъездах, дня три-четыре дома. Видел бы ты, как моя неугомонная жадно набрасывается на меня. Иногда прямо с порога. Разве плохо? А детишки? Глянь, какие сорванцы, - протянул Гарри выцветшую залапанную фотографию. - Скажи, что они не по любви зачаты?
        Тони с интересом стал разглядывать любительскую фотографию семьи Гарри. На ней толстая, улыбчивая, как и Гарри, слегка взъерошенная домохозяйка нежно прижимала к пышным бокам двух конопатых отпрысков, строивших фотографу рожи. Тони так и видит, как она с трудом ловит их во дворе, окриком утихомиривает на мгновение, но те и за спиной матери продолжают задирать друг друга и щипаться. Нет, так далеко Тони еще не задумывался, хотя был уверен, что их с Лиззи дети были бы очень красивы. Саму Лиззи природа не обделила красотой. Одни глаза, голубые, как безоблачное небо, чего стоят.
        При воспоминании о девушке Тони вновь почувствовал, как сильно застучало сердце. Когда же кончится эта долгая утомительная дорога и он снова увидится с ней? Тони дождаться не мог. Но вот, наконец, и маленький, скромный Уинхед, каких сотни в этой части штата, знакомые, ничуть не изменившиеся за три года его отсутствия постройки. Время здесь словно остановилось.
        Гарри мягко притормозил у обочины на въезде в городок, попрощался с Тони как с добрым приятелем, пожелал удачи и счастливой дороги, потом свернул налево, на трассу, огибающую Уинхед. Тони же побрел к центру в надежде найти там попутку, которая подбросит его дальше до Лиссонвилля - длинная дорога порядком вымотала его.
        На центральной площади, неподалеку от местного бара, оказались припаркованными с десяток машин, водители которых, вероятно, обедали внутри. Неудивительно, ведь время перевалило за полдень. Тони, не долго думая, направился прямо туда. После дальней дороги он и сам был не прочь закинуть чего-нибудь в опустевший желудок. Неизвестно, когда доберешься до Лиссонвилля. Еще миль семь-восемь, не меньше. На машине - минут десять-пятнадцать. Если найдется попутка. Лиссонвилль всегда стоял в стороне от основных магистралей. Можно было сказать, в тупике. Вот если б кто-нибудь из тамошних жителей оказался здесь, это было бы просто удачей. Но не будет же Тони кричать на весь бар: «Эй, никто случайно не едет в Лиссонвилль? Мне нужно срочно туда попасть». Глупо. На него посмотрят как на идиота, а тут никогда не было принято выпендриваться.
        Тони сел за один из свободных столиков. К нему подошла молодая официантка, напомнившая ему Лиззи. Та тоже работала официанткой, когда он познакомился с ней.
        Девушка мило улыбнулась Тони и поинтересовалась, чего он желает. Тони спросил, что у них есть. Девушка сказала. Пожалуй, яичница с беконом и пиво.
        - Может, пока готовится яичница, принести пиво? - Тони уловил, что понравился официантке, но ему было не до нее - в Лиссонвилле его ждала Лиззи.
        - Можно пива, - сказал он, и девушка вернулась к стойке.
        Пока готовился обед, Тони осмотрелся. Перевалочное кафе, здесь всегда немноголюдно, один - два местных постоянных посетителя, остальные - проезжие. Либо туристы, либо дальнобойщики, иногда случайные автостопники. Тони нужны были водители. Остановившись на трех-четырех приглянувшихся ему парнях, решил сразу же после трапезы обратиться к кому-нибудь из них и попросить подкинуть его в Лиссонвилль до наступления темноты. Наверняка в ближайшее время кто-нибудь поедет. Надо только не пропустить.
        Когда принесли яичницу с беконом, Тони с аппетитом набросился на нее. Он, собственно, хотел только перебить голод; надеялся скоро оказаться в Лиссонвилле, однако, судя по стоящим перед парнями наполненным тарелкам, те только начинали. Придется немного подождать. Хотя…
        Тони доел свой обед, с удовольствием допил пиво, поднялся из-за стола и неторопливо подошел к бармену. Бармен, коренастый приземистый усач, вопросительно уставился на него.
        - Возле вашего бара стоит несколько машин, - начал нерешительно Тони. - Вы случайно не знаете, едет ли кто-нибудь из них в Лиссонвилль?
        Бармен посмотрел на него, как на полусумасшедшего, и ничего не ответил.
        - Я говорю, - снова начал Тони, - до Лиссонвилля едет что-нибудь?
        - А ты сам откуда, парень? - неожиданно спросил бармен. - И чего это тебя несет в Лиссонвилль?
        - У меня там девушка, Лиззи Кроуфорд, может, знаете?
        Бармен зыркнул на него подозрительно, потом недовольно сказал:
        - Я никого там не знаю, и знать не хочу. И тебе не советую ехать, если ты там давно не бывал.
        - Почему? - не понял Тони.
        - Потому! - однозначно отрубил бармен, давая понять, что разговор закончен. - Будешь еще заказывать? Нет - скатертью дорога, езжай отсюда подальше. Пока жив.
        Бармен уставился Тони прямо в глаза. Тони отвернулся в сторону, пытаясь осмыслить услышанное.
        Чего он так непреклонен? И почему хочет отвадить его от Лиссонвилля? «Пока жив». Странно такое слышать из уст добропорядочного обывателя. Мы что, на какой-нибудь бойне? Или на дворе война? У бара мирно припаркованы автомобили, шоферы которых безмятежно жуют свои обеды. Может, Тони, въезжая в Уинхед, чего-то не заметил и тут проходит невидимая линия фронта? Вроде нет. А потом битый вояка Тони Райт давно нутром чует запах войны.
        Тони хотел было еще что-нибудь спросить, но как только повернулся к бармену и раскрыл рот, тот не дал ему и слова вымолвить:
        - Еще заказывать будешь? Нет? Вот Бог, а вот порог!
        Тони обиженно бросил несколько монет на стойку и спросил:
        - У вас всех так любезно встречают в Уинхеде?
        Бармен посмотрел на него из-под густых бровей и сказал:
        - Всех, кто едет в Лиссонвилль.
        - Понятно, - произнес Тони и удрученно побрел к выходу. Официантка с жалостью проводила его взглядом.
        Бармен шикнул на нее:
        - Чего вылупилась, дура? Иди на кухню, вымой чашки.
        Девушка покорно вышла из зала.
        В дверях Тони столкнулся с входящим в бар толстым полицейским, по лицу которого струился крупный пот. Полицейский стирал его большим грязным платком.
        Вскользь посмотрев на Тони, он подошел к стойке бара и попросил бармена налить ему чего-нибудь похолоднее. Бармен склонился к самому уху полицейского и что-то быстро зашептал. Но Тони было все равно, что там о нем думают, он ничего преступного не совершал, придраться к нему не за что. И тем не менее полицейский проводил его к выходу долгим внимательным взглядом. Тони словно почувствовал это спиной, но не обернулся.
        Выйдя из бара, возле старенького пыльного грузового «форда» на стоянке он увидел седоватого мужчину в красной фланелевой рубахе в клеточку и синих джинсах. Скорее всего, это был водитель. Он протирал мягкой тряпкой зеркало заднего вида, собираясь, видно, отъезжать. Тони подошел к нему.
        - Вы, случайно, не в Лиссонвилль едете?
        Водитель глянул на него настороженно. Тони еще раз спросил:
        - Мне нужно в Лиссонвилль, не знаете, кто туда едет?
        Водитель сел в кабину, громко хлопнул дверцей, повернул ключ зажигания, потом сказал Тони:
        - В Лиссонвилль уже с полгода ничего не ходит. - Завел машину и тронулся с места, оставив Тони в клубах пыли в недоумении.

«Как же так? - подумал он. - Может, и Лиссонвилля уже нет? Хотя никто и не говорил ему, что тот исчез, но все при одном упоминании этого городка становились какими-то странными».
        Тони не знал, что делать. Тут кто-то тронул его за рукав. Тони повернул голову. Возле него стояла официантка из бара.
        - Что тебе? - отрешенно спросил ее Тони.
        - Я слышала, вы ищете попутку до Лиссонвилля. Не делайте этого, не стоит туда ехать.
        Голос девушки дрожал.
        - Почему же?
        Тони не понимал. Кто-нибудь растолкует ему, наконец, что здесь, черт возьми, происходит? Но вместо ответа Тони услышал лишь приказное:
        - Бекки!
        Это сказал вышедший из бара полицейский. Девушка тут же сникла, развернулась и торопливо пошла к черному входу.
        Тони недовольно посмотрел на полицейского. Девушка могла сообщить ему что-то важное, но этот напыщенный коп ее прервал, и Тони теперь так и останется по его милости в неведении.
        Тони закипал. Полицейский неторопливо приблизился, не спуская с него ни на секунду глаз, и потребовал предъявить документы.
        - Значит ты только недавно оттуда? - сказал, будто разговаривая сам с собой. - Хорошо. Только зачем тебе в Лиссонвилль? Ты разве из местных? Что-то не припомню.
        Своим любопытством и беспардонностью полицейский начинал Тони раздражать.
        - Я разве не свободный человек? Не волен ехать куда хочу?
        Полицейский криво усмехнулся:
        - Так, кажется, сказал один киногерой, когда его в своем округе остановил шериф. Ты тоже хочешь поиграть со мной в героя, сынок? Не советую. Езжай лучше к себе домой, а про Лиссонвилль забудь, делать тебе там нечего.
        Полицейский вернул Тони документы.
        - Надеюсь, ты послушаешься доброго совета.
        Полицейский оставил Тони одного, сел в свою машину и, проезжая мимо, вскинул к виску правую руку. Тони недоуменно посмотрел вслед полицейской машине. Никто ему не помог, никто даже не объяснил, почему нельзя появляться в Лиссонвилле. Может, там свирепствует холера или выкосила все население чума? Но разве такое удержится в секрете? Ему сразу бы сказали напрямик. А так одни недомолвки, одно запугивание, один страх. Тогда еще важнее ему попасть в Лиссонвилль и разыскать Лиззи. Как он потом будет жить, так и не узнав, что с ней стало? Он не успокоится до конца своих дней. Теперь это дело чести. Он пойдет пешком, а по дороге кого-нибудь выловит. Так в конце концов решил Тони и, больше не дожидаясь никого из водителей, без колебаний тронулся в путь. Если он пойдет быстрым шагом, к вечеру наверняка доберется до места. Нечего и сомневаться, на войне они и не такие отмахивали расстояния.
        Дорога на Лиссонвилль ответвлялась от основной трассы за полмили от Уинхеда. Даже если он пойдет пешком, потратит от силы часа три-четыре - не больше, а ходить ему не привыкать: уж столько миль он прошел, столько дорог за три года истоптал, что сбился со счета.
        Тони еще помнил этот поворот. Они с Лиззи частенько останавливались возле него, прощаясь. Сколько же лет это было назад? Три. А кажется вечность. Он пообещал Лиззи, что, как только вернется, сразу же приедет к ней.
        Интересно, узнает она его или нет?
        А он её?
        Лиззи подарила ему свою фотографию. На ней она в розовом с оборочками платье возле какой-то пышной вековой сосны. Девочка-подросток. Ей было тогда восемнадцать. Сейчас за двадцать. Настоящая женщина. Вспомнит ли она его?
        В первом письме Лиззи призналась, что он был ее первым мужчиной. Это письмо, как и остальные одиннадцать, он до сих пор хранит в рюкзаке. На дне. Завернутые в полиэтиленовый пакет. Все двенадцать писем. За три года. Может, она написала и больше, но к нему дошли лишь двенадцать. По письму в квартал? Реже. Однако они так помогали ему ТАМ выжить.
        Проклятая война, как она обесценивает человека!
        Тони посмотрел назад. Уинхед почти совсем скрылся за холмом. Выглядывали лишь редкие крыши домов да высокие антенны. А вокруг, на десятки миль - степь, изредка прорезанная жидкой желтой порослью. Хорошо, хоть перевалило за полдень и жара постепенно начинает спадать.
        Тут ему показалось, что на повороте возник белый полицейский «форд». Неужели коп всерьез решил его преследовать? Тони быстро съерзнул в кювет и стал оттуда наблюдать за полицейской машиной. Но она не поехала по дороге на Лиссонвилль, а, постояв несколько минут у развилки, развернулась и направилась обратно в Уинхед.
        Интересно, заметили его в машине или нет? Наверное, нет. Иначе подъехали бы сюда и снова доставали своими дурацкими вопросами: куда, зачем. Противно! Что он такого недозволенного сделал, что должен скрываться, как преступник? Ничего. А раз ничего, нечего тогда и доставать.
        Тони выбрался обратно на дорогу, стряхнул с брюк сухую траву. Где-то в вышине, как знамение, заверещал жаворонок. Тони попытался отыскать его в небесах, но тщетно: тот словно слился с бархатной голубизной, и даже легкие белые облачка будто застыли.
        Надо идти - скоро начнет темнеть, а ночевать в степи совсем не хочется.
        Тони прибавил шагу. Ему уже не терпелось поскорее увидеть Лиззи. Чем ближе он подходил к Лиссонвиллю, тем увереннее был в том, что Лиззи его сразу узнает. Она просто не сможет его не узнать, он же был ее первым мужчиной!
        Маленькие, приземистые домики Лиссонвилля, обсаженные редкой зеленью, показались часов в шесть вечера. Тони взбодрился и несколько замедлил шаг. Его захлестнуло теплое чувство узнавания. Этот городок не был для него родиной, но стал частичкой его души, потому что в нем жила его девушка, Лиззи Кроуфорд, которая - он ничуть не сомневается в этом - ждала Тони все эти долгие, ужасные три года.
        Три года! Для кого-то они пролетели, как три дня, для кого-то, как три недели. Тони, кажется, помнит каждый день этих лет. Каждый день…
        Тони вступил в городок. Лиссонвилль, кажется, совсем не вырос за те три года, что Тони не был здесь. Скорее даже, оскудел. Хотя основные строения остались.
        Вон вдали тускло сереет шпиль местной церкви. Неподалеку от нее одноэтажный полицейский участок и небольшое уютное кафе Томаса Пейна. В нем Тони впервые увидел Лиззи. Она работала там официанткой. При прощании Тони купил ей шелковый ярко-алый платок. Лиззи с благодарностью поцеловала Тони.
        Чуть ниже, у яра, скромная гостиница с отдельными номерами во дворе. Там останавливался Тони, так как у Лиззи была больна мать. Теперь ее нет. Два года назад Лиззи похоронила ее. То письмо было, наверное, самым тяжелым. Оно несло столько печали и отчаяния, столько мольбы!
        Лиззи просила Тони скорее возвращаться к ней, но разве он волен был тогда решать - остаться или вернуться? Он был солдат. Грыз влажную землю, пил болотную жижу, маскировался в сочных джунглях и мог только мечтать о том, что когда-то снова окажется здесь.
        Тони отправил в ответ длинное письмо, полное любви и сострадания, в надежде, что оно достигнет адресата и облегчит боль в сердце Лиззи. Наверное, так оно и было. И Лиззи от его слов стало тогда легче.
        А сколько раз он без писем повторял эти слова после боя, без уверенности, что она услышит их?..
        Да, Лиссонвилль ничуть не изменился. Те же неприхотливые деревянные домики, те же белые, потускневшие на солнце невысокие деревянные заборчики и зеленые газоны перед ними. Разве только краска на домах чуть облупилась да газоны запущены. Видно, городок вымирает, раз никто не в состоянии обновить даже краску.
        Тони свернул налево, в сторону церкви, и вторично за этот день удивился: он прошел почти половину Лиссонвилля и еще не встретил ни одной живой души! Неужели все выехали?!
        Ан-нет, вон у изгороди стоит один житель, но как-то странно смотрит на Тони. Взгляд его настороженный и вместе с тем какой-то плотоядный. Он не ответил даже на приветствие. Тони прошел мимо, но успел ощутить, как по спине скользнул холодок.

«Что за напасть?»- промелькнуло у него.
        Следующий, кого повстречал Тони, также неподвижно стоял у своей изгороди, держась за деревянные решетки забора. И его взгляд стал таким же маслянистым, как и у предыдущего, стоило только Тони приблизиться к нему.

«Прямо зомби какие-то», - посмеялся про себя Тони, но смех был отнюдь не веселым, скорее, защитным - ему уже начинали не нравиться ни здешние люди, ни сам Лиссонвилль. Разве может нормальный человек жить в такой атмосфере?

«Скорее бы увидеть Лиззи», - подумал Тони и обрадовался, когда увидел ее дом.
        Однако он тоже не показался ему жилым. Газоны густо заросли бурьяном, заглушившим некогда пышные кусты роз, росшие под окнами. Сирень на углу совсем загустела и одичала. Невысокий забор перед домом покосился, краска на нем, также как и на доме, потрескалась и местами отстала, свисая рваными ошметками.

«Неужели здесь больше никто не живет?»- подумал Тони и медленно поднялся на крыльцо. Ступени вяло проскрипели под его ногами. Дверь оказалась не запертой, хотя внутри разгрома не было. Мебель сохранилась та же, что и при его последнем приезде, разве что покрылась толстым слоем пыли и потемнела. Оконные стекла сплошь засижены мухами, занавески на окнах выцвели.
        Где же Лиззи?
        Тони прошел в гостиную. Ничего не изменилось, даже старые фотографии по-прежнему висят на стенах. Вот Лиззи, вот ее мать, снова Лиззи… Всё осталось на своих местах, только не чувствуется жизни.
        Что случилось? Мор, эпидемия?
        Тони вышел во двор. У забора стояли люди, человек пять или шесть, и смотрели на него неотрывно и как-то выжидательно. Среди них Тони заметил и тех, первых, встреченных ранее. Все были одеты в какие-то ветхие засаленные лохмотья.

«Чего они ждут? - подумал Тони. - Или давно не видели приезжих? Им, наверное, в диковинку каждый новый человек».
        Тони спустился с крыльца, подошел к людям, спросил одного, не знает ли он, где найти Лиззи Кроуфорд; но тот ему ничего не сказал, только глаза его странно загорелись.
        Тони удивленно посмотрел на другого человека, на третьего. Худые землисто-серые лица, глубокие провалы под глазами, у некоторых кожа в струпьях.

«Да они больны! - подумал Тони, когда увидел, как у одного из мужчин с кончиков губ стекла длинная вязкая слюна. - В самом деле, городок заражен какой-то холерой. Неспроста все, кого он ни встретил в Уинхеде, не советовали ему сюда ехать. Но Лиззи. Неужели и она больна? Или умерла?»
        В голове Тони все спуталось. На войне он и мысли такой допустить не мог, но когда последние полгода от Лиззи не пришло ни строчки, Тони стал опасаться, что она забыла его, устала ждать, нашла себе другого. Их ведь так много вокруг - молодых, предприимчивых, бесшабашных. Может, на такого Лиззи и клюнула? А может, устав ждать, вышла замуж…
        Так Тони думал там. Думал и допускал всё. Всё, кроме смерти. Теперь же не сбрасывал со счетов и подобный исход. Разве не видно по этим несчастным, что они заражены какой-то страшной неизлечимой болезнью? Разве может нормальный, здоровый человек глядеть такими осоловелыми глазами, если он только не пьян, не уколот или не измотан до невозможности?
        А ведь и тогда, когда Тони вошел в Лиссонвилль, и сейчас выражения лиц этих людей ничуть не изменились. Они как были, так и остались непроницаемыми. Глаза затянуты поволокой и продолжают туманиться. А один из них даже так коварно ухмыльнулся, что Тони невольно отшатнулся и больно ожегся о крапиву, впутавшуюся в низкие ветви сирени.
        Тони стало не по себе. Он не боялся этих людей, но чувствовал, что надо быть с ними настороже. Поступки сумасшедшего непредсказуемы.
        Может, потому на него смотрели в Уинхеде, как на помешанного, ведь он так настойчиво рвался в это пекло!
        Тони заколебался: у кого узнать, где сейчас Лиззи, может, ей все-таки удалось выбраться отсюда и уехать? Не могла же она после смерти матери сиднем сидеть в этой накаляющейся среде?
        Тони решительно направился к церкви. Там, в центре, думалось ему, он скорее разыщет хоть одного нормального человека и расспросит его обо всем.
        Толпа, как привязанная, потянулась за Тони, но держалась поодаль, на расстоянии, непонятно чего выжидая.

«Словно волки», - подумал Тони, ни на минуту не спуская с них глаз.
        Еще издали он увидел знакомое кафе с огромной выцветшей надписью «Томас Пейн». Лиззи раньше работала там, значит, Томас Пейн должен знать, куда девалась девушка. Кто же, как не он?
        По узкой извилистой тропинке Тони свернул в сторону кафе. У входа, сложив крест-накрест руки на широкой груди, стоял сам хозяин. Тони еще помнил его. Томас Пейн по-прежнему оставался крупным и крепким мужчиной.
        Увидев Тони, он, казалось, никак не отреагировал на его появление, даже бровью не повел, но, заметив семенящую за Тони толпу, округлил спину, опустил руки, сжал свои огромные кулаки и грозно зыркнул на пришельцев. Те остановились, не решаясь двигаться дальше, но Пейну этого, видно, было недостаточно: он неожиданно рявкнул «Пошли вон, псы!» - и толпа сразу поредела, а вскоре и совсем рассосалась по укромным углам.
        Тони удивился, но не изменил своего решения. Подойдя к Томасу Пейну, хотел было расспросить о девушке, как вдруг увидел за его спиной за стеклом кафе саму Лиззи. Она стояла оцепенело и смотрела прямо на Тони.

«Лиззи! Лиззи!»- застучало в мозгу Тони, и он едва сдержался, чтобы не кинуться к ней. Что-то удержало его. Что, он и сам понять не мог, но чувствовал, что поступает правильно, не бросаясь ей навстречу. Да и обминуть Томаса Пейна, этого верзилу из верзил, ему удалось бы вряд ли. Тот возвышался перед ним настоящим исполином.

«С таким долго придется возиться», - подумал Тони и снова посмотрел за стекло кафе, но Лиззи уже исчезла.
        Неужели не признала?
        Томас Пейн окинул Тони, как ему показалось, оценивающим взглядом: как живодер оценивает качество живности перед убоем.
        Тони постарался отвлечься от навязчивых мыслей. Ему вдруг захотелось встретиться с Лиззи наедине. Куда бы отправить Пейна?
        Тони спросил:
        - У вас небольшой городок, такой, что, наверное, и переночевать негде?
        - Отчего же негде? - посмотрел на него высокомерно Томас Пейн. - У меня неподалеку есть номера, вы можете снять один и заночевать.
        - Замечательно! - не скрывая радости, выпалил Тони. Вот и подвернулся случай сплавить Пейна подальше. - Тогда, может, вы приготовите его мне? Прислуга у вас, надеюсь, есть?
        - Я пришлю вам свою жену, - произнес Томас Пейн. - Номер одиннадцатый: он самый теплый. Подождите возле него, Лиззи не замедлит явиться. Надолго вы к нам?
        - Еще не знаю. Может, на день, может, на больше. Как справлюсь с делами.
        - С делами? - ухмыльнулся Томас Пейн. - Какие в нашем тихом городке могут быть дела?
        - Я должен встретиться здесь с одним человеком, - не моргнув, соврал Тони. - Мы договорились. Он скоро подъедет. Может, завтра.
        - Что ж, дела это хорошо. Одиннадцатый номер. Ступайте наискосок. Моя жена долго не задержится.
        Томас Пейн повернулся и скрылся в кафе.

«Лиззи! Лиззи! - кипело в мозгу Тони. - Неужели она стала женой этого увальня Пейна? Не смогла дождаться меня или случилось что-то серьезное?»
        Тони не знал, что и думать.
        Все гостиничные домики были на одно лицо, отличаясь лишь небольшим, прибитым на углу, номерком. Тони без труда нашел одиннадцатый и стал с нетерпением дожидаться Лиззи. Он надеялся, что она придет одна и он сумеет без помех поговорить с ней.
        Минут через пять девушка появилась из-за угла кафе и не спеша стала приближаться. Тони был на пределе: это была она, его Лиззи, и хотя внешне несколько изменилась - осунулась, потемнела, - он узнал бы ее из тысячи. Разве можно забыть эти милые черты - они снились ему все три долгие года разлуки. Сколько раз он представлял себе их встречу, представлял, как обнимет её, прижмет к себе, заглянет в очаровательные глаза, осторожно проведет пальцами по лицу, чтобы ощутить каждую впадинку, каждый выступ, каждую дрожащую жилку. Но, похоже, сейчас он не сможет перекинуться с ней даже двумя словами: на углу кафе снова, как страж, застыл Томас Пейн, приняв все ту же монументальную позу со скрещением рук. Даже отсюда видно, сколько в его взгляде подозрительности и недоброжелательности.
        И все же Тони осмелился заговорить с Лиззи, краем глаза следя за Пейном. Заговорил полушепотом, стараясь почти не раскрывать губ: вдруг Пейн читает по губам, а Тони совсем не хотел неприятностей для Лиззи. Однако как трудно сдержаться!
        Лиззи тоже, он видел, была взволнована. Она все-таки узнала его, не смогла забыть! И как невыносимо быть рядом и даже не сметь прикоснуться друг к другу.
        Тони с Лиззи подошли к номеру. Девушка жестом остановила его, открыла дверь и вошла внутрь. Тони наполовину скрылся от взгляда Пейна, но войти в помещение не решился - он мог просто сорваться, броситься к ее ногам и начать целовать их. А это в странных и непредсказуемых обстоятельствах было бы настоящим безумием. Сейчас Тони только и оставалось, что скрытно любоваться своей возлюбленной и искоса контролировать Пейна.
        Лиззи, едва вошла в комнату, забыла про постель, прижалась грудью к притолоке двери со стороны, незаметной для мужа, и вволю отдалась распиравшим ее чувствам. Она быстро и почти бессвязно, сквозь прорывающиеся стоны и вздохи, заговорила. И столько было любви в ее словах, столько радости и вместе с тем боли.
        - Но Лиззи, Лиззи! - не удержался и Тони. - Почему? Почему ты с ним?!
        - Не спрашивай, Тони, не спрашивай, мой любимый! Я уже не та, совсем не та! - говорила девушка и плакала.
        - Лиззи! Лиззи! - от волнения Тони задыхался. - Но почему мы не можем уехать? Я же приехал за тобой, Лиззи, за тобой!
        - Нет, нет! Нельзя, Тони, нельзя! Уже нельзя! - разрыдалась она снова. - И тебе оставаться здесь нельзя: тут смерть, тут кругом смерть, Тони. Уезжай!
        - Без тебя я никуда не поеду, Лиззи, никуда!
        Девушка была в отчаянии.
        - Милый, прошу тебя: уезжай и не спрашивай ни о чем. Пожалуйста, Тони, пожалуйста!
        Они не договорили. Тони заметил, что Томас Пейн, очевидно, встревоженный тем, как долго затянулось вселение, направился по тропинке прямо к ним.
        Тони сказал об этом Лиззи, и она быстро бросилась стелить постель.
        Когда на пороге вырос Пейн, Лиззи уже вытерла слезы и протирала на тумбочках пыль.
        - Почему так долго? - спросил он сурово.
        - Здесь так много пыли, - ответила ему Лиззи, пряча воспаленные глаза. - Ты же знаешь, тут давно не было постояльцев.
        - Ладно, иди. Хватит вылизывать, - Пейн пристально посмотрел на Тони и, когда Лиззи вышла, злорадно ухмыльнулся и сказал:
        - Желаю молодому человеку спокойной ночи. Главное - запритесь покрепче. Городок наш хоть и маленький, но беспокойный. Новым людям бывает в нем не совсем удобно.
        - Спасибо за предупреждение, - не отводя взгляда от глаз Пейна, произнес Тони. - Воспользуюсь вашим добрым советом.
        Пейн вышел, и Тони сразу же затворил за ним дверь на щеколду.
        Как все странно в этом Лиссонвилле, подумал, оставшись наедине. Поначалу его никто не хотел сюда подкинуть, затем дивное скопище уродцев, ходившее за ним по пятам, потом скованная Лиззи и этот Пейн со своими загадочными намеками.
        А атмосфера? Какая-то душная атмосфера, какое-то непонятное ощущение чего-то необычного.
        И животные… Как он сразу не обратил внимание: ему по пути не встретилась ни одна собака, ни одна кошка. Он не вспомнит, слышал ли вообще в городке щебетанье обыкновенных воробьев? Сухой, спертый воздух, обветшавшие постройки, больные люди, странный Пейн, измученная Лиззи.
        Тони стало душно. «Что здесь происходит, черт возьми?»- задавался он одним и тем же вопросом и не знал на него ответа.
        Стемнело. Тони забрался в постель, попытался еще раз проанализировать увиденное и услышанное, но так и не смог прийти ни к какому разумному объяснению происходящего. Все было слишком неопределенным, слишком таинственным и необъяснимым.
        Что он будет делать? Лиззи явно не любит мужа, было сразу понятно. Может, Пейн держит ее силой, чем-то привязал к себе: долгами, угрозами, страхом?
        Ближе к полуночи Тони услышал за дверью отчетливые шаги. Казалось, кто-то, крадучись, бродит под окнами, стараясь остаться незамеченным.
        Иногда на окно, освещенное яркой полной луной, нет-нет, да и ложилась чья-то тень.
        И вдруг Тони послышалось, как что-то звякнуло. Так, словно кто-то зацепил ногой пустую банку из-под пива. У Тони был отличный слух. Приподнявшись на кровати, он прислушался. Звон не повторился.
        И все равно Тони встал, оделся, приблизился к окну и выглянул из-за занавески. Как будто никого.
        И вновь, как показалось ему, по земле скользнула чья-то тень.
        Тони откинул щеколду и рывком распахнул дверь. Метрах в двадцати - двадцати пяти от его домика стояли те самые пять или шесть человек, которых Тони принял за больных. Они стояли как вкопанные и неотрывно смотрели на Тони. Огромная круглая луна была у них за спинами, поэтому ни их глаз, ни выражения лиц видно не было.
        Тони испугался и резко захлопнул дверь. Он же у них на виду! Он же для них полностью открыт, беззащитен!
        Тони поначалу растерялся, но потом постарался взять себя в руки. Не ясно, что они задумали, но он им так просто не дастся. Он будет защищаться, будет драться! Не на жизнь, а на смерть. В том, что Лиззи стала такой, он убежден, немалая доля и их вины. Это они забрали у него Лиззи, они сделали ее такой!
        Тони попытался собраться с духом и трезво оценить ситуацию, но у него было так мало времени: кто-то уже стал дергать ручку двери, кто-то царапать оконное стекло.
        Тони сорвал с места деревянную кровать и подтащил ее к двери, забаррикадировав вход. На кровать заволок массивную тумбочку и сверху добавил кресло. Может, выдержит?
        На дверь стали напирать. Один удар, второй.
        Жаль, у него нет пистолета, а то бы он показал этим наглецам, где раки зимуют! И все же Тони выкрутил ножку у одной из тумбочек. В умелых руках это нередко тоже грозное оружие. Тони ощутил ее вес. Если хорошо приложиться, можно не только утихомирить нападающего, но и отправить его на тот свет.
        Тем временем на дверь всё напирали. Давно ударом сорвали щеколду и даже немного сдвинули баррикаду Тони. Приходилось только удивляться, какой мощью и силищей обладают нахальные налетчики.
        А за дверью происходил настоящий гвалт. Какие только звуки не просачивались внутрь: и скрежет, и звон, и собачий вой, и звериный рык. Казалось, все пропавшее звериное царство скучилось у домика Тони. Уже разбили окно, стала трещать в верхней половине дверь, и Тони не знал даже, что делать. Он забился в противоположный от двери угол и, крепко сжав в руке ножку тумбочки, приготовился ждать чего угодно. Но то, что он увидел, просто ошарашило своей непредвиденностью.
        Когда верхняя половина двери от очередного сильного удара разлетелась в щепки, в проеме рваного зева неожиданно показалась оскаленная и истекающая слюной морда крупного волка. Налитые кровью глаза его горели безумием и глядели плотоядно. Такая же голодная харя протискивалась в окно.
        И все же это были не волки, Тони сразу понял. Звери были крупнее, массивнее и кровожаднее. Если бы не густая взъерошенная шерсть, не волчьи рыла, Тони не отличил бы их от людей, ведь и крушили-то они всё передними лапами, налегая на дверь огромной, мощной грудью.
        И тут Тони как осенило: вот почему здесь он не встретил ни одного животного - весь городок был населен своим зверьем. Днем это были больные, измученные люди, ночью - кровожадные, мерзкие твари, рыскающие по округе в поисках добычи. И Лиззи была с ними! Его Лиззи! Теперь он точно знал, кто виноват в том, что его Лиззи стала такой. И они не дождутся от него милости!
        Оборотни, воспользовавшись некоторым замешательством Тони, почти совсем вломились в комнату. Сколько их было? Шесть, семь, восемь? Тони не считал. Они могли за то время, что он пребывает в Лиссонвилле, собрать и большее количество собратьев. Хотя, что он один для такой массы уродов? Тони понял, что выбора у него нет и не будет. Один черт помирать, но и он не останется в долгу за столь любезное гостеприимство: он тоже прихватит с собой в могилу пяток особенно рьяных налетчиков - терять ему нечего, бежать некуда.
        Тони подскочил к одному из монстров и двинул ему в глаз острием ножки. Тот дико взвыл и выпал из окна. На его месте сразу выросла другая, не менее противная рожа. Этого Тони отбросил ударом кулака. На голову рвущегося в дверной пролом, Тони обрушил легкую тумбочку, но и ее было достаточно, чтобы на несколько минут вывести тварь из строя.
        Если оборотнями были те чахоточные создания, что слонялись за ним по Лиссонвиллю, бояться нечего: с ними он сладит; но если там найдется хоть пара гигантов, подобных Пейну, ему придется туго. Не стоило забывать и про них. Наверняка весь Лиссонвилль состоял из этих тварей. Остается только надеяться, что удастся вырваться из номера и добраться до какой-нибудь машины. Но об этом потом, сейчас не мешало бы позаботиться о «друзьях», так настойчиво рвущихся к нему на вечеринку.
        Тони еще одного саданул в глаз. Ему не оставляли выбора. Только ответной жестокостью, вспомнив всё, чему учили его на войне, он мог хоть как-то сохранить себе жизнь. И Тони обозлился. Он, казалось, вобрал в себя всю боль потери близких и друзей там, на войне, и боль Лиззи здесь. Только так можно противостоять им, так выжить: беспощадно вступив в схватку, пусть со всех сторон и безнадежную.
        Сколько времени Тони дрался с оборотнями - минуту, две, двадцать, час? Время словно остановилось. Он уже устал сбрасывать с плеч лохматые лапы чудовищ, уже перестал обращать внимание на саднящие раны от их острых когтей, машинально продолжая отбиваться чем под руку попадя от наседающих тварей, как вдруг в проломе высаженной двери появился громадный верзила и дико осклабился, зарычав так, что стены, казалось, вокруг задрожали.
        Тони, да и все оборотни, замерли на секунду. Видно было, что и они его испугались. Теперь, подумал Тони, ему действительно пришел конец. С гигантом Пейном в этой ограниченной комнатушке ему не справиться, а вырваться на свободу не так-то просто: даже те, которые, казалось, лежали под окном в беспамятстве, могли в любое мгновение очухаться и снова наброситься на него.
        Однако стоило только верзиле Пейну пересечь порог комнаты, как сзади на него с не менее грозным ревом набросился другой оборотень, прыгнув тому сразу же на плечи и вонзаясь острыми клыками в его шею.

«Неужели Лиззи!»- мелькнуло у Тони, но ему не дали додумать: на него опять набросилась кровожадная орава. Но теперь Тони был не один, теперь он не покажется им легкой добычей!
        И все же что-то непредвиденное случилось: кто-то хорошо задел Тони. С плеча сорвался кусок мяса, и острая боль мгновенно затуманила рассудок…
        Очнулся Тони только утром. Голова шумела и гудела так, словно наполнилась пчелиным роем. Не верилось, что он остался жив. После такого побоища вряд ли бы кто из людей выжил, а тем более он, Тони, измотанный и потрепанный жизнью.
        Вокруг него было ужасное зрелище: шесть или семь истерзанных до неузнаваемости людей. Все мертвы. Да и сам Тони чувствовал себя разбитым. Тело ломило, рубашка изодрана в клочья, грудь залита кровью, руки и плечи исцарапаны, один глаз совсем затек, и Тони плохо видел. Но разлеживаться некогда, нужно поскорее отыскать Лиззи, забрать её и увезти отсюда подальше.
        Тони поднялся, медленно пробрался к выходу, переступая через трупы, но у порога замер: под окном, неестественно раскинувшись, лежала Лизи, чудовищно изуродованная, с перегрызенным горлом.
        У Тони подкосились ноги. Очумелый, он так и осел возле нее на землю.
        Все-таки она была с ними! Все-таки она была ими! Но что-то помешало ей так же напасть на Тони, как напали на него её собратья.
        Неужели даже в волчьем обличье она помнила о нем? Помнила и спасла ему жизнь!
        Ах, Лиззи, Лиззи, как всё нелепо в жизни, ведь он должен был защищать её, а получилось, что она. Здесь, в мирном урочище среди бескрайней степи, в маленьком городке под названием Лиссонвилль, в укромном, всеми давно забытом городке… Тони не знал, что теперь делать, куда идти, к кому обратиться.
        Тут к нему кто-то подошел. Тони поднял голову и увидел перед собой того самого полицейского из Уинхеда. Сюда тоже заглядывает полиция?
        Полицейский приблизился к Тони и, ничего не объясняя, надел на него наручники.
        Тони не сопротивлялся: ему сейчас было все равно. Пусть делают с ним, что хотят, увезут, куда хотят: он уже никто, ему опротивела жизнь. Он не знает, зачем ему вообще жить. Ради чего?
        Полицейский поднял Тони с земли и повел за собой. Наверное, в участок. Повел, ничего не спрашивая. За это Тони был благодарен ему. Сейчас ему меньше всего хотелось что-либо объяснять.
        Проходя мимо кафе, Тони показалось, что за стеклом стоит Томас Пейн, но присмотревшись повнимательнее - что сделать не так уж было и легко, - Тони ничего не увидел: кафе оказалось пустым.
        В участке полицейский толкнул Тони за решетку. Тони упал на лавку у стены и вскоре уснул, что называется, мертвецким сном. Он безумно вымотался. Засыпая, успел заметить, как полицейский достал откуда-то бутылку аперитива и поставил на стол.
        Когда Тони проснулся, в участке горел свет, а за столом сидело двое: тот же толстый полицейский и (спиной к Тони) какой-то огромный здоровяк.
        Тони был еще слаб, поэтому не стал вставать и даже притворился спящим.
        Мужчины о чем-то говорили между собой. Полицейский часто прерывисто смеялся и щурил глаза. Несколько раз оборачивался и увалень, но Тони сквозь паутину ресниц не мог отчетливо рассмотреть его. По массивности здоровяк напоминал Томаса Пейна, но уверенности у Тони не было. Тогда он потерял к этой паре интерес и стал вспоминать события минувших суток.
        До чего ж невероятными они казались. Странные люди, Томас Пейн, Лиззи - какой-то сон, какая-то небывальщина!
        Тони приподнялся. Может, стоит разобраться с этими остолопами? По какому вообще праву его тут держат! Он что, кого-то ограбил, убил?
        Тони уже хотел было крикнуть полицейскому, но тот сам заметил проснувшегося арестанта и толкнул в плечо сидящего рядом. Тот полуобернулся, и Тони чуть не вскрикнул: увалень действительно оказался Томасом Пейном!
        Увидев Тони, Томас Пейн широко улыбнулся, осклабился и низко, по-звериному зарычал. В то же мгновение мышцы на его руках, плечах и спине напряглись, вздыбились, рубаха стала рваться, а подранное окровавленное лицо превращаться в противную морду волка. Страшного, кровожадного, огромного волка!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к