Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Алексеев Олег: " Ратные Луга " - читать онлайн

Сохранить .
Ратные луга Олег Алексеевич Алексеев
        # Я и вправду очутился в прошлом. Что-то произошло, открылось необычное и неожиданное. Даже когда я подошел к деревне на холме - к настоящей деревне, - прошлое не ушло, не пропало. Я увидел, как красиво стоят дома в венце холма - дом над домом, словно бы стараясь не заслонить соседей и оберегая друг друга. Так ставили деревни в давнее время, сотни лет тому назад.
        Алексеев Олег
        Ратные луга
1
        Теплым летним вечером возвращался я в родные места. Возвращался издалека, в памяти еще дымилась степь, слепило сияние саянских снегов, летели в пыли диковатые кони, пенились студеные потоки Тувы и Хакассии, а за стеклом автобуса уже проплывали холмы и леса псковской земли.
        Мой дом был в городе, а торопился я в деревню, рядом с которой прошло мое детство. Деревни, в которой я жил, не было: ее сожгли фашисты, людей кого убили, кого угнали: нашу семью тоже гнали в неметчину, но мы дважды бежали и остались жить там, где бежали в последний раз, потом переехали в город.
        Когда я в первый раз приехал на родное домовище и вместо деревни увидел дикое поле
        - упал, покатился по траве. Я даже не смог говорить с людьми, молча уехал. Со временем боль притупилась, но не прошла. Неведомая сила тянула меня сюда, я стал приезжать все чаще. Каждый приезд был словно возвращение в прошлое. В войну я полюбил свой край, стал свидетелем его подвига и старался узнать как можно больше. Люди охотно рассказывали о былом, и я дивился памяти народа. Люди помнили не только то, что видели сами, но и то, что им передали деды. Передо мной неожиданно открылась бесконечная даль, я запоминал, записывал, и тетрадь записей все росла…
        Автобус медленно плыл по мягкой дороге. Лесистые холмы в сумерках были похожи на древние городища. Вечерние тени, огнистая заря и туман делали все вокруг суровым и таинственным. Темнел у дороги лес, глухой и густой, как в древние времена. То и дело в разрыве хвойной нависи вспыхивало озеро, на полянах огненно цвел иван-чай, светлел мох-белоус, чернели пни и колодины.
        Вдруг показалось, что я возвращаюсь в прошлое, в давнее незапамятное время…
        Прямо из автобуса я нырнул в темноту и туман. Тропа с трудом пробивалась сквозь заросли ольхи, петляла, кружила. В чаще сновали звери, гомозились птицы, глухо шумела сырая трава.
        Показалось наконец поле. Над полем, будто зарево, стояла заря. Становилось все темнее и темнее, но заря не гасла. Открылись два озера, одно рядом с другим, от зари они были багряными.
        Я заторопился. За вторым озером на холме была деревня, где меня ждали. Прежде была деревня и между озер, я жил в ней, но на ее месте с войны росли одичавшие яблони, клены и рябины…
        Неожиданно я увидел деревню. Она стояла на том же месте, но это было не мое, совсем другое селенье. Вместо домов по прибережью тянулись крытые соломой хижины. Я ничего не понимал. Туман и заря преобразили все вокруг, сделали диким, дремучим. И снова мне показалось, что я вернулся в древнее незнакомое время. Увидел вдруг высокую городьбу, крытые камышом шалаши, черные бани, овины. Возле хижины паслись косматые деревенские кони. По спине прошел холодок, я остановился…
        Меня обманул туман: на пустыре стояли копны и зароды соломы. Туман колдовал, волхвовал. Облака тумана казались то пылью, то дымом. Заметил вдруг всадников в малахаях. Потерялись хмурые ели, у дороги стояли великаны в островерхих древнерусских шлемах. На могильнике, где прежде горбился обгорелый пень, нахохлясь, сидел огромный ворон. Под берегом виделись копья камыша, темнели комяги. Они были такие же, как в древности. В полутьме было не видно, что лесины выдолблены, а не выжжены, стянуты болтами, а не крученым лыком. Показалось, что в комягах сидят молчаливые люди.
        Наваждение не проходило. Громко загудело болото, видно, вырвался газ. Подумалось вдруг: так вот гудели древние военные трубы…
        Я вспомнил, что болото зовут Поганым. Русичи называли погаными врагов. Но враги не могли прийти в болота, они могли лишь отступить в трясину, утонуть в ней, пропасть без следа.
        Я и вправду очутился в прошлом. Что-то произошло, открылось необычное и неожиданное. Даже когда я подошел к деревне на холме - к настоящей деревне, - прошлое не ушло, не пропало. Я увидел, как красиво стоят дома в венце холма - дом над домом, словно бы стараясь не заслонить соседей и оберегая друг друга. Так ставили деревни в давнее время, сотни лет тому назад.
        Сумрак стер мелкие черты нового, осталось только самое основное, самое главное…
        Я знал, что меня ждут, в деревнях всегда ждут кого-то… Но было совсем поздно, все огни погасли, и деревня лежала молчаливая и по-старинному темная.
        Темнота не пугала, я был сыном, хозяином этой земли, видел войну, чудом остался живым на войне. Земля, по которой я шел, была сотни лет военной, трусы на этой земле жить не могли никогда…
        Показался крытый соломой дом. Построили его сразу после войны - без единого гвоздя, без пилы, без рубанка - топором и самодельным долотом. Форточки в окнах не открывались, а сдвигались, пол, потолок и стены хранили косые следы топора. Печь с полатями, прялка, тяжелые лавки, ступа с пестом - все словно пришло из древности. Старой была и хозяйка дома тихая старуха в черном салопе и валенках, которые она не снимала и в летнюю межень.
        Дом накренился к озеру, оконца прятались под нависью соломы.
        Света в окнах не было, я не стал будить хозяйку, поставил на завалину чемодан, подтащил к сараю лестницу, взобрался наверх, на сеновал. Это было мое любимое привычное место.
        Старуха жила одна, радовалась каждому моему приезду. Меня она помнила мальчишкой, я был для нее живым осколком прошлого, потерянного навсегда времени…
        Хозяйку совсем не волновали мои дела, она без конца расспрашивала про погибшего моего отца, про умерших дедов, называла меня их именами, и я легко привык к этому.
        На сеновале было как всегда - темно, тепло, душно. Я легко нашел на ощупь тулуп, словно он лежал на сене тысячу лет. Лег и захмелел от запаха привядшей лесной травы - древнего и дремучего. Трава будит память, помогает колдовать - я читал это в старых книгах. В ночь на Иванов день люди в прежнее время клали под подушку двенадцать трав, а накануне Петрова дня - пушистые богатки.
        Сон не шел: сквозь щели в стрехе было видно огромную луну, она тревожила меня и пугала.
        И вдруг вернулось наваждение. Я увидел огонь, холмы плескучего багрового огня!
        - Пожар! - отчаянно закричали внизу. Словно с сугроба, скатился я с сеновала, увидел бегущих полуодетых людей. Хотел бежать следом, но упал помешала длинная полотняная рубаха. Встал, поднял подол рубахи, бросился следом за людьми. Рядом пронеслись всадники на гривастых конях, в руках у всадников были кривые сабли, плети и факелы. Громко закричала моя сестра, она была в такой же полотняной рубахе. Всадник схватил сестру за косу, остановил, рванул к себе. На помощь бросился отец - без рубахи, в портах, на груди медный кованый крест. Вырвал из ограды еловый стяг, ударил всадника, сшиб, добил на траве. Пропела стрела, и отец упал, из груди у него торчал железный наконечник стрелы, за спиной темнело оперенье. Сестра схватила меня за руку, поволокла в заросли ольхи.
        Горела вся деревня, над косматой травой колыхался дым, было светло, страшно. В воде я увидел себя самого: маленького беловолосого мальчишку. Люди садились в комяги, отплывали от берега, всадники были уже рядом, рубили бегущих. Ничком упал старик, белая его рубаха стала красной. Кричащая женщина билась в руках конника, кусала его руки…
        Тяжелая комяга выплыла на середину озера. Вокруг было не меньше сорока комяг, на воде покачивался огромный деревянный остров.
        - Наши! - вскрикнула сестра и вскинула руки.
        Зарево ярко осветило подоспевшую дружину. Конные копейщики надвигались плотной стеной между холмом и озером; я отчетливо видел красную полосу сомкнувшихся щитов, тяжелые копья, красные флажки-яловцы на шлемах, частокол конских ног. Конные лучники заняли позицию чуть впереди, по берегу Лиственки. Пешее войско чуть отстало, торопливо занимало скат холма. Впереди плечом к плечу двигались пешцы с копьями, позади цепь за цепью бежали лучники.
        Вражеская конница была уже рядом, по холмам катилась черная живая лава.
        Первыми в бой вступили лучники; стаи стрел повисли над Лиственкой, гулко застучали по шлемам и щитам. Русское войско не дрогнуло под страшными стрелами, замерло, готовое к атаке. Степные полудикие кони врагов ловко увертывались от стрел. Когда они были еще стригунками, в них били стрелами без наконечников, кони знали, как можно спастись от стрелы.
        Лава накатилась на строй конных дружинников, от треска ломаных копий затрещало в ушах, дико заржали кони…
        Копья в сшибе стали мгновенно ненужными, резко скрестились кривые сабли и мечи. Русские воины били расчетливо, неторопливо, со страшной силой. Пошла рукопашная, жестокая сеча с криками, храпом коней, с громом подков, стонами и звоном оружия.
        Вражеская конница дрогнула, начала вдруг отступать. Но отступать было некуда, пешие копейщики отчаянно ударили с холма, оставив открытым лишь путь к огромному болоту.
        Вовсю пылала деревня, освещая поле страшным кровавым светом. Крики воинов слились в глухой звериный рев. От страха я прижался к сестре.
        - Наши! Наши! - радостно закричала сестра.
        По скату холма бежали пешие воины с рогатинами, копьями и дубинами. Они были в тылу врагов, торопились перекрыть им дорогу. На помощь дружине пришли смерды…
        Я очнулся, потрясенный огненным сном. В глаза ударил резкий холодный свет луны. Она, казалось, висит над самой крышей.
        Вдруг я понял: битва была ночью, днем враг не отступил бы к болоту, издали увидел бурую топь. А ночью в туман болото похоже на сенокосное поле. Битва была жестокой, окруженный враг пытался вырваться, но не смог.
        Мальчишкой я часто играл на могильнике, курган был огромным, отец говорил, что там лежат сотни воинов…
        Решительно закрыл глаза и, словно наяву, увидел вдруг мертвое поле боя, убитых и раненых коней, погибших людей. Стало страшно древним, позабытым страхом…
        Убитые лежали так тесно, что местами не видно было травы. Ярко блестели шлемы, кольчуги, мертвое поле боя дышало ужасом. Рослый дружинник навалился на врага и застыл с обломком стрелы в междуглазье. Казалось, и мертвые еще продолжают биться. Кричали и стонали раненые. Над раненым дружинником склонился чернобородый старик в порванной кольчуге, жарко шептал слова наговора:
        Кровь руда, не точись,
        Кровь руда, запекись.
        Красный камень глубоко,
        Красный камень далеко,
        Он не в поле, не в борах.
        Он не в море, в горах…
        Кровь руда, остановись…
        Над елками кружили черные вороны - черные, словно головни на пожаре. Провели пленных - мокрых, в болотной тине, с серыми от страха восточными скуластыми лицами…
        Люди несли лопаты, поднимались на холм. В венце холма стоял священник с тяжелой книгой, нараспев читал молитвы.
        Несколько дружинников мечами рубили ольшины, готовили кладины для переноски убитых. (В нашей округе до сих пор гробы приносят на кладбище на кладинах.)
        Сон не уходил, мучил меня, уводил за собой. В детстве, после того как я впервые увидел убитых партизан, меня долго мучили кошмары, я видел наяву окровавленных людей, но те видения были смутными и краткими, этот же сон тянулся, словно бесконечное страшное кино. Снилось то, о чем я слышал, читал, то, о чем думал и писал в тетради…
        Сестра была на холме, работала заступом. Рядом с ней копал песок дружинник в белой нательной рубахе. Кольчуга, шлем и меч лежали наверху. Яма была глубокой, как высохшее озеро. Я с трудом поднялся на песчаный отвал…
        Убитых хоронили вечером, несли на кладинах, по цепи передавали в яму. Могильный холм насыпали уже в темноте, он рос на глазах, люди с лопатами словно бы хотели подняться в небо…
        Врагов хоронили под горой в овраге, несли почти бегом, сбрасывали вниз. Грязная эта работа была поручена холопам.
        Сестра и дружинник бросили заступы, отошли в сторону, о чем-то долго говорили. Потом дружинник подошел ко мне, подхватил на руки, посадил на белогривого коня, надел на меня кольчугу и шлем, опоясал мечом. Шлем был тяжелым, придавил голову, в кольчуге я чуть не утонул, меч, казалось, стянет меня вниз, но я не подал и вида, что мне неудобно.
        Я ехал по просеке, дружинник вел в поводу коня, а правой рукой держал под локоть мою сестру. Рубаха ярко белела в лесной полутьме. В чаще трещало, кричали птицы и звери, но верхом на коне, в кольчуге и шлеме с мечом на поясе, рядом с сестрой и дружинником мне не было страшно…
        Словно туча, над лесом выросла гора. На вершине горы стояла деревянная крепость. Я обрадовался, что буду жить в крепости…
        Сон погас. Открыв глаза, я не увидел луны, на сеновале было тихо и полутемно. Вспомнил вдруг, что в тот год, когда началась война, на могильнике брали песок и, когда копали яму, нашли кусок изъеденной ржавью кольчуги. Находку отнесли в школу, там она лежала, пока школа не сгорела во время боя.
        Мой отец, учитель этой школы, считал, что битва между озер была в XIII веке. Ни отец, ни я ни в одной книге не нашли упоминания о ней. То, что было после, узнать оказалось легче…
        Когда я научился читать, отец принес мне книги о Псковской земле. Край мой был невелик, но истории его могла бы позавидовать иная страна. Псков не боялся бороться с Литвой и Ливонским орденом, ссорился с Великим Новгородом, был одной из первых республик. Москва верила Пскову, считала его самым надежным союзником. О храбрости и честности псковичей ходили легенды…
        Утром я обо всем рассказал хозяйке.
        - Видно, так и было, - не удивилась тетя Проса.
        И вдруг прищурилась лукаво:
        - А лица-то, лица? Запомнил? Сам-то на себя похож? А отец? А сестра?
        - Похож, и лица вроде знакомые, виданные…
        - Еще бы… Рода это нашего, мы от них пошли - и обличьем, и речью.
        За окном, совсем рядом голубели утренние холмы - Сигорицкие горы, или, по-местному, Синегорье. В древности маленький этот край был черным, военным. Из семнадцати псковских крепостей здесь было сразу четыре: Дубков, Выбор, Котельно и Володимирец. Рядом, на Синичьих горах, еще пять - добрая половина псковских крепостей.
        Среди тетрадей в моем легком чемодане лежала карта древней Псковской земли. Крепости Дубков, Выбор, Котельно и Володимирец образовывали почти правильный треугольник. Все они стояли на высоких лесистых холмах и вместе представляли тогда грозную силу. В летописях Дубков впервые упоминался в 1408 году, Выбор - в 1430-м, Володимирец - в 1462-м, Котельно знали еще в XIV веке. Все эти крепости были деревянными, назывались пригородом Пскова. Отец считал, что еще до постройки крепостей на их месте были укрепления.
        Время стерло почти все следы прошлого. На месте Дубкова остались лишь Дубковские горы - цепь высоких холмов, в войну там был большой бой бились с фашистами партизаны. До Дубковских гор от наших озер было километров шесть, столько же до маленького сельца Владимирец, чуть побольше - до деревни Котельно, и вдвое дальше
        - до большого села Выбор.
        С гордостью подумал я о том, что про нашу местность слава гремела уже полтысячелетия тому назад.
        В окно был виден высокий холм Городок, на котором когда-то стояла знаменитая крепость Володимирец. Казалось, холм рядом - брось палку, и она долетит…
        Из окна многое не увидишь, и я вышел на улицу, встал возле изгороди из окоренных, связанных лыком жердей.
        Прекрасный и богатый край лежал передо мной - холмистая равнина с моренами и звонцами, с чернолесьем, с бесчисленными овальными озерами.
        Я узнавал и не узнавал до боли родные места. Даже за мою короткую жизнь край четырежды переменился. До войны и в начале войны это была густонаселенная местность, по холмам лепились бесчисленные дома под камышом и соломой, ярко желтели нивы, золотом горели зароды соломы. Холмы казались мне тогда огромными, словно горы…
        Потом я увидел дикое поле - заросшие травой пожарища, опаленные сады, узкие хлебные поля и вокруг них бесконечную зеленую пустыню… В лесу, между елками, прятались землянки и хвойные шалаши.
        После войны Синегорье отстроилось, но дома были невысокими, чаще всего крыты соломой, и деревень стало меньше вдвое. Сердце радовали густые хлебные поля, первые, еще не успевшие потемнеть столбы электрических линий.
        Теперь же я видел иной - богатый и удивительно красивый край. Старые дома рядом с новыми показались бы неказистыми и убогими. Лишь изредка попадалась на глаза крытая дранкой крыша, все шифер, шифер, цветной, серый, ровными плитами, волнистый. Возле каждого дома на высоченном шесте - телевизионная антенна, тонкий медный провод громоотвода. Даже бани и те нарядные, со светлыми окнами, под цветным шифером. Нивы стали вдвое шире, потеснили ольховые заросли, вплотную подошли к озерам.
        Были и недобрые перемены: вода в озерах упала, узкая Лиственка местами пересохла…
        - Любуешься, - подошла ко мне вдруг хозяйка. - Что любоваться попусту, придумал бы дело… Хочешь, сети принесу, на болотном озерке можно сетью ловить - рыбный инспектор приезжал, сам говорил…
        Сети были старые, из льняных сученых ниток, крепкой ручной вязки. Ярко белели гладкие берестяные поплавки, грузила были самодельные, глиняные, несильного печного обжига. Я развесил сети по изгороди, не спеша начал чинить…
        Рядом вдруг остановился запыленный зеленый уазик, открылась дверца. И прямо передо мной вырос человек, одетый как обычно одеваются люди из колхозного руководства.
        - Сети налаживаете, - улыбнулся нежданный гость.
        Я посмотрел внимательно и сразу узнал его: в детстве мы жили в одной деревне, вместе ходили за ягодами, купались в озере, ловили на мшаринах гадюк.
        - Здравствуй, Леня. - Я протянул руку давнему своему другу и недругу.
        - Саня? - удивился неожиданный гость. - В гости к нам, значит? Живешь-то как?
        Я ответил, сказал про работу.
        - А я вот здесь в начальстве, заместитель председателя… Ну, мне пора. Отдыхай, места здесь хорошие, сам знаешь.
        Уазик укатил куда-то, я остался один, но вскоре заметил, что за мною наблюдают сразу двое: ворона с крыши сарая и мальчуган лет десяти-одиннадцати. Голова мальчугана была забинтована, курносый нос припух.
        - Подрался? - спросил я мальчугана.
        - Не-е… Дерутся только маленькие. Я с велосипеда упал.
        - На Слепце бывал? Карасей много?
        - Не-е… Слепец пересыхает, всю почти рыбу вычерпали. Я на Лиственное озеро хожу.
        - Удочкой ловишь, переметами?
        - Не-е… Руками ловлю… И рыбу под корягами, и раков, что хочется…
        Когда я был мальчуганом, в Слепце водились караси величиной со сковороду, а раков не было ни в одном озере… Рассказ мальчугана меня заинтересовал.
        - Что же сегодня-то не рыбачишь?
        - Донырялся - уши заболели.
        Я не удивился, когда узнал, что мальчугана зовут таким же именем, как меня, он даже похож был на меня десяти-одиннадцатилетнего.
        - Саня, а во Владимирце ты бывал?
        - Бывал, бегали за орехами. Потом в газете читал про Владимирец. Там крепость была, пишут, что скоро будут раскапывать… В Острове целое подземелье откопали, и здесь что-нибудь такое найдут.
        Вдруг глаза Сани хитро скосились:
        - Вы что, новое что-нибудь узнали?
        Я отрицательно покачал головой.
        - Жаль, я кого только про крепость не спрашивал, никто ничего толком не знает…
        Я сказал, что кое-что все-таки знаю…
        Владимирец был, казалось, совсем рядом, он звал, манил нас, но пошли мы с Саней все-таки на Слепец. Озерко было видно с холма, лежало оно вблизи деревни, но пошли мы не напрямик, через топкое болото, а кружным путем - через приболотицу, орешник и еловый лес. Первым шел Саня, он ни разу не ошибся, вел меня по известным ему одному приметам.
        Когда я был мальчишкой, болото считалось почти непроходимым, к Слепцу пробивались только отчаянные охотники. Про Слепец ходили всевозможные легенды: говорили, что озерко бездонное, что в непогоду оно гудит, потому что в воду когда-то был опущен колокол.
        Лес кончился, открылось болото, и прямо перед собой я увидел торную тропку: к Слепцу ходили все, кто хотел…
        Через несколько минут мы были на берегу Слепца. Правда, берегом то, на чем мы стояли, назвать было нельзя - под ногами прогибалась зыбкая подушка из торфа, корневищ и травы.
        К кусту была привязана текучая обитая жестяными заплатами комяга. Саня сказал, что комяга общая, мы решительно устроились в ней, положили сети и выплыли на середину озерка.
        В детстве Слепец казался мне небольшим озером, теперь же он напоминал заброшенное мочило. Прежде было два зеркала воды, их соединяла короткая протока, но вместо второй половины я увидел заросли камыша, бурую торфяную жижу и зеленые окна - настоящий утиный и гусиный рай.
        Неожиданно грохнул выстрел, другой, и над зарослями, над чистым озерком с бешеным свистом пронеслись четыре перепуганные кряквы…
        - Браконьеры, - вздохнул мой спутник. - Не поймаешь их тут, вот и балуют…
        Мне захотелось посмотреть, кто стреляет, я причалил к берегу, выбрался на сплавину, но не сделал и трех шагов - тотчас увяз… Попробовал проплыть по протоке на комяге, но неповоротливая комяга тотчас чуть не опрокинулась…
        - Браконьеры на лыжах, - снова вздохнул мой спутник.
        Мы быстро высыпали сети, поставили на место комягу, решили выбраться на скат холма, чтобы все-таки увидеть людей, самочинно открывших осенний охотничий сезон.
        Сразу за лесом лежало ячменное поле, по полю медленно двигался грохочущий комбайн. По пожне катался взад-вперед колесный трактор с копнителем, ставил огромные скирды соломы. Мы с Саней забрались на скирду, но и оттуда не увидели браконьера. На огромной бурой равнине болота, словно лиловое бельмо, тускло светилось крохотное озерко.
        - Скоро совсем зарастет, - невесело сказал Саня. - В учебнике написано, что болота образуются из озер…
        - Много в округе браконьеров? - спросил я у Сани, до боли в глазах вглядываясь в болотный пейзаж.
        - Хватает… И свои, и из города наезжают.
        Помолчали.
        - А в древности браконьеры были?
        Я рассказал все, что знал, про браконьеров древней поры - тех, кто взламывал чужие борти, вынимал птиц из чужих перевесищ, поджигал богатые зверем и дичью леса, чтобы потом голыми руками хватать обезумевших от страха животных… Чаще всего делали это во время набегов всевозможные враги. Даже нападать они старались тогда, когда люди были заняты работой: в покосную страду, в жатву, в путину…
        - А правда, что тогда птиц было столько, что, когда летели стаи, темно, словно от тучи, становилось?
        Я не знал, что сказать в ответ новому другу, и, словно зимой со снежной горы, скатился со скирды, зашагал к озерку.
        Тихий и росистый наступил наконец вечер.
        Шатаясь от усталости, я еле доплелся до деревни, поднялся на сеновал и словно провалился в бездонную темную яму…
        Темнота растаяла, я увидел знакомый скат холма, лес и узкие ржаные полосы. Низко наклоняясь, женщины и девушки жали серпами спелую рожь. Стояла жара, над полем колыхалось марево, но каждая из жниц работала, не разгибая спины. Только моя сестра с туго обтянутым животом, с темным лицом роженицы жала и вязала снопы, сидя на маленькой скамеечке: наклониться она уже не могла. Работа была в разгаре: на пожне, словно золотые терема, всюду поднимались высоченные стойки…
        Я обрадовался: скоро будет молотьба, снопы положат на льняное веретье, начнут без жалости бить цепами. Цеп дадут и мне, на каждый сноп я буду набрасываться, словно на сбитого с коня бронированного ливонца.
        Потом зерно веяли на ветру, и самые крупные зерна - бридок - падали впереди других, а мелкие - осыпка - ложились месяцем возле веяльщиков. Бридок мололи, а из духовитой теплой муки пекли огромные хлебы…
        Я торопился на лов, с трудом волок мешок с тяжелой режевой сетью. С холма было видно сразу три огромных озера - Лиственное, Черное и еще одно, что лежало на месте мохового болота, леса и Слепца. Третье озеро было самым большим, в нем легко уместились бы первое и второе. Вода в озере была такой прозрачной, что в солнечный день казалось, что ее вовсе нет, а рыбы, как птицы, парят над желтым песчаным дном.
        Идти было тяжело, сети оказались тяжелыми. Когда приезжал с заставы зять, он и носил и ставил сети сам, а я только помогал. Отпускали зятя не часто, но, когда его не было, все тяжелые работы делала сестра, не хуже парней пахала, косила и трепала лен. Когда ставили дом, сестра по-мужски орудовала теслом и топором, даже комяга, приткнувшаяся к берегу, была выдолблена сестрой. Утром я стал помогать сестре на поле, но она вдруг сказала, что хочет свежей рыбы.
        От жары на деревьях таяла смола, лес словно вымер, рыбы забились в береговые норы и под коряги. Высыпав сети, я принялся ширять в камышах шестом, долго бил возле берега боткой. И все попусту: в сетях даже ерш не запутался, не дрогнул ни один берестяной поплавок.
        Когда сети ставили на ночь, случалось, поплавки тонули в воде, а сеть, набитая рыбой, оседала на дно. Даже дикие утки и гуси попадали в режу, запутывались в грубом полотне.
        Уток, гусей и лебедей на озере было множество, стоило их вспугнуть, как они взлетали со страшным шумом. От великого множества птиц становилось вдруг темно, жара сделала сонными даже лебедей: рядом, на плесе, дремала целая их стая, бодрствовал только один, остальные покачивались на воде, будто белые пуховые подушки.
        Я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Одурев от жары, к озеру по сожженной траве пробились волки: вожак хмуро косился на меня, тяжелое его полено было тревожно вытянуто. Птицы не испугались волков, лишь утиный выводок отплыл подальше от берега.
        От волков веяло страхом, я застыл на месте, боясь пошевелиться. И вдруг волки отпрянули от воды, пропали в траве. В бору резко закричала какая-то птица, над еловой гривой поднялось кодло ворон, гремя, взлетели утки, гуси и лебеди. Птицы закружились в непонятной тревоге.
        И вдруг я услышал резкий рокот.
        - Набег?.. - понял в ужасе.
        Но это были еще не враги: пастух в страхе гнал в лесную чащу табун, конь в деревнях был дороже одежды и оружия, за одного коня давали несколько коров, целую гору зерна.
        Заволновалось стадо на луговине: заблеяли овцы, грозно заревел бык.
        И тут я увидел огромного черного ворона. Спокойно пролетев над озером, ворон опустился на высокую сухостойную лесину, застыл, внимательно всматриваясь в даль.
        Снова послышался топот - глухой, тяжелый, такой, что в озере закачалась вода. На луговину вылетели бесчисленные всадники.
        В страхе я увидел, что наши отступают, мчатся на конях, закинув за спину щиты. Потерять щит значило погибнуть: вдогонку летели железные стрелы, болты от арбалетов. Вылетев на берег озера, отступающие стали бросать в воду все тяжелое: кованые кольчуги, шлемы, оружие. Многие из бегущих были в белых нательных рубахах.
        Враги неслись по пятам, их было во много раз больше. По шлемам, похожим на железные миски для супа, я сразу понял, что это меченосцы. Вместо лиц почти у всех всадников были страшные черные личины из металла.
        Вспыхнул зарод соломы, с криками бросились врассыпную жницы. Тяжелые кони сбивали людей, сносили ржаные стойки, яростно ржали…
        Всадники были совсем близко от меня: я видел даже бронзовые уши, приклепанные к личинам.
        Влетев в деревню, враги торопливо спешивались, вбегали в дома, выводили молодых девушек, выносили и приторачивали к седлам узлы с вещами. Меченосцы торопились: они разбили лишь заставу, а рядом было сильное, готовое к битве войско.
        Трое рыцарей подлетели к стаду, стали его заворачивать на дорогу. К меченосцам бросился пастух, в руках у него была дубина с налобком. Двоих рыцарей он успел оглоушить дубиной, но третий в ярости обрушил на пастуха двуручный меч. Подпасок успел добежать до леса, нырнуть в чащу.
        Во второй раз я увидел, как горит деревня, но меченосцы спешили: подожгли лишь три дома и овин…
        Не помню, как я добрался до своей избы. Все двери в избе были распахнуты настежь, в сенях перекатывалась опрокинутая кадка. Я не решился даже войти, словно в избе все еще были враги.
        Вдруг рядом тревожно заржал конь нашего зятя. Я не раз пас коня, приносил ему хлеб и легко узнал по голосу. Обернулся и застыл в ужасе: в седле лежал мертвый муж сестры, потемневшее лицо утонуло в гриве коня, белые руки бессильно свесились. Подбежали люди, молча сняли зятя с коня, внесли в избу, положили на ветловый стол. Кольчуга дружинника была порвана, меч и шлем потеряны, на виске алым цветком смолевки запеклась кровь.
        Не помня себя, я выбежал из избы, прижался к корявому дереву и увидел, что женщины несут на руках сестру. Стало нестерпимо страшно, но сестра повернула голову, и я понял, что она живая. Раздался детский крик, следом за сестрой старуха соседка несла на подушке новорожденного…
        - Ухи… Рыбки свежей… - в бреду, в забытьи шептала сестра.
        Я побежал сквозь дым к озеру, столкнул на воду тяжелую комягу, поплыл туда, где белела цепь поплавков.
        Над озером облаком стоял дым, в воде тускло, словно огромные рыбины, поблескивали брошенные мечи. Возле подводного камня лежал шлем с барсучьим подшлемником-прилбицей и сломанным навершием. Не раздумывая, я нырнул вниз, в прозрачную воду. Оружие было дороже и нужнее линей и лещей…

2
        Сон вдруг оборвался, и я увидел, что лежу на сене, дверца сеновала приоткрыта, через постенное бревно заглядывает Саня. Мне показалось, что я видел во сне его лицо, вспомнил, что старуха с младенцем на подушке была вылитая тетя Проса, а дружинник как две капли воды был похож на заместителя председателя Леню.
        В доме я достал толстую тетрадь для заметок, нашел выписанное из археологического свода описание доспехов и оружия русского воина. Воины никогда не передвигались в кольчугах, панцирях и шлемах. Это тяжелое вооружение везли особо и надевали только перед лицом опасности… Полевой бой являлся основным проявлением вооруженного противоборства…
        Прочитав, я задумался. Нет, не разливы рек и озер остановили татаро-монголов, и Голубая Русь осталась непобежденной. Умелые в полевом бою, дети пустыни не умели воевать среди лесов и холмов. Крутой холм сам по себе - готовая крепость. В венце холма выкапывался вал, вырастал частокол из острых бревен, по-местному - островья. Называлось это обострожиться на бую….
        Когда изобрели огнестрельное оружие, доспехи перестали быть верной защитой, полевой бой стал иным, но малые крепости не потеряли своего значения, наоборот, их роль стала серьезнее: защитники крепости имели огромное преимущество перед наступающим врагом. Недаром Иван Грозный заложил на псковских холмах еще добрый десяток таких укреплений, и в летописи эти малые крепости упоминаются не раз и не два.
        Чаще других упоминалась крепость Володимирец. Она знала поражения, была сожжена, снова отстроена. Взяв карандаш, я стал рисовать крутой холм и крепость из бревен - с узкими бойницами, с воротами и сторожевыми башнями.
        - А это что? - раздался за спиной голос Сани. Помолчав, Саня негромко попросил: - Расскажите еще про Володимирец. - Саня не сводил глаз с моего рисунка.
        Наш род пошел из Володимирца. Там жили прадед, дед, отец, родился я сам. От отца и деда я слышал множество рассказов и преданий. Крепость несколько раз горела, была разбита. Однажды ливонцы сожгли ее дотла и перебили всех защитников. Люди говорили, что на Городке зарыта сорокапудовая бочка с золотом. От крепости до речки Лиственки шел подземный ход, но потом он обвалился.
        Люди находили на месте крепости чугунные и каменные ядра, на дворе церкви стояла древняя медная пушка, из которой стреляли в пасху, когда выходил крестный ход.
        Мой отец мальчонкой нашел медный крест с вмятиной от стрелы или копья, откопал на огороде темную от времени берцовую кость. Поставленная на попа кость была ему по грудь.
        Я верю отцу и не верю тем, кто утверждает, что в древности люди были невысокого роста. В нашей местности люди и сейчас высокорослы и, видимо, были такими пятьсот лет назад.
        Из истории я знал, что Володимирец выдержал много осад, защитники его проявили редкую отвагу, здесь был пленен Ламошка - один из ливонских воевод…
        - Айда во Владимирец*, - предложил вдруг Саня.
        

* Современное название.
        Идти к Владимирцу можно было по-разному: проселками, берегом Лиственки и прямо по мшарам и лесу. Мы пошли лесом. Бор был таким, как и в древние века, - сумрачным, диковатым. На старой осине темнело дупло, из дупла вылетела желна. Гудели дикие пчелы, промелькнул рябчик. На мшарах белели лосиные погрызы, там, где спали лоси, был примят мох. Я подумал, что и отец, и дед, и прадед видели этот же лес таким же, каким его увидел я. И давным-давно в чаще было вот так же темно, тревожно.
        Шли молча, Саня уже ни о чем не расспрашивал меня, цепко смотрел по сторонам. Я бывал во Владимирце, поднимался на Городок, но рядом с Саней мне показалось, что я иду туда впервые, и не удивился бы, увидев настоящую крепость.
        Саня шел бесшумно, как умеют ходить только охотники и деревенские мальчишки. Изредка мой спутник оглядывался, словно спрашивал меня о чем-то…
        Открылись заросли ольхи, увитые хмелем, я понял, что рядом вода.
        Это была Лиственка - река, на которой люди нашего рода веками ловили рыбу, брали воду, поили коней. Вода в Лиственке была быстрая и морозная. Темнели коряги, огромные валуны и выворотни…
        На береговом камне был выбит непонятный знак, на белой известняковой куче кто-то высек следы подков. Я вспомнил предание, рассказанное отцом: за русским воином гнались враги, уже настигали, но верный конь слетел по отвесной скале и не разбился, а погоня не смогла остановиться, обрушилась на валуны.
        Подняться на Городок оказалось непросто, мы шли наклоняясь, выбились из сил, но не передохнули, пока не достигли вершины.
        От крепости остались только заросшие травой земляные валы и темные, почти черные камни.
        Я взобрался на вал, и вдруг стало видно далеко-далеко: увидел бесчисленные холмы, лес на холмах, провалы озер, зеленую пойму Лиственки, деревни, поля, белеющие в дымке города. Дозорные видели врага, видимо, за много-много верст, и защитники крепости дружно готовились к его приходу…
        Рядом со мной темнел заросший травою окоп. Когда партизаны разбили все фашистские гарнизоны в округе, фашисты превратили Городок в крепость, поставили на его скатах землянки, вырыли окопы и траншеи, густо заминировали лес. Работая лопатами, немцы находили каменные ядра, но думали, что это просто обкатанные водою камни. Городок не выручил фашистов, наша армия выбила их и оттуда.
        Я отвернулся от окопа, думать о фашистах не было охоты, я снова ушел в давнее-давнее прошлое. Я только что совершил дальнее путешествие, но то было путешествие в пространстве, теперь же я стал путешественником во времени. Желание это не было праздным, до боли захотелось вдруг сберечь бесценное, все то, что еще можно сберечь. Я решил продолжать свои поиски и записи.
        В том, что я надумал, не было ничего нового. Вспоминая, возвращается в прошлое каждый из нас. Правда, мне захотелось вспомнить и то, чего я не знал. Рядом с памятью человека живет огромная память народа - в преданиях, песнях, названиях деревень. Точна и подробна память самой земли. Бесконечно повторяются лица, характеры. В глухих местах, где жизнь проста и медлительна, прошлое живет наяву. Однажды я сравнил язык пожилых женщин с языком летописи и был потрясен сходством.
        Прошлое можно понять, угадать. Поэты и дети, читающие древние сказания, видят ушедшее так же ярко, как настоящее. Вдруг ни с того ни с сего я вспомнил деда Ивана. Когда он, готовясь к охоте, заряжал патроны, то, стоило упасть на пол картечине, дед становился на колени, ползал по полу, пока ее не находил. Потерянная и найденная потом дробина считалась самой убойной.
        - Рассыпать дробь - рассыпать кровь, - говорил дед Иван.
        Когда же дед лил пули, то обязательно врал, чтобы пули, по его словам, получились тяжелые, обманные…
        Было совсем темно, когда я перебрался через Лиственку, вошел в лес. Чтобы не заплутать, пошел берегом. В древности реки были самыми надежными дорогами.
        - Смотрите, что это? - в руках у Сани была какая-то позеленевшая от времени медная вещь, по виду - обломок гильзы от крупнокалиберного пулемета.
        Я взял находку и увидел, что это не обломок гильзы, а обломок древней пулелейки.
        - В школьный музей отнесу, - радостно, сказал Саня. - У нас музей в школе. Маленький, правда.
        Я не удивился: музей в наши дни можно найти в каждой школе. И не удивительно: те, кому надо думать о будущем, охотно думают и о прошлом.
        - Люблю находить, - признался вдруг Саня. - Нашел в огороде гильзу, радуюсь, а мать смеется: - Я подумала - клад попался, золото…>
        Я сам был мальчишкой, сам любил находить, охотно поддакнул юному спутнику.
        - Разные бывают взрослые, - негромко молвил Саня. - Начнешь говорить, а они тебе: Да что ты понимаешь-то?
        Я снова согласился с Саней. Мальчишкой я видел войну и запомнил все, что видел, так крепко, что крепче и быть не может, но стоит начать рассказ в кругу старших, как многие засомневаются: Неужель помнишь? Да что ты тогда мог? Дети всегда любопытны, чувства их порой ярче чувств взрослого человека, а память чиста, как будто лесной снег, не хватает им только опыта и силы. Потому они и подражают взрослым, потому они стараются побольше узнать.
        - А правда здесь татаро-монголы были? - Саня пристально посмотрел мне в глаза.
        - Видимо, были. Хан Батый, когда шел к Смоленску, высылал в эти места конную разведку, да разведчики не вернулись; были татаро-монгольские отряды и на службе у Запада.
        - Вы учитель истории, - решительно заявил Саня.
        - Нет, инженер, строю животноводческие комплексы…
        - Зачем же вам все это?
        - А тебе зачем? - ответил я вопросом на вопрос.
        Саня весело рассмеялся.
        Мне захотелось сказать Сане, что для того, чтобы любить Родину, каждому из нас надо знать ее историю, но слова эти показались мне громкими, я ничего не сказал.
        Вспомнил вдруг: перед самой войной отец пообещал сходить со мной во Владимирец. Отец погиб на войне, я вырос, я выполнил то, что обещал отец…
        Возвращаться я хотел прямой крепкой дорогой, но Саня резко замотал головой.
        - По Лиственке! Опять по Лиственке…
        - Поздно вернемся…
        - И пусть поздно… - выдохнул Саня.
        Лиственка кружила по лесу, и моя дорога получилась длинной, в деревню над озером я пришел еще позднее, чем накануне.
        На сеновале меня ждал хозяйский тигровый кот, у которого не было имени. Я взял кота к себе, укрылся шубой и снова увидел прямо перед собой огромную луну.
        Засыпая, я думал о Владимирце. Все четыре крепости были построены в трудную пору и громкую свою славу получили в грозное время Ливонской войны. Мне захотелось увидеть то время, тех людей, те события… Наваждение повторилось, я снова стал мальчуганом. Чудо - рядом со мною был мой младший брат Володя. Я узнал его, хотя он был пострижен под горшок и лишь нос торчал из-под копны густых русых волос. И мой брат, и я сам были одеты в грубые посконные рубахи и порты.
        Мы сидели за столом из дубовых плах. В глиняной латке дымилась каша, поволоженная льняным маслом. Брат резал хлеб, прижав его к груди. В избе с бревенчатыми смолистыми стенами было полутемно, свет с трудом пробивался сквозь оконце со слоистой слюдой. Наверное, так же полутемно бывает зимой подо льдом. Топилась печь, гудела, дышала зноем. Возле печи на коленях стоял отец, но, даже встав на колени, он оставался высоким, и ему приходилось нагибаться, чтобы достать из печки медный ковш с расплавленным свинцом. Рядом с печкой стоял чан с водой, лежала пулелейка - медная, как и ковшик. Отец лил пули и весело шутил, врал, потому что, когда льют пули, нужно врать, чтобы пули выходили тяжелыми.
        - Слыхали, Саниха живого крокодила зрела? Зеленый, кожа аки кора дубовая…
        - Где? - братишка перестал резать хлеб.
        - Знамо, на Лиственке, ошуюю Дроздовой лавы…
        Отец опустил пулелейку в воду - зашипело, густо повалил пар, светлая, точно серебряная, пуля покатилась по полу. Я торопливо поднял ее и чуть не обжег ладонь. На столе, в кожаной кисе, словно орехи, лежали готовые, уже холодные пули.
        За окном стояли елки, теснились избы и терема, видно было рубленную из дубовых бревен крепостную стену со сторожевой башней.
        Открылась дверь, вошла мать - грузная, в домотканой поневе. Мать несла решето, в решете горою лежала малина.
        - Мальцы наши кашу дегтем воложили, - весело-лукаво прищурился отец.
        - Пасаки, срамники, ироды! - мать чуть не выронила решето.
        В чане снова зашипела вода, закурился пар, по полу покатилась новая пуля. Мать все поняла, рассмеялась, поставила решето на стол, обняла сыновей. Я почувствовал крепкую горячую грудь матери.
        Отец снова нагнулся у печи, лицо его озарил огонь. У отца были густые темные волосы, дремучая борода, нос с горбинкой, зеленые лесовые глаза.
        - Сказывают, Дарья четверню принесла…
        - Ври-ври! - отозвалась мать.
        - Зачем врать, Похомец приходил, сам говорил. Третьеводни… Вон, погляди-ка…
        Договорить отец не успел - гулко ухнула пушка. Мать вскочила, чуть не опрокинув стол, по столешне покатились ягоды и пули. Отец бросил пулелейку, схватил тяжелое кремневое ружье, рог с порохом, суму с пулями…
        Вдруг я увидел себя возле елок, рядом с крепостной стеной. По посаду бежали стрельцы, над елками, будто черные тетерева, проносились ядра. Отец был уже на стене, просунул ружье в бойницу, выпалил, закричал. Нам с братом захотелось к отцу, но мать подхватила обоих под мышки, поволокла к схорону. Там, в темноте и духоте, уже сидели немощные старики, больные и дети. Все остальные уже защищали крепость. Древняя старуха держала на груди темную тяжелую икону, люди горячо шептали молитвы.
        Сверху хлынул свет, кто-то поднял кованый люк. Я оглянулся и угадал темную бороду отца - он звал нас с братом…
        Теперь я увидел себя в темной угловой башне. Меня и брата обступили разгоряченные боем люди. Отец, словно перед печью, встал перед нами на колени.
        - На вас надежа… Бегите, аки вепри бешеные. Молодший - в Котельно, в крепость, старшой - на озера, там наши братья с неводом.
        Подземный ход был тесным, словно барсучья нора, пахло землей, гнилью. Первым во тьме полз братишка, я поспевал за ним, изо всех сил работал локтями. Ползли долго, устали, выбились из сил. Но отдыхать было нельзя: в крепости осталась лишь половина защитников, врага не ждали, лучшие бойцы уехали на лов на Лиственное озеро, богатое снетком и лещом.
        Наконец тускло забрезжил свет, и прямо перед собой мы увидели воду. Братишка припал к воде губами, жадно напился. Мы были словно в выдрином гнезде, выйти откуда можно было только через воду. Я нырнул первым, чуть не задохнулся, но вдруг увидел яркий густой свет…
        Брат вынырнул полуживой. Мы стояли по грудь в воде. Рядом был берег. Я не раз ставил здесь переметы и не знал, что рядом подземный выход. Листвянка текла по лесу, как по ущелью, свет падал сверху, высвечивая каждую песчинку. Русло было завалено валунами и почерневшими колодами. Под камнями и колодами отец не раз руками ловил огромных налимов…
        Некогда было выжать мокрые рубахи и порты - бегом бросились к лесной поляне, где паслись кони. Брат остановился, чуть не закричал, но успел ладонью зажать рот. Под елью, в брусничнике, лежала немая пастушка. Платье ее было сбито на голову, на ногах застыла кровь, груди исколоты чем-то острым… Пастушка мычала, пытаясь стянуть платье с головы. Словно во сне я развязал узел, увидел дикие, потемневшие от страха глаза.
        - Палаца! Палаца! - закричала она вдруг. Я понял, пастушка хотела сказать слово палачи.
        Коней на опушке не было - всех увели ливонцы. Брат нырнул в чащу, побежал по солнцу туда, где на холмах стояло Котельно. Он мог и не бежать, ветер дул в ту сторону, в Котельно, видно, уже услышали пальбу. Я бежал из последних сил - озера лежали за лесом, за холмами, там пушечного грома наверняка не было слышно.
        Наверно, я бежал быстро, потому что вдруг неожиданно увидел равнину воды с зелеными шапками островов. Я молил бога, чтобы стрельцы с неводом оказались на моем берегу до другого берега еще целая верста.
        Рослые, раздетые до пояса парни тянули крепкий льняной канат, взбаламученная неводом вода бурлила, словно кипяток в котле. Я вбежал в воду, закричал не своим голосом.
        Стрельцы закружились, словно на карусели, схватили ружья, бросились на луг, где паслись кони. Огромные лещи перепрыгивали через поплавки брошенного невода.
        Рядом, между озер, была большая деревня, я побежал туда. Услышав страшную весть, люди хватали ружья, рогатины, выводили коней.
        Потом я увидел себя возле крепости. Стена ее была проломана, башня разбита. Возле пролома валялась опрокинутая, брошенная ливонцами пушка. На откосе холма лежали убитые ливонцы - в тяжелой кожаной обуви, в коротких куртках со стальными защитными пластинами, в шлемах - саладах, похожих на печные судки.
        Одна из сторожевых башен почти целиком сгорела, на ее месте костром лежали черные обугленные бревна, все вокруг было засыпано пеплом. Головни чадили, летела сажа, черная и зернистая, будто порох. Я стал искать мать и отца, но меня остановили, не пустили, кто-то сказал, что наутро будут похороны, и тогда я увижу родителей, а пока они со всеми убитыми лежат в часовне. Я попросил, чтобы меня пустили в часовню но меня не пустили, я лишь узнал, что отец весь обгорел…
        Задыхаясь от запаха гари, я побрел вдоль крепостной стены. Шел, пока не наткнулся на Володю. Лицо его было в саже с белыми потеками слез.
        Братишка стоял, утираясь рукавом. К нам подошла немая, обняла обоих, повела к дому. Подошел стрелец, отдал отцовское ружье, пустой рог из-под пороха и суму без пуль - отец все расстрелял…
        Вернулись в дом. Немая собрала рассыпанную малину и пули. Возле чана лежала та, которую отец отлил последней, я поднял, положил за пазуху.
        После ужина легли спать, немая на нашу с братом кровать, мы на ту, где спали отец и мать. Среди ночи брат вскочил, убежал к немой, прижался, обнял.
        Я подумал, что, когда вырасту, женюсь на немой…
        Наконец я очнулся. Луны не было, сквозь разрывы в стрехе сочился утренний свет. Послышались шаги, хозяйка подошла к сараю, позвала завтракать.
        На столе в чугунке дымилась вареная картошка, стояла плошка с льняным маслом, которое тетя Проса по-старинному называла алеем. Хозяйка вообще была ходячим словарем старопсковского языка. Подвал она называла подызбицей, брюкву - калицей, морковь - барканом, метель - веялицей, ковшик у тети Просы был корцом, аист - калистом, а журавль - жоровом.
        Садясь за стол, хозяйка весело сообщила:
        - Ну, вчера в магазине и битва была!
        Когда заговорили о молодой вдове из соседней деревни, тетя Проса оживилась вдруг:
        - Во, боек-баба… А я в болезнь попала.
        Я нелестно отозвался об одном из соседей, но старуха меня не поддержала.
        - Возьмем Миколая нетель резать: он старый боец.
        Не согласилась она со мной и когда я похвалил одного из здешних парней.
        - Ничего парень, да горло емкое!
        Выслушав новый мой сон, тетя Проса призадумалась.
        Вдруг улыбнулась лукаво:
        - Когда молодой - в темнозорь девки снятся…
        Я попросил хозяйку рассказать, как ставили ее избу, кто рубил, кто помогал.
        - Костя Цвигузовский рубил, пулеметчиком был в войну, рука пораненная. Работал ладно, а я помогала. Под угол по закону полтинник серебряный положили. И потом - все по закону…
        Я попросил объяснить, рассказать по порядку.
        - Закон простой, - улыбнулась тетя Проса. - Когда в новый дом входишь - первым кота пускаешь, кот листлив, марьяжен, живо хозяина уговорит.
        Я знал, что хозяином прежде в деревне называли домового.
        - Потом петуна несешь, - продолжала тетя Проса, - петун сердитый, как закричит, затопает - хозяина на печь загонит… Огонь в доме зажигать не положено - огонь приносят. Угли горячие из другой печи, из другого дома… Деревню немец пожег, домов не было, так я в костре углей набрала…
        Я сказал, что слышал об этом, что это языческие обряды.
        - Еще не все, - улыбнулась старуха. - Вечером по закону вино было, сама чарку пригубила. Косте поднесла. Он быстро хмелеет, песню запел, а потом на сено, на свое место убрался. Немного винца, правда, я оставила, налила в чарку - для хозяина. Если не выпьет - беда, значит, и дом не по нраву, и жильцы не по нраву… Легла я, заснула сразу. Подглядывать-то нельзя, и двери закрывать нельзя - обидится…
        Хозяйка помолчала, уйдя в милое ей прошлое.
        - Проснулась - чарка пустехонькая. Радуюсь, а Костю спрашиваю: Уж не ты ли, борзун полосатый, в рот опрокинул? А Костя мне в ответ: Не помню, теть Прос, не помню…
        Увидев, что я записываю ее слова, тетя Проса весело похвалила меня:
        - Пиши, пиши, плохие чернила лучше самой хорошей памяти…

3
        Люди порой угадывают будущее, я старался угадать прошлое. Пожалел, что рядом нет матери. Она родилась в глухой лесной деревне Подлешье. Люди в деревне жили вольным промыслом и охотой, никогда не знали крепостного права. Непроходимые болота охраняли их лучше любой крепости.
        В Подлешье верили в домового, лешего, водяного, в шишиг и ржаных девушек. Зимой возле прорубей втыкали в снег вересовые лапы, пугали водяного. Лешего и шишиг запугивали стрельбой - по весне, в духов день, когда выгоняли скот на молодую траву. Летом, в купальскую ночь, жгли буи связки смоленого корья и соломы, девушки голыми купались в озере.
        Мать вспоминала гулянье, когда на холмах горели костры и девушки прыгали через огонь.
        Я легко представлял эти костры, перед самой войной мать и отец водили меня в цыганский табор, и мы засиделись у огня до ночи.
        В деревнях жил обычай жечь костры в вешнюю ночь. В первую военную весну костры вспыхнули на каждом холме. Фашисты испуганно смотрели на огни, но не стреляли. В огненную ночь двое молодых полицаев подожгли мост, который охраняли, и ушли в партизаны. Фашисты увидели пожар, но гасить не стали, думали, что это огромный костер.
        Помнил я и другие костры - почти бездымные, потаенные, заметишь, лишь когда обожжешься.
        Вспомнив войну, я понял вдруг, что видел прошлое наяву. Весной и летом сорок третьего года, кто мог держать оружие, ушли в партизаны, и в ярости фашисты выжгли Синегорье дотла, не осталось даже целой изгороди. На месте деревень чернели пожарища, вокруг лежала дикая зеленая пустыня, лишь местами виднелись узкие нивы. Люди, спасаясь от угона, прятались в лесах, жили как в глубокой древности.
        Когда горел наш дом, наша семья - мать, братишка, сестра и я сам едва успела убежать в лес. Почти целый день мы плутали по мшарам, пока не вышли к густой еловой гриве.
        В чаще под елками прятались шалаши, я впервые увидел шалаш, сплетенный из ивовых прутьев. В шалашах был постлан еловый лапник, устроены моховые постели. Скот - чудом уцелевшие коровы и овцы - стоял под елками в выгородках.
        Когда поспела рожь, ее жали по ночам серпами, как в старое время. Снопы молотили цепами, зерно провевали на ветру. Пищу готовили на кострах, хлеба не было, мяса не было, только молоко, картошка и рыба. На болоте собирали ягоды, в лесу рвали орехи. По ночам зуб на зуб не попадал от холода. Чтобы согреться, люди стелили мешковину на месте прогоревшего костра, ложились словно на печь.
        Когда появилось зерно, партизаны придумали строить мельницу. Пил не было - деревья валили топорами. Сруб сделали без единого гвоздя и без скоб. Мельница оказалась не больше бани. Громадным вышло только колесо с крепкими плицами. Плотину построили так, как строят ее бобры, - завалили речку вековыми осинами.
        Рядом с мельницей срубили из неокоренных бревен несколько подслеповатых хижин, в них и жили в морозы.
        Когда потом, после войны, увидел я в книге рисунок древней деревни, то удивился: слишком он был похож на лесное наше стойбище.
        Когда ставили мельницу, партизанам понадобились инструменты и металл.
        - А вон его спросите, - показала на меня пожилая женщина. - С железом только не спит, видать, кузнецом вырастет.
        У меня и вправду, чего только не было напрятано в окопах и в лесу: с радостью передал партизанам станок от пулемета, жестяную патронную коробку и целую торбу гаек и винтов с разбитого танка.
        Когда партизаны устанавливали жернова, я не отходил от них ни на шаг, старался помочь.
        Если партизаны давали мне разряженное оружие, я не играл им, я старался понять, как оно действует, как устроен спусковой механизм и затвор.
        Мать говорила, что любовь к металлу передалась мне по наследству. Мой отец в молодости был слесарем в Ленинграде, дед чинил замки и ремонтировал охотничьи ружья, а прадед Вася Хохлатый был кузнецом редкого таланта. Мать говорила, что он готов был работать от зари до зари. Чтобы заставить прадеда переодеться, прабабка варила яйцо всмятку, знала, что работливый муж не откажется от лакомства, а в награду требовала снять темную от пота прожженную рубаху.
        От матери же я слышал, что в древности в нашем роду было много мастеров кузнечного дела. Вообще тихий лесной край славился кузнецами и оружейниками, недаром самое большое село в округе называлось Славковичи то есть славные ковачи.
        Видимо, и название Котельно дано было крепости неспроста, рядом в селе, видимо, делали котлы.
        Тому, что я стал инженером, механиком, ни мать, ни родственники не удивлялись: я просто продолжил начатый предками путь…
        Вдруг захотелось снова увидеть себя в давнем времени, представить пусть не искусником кузнецом, но, по крайней мере, его учеником или сыном. И снова, едва показалась луна, я сбежал с крыльца, поднялся на сеновал.
        Закрыв глаза, увидел темную городьбу, кольцо хижин, белые медвежьи черепа на кольях ограды.
        Похожая на черный гнилой стог кузница стояла на отшибе. На дверях кузницы висел огромный замок, но из трубы валил дым, там взаперти работал отец. Люди говорили, что отец не кует, а колдует. Готовясь к работе, отец собирал на огнищах лесные травы. Жег смолу, влезал в кузницу через окно, шептал наговоры, спал в копне сена, ел только кутью и толокно.
        Когда отец ковал оружие, я становился свободным.
        - Подрастешь - всему научу, - не раз обещал отец…
        Светлая теплая ночь стояла над борами. Я подбежал к городьбе, уцепился за выступ, подтянулся, перевалился через гребень, легко спрыгнул вниз, в глухую траву.
        Ограда защищала деревню от зверей, но не могла защитить от медведей: их не пугали даже черепа их убитых собратьев…
        Вокруг грозно шумел лес, я замер от страха, огляделся. Между елок поднялась луна, залила чащу косым призрачным светом. Я увидел свою одежду, темные босые ноги.
        Пересилив страх, двинулся вперед. Была купальская ночь - короткая ночь, когда открываются клады и цветет папоротник. Взрослые говорили, что увидеть цветущий папоротник можно, лишь когда останешься один, двое или трое ничего не увидят.
        Я наконец увидел…
        По темным листам, казалось, течет холодный зеленоватый огонь, в полутьме роились таинственные вспышки… Но клада не было, золото не открылось.
        Рядом, на опушке, горели костры, люди жгли обмазанное дегтем соломенное чучело. Возле костров шумело гулянье… Мальчишки потащили меня в хоровод, но я вырвался, встал в тени под огромной, как зарод, старой елью.
        Девушка, на которую я смотрел, стояла возле костра с плечистым стрельцом. Белая его рубаха от огня казалась багряной, на поясе у парня висел короткий трофейный меч. Стрелец прискакал из крепости, чубарый его конь пасся на поляне рядом с деревенскими конягами. Девушка рвалась в хоровод, но стрелец крепко держал ее за руку.
        Стрельцы не раз увозили девушек в крепость, уводили до утра в чащу.
        Весело кружил хоровод, веселились, дурачились девушки.
        Хоровод вдруг рассыпался, люди бросились врассыпную. От леса к кострам летели всадники, земля задрожала от гулкого конского топота. Я в ужасе прижался к корявому еловому стволу, рядом замелькали конские гривы, похожие на горшки ливонские шлемы. Стрелец выхватил меч, но не успел ударить - его сбили конем. Кто-то бросился к костру, голой рукой схватил головню, бросил на соломенную крышу хижины. Отчаянного срубили, огонь сбили плащами. Ливонцы боялись пожара: его увидели бы в крепости.
        Всадники спрыгивали наземь, хватали женщин, волокли к хижинам. Огромный, весь в броне, похожий на громадного железного рака детина поймал мою девушку, потащил, словно бьющуюся рыбину.
        Не помня себя, я попятился, метнулся к поляне…
        Конь дружинника спокойно щипал траву.
        - Штой! Штой! - закричали рядом.
        Я вспрыгнул в седло, натянул поводья. Чубарый от неожиданности присел, закружился, не желая слушаться незнакомого человека. Ливонцы уже летели наперерез. Ни нагайки, ни шпор у меня не было, спасти могло только чудо. В ярости я наклонился, впился зубами в горячую шею коня. Рядом сверкнул меч, но ливонец промахнулся, словно в сук, ударил в луку седла. Обезумев от боли, конь галопом сорвался с места, врезался в заросли.
        Погоня летела по пятам. Ливонцы кричали, палили из пистолей, резали шпорами коней. Конь стрельца стоил всего нашего табуна. По лесу он летел, словно росомаха - перемахнул через ручей, пронесся по трясине, на полный мах покатил по покосному лугу…
        Впереди, словно тучи, синели заросшие лесом холмы. На самом высоком была крепость. Казалось, она уже совсем рядом.
        Конь так и стелился над травой, но погоня не отставала. Я слышал, как храпят всадники и кони, от стука подков гремело в ушах. Врезались в густую хвойную чащу, выкатились на огнище, пронеслись по поляне…
        Вдруг прямо перед собой я увидел огромное небо. Где-то далеко внизу была земля. Меня сбило с коня, швырнуло вверх. Мелькнула белая круча, прямо перед собой я увидел черную глубокую воду…
        Оглушенный, разбитый, мокрый, я с трудом выбрался на отмель, пополз по песку. Под кручей на камнях лежали разбившиеся кони и всадники. Я попробовал встать, но не смог. Вдруг кто-то тронул за плечо, я повернулся и увидел мокрую морду чубарого коня. Зубами, руками я вцепился в повод, перевернулся на спину.
        Конь послушно пошел, поволок меня по луговой траве, и я снова увидел костры, хороводы, веселых и шумных людей. Костры горели на покатной липовой горе, там, где всегда гуляли владимирецкие… Грустно и тонко, как ночной дрозд, пела берестяная дуда.
        Вдруг стало тихо: люди увидели меня. Ко мне бросились парни, подняли на руки, понесли.
        - Ливонцы, - с трудом выдохнул я.
        Все парни были с оружием: в порубежье всегда ходят с оружием за стенами крепости. Кто-то оглушительно свистнул, и по лугу рассыпался тяжелый топот: военные кони всем табуном бросились к кострам, закружились, как вода в омуте. Парни смело бросались в этот омут, вскакивали на оседланных коней.
        Меня понесли девушки. На щеку упала чья-то слеза, и я сам чуть не заплакал.
        Лава с грохотом унеслась в огненную ночь, по полям покатился грозный раскатистый гул…
        Я очнулся. Сон обрывался всегда не там, где нужно. Пели петухи, я понял, что уже скоро утро.
        Я не увидел возмездия: как в ужасе убегали ливонцы, как обманутые огнями, влетели в трясину, как отчаянно, в пень рубили их русские воины…
        Тетя Проса, увидев меня на пороге, лукаво прищурилась.
        - Опять сон расскажешь? Говори, говори…
        Выслушав рассказ, хозяйка пытливо глянула на меня.
        - А не сочиняешь ли ты часом?
        Задумалась, негромко добавила:
        - О чем думаешь, то и снится. Наверно, ты наперво придумываешь сон, а потом смотришь его… Угадала?
        Конечно, мои сны были просто грезами. Все началось еще в детстве. Шел второй год войны, стояла лютая и ветреная зима. Валенок у меня не было, в полях стреляли, мы с сестрой и братом совсем не выходили из дому. К нам тоже никто не приходил: дом стоял на отшибе, по крышу утонул в сугробах. Читать я еще не умел, игрушек, кроме пулеметных гильз, у меня не было, по дому гулял холод, и почти все время я сидел на печи. С печи немного увидишь, да и смотреть было не на что. Я лежал на печке, на красной, как знамя, подушке, смотрел на неоклеенный потолок. Узоры древесины мне казались то лесом то озером, то пашнями и холмами.
        Когда надоедало смотреть, я начинал грезить: представлял, как партизаны возьмут меня с собой, дадут маузер в деревянной коробке и увезут с собою в санях - рядом с тяжелым пулеметом.
        Часто я представлял лето, как я бегу по траве, врываюсь в лес, а в лесу - забытое орудие со щитом. Я заряжаю орудие, бью через озеро по немецким машинам.
        Грезы были легкими и летучими, как утренние облака тумана. Когда я болел, рядом со мной ложилась мать, рассказывала про свое детство, и я начинал представлять, что был тогда словно бы рядом с нею, бегал на мшары за ягодами дразнил табаком гадюк, стрелял из тяжеленного шомпольного ружья.
        Мать была партизанкой-проводницей. Часто она уходила и в доме утверждался страх. Возвращалась мать только к утру.
        На войне всегда страшно. Страшно было и в давние времена, хотя воевали тогда мечами, топорами, стреляли из неудобных пищалей и пушек…

4
        Взяв тетради, я присел к столу, а хозяйка негромко запела старинную песню:
        Наша крепость, наша крепость,
        Наша крепость на горе,
        Белый кречет, белый кречет
        Прянул в небо на заре.
        И неведомо откуда
        Войско грозное пришло.
        Только чудо, только чудо,
        Только чудо нас спасло…
        Я задумался: сколько же раз приходили сюда враги?
        Но люди выстояли, сберегли себя, жизнь, озерный и лесной край.
        В дверь вдруг постучали. На пороге стоял Саня - в новой сатиновой рубашке, в черных сатиновых брюках и новеньких башмаках. Густые волосы Сани были неумело зачесаны, в руках негаданный гость держал карандаш и толстую тетрадь.
        - Вот и я решил записывать. Записал, как в войну муку в озере прятали, - опустят в мешке, сверху мука намокнет, корой покроется и лежит себе, сколько надо.
        Присев к столу, Саня полистал тетрадь, что-то зачеркнул карандашом.
        - И Костю Цвигузовского записал. Он про Дубковский бой рассказывал. Партизаны на холме были, а фашисты внизу. Бежать вниз с горы плохо, партизаны просто сели и стали съезжать. Фашисты перепугались: партизаны с неба падают…
        Саня вздохнул, закрыл тетрадь.
        - Жаль, что про древнее никто не помнит… Обидно, про другие города и деревни в книгах написано, а про нашу - ни слова.
        - Запиши про себя… - предложила, орудуя ухватом в печи, тетя Проса.
        - Про себя неинтересно, родился, в школу хожу, вот и вся биография.
        - Напиши, как конюшня горела и ты прибежал да коней выпустил…
        - Так ведь их жалко было, они живые, все бы в огне сгорели.
        - Вот так и запиши…
        - Теть Прос, лучше про революцию расскажите, - решительно попросил Саня.
        - Про какую же тебе революцию: пятого года или семнадцатого? Я ведь и пятый год помню…
        - Расскажите! - воскликнули мы с Саней в один голос.
        - Слухайте, коли просите… Ярмарка была во Владимирце. Я и пошла на ярмарку. Иду, ягоды собираю. Каких только ягод нет: черничинка моховая, брусничинка боровая, земляничинка низовая. Опоздниться боюсь, заторопилась, на небо глянула, а на горе полымя, флаг кумачовый… Народ вокруг шумит, смотрят люди, дивуются… Урядник рубль на водку давал, чтобы сняли флаг, - никто не полез, сосна высоченная, пилой пришлось лесину валить, еле свалили… Флаг-то Матвей Рассолов повесил. Отчаянный был.
        Хозяйка совсем забыла про утренние дела.
        - Хорошо помню Матвея, как сейчас вижу. Землю в восемнадцатом по весне делил, сколотил шагомер и отмеривал. Земля, говорит, теперь общая народная… Нам целую десятину дали. Земля черная-черная, что лесное огнище. Матушка моя не выдержала, бросилась к Матвею, обняла его. Рассолушко ты наш, говорит… И Митрофанова помню, сто раз видывала.
        - Какого Митрофанова? - не понял Саня.
        - А того самого, в честь кого наш сельсовет Митрофановским называется. Вместе с Рассоловым он тут у нас и устанавливал Советскую власть. Когда продотряд приезжал, так они по домам ходили. В продотряде все больше латыши были, по-русски плохо говорят, ничего толком не объяснят, народ серчал даже… А в девятнадцатом белые пришли, во Пскове Булак-Балахович стоял, Митрофанов и наш Рассол стали называться красные партизаны.
        Тетя Проса присела к столу, подперла голову руками, глаза ее молодо засверкали.
        - Помню, ой как помню… Будний день был, а во Владимирце большой колокол дон-дон-дон… По озерам будто бочки серебряные катятся… Белые билибонили. Расстреляли волисполком, на продотряд напали, кого побили, а кого в озере потопили. Матвей с продотрядом был, вон тут в озере, на кряже, его и ранило. Сначала потопить белые его хотели, потом раздумали, повезли во Владимирец…
        Хозяйка умолкла, закрыла глаза ладонью, Саня перестал записывать, отложил в сторону тетрадь. Не сговариваясь, мы с Саней встали, вышли из избы, во второй раз зашагали к Владимирцу. Мы знали, что там стоит памятник Матвею Рассолову.
        Про Матвея Рассолова рассказывал мне мой отец. Стояла вторая военная зима, отец болел, мы голодали, жили в страхе, за окном грохотали небывалые бои, но лишь выдавалась тихая минута, как отец начинал говорить про войну, но не про новую, а про старую - гражданскую, про девятнадцатый год, когда сам отец был еще маленьким мальчуганом, Матвей Рассолов виделся мне похожим на партизан, что приходили к нам, ночевали в нашем застуженном доме…
        Отец рассказывал так ярко, что вскоре мне стало казаться, будто я знал Матвея Рассолова, разговаривал с ним, и это меня, а не моего будущего отца он вытащил из вешней Лиственки, когда я сорвался с лавы. Отец рассказывал, что ходил с Матвеем по ягоды, вместе они искали на полянах гнезда полосатых шмелей.
        В деревню Матвей вернулся после революции: работал на заводе, чтобы прокормить семью, - так поступали многие. Жили Рассоловы очень бедно, и, завидев Матвея, подкулачники не раз весело запевали:
        Коммунист, коммунист,
        Рубаха зеленая,
        Не у тебя ли, коммунист,
        Хата разваленная?
        Матвей ходил в серой шинели и военной папахе, носил бороду, отец говорил мне, что Матвей был вылитый Пугачев.
        Жил Матвей в деревне Степаново. Была она бедной, дома крыты камышами и соломой. Рядом - погост Владимирец, богатое село Жерныльское - с кожевенным заводом и четырьмя мельницами.
        Отец Матвея бедствовал от века. В наследство от него осталось только прозвище - Рассол. Однажды старик выпил в лавке огромный ковш огуречного рассола. На огурцы денег не хватило, а рассол был бесплатным. Волостной писарь переделал прозвище в фамилию.
        В округе каждый имел прозвище. Моего деда и его брата Василия дразнили Ершами, а моего отца и его двоюродного брата - Ершенятами, даже припевку сочинил кто-то:
        Сколько песен, сколько басен,
        Про тебя, Ершонок Васин?
        Сколько басен, сколько песен
        Про тебя, Ершонок Петин?
        Каких только прозвищ не было: Шпандор, Бододай, Аэроплан, Фунт, Орел, Борода, Колупай, Дрозд.
        Белобандиты искали Матвея, но найти не могли. Белый офицер Романовский объявил, что все земли и лес возвращаются их прежним хозяевам. Началась мобилизация людей и лошадей в белую армию. Парни убегали в лес, уводили коней, уносили самое ценное. Страшное и непонятное время пришло в Синегорье.
        Едва выбравшись на сеновал, я увидел себя маленьким мальчуганом. Я был такой, каким себя помнил, но называли меня почему-то именем отца. Увидел вдруг бабушку, бросился к ней, прижался, ласково назвал ее мамой…
        - Беда, сынок, горе у нас. Коней бандиты уводят. Гони мерина в лес подальше, в самую гущару. Скорее, сынок, мальчишки уже погнали.
        Я вырвался, забежал в дом, вытащил в чулане из-за ларя огромный и тяжеленный смит-вессон с единственным патроном в барабане. Патрон был от японского карабина, в барабан я заколотил его молотком.
        Вдруг я увидел лес, заросшую иван-чаем поляну, коней на поляне, молчаливых мальчишек под елью. Я был вместе с мальчишками.
        Нахлынула ночь, черная, как дымный порох. Мои сотоварищи забились под елку, легли рядом на сухую иглицу. Лег и я сам.
        Вместе было не так страшно. Один из мальчишек лежал с одноствольным ружьем, с сумкой, полной патронов. Другой достал из-за пазухи огромный, еще теплый каравай. Хлеб ломали, уплетали за обе щеки. Кто-то привез тесак. Нарубили еловых лап, натягали охапку мягкого мха. Легли рядом, прижимаясь друг к другу, укрылись старой попоной.
        Мальчишка с ружьем шепотом рассказывал новости:
        - Белые в Ловнях четырех мужиков расстреляли… Мужики ходили в лес, елки рубили, пришли в мокрых сапогах. Романовский говорит: Партизан искали. Расстреливал сам из маузера…
        - А нас… расстреляют? - спросил кто-то из темноты.
        - Не… Вздуют только что надо. Романовский говорит: Шомполов на всю Россию хватит.
        Нахлынула дрема, но вдруг дико заржали кони. Было уже утро, солнце стояло над огромной елью, слепило, словно горящий порох. На поляне носились кони, сбились в кучу, теснили друг друга.
        - Та-та-та-та-та… - залился очередью невидимый пулемет.
        Рядом, совсем близко шел настоящий бой. Стреляли за деревьями, за покатым холмом.
        Я побежал, потом лег, пополз, докарабкался до вершины холма, до огромного белого камня. На лугу шла рукопашная. Белые полотняные рубахи перемешались с зелеными, военными. Люди топтали покос, били друг друга прикладами, палили в упор. Обрезы грохотали, будто пушки. В медоцветах лежали убитые. Убегал, зажав лицо руками, боец в зеленом френче. Его бил чем-то тяжелым огромный бандит. Сбил, принялся топтать сапогами.
        Слышались хриплые, злые голоса. Отчаянно, как подбитый заяц, завопил раненый…
        Потом я увидел себя среди корявых, заросших лишайниками елей. На самой высокой сидел черный, как головня, белоклювый ворон, смотрел туда, где шел бой. Я слышал, что вороны живут сотни лет. Может, этот ворон не раз видел битвы, кружил над мертвыми, выклевывал раненым глаза. В ярости я вырвал из-за пазухи смит-вессон, нажал скобу…
        Глухо щелкнул выстрел, пуля клюнула темную еловую кору, ворон лениво поднял крылья, перелетел на маковку соседней ели.
        Потом я увидел, что бегу по покосному полю.
        Перебегая лог, услышал хриплую песню. По дороге строем шли бандиты.
        Поле было изрыто окопами, желтели сугробы песка. В гору тащился обоз. На телегах громоздились сундуки, мешки с мукой, овчины, ульи и самовары. За телегами брели привязанные к ним коровы. Бандиты пьяно ругались, хлестали плетками коней и коров.
        В деревне хозяйничали белые. Бородатый бандит самодельным аршином мерил штуку светло-синего ситца. Дымила полевая кухня, пахло вареной бараниной.
        - Рассола везут! - закричали вдруг белые.
        Все было словно в страшном кошмаре. Пегий конь тащил в гору рогулю. В рогуле лежал Матвей. Голова свесилась, волосы текли по песку. Матвей был босой, голый до пояса. Серая с огромным красным пятном рубаха висела на свече. Размахивал карабином бандит в шапке с белой лентой. Бросая косы, бежали к дороге косари, голосили бабы, молча смотрели мальчишки…
        Я пробился к самой дороге. Матвей был ранен в бок - сочилась темная кровь. Через грудь наискось тянулась ярко-красная лента - бандиты ножом вырезали полосу кожи. Голубые глаза Матвея были открыты - раненый смотрел вверх, на небо.
        Меня пихнули прикладом, оттеснили, но я снова оказался рядом с Матвеем. Партизан молчал, зло закусил губы. Кровь текла и текла. Орали конвойные…
        Посреди Владимирца рогуля остановилась. Бандиты стащили Матвея на землю, бросили вниз лицом. Партизан с трудом перевернулся, он тяжело дышал, глотал воздух открытым ртом. Какая-то женщина подбежала с ковшом воды, ее оттолкнули, выбили ковш. Кто-то притащил вонючую шкуру, споротую с убитого коня, бросил на Матвея. Рослый бандит поставил раненому на грудь ногу в тяжелом сапоге.
        - Что, откомиссарил? А? Откомандовал?
        Бандиты шумно обступили лежащего, заорали пьяными голосами:
        - Пограбили народ, и хватит!
        - Хорьком! Хорьком его в нос!
        Матвей молчал, смотрел вверх, в небо. Бандиты осатанели, начали его бить сапогами, прикладами - зло, отчаянно. Матвей не стонал, не кричал, только глядел…
        Молча подошел Романовский - глаза спрятаны под козырьком черной шапки, рука на деревянной коробке маузера. Нахлынула жуткая тишина… Улучив момент, я подхватил, поднял ковш - в нем на дне еще была вода. Матвей взял ковш, прижался к ковшу разбитыми губами.
        - Чей мальчишка? - прохрипел Романовский.
        - Из Степанова, сосед его… - отозвался рослый бандит.
        - Кончайте. - Романовский постучал пальцами по коробке маузера.
        - Жаль патрона, - ощерился рослый бандит.
        - Живьем! - махнул рукой Романовский.
        Крича, бандиты потащили Матвея под гору, к темным хмурым елкам - на моховое болото…
        Я бросился к лесу, побежал что было мочи: по лицу били ветки, щеку обожгло еловой лапой, но я все бежал и бежал.
        На поляне паслись кони, под шатровой елью сидели мальчишки. Я лег в траву, долго не мог отдышаться.
        Вдруг во Владимирце зазвонил колокол - показалось, что по лесу катятся тяжелые медные ядра. Заиграли, зачастили вслед за большим колоколом малые колокола, оглушительно грохнула возле церкви древняя пушка.
        - Что это? - спросил кто-то из мальчишек.
        - Победу празднуют, - отозвался другой негромким, но звонким голосом.
        - А может, убитых хоронят?
        - Может, - согласился тот же мальчишка.
        Колокола умолкли, и я наконец проснулся.
        Лежа с открытыми глазами, я стал вспоминать все, что отец рассказывал про второй бой и про свое возвращение из леса…
        За мальчишками пришли их матери, повели мальчишек и коней в деревню.
        Мой будущий отец не узнавал такие знакомые места: все вокруг стало тревожным, суровым. От пожарищ веяло гарью, в низине, как туман, колыхался дым. Всюду - на дороге, за дорогой - лежали убитые, лица их были темнее ольховой коры. На еловых лапах белели бинты, ветер шевелил страшные белые полосы.
        - Матвея хоронят, - почти шепотом сказала одна из матерей.
        На кладбище грянул салют из карабинов.
        Вернулась тишина. Лето стояло теплое, ясное. Но в поле, в лесу таился страх, не радовали ни ягоды, ни грибы, ни рыбалка.
        Матвея больше не было, и вместе с ним ушло что-то, о чем Леша не мог еще сказать словами.
        Гришановские мальчишки нашли диких пчел - в дупле старой осины, на поляне, где мальчишки прятали коней. Они принесли матери и Леше туес меда - крепкого, рушеного
        - пополам с пчелиным хлебом. Но и мед не обрадовал, почему-то горчил…
        Матвея похоронили на древнем погосте, где рядом с крестами темнели камни с непонятными буквами и знаками. Ограда кладбища почти сровнялась с землей. Когда копали могилу, в песке нашли кусок кольчуги - четыре ржавых кольца.
        Матвея положили рядом с древними воинами.
        К будущему моему отцу подбежал товарищ, показал на темнеющий под горою лес. Обрывистой тропинкой, среди камней сбежали вниз, нырнули в тишину, в запах хвои и холод. Среди обросших мохом черных елей была неглубокая яма. Повеяло сыростью, страхом, яма была до половины залита бурой тяжелой водой.
        - Здесь он лежал, - зашептал товарищ. - Живым закопали. Плясали на нем. Потом, говорят, земля колыхалась.
        В чаще прохрипел филин. Мальчишки бросились туда, где за елками золотились поля, где не было так страшно.
        В чемодане вместе с моими записями лежали тетради с записями отца, вырезки из старых журналов, выписки из летописных сводов. Многое я успел записать и со слов деда…
        Это было настоящее богатство. Я без конца перечитывал летописные предания, хотя многие из них помнил наизусть. Стоило закрыть глаза, как в темноте вспыхивали неровные огненные буквы.
        Язык летописей напоминал язык Слова о полку Игореве, только записи летописцев были сдержаннее и строже…
        Впервые Володимирец упоминается в летописи в 1462 году. Того же лета псковичи заложиша иные городок новыи на Володчине горе, и нарекоша ему имя Володимирец; и церковь поставиша святого отца Николы…
        Грозной была судьба маленькой крепости, в летописи Володимирец встречается не раз. И в Володимирце Иван Васильевич Ляцкой… перевозился через Великую реку и через Синю реку.
        И услыша их Иван Васильевич Ляцкой, что литовцы обострожились на Ключищах, а полоненных наших в церкве заперли, и приехав Иван Ляцкой к Ключищам, где они обострожились на бую, и услыша полоняные наши и запрошася извну…>
        Воображение легко дорисовало картину, я сам был вместе со многими людьми заперт в сарае, когда нас гнали в неметчину: к стене сарая подходили люди, негромко говорили с нами, пытались помочь, выручить нас, и мы бежали…
        Выручил полоненных и воевода Ляцкой: взяша острог, а полоненных своих из церкви выпустиша всех, а Черкаса воеводу… изымаша…
        Слова летописи переливались словно камни-самоцветы…
        Суть же скверные мольбища их лес, и камение, и реки, и блата, источники и горы… и проста рещи всей твари поклоняхуся яко богу.
        А Немецкая вся земля бяше не в опасе, без страха и без боязни погании живяху, пива мнози варяху.
        Отрядили с войском князя Василья Борбошина к Володимирцу… В сие время нечаянно пришед туда… немецкий воевода, называемый Ламошка.
        Из истории я уже знал, что воевода был взят в плен, отослан в Москву и там казнен.
        Под Володимирцем немцы были побиты посылкою князя Дмитрия Овчины сына. Того же лета (1065г.) князь Александр из Володимирца воевал Юрьевские волости один день до обеда и повоевал верст на 50, а было их с полдвутысячи…
        Я осторожно открыл тоненькую тетрадь с записями, выписки из старинных книг. Многие из них я знал наизусть.
        Для защиты от врагов кривичи устраивали укрепления, или городки, которые строились обыкновенно на вершинах гор, по течению рек и на берегах озер, на местах, способных к самозащите, и сверх того они укреплялись еще стенами, валами и рвами. Это орлиные гнезда по своей неприступности.
        Были, конечно, и записи про Володимирец.
        Гора Володчина, на которой был построен пригород, находится в 50 верстах от города Острова. Вершина горы в длину имеет 54 сажени, в ширину 29 саженей, по форме четырехугольная. Поверхность площади ровная, обрытая вокруг валом… Вход на городище с севера. Внешние укрепления насыпного вала сохранились и поныне: на востоке, в углу находится насыпной курган, возвышенный не более как на сажень, в виде батареи, а на юге в настоящее время образовался ров… В прежние времена тут был со сводами из плиты тайник, из которого брали воду, на западе же спуск с крыльцами…
        От отца я знал, что тайник и крыльцы разобрали на материал для каменной церкви.
        Одну из выписок отец аккуратно подчеркнул угольком.
        Я готов был перечитывать это место без конца…
        В Новгородской летописи сказано, что славяне на берега реки Великой и ее притоков пришли из Иллирии и Фракии. Татищев утверждал, что Изборск и Володимирец - самые древние псковские поселения. Татищев заключил, что Изборск построен в честь князя Избора, а Володимир (потом - Володимирец) во имя Володимира, тоже древнеславянского князя. Один из холмов на берегу Лиственки до сих пор именуется Дунай.
        Чуть пониже этой записи я прочел всего два слова: рукою отца, неумелыми печатными буквами было выведено: Ратные луга!
        Я бывал на Ратных лугах, косил там траву, слышал предание о великой битве, которая там была в седой древности. Отец был прав, вычерчивая восклицательный знак.
        Далее шли записи про Котельно.
        В летописи Котельно упоминалось уже в начале XV века. В 1406 году месяца августа… прииде местер Рижский (магистр ливонский) со всею силою своею… и ходиша по волости две недели и под Островом и под Котельном.
        Сражалось Котельно и с войсками литовского князя Витовта. И посадник Силиверст Леонтьевич и другой Федор Шибалкинич со Пскова ехаше под город под Котелен и он неверный князь Витовт услыша Псковскую рать, посла на них своей рати 7000… И псковичем того неведающим, пскович мужей 400. Удариша псковичи на них под городом под Котельном, и убиша псковичей 17 изымаша 13 муж, а литовской рати и татар побиша псковичи много, а число их не вемы…
        Пригород Котельно получил свое название от формы горы - опрокинутый котел… Верхняя площадь горы имеет 35 саженей в длину и 23 сажени в ширину. С восточной, северной и южной сторон окружена оврагами (крючами), с северной же стороны, кроме оврага, имеется еще и вал, который продолжается и на западной стороне, с искусственным рвом… На самом спуске лежит плоский камень, 2 аршина длины и 1,1/2 аршина ширины, на котором высечено изображение рыбы…
        Перечитывая записи, я вдруг задумался: сколько же событий может случиться на одном клочке холмистой земли? Не сочтешь войн, набегов, боев и пожаров, не напишешь обо всем даже в огромной книге. Отец рассказывал, что когда его родители во Владимирце надумали выкопать яму для картошки, то никак не смогли найти места: чуть поглубже копни - всюду человеческие кости. А участок-то был огромный - целая десятина.
        Перед войной отец отдал мне ящик старинных монет, собранных во Владимирце на огороде. Многие из монет были совсем древние - с неровными краями, со стершимися знаками - тяжелые медные лепешки.
        Отец говорил мне, что однажды он с дедом откопал древний штоф водки. Кому ни показывал, даже седобородые старики не смогли вспомнить, в какое время водка была в таких штофах. Когда штоф открыли, дом наполнился душистым запахом, похожим на запах еловой смолы.
        Выписки и записи отец делал уже после войны. До войны, по словам отца, у него был добрый пуд таких вот тетрадей, но все сгорело, когда горел наш дом.
        В конце одной из тетрадей отец торопливо записал: В середине прошлого века во Владимирце, близ городища во время копания подвала вырыт небольшой глиняный горшок величиной с чайную чашку, в котором находились медные и серебряные монеты… Нашел горшок крестьянин из деревни Подмосковье (граничит с Владимирцем) Иван Алексеев. Уж не наш ли это предок?
        Больше всего записей и выписок было про Остров. Выбор, Котельно, Дубков и Владимирец, хоть и считались пригородами Пскова, подчинялись, однако, Острову, до которого было от Синегорья пятьдесят верст.
        Отец учился в Острове, любил этот маленький зеленый город.
        В Острове была крепость, стены и башни которой построены из сероватого плитняка и красноватого известняка… Против самого города, на реке Великой, есть небольшой островок в длину до 320 с небольшим сажень и в ширину около 100 сажень.
        Как в народных преданиях, так и у местных историков упоминается про существование в крепости подземных ходов.
        Время построения крепостных стен, точно так же как и самого города, - неизвестно…
        В крепости были Спасские ворота с колокольней… К югу от ворот была полуразвалившаяся башня. Рассказывают что под нею в прежнее время (теперь засыпано) по каменной лестнице был ход к железной двери, с большим висячим замком, за которым будто находятся богатства. В начале прошлого столетия один из купеческих сыновей вместе с товарищами попытался было достать этот клад. На Иванов день пришли они к сказанной двери и начали сбивать замок, но вдруг из-за двери их охватило как будто пламенем. В страшном испуге бросились они бежать. Двое из них уже перебежали по лавам через реку, а третий отстал от них и, когда перебегал лавы увидел плывущих по воде в погоню за ним двух колоссальных черных собак. В беспокойстве он вбежал на соборную Троицкую колокольню и начал трезвонить, а потом сошел с ума и умер…
        Пригород Остров, имея своего посадника, имел и свое вече… Местное вече не могло казнить смертию без разрешения Пскова, точно так же не могло предпринимать каких-либо военных действий. Вече собиралось по звону вечевого колокола. Ухо горожан отличало звук вечевого колокола от звука церковных колоколов…
        Где собиралось в Острове вече и где висел вечевой колокол, неизвестно… Когда вече разделялось на партии, приговор вырабатывался насильственным способом, посредством драки: осилившая сторона и признавалась большинством.
        Остров, как пригород, имел свою казну, свою волость и свое войско…
        На полях бисерным почерком отца были выписаны еще две цитаты.
        Народонаселение Островского уезда чисто русское, рослое и имеет строгий выговор со своими местными словами, но без чужеземной примеси…..Почти все памятники островской старины уничтожены пожарами, наводнениями и руками невежественных людей.
        Я взял ручку, приписал: Остатки крепости Острова уничтожены фашистами в 1943-1944 годах, нужен был камень для строительства дороги.
        В одной из тетрадей была записана мальчишеская дразнилка, и я прочел ее вслух:
        Гришановские воры,
        Не ходите в наши горы.
        Если будете ходить
        В колья станем проводить.
        Так сурово пугали мальчишек из Гришанова их владимирецкие сверстники…
        - Вот здорово! - послышался из окна голос Сани.
        Мой новый друг, стоя на завалине, заглядывал в тетради. За окном в зелени листвы плыли, словно маленькие планеты, спелые наливные яблоки.
        Лицо Сани показалось мне суровым и взрослым.
        - А вас дядя Леня искал. Узнал, что вы комбайн починить помогли, что инженером работаете, все спрашивал.
        Вместе с Саней мы пошли на Слепец, вернулись, только когда стало нестерпимо жарко. Подходя к дому, я не удивился, что рядом с сараем стоит уазик. В горнице было дымно, хозяйка угощала гостей блинами и пересказывала мои сны. На столе стояла непочатая бутылка хорошего вина.
        Мой приход не испугал старую Просу, она продолжала рассказывать слово в слово все, что слышала от меня.
        - Записать бы все это, - сказал задумчиво Леня. - При школе у нас маленький музейчик имеется, поможете ребятам? А?
        - Пусть приходят - расскажем, - весело ответствовала Проса.
        Я охотно поддержал хозяйку.
        - Без памяти и человека нет, - добавила тетя Проса. - Говорят, душа, а что это - душа? Да память наша!
        Леня налил в стопки вина, лукаво прищурился:
        - И еще один серьезный разговор имеется.
        Снова нежданный гость заговорил, лишь когда мы выпили и закусили.
        - Хорошая у вас профессия, нужная… Не каждый, конечно, понимает. Но возьмем нашу местность. Населения здесь никогда не было много, а после войны стало еще меньше. Кругом холмы, пашня на холме - не пашня, а гора… Вроде пустодол, посадить лес, и делу венец… Пусть зарастает лесом.
        Хозяйка, хлопотавшая у плиты, присела к столу, подперла щеку ладонью.
        - В нашей стороне вовек не живали богато… Военная земля, горевая.
        - Другое время, хозяюшка, - наш гость даже встал от волнения. Техника есть? Есть! Сельхозстрой работает? Работает! Видели новые овчарни? Да это не овчарни - дворцы… Засуха в Поволжье была - привезли к нам овец. А у нас засухи не бывает, режим увлажнения пойменный, вокруг заливные луга. Тыщи овец прокормить можно!
        Леня присел, налил по второй.
        - Говорят, на ловца и зверь бежит. Услышал инженер и в гости приехал - своим ушам не поверил. Бросайте все, приезжайте сюда… Романовские овцы - да это же чудо! По горам, по долам ходят шуба и кафтан… На базе овцеводства в райцентре новое производство налаживается: дубленки шить будем… Слово даю: первая дубленка - ваша…
        - Дельный разговор, - поддержала нашего гостя тетя Проса. - И дерево в родном бору красно…

5
        Вот уже несколько дней жил я у тети Просы, но все не решался пойти днем на то место, где была моя деревня. Хозяйка легко поняла мою тревогу:
        - Все никак не насмелишься? Я тоже на старое домовище редко хожу. Памяти страшно…
        Прищурясь, тетя Проса добавила:
        - Дело молодое, на гулянье слетал бы. Хорошая девушка - что брусника. Что молчишь-то? Была утром в магазине одна спрашивала: когда приехал да каков собой… Такой как и был, ответила, все еще маленький…
        Вдруг старая Проса нахмурилась.
        - А ведь ты и твоя мать - последние, кто из той деревни остался… Иди, иди на гулянье, пусть девки посмотрят, какой долгой вырос. Да и старым интересно: местного человека увидят.
        От матери я знал о местном обычае, по которому сами девушки выбирали на гулянье провожатых. Приглянется девушке парень, захочется, чтобы провел до дома, - не раздумывая шлет надежного посла - лучшую свою подружку, и не прямо к парню, а к первому его другу. Если переговоры приводят к согласию, клуб покидают одна за другой две пары: сначала выходят парни, после девушки. Послы вскоре возвращаются, но это случается не всегда: обычай разрешает и такое.
        Быстро поужинав, я пошел в соседнюю деревню в клуб, вернулся, конечно, только на рассвете, по колена промочил ноги росой…
        Все, что было в войну, я помнил удивительно ярко, но со временем краски потускнели, многое стерлось, и каждое мое возвращение в родные места было праздником памяти: прошлое вдруг словно приближалось, оживало забытое, краски вновь удивляли яркостью.
        Пробиваясь по лесу к Слепцу, я вспомнил вдруг, как ходил с матерью за орехами. Орешины были такие высокие, что я с трудом на них забирался. Лезть приходилось в сапогах, потому что без сапог во мне не хватало весу, чтобы пригнуть орешину и мать, ухватясь за ветки, смогла нагнуть их до самой земли…
        На маленькой поляне вспомнилось, как в детстве я пошел в лес и испугался налетевшего на меня зайца. Он показался мне тогда огромным и свирепым зверем.
        Мне хотелось побыть одному, я встал чуть свет и думал, что приду на озеро первым. Но я ошибся. В утренней тишине далеко разносились голоса: детский, звонкий - это был голос Сани, и хриплый, взрослый - незнакомого мне мужчины. Незнакомец и Саня сидели на комяге и негромко разговаривали.
        - Дядь Кость, а в бою очень страшно? - голос Сани дрогнул, когда он спрашивал.
        - Страшно, особенно в первом… - глухо отозвался мужчина.
        Я догадался, что это тот самый Костя Цвигузовский, партизанский пулеметчик, про которого говорила тетя Проса.
        - Я в первом бою шибко растерялся… - неторопливо продолжал мужчина. - Пулемет в снег бросил, тащу из-за пазухи гранату… А пулемет молчит, наши лежат, боятся пошевелиться. Немецкий пулеметчик так и шьет, так и шьет!
        Я знал от взрослых эту историю, заминка была минутной, молодого пулеметчика даже не поругали, лишь политрук пожурил, но оказалось, сам человек винит себя жестоко и строго, никак не может простить себе растерянность, живет с ясным сознанием вины.
        Я остановился, боясь помешать доверительному разговору.
        - А Петю Баранова помните? - спросил после короткого молчания Саня.
        Я невольно вздрогнул: Петра Баранова я видел множество раз - до войны, в войну. Плечистый, рослый, настоящий деревенский богатырь, Петр приходил в наш дом, звал отца на охоту. Когда ложилась первая пороша, я твердо знал, что утром раздастся громкий стук в дверь, в комнату, пригибаясь, втиснется Петр, поставит ружье рядом с ухватом, весело глянет на отца, торопливо набивающего патроны…
        Осень в сорок втором была короткой, снег выпал в октябре, и утро первой пороши началось, как всегда, богатырским стуком в дверь. Это был Петр Баранов - в меховой шапке, в валенках, в полушубке, в белом охотничьем халате, только вместо ружья у Петра был автомат…
        - Знавал я и Петра… - не сразу ответил Костя Цвигузовский. - Рослый был парень, вон как та береза… Один из самых первых партизан… Сначала предсельсовета Егоров в отряд ушел, потом его помощник Павлов, он у нас политруком был, потом Петр со своим братом. Я-то молод был, ждал своего часа…
        - Храбрые были братья Барановы?
        - Отчаянные. Они меня и воевать учили. Когда с врагом один на один оказался, первый стреляй, а в бою торопись не спеша - оглядеться надо. Стреляй только по делу, пустой стрельбой врага не напугаешь, а обрадуешь…
        Костя опустил голову, принялся перебирать сети. По бортам комяги застучали глиняные грузила.
        - Погибли братья Барановы, - голос Кости вдруг стал громким и хриплым - сами под пули бросались, не щадили себя. Петр на бронепоезд ходил, как на медведя… Погибли, одним словом… Не с кем сходить на охоту.
        Слова Кости больно ранили меня… Страшными, огромными были потери тихой лесной стороны. По подсчетам нашей матери, около одной нашей деревни за три года было убито двадцать восемь человек. В бою под деревней Житница партизаны в одну ночь потеряли до ста человек…
        Снова заговорил Саня.
        - Я книжку про партизан читал, там пишут, что поначалу партизанский край был не здесь, а на Моховщине.
        - Правильно пишут… - согласился Костя. - Только партизан было тогда мало, базировались в лесу. Фашисты выжгли тот край дотла, а партизаны через линию фронта ушли. По-настоящему все потом началось здесь вот, у нас, в нашем Синегорье…
        - Кость, ты в Первом полку воевал? - долетел вдруг голосок Сани.
        - В Первом полку, потом в Первой бригаде, потом в армию попал, и все пулеметчиком… Так-то, брат.
        Костя взял весло, комяга двинулась к берегу, и я решительно вышел из болотных зарослей.
        Мое появление Костю ничуть не обрадовало - осмотрел меня с ног до головы, словно на допросе, спросил в упор:
        - Кто такой? Откудова? Документы покажь!
        Саня рассмеялся, сказал, кто я такой, откуда приехал…
        - Точно, на отца вроде похож, - голос Кости снова стал мягким. Выходит, наш, тутошний… Что ж, отдыхай рыбу лови.
        Вечером я увидел Костю снова. Он был в нарядной рубахе, с кожаной почтовой сумой на боку. Завидев меня, Костя полез в суму, я думал, что он подаст мне письмо, но новый знакомый протянул мне огромного карася.
        - Бери, бери… Проса зажарит. У ней и горшок-муравочка есть, и сметана.
        Костя ушел, и тотчас прибежал Саня. В руках у него был все тот же карандаш и знакомая мне тетрадь.
        - Теперь про эту войну расскажите.
        Я растерялся, ответил, что про войну куда лучше, чем я, может рассказать тот же Костя.
        - Так ведь он парнем был тогда, а вы мальчишкой были, таким, как я, маленьким…
        Место, где была моя деревня, было рядом, но путь к ней давно стал для меня самым тяжелым. Когда после войны пришел в первый раз - не выдержал минуты, повернулся, ушел, уехал…
        Потом я бывал на пепелище много раз, наперед зная, что увижу, и все равно становилось больно…
        Деревню свою я видел как наяву: в ней было четыре дома, пекарня и школа, наш дом стоял на опушке леса между озер. В большом озере вода была прозрачная, родничная, в малом - бурая, торфяная. В светлом озере брали воду для самовара, в темном - для огорода.
        Возле дома стоял вишневый сад. Деревья были старые, в наплывах затвердевшего красноватого сока. Я откусывал вишневую смолу зубами: она была упругой, духовитой.
        Озера соединял копаный канал, из темного озера вытекала река, на ней, в глубокой пади в лесу, пряталась мельница.
        Посреди деревни росли елки, постройки тонули в зелени, наш невысокий дом казался деревянным кораблем, плывущим по зеленому морю…
        Шла первая военная весна, когда нашу деревню захватили фашисты, а людей выселили. В школе разместилась комендатура полевой жандармерии, в домах поселились полицаи и солдаты.
        Мы стали жить в соседней деревне. С холма было видно, что делалось в нашем сельце, озерная вода приносила каждый крик, каждое слово. Важный, словно гусь, ходил по сельцу комендант. Почти всегда его сопровождал обер-лейтенант Хорст, на голубоватом его мундире серебрились узенькие погоны, на поясе висел вальтер в коричневой кобуре.
        Комендант чувствовал себя барином. Увидев его рядом, я, маленький мальчуган, цепенел от страха.
        Став взрослым, я понял, что комендант и в самом деле был страшен - он хотел стать хозяином всего вокруг - людей, леса, озер, тишины, травы…
        Люди говорили, что Хорст хотел, чтобы комендатура была на холме, но комендант выбрал это сельцо, хотя оно лежало в низине, а к домам с двух сторон подступал лес. Комендант был уверен, что победит партизан…
        Целые дни кипела работа. Старостам деревень было приказано предоставить рабочую силу, полицаи плетками сгоняли народ.
        К школе пристроили балкон из сырого леса. Выкопали глубокую яму, оборудовали погреб. Возле нашего дома появился огромный огород, на грядках зазеленел салат. На лугу паслись кони и коровы, гоготало шумное стадо гусей.
        Хорст не охотился, лежал в стороне с пулеметом. Он всегда был уверен, что партизаны рядом. Я видывал, как Хорст стреляет: тремя очередями он перепилил елку. Русских Хорст ненавидел и словно не замечал. Полицаи говорили, что он чуть не попал в плен.
        Комендант изучал русский язык, носил в кармане разговорник, но изучение продвигалось плохо - он ошибался и путал слова.
        Через сельцо проезжали подводы с сеном, случайно отбился от кобылы жеребенок. Он бегал возле елок, тоненько ржал, помчался на луговину, подбежал к немецким коням. Хорст вынес из школы пулемет, дал короткую очередь. У жеребенка подломились ноги - упал, утонул в траве.
        Ночью я подслушал разговор отца с матерью. Отец говорил шепотом, что фашисты расстреливают на жальнике людей, убитые лежат рядом с древними богатырями.
        Страшное, непонятное пришло время, про партизан совсем стало не слышно, но одна за одной появлялись фашистские комендатуры. Везде - в Горбове, в деревне Морозы, в Пажеревицах, в Выборе. По большаку вереницами тащились фургоны с награбленным добром, гудели крытые брезентом грузовые машины…
        Я вспоминал, и прошлое словно бы приближалось, краски становились ярче, громче слова, воображение дорисовывало забытое. Я был уже совсем рядом с самым главным, с самым страшным событием…
        Вдруг я увидел себя самого - маленького, прижавшегося к мокрой траве. Рядом бешено били пулеметы. Над полем, над озером, над моховым болотом ярко белели полосы от трассирующих пуль.
        Вспыхнула комендатура, над озерами встало огромное зарево. Пламя отразилось в воде. От зарева стало светло как днем. Партизаны ползли по глубокой траве, перебегали дорогу, били из автоматов.
        Страшную, окрашенную красным светом пожара видел я картину. Люди кричали, падали, пропадали в дыму. По фашистам с двух сторон били партизанские пулеметы, на комендатуре лежал косой огненный крест.
        На рассвете за озерами загудели машины, гулко ударило орудие, и партизаны стали отходить. Стало вдруг тихо, так тихо, что давило уши, словно я нырнул глубоко-глубоко в озеро.
        К догоравшей разбитой комендатуре хлынули люди. Мать заперла меня в омшанике, но я выбрался через соломенную крышу, бросился следом. Было страшно, но я бежал, мне нужно было видеть самому, своими глазами.
        Наша деревня стала полем боя. Я увидел убитых. В траве лежали немцы, мундиры слились с травой, лица стали темными, словно земля. Оружия рядом с фашистами не было, солдаты застыли, но и мертвые они были страшны.
        На месте комендатуры лежало пожарище, тлели головни, вился дым, нестерпимо пахло гарью, кружил пепел. Уцелел только балкон, срубленный из сырых лесин. На нем лежал офицер в каляном дождевике, правая рука убитого свесилась вниз. Словно головня, чернел ствол пулемета.
        Рядом с огнищем среди корявых валунов лежали двое: полицай и обер-лейтенант Хорст в незастегнутом мундире. У полицая обгорело лицо, обуглилось плечо. Земля вокруг была засыпана гильзами, валялись кассеты от ручного пулемета, пустые ленты от станкового - полицай и немец бились до последнего патрона.
        Потом я увидел убитых партизан. Парнишка в зеленом ватнике застыл посреди покоса. Вместо правой руки у него был красный рукав, лицо белое, словно из парашютного полотна…
        По лугу ходили люди с лопатами, поднимали убитых, относили к глубокому окопу. Все вокруг стало чужим, непонятным, страшным. В траве лежали гранаты, патронные коробки, пустые фляги. Под елью стоял еловый ящик, полный куриных яиц. В саду на ветках змеились пулеметные ленты, вились на ветру белые бинты.
        С этого все началось.
        По книгам, по рассказам отца, матери и бывших партизан я хорошо знал историю создания второго - непобежденного партизанского края, расположенного на стыке Порховского, Островского, Дедовичского и Новоржевского районов. В июне 1942 года через линию фронта перешли Четвертая партизанская бригада и полк За Советскую Латвию. Позже появилась Третья бригада и Первый отдельный полк. Они и били врага в нашей холмистой стороне.
        Это было настоящее народное восстание. В партизаны шел каждый, кто мог держать оружие.
        Подростки убегали из дому, даже я, девятилетний мальчишка, раз двадцать просился в отряд.
        В нашей округе воевал Первый отдельный полк, в нем было вначале почти триста человек, но желающих воевать оказалось столько, что из полка выросли две огромные бригады - Первая и Восьмая.
        Заполыхал пожар народной войны, да так, что партизаны вышвырнули из Синегорья врага, вплотную подошли к Пушкинским Горам, Острову и Пскову…
        Тихое и светлое стояло утро. Пролетели дикие голуби, словно черные пули промелькнули стрижи. Я сидел на скате холма, смотрел на дорогу. Проселок сбегал под гору, взлетал на пригорок, опускался к Лиственке и снова взбегал вверх - к заросшему деревьями сельцу.
        Мальчуганом я сотни раз проносился по этой дороге бегом, помнил на ней каждую выбоину.
        Теперь же, чтобы пройти короткую эту дорогу, я должен был собраться с силами. Вспомнить - значит увидеть снова, снова пережить…
        А вспомнить я должен был самое страшное из того, что видел и знал…
        Я лег лицом в траву, закрыл глаза и вдруг с удивительной яркостью увидел дымящееся пожарище, черные головни, клочья пепла. Пепел кружился, падал в сухую траву.
        Я снова увидел страшный обгорелый сапог.
        За дорогой возле рябинового куста золотистой горкой лежали гильзы от автомата. Я не взял ни одной, убыстрил шаг.
        По дороге, по полю шли фашисты, их было много - столько вооруженных людей я видел впервые. Покачивались карабины и черные пулеметы, похожие на головни. Одежда у фашистов была цвета пепла, а маленькие значки на пилотках казались тлеющими угольями. На нас фашисты смотрели мутными дымными глазами.
        Каратели не стреляли, но готовы были стрелять в каждого, кто шевельнется. Люди, пришедшие на пожарище, застыли словно вкопанные…
        Словно из-под земли появились трое чудом уцелевших полицаев. Они бежали навстречу немцам и что-то кричали, показывая на ржаное поле.
        Осторожно, словно в ледяную воду, фашисты вошли в рожь. И вдруг заволновались, поволокли к озеру что-то тяжелое. Я подумал, что они нашли пулемет. Но фашисты волокли раненого. Партизан был без шапки, густые светлые его волосы, развеваясь, смешались с травой…
        Раненый лежал на спине, смотрел мимо солдат на синее небо, словно видел там такое, чего не видел никто. В траве кровенел широкий размотанный бинт. На рукаве гимнастерки была красная матерчатая звезда. Пуля вошла в спину, вышла через горло, партизан задыхался и громко хрипел.
        Автомат раненого был без патронов, россыпью лежали во ржи залитые кровью бумаги. Партизан залил их, видно, сам, чтобы фашисты не смогли прочесть…
        Хрипло крича, полицай ударил раненого прикладом в грудь. Я сжался от боли, словно били меня самого. Удары были резкими, яростными. Полицаи тяжело дышали от злобы и страха. Лицо раненого стало огромным красным пятном, но партизан был еще живой. Голова его опустилась, но партизан увидел меня и с трудом кивнул в сторону леса.
        Полицаи бросились ко мне, я совсем близко увидел окровавленные кованые приклады…
        Наваждение прошло, я лег на спину, прямо перед собой увидел небо. Кудрявые белые облака, колыхаясь, будто возы с сеном, проплывали, казалось, совсем рядом…
        Погибших партизан сначала похоронили там, но потом, после войны, перевезли в другое место. Увезли истлевшие кости, все остальное навсегда осталось у озер, погибшие растворились в земле, стали травой, листьями, деревьями…
        Комиссар погиб на том же месте, где был когда-то ранен Матвей Рассолов. Матвей точно так же лежал в траве и смотрел на небо, и враги стали бить его прикладами и добили потом уже во Владимирце.
        Я решительно встал, двинулся в путь.
        Когда подошли к Лиственке, сдавило сердце. Каждый раз, когда я шел по этой дороге, начинало казаться, что я возвращаюсь домой, дом уже совсем рядом, и на крыльце - маленькие брат, сестра, совсем еще молодая мать, живой, не убитый отец. Я как наяву видел суконную гимнастерку отца, его смуглое лицо, черные волосы, нос с лукавой горбинкой, синие-синие глаза.
        Показалась кленовая роща, что выросла на месте сада.
        Я опустил голову, пошел медленно-медленно, глядя под ноги, на дорогу. Поднял голову и остолбенел. Впереди был дым, целая туча дыма. Клубясь, дым катился по полю, набегал на дорогу, стекал по скату к озеру. Ослепило пламя, яркое, резкое, густое. Вился пепел, в траве рдели раскаленные угли. Все было как тогда, когда фашисты зажгли наш дом…
        С трудом пришел в себя. Дымом мне показались заросли ольхи и рябин, огромные шапки кленов. На рябинах тяжелыми невиданными гроздьями висели спелые ягоды. Ягод было столько, что ветви рябин гнулись, словно луки. Спелые ягодины бесшумно падали в траву.
        На месте дома зеленел чертополох, там, где была наша печь, кустилась калина. Моей деревни не было и быть не могло.
        Вдруг я почувствовал, что со мною рядом кто-то стоит. Оглянулся и не удивился, увидев тетю Просу.
        - Брось, не майся, - негромко заговорила хозяйка. - Нельзя только назад смотреть, посмотри-ка, орелик, вперед. Глаза молодые, цепкие, увидишь ой немало!
        Проса подняла руку и показала на зеленый холм, где стоял Владимирец древний храм и три покосившихся дома.
        - Ваш род владимирецкий, все жили либо во Владимирце, либо рядом…
        - Так ведь и Владимирец нежилое место, прежняя дорога тропинкой стала, травой заросла.
        - Дорогу мостят в однолетье, да и сруб срубить долго ли? Люди-то что говорят… Пришла бумага из Пскова, велено Владимирец поднимать, огромный поселок теперь тут будет. Краше, чем в древности.
        Слова Просы были словно гром среди ясного неба.
        - Видишь там что-нибудь? - прищурилась Проса лукаво.
        - Нет, не вижу, - признался я откровенно.
        - Не умеешь, значит, смотреть вперед. А я вот белые-белые дома вижу. Не дома - невесты нарядные. И речка вчетверо шире, и дорога раскатная, и цветы садовые, и сады молодые - глазам радость и утешение!
        Я посмотрел туда, куда показывала старая Проса, и вдруг вправду увидел поселок - строгий, удивительный, не поселок, а город на зеленом холме.
        - Вон там твои дед и прадед жили, фундамент даже целехонек, ставь дом - сто лет простоит. Подбирай жену, заводи сына, живи у нас круглый год. Историю любишь? Так у нас тут каждый камушек - история! Вон около Красиков мельницу сняли, речка пошла по новому руслу, подмыла горку, а там сваи древние, черные. Говорят, ученые копать приедут. Нету на свете краше наших мест - держись за них, орел, оберуч!
        - А это что у вас, тетя Проса?
        - Это-то? Да валерьянка, ляд ее возьми. Захватила на всякий случай. Сердце-то у меня, что наша гора Дунай, горем и войной ранено, морозом-холодом тронуто. Только, правда, добрые мысли лучше всякого лекарства… Радостное время идет!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к