Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Аксенов Василий: " Звездный Билет Сборник " - читать онлайн

Сохранить .
Звездный билет (сборник) Василий Павлович Аксенов
        # Блистательная, искрометная, ни на что не похожая, проза Василия Аксенова ворвалась в нашу жизнь шестидесятых годов (прошлого уже века!) как порыв свежего ветра. Номера «Юности», где печатались «Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», зачитывались до дыр. Его молодые герои, «звездные мальчики», веселые, романтичные, пытались жить свободно, общались на своем языке, сленге, как говорили тогда, стебе, как бы мы сказали теперь. Вот тогда и создавался «фирменный» аксеновский стиль, сделавший писателя знаменитым.
        Пусть и нынешний читатель откроет для себя мир раннего Аксенова и его героев, по сути так похожих на нынешних молодых людей.
        Василий Павлович Аксенов
        Звездный билет (сборник)
        Звездный билет
        Часть I Орел или решка?
        Глава 1
        Я человек лояльный. Когда вижу красный сигнал «стойте», стою. И иду, только когда вижу зеленый сигнал «идите». Другое дело мой младший брат. Димка всегда бежит на красный сигнал. То есть он просто всегда бежит туда, куда ему хочется бежать. Он не замечает никаких сигналов. Выходит из булочной с батоном в хлорвиниловой сумке. Секунду смотрит, как заворачивает за угол страшноватый сверкающий «Понтиак». Потом бросается прямо в поток машин. Я смотрю, как мелькают впереди его чешская рубашка с такими, знаете ли, искорками, штаны неизвестного мне происхождения, австралийские туфли и стриженная под французский ежик русская голова. Благополучно увильнув от двух «Побед», от «Волги» и «Шкоды», он попадает в руки постового. За моей спиной переговариваются две старушки:
        - Сердце захолонуло. Ну и психи эти нынешние!
        - Штаны-то наизнанку, что ли, надел? Все швы наружу.
        Зажигается зеленый свет. Я пересекаю улицу. У будки регулировщика Димка бубнит:
        - И паспорта нету, и денег…
        Я плачу пять рублей и получаю квитанцию. Дальше мы идем вместе с моим младшим братом.
        - Чудак, - говорит он мне, - деньги мильтону отдал. Вот чудак!
        - Увели бы тебя сейчас, - говорю я.
        - Как же, увели бы!..
        Димка свистит и смотрит по сторонам. Бросает пятак газировщице, пьет «чистенькую». Я жду, пока он пьет. Идем дальше. Приближаемся к нашему дому.
        - Как диссертация? Назначили оппонентов? - спрашивает Димка.
        - Да, назначили.
        - Хорошие ребята?
        - Кто?
        - Оппоненты - приличные ребята? Не скоты?
        - Классные ребята, - в тон ему усмехаюсь я, вспоминая оппонентов.
        - Ну, блеск! Поздравляю. С тебя причитается.
        Мы входим в наш дом, поднимаемся по лестнице.
        - Чем сегодня кормите? - спрашиваю я.
        - Не беспокойся, все твое любимое, - язвительно отвечает Димка. - Уж мы с мамочкой постарались. «Витенька любит печенку» - и я еду за печенкой. «Ему сейчас нужны витамины» - и я иду на рынок за витаминами для вас, сэр. «Он терпеть не может черствого хлеба» - и я бегу в булочную. Советские ученые могут спокойно работать, не беспокоясь насчет еды. Вот в чем секрет наших успехов. Я обеспечу вам калорийную пищу, дорогие товарищи, я, скромный работник кастрюли! Только поскорее придумайте, как забросить человека в космос, и забросьте меня первым. Мне это все надоело.
        Он стал мрачно острить, мой младший брат. Мама все время пытается воспитывать его на моем положительном примере. Всякий раз, когда мы собираемся за столом всей семьей, она начинает курить мне фимиам. Оказывается, я стал человеком благодаря трудолюбию и настойчивости, которые проявлялись у меня в раннем детстве. «Без пяти минут человеком», - говорит отец, намекая на еще не защищенную диссертацию.
        Тогда Димка начинает ехидничать. «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!» - хохочет он. Несколько лет назад, когда я играл в водное поло в команде мастеров, Димка боготворил меня. А сейчас я даже не знаю, как он ко мне относится. Димка недоволен своей жизнью. Вот злится, что мать гоняет его за покупками. Я могу сказать ему, что маме надо помогать, что я сам бы помогал ей, если бы больше бывал дома, что он напрасно опустил руки и тянет выпускные экзамены на сплошные тройки, ведь надо подумать и о будущем, и вообще-то, старик, действительно надо быть немного понастойчивее. Но я не говорю ему ничего. Я только смеюсь и хлопаю его по спине. И мрачная маска, такая смешная на его семнадцатилетнем лице, сползает. Он улыбается и говорит:
        - Слушай, старик, не подкинешь ли ты мне четвертную?
        Я подкидываю ему четвертную.
        После обеда я ухожу в свою комнату и сажусь к окну бриться. Бреюсь и поглядываю в окно. Через двор напротив сидит у окна и бреется закройщик дядя Илья. А внизу, под окном, бреется лицо свободной профессии - мастер художественного слова Филипп Громкий. Я услышал зловещее гудение его электробритвы за несколько секунд до того, как включил свою.
        У нас внутренний четырехугольный двор. В центре маленький садик. Низкий мрачный тоннель выходит на улицу. Наш папа, старый чудак, провожая гостей через двор, говорит: «Пройдем через „патио“». А проходя по нашим длинным, извилистым коридорам, он говорит, что один воин с кривым ятаганом сможет сдержать здесь натиск сотни врагов. Таким образом он выражает свою иронию по отношению к нашему дому, который до революции назывался «Меблированные комнаты „Барселона“». Я поселился здесь двадцать восемь лет назад, сразу же после выхода из роддома. Спустя одиннадцать лет то же самое сделал Димка. В нашем доме мало новых жильцов, большинство - старожилы. Вот появляется из-под арки пенсионерка княжна Бельская. Она несет бутылку кефира. Ее сухие ноги в серых чулках похожи на гофрированные трубки противогаза. Много лет княжна проработала в регистратуре нашей поликлиники и вот теперь, как всякий трудящийся, пользуется заслуженным отдыхом.
        Это час возвращения с работы. Торопливой походкой заочника проходит шофер Петя Кравченко. Пробегают две девушки - Люся и Тамара, продавщицы из «Галантереи». Один за другим проходят жильцы: продавцы, и рабочие, и работники умственного труда, похожие на нашего папу. Есть среди наших жильцов и закоренелые носители пережитков прошлого: алкоголик Хромов, спекулянт Тима и склочница тетя Эльва. Преступный мир представляет недавно вернувшийся из мест не столь отдаленных Игорь-Ключник.
        Все эти люди, возвращаясь откуда-то от своих дел, проходят в четыре двери и по четырем лестницам проникают внутрь нашей доброй старой «Барселоны», теплого и темного, скрипучего, всем чертовски надоевшего и каждому родного логова.
        Я выключаю электробритву и смотрю на себя в зеркало.
        Я выгляжу точно на двадцать восемь лет. Почему-то никто никогда не ошибается, угадывая мой возраст.
        Под окном - посвистывание. По двору прогуливается друг и одноклассник моего Димки Алик Крамер. Я вижу сверху его волосы; разделенные сбоку ниточкой пробора, очки; фестивальный платок на шее и костлявые плечи, обтянутые джемпером. Появляется Димка. На нем вечерний костюм и галстук-бабочка. Одетый точно так же, подходит верзила-баскетболист Юрка Попов, сын нашего управдома. Компания закуривает. Я прекрасно помню, как приятно курить, когда наконец отвоюешь это право. И ребята, видно, наслаждаются, закуривая на глазах всего дома. Но они очень сдержанны, немногословны, как истинные денди. Забавно! Впрочем, и мы были такими же примерно.
        - Как дела, Юрка? - спрашивает Алик. - Поверг ты наконец реактивного Галачьяна?
        - Ты же знаешь мои броски с угла, - отвечает Юрка.
        - Я знаю также его проходы по центру.
        - Я его зажал сегодня, - говорит Юрка. Забыв про новый костюм, он показывает, как проходит к щиту его соперник Галачьян, тоже кандидат в сборную, и как он, Юрка, зажимает его. Алик убеждает Юрку играть так, как играет всемирно известный негр Уилт Чемберлен. Димка прерывает их:
        - Планы на вечер есть?
        Юрка поправляет галстук и огорченно говорит:
        - Конь мой сегодня дома.
        Конь - это значит отец. Великая радость, когда уходит конь. Ребята бросаются к телефонам: «Хата есть!» Приезжают смирные девочки, одноклассницы. Танцуют. Кто-то на секунду выключает свет. Ребята лезут целоваться. Девочки визжат.
        - Пойдемте в кафе, - предлагает Димка.
        - В кафе! - свистит Юрка. - У меня всего десятка.
        - Я тоже сегодня стеснен в средствах, - говорит Алик, - двенадцать.
        - Сорок, - небрежно бросает Димка.
        Немая сцена под окнами.
        - Мать дала пятнадцать, - поясняет Димка, - четвертную… четвертную вчера выиграл в бильярд.
        - Разогни, - говорит Юрка.
        - Не веришь? Выиграл у одного режиссера.
        - У какого же это режиссера? - изумляется Алик. Он постоянно снимается в массовках на «Мосфильме», пишет сценарий и говорит: «У нас, в мире кино…»
        - У молодого режиссера, - говорит Димка спокойно. - Забыл фамилию.
        Я высовываюсь из окна:
        - Добрый вечер, джентльмены! Куда собираетесь? На бал или в бильярдную?
        У Димки падает изо рта сигарета. Мне почему-то хочется немного поиздеваться над ним.
        - Виктор, Димка тут загибает, что у режиссера выиграл, - говорит Юрка.
        - Конечно, - отвечаю я. - Дима - молодец! Не так просто выиграть в бильярд у режиссера.
        - Это смотря у какого, - глубокомысленно замечает Юрка.
        - У любого, - говорю я. - Правда, Алик? Что у вас, в мире кино, думают по этому поводу? Легко выиграть у режиссера?
        - Практически невозможно, - отвечает Алик.
        - А вот Дима выиграл. Горжусь своим младшим братом. Все бы вы были такими.
        - Галка идет, - мрачно говорит Димка и тайком показывает мне: «Заткнись!»
        Цок-цок-цок. На каблучках-гвоздиках подходит Галина Бодрова, прелестная девица современной конструкции. Мне очень нравится Галинка. Все светлеет вокруг, когда она появляется. Помоему, даже Димкина физиономия светлеет, когда появляется Галя. Когда-то они дрались здесь же, под этими окнами.
        - Привет, мальчики! - говорит Галя. - Здравствуйте, Виктор! - машет мне рукой.
        Я улыбаюсь ей. Димка смотрит на меня с угрозой. Он боится, что я продолжу разговор о режиссере.
        - У миледи новое платье, - говорит Алик.
        - Нравится? - Галка делает круг, как манекенщица.
        - Это кстати, - говорит Юрка, - мы сегодня в кафе потянемся.
        - Нет, - говорит Галя, - мы пойдем в кино. Я хочу посмотреть новую картину
«Весенние напевы».
        - Ха! - Алик полон пренебрежения. - Очередная штамповка.
        - А я хочу ее посмотреть!
        - Алька прав, - говорит Димка, - нечего там смотреть. Сплошные напевы. Хоровые напевы, танцы и поцелуйчики.
        - А чего тебе еще надо, Дима? - спрашивает Галя и смотрит на него.
        - Мне? - Димка смущен. - Что мне надо?
        - А тебе что нужно, Алик?
        - Мне нужен психологизм, - обрезает Алик.
        Мне становится немного жаль Димку. Алик вот твердо знает, что ему нужно. Психологизм ему нужен. А Димка, бедняга, не знает. Особенно когда Галя вот так смотрит на него.
        Юрка вынимает из кармана монету.
        - Ну что ж. Кинем?
        Монета взлетела вверх почти до моего окна.
        - Орел! - кричит Галя.
        - Решка! - говорит Димка.
        Все бросаются к упавшей монете. Галя весело хохочет и хлопает в ладоши. Ничего не поделаешь: фатум! Придется идти смотреть новую кинокомедию «Весенние напевы», штампованную и лишенную психологизма. Я слышу, как Галя тихо говорит Димке: «Тебе не везет в игре», и вижу, как Димка краснеет. Когда они все проходят под арку, я кричу:
        - Дима, ты не знаешь фамилии режиссера этой комедии? Как он в смысле…
        Димка выскакивает из-под арки и показывает, как он, вернувшись домой, свернет мне шею.
        Сегодня суббота. Я повязываю галстук и отправляюсь на свидание с Шурочкой. Шурочка
        - это моя невеста. Прошу прощения за несовременный термин, но мне нравится это слово - «невеста».
        Я замешкался на углу, и теперь приходится пережидать бесконечный поток машин. А Шурочка уже вышла из метро и стоит на другой стороне. Ловлю себя на том, что опять рассматриваю ее. Определенно она мила, эта девушка в узком красном платье. Чрезвычайно мила и одета со вкусом. Я знаю, что, когда мне не захочется рассматривать ее вот так, словно мы чужие, тогда я на ней женюсь. Черт возьми, долго это будет продолжаться? Жизни нет из-за этих машин. Там, на другой стороне, какой-то длинный сопляк осмотрел Шурочку, словно лошадь, и хихикнул. Подошли еще двое. Я побежал через улицу.
        Длинный взял Шурочку за руку, и в этот момент я отшвырнул его плечом.
        - Пойдем, Витя, - сказала Шурочка, - пойдем.
        Я повернулся к парням. У всех троих вместо галстуков висели на шее шнурки, а один был даже с усиками. Мой Димка ни за что не нацепил бы на себя шнурок. Все, что угодно, он может нацепить на себя, но не такую похабную веревочку. Парни смотрели на меня, словно прикидывали, на что я способен. Потом они поскучнели и равнодушно отвернулись.
        Мы входим в парк. Я люблю красные дорожки парка, и его аккуратные клумбы, и фонтаны, и лебедей, люблю ходить по аллеям и останавливаться возле киосков, аттракционами пользуюсь изо всех сил и пью пиво, люблю ходить в парк с Шурочкой.
        У входа возле столба с репродуктором стоит толпа. Лица у всех какие-то одинаковые.
        - Любого агрессора, проникшего на нашу священную, обильно смоченную кровью землю, ждет плачевная участь. Мы имеем в распоряжении достаточно сил и средств для того, чтобы…
        Я слушаю голос диктора и смотрю вокруг на лица людей. Потом смотрю вдаль, где на фоне вечернего неба вращается гигантское «колесо обозрения». В шестидесяти четырех кабинках этого колеса сейчас беспечно хохочут и ойкают от притворного страха люди. Из глубины парка несется джазовая музыка, движется колесо, и движется весь наш шарик, начиненный загадочной смесью. Движется парк, и мы движемся, люди в парке. Там мы смеемся, а здесь мы молчим. Соотношение всех этих движений - попробуй разобраться. Джаз и симфония. Вот оно, наше небо, пригодное для фейерверка и для взлета больших ракет.
        Глава 2
        Я люблю этот город вязевый.
        Пусть обрюзг он и пусть одрях,
        Золотая дремотная Азия
        Опочила на куполах, -
        вспоминаю я, наблюдая бесконечную карусель машин на привокзальной площади. Отсюда, с моста, виден большой кусок этого «вязевого» города. Вокзал еле успевает откачивать людские волны помпами электричек. Автомобилям несть числа. Площадь слепит огнями, неподвижными и мелькающими, а на горизонте исполинские дома мерцают, как строй широкогрудых рыцарей. Дремотная Азия! Поэт, вы не узнаете вашего города. Пойдемте по улицам. Вам немного не по себе? Вам страшно? Я понимаю вас. Я понимаю страх и растерянность приезжих на этих улицах. Мне, может быть, самому бы было страшно, если бы я не любил этот город. Именно этот город, который забыл, что он был когда-то тихим и «вязевым».
        - Пойдем, - говорит Борис, - что ты оцепенел? Не люблю я, когда ты так цепенеешь.
        Мы спускаемся в метро. В потоке людей идем по длинному кафельному коридору. Навстречу нам другой поток. Если прислушаться, шлепанье сотен шагов по кафельному полу напомнит шум сильного летнего дождя. Обычно мы, москвичи, не слышим этих звуков. Для нас это тишина. Мы реагируем только на резкие раздражители. Я мечтаю о дожде, может быть, поэтому я его и слышу. Он настигает совсем недалеко от дачи, и ты этаким мокрым чучелом вваливаешься на веранду, где пьют чай. Я мечтаю об отпуске.
        Мы выходим на нашей станции. Встаем в очередь к газетному киоску, потом - в очередь к табачному киоску. На площадке возле станции, как всегда вечером, полно молодых ребят. Они сидят на барьере и стоят кучками. Усмехаясь, разглядывают выходящих из метро. Девушкам вслед летят реплики, междометия, иногда посвистывание. Лучшее вечернее развлечение - поторчать у метро.
        - Посмотри на них, - говорит Борис, - посмотри на их лица. Просто страх берет.
        - Брось! - говорю я. - Нормальные московские ребята. Просто выпендриваются друг перед другом, вот и все.
        - Нормальные московские ребята! - восклицает Борис. - Ты считаешь этот сброд нормальными московскими ребятами?
        - Конечно! Самые обычные ребята.
        - Нет, это выродки. Накипь больших городов.
        - Ну тебя к черту, Борька! Димку моего ты, надеюсь, знаешь?
        - Ну?
        - Смею утверждать, что он самый нормальный московский малый. А он тоже часто торчит здесь, и, если бы ты его не знал, не отличил бы от всех. И в его адрес метал бы свои громы и молнии.
        - А что твой Димка?
        - Ну, что Димка?
        - Он недалеко от них ушел. Тоже хорош твой Димка!
        - Ну знаешь, Борис!..
        - А что? Скажешь, у Димки есть какие-то жизненные планы, какие-то порывы, есть что-то святое за душой? В голове у него магнитофонные ленты, девчонки и выпивка. Аттестат получил позорный…
        - Довольно! - резко обрываю я. - Хватит о нем!
        Черт его знает, каким он стал, этот мой друг Боря. Тоже позор! Любит, видите ли,
«правду-матку в глаза резать».
        Мы подходим к нашему дому. Борис должен взять у меня кое-какие книжки.
        - Слушай, - говорю я ему после долгого молчания, - хочешь узнать, о чем думает мой Димка? - Говорю это так, как будто сам прекрасно знаю, о чем он думает. - Посидим у нас в садике минут пятнадцать. Он там в это время всегда бывает. Поговорим с ним.
        - Тебя задели мои слова? - спрашивает Борис.
        - Чепуха! Все же давай посидим в садике.
        Мы входим в наш «патио» и садимся на скамейку в глубине садика, под цветущим кустом сирени.

«Барселона» живет вечерней жизнью, как и все дома в Москве. Всеми тремя этажами, сотней окон она смотрит себе внутрь. За шторками двигаются люди, наяривают телевизоры.
        В противоположном углу двора два приятеля Гера и Гора налаживают на подоконнике магнитофон. Сейчас будут оглушать весь двор музыкой. Пока не придет дворник.
        Под аркой зажигаются фары. Во двор въезжает новенькое такси. Сгусток энергии и комфорта двадцатого века на фоне наших облупленных стен.
        Из дверей выскакивает мастер художественного слова Филипп Громкий со своими элегантными чемоданами.
        - Далеко, Филипп Григорьевич? - спрашивает дядя Илья.
        - В турне, друзья. Рига, Таллин… На Балтику, друзья.
        - Филипп! - кричит наш папа. - Ионами на взморье попользуйся. Подыши как следует. Лучшее лекарство для нас с тобой.
        - Что же вы раньше не сказали, Филипп Григорьевич, что в Ригу едете? - обиженно говорит спекулянт Тима.
        - Программа у вас та же? Новенькое что-нибудь выучили? - интересуется шофер Петя Кравченко.
        - Товарищ Громкий, а за электричество вы заплатили? - светским тоном осведомляется тетя Эльва.

«Барселона» провожает своего любимца, свою звезду. Громкий машет шляпой вокруг. Самый громадный город - это просто тысяча деревень. Ну чем наша «Барселона» не деревня?
        Шофер включает счетчик, нажимает стартер. Фыркнув, голубой автомобиль исчезает под аркой. Так каждую весну артист на виду всего дома отбывает «в странствия» по приморским районам. Он будет пересаживаться с самолета в поезд и с поезда в такси, жить в гостиницах, обедать в ресторанах, купаться в соленых морских волнах и дышать ионизированным воздухом взморья. Осенью он вернется, и жители «Барселоны» будут его приветствовать.
        В садике появляется вся Димкина компания и он сам. Я ни разу не видел Галю с подругами. Она ходит только с Димкой, Аликом и Юркой. И ребята не отстают от нее. Трудно понять: ухаживание это или продолжение детской дружбы. Они занимают скамейку недалеко от нас. Нас они не видят или просто не хотят замечать.
        Вот уже десять минут Гера и Гора крутят магнитофон, а дворника все нет. Видимо,
«Барселону» охватило в этот вечер лирическое настроение.
        Джазовые синкопы бьют в землю, точно град, словно отбойный молоток, вгрызаются в стены и взмывают вверх, пытаясь расшевелить неподвижные звезды, подчинить их себе и настраивать попеременно то на лирический, то на бесноватый лад. Три пары остроносых ботинок и одна пара туфелек отбивают такт. Лица ребят нам не видны, они в тени сирени. Их голоса мы слышим только в перерывах между музыкой.
        ДИМКА. На Балтику помчался Громкий. Эх, ребята!
        ЮРКА. А что ему не ездить? Жрец искусства.
        АЛИК. Тоже мне искусство! Читать стишки и строить разные рожи. Примитив!
        ГАЛЯ. А почему бы тебе, Алик, не выучить пару стишков? Выучи и поезжай на Рижское взморье.
        ДИМКА. Алька и так знает больше стихов, чем самый Громкий из всех Громких.
        - Паблито, - призывно поет магнитофонная дева.
        - Паблито, - говорит она задушевно.
        - Па-аблито! - кричит что есть мочи.
        Почему я вдруг решил поговорить с Димкой? Только лишь потому, что меня задели слова Бориса? «Пойдем, ты узнаешь, о чем он думает». Как будто я сам это знаю. Что я знаю о своем младшем брате? До какого-то времени я вообще его не замечал. Знал только, что с ним хлопот не оберешься. Потом он немного подрос, и мы стали с ним слегка возиться. Но у меня всегда были свои крайне важные дела. И вдруг младший брат приходит и просит на минутку твою бритву. А однажды ты видишь, что он лежит на диване с совершенно потерянным видом и на твой вопрос бурчит: «Отстань». И как-то раз ты замечаешь его в толпе возле метро. Ты ухмыляешься - «племя младое, незнакомое» - и думаешь: «А может быть, и на самом деле незнакомое?» У тебя наука, диссертация, ты, в общем, на самом переднем крае, а у него аттестат сплошь в тройках. О чем он думает? Мы, Денисовы, интеллигентная семья. Папа - доцент, а мама знает два языка. Димка прочел все, что полагается прочесть мальчику из
«приличной» семьи, и умеет вести себя за столом, когда приходят гости. Но воспитали его «Барселона», и наша улица, и наша станция метро. В какой-то мере стадион, в какой-то мере танцевальная веранда в Малаховке, в какой-то мере школа. Звучит кощунственно. Его должна была воспитывать главным образом школа. А, брось! Ты сам еще не так давно учился в школе.
        - Паблито… - совершенно изнемогая, шепчет магнитофонная дева.
        АЛИК. Я не понимаю, почему стонет Юрка. Все лето будет кататься со сборной, а потом его как выдающегося спортсмена примут куда-нибудь без экзаменов.
        ДИМКА. Верно, что ты стонешь? В Венгрию едет, а стонет еще.
        ЮРКА. Галачьян в Венгрию едет, а не я.
        ГАЛЯ. Что ты, Юрик!
        ЮРКА. То, что ты слышишь. Галачьяна в сборную включили. Говорят, он тактику лучше понимает. Конь мой ликует. В институт поступишь, человеком станешь, хватит, говорит, мяч гонять.
        Труба. Звук трубы летит в небо. Он стремительно набирает высоту, как многоступенчатая ракета, выходит на орбиту и кружится, и кружится, и замирает, и на смену ему приходит глухой рокот контрабаса. И новые взлеты трубы. И жизнь идет. А Юрку не включили в сборную. Это трагедия, я его понимаю. Гудит саксофон. И жизнь идет. Младший брат недоволен жизнью. Что ему нужно, кроме трубы, контрабаса и саксофона? Попробуй-ка поговорить с ним об этом. Он засмеется: «Чудишь, старик!» - и попросит четвертную. Это очень трудно - иметь младшего брата! Лучше бы мы с ним родились близнецами. Жизнь идет, и трубы сейчас звучат несколько иначе, чем одиннадцать лет назад.
        ЮРКА. Были бы деньги, накирялся бы я сейчас.
        ДИМКА. Только и остается.
        АЛИК. Давай, Юрка, вместе готовиться во ВГИК, на сценарный факультет!
        ГАЛЯ. Лучше готовься вместе со мной на актерский. У тебя такая фигура!
        ДИМКА. Я вам советую поступить в Тимирязевку. Говорят, там открылся новый факультет: тореадорский. У Юрки все данные для боя быков. А Галка поступит на пушной, будет демонстрировать шкурки песцов и лисиц. Тоже все данные.
        ГАЛЯ. А ты куда, Димочка? На что ты можешь рассчитывать со своими данными?
        Нахальный баритон в бешеном темпе уговаривает девушку. Перестань кукситься, забудь о разных пустяках и целуй меня. Чаще, целуй меня чаще. Только это тебе поможет. Гера и Гора неистовствуют, а дворника все нет. Неужели им удастся докрутить ленту до конца? Борис рядом со мной молча курит. Я тоже молча курю.
        ДИМКА. А в общем, куда нам поступать, решают родители. Ведь это же они, дорогие родители, финансируют все наши мероприятия.
        ГАЛЯ. Представляете, мальчики, мама мне заявила: или в медицинский, или к станку.
        АЛИК. Родители не могут понять, что нам чужды их обывательские интересы. Даже мой дед и тот гудит день-деньской: сначала приобрети солидную специальность, а потом пробуй свои силы в литературе.
        ЮРКА. А мой конь уже все продумал. Надежды у него мало, что я поступлю, так он уже место мне подыскал для производственного стажа. Учеником токаря на какой-то завод. Дудки я туда пойду. Ишь ты, что придумал: учеником токаря!
        Молчание.
        ТЕТЯ ЭЛЬВА (кричит из окна). Тима, будьте любезны, позовите дворника.
        ДИМКА. Все лето в Москве торчать. Эх, ребята!
        Снова трубы, саксофоны и контрабас. В освещенное пространство в центре садика выходят, пританцовывая, Галя и Димка. Алик и Юрка хлопают в ладоши.
        Из окон высовываются любопытные. Есть на что посмотреть. Димка блестяще танцует. В этом отношении он меня превзошел.
        А как все-таки здорово! Сидят детишки и ехидничают, как сорокалетние неудачники, но вот возникает какой-то подмывающий ритм, и… наш жалкий садик поднимается вверх, повисает над крышами, звезды пускаются вокруг в хороводе. Девушка и юноша танцуют, и весь мир надевает карнавальные маски. Молодость танцует при свете звезд у подножия Олимпа, полосы лунного света ложатся на извивающиеся тела, и пегобородые бойцы становятся в круг, стыдливо прячут за спины ржавые мечи и ухмыляются недоверчиво, но все добрее и добрее, а их ездовые уже готовят колесницы для спортивных состязаний. Ребята танцуют, и ничего им больше не надо сейчас. Танцуйте, пока вам семнадцать! Танцуйте, и прыгайте в седлах, и ныряйте в глубины, и ползите вверх с альпенштоками. Не бойтесь ничего, все это ваше - весь мир. Пегобородые не поднимут мечей. За это мы отвечаем.
        - Галина! Иди сюда.
        У входа в садик стоит Галина мать, инспектор роно.
        - Ну что, мамочка? - заранее обиженным тоном говорит Галя и подходит к своей еще молодой и статной, одетой в серый костюм, как и положено инспекторам роно, маме. Та молча вынимает из сумочки платок и сильным злым движением снимает помаду с Галиных губ.
        - Опять? Опять устроили дансинг у всех на глазах? Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель? Немедленно домой!
        - Совершенно согласна с вами, Зинаида Петровна. - Прямо над ними из окна высунулась тетя Эльва. - Только крутые меры. Надо мобилизовать общественность. А куда смотрит жэк? Вместо того чтобы организовать в нашем дворе разумные настольные игры, викторины, кроссворды, предоставляют поле деятельности двум негодяям с магнитофоном. Отравляют юные души тлетворной музыкой. Тима, вы сказали дворнику?
        ТИМА. Да вот он сам, Степан Федорович.
        ДВОРНИК (навеселе). Герка! Герка! Кончай тлетворную! Гони нашу! «Рябинушку»!
        ДИМКА. Тетя Эльва, идемте танцевать! Герка, прибавь звука! Тетя Эльва хочет рок кинуть.
        ТЕТЯ ЭЛЬВА. Тима, участкового позовите!
        НАША МАМА. Дмитрий, домой!
        ПЕТЯ КРАВЧЕНКО. Товарищи, у меня завтра зачет по сопромату.
        Из-под арки появляется Игорь-Ключник.
        ИГОРЬ. Граждане, что тут за шюм? Что тут за шюм, Тимка?
        ТИМА. Кому Тимка, а отбросам общества…
        ИГОРЬ. Слюшай ты, несимпатичный хулиган…
        ТИМА. Бросьте, Игорь. Нам ли с вами?
        ДЯДЯ ИЛЬЯ. Это ж ужас, что за дом! Боже ж мой, что за дом!
        ДВОРНИК. «Рябинушку»!
        ГЕРА (в микрофон). Концерт звукозаписи по заявкам жильцов нашего дома окончен. Пишите нам по адресу: «Барселона», радиоцентр.
        ТЕТЯ ЭЛЬВА. Я на вас найду управу, развратники!
        И все начинает затихать. Прикрываются окна, расходятся люди со двора. Это обычный воскресный вечер, но я чувствую, что Борис поражен. Наш дом постоянно поражает Бориса. Еще бы, ведь он живет на девятом этаже в могучем доме на Можайке, опоясанном снизу такой массой гранита, которой бы хватило на целую сотню конных памятников.
        - Виктор, я, пожалуй, пойду, - говорит Борис.
        - Пока, - говорю я, - до завтра.
        Прямой и подтянутый идет мой друг Боря, надежда нашей науки. Ничего я ему не доказал. И вообще я, должно быть, никогда ничего ему не докажу.
        ДИМКА. Проклятое дупло это, а не дом! Взорвать бы его к чертям!
        АЛИК. Нельзя. Надо его оставить как натуру. Здесь можно снимать неореалистические фильмы.
        ЮРКА. За год четыре дома на нашей улице снесли, а этот стоит.
        ДИМКА. И даже не дрожит под ветром эпохи. Эпоха, ребята, мимо идет.
        ЮРКА. Валерка переехал на Юго-Запад. Потрясные дома там. Во дворах теннисные корты. Блеск!
        ДИМКА. Взорвем «Барселону»?
        АЛИК. Да нельзя же, я тебе говорю, взрывать такую натуру.
        ДИМКА. Сбежим?
        ЮРКА. Окна там, что ты! Внизу сплошное стекло. Модерн!
        АЛИК. Неужели и мы, как наши родители, всю свою жизнь проведем в «Барселоне»?
        ДИМКА. Взорвем?
        ЮРКА. Насчет всей жизни не знаю, а это лето точно. Галачьян в Будапешт поедет, а я буду диктанты писать.
        ДИМКА. Сбежим?
        ЮРКА. Конь мой ликует…
        ДИМКА. Сбежим?
        АЛИК. Куда?
        ДИМКА. Куда? Ну, для начала хотя бы на Рижское взморье.
        ЮРКА. То есть как это так?
        ДИМКА. А так, уедем, и все. Хватит! Мне это надоело. Целое лето вкалывать над учебниками, и ходить по магазинам, и слушать проповеди. Отдохнуть нам надо или нет? Никто ведь не думает о том, что нам надо отдохнуть. Дудки! Уедем! Ура! Как это раньше мне в голову не приходило?
        АЛИК. А как же родители? Как же мой дед?
        ЮРКА. А мой конь?
        ДИМКА. Слезай с коня, иди пешком. Что вы, парни? Мы же мощные ребята, а ведем себя, как хлюпики. Вперед! К морю! В жизнь! Ура! Что я думал раньше, идиот!
        АЛИК. А как же мое поступление во ВГИК?
        ЮРКА. А мое в инфизкульт? Это тебе, Димка, хорошо. Ты еще ничего не придумал, куда идти.
        ДИМКА. Институт! Смешно. В институты принимают до тридцати пяти лет, а нам семнадцать! У нас в запасе еще восемнадцать лет! Вы себе представляете, мальчики, как можно провести годик-другой? Мчаться вперед: на поездах, на попутных машинах, пешком, вплавь, заглатывать километры. Стоп! Поработали где-нибудь, надоело - дальше! Алька, вспомни про Горького и Джека Лондона. А для тебя, Юрка, это отличный тренинг. Или вы хотите всю жизнь проторчать в этом клоповнике?
        ЮРКА. Законно придумал, Митька!
        АЛИК. А на какие шиши мы поедем? Денег-то нет.
        ДИМКА. Это ерунда. Продадим свои часы, велосипеды, костюмы, у меня немного скоплено на мотороллер. Это для начала. А потом придумаем. Главное - смелость. Прокормимся. Ура!
        ЮРКА. Купите мне ружье для подводной охоты, и уж рыбкой-то я вас обеспечу.
        АЛИК. А я буду продавать стихи и прозу в местные газеты.
        ДИМКА. Ну, видите! А я на бильярде подработаю. Значит, едем?
        Ребята склоняются друг к другу и что-то шепчут. Алик подбросил монетку и прихлопнул ее на колене. Димка пишет веточкой на песке. Я вижу, как в садик скользнула Галя. Она в стареньком платьице и драных тапках на босу ногу, но, ей-богу, ей не повредило бы даже платье, сшитое из бумажных мешков Мосхлебторга.
        - Тише, ребята, - говорит она. - Я на минутку. Значит, едем завтра в Химки? Я скажу, что иду в библиотеку…
        - В Химки, - говорит Димка, - в Химки. Ха-ха, она хочет в Химки!
        - На нашей планете и кроме Химок есть законные местечки, - говорит Юрка.
        - А не хочешь ли ты, Галка, съездить на остров Валаам? - вкрадчиво спрашивает Алик. - Знаешь, есть на свете такой остров!
        Ребята загадочно хихикают и хмыкают. Еще бы, ведь перед ними открыт весь мир, а для Галки предел мечтаний - Химки.
        - Что это вы задумали? - сердито спрашивает Галя и, как Лолита Торрес, упирает в бока кулаки.
        - Сказать ей? - спрашивает Алик.
        - Ладно уж, скажи, а то заплачет, - говорит Юрка. Димка кивает.
        - Мы уезжаем.
        - Что?
        - Уезжаем.
        - Куда?
        - В путешествие.
        - Когда?
        - На днях.
        - Без меня?
        - Конечно.
        - Никуда без меня не поедете!
        - Ого!
        - Не поедете!
        - Ха-ха!
        - Ты без меня поедешь?
        - Видишь ли, Галя…
        - А ты?
        - Я?
        - А ты, Димка, без меня поедешь?
        - А почему бы и нет!
        Ошеломленная Галя все-таки действует с инстинктивной мудростью. Расчленив монолитный коллектив, она отворачивается, топает ногой и начинает плакать. Ребята растерянно ходят вокруг.
        - Мы будем жить в суровых условиях.
        - В палатке.
        - Питаться только рыбой.
        - Хочу в суровые условия, - шепчет Галка, - в палатку. Рыбой питаться хочу! Мне надоело здесь. Мама при всех губы стирает. Какие вы хитрые, без меня хотели уехать!
        - Постой, а как же театральный факультет? - спрашивает ее Алик.
        - А вы как решили с экзаменами?
        - Мы решили не поступать.
        - Как?
        - А вот так. Подбросили монетку, и все. Хватит с нас! Мы хотим жить по-своему. Поступим когда-нибудь, когда захотим.
        - Я тоже хочу жить по-своему!
        - Ладно, - говорит Димка, - берем тебя с собой. Только не хныкать потом. А в театральный ты все-таки поступишь. В Ленинграде. В конце концов, театральный - это не медицинский. Готовиться особенно не нужно. Глазки, фигурка - это у тебя есть. Вполне достаточно для поступления.
        - Смотрите, он сделал мне комплимент! - восклицает Галя. - Слышите, ребята, Димка сделал мне комплимент! Спасибо тебе, суровый Дима.
        - Кушай на здоровье. Я сегодня добрый.
        - В основном ты прав, Димка, но не совсем, - говорит Алик. - Внешние данные - еще не все. Нужен витамин «Т» - талант. Мне один актер рассказывал, какие к ним применяли пробы. Например, предлагают сказать два слова «хорошая собака» с десятью разными выражениями. Восхищение, презрение, насмешка…
        - Давайте Галку проэкзаменуем, - предлагает Димка. - Ну-ка, скажи с презрением: хорошая собака.
        ГАЛЯ (с презрением показывая на него). Хорошая собака.
        Юрка предлагает ей выразить восхищение.
        ГАЛЯ (с восхищением показывая на Юрку). Хорошая собака!
        - Ну, а теперь… - говорит Алик.
        ГАЛЯ (с насмешкой показывая на Алика). Хорошая собака!
        ДИМКА (показывая на Галю). Ребята, с возмущением!
        ВСЕ (с возмущением). Хорошая собака!
        ГАЛЯ. Хорошие вы собаки, без меня решили уехать!
        Мы с Димкой идем по нашей ночной улице. Перешагиваем через лужи возле газировочных автоматов, подбрасывая носками ботинок стаканчики из-под мороженого. Мы с Димкой одного роста, и в плечах он меня скоро догонит.
        - План в общих чертах такой, - говорит Димка. - Сначала мы едем на Рижское взморье. Отдохнем там немного - должны же мы, черт возьми, хоть немного отдохнуть!
        - а потом двинемся пешком по побережью в Ленинград. По дороге наймемся поработать в какой-нибудь рыболовецкий колхоз. Мне один малый говорил, что там можно заработать кучу денег. А потом дальше. Посмотрим Таллин и к августу будем в Ленинграде. Там отдадим Галку в театральный институт, а сами…
        - А сами?
        - А сами составим новый план.
        - Отличный у вас план, - говорю я, - точный, детальный, все в нем предусмотрено. Кончаются деньги, появляется рыболовецкий колхоз. Вы забрасываете невод и вытаскиваете золотую рыбку. Чего тебе надобно, Димче? Прекрасный план!
        - А, черт с ними, со всеми этими планами!
        Я останавливаюсь и беру брата за лацканы пиджака:
        - Слушай, Димка, когда ты был маленьким, я заступался за тебя и никому не давал тебя лупить.
        - Ну и что?
        - А то, что сейчас мне хочется дать тебе хорошую плюху.
        - Попробуй только.
        - Фу ты, дурак! - Я машу рукой. - О матери ты не подумал? Что с ней будет, когда ты исчезнешь?
        - Поэтому я тебе все и рассказываю. Успокой ее, но, - теперь он берет меня за лацкан, - если ты настоящий мужчина и если ты мне друг, ты не расскажешь ей, где мы.
        - Она все равно поднимет на ноги все МВД.
        Димка словно глотает что-то и лезет в карман за сигаретами.
        - Витя, пойми, я уже все решил, ребят поднял. Нельзя мужчине отступать.
        - Мужчина! Убегать из дому принято в двенадцать-тринад-цать лет, да и то в детских книжках. А в семнадцать лет - это, старик, нелепо. Прояви свою волю в другом. Попробуй все-таки поступить в институт.
        - Да не хочу я этого! - отчаянно кричит Димка. - К черту! Думаешь, я мечтаю пойти по твоим стопам, думаешь, твоя жизнь для меня идеал? Ведь твоя жизнь, Виктор, придумана папой и мамой, еще когда ты лежал в колыбели. Отличник в школе, отличник в институте, аспирант, младший научный сотрудник, кандидат, старший научный сотрудник, доктор, академик… дальше кто там? Всеми уважаемый покойник? Ведь ты ни разу в жизни не принял по-настоящему серьезного решения, ни разу не пошел на риск. К черту! Мы еще не успеем родиться, а за нас уже все продумано, уже наше будущее решено. Дудки! Лучше быть бродягой и терпеть неудачи, чем всю жизнь быть мальчиком, выполняющим чужие решения.
        Вот оно что! Тут, оказывается, целая жизненная философия. Вот, значит, как? Ты презираешь меня, Димка? Ты не хочешь жить так, как я? Ты считаешь меня…
        Честно говоря, меня совершенно потряс Димкин монолог, и я молчу. Я не чувствую уже превосходства старшего брата. Со страхом я ловлю себя на том, что завидую ему, ему, юноше с безумными идеями в голове. Но что он знает обо мне, мой младший брат?
        Мы медленно бредем к нашему дому, заходим под арку и при свете фонаря читаем рукописную афишу:
30июня 1960г. во дворе дома№12 ВЕЧЕР МОЛОДЕЖИ.
        Программа:

1.Встреча с т. Лямзиным Т. Т.

2.Коллективная беседа «Поговорим о личном».

3.Демонстрация к/ф «Микробная флора полости рта».

4.Танцы под баян.
        Димка вынимает карандаш и пишет внизу плаката:
«Танцы откроет тетя Эльва, старая сопящая кобыла».
        Ну, тут я не выдержал и дал ему слегка по шее.
        Ребята сидят в моей комнате. Когда я вхожу, они даже не меняют поз. В общем-то, как это ни смешно, я дорожу тем, что они меня не боятся.
        - Личности, титаны, индивиды, - говорю я им. Смеются. - Пиво, что ли, пили?
        Заглядываю под кровать - бутылок не видно. Сажусь на подоконник и закуриваю. За моей спиной двор «Барселоны», и дальше все окно закрыто стенами соседних домов. Неба не видно. Но если сесть спиной на подоконник, можно увидеть небольшой четырехугольник со звездным рисунком. Мне хочется предаться любимому занятию: лечь спиной на подоконник, положить руки под голову, ни о чем не думать и созерцать этот продолговатый четырехугольник, похожий своими пропорциями на железнодорожный билет. Билет, пробитый звездным компостером. Кажется, это есть в каких-то стихах. Никто не знает про этот мой билет. Я никому не говорю про него. Даже не знаю, когда я его заметил, но вот уже много лет, когда мне бывает совсем невмоготу, я ложусь на подоконник и смотрю на свой звездный билет.
        Я слышу через форточку возню Геры и Горы. Что-то у них там сегодня не ладится. Обычно среди полной тишины вдруг раздается веселое лошадиное ржание, а сегодня Гера и Гора почему-то шепотом чертыхаются. Потом Гера говорит: «Ладно, заткнись. Включаю». Я слышу щелканье и гудение приемника. И вот двор «Барселоны» заполняется каким-то странным гулом. Это не наш гул, не земной. И… «Бип-бип-бип…» Кусок земного металла, жаркий слиток земных надежд, продукция мозга и мышц, смешанная с нашим потом и с кровью тех, которые этого уже не услышат. Кусок земного металла, полный любви, полный героизма, и счастья, и страдания. Весь он наш, плоть от плоти, и, двигаясь там, он хранит в себе память о наших руках и глазах, о смене наших настроений и о нашей дурной привычке курить табак. Он один там, в чужой среде, окруженный чужими металлами, озаряемый кострами чужих звезд, летит, и гудит, и дрожит от мужества, и трогательно сигналит: «Бипбип»…
        - Черт вас возьми! - кричу я своему братцу и его дружкам и распахиваю окно. - Слушайте!
        - Ну, слышим, - говорит Димка. - Космический автобус.
        - Радиостанция «Маяк», - говорит Алик.
        - Поймали наконец, молотки ребята! - довольно равнодушно басит Юра.
        - Черт бы вас побрал! - говорю я. - Шпана! Личности! Индивидуумы!
        - Ишь ты, как раскричался, - насмешливо говорит Димка. - Рановато ты воодушевился. Человека-то там нет.
        Человека там нет! Там нет человека! Вот если бы сразу, сейчас, кто-нибудь слетал на Марс и вернулся оттуда с девушкоймарсианкой, тогда почтеннейшая публика, может быть, и удивилась бы. Так, слегка. Знаете, мол, вот забавная история: красотку с Марса привез себе один малый. Разучились удивляться чудесам. В мире чудес люди уже не удивляются чудесам.
        - Вас не интересуют чудеса? - спрашиваю я.
        - Какие же это чудеса? - удивляется Юрка.
        - А ты думаешь, чудеса - это Змей-Горыныч и Баба-Яга?
        Я вспоминаю, как несколько лет назад эти ребята построили в Доме пионеров яхту, управляемую по радио. Вот это было чудо! Какой восторг горел тогда в их глазах!
        - Ребята, хотите я устрою вас работать на завод?
        - Какой еще завод?
        - Завод, где делают чудеса.
        - Конкретней, - говорит Алик. - Что это за завод?
        - Конкретней нельзя об этом заводе.
        Я снова приоткрываю окно, и «бип-бип-бип» влетает в комнату. Многозначительно подмигиваю. Это мой последний козырь. Последний раз я пытаюсь отговорить их от задуманной авантюры.
        - Да ну? - говорят ребята. - Можешь устроить на такой завод?
        - Попытаюсь. Если станете людьми…
        - Отпадает, - Димка машет рукой, - тогда отпадает.
        - Почему отпадает? - говорю я, чувствуя себя последним кретином. - Выбросьте из головы свои дурацкие прожекты…
        - Эх, жалко, - прерывает меня Юрка, - мы ведь скоро на Балтику уезжаем, Виктор. Если бы нам не надо было уезжать…
        - Хватит дурачиться.
        Молчат.
        - Хотите работать на таком заводе?
        Молчат.
        - И уехать на Балтику тоже хочется?
        Молчат.
        - Роковая дилемма, значит? Подбросим монетку?
        Молчат.
        - Если орлом, то на завод. Идет?
        Бросаю. Честно говоря, я немного умею бросать так, чтобы получалось то, что нужно. Орел. Упала орлом.
        - Бросай с трех раз, - хрипло говорит Димка. - Дай-ка лучше я сам брошу.
        Кажется, он тоже немного умеет бросать так, чтобы получалось то, что ему хочется.
        Глава 3
        У меня в лаборатории можно снимать самый нелепый научно-фантастический фильм. Один только пульт чего стоит! Мигание красных лампочек и покачивание стрелок, больших и маленьких, кнопки, кнопки, рычажки… А длинный стол с приборами? А диаграммы на стенах? Но самое чудовищное и таинственное - это система приточно-вытяжной вентиляции. А звуки, звуки! Вот это потрескивание и тихое гудение. Потрясающую сцену можно было бы снять здесь. Запечатлеть, скажем, меня у пульта. Стою с остекленевшими глазами и с капельками холодного пота на лбу. Крупный план: капля течет по носогубной складке. Руки! Ходят ходуном.
        Я люблю вдруг осмотреть свою лабораторию глазами непосвященного человека. Это всегда забавно, но священного трепета в себе я уже не могу вызвать. Все-таки я все здесь знаю, все до последнего винтика, до самой маленькой проволочки. Любой прибор я смогу разобрать и собрать с закрытыми глазами.
        Приборы, мои друзья! Вы всегда такие чистенькие и всегда совершенно точно знаете, что вы должны делать в следующую минуту. Разумеется, если вас включила опытная рука. Хотел бы я быть таким, как вы, приборы, чтобы всегда знать, что делать в следующую минуту, час, день, месяц. Но вам легко, приборы, вы только выполняете задания. До этого дня я тоже только выполнял задания, правда, не так точно, как вы, приборы. Что может быть лучше: получать и выполнять задания? Это мечта каждого скромного человека. Что может быть хуже самостоятельности? Для скромного человека, конечно.
        Что может быть прекрасней, сладостней самостоятельности? Когда она появляется у тебя (я имею в виду это чувство наглости, решительности и какого-то душевного трепета), ты дрожишь над ней, как над хрупкой вазой. А когда кокнешь ее, думаешь: к счастью, к лучшему - хлопот не оберешься с этой штукой, ну ее совсем!
        Так начинать мне этот проклятый опыт или нет?
        Выхожу в коридор покурить. Монтер Илюшка сидит на подоконнике и зачищает концы провода. Начинаем обсуждать с ним перспективы футбольного сезона. Илюшка родился в Ленинграде и, хотя совершенно не помнит города, фанатически болеет за
«Адмиралтейца». Я над ним всегда подтруниваю по этому поводу. Сегодня я говорю, что вообще-то «Адмиралтеец» - это здорово придумано, но можно было назвать команду и иначе. «Конногвардеец», скажем, или «Камер-юнкер». Илья кипятится.
        По коридору мимо нас проходят мой друг Борис и еще один сотрудник нашего института, очень важный. Ловлю конец фразы моего друга: «…чрезвычайно!»

«Люди работают, - думаю я, - вкручивают мозги членам ученого совета». Оставляю Илюшку с его грезами о победах «ленинградской школы футбола», с его уже зачищенными и еще не зачищенными концами и иду взглянуть на камеру. Заглядываю в окошечко. Там все в порядке. Вся живность здорова и невредима. Честно говоря, система у меня уже собрана, и остается только присоединить к ней кое-какие устройства камеры. Через несколько минут я могу начать свой опыт. Надо начинать, чего там думать! Ведь это же мой опыт. Первый опыт моей самостоятельности (я имею в виду это чувство). Я его придумал и продумал сам с начала и до конца. И он может меня погубить. Полтора часа будут гореть лампочки, покачиваться стрелки, тихо гудеть и щелкать разные приборы. Дня два на расшифровку результатов, и все станет ясно. Он или погубит меня или разочарует очень надолго. То есть меня-то он не погубит, я останусь цел, он просто может перечеркнуть последние три года моей работы. А если этого не произойдет, будет поставлен крест на моей самостоятельности. Странно работает моя голова; но это моя голова. Это мой опыт, и я уже стал фанатиком,
я его уже люблю, хотя еще не соединил систему. Соединить или сначала… проверить еще раз записи?
        Сажусь к столу и открываю (в который раз!) синенькую тетрадочку. Я ее всю исписал в свободное время, в свободное от диссертации время, в вечернее время на третьем этаже «Барселоны» под веселое ржание магнитофона и вопли тети Эльвы. Луна вплывала в железнодорожный билет над соседней крышей. Это чрезвычайно вдохновляло. Запах сирени и автомобильных выхлопов, сладковатый запах нечистот из-под арки, девушки цок-цок-цок каблучками прямо под окном, а на звонки Шурочки мама говорила, что я в библиотеке, насвистывание Димки, Алика и Юрки и их веселые голоса, «Рябинушка» и детский плач - вся симфония и весь суп «Барселоны» окружали меня и затыкали уши и ноздри. И я написал эту тетрадку, воруя время у своей диссертации. Зачем мне сейчас ее читать? Я знаю ее всю наизусть. Читать ее еще, перелистывать? Выбросить в форточку, и дело с концом!
        - Разрешите полюбопытствовать, Витя?
        На тетрадь из-за моей спины опускается широкая худая рука со следами удаленной татуировки. Это шеф. Что его занесло ко мне в это время? Шеф - мой друг и учитель и автор моей диссертации. Прошу не думать обо мне плохо. Диссертацию написал я сам. Я три года работал, как негр на плантации. Но работал я над гипотезой шефа, над его идеей. Три года назад он бросил мне одну из своих бесчисленных идей. Это его работа - подбрасывать идеи. Пользуясь спортивной терминологией, можно сказать, что шеф у нас в институте играет центра. Он распасовывает нам свои идеи, а мы подхватываем их и тащим к воротам. Это нормально, везде, в общем-то, делают так же. Но эта тетрадка - это мой личный мяч. Я сам пронес его через поле, и вот сейчас остановился и не знаю: бить или не бить?
        Шеф быстро переворачивает страницы, а я волнуюсь и смотрю на его тупоносые башмаки и хорошо отглаженные серые брюки из-под белого халата. У шефа худые руки и лицо, но вообще-то он грузного сложения. Шеф - человек потрясающе интересной судьбы. Те, кто не знает этого, видят в нем обычную фигуру: профессор как профессор. Но я вхож к нему в дом и видел фотоальбомы. Серию старинных юношей с чубом из-под папахи и с хулиганским изгибом губ; выпученные глаза георгиевского кавалера; лихой и леденящий прищур из-под козырька, а нога на подножке броневика; широкогрудый, весь в патронных лентах; и еще один, в странной широкополой шляпе, видимо захваченной в театре, - и все это наш шеф. Когда я смотрю на теперешнего шефа, мне кажется, что все эти люди: драгун, революционер, красный партизан, голодный рабфаковец - разбежались и бросились в одну кучу с целью слепить из своих тел монумент таким, каков он есть сейчас: грузный, огромный, беловолосый и спокойный, в хорошо отглаженных серых брюках.
        - Поздравляю, Витя! Неплохо вы развернули свою мысль.
        - Вы одобряете?
        - Да. Но не волнуйтесь, я эту тетрадь не читал. Поняли? И в глаза ее не видел и не заходил к вам.
        - Я не понимаю.
        - Не притворяйтесь. Прекрасно понимаете, что эта работа опровергает вашу диссертацию.
        - Это я понимаю, но что же делать?
        - Да делайте то, что начали. Я вижу, систему вы уже собрали. Ставьте опыт, но никому не говорите о результатах. Обнародуете их после защиты.
        - Андрей Иванович!
        - Не надо пафоса, Витя. Не люблю я таких восклицаний, как в пьесах.
        - Я тоже не люблю, но… Как я смогу защищать диссертацию, если узнаю сегодня, что выводы неправильны? Наше дело… я говорю о деле, которым мы занимаемся…
        - Вы думаете, выводы вашей диссертации будут сразу использоваться в нашем деле? Пройдет много времени, пока их начнут внедрять и тысячу раз еще проверят. А вы месяца через два после защиты опубликуете вот это, - он щелкает пальцем по синей тетрадке, - и все заговорят: мыслящий кандидат наук, многообещающий, мужественный, аналитический…
        - Курс цинизма я проходил не у вас, - говорю я мрачно.
        - Все дело в том, Витя, что вы гораздо больше многих других достойны называться кандидатом наук. Сколько вам можно еще тянуть? - сердито говорит шеф и направляется к двери.
        - Андрей Иванович! - останавливаю я его. - Вы бы как на моем месте поступили? Вы бы зажали свою мысль, пошли бы против истинных интересов нашего дела ради какого-то фетиша?
        С минуту шеф смотрит на меня молча.
        - Друг мой Витя, не говори красиво, - произносит он потом и с саркастической миной исчезает.
        Шеф ненавидит громкие слова и очень тонко чувствует фальшь, но сейчас он сам сфальшивил и поэтому злится. В самом деле, мы с ним сыграли какой-то скетч из сборника одноактных пьес для клубной сцены. Он играл роль старшего и умудренного друга, а я - молодого поборника научной правды. С первых же слов мы оба поняли, что играем дурацкие роли, но в этой игре мы искали нужный тон и, может быть, нашли бы его, если бы не мой последний вопрос. С него так и закапала патока. По ходу пьесы шеф должен был бы подойти, положить мне руки на плечи, этак по-нашему встряхнуть и сказать: «Я в тебе не ошибся».
        Сейчас я поставлю этот чертов опыт. Плевать я хотел на сарказм шефа и на все фетиши на свете. С этого дня я совершенно самостоятелен в своих поступках. Я вам не прибор какой-нибудь.
        Фетиш! Этот фетиш даст мне кандидатское звание, уверенность в себе и лишних пятьсот рублей в месяц. Сколько еще можно тянуть? Через два года мне будет тридцать. Это возраст активных действий. После тридцати о человеке уже могут сказать - неудачник. Тридцатилетние мужчины - главная сила Земли, они действуют во всем мире, осваивают Антарктиду и верхние слои атмосферы, добиваются лучших результатов во всем, женщины очень любят тридцатилетних, современные физики к тридцати годам становятся гениями. Нужно спешить, чтобы к тридцати годам не остаться за бортом. Тридцатилетние. Разными делами занимаются они в мире. И наряду со знаменитостями существуют невидимки, которые не могут рассказать о своем деле даже жене. Мы (я имею в виду ученых нашей области) тоже невидимки. Врач, казалось бы, самая скромная, будничная профессия. Но врач космический - это уже что-то. А рассказать никому нельзя. Мое имя до поры до времени не будет бить в глаза с газетных полос, но о нашем деле, когда мы добьемся того, ради чего работаем, закричат все радиостанции мира. Когда я слышу это «бип-бип-бип», у меня дыхание
останавливается. Я представляю себе тот момент, когда ОТТУДА вместо этих сигналов раздастся человеческий голос. Это будет голос моего сверстника. Главное - это то, о чем я никогда не думаю, это то, что я иногда чувствую, когда лежу на подоконнике и смотрю на кусочек неба, похожий на железнодорожный билет, пробитый звездным компостером.
        Я встаю, иду к камере и делаю то, что нужно для ее подключения к системе. Эх, Димка, бродяга, привести бы тебя сюда! Как ты смеешь презирать мою жизнь? Как ты смеешь говорить, что я всю жизнь жил по чужой указке? Был бы ты постарше, я бы ударил тебя тогда. Трепач! Все вы трепачи!
        Итак, для постановки опыта все готово. Шурочка будет потрясена, когда узнает, что защита откладывается на неопределенное время.
        Я устал от этих бесплодных раздумий. Хожу по лаборатории, руки в карманах. Выглядываю в коридор: нет ли там Илюшки или моего друга Бориса? Никого нет. Снова подхожу к камере и вынимаю монетку. Орел или решка? Так делает всегда эта гопкомпания. Подбросят монетку один или три раза - и порядок. Голову себе особенно не ломают. Орел - ставлю опыт! Решка - нет! Честно говоря, я немного умею крутить так, чтобы получалось то, что нужно.
        - Витька, что ты делаешь?! - изумленно восклицает за моей спиной Борис. Он стоит в дверях и с тревогой смотрит на меня.
        Монетка падает на пол и укатывается под холодильник.
        - Пойдем покурим? - говорит Борис участливо.
        - Не мешай работать! - ору я. - Что это за манера входить без стука?
        Выталкиваю его в коридор, плотно закрываю дверь, подхожу к камере и соединяю ее с системой.
        Пусть теперь все это щелкает, мерцает, качается и гудит. Что это здесь - кухня алхимика или бутафория марсианского завода? Надоедает в конце концов глазеть на непонятные вещи. Пойду искать Илюшку. Полтора часа с ним можно говорить о богатырской команде «Адмиралтеец».
        - Виктор, ваш брат просит вас к телефону! - кричат мне снизу. Я спускаюсь и беру трубку.
        ДИМКА. Витя, мы уже на вокзале.
        Я. Попутный вам в…
        ДИМКА. Мы едем в Таллин.
        Я. Почему в Таллин? Вы же собирались в Ригу.
        ДИМКА. Говорят, в Таллине интереснее. Масса старых башен. А климатические условия одинаковые.
        Я. Понятно. Ну, пока. Привет всем аргонавтам.
        Вчера мы долго разговаривали с Димкой, чуть не подрались, но все-таки договорились писать друг другу до востребования. А ночью он пришел ко мне, сел на кровать и попросил сигаретку.
        - Маму жалко, Витя, - сказал он басом. - Ты уж постарайся все это… сгладить как-то.
        Я молчал.
        - Виктор, скажи ей… Ну что со мной может случиться? Смотри. - Он вытянул руку, на ладони его лежал динамометр. - Видишь? - Он сжал пальцы в кулак и потом показал мне стрелку. Она стояла на шестидесяти. - Что со мной может случиться?
        - Извини меня, Дима, я же не знал, что ты выжимаешь шестьдесят. Теперь я вижу, что с тобой ничего не может случиться. Ты раздробишь голову любому злоумышленнику, посягнувшему на твой пояс, набитый золотыми динарами. А мама знает, что ты выжимаешь столько?
        Димка встал. Всю последнюю зиму он возился с гантелями, эспандером и динамометром. Рельеф его мускулатуры был великолепен.
        - Виктор, ты на меня злишься. Я тебе тогда наговорил черт знает что. Ты уж…
        - Наш простой, советский супермен, - сказал я. - Ты понимаешь, что ты сверхчеловек? Когда ты идешь в своей шерстяной пополам с нейлоном тенниске, и мускулы выпирают из тебя, и прохожие шарахаются, ты понимаешь, что ты супермен?
        Димка помялся в дверях, вздохнул:
        - Ладно, Виктор. Пока.
        Теперь я жалею, что говорил с ним так на прощание. У мальчишки кошки на душе скребли, а я не смог сдержать свою злость. Но ведь не по телефону же изъясняться.
        В странном состоянии я вступаю под вечерние своды «Барселоны». Со двора вижу, что все окна нашей квартиры ярко освещены. Мгновенно самые страшные мысли озверевшей ордой проносятся в голове. «Неотложка», ампулы ломают руками, спины людей закрывают что-то от глаз, тазики, лица, лица мелькают вокруг. Прыгаю через четыре ступеньки, взлетаю вверх и, подбегая к нашим дверям, уже слышу несколько голосов. Быстро вхожу в столовую.
        Нервы у меня прямо никуда. Надо же так испугаться. Мама разливает чай, папа курит (правда, ожесточенно, рывками). Вокруг стола, как и следовало ожидать, расселись
«кони». Здесь Юркин отец - наш управдом, мать Гали и дедушка Алика, персональный пенсионер. Говорят все разом, ничего нельзя понять. Меня замечают не сразу. Я останавливаюсь в дверях и минуту спустя начинаю в общем шуме различать голоса.
        МАТЬ ГАЛИ (еще молодая женщина). И она еще в чем-то обвиняет меня! Это безумное письмо! Вот, послушайте: «…ты не могла понять моего призвания, а мое призвание - сцена. Ты всегда забывала о том, что я уже год назад обрезала школьные косички».
        ДЕД АЛИКА (с пафосом 14-го года). Позорный документ! А мой внук заявил мне на прощание, что солидные профессии пусть приобретают мещане, и процитировал:
«Надеюсь, верую, вовеки не придет ко мне позорное благоразумье».
        ОТЕЦ ЮРКИ (старый боец). Мало мы их драли, товарищи! Мой олух совсем не попрощался. Сказал только вчера вечером: «Не дави мне, папаша, на психику». Ну, я его… кхм… Нет, мало мы их драли. Решительно мало.
        НАШ ПАПА (мыслит широкими категориями). Удивительно, что на фоне всеобщего духовного роста…
        НАША МАМА (это наша мама). Какие жестокие дети…
        Я вижу, что бурный период слез и валерьянки (то, что меня страшило больше всего) уже прошел, и в общем благополучно. Сейчас кто-нибудь скажет: «Что же делать?» И все будут думать, что делать, и, конечно, спросят совета у меня. А что я могу сказать?
        Я сказал:
        - Товарищи родители! - и посмотрел на Галину маму. Мы с ней немного флиртуем. - Товарищи родители, - сказал я, - не волнуйтесь. Делать нечего, и ничего не надо делать. Ребята захотели сразу стать большими. Пусть попробуют. И ничего страшного с ними не случится. Димка просил передать, чтобы вы не беспокоились, он будет писать мне. Парни здоровенные, и Галю, Зинаида Петровна, они в обиду не дадут.
        Несмотря на мое выступление, родители возмущались еще очень долго. Часам к одиннадцати они перешли на воспоминания. Я прошел в свою комнату, открыл окно и лег спиной на подоконник.
        Часть II Аргонавты
        Глава 4
        Они смотрели в окно вагона. Над Каланчевской уже зажглись неоновые призывы Госстраха, а небо было еще совсем светлым. Западный фасад высотной гостиницы весь пылал под солнцем слюдяным огнем.
        И все это медленно-медленно уплывало назад.
        Станционные пути и совсем рядом обычная московская улица. Огромный плакат на глухой стене старого дома: «Лучшие спутники чая». В космическом пространстве вокруг чашки чая вращаются его лучшие спутники: печенье, варенье, торт.
        И все это медленно-медленно уплывало назад.
        - Шикарно придумана реклама, - сказал Димка. - Надо бы всю рекламу построить по этому принципу. Лучший спутник мыла - мочалка, лучший спутник водки - селедка…
        Но Галя, Алик и Юра не подхватили.
        А потом все пошло быстрее и быстрее, трах-тах, тах-тах, тахтах, тах-тах… То вдруг открывалась дальняя перспектива Москвы, то окно закрывалось вагонами, стоявшими на путях, заборами, пакгаузами. Трах-тах, тах-тах, трах, свет, мрак, трах-тахтах, бараки, свет, трах-тах-тах, встречный паровоз.
        Уходила Москва, уносилась назад. Центр, забитый автомобилями, и полные ветра Лужники, все кинотеатры и рестораны, киностудия «Мосфильм», Ленинская библиотека и Пушкинский музей, ГУМ, трах-тах-тах, все уже позади, и в каменном море четырехугольная «Барселона», волна и корабль, что качал нас семнадцать лет, мама, папа, дедушка, брат, все дальше и дальше улетют они, трах-тах-тах, свет, мрак, барак, новостройка, тах-тах, это еще Москва, трах-тах, вдруг лес, это уже не Москва, трах-тах-тах, встречная электричка.
        Проводники таскали матрацы и комплекты белья. В обоих концах вагона скопились граждане со сверточками в руках. По очереди они исчезали и появлялись снова уже в роскошных полосатых одеждах. Весь вагон возился и извинялся, а трое парней и девушка все смотрели в окно на лес и поле, где временами появлялись и стремительно мчались назад последние островки Москвы.
        Рядом скрипнула кожа, и Галя почувствовала, что кто-то деликатно взял ее за талию.
        - Разрешите проследовать? - пророкотал ласковый командирский басок. Прошел мужчина в синем костюме и скрипучих сапогах. Налитая красная шея, пересеченная морщинами, напоминала поверхность футбольного мяча. Обернулся, скользнул зеленым глазом, поправил рыжий ус и сказал кому-то:
        - Гарная дивчина.
        Димка, взглянув на рыжего, вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным и со злости сжал кулаки. Галя прошла в глубь купе и села там у окна. Димка сел с ней рядом. Алик вытащил из рюкзака кипу газет и журналов - «Дэйли уоркер», «Юманите»,
«Юнге вельт», «Паэзе сера», «Экран», «Курьер ЮНЕСКО» и «Юность»; Юрка вытащил из кармана «Советский спорт».
        Напротив Гали и Димки сидели три парня в очень аккуратных костюмах. Двое из них все время посмеивались, вспоминая какую-то машину, которую они называли «самосвал ОМ-2870». Третий, белобрысый гигант, молча улыбался, поворачивая голову то к одному, то к другому.
        - Лучшая марка из всех, что я знаю, - сказал первый парень и подмигнул Димке.
        - Верно, - согласился второй.
        - КПД самый высокий, поэтому и хороша эта машина в эксплуатации. - Первый опять подмигнул Димке.
        - Что-то я не знаю такой машины, - мрачно сказал Димка.
        Первый парень, худой и прыщавый, откинул со лба черную челку и выкатил на Димку лакированные глазки:
        - Не знаешь? Слышишь, Игорь, человек не знает самосвала «ОМ-28-70»!
        - Молодой еще, - улыбнулся Игорь, человек с крепким и широким лицом. Разговаривая, он поднимал ладонь, словно что-то на ней взвешивая. Он вытащил бутылку и показал. Оказалось, что самосвал «ОМ-28-70» - это «„Особая московская“ - 28 рублей 70 копеек». Страшно довольный, черноглазый малый безумно хохотал.
        - Это нас вояки по дороге в Москву разыграли, - проговорил он задыхаясь. Отсмеявшись, предложил знакомиться. - Шурик, - сказал он и протянул руку Гале, которая все это время безучастно смотрела в окно.
        Галя обернулась к нему холодным лицом манекена. Она умела делать такие лица.
        - Александр Морозов, - поправился черноглазый и привстал. - А это мои друзья - Игорь Баулин и Эндель Хейс.
        Галя небрежно кивнула головой и снова отвернулась. Димка разозлился на нее и сказал:
        - Ее зовут Галка. А я Димка Денисов. А это мои друзья - Юрий Попов и Алик Крамер. Идите сюда, ребята!
        Алик уже давно остро поглядывал из-за «Паэзе сера», изучал типажи. Юрка, не отрываясь от «Спорта», пересел поближе, ткнул в грудь Энделя Хейса и спросил взволнованно:
        - Слушай, как ты думаешь: припилят наши в баскет американцев?
        - Цто? - тонким голосом спросил гигант и покраснел.
        - Он по-русски слабо кумекает, - улыбнулся Игорь.
        Проводник принес чай. Черноглазый, несколько обескураженный каменным лицом Гали, вскоре снова разошелся. Он сыпал каламбурами, анекдотами, корчил такие рожи, что Юрка уже не спускал с него глаз. Алик положил газету на стол. Черноглазый ткнул пальцем в фотографию Брижит Бардо на первой странице и сказал:
        - Артисточка эта на вас смахивает.
        Напряженно прикрыл один глаз.
        О, как Галя умеет улыбаться!
        - Вы находите?
        Черноглазый Шурик радостно засиял.
        - Должен вам прямо сказать, что вы ужасно фотогигиеничны. Ха-ха-ха!

«Страшно люблю таких психов в компании», - подумал Димка.
        Ребята охотно поддержали тон Шурика: дурачились изо всех сил. Игорь достал карты, а Алик стал учить новых знакомых играть во французского дурака. Даже огромный Эндель развеселился и пищал что-то своим тоненьким голоском. Начало путешествия складывалось приятно. Поезд летел в красной закатной стране. Электричество в вагоне еще не включили, и от этого было как-то особенно уютно. Тени на лицах и блики заката сквозь хвойный забор, вокруг блестят глаза, и открываются в хохоте рты. Какие славные ребята наши попутчики! И вообще все о\'кей! В мире полно смешных и благожелательных людей. Поезда ходят быстро, в них уютно играет радио.
        Я жду тебя, далекий ветер детства,
        Погладь меня опять по волосам.
        Все вскочили, отдавая честь, потому что вышел король, а Димка остался сидеть. Его затормошили, Юрка хлопнул картами по носу, но он отмахнулся.
        Переулок на Арбате
        С проходным нашим милым двором…
        Димка встал.
        - Я покурить. - И пошел в тамбур.
        Поезда уходят быстро от родных мест, но в них есть радиоузлы, где крутят душещипательные пластинки. Черт бы их побрал! Иная песенка может выбить из колеи даже мужчину, выжимающего правой рукой шестьдесят.
        - Ничего, это с ним бывает, - сказал Юрка, - поехали дальше!
        И все закричали:
        - Бонжур, мадам! - потому что вышла дама.
        Димка курил в тамбуре, и ему было стыдно. «Видимо, я все-таки слабак, - думал он.
        - Всем ребятам тяжело, но они держатся. Даже Галка. А меня словно кто-то за горло взял, когда стали крутить эту пластинку: „Я жду тебя, далекий ветер детства, погладь меня опять по волосам“. Ветер детства, такого еще близкого, что там говорить! Он только там, этот ветер, больше нигде его нет для меня. Летает по переулкам медленно и властно, как орел. И вдруг со свистом - под арку „Барселоны“, а мама из окна:
        - Дима, ужинать!
        Ребята кричат:
        - Димка, выйдешь?
        - Дмитрий, сколько раз тебя нужно звать?
        - Димка выйдешь?
        А ветер детства уже заполнил все и распирает стены. Мама любила гладить по волосам до тех пор, пока я не устроил ей скандала из-за этого. Теперь ночью подходит и гладит - и ветер детства сквозь кирпичи и стекла… Все, покончено с этим ветром. Ему не долететь до Балтики».
        Димка открыл дверь вагона, и резиновый ветер открытой земли дал ему в грудь.
        Тра-ля-ля! Поехали исследовать разные ветры! Бриз - это прибрежный ветер. Муссоны дуют летом с моря на сушу, зимой наоборот. Пассаты - прекрасные ветры (это у Джека Лондона). Бора - в Новороссийске (где это он читал?). Торнадо - кажется, в прериях.
        Географы и синоптики различают ветры по направлению и по силе. А кто их различает по запаху? Музыканты, что ли? Художники, наверное, умеют различать и по цвету. Боже мой, как только не пахнут ветры! Вот этот резиновый, на ощупь он каждую минуту разный. Сейчас дохнул морской травой и навозом. Опушка леса наполовину уже погружена в темноту, а лужа возле полотна пылает смесью всех цветов, словно палитра. И рядом апатичная лошадь с продавленной, как старый диван, спиной. Телега оглоблями вверх. Босой мальчишка. Одинокая изба по краю леса. Прошлогодний стог. Запах мокрой травы и навоза. Запах старины. До боли все это знакомо. Все это уже когда-то было. Когда? Попытайся вспомнить. Опушка мелькнула и исчезла. В дороге не только исследуют, но и вспоминают. К сожалению, никогда нельзя вспомнить до конца.
        - Кукареку! - закричали в вагоне, потому что вышла десятка. Эндель опять зазевался. Брижит Бардо встала и, очень грациозно спотыкаясь, выбралась из купе.
        Димка стоял лицом к двери и беспощадно дымил. Галя увидела его плечи, обтянутые черной фуфайкой, мускулистую шею, и ей неудержимо захотелось провести ладонью по его затылку снизу вверх, чтобы почувствовать мягкую щетку волос. Она это сделала. Димка резко повернул голову и отскочил.
        - Ты что?! - гаркнул он. - Чего тебе надо?
        - Дайте мне сигарету, капитан, - сыграла Галя.
        - Ты уверена, что Брижит Бардо курит? - буркнул Димка и протянул ей сигарету.
        Несколько минут они курили, молча глядя на огромную равнину, покрытую кустарником.
        - Ты думал о доме? - вдруг спросила Галя, и Димка снова вздрогнул.
        Он посмотрел ей в лицо и сказал:
        - Да.
        Галя отвернулась. Плечи ее дрогнули.
        - Мне страшно.
        - Что ты, первый раз из Москвы уехала?
        - Конечно. Я дальше Звенигорода нигде не была.
        Димка взглянул на Галино лицо, ставшее детским, и почувствовал себя слюнтяем и мягкотелым хлюпиком; ему захотелось вытереть этой девочке влажные глаза, погладить ее по голове и сказать ей что-нибудь нежное. Он ударил ладонью по ее плечу и бодро воскликнул:
        - Не трусь, детка! Держи хвост пистолетом!
        Галя отпрянула.
        - Слушай, почему ты так со мной обращаешься? Я ведь тебе не Юрка и не Алик.
        - Что я тебе сделал?
        - Дима, мы ведь уже не дети.
        - Это она мне говорит! Сама разнюнилась, как…
        - Я не то имею в виду.
        - А что ты имеешь в виду?
        Брижит Бардо улыбнулась. Димка терпеть не мог этих ее улыбок, особенно когда она так улыбалась другим.
        - Знаешь, - крикнул он, - лучше бы ты осталась дома!
        Хотел уйти, но в это время в тамбур влезли Юрка, Алик Шурик, Игорь и Эндель, а потом полезли и другие пассажиры мужчины. Оказывается, поезд подходил к крупной станции.
        Когда появились перрон и здание вокзала, Галя снова почувствовала, что ее деликатно взяли за талию, и прямо над ухом прогудел ласковый командирский басок:
        - Разрешите продвинуться, землячка, не знаю, как величать.
        Рыжий ус лез в глаза. Воняло сивухой. Юрка просунул вперед плечо и мощно притер рыжеусого к стенке. Галя оскорбительно засмеялась.
        Внимание станционных служащих, местных жителей и железнодорожной милиции было привлечено весьма экстравагантной группой молодых людей. Удивительная златоволосая девушка в голубой блузке с закатанными рукавами и в черных брючках выше щиколотки прогуливалась по перрону в компании трех насупленных парней в черном. Один из парней носил очки и бородку. Поскольку на станции привыкли терпеливо относиться к пассажирам скорых поездов (к тому же, черт их знает, может, иностранцы), милиция и должностные лица сохраняли полное спокойствие, не выпуская в то же время указанную группу изпод цепкого наблюдения. На вокзальном скверике вокруг гипсовой девы с веслом собралось много местной молодежи.
        - Э, ребята, смотри, какие гуси!
        - Не гуси, а попугаи.
        - Ты его, приятель, примечай, может, он заморский попугай…
        - Почему же попугаи? Очень скромно и удобно одеты.
        - Молчи, Зинка. Сама стиляга.
        - Девка-то, девка, Господи ты Боже мой!
        - А этот очкарик с бородой в дьячки, что ли, собирается?
        - Сейчас мода в Москве под Фиделя Кастро.
        Ребята остановились возле скверика и эффектно «хлопнули» по стакану газировки. Димка сказал:
        - Волнение среди аборигенов.
        Шурик, Игорь и Эндель долго не могли успокоиться, они охали и держались за животы.
        - Господи, - пробормотал Шурик, - ну как же смешно жить на суше.
        - Мы перегонщики.
        - То есть?
        - Перегоняем сейнеры на Дальний Восток. Из Ленинграда или ГДР гоним их на Камчатку.
        - А вообще-то мы балтийцы, - сказал Игорь, - дети седой Балтики, так сказать. А это, - он улыбнулся и обнял за плечи Энделя, - прямой потомок викингов.
        - Ваши предки тоже были застенчивыми? - спросила Галя у гиганта. - Как же они тогда разрушали и грабили города? И увозили женщин? А?
        - Эсты не викинги. Тихие люди. Женщину не увозили. Всегда любили женщину, - в смятении залепетал Эндель.
        От одного взгляда на него становилось жарко. Все засмеялись. Димка, Алик и Юрка переглянулись. Кто бы мог подумать, что эти ребята в аккуратных пиджачках перегоняют суда из ГДР на Камчатку через все моря и океаны!
        - А вы, видно, студенты?
        - Нет, мы школу кончили в этом году.
        - В институт будете поступать или на производство?
        - Ни то, ни другое.
        - А что же тогда?
        - Будем путешествовать. Мы туристы.
        Алик поправил Димку:
        - Какие же мы туристы? Туристы на время уходят из дому, а мы навсегда порвали с затхлым городским уютом и мещанским семейным бытом.
        - Точно, - сказал Юрка.
        - Мы пожиратели километров, - уточнил Димка.
        - Вот дают! - восхитился Шурик Морозов. - Пожиратели! Ну и везет нам, ребята, в этот раз на суше! Сначала тот лейтенант, что сел в Иркутске, сказал, что он фаталист. Фаталист, понимаете? А теперь вот пожиратели километров. Все оригинальные личности попадаются. Разрешите поинтересоваться: у вас, наверное, все не так, как у людей, а? Алик, ты как теоретик…
        - У нас нет теорий, - отрезал Алик.
        - А взгляды? На любовь, например, у вас какой взгляд?
        - Любви нет, - отрезал Алик. - Старомодная выдумка. Есть только удовлетворение половой потребности.
        - Правильно! - крикнул Димка. - Любви нет и не было никогда.
        - Точно, - сказал Юрка, - нету ее.
        - Маменькины сынки вы, вот вы кто, - сердито сказал Игорь. Он воспринимал все это крайне серьезно. - Я думал, вы ребята как ребята, а вы маменькины сынки. Не люблю таких. Блажь в голову пришла, и помчались, сами не знают куда. А деньги кончатся - побежите на телеграф. Милые родители, денег не дадите ли?
        - Ошибаетесь, - сказал Алик, - мы сами себя прокормим. Мы труда не боимся.
        - А знаете вы, что такое труд?
        Димка понял: шутки в сторону. Ишь ты, уставился на Альку этот тип! Желваки на скулах катаются. Может, поучать собирается, влиять? Знаем мы таких! Идите вы все подальше!
        - Представь себе, знаем! - крикнул он. - В школе проходили. Учили нас труду. Труд
        - это такой урок, на котором хочется все ломать.
        - Э, - сказал Шурик, - так шутить нельзя.
        - Нельзя, - твердо сказал Эндель.
        Игорь посмотрел на Димку.
        - Интересно, - медленно проговорил он, - едешь в поезде и не знаешь, кто напротив сидит.
        - А сидит-то пережиток капиталистического сознания, - усмехнулся Димка.
        - Хватит трепаться! - гаркнул Игорь. - Трепачи вы, голые трепачи! Поехали бы в Сибирь, посмотрели бы, что там молодежь делает!
        - В Сибирь все едут, - сказал Юрка.
        - Все едут на Восток, а мы вот на Запад, - засмеялся Димка.
        - Сопляки!
        - Но-но! - Юрка рассердился. - Полегче, ты, трибун!
        - Говорю, что думаю, - буркнул Игорь и закурил.
        - Держи при себе то, что думаешь.
        - Не собираюсь.
        - Схлопочешь!
        - Что-о?
        Игорь и Юрка уставились друг на друга. Через несколько секунд Игорь усмехнулся и откинулся.
        - Свежий ты человек, Юра. Целина. Удивительное дело. Тебя бы к нам на судно. Вы вообще-то комсомольцы или нет?
        - А ты, наверное, секретарь? Освобожденным секретарем работаешь? - спросил Димка.
        - Не твоего ума дело. Тебя-то к судну и подпускать нельзя.
        - А иди ты… в судно!
        - Товарищи! - воскликнула Галя и хлопнула ладонью по столу. - Из-за чего вы ссоритесь, я не понимаю! Какие странные! Давайте лучше сыграем во французского дурака.
        - Блестящая идея, - вяло откликнулся Шурик.
        Игорь встал и ушел.
        - Психованный он у вас какой-то, - сказал Юрка Шурику.
        Шурик был растерян. Эти ребята ему почему-то нравились. Игорь зря орал. Не хватает у человека юмора, что поделаешь! Пожиратели! Вот потеха! На судне мы таких обламывали в два счета. И эти где-нибудь обломаются. И все-таки Игорь - молодчина.
        Эндель Хейс, не краснея, посмотрел на ребят и встал.
        - Игорь Баулин не психованный. Принципиальный. Принципы! - вы знаете, что это такое? Извините, пошел закуривать.
        - От сна еще никто не умер, - пробормотал Шурик и взлетел на полку.
        - Вот теперь и сыграем, - сказал Димка и стал раздавать карты.
        Ночью поезд идет вдоль болот. Сделай себе щелку между шторами и смотри на залитые лунным светом кочки и лужицы. Ты лежишь в длинном пенале, набитом людьми, как перышками. Пахнет одеколоном и сыром «Рокфор». Рядом с тобой, за стенкой толщиной в сантиметр, лежит человек с железными челюстями и железными принципами. Все им ясно, железным. Плюс и минус. Анод и катод. Но все-таки это здорово - лежать в теплом пенале, а не блуждать где-то там, в мертвом болоте.
        На перроне Таллинского вокзала Игорь крикнул весело (на его шее висела молодая женщина):
        - Гуд бай, пожиратели!
        - Пока, перегонщики! - проорал в ответ Димка и отсалютовал выхваченной из рюкзака поварешкой.
        Глава 5
        Ну вот он, морской пляж.
        - Пляжи мне всегда напоминают битву у стен Трои, - сказал Алик.
        - Мне тоже, - сразу же откликнулся Димка. - Помню, как сейчас: идем у стен Трои втроем: Гектор, Алик и я, а навстречу нам…
        - Пенелопа! - воскликнула Галя и сделала цирковой реверанс.
        - Ты хочешь сказать, Елена, - поправил Алик, - тогда я Парис.
        - Я ухожу из Трои. Я Менелай, - заявил Димка.
        - А я? А я кто буду? - заорал Юрка. - Меня-то забыли!
        - Кем ты хочешь быть? Говори сам.
        - Черт возьми! - Юрка зачесал в затылке. - Не помню ни одного. Мы же это в третьем классе проходили.
        - Тогда ты будешь рабом и будешь сторожить колесницу, - сказал Димка.
        - Я Ахилл! - заорал Юрка, потрясая ружьем для подводной охоты.
        Димка моментально бросился на песок и схватил его за пятку.
        Огромный пляж простирался на несколько километров к северо-западу, и все эти километры были забиты голыми людьми. Это был воскресный и невероятно жаркий для Прибалтики день. Мелкие волны размеренной чередой шли к пляжу, лениво сворачиваясь в вафли. На горизонте медленно перемещались, то сбиваясь в кучу, то вытягиваясь в красивую эскадру, белые треугольники яхт. И над всем этим на юго-западе висел голубой и зубчатый, как старая поломанная пила, силуэт Таллина, грозные камни Таллина.
        Вчера ребята уже успели разбить палатку в лесу, в ста метрах от последнего дома пригородного курортного поселка Пирита. Галке, как она ни сопротивлялась, жить в палатке не позволили. Алик и Димка зашли в соседний дом и увидели хозяина, пожилого мужчину. Он сидел на корточках и фотографировал огромного доброго пса, лежащего на крыльце. По двору бегали еще две собачки, три кошки, павлин и жеребенок. Ребята представились хозяину и сказали, что они студенты-ихтиологи из Москвы и приехали сюда для изучения нравов рыб Финского залива. Хозяина звали Янсонс. Он сказал, что он анималист, что он охотно сдаст для девушки комнату на мансарде, жена будет только рада, денег не надо, - а ребятам он с удовольствием окажет помощь в благородном деле изучения нравов рыб Финского залива. Так что с устройством быта все произошло легко, как в сказке.
        - Чудаки не дадут нам погибнуть, - сказал Димка, ликуя.
        Ребята спустились с холма и направились в дальний конец пляжа, где еще виднелись островки свободной суши. Впереди шел Димка. На плече он нес рюкзак и ласты. Затем следовал Юрка с подводным ружьем. Алик независимо шествовал с пишущей машинкой. Замыкала отряд Галка. У нее на плече висела сумка с надписью «А».
        - Приказываю установить наблюдение за заливом, - распорядился Димка, - при появлении судна Янсонса выкинуть международный сигнал: «К нам, к нам, дядя».
        - Что делать женщинам, капитан? - приложив два пальца к виску, спросила Брижит Бардо.
        - Раздеваться. Лечь в стороне, загорать и как можно реже давать о себе знать.
        Они постелили полотенца, закопали в песок лимонад и улеглись в ряд, подставив спины солнцу.
        - Сэр, я предлагаю провести общую политическую дискуссию, - сказал Алик, - пусть каждый внесет свои предложения на повестку дня.
        - Проблема пищи, - сказал Димка.
        - То есть финансовая проблема, - уточнил Юрка.
        - А мне можно, капитан? - робко пискнула Галя. - Проблема равноправия женщин, капитан.
        - Молчать!
        Дебатировалась финансовая проблема. В наличии имелось 1500 рублей. Сумма сама по себе громадная, но на нее надо было прожить месяц вчетвером. Кроме того, имелось десять лотерейных билетов. Короче говоря, надо было дотянуть до тиража.
        - Наши мысли не что иное, как электромагнитные колебания, - сказал Алик. - Если в день тиража мы напряжем свою волю, учетверенная мощность наших импульсов… Вам ясно? Телепатия и так далее. Выигрыш обеспечен.
        - «Волгу» продадим, купим «Москвича» и на нем покатим в Ленинград, - рассудил Димка.
        - Дети, - сказала Галка, а Юрка захохотал.
        - Вот с такими настроениями ни черта не выиграешь, - разозлился Алик.
        - В общем, жрать пока надо поменьше, - подытожил Юрка. - До тиража. Потом уж поедим.
        - Ты же обещал нас всех кормить рыбой, - заметила Галя.
        - Рыбы-то, пожалуйста, ешь сколько угодно.
        - Да где она?
        - Финского залива тебе хватит на ужин?
        - Я не понимаю, что это вы так разволновались из-за этих дурацких денег? - сказал Димка.
        - Правда, чего мы волнуемся? - улыбнулась Галя. - Ведь наш капитан обыграет всех на бильярде, а Алик наводнит местные газеты своими стихами, балладами, новеллами, баснями, шарадами.
        - Ты вроде струсила, детка? Побежишь на телеграф, как говорил этот дубина Игорь!
        Галя села, подняла голову, и лицо у нее стало таким, что ребята уткнулись в песок.
        - Что мне трусить? Разве трусят, когда впервые видят море? И едут на поезде так далеко и… все вместе? Я ничего не боюсь, когда… Ой, мальчики, мне сейчас так… Боюсь только женоненавистников. - Она открыла глаза и улыбнулась Димке. - Но, к счастью, их не так много.
        - Судно Янсонса в двух кабельтовых на норд-осте! - доложил Юрка.
        Димка встал.
        - Женщины и поэты остаются на берегу. Человек-амфибия и я идем на промысел. Сбор в шесть вечера возле автобусной остановки.
        А Галя все сидела с таким лицом, что просто не было сил на нее смотреть.
        К ногам Димки подкатился волейбольный мяч.
        Ишь ты, сидит, размечталась! Актриса! Сидит и будто не видит этих типчиков, что перебрались к ней поближе со своим мячом.
        - Уловил? - сказал Димка Юрке зловеще.
        - К Галке хотят подклеиться. Ясно.
        Трое парней, все как на подбор, стояли и ждали, когда Димка подаст им мяч.
        - Покажем им?
        - Пошли.
        Димка небрежно одной рукой поднял мяч и, раскручивая его, пошел к парням.
        - Подкинь мне вон на того пижона.
        Покажем им, чертям, столичный класс! Ну-ка, давай, Юрка! Дима-a! Ничего, подождете, дойдет и до вас очередь. Еще заплачешь, пижончик. Давай, Димка! Юра-а! Выше! Узнаете, как клеиться к нашим девочкам! Разве Галка - твоя девочка? Просто товарищ, как Алька. Это ее личное дело. Ей небось нравится, что она пользуется успехом здесь. Давай-давай! Можешь ты кинуть как следует? Не нравится мне этот пижончик. Просто не нравится, и все. Галка здесь ни при чем. Ну, давай!
        Трое парней довольно равнодушно смотрели, как изгилялись Димка и Юрка. Наконец Димка уловил темп, прыгнул и ахнул что есть силы прямо в того пижончика. Пижончик принял мяч, падая на спину, и покатился, как заправский защитник.
        - Молодец! - закричала Галка.
        Димка оглянулся на нее. Открыла глаза, спящая принцесса! Странно, что вот такие пижончики и пользуются у девчонок самым большим успехом. А взял он здорово. Молоток!
        Мяч снова отскочил к Димке. Он поймал его и бросил далеко в сторону. Сказал пижончику:
        - Что, вам места больше нет? У нас тут творческая личность, ему нужна тишина и чистый воздух. Понятно?
        Ребята поговорили между собой по-эстонски, засмеялись и пошли туда, куда Димка забросил мяч.
        - Молодец, - сказала Галя, - какой ты молодец, Дима!
        - Слушай, детка, - Димка нахмурился. - Хочу тебя предупредить. Кончай, знаешь, свои закидоны глазками и прочие шуры-муры. Мы не собираемся тут за тебя кашу расхлебывать. Алька, смотри тут за ней!
        Алик, ничего не замечая, словно одержимый, стучал на пишущей машинке.
        - Ребята сами подошли, - сердито сказала Галя. - Что я их, звала?
        - Ты хочешь сказать, что пользуешься успехом?
        - А тебе, в конце концов, какое до этого дело?
        - Алик, слышишь, Галка пользуется успехом.
        Алик вздрогнул, посмотрел на них, лег на песок и сказал в бороду:
        - Кому же еще пользоваться успехом, если не ей?
        Димка не унимался:
        - Юрка, ты слышишь: Галка-то наша пользуется успехом!
        - А нет, что ли? - Юрка проверил снасть. - Ты думаешь, не пользуется?
        - Конечно, пользуется. Я же и говорю, что пользуется.
        Юрка перекинул через плечо ласты.
        - Я считаю, - сказал он, - что в нашей школе больше никто и не пользовался таким успехом, как Галка. Вот, может, еще Боярчук.
        - Боярчук… Люся? - встрепенулся Алик. - Да, да!..
        - Нет! - торжественно заявил Димка. - Боярчук в счет не идет. Из нашей школы только Галка пользуется настоящим успехом. Боярчук ведь еще недоразвитая.
        - В каком смысле? - Алик сел и уставился на Димку.
        - В женском смысле, конечно. У Галки уже есть все, чтобы пользоваться настоящим успехом. А Боярчук, - Димка показал в воздухе, какая она, эта Боярчук. Плоская, мол.
        Юра захохотал:
        - В этом смысле точно!
        Галя переводила взгляд с одного на другого. Она была поражена. Ребята, ее друзья, впервые при ней вели такой разговор. В поезде они трепались о любви, но это же был обычный треп. А теперь они говорят так о ней! Ее друзья! А Димка даже с какой-то злобой. Подлец!
        - И все-таки глаза у Люси… Боярчук удивительные, - сказал Алик.
        - Глаза! - засмеялся Димка. - Ха-ха, глаза! Что ты будешь с глазами-то делать? С одними глазами успеха не завоюешь. Наша Галка глазами, думаешь, всех покоряет?
        Галя вскочила и ударила Димку по щеке:
        - Дурак, дурак, дурак! - Отбежала в сторону и упала в песок. - Все вы дураки и щенки!
        Димка стоял, закрыв рукой щеку и глаз, и одним глазом смотрел на все вокруг. В этот миг берег, и лес, и люди выглядели, как десять лет назад, когда он захлебнулся в воде и на мгновение потерял сознание. После этого все казалось вот таким, неузнаваемым.
        - Идиотка! - крикнул он первое, что пришло в голову. И сразу все стало на место. Галкина золотистая голова покачивалась за бугром. Плюнет, что ли? Вот еще напасть с ней! А Алька-то какого черта смотрит, словно стервятник?
        - Янсонс сигналит, - сказал Юрка, - пошли.
        Алик с минуту смотрел им в спины, потом побежал и рванул Димку за плечо.
        - Слушай, ты, ты! - пробормотал он. - Ты не прав насчет глаз! Глаза - зеркало души.
        - Напиши это в стихах, - буркнул Димка.
        - Не прикидывайся, Димка, что тебе наплевать на глаза.
        - Отстань! Видишь, нам Янсонс сигналит.
        - Да ладно вам, - сказал Юрка.
        Они снова пошли к воде, но Димка обернулся. Бородатый черт смотрел им вслед. Теоретик! Любви нет. Удовлетворение половой потребности. А сам готов разреветься из-за глаз этой Боярчук.
        - Слушай, Алька, скажи ей, что она права - я дурак. И все мы дураки. Скажи, чтоб не куксилась.
        - И развези там киселя побольше, - добавил Юрка.
        - Хорошо, вы дураки, - сказала Галя, - я это давно знала, но я не знала, что вы такие.
        - Понимаешь, - Алик заглянул ей в глаза, - Димка стал какой-то странный. По-моему, он что-то затаил.
        - Ты уверен?! - воскликнула Галя. - По-твоему, он что-то затаил?
        Она посмотрела в море. Там, довольно далеко от берега, стояло судно Янсонса. По мелководью к нему бежали Юрка и Димка. Устроили вокруг себя настоящее безобразие, тучи брызг поднимают. Вот стало трудно бежать. Идут. Поплыли. Неужели Димка что-то затаил? Неужели это возможно?
        - Я подозреваю, - сказал Алик, - я не хочу тебе говорить, это не по-товарищески, но мне кажется. - Алька, можно тебя дернуть за бородку? Можно, а? Ну, маленький Алинька, можно разочек? Всего один разик?
        - Хорошее судно у Янсонса, - сказал Димка, - и сам он дядька хороший.
        - А что такое анималист? - спросил Юрка.
        - По-моему, это что-то из зоотехники.
        Янсонс сидел на корме своей голубой моторки. Издали, в курточке и восьмиугольной фуражке, он был похож на юношу. Моторка покачивалась на волнах. Голубые тени скользили по ее корпусу. Солнце отсвечивало вокруг в воде, вращалось маленькими волчками. Янсонс, загадочный анималист, сидел на корме и улыбался подплывающим ребятам из-за своей трубки.

«Стучит и стучит. Какой смешной этот Алик!» - подумала Галя.
        Она уже два раза выкупалась. Поиграла в волейбол с те-ми ребятами. Ребята оказались рабочими с таллинского завода «Вольта». Они говорили по-русски с удивительно милым акцентом.
        А Алик все стучал на своей машинке.

«Все-таки он молодец!» - подумала Галя.
        Сценарист, беллетрист и поэт Александр Крамер за эти два часа написал уже один рассказ и три стихотворения: о трактористке, к Дню Военно-Морского Флота и к Дню физкультурника.
        Бронзой мускулов,
        День, звени!
        Будут ли тусклыми
        Наши дни?
        Мускулы - тусклыми! Железная рифма. Отхватят с руками. 48 строчек по 5 рублей -
240! Неплохо за два часа! Конечно, это халтура, но кто не халтурил? И Маяковский себя смирял, становясь на горло собственной песне.
        Десять окурков валялись рядом с ним на песке. Закуривая новую сигарету, он поднял вверх свою бородку (паршивенькая, надо сказать, бороденка!) и поправил синий платок на шее.

«Ну, а теперь начну что-нибудь настоящее, для души.
        Каюта. Пахнет табаком. Шкипер спит. Волосы из ноздрей, как два маленьких взрыва. Заскрежетало.
        Закручу психологический узел. Жена, любовница, семнадцатилетний сын, драка в портовом кабачке. Напишу в манере сюрреализма и пошлю Феликсу Анохину на рецензию. Ему понравится. Главное - психический автоматизм, всегда говорит он. Телеграфный язык современной прозы. Сделаю настоящую модернягу».
        Алик сунул окурок в песок и увидел великолепные остроносые туфли, медленно передвигающиеся по песку. Штаны тоже были стопроцентные, без манжет. Алик поднял голову выше и ахнул. Мимо него шел знаменитый сценарист и кинодеятель Иванов-Петров.

«На ловца и зверь бежит!» - сразу же подумал Алик.
        Знаменитость отошла метров на десять и со слабым стоном повалилась на песок.
        - Галка, видишь того человека? - горячо зашептал Алик.
        - Шикарный дядечка, - равнодушно сказала Галя. Она лежала на животе, болтала ногами в воздухе и читала что-то по театру.
        - Это же Иванов-Петров!
        - Иванов да еще и Петров? Не может этого быть.
        - Темная ты женщина! А еще актрисой собираешься стать!
        Алик вскочил, подтянул шейный платок, пригладил волосы.
        Темная женщина Галка! Не знает Иванова-Петрова! Это же авангард нашего искусства! Пойду пожму руку старику. Мы ведь с ним немного знакомы. Болтали тогда о «Сладкой жизни». Он рассказывал о фестивале в Каннах, а я тогда сказал…
        Алик сказал тогда, что, по его мнению, Феллини - экзистенциалист. Правда, Иванов-Петров этого не услышал, потому что одновременно с Аликом заговорил режиссер Галанских. Иванова-Петрова окружала целая толпа маститых, и Алик бегал вокруг и вставал на цыпочки. Потом Алик снова сказал, что, по его мнению, Феллини
        - экзистенциалист, но тут заговорили один редактор и знаменитый оператор Пушечный. В третий раз до всех дошло. Все посмотрели на Алика и засмеялись, дубы, а Иванов-Петров, проходя к выходу, хлопнул его по плечу. Знакомство, конечно, шапочное, но почему не поприветствовать старика Иванова-Петрова? Ему, наверное, будет приятно здесь, в Эстонии, увидеть своих с «Мосфильма».
        Алик пошел на сближение.

«Главное, не терять независимости!» - думал он. Прошел мимо. Иванов-Петров лежал на спине. Алик влез по пояс в воду, окунулся, пошел обратно, небрежно хлопая ладонью по воде.

«Полная независимость», - думал он. Остановился над распростертым на песке телом и сказал громко:
        - Ба, да это, кажется, Иванов-Петров!
        Сценарист вздрогнул, но глаза не открыл. Алик растерялся.
        - Ба, да это, кажется, Иванов-Петров! - сказал потише.
        Сценарист открыл глаза.
        - Привет! - сказал Алик и плюхнулся на песок рядом.
        Иванов-Петров протянул ему руку.
        - Давно здесь? - спросил Алик независимо, может быть, даже несколько покровительственно.
        - Первый день.
        - Творческая командировка? Или конференция?
        - Да нет, брат, - виновато сказал Иванов-Петров, - жиры сгонять приехал. Засиделся. Думаю тут погулять, в теннис поиграть.
        - Дело! - одобрительно сказал Алик.
        - Ты меня прости, брат, - замялся кинодеятель, - память у меня что-то стала слабеть. Сорока еще нет, понимаешь ли, а вот… Ты в каком жанре трудишься?
        - Почти во всех, - ответил Алик и с ужасом взглянул на Иванова-Петрова. - В основном сценарии. Думаю стать киносценаристом.
        - Тяжело, - вздохнула знаменитость.
        - Можно вам показать? - Алик независимо усмехнулся. - В порядке шефства посмотрите мои работы?
        - Давай, брат, - снова вздохнул Иванов-Петров.
        Юрка плыл под водой. Он дышал через трубку и смотрел вниз на песчаное и словно гофрированное дно. По дну скользила его тень, похожая на самолет. Перед самым носом, блестя, точно металлическая пыль, прошла стайка мелюзги. Внизу шмыгнула стайка мелочи покрупнее.

«Тюлька, - подумал Юрка. - Четыре рубля килограмм».
        Дно было совершенно чистое: ни кустика, ни камушка. Черта с два подстрелишь на таком дне! Все равно что охотиться в парке культуры. Тоже мне Янсонс, знаток природы, куда привез! Ага, кажется, начинается! Внизу появились валуны и лужайки темно-зеленого мха, потом пошли какие-то кустики. Юрка посмотрел наверх. Там все сияло ярко и вызывающе. Здесь был другой, мягкий и вкрадчивый, мир. Юрка чувствовал все свое тело, легко проникшее в этот чужой мир. Он чувствовал себя гордым и мощным, как никогда, представителем воздуха и земли в этой иной стихии. Честно говоря, он ни разу в жизни не охотился под водой и, если уж совсем начистоту, впервые плавал с ластами и в маске. Но с детства он был страшно уверен в себе, считал, что любое дело ему по плечу. В пятом классе на уроке физкультуры он забрался на большой трамплин, как будто это было для него самое привычное дело. На баскетбольной площадке он чаще всех бросал по кольцу из любого положения. Он был самым высоким в классе, самым сильным, и он был кандидатом в молодежную сборную.

«Покупайте свежемороженую камбалу. Вкусно, питательно», - вспомнил Юрка плакат в магазине на их улице, когда увидел внизу несколько круглых и плоских рыб. Он нырнул, поднял ружье и выстрелил в самую крупную. Рыбы трепыхнулись и исчезли. Гарпун тоже пропал. А тут еще ахнул с моторки Димка. Он нырнул до самого дна, толкнул Юрку в плечо и, выпуская пузырьки, вознесся вверх. Наловишь с ними рыбы, с этими типами, Янсонсом и Димкой! Но где же гарпун?
        Димка лежал на спине. Волны поднимали его, и тогда слева он видел желто-зеленую полоску берега, а справа - силуэт танкера, волны опускали его, и тогда он оставался наедине с небом. Вдруг он вспомнил стихи. Виктор на юге часто повторял это:
        С этих пор я бродил
        В полуночном пространстве,
        В первозданной поэме,
        Сложенной почти наобум,
        Пожирал эту прорву,
        Проглатывал прозелень странствий,
        Где ныряет утопленник,
        Полный таинственных дум.
        Вот жизнь у этих утопленников! Наверное, это здорово - качаться все время на волнах и быть полным таинственных дум! Но еще лучше быть живым и вспоминать разные стихи про море. Алик знает целую прорву стихов и много о море. Виктор знает стихи, а Галка - наизусть «Ромео и Джульетту». Галка, Галка, какая ты молодец, что дала мне по щеке! Как это хорошо получилось! Как здорово все - я в море, а она на берегу.
        Волна подбросила Димку. Танкер лез в гору, а две яхты ползли вниз. Пикировала здоровенная, похожая на гидроплан чайка. Совсем рядом подпрыгнула корма моторки. Две чаечки косо перерезали всю эту вихляющуюся картину и сели на воду.

«И летит кувырком и касается чайками дна, - снова вспомнил Димка стихи в даже испугался. - Что это сегодня со мной?»
        Он перевернулся и поплыл. Вот жизнь!
        Чайка, похожая на гидроплан, прилетела с моря, изящно сделала вираж и ушла обратно. Галя отбросила книжку и перевернулась на спину. Над головой прошли ботинки Иванова-Петрова и голые ступни Алика.

«Мальчики ловят рыбу, - улыбнулась Галя. - Посмотрим, что вы поймаете. А я? Поймаю ли я золотую рыбку? И где она плавает, моя? Море такое громадное. А может быть, она сама приплывет ко мне и скажет: „Чего тебе надобно, Галя?“ - „Я хочу, чтоб было душно и пахло цветами, и чтобы я стояла на балконе и смотрела на слабые огоньки Вероны“. А потом послышится шорох и появится Ромео. Он подойдет ко мне и скажет: „Кончай, детка, свои закидоны глазками и прочие шуры-муры“.
        Он скажет это так же, как сказал сегодня, но на этот раз мы будем одни. А дальше уже все пойдет по Шекспиру. Но конец будет ненастоящий, так будет только на сцене. Вспыхнут все лампы, и мы встанем как ни в чем не бывало. Аплодисменты! Букеты! А в первом ряду аплодирует седой человек из кино. На самом деле это будет только начало».
        К концу дня друзья подстрелили одну тощую камбалу. Они стыдливо завернули ее в газету и отнесли в палатку. Почистившись, пошли на автобусную останову.
        Галя и Алик долго и противно смеялись. Юрка и Димка не ответили ни на один вопрос. Не станешь ведь рассказывать, как они без конца ныряли и, посинев от напряжения, пытались вытащить застрявший гарпун. И про улыбочки Янсонса тоже не расскажешь. Ведь не рассказывать же, ей-богу, про эту несчастную рыбешку, которую с грозным ревом и омерзительным сопением пожрал один из котов Янсонса. Абсолютно ни о чем нельзя было рассказать. Ведь если Галка начнет хихикать, ее не уймешь.
        За спинами ребят гигантским веером колыхался закат. А прямо перед ними стояли красные сосны. А вот показался огромный венгерский «Икарус». Краски заката раскрасили его лобовое стекло. Замолчали Галка и Алик. Все четверо смотрели, как приближается автобус, и чувствовали себя счастливыми. Вот это жизнь! Горячий песок. Сосны. Чайки. Море. Автобус идет. Куда хочу, туда еду. Moгy на автобусе, а могу и в такси. И пешком можно. И никто тебе не кричит: иди учи язык! И никто, понимаете ли, не давит на твою психику. И унижаться, выпрашивать пятерку на кино не надо. А впереди вечерний Таллин. Город, полный старых башен и кафе.
        Они вошли в кафе. В зале были свободные столики, но они подождали, пока освободятся места у стойки. Места освободились, и они сели на высокие табуреты к стойке. Положили руки на стойку. Вынули сигареты и положили их рядом с собой. На стойку. Поверхность стойки была полированной и отражала потолок. Потолок весь в звездах. Асимметричные такие звезды.
        Буфетчица занималась с кем-то в конце стойки, а ребята пока оглядывались, сидя у стойки. Кафе было замечательное.
        - А вон наши красавцы с пляжа, - сказал Алик.
        В дверях появились трое парней.
        - Ишь ты, напыжились! - засмеялся Юрка.
        - А как же! - усмехнулся Димка. - Смотрите, смотрите, мы идем в элегантных вечерних костюмах. Все трое в черных костюмах.
        - Дешевые пижоны, - сказал Алик.
        - Они не пижоны, а рабочие, - возразила Галя.
        - Рабочие! Знаем мы таких рабочих!
        Пижоны-рабочие вежливо поклонились Гале. Брижит Бардо сделала салют ручкой и сказала первое эстонское слово, которое выучила:
        - Тере - здрасте!..
        Димка только покосился на нее. Те трое уселись на высокие табуреты, как будто им в зале мало места. Везде им места не хватает. Тот пижончик, в которого Димка сегодня бил, оказался рядом. Ладно, лишь бы сидел тихо. Только бы перестал возиться и напевать. И пусть только попробует пялить глаза на Галку!
        - Палун? - обратилась буфетчица к Димке.
        - Коньяк, - сквозь зубы, резко так сказал он. - Налейте коньяку. Четыре по сто.
        Вот как надо заказывать коньяк. Точно так.
        - Смотри, что она наливает, - зашевелился Юрка. - «Ереванский»! 17.50 сто граммов! Эй, девушка, нам не…
        Димка толкнул его локтем:
        - Заткнись!
        Юрка и Димка выпили свои рюмки. Алик не выносил спиртного. Он лизнул и что-то записал в блокнот. Юрка разлил его рюмку пополам с Димкой. Галя не допила, и Димка хлопнул и ее рюмку.
        Пижоны рядом пили кофе и какое-то кисленькое винцо.
        В кафе громко играла музыка, какая-то запись. Это был рояль, но играли на нем так, словно рояль - барабан. Вокруг курили и болтали. И симпатичная буфетчица, которую Димка уже называл «деткой», поставила перед ними дымящиеся чашки кофе. Стояли рюмки и чашки, валялись сигареты, ломтики лимона были присыпаны сахарной пудрой. Сверкал итальянский кофейный автомат. Сверкало нарисованное небо с асимметричными звездами.
        Нарисованный мир красивее, чем настоящий. И в нем человек себя лучше чувствует. Спокойней. Как только освоишься в нарисованном мире, так тебе становится хорошо-хорошо. И совершенно зря «детка» Хелля говорит, что Димке уже хватит. Она ведь не понимает, как человеку бывает хорошо под нарисованными звездами. Она ведь ходит под ними каждый вечер.
        - Пошли в клуб, ребята, - сказал Густав, этот милый парень с завода «Вольта», - пойдемте на танцы.
        - А что у вас танцуют? - спросил Димка.
        - Чарльстон и липси.
        Вот это жизнь! Чарльстон и липси! Вот это да!
        Ночью в палатке казначей Юрка долго возился, шуршал купюрами, светил себе фонариком.
        - Не надо было пить «Ереванский», - прорычал он.
        Но Димка в это время на древней ладье плыл по фиолетовому морю. Качало страшно. Налетели гидропланы противника. Стрелял в них из автоматического подводного ружья. Как у Жюля Верна, из-под воды. Небо очистилось, и проглянули великолепные асимметричные звезды. Все было нарисовано наспех, и в этом была своя прелесть.
«Если уж пить, то только „Ереванский“», - сказала «деточка» Хелля. А Галя погладила по затылку снизу вверх.

«Асимметрия - символ современности», - говорил в это время Алик Иванову-Петрову.
«Тяжело мне, - стонал кинодеятель, - темный я, брат!»

«А что вы можете сказать о глазах? Глаза Боярчук - это вам что?»

«Они у нее симметричные? Старо, брат! Симметричные глаза не выражают нашу современность. В Каннах этот вопрос решен».
        В ста метрах от палатки на мансарде янсонсовского дома Галя жмурилась от вспышек блицев и кланялась, кланялась, кланялась.

«Удивительная пластичность, - сказал седой человек из кино, - я еще не видел ни одной Джульетты, которая бы так великолепно танцевала липси». Он выхватил шпагу и отсалютовал. И вокруг началось побоище. Шпаги стучали, как хоккейные клюшки, когда в Лужниках играют с канадцами. Конечно, всех победил Димка. «Наш лучший нападающий, - сказал седой человек из кино репортерам. - Семнадцать лет, фамилия - Монтекки, имя - Ромео».
        - Не надо было пить «Ереванский», - пробормотал Юрка, вытянулся на тюфяке и сразу же ринулся в бой с несметными полчищами камбалы.
        Глава 6
        Димка сидел на пляже и смотрел на море. Он внимательно следил за одной точкой, еле видной в расплавленном блеске воды. Она двигалась в хаосе других точек, но он ни разу не потерял ее из виду, пока она не исчезла совсем. Он подумал: нырнула Галка, интересно, сколько продержится, где это она так хорошо научилась плавать? Он увидел: в бледно-зеленом, переливающемся свете скользит гибкое тело. Он почувствовал: Галя! Галя! Галя! Он почувствовал страх, когда Галя вышла из воды и направилась к нему с солнечной короной на голубой голове, со сверкающими плечами и темным лицом. На пляже вдруг всех точно ветром сдуло. Исчезли все семьи и отдыхающие-одиночки, и кружки волейболистов, и мелкое жулье, и солидная шпана, и читающие, и курящие, подозрительные кабинки и спасательная станция, слоны и жирафы с детской площадки, и сами дети, касса, дирекция, буфет и пикет милиции, все окурки, яичная скорлупа и бумажные стаканчики, лежаки, мачта, скульптурная группа, велосипеды и кучки одежды. Все. Идет Галя. С короной на голубой голове. С темным лицом.
        Афродита родилась из пены морской у острова Крит.
        А Галя?
        Неужто в роддоме Грауэрмана вблизи Арбата?
        В сущности, Афродита - довольно толстая женщина, я видел ее в музее.
        А Галя?
        Галя стройна, как картинка Общесоюзного Дома моделей.
        Что бы я сделал сейчас, если бы был греком?
        Древним, конечно, но юным и мощным, точно Геракл?
        О Галя!
        Я бы схватил ее здесь, на пустующем пляже.
        На мотоцикле промчался бы с ней через Таллин и Тарту.
        Снял бы глушитель, чтоб было похоже на гром колесницы.
        Я бы унес ее в горы, в храм Афродиты.
        Книгу любви мы прочли бы там от корки до корки.
        Димка не был греком, он боялся Гали. Что он знал о любви? Он бросил Гале полотенце. Она расстелила его на песке и села, обхватив руками колени.
        - Ой, как здорово искупалась!
        Она подняла руку и отстегнула пуговку под подбородком.
        Стащила с головы голубую шапочку.
        - Не смотри на меня.
        - Это еще почему?
        - Не видишь, я растрепанная! Дай зеркало и гребенку!
        Димка засвистел, перекатился на другой бок и бросил ей через плечо зеркальце и гребенку. Он стал смотреть на свои сандалии, засыпанные песком, а видел, как Галя причесывается. В левой руке она держит зеркальце, в правой - гребенку, заколки - во рту.
        - Теперь можешь смотреть.
        - Неужели? О нет, нет, я боюсь ослепнуть!

«Смотри, смотри, смотри! - отчаянно думала Галя. - Смотри, сколько хочешь, смотри без конца! Можешь смотреть и прямо в лицо, а можешь и искоса. Смотри равнодушно, насмешливо, страстно, нежно, но только смотри без конца! Ночью и вечером, и в любое время!»
        - Что с тобой? - спросил Димка холодея.
        - А ничего. Не хочешь смотреть, и не надо, - проговорила она, чуть не плача.
        Сегодня в четыре часа утра Юрка и Алик ушли на рыбную ловлю. Кто-то им сказал, что в озере Юлемисте бездна рыбы. А в девять часов Димка закрутился под солнечным лучом, проникшим в палатку через откинутый полог. Луч был тоньше вязальной спицы. Он блуждал по Димкиному лицу. Димке казалось, что он стал маленьким, как червяк, и что он лежит у подножия травяного леса. Забавно, что трава кажется нам, червякам, настоящим лесом. Вокруг оглушительно, точно сорок сороков, гремели и заливались синие колокольцы. Солнечный луч полез Димке прямо в нос. Димка чихнул и проснулся. Рядом с его ложем сидела на корточках Галка. Она была в белой блузке с закатанными рукавами и в брюках. Она смеялась, как тысяча тысяч колокольчиков. Она щекотала Димкин нос травинкой. Димка знал, что такое жажда расправы. Она появлялась у него всегда, когда его будили.
        - Ах ты, подлая чувиха! - заорал он и бросился на Галку. Хрипло ворча: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» - он сломил ее сопротивление. И вдруг он заметил, что Галка во время борьбы не проронила ни звука. Вдруг он увидел ее странно увеличившиеся глаза. Вдруг он почувствовал под своими руками ее плечи и грудь. Он вылез из палатки и бросился бежать. Мчался меж сосен, прыгал через ручьи, выскочил на шоссе и снова - в лес. Он задыхался и думал: «Надо отрабатывать дыхание».
        Через несколько минут, когда он снова сунулся к палатке, он увидел, что Галя лежит на спине и курит.
        - Эй, пошли рубать! - крикнул он.
        За завтраком было странно. Булка не лезла в рот, и все хотелось курить. Галя крошила булку в кефир и все смотрела в окно.
        Ребята на озере Юлемисте ловят рыбу. Димка им завидовал. Они там просто ловят рыбу, а у него что-то случилось с Галей. Что же случилось? А стоит ли завидовать Юрке и Алику! Они там со своей идиотской рыбой, а он здесь с Галей.
        И дальше все шло очень странно. Ни разу не появилась Брижит Бардо. Возле киоска Галя даже не обратила внимания на новые фотографии - Лоуренс Оливье и Софи Лорен. Она шла рядом с Димкой и покорно слушала его прогнозы Олимпийских игр. Димка же трепался без конца. Молол языком что-то о травяном хоккее. Напрасно эта игра не культивируется в Союзе. Он бы, безусловно, вошел в сборную страны. Болтал и думал:
«Что же произошло?»

«Любовь! - грянуло из небес, когда Галя выходила из воды. - Начинается любовь, Димка. Эта девочка, которую ты десять лет назад нещадно избил за разглашение военной тайны. Эта девочка, которая была леди Винтер и Констанцией Бонасье одновременно и которой хотелось быть Д\'Артаньяном. Но Д\'Артаньяном был ты. Помнишь погоню за каретой возле Звенигорода? Эта девочка, которая передавала твои записки своей однокласснице, когда все у вас стали вдруг дружить с девочками и тебе тоже надо было с кем-то дружить. Не мог же ты дружить с этой девочкой, ведь ты ее видел каждый день во дворе. Эта девочка вдруг на сцене. Помнишь школьный смотр? Эта девочка вдруг в юбке колоколом, и туфельки-гвоздики. Ты помнишь, как пожилой пьяный пижон сказал в метро: „Полжизни бы отдал за ночь с такой крошкой“. Еще бы тебе не помнить: ты дал ему прямым в челюсть. Эта девочка… Ты полюбил ее. Ты и не мог полюбить никакую другую девочку. Только ее».
        Галя чуть не плакала и смотрела на Димку.
        - Пошли рубать, - сказал он, - время обеда.
        - Не пойду.
        - Почему?
        - Дай лучше мне закурить.
        - Ты сегодня уже пятую.
        - Ну и что же?
        - А то, что охрипнешь и тебя не примут в театральный институт. Вот будет смешно.
        - Тебе уже смешно?
        - Ага.
        - Что же ты не смеешься?
        - Ха-ха-ха!
        - Тебе действительно смешно?
        - Конечно, смешно.
        - А я хочу плакать, - сказала она, как маленькая девочка.
        - Пошли рубать.
        Он встал и стал одеваться. Галя смотрела в море.
        - Я хочу быть на яхте, - сказала она, - а ты?
        - Не откажусь.
        - Со мной?
        - Можно и с тобой. - Димка больно закусил губу.
        - Иди ты к черту! Я с тобой не поеду! - крикнула Галя и уткнулась лицом в колени. Димка помялся с ноги на ногу. Он уже не мог теперь грубо хлопнуть ее по плечу или потащить за руку.
        - Ладно, Галя, я тебя жду, - промямлил он и поплелся наверх к лесу.
        Ему было тошно и смутно. Галя его тоже любит - это ясно. И это у нее не игра. И она смелее его. Почему это так? Цинично треплешься с ребятами на эту тему, а любовь налетает, как поезд в кино. Почему ему страшно? Ведь он прекрасно знает, что это не страшно. Любовь - это… Любовь - это… Что он знает о любви?
        Любовь! Что знает о тебе семнадцатилетний юноша из «приличной» семьи? О, он знает вполне достаточно. Соответствующие беседы и даже диспуты он посещал. Кроме того, ему вот уже больше года разрешается посещать кое-какие фильмы. Впрочем, он и до шестнадцати их посещал.
        Он знает, как это бывает. Люди строят гидростанцию, и вдруг Он говорит: «Я люблю». А Она кричит: «Не надо!» или «А ты хорошо все обдумал?» А потом они бегают по набережной и все пытаются поцеловаться. Или сидят на берегу над гидростанцией, а сводный хор и оркестр главного управления по производству фильмов (дирижер - Гамбург) наяривают в заоблачных далях. И вот зал цепенеет: Он снимает с себя пиджак и накидывает его на плечи любимой. Наплыв.
        О, семнадцатилетний юноша, особенно если он начитанный юноша, очень много знает о любви! Он знает, что раньше из-за любви принимали яд и взрывали замки, сидели в темницах, проигрывались в карты, шли через горы, моря и льды и погибали, погибали… Сейчас, конечно, все не так. Сейчас хор и гидростанция внизу.
        Что он знает о любви? Массу, множество разных сведений. Любовь - это… Любовь - это… Любовь - это фонтан, думает он.
        Галя оделась и идет, медленно вытаскивая ноги из песка. Димка смотрит на нее. Ему тошно и смутно. Он счастлив. Пусть эти дети ловят свою дурацкую рыбу. К нему идет любовь.
        В лесу было душно. Сосны истекали смолой. Галя и Димка медленно брели, раздвигая кусты и заросли многоэтажного папоротника. Июль навалился душным пузом на этот маленький лес. Трудно было идти, трудно разговаривать и просто невозможно молчать.
        - Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают котлетки.
        Одно неосторожное движение, и весь этот лес может зазвенеть. Курить нельзя: вспыхнет смола.
        - Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают котлетки.
        Божья коровка приподняла пластмассовые крылышки и стартовала с Галиной ладони вверх. Голубым тоннелем она полетела к солнцу.
        - Что?! - закричала Галя. - Что, что, что?!
        Она подняла лицо и руки вверх и закружилась.
        Она кружилась, а папоротники закручивались вокруг ее ног, пока она не упала.
        - Ой!
        Димка ринулся в папоротники, поднял Галю и стал ее целовать.
        - Дурак! - сказала она и обняла его за шею.
        Кто-то совсем близко закричал по-эстонски, и женский голос ответил по-эстонски, и с пляжа донесся целый аккорд эстонской речи. Эстония щумела вокруг Гали и Димки, и им было хорошо в ее кругу, они стояли и целовались.
        Но вот появились велосипеды. Это уже совсем лишнее.
        - Бежим!
        Лес гремел, словно увешанный консервными банками, и слепил глаза огненными каплями смолы.
        Галя и Димка бежали все быстрей и быстрей. Они выскочили из леса и помчались к ресторану. Им страшно хотелось есть.
        - Эти божьи коровки похожи на маленькие автомобили.
        - Автомобиль будущего ползает и летает.
        - Давай полетим куда-нибудь!
        - В нашем автомобиле?
        - Ну да.
        - Шикарно!
        - Ты меня любишь? Да. А ты меня? Да. Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
        - А тебе нравится Таллинн?
        - Я его люблю.
        - Хорошо, что мы здесь, правда?
        - Очень хорошо.
        - Завтра пойдем в «Весну»?
        - Вдвоем?
        - Ага.
        - Блеск!
        - Ты меня любишь? Да. А ты меня? Да. Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
        - Мы ведь все-таки поедем дальше?
        - Конечно, через пару недель.
        - Товарищ командир!
        - Ладно тебе.
        - В Ленинград. Здорово как!
        - Сначала поработаем в колхозе.
        - Ты меня любишь? Да. А ты меня? Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
        - Ты бы хотел играть со мной в одном спектакле?
        - Ну еще бы!
        - Кого бы ты хотел играть?
        - Разве ты не знаешь кого!
        - И я бы хотела играть с тобой.
        - Ты меня любишь? Да. А ты меня? Подожди…
        - Тере.
        - Тере!
        - ………….? - спросил встречный.
        - Не понимаю.
        - Не скажете ли, который время?
        - Девять часов тридцать минут.
        Наконец они оторвались друг от друга. Внешняя среда ходила вокруг тяжелыми волнами. Димка с силой провел ладонью по лицу и уставился на Галю. Она сидела, прислонившись к сосне.
        - Знаешь, Галка, любовь должна быть свободной! - выпалил Димка.
        - То есть? - Она смотрела на него круглыми невидящими глазами.
        - Современная любовь должна быть свободной. Если мне понравится другая девчонка…
        - Я тебе дам! - крикнула Галя и замахнулась на него.
        - И если тебе другой…
        - Этого не будет, - прошептала она.

«Монастырь св. Бригитты - памятник архитектуры XVI века. Находится под охраной государства».
        Пятьсот лет назад здесь сгорела крыша и все внутри. Оконные рамы и двери были разбиты каменными ядрами. Остались только стены, четырехугольник огромных стен, сложенных из плохо обтесанных валунов.
        Галя и Димка шли по тропинке, проложенной туристами внутри четырехугольника. Готические окна снизу доверху рассекали стены. Полосы лунного света - и кромешная тьма. Звезды над головой - и тишина. Только камешки откатываются из-под ног. Гале стало страшновато, она взяла Димку за руку.
        - Ты довольна, что мы здесь? - спросил Димка.
        - Да, - шепнула она.
        - Почему ты говоришь шепотом?
        - Я боюсь, что они нас услышат.
        - Кто?
        - Монахини, и монахи, и сам настоятель, и рыцари; погибшие у стен, и пушкари…
        - И звонари, и алебардисты, - продолжал Димка, - и старая Агата.
        - Кто-о? - Галины глаза стали круглыми.
        - Да старая черная Агата, - скороговоркой пояснил Димка и дальше таинственно: - Видишь, ходит она со связкой ключей? Рыжебородый Мартин, конюх магистра, говорил мне, что она помнит всех людей, замурованных в этих стенах.
        - Ой, ой! - застонала Галя.
        - Агата! - крикнул Димка.
        - Ата! - рявкнула из угла старая Агата и гостеприимно обнажила желтую пасть.
        - Ой! - закричала Галка и прижалась к Димкиному плечу.
        - Пойдем. - Димка обнял ее за плечи и повел к выходу, под низкую арку. Там внизу сквозь ветви деревьев отсвечивала под луной, словно полированная, речушка Пирита.
        - Не бойся ты этих призраков! Пока ты мечтала о шекспировских спектаклях в этих стенах, я договорился со всей кодлой. Они нам не будут мешать. Нам никто не посмеет помешать.
        - А туристы? Тут все окрестности кишат ими.
        - Даже они.
        Зарево Таллина на юго-западе, и черно-лиловая туча над ним. И все это рассекает силуэт мачт полузатопленного барка в устье реки. Галя и Димка, прижавшись друг к другу, лежат на песке. Димка давно забыл о страхе, томившем его в начале этого дня. Он пропал после первого же поцелуя. Он чувствует Галино тепло и видит ее всю. Она уже стала частью его самого. Вот она закрыла глаза. Спит. Димка встал, закурил и посмотрел на спящую Галю. Она лежала на боку, чуть согнув колени и вытянув вперед руки, словно и во сне искала его. Губы ее шевелились, словно и во сне шептали ему…
        С сигаретой во рту Димка бешено полетел к морю. Вбежал по колено и, вытянув руки, упал вперед. Пошел на четвереньках по дну, потом поплыл, а когда снова встал на ноги, было по грудь. Повернулся к берегу. Галино тело темнело на песке. Димка поплыл обратно, потом побежал по мелководью, выскочил на берег.
        Галя спокойно спала и уже не шевелила губами. Он достал из сумки новую сигарету. Мокрые штаны и рубашка прилипли к телу. Он стал мерзнуть. Это было прекрасно. Это было то, что нужно. Словно вытащил свою радость со дна моря.
        Я хотел бы здесь насовсем остаться, у берега этого моря. С Галей, конечно.
        Здесь все есть, что нам нужно на ближайшее тысячелетие. Что нам нужно еще?
        Каждый вечер мы будем вместе купаться и заплывать за боны. А после лежать, обнявшись, и слушать море.
        И видеть зарево Таллина.
        И нюхать полоску гадости, что останется на берегу после отлива. И целоваться.
        Без конца, без конца, без конца целоваться.
        Кто помешать нам посмеет?
        Некому нам мешать.
        Может быть, призраки старые, ключницы и монахини?
        С ними в контакт я вошел и мирно договорился.
        Автобусы, что ли, нам помешают? Не помешают.
        С ревом проносятся где-то вдали за лесом.
        Война, что ли, нам помешает?
        Войны не будет.
        Море нам помешает?
        Нет, оно помогает всем, кто тонуть не хочет.
        Лишнее счастье нам помешает?
        Мы никогда не будем сыты.
        Голод нам помешать не может.
        И деньги к чертовой матери!
        Не помешают нам ни годы, ни войны, ни история и ни фантастика.
        Агрессорам с дальних планет до нас не добраться.
        Мы сами скоро там будет и наладим дружбу народов.
        Межпланетную дружбу народов.
        Надеюсь, что там найдется кусочек приличного моря, темного песка и сосны, а девушку я захвачу отсюда.
        И сигареты «Лайка», что по два сорок пачка, пачек сто сигарет.
19 ЛЕТ НАЗАД, ЗА ДВА ГОДА ДО ИХ РОЖДЕНИЯ, В НЕСКОЛЬКИХ МИЛЯХ ОТСЮДА, В МОРЕ, САМОЛЕТАМИ «Ю-88» БЫЛ АТАКОВАН И ПОТОПЛЕН МАЛЕНЬКИЙ ПАРОХОД, НЕСУЩИЙ ФЛАГ КРАСНОГО КРЕСТА. ШЛЮПКИ БЫЛИ РАССТРЕЛЯНЫ ИЗ ПУЛЕМЕТОВ.
        Димка, голый по пояс, выкручивает свою рубаху, стучит зубами и думает: «Что помешать нам может?»
        А что им действительно может помешать? Что и кто? Никто и ничто, потому что они пришли на этот берег из глубины веков и уйдут дальше в бездонную даль.

«Разве вот только туристы», - думает Димка.
        Да, разве что туристы.
        Глава 7
        Старый Таллин сверху вниз - дым, черепица, камни, ликеры, глинт, оружие и керамика. По улице Виру мимо двух сторожевых башен, мимо ресторанов, кафе и магазинов, через Ратушную площадь на улицу Пикк. Или под воротами «Суур Раннавярав» мимо чудовищной башни «Пакс Маргарета» на ту же улицу Пикк. Словно ущелье, она рассекает старый город, и нет на ней ни одного дома моложе 400 лет. Золоченые калачи над тротуарами, голуби на плитах мостовой. Вывески редакций, проектных организаций. Где же эти бюргеры, хозяева домов, и булочники, и жестянщики, где «братья-черноголовые» и стражники, иноземные гости, в доспехах? Все это в глинте, а часть в музее. Хотите пойти в музей? Ну его к черту! Пошли на Тоомпеа!
        Теперь их было пятеро. К ним присоединилась высокая девушка по имени Линда. Вернее, ее присоединил к ним Юрка после одного танцевального вечера.
        Есть в баскетболе прием, который называется «заслон». Нахальные мальчики применяют этот прием на танцах. Если с девушкой, которая вам понравилась, кто-то стоит, ваш товарищ подходит к этому типу и спрашивает спичек или где здесь туалет, короче говоря, делает «заслон». А вы тем временем приглашаете девушку. Конечно, все это не помогло бы, если бы Линда не узнала Юрку. Оказывается, она была на всесоюзных школьных соревнованиях по баскетболу, где на Юрку чуть ли не молились. В этом году Линда тоже окончила школу и собиралась поступать в политехнический институт. Она родилась и выросла в Таллине и взяла на себя обязанность гида.
        - Вана Таллин! - иногда восклицала или шептала она, стоя на какой-нибудь возвышенности. Рассеянно приглаживала темные волосы. Была у нее особенность: она не щурилась на солнце. И когда она смотрела на него, не щурясь, у нее был неистовый вид. А вообще-то она была смирная и немного печальная.

«Удивительная», - думал Алик, завидуя Юрке, что он такой высокий.
        - Правда, забавная? - спрашивал Юрка.
        Он приходил теперь в палатку в два часа ночи. Алик читал при свете ручного фонарика или слушал шум сосен и дальний голос моря. Иногда там вскрикивали буксиры. Алик поглаживал бородку и убеждал себя, что думает о проблемах современного стиля, и все в нем бурлило. Являлся Юрка, валился на свое ложе и начинал шумно вздыхать, напрашиваясь на разговор.
        - Ну как? - спрашивал Алик.
        - Порядок! - кричал Юрка и начинал хохотать. - Полный порядочек! Девочка что надо!
        - Да брось ты!
        - А что?
        Алик злился на Юрку за его хохот и эти словечки. Но он знал, что, если бы у него появилась девочка, он так же бы хохотал и говорил бы примерно то же. Честно говоря, это противно. Это надоело уже. Влюбился, так и притворяйся. Можешь петь хоть всю ночь или поплачь. Делай что-нибудь человеческое. Все равно ведь не спишь до утра.
        Димка приходил на час позже Юрки. Он не притворялся. Не говорил ни слова по ночам. Сидел возле палатки до зари. Курил. Может быть, это оттого, что у него началось что-то настоящее, мужское? И с Галей, с подругой их детских лет.
        А с утра они были все вместе - на пляже, в столовой, в городе. Линда объясняла:
        - На Выштороде жили рыцари, а в нижнем городке - купцы. Рыцари были не прочь поживиться за счет богатых купцов. Тогда купцы построили свою крепость. Вы видите часть этой стены, которой когда-то был обнесен весь Таллин. Вот это орудийная башня «Кин-ин-де-Кэк». Над нижним городом доминирует башня Ратуши, на которой имеется флюгер в виде стражника городских ворот. Это символ Таллина - «старый Тоомас». Он не только показывает направление ветра, но также следит за порядком в городе и за тем, чтобы женщины не сплетничали. В былые времена сплетниц приковывали к стене Ратуши.
        - Неплохо! - кричал Димка.
        - А мужчин приковывали за измену женам.
        - Вот тебе! - шептала Галя.
        Убежденный модернист, Александр Крамер уже целый час сидел в Домской церкви и слушал орган. Он, поклонник джаза, слушал баховские фуги. На каждом шагу старый Таллинн изумлял его. Вот из-под арки жилого дома таращат жерла две чугунные пушки. Рядом вход в детскую консультацию.
        - Простите, вы здесь живете? - спросил Алик женщину в зеленой шляпке. - Вы не можете сказать, что это за пушки?
        - Не знаю.
        - Но все-таки, откуда они? Кто их здесь поставил?
        - Никто их здесь не ставил. Они давно здесь стоят.
        - Давно? Да, уж наверное, лет триста, а?
        - Я не знаю. Что вам надо, гражданин?
        В самом деле, что нужно этому гражданину? Вот он идет, загадочный гражданин Алик Крамер. На щеках у него редкая бороденка, а на худой шее синий платочек. Прохожие оборачиваются на задумчивого семнадцатилетнего гражданина. Он останавливается у витрины магазина художественных изделий. Его внимание привлекает высокая керамическая ваза. В кармане у него сорок рублей. Их выдал ему Юрка для пополнения запасов сахара, чая и хлеба. Орел или решка? Искусство или жратва?
        - Кокну я ее сейчас о твою черепушку, - задумчиво сказал Юрка, глядя на произведение искусства.
        - Нежели ты не понимаешь? - воскликнул Алик. - Посмотри, какое удивительное сочетание современного стиля и национальных традиций!
        - Мне пища нужна! - заорал Юрка. - Я не собираюсь терять форму из-за какого-то психопата!
        Алик, презрительно улыбаясь, забрал вазу и пошел на почту. Он написал записку:
«Люся, обрати внимание на удивительное сочетание современного стиля и национальных традиций». Упаковал вазу и написал адрес: «Москва… Л. Боярчук».
        Линда - каменная женщина. Она сидит, печально поникшая, окруженная искривленными черными, фантастическими деревьями. Нужен закат, чтобы все было, как на самом деле несколько тысячелетий назад. Погиб Калев, белокурый гигант. Могучий Калев, любимый муж. Плачет Линда.
        - И вот она плакала-плакала и наплакала целое озеро. До сих пор это озеро - единственный источник водоснабжения города.
        Живая Линда повернулась к Юрке, мощному парню в красной рубашке с закатанными рукавами.
        - Нравится тебе Линда?
        - Которая?
        - Вот эта.
        - Каменная она.
        - А другая?
        - Вот эта?
        - Ты с ума сошел!
        - Тебе нравится Юрка? Ты им увлечена? - спросила Галя Линду.
        - Да, - Линда, не отрываясь, смотрела на песчаную отмель, где Юрка, Димка и Алик ходили на руках, - но я его иногда не понимаю.
        - Не понимаешь? Разве он такой сложный?
        - Он часто говорит непонятно. Я русский язык знаю хорошо, но его я не понимаю. Недавно он назвал меня молотком. «Ты молоток, Линда» - так он сказал. Что ты смеешься? Разве я похожа на молоток? А вчера на стадионе, когда «Калев» стал проигрывать, он сказал: «Повели кота на мыло». При чем тут мыло?
        - Пора обедать, - сказала Галя. Ребята не шелохнулись. Алик лежал с карандашом в зубах, Димка читал Хемингуэя, Юрка старательно насвистывал знакомую песенку.
        - Ну что же вы? Димка, Алик!
        - Идите, девочки, мы потом, - буркнул Димка. Юрка протянул Гале десятку.
        - Опять потом? Что с вами случилось?
        - Я же тебе объяснил, детка. Я привык есть позже. У нас в доме всегда обед в пять. Мама накрывает, только когда вся гопкомпания в сборе. Я привык позже обедать. Я человек режима.
        - Ну и я тогда пойду позже.
        - Нет, ты пойдешь сейчас. Тебе тоже надо соблюдать режим, иначе в театральный институт не примут.
        - А ну тебя! Алик, пошли обедать!
        - Повыше, повыше забрало! - промычал Алик.
        - Оставь его в покое. Не видишь, человек в прострации.
        - Юра, ты не хочешь обедать? - спросила Линда. Юрка приподнялся и посмотрел на нее.
        - Понимаешь, Линдочка, я за завтраком железно нарубался…
        Линда в ужасе зажала уши и побежала к выходу с пляжа.
        - Пусть вам будет хуже, - сказала Галка и побежала за Линдой.
        Она догнала ее и обернулась. Ребята лежали в прежних позах. Костлявая рука Алика моталась в воздухе. Он всегда махал рукой, когда сочинял стихи. Галя посмотрела на десятку в своей руке.
        - Линда, иди одна обедать. Мне надо, видишь ли… До вечера!
        - Двухразовое питание укрепляет нервную систему. Нужно только привыкнуть, - сказал Димка.
        - Это ты у Хемингуэя прочел? - спросил Юрка.
        Алик встал, поднял руки к небу и завыл:
        - Каждый молод, молод, молод, в животе чертовский голод… Лично я очень доволен, что мы отказались от обедов. Когда сыт, чувствуешь себя свиньей. Сейчас меня терзает вдохновение. Стихи можно писать только на голодный желудок.
        - А музыку? - спросил Димка.
        - Тоже.
        - Юрка, давай сочинять музыку. Я буду труба, а ты саксофон. Начали!
        Димка сложил ладони у рта и вступил трубой. Юрка загудел саксофоном. Алик стал хлопать в ладоши и приплясывать.
        Они уже давно не пытались больше ловить рыбу. Четвертый день они не обедали, под благовидным предлогом отсылая Галку в ресторан. Зато каждый вечер они сидели в кафе. Правда, пили уже не «Ереванский», черт побери, нужно уметь приносить жертвы! Орел или решка? Обеды или кафе? И вот мы такие счастливые, голодные, трубим, как целый оркестр. Стоит вспомнить тусклые лампочки в коридорах «Барселоны», когда сидишь за полированной стойкой под нарисованными звездами. Стоит вспомнить затертые учебники, когда, лежа на песке, изображаешь джаз.
        - Ребята, есть предложение! - воскликнул Алик. - Давайте погрузимся в состояние
«зена» - полное слияние с природой.
        - Это вместо обеда? - мрачно спросил саксофон.
        - Пошли погрузимся в сон, - устало предложила труба.
        Возле палатки они увидели костер. Над костром висел котел. Трещали пузыри. Пахло едой. Рядом стояла, руки в боки, Лолита Торрес.
        - Хорошие вы собаки! - с нескрываемым презрением сказала она.
        - Узнаешь кретина, Димка? - спросил Юрка и показал ногой в сторону моря. По твердому песку у самой воды шел поджарый, точно борзая, парень в голубых плавках. У него был огромный «сократовский» лоб и срезанный подбородок.
        - Да это же тот лабух из Малаховки! - воскликнул Алик. - Помнишь?
        - Не помню, - буркнул Димка.
        - Ты же с ним потом что-то такое… Он к тебе даже заходил.
        Проклятый Фрам вместо того, чтобы пройти мимо, остановился и мечтательно уставился на горизонт. Потом обернулся лицом к пляжу и стал разглядывать загорающих. Только здесь его и не хватало!
        - Ребята, я пошел за лимонадом, - сказал Димка, но в это время Фрам увидел их и радостно заорал:
        - Земляки! - Помчался огромными прыжками. - Хелло, дружище! - завопил он и схватил Димку за руку с таким видом, словно предлагал ему пуститься дальше вместе, как два брата Знаменские на картинке. Димка вырвал руку и отрезвляюще похлопал его по плечу. Фрам повернулся к девушкам.
        - Разрешите представиться. Петя. Извините, мы с Димой отойдем на несколько минут.
        Он взял Димку под руку, отвел в сторону и протянул ему сигарету.
        - Чистая? - спросил Димка.
        - Не волнуйся. Я больше этого не употребляю. Здоровье дороже.
        - Ты поумнел и полысел, Фрам. Сколько тебе лет?
        - Четвертак ровно.
        - Рано лысеешь.
        - Некоторые излишества бурной молодости. Но теперь все: буду вести жизнь, близкую к природе.
        Потянулся блаженно и, протянув руки к горизонту, воскликнул:
        - Парадиз, как говорил Петр Первый! Ва-ва-сы-са! А ты здесь надолго?
        - Нет, скоро уходим дальше по побережью.
        - В Москву когда?
        - Не скоро.
        - Молодец! Самое главное в профессии пулеметчика - это вовремя смыться.
        - О чем это ты?
        - Будто святой. Димочка еще маленький, он ничего не знает. Ай, ловкий ты парень.
        - Я действительно ничего не знаю. Что ты вылупился?
        Фрам ухмыльнулся.
        - В Москве разгон. Наших берут пачками, прямо теплых.
        - Кого наших?
        - Таких, как мы с тобой, фарцовых.
        Димка посмотрел на Фрама и сразу вспомнил их всех и вся: «летом в центре ужасно весело. Косяки туристов. Катят „Форды“, „Понтиаки“, „Мерседесы“. Посмотри, какая девочка. Не теряйся. Что там они шепчутся в подъезде гостиницы? Вот они все стоят, а лица мертвые от неоновых ламп. Пошли, что же вы? Иди, мы тебя догоним. Иди, малыш. Так вот в чем дело».
        Димка сжал кулаки. «Дать пинка Фраму и погнать его отсюда с пляжа? И в лесу ему нет места, в сосновом чистом лесу. В болоте тебе место, подлюга! Беги туда, а я закидаю тебя торфом. Ишь ты, мерзавец: „Таких, как мы с тобой“. Я не хочу и рядом с тобой стоять! Дать ему, что ли, пинка?»
        - Ты что, меня тоже фарцовщиком считаешь?
        - А то нет? Ходил же ты с кодлой. И джинсы купил у Барханова.
        - Да я понятия не имел о ваших делишках!
        - Раз ходил с нами - значит, все. Достаточно для общественного суда и для фельетона. Может быть, уже прославился. Про меня-то в «Вечерке» писали в связи с делом Булгакова. «Появлялся там также некий Фрам». Хорошо, что никто не знал, где я живу. Что это, Дима, ты так побледнел? Сэ ля ви, как говорит Шарль де Голль. Пусть земля горит под ногами тунеядцев! Кто не работает, тот не ест. Как будто это не работа? За вечер семь потов с тебя прольется. Ходишь, как мышь.
        - Ты и есть мышь.
        - А ты?
        - В зубы дам!
        - Не обижаюсь, учитывая твою хрупкую душевную архитектуру. Ладно, Димка, что было, то прошло. Нет к прошлому возврата.
        - Это уж точно, - пробормотал Димка.
        - …и в сердце нет огня. Давай о других материях. Что это за кадришки с вами?
        - Блондинка - моя невеста, - сказал Димка.
        - А-га! - Фрам улыбнулся. - Поздравляю.
        - Я тебе дам совет, - тихо сказал Димка, - как увидишь этих девочек, беги от них подальше. Сразу, как увидишь, так и беги. Понял меня?
        - Слово друга! - Фрам протянул руку, и Димка пожал ее. - Ты меня мало знаешь, но ты узнаешь лучше. Законы дружбы для меня святы, чего не могу сказать о других законах. - Он встал. - Я пошел. Туда. Там у нас компания. Жрецы искусства, отличные люди. Играем в покер каждодневно. Пока. Увидимся.
        Он спустился к твердой полоске песка и оттуда сдержанно поклонился девушкам. Пошел, поджарый, как борзая.
        Димка играл в покер. У него была хорошая карта. Все уже спасовали. Остался только один противник, научного вида мужчина. Он все хихикал, как будто знал о тебе какую-то гадость. Остальные «жрецы искусства» в римских позах лежали вокруг. Перед игрой Фрам шепнул Димке: «Блефуй, как можешь. У них нервы слабые». А зачем блефовать, если у тебя такая отличная карта? Просто смешно слышать хихиканье этого очкастого. Хихикает, словно у него флеш-рояль. Посмотрим, у кого нервы крепче. Отличная игра - покер, мужская игра. В банке уже куча фишек. То-то обрадуются ребята. Можно будет снова обедать. Чертовы нытики! Дима, не надо. Брось, Димка! В конце концов, Димка, это противно! «Азартные игры - пережиток капитализма», - сказала Линда. А ей-то вообще какое дело? Сейчас обрадуетесь, нытики.
        Димка выложил пять фишек.
        - Олег, можно тебя на минуточку? - сказал известный драматический актер Григорий Долгов.
        Очкастый встал и отошел с ним.
        - Брось, Олег, - сказал Долгов, - отдай ему игру.
        - Не отдам.
        - Ты же видишь, что с мальчишкой делается.
        - Не отдам я ему игру.
        - Обеднеешь ты с этого?
        - Нахалов надо учить.
        - Ну, смотри.
        Долгов снова лег на песок и подумал об очкастом:

«Ограниченный человек! Как-нибудь вверну про него мимоходом Теплицкому - ограниченный, мол, человек».
        Димка выложил все свои фишки и посмотрел на очкастого. Не может быть, что у него флеш-рояль. Не может этого быть.
        Очкастый хихикнул и выложил свои фишки.
        - Посмотрим?
        - Посмотрим.
        У очкастого была флеш-рояль.
        Галя и Димка брели по аллее в лесу. Аллея в лесу! Дикость какая-то. Да что это за лес? Цивилизация, черт бы ее побрал! А велосипеды? Собрать в кучу все велосипеды и поджечь. Вот было бы весело!
        - Сколько же ты все-таки проиграл?
        - Не спрашивай.
        - А сколько у нас осталось?
        - Не спрашивай.
        - Димка, что же нам теперь делать?
        - Побежишь на телеграф?
        - Дурак!
        Навстречу им шел шикарный и бодрый артист Долгов.
        - Не огорчайся, Дима, - сказал он мимоходом, - деньги - это зола.
        - Кто это? - спросила Галя и оглянулась. - Знакомое лицо!
        - А ну их всех! - махнул рукой Димка. Он брел, опустив голову.
        Брижит Бардо снова оглянулась. Долгов догнал их.
        - Слушайте, Дима, - тихо сказал он, - у вас вообще как с финансами? В крайнем случае не смущайтесь. Если хотите на месяц в долг…
        - Пока терпимо. Спасибо.
        - Я сам был в таких переделках и поэтому вам сочувствую.

«Ужасно ему сочувствую», - проговорил он в уме.
        - Очень тронут, - сказал Димка.
        - Да! - воскликнул артист. - Сегодня я отмечаю небольшое событие. Приходите вечером в ресторан «Пирита». Вы и ваша подруга. Простите, я не представился. - Он кивнул Гале. - Григорий.
        - С какой стати мы придем?
        - Приходите запросто. Все вам будут рады. Молодые лица оживляют компанию.

«Молодые лица оживляют компанию», - сказал он себе. Дружески хлопнул Димку по плечу, пожал руку Гале и зашагал, шикарный и бодрый. На повороте он оглянулся и несколько минут смотрел, как удаляются по асфальтированной аллее золотоволосая девушка (почти девочка, черт возьми!) и понурый парнишка в черной рубашке и джинсах.

«Ужасно жалко этого мальчика. Я ему страшно сочувствую. Сам ведь бывал в таких переделках», - убедительно сказал себе известный артист.
        - Я не хочу, чтобы ты был таким! - почти кричала Галя. - Как ты стоял рядом с этим! Не могу этого видеть! Ты не должен быть таким! Ты не должен так стоять! Никогда и ни перед кем!
        - Уймись, Галка, что ты понимаешь в мужских делах?
        Некоторое время они шли молча, а потом Галя спросила:
        - Кто он такой?
        - Какой-то артист. Долгов его фамилия.
        - Григорий Долгов! - только и воскликнула Галя.
        Галя вспомнила его фотокарточку, которая осталась дома в ее альбоме. Карточка была с автографом; сколько они ждали тогда: полчаса, час? А он вышел из другого подъезда. Все девочки и побежали как сумасшедшие, а Нинка стала толкаться локтями. Это было после спектакля «Гамлет», потрясшего весь город. Страшный, страшный Гамлет был тогда на сцене, и это был Долгов. Как она могла не узнать его сейчас?
        - По четвергам у нас всегда свечи, - объяснил официант.
        - Как это мило! - воскликнула красивая женщина, которая сидела рядом с Долговым и которую называли то Анни, то Анной Андреевной.
        - Все-таки умеют они, эстонцы, знаете ли, вот это, - сказал очкастый.

«У, гад!!» - подумал Димка.
        Стол был великолепен. «Ереванского» тут было несколько бутылок.
        - Ну, - сказала Анна Андреевна, когда все рюмки были налиты. - В этот знаменательный день я могу только выразить сожаление, что деятельность нашего друга не носит ныне такого прогрессивного характера, как двадцать лет назад.
        Все засмеялись. Сегодня Долгов отмечал двадцатую годовщину своего выхода на сцену. Начал с того, что изображал ноги верблюда в «Демоне».
        - Дима, веселей! - крикнул Долгов и потянулся с рюмкой. - Галочка, вам шампанского?
        Он посмотрел на Галю и подумал: «Почему именно она?»
        Чокнулся с Димкой и сказал себе настойчиво: «Сочувствую ему, пусть поест. Сочувствую молодежи».
        В зале на столах стояли свечи. Электричество было погашено, и поэтому за окнами довольно четко был виден треугольный силуэт развалин. Но туда никто не смотрел.
        - Марина, Марина, Марина! - кричала певица и делала жесты.
        Димка танцевал с Галей. Долгов смотрел на нее, длинноногую, золотокудрую, и думал:
«Прямо с обложки. И почему именно она? - Поймал ее испуганный взгляд и решил: - Ну, все».
        Встал и пошел в туалет. Посмотрел в зеркало на свое лицо. Резко очерченная челюсть, мешки под глазами. Хорошее лицо. Лицо героя.

«Мало ли их вокруг на киностудии и в театре! Есть и не хуже. Почему вдруг именно этот ребенок?»
        Хорошее лицо. Мужественное лицо. Волевое. Может быть угрожающим. Вот так. Всегда романтическое лицо.

«Сложный человек», - сказал он себе о себе.
        Электричество светилось только в другом зале над стойкой буфета. Димка пошел туда. Ему захотелось постоять у стойки и поболтать с буфетчицей. Буфетчица сказала сердито и с сильным акцентом:
        - Учиться надо, молодой человек, а не по ресторанам ходить.
        - У вас, наверное, сын такой, как я, да? - спросил Димка.
        - Он не такой, как вы, - ответила буфетчица.
        Димка вернулся в полутемный зал и еще из дверей увидел Галю. Она разговаривала с Анной Андреевной. Глаза ее блестели.

«Галочка моя, - подумал Димка, - ты самая красивая здесь. Ты красивее даже Анны Андреевны».
        Чинная атмосфера в зале уже разрядилась. Где-то пели, то тут, то там начинали кричать. Меж столов бродили мужчины с рюмками. Все в вечерних костюмах и белых рубашках.

«Сплошные корифеи, - думал Димка. - А у меня вот нет костюма. Кто сейчас носит мой костюм? Зато на мне куртка что надо. У кого из вас есть такая куртка? И вообще - вы, корифеи! - я тут моложе всех вас. У меня вся жизнь впереди. Сидят, как будто у каждого из них флеш-рояль! Эй, корифеи, кто из вас сможет сделать такую штуку?»
        И Димка, к своему ужасу, посреди зала сделал колесо.
        - Почему вы хотите стать актрисой, Галочка? - спросила Анна Андреевна.
        - Потому что это - самое прекрасное из всего, что я знаю! - воскликнула Галя. - Театр - это самое прекрасное!
        - А вы бы смогли играть Джульетту на платформе из-под угля и под непрерывным моросящим дождем?
        - Да! Смогла бы! Уверена, что смогла бы!
        Анна Андреевна смотрела в окно на силуэт развалин.
        - А потом пошел снег, - проговорила она. - Тракторы зажгли фары, и мы доиграли сцену до конца. Как они кричали тогда, как аплодировали! Я простудилась и вышла из строя на месяц.
        - Анна Андреевна, - прошептала Галя.
        - Вы будете актрисой, - громко сказал Долгов.
        - Почему вы так думаете? - встрепенулась Галя.
        - Мне показалось. Мне показалось, вы понимаете, что такое искусство. Как оно сжигает человека. Сжигает до конца.
        - До конца, - как эхо, повторила Галя, не спуская с него глаз.
        - Жоржик! - игриво сказала Анна Андреевна. Долгов сердито посмотрел на нее.
        - Пойдемте танцевать, Галя: Посмотрите на меня, - говорил он, церемонно кружа девушку, - во мне ничего не осталось. Все человеческое во мне сгорело. Я только артист.
        - Что вы говорите? - в ужасе расширила глаза Галя. - Разве артист не человек? Вы знаменитый артист…
        - Да, я знаменитый. Я и не мог быть не знаменитым, потому что я весь сгорел. Все знаменитые артисты сгорели дотла. Вы понимаете меня?
        Нет, - прошептала Галя и на мгновение закрыла глаза.

«Сложный я человек, - сказал себе Долгов и подумал: - Все. Все в порядке».

«Жоржик, - думала Анна Андреевна. - Фу, какой отвратительный Жоржик! И что с ним происходит на сцене? Я никогда не могла этого понять». Она встала и ушла.
        - Ты на меня не сердишься? - допытывался очкастый у Димки. - Я же не виноват, что у меня была флеш-рояль. Давай будем друзьями, ладно? Если у тебя туго с деньгами, я могу помочь.
        Он долго возился в карманах и протянул Димке сторублевую бумажку. Димка взял и посмотрел на свет.
        - Будем друзьями, - сказал он, - если ты не фальшивомонетчик. У тебя отличная лысина, мой друг. Ее хочется оклеить этими бумажками. А хочешь, я сошью тебе тюбетейку из сторублевок? Тебе очень пойдет такая тюбетейка. Хочешь, сошью? Возьму недорого - тыщонки две. Зато все будут видеть, что стоит твоя голова.
        - Ты остроумный мальчик, - промямлил очкастый. В руке у него дрожала измусоленная сигарета.
        - Нет ли у кого-нибудь кнопки? - громко спросил Димка. - Ну, если нет, придется без кнопки.
        Он плюнул на бумажку и пришлепнул ее к голове очкастого.
        - Галка, пойдем отсюда!
        Гали за столом не было. Димка стал бродить среди танцующих, разыскивая Галю. Фрам сказал ему, оскалившись:
        - Поволокли твою кадришку! Твою невесту ненаглядную!
        Лицо Фрама перекосила какая-то дикость. На эстраде, словно курильщик опиума, покачивался саксофонист.
        Перед тем как сесть в такси, Галя вдруг увидела в ночи огромный треугольный силуэт развалин.
        - Я не поеду. Извините, - торопливо сказала она.
        - Я вам прочту всего «Гамлета», - проговорил Долгов.
        Димка выскочил из ресторана и увидел в заднем стекле отъезжающей «Волги» Галину голову. Он бешено рванулся, схватился за бампер. Машина прибавила скорость, и Димка упал. Ободрал себе руки и лицо о щебенку.
        Два красных огонька быстро уносились по шоссе вдоль берега моря туда, к городскому сиянию.
        Если бы был пулемет! Ах, если бы у меня сейчас был пулемет!
        Я стрелял бы до тех пор, пока машина не загорится. А потом подошел бы поближе и стрелял бы в костер!
        Димка пил лимонад. Уже четвертый стакан подряд. Пить не хотелось, глотать было мучительно.
        - Еще стаканчик, - сказал он.
        В окошке появился стакан с пузырящейся желтой влагой.

«Она и сотый стаканчик подаст, не моргнув», - подумал Димка и посмотрел на буфетчицу. Дурацкая наколка на голове, выщипанные брови. Он вспомнил буфетчицу, с которой беседовал вчера. Та была другой. Нагнулся к окошечку и спросил в упор у этой:
        - У вас, наверное, сын такой, как я, да?
        - У меня дочь, - отрезала буфетчица.
        - Благодарю. Еще стаканчик.
        Голубой киоск стоял в начале совершенно незнакомой Димке и пустынной утренней улицы. То есть он просто не знал, как отсюда выбраться. Улица-то была знакомой. В принципе это была самая обычная улица. Два ряда домов с окнами и дверьми. Дома эти не говорили ни о чем и ничего не вызывали в душе. Это были просто дома с лестницами и комнатами внутри. И киоск не говорил ни о чем. Это была торговая точка, где кто-то пил лимонад, покупал бутерброды и спички. Тошнотворно знакомой была эта пустынная улица, но, как отсюда выбраться, Димка не знал. И не у кого спросить. Буфетчица ведь не скажет. Да она, наверное, и сама не знает. Наверное, давно потеряла надежду выбраться отсюда.
        Димка украдкой вылил лимонад под ноги, на песок. Образовалась неприятная лужица. Подошел человек с черными усами и в новой серой шляпе. Взял спички и пошел по улице. Он шел очень прямой, и новенькая шляпа, без единой вмятины, стояла на его голове, как на распорке в универмаге.

«Вот так он и ходит тут уже четыреста лет, - с тоской подумал Димка. - Так вот и ходит в своей новой шляпе».

«Как я попал сюда? - попытался он вспомнить. - В „Пирита“ я вскочил в попутный грузовик. Мы гнались за такси. Мы здорово мчались. Водитель все допытывался, что у меня украли. Что у меня украли! Я рассказал бы ему обо всей своей жизни, но только не о том, что у меня украли. Мы догнали „Волгу“, но в ней оказались два моряка. Потом в центре я ломился в гостиницу. Почему-то мне казалось, что Галя там. Это было невыносимо - думать, что она там. Потом меня отправили в милицию. В милиции рядом со мной сидел какой-то тип, который все икал. От рубашки у него остался один воротник, а он все пытался заправить ее в штаны. В четыре часа утра меня отпустили, а тип остался там. Воображаю, как он удивится, когда перестанет икать. Потрогает воротник и скажет: а где же все остальное? Потом я все время шел по городу, пока не попал сюда. И тут уже я, видно, и останусь. Куплю себе новую шляпу. Буду тут ходить пяток-другой столетий. Сначала тот, с усами, будет появляться, а потом я».
        Где-то за стеной домов что-то загрохотало. Там было что-то массивное и подвижное. Мало ли что там есть.
        - С вас четыре пятьдесят, - сказала буфетчица.
        Вдруг улица заполнилась людьми. Они шли все в одном направлении.
        - Димка! - воскликнули за спиной. Рядом стоял Густав. Он был в синем комбинезоне и таком же берете. Димка страшно обрадовался.
        - Сигареты есть? - спросил он.
        - Что с тобой случилось? - спросил Густав, доставая сигареты.
        - Ничего со мной не случилось.
        - Как ты здесь оказался?
        - Гуляю.
        Они пошли в толпе. Все шли очень быстро, поэтому и им приходилось спешить.

«Ух ты, как здорово!» - подумал Димка и спросил Густава:
        - А ты куда?
        - На завод.
        - Тут рядом ваш завод?
        - Ага. Ну, как вообще-то? - спросил Густав.
        - Да так.
        - Ничего. - Густав хлопнул Димку по плечу. - Не вешай носа. Все будет тип-топ.
        - Как ты говоришь?
        - Тип-топ.

«Сегодня скажу Юрке, что все будет тип-топ. То-то обрадуется».
        - Слушай, Густав, - осторожно спросил Димка, - ты случайно не знаешь, где тут трамвай?
        - Направо за угол. Там остановка.
        - Спасибо тебе Густав. Тип-топ, говоришь?
        - Тип-топ.
        - Пока.
        - Увидимся!
        Глава 8
        Тот день был душным и пасмурным. Под соснами было сухо, а асфальт шоссе лоснился, влажный. Ребята сидели возле палатки и питались абрикосами. Это был обед. Ели молча.
        - А где ты шлялся всю ночь, Димочка? - вдруг игриво спросила Галя.
        Юрка и Алик быстро переглянулись. Но на Димку они не посмотрели. Не было сил на него смотреть. А Галя смотрела на Димку. Он сидел, уткнувшись в кулек с абрикосами. Лицо его стало квадратным - под скулами вздулись желваки. На лбу и шее запеклись ссадины.
        - Ай-я-яй! - Брижит Бардо погрозила пальцем.
        Это было так фальшиво, что Юрка сморщился, а Алик закрыл глаза. Галя потянулась.
        - А я так выспалась сегодня!
        Юрка встал и подтянул штаны.
        - Пойду к Янсонсу газеты посмотреть.
        - Я тоже, - сказал Алик.
        Они сидели по-турецки. Их разделяла ямка, полная пепла и углей, остатки костра, на котором Галя несколько раз варила обед. Гале тяжело было смотреть на Димку («Не сиди так, пожалуйста, вскочи, кричи, ударь, но не сиди так»), но она смотрела. Это была ее первая серьезная роль: «Гореть до конца; дотла…»
        - Что с тобой было этой ночью? - спросил Димка, не поднимая головы.
        Словно хлыстом по горлу. Галя вскинула голову, закусила губы и закрыла глаза. Что с ней было этой ночью? Ведь если отбросить все, чего на самом деле не было, и просто, совсем просто вспомнить о том, что с ней было этой ночью, тогда нужно покатиться по земле и завыть. Но ведь было же, было и другое - стихи, музыка, слова… Она засмеялась. Колокольчики. Похоже на смех Офелии.
        - Что ты вообразил, Димка? Мы катались на такси, в полвторого я была уже дома и заснула. Какое у тебя воображение нехорошее. Противно!

«Неужели это так? - подумал Димка. - Врет, конечно. - Он поднял голову и посмотрел на Галю. - Веселая. Врет. Не верю ей. А если поверить?..»
        - Врешь! - заорал он и вскочил на ноги.
        - Нет! - отчаянно закричала Галя.

«Врет».
        - Что с тобой случилось? Ты обалдел?

«Нет, не врет».
        - Ты мне не веришь?
        - Не верю.
        - Как мне тебе доказать?
        - Доказать? Ты собираешься доказывать?
        - Если ты мне не веришь, я отравлюсь.
        - Великолепно! Вы в новой роли, мадемуазель. В клипсах у вас, конечно, цианистый калий?
        - Вот! - Галя схватила и показала ему горсточку абрикосовых косточек. - Синильная кислота, понял? От ста штук можно умереть. Понял?
        - Дура! - закричал Димка и отвернулся. «Фу ты, дурища. Не врет, конечно». Другое слово он ей готовил, а крикнул ласковое «дура». Да разве можно сказать то слово такой? Подняла свою мордочку и горсть слюнявых косточек показывает. Димка сел спиной к Гале.

«А может быть, все-таки врет? Она ведь актриса. Так сыграет, что и не разберешься. Ну что ж - играть так играть».
        Он встал и сказал:
        - Собирай вещи.
        - Что-о?
        - Собирай свои шмотки. Через два часа выходим.
        - Куда?
        - Как куда? Уходим из Таллина дальше. В рыболовецкий колхоз и в Ленинград.
        - А я?
        - Торопись. Через час выходим. Ребята в курсе.
        - Сейчас.
        Димка вытащил из палатки свой рюкзак и посмотрел на Галю. Она лежала на спине, положив руки под голову.
        - Димка, - сказала она, - подбрось монетку.
        - А ну тебя.
        - Я прошу, подбрось монетку.
        Димка вынул из кармана пятак и подбросил его.
        - Что? - спросила Галя.
        Монетка лежала орлом. Димка поднял ее, сунул в карман и сказал:
        - Решка.
        Галя села. Они смотрели друг на друга.
        - Димка, я не пойду с вами. Я остаюсь здесь.
        Всю жизнь он будет помнить то, что произошло дальше. Всю жизнь ему будет противна жизнь при воспоминании об этом. Как он буйствовал, и как умолял ее, и как крикнул ей в лицо то слово, и как потом просил прощения, обещал все забыть, и как он заплакал.
        Последний раз он плакал четыре года назад в пионерском лагере, когда его на глазах всего отряда в честном поединке отлупил Игнатьев. Кто мог знать, что Игнатьев целый год занимался в боксерской секции? Дней через десять после этой истории он снова плакал. Но вовсе не из-за Игнатьева. Он лежал в траве и смотрел в голубое небо, куда взлетали стрелы малышей из 4-го отряда. О чем-то он думал, он сам не понимал о чем. Может быть, все-таки об Игнатьеве, о том, что через год он ему покажет, а может быть, о Зое, вожатой 4-го отряда. Было забавно смотреть, как стрелы летели ввысь, исчезали в солнечном блеске и появлялись вновь, стремительно падая. Малыши для утяжеления вбивали в наконечники гвозди. Шляпкой вперед, конечно. Он на мгновение закрыл глаза, и одна такая стрела попала ему прямо в лоб. Бывает же такое! Малыши испугались и убежали, а он перевернулся на живот, уткнулся носом в землю и заплакал. Не от боли, конечно. Было не больно. Но все-таки страшно обидно - попасть прямо в лоб. Как будто мало места на земле. Потом четыре года он не плакал. И когда его била шпана в Малаховке, молчал. А вот теперь
снова.
        Плакал из-за потрясающей обиды и из-за того, что рисовало ему нехорошее воображение. Плакал неудержимо, истерика тащила его вниз, как горная река. Он презирал себя изо всех сил. Разве заплачут ремарковские парни из-за обманутой любви? Пойдут в бар, надерутся как следует и будут рассуждать о подлой природе женщин. Почему же он не может послать ее подальше и уйти, насвистывая рок-н-ролл? Он презирал себя и в то же время чувствовал, что словно освобождается от чего-то.
        Когда он оглянулся, Гали вблизи не было. Он увидел, что она у янсонсовского крыльца разговаривает с ребятами. Он увидел, что Юрка замахнулся на нее, а Алик схватил его за руку. Галя взбежала на крыльцо и скрылась в доме, а ребята вышли со двора и сели на траву возле забора.
        Только мужская дружба и стоит чего-нибудь на этом свете. Ни слова об этой… Как будто ее и не было.
        - Томас мировой рекорд поставил. Прыгнул на два двадцать два.
        - Жуть!
        - Пошли, ребята, выкупаемся в этом цивилизованном море?
        Море в этот день было похоже на парное молоко. Далеко от берега кто-то брел по колено в воде. Купаться в общем-то не хотелось. Хотелось есть. Ох, как хотелось есть!
        - В конце концов, я могу позвонить деду. Он у меня в общем-то прогрессивный, - неуверенно сказал Алик.
        Димка взглянул на него волком.
        - Но жрать-то все-таки мы что-то должны в дороге, - пробормотал Юрка.
        Димка и на него посмотрел. Они замолчали. Они вдруг почувствовали себя маленькими и беззащитными перед лицом равнодушной, вялой природы. Ведь что бы с тобой ни случилось, дождишко этот мерзкий будет сыпать и сыпать, и море не шелохнется, и солнце не выглянет, и не увидишь ты горизонта.
        Помог Фрам. Он вылез из воды и крикнул:
        - Чуваки! Вы-то как раз мне и нужны.
        Еще вчера Фрам сам сидел на мели и не знал, что делать. Он проигрался в пух и прах. С очкастым Олегом просто невозможно было играть. Найти музыкальную халтуру не удалось - в Таллине хороших-то лабухов было пруд пруди. Фрам загнал свой кларнет и так расстроился, что пропил все деньги в первый же вечер. Как раз в то время, когда Димка баловался лимонадом, Фрам сидел в каком-то скверике и мучительно пытался вспомнить имена тех типчиков, что подвалились к нему в ресторане и которых он всех угощал. Даже девчонку и ту он не запомнил. В общем, началась бы самая настоящая «желтая жизнь», если бы в скверике вдруг не появился знакомый парнишка по имени Матти. Фрам с ним слегка контактировал в прошлом году на Московском ипподроме. Матти приезжал в Москву в отпуск на собственном
«Москвиче» и интересовался многими вещами. Ведь надо же, как повезло Фраму: в такой случайный момент встретить Матти. Матти раньше был официантом, а теперь работал продавцом в мебельном магазине. Он совершенно небрежно подкинул Фраму целую бумагу и сказал:
        - Можно немножко подработать. Нам нужны грузчики.
        Этим он очень больно ударил Фрама по самолюбию.
        - Киндер, - сказал Фрам, - неужели ты думаешь, что эти руки… эти руки… - Он помахал руками.
        Матти усмехнулся:
        - Дам тебе два-три мальчик. Будешь бригадир. Побегал, покричал, вот и вся работа. Бизнес тип-топ.
        - Мальчиков я сам себе найду, - задумчиво сказал Фрам.
        Ребята работали грузчиками вот уже целую неделю. Таскали на разные этажи столы и стулья, серванты, шкафы. Эти проклятые польские шкафы, такие огромные! У Алика на плече появился кровавый рубец. Юрка ушиб ногу. Димка вывихнул палец. Они скрывали друг от друга свои увечья и говорили, что работенка в общем-то терпимая, сносная, и интересно, сколько они получат в день зарплаты. Фрам тоже работал изо всех сил. Он отчаянно матерился и кричал:
        - Заноси!.. Подай назад!.. Взяли!..
        Он суетился, забегал вперед или орал снизу. Хватался за угол шкафа и багровел, натужно стонал, отбегал и кричал:
        - Стоп, стоп, чуваки! Вправо, влево!
        Потом ребята ждали бригадира внизу. Фрам всегда задерживался в квартире. Он сбегал по лестнище, оживленный и неутомимый, орал:
        - Бригада-ух! Вперед!
        Впрыгивал в кабину грузовика, а ребята влезали в кузов.
        Все эти дни питались консервированной кукурузой. Царица полей восстанавливала их силы. Болели руки, плечи, ноги. Утром невозможно было пошевелиться, а после работы дьявольски хотелось пива. Как это быть грузчиком и не пить пива! Дунуть на пену и залпом выпить всю кружку, так, как пьют настоящие грузчики в киоске напротив. Настоящие грузчики, толстоногие, багровые, ели в обеденный перерыв огромные куски мяса.
        И что-то все-таки в этом было. Плестись после работы на автобусе, дремать на заднем сиденье и чувствовать все свое тело, совершенно сухое, усталое и сильное. И думать только о банке с кукурузой. Только о кукурузе и ни о чем другом. Проходить мимо ресторана (заладили они там эту «Марину», как будто нет других песен), а ночью лежать возле палатки и вместе с Аликом ждать возвращения Юрки. И слушать, как Алик читает стихи:
        Сколько ни петушись,
        В парках пожара
        Не потушить.
        Не трудись задаром,
        Только не злись.
        В парках пожары.
        И листьев холодных слизь
        Осень приносит тебе в подарок,
        Только не злись.
        - Алька, отчего ты летом пишешь об осени, а зимой о весне? И слушать, как Алик объясняет, почему он так делает. И слушать сосны. И музыку из дома Янсонса. И думать: кто же он все-таки такой, этот Янсонс? И если зоотехник, то почему болтается весь день без дела, балуется с красками и смотрит, смотрит на все? (Вот бы научиться этому - полчаса смотреть на элементарную собаку и улыбаться.) Хорошо лежать так, и слушать голос Алика (этого не забыть, бородатый черт), и сдерживать ярость, и не смотреть на окно, в котором теперь всегда темно, и вспоминать ремарковских ребят (разве станут они?..). А потом увидеть, как мелькает за соснами последний автобус, и ждать Юрку. И вместе с Аликом притвориться спящими и слушать, как Юрка раздевается, сдерживая дыхание, так как знает, что они притворяются спящими. А потом слушать Юркин храп и посапывание Алика. Хорошо, если птица какая-нибудь начинает свистеть над тобой, но иногда это раздражает. Только под утро становится холодно, и сигарет не осталось совсем. Пожалуй, лучше все-таки завернуться в одеяло, но разве уснешь, когда вокруг такой шум? Вся «Барселона»
собралась и смотрит из окон на ринг. Надо выйти из угла и надо его избить. Бить и бить по его мощной челюсти и по тяжелому телу. Хорошо, что бой решили провести в
«Барселоне». Дома и стены помогают. Это известно каждому, кто читает «Советский спорт». Вон они смотрят из окна, родители и старший брат Витька. В крайнем случае он за меня заступится. Да я и сам легко изобью этого паршивого актеришку. А потом перемахну через канат - и домой! По черной лестнице, через три ступеньки. Но там что-то происходит. Заноси! Возьми левее! И польский шкаф, эта проклятая махина, падает прямо на тебя. И ты начинаешь стонать и убеждаешь себя, успокаиваешь: спокойно, спокойно, в кино еще и не так бывает. Все это кто-то выдумал - чтоб ему!
        - а ты каким был, таким и остался. Такой ты и есть, каким был, когда вы разнесли вдребезги команду 444-й школы…
        - Шабашьте, ребята! - сказал степенный грузчик Николаев. - Все равно всех денег не заработаете.
        Ребята пошли за ним в магазин.
        Покупателей в магазине уже не было, в зале бродил один Матти. Он был в синем костюме и нейлоновой рубашке.
        - Суббота, суббота, хороший вечерок! - напевал он. Он бывалый паренек, этот Матти.
        Из конторы вышел Фрам.
        - Получайте башли, чуваки! - императорским тоном сказал он и, видимо поняв, что немного переборщил, ласково подтолкнул Юрку, а Алика похлопал по спине. - Бригада-ух!
        Ребята расписались в ведомости и получили деньги. Димка - 354руб. 40коп., Юрка -
302руб., Алик - 296руб. 90коп.
        - Почему нам по-разному начислили? - спросили они у кассира.
        - Спросите у бригадира. Он калькулировал.
        Они вышли в зал, загроможденный мебелью. В конце зала Матти лежал на кровати и курил, а Фрам причесывался у зеркала.
        - Сейчас я с ним потолкую на «новой фене», - сказал Юрка.
        - Ребята! - крикнул Фрам. - Помчались на ипподром? Там сегодня отличный дерби.
        Хлопнула дверь - ушел кассир.
        - Слюшай, Фрам, - прогнусавил Юрка (он всегда гнусавил, когда хотел кого-нибудь напугать), - слюшай, у тебя сколько классов образования?..
        - Семь, - ответил Фрам, - и год в ремеслуху ходил. Фатер не понял моего призвания.
        - А где ты так здорово научился мускульную силу калькулировать? - спросил Димка.
        - Да, это как-то странно, - пробормотал Алик.
        - Вы о зарплате, мальчики? - весело спросил Фрам. - Да это я так, для понта.
        - Для смеха? - спросил Матти, не меняя позы.
        - Вот как, - сказал Юрка и сделал шаг к Фраму.
        - Кончай психовать, - сказал Фрам, - какие-то вы странные, чуваки! Зарплату всегда так выписывают, что ни черта не поймешь. Зато вот премиальные; тут всем поровну, по сотне на нос. Держите! - Он вынул из кармана и развернул веером три сотенных бумажки.
        - То-то. - Юрка забрал деньги.
        - За что же нас премировали? - удивился Алик.
        - За энтузиазм, - захохотал Матти.
        - Приказом министра мебельной промышленности комсомольско-молодежная бригада-ух премирована за энтузиазм, - подхватил Фрам. - По этому поводу бригада отправилась играть на тотализаторе. Вы никогда не играли, мальчики? Тогда пойдите обязательно. Новичкам везет, это закон.
        - Я не пойду, - сказал Димка, - хватит с меня родимых пятен капитализма.
        - Видишь, Матти, - закричал Фрам, - физический труд облагораживает человека!
        Ребята засмеялись. Матти, посмеиваясь, ходил вдоль длинного ряда блестящих кухонных шкафов, только что полученных из ГДР. Он доставал из шкафов какие-то баночки с наклейкой и складывал их в портфель.
        - Политура, - пояснил он. - Дефицит. Бизнес.
        - Во работает, - восхищенно шепнул Фрам, - нигде своего не отдаст!
        - Сейчас отдаст, - сказал Димка и подошел к Матти. - Клади все обратно. Слышишь?
        Матти повернулся к Димке:
        - Еще хочешь премия?
        - Положи все обратно и закрой на ключ.
        - Ты крепкий мальчик.
        - Если хоть одна банка пропадет, узнаешь тогда.
        - О, курат! Что ты хочешь?
        - По морде тебе дать хочу, мелкий жулик!
        Матти быстро свистнул Димке по уху, а Димка мгновенно ответил хуком в челюсть. Они отскочили друг от друга. Портфель упал, и банки покатились. Алик спокойно стал поднимать их и ставить обратно в шкафчики. Юрка сказал, усмехаясь:
        - Матти, сними костюм, ты сейчас будешь много-много падать. У Димки разряд по боксу.
        Матти поднял портфель.
        - В магазин можете больше не приходить. Найдем умный мальчик.
        Ребята засмеялись:
        - Ты, что ли, нас нанимал? Тоже мне, частный владелец!
        Матти и Фрам пошли к выходу.
        - А ты подожди, шестерка, - сказал Димка Фраму. Он схватил Фрама за руку и повернулся к ребятам. - Ребята, ведь этот тип везде деньги вымогал за наш труд. И эти премиальные, которыми он нас наградил, тоже из этих денег.
        - Что тебе от меня надо, психопат? - заскулил Фрам. - Вы свою долю получили.
        - Паук-мироед, - восхитился Юрка.
        - Что нам от тебя надо? - сказал Димка. - Как ты думаешь, Юрка?
        - Пусть пятый угол поищет, - сказал Юрка.
        - А ты, Алька?
        - Убить, - сказал Алик, - убить морально.
        - Фрам, мы тебя увольняем с работы, - заявил Димка. - Попробуй только появиться здесь еще раз.
        Они вытащили своего бригадира на улицу. Фрам пытался впасть в истерику. Юрка стукнул его коленом пониже спины и отпустил. Фрам перебежал на другую сторону улицы, взял такси и крикнул:
        - Эй, вы! - Достал из кармана и показал ребятам пачку денег. - Привет от Бени! - крикнул он и юркнул в машину.
        Ребята присели на обочину тротуара и долго тряслись в немом смехе.
        - Мальчики, пошли наконец рубать! - заорал Юрка.
        - На первое возьмем шашлык! - крикнул Алик.
        - И на второе шашлык, - сказал Димка.
        - И на третье опять же шашлычок, - простонал Юрка.
        И тут они увидели Галю. Она была шикарна, и все оборачивались на нее. Она была очень загорелой. Сверкали волосы, блестели глаза. Она улыбалась.
        - Привет! - сказала она.
        Димка прошел вперед, словно ее и не было. Он перешел улицу, купил газету и сел на скамейку.
        - Почему вы не бываете на пляже? - светским тоном спросила Галя.
        - Мы теперь проводим время на ипподроме, - хмуро сказал Алик.
        Галя захохотала:
        - Когда же вы исправитесь, мальчишки? А Димка по-прежнему в меланхолии?
        Юрка и Алик молча смотрели на нее, а она, сияя, смотрела на Димку.
        - Он читает газету «Онтулент». Уже овладел эстонским языком? Дима такой способный…
        - Заткнись, - тихо сказал Юрка.
        - Я не понимаю, чего вы от меня хотите, - забормотала Галка, и лицо ее задергалось и стало некрасивым. - Я полюбила человека, и он меня. Неужели мы не можем остаться друзьями?
        - А Димка?
        - Что Димка? Я любила его. Он моя первая любовь, а сейчас… другое… я и он… Григорий… и я…
        - Ты на содержании у него! Ты содержанка! - выпалил Алик и испугался, что Галка даст ему по щеке. Но она уже овладела собой.
        - Начитался ты, Алик, западной литературы, - криво улыбнулась она и пошла прочь.
        - Шалава, - сказал вслед Юрка.
        Галя пересекла улицу, подошла к Димке, выхватила у него из рук газету «Онтулент» и что-то сказала. Димка тоже ей что-то сказал и встал. Галя схватила его за руку и что-то быстро-быстро сказала. Димка двумя пальцами, словно это была жаба, снял со своей руки ее руку и отряхнул рукав. (Молодец, так ей и надо!) Димка сказал что-то ме-едленно, а потом долго говорил что-то быстрое-быстрое. Галя топнула ногой (тоже мне!) и отвернулась. Димка заговорил. Галя заговорила. Заговорили вместе. Галя подняла руку, подзывает такси. Садятся вместе в машину. Уехали.
        - Он с голоду умрет, - пробормотал Юрка.
        - Мы вместе с ним, - сказал Алик и поднял руку.
        - Ты что? - спросил Юрка уже в машине.
        - Следуйте за голубой «Волгой», - сказал Алик шоферу, а потом Юрке: - Он черт знает что натворить может. Целую неделю не спит. Понял?
        - Да, я была влюблена в тебя. Все было прекрасно. Я была счастлива, как никогда в жизни, когда мы с тобой… Думала только о тебе, мечтала о тебе, видела тебя, целовала тебя и ничего другого не хотела. Ведь я мечтала о тебе еще с седьмого класса. Почему-то ты казался мне каким-то романтичным. А ты? Ты какой-то необузданный, азартный… По-моему, ты влюбился в меня на смотре самодеятельности. Верно? Но что делать? Есть, видно, что-то такое, что сильнее нас. А может быть, я такая слабая, что не могу управлять своими чувствами? Все остальные могут управлять, а я такая слабая. Я и сейчас тебя люблю, но все-таки не так, как тогда. Так я люблю сейчас его. Да, его! Что ты молчишь? Посмотри на меня. Ну вот, ты видишь, что не вру. Видишь или нет? Отвечай! Что, у тебя язык отсох? Он человек, близкий к гениальности, он красивый человек. Ты не думай, что он хочет просто… Он влюблен в меня. Мы поженимся, как только… как только мне исполнится восемнадцать лет. Ты не знаешь, как я счастлива! Он читает мне стихи, он научил меня слушать музыку, он помогает мне готовиться в институт. Скоро мы поедем в Ленинград, и там
я поступлю в Театральный. И не думай, что по блату. Никакого блата не будет, хотя у него там… Он уверен, что я пройду. Он думает, что у меня талант. Дима, ты понимаешь, ведь, кроме всего прочего, мужчину и женщину должна связывать духовная общность. Должно быть созвучие душ. У тебя ведь нет тяги к театру. А я готова сгореть ради театра. А он играл в горящем театре, под бомбами. Не ушел со сцены, пока не кончил монолог.
        - Эффектно, - сказал Димка.
        - Ты думаешь, он выдумал? Я видела вырезку из газеты. Он мужественный, сложный и красивый человек. А ты… Дима, ты ведь еще мальчик. У тебя нет никаких стремлений. Ну, скажи, к чему ты стремишься? Кем ты хочешь стать? Скажи! Ну, скажи что-нибудь? Да не молчи ты! Скажи! Скажи! Бога ради, не молчи! Хоть тем словом назови меня, но не молчи!
        Они сидели под обрывом. Между валунами прыгали маленькие коричневые лягушки. Наверху был поселок Меривялья, где теперь жила Галя. Внизу было море. Когда Галя кончила говорить, Димка подумал: «Как это у меня хватило силы выслушать все это?»
        Море лежало без движения и отливало ртутью. Здесь было полно камней возле берега. Это было похоже на погибший десант.

«Как это меня хватает на все это?»
        Когда Галя заплакала, он полез вверх. На шоссе он оглянулся. Галя стояла и смотрела ему вслед. Она была вся туго обтянута платьем. Димка вспомнил, как они лежали с ней на пляже и в лесу. Однажды ящерица скользнула по ее голой ноге. Он терпеть не мог всего быстро ползающего и вскрикнул, а Галя засмеялась. Причитали над божьими коровками. Черт, он не учил ее слушать музыку и не читал ей стихи! Целовались и бегали как сумасшедшие. А сейчас она стоит внизу. Броситься вниз и схватить ее здесь, на пустынном пляже.
        На мотоцикле промчать через Таллин и Тарту…
        Наверное, тот ее не только музыке учит.
        Димка ринулся прочь по шоссе. Только бег и может помочь. Чтоб все мелькало в глазах и ничего нельзя было разобрать.
        Серая сталь и стекло пронеслись мимо. Жаль, что мимо. Вдруг его осенила догадка, и он оглянулся. Такси шмыгнуло за поворот. Димка не разглядел пассажира, но был уверен, что это он.
        - Я его убью, - шептал Димка, спокойно шагая по шоссе.
        Он залег в лесу в двадцати метрах от дома, где теперь жила Галя. Рядом с ним лежало ружье для подводной охоты. Он уже все рассчитал. Скоро они выйдут. Наверное, поедут в театр или в ресторан. Надо подойти метров на пять, чтобы было наверняка. На этом расстоянии гарпун пробьет его насквозь.
        Когда над соснами появились звезды, а где-то далеко заиграла радиола и окна в домике стали желтыми и прозрачными, Димка услышал голос:
        - Галочка, я тебя жду внизу.
        Человек в светлом пиджаке и темном галстуке стоял на крыльце и курил.

«Очень удобно, - подумал Димка и встал. - Вообще-то подло убивать в темноте. Мерзавца не подло. Я подойду к нему и крикну: „Эй, Долгов, вот тебе за все!“».
        Он подошел к домику и прицелился. Расстояние было метров десять. Все-таки не насквозь.
        - Эй, Долгов! - заорал он, но кто-то выбил у него из рук ружье, кто-то зажал рот ладонью, кто-то потащил в лес.
        Долгов вздрогнул от этого крика. Он узнал голос. Потом он увидел в лесу какие-то тени. Он спустился с крыльца и вышел за калитку. Он был готов ко всему. Но тени в лесу удалялись.

«Я опять опоздал, - с горечью подумал Долгов, - опоздал на каких-нибудь двадцать лет с небольшим».
        Игорь Баулин решил купить торшер. Он уже купил массу мебели, разыскал потрясающие гардины и уникальную керамику (у его молодой жены был современный вкус), и теперь нужен был только торшер.
        Шурик Морозов и Эндель Хейс на днях отбывали в Бельгию. Они получат там на верфи новенький красавец сейнер и выйдут в море. Пройдут через Ла-Манш и через «гремящие сороковые широты», через Гибралтарский пролив и через Суэц, будут задыхаться в Красном море и одичают в океане, а дальше смешной город Сингапур, и то-то нагазуются, когда придут во Владик. А Игорь будет жить в маленьком поселке, вставать ровно в шесть и отсыпаться на своем крошечном «СТБ» (когда идешь в тихую погоду с тралом и нечего делать), он будет ловить кильку и салаку в четырнадцати милях от берега и каждый вечер будет возвращаться в свой домик, к своей жене, будет дергать торшер за веревочку и удивляться: «Вот жизнь, а?» - пока не забудет об океане. Если можно о нем забыть.
        Возле мебельного магазина друзья увидели трех своих спутников, трех «туристов - пожирателей километров». Они были обросшие, мрачные и худые как черти. Они разгружали контейнер.
        - Смотри, Игорь, - сказал Шурик, - как видно, они все-таки не побежали на телеграф.
        - Да, это так, - констатировал Эндель.
        - Неплохие они, по-моему, ребята, - задумчиво сказал Шурик.
        - В общем, «герои семилетки», - процедил Игорь. - Мне ясно, почему они именно здесь решили подкалымить. Знаешь, какой калым у грузчиков?
        Подошли, поздоровались.
        - Рыцари дорог, почему вы не пожираете километры?
        - Потому что нам жрать нечего, - мрачно сказал Юрка, а Димка и Алик промолчали.
        Было ясно, что пикировки в этот раз не получится.
        - Видите ли, - пояснил Алик, - мы хотим подработать денег на дорогу.
        - Куда, если не секрет?
        - В какой-нибудь рыболовецкий колхоз.
        Шурик улыбнулся и подтолкнул локтем Игоря.
        - Почему именно в рыболовецкий колхоз?
        - Просто так, понюхать море, - сказал Алик.
        - И поесть рыбы, - добавил Юрка.
        И подработать денег на дорогу, - буркнул Димка.
        - А там куда?
        - В тартарары.
        - Что-то ты, брат, очень мрачный, - сказал Шурик. - А где Брижит Бардо.
        - В кино.
        - Что смотрит?
        - Снимается.
        - Слушайте, ребята, - вдруг сказал Игорь, - если вы серьезно задумали подработать, езжайте в рыболовецкий колхоз «Прожектор». Три часа езды на автобусе отсюда. Там сейчас комплектуют экипажи к осенней путине. Сведения абсолютно точные.
        - «Прожектор»? Это звучит, - сказал Алик.
        - «Прожектор» - это хорошо, - сказал Юрка.
        - «Прожектор» так «Прожектор», - сказал Димка.
        В магазине Шурик хлопнул Игоря по плечу:
        - Ты читаешь мои мысли. Надо помочь ребятам.
        - Какого черта, - рассердился Игорь, - не маленькие! Просто нам действительно нужны люди.
        - Когда же мы увидимся снова? - спросила Линда.
        - Откуда я знаю, - ответил Юрка и отвернулся.
        Они сидели на «горке Линды». Сейчас здесь все было так, как было на самом деле несколько тысячелетий назад. Небо на западе было красное, а чудовищно искривленные стволы - черные, словно мокрые. Каменная Линда, по обыкновению, молчала. Живая Линда вздыхала.
        - Неужели обязательно нужно уезжать?
        - В том-то и дело.
        Линда наклонила голову. Юрка совсем перепугался. Еще плакать начнет. Так и есть. Ревет.
        - Эй, - сказал он и тронул ее за плечо, - что это ты, брат? Что ты засмурела, Линда? Хочешь помочь городскому водопроводу? Второе озеро накапать? Я ведь еще не загнулся. Фу, какая ты странная… В конце концов - всего три часа езды. Подними голову. Вот так. Сейчас мы с тобой возьмем мотор, покатаемся, пойдем в ресторан, потом в клуб - побацаем на прощание… Схвачено?
        Линда вынула из сумки платок и вытерла лицо.
        - Знаешь, Юрка, когда мы снова с тобой встретимся, я начну учить тебя правильному русскому языку. Схвачено?
        - Закон! - радостно завопил Юрка и полез целоваться.
        - Ну как там у вас, Витя?
        - Все в порядке, старик. Родители на даче. Здоровы.
        - А ты как? Защитил?
        - Нет, не защитил.
        - Неужели зарубили, скоты?
        - Да нет. Отложена защита. Как ты там, старик?
        - Отлично.
        - Может, тебе денег подкинуть, а?
        - У меня куча денег.
        - Брось.
        - Серьезно. Мы тут подработали на киностудии.
        - Понятно. Значит, все хорошо?
        - Осталась одна минута, - сказала телефонистка.
        - Слушай, Витя, сегодня мы уезжаем из Таллина. Будем работать в колхозе
«Прожектор». Я тебе напишу. Передай маме…
        - Старик, перестань играть в молчанку. Пиши хоть мне. У нас все хорошо. Я маме наврал, что получаю от тебя письма. Она не понимает…
        - …что я здоров, весел и бодр. И дедушке Алика скажи, и Юркиному папану, и… Зинаиде Петровне тоже. Как там наша «Барселона»? Не развалилась еще? Денег у нас целая куча. Все у нас…
        - …почему ты ей не напишешь? Старики очень обижены на тебя из-за этого. Только из-за этого. Слушай, я через месяц, может быть, приеду к тебе в отпуск. Старик…
        - …в полном порядке. Тебе ни пуха ни пера. Защищай скорее.
        - Что?
        - Защищай скорее.
        - Крепись, старик. Все будет в порядке, - сказал Виктор.
        - Да все и так в полном порядке, - пробормотал Димка, но их уже разъединили.
        - Хочешь честно, Крамер? - спросил Иванов-Петров.
        - Только так, - сказал Алик и сломал сигарету.
        Они бродили вдвоем по Вышгороду.
        - Понимаешь, в общем-то все это просто смешно. Так же, как твоя борода и все прочее. Смешно и очень любопытно. В общем-то это здорово, что ходите вы сейчас везде, смешные мальчики. Очень я рад, что вы ходите повсюду и выдумываете разные штуки.
        - Очень любезно с вашей стороны. Спасибо от имени смешных мальчиков.
        - Ты не сердись. Я уверен, что ты будешь писателем.
        - Без дураков?
        - Точно.
        - А что для этого нужно? Посоветуйте, что читать.
        - Черт! Что читать? Вот этого я не знаю. По-моему, нужно просто жить на всю катушку. И ничего не бойся.
        - Я и не боюсь.
        Они остановились на краю бастиона над Паткулевской лестницей. Иванов-Петров обнял Алика за плечи.
        Внизу в улицах сгущались сумерки, а черепичные крыши домов и башен все еще отсвечивали закат. Церковь Нигулисте, разрушенная во время войны, стояла в строительных лесах.
        - Камни, - прошептал Иванов-Петров, - завидую камням. Их можно уничтожить только бомбами.
        - В наше время это нетрудно сделать, - откликнулся Алик.
        - Очень трудно. Невозможно.
        Погасли розовые отсветы. В узких улочках зажглись лампы. Это было похоже на подводный город из какой-то старой немецкой сказки.
        - Остановись здесь. Я дальше хочу пешком.
        - Галочка, дождь ведь может пойти.
        - Ну и пусть.
        Галя побежала по дороге. В темноте мелькала ее белая кофточка. Долгов, улыбаясь, пошел за ней.

«Как это мило все, это очень мило!» - сказал он себе, думая с тревогой и тоской, что отпуск кончается.
        Галя, пританцовывая и напевая, бежала обратно. Она была чуть-чуть пьяна. Она теперь каждый вечер была чуточку пьяна. И каждый вечер танцы и разговоры об искусстве, о современной сцене, и тонкие намеки, тонкие шутки, и все такое вкусное на столе, а почему не выпить «несколько капель солнца»?
        Долгов протянул руки, и она оказалась в его объятиях.
        Огромный «Икарус» с ревом пронесся мимо них. Казалось, земля задрожала. Автобус, неистовый, грузный, неудержимый, с воем летел в кромешную тьму. Шум затих, а он уходил, освещенный, все дальше и представлялся космическим кораблем.
        - По-моему, он свалится в кювет, - сказал Долгов.
        - А по-моему, врежется в Луну, - сказала Галя.
        Вот бы быть там! Мчаться в темноте! Там играет радио. Шофер включает, чтобы не заснуть за рулем. Играет тихо, но на передних сиденьях слышно. И все дрожит, и все гудит, и никто не знает, доедет ли до конца.
        - Григорий, буду я когда-нибудь играть Джульетту?
        - Уверен, Галчонок.
        - А ты будешь Ромео.
        - Нет. Это сейчас не мое амплуа.
        Часть III Система «дубль-ве»
        Глава 9
        Я не мог на нее налюбоваться. Она была роскошна. Вероятно, очень приятно было бы держать ее в руках, но я не беру ее в руки. Каждый раз я гляжу на нее, когда сажусь к своему столу. Она лежит на нем, темно-коричневая, толстая, тяжелая, - это диссертация. А рядом с ней синенькая тетрадка. Это то самое «просто так». Я сажусь по-американски - ноги на стол, - закуриваю и смотрю на эти две вещи. Я словно взвешиваю их на ладони. Что означает каждая из них для меня и что они значат вообще?
        Диссертация - это кандидатская диссертация, тему которой мне подсказал наш гениальный шеф. Это мой голос, усиленный микрофоном: «Уважаемые члены ученого совета». Это рукопожатия, цветы и дьявольская выпивка. Все как полагается. Звонки друзей, а ночью шепот Шурочки: «Милый, я так счастлива!» Это моя подпись, черт побери, под всем, что ни напишу: «Кандидат наук В. Денисов». Это лишних пятьсот рублей в месяц. Это бессонные ночи и молоток в голове. Если все книги, что я прочел для того, чтобы написать ее, свалить в этой комнате, мне придется ночевать на крыше. Это мой труд, это моя надежда. Это мой путь, трудный, но верный. Путь, уготованный мне с самого детства. «Будешь разумным мальчиком, станешь профессором». Меня воспитывали на разных положительных примерах, а потом я сам стал положительным примером для Димки. А Димка взял и плюнул на мой пример. В общем-то он просто смешной романтик. Он думает, что он какое-то исключение, необычайно сложное явление в природе. Все мы так думали. Меня тоже тянуло тогда куда-то уйти. Меня тянуло, а он ушел.
        А я двадцать восемь лет в своей комнате и смотрю на билет, пробитый звездным компостером. Что там сегодня? Кажется, хвост Лебедя. Надо бы мне при моей профессии лучше знать астрономию. Романтика! Вот она снова пришла ко мне. Я смотрю в окно, и бывают минуты, когда я уверен, что этот билет все-таки предназначен для меня.
        Синенькая тетрадочка - это моя собственная мысль. Это мой доклад, который я сделаю через неделю или через две. В кулуарах уже идут разговоры. Простите, а кто он такой? Имеет ли степень? Вам не кажется, что это несколько… э-э… невежливо по отношению к Виталию Витальевичу? Хе-хе, молодежь! Почему бы ей и не задрать хвост!
        Это мой голос, усиленный микрофоном: «Вот все, что я хотел сообщить уважаемому собранию». Это тоже рукопожатия, но это и кивки издалека, а некоторые, должно быть, перестанут со мной здороваться. Это мой труд, мой. Мой! Это моя фантазия. Это, если хотите, орел или решка. Это скачок вверх или вниз (я еще не знаю куда), но это ползком через камни в сторону от дороги, уготованной мне для того, чтобы вернуться, но уже через год. Это мотылек летит на свечу или Икар… О! О! Разошелся.
        Борька говорит:
        - Это смешно. Ты осел.
        - В институте ходят разговоры. Нехорошие.
        - Все-таки, Виктор, нам нужно знать свое место.
        - Ну кто ты такой, подумай! Ведь даже степени у тебя нет.
        - Мне передавали, что В. В. сказал…
        - Может быть, ты надеешься на поддержку шефа? Должен тебе сказать, что В.В….
        - Это несолидно.
        - Опрометчиво.
        - Авантюра.
        - Опасно.
        Прошел месяц с того дня, когда я поставил свой опыт. Тогда я думал, что на этом все и кончится. Нет, это был снежный ком, пущенный с горы. Последовала целая серия опытов и много бессонных ночей. Я стал курить по две пачки в день. Очень помогли мне ребята-химики. Без них ничего бы не вышло. Вообще очень многие мне помогали, хотя работа шла вне плана. Например, Рустам Валеев, узкий специалист в области энцефалографии (исследование мозга), проторчал у меня в лаборатории целые сутки. Только люди из отдела В. В. смотрели косо. Дело в том, что моя работа опровергала не только мою собственную диссертацию, но и целую серию работ отдела, руководимого Дубль-ве, основное направление этого отдела. Диссертация сотрудника этого отдела, моего друга Бори, в результате моей работы тоже могла быть подвергнута сомнению. Борис заходил почти ежедневно и все бубнил:
        - Это просто смешно. Дубль-ве сотрет тебя в порошок.
        - Ты вроде той унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла.
        - Вчера я слышал, как В. В. сказал кому-то по телефону: «Нужно оградить нашу науку от выскочек».
        - Напрасно думаешь, что шеф тебя поддержит.
        - Тоже мне, Дон-Кихот.
        - Шефа это тоже не погладит по самолюбию.
        - Хорошо, раз ты решил чудить - чуди, но почему ты лезешь с докладом на эту сессию? Неужели нельзя подождать?
        - Это не по-товарищески.
        - Знаешь, Боря, - сказал я ему однажды, - закрой дверь с той стороны.
        Я не знаю, как относится к моей работе шеф. Во всяком случае, с планом он на меня не давит. Но он молчит. Он не заходит ко мне, как прежде, и не читает мои записи. Ну и хорошо, что он ко мне не заходит, очень хорошо, что не заходит. Но все-таки это меня волнует. Честно говоря, меня это волнует больше всего. И не только потому, что шеф может присоединиться к Дубль-ве и совместными усилиями стереть меня в порошок. Не только поэтому. Я просто не уверен в себе. Иногда все из рук валится, когда подумаю: а вдруг все это вздор? Был страшный момент, когда погибла Красавица. Она погибла из-за того, что я разнервничался, вот как сейчас. Я не знал, куда деваться. Утром написал докладную шефу и подал через секретаря. На следующий день мне принесли двух других обезьян.
        Теперь все позади. Я начал переписывать на машинке свой доклад. Подал заявление в ученый совет. Сессия начнется через неделю. Теперь мне, пожалуй, лучше всего не думать обо всем этом. Почему бы мне сегодня не отдохнуть? Почему бы не позвонить Шурочке? И не пойти в парк?
        Этот ученый любит примитивные развлечения. Он любит качели и «блоху», любит стучать молотком по силомеру и покатываться в комнате смеха. Хлебом не корми, а угости мороженым в парке. Он даже в очереди любит стоять, в очереди стиляг перед рестораном «Плзеньский». Эта сложная личность любит черное пиво «Сенатор» и обожает чертово колесо. Он трепещет от звуков военного духового оркестра и мчится на массовое поле танцевать.
        Примерно в таком духе издевается надо мной Шурочка. Мы стоим в толпе на площадке аттракциона «Гонки по вертикальной стене». Шурочка подтрунивает надо мной и смеется, но мне кажется, что ей хочется плакать. Мне кажется, что ей хочется крикнуть: «Виктор, что с тобой?»
        Внизу, под нами, двое мужчин и девушка садятся на мотоциклы. Мужчина постарше с каменным лицом взлетает на стенку. Он кружит по ней то выше, то ниже, то с ревом несется прямо на нас (сейчас проломит барьер - и всем нам конец), то вниз (сейчас взорвется внизу); он крутит вензеля на полном ходу и мчится, сняв с руля руки. Потом на стенку взлетает девушка. Два мотоцикла кружат по стене, и не поймешь, гонятся ли они друг за другом или летят навстречу. Мужчина с каменным лицом и девушка с застывшей улыбкой. Девушка вроде Шурочки. Ей бы медсестрой работать, а она кружит по стенке. В мире много странного. Один человек варит сталь, другой лечит людей, а третий всю жизнь дрессирует маленьких собачек, а девушка работает на вертикальной стене. Это ее профессия. Когда на стенку с ревом вылетает третий, я сжимаю барьер, а Шурочка мою руку. Потом мы выходим, она говорит:
        - У тебя был невменяемый вид. Ты совсем мальчишка. Может быть, ты им завидовал?
        - А?
        - Ты бы хотел мчаться по вертикальной стене?
        - Смотря куда. Если так, как они, по кругу, то не хотел бы. А если…
        - Куда?
        - Куда угодно, но только не по кругу.
        - Так. Сейчас мы пойдем кормить лебедей?
        - Шурочка!
        - Не смей называть меня Шурочкой!
        - Что с тобой?
        - Я не хочу, чтобы ты называл меня Шурочкой. Называй Сашей, Сашкой, Александрой, Шуркой, то только не Шурочкой.
        - Почему? Боже мой, почему?
        - Потому что мы с тобой уже два года ходим в парк, и ты катаешься на «блохе», и пьешь черное пиво, и бьешь молотком по силомеру, и называешь меня Шурочкой.
        - Ведь ты любила ходить в парк?
        - А теперь не люблю.
        В этот момент я вижу все как-то по-новому, словно мне рассказали чужую историю и я могу составить о ней свое мнение.
        Над парком пыльное небо, и звезды еле видны, а в реке отражаются все огни Фрунзенской набережной. Кажется, выход один - пуститься в путешествие по речке в неизведанные края, к Киевскому вокзалу.
        - Хочешь, прокатимся по реке?
        - Хочу, - тихо говорит она.
        Мы сидим на верхней палубе на самом носу. Проплывают темные чащобы Нескучного сада. Фермы моста окружной дороги надвигаются на нас, чтобы мы почувствовали себя детьми. Чтобы все осталось позади, а когда над головой простучат колеса, чтобы мы поцеловались.
        - Шурочка, - говорю я, и она уже сердится, - Саша, Сашка, Александра, защита диссертации отменяется!
        Она вздрагивает.
        - Точнее, отодвигается. На год.
        Она отодвигается от меня.
        - Но у нас ничего не отменяется, - говорю я, и она не отодвигается.
        Я привожу к себе свою жену. Папа и мама живут на даче. Они приедут и найдут в доме мою жену. В моей маленькой комнате. Вот здесь я прожил двадцать восемь лет. Приносил со двора гильзы, а из школы дневники с хорошими и отличными отметками. (Правда, иногда учителя писали: «Был невнимателен на уроке».) Потом я принес сюда серебряную медаль. Потом студенческий билет.
        Приносил ватерпольные мячи и хоккейные клюшки, буги-вуги на рентгеновских пленках и башмаки на каучуке. Приводил товарищей (дым стоял коромыслом). Приносил повышенную и простую стипендии. Несколько раз приводил девушек, когда родители жили на даче. Принес диплом. Очень хотелось мне принести сюда диссертацию, а потом хотелось принести синенькую тетрадку, но сделать этого я не мог. Нам не разрешается этого делать. Но все-таки и то и другое побывало здесь. Я приносил их сюда в своей голове. И вот теперь я привел в «Барселону» свою жену. Новый повод Димке для рассуждения о моей мещанской судьбе.
        - Милый, я так счастлива, - шепчет Шурочка. - Я тебя люблю. Я тебе буду помогать. Ведь теперь тебе легче будет справиться с тем, что ты задумал?
        - Конечно, легче. В тысячу раз.
        Шурочка стоит у окна. В окно из уличных теснин льется свет газовых ламп.
        Я курю на своей тахте и смотрю на силуэт девушки, стоящей в комнате у окна, и я понимаю, что никогда в жизни не буду больше разглядывать ее со стороны и сравнивать с другими. Мне теперь будет достаточно того, что это она и что она рядом.
        Утром мы выходим из дома вместе с женой. Во дворе я говорю тете Эльве для того, чтобы вечером знал уже весь дом:
        - Тетя Эльва, это моя жена.
        - Очень приятно, если законная, - любезно говорит тетя Эльва.
        Мы выбегаем на улицу. Солнце! Привет тебе, солнце, если ты законное! Машина поливает улицу. Привет тебе, вода, если ты законная. Эй, прохожие, всем вам привет! Документы в порядке?
        Привет тебе, и поцелуй, и все мое сердце, моя еще незаконная жена! Ты уезжаешь в автобусе, а я иду упругим шагом к метро. У меня упругая походка, я чертовски молодой ученый, мне еще нет тридцати лет. Кто меня назовет неудачником? Я самостоятельный, подающий большие надежды молодой ученый. Я сделаю свое дело, потому что люблю все вокруг себя, Москву и всю свою страну. Масса солнца вокруг и воздуха. Я очень силен. Я еду в институт. Я сделаю свое дело для себя, и для всего института, и для своей семьи, и для своей страны. Моя страна, когда-нибудь ты назовешь наши имена и твои поэты сложат о нас стихи. Я сделаю свое дело, чего бы этого мне ни стоило.
        В метро люди читают газеты. Заголовки утренних газет:
        КУБЕ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ!
        АГРЕССИЯ В КОНГО РАСШИРЯЕТСЯ.
        В ЛАОСЕ ТРЕВОЖНО.
        МЫ С ТОБОЙ, ФИДЕЛЬ!
        ПИРАТСКИЕ НАЛЕТЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ.
        ОЛИМПИЙСКИЙ ОГОНЬ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ ПУТЬ.
        В темном окне трясущегося вагона отражаемся мы, пассажиры. Мы стоим плечом к плечу и читаем газеты. Жирные, сухие и такие мускулистые, как я, смешные, неряшливые, респектабельные, пижонистые, мы молчим. Мы немного не выспались. Нам жарко и неловко. Этот, справа, весь вспотел. Фидель, мы с тобой! Пираты, мы против вас. Мы несем Олимпийский огонь.
        Я сделаю свое дело. У меня есть голова, мускулы, сердце. У меня есть билет со звездным компостером.
        В проходной я сталкиваюсь с Борисом.
        - Боб, я женился, - выпаливаю ему в лицо.
        - Поздравляю, - кисло мямлит он.
        Мы молча идем через двор. Впереди тащится Илюшка. Читает на ходу какой-то ядовитого цвета детектив. Мимо нас проезжает «Волга». За рулем Дубль-ве. Он в темных очках. Я кланяюсь ему очень вежливо:
        - Доброе утро, Виталий Витальевич. Царапнули вас немного?
        Дубль-ве вылезает из машины.
        - Здравствуйте. Черт бы побрал это Рязанское шоссе! Это меня «Молоко» сегодня царапнуло.
        Борис приветствует своего начальника коротким кивком. Боря такой, он не станет рассыпаться перед начальником. В.В. берет Бориса под руку, и они задерживают шаги. Я догоняю Илюшку.
        - Илья, знаешь, я женился.
        - Поздравляю. Свадьба когда?
        Хороший парень Илья, только вот беда: не знает, как меня называть, на «ты» или на
«вы». Видно, потому, что он монтер, а я как-никак научный сотрудник. Позову его на свадьбу, выпьем на брудершафт.
        Борис и Дубль-ве под руку проходят мимо нас. Улавливаю конец фразы Бориса:
        - …чрезвычайно.
        Вот черт, сразу же включается в трудовой процесс!
        Посидев немного у себя и полистав свежий номер «Экспресс-информации», я иду в рентгеновскую лабораторию узнать насчет диапозитивов.
        - Лидочка, можно?
        В красноватой мгле появляется лаборантка Лида. Светлые волосы, белый халат и темное лицо. Она сейчас сама похожа на негатив.
        - Как там мои картинки?
        У нас с Лидой дружба. После меня она лучшая пинг-понгистка института. Она включает проектор и показывает мне мои диапозитивы.
        - Высший класс, - хвалю я ее.
        - Это что такое, Витя? - спрашивает она.
        - Это печень. Печеночные клетки.
        - Это Красавица?
        - Да.
        У Красавицы были печальные глазки, а что она выделывала своими лапками! Она узнавала меня, как человек. Я играл с ней, когда она была не в камере. А когда она была в камере, мне стоило большого труда встретиться с ней взглядом. Смотреть ее печеночные клетки тоже нелегко.
        Я выхожу в коридор и неожиданно для себя заворачиваю к кабинету шефа. Секретарша говорит, что я могу войти. Открываю дверь и вижу, что шеф сидит на краешке стола. Он редко сидит в кресле, только когда что-нибудь пишет. А когда разговаривает, он сидит на краешке стола, или на подоконнике, или уж в крайнем случае на ручке кресла. В общем-то он чудаковат, как почти все руководящие деятели нашего института. Пожалуй, один только Дубль-ве не чудак, но на общем фоне подтянутость и корректность кажутся чудачеством.
        - Садитесь, Витя. - Шеф показывает на кресло. Я сажусь и замечаю на подоконнике моего друга Борю. Шеф смотрит на меня, потом на него. - Будем продолжать, Боря, или?.. - спрашивает он.
        - Если позволите, я к вам зайду в конце дня.
        Борис идет к выходу, даже не взглянув на меня. У меня мелькает мысль, что где-нибудь в другом месте я бы сейчас его не узнал.
        - Ну, Витя?
        И шеф вдруг садится в кресло.
        - Андрей Иванович, я решил к вам зайти…
        - Это очень мило с вашей стороны.
        - Чтобы поблагодарить за обезьян.
        - Пожалуйста, - говорит шеф и молчит.
        И я молчу как дурак. Шеф усмехается. Он иногда так усмехается, что хочется ему заехать по физиономии. Я говорю твердо и даже вызывающе:
        - И еще я хотел узнать, включен ли мой доклад в повестку сессии.
        Я посмотрел на себя в зеркало и спокойно ожесточился. Зеркало мне всегда помогает, когда я растерян, потому что у меня жесткое и грубоватое лицо.
        Шеф роется в каких-то бумагах и наконец говорит:
        - Да, ваш доклад включен. Выступаете в первый день, после Буркало и перед Табидзе.
        - Благодарю вас.
        Я встаю и иду к выходу. Не хочешь говорить, ну и не надо.
        - Виктор!
        Оборачиваюсь. Шеф сидит на краешке стола.
        - Хотите попробовать французскую сигарету?
        Он позавчера вернулся из Парижа, куда летал на сессию ЮНЕСКО. Я подхожу к столу. От французской сигареты я не откажусь. Кто откажется от французской сигареты! На пачке нарисован петух и написано «Голуаз бле». Страшно крепкие сигареты.
        - Ну как там, в Париже? - спрашиваю так, как спросил бы Борьку.
        - Да в общем все то же. Развлекаются.
        Некоторое время мы молчим. Надо же почувствовать французскую сигарету.
        - Послушайте, Витя, - наконец говорит шеф, - у вас полная уверенность?
        Я смотрю на себя в зеркало.
        - Полная уверенность. Иначе бы я…
        - Я к вам не зайду и не буду ничего смотреть. Вы это, надеюсь, понимаете?
        - Конечно.
        - Да вы ведь и не хотите, чтобы я смотрел, правда?
        - Не хочу, Андрей Иванович.
        Шеф усмехается:
        - Как это все мне знакомо. У меня тоже когда-то наступил момент, когда я стал избегать покойного Кранца.
        Он начинает ходить по комнате. Портрет Кранца висит над его столом. Я смотрю на портрет.
        - Но ведь вы все-таки остались друзьями с Кранцем. Не так ли?
        Опять я делаю ошибку, как и в прошлый разговор с ним. Шеф терпеть не может ничего сладенького. Его прямо всего передергивает.
        - Вот что, Виктор Денисов, - резко говорит он, - вы решили стать настоящим ученым? Как ваш руководитель и как коммунист, я приветствую ваш порыв. Ваш доклад поставлен на первый день сессии. Насколько я понимаю, вы будете говорить об очень важной проблеме. Я приветствую вашу смелость и самостоятельность. Но я вас предупреждаю: ученый совет будет слушать во все уши и смотреть во все глаза. И если ваша работа окажется ловким трюком, эффектной вспышкой (а так, к сожалению, бывает нередко, в молодости очень хочется сокрушить пару статуй), тогда мы вас не пощадим. Добросовестных компиляторов еще можно терпеть, но демагогии нет места в науке. Вам все понятно? Идите работать.
        Кивнув, я пошел к выходу.
        - Хотите еще сигарету?! - крикнул шеф вдогонку.
        Хотел бы я посмотреть на того, кто откажется от сигареты «Голуаз».
        В коридоре меня встречает Борис.
        - Весь наш отдел будет выступать против тебя, - говорит он, - потому что твоя работа - это дешевый трюк.
        - Ага, понятно.
        - Ты извини, старик, но я тоже буду выступать против тебя.
        - А как же иначе? - говорю я, а сам в полном смятении. «Борька, черт побери! Борька, Борька, неужели он все забыл?»
        - Ты думаешь, что я боюсь за свою диссертацию, но это не так. Я - за научную честность.
        - И я только за нее.
        - Сомневаюсь.
        - А ты знаешь содержание моей работы?
        - В общих чертах.
        - Пойдем!
        Я хватаю его за руку и тащу в виварий. Красавица-бис висит на хвосте, а Маргарита прыгает из угла в угол, как заведенная.
        - Видишь?! - кричу я Борису. - Видишь, они живы! Они побывали в камере, и они живы.
        Я смотрю на Бориса, а он смотрит на обезьян. У него стеклянный взгляд. Он смотрит и ничего не видит. Мне становится не по себе, и я ухожу из вивария. Борис идет за мной.
        - Витька, я последний раз тебя предупреждаю: сними доклад. Не по зубам тебе это, даже если ты и прав. Дубль-ве - огромный эрудит, сильный боец и в общем-то страшный человек. Он уже все о тебе знает.
        - То есть? - Я поражен. - А кто обо мне чего-нибудь не знает? Что ты имеешь в виду?
        - Твои настроения в определенный момент. И странные вопросы на семинарах. А помнишь, как ты привел к нам на вечер какую-то крашеную девку? Вы танцевали рок-н-ролл. Дубль-ве уже все это знает и мобилизует общественное мнение. Он всем говорит, что ты морально неустойчив и политически не воспитан…
        - А ты с ним согласен?
        - В какой-то мере, понимаешь ли, он прав.
        - Ах ты…
        Резким движением я заворачиваю Борьке руку за спину. Мне хочется выбросить его в окно. Я выпускаю его.
        - Слушай, сопля, если бы не эти священные стены… Убирайся!
        Вечером я рассказал обо всем Шурочке. Как странно: человек взрослеет, развивается, а ты все еще убеждаешь себя, что он твой друг. И про девку рассказал, с которой танцевал на вечере. Было дело, приводил… И про свои «настроения в определенный момент». И про свои нынешние настроения. Сволочь Борька, сушеный крокодил, у тебя никогда не было настроений! Хорошо крокодилам, особенно сушеным, - могут жить без настроений. Рассказал про весь отдел Дубль-ве, эту фабрику диссертаций. Рассказал про свой доклад и как Дубль-ве подкапывается под меня. И еще рассказал ей о своем настроении - драться! И о своем опасении: вдруг они и шефу закапали мозги? Но ведь он же разберется, он же сможет разобраться. И показал ей звездный билет в окне. И объяснил, что сейчас там хвост Лебедя, хотя был уверен, что там что-то другое. И сказал ей, что это мой билет. И она меня поняла.
        У меня горло сжималось, когда я ее целовал. Глаза у нее стали огромными, и я в них пропал.
        Глава 10
        Мне снятся люди в греческих туниках. Они спустились с потолка и со стен и рассаживаются за столом ученого совета. У них величавые, сугубо древнегреческие жесты. Кто-то разворачивает пергамент. Что-то объявляют обо мне. Гулкий голос в огромном зале. А я сплю. Скандал! Объявили обо мне, а я не могу проснуться.
        - Вопиющий факт, - говорит один из них и трясет меня за плечи. - За такие штуки надо морально убивать. Сбрасывать с какой-нибудь скалы в какую-нибудь пропасть.
        Не могу проснуться. Устал. Отстаньте от меня вы, греки. Рабовладельцы проклятые! Так трясти усталого человека.
        - Нахал ты все-таки, Витька! - говорит мне грек с грузинским акцентом.
        Надо мной стоит Табидзе. Шикарно одет. Щеки сизые от жестокого бритья.
        - Царствие небесное ты так проспишь, душа любезный, - говорит он.
        Я смотрю на него и некоторое время ничего не могу понять. Табидзе общедоступно поясняет мне, что через полчаса начинается сессия, на которой будет слушаться мой доклад, что он пришел оказать мне моральную поддержку (по поручению комитета ВЛКСМ), но он не думал, что ему придется выводить меня из ступорозного состояния.
        Научная сессия для любого института - это праздник. Перед началом все в черных костюмах гуляют в вестибюле. Функционирует великолепный буфет. Коридор радиофицирован, так как мест в зале не хватает. Кроме наших сотрудников здесь полно гостей.
        Неожиданно носом к носу сталкиваюсь с Дюлой Шимоди, своим однокурсником. Он приехал из Будапешта вместе с женой, Верой Стрельцовой. Было очень забавно встретить их здесь в качестве иностранных гостей.
        И вот, когда звонит звонок, меня начинает мутить от страха, и, вместо того чтобы идти в зал, я бегу в буфет. Один за другим съедаю пять бутербродов с красной икрой и выпиваю три стакана кофе. Слушаю по радио, как шеф открывает сессию, и торжественные речи разных уважаемых особ. Есть уже не могу. Выхожу из буфета, медленно поднимаюсь по лестнице. Сегодня ее покрыли красным ковром. Читаю стенгазету «В космос!». Она висит еще с майских праздников, и в ней карикатура на меня. По доводу моего увлечения пинг-понгом. Очень похоже, но надоело.
        В коридоре сидят и стоят люди в черных пиджаках. Я иду по коридору тоже весь в черном. Белый платочек в нагрудном кармане. Меня можно снимать в кино. Захожу в туалет. И здесь слышны речи. Почему-то шипит озонатор. По-моему, он не дол-жен шипеть. А может, так ему и полагается шипеть? Надо выкурить сигарету. Теперь долго не покуришь. Можно и две. У меня оказывается только одна. Вынимаю монетку. Может быть, подбросить? Поздно. Я сделал это два месяца назад. Но та монета так и лежит под холодильником, и я не знаю, как она упала: орлом или решкой? Я выхожу из туалета и протискиваюсь в зал.
        На трибуне Дубль-ве. Почему-то я сразу успокаиваюсь, глядя на него. Я вспоминаю третий курс. Он тогда был доцентом и читал нам лекции по патофизиологии. Очень хорошие лекции, по ним было легко готовиться к экзаменам. Я вспоминаю, как один парень его спросил относительно кибернетики в медицине. Дубль-ве не растерялся и сказал, что кибернетика - это лженаука и мы должны ее презреть. Рассказал пару анекдотов из «Крокодила» насчет кибернетики. Мы были рады и смеялись. А сейчас Дубль-ве у нас главный дока по кибернетике.
        Дубль-ве в очень строгих академических тонах расписывает великие деяния своего отдела. Называет имена особо выдающихся сотрудников. Разумеется, и Бориса. Он действительно очень толковый, мой бывший друг Боря. Дубль-ве рассказывает о диссертациях своих птенцов. Это его любимый конек. Потом он очень академично начинает превозносить нашего шефа. Говорит, что под его личным руководством отдел идет к стоящей перед всеми нами цели. И наконец, он говорит кое-что обо мне:
        - Товарищи, все сотрудники нашего отдела ясно представляют себе эту цель и уверены в правильности пути, по которому мы к ней идем. В этой связи мне хотелось бы сказать о некоторых молодых и очень, подчеркиваю, очень талантливых ученых, которые, попав в плен модных концепций, вообразили себя новаторами. Вольно или невольно, но эти лица расшатывают основы нашей программы и сами сбивают себя с единственного истинного научного пути.
        Он сходит с трибуны и занимает свое место в президиуме. Пожимает руку какому-то вновь прибывшему начальнику, закидывает ногу на ногу. Я смотрю на публику в зале. Кое-кто из посвященных тонко улыбается.
        Дальше все идет чинно, благородно и на высоком научном уровне. Выступают разные люди. Временами в зале гаснет свет - показывают диапозитивы и маленькие фильмы. Временами зал начинает гудеть. Я не понимаю, из-за чего поднимается гудение, и не улавливаю смысла докладов и фильмов. Я стою в толпе черных пиджаков и слушаю стук своего сердца. Иногда заглядываю в программу. Выступает Осипова, потом Штрекель, Павлов, Иваненко, Буркало… Встает шеф.
        - Сейчас выступит с докладом младший научный сотрудник института Виктор Яковлевич Денисов. Регламент - тридцать минут.
        Я на трибуне. Прикован к трибуне всем на обозрение. Всегда боялся трибун. Даже в студенческой группе, когда подходила моя очередь делать политинформацию, я заикался и ощущал провал в памяти. А сейчас я на трибуне в большом зале. На меня смотрят греки со стен и с потолка. В президиуме переговариваются. Непроницаемое лицо бывшего друга Бори. Нервная улыбка Табидзе. В середине зала возле проектора кивает головой Лида. Дюла Шимоди и Вера Стрельцова, уважаемые иностранные гости, весело глядят на меня. Илюшка в дверях поднимает над головой сжатые ладони. В Голицыне волнуются родители. Шурочка все-таки опоздала. В Эстонии ничего не знает Димка. И все они глядят на меня. Я на трибуне. Я читаю свой доклад, не понимая его смысла. Я мог бы произнести его наизусть, как стихотворение «Поздняя осень. Грачи улетели». Я знаю, в каких местах надо повысить голос и где секунду помолчать, я делаю все это автоматически. Гаснет свет. Световой указкой я комментирую диапозитивы и схемы. Приносят обезьян. Я показываю Красавицу-бис и Маргариту, рассказываю, как они вели себя в камере, читаю сравнительные результаты
анализов и т.д. Вдруг я страшно оживляюсь и начинаю крутиться на трибуне. Бессмысленно улыбаюсь. Вижу стол президиума и лицо шефа. Он подмигивает мне и прячет улыбку, наклоняя голову. Дубль-ве что-то пишет. Все. Я кончаю доклад, а в запасе еще пять минут. Мне нужно поклониться и уйти. Зал уже загудел. Илюшка показывает мне большой палец и накрывает его ладонью. Табидзе кивает, Лида кивает, Дюла и Вера тоже кивают. Греки вроде тоже кивают. Очертя голову, я наклоняюсь к микрофону:
        - Товарищи! Я знаю, что моя работа противоречит многим солидным трудам и, может быть, даже ранит чье-то самолюбие. Но я считаю - и думаю, что со мной согласятся все, - что во имя нового мы должны научиться приносить жертвы. Новое - это риск. Ну и что? Если мы не будем рисковать, что будет с делом, которым мы занимаемся? Наше дело не терпит топтания на месте, и наш институт - это не фабрика диссертаций. (Это уж слишком.) Новое все равно пробьет себе дорогу. Так во всем. Возьмите футбол. (С ума я сошел.) Когда-то система «дубль-ве» считалась прогрессивной, но сейчас она устарела.
        В зале хохот. Смеются аспиранты на балконе, Илюшка держится за живот. Лида уткнулась в колени. Табидзе закатывается.
        Шеф разъяренно гремит звонком.
        - Новое победит! - говорю я, чувствуя, что погиб, и схожу в зал. Идиот, последний идиот, ради дешевой остроты погубил свою работу.
        После меня выступает Табидзе, и объявляется перерыв. В перерыве я не обедаю, а брожу по коридору и без конца стреляю сигаретки. Аспиранты хлопают меня по спине:
        - Молодец! Здорово ты его! Будет помнить. Не те сейчас времена, чтобы так давить.
        - Не те, это точно, - вяло говорю я и опять куда-то иду. Передо мной вырастает шеф.
        - Идите-ка со мной, - говорит он и идет в свой кабинет. - Что это за мальчишество? Что это за пижонство? Тоже мне трибун! Что вы берете на себя? Виталий Витальевич - ученый с мировым именем…
        - Подождите, Андрей Иванович, - говорю я нагло (мне уже нечего терять). - Я вас спрашиваю как коммуниста: прав я или нет? Разве можно допустить, чтобы наша наука превратилась в тихую заводь, где будут размножаться дипломированные караси?
        И шеф вдруг смеется и кладет руку мне на плечо:
        - Чудак ты, Витя. Вообразил себя Аникой-воином. Ту-ру-ру - трубы трубят. Против меня целое войско, а я один, зато храбрый. Погибаю, но не сдаюсь. Ладно. Ты сделал свой доклад - и все. Зачем этот жалкий пафос в конце? Ты как будто принял вызов на участие в грязной анонимной дуэли. Зачем? Твой доклад сказал сам за себя.
        Шеф ходит по кабинету.
        - A в общем, я рад. Четыре года назад я смотрел на тебя и тебе подобных со смутным чувством. Я не понимал вас. Чего они хотят? Только гаерничать и во всем сомневаться? Теперь я, кажется, вижу, чего вы хотите. В общем-то того же, чего хочу и я.
        В коридоре слышен звонок. Начинаются прения по докладам. Шеф говорит:
        - А я сначала не понял, отчего такой хохот. Потом мне объяснили. Дубль-ве. Все-таки это возмутительно. Интересно, как меня называют в институте?
        - Вас так и называют - «шеф», - говорю я, - а иногда «батя», а иногда «слон». По-разному.
        - Ладно, пошли - усмехнулся он. - Я первый выступаю в прениях.
        Часть IV Колхозники
        Глава 11
        Я колхозник. Нет, вы подумайте только: я стал колхозником, самым настоящим! В конторе мне начисляют трудодни, Алик и Юрка тоже колхозники. Если бы год назад нам сказали, что мы станем колхозниками, мы бы, наверное, тронулись. В «центре» ребята ругаются: «Эй, деревня!», «Серяк», «Красный лапоть» и так далее. Я был «мальчиком из центра», а теперь я колхозник.
        Я вспоминаю то время, когда наша компания стала распадаться. Юрка бурно прогрессировал в баскетболе. Алька каждый вечер торчал у Феликса Анохина, где читали стишки. Галка кривлялась в драмкружке, а я остался один и стал «мальчиком из центра». Потом мы снова сплотились во время экзаменов. А теперь я колхозник,
«серяк», «красный лапоть», как говорят эти подонки. Много они понимают!
        Честно говоря, я вовсе не ликую, что я сейчас колхозник-рыбак. Не могу сказать, что сбылась моя голубая мечта. Моя мечта. Что это такое? Я сам не знаю. Мама мечтала, чтобы я стал врачом. Папа почему-то твердил, что с нас хватит врачей, пусть Дима будет адвокатом. Традиционные интеллигентские мечты. Чтобы я стал адвокатом?! И разве мечта - это выбор профессии?
        Надо попробовать по порядку. Первую ночь после приезда в этот колхоз мы ночевали в палатке, а утром явились в правление. Председатель был толстый и добродушный дядька, эстонец. Мы подметили в нем одну особенность. По-русски он говорил прилично, но какими-то газетными фразами. Видимо, учил язык в основном по газетам. Я подумал, что, если все эстонцы говорят здесь на таком языке, мне придется туго. Прямо скажу, я не особенно понимаю этот язык. Русских в колхозе не меньше, чем эстонцев. Колхоз огромный. Он простирается километров на двадцать по побережью и объединяет три или четыре поселка. Промышляют в основном рыбой, овощами и молоком.
        Нам дали койки в общежитии для рыбаков. Зачислили нас матросами на сейнеры, но оказалось, что наши сейнеры еще не пришли в колхоз. Их арендовали совсем недавно. Кроме этих новых сейнеров в колхозе было еще два старых и штук пятнадцать мотоботов, но там экипажи были уже укомплектованы. Два дня мы болтались просто так, а потом нас стали использовать.
        Меня направили на стройку. Не правда ли, громко звучит? Меня направили на строительство здания для фермы черно-бурых лисиц. Колхоз решил поднажиться на лисицах, и я должен был строить ферму.
        В бригаде были русские и эстонцы. Бригадир, типичный эстонец в типичной эстонской шапке, показал мне, что делать, и я стал это делать. Я подавал кирпичи на ленту транспортера. Сложнейший трудовой процесс! Берешь два кирпича, кладешь их на ленту, снова берешь два кирпича и опять кладешь их на ленту. Кирпичи торжественно плывут вверх и там превращаются в стену. Мы строим ферму для лисиц. Берешь два кирпича, кладешь на ленту. Берешь два кирпича, кладешь на ленту. Придумали же люди эту дьявольскую штуку - ленточный транспортер. Он не ждет. Берешь два кирпича, кладешь их на ленту. Берешь два кирпича, кладешь их на ленту. Внизу кирпичей становится все меньше, a стенa чуть повыше. Для вас, лисички. Берешь два кирпича, кладешь их на ленту. Берешь два кирпича, кладешь их на ленту.
        Неподалеку какой-то детина вяло ковыряет ломом старую стену. Ее надо снести, чтобы очистить место. Детина осторожен, боится падающих обломков.
        После перекура я попросил бригадира поменять нас местами с тем детиной. Он предупредил, что это очень трудно - ломать такие стены, но я сказал:
        - Ничего, это по мне.
        Детина, видимо, очень доволен. Он берет два кирпича и кладет их на ленту, берет еще пару и кладет на ленту. И я доволен. Я бью ломом в старую стену, чертовски крепкую стену. Молочу по кирпичам и между ними. Раз, раз, два и три! Я бью в стену, стоя на месте и с разбега, как в своего векового врага. Я остервенел и бью, бью, бью. С грохотом падает и рассыпается огромный кусок стены. Подходит бригадир. Он не понимает, что со мной.
        А я бью ломом в старую стену, которая никому не нужна.
        Бью ломом в старую стену!
        Бью ломом!
        Бью!
        Может быть, вот оно - бить ломом в старые стены? В те стены, в которых нет никакого смысла? Бить, бить и вставать над их прахом? Лом на плечо и - дальше, искать по всему миру старые стены, могучие и трухлявые и никому не нужные? Лупить по ним изо всех сил? Это не то, что класть кирпичи на бесконечную ленту.
        Весело в прахе и пыли с ломом шагать на плече.
        Расчищать те места на земле, где стоят зыбучие старые стены.
        К концу рабочего дня я сломал всю стену до основания. Я стоял на груде битого кирпича и курил. Рядом в сумерках белела новая стена. Я подумал, что завтра будет веселее класть кирпичи на ленту. Сам не понимаю почему, но так я подумал.
        Наконец пришли сейнеры. Нас освободили от подсобных работ, и мы помчались на третий причал. На причале уже околачивалось много народу. Здесь был председатель колхоза, его заместитель и старший капитан колхозной флотилии старикашка Кууль. Незнакомые нам здоровенные ребята уже бродили по палубам сейнеров. На причале вертелись девчонки в комбинезонах. Две-три из них определенно заслуживали внимания. Я сказал об этом Юрке и Алику. Они согласились. Чудаки, неужели они думают, что я всю жизнь буду сохнуть по Галке? Я ведь не Пьеро какой-нибудь, я человек вполне современный.
        Галдеж на причале стоял страшный. Мы присели на ящике немного в стороне от публики, закурили и стали посматривать. Море было веселое. Бугристое, холмистое, местами черное, местами зеленое. Все было в движении: тучи двигались в Финляндию, сейнеры покачивались в маслянистой воде, на мачтах текли флаги, недалеко от берега шкодничала орда чаек, старикашка Кууль бегал от сейнера к сейнеру и махал руками, девчонки то сбивались в кучу, то разбегались в разные стороны. В общем, было весело.
        Мне стало так весело, как не было весело уже давно. Я очень обрадовался, потому что, когда мне весело, я обо всем забываю и не думаю о том, что еще будет когда-то.
        Алик прочитал стихи Маяковского:
        Идут, посвистывая,
        отчаянные из отчаянных.
        Сзади тюрьма.
        Впереди - ни рубля…
        Арабы, французы, испанцы и датчане
        Лезли по трапам
        Коломбова корабля.
        Все-таки это очень здорово - к месту и не к месту вспоминать стихи. Я обязательно буду теперь запоминать как можно больше стихов.
        Юрка сказал:
        - Хорошо бы нам попасть на одну коробочку.
        Так он и сказал: «коробочку». Старый морской волк Ю. Попов.
        Мне стало совсем весело, когда я вдруг увидел железного товарища Баулина. Он был в синем заграничном плаще, в фуражке с крабом. Не знаю, почему мне стало еще веселее, когда я его увидел. Вообще-то я не очень люблю таких, как он, железных товарищей. Я сказал ребятам:
        - Смотрите, сам адмирал Баулин.
        Юрка закричал:
        - Эй, Баулин! Игорь!
        Баулин довольно равнодушно помахал нам рукой. Потом мы увидели, что весь генералитет смотрит на нас. Старикашка Кууль ласково поманил нас к себе. У него был такой вид, словно он хочет рассказать нам сказку. Мы подошли. Юрка шел враскачку, засунув руки в карманы. Заместитель председателя сказал:
        - Значит, это наши молодые рыбаки.
        Председатель сказал:
        - Товарищи молодые рыбаки, на вас возлагается задача…
        Вот излагает! Не говорит, а пишет. Все как в газетах: «Председатель колхоза, кряжистый, сильный, строго, но со скрытой смешинкой посмотрел на молодых рыбаков и просто сказал:

„Товарищи молодые рыбаки, на вас возлагается задача…“».
        Оказалось, что на нас возлагается задача заново покрасить борта и рубку
«СТБ-1788». Два других сейнера выглядели, как новенькие, а «СТБ-1788» был весь обшарпан и ободран, как будто участвовал в абордажных боях. И на нас, стало быть, возлагалась задача его покрасить.
        - А плавать-то мы будем? - спросил я.
        Старикашка Кууль ласково покивал. Дескать, будет вам и белка, будет и свисток. Заместитель председателя крикнул:
        - Баулин!
        Подошел Игорь.
        - Денисов, это ваш капитан. Будете плавать с ним на «СТБ-1788».
        - Мне повезло, - сказал Игорь и усмехнулся.
        Сколько сарказма! Боже, сколько сарказма! Он думает, что мне улыбается плавать на судне с роботом вместо капитана. У людей капитаны как капитаны - белобрысые, огромные, добродушные. Переминаются с ноги на ногу. А мне опять не повезло, на этот раз с капитаном.
        Потом все командование ушло с причала. Ушли и ребята с сейнеров. Остались только мы трое да еще двое эстонских парнишек. Остались также и девчонки. Они сели на доски и стали привязывать к сетям какие-то стеклянные шары. Я подошел к девчонкам и сказал тем двум-трем заслуживающим внимания:
        - Как тут у вас в клубе? Что танцуете?
        Девчонки захихикали и что-то залопотали, а одна из тех двух-трех потупилась. Я ее спросил:
        - Вас как зовут?
        Нечего с ними церемониться. С некоторых пор я понял, что с девчонками нечего церемониться.
        Она ответила:
        - Ульви.
        Это мне понравилось. Ульви - это звучит. Ульви Воог - есть такая чемпионка по плаванию.
        - Ульви - это звучит, - сказал я, - а меня зовут просто Дима.
        Я вернулся к своим ребятам и небрежно бросил:
        - Подклеил одну кадришку.
        Ребята сидели на ящиках и смотрели на меня, как волки-новички в зоопарке.
        - Правда, ничего себе кадришка? - спросил я. - Ее зовут Ульви.
        - Иди ты, Димка, знаешь куда! - пробормотал Алька и отвернулся.
        - Видал? - сказал я Юрке и насмешливо кивнул на Алика.
        - Да брось! - буркнул Юрка и отвернулся.
        - Пошли красить! - гаркнул я.
        Нет, черти, вы мне настроения не испортите. С каждой минутой мне становилось все веселее и веселее.
        Мой ободранный корвет «СТБ-1788» некогда был покрашен в черный и желтый цвета, как и все эти маленькие сейнеры. Борта черные, а рубка желтая - довольно мрачный колорит. Не мог я красить борта черной краской, когда такое веселье в душе. Эстонские парнишки мазали в это время ведра яркой, как губная помада, красной краской.
        Алик и Юрка сразу подхватили мою идею покрасить борта сейнера в красный цвет. Антс и Петер долго не понимали, а потом захохотали, сбегали куда-то и принесли несколько ведер красной краски. Мы стали красить сейнер. Петер трудился на причале. Юрка сидел под настилом и красил внизу до ватерлинии, а мы втроем, Антс, Алик и я, стояли в лодке с наветренной стороны и яростно малевали другой борт.
        В общем, жутко весело было, и я представлял, что случится с моим железным капитаном Игорем Баулиным, когда он увидит свой красный корабль. Его хватит удар. Его переведут на инвалидность, и он будет сидеть дома и без конца писать письма в газету. А нам дадут другого капитана.
        Было очень ветрено. Чайки кричали, как детский сад на прогулке. Здорово пахло йодом, какой-то гнилью и краской. «СТБ-1788» будет красным, как помидор, как платочек на голове Ульви, как губная помада у всех этих.
        Может быть, красить все вот это красным? Все черное перекрашивать в красное? Ходить повсюду с ведерком и кистью и, не давая никому опомниться, все черное перекрашивать в красное?
        Утром с пригорка я увидел, как покачивает мачтами мой красный сейнер, и сразу же его полюбил.
        Старикашка Кууль разошелся. Он махал руками перед моим носом и кричал:
        - Курат! Что ты наделаль, Денисов! Что ты наделаль! Что скажет морской регистр? Он не пустит судно в море. О, курат!
        - Успокойтесь, капитан Кууль, - успокоил я его. - Не все ли равно морскому регистру - красный сейнер или черный? Все остальное ведь в порядке. Рыбу он ловить будет и красный. И может быть, даже лучше, чем все черные.
        - Ты ничего не понимаешь! Мальчишка! Глюпый!
        Я отошел от разъяренного Кууля. «Ты-то что понимаешь? - хотелось мне сказать ему.
        - Тебе лучше сказки детям рассказывать, чем командовать флотилией».
        Пришел Баулин и стал дико хохотать. С ним действительно чуть удар не случился. Он стал красным, как сейнер.
        - Автобус, - шептал он. - Типичный автобус.
        Сейнер все-таки пришлось перекрашивать заново.
        Потом нас послали в парники чинить рамы, так как еще в школе мы получили квалификацию плотников 3-го разряда.
        С нами стали здороваться каменщики, рыбаки и овощеводы. Это было приятно. Мне почему-то было приятно работать в колхозе где попало: и красить, и ломать стены, и чинить парниковые рамы, и даже, черт побери, класть кирпичи на ленту транспортера. Гораздо приятней было работать в колхозе, чем в школе на уроках труда. Может быть, это потому, что здесь тебе не вкручивают день-деньской, что ты должен развивать в себе трудовые навыки.
        Нестерпимыми были вечера. Алик все стучал на машинке. Юрка каждый вечер писал письма Линде. Иногда мы болтали. Так, на разные темы, как всегда. Попозже шли в клуб, смотрели старые фильмы с субтитрами на эстонском языке. После кино в клубе немного танцевали. Я тоже танцевал с Ульви. Мне скучно было танцевать, и я все уговаривал ее: пойдем погуляем. Но она не шла, и я уходил один.
        Я попадал в ночь и оставался наедине сам с собой. Я мог бы остаться там, где светло, или пойте в кофик, или на берег, где все-таки видны огоньки проходящих судов, но я сознательно уходил в самые темные улицы, а из них в лес. Садился на мокрые листья в кромешной тьме. Надо мной все шумело, а вокруг слабо шуршала тишина. Я думал, что здесь меня может кто-нибудь довольно легко сожрать. Я сознательно вызывал страх, чтобы не сидеть тут в одиночестве. Страх появлялся и уходил, и меня охватывала тоска, а потом злоба, презрение и еще что-то такое, от чего приходилось отмахиваться.
        Я ни о чем не вспоминал, но все равно возникала Галя. Она шла, светлая, легкая, золотистая, - мой мрак. Я думал о том, что она сейчас в Ленинграде и с ним и, наверное, останется с ним навсегда, что он, должно быть, действительно такой, как она говорила, а я ничтожество. Я думал о себе. Что же я значу? Чего я хочу? Неужели ничего не значу, неужели ничего не хочу? Неужели предел моих мечтаний - стойка бара и блеск вокруг? Игрушечный мир под нарисованными звездами? Вся моя смелость здесь? Рок-н-ролл? Чарльстон? Липси? Запах коньяка и кофе? Лимон? Сахарная пудра? Вся моя смелость… Орел или решка? Жизнь - это партия покера? А флеш-рояль у других?
        Нет, черт вас возьми, корифеи, я знаю, чего я хочу. Вернее, я чувствую, что где-то во мне сидит это знание. Я до него доберусь! Когда-нибудь я до него доберусь, но когда? Может быть, в старости, годам к сорока? Я уже что-то нащупываю. Красить все красным? Бить ломом в старые кирпичи? Что-то чинить? Класть кирпичи на ленту, в конце концов? Это, но это не все. Главное прячется где-то во мне. Галя, с тобой мне было легко. С тобой я ничего не боялся и ни о чем не думал. Где ты, мой мрак, тоска моя? Легкая и золотистая… Дрянь проклятая, не попадайся мне на глаза!
        Мокрые листья прилипали к штанам и рукам. Все было мокрым в этом осеннем лесу. Я был весь мокрый. Лицо мое было мокрым. Спички, к счастью, не мокрые. Я закуривал и курил десять штук, не вставая с места, одну за другой.
        А с ребятами мы болтали. Так, на разные темы, как всегда. Они вроде презирали меня за то, что я приставал к Ульви. Они, оказывается, моралисты… Дорогие мои друзья! Вы спасли меня не так давно от чего-то самого страшного, то ли от трусости, то ли от ночного убийства. В общем-то и я, наверное, моралист, иначе я не принимал бы всей этой любовной истории всерьез. Суперменом зовет меня Витька. Я супермен-моралист.
        По субботам Юрка уезжал в Таллин. Он сидел из-за этих поездок без денег, и мы кормили его.
        Путина началась в середине сентября. Мы вышли в море. За несколько дней до этого капитан Баулин впервые собрал свой экипаж на борту сейнера. Тогда я со всеми познакомился. Вот он, наш экипаж:

1.Капитан Баулин - железный человек со стальными челюстями и железобетонной логикой. 27 лет. Женат. Ко мне относится враждебно.

2.Помощник капитана Ильвар Валлман. Толстый, большой и курчавый. Постоянно трясется в немом смехе. Лет тридцать. Кажется, зашибает. Мы с ним поладим.

3.Механик Володя Стебельков, рыжий, румяный, веселый. Гармонь бы ему, а он все травит анекдоты. Любимое словечко - «сплошная мультипликация». Это когда что-нибудь не нравится. 26 лет. Будем дружить.

4.Моторист Петер Лооминг. Красивый малый. 20 лет. Мы с ним красили сейнер.

5.Тралмейстер Антс Вайльде. Совсем красивый малый. 23 года. Мы с ним красили сейнер.

6.Матрос Дмитрий Денисов. Это я. Правой рукой выжимаю 60.
        Сейнер наш имеет 16 метров в длину, 4 в ширину. Скорость - 7 узлов. Кубрик на 6 коек, трюм, машина, рубка, гальюн.
        Собрав нас на палубе, капитан Баулин сказал:
        - Ребята…
        Это он хорошо сказал: «Ребята». Не ожидал я, что он скажет «ребята».
        - …через три дня мы выходим. Метеосводка на сентябрь хорошая. Пойдем к Западной банке, посмотрим там. Если там не густо, на следующий день пойдем к Длинному уху. Эхолот нам так и не поставили. На 93-м поставили эхолот, но мы их все-таки постараемся обставить и без эхолота.
        В общем, он говорил по существу. Потом мы спустились в кубрик и распили на шестерых две поллитровки. Кто их там припас, не знаю. Наверное, Ильвар. Я разошелся, без конца травил анекдоты. Довел Володю до того, что он стал икать. Потом мы сошли с сейнера и решили добавить. Пошли в колхозный кофик и там добавили. В кофике были Алик и Юрка. Они сидели каждый со своей командой и, по-видимому, тоже добавляли. На Алике лица не было. Не знаю, как он будет плавать: ведь он не переносит алкоголя. А рыбаки пьют «тип-топ», как сказал мне Ильвар. Вообще было как-то забавно, что мы сидели в разных концах зала каждый со своим экипажем. Почему-то мне стало грустно из-за этого. А потом мы сдвинули столики и посидели немного все вместе, восемнадцать рыбаков с сейнеров «СТБ». Потом мы пошли в клуб и ввалились туда всей толпой - восемнадцать здоровенных рыбаков. Несколько минут мы стояли у двери, и все смотрели на нас, словно никто не узнавал. Как будто мы чем-то отличались от всех других парней, мы, восемнадцать рыбаков с сейнеров
«СТБ».
        В зале было светло и играла какая-то музыка. Потом какая-то музыка кончилась, поменяли пластинку, и несколько мужских голосов тихо запели:
«Комсомольцы-добровольцы…» Я люблю эту песню. То есть я люблю, что ее начинают тихие мужские голоса. Если бы ее исполняли иначе, я бы, наверное, ее не любил. Терпеть не могу, когда орут, словно их распирает:
        …Солнцу и ветру навстречу,
        На битву и радостный труд…
        Так и видишь этих холеных бодрячков в концертных костюмах. Энтузиазм их распирает, солнцу и ветру навстречу они шагают, тряся сочными телесами. Расправляют упрямые жирные плечи. Я не верю таким песням. А вот таким, как эта, верю. Чувствуется, что поют настоящие ребята. Не надо литавр, хватит с нас и гитары.
        В тот вечер Ульви наконец согласилась пойти со мной погулять. Я повел ее на берег. Тучи покрывали все небо, но на горизонте была протянута широкая желтая полоса. Она освещала море. Волны перекатывались гладкие, словно какие-то юркие туши под целлофаном. Было похоже на картину Рокуэлла Кента.
        Мы с Ульви сели на перевернутую лодку. Ульви попросила у меня сигарету. Ишь ты, она курит. Колени у Ульви были круглые, очень красивые. Когда она докурила, я полез к ней.
        - Ты меня любишь? - спросила она чрезвычайно строго.
        О, еще бы! Конечно, я ее люблю. Я ведь человек современный, люблю всех красивых девушек. В Эстонии я люблю Ульви, а попаду на Украину, полюблю Оксану, а в Грузии какую-нибудь Сулико, в Париже найду себе Жанну, в Нью-Йорке влопаюсь в Мэри, в Буэнос-Айресе приударю за Лолитой. Вкусы у меня разносторонние, я человек современный.
        Сейчас я люблю Ульви, но почему-то молчу как дурак.
        Она вскочила с лодки и отбежала на несколько шагов.
        - А я тебя люблю! - с отчаянием крикнула она. - Почему? Не знаю. Увидела тебя и люблю. - И что-то еще по-эстонски. И побежала прочь. Я ее не догонял.
        В общем, в таких вот делишках мы и проводили время в колхозе «Прожектор», когда наконец началась путина и мы вышли в море.
        Мы выходили ранним утром, в сущности, еще ночью. В чернильном небе болтался желтый фонарь. Наши ребята ходили по палубе и разговаривали почему-то шепотом. И капитан отдавал приказания очень тихо:
        - Петер, запускай машинку. Дима, прими швартовы.
        Я принял швартовы и обмотал их вокруг кнехтов. Дальше я не знал, что делать, и стоял как истукан. А ребята тихо топали по палубе и натыкались на меня. Но не ругались.
        Мимо нас прошел черный контур Юркиного «СТБ-1793». Алькин «СТБ-1780» отвалил позже нас. Капитан ушел в рубку, а я все не знал, что мне делать. Вдруг я заметил, что стою на палубе один. Я спустился в кубрик и увидел, что ребята укладываются на койки.
        - Занимай, Дима, горизонтальное положение, - сказал Стебельков. Он был уже в одних кальсонах. Мне это показалось диким - спать, когда судно выходит в море, но, чтобы не выделяться, я тоже лег.
        Конечно, я не спал. Я слушал стук мотора, и мне хотелось наверх. Через полтора часа надо мной закачались грязные ноги с обломанными ногтями. Качались они долго. Меня чуть не вывернуло от этого зрелища. Потом вниз сполз помощник капитана Ильвар Валлман. Он поковырялся в банке с мясными консервами, достал из-под стола бутылку, хлебнул, натянул штаны, сапоги и гаркнул:
        - Подъем!
        Я сразу же вскочил и полез наверх.
        Было совершенно светло. Наш сейнер шел к какому-то длинному острову, на конце которого белел одинокий домик. За стеклом рубки я увидел задумчивое лицо Баулина. Он что-то насвистывал. Сейнер шел ровно. Море было спокойное, чуть-чуть рябое. Оно было серое и словно снежное. Далеко-далеко, пробивая тучи, в море упиралась тренога солнечных лучей. Я прошел на самый нос и задохнулся от ветра. Вот это воздух! Чем мы дышим там, в Москве? Я взялся за какую-то железку (я еще не знал толком, как тут все называется) и широко расставил ноги. В лицо и на одежду попадали брызги. Слизнул одну со щеки - соленая! Я поразился, как все сбывается! Душным вечером в «Барселоне» я представил себе этот день, и вот он настал. Если бы в жизни все сбывалось, если бы все шло без неожиданностей! Впрочем, нет, скучно будет.
        Быть мне просоленным. Некоторые, те, что меня за человека не считали, в один прекрасный момент посмотрят: а я просоленный.
        - Эй, Дима! - заорал сзади Ильвар. - Давай!
        Он сам, Антс и Володя опускали подвешенный к стреле трал. На маленьких сейнерах все, кто свободен от своих основных обязанностей, возятся с тралом. Я подключился. Это была моя основная обязанность. Мы сбросили за борт сеть и осторожно опустили стеклянные шары-кухтыли. Потом сняли и опустили в воду траловые доски. Я суетился, потому что хотел сделать больше всех. Антс и Ильвар что-то быстро-быстро говорили по-эстонски и смеялись. Надо будет взяться за эстонский, а то наговорят тут про тебя, а ты и знать не будешь.
        Кухтыли удалялись от судна, как команда дружных пловцов. Стебельков включил механическую лебедку. Готово, трал опущен. Ребята опять поперлись спать. Баулин тоже спустился в кубрик. За штурвал встал Валлман. Я опять не знал, что мне делать.
        Остров с белым домиком остался за кормой. Он лежал теперь сзади темным силуэтом, похожий на всплывшую подводную лодку. Слева по борту приближался другой островок. Там стоял красный осенний лес. А трава под деревьями зеленая, какая-то очень свежая. Кажется, на этом острове не было ни души. Хорошо бы здесь немного пожить! Пожить здесь немного с кем-нибудь вдвоем.
        Я вытащил на палубу ведро картошки и стал ее чистить. Это тоже было моей прямой обязанностью - готовить для всей кодлы обед. Сейнер шел очень медленно, с тралом он давал всего два узла. Это мне объяснил Валлман. Он вылез из рубки и разгуливал по палубе. Никогда не думал, что именно так ловят рыбу: капитан и команда спят, а рулевой разгуливает по палубе.
        Наконец мы обогнули лесистый островок. Впереди было открытое море. И тут я почувствовал качку. Ничего себе, качает немного, и все. Даже приятно.
        Ильвар крикнул в кубрик:
        - Подъем!
        Стали вылезать заспанные ребята. Появился капитан. Володя пустил лебедку. Она издавала дикие звуки. Все встали у правого борта. Я тоже встал. Я был благодарен ребятам за то, что меня никто не учит. Я очень боялся, что меня все начнут учить, особенно Игорь. Хватит уж, меня учили. Игорь влез в рубку. Судно стало делать поворот. Все смотрели в воду, я тоже смотрел. Немного кружилась голова. В бутылочного цвета глубине появились траловые доски.
        - Аут! - гаркнул Антс.
        - Аут! - гаркнул я.
        Никто не засмеялся.
        Лебедка - стоп. Дальше пошло вручную. Мы подтянули и закрепили траловые доски. Всплыли кухтыли. Мы осторожно подняли их и стали тянуть сеть.
        Я очень напрягался. Я не знал, надо ли напрягаться, но на всякий случай напрягался.
        Появился траловый мешок. Его прицепили к стреле и подняли в воздух. Это был сверкающий шар. Там трепетала килька. Взбесившаяся шайка чаек пикировала на трал и взмывала вверх. Пираты, романтическая банда. Она верещала и сгибала голову. Это был «мессершмитт», объединенный в одно с летчиком.
        Рыбу высыпали, и она усеяла всю палубу. Мы стояли по щиколотку в кильке, а она билась вокруг. Словно серебряная трава под сильным ветром в степи. Потом мы стали укладывать кильку в открытые ящики. Надо было брать каждую рыбешку в отдельности, для того чтобы удостовериться, что это именно килька, а не салака, и не минога, и не кит, в конце концов.
        Детки, там, в Москве, когда вы на октябрьские праздники полезете с вилками за килечкой, кто из вас вспомнит о рыбаках?! И не надо, не вспоминайте.
        Я сварил ребятам обед - щи из консервов и гуляш с картошкой. Впятером мы сели за стол. Я очень волновался. Валлман опять вытащил бутылку, а Стебельков сказал, потирая руки:
        - Дух, Дима, от твоего варева чрезвычайный.
        Он проглотил первую ложку, вылупил глаза и даже посинел.
        - Что такое, Володя? - спросил я. - Обжегся?
        - Зараза ты, - ласково сказал он и стал есть.
        Ребята-эстонцы после первых глотков засмеялись, а Антс хлопнул меня по спине и сказал:
        - Силен.
        - Что такое, ребята? - спросил я. - Соли, что ли, мало?
        - Кто она? В кого ты влюбился?
        Я попробовал щи и тоже поперхнулся. Пересолил. Ребята все-таки подчистили свои тарелки. Они пили водку, и вскоре им стало все равно, много соли или мало. Может быть, поэтому они сказали, что гуляш вполне сносный. Но я не стал есть щи, не притронулся к гуляшу и даже боялся взглянуть на водку. Случилось то, чего я больше всего боялся, - меня мутило. Снизу что-то напирало, а потом проваливалось. Рот у меня был полон слюны. Вонючий пар от щей, запах водки, красные лица ребят… Потом они еще закурили.
        - Отнеси гуляша капитану, - сказал Стебельков.
        Я схватил тарелку и бросился вверх по трапу. Увидел над собой небо, перечеркнутое антенной. Мачта падала вбок, потом остановилась и полезла обратно. Мелькнула бесстрастная физиономия Баулина. Он смотрел на меня. Я сделал шаг по палубе и понял, что это произойдет сейчас. Бросился бегом, сунул тарелку в рубку и сразу же к борту. Меня вырвало.
        Я травил за борт, и меня всего трясло. Меня выворачивало черт знает как. Потом стало холодно и очень легко, как после болезни. Я лежал животом на борту и представлял себе, как усмехнется Баулин, когда я обернусь. А черт с ним, в конце концов. Я выпрямился и обернулся. Дверь рубки была открыта и моталась из стороны в сторону. Баулин ел гуляш, придерживая штурвал локтем.
        - Готово, Дима? - спросил он. - Иди сюда, подержи колесо.
        Я влез в рубку и взял штурвал.
        - Гуляш вполне сносный, - сказал Баулин.
        Целый час до подъема трала мы стояли вместе в рубке. Он мне объяснил, что тут к чему, познакомил с компасом, кренометром, показателем давления масла, барометром, туманным горном. Потом он развернул карту и указал, где мы находимся. Это оказалось так близко от берега, что я даже заскучал. Что со мной будет в открытом море?
        Мы шли вдоль Западной Банки.
        - Тут везде мель, - сказал Игорь, - нужен глаз да глаз. Видишь, веха в воде? Рюмка книзу - обходим к зюйду, рюмка кверху - обходим к норду.
        Так мы с ним стояли и трепались целый час на разные морские темы. Я понимал, что он оказывает мне моральную поддержку. Ведь это его обязанность как капитана - оказывать членам своего экипажа моральную поддержку. Но надо сказать, он здорово умел это делать.
        Так мы и ловили рыбку весь день. Поднимали трал и снова опускали. Перебирали кильку и складывали ее в ящики. Я поливал из шланга и драил палубу. Устал как черт. К вечеру меня опять стошнило.
        В сумерках мы повернули назад. Игорь включил рацию, поговорил по-эстонски с колхозом, потом вызвал 80-й. Редер сказал, что улов у них хреновый - килограммов
400. У нас было от силы 350. Игорь помрачнел и шепнул мне:
        - Завтра пойдем к Длинному Уху.
        И вдруг я услышал голос Алика.
        - Димка! - орал он. - Как ты там? Прием.
        - Тип-топ, - сказал я в микрофон.
        - Я просто в восторге! - кричал Алька. - У нас отличные парни. А у вас?
        - Поговорим дома, - сказал я.
        Забавно, Алька прокричал мне привет через несколько километров темного моря. Мне стало очень хорошо. Я люблю Альку. И Юрку люблю. Ведь мы друзья с тех пор, как себя помним. Но Альке я еще благодарен за многое. Например, за то, что он вечно бубнит стихи. Или вот он научил меня понимать абстрактную живопись.
        - Понимаешь, - сказал он, - поймет тот, кто откажется понимать. Понимаешь?
        - Отказываюсь понимать, - буркнул я, разглядывая черный круг, заляпанный синими и красными каплями.
        - Прекрасно! Ты все понял! - весело крикнул Алька и побежал к Феликсу Анохину, который в это время наседал на какого-то солидного дядьку. Они оба взяли дядьку под руки и куда-то увели, а потом пришли сияющее. - Еще одного лишили невинности.
        Это было прошлой зимой на выставке в Манеже.
        Я люблю Альку за то, что он взъелся тогда на меня из-за глаз этой Боярчук, а сейчас презирает за приставание к Ульви, за то, что он бородат и очкаст, за то, что он тогда ночью молчал и сейчас ни слова не говорит о Гале, за то, что мы вместе голодали и таскали шкафы. И Юрку я люблю за то же и еще за то, что мы с ним играли в первой школьной команде.
        - Давай, 93-й вызовем? - предложил я Игорю.
        - Ну их к черту с их эхолотом, - мрачно ответил Игорь.
        Тесемочка слабых огней обозначила берег.
        Вот так мы каждое утро выходили в море и каждый вечер возвращались в колхоз. Берег мы видели только в темноте.
        Я привык. Меня больше не мутило, и я не пересаливал щи. Я привык к грязным лапам Ильвара. У меня установился превосходный аппетит.
        Мои шикарные джинсы превратились черт знает во что. Утром мне было холодно даже в обоих свитерах и куртке. Однажды Игорь принес мне робу, резиновые сапоги, телогрейку и берет. Проявил заботу. Это его обязанность - проявлять заботу о подчиненных. Теперь я настоящий эстонский рыбак.
        В клубе каждый вечер поет хор. У каждого народа свои причуды: у эстонцев - хоровое пение. Мы записались в хор, чтобы не выделяться.
        В конце концов мы обогнали 93-й. У Игоря, наверное, где-то в печенке свой эхолот. Так я стал передовиком производства. Передовой колхозник.
        Юрку бьет море. Он стал бледный и тощий. Каждую субботу уезжает в Таллин. Каждый понедельник я снова вижу его на причале. Привозит нам сигареты с фильтром.
        Алик стал получать письма из Москвы. Однажды я увидел обратный адрес: Л. Боярчук. Ясно. О прекрасная Боярчук, твои глаза, твои глаза!.. Я оценил их прелесть. Забавно, что ребята не рассказывают мне про свои амурные дела. Как будто боятся, что мне станет горько оттого, что их девчонки не изменяют им с актерами. А я им все рассказываю об Ульви. Даже немного больше, чем есть на самом деле.
        Я по-прежнему хожу в лес один. Все меньше листьев, все лучше видно небо. Когда я закрываю глаза, я вижу только кильку, кильку. Я очень рад, что вижу по ночам только кильку.
        Папа, ты ведь любишь кильку. Таллинскую кильку пряного посола. Вот тебе на здоровье 600 килограммов. Детки, скоро праздник. Покупайте кильку. Лучший спутник обеда - килька.
        Я выучил кое-что по-эстонски. Кое-какие выкрики и несколько слов для Ульви.
        - Скажи, капитан, - спросил я однажды Игоря, - зачем ты нам тогда назвал свой колхоз? Хочешь посмотреть, как мы станем перековываться?
        Игорь захохотал смущенно.
        - Хочешь посмотреть, как мы станем честными трудягами?
        - Чудак ты, Димка, - сказал Игорь.
        Было собрание, председатель делал доклад. Тошно было слушать, как он бубнил: «на основе внедрения», «взяв на себя обязательства» и т.д. Не знаю почему, но все эти выражения отскакивают от меня, как от стенки. Я даже смысла не улавливаю, когда так говорят. Но потом он заговорил, как обычный человек. Он сказал, что надо ловить больше рыбы. От этого зависит доход колхоза. Если доход увеличится в достаточной степени, колхоз сможет на следующий год арендовать большой сейнер для выхода в Атлантику.
        - Товарищи, наш колхоз выйдет в Атлантику! - сказал он, как мне показалось, с волнением.
        Вот это я понимаю.
        На шоссе в лужах плывут облака. Я вспомнил тот день, когда влюбился в Галку. Она думает, что я влюбился в нее на школьном смотре, когда она кривлялась в какой-то дурацкой роли. Пусть она так думает, черт с ней. Мне теперь все равно, что она думает. А влюбился я в нее весной. Я был один. На бульваре в лужах плыли облака. Я увидел это, словно первый раз в жизни, и понял, что влюбился.
        Снова было собрание. За столом сидел какой-то деятель. Председатель предложил соревноваться за звание бригад коммунистического труда, то есть экипажей коммунистического труда. Мы все проголосовали «за».
        Игорь поймал немецкий джаз. Нас дико болтало, и дождь хлестал по стеклу, а где-то в чистой и теплой студии какой-то кот слащаво гнусавил «Майне либе ауген». Я ненавидел эти мещанские подделки под джаз. Игорь сплюнул и поймал трансляцию из Ленинградской филармонии. Мы шли в темноте, и волны нас подбрасывали под звуки симфонии Прокофьева.
        Из кубрика доносилась песня «Тишина». А потом другая песня - «Ландыши». Это Стебельков учил Ильвара.
        Как-то за обедом, когда Володя вытащил бутылку и стал всем разливать, я сказал:
        - Люди будущего!.. Ребята, мы с вами люди коммунизма. Неужели вы думаете, что сквозь призму этой бутылочки перед нами открывается сияющее будущее?
        - А что ты думаешь, в коммунизме херувимчики будут жить? - спросил Игорь. - Рыбаки и в коммунизме выпивать будут.
        - Ребята, - сказал я, - вы мне все очень нравитесь, но неужели вы думаете, что мы с вами приспособлены для коммунизма?
        В кубрике стало тихо-тихо.
        - Оригинильный ты уникум, - сердито сказал Стебельков.
        - Подожди, Володя, - сказал Игорь. - Ты про наше соревнование, что ли? - спросил он меня.
        - Да.
        - Разве мы плохо работаем? - проговорил Антс.
        - Оригинальный ты уникум, Димка! - закричал Володя. - Ты что думаешь, если мы пьем и матюкаемся?.. Рыбаки всегда… Это традиция… Ты на нас смотри с точки зрения труда.
        - Да разве только труд? - закричал я в ответ. - Трудились люди во все века, и, по-моему, неплохо. Лошадь тоже трудится, трактор тоже работает. Надо думать о том, что у тебя внутри, а что у нас внутри? Полно всякой дряни. Взять хотя бы нашу инертность. Это черт знает что. Предложили нам соревноваться за звание экипажей комтруда, мы голосуем, и все. Составили план совместных экскурсий. И материмся по-прежнему, кубрик весь захаркали, водку хлещем. Меня страшно возмущает, когда люди голосуют, ни о чем не думая.
        В кубрике опять стало тихо-тихо. Не знаю, зачем я затеял этот разговор, но меня страшно возмущает, когда люди на собраниях поднимают руки, а сами думают совсем о другом в этот момент. Что мы, роботы какие-нибудь, что ли? Игорь взял бутылку и вылез на палубу. Вернулся он без бутылки.
        - Еще один шаг к коммунизму, - бодро сказал я.
        - А иди ты! - заорал Игорь. - Надоел ты мне по зеленые лампочки со своими сомнениями.
        - Зря ты бутылку выбросил, я бы сейчас хлебнул, - сказал я нарочно, чтобы он еще больше взбесился.
        Все это я вспоминаю сейчас, лежа на своей койке в кубрике. Качается лампочка в проволочной сетке, храпят ребята. Мы же лежим в нижнем белье. Мокрая роба навалена на палубе. Мы возвращаемся из экспедиционного лова. Пять дней мы тралили в открытом море за Синим островом. Мы страшно измотались. Синоптики наврали. Все пять дней хлестал дождь, и волнение было не меньше пяти баллов. Я понял теперь, почем фунт кильки. Я так устал, что даже не могу спать. Я лежу на своей койке, и мысли у меня скачут как сумасшедшие. Я член рыболовецкой артели «Прожектор».
        Глава 12
        Нас встречают, мы видим толпу на причале.
        Нас встречает почти весь колхоз, как будто мы эскадра Колумба, возвращающаяся из Нового Света. На причале весь генералитет, и те, кому делать нечего, и жены наших ребят, а для меня там есть Ульви. Мы стоим в мокрой одежде вдоль правого борта и смотрим на берег. За эти пять дней на берегу облетели почти все листья.
        Ребята целуют своих жен. Хорошо бы и мне сейчас кого-нибудь поцеловать, но Ульви кивает мне издалека. Чудачка, влюбилась в меня. Что она нашла во мне такого? Не буду я к ней больше приставать. Пусть найдет себе стоящего парня, который будет думать только о ней.
        Мы разгружаем сейнер, поглядывая, как разгружаются 93-й и 80-й. Кажется, мы опять их обставили. Нам просто везет.
        У Игоря красивая жена. Они так счастливы, что больно на них смотреть. Впрочем, ему двадцать семь лет, а мне семнадцать!
        - Заходите вечером, ребята, - говорит Игорь.
        Это, значит, у него такая программа, чтобы мы были всегда вместе, как экипаж коммунистического труда.
        - Заходите, пожалуйста, - крайне любезно приглашает нас его жена.
        - Угу, зайдем, - отвечаем мы.
        Если мы когда-нибудь к нему и зайдем, то только не сегодня вечером. Скорее всего, зайдем к нему завтра утром, перед отъездом на экскурсию. Завтра мы едем на экскурсию в Таллин.
        Мы идем втроем с причала - Алик, Юрка и я. Хорошо бы нам сфотографироваться вот так втроем в резиновых сапогах и беретах. У меня бородка уже почти такая же, как у Альки. У Юрки слабоватая бородка. Юрка еле переставляет ноги.
        - Не могу, пацаны, - говорит он. - Море бьет. Вот уж никогда не думал, что так будет.
        - Может, еще привыкнешь, - успокаиваю я его, но он машет рукой. А Альке все нипочем, он обнимает нас за плечи.
        - Мальчики, я стихи сочинил про Синий остров.
        Синий остров -
        Это остов Корабля.
        Очень просто -
        Ребра, кости,
        Нет угля.
        На норд-осте
        Виден остов
        Корабля.
        Мы к вам в гости.
        Эй, подбросьте
        Нам угля.
        Деградируешь, Алька, - говорю я сердито. Мне его стихи когда-то помогли, но Юрке сейчас вряд ли это нравится.
        - Правда, бред? - весело спрашивает Алька. - Но тут главное - ритм.
        - А какие, к черту, кости? И зачем уголь на дизеле?
        Мы идем в гору, к нашему общежитию. С горы кто-то бежит. Какой-то «цивильный» человек в коротком пальто, в белой рубашке с галстуком. И вдруг я узнаю его. Это мой старший брат Виктор.
        Иметь старшего брата - это в общем очень здорово. Если тебе десять лет и на тебя оттягивает шпана из дома№8, ты смело вступаешь в бой, зная, что у тебя есть старший брат. Старший брат учит тебя плавать. Вечером ты смотришь, как он куда-то собирается, как он завязывает галстук и разговаривает по телефону, и мотаешь себе на ус. Вдруг он начинает делать успехи в спорте, играет в команде мастеров, и на улице пацаны говорят про тебя: «Это братан того самого». Он почти не замечает тебя и не знает, что твоя жизнь - это наполовину отсвет его жизни. Но иногда он спрашивает тебя: «Как дела, парень?» И ты выкладываешь ему то, что тебя волнует, вроде как просишь совета.

«Понимаешь, есть у нас в классе такой Гогочка, любимчик Ольги. Капает он на всех. Вчера перед контрольной по русскому Юрка натер ему тетрадку свечой. Мы все со смеху умирали, когда он сел за парту. Пишет, а перо скользит по бумаге, и ничего не получается. Реветь начал. Смеху было! Вместо контрольной устроили классное собрание. Завуч пришел, спрашивает, кто сделал. Молчим. А завуч говорит, что мы трусы, напрасно думаем, что выручаем своего друга, настоящий друг тот, кто смело расскажет все преподавателю и этим окажет нарушителю дружескую услугу. Дали нам день на размышление. Мама говорит, что завуч прав, а ты как считаешь?»
        И старший брат говорит тебе, что это будет не дружба, а предательство, а потом начинает хохотать и рассказывает аналогичный случай из своей практики. Нет, иметь старшего брата - это просто здорово! Я всегда жалел ребят, у которых нет старших братьев. Одно только неприятно, что тебе перешивают его старые вещи. Никогда тебе не сошьют нового. Вечно приходится таскать обноски старшего брата. С этим еще можно мириться, но вот когда за столом тебе начинают гудеть про его успехи, так сказать, воспитывают тебя на его положительном примере, это уж противно. И так из года в год. Ты уже стал взрослым человеком, а тебе все еще гудят про твоего старшего брата, а он себе сидит с научным журналом, посмеивается. Ему-то все это до лампочки. А потом, когда ты становишься ростом с брата и тебе еще расти и расти, ты уже начинаешь на него по-другому смотреть, наступает, так сказать, переоценка ценностей. И ты видишь, что это, конечно, не твой идеал. Плевать тебе хочется на все и вся положительные примеры. Тебя уже многое не устраивает в твоем старшем брате. Это же надо - отказался от поездки на соревнования в Прагу
из-за своей диссертации! Совсем бросил спорт из-за той же дурацкой диссертации! И вообще, что это за жизнь? Двадцать восемь лет человек слушается родителей. Иронически улыбается, а сам делает только то, что им хочется. И однажды ты выкладываешь брату все, что о нем думаешь. И брат поражен. Он ведь привык к твоему обожанию. А ты идешь, и все в тебе бурлит. И начинаешь откалывать одну за другой разные штучки, чтобы что-то кому-то доказать. А когда через несколько месяцев ты снова видишь своего старшего брата, понимаешь, что нет у тебя человека ближе. И снова начинаешь жалеть ребят, у которых нет старших братьев.
        - «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рома», - поет Виктор, поглядывая на меня. Между прочим, я люблю, когда он меня заводит. Делаю вид, что злюсь, но на самом деле мне это приятно.
        Мы идем по шоссе к автобусу. Я подровнял свою бородку и зачесал волосы на лоб. Настоящий пират. Рыбак. Дурак. Ну и что?
        А Виктор выглядит сейчас, как четыре года назад, когда он только что окончил институт. Он очень элегантный и веселый, даже какой-то легкомысленный. Оказалось, что он три дня жил в нашем колхозе и ждал моего возвращения из экспедиции.
        - Ну как тебе наш колхоз? - спрашиваю я. А он все поет. - Ты теперь в основном поешь? - спрашиваю я.
        - Конечно, в отпуске я только пою. «А-а-а, - голосит он, - поехал на свидание парень на осле…»
        - «Прелестное созданье ждал он на осле…» - подхватываю я.
        И так мы доходим до остановки автобуса. Мне дали отгул на два дня, и мы едем со старшим братом в Таллин. В автобусе я его спрашиваю:
        - Ты, видно, диссертацию защитил? Что-то очень веселый.
        Он хохочет:
        - Лопнула моя диссертация. Бум! И готово!
        - Это, видно, страшно весело, когда лопается диссертация?
        - Безумно смешно. До колик.
        В автобусе я засыпаю и просыпаюсь через два часа, как будто специально для того, чтобы снова взглянуть на те курортные места, где мы отдыхали после экзаменов. Справа мелькают сосны, за ними стоит серое море. Слева проносятся поселки под красными черепичными крышами и лес за поселками темной стеной. Справа внизу стояла Галя, вся обтянутая платьем, а слева я брел в Меривялья с ружьем в руках. Справа мелькает аллея, ведущая к пляжу, потом кинотеатр и ресторан, а слева развалины монастыря и лес, а там, в лесу, домик Янсонса. Справа я лежал с Галей ночью на пляже и танцевал с ней в ресторане, а слева мы беседовали с призраками и жрали кукурузу. Вот яхт-клуб и полузатопленный барк в устье реки. И дальше вперед. По этой дороге мы догоняли «Волгу». Я был тогда несколько взвинчен. А теперь я спокоен, в кармане куртки у меня две тысячи, я знаю цену любви и никогда больше не попадусь на ее удочку. Я настоящий мужчина, современный человек. Я еду в автобусе со старшим братом. Качу вместе с ним на равных началах.
        В городе я купил себе пальто и сразу же отдал его в мастерскую укоротить и сузить, как полагается. Потом я купил для папы типично эстонский свитер, а для мамы типично эстонский платок и брошку. Потом я повел Виктора в кафе и угостил его
«Ереванским». Девочка Хелля мне очень обрадовалась, и я потрогал ее за подбородок и получил по рукам. Она кокетничала с Виктором, и ему, кажется, не хотелось отсюда уходить, но я должен был показать ему этот город, полный башен. Я протянул Хелле сотню, а сдачу, не считая, сунул в карман. Швейцару я дал на чай пятерку. На улице я взял такси.
        - Я вижу, денег у тебя целая куча, - говорит Виктор.
        - Пока не жалуюсь, - отвечаю я. - Рыбка ловится, - говорю. - Деньжат, хе-хе, хватает, - усмехаюсь.
        - Так что же вы тогда торчите в этом колхозе? - спрашивает Виктор. - Вы же хотели там только денег подзаработать и двинуться дальше.
        - Видишь ли, нам там пока нравится. Как надоест, так и уйдем. Ну и… путина сейчас в самом разгаре, и мы должны окончательно обставить 93-й. Мы, понимаешь ли, соревнуемся…
        - Что-о? Вы, значит, соревнуетесь?
        - Ну да. Кто кого, понимаешь? Довольно увлекательно.
        Я не рассказываю ему, за какое звание мы соревнуемся. Как-нибудь потом, когда получим это звание, я ему расскажу.
        - И долго ты собираешься тут пробыть? - спрашивает Виктор.
        - Не знаю, - говорю, - понимаешь, может быть, колхозу удастся арендовать на следующий год большой сейнер. Для выхода в Атлантику, понимаешь?
        Потом мы смотрели с Вышгорода на город. Таллин был весь рыжий. Над рвами среди черных мокрых ветвей висели рыжие листья. Мы спускались в темные улочки. Я водил Виктора по городу так, как когда-то нас водила по нему Линда. Потом мы спустились в кафе «Старый Тоомас». Двадцать три ступеньки под землю. Виктор сказал, что это не что иное, как великолепное бомбоубежище, и что здесь он готов пересидеть все бури эпохи, а когда летающие тарелочки все-таки опустятся на землю, он встретит марсиан на пороге кафе «Старый Тоомас». Только пусть они поторопятся, иначе здесь не хватит напитков, потому что у него чудесное в этом отношении настроение.
        Как все эстонцы вокруг, мы заказали кофе и ликер «Валга».
        - Вот так вот и живем, - говорю я.
        Красиво живете, - вздыхает Виктор.
        - А ты как там?
        - Все то же. Серые будни.
        - Творческие будни, полные пафоса созидания?
        - Они самые.
        С потолка свисали модернистские абажурчики с круглыми дырочками. Потолок был весь в круглых пятнышках света. Вокруг тихо разговаривали. Пахло крепким кофе и табаком. Я чувствовал, что Виктор ко мне присматривается. «Ну ладно», - подумал я.
        - Ну ладно, - говорит Виктор, - пойдем, что ли?
        - Пойдем.
        Мы зашли в мастерскую. Пальто было уже готово. Я надел его и так же, как Виктор, поднял воротник.
        - Извини меня, старик, - говорит Виктор, - мне хочется поговорить с тобой на серьезные темы. Ты ведь знаешь, какой я, как выпью, сразу тянет к серьезным темам.
        - Валяй, - ободряю я его.
        - Чего ты хочешь? - спрашивает Виктор. - Погоди, погоди. Я не спрашиваю тебя, кем ты хочешь стать. Этого ты можешь еще не знать. Но чего ты хочешь? Это ты все-таки должен знать. Я вот смотрю на всех вас и думаю: вы больны - это ясно. Вы больны болезнями, типичными для юношей всех эпох. Но что-то в вас есть особенное, такое, чего не было даже у нас, хотя разница - какой-нибудь десяток лет. Я чувствую это
«особенное», но не могу сформулировать. Не думай, старик, что я тебе собираюсь мораль читать. Мне просто самому хочется разобраться.
        Виктор бросает сигарету, берет другую. Щелкает пальцами. Смотрит в небо и под ноги.
        - Это хорошая особенность, она есть и во мне, но я должен за нее бороться сам с собой, не щадя шкуры, а у тебя это совершенно естественно. Ты и не мыслишь иначе.
        - Да о чем ты?
        - Не знаю.
        - Вечно ты темнишь, Виктор!
        Вечно он темнит, и все становится таким сложным, что голова начинает болеть. Что же во мне такого особенного? И чего я хочу? А под этим кроется: и для чего я живу? И дальше: смотришь на город, на суету и разные фокусы цивилизации - а для чего все это? Так бывает, когда втемяшится тебе в голову какое-нибудь слово. Любое, ну, скажем, «живот». И ты все думаешь: а почему именно живот? Ну, почему, почему, почему? Обычно ты его произносишь, как тысячи других, ничего не замечая, но вдруг
        - стоп! - застрянет в мозгах и стучит: почему, почему?
        Чего я хочу? Если бы я сам знал. Узнаю когда-нибудь. А сейчас дайте мне спокойно ловить рыбку. Дайте мне почувствовать себя сильным и грубым. Дайте мне стоять в рубке над темным морем и слушать симфонию. И пусть брызги летят в лицо. Дайте мне все это переварить. Поругаться с капитаном, поржать с ребятами. Не задавайте мне таких вопросов. Я хочу, чтобы кожа на моих руках стала от троса такой, как подошва ваших ботинок. Я хочу, засыпая, видеть только кильку, кильку, кильку. Я хочу, хочу… Хочу окончательно обставить 93-й. По всем статьям. И хочу на следующий год выйти в Атлантику.
        Виктор что-то бубнит о смелости, о риске, про «орла и решку», что он в конечном счете за это, но только во имя чего? А Борька, мол, все-таки в чем-то прав относительно нас.
        Я начинаю злиться.
        - Знаешь, чего я хочу? - говорю я. - Хочу жениться на одной нашей девчонке, на Ульви. Колхоз нам построит дом, такой симпатичный, типично эстонский дом. Купим корову, телевизор и мотоцикл. Я поступлю на заочный в рыбный институт. Напишу диссертацию о кильке. Или роман из жизни кильки. Я буду научно смелым, как ты.
        Виктор смеется и хлопает меня по спине. Кажется, он обиделся. Серьезного разговора у нас не получается.
        - Ну, а ты-то знаешь, чего ты хочешь? - спрашиваю я.
        Он останавливается как вкопанный и смотрит на меня. Говорит тихо:
        - Да. Кажется, знаю.
        Мы идем теперь по улице Виру. Ее запирает огромный черный силуэт устремленной в зеленое небо ратуши. «Старый Тоомас» повернут лицом к нам. Он держит свой флаг по ветру. Виктор смотрит куда-то туда и говорит уже совершенно непонятно что-то насчет звезд. Удивительно, как его развезло…
        Неожиданно мы заходим в драматический театр. Там идет какая-то пьеса из жизни актеров. В антракте в фойе мы вдруг видим Юрку с Линдой. Они прогуливаются под руку и никого не замечают. Я толкаю Юрку.
        - Лажовый спектакль, - говорит он. Линда наступает ему на ногу, и он поправляется:
        - Не производит впечатления этот спектакль.
        Вот так и гибнут лучшие люди.
        После театра мы идем в ресторан. Весь вечер танцуем по очереди с Линдой. Юрка танцует подчеркнуто равнодушно, словно это не его девочка. Еще недавно все танцевали по очереди с Галей, а я танцевал с ней подчеркнуто равнодушно.
        После ресторана мы идем с Виктором в гостиницу. На улицах гогочут матросы-«загранщики» и наш брат рыбак. Шмыгают такси.
        - Ты знаешь, - говорит Виктор, - я ведь женился.
        Вот тебе раз, он женился. И молчал. Наверное, он женился на той блондиночке. Она мне всегда нравилась.
        - Да, на ней, - говорит Виктор. - Так что у тебя теперь есть сестра.
        Я согласен на сестру.
        - Больше того, у тебя есть шанс стать дядей.
        Я согласен и на это. Я обнимаю брата.
        Мы приходим в гостиницу. Я еще никогда не жил в гостиницах. Мне здесь все очень нравится. В номере я захватываю Виктора на двойной нельсон, но он уходит. Черта с два его положишь, такую массу.
        - Так Галя, говоришь, сейчас в Ленинграде?
        - Да.
        - Поступила она в институт?
        - Наверное.
        - Где же она там живет?
        - Черт ее знает.
        - Может быть, ей дали общежитие?
        - Откуда я знаю? - злюсь я, ложусь в постель и - из-под одеяла: - У нее там вроде есть тетка.
        Может быть, она действительно живет у тетки?
        Виктор гасит свет. Улица отпечатывается на стенах.
        - У тебя ведь, кажется, что-то с ней было? - осторожно спрашивает он.
        - Это тебе только кажется.
        - А я уверен, что ты был в нее влюблен.
        - Хватит об этом, - резко говорю я и сажусь в постели. И Виктор тоже садится. Он берет с тумбочки пачку сигарет, предлагает мне и сам закуривает. И вдруг я начинаю рассказывать ему обо всем. Выкладываю все. Голос у меня иногда начинает дрожать, и я боюсь, что он начнет сейчас сочувствовать и давать советы. Но он только слушает и курит. А когда я кончаю, говорит:
        - Ладно, давай спать, братишка.
        Я долго еще лежу в темноте, смотрю в окно на башню кирки, на стены и на Виктора, который притворяется спящим.
        Хорошо иметь брата, и заиметь сестру, и получить шанс стать дядей.
        Утром, слегка побоксировав, мы принимаем душ и спускаемся вниз в кафе. Берем омлет с ветчиной. Утром в кафе тишь да благодать. Все читают газеты. Виктор тоже читает.
        - Ну, что там нового? - спрашиваю с полным ртом. - Фидель толкнул речугу в ООН?
        - М-м-м, - отвечает Виктор.
        - Как ты думаешь, полезут янки на Кубу? - спрашиваю я.
        - А что, ты хочешь добровольцем записаться?
        - Не прочь. - Я поглаживаю свою бородку. - По-моему, я уже готов.
        Виктор предлагает поехать на стадион, там сегодня матч по мотоболу. Я согласен целиком и полностью. Мы выходим в вестибюль, я покупаю польский журнал, а Виктор отдает администраторше ключи от номера.
        - Вам телеграмма, товарищ Денисов.
        Виктор распечатывает телеграмму.
        - От кого это? - спрашиваю я, разглядывая красоток в польском журнале.
        Виктор не отвечает. Он стоит спиной ко мне и читает плакат «Аэрофлота».
        - Что такое? - Я подхожу к нему.
        - Отменяется стадион.
        - Что случилось? - тихо спрашиваю я, у меня сжимается сердце. - С мамой что-нибудь?
        - Да нет. Это с работы. Вызывают меня.
        - Куда?
        - Оказывается, у нас изменился график. Я должен лететь. У нас начинаются полевые испытания.
        - Испытания чего? - глупо спрашиваю я.
        Виктор вынимает деньги и расплачивается за номер.
        - Как чего? - бормочет он. - Автомобилей, мотоциклов, пароходов, самолетов.
        - Так куда ты сейчас летишь?
        - Сейчас в Москву, а потом дальше.
        - Далеко дальше-то?
        - Далеко! - восклицает Виктор. - В Крым, на Кавказ, в Сочи, Сухуми…
        - Ах да, - говорю я едко, - ведь ты же у нас засекреченный товарищ.
        Я ужасно расстроен. Мне очень хотелось пойти с Виктором на стадион, а потом в филармонию, где будут на концерте все наши ребята.
        Виктор бежит к лифту. Вместо стадиона мы едем на аэродром. В такси я немного подтруниваю над ним, но он молчит и как-то отчужденно улыбается. Сейчас мы едем с ним в такси на каких-то неравных началах.
        - Вот черт, вот я и отдохнул! - говорит Виктор на аэродроме.
        - Обязательно сегодня лететь? - спрашиваю я. - Может быть, можно завтра?
        Виктор молчит и смотрит вдаль. Аэродром ревет, как зверинец во время кормежки. Над ним висит желтое облако. Иногда оттуда, словно какие-то болотные черти, возникают и, растопырившись, идут на посадку пузатые самолеты. Один такой «Ил-14» стоит недалеко от здания аэропорта. Под крылом у него бензовоз.
        - Подожди до завтра. Сходим на стадион. Хочешь, я сдам билет?
        Виктор молчит. Над головой у нас гудит динамик. Металлический голос произносит:
        - Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Проверка.
        - Ну, давай решай. Сегодня или завтра? Хочешь, монетку подброшу?
        Бензовоз отъезжает из-под крыла самолета. Винты самолета начинают медленно вращаться. К самолету подъезжает лесенка. Я вынимаю монетку, но Виктор берет меня за руку:
        - Нет, старик, эти штуки тут не пройдут. Давай прощаться и лобызаться.
        Мы обнимаемся.
        - Скажи там папе, маме… - говорю я.
        - Скажу, - говорит он. - Пиши им, старик, - говорит он.
        - Обязательно, - говорю я.
        - Вот я и отдохнул, - говорит он. - Жаль, что так получилось, - говорит он.
        - Ладно, старик, - говорит он. - Держи хвост пистолетом, - говорит он.
        Он проходит через турникет и присоединяется к группе пассажиров. Оборачивается и машет рукой. Блондин в сером коротком пальто, в белой рубашке с галстуком, с венгерским чемоданом в правой руке - это мой брат. Они все идут к самолету. Впереди, точно заведенная, вышагивает девчонка в синем костюмчике и пилотке. Скрываются один за другим в брюхе самолета. И Виктор там скрывается. Отвозят лесенку. Винты - все быстрей и быстрей сливаются в белые круги. Страшный рев. Самолет поехал. Он едет по лужам и отражается в них своим холодным желтым телом. Поворачивается хвостом и удаляется, покачиваясь. Где-то очень далеко останавливается. Сюда доносится рев. Самолет стартует и уходит, растворяясь в небе. Он летит куда-то не туда, куда, как мне казалось, надо лететь для того, чтобы попасть в Москву. А может быть, у меня все перепуталось?
        - Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Проверка.
        Хоть бы песенку какую-нибудь пустили вместо этой проверки, какую-нибудь самбу.
        Я иду через здание аэропорта к автобусу.
        Нужна какая-то музыка. Пустили бы тихо «Комсомольцы-добровольцы…». Ревет за спиной аэродром. Безумное гнездо металла.
        - Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Проверка.
        По городу идет экскурсия и прямо светится, такая чистенькая. Ребята идут вместе с женами. Жена Игоря - модница. Увидев меня, все на меня набрасываются. И мне становится чертовски приятно, как будто бы Виктор не совсем улетел, как будто бы он частично остался в лице всей нашей кодлы.
        Оказывается, они уже посетили выставку графики и сейчас направляются обедать. В столовой очень культурно. Обслуживание прекрасное. Ильвар и Володя с тоской смотрят на капитана.
        Игорь, как ни в чем не бывало, заказывает несколько бутылочек. Правильно, мы ведь вам не херувимчики какие-нибудь.
        Потом мы идем в концерт. Слушаем там скрипки, виолончель, пение. Ильвар засыпает, Володя в антракте спрятался за колонной в буфете. В общем, экскурсия в Таллин проходит на должном уровне. Возвращаемся в колхоз поздно ночью.
        Утром выходим в обычный рейс к Западной Банке.
        Все как обычно. Килька, салака. Свора чаек за кормой. Я сижу на корме на бухте троса, привалившись к кожуху. Здесь тепло. Мне как-то очень тихо сегодня, и очень обычно, и немного тошно. Не хочется ни о чем думать, а думаю я о том, что Витька, наверное, уже вылетел из Москвы в неизвестном направлении. (А что они там испытывают? Может быть, скоро будет об этом в газетах?) И о том, что «Барселона» живет обычной осенней жизнью, кто-то приходит из школы и волынит до темноты во дворе. (А нас там как будто бы и не было!) Что Юрке, как видно, все-таки придется уехать из колхоза (море его бьет), что Алька, к моему удивлению, чувствует себя в море прекрасно, что мне надо наконец начать думать о себе (о своей жизни).
        Сегодня мы возвращаемся очень рано. Еще светло. На причале пусто. Обычные шуточки Стебелькова. Тихо распоряжается Игорь. Мы грузим дневной улов на платформу и идем вдоль рельсов, толкая платформу перед собой. Обычная усталость. Все те же сигареты
«Прима». Так себе топаем потихоньку к складу.
        На складе Ульви с подружками катают новые бочки. Ульви не смотрит на меня. Ну и пусть. Ребята все уже ушли, а я все еще торчу в дверях и смотрю, как ползет к причалу 93-й. Надо подождать Юрку.
        И вдруг все исчезает. Сизые тучи на горизонте, причал, танцующий недалеко от берега мотобот, 93-й, пропадает даже запах соленой кильки и все звуки вокруг, кроме одного. Я слышу за своей спиной голос:
        - А где мне взять эту тряпку?
        Ломкий высокий голос, в нем словно слезы. А что ей отвечают, я не слышу. Медленно поворачиваюсь и вижу Галю. Она идет по проходу между бочками. Она в комбинезоне и ватнике. Она в косынке, губы у нее намазаны, а в руках швабра. Она идет прямо ко мне и не узнает меня. Ведь я теперь бородат, и в берете, и в резиновых сапогах. Она останавливается в пяти метрах от меня и растирает шваброй лужу на цементном полу. Склонилась и орудует шваброй, и вдруг бросает на меня взгляд. Свой, особенный взгляд, который бесил меня (когда она так смотрела на других) и обезоруживал (когда она так смотрела на меня). Опускает глаза и снова трет шваброй пол - и вдруг выпрямляется и смотрит на меня. Узнала. Она подходит медленно ко мне. Шаг за шагом приближается. Вплотную, со шваброй в руках.
        - Здравствуйте, - говорит она.
        - Дима, - говорит она.
        - Вот это да, - говорит она.
        - Какой ты стал, - говорит она и смеется.

«Актриса, притвора, обманщица…» - все, что проносится у меня в голове.
        - Не ожидал? - спрашивает она.
        Как это мило! Девчонка провалилась на экзаменах и приехала к друзьям. Все очень просто и естественно. Стоит поболтать. Ты изменился. И ты изменилась. Ах, как это мило, что мы оба изменились! И я вдруг со страхом чувствую, что мне действительно все это кажется вполне естественным, и хочется расспросить Галку о конкурсе, словно передо мной не она, а Юрка или Алик.
        Я выхватываю из ее рук швабру и швыряю на пол. Поворачиваюсь и иду к причалу.
        - Дима! - восклицает она. И вот она уже бежит рядом со мной, цепляется за рукав.
        - Мне нужно с тобой поговорить, - лепечет она.
        Я сую в рот сигарету и достаю спички.
        - Ты можешь поговорить со мной?

«Берегите пчел», - призывает спичечный коробок. О, черт, как это я раньше об этом не думал?
        - …поговорить обо всем, - лепечет Галка.

«Пчелы дают мед». А ведь, наверное, так оно и есть.
        - Я жду тебя вечером в общежитии. Придешь?
        Я закуриваю.
        - Придешь?
        Я иду к причалу, полный любви и нежности к пчелам. Навстречу поднимается Юрка. Она, наверное, и Юрку не узнает. А может быть, она сейчас не видит ничего вокруг?
        - Придешь? - отчаянно спрашивает она, отставая.
        Молчи, дура! Я ведь могу тебе пощечину влепитъ.
        - Придешь? - совсем уже как в театре, кричит эта дурища.
        Я бегу к Юрке. У него равнодушное лицо.
        - Видал? - спрашиваю я его. - Заметил ты, кто это?
        - Я знал, что она здесь, - говорит он. - Она была у Линды. Спрашивала о тебе.
        И тут у меня руки пускаются в пляс, и ноги начинают дрожать.
        - Юрка, - говорю я, - дружище, что делать? Скажи, что мне делать?
        - Плюнь, - говорит Юрка, - что же тут еще делать? Плюнь и разотри. Ишь ты, прикатила, шалава.
        Мы садимся на доски, свесив ноги вниз, и смотрим на подходящий 80-й. Алька в своем зеленом колпаке стоит там; поставив ногу на планшир, весело нам помахивает, бросает швартовы.
        - Галка тут появилась, - говорю я ему.
        Втроем мы поднимаемся в гору. Идем мимо складов. Видно, как Галка катит по проходу огромную бочку. Джульетта! Звезда экрана! Допрыгалась.
        - Будь мужчиной, - говорит мне Алька.
        А кто же я еще? Я не сказал ей ни одного слова. И не скажу. Приду я к ней, как же! Пусть ждет. Вечером я пойду гулять с Ульви.
        - Тебе сколько лет? - спрашиваю я.
        - Девятнадцать.
        - А мне скоро будет восемнадцать. Давай поженимся?
        - Что ты говоришь? - восклицает эта славная девушка Ульви.
        Отличная будет у меня жена. Колхоз нам построит дом. Накупим разных вещиц. Будем прекрасно жить, если, конечно, она не начнет вдруг мечтать о театре или еще о чем-нибудь таком.
        - Согласна? - спрашиваю я ее.
        Ульви поворачивает ко мне свое круглое лицо.
        - Эта девушка… Галя Бодрова… ты ее знаешь?
        - Нет.
        - Ты с ней говорил.
        - Я не говорил. Она меня о чем-то спрашивала. Как, мол, тут у вас? А я с ней не говорил.
        - А она потом плакала.
        - Ну и на здоровье.
        - Она все время спрашивала о тебе.
        - Значит, я неотразим.
        - Она тебя знает.
        - Мало ли кто меня знает.
        Алик опять начал читать стихи, читает каждый вечер вслух. На этот раз зря. Юрка все лезет ко мне с кроссвордами.
        - Животное из пяти букв на «о». Ну-ка, Дима, прояви эрудицию.
        - Попов.
        Юрка хохочет, как будто я сказал что-то ужасно остроумное.
        Пинг-понг - прекрасная игра для неврастеников. Каждый вечер в коридоре мы играем в пинг-понг. Я научился крутить. Бью и справа и слева. Скоро буду непобедим. Неотразим и непобедим.
        Официантка Роза спрашивает:
        - Что с вами, Дима?
        Все плывет у меня в глазах: темные окна с мещанскими шторками, морские картинки на стене, буфет и красные лица вокруг, колышется официантка Роза.
        - Вам сколько лет, Роза?
        - Двадцать шесть.
        - А мне скоро двадцать. Давайте поженимся?
        - Хорошо-хорошо. Идите домой.
        Голые сучья в лесу штрихуют небо. Это как рисунок сумасшедшего. Абстрактная живопись. Поймет все тот, кто откажется понимать, но я не понимаю.
        Каждый вечер вижу ее. Она смотрит на меня из дверей склада. Иногда сталкиваемся в столовой. Однажды ночью я увидел, как она прошла по опушке леса. Однажды в клубе были танцы. Я знал, что она там будет. Заглянул в окно. Она сидела у стены, сложив руки на коленях. Смирная девочка. Она была в синем платье. Подошел какой-то бравый парнишка, взял ее за плечо. Она покачала головой, потом вырвалась от него и убежала. Я бросился в кусты. Скорей бы снова уйти в экспедицию.
        Работаю как бешеный. На сейнере у меня все блестит. Мало работы для меня на сейнере. Хоть бы случился какой-нибудь приличный штормик, что ли!
        Килька больше не снится. Снится девочка в синем платье. Печальная золотистая голова. Милая, я тебя люблю. Несмотря ни на что. Больше всего боюсь высказаться во сне. Как бы не услышали ребята.
        Снова возле клуба. Я вижу, как идет Галя. Она в дешевом прорезиненном пальто. Ей, наверное, холодно, но телогрейку по вечерам она не надевает. Из клуба выходят Алик и Юрка. Галя взбегает на крыльцо и сталкивается с ними.
        - Мальчики!
        - Девочки! - орет Юрка как солдафон.
        - О мисс, - юродствует Алька, - вы у нас проездом в Голливуд?
        Они проходят вперед.
        - Мальчики, - тихо с крыльца говорит Галя.
        - Девочки, - передразнивает Алька.
        - Были когда-то девочками, - басит Юрка.
        Мерзавцы, что вы с ней поговорить не можете по-человечески?! Вам-то что она сделала? Солидарность проявляют, черти бородатые!
        Ульви подзывает меня:
        - Дима, возьми, - протягивает записку. Галка смотрит на нас из-за бочек круглыми глазами. Я пытаюсь обнять Ульви. Она убегает. Разворачиваю записку.

«Дима, если ты сегодня не придешь ко мне в общежитие, мне будет очень-очень плохо. Г. Б.».
        Я прихожу в общежитие. Стучусь.
        - Войдите!
        Высокий, ломкий голос, в нем словно слезы.
        Галя стоит у окна. Она в брюках и в белой накрахмаленной блузке. Такая блузка вроде мужской рубашки. Галя причесана (волосы соответственным образом спутаны), и губы намазаны. Пальцы сцеплены так, что побелели кончики.
        По комнате ходит толстая, похожая на борца женщина. Больше никого нет. Я стою у дверей. Галя у окна. Женщина хватает утюг, груду белья и уходит. Галя отрывается от окна.
        - Садись, Дима.
        Сажусь.
        - Хочешь чаю?
        - Ужасно хочу чаю.
        Она сервирует мне стол. Блюдечки, вареньице, сахарочек, тьфу ты, черт побери!
        - Дима, я понимаю, что ты не можешь меня простить. Я втоптала в грязь то, что у нас было. Я не могу сейчас вспомнить обо всем этом без ужаса. Ты прав, что презираешь меня, и ребята правы, но скажи: могу ли я надеяться, что когда-то ты меня простишь?
        Тьфу ты! Хоть бы помолчала. Хоть бы села рядом и помолчала часа два. Тараторит как заученное: «Втоптала в грязь», «Могу ли я надеться?»
        Я встаю и делаю трагический жест.
        - Нет! - сурово ору я. - Нет, ты не можешь надеяться. Ты втоптала в грязь! О несчастная! Все разбито! Разбитого не склеишь! Ха! Ха! Ха! - И иду к двери.
        Она обгоняет меня и встает в дверях.
        - Не уходи. Останься, пожалуйста. Издевайся надо мной, ругайся, делай, что хочешь, но только не уходи.
        - Ну-ка, пусти, - говорю я.
        - Нет, мы должны поговорить.
        - О чем нам говорить?
        - Разве не о чем? Разве мы с тобой чужие?
        Смотрит на меня совершенно кинематографически. Глазками работает, дурища. Я усмехаюсь и басом произношу так страстно:
        - Бери меня, срывай нейлоны, в груди моей страстей мильены.
        Смотрит на меня и плачет. Дурацкое положение. Я не могу уйти, она стоит в дверях. И не знаю, что мне делать. Обнять ее хочется. А в следующий момент хочется дать ей по шее.
        - Если ты уйдешь…
        - Что тогда?
        - Мне будет очень плохо.
        И вдруг бросается мне на шею. Целует. Бормочет:
        - Люблю, люблю. Только тебя. Прости меня, Димка.
        Ничего не соображая, я обнимаю ее и целую со всей своей злостью, со всей ненавистью и презрением. Она оборачивается в моих руках и щелкает замком. Я ничего не соображаю…
        На стене покачивается тень елочки. Галина голова лежит на моей руке. Другой рукой я глажу ее волосы. Она плачет и бормочет:
        - Но ты понимаешь, что это не просто так? Да не молчи ты. Ты понимаешь, что сейчас это не просто так? Если ты будешь молчать, значит, ты подлец.
        - Понимаю, - говорю я и снова молчу. Как она не понимает, что нужно именно молчать? Ведь все эти слова - блеф. Нет, она этого не понимает.
        - Тебе нужно уходить, - говорит она, - скоро придут девочки из кино.
        На крыльце она целует меня и говорит:
        - Только ты мне нужен и больше никто. И ничто. Ты не знаешь, как мне трудно было сюда приехать. И сейчас эти бочки, килька… Но я привыкну, вот увидишь. Я не могла иначе поступить, когда поняла, что только ты мой любимый.
        Она стоит растрепанная, теплая, красавица, любимая… Девочка, предназначенная мне с самого детства.
        Я ухожу по дорожке, не оборачиваясь, а когда сворачиваю, пускаюсь бегом. Бегу в кромешной темноте по дорожке и по лужам, спотыкаюсь и снова бегу мимо изгородей и слабых огоньков туда, где слышен грохот моря. Ветер на берегу страшный. Наверное, мы завтра не сможем выйти. Ветер пронизывает меня. Я хожу по песку и спотыкаюсь о камни. С грохотом идут в кромешной тьме белые волны, бесконечные, белые, грохочущие цепи. Словно лед плывет из какой-то черной смертельной бездны. Эх, если бы к утру стало немного потише! Эх, если бы завтра уйти к Синему острову! Я снова попался. Я снова попал в плен. И неожиданно я начинаю сочинять стихи:
        Вот так настигает тебя врасплох
        Случайный взгляд, нечаянный вздох.
        Они преграды городят,
        Они, как целый полк, палят
        В тебя, и нет спасенья.
        Попробуй снова в мир ребят,
        В просторный мир простых ребят
        Уйти из окруженья.
        Хоть разорвись на части,
        Ты окружен и…
        Окружен и… Что же? «Счастлив» - просится рифма. Окружен и счастлив. Счастлив? Черт с ним, пускай это будет для рифмы. Счастлив я? Кажется, да. И так все дальше и пойдет, как было совсем недавно: встречи в темноте и Галкин лепет, птичий разговор. Так все это и будет, а нам еще нет восемнадцати. Поцелуи и эти мгновения, когда исчезнешь. Счастье такое, что даже страшно. Где мы будем - здесь или в Москве? Или где-нибудь еще? А потом снова появится какая-нибудь сложная личность, и снова все прахом. Сейчас она драит пол и катает бочки. Засольщица - вот ее должность. Димка с 88-го крутит любовь с Галкой-засольщицей. Меня это устраивает, а ее? Она привыкнет. Ой ли? Нет уж, простите, я теперь стреляный воробей, я больше не попадусь. Хватит с меня. Я человек совращенный.
        Ночью я написал записку:

«Дорогая мисс! Благодарю вас за волшебный вечер, проведенный в вашем обществе. Я согласен к вам иногда захаживать, если девочки будут вовремя уходить в кино. Далеко в море под рокот волн и ветра свист, как сказал поэт, я буду иногда наряду с другими вспоминать и вас. Примите заверения в совершеннейшем к вам почтении. Д. Д.».
        К утру стало немного потише. Волнение было пять баллов. Прогноз на неделю хороший. Мы вышли на пять дней в экспедиционный лов к Синему острову. За час до ухода я опустил записку в почтовый ящик на дверях Галиного общежития.
        Глава 13
        Я хотел штормика - вот он! Мы попали к черту в зубы. Это случилось на третий день. Два дня мы болтались в десяти милях к северо-западу от Синего острова. Секла ледяная крупа, мы были мокрыми до последней нитки, но лов шел хорошо - трал распирало от рыбы. И вот на третий день мы попали к черту в зубы.
        Чудовищный грохот. Нас поднимает в небо. Море тянет нас вверх, видно, для того, чтобы вытряхнуть из сейнера наш улов и нас вместе с ним. А может, для того, чтобы вышвырнуть вон с этой планеты? Я не могу больше быть в кубрике. Здесь чувствуешь себя, как в чемодане, который без конца швыряют пьяные грузчики. Лезу вверх и высовываюсь по грудь. Мы где-то очень высоко. Серое небо близко, а растрепанные, как ведьмы, тучи несутся совсем рядом. Куда они мчатся? Не знаю, как старых моряков, но меня шторм поражает своей бессмысленностью. По палубе бегают два пустых ящика. Мелькают за стеклом рубки лица Игоря и Ильвара. Игорь грозит мне кулаком и показывает вниз. Ох! Мы падаем вниз. Падаем-падаем-падаем… Что с нами хотят сделать? Шмякнуть о дно? Я вижу, как серо-зеленая стена вырастает над нами, качаясь. Скорее закрыть люк! Вниз! Не успеваю. Нас накрывает. Вода мощным штопором ввинчивается в люк, и я оказываюсь внутри этого штопора. Считаю ступеньки, бьюсь головой о переборки. Неужели все? Нет, надо мной снова безумные тучи. В кубрике матерится по моему адресу Стебельков. Напустил воды, уникум. Я лезу вверх.
Ящиков на палубе как не бывало. Выскакиваю на палубу, захлопываю люк и бегу в рубку. Дело двух секунд. На секунду больше, и я бы уже был там, в этих пенных водоворотах. Нас снова накрыло. Потом потащило вверх.
        - Ты что, чокнулся?! - орет Игорь. - Зачем сюда пришел?
        - Так просто.
        - Идиот.
        Игорь держит штурвал. Глаза у него блестят, фуражка съехала на затылок. Мы снова ухаем вниз, нас накрывает, и мы взлетаем на новый бугор. На палубе кипит вода. Игорь улыбается, показывая все зубы. У него сейчас совершенно необычный, какой-то разбойничий вид. По-моему, он счастлив. А Ильвар спокойно потягивает замусоленную сигарету. Вынимает из кармана флягу, протягивает ее мне. Спирт сразу согревает.
        Мы идем под защиту острова. Иначе нам конец. Иначе конец нам всем, и мне в том числе. И у Виктора не будет брата, а у его сына дяди, а у мамы и папы не будет беспутного сына Димки. Проблема «выбора жизненного пути» уже не будет для меня существовать. У Джульетты не будет Ромео, а у Гали останется от меня только подлая пижонская записка. Черти морские, высеките меня и выверните наизнанку, но только оставьте в живых! Нельзя, чтобы у Гали осталась от меня только эта чудовищная записка.
        - Ильвар, дай-ка еще раз хлебнуть.
        И вот наш сейнер пляшет под защитой лесистого мыса. Видно, как гнутся на краю мыса низкие сосны. Толстым валом белеет сзади грань грохочущего моря. Мы пляшем на месте два часа, четыре, десять, сутки. Наступает четвертая ночь нашей экспедиции. Недалеко от нас прыгают огоньки 80-го - там Алик. А подальше огоньки 93-го - там Юрка. Я иду спать. Качается над головой лампочка в железной решетке. Слабое наше солнышко в хлябком и неустойчивом мире! Жизнь проходит под светом разных светил: жирное и благодушное солнце пляжа; яростное солнце молодости, когда просто куда-нибудь бежишь, задыхаясь (часто мы забываем про естественные источники света, какой-нибудь светоч ума озаряет наш путь или асимметричные звезды на потолке в баре). А есть и вот это - наше слабое солнышко. Ворочаются, пытаясь уснуть, ребята. Злятся, что лова не получилось. Съели ужин, который я им сварил, и пытаются уснуть. И я засыпаю под нашим слабым солнышком на утлой коробке, пляшущей в ночи. Шторм утихает. На берегу меня ждут. Все еще можно исправить.
        - Мальчики, подъем!
        В кубрике стоит капитан.
        Получен сигнал бедствия. Норвежец-лесовоз потерял управление. Его отнесло к нашим берегам. Напоролся на каменную банку. Говорят, что дело плохо. Собираются покидать судно.
        Мы все садимся на койках и смотрим на капитана.
        - Надо идти к ним. Это в десяти милях отсюда.
        - Недалеко, - улыбается Антс.
        - Недалеко! - взвизгивает Стебельков. - Больше одного раза не перевернемся кверху донышком.
        Он слезает с койки.
        - Пошли, Петька, запустим машинку. Эх, не жизнь, ребята, а сплошная мультипликация.
        - Аврал! - орет этот бешеный пират, наш капитан Игорь Баулин.
        Мы все выскакиваем наверх.
        И вот в кромешной темноте мы идем к горловине бухты, за которой снова начнется адская пляска. С каждой минутой грохот нарастает. Слева по борту движутся огоньки
80-го и 93-го. Они тоже идут на спасение норвежцев. До горловины недалеко, каких-нибудь десять минут. Больше одного раза не перевернемся. Больше одного раза не бывает. Соседи в «Барселоне» будут шептаться за спиной у мамы: «Непутевый был мальчишка, этот Димка. Плохо кончил. Убег из дома и плохо кончил. Ох, дети - изверги! Бедная Валентина Петровна!» Он плохо кончил - странно, когда так говорят. Как будто можно кончить хорошо, если речь действительно идет о конце.
        Грохот все ближе. Минут через десять нас самих может бросить на камни.
        Я впервые об этом подумал сегодня. О том, что случается только один раз. И больше потом уже ничего никогда не случается. Это немыслимо…
        Минут через десять…
        Раньше я боялся только боли. Боялся, но все-таки шел драться, когда нужно было. Сейчас я не боюсь самой страшной боли.
        Ведь после этого уже не будет никакой боли. Немыслимо.
        Минут через девять…
        Хана - есть такое слово. И все. Разговоров в коридоре хватит ненадолго.
        А что ты оставил после себя? Ты только харкал, сморкался и блевал в этом мире. И писал записки, которые хуже любой блевотины. И ничего земного, по-настоящему земного от тебя не останется.
        Минут через восемь…
        - Восьмидесятый! Редер! - Это Игорь вызывает по радио нашего соседа. - Мы первыми проходим горловину. Понял? Прием.
        Нет, останется. Мы идем на спасение. Мы заняты сейчас самым земным занятием: мы идем на спасение. Спасем мы кого-нибудь из норвежцев или нет, останемся мы живы или нет - все равно произойдет еще один рейс спасения.
        Минут через семь…
        - Игорь, разреши мне радировать в колхоз.
        - Там уже знают.
        - Нет, мне надо самому радировать.
        - Не глупи.
        - Мне надо.
        Игорь поворачивает ко мне жестокое заострившееся лицо, смотрит секунду и подмигивает весело, ох как весело:
        - Валяй!
        Минут через шесть…
        - «Прожектор», запишите радиограмму, - хрипло говорю я. - «Галине Бодровой. Галя, я тебя люблю. Дима». Прошу передать как можно скорей.
        В свисте, в шипении, в страшном шорохе и шуме мы проходим горловину.
        Через полтора часа мы увидели на фоне разорванных туч черный несущийся силуэт эсминца. Он выразил вам благодарность и посоветовал немедленно топать назад, к Синему острову. Оказалось, что он только что снял людей с норвежского лесовоза.
        - Досталось нам, правда?
        - Немного досталось.
        - Ну и рейс был, а?
        - Бывает и хуже.
        - В самом деле бывает?
        - Ага.
        - А улов за столько дней - курам на смех, а?
        - Не говори.
        - Половим еще, правда?
        - Что за вопрос?
        - В Атлантике на следующий год половим, да?
        - Возможно.
        - Как ты думаешь, возьмут меня матросом в Атлантику?
        - Почему бы нет? Ты парень крепкий.
        - Вот ты железный парень, Игорь. Я это понял раз и навсегда в этом рейсе.
        - Кукушка хвалит петуха…
        - Ты уж прости, я в каком-то возбуждении.
        - А это зря.
        Я действительно в каком-то странном возбуждении. Беспрерывно задаю Игорю дурацкие вопросы. Зубы у меня постукивают, а фляжка у Ильвара пуста. Мне холодно и есть хочется, но самое главное - это то, что уже виден колхозный причал и кучка людей на нем.
        Гали здесь нет. Передо мной уже мелькают лица женские и мужские, а Гали здесь нет. Неужели она не получила мою радиограмму? Неужели она уехала? Вот Ульви здесь, и все здесь, и Алька уже появился, и Юрка ковыляет, а Гали здесь нет. Гали нет. Может, ее вообще нет?
        Подходит Ульви.
        - Дима, Галя в больнице. Не бойся. Ей уже лучше.
        - Что с ней случилось?
        - Она простудилась. Когда вы ушли в экспедицию, вечером она выбежала из общежития в одном платье. Бежала долго-долго. Ее нашли на берегу. Она лежала в одном платье.
        Ульви когда-нибудь простит меня за этот толчок. Может быть, она и не сердится. Она же видела, как я побежал.
        Не замечаю, как взлетаю в гору. Собаки сходят с ума за заборами. Почему они безумствуют, когда видят бегущего человека? Ведь я бегу спасать свою любовь. Вот этот пес, в сущности добрый, готов меня разорвать. Вот волкодав вздымается на дыбы. Жарко в ватнике. Сбрасываю ватник. Волкодав на задних лапах прыгает за штакетником. Тьфу ты, мразь! Плюю ему в зверскую морду. По лужам и по битому кирпичу вперед, а гнусные шавки под ноги. За забором оттопыренный зад «Икаруса». Эй! Он уходит. Подождите, черти! Моя любовь лежит в больнице. Что у вас, сердца нет? Одни моторы? Уходит, а я бегу за ним, как будто можно догнать. Наверное, сейчас развалюсь на куски. Не могу больше. Останавливаюсь. За ухом у меня колотится сердце. Не замечаю, что сзади налетает вонючий и грозный «МАЗ». Обгоняет меня. Подожди, черт!
        - Можешь побыстрей? - спрашиваю водителя. - Дай, друг, газу!

«МАЗ» довозит меня до нужной остановки. Еще полкилометра надо бежать вдоль берега речушки туда, где за шеренгой елок белеет здание участковой больницы. Как быстро я лечу в резиновых ботфортах! Может быть, это семимильные сапоги?
        - Состояние здоровья вполне удовлетворительное. Свидание разрешить не могу. Сейчас тихий час.
        Носик у доктора пуговкой, а лоб крутой. Такого не уговоришь. И все-таки я его уговариваю.
        - Сначала умойтесь, - говорит доктор и подносит к моему лицу зеркало. Такой простой карикатурный черт с типичной для чертей дикостью глядит на меня.
        Я умываюсь и снимаю сапоги. Мне дают шлепанцы и халат. Когда я вхожу в палату, Галя спит. Ладошка под щекой, волосы по подушке. Так весь день я бы и сидел, смотрел бы, как она спит. Когда она спит, мне кажется, что никаких этих ужасов у нас не было. Но она открывает глаза. Вскрикивает, и садится, и снова ныряет под одеяло. Смотрит, как на черта, хотя я уже умыт. Потом начинает смотреть по-другому.
        - Ты получила мою радиограмму?
        Она кивает. И молчит. Теперь она молчит. Правильно. А мне надо поговорить. Я рассказываю ей, какой был плохой улов, и какой страшный штормяга, и как мы шли спасать норвежцев, и какой замечательный моряк Игорь Баулин, и все наши ребята просто золото… Она молчит. Оглянувшись, я целую ее. Она закрывается с головой и трясется под одеялом. Не пойму, плачет или смеется. Осторожно тяну к себе одеяло. Смеется.
        - Актриса ты моя, - говорю я.
        - Я не актриса, - шепчет Галка, и теперь она готова заплакать. Я это вижу, очень хочу этого и боюсь. Я вижу, что она готова на любое унижение. Зря я назвал ее актрисой, но все-таки я что-то хотел этим сказать.
        - Не расстраивайся, - говорю я, - поступишь на следующий год. Масса людей сначала проваливается, а потом поступает. И ты поступишь.
        Этим я хочу сказать очень многое. Не знаю только, понимает ли она?
        - А я не проваливалась, если хочешь знать, - шепчет Галка. - Я и не поступала, так и знай.
        - Как не поступала?! - восклицаю я.
        - Так вот. Забрала документы перед самыми экзаменами.
        О, как много она сказала этим!
        - Не может быть!
        - Можешь не верить.
        Снова она готова заплакатъ.
        - Все равно, - говорю я, - ты поступишь на следующий год.
        - Нет, не буду.
        - Нет, будешь.
        Оглянувшись, я снова целую ее. И тут меня выгоняет санитарка. Как много мы с Галкой сказали друг другу за эти несколько минут!
        Я выхожу на крыльцо, смотрю на серые холмы и ельник, на всю долину, уходящую к морю, на голубенькие жилочки в небе и на красные черепичные крыши, и сердце мое распирает жалость. За окнами мелькает доктор. Нос пуговкой, а лоб крутой. Мне жалко доктора. Мне жалко мою Галку и жалко санитарку. Я с детства знаю, что жалость унижает человека, но сейчас я с этим не согласен. Однажды в Москве я увидел на бульваре старенькую пару. Старичок и старушка, обоим лет по сто, шли под руку. Я чуть не заплакал тогда, глядя на них. Я отогнал тогда это чувство, потому что шел на танцы. А сейчас я весь растворяюсь в жалости. Музыка жалости гремит во мне, как шторм.
        По берегу реки вразвалочку жмут мои друзья, Алик и Юрка. Алик тащит мой ватник.
        - Не торопитесь, мужики, - говорю я им. - Все равно вас не пустят. Там сейчас тихий час.
        - А ты там был? - спрашивает Алька.
        - Что ты, не видишь? - говорит Юрка. - Посмотри на его рожу.
        Мы садимся на крыльцо и закуриваем. Так и сидим некоторое время, два карикатурных черта и я, успевший умыться.
        - Ну как, - спрашиваю я, - штормик понравился?
        - Штормик был славный! - бодро восклицает Алька. Ему все нипочем.
        - А я думал, ребята, всем нам кранты, - говорит Юрка.
        - Да, я тоже так думал, - признается Алька.
        - Нет, ребята, - говорит Юрка, - море не моя стихия. Уеду я отсюда.
        - Куда?
        Юрка молчит, сидит такой большущий и сгорбленный. Потом, решившись, поворачивается к нам:
        - Уезжаю в Таллин. Поступлю на завод «Вольта». Учеником токаря, к Густаву в подмастерья. Общежитие дают, в перспективе комната. Команда там вполне приличная…
        - И Линда рядом, - говорю я.
        - А что?
        - Да нет, ничего. Все правильно.
        Мы сидим, курим. Странно, мы с ребятами совсем не говорили о будущем, ловили кильку, а вечерами резались в пинг-понг, но сейчас я понимаю, что они оба пришли к какому-то рубежу.
        - А ты, Алька, что собираешься делать? - спрашиваю.
        - Я, ребята, на следующий год все-таки буду куда-нибудь поступать, - говорит Алька. - Надо учиться, я это понял. Недавно, помните, я ночью засмеялся? Ты в меня подушкой тогда бросил. Это я над собой смеялся. «Ах ты, гад, - думаю, - знаешь, что такое супрематизм, ташизм, экзистенциализм, а не сможешь отличить Рубенса от Рембрандта». И в литературе так же, только современность. Хемингуэй, Белль назубок, слышал кое-что про Ионеско, а Тургенева читал только «Певцы» в хрестоматии. Для сочинений в школе ведь вовсе не обязательно было читать. Детки, хотите, я вам сознаюсь? - Алька снял очки и вылупился на нас страшными глазами. -
«Анну Каренину» я не читал! - Он снял колпак и наклонил голову. - Готов принять казнь.
        - Думаешь, стоит ее почитать, «Анну Каренину»? - спросил Юрка.
        - Стоит, ребята, - говорю я.
        - Неужели ты читал ее?
        - В детстве, - говорю я. И правда, в детстве я читал «Анну Каренину». В детстве я вообще читал то, что мне не полагалось.
        Ну вот, ребятам уже все ясно. Теперь они сами все решили для себя. И не нужно подбрасывать монетки, это тоже ясно. А я? Прискорбный факт. Прискорбнейший случай затянувшегося развития. Я до сих пор не выработал себе жизненной программы. Есть несколько вещей, которыми я бы хотел заниматься: бить ломом старые стены, которые никому не нужны, перекрашивать то, что красили скучные люди, идти на спасение, варить обеды ребятам (сейчас все жрут с удовольствием), танцевать, шататься из ресторана в ресторан, любить Галку и никому не давать ее в обиду (никогда больше не дам ее в обиду!), много еще разных вещей я хотел бы делать, но все ведь это не жизненная программа. Стихийность какая-то, самотек… Дмитрий Денисов пустил свою жизнь на самотек. Хорошая повестка дня для комсомольского собрания.
        - Может быть, тебе в мореходку поступить? - говорит Юрка. - На штурмана учиться, а?
        - На кой мне черт мореходка? В Атлантику я на следующий год и так выйду. Игорь обещал.
        - Я думаю, если уж быть моряком…
        - Почему ты решил, что я хочу быть моряком?
        - А кем же?
        - Клоуном, - говорю я. - Знаешь, как в детстве, сначала хочешь стать моряком, потом летчиком, потом дворником, ну а потом уже клоуном. Так вот, я на высшей фазе развития.
        После тихого часа Галка появляется в окне. Ребята корчат ей разные рожи и приплясывают, а она им улыбается. Стоит бледная, и под глазами круги, а все-таки можно ее хоть сейчас поместить на обложку какого-нибудь польского журнала.
        Потом мы едем в ближайший городок, в магазин, и возвращаемся к больнице, нагруженные разными кондитерскими пряностями. Эстонцы - отличные кондитеры. Любят полакомиться.
        А Галка за окном уже какая-то другая, уже прежняя. Надувает щеки и показывает мне язык. Сзади подходит санитарка, а она ее не видит. Санитарка тоже смеется и шлепает Галку по одному месту.
        Вечером мы сидим все в кофике, восемнадцать рыбаков с сейнеров «СТБ». Все свои ребята, ребята - золото. И все-таки мы обставим экипаж 93-го.
        Ночью я слышу шаги за окном. Почему-то мне становится страшно. За окном шумят деревья, свистит ветер, в комнате темно, похрапывает Юрка - и вдруг шаги. Кто-то взбегает на крыльцо, барабанит в дверь общежития. Бегут по коридору, потом обратно. Останавливаются у нашей двери. Стучат.
        - Денисову срочная телеграмма.
        Ошибка, наверное. Конечно, ошибка. Почему вдруг мне срочная телеграмма? Почему вдруг именно мне? Почему ни с того ни с сего стрела, пущенная малышом, попадает прямо в лоб? Что ей, мало места на земле?
        ЭСТОНСКАЯ ССР
        КОЛХОЗ ПРОЖЕКТОР
        ДЕНИСОВУ ДМИТРИЮ ЯКОВЛЕВИЧУ
        МОСКВЫ (какие-то цифры)
        РЕЗУЛЬТАТЕ АВИАЦИОННОЙ КАТАСТРОФЫ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ ПОГИБ ВАШ БРАТ ДЕНИСОВ ТЧК ПО ВОЗМОЖНОСТИ НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЙТЕ В МОСКВУ ТЧК ГОЛУБЕВ
        Какой еще Голубев? Боже мой, что это за Голубев? При чем тут какой-то Голубев?
        Я иду один по Москве. Все, в общем, здесь по-старому. Иду по Пироговке, дохожу до Садового. Из-за угла высыпает на полном ходу волчья стая машин. Перекрыли: красный сигнал. Не в моих привычках ждать, и я жму через Садовое. А куда? На Кропоткинской беру такси и еду в центр. И тут все, в общем, по-старому, только не видно тех рыл, с которыми я некогда контактировал. Спускаюсь в метро. Пью воду из автомата. Еду на эскалаторе вниз. О, навстречу поднимается парень из нашего класса, Володька Дедык. Книжку какую-то читает. Не замечает меня. И я его поздно заметил. Ищи его теперь, свищи. Все-таки поднимаюсь по эскалатору вверх. Нет там Дедыка. Опять беру билет и снова еду вниз.
        Прошло два дня после похорон Виктора.
        Как это дико звучит! Все равно что сказать: прошло два дня после пожара Москвы-реки. И тем не менее это так: прошло два дня после похорон моего старшего брата, Виктора.
        - Витька! - орал тот волосатый грузин (у него на груди была такая шерсть, что в бассейне все шутили: «Бюстгальтеры на меху»). - Витька! - орал он и, как торпеда, плыл к воротам. А Виктор высовывался по пояс из воды и давал ему пас на выход.
        Прошло два дня после похорон.
        Шура, жена Виктора, стояла совершенно каменная и с желтыми пятнами на лице. Говорят, что будет маленький Витька. Кажется, в старину женились на вдовах братьев. Я бы тоже женился на Шуре, если бы жил в те времена. В те времена ведь не могло быть Гали. А сейчас я буду считать себя отцом маленького Витьки, даже если Шура снова выйдет замуж.
        Прошло два дня.
        - Простите, как доехать до Ботанического сада?
        - До Комсомольской, там пересадка.
        Я не знаю, при исполнении каких служебных обязанностей погиб Виктор. Об этом не говорили даже на похоронах. Андрей Иванович, огромный профессор, сказал, что Виктор - герой, что он слава нашей научной молодежи, что когда-нибудь его имя… Дальше он не смог говорить, этот огромный профессор. Кто-то сказал, что через месяц у Виктора должен был кончиться комсомольский возраст, ему должно было исполниться двадцать восемь лет. Давайте будем считать, что Виктор погиб уже коммунистом.
        Виктор, слышишь ты меня? Я тобой горжусь. Я буду счастлив, когда время придет и твое имя… запишут куда-то золотом, наверное, это хотел сказать профессор. Но знаешь, старик, я любил, когда ты меня «подзаводил», любил стрелять у тебя деньги и боксировать с тобой после душа. Помнишь, в Таллинне в номере гостиницы? А как мы ехали с тобой в такси? И шлялись из одного кафе в другое, а ты все плел что-то возвышенное? И мы как раз собирались поехать на стадион?..
        Прошло два дня после…
        Борька, друг Виктора, а потом его недруг, стоял, подняв голову, и кадык у него ходил вверх-вниз. Потом он отошел в сторону, отвернулся и весь задергался-задергался.
        Два дня.
        Не могу вспомнить, что было с папой и мамой. Они сразу стали старенькие. Будут гулять теперь под руку на бульваре, и у какого-нибудь парня вроде меня сожмется при их виде сердце.
        Прошло два дня после похорон Виктора.
        Я уже второй раз бесцельно езжу по городу. Мои старики теперь живут на Юго-Западе. За две недели до этой истории они переехали в новую квартиру. А «Барселону», говорят, уже начали ломать.
        Вот мне куда надо - в «Барселону!» Да-да, именно туда я и еду уже второй день.
        Выхожу на нашей станции. Все здесь по-старому. Торчат, как всегда, какие-то знакомые типы. Суета у киосков. Суета сует и всяческая суета, говорила одна старушка на даче. И вот они, руины нашей «Барселоны». Она уже наполовину сломана. За заборчиком на груде битого кирпича стоит бульдозер. Луна отсвечивает от его лопаты. Плакат на заборчике: «Работы ведет СМУ №40».
        Я перелезаю через забор и проникаю в уцелевшую половину дома. На этой лестнице Виктор целовался с одной девчонкой, а я их застукал и немного шантажировал. Я лезу вверх по лестнице и иду по коридору третьего этажа к нашей квартире. То тут, то там в распахнутые двери, выбитые стекла и в проломы стен проглядывает ночное небо. Дверь нашей квартиры висит на одной петле. Мне нужно туда, нужно просто постоять там пару минут. Я вхожу в столовую, потом в комнату родителей, потом иду к Виктору. Не знаю, сколько минут я стою здесь. Виктор провел здесь двадцать восемь лет и погиб «при исполнении служебных обязанностей». Двадцать восемь лет спал, читал, делал зарядку, выпивал с друзьями в этой комнате.
        Иногда ходит-ходит.
        МАМА: Витя, что ты все ходишь?
        А он ни гугу. Иногда он ложился на подоконник, вот так, и смотрел в небо. Долго-долго. Где же он тут видел небо? Кругом стены. А, вот оно.
        Я лежу на спине и смотрю на маленький кусочек неба, на который все время смотрел Виктор. И вдруг я замечаю, что эта продолговатая полоска неба похожа по своим пропорциям на железнодорожный билет, пробитый звездами.
        Интересно. Интересно, Виктор замечал это или нет?
        Я смотрю туда, смотрю, и голова начинает кружиться, и все-все, все, что было в жизни и что еще будет, - все начинает кружиться, и я уже не понимаю, я это лежу на подоконнике или не я. И кружатся, кружатся надо мной настоящие звезды, исполненные высочайшего смысла.
        Так или иначе.
        ЭТО ТЕПЕРЬ МОЙ ЗВЕЗДНЫЙ БИЛЕТ!
        Знал Виктор про него или нет, но он оставил его мне. Билет, но куда?

1961.
        Апельсины из Марокко

1.Виктор Колтыга
        В общем, лично мне это надоело… Артель «Напрасный труд». Мы пробурили этот паршивый распадок в двух местах и сейчас бурим в третьем. Гиблое дело: нет здесь ее. Я это чувствую нюхом, как-никак пять лет уже шатаюсь в партиях: на Сахалине был возле Охи, и по Паронаю, и в устье Амура, и на Камчатке… Насмотрелся я на эти рельефы!
        Ничего я не имею против этого распадка; здесь даже красиво; можно горнолыжную базу построить, на западном склоне отличная трасса для слалома, воздух здесь хороший, а может, и грязи какие-нибудь есть для больных, вполне возможно. Целебный источник? Допускаю, стройте, пожалуйста, санаторий. Боже ты мой, может, здесь и золото есть, может быть, этот чудный живописный, лучший в мире распадок - настоящее золотое дно, может, золота здесь хватит на все сортиры в коммунистическом обществе, но нефти здесь нет!
        Понятно, я молчал и ничего не говорил Кичекьяну. И все ребята молчали. Кичекьян у нас человек новый, это его первая разведка. В этом году он окончил Ленинградский горный и приехал к нам сюда начальником партии. Сейчас он дико психовал, и поэтому мы молчали. А хотелось сказать: «Знаешь что, Айрапет-джан (или как там у них говорят), надо собирать все хозяйство и сматываться отсюда. Знаешь, джан (вот именно, джан), наука наукой, а практика практикой». Но мы молчали, работали, консервы ели - наше дело маленькое.
        В четыре часа наступила ночь, и верхушки сопок заблестели под луной, словно серебряные. Над кухней уже давно вился дымок, а по дну распадка шли наши сменщики, сигналили папиросками.
        - Пошли обедать, товарищ начальник, - сказал я Кичекьяну, но он только помотал головой. Он сидел на ящике и ел хлеб с маслом, вернее, не ел, а, как говорится, подкреплял силы. Масло на морозе стало твердым, как мыло. Кичекьян отрезал толстые куски, клал их на хлеб и в таком виде наворачивал. По его худому и заросшему лицу ходили желваки. Он был маленький и тощий; он даже в ватнике и в ватных штанах казался, как бы это сказать… изящным. Временами он откладывал хлеб и масло, дышал на руки, а потом снова принимался за свое дело. Потом встал и заорал:
        - Луна-а, плыви в ночном просторе, лучи купая в море…
        Конечно, ему было нелегко здесь, как человеку южному.
        Я тоже человек южный, из Краснодара, но за восемь лет (три года армии и пять лет на гражданке) я тут порядком акклиматизировался. Возможно, летом я поеду в отпуск и проведу его у матери в Краснодаре. Известно каждому, что в Краснодаре самые красивые девчата в Союзе. Причем это не свист, а если бы еще наших девчат приодеть получше, то все: пришлось бы пустить в Краснодар еще несколько железных дорог, шоссе и построить международный аэропорт. Я часто думаю о Краснодаре и о краснодарских девчатах, и мысли эти появляются в самые тяжелые дни. В пятьдесят девятом на Устье-Майе, когда замело перевал и мы три дня лежали в палатке и на зубариках играли, я представлял себе, как я, отпускник, ранним летним утром гуляю себе по краснодарскому колхозному рынку, и грошей у меня полно, и есть не хочется, а впереди еще вечер, когда я пойду на танцплощадку, где тоненькие и рослые девчата уставятся на меня - какой я стильный, и видно, что не дурак и самостоятельный, в общем, парень-гвоздь.
        Сейчас, спускаясь к лагерю на дно распадка, я тоже думаю о Краснодаре, о женщинах, о горячих пляжах, об эстрадных концертах под открытым небом, о джазе Олега Лундстрема… Мне приятно думать, что все это есть, что на земном шаре имеется и еще кое-что, кроме этого потрясающего, волшебного, вонючего распадка.
        На кухне мы здорово наелись и сразу осоловели, захотели спать. Леня Базаревич, по своему обыкновению, отправился купаться, а мы влезли в палатку и, значит, водрузили свои тела на закрепленные за каждым койки.
        Когда наша смена одновременно стаскивает валенки, тут хоть святых выноси. Свежему человеку впору надеть кислородную маску, но мы ничего, смирились, потому что стали вроде бы как братья.
        Юра, Миша и Володя как бухнулись на свои плацкарты, так сразу и загудели, запели, засопели. Это они только настраивались. Потом началось! Когда они храпят, кажется, что работают три перфоратора. Причем комедия: как один перестанет храпеть, так и второй прекращает и третий - стоп! А по новой начинают тоже одновременно. Если бы я жил в капиталистической стране, я бы этих трех ребят зверски эксплуатировал - показывал бы их в цирке и заработал бы кучу фунтов стерлингов или лир.
        Мне тоже хотелось спать, но надо было сделать еще одно дельце. Я зажег карманный фонарик и под его тусклый свет стал писать письмо одной краснодарской девчонке, которая в этот момент, можешь себе представить, находилась в каких-нибудь семидесяти четырех километрах от меня. Девчонку эту звали обыкновенно - Люся Кравченко. Познакомился я с ней прошлой весной, когда «Кильдин» привез сезонниц на рыбокомбинат. Обычно к приезду сезонниц все ребятишки в радиусе двухсот километров начинают наводить блеск на свою амуницию, стригутся под канадскую полечку и торопятся в порт Петрово на всех видах транспорта, а то и на своих на двоих. Еще бы, ведь для нас это сенсация - сразу двести или триста новых невест!
        В тот раз тоже много парней понаехало в Петрово. Все гуляли по главной улице в ожидании парохода и делали вид, что попали сюда случайно, или по делам, или с похмелья. Однако все эти мудрецы оказались на причале, когда «Кильдин» стал швартоваться, и все смотрели, как невесты сходили по трапу, а потом повалили за ними на главную улицу, а к вечеру все «случайно» оказались на рыбокомбинате.
        Там я и заприметил Люсю Кравченко. Ну, сделал два-три виража, а потом пошел на сближение. «Откуда, землячка?» - спрашиваю. Это у меня такой прием. А она вдруг - бац: «Из Краснодара». Каково? Даже врать не пришлось. Весь вечер мы с ней гуляли, и мне было грустно смотреть в ее черные глаза, а ее загорелые руки вызвали в моей памяти пионерский лагерь на Кубани. И я думал о том, что мне уже двадцать седьмой год, а у меня ни кола ни двора, и я весь вечер заливал ей про космические полеты и про относительность времени, а потом полез к ней в тамбуре обниматься. Ну, она мне врезала по шее.
        Потом мы ушли в экспедицию, и в экспедиции я о ней не думал, а думал, по обыкновению, о краснодарских девчатах, но почему-то все краснодарские девчата на этот раз были похожи на Люсю. Просто сто тысяч Люсь Кравченко смотрели на меня, когда я, красивый, умный и самостоятельный, парень-гвоздь, поднимался на танцплощадку в парке над Кубанью.
        Осенью я ее встретил на вечере отдыха в Доме культуры моряков в порту Талый. Честно, я был удивлен. Оказалось, что она решила остаться на Дальнем Востоке, потому что здесь, дескать, сильнее ощущается трудовой пульс страны. Она работала каменщицей и жила в общежитии в поселке Шлакоблоки. Ну, там, училась заочно в строительном техникуме, ну, там, танцевала в хореографическом кружке - все как полагается. Она была расфуфырена черт знает как, и за ней увивались один морячок, по имени Гера, совсем молоденький парнишка, года так с сорок второго, и знаменитый
«бич» (так здесь, на морских берегах, называют тунеядцев) из Петровского порта по кличке Корень. Я их отшил. Весь вечер я заливал ей про Румынию: какой в Тран-сильвании виноград, и какой скачок там сделала текстильная промышленность, и про писателя Михаила Садовяну. Потом я провожал ее в автобусе в эти знаменитые Шлакоблоки и смотрел искоса на ее профиль, и мне было грустно опять, а иногда я злился, когда она тоненько так улыбалась. Уж не знаю, из-за чего она здесь осталась - может быть, из-за трудового пульса страны, но ей, видно, было не очень противно смотреть, как все мужики, весь автобус, сворачивают себе шеи из-за нее.
        Возле барака я ее обжал. Ну, для порядка она мне врезала пару раз по шее. Ладошки у нее стали твердыми за это время. Потом оказалось, что мне негде ночевать, и я всю ночь, как бобик, сидел на бревнах возле ее барака, а тут еще пошел мокрый снег, и я всем на смех подхватил воспаление легких. Месяц провалялся в Фосфатогорске в больнице, а потом ушел вот в эту знаменитую экспедицию под командованием «гениального ученого» Айрапета Кичекьяна.
        Значит, надо было мне сделать еще одно дельце перед тем, как шмякнуться на койку и тоненько, деликатно засвистеть в две ноздри в противовес этим трем перфораторам.
        Я писал Люсе, что она, конечно, может меня презирать, но должна уважать как человека, а не собаку, и, поскольку у нас уже установились товарищеские отношения, пусть все-таки ответит на мои письма и сообщит об успехах.
        Я написал это письмо, вложил в конверт и задумался. Боже ты мой, мне стало страшно, что жизнь моя вдруг пойдет под откос! Боже ты мой, а что, если в мире нет ничего, кроме этого распрекрасного распадка? Боже ты мой, а вдруг все, что было раньше в моей жизни, мне только снилось, пока я спал двадцать семь лет на дне этого распадка, и вот сейчас я проснулся, и ковыряю его все это время уже третий раз, и ничего не нахожу, и так будет теперь всегда? Вдруг это какой-нибудь астероид, затерянный в «одной из весьма отдаленных галактик», и диаметр у него семьдесят три километра, а на семьдесят четвертом километре вместо поселка Шлакоблоки пропасть, обрыв в черное космическое пространство? Такое было со мной впервые. Я испугался. Я не знал, что со мной происходит, и не мог написать адреса на конверте.
        Я прильнул к нашему маленькому окошечку, размером со школьную тетрадку, и увидел, что Ленька Базаревич все еще купается в серебристых снегах. Нагишом барахтается под луной, высовывает из снега свои голубые полные ноги. Ну и парень этот Базаревич, такой чудик! Он каждый день это проделывает и ходит по морозу без шапки и в одном только тонком китайском свитере. Он называет себя «моржом» и все время агитирует нас заняться этим милым спортом. Он говорит, что во многих странах есть ассоциации «моржей», и переписывается с таким же, как и он сам, психом из Чехословакии. У них с этим чехом вроде бы дружеское соревнование и обмен опытом. К примеру, тот пишет: «Дорогой советский друг! Вчера я прыгнул в прорубь и провел под водой полчаса. Выйдя из воды и как следует обледенев, я лег на снег и провел в нем час. Превратившись таким образом в снежную бабу, я медленно покатился по берегу реки в сторону Братиславы…» Конечно, получив такое письмо, наш Леня раздевается и бежит искать прорубь, чтобы дать чеху несколько очков вперед. Я сначала пугался, честно. Идешь в палатку, метель, пурга, и вдруг видишь: на снегу
распростерто полное и волосатое тело.
        Базаревич встал, потянулся, потер себе снегом уши и стал надевать штаны. Я написал на конверте адрес: «Поселок Шлакоблоки. Высоковольтная улица, фибролитовый барак
№7, общежитие строителей, Кравченко Л.».
        Если она не ответит мне и на это письмо, то все - вычеркну тогда ее из своей личной жизни. Дам ей понять, что на ней свет клином не сошелся, что есть на свете город Краснодар, откуда я родом и куда я поеду летом в отпуск, и вовсе она не такой уж стопроцентный идеал, как воображает о себе, есть и у нее свои недостатки.
        Вошел Базаревич и, увидев на табуретке конверт, спросил:
        - Написал уже?
        - Да, - сказал я, - поставил точки над «и».
        Базаревич сел на свою койку и стал раздеваться. Он только и делал в свободное от работы время, что раздевался и одевался.
        - Тонус потрясающий, Витька, - сказал он, массируя свои бицепсы. - Слушай, - сказал он, массируя мышцы брюшного пресса, - как хоть она, твоя Люся? Твоя знаменитая Люсь-Кравченко?
        - Да как тебе сказать, - ответил я, - ростом мне вот так, метр шестьдесят пять, пожалуй…
        - Хороший женский рост, - кивнул он.
        - Ну, здесь вот так, - показал я, - и здесь в порядке. В общем, параметры подходящие…
        - Ага, - кивнул он.
        - Но и не без недостатков принцесса, - с вызовом сказал я.
        Базаревич вздохнул.
        - А карточки у тебя нет?
        - Есть, - сказал я, волнуясь. - Хочешь, покажу?
        Я вытащил чемодан и достал оттуда вырезку из районной газеты. Там был снимок, на котором Люся в украинском костюме танцевала среди других девчат. И надпись гласила: «Славно трудятся и хорошо, культурно отдыхают девушки-строители. На снимке выступление хореографического кружка».
        - Вот эта, - показал я, - вторая слева.
        Базаревич долго смотрел на снимок и вздыхал.
        - Дурак ты, Витька, - наконец сказал он, - все у нее в порядке. Никаких недостатков. Полный порядок.
        Он лег спать, и я выключил свой фонарик и тоже лег. В окошке был виден кусочек неба и мерцающий склон сопки. Не знаю, может, мне в детстве снились такие подернутые хрустящим и сверкающим настом сопки, во всяком случае, гора показалась мне в этот момент мешком Деда Мороза. Я понял, что не усну, снова зажег фонарик и взял журнал. Я всегда беру с собой в экспедицию какой-нибудь журнал и изучаю его от корки до корки. Прошлый раз это был журнал «Народная Румыния», а сейчас
«Спортивные игры». В сотый раз, наверное, я читал статьи, разглядывал фотографии и разбирал схемы атак на ворота противника.

«Поспешность… Ошибка… Гол!»

«Как самому сделать клюшку».

«Скоро в путь и вновь в США, в Колорадо-Спрингс…»

«Как использовать численный перевес».

«Кухня Рэя Мейера».

«Японская подача».
        Я, центральный нападающий Виктор Колтыга, разносторонний спортсмен и тренер не хуже Рэя Мейера из университета Де-Поль, я отправляюсь в путь и вновь в Колорадо-Спрингс, с клюшкой, сделанной своими руками… Хм… «Можно ли играть в очках?» Ага, оказывается, можно - я в специальных, сделанных своими руками очках прорываюсь вперед; короткая тактическая схема Колтыга - Понедельник - Месхи - Колтыга, вратарь проявляет поспешность, потом совершает ошибку, и я забиваю гол при помощи замечательной японской подачи. И Люся Кравченко в национальном финском костюме подъезжает ко мне на коньках с букетом кубанских тюльпанов.
        Разбудили нас Чудаков и Евдощук. Они, как были, в шапках и тулупах, грохотали сапогами по настилу, вытаскивали свои чемоданы и орали:
        - Подъем!
        - Подъем, хлопцы!
        - Царствие небесное проспите, ребята!
        Не понимая, что происходит, но понимая, что какое-то ЧП, мы сели на койку и уставились на этих двух безобразно орущих людей.
        - Зарплату, что ли, привез, орел? - спросил Евдощука Володя.
        - Фигушки, - ответил Евдощук, - зарплату строителям выдали.
        В Фосфатогорске всегда так: сначала выплачивают строителям, а когда те все проедят и пропьют и деньги снова поступят в казну, тогда уж нам. Перпетуум-мобиле. Чего ж они тогда шум такой подняли, Чудаков с Евдощуком?
        - Ленту, что ли, привезли? - спросил я. - Опять «Девушку с гитарой»?
        - Как же, ленту, дожидайся! - ответил Чудаков.
        - Компот, что ли? - спросил Базаревич.
        - Мальчики! - сказал Чудаков и поднял руку.
        Мы все уставились на него.
        - Быстренько, мальчики, подымайтесь и вынимайте из загашников гроши. В Талый пришел «Кильдин» и привез апельсины.
        - На-ка, разогни, - сказал я и протянул Чудакову согнутый палец.
        - Может, ананасы? - засмеялся Володя.
        - Может, бананы? - ухмыльнулся Миша.
        - Может, кокосовые орехи? - грохотал Юра.
        - Может, бабушкины пироги привез «Кильдин», - спросил Леня, - тепленькие еще, да? Подарочки с материка?
        И тогда Евдощук снял тулуп, потом расстегнул ватник, и мы заметили, что у него под рубашкой с правой стороны вроде бы женская грудь. Мы раскрыли рты, а он запустил руку за пазуху и вынул апельсин. Это был большой, огромный апельсин, величиной с приличную детскую голову. Он был бугрист, оранжев и словно светился. Евдощук поднял его над головой и поддерживал снизу кончиками пальцев, и он висел прямо под горбылем нашей палатки, как солнце, и Евдощук, у которого, прямо скажем, матерщина не сходит с губ, улыбался, глядя на него снизу, и казался нам в эту минуту магом-волшебником, честно. Это была немая сцена, как в пьесе Николая Васильевича Гоголя «Ревизор».
        Потом мы опомнились и стали любоваться апельсином. Я уверен, что никто из ребят, принадлежи ему этот апельсин, не сожрал бы его. Он ведь долго рос, и наливался солнцем где-то на юге, и сейчас был такой, как бы это сказать, законченный, что ли, и он был один, а ведь сожрать его можно за несколько секунд.
        Евдощук все объяснил. Оказалось, что он добыл этот апельсин в Фосфатогорске, ему уступил его в обмен на перочинный нож вернувшийся с Талой экспедитор Парамошкин. Ну, Евдощук с Чудаковым и помчались сюда, чтобы поднять аврал.
        Мы повскакали с коек и завозились, вытаскивая свои чемоданы и рюкзаки. Юра толкнул меня в спину:
        - Вить, я на тебя надеюсь в смысле деньжат.
        - Ты что, печку, что ли, топишь деньгами? - удивился я.
        - Кончай, - сказал он, - за мной не заржавеет.
        Мы вылезли из палатки и побежали в гору сообщить Кичекьяну насчет экскурсии в Талый. Бежали мы быстро, то и дело сваливаясь с протоптанной тропинки в снег.
        - Значит, я на тебя надеюсь, Вить! - крикнул сзади Юра.
        На площадке возле костра стоял Кичекьян и хлопал рукавицами.
        - Бросьте заливать, ребята, - сказал он, - какие там апельсины! Выпить, что ли, захотелось?
        Тогда мы все обернулись и посмотрели на Евдощука. Евдощук, небрежно глядя на луну и как бы томясь, расстегивал свой тулуп. Кичекьян даже заулыбался, увидев апельсин. Евдощук бросил апельсин Айрапету, и тот поймал его одной рукой.
        - Марокканский, - сказал он, хлопнув по апельсину рукавицей, и бросил его Евдощуку, а тот метнул обратно. Такая у них произошла перепасовочка.
        - Это вам, - сказал Евдощук, - как южному человеку.
        Кичекьян поднял апельсин вверх и воскликнул:
        - Да будет этот роскошный плод знамением того, что мы сегодня откроем нефть! Езжайте, ребята. Может быть, и мы туда на радостях заявимся.
        Мы ничего ему на это не сказали и побежали вниз. Внизу Чудаков уже разогревал мотор. Когда едешь от нашего лагеря до Фосфатогорска и видишь сопки, сопки без конца и края, и снег, и небо, и луну, и больше ничего не видишь, невольно думаешь: куда это ты попал, Витек, думал ли ты, гадал ли в детстве, что попадешь в такие края? Сколько я уже плутаю по Дальнему Востоку, а все не могу привыкнуть к пустоте, к огромным пустым пространствам. Я люблю набитые ребятами кузова машин, бараки и палатки, хоть там топор можно повесить. Потому что, когда один храпит, а другой кушает мясную тушенку, а третий рассказывает про какую-нибудь там деревню на Тамбовщине, про яблоки и пироги, а четвертый пишет письмо какой-нибудь невесте, а приемник трещит и мигает индикатор, - кажется, что вот он здесь, весь мир, и никакие нам беды не страшны, разные там атомные ужасы и стронций-90.
        Чудаков гнал машину на хорошей скорости, встряхивал нас на славу. Мы стукались друг о друга и думали об апельсинах. В своей жизни я ел апельсины не один раз. В последний раз это было в Москве года три назад, в отпуске. Ничего, прилично я тогда навитаминился.
        Наконец мы проехали Кривой Камень, и открылся лежащий внизу Фосфатогорск - крупнопанельные дома, веревочки уличных фонарей, узкоколейка. В центре города, голубой от лунного света, блестел каток.
        Скатились мы, значит, в этот «крупный промышленный и культурный центр», в котором жителей как-никак пять тысяч человек, и Чудаков на полной скорости начал крутить по совершенно одинаковым улицам среди совершенно одинаковых четырехэтажных домов. Может, и мне придется жить в одном из этих домов, если товарищ Кравченко найдет время оторваться от своей общественной деятельности и ответить на мои серьезные намерения. Не знаю уж, как я свой дом отыщу, если малость выпью с получки. Придется мету какую-нибудь ставить или надпись: «Жилплощадь занята. Глава семьи - Виктор Колтыга»
        Вырвались мы на шоссе и жмем по нему. Здесь гладко: грейдеры поработали. Юра мечтает:
        - Разрежу его, посыплю песком и съем…
        - Чудак, - говорит Базаревич, - посыпать апельсины сахаром - это дурной тон.
        - Витька, - обратился ко мне Миша, - а правда, что в апельсинах солнечная энергия?
        - Точно, - говорю, - в каждом по три киловатта.
        - Вить, так я на тебя надеюсь, - говорит Юра.
        - Кончай, - говорю, - резину тянуть. Надеешься, так и молчи… Надеяться надо молча.
        В это время нагоняет нас самосвал «ЯЗик», а в нем вместо грунта или там щебенки полным-полно ребят. Веселые, смеются. Самосвал идет наравне с нами, на обгон норовит.
        - Эй! - кричим. - Куда, ребята, катаетесь?
        - В Талый, за апельсинами!
        Мы заколотили по крышке кабины: обидно было, что обогнал нас дряхлый «ЯЗик».
        - Чудаков! - кричим. - Покажи класс!
        Чудаков сообразил, в чем дело, и стал было показывать, но самосвал в это время вильнул, и мы увидели грейдер, весь облепленный ребятами в черных городских пальто. Через секунду и мы стали обходить грейдер, но Чудаков сбросил скорость. Ребята на грейдере сидят, как галки, синие носы трут.
        - Куда, - спрашиваем, - торопитесь?
        - В Талый, - говорят, - за апельсинами.
        Ну, взяли мы этих парней к себе в кузов, а то ведь они на своем грейдере поспеют в Талый к одним только разговорам о том, кто больше съел. Да и ребята к тому же были знакомые, из авторемонтных мастерских.
        Тогда Чудаков стал показывать класс. Мы скорчились на дне кузова и только слушали, как гудит, ревет воздух вокруг нашей машины. Смотрим, самосвал уже сзади нас. Ребята там встали, стучат по кабине.
        - Приветик! - кричим мы им.
        - Эй! - кричат они. - Нам-то оставьте малость!
        - Все сожрем! - кричим мы.
        Дорога начала уходить в гору, потом пошла по склону сопки, а мы увидели внизу, в густой синеве распадка, длинную вереницу красных огоньков, стоп-сигналов машин, идущих впереди нас на Талый.
        - Похоже на то, что в Талом сегодня будет карнавал, - сказал Леня Базаревич.
        На развилке главного шоссе и дороги, ведущей в зверосовхоз, стояла под фонарем плотная группа людей. Они «голосовали». Видно было, что это моряки. Чудаков притормозил, и они попрыгали в кузов. Теперь наша машина была набита битком.
        - Куда, - спрашиваем, - путь держите, моряки?
        - В Талый, - говорят, - за апельсинами.
        Они, оказывается, мчались из Петровского порта на попутных. Это был экипаж сейнера
«Зюйд» в полном составе, за исключением вахтенного. Смотрю, а среди них сидит тот самый парнишка, который на танцах приударял за Люсей. Сидит, мичманку на уши надвинул, воротник поднял, печальный такой паренек.
        - О, - говорю, - Гера! Привет!
        - А, - говорит, - здорово, Витя!
        - Ну, как, - спрашиваю, - рыбка ловится?
        - В порядке, - отвечает.
        Так, значит, перекинулись, вроде мы с ним добрые знакомые, не то, что дружки, а так.
        Едем мы, мчимся, Чудаков класс показывает, обгоняем разную самодвигающуюся технику: машины, бортовые и «ГАЗ-69», тракторы с прицепами, грейдеры, бульдозеры, мотоциклы. Черт, видно, вся техника в радиусе ста километров поставлена на ноги! Господи ты Боже, смотрим: собачья упряжка шпарит по обочине! Одна, другая… Нанайцы, значит, тоже решили повитаминиться.
        Сидим мы, покуриваем. Я ребятам рассказываю все, что знаю про цитрусовые культуры, и иногда на Геру посматриваю. И он тоже на меня нет-нет да взглянет.
        Тут я увидел, что нас нагоняет мотоцикл с коляской, а за рулем Сергей Орлов, весь в коже, и в очках, и в мотоциклетном шлеме. Сидит прямо, руки в крагах расставил, как какой-нибудь гвардейский эскорт. Сзади, вижу, сидит бородатый парень - ага, Николай Калчанов. А в коляске у них девушка, тоже в мотоциклетных очках. Это парни из Фосфатогорска, интеллектуалы, а вот девчонка что-то незнакомая.
        Взяли они на обгон, идут с нами вровень.
        - Привет, Сережа! - крикнул я им. - Ник, здорово!
        - А, Витя, - сказали они, - ты тоже за марокканской картошкой спешишь?
        - Точно, - говорю. - Угадали.
        - Закурить есть? - спрашивает Калчанов.
        Я бросил ему пачку, а он сразу сунул ее девчонке в коляску. Смотрю, девчонка спрятала голову за щиток и закуривает за щитком. Тут я ее узнал - это была Катя, жена нашего Айрапета Кичекьяна, учительница из Фосфатки. Катя закурила, помахала мне рукавицей и улыбнулась, показала все-таки свои зубки. Когда они с мужем приехали к нам с материка, самого Айрапета никто не замечал - так была красива его жена. Такая блондинка, прямо Барбара Квятковская из журнала «Экран». Тоже паника у нас тогда началась, вроде как сейчас, с апельсинами. Все норовили съездить в Фосфатогорск посмотреть на нее. Ну, потом привыкли.
        Зверь, а не машина у Орлова! Он легко обогнал нас и стал уходить. Чудаков пытался его достать, но дудки. Мы их догнали на семьдесят третьем километре, они вытаскивали машину из кювета. Коля Калчанов хромал, а Катя, смеясь, рассказывала, как она вылетела из коляски, пролетела в воздухе метров десять - нет, двадцать, ну, не двадцать, а пятнадцать, в общем, метров пять она летела, ну ладно, пять - и зарылась головой в снег. Орлов в своем шлеме и по пояс в снегу выглядел прямо молодцом. Мы помогли им вытащить машину, и они поехали теперь уже потише, держась за нами.
        В общем, дорога была веселая, все шоссе грохотало десятками двигателей, а перед самыми Шлакоблоками мы встретили рейсовый автобус Талый - Фосфатогорск, из которого какой-то типчик бросил нам в кузов горсть оранжевой апельсиновой кожуры.
        На большой скорости мы ворвались в Шлакоблоки, домики замелькали в глазах, я растерялся и даже не мог определить, в какой стороне Люсин барак, и понял, что через несколько секунд он уже останется сзади, этот поселочек, моя столица, как вдруг Чудаков затормозил. Я увидел Люсин барак, чуть ли не по крышу спрятанный в снег, и белый дым из трубы. Чудаков вышел из кабины и спросил меня:
        - Зайдешь?
        Я посмотрел на Геру. Он смотрел на меня. Я выпрыгнул из машины и зашагал к бараку.
        - Только по-быстрому! - крикнул мне вслед Чудаков.
        Я услышал за спиной, как ребята попрыгали из машины. Вовремя, значит, произошла остановка.
        Небрежно, как бы мимоходом, я зашел в комнату и увидел, что она пуста. Все десять коек были аккуратно застелены, как это всегда бывает у девчат, а в углу на веревке сушилась разная там голубая и розовая мелочишка, которую я предпочел не разглядывать. Вот записки на столе я просмотрел.

«Шура, мы уехали в Талый. Роза», - прочел я.

«Игорь, мы уехали за апельсинами. Нина», - прочел я.

«Слава, продай билеты и приезжай в Талый. И.Р.», - прочел я.

«Эдик, я уехала в Талый за апельсинами. Извини. Люся», - прочел я.

«Какой же это Эдик? - подумал я. - Уж не Танака ли? Тогда мне хана».
        Да, попробуй потягаться с таким орлом, как Эдуард Танака, чемпион Дальневосточной зоны по лыжному двоеборью - трамплин и равнина.
        Я вынул свое письмо, положил его на стол и вышел. В дверях столкнулся с Герой.
        - Ну, как там девчата? - промямлил он.
        - Уехали в Талый, - сказал я. - Небось уже рубают апельсинчики.
        Мы вместе пошли к машине.
        - Ты, случаем, не знаком с Танакой? - спросил я.
        - Это чемпион, что ли?
        - Ага.
        - Нет, не знаком. Видел только, как он прыгает. В кино.
        - Он и не в кино здорово прыгает.
        - Ага, хорошо прыгает.
        Снег возле машины был весь разукрашен желтыми затейливыми узорами. Мы влезли в кузов и поехали дальше.

2.Николай Калчанов
        На комсомольском собрании мне предложили сбрить бороду. Собрание было людное, несмотря на то что сегодня в тресте выдавали зарплату. Все знали, что речь будет идти о моей бороде, и каждый хотел принять участие в обсуждении этой жгучей проблемы или хотя бы посмеяться.
        Ну, для порядка поговорили сначала о культурно-массовой и спортивной работе, а потом перешли к кардинальному вопросу повестки дня, который значился в протоколе под рубрикой «О внешнем виде комсомольца».
        Ерофейцев сделал сообщение. Он говорил, что большинство комсомольцев в свободное от работы время имеет чистый, опрятный и подтянутый вид, однако (но… наряду с этим… к сожалению, следует заметить…) имеются еще комсомольцы, пренебрегающие… и к ним следует отнести молодого специалиста инженера Калчанова.
        - Я понимаю, - сказал Ерофейцев, - если бы Коля - ты меня, Коля, прости (я покивал), - если бы он был геологом и зарос, так сказать, естественным порядком (смех), но ты, Коля, прости, ты даже не художник какой-нибудь, и, извини, это пижонство, а у нас здесь не Москва и не Ленинград.
        В зале начался шум. Ребята с моего участка кричали, что борода - это личное дело мастера и уж не будет ли Ерофейцев контролировать, кто как разными такими личными делами занимается, что это, дескать, зажим и все такое. Другие кричали другое. Особенно старались девушки из Шлакоблоков. Одна из них была определенно недурна. Она заявила, что внешний облик человека свидетельствует как-никак о его внутреннем мире. Такая, грубо говоря, смугляночка. Тип Сильваны Пампанини. Я подмигнул ей, и она встала и добавила мысль о том, что дурные примеры заразительны.
        Проголосовали. Большинство было против бороды.
        - Хорошо, сбрею, - сказал я.
        - Может, хочешь что-нибудь сказать, Коля? - спросил Ерофейцев.
        - Да нет уж, чего уж, - сказал я. - Решено, значит, так. Чего уж там…
        Такую я произнес речь. Публика была разочарована.
        - Мы ведь тебя не принуждаем, - сказал Ерофейцев. - Мы не приказываем, тут некоторые неправильно поняли, не осмыслили. Мы тебя знаем, ты хороший специалист и в быту, в общем, устойчив. Мы тебе ведь просто рекомендуем…
        Он разговаривал со мной, как с больным.
        Я встал и сказал:
        - Да ладно уж, чего там. Сказано - сделано. Сбрею. Считайте, что ее уже нет. Была и сплыла.
        На том и закончилось собрание.
        В коридоре я встретил Сергея. Он шел с рулоном чертежей под мышкой. Я прислонился к стене и смотрел, как он идет, высокий, чуть-чуть отяжелевший за эти три года после института, элегантный, как какой-нибудь гид с французской выставки.
        - Ну что, барбудос, плохи твои дела? - спросил он.
        Вот это в нем сохранилось - дружеское, но немного снисходительное отношение старшекурсника к салаге.
        Я подтянулся.
        - Не то чтобы так, начальник, - сказал я. - Не то чтобы очень.
        - Это тебе не кафе «Аэлита», - тепло усмехнулся он.
        - Точно, начальник. Верно подмечено.
        - А жалко? Сознайся, - подмигнул он и дернул меня за бородку.
        - Да нет уж, чего уж, - засмущался я. - Ладно уж, чего там…
        - Хватит-хватит, - засмеялся он. - Завелся. Вечером придешь?
        - Очень даже охотно, - сказал я, - с нашим удовольствием.
        - У нас сейчас совещание. - Он показал глазами на чертежи. - Говорильня минут на сорок - на час…
        - Понятно, начальник, мы это дело понимаем, со всем уважением…
        Он улыбнулся, хлопнул меня чертежами по голове и пошел дальше.
        - Спроси его насчет цемента, мастер, - сказал мне мой тезка Коля Марков, бригадир.
        Сергей обернулся уже в дверях директорского кабинета.
        - А что с цементом? - невинно спросил он.
        - Без ножа ведь режете, гады! - крикнул я с маленькой ноткой истерии.
        За спиной Сергея мелькнуло испуганное лицо директорской секретарши.
        - Завтра подбросим, - сказал Сергей и открыл дверь.
        Я вышел из треста и посмотрел на огромные сопки, нависшие над нашим городом. Из-за одной сопки выглядывал краешек луны, и редкие деревья на вершине были отчетливо видны, каждое деревце в отдельности. Я зашел за угол здания, где не было никого, и стал смотреть, как луна поднимается над сопкой, довольно быстро, надо сказать, и как на сопки и на распадки ложатся резкие темно-синие тени и серебристо-голубые полосы света, и как получается Рокуэлл Кент. Я подумал о том, на сколько сотен километров к северу идет этот потрясающий рельеф и как там мало людей, да и зверей немного, и как на какой-нибудь метеостанции сидят двое и топят печь, два человека, которые никогда не надоедают друг другу.
        За углом здания был топот и шум. Кто-то сговаривался насчет «выпить-закусить», кто-то заводил мотоцикл, смеялись девушки.
        Из-за угла вышла группа девиц, казавшихся очень неуклюжими и бесформенными в тулупах и валенках, и направилась к автобусной остановке. Это были девицы из Шлакоблоков. Они прошли мимо, стрекоча, но одна обернулась и заметила меня.
        Она вздрогнула и остановилась. Представляю, как я выглядел один на фоне белой, освещенной луной стены.
        Она подошла и остановилась в нескольких шагах от меня. Это была та самая Сильвана Пампанини. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
        - Ну, чего это вы так стоите? - дрогнувшим голосом спросила она.
        - Значит, из Шлакоблоков? - спросил я, не двигаясь.
        - Переживаете, да? - уже другим тоном, насмешливо спросила она.
        - А звать-то как? - спросил я.
        - Ну, Люся, - сказала она, - но ведь критика была по существу.
        - Законно, - сказал я. - Пошли в кино?
        Она облегченно засмеялась:
        - Сначала побрейтесь, а потом приглашайте. Ой, автобус!
        И побежала прочь, неуклюже переваливаясь в своих больших валенках. Даже нельзя было представить, глядя на нее в этот момент, что у нее фигура Дианы. Высунулась еще раз из-за киоска и посмотрела на Николая Калчанова, от которого на стену падала огромная и уродливая тень.
        Я вышел из-за угла и пошел в сторону фосфатогорского «Бродвея», где светились четыре наши знаменитые неоновые вывески: «Гастроном», «Кино», «Ресторан», «Книги»
        - предметы нашей всеобщей гордости. Городишко у нас гонористый, из кожи вон лезет, чтобы все было, как у больших. Даже есть такси - семь машин.
        Я прошел мимо кино. Шла картина «Мать Иоанна от ангелов», которую я уже смотрел два раза, позавчера и вчера. Прошел мимо ресторана, в котором было битком. Из-за шторы виднелась картина Айвазовского «Девятый вал» в богатой раме, а под ней голова барабанщика, сахалинского корейца Пак Дон Хи. Я остановился посмотреть на него. Он сиял. Я понял, что оркестр играет что-то громкое. Когда они играют что-нибудь громкое и быстрое, например, «Вишневый сад», Пак сияет, а когда что-нибудь тихое, вроде «Степь да степь кругом», он сникает - не любит он играть тихое. В этот раз Пак сиял, как луна. Я понял, что ему дали соло. И он сейчас руками и ногами выколачивает свой чудовищный брек, а ребята из нашего треста смотрят на него, раскрыв рты, толкают друг друга локтями и показывают большие пальцы. Нельзя сказать, что джаз в нашем ресторане старомодный, как нельзя сказать, что он моден, как нельзя подвести его ни под какую классификацию. Это совершенно самобытный коллектив. Лихие ребята. Просто диву даешься, когда они с неслыханным нахальством встают один за другим и солируют, а потом как грянут все вместе - хоть
стой, хоть падай.
        Насмотревшись на Пака и порадовавшись за него, я пошел дальше. У меня немного болело горло, видно, простудился сегодня на участке, когда лаялся с подсобниками.
        В «Гастрономе» было полно народу. Наш трест штурмовал прилавки, а шахтеры, авторемонтники и геологи стреляли у наших трешки и пятерки. Дело в том, что нам сегодня выдали зарплату, а до других еще очередь не дошла.
        У меня тоже стрельнул пятерку один знакомый парень. Шофер из партии Айрапета.
        - За мной не заржавеет, - сказал он.
        - Как там ваши? - спросил я.
        - Все возятся, да толку мало.
        - Привет Айрапету, - сказал я.
        - Ага.
        Он врезался в толпу, и я полез за ним.

«Подольше бы вы там чикались!» - подумал я.
        Я люблю Айрапета и желаю ему удачи, но у меня просто нет сил смотреть на него и на Катю, когда они вместе.
        Я взял две бутылки «Чечено-ингушского» и килограмм конфет под аппетитным названием
«Зоологические». Засунул все это в карманы куртки и вышел на улицу.

«Бродвей» наш упирается в сопку, в заросли кустарника, над которыми круто поднимается прозрачный лес - черные стволы, синие тени, серебристо-голубые пятна света. Ветви деревьев переплелись. Все резко, страшновато. Я понимаю, почему графики любят рисовать деревья без листьев. Деревья без листьев - это вернее, чем с листьями.
        А за спиной у меня была обыкновенная добропорядочная улица с четырьмя неоновыми вывесками, похожая на обыкновенную улицу в пригороде Москвы или Ленинграда, и трудно было поверить, что там, за сопкой, город не продолжается, что там уже на тысячи километров к северу нет крупноблочных домов и неоновых вывесок, что там необозримое, предельно выверенное и точное царство, где уж если нечего есть, так нечего есть, где уж если ты один, так один, где уж если тебе конец, так конец. Плохо там быть одному.
        Я постоял немного на грани этих двух царств, повернул налево и подошел к своему дому. Наш дом последний в ряду и всегда будет последним, потому что дальше - сопка. Или первым, если считать отсюда.
        Стаськи дома не было. Я поставил коньяк на стол, поел баклажанной икры и включил радио.
        - В Турции непрерывно растет стоимость жизни, - сказало радио.
        Это я слышал еще утром. Это была первая фраза, которую я услышал сегодня утром, а потом Стаська сказал:
        - Куда эта бородатая сволочь спрятала мои гантели?
        Он почти всегда так «нежно» меня величает, только когда не в духе, говорит «Коля», а если уж разозлится, то - «Николай».
        Не люблю приходить домой, когда Стасика нет. Да, он очень шумный и рубашки носит на две стороны, удлиняет, так сказать, срок годности, а по ночам он жует пряники, запивая водопроводной водой, и чавкает, чавкает так, что я закрываюсь одеялом с головой и тихо, неслышно пою: «Га-а-дина, свинья-я, подавись ты своим пря-я-ником…
        Но зато, если бы он сейчас был дома, он отбросил бы книжку и спросил: «Откуда заявилась эта бородатая сволочь?» А я ответил бы: «С комсомольского собрания».
        А когда мы выпьем, я говорю с ним о Кате.
        Я встал и плотно прикрыл скрипучие дверцы шкафа, придвинул еще стул, чтобы не открывались. Не люблю, когда дверцы шкафа открыты, и прямо весь содрогаюсь, когда они вдруг открываются сами по себе с тихим, щемящим сердце скрипом. Появляется странное ощущение: как будто из шкафа может вдруг выглянуть какая-нибудь рожа или просто случится что-нибудь нехорошее.
        Я взял свой проект и расстелил на столе, приколол кнопками. Закурил в отошел немного от стола. Он лежал передо мной, будущий центр Фосфатогорска, стеклянный и стальной, гармоничный и неожиданный. Простите, но когда-то наступает пора, когда ты сам можешь судить о своей работе. Тебе могут говорить разное, умное, и глупое, и середка-наполовинку, но ты уже сам стоишь как столб и молчишь - сам знаешь.
        Конечно, это не мое дело. Я мастер. В конце концов, я кончил всего только строительный институт. Мое дело - наряды, цемент, бетономешалка. Мое дело - сизый нос и щеки стекольного цвета, мое дело - «мастер, скинемся на полбанки», и, значит, туда, внутрь - «давай-давай, не обижу, ребята, фирма платит».
        Мое дело - находить общий язык. Привет, мое дело - это мое дело. Мое дело - стоять как столб у стола, курить, и хвалить себя, и знать, что действительно добился успеха.
        Я размазня, я никогда не показываю своей работы, даже Сергею. Все это потому, что я не хочу лезть вверх. Вот если бы мой проект приняли, а меня бы за это понизили в должности и начались бы всякие мытарства, тогда мне было бы спокойно. Я не могу, органически не могу лезть вверх. Ведь каждый будет смотреть на твою рожу и думать:
«Ну, пошел парень, в гору идет!» Только Стаська и знает про эту штуку, больше никто, даже Катя.
        Со мной дело плохо обстоит, уважаемый товарищ. Я влюблен. Чего там темнить - я влюблен в жену моего друга Айрапета Кичекьяна. Глупо, правда?
        Я взял бутылку, двумя ударами по донышку выбил пробку и пару раз глотнул. Наверху завели радиолу.

«Купите фиалки, - пел женский голос, - вот фиалки лесные».
        Вот фиалки лесные, и ты вся в лесных фиалках, лицо твое в лесных фиалках, а ножками ты мнешь ягоды. Босыми. Землянику.
        Я выпил еще и повалился на кровать. Открыл тумбочку и достал письма, наспех просмотренные утром.
        Мать у меня снова вышла замуж, на этот раз за режиссера. Инка все еще меня любит. Олег напечатался в альманахе, сообщает Пенкин. Сигареты с фильтром он мне вышлет на днях. «Старая шляпа, ты еще не сдох?» - спрашивает сам Олег, и дальше набор совершенно незаслуженных оскорблений.
        Я бросил письма обратно в тумбочку и встал. Увидел свое лицо в зеркале. Сейчас, что ли, ее сбрить? А как ее брить, небось щеки все раздерешь. Я растянул себе уши и подмигнул тому, в зеркале.
        - Калчанов, - сказал я. - Подонок.
        - Хе-хе, - ответил тот.
        - Катишься ведь по наклонной плоскости, - я его.
        - Хе-хе, - ответил он и ухмыльнулся самой скверной из своих улыбок.
        - Люблю тебя, подлеца, - сказал я ему.
        Он потупился.
        В это время постучали. Я открыл дверь, и мимо меня прямо в комнату прошла румяная Катя.
        Она сняла свою парку и бросила ее на Стаськину постель. Потом подошла к зеркалу и стала причесываться. Конечно, начесала себе волосы на лоб так, что они почти закрывали правый глаз. Она была в толстой вязаной кофте и синих джинсиках, а на ногах, как у всех нас, огромные ботинки.
        - Ага, - сказала она, заметив в зеркале бутылку, - пьешь в одиночку? Плохой симптом.
        Я бросил ее парку со Стаськиной кровати на свою и подошел поближе. Мне нужно было убрать со стола проект, но я почему-то не сделал этого, просто заслонил его спиной.
        Катя ходила по комнате и перетряхивала книги и разные вещи.
        - Что читаешь? «Особняк»? Правда, здорово? Я ничего не поняла.
        - Коньяк хороший? Можно попробовать?
        - Это Стаськины гантели? Ого!
        Не знаю, что ее занесло ко мне, не знаю, нервничала она или веселилась. Я смотрел, как она ходит по нашей убогой комнате, все еще румяная, тоненькая, и вспоминал из Блока: «Она пришла с мороза, раскрасневшаяся, и наполнила комнату…» Как там дальше? Потом она села на мою кровать и стала смотреть на меня. Сначала она улыбалась мне дружески-насмешливо, как улыбается мне Сергей Орлов, потом просто по-дружески, как ее муж Айрапет, потом как-то встревоженно, потом перестала улыбаться и смотрела на меня исподлобья.
        А я смотрел на нее и думал: «Боже мой, как жалко, что я узнал ее только сейчас, что мы не жили в одном доме и не дружили семьями, что я не приглашал ее на каток и не предлагал ей дружбу, что мы не были вместе в пионерском лагере, что не я первый поцеловал ее и первые тревоги, связанные с близостью, она разделила не со мной».
        Весь оборот этого дела был для меня странен, немыслим, потому что она всегда, в общем, была со мной. Еще тогда, когда я вечером цепенел на площадке в пионерском лагере, глядя на темную стену леса, словно вырезанную из жести, и на зеленое небо и первую звезду… Мы пели песню:
        В стране далекой юга,
        Там, где не свищет вьюга,
        Жил-был когда-то
        Джон Грэй богатый…
        Джон был силач, повеса…
        Я был еще, в общем, удивительным сопляком и не понимал, что такое повеса. Я пел:
«Джон был силач по весу…» Такой был смешной мальчишка. А еще мы пели «У юнги Билла стиснутые зубы», и «В Кейптаунском порту», и романтика этих смешных песенок безотказно действовала на наши сердца. И романтика эта была ею, Катей, которую я не знал тогда; а узнал только здесь. Катя, да, это бесконечная романтика, это самая ранняя юность, это… Ах ты, боже мой, это: Да-да-да. Это всегда «да» и никогда «нет». И она это знает, и она пришла сюда, чтобы сказать мне «да», потому что она почувствовала, кто она такая для меня.
        - Хоть бы вы абажур какой-нибудь купили на лампочку, - сказала она тревожно.
        - А, абажур, - сказал я и посмотрел на лампочку, которая свисала с потолка на длинном шнурке и висела в комнате на уровне груди. Когда нам надо было работать за столом, мы ее подвязывали к форточке.
        - Правда, Колька, вы бы хоть окна чем-нибудь завесили, - посмелее сказала она.
        - А, окна! - Я бессмысленно посмотрел на темные голые окна, потом посмотрел Кате прямо в глаза. В глазах у нее появился страх, они стали темными и голыми, как окна. Я шагнул к ней и задел плечом лампочку. Катя быстро встала с кровати.
        - Купили бы приемник, - пробормотала она, - все-таки надо жить по-челове…
        Лампочка раскачивалась, и тени наши метались по стенам и по потолку, огромные и странные. Мы стояли и смотрели друг на друга. Нас разделял метр.
        - Хорошо бы еще цветы, а? - пробормотал я. - А? Цветы бы еще сюда, ты не находишь? Бумажные, огромные…
        - Бумажные - на похоронах, - прошептала она.
        - Ну да, - сказал я. - Бумажных не надо. Лесные фиалки, да? Вот фиалки лесные. Считай, что они здесь. Вся комната полна ими. Считай, что это так.
        Я поймал лампочку и, обжигая пальцы, вывернул ее. Несколько секунд в кромешной темноте прыгали и расплывались передо мной десятки ламп, и тени качались на стене. Потом темнота успокоилась. Потом появились синие окна и темная Катина фигура. Потом кофта ее выступила бледным пятном, и я увидел ее глаза. Я шагнул к ней и обнял ее.
        - Нет, - отчаянно вырываясь, сказала она.
        - Это неправильно, - шептал я, целуя ее волосы, щеки, шею, - это не по правилам. Твой девиз - «да». Мне ты должна говорить только «да». Ты же это знаешь.
        Она сильно, резко отворачивала свое лицо. Она вся стала в моих руках сильной, твердой, упругой, уходящей. Мне казалось, что я ошибся, что я поймал в темноте какое-то лесное животное, козу или лань.
        - Калчанов, ты подонок! - крикнула она, и я ее тут же отпустил. Я понял, что она имела в виду.
        - Да-да, я подонок, - пробормотал я. - Я все понимаю. Как же, конечно… Прости…
        Она не отошла от меня. Глаза ее блестели. Она положила мне руку на плечо:
        - Нет, Колька, ты не понимаешь… ты не подонок…
        - Не подонок, правильно, - сказал я, - сорванец. Колька-удалец, голубоглазый сорванец, прекрасный друг моих забав… Отодрать его за уши…
        - Ах! - прошептала она и вдруг прижалась ко мне, прильнула, прилепилась, обхватила мою голову, и была она вовсе не сильной, совершенно беспомощной и в то же время властной.
        Вдруг она отшатнулась и, упираясь руками мне в грудь, прошептала таким голосом, словно плакала без перерыва несколько часов:
        - Где ты раньше был, Колька? Где ты был год назад, черт?
        В это время хлопнула дверь и в комнату кто-то вошел, споткнулся обо что-то, чертыхнулся. Это был Стаська. Он зажег спичку, и я увидел его лицо с открытым ртом. Он смотрел прямо на нас. Спичка погасла.
        - Опять эта бородатая уродина куда-то смылась, - сказал Стаська и, громко стуча каблуками, вышел из комнаты.
        - Зажги свет, - тихо сказала Катя.
        Она села на кровать и стала поправлять прическу. Я пошел и долго искал лампочку, почему-то не находил. Потом нашел, взял ее в ладони. Она была еще теплой.

«Да, - подумал я. - Катя, Катя, Катя! Нет, несмотря ни на что, невзирая и не озираясь, и какое бы у тебя ни было лицо, когда я зажгу свет…»
        - Что ты стоишь? - спокойно сказала она. - Вверни лампочку.
        Лицо у нее было спокойное и ироническое. Она вдруг посмотрела на меня искоса и снизу так, как будто влюбилась в меня с этого, как бы первого взгляда, как будто я какой-нибудь ковбой и только что с дороги вошел сюда в пыльных сапогах, загорелый, видавший виды.
        - Катя, - сказал я, но она уже надевала парку.
        Она подняла капюшон, задернула «молнию», надела перчатки и вдруг увидела проект.
        - Что это?! - воскликнула она. - Ой, как здорово!
        - Катя, - сказал я. - Ну хорошо… Ну боже мой… Ну что же дальше?
        Но она рассмотрела проект.
        - Какой дом! - воскликнула она. - Потрясающе!
        Я ненавидел свой проект.
        - Топ-топ-топ, - засмеялась она. - Это я иду по лестнице…
        - Там будет лифт, - сказал я.
        - Это твоя работа? - спросила она.
        - Нет, это Корбюзье.
        Я закурил и сел на кровать.
        - Послушай, - сказал я. - Ну хорошо… Я не могу говорить. Иди ко мне.
        - Перестань! - резко сказала она и подошла к двери. - Ты что, с ума сошел? Не сходи с ума!
        - Для тебя у меня нет ума, - сказал я.
        - Ты идешь к Сергею? - спросила она.
        - Я иду к Сергею, - сказала она.
        - Ну? - И она вдруг опять, опять так на меня посмотрела.
        - Считаю до трех, Колька, - по-дружески засмеялась она.
        - Считай до нуля, - сказал я и встал.

«Ну хорошо, разыграем еще один вечер, - думал я. - Еще один фарс. Поиграем в
„дочки-матери“, прекрасно. Какая ты жалкая, ведь ты же знаешь, что наш пароль -
„да“!»
        Мы вышли из дому. Она взяла меня под руку. Она ничего не говорила и смотрела себе под ноги. Я тоже молчал. Скрипел снег, и булькал коньяк у меня в карманах.
        На углу главной улицы мы увидели Стаську. Он стоял, покачиваясь с пятки на носок, и читал газету, наклеенную прямо на стену. В руках у него был его докторский чемоданчик.
        - Привет, ребята, - сказал он, заметив нас, и ткнул пальцем в газету. - Как тебе нравится Фишер? Силен, бродяга!
        - Ты с вызовов, да? - спросил я его.
        - Да, по вызовам ходил, - ответил он, глядя в сторону. - Одна скарлатина, три катара, обострение язвы…
        - Пошли к Сергею?
        - Пошли.
        Он взял Катю под руку с другой стороны, и мы пошли втроем. С минуту мы шли молча, и я чувствовал, как дрожит Катина рука. Потом Катя заговорила со Стаськой. Я слушал, как они болтают, и окончательно уже терял все нити, и меня заполняла похожая на изжогу, на сильное похмелье пустота.
        - Просто не представляю себе, что ты врач, - как сто раз раньше, посмеивалась над Стасиком Катя. - Я бы к тебе не пошла лечиться.
        - Тебе у психиатра надо лечиться, а не у меня, - как всегда, отшучивался Стаська.
        Мы вошли в дом Сергея и стали подниматься по лестнице. Стаська пошел впереди и обогнал нас на целый марш. Катя остановилась, обняла меня за шею и прижалась щекой к моей бороде.
        - Коленька, - прошептала она, - мне так тошно. Сегодня у меня был Чудаков, и я послала с ним Айрапету белье и варенье. Ты понимаешь, я…
        Я молчал. Проклятое косноязычие! Я мог бы ей сказать, что всю мою нежность к ней, всю жестокость, которую я могу себе позволить, я отдаю в ее распоряжение, что все удары я готов принять на себя, если бы это было возможно. Да, я знаю, что все будет распределено поровну, но пусть она свою долю попробует отдать мне, если может…
        - Мне никогда не было так тяжело, - прошептала она. - Я даже не думала, что так может быть.
        Наверху открылась дверь, послышались громкие голоса Сергея и Стаськи и голос Гарри Беллафонте из магнитофона. Он пел «Когда святые маршируют».
        - Катя! - крикнул Сергей. - Коля! Все наверх!
        Она поспешно вытирала глаза.
        - Пойдем, - сказал я. - Я тебя сейчас развеселю.
        - Развеселишь, правда? - улыбнулась она.
        - Ты слышишь Беллафонте? - спросил я. - Сейчас мы с ним вдвоем возьмемся за дело.
        Мы побежали вверх по лестнице и ворвались в прекрасную квартиру заместителя главного инженера треста Сергея Юрьевича Орлова. Я сразу прошел в комнату и грохнул на стол свои бутылки. Я привык вести себя в этой квартире немного по-хамски, наследить, например, своими огромными ботинками, развалиться в кресле и вытянуть ноги, шумно сморкаться. Вот и сейчас я прошагал по навощенному, не типовому, а индивидуальному паркету, прибавил громкости в магнитофоне и стал выкаблучивать. С ботинок у меня слетали ошметки снега. Стасик не обращал на меня внимания. Он сидел в кресле возле журнального столика и просматривал прессу. Катя и Сергей что-то задержались в передней. Я заглянул туда. Они стояли очень близко друг к другу. Сергей держал в руках Катину парку.
        - Ты плакала? - строго спросил он.
        - Нет. - Она покачала головой и увидела меня. - Отчего мне плакать?
        Сергей обернулся и внимательно посмотрел на меня.
        - Пошли, ребята, выпьем! - сказал я.
        Они вошли в комнату. Сергей увидел коньяк и сказал:
        - Опять «Чечено-ингушский»? Похоже на то, что Дальний Восток становится филиалом Чечено-Ингушетии.
        - Не забывают нас братья из возрожденной республики, - сказал я.
        Сергей принес рюмки и разлил коньяк, потом опять ушел и вернулся с тремя бутылками нарзана. Скромно поставил их на стол.
        - Господи, нарзан! - воскликнула Катя. - Где ты только это все достаешь?
        - Не забывают добрые люди, - усмехнулся Сергей.
        - Да у него и сигареты московские и самые дефицитные книжки. Устроил же себе человек уголок цивилизации! - Стаська выпил рюмку и сосредоточенно углубился в себя. - Идет, - сказал он, - пошел по пищеводу.
        Это он о коньяке.
        - Ты смотрела «Мать Иоанну»? - спросил Катю Сергей.
        - Два раза, - сказала Катя, - вчера и позавчера.
        - А ты? - повернулся ко мне Сергей.
        - Мы вместе с Катей смотрели, - сказал я.
        - Вот как? - Он опять внимательно посмотрел на меня. - Ну и что? Как Люцина Виницка?
        - Потрясающе, - сказала Катя.
        - Прошел в желудок, - меланхолически заметил Стасик.
        - Вообще поляки работают без дураков…
        - Да, кино у них сейчас…
        - Я смотрел один фильм…
        - Там есть такой момент…
        - Всасывается, - сказал Стасик, - всасывается в стенки желудка.
        - Помнишь колокола? Беззвучно…
        - И женский плач…
        - Масса находок…
        - Неореализм трещит по швам…
        - Но итальянцы…
        - Если вспомнить «Сладкую жизнь»…
        - А в крови-то, в крови, - ахнул Стаська, - Господи, в крови-то у меня что творится!
        Так мы сидели и занимались своими обычными разговорчиками. Мы всегда собирались у Сергея. Здесь как-то все располагало к таким разговорам, но в последнее время эти сборища стали напоминать какую-то обязательную гимнастику для языка, и в этой болтовне появилась какая-то фальшь, так же как во всей обстановке, в модернистских гравюрах на стене. Все это, по-моему, уже чувствовали.
        Я смотрел на Катю. Она печально смеялась и курила. Мне бы с ней быть не здесь, а где-нибудь на метеостанции. Топить печь.
        - Может, тебе не стоит столько курить? - сказал ей Сергей.
        И только в музыке не было фальши, в металлических звуках, в резком полубабьем голосе Пола Анка. Я вскочил:
        - Катюша! Катька! Пойдем танцевать?
        Катя побежала ко мне, грохоча ботинками.
        - «Они ушли чуть свет, сегодня с ними Кэт»! - закричал я, подлаживаясь под Анка.
        - Ну как же я буду танцевать в этих чеботах? - растерянно улыбнулась Катя.
        - Одну минуточку, - сказал Сергей и полез под тахту.
        Я выкаблучивал, как безумный, и вдруг увидел, что он вытаскивает из-под тахты лучшие Катины туфельки. Он встал с туфельками в руках и посмотрел на Катю. Он держал туфельки как-то по-особенному и смотрел на Катю с каким-то новым, удивившим меня, дурацки-печальным выражением.
        Катя насмешливо улыбнулась ему и выхватила туфельки.
        Да, мы танцевали. Я показал, на что я способен.
        - Ну, даешь, бородатая бестия! - кричал Стасик и хлопал в ладоши.
        - Осторожно, Колька! - кричал Сергей, тоже хлопая.
        Я крутил Катю и подбрасывал ее, мне это было легко, у меня хорошие мускулы, и чувство ритма, и злости достаточно. И танец был немыслим и фальшив, потому что не так мне надо с ней танцевать.
        Когда кончилась эта свистопляска, мы с Катей упали на тахту. Мы лежали рядом и шумно дышали.
        - Скоро мне уже нельзя будет танцевать такие танцы, - тихо сказала она.
        - Почему? - удивился я, чувствуя приближение чего-то недоброго.
        - Я беременна, - сказала Катя. - Начало второго месяца… - Мне показалось, что я сейчас задохнусь, что тахта поехала из-под меня и я уже качаюсь на одной спице и вот-вот сорвусь. - Да, - прошептала она, - вот видишь… Все и еще это. - И она погладила меня по голове, а я взял ее за руку.
        Мы не обращали внимания на то, что на нас смотрят Сергей и Стаська. «Так и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова, так и жизнь пройдет»… - вертелось у меня в голове.
        - Ну, будь веселым, - сказала Катя, - давай, весели меня.
        - Давай повеселю, - сказал я.
        Мы снова начали танцевать, но уже не так, да и музыка была другая.
        В это время раздался звонок. Сергей пошел открывать и вернулся с Эдиком Танакой. Эдик весь заиндевел, видно, долго болтался по морозу.
        - Танцуете? - угрожающе сказал он. - Танцуйте, танцуйте. Так вы все на свете протанцуете.
        Катя заулыбалась, глядя на Танаку, и у меня почему-то немного отлегло от души с его приходом. Он всегда заявлялся из какого-то особого, спортивного, крепкого мира. Он был очень забавный, коренастый, ладненький такой, с горячими коричневыми глазами. Отец у него японец. Наш простой советский японец, а сам Эдик - чемпион по лыжному двоеборью.
        - А ну-ка, смотрите сюда, ребятки! - закричал он и вдруг выхватил из-за пазухи что-то круглое и оранжевое.
        Он выхватил это, как бомбу, размахнулся в нас, но не бросил, а поднял над головой. Это был апельсин.
        Катя всплеснула руками. Стаська замер с открытым ртом, прервав наблюдения над своим организмом. Сергей оценивающе уставился на апельсин. А я, я не знаю, что делал в этот момент.
        - Держи, Катька! - восторженно крикнул Эдик и бросил Кате апельсин.
        - Ну что ты, что ты! - испуганно сказала она и бросила ему обратно.
        - Держи, говорю! - И Эдик опять бросил ей этот плод.
        Катя вертела в руках апельсин и вся светилась, как солнышко.
        - Ешь! - крикнул Эдик.
        - Ну что ты! Разве его можно есть? - сказала она. - Его надо подвесить под потолок и плясать вокруг, как идолопоклонники.
        - Ешь, Катя, - сказал Сергей. - Тебе это нужно сейчас.
        И он посмотрел на меня. Что такое? Он знает? Что такое? Я посмотрел на Катю, но она подбрасывала апельсин в ладошках и забыла обо всем на свете.
        - Мужчины, быстро собирайтесь, - сказал Эдик. - Предстоит великая гонка. В Талый пришел пароход, битком набитый этим добром.
        - Это что, новый японский анекдот? - спросил Стасик.
        Сергей, ни слова не говоря, ушел в другую комнату.
        - Скептики останутся без апельсинов, - сказал Эдик.
        Тут Стаська, видно, понял, что Эдик не врет, и бросился в переднюю. Чуть-чуть не грохнулся на паркете. Катя тоже побежала было за ним, но я схватил ее за руку.
        - Тебе нельзя ехать, - сказал я. - Тебе же нельзя. Ты забыла?
        - Ерунда, - шепнула она. - Мне еще можно.
        Открылась дверь, и показался во всех своих мотоциклетных доспехах Сергей Орлов. Он был в кожаных штанах, в кожаной куртке с меховым воротником и в шлеме. Он застегивал краги. В другое время я бы устроил целый цирк вокруг этой кожаной статуи.
        - Мы на мотоцикле поедем, Сережа? - спросила Катя, прямо как маленькая.
        - Ты что, с ума сошла? - спросил он откуда-то сверху. - Тебе же нельзя ехать. Неужели ты не понимаешь?
        Катя сбросила туфельки, влезла в свои ботинки.
        - Ладно, - сказал он и кивнул мне. - Пойдем, поможешь мне выкатить машину.
        Он удалился, блестя кожаным задом. Эдик сказал, что они со Стаськой поедут на его мотоцикле, только позже. К тому же ему надо заехать в Шлакоблоки, так что мы должны занять на них очередь. Катя дернула меня за рукав:
        - Ну что ты стоишь? Скорей!
        - Иди-ка сюда, - сказал я, схватил ее за руку и вывел в переднюю. - От кого ты беременна? - спросил я ее в упор. - От него? - И я кивнул на лестницу.
        - Идиот! - воскликнула она и в ужасе приложила к щекам ладони. - Ты с ума сошел! Как тебе в голову могло прийти такое?
        - Откуда он знает? Почему у него были твои туфли?
        Она ударила меня по щеке не ладошкой, а кулачком, неловко и больно.
        - Кретин! Порочный тип! Подонок! - горячо шептала она. - Уйди с глаз моих долой!
        Конечно, разревелась. Эдик заглянул было в переднюю, но Стаська втянул его в комнату.
        Я готов был задушить себя собственными руками. Я никогда не думал, что я способен на такие чувства. У меня разрывалось сердце от жалости к ней и от такой любви, что… Я чувствовал, что сейчас расползусь здесь на месте, как студень, и от меня останется только мерзкая сентиментальная лужица.
        - Ты… ты… - шептала она, - тебе бы только мучить… Я так обрадовалась из-за апельсина, а ты… С тобой нельзя… И очень хорошо, что у нас ничего не будет. Иди к черту!
        Я поцеловал ее в лоб, получил еще раз по щеке и стал спускаться. Идиот, вспомнил про туфельки! Это было в тот вечер, когда к нам приезжала эстрада. Я крутился тогда вокруг певицы, а Катя пошла к Сергею танцевать. Кретин, как я мог подумать такое?
        Во дворе я увидел, что Сергей уже вывел мотоцикл и стоит возле него, огромный и молчаливый, как статуя командора.

3.Герман Ковалев
        Кают-компания была завалена мешками с картошкой. Их еще не успели перенести в трюм. Мы сидели на мешках и ели гуляш. Дед рассказывал о том случае со сто седьмым, когда он в Олюторском заливе ушел от отряда, взял больше всех сельди, а потом сел на камни. Деда ловили на каждом слове и смеялись.
        - Когда же это было? - почесал в затылке чиф.
        - В пятьдесят восьмом, по-моему, - сказал Боря. - Точно, в пятьдесят восьмом. Или в пятьдесят девятом.
        - Это было в тот год, когда в Северо-Курильск привозили арбузы, - сказал боцман.
        - Значит, в пятьдесят восьмом, - сказал Иван.
        - Нет, арбузы были в пятьдесят девятом.
        - Помню, я съел сразу два, - мечтательно сказал Боря, - а парочку еще оставил на утро, увесистых.
        - Арбузы утром - это хорошо. Прочищает, - сказал боцман.
        - А я, товарищи, не поверите, восемь штук тогда умял… - Иван бессовестно вытаращил глаза. Чиф толкнул лампу, и она закачалась. У нас всегда начинают раскачивать лампу, когда кто-нибудь «травит».
        Качающаяся по стенам тень Ивана с открытым ртом и всклокоченными вихрами была очень смешной.
        - Имел бы совесть, Иван, - сказал стармех, - всем ведь только по четыре штучки давали.
        - Не знаете, дед, так и не смейтесь, - обиженно засопел Иван. - Если хотите знать, мне Зина с заднего хода четыре штуки вынесла.
        - Да, арбузы были неплохие, - сказал Боря. - Сахаристые.
        - Разве то были арбузы! - воскликнул чиф. - Не знаете вы, мальчики, настоящих арбузов! Вот у нас в Саратове арбузы - это арбузы.
        - Сто седьмой в пятьдесят девятом сел на камни, - сказал я.
        Все непонимающе посмотрели на меня, а потом вспомнили, с чего начался спор.
        - Почему ты так решил, Гера? - спросил боцман.
        - Это было в тот год, когда я к вам попал.
        Да, это было в тот год, когда я срезался в авиационный техникум и пошел по жаркому и сухому городу куда глаза глядят, не представляя себе, что я могу вернуться домой к тетиным утешениям, и на стене огромного старинного здания, которое у нас в Казани называют «бегемот», увидел объявление об оргнаборе рабочей силы. Да, это было в тот год, когда я сел на жесткую серую траву возле кремлевской стены и понял, что теперь не скоро увижу Казань, что мальчики и девочки могут на меня не рассчитывать, что я, возможно, увижу моря посильнее, чем Куйбышевское. А за рекой виднелся наш Кировский район, и там, вблизи больших корпусов, моя улица, заросшая подорожником, турник во дворе, тетин палисадник и ее бормотание: «Наш сад уж давно увядает, помят он, заброшен и пуст, лишь пышно еще доцветает настурции огненный куст». И возле старого дощатого, облупившегося забора, который почему-то иногда вызывал целую бурю воспоминаний неизвестно о чем, я, задыхаясь от волнения, читал Ляле свой перевод стихотворения из учебника немецкого языка: «В тихий час, когда солнце бежит по волнам, я думаю о тебе. И тогда, когда, в
лунных блестя лучах, огонек бежит…» А Ляля спросила, побагровев: «Это касается меня?» А я сказал: «Ну что ты! Это просто перевод». И она засмеялась: «Старомодная чушь!» Да, это было в тот год, когда я впервые увидел море, такое настоящее, такое зеленое, пахнущее снегом, и понял, что я отдам морю всю свою жизнь. А Корень, который тогда еще служил на «Зюйде», засунул мне за шиворот селедку, и ночью в кубрике я ему дал
«под ложечку», и он меня очень сильно избил. Да, это было в тот год, когда на сейнер был назначен наш нынешний капитан Володя Сакуненко, который не стал возиться с Корнем. Корень пытался взять его на горло и хватался за нож, но капитан списал его после первого же рейса. Да, это было в тот год, когда я тайком плакал в кубрике от усталости и от стыда за свое неумение. Это было в тот год, когда окончательно подобрался экипаж «Зюйда». А арбузы, значит, были в пятьдесят восьмом, потому что при мне в Северо-Курильск не привозили арбузов.
        На палубе застучали сапоги, в кают-компанию вошел вахтенный и сообщил, что привезли муку и мясо и что капитан велел передать: он пошел в управление выбивать киноленты.
        - Иван, Боря, Гера, - сказал чиф, - кончайте ващу трапезу и идите принимать провиант, а остальные пусть занимаются своим делом.
        - Черт, - сказал боцман, - выйдем мы завтра или нет?
        - А кто их знает, - проворчал чиф, - ты же знаешь, чем они там думают.
        Дело в том, что мы уже неделю назад кончили малый ремонт, завтра мы должны выходить в море, а из управления еще не сообщили, куда нам идти - на минтая ли к Приморью, на сельдь ли в Алюторку или опять на сайру к острову Шикотан. Мы с Иваном и Борей вышли на палубу и начали таскать с причала мешки с мукой и бараньи туши. Я старался таскать мешки с мукой. Нет, я не чистоплюй какой-нибудь, но мне всегда становится немного не по себе, когда я вижу эти красные с белыми жилами туши, промерзшие и твердые.
        Солнце село, и круглые верхушки сопок стали отчетливо видны под розовым небом. В Петрове уже зажигались огни на улицах. За волноломом быстро сгущались сумерки, но все еще была видна проломанная во льду буксирами дорога в порт, льдины и разводы, похожие на причудливый кафельный орнамент. Завтра и мы уйдем по этой дороге, и снова - пять месяцев качки, ежедневных ледяных бань, тяжелых снов в кубрике, тоски о ней. Так я ее и не увидел за эту неделю после ремонта. Сегодня я отправлю ей последнее письмо, и в нем стихи, которые написал вчера:
        Ветерок листву едва колышет
        и, шурша, сбегает с крутизны.
        Солнце, где-то спрятавшись за крыши,
        загляделось в зеркальце луны.
        Вот и мне никак не оторваться
        от больших печальных глаз…
        Вчера я читал эти стихи в кубрике, и ребята ужасно растрогались. Иван вскрыл банку компота и сказал: «Давай, поэт, рубай, таланту нужны соки».
        Интересно, что она мне ответит. На все мои письма она ответила только один раз.
«Здравствуйте, Гера! Извините, что долго не отвечала, очень была занята. У нас в Шлакоблоках дела идут ничего, недавно сдали целый комплекс жилых зданий. Живем мы ничего, много сил отдаем художественной самодеятельно-сти…» - и что-то еще. И ни слова о стихах и без ответа на мой вопрос. Она плясунья. Я видел однажды, как она плясала, звенела монистами, словно забыв обо всем на свете. Так она и пляшет передо мной все ночи в море, поворачивается, вся звеня, мелко-мелко перебирая сафьяновыми сапожками. А глаза у нее не печальные. Это мне бы хотелось, чтобы они были печальными.
        У нее глаза рассеянные, а иногда какие-то странные, сумасшедшие.
        - Эй, Герка, держи! - крикнул Иван и бросил мне с пирса баранью тушу.
        Я еле поймал ее. Она была холодная и липкая. Где-то далеко, за краем припая, ревело открытое море.
        Из-за угла склада прямо на причал выехал зеленый газик. Кто же это к нам пожаловал, регистр, что ли? Мы продолжали свою работу, как бы не обращая внимания на машину, а она остановилась возле нашего судна, и из нее вышли и спрыгнули к нам на палубу паренек с кожаной сумкой через плечо и женщина в шубе и брюках.
        - Привет! - сказал паренек.
        - Здравствуйте, - ответили мы, присели на планшир и закурили.
        - Вот это, значит, знаменитый «Зюйд»? - спросила женщина.
        А, это корреспонденты, понятно, они нас не забывают. Мы привыкли к этой публике. Забавное дело, когда поднимаешь ловушку для сайры и тебя обливает с ног до головы, а в лицо сечет разная снежная гадость, в этот момент ты ни о чем не думаешь или думаешь о том, что скоро сменишься, выпьешь кофе - и набок, а оказывается, что в это время ты «в обстановке единого трудового подъема» и так далее. И в любом порту обязательно встретишь корреспондента. Зачем они ездят, не понимаю. Как будто надо специально приезжать, чтобы написать про «обстановку единого трудового подъема». Писатели - другое дело. Писателю нужны разные шуточки. Одно время повадились к нам в сейнерский флот писатели. Ребята смеялись, что скоро придется на каждом судне оборудовать специальную писательскую каюту. Чего их потянуло на рыбу, не знаю. С нами тоже плавал месяц один писатель из Москвы. Неделю блевал в своей каюте, потом отошел, перебрался к нам в кубрик, помогал на палубе и в камбузе. Он был неплохой парень, и мы все к нему быстро привыкли, только неприятно было, что он все берет на карандаш. Особенно это раздражало Ивана. Как-то он
сказал писателю, чтобы тот перестал записывать и держал бы в уме свои жизненные наблюдения. Но тот ответил, что все равно будет записывать, что бы Иван с ним ни сделал, пусть он его хоть побьет, но он писатель и будет записывать, невзирая ни на что. Тогда Иван примирился.
        Потом мы даже забыли, что он писатель, потому что он вставал на вахту вместе с нами и вместе ложился. Когда он появился на нашем сейнере, я перестал читать ребятам свои стихи, немного стеснялся - все же писатель, а потом снова начал, потому что забыл, что он писатель, да, честно говоря, и не верилось, что он настоящий писатель. И он, как все, говорил: «Здоров, Гера», «Талант», «Рубай компот» и так далее. Но однажды я заметил, что он быстро наклонил голову, и улыбнулся, и взялся двумя пальцами за переносицу.
        Вечером, когда он в силу своей привычки сидел на корме, съежившись и уставившись стеклянными глазами в какую-то точку за горизонтом, я подошел к нему и сказал:
        - Послушай, то, что я сочиняю, - это дрянь, да?
        Он вздохнул и посмотрел на меня.
        - Садись, - сказал он, - хочешь, я тебе почитаю стихи настоящих поэтов?
        Он стал читать и читал долго. Он как-то строго, как будто со сцены, объявлял фамилию поэта, а потом читал стихи. Кажется, он забыл про меня. Мне было холодно от стихов. Все путалось от них у меня в голове.
        Жилось мне весело и шибко,
        Ты шел в заснеженном плаще,
        И вдруг зеленый ветер шипра
        Вздымал косынку на плече.
        Нет, я никогда не смогу так писать. И не понимаю, что такое «зеленый ветер шипра». Может быть, стихи можно писать только тогда, когда поверишь во все невозможное, когда все тебе будет просто и в то же время каждый предмет будет казаться загадкой, даже спичечный коробок? Или во сне? Иногда я во сне сочиняю какие-то странные стихи.
        - А вообще ты молодец, - сказал мне тогда писатель, - молодец, что пишешь и что читаешь ребятам, не стесняешься. Им это нужно.
        На прощание он записал мне свой адрес и сказал, что, когда я буду в Москве, я смогу прийти к нему в любое время, смогу у него жить столько, сколько захочу, и он познакомит меня с настоящими поэтами. Он сказал нам всем, что пришлет свою книжку, но пока еще не прислал…
        Мы спустились с корреспондентами в кубрик. Парень положил свою сумку на стол и открыл ее. Внутри был портативный магнитофон «Репортер».
        - Мы из радио, - объяснил он. - Центральное радио.
        - Издалека, значит, - посочувствовал Иван.
        - Неужели в этом крошечном помещении живет шесть человек? - изумилась женщина. - Как же вы здесь помещаетесь?
        - Ничего, - сказал Боря, - мы такие, портативные, так сказать.
        Женщина засмеялась и навострила карандаш, как будто Боря преподнес уж такую прекрасную шутку. Наш писатель не записал бы такую шутку. Она, эта женщина, очень суетилась и как будто заискивала перед нами. А мы стеснялись, нам было как-то странно, как бывает всегда, когда в кубрик, где все мы притерлись друг к другу, проникают какие-то другие люди, удивительно незнакомые. Поэтому Иван насмешливо улыбался, а Боря все шутил, а я сидел на рундуке со стиснутыми зубами.
        - Ну хорошо, к делу, - сказал парень-корреспондент, пустил магнитофон и поднял маленький микрофончик. - Расскажите нам, товарищи, о вашей последней экспедиции на сайру, в которой вам удалось добиться таких высоких показателей. Расскажите вы, - сказал он Ивану.
        Иван откашлялся.
        - Трудности, конечно, были, - неестественно высоким голосом произнес он.
        - Но трудности нас не страшат, - бодро добавил Боря.
        Женщина с удивлением посмотрела на него, и мы все с удивлением переглянулись.
        - Можно немного поподробнее? - веселеньким радиоголосом сказала женщина.
        Иван и Борька стали толкать меня в бока: давай, мол, рассказывай.
        - Ревела буря, дождь шумел, - сказал я. - В общем, действительно, была предштормовая обстановка ну, а мы… а мы, значит… ловили сайру… и это…
        - Ладно, - мрачно сказал корреспондент, - хватит пленку переводить. Не хотите, значит, рассказывать?
        Нам было очень неудобно перед корреспондентами. Действительно, мы вели себя как скоты. Люди ехали к нам издалека на своем газике, промерзли, наверное, до костей, а мы не мычим, не телимся. Но что, в самом деле, можно рассказать? То, как спускают в воду ловушки для сайры и зажигают красный свет, а потом выбирают трос, и тут лебедку пустить нельзя - приходится все вручную, и трос сквозь рукавицы жжет тебе ладони, а потом дают синий свет, и сайра начинает биться, как бешеная, вспучивает воду, а на горизонте темное небо прорезано холодной желтой полосой, и там, за ней, бескрайняя поверхность океана, а в середине океана Гавайские острова, а дальше, на юг, встают грибы водородных взрывов, и эту желтую полосу медленно пересекают странные тени японских шхун, - про это, что ли, рассказывать? Но ведь про это нельзя рассказать, для этого нужен какой-то другой магнитофон и другая пленка, а таких еще нет.
        - Вам надо капитана дождаться, - сказал Иван, - он все знает, у него цифры на руках…
        - Ладно, дождемся, - сказал парень-корреспондент.
        - Но вы, товарищи, - воскликнула женщина, - неужели вы ничего не можете рассказать о своей жизни? Просто так, не для радио. Ведь это же так интересно! Вы на полгода уходите в море…
        - Наше дело маленькое, хе-хе, - сказал Боря, - рыбу стране, деньги жене, нос по волне.
        - Прекрасно! - воскликнула женщина. - Можно записать?
        - Вы что, писатель? - спросил Иван подозрительно.
        Женщина покраснела.
        - Да, она писатель, - мрачно сказал парень-корреспондент.
        - Перестаньте, - сердито сказала она ему. - Вот что, товарищи, - сказала женщина сурово, - нам говорили, что среди вас есть поэт.
        Иван и Боря просияли.
        - Точно, - сказали они. - Есть такой.
        Вскоре выяснилось, что поэт - это я. Парень снова включил магнитофон.
        - Прочтите что-нибудь свое.
        Он сунул мне в нос микрофон, и я прочел с выражением:
        Люблю я в жизни штормы, шквалы,
        Когда она бурлит, течет,
        Она не тихие причалы,
        Она сплошной водоворот.

«Это стихотворение, - подумал я, - больше всего подойдет для радио. Штормы, шквалы
        - романтика рыбацких будней».
        Я читал, и Иван и Боря смотрели на меня, раскрыв рты, и женщина тоже открыла рот, а парень-корреспондент вдруг наклонил голову и улыбнулся так же, как тот мой друг, писатель, и потрогал пальцами переносицу.
        - А вам нравятся стихи вашего товарища? - спросила женщина у ребят.
        - Очень даже нравятся, - сказал Боря.
        - Гера у нас способный паренек, - улыбнулся мне Иван. - Так быстренько все схватывает, на работе, да? Раз-два - смотришь, стих сложил…
        - Прекрасный текст, - сказал парень женщине. - Я записал. Шикарно!
        - Вы думаете, он пойдет? - спросила она.
        - Я вам говорю. То, что надо.
        В это время сверху, с палубы, донесся шум.
        - Вот капитан вернулся.
        Корреспонденты собрали свое добро и полезли наверх, а мы за ними.
        Капитан наш Володя Сакуненко стоял с судовыми документами под мышкой и разговаривал с чифом. Одновременно с нами к нему подошел боцман. Боцман очень устал за эти дни подготовки к выходу и даже на вид потерял энное количество веса. Корреспонденты поздоровались с капитаном, и в это время боцман сказал:
        - Хочешь не хочешь, Васильич, а я свое дело сделал и сейчас пойду газку подолью.
        Володя, наш Сакуненко, покраснел и тайком показал боцману кулак.
        - А что такое «газку подолью»? - спросила любознательная женщина.
        Мы все закашлялись, но расторопный чиф пояснил:
        - Такой термин, мадам. Проверка двигателя, отгазовочка, так сказать…
        Женщина понятливо закивала, а парень-корреспондент подмигнул чифу: знаем, мол, мы эти отгазовочки - и выразительно пощелкал себя по горлу. А Володя, наш Сакуненко, все больше краснел, снял для чего-то шапку, развесил свои кудри, потом спохватился, шапку надел.
        - Скажите, капитан, - спросила женщина, - вы завтра уходите в море?
        - Да, - сказал Володя, - только еще не знаем куда.
        - Почему же?
        - Да, понимаете, - залепетал Володя, - начальство у нас какое-то не пунктуальное, не принципиальное, короче… не актуальное…
        И совсем ему жарко стало.
        - Ну, мы пойдем, Васильич, - сказали мы ему, - пойдем погуляем.
        Мы спустились в кубрик, переоделись в чистое и отправились на берег, в город Петрово, в наш очередной Марсель.
        Не сговариваясь, мы проследовали к почте. Ребята знали, что я жду письма от Люси. Ребята знают обо мне все, как я знаю все о каждом из них. Такая уж у нас служба.
        В Петрово на главной улице было людно. Свет из магазинов ложился на скользкие, обледенелые доски тротуаров. В блинном зале «Утеса» уже сидел наш боцман, а вокруг него какие-то бичи. Корня среди них не было. Возле клуба мы встретили ребят с
«Норда», который стоял с нами борт о борт. Они торопились на свою посудину.
        На почте я смотрел, как Лидия Николаевна перебирает письма в ящичке «До востребования», и страшно волновался, а Иван и Боря поглядывали на меня исподлобья, тоже переживали.
        - Вам пишут, - сказала Лидия Николаевна.
        И мы пошли к выходу.
        - Не переживай, Гера, - сказал Иван. - Плюнь!
        Конечно, можно было бы сейчас успеть к автобусу на Фосфатогорск, а оттуда попутными добраться до Шлакоблоков и там все выяснить, поставить все точки над
«и», но я не буду этого делать. Мне мешает мужская гордость, и потом я не хочу ставить точки над «и», потому что завтра мы снова надолго уходим в море. Пусть уж она останется для меня такой - в перезвоне монист, плясуньей. Может, ей действительно художественная самодеятельность мешает написать письмо.
        Я шел по мосткам, подняв воротник своей кожаной куртки и надвинув на глаза шапку, шел со стиснутыми зубами, и в ногу со мной вышагивали по бокам Иван и Боря, тоже с поднятыми воротниками и в нахлобученных на глаза шапках. Мы шли независимые и молчаливые.
        На углу я увидел Корня. Долговязая его фигура отбрасывала в разные стороны несколько качающихся теней. Меньше всего мне хотелось сейчас видеть его. Я знал, что он остановит меня и спросит, скрипя зубами: «Герка, ты на меня зуб имеешь?» Так он спросил меня, когда мы встретились осенью на вечере в Доме моряка в Талом, на том вечере, где я познакомился с Люсей. Тогда мы впервые встретились после того, как Володя Сакуненко списал его с «Зюйда» на берег. Я думал, что он будет прихватывать, но он был в тот вечер удивительно трезвый и чистый, в галстуке и полуботинках, и, отведя меня в сторону, он спросил: «Гера, ты на меня зуб имеешь?» Плохой у меня характер: стоит только ко мне по-человечески обратиться, и я все зло забываю. Так и в тот раз с Корнем. Мне почему-то жалко его стало, и весь вечер мы с ним были взаимно вежливы, как будто он никогда не засовывал мне за шиворот селедку, а я никогда не бил его «поддых». Мы не поссорились даже из-за Люси, хотя приглашали ее напропалую. Кажется, мы даже почувствовали друг к другу какую-то симпатию, когда ее увел с вечера стильный, веселый малый бурильщик Виктор
Колтыга.
        - В другое время я бы этому Витьке устроил темную, - сказал тогда Корень, - но сегодня не буду: настроение не позволяет. Пойдем, Гера, товарищ по несчастью, есть у меня тут две знакомые красули.
        И я, толком не разобрав, что он сказал, пошел с ним, а утром вернулся на сейнер с таким чувством, словно вывалялся в грязи.
        С тех пор с Корнем мы встречаемся мирно, но я стараюсь держаться от него подальше: эта ночь не выходит у меня из головы. А он снова оборвался, и вечно пьян, и каждый раз, скрипя зубами, спрашивает: «Ты на меня зуб имеешь?» Видно, все перепуталось в его бедной башке.
        Увидев нас, Корень покачнулся и сделал неверный шаг.
        - Здорово, матросы, - проскрипел он. - Гера, ты на меня зуб имеешь?
        - Иди-иди, Корень, - сказал Иван.
        Корень потер себе варежкой физиономию и глянул на нас неожиданно ясными глазами.
        - С Люськой встречаешься? - спросил он.
        - Ступай, Корень, - сказал Боря. - Иди своей дорогой.
        - Иду, матросы, иду. На камни тянусь. Прямым курсом на камни.
        Мы пошли дальше молча и твердо. Мы знали, куда идем. Ведь это, наверное, каждому известно, что надо делать, когда любимая девушка тебе не пишет.
        Мы перешли улицу и увидели нашего капитана и женщинукорреспондента. Володя, наш Сакуненко, будто и не остывал, шел красный как рак и смотрел перед собой прямо по курсу.
        - Скажите, а что такое бичи? - спрашивала женщина.
        - Бичи - это как бы… как бы, - бубнил капитан, - вроде бы морские тунеядцы, вот как.
        Женщина воскликнула:
        - Ох, как интересно!..
        Изучает жизнь, понимаете ли, а Володя, наш Сакуненко, страдает.
        Мы заняли столик в «Утесе» и заказали «Чечено-ингушско-го» и закуски.
        - Не переживай, Гера, - сказал Иван. - Не надо!
        Я махнул рукой и поймал на себе сочувственный взгляд Бори. Ребята сочувствовали мне изо всех сил, и мне это было приятно. Смешно, но я иногда ловлю себя на том, что мне бывает приятно оттого, что все на сейнере знают о моей сердечной ране. Наверное, я немного пошляк.
        Оркестр заиграл «Каррамба, синьоре».
        - Вот, может быть, пойдем в Приморье, тогда зайдем во Владик, а там, знаешь, Иван, какие девочки!.. - сказал Боря, глядя на меня.
        В зал вошел парень-корреспондент. Он огляделся и, засунув руки в карманы, медленно направился к нам. В правом кармане у него лежало что-то большое и круглое, похожее на бомбу.
        - Не переживай, Гера, - умоляюще сказал Иван, - прямо сил моих нет смотреть на тебя.
        - Можно к вам присесть, ребятишки? - спросил корреспондент.
        Иван подвинул ему стул.
        - Слушай, корреспондент, скажи ты этому дураку, какие на свете есть девчонки. Расскажи ему про Брижит Бардо.
        - А, - сказал корреспондент, - «Чечено-ингушский»?
        - Прямо сил моих нет смотреть, как он мается! - стонущим голосом продолжал Иван. - Дурак ты, Герка, ведь их же больше, чем нас. Нам надо выбирать, а не им. Правильно я говорю?
        - Точно, - сказал корреспондент. - Перепись доказала.
        - А я ему что говорю? С цифрами на руках тебе доказывают, дурень…
        - Для поэта любая цифра - это ноль, - улыбнулся мне корреспондент. - Ребята, передайте-ка мне нож.
        Боря передал ему нож, и он вдруг вынул из кармана свою бомбу. Это был апельсин.
        - Батюшки мои! - ахнул Боря.
        Парень крутанул апельсин, и он покатился по столу, по скатерти, по пятнам от винегрета, сбил рюмку и, стукнувшись о тарелку с бараньей отбивной, остановился, сияя, словно солнышко.
        - Это что, с материка, что ли, подарочек? - осторожно спросил Иван.
        - Да нет, - ответил парень, - ведь мы на «Кильдине» сюда приплыли, верней, не сюда, а в Талый.
        - А «Кильдин», простите, что же, пришел в Талый с острова Фиджи?
        - Прямым курсом из Марокко, - захохотал корреспондент. - Да вы что, ребята, с неба свалились? «Кильдин» пришел битком набитый этим добром. Знаете, как я наелся.
        - Эй, девушка, получите! - заорал Иван.
        От «Утеса» до причала мы бежали, как спринтеры. Подняли на сейнере аврал. Мальчики в панике стаскивали с себя робы и натягивали чистое. Через несколько минут вся команда выскочила на палубу. Вахтенный Динмухамед проклинал свое невезение. Боря сказал ему, чтоб он зорче нес вахту, тогда мы его не забудем. Ребята с «Норда», узнав, куда мы собираемся, завыли, как безумные. Им надо было еще принимать соль и продукты и чистить посудину к инспекторскому смотру. Мы обещали занять на них очередь.
        На окраине города, возле шлагбаума, мы провели голосование. Дело было трудное: машины шли переполненные людьми. Слух об апельсинах уже докатился до Петрова.
        Наконец подошел «МАЗ» с прицепом, на котором были укреплены огромные панели, доставленные с материка. «МАЗ» шел в Фосфатогорск. Мы облепили прицеп, словно десантники.
        Я держался за какую-то железяку. Рядом со мной висели Боря и Иван. Прицеп дико трясло, а иногда заносило вбок, и мы гроздьями повисали над кюветом. Пальцы у меня одеревенели от холода, и иногда мне казалось, что я вот-вот сорвусь.
        В Фосфатогорске мы пересели в бортовую машину. Мимо неслись сопки, освещенные луной, покрытые редким лесом. Сопки были диковинные, и деревья покрывали их так разнообразно, что мне в голову все время лезли разные поэтические образы. Вот сопка, похожая на короля в горностаевой мантии, а вот кругленькая сопочка, словно постриженная под бокс… Иногда в падях в густой синей тени мелькали одинокие огоньки. Кто же это живет в таких заброшенных падях? Я смотрел на эти одинокие огоньки, и мне вдруг захотелось избавиться от своего любимого ремесла, перестать плавать, и стать каким-нибудь бурильщиком, и жить в такой вот халупе на дне распадка вдвоем с Люсей Кравченко. Она перестанет относиться ко мне как к маленькому. Она поймет, что я ее постарше, там она поймет меня. Я буду читать ей свои стихи, и Люся поймет то, что я не могу в них сказать. И вообще она будет понимать меня с полуслова, а то и совсем без слов, потому что слова бедны и мало что выражают. Может быть, и есть такие слова, которых я не знаю, которые все выражают безошибочно, может быть, они где-нибудь и есть, только вряд ли.
        Машина довезла нас до развилки на зверосовхоз. Здесь мы снова стали голосовать, но грузовики проходили мимо, и с них кричали:
        - Извините, ребята, у нас битком!
        Красные стоп-сигналы удалялись, но сверху, с сопок, к нам неслись новые фары, и мы ждали. Крутящийся на скатерти апельсин вселил в меня надежду. Путь на Талый лежит через Шлакоблоки. Может быть, мы там остановимся, и, может быть, я зайду к ней в общежитие, если, конечно, мне позволит мужская гордость. Все может быть.

4.Людмила Кравченко
        Какой-то выдался пустой вечер. Заседание культурно-бытовой комиссии отложили, репетиция только завтра. Скучно.
        - Девки, кипяточек-то вас дожидается, - сказала И. Р., - скажите мне спасибо, все вам приготовила для постирушек.
        Ох, уж эта И. Р., вечно она напоминает о разных неприятностях и скучных обязанностях.
        - Я не буду стирать, - сказала Маруся, - все равно не успею. У Степы сегодня увольнительная.
        - Может, пятая комната завтрашний день нам уступит? - предположила Нина.
        - Как же, уступит, дожидайтесь, - сказала И. Р.
        Стирать никому не хотелось, и все замолчали. Нинка вытащила свое парадное - шерстяную кофточку и вельветовую юбку с огромными карманами, капроны и туфельки - и разложила все это на кровати. Конечно, собираться на вечер гораздо приятнее, чем стирать.
        - Нет уж, девушки, - сказала я, - давайте постираем хотя бы носильное.
        Мне, может быть, больше всех не хотелось стирать, но я сказала это потому, что была убеждена: человек должен научиться разумно управлять своими желаниями.
        - Да ну тебя, Люська! - надула губы Нинка, но все же встала.
        Мы переоделись в халатики и пошли в кубовую. И. Р. действительно все заготовила: титан был горячий, корыта и тазы стояли на столах. Мы закрыли дверь на крючок, чтобы ребята не лезли в кубовую со своими грубыми шутками, и принялись за работу.
        Клубы пара сразу заполнили комнату. Лампочка под потолком казалась расплывшимся желтым пятном. Девочки смеялись, и мне казалось, что смех их доносится откуда-то издалека, потому что сквозь густой желтый пар они были почти не видны. Отчетливо я видела только голые худенькие плечи Нины. Она посматривала на меня. Она всегда посматривает на меня в кубовой или в бане, словно сравнивает. У меня красивые плечи, и меня смешат Нинкины взгляды, но я никогда не подам виду, потому что знаю: человека характеризует не столько внешняя, сколько внутренняя красота.
        Мимо меня проплыла розовая полуголая и огромная Сима. Она поставила таз под кран и стала полоскать что-то полосатое, я не сразу догадалась - это были матросские тельняшки. Значит, Сима завела себе кавалера, поняла я. Странная девушка эта Сима: об ее, мягко говоря, увлечениях мы узнаем только в кубовой во время стирки. В ней, в Симе, гнездятся пережитки домостроя. Она унижается перед мужчинами и считает своим долгом стирать их белье. Она находит в этом даже какое-то удовольствие, а я… Недавно я читала, что в скором времени будет изобретено и внедрено все необходимое для раскрепощения женщины от бытовых забот и женщина сможет играть большую роль в общественной жизни. Скорее бы пришли эти времена! Если я когда-нибудь выйду замуж…
        Сима растянула тельняшку.
        - Ну и ручки у твоего дружка! - воскликнула Маруся.
        - Такой обнимет - закачаешься! - засмеялся кто-то, и все засмеялись.
        Началось. Сейчас девушки будут болтать такое… Прямо не знаю, что с ними делать.
        На этот раз я решила смолчать, и, пока девушки болтали такое-растакое, я молчала, и под моими руками, как живое, шевелилось, чавкало, пищало бело-розово-голубое белье, клокотала вода и радужными пузырями вставала мыльная пена, а голова моя кружилась, и в глазах было темно. Мне было нехорошо.
        Я вспомнила тот случай в Краснодаре, когда Владимир снял свой синий торгашеский халат и стал приставать ко мне. Чего он только не выделывал, как не ломал мне руки и не сгибал меня! Можно было закричать, но я не закричала, это было унизительно - кричать из-за такого скота. Я боролась с ним, и меня душило такое возмущение и такая злоба, что, попадись мне в руку кинжал, я могла бы убить его, словно испанка. И только в один момент мне стало нехорошо, как вот сейчас, и потемнело в глазах, подогнулись ноги, но через секунду я снова взяла себя в руки. Я выбежала из конторки. Света и Валентина Ивановна ничего не поняли, столики все уже были накрыты. Как раз за окнами шел поезд, и фужеры дребезжали, и солнечные пятнышки прыгали на потолке, а приборы блестели в идеальном порядке. Но стоит только открыть вон ту дверь - и сюда хлынет толпа из зала ожидания, и солнечные пятнышки запрыгают на потолке, словно в панике, а по скатертям поползут темные пятна пива, а к концу дня - Господи! - мерзкие кучки винегрета с натыканными в него окурками… Я вздрогнула, мне показалось, что я с ног до головы облеплена этим
гнусным ночным винегретом, а сзади скрипнула дверь - это, видимо, вошел Владимир, еще не успевший отдышаться, и я сорвала наколку и фартук и, ничего не говоря Свете и Валентине Ивановне, прошла через зал и смылась. Больше они меня не увидят, Света и Валентина Ивановна, и я их больше не увижу. Жалко: они хорошие. Но зато я больше не увижу масленую рожу Владимира, этого спившегося, обожравшегося и обворовавшегося по мелочам человека. Надо начинать жизнь сначала, думала я, пока шла по городу. Право, не для того я кончала десятилетку, чтобы служить в буфете. Заработки, конечно, там большие, но зато каждый пижон норовит к тебе пристать.
        - Ну-ну, зачем же реветь? - сказал кто-то прямо над ухом.
        Я увидела мужчину и шарахнулась от него, побежала как сумасшедшая. На углу оглянулась. Он был молод и высок, он удивленно смотрел на меня и крутил пальцем у виска. Может быть, с ним мне и стоит связать свою судьбу, подумала я, но, может быть, он такой же, как Владимир? Я завернула за угол, и этот высокий светлоглазый парень навсегда исчез из моей жизни.
        По радио шла передача для молодежи. Пели мою любимую песню:
        Если хочешь ты найти друзей,
        Собирайся в путь скорей.
        Собирайся с нами в дальний путь,
        Только песню не забудь…
        В дорогу! В дорогу! Есть целина, и Братск, и стройка Абакан - Тайшет, а можно уехать и дальше, на Дальний Восток, вот объявление - требуются сезонницы для работы на рыбокомбинате. Я вспомнила множество фильмов, и песен, и радиопередач о том, как уезжает молодежь и как там, на Востоке, вдалеке от насиженных мест, делает большие дела, и окончательное решение созрело во мне.
        Да, там, на Востоке, жизнь моя пойдет иначе, и я найду там применение своим силам и энергии. И там, возможно, я вдруг увижу высокого светлоглазого моряка, и он долго не будет решаться подойти ко мне, а потом подойдет, познакомится, будет робеть и краснеть и по ночам сидеть под моими окнами, а я буду совмещать работу с учебой и комсомольской работой и как-нибудь сама задам ему один важный вопрос и сама поцелую его…
        - Ничего! - закричала Сима. - Я на своего Мишеньку не обижаюсь!
        И я увидела в тумане, как потянулось ее большое розовое тело.
        - Тьфу ты! - не выдержала я. - И как тебе только не совестно, Серафима? Сегодня Миша, вчера Толя, и всем ты белье стираешь.
        - А ты бы помолчала, Люська! - Сима, обвязанная по пояс тельняшкой, подошла ко мне и уперла руки в бока. - Ты бы уж лучше не чирикала, а то вот расскажу твоему Эдику про твоего Витеньку, а твоему Витеньке про твоего Герочку, а про длинного из Петровского порта забыла?
        - Да уж, Люся, ты лучше не притворяйся, - продолжала Нинка, - ты со всеми кокетничаешь, ты даже с Колей Калчановым на собрании кокетничала.
        - Неправда! - воскликнула я. - Я не кокетничала, а я его критиковала за внешний вид. И если тебе, Нина, нравится этот стиляга Калчанов, то это не дает тебе права выдумывать. К тому же одно дело кокетничать, а другое дело… белье для них стирать. У меня с мальчиками только товарищеские отношения. Я не виновата, что я им нравлюсь.
        - А тебе разве никто не нравится, Людмила? - спросила Маруся.
        - Я не для этого сюда приехала! - крикнула я. - Мальчиков и на материке полно!
        Правда, я не для этого сюда приехала.
        Еще с парохода я увидела на берегу много ребят, но, честное слово, я меньше всего о них думала. Я думала тогда, что поработаю здесь, осмотрюсь и, может быть, останусь не на сезон, а подольше и, может быть, приобрету здесь хорошую специальность, ну, и немного, очень отвлеченно, думала о том высоком светлоглазом парне, который, наверное, решил, что я сумасшедшая, который исчез для меня навсегда. В тот же день вечером со мной познакомился бурильщик Виктор Колтыга. Оказалось, что он тоже из Краснодара. Это очень было странно, и я провела с ним целый вечер. Он очень веселый и эрудированный, только немного несобранный.
        - Чего вы на меня набросились? - крикнула я. - У вас только мальчишки и на уме! Никакого самолюбия!
        - Дура ты, Люська, - засмеялась Сима, - эдак ты даже при своей красоте в девках останешься. Этот несобранный, другой несобранный. Чем, скажи, японец плох? И чемпион, и одевается стильно, и специальность хорошая - радиотехник.
        - Ой, да ну вас! - чуть не плача, сказала я и ушла из кубовой.
        Довели меня эти проклятые девчонки. Я вошла в комнату и стала развешивать белье. Кажется, я плакала. Может быть. Ну, что делать, если парни все действительно какие-то несобранные. Вместо того чтобы поговорить о чем-нибудь интересном, им бы только хватать руками.
        Я зацепляла прищепками лифчики и трико и чувствовала, что по щекам у меня текут слезы. Отчего я плакала? От того, что Сима сказала? Нет, для меня это не проблема, вернее, для меня это второстепенная проблема.
        Я вытерла лицо, потом подошла к тумбочке и намазала ладони кремом «Янтарь» (мажь не мажь, все равно ладошками орехи можно колоть), причесалась, губы я не мажу принципиально, вынула томик Горького и села к столу.
        Я не знаю, что это за странный был вечер: началось с того, что я чуть не заплакала, увидев Калчанова одного за углом дома. Это было странно, мне хотелось оказать ему помощь, я была готова сделать для него все, несмотря на его подмигивания; а потом разговоры в кубовой, я не знаю, может быть, пар, жара и желтый свет действуют так, или сопки, синие и серебряные, выгнутые и как будто спокойные, действуют так, но мне все время хочется совершить что-то необычное, может быть, дикое, я еле держу себя в руках; а сейчас я посмотрела на свое висящее белье - небольшая кучка, всего ничего - и снова заплакала: мне стало страшно оттого, что я такая маленькая, вот я, вот белье, а вот тумбочка и койка, и одна-одинешенька, Бог ты мой, как далеко, и что это за странный вечер, и тень от Калчанова на белой стене. Он бы понял меня, этот бородатый Коля, но сопки, сопки, сопки, что в них таится и на что они толкают? Скоро приедет Эдик, и опять разговоры о любви и хватание руками, мучение да и только, и все ребята какие-то несобранные. Я не пишу ни Вите, ни Гере, ни Вале, я дрянь порядочная, и никого у меня нет, в девках
останусь. И еще, как там моя сестра со своими ребятишками? Ой! Я ревела.
        Уже слышались шаги по коридору и смех девчат, и я усилием воли взяла себя в руки. Я вытерла глаза и открыла Горького. Девочки вошли с шумом-гамом, но, увидев, что я читаю художественную литературу, стали говорить потише.
        На счастье, мне сразу попалась хорошая цитата. Я подошла к тумбочке, вынула свой дневник и записала туда эту цитату: «Если я только для себя, то зачем я?» Неплохая, по-моему, цитата, помогающая понять смысл жизни.
        Тут я заметила, что Нинка на меня смотрит. Стоит, дурочка, в своей вельветовой юбке, а кофточка на одном плече. Смотрит на мой дневник. Недавно она сожгла свой дневник. Перед этим приключилась история. Она оставила дневник на тумбочке, и девчата стали его читать. Дневник Нины, в общем, был интересным, но у него был крупный недостаток - там были только мелкие, личные переживания. Девчата все растрогались и поражались, какая наша Нинка умница и какой у нее красивый слог. Особенно им понравились Нинины стихи:
        Восемнадцать! Чего не бывает
        В эти годы с девичьей душой,
        Все нутро по любви изнывает,
        Да и взгляд мой играет мечтой.
        Я сказала, что, хотя стихи и хороши по рифме, все же они узколичные и не отражают настроений нашего поколения. Девочки стали спорить со мной. Спорили мы очень шумно и вдруг заметили, что в дверях стоит Нина.
        Нина, как только мы к ней повернулись, сразу разревелась и побежала через всю комнату к столу, выхватила дневник из рук И. Р. и побежала, прижав его к груди, назад к двери. Она бежала и громко ревела.
        Она сожгла свой дневник в топке титана. Я заглянула в кубовую и увидела, что она сидит прямо на полу перед топкой и смотрит, как коробятся в огне картонные корки дневника, а промокашка на голубой шелковой ленточке свисала из топки.
        Сима сварила для Нины варенье из брусники, поила ее чаем, а мы все в ту ночь не спали и потихоньку смотрели с кроватей, как Нина и Сима при свете ночника пьют чай и шепчутся, прижавшись друг к другу.
        Скоро все это забылось и все стало, как и раньше, - над Ниной подшучивали, над ее юбкой тоже, а вот сейчас, поймав ее взгляд, я вспомнила, как она бежала и какая она была прекрасная. Я пригласила ее сесть рядом, и прочла ей эту чудесную цитату Алексея Максимовича Горького, и показала ей другие цитаты, и дала ей немного почитать свой дневник. Я бы не стала реветь, если бы мой дневник прочли все, потому что я не стыжусь своего дневника: это типичный дневник молодой девушки наших дней, не какой-нибудь узколичный дневник.
        - Хороший у тебя дневник, - вздохнула Нина и обняла меня за плечи. Она положила свою руку мне на плечи неуверенно, наверное, думала, что я отодвинусь, но я знала, как хочется ей со мной подружиться, и почему-то сегодня мне захотелось ей сделать что-нибудь приятное, и я тоже ее обняла за ее худенькие плечи.
        Мы сидели, обнявшись, на моей койке, и Нина тихонько рассказывала мне про Ленинград, откуда она приехала и где прожила все свои восемнадцать лет, про Васильевский остров, про Мраморный зал, куда она ходила танцевать, и как после танцев зазевавшиеся мальчики густой толпой стоят возле дворца и разглядывают выходящих девочек, и в темноте белеют их нейлоновые рубашки. И, как ни странно, вот таким образом к ней подошел он, и они пять раз встречались, ели мороженое в
«Лягушатнике» на Невском и даже один раз пили коктейль «Привет», после чего два часа целовались в парадном, а потом он куда-то исчез; его товарищи сказали, что его за что-то выгнали из университета и он уехал на Дальний Восток, работает коллектором в геологической партии, а она уехала сюда, а почему именно сюда: может быть, он бродит по Сахалину или в Приморье?
        - Гора с горой не сходится, - сказала я ей, - а человек с чело…
        - Можно к вам, девчата? - послышался резкий голос, и в комнату к нам вошел Марусин Степа, старший сержант.
        Мы засмотрелись на него. Он шел по проходу между койками, подтянутый, как всегда, туго перетянутый ремнем, и, как всегда, шутил:
        - Встать! Поверка личного состава!
        - Как успехи на фронте боевой и политической подготовочки?
        - Претензии? Личные просьбы?
        Как всегда, он изображал генерала.
        Маруся из своего угла молча смотрела на него. Глаза ее, как всегда, заблестели, и губы, как всегда, складывались в улыбку.
        - Ефрейтор Рукавишникова, - сказал ей Степа, - подготовиться к выполнению особого задания. Форма одежды зимняя парадная. Поняли? Повторите!
        Но Маруся ничего не сказала и ушла за ширму переодеваться.
        Пока она возилась за ширмой, Степа разгуливал по комнате, блестели, как ножки рояля, его сапоги и ременная бляха. На нем сегодня была какая-то новая форма - короткая теплая куртка с откинутым назад капюшоном из синего искусственного меха.
        - Какой ты, Степа, сегодня красивый, - сказала И. Р.
        - Новая форма, - сказал Степа и оправил складки под ремнем. - Между прочим, девчата, завтра на материк лечу.
        - Больно ты здорово врать стал, - сказала Сима.
        Она презирала таких, как Степа, невысоких стройненьких крепышей.
        - Точно, девчата, лечу. Из Фосфатки до Хабаровска на «ИЛ-14», а оттуда на реактивном до столицы, а там уж…
        - Что ты говоришь? - тихо сказала Маруся, выходя из-за ширмы.
        Она уже успела надеть выходное платье и все свои стекляшки. Это была ее слабость - разные стекляшечки, огромные клипсы, бусы, броши.
        - Так точно, лечу, - щелкнул каблуком Степа и осмотрел всю комнату. - Мамаша у меня померла. Скончалась, в общем. Третьего дня телеграмма была. Вот, отпускает командование. Литер выписали, суточные. Все как положено.
        Маруся села на стул.
        - Что ты говоришь? - опять сказал она. - Будет тебе…
        Степа достал портсигар.
        - Разрешите курить? - Щелкнул портсигаром и посмотрел на часы. - Через два дня буду на месте. Вчера родичам телеграмму дал, чтоб без меня не хоронили. Ничего, подождать могут. А, девчата? Даже если нелетная погода будет, все равно. Как считаете, девчата? Время-то зимнее, можно и подождать с этим делом, а?
        Маруся вскочила, схватила свою шубу и потащила сержанта за рукав.
        - Пойдем, Степа, пойдем!..
        Она первая вышла из комнаты, а Степа, задержавшись в дверях, взял под козырек:
        - Счастливо оставаться, девчата! Значит, передам от вас привет столице.
        Мы все молчали. Дежурная И. Р. накрывала на стол, было время ужина. На кровати у нее, заваленная горой подушек, стояла кастрюля. И. Р. сняла подушки и поставила кастрюлю на стол.
        - Ничего, успеет, - сказала Сима, - время-то действительно зимнее, могут подождать.
        - Конечно, могут, - сказала И. Р. - летом другое дело, а зимой могут.
        - Как вы можете так говорить? - чуть не закричала Нинка. - Как вы все так можете говорить?
        Я молчала. Меня поразил Степа, поразила на этот раз его привычная подтянутость и ладность, весь его вид «на изготовку», его пронзительный, немного даже визгливый голос, и весь его блеск, и стук подкованных каблуков, и портсигар, и часы, и новая форма, а Марусины стекляшки показались мне сейчас не смешными, а странными, когда она стояла перед своим женихом, а желтый лучик от броши уходил вверх, к потолку.
        - Масло кончилось, - сказала И. Р., - надо, девки, сходить за маслом.
        - Сходишь, Розочка? - ласково спросила Сима.
        - Ага, - сказала Роза и встала.
        - Розка вчера бегала за подушечками, - пробасила И. Р.
        - Ну, я схожу, - сказала Сима.
        - Давайте, я быстро сбегаю, - предложила Нина.
        Я оделась быстрее всех и вышла. В конце коридора танцевали друг с другом два подвыпивших бетонщика.
        Дверь в одну комнату была открыта, из нее валили клубы табачного дыма, слышалась музыка и громкие голоса парней. Они отмечали получку.
        - Людмила, королева! - закричал один бетонщик. - Иди сюда!
        - Эй, культурная комиссия! Даешь культуру! - крикнул второй.
        Я распахнула дверь на крыльцо и выскочила на обжигающий мороз. Дверь за мной захлопнулась, и сразу наступила тишина. Это был как будто совсем другой мир после духоты и шума нашего общежития. Луна стояла высоко над сопками в огромном черном небе. Над низкими крышами поселка белели под луной квадратные колонны клуба. Где-то скрипели по наезженному снегу тихие шаги.
        Я пошла по тропинке и вдруг услышала плач. Спиной ко мне на заснеженном бревне сидели Степа и Маруся. Они сидели не рядом, а на расстоянии, две совсем маленькие фигурки под луной, а от них чуть покачивались длинные тени. Маруся всхлипывала, плечи Степы тряслись. Мне нужно было пройти мимо них, другого пути к магазину не было.
        - Не плачь, - сказал Степа сквозь слезы. - Ну че ты плачешь? Я ей писал о тебе, она о тебе знала.
        - И ты не плачь. Не плачь, Степушка, - причитала Маруся, - успеешь доехать. Время зимнее, не убивайся.
        А я не помню своей мамы, вернее, почти не помню. Помню только, как она отшлепала меня за что-то. Не больно было, но обидно. Когда два года назад умерла наша тетя, я очень сильно горевала и плакала. Тетю я помню отлично, тетя для нас с сестрой была, как мама. А где сейчас наш отец? Где он бродит, как работает? Кто-то видел его в Казахстане. Как его разыскать? Его необходимо разыскать, думала я, мало ли что, авария или болезнь.
        Я шла быстро: я знала кратчайшую дорогу через всю путаницу переулков, улиц и тупиков - и вскоре вышла на площадь.
        Огромная белая горбатая площадь лежала передо мной. Когда-нибудь, и, может быть, скоро, эта площадь станет ровной, и ветер будет завивать снег на ее асфальте, красивые высокие дома окружат ее, а в центре будет стоять большой гранитный памятник Ильичу, а пока что эта площадь не имеет названия, она горбата, как край земли, и пустынна.
        Только где-то далеко маячили фигурки людей, а на другой стороне светились окна продуктового магазина и закусочной. Я почти бежала по тракторной колее, мне хотелось скорее пересечь площадь. В центре, где из снега торчало несколько саженцев и фигура пионера-горниста из серого цемента, я остановилась и посмотрела на гряду сопок. Отсюда можно видеть Муравьевскую падь и огоньки машин, спускающихся по шоссе к поселку.
        На этот раз по шоссе вниз двигалась целая вереница огней, какой-то, видимо дальний, караван шел к нашему поселку. Я люблю смотреть, как оттуда, из мерцающей темноты гор, спускаются к нам огоньки машин. А в непогоду, в метель, когда сопки сливаются с небом, они появляются оттуда, как самолеты.
        На краю площади из снега торчат почернелые столбы. Говорят, что раньше эти столбы подпирали сторожевую вышку. Говорят, что когда-то давно, еще во времена Сталина, на месте нашего поселка был лагерь заключенных. Просто трудно себе представить, что здесь, где мы сейчас работаем, танцуем, ходим в кино, смеемся друг над другом и ревем, когда-то был лагерь заключенных. Я стараюсь не думать о тех временах, уж очень это непонятные для меня времена.
        В магазине было много народу: день получки. Все брали помногу и самое лучшее. Я заняла очередь за маслом и пошла в кондитерский отдел посмотреть, чего бы купить девочкам к чаю, все-таки сегодня получка. И никаких складчин. Это я их сегодня угощаю на свои деньги. Пусть удивятся.
        - Разрешите? - тронула меня за плечо какая-то пожилая, лет тридцати пяти, женщина.
        - Можно посмотреть? Сколько это стоит? Я плохо вижу. А это? А это?
        Она совалась то туда, то сюда, водила носом прямо по стеклу витрины. Какая-то странная женщина: в платке, а сверху на платке городская шляпка, старенькая, но фасонистая. Она так вокруг меня мельтешила, что я прямо выбрать ничего не могла.
        - Хочешь компоту? Ты любишь компот? - спросила она, нагнувшись, и я увидела, что она держит за руку маленького закутанного то ли мальчика, то ли девочку, только нос торчит да красные щеки.
        - Ага, - сказал ребенок.
        - Дайте нам компоту триста граммов, - обратилась женщина к продавщице.
        Продавщица стала взвешивать компот, пересыпала в совке урюк, сушеные яблочки и чернослив, а женщина нетерпеливо топталась на месте, взглядывала на продавщицу, на весы, на витрину, на меня, на ребенка.
        - Сейчас придем домой, Боренька, - приговаривала она. - Отварим компоту и съедим, да? Сейчас нам тетя отпустит, и мы пойдем домой… - И улыбнулась какой-то неуверенной близорукой улыбкой.
        У меня вдруг защемило все внутри от жалости к этой женщине и мальчику, просто так, не знаю почему, наверное, нечего было ее и жалеть, может, она вовсе и не несчастная, а, наоборот, просто мечтает о своей теплой комнате, о том, как будет есть горячий компот вместе с Борей, а Боря скоро вырастет и пойдет в школу, а там
        - время-то летит - глядишь, и школу кончит… Я раньше не понимала, почему люди с таким значением говорят: «Как время-то летит», - почему это всегда не пустые слова, а всегда в них или грусть, или неукротимые желания, или бог весть что, а сейчас мне вдруг показалось, что мне открылось что-то в этой щемящей жалости к смешной закутанной парочке, мечтающей о компоте.
        Прямо не знаю, что сегодня со мной происходит. Может, это потому, что у меня сегодня оказалось столько пустого времени: заседание комиссии отложили, репетиция только завтра. Эдик еще не приехал. Прямо не знаю, какая-то я стала рева и размазня. Мне вдруг захотелось такого Бореньку, и идти с ним домой, и нести в маленьком кулечке триста граммов компота.
        Нагруженная покупками, я вышла из магазина. Мимо шла машина, полная каких-то веселых парней. Я услышала, как в кузове заколотили кулаками по крыше кабины. Машина притормозила, в воздухе мелькнули меховые унты, и передо мной вырос улыбающийся - рот до ушей - высокий парень.
        - Привет! - сказал он. - Дорогая прима, не боись! Подарочек от восторженных поклонников вашего уважаемого таланта.
        И протянул мне - господи! - огромный-преогромный, оранжевый-преоранжевый, самый что ни на есть настоящий, всамделишный апельсин.

5.Корень
        С утра я прихватил с собой пару банок тресковой печени: чувствовали мои кишки, чем все это дело кончится.
        Пятый склад был у черта на рогах, за лесной биржей, возле заброшенных причалов. Неприятная местность для глаза, надо сказать. Иной раз забредешь сюда, так прямо выть хочется: ни души, ни человека, ни собаки, только кучи ржавого железа да косые столбы. Болтали, что намечена модернизация этих причалов. И впрямь: недалеко от склада сейчас стоял кран с чугунной бабой, четырехкубовый экскаватор и два бульдозера. Но работы, видно, еще не начались, и пока что здесь все было по-прежнему, за исключением этой техники. Пока что сюда направили нас для расчистки пятого склада от металлолома и мусора.
        Умница я. Не просчитался я с этими банками. Часам к трем Вовик, вроде бы наш бригадир, сказал:
        - Шабашьте, матросы! Айда погреемся! У меня для вас есть сюрприз.
        И достает из своего рюкзака двух «гусей», две таких симпатичных черных бутылочки по ноль семьдесят пять. Широкий человек Вовик. Откуда только у него гроши берутся?
        Сыграли мы отбой, притащили в угол какие-то старые тюфяки и драное автомобильное сиденье, забаррикадировались ящиками, в общем, получилось купе первого класса.
        Вовик открыл свои бутылочки, я выставил свои банки, а Петька Сарахан вытащил из штанов измятый плавленый сыр «Новый».
        - Законно, - сказал он. - Не дует.
        Короче, устроились мы втроем очень замечательно, прямо получился итээровский костер. Сидим себе, выпиваем, закусываем. Вовик, понятно, чувствует себя королем.
        - Да, матросы, - говорит, - вот было времечко, когда я из Сан-Франциско
«либертосы» водил, яичный порошок для вас, сопляки, таскал.
        - Давай, - говорим мы с Петькой, - рассказывай.
        Сто пять раз мы уже слышали про то времечко, когда Вовик «либертосы» водил, но почему еще раз не доставить человеку удовольствие? К тому же травит Вовик шикарно. Был у нас в лесной командировке на Нере один хлопчик, он нам по ночам романы тискал про шпионов и артисток. Ну, так Вовик ему не уступит, честно. Прямо видишь, как Вовик гуляет по Сан-Франциско с двумя бабами - одна брюнетка, другая еще черней, - прямо видишь, понял, как эти самые «либертосы» идут без огней по проливу Лаперуза, а япошки-самураи им мины подкладывают под бока.
        Не знаю, ходил ли Вовик в самом деле через океан, может, и не ходил, но рассказывает он здорово, мне бы так уметь.
        - …и страшной силы взрыв потряс наше судно от киля до клотиков. В зловещей темноте завыли сирены. - Глаза у Вовика засверкали, как фонари, а руки задрожали. Он всегда начинал нервничать к концу рассказа и сильно действовал на Петьку, да и на меня, ей-ей.
        - Суки! - закричал Петька по адресу самураев.
        - Суки они и есть, - зашипел Вовик. - Понял, как они нейтралитет держали, дешевки!
        - Давай дальше, - еще сдерживаясь, сказал я, хотя знал, что будет дальше: Вовик бросится в трюм и своим телом закроет пробоину.
        - Дальше, значит, было так, - мужественным голосом сказал Вовик и стал закуривать. Тут, в этом месте, он закуривает долго-долго, прямо все нервы из тебя выматывает.
        - Вот они где, полюбуйтесь, - услышали мы голос и увидели прямо над нами Осташенко, инспектора из портового управления. С ним подошел тот инженер, что выписывал нам наряд в этот склад.
        - Так, значит, да? - спросил Осташенко. - Вот так, значит? Таким, значит, образом?
        Не люблю типов, что задают глупые вопросы. Что он, сам не видит, каким, значит, образом?
        - Перекур у нас, - сказал я.
        - Водочкой, значит, балуетесь, богодулы? Кают-компанию себе устроили?
        - Кончайте вопросы задавать, - сказал я. - Чего надо?
        - Вам, значит, доверие, да? А вы, значит, так?
        Тогда я встал.
        - Или это работа для моряков? - закричал я, перебираясь через ящики поближе к Осташенко. - Мать вашу так, как используете квалифицированные кадры?!
        Инженер побледнел, а Осташенко побагровел.
        - Ты меня за горло не бери, Костюковский! - заорал он на меня. - Ты тут демагогией не занимайся, тунеядец!
        И пошел:
        - На судно захотел, да? На сейнерах у нас сейчас таким, как ты, места нет, понял? На сейнерах у нас сейчас только передовые товарищи. А твои безобразия, Костюковский, всем уже надоели. Так, смотри, и из резерва спишем…
        - Чуткости у вас нет, - попытался взять я его на понт.
        Ух ты, как взвился!
        - Чуткость к тебе проявляли достаточно, а что толку? Не понимаешь ты человеческого отношения. Тебе что - абы зенки пялить! С «Зюйда» тебя списали, с плавбазы тоже, на шхуне «Пламя» и трех месяцев не проплавал…
        - Ну ладно, ладно, - сказал я, - спокойно, начальник.
        Мне не хотелось вспоминать о шхуне «Пламя».
        - Ты думаешь, так тебе просто и пройдет эта история с каланами? - понизил голос Осташенко, и глаза у него стали узкими.
        - Эка, вспомнили, - свистнул я, но, честно говоря, стало мне вдруг кисло от этих его слов.
        - Мы все помним, Костюковский, решительно все, имей это в виду.
        Подошел Вовик.
        - Простите, - сказал он инженеру, - вы нам дали на очистку этих авгиевых конюшен три дня и три ночи, да? Кажется, так?
        - Да-да, - занервничал инженер. - Три рабочих смены, вот и все. Да я и не сомневаюсь, что вы… это товарищ Осташенко решил проверить…
        - Завтра к концу дня здесь будет чисто, - картинно повел рукой Вовик. - Все. Повестка дня исчерпана, можете идти.
        Когда начальники ушли, мы вернулись в свое «купе», но настроение уже было испорчено начисто. Выпили мы и закусили по следующему кругу, но без всякого вдохновения.
        - А чего это он тебя каланами пугал? - скучно спросил Вовик.
        - Да там была одна история у нас на шхуне «Пламя», - промямлил я.
        - А чего это такое - каланы? - спросил Петька.
        - Зверек такой морской, понял? Не котик и не тюлень. Самый дорогой зверь, если хочешь знать. Воротник из калана восемь тыщ стоит на старые деньги, понял? Ну, стрельнули мы с одним татарином несколько штучек этой твари. Думали во Владике барыгам забодать.
        - А вас, значит, на крючок? - усмехнулся Вовик.
        Вот оно, подошло. Шибануло. Мне стало горячо, и в сердце вошел восторг.
        - Хотите, ребята, расскажу вам про этот случай?
        Мне показалось, что я все смогу рассказать, подробно и точно, и во всех выражениях, как Вовик. Как ночью в кубрике мы сговаривались с татарином, а его глазки блестели в темноте, как будто в голове у него вращалась луна. Потом - как утром шхуна стояла вся в тумане, и только поверху был виден розовый пик острова. Как мы отвязывали ялик и так далее, и как плавают эти каланчики, лапки кверху, и какие у них глаза, когда мелкокалиберку засовываешь в ухо.
        - Хотите, ребята, я вам всю свою жизнь расскажу? - закричал я. - С начала? Законно?
        - Пошли, Корень, - сказал Вовик, - по дороге расскажешь.
        Он встал.
        Своих я не бью даже за мелкое хамство. За крупное уже получают по мордам, а мелкое я им спускаю. В общем, я добрый, меня, наверное, потому и зовут Корнем. Корни ведь добрые и скромные, а?
        - Ну, пошли, пошли, матросы! Потянемся на камни, храбрецы! Рассказывать, да? Ну ладно… Родился я, Валентин Костюковский, в одна тысяча девятьсот тридцать втором году, представьте себе, матросы, в Саратове…
        Мы вышли из склада и, взявшись под руки, зашагали мимо склада к шоссе. Было уже темно и так морозно, что весь мой восторг улетучился без звука.
        В городе Вовик от нас отстал, побежал куда-то по своим адмиральским делам, а мы с Петькой, недолго думая, сделали поворот «все вдруг» на Стешу. У Стешиной палатки стояло несколько знакомых, но контингент был такой, что мы сразу поняли: здесь нам не обломится. Тогда мы пошли вдоль забора, вроде бы мы и не к Стеше, чтоб эти ханурики видели, что мы вовсе не к Стеше, а просто у нас легкий променад с похмелья, а может, мы и при деньгах.
        За углом мы перелезли через забор и задами прошли к палатке. Стеша открыла на стук, и я первый протиснулся в палатку и обхватил ее за спину.
        - Валька, - прошептала она и, значит, ко мне целоваться. - Придешь сегодня? Придешь?
        Уже с минуту мальчики снаружи стучали мелочью в стекло, а потом кто-то забарабанил кулаком.
        - Эй, Стеша! - кричали оттуда.
        А мой Петька скрипел дверью, совал свой нос, хихикал.
        Стеша отогнула занавеску и крикнула:
        - Подождите, моряки! Тару сдаю!
        И опять ко мне. Тут Петька не выдержал и влез в палатку.
        - Прошу прощения! Товарищ Корень не имел честь сюда зайти? А, Валя, это ты, друг? Какая встреча!
        Стеша отошла от меня. Мы сели на ящики и посмотрели на нее.
        - Стеша, захмели нас с товарищем, - попросил я.
        - Эх ты! - сказала она.
        - Честно, Стеша, захмели, а?
        Она вынула платочек, вытерла свое красное от поцелуев, что ли, лицо и как будто отошла. Как говорит Вовик, спустилась на грешную землю. Засмеялась:
        - Да у меня сегодня только «Яблочное».
        - Мечи что ни есть из печи! - сказал я.
        И Петька повеселел.
        - Я лично «Яблочное» принимаю, - заявил он категорически.
        «Колыма ты, Колыма, чудная планета!»
        Что ты понимаешь, салага? Где ты был, кроме этого побережья? Греешься у теплого течения, да? Куросиво - сам ты Куросиво. Хочешь, я расскажу тебе про трассу, про шалаш в Мяките? Хочешь, я тебе расскажу всю свою жизнь с самого начала? Ну, пошли? Стеша, малютка, ручки твои крючки. Ариведерчирома! Мороз, это ты считаешь - мороз? Что ты видел, кроме этого тухлого берега? А, вон он, «Зюйд», стоит… Понял, Петь, передовые товарищи на нем промышляют, а нам ни-ни… Герка там есть такой, сопляк вроде бы, но человек. Как даст мне один раз «поддых»! Такой паренек… Зуб на меня имеет, и правильно. В общем, ранний мой младенческий возраст прошел, представь, в городе Саратове, на великой русской артерии, матушке Волге… Что там, а? Шоколадом один раз обожрался. Из окна сад было видно, деревья густые (а под ними желтый песок), как облака, когда на самолете летишь, только зеленые. Понял, Петь? Игра такая была - «скотный двор», да? И клоун на качелях, заводной, и ружье с резиновой блямбочкой: Стрелишь в потолок, а блямбочка прилипает, и тогда кто-то вытаскивал стол, ставил на него стул, сам залезал на стул и снимал
резинку. Может, это и был отец, а? А может, этого и не было, может, чистый сон: Кончено, Петь, хватит мне с тобой время бить, я, кореш, сейчас поеду:
        - Куда ты, Корень? - спросил Петька.
        - В Шлакоблоки поехал, вот куда.
        - Не ездий, Корень. Не ездий ты сегодня в Шлакоблоки, - затянул Петька. - Ну, куда ты поедешь такой: ни штиблет у тебя, ни галстука, ни кашне. Не ездий ты в Шлакоблоки, Валька.
        - Когда ж мне ездить-то туда, а?! - закричал я. - Когда ж мне туда поехать, Петь?
        - Потом поедешь. Только не сейчас, верно тебе говорю. Прибарахлишься немного и поедешь. А так что ехать, впустую? Без штиблет, без кашне… Пойдем домой, соснем до вечера.

«Мы на коечках лежим, во все стороны глядим!» Петька, ты пил когда-нибудь пантокрин? Это лекарство такое, от всех болезней. Мы пили его в пятьдесят третьем году в Магадане перед пароходом. Кемарили тогда в люках парового отопления и, значит, прохлаждались пантокрином. Это из оленьих рогов, спиртовая настойка. Ты оленей видел, нет? Ни фига ты не видел, собачьи упряжки ты видел, а вот оленей тебе не пришлось наблюдать. Ты бы видел, как чукча на олене шпарит, а снег из-под него веером летит. Что ты! Конечно, я «либертосы» не водил по океану, но я тебе скажу, морозы на Нере были не то, что здесь. Завтра у меня день рождения, если хочешь знать - тридцатка ровно, понял? Завтра я поеду в Шлакоблоки. А чего мне, старому хрену, туда ездить? Мне теперь какая-нибудь вдова нужна в жены, какая-нибудь Стеша. Это только гордость моя польская туда тянет. Ты знаешь, что я поляк, нет? Потеха, да? Я - и вдруг поляк. Корень - польский пан. Пан Костюковский. Это мне пахан сказал, что я поляк, я и не знал, в детдоме меня русским записали. А рассказать вам, пан Петя, как я в тюрягу попал? Рассказать или нет? Я, конечно,
«либертосы» не водил… Так рассказать? А, задрыхал уже… Ну и спи…
        Это было году в пятидесятом в Питере, я там в ФЗО обучался. Я все равно не смогу рассказать про это как следует. Ну и ночка была - бал-маскарад! Кому пришла в голову эта идея, может, мне? Когда мы налаживали сантехнику в подвале на Малой Садовой, вечером, после работы, перед нами за огромными стеклами прямо горел миллионом огней Елисеевский магазин. Наверное, мне пришла в голову эта идейка, потому что каждый раз, проходя мимо Елисеевского, я воображал себя ночью там, внутри. Наверно, я кинул эту идею, потому что из всех наших фэзэошников я был самый приблатненный. В общем, стали мы копать из соседнего дома, из подвала, подземный ход и подошли под самый настил магазина. Мы сняли кафельные плитки и заползли внутрь, все шесть человек. Ух ты, черт, это невозможно рассказать: светилось несколько ламп в этой огромной люстре, и отсвечивала гора разноцветных бутылок, а в дальнем углу желтела пирамида лимонов, и колбасы, тонкие и толстые, свисали с крюков, и мы сидели на полу в этой тишине и молчали, как будто в церкви.
        Ребята маленькие, все почти были с тридцать шестого года, а я-то лоб, балда, надо было чисто сработать, а я со страху прямо к бутылкам полез, и ребята за мной.
        Все равно другой такой ночки у меня в жизни не было, да и не будет. Мы лежали на полу, и хлестали шоколадный ликер, и прямо руками хватали икру, и все было липким вокруг и сладким, и прямо была сказка, а не ночь, и так мы все и заснули там на полу, а утром нас там и взяли, прямо тепленьких.
        И поехал я, Петя, из Питера осваивать Дальний Север. Жизнь моя была полна приключений с тех пор, как я себя помню, а с каких пор я себя помню, я и сам не знаю. Иногда мне кажется, что тот, кого я помню, это был не я. И вообще, что такое, вот выпили мы сегодня в складе, и этого уже нет; вот я сигаретку гашу, и этого уже нет, а впереди темнота, а где же я-то?
        Тут такой сон находит, что просыпаешься от стука, будто чокнутый, будто тебя пыльным мешком из-за угла хлопнули, страх какой-то, хочется бежать.
        - Эй, Корень, тебе повестка пришла, - сказали из коридора. Понятно, шуточки, значит. Так надо понимать, что в парикмахерскую мне пришла повестка. - Слышь, Корень, повестка тебе!
        - Сходи с этой повесткой куда-нибудь, - ответил я, - и поменьше ори: тут Петечка спит.
        А может, в милицию повестка? Вроде бы не за что.
        Я встал и взял повестку. Это был вызов на телефонную станцию, междугородный разговор. Ничего не понимаю, что за чудеса?
        Я пошел в умывалку и сунул голову под кран. Струя била мне по темени, волосы нависли над глазами, мне было знобко и хорошо, так бы весь вечер и просидел здесь, под краном.
        Потом снова прочел повестку. «Приглашаетесь для разговора с Москвой». И тут я понял - это штучки моего папаши. Ишь ты, профессор, что выдумал! Мало ему писем и телеграмм, так он еще вот что придумал - телефонный переговор.
        Папаша мой нашелся год назад, верней, он сам нашел меня. Честно, Петька, я раньше даже в мыслях не держал, что у меня где-то есть пахан. Просто даже не представлял себе, что у меня кто-нибудь есть, папа там или кто-нибудь еще.
        Оказывается, жив он, мой папаша, профессор по званию, член общества какого-то, квартира в Москве, понял? Он у меня в тридцать седьмом году загремел и шестнадцать лет, значит, на Колыме припухал. Рядом мы, значит, с ним были три года - я на Нере, а он где-то возле Сеймчана. Не любил я тогда этих контриков. Вот суки, думал, Родину, гады, хотели распродать япошкам и фрицам. Оказывается, ошибочка получилась, Петь. Чистую ошибочку допустил культ личности. С батей моим тоже, значит, чистый прокол получился. Юриспруденция не сработала, так ее растак.
        Петька спал. Я оделся и отправился на почту. В коридоре пришлось остановиться - встретил охотника со шхуны «Пламя». Он завел меня в свою комнату и поднес стаканчик.
        - Ну как там у вас, на шхуне? - спросил я.
        - Премию получили, - ответил охотник. - Жалко, что тебя не было, Корень, ты бы тоже получил.
        - Черт меня попутал с этими каланами.
        - Да, это ты зря.
        И поднес мне еще стаканчик.
        - Понял, на почту иду. Отец вызывает меня на междугородный переговор.
        - Будет тебе, Корень!
        - Папаша у меня - профессор кислых щей.
        - Здоров ты брехать, ну и здоров!
        - Ну, пока! Привет там, на шхуне.
        - Пока!
        - Слушай, ты что, не веришь, да? Хочешь, я тебе всю свою жизнь расскажу? Всю, с самого начала? Я, конечно, «либертосы» не водил…
        - Извини, Валя, я тут в шахматы с геологом играю. Потом поговорим, ладно?
        Луна плыла над сопками, как чистенький кораблик под золотыми парусами. Мимо острова Буяна в царство славного Салтана. Сказочка какая-то такая есть в стихах, кто ее мне рассказал? Говорят, завелись какие-то летающие тарелки и летают они по небу со страшной силой. Мне бы сейчас верхом на такую тарелочку, и чтобы мигом быть в Москве, и чтобы батя мой не надрывался в трубку, чтоб руки у него не тряслись, а прямо чтоб сесть с ним за стол и за поллитровочкой «Столицы» разобрать текущий вопрос.
        Эх, охотник, тебе бы только в шахматы играть, не знаешь ты ничего про мою увлекательную жизнь. Попробовал бы ты к тридцати годам заиметь себе папочку, профессора кислых щей. И кучу теток. И двоюродную сестренку, красотку первого класса. Попробовал бы ты посидеть с ними за одним столом. Попробовал бы ты весь вечер заливать им про свои героические дела и про производственные успехи. Впрочем, тебе-то что, ведь ты охотник с передовой шхуны «Пламя», ты премии получаешь!
        А знаешь, как ночью остаться в квартире вдвоем с таким профессором, с таким, понимаешь, членом общества по распространению разных знаний. Вот ты меня называешь бичом, а он небось и слова-то такого не знает. Я бы тебе рассказал, охотник, как он меня спросил: «Значит, ты моряк, Валя? Выходит, что ты стал моряком?»
        Да, я моряк, я рыбак, балда я порядочная. Что ты хочешь, чтоб я ему рассказал, кто я такой, да? Как меня с «Зюйда» выперли и как с плавбазы меня выперли, да? Может, мне про Елисеевский магазин ему рассказать?

«Ах, Валька, Валька, что такое счастье?» - спрашивает мой отец и читает какие-то стихи.
        А для меня, охотник, что такое счастье? Ликером налиться до ушей и безобразничать с икрой, да?

«Неужели ты ничего не помнишь? - спрашивает отец. - Нашей квартиры в Саратове? Меня совсем не помнишь? А маму?»
        Что я помню? Кто-то вытаскивал стол и ставил на него стул, влезал и снимал мою резинку. Потолки были высокие, это я помню. Подожди, охотник, вот что я еще помню
        - патефон. «Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля, лети…» А маму я не помню. Помню милиционера в белом шлеме и мороженое, которое накручивали на такой барабанчик, а сверху клали круглую вафлю. И помню, как в детском доме дрались подушками, как в спальне летали во все стороны подушки, как гуси на даче. Вот еще дачу немного помню и озеро. А гуси не летают. Ты небось и не видел никогда, охотник, материковых гусей, белых и толстых, как подушки.

«Когда ты еще приедешь, Валентин? - спрашивает отец. - Переезжай ко мне. Ты моторы знаешь, технику, устроишься на работу. Женишься…»
        И сейчас он все мне пишет без конца - приезжай. А как я приеду, когда у меня ни галстука, ни штиблет и грошей ни фига?
        Мне бы чемодана два барахла, и сберкнижку, и невесту, девочку такую вроде Люськи Кравченко, тогда бы я приехал, охотник.
        Господи, и чего он меня нашел, на кой он меня, такое добро, нашел, этот профессор?
        Вот кого бы ему найти, так вот Герку, такого симпатичного сопляка, поэта, чтоб ему! Ишь ты, шагают, орлы! Экипаж коммунистического труда.
        - Здорово, матросы, - сказал я.
        Черт-те что, какие чудеса! Сколько отсюда до Москвы - десять тысяч километров, не меньше, и вот я слышу голос своего бати и хрипну сразу, неизвестно отчего.
        - Здравствуй, Валентин, - говорит он. - С днем рождения!
        - Здравствуйте, папа, - говорю я.
        - Получай сюрприз. Скоро буду у вас.
        - Чего? - поперхнулся я и подумал: «Опять, что ли, его замели?» Прямо весь потом покрылся.
        - Получил командировку от общества и от журнала. Завтра вылетаю.
        - Да что вы, папа!
        - Не зови меня на «вы»! Что за глупости!
        - Не летите, папа! Чего вы? Вы же старый.
        - Ты недооцениваешь моих способностей, - смеется он.
        - Да мы в море уходим, папа. Чего вам лететь? Я в море ухожу.
        Замолчал.
        - А задержаться ты можешь? - спрашивает. - Отпроситься у начальства.
        - Нет, - говорю. - Никак.
        - Печально.
        И опять замолчал.
        - Все-таки нужно лететь, - говорит.
        Ах ты, профессор кислых щей! Ах ты, чтоб тебя! Что же это такое?
        - Ладно, - говорю, - папа, попробую. Может быть, отпрошусь.
        Луна плыла под всеми парусами, как зверобойная шхуна «Пламя». Будто она уносила меня от всех забот и от передряг туда, где непыльно.
        Дико хотелось выпить, а в кармане у меня был рубль.
        Ну вот, приедете, папа, и узнаете обо всем. Советую еще обратиться в отдел кадров, к товарищу Осташенко. Черт меня дернул пойти тогда на каланов с этим татарином! Почти ведь человеком стал, прибарахлился, не пил…
        Рубль - это по-старому десятка, сообразил я.
        В «Утесе» гулял боцман с «Зюйда». Он захмелил уже четырех пареньков, а к нему все подсаживались.
        - Иди туда, Корень, - сказала мне официантка. - Доволен будешь.
        Я вынул свой рубль и положил его на стол.
        - Вот, - сказал я, - обслужи, Раиса, на эту сумму.
        Она принесла мне сто граммов водки и салат из морской капусты.

«Все, - думал я. - Хватит позориться».
        Смотрю, в ресторан шустро так заходит Вовик, не раздетый, в тулупе и шапке. Топает ко мне.
        - Корень, - говорит, - аврал. Собирай всех ребят, кого знаешь, едем в Талый.
        - Иди сходи куда-нибудь, - говорю. - Видишь, человек ужинает.
        - Аврал, - шепчет Вовик. - В Талый пароход пришел с марокканскими апельсинами.
        - Иди сходи куда-нибудь!
        - На, посмотри.
        И показывает Вовик из-за пазухи чудо-юдо - апельсин.
        - Можешь потрогать.
        Трогаю - апельсин. Елки-моталки, апельсин!
        - А на кой мне апельсины? - говорю. - У меня сейчас с финансами туго.
        А Вовка прямо ходит вокруг меня вьюном.
        - Фирма, - говорит, - платит. Давай, - говорит, - собирай ребят.

6.Николай Калчанов
        - Где Катя? - спросил он.
        - Спускается.
        Он нагнулся к мотоциклу. Я подошел поближе, и вдруг он прямо бросился ко мне, схватил меня за куртку, за грудки.
        - Слушай, ты, Калчанов, - зашептал он, и если даже ярость его и злость были поддельными, то все-таки это было сделано здорово, - слушай, оставь ее в покое. Я тебя знаю, битничек! Брось свои институтские штучки. Я тебе не позволю, я тебе дам по рукам!
        И так же неожиданно он оставил меня, склонился над мотоциклом. Подбежала Катя.
        - Я готова, товарищ капитан, - откозыряла она Сергею, - колясочник Пирогова готова к старту.
        Он закутал ее в коляске своим полушубком, своим походным «рабочим» полушубком, в котором он обычно выезжал на объекты, в котором он появлялся и на нашей площадке. Все стройплощадки Фосфатки, Шлакоблоков, Петрова и Талого знают полушубок товарища Орлова. Всему побережью он знаком, и даже к северу, даже в Улейконе он известен.
        - Благородство, - сказал я, когда он обходил мотоцикл и коснулся меня своей скрипучей кожей, - благородство плюс благородство и еще раз благородство.
        Он даже не взглянул на меня, сел в седло. Раздался грохот, мотоцикл окутался синим выхлопным дымом. Меня вдруг охватил страх, я не мог сдвинуться с места. Я смотрел, как медленно отъезжает от меня моторизованный и вооруженный всеми логическими преимуществами Сергей, как матово отсвечивает его яйцеобразная голова, как он при помощи неопровержимых доказательств увозит от меня Катю.
        Катя не успела оглянуться, как я подбежал и прыгнул на заднее сиденье. Мы выехали из ворот. Она оглянулась - я уже сидел за спиной Сергея, словно его верный паж.
        - Вы благородны, сэр, - шепнул я Сергею на ухо, - вы джентльмен до мозга костей. И прекрасный друг. Хоть сто верст кругом пройдешь, лучше друга не найдешь.
        Не знаю уж, слышал ли он это в своем шлеме. Он сделал резкий разворот и уже на хорошей скорости промчался мимо своего дома. Я еле успел махнуть Стасику и Эдьке, которые стояли в подъезде.
        Через несколько минут мы были на шоссе. Сергей показывал класс - скорость была что надо! Луна дрожала над нами, и, когда мы вылетели из очередной пади на очередной перевал, она подпрыгивала от восторга, а когда мы, не сбавляя скорости, устремлялись вниз, она в ужасе падала за сопки.
        Грохот, свист и страшный ветер в лицо. Я держался за петлю и корчился за широкой кожаной спиной. Все равно меня просвистывало насквозь.
        - Чудо! - кричал я на ухо Сергею. - Скорость! Двадцатый век, Сережа! Жми-дави, деревня близко! Ты гордость нашей эпохи! Суровый мужчина и джентльмен! И даже здесь, в дебрях Дальнего Востока, мы не обрываем связи с цивилизацией! Все для самоуважения. У тебя есть все, что нужно современному бюргеру! Скорость и карманная музыка! И под водой ты не растеряешься - акваланг! Магнитофон, шейкер, весь модерн! И сам ты неплох на вид!
        - И с-а-ам непло-ох на ви-ид! - распевал я.
        Конечно, он не слышал ничего в своем шлеме да еще на такой скорости. Все-таки не хватило бы у меня совести говорить ему такое, если бы он слышал. Катя съежилась за щитком. Вдруг она обернулась и посмотрела на меня. Засмеялась, сверкнули ее зубки. Глаз ее не было видно - отсвечивали очки-консервы. Она сняла очки и протянула их мне: заметила, должно быть, что я весь заиндевел. Я хлопнул ее по руке. Она опять с сердитым выражением протянула мне очки. Сергей снял руку с руля и оттолкнул очки от меня, ткнул кожаным пальцем в Катю: надень!
        - Ты наша гордость! - закричал я ему на ухо.
        Конечно, он не слышал.
        Катя надела очки и показала мне рукой: хочу курить. Я похлопал себя по карманам: нету, забыл. Она чуть не встала в коляске и полезла к Сергею в карманы. Тогда уж мы оба перепугались и затолкали ее в коляску.
        - Совместными усилиями, Сережа! - крикнул я. - Совместные усилия приносят успех.
        Но он, конечно, не слышал. Он возвышался надо мной, как башня, он защищал меня от ветра, он мчал меня в неведомое будущее, в страну Апельсинию.
        Мы обгоняли одну за другой машины, набитые людьми, а впереди все маячили красные стоп-сигналы.
        Из одной машины кто-то махнул нам рукой. Когда мы поравнялись с ними, я узнал Витьку Колтыгу, бурильщика из партии Айрапета.
        - Привет, Витя! Ты тоже за марокканской картошкой спешишь?! - крикнул я ему.
        Он кивнул, сияя. Он вечно сияет и отпускает разные шуточки. Когда он приходит из экспедиции и появляется в городе, он корчит из себя страшного стилягу. Называет себя Вик, а меня Ник. Веселый паренек.
        - Курево есть? - спросил я.
        Он бросил мне пачку сигарет. Сергей дал газу, и мы сразу ушли вперед. Я протянул пачку Кате. По тому, как она смотрела на Виктора, я понял, что она не знает, что он сейчас работает у Айрапета. А Чудакова в кабине она не заметила.
        Катя долго возилась за щитком с сигаретами. Спички все гасли. Наконец она закурила, но неосторожно высунулась из-за щитка, и сигарета сразу размочалилась на ветру, от нее полетели назад крупные искры. Пришлось ей опять закуривать.
        Мы взяли крутой подъем и сейчас мчались вниз, в Муравьевскую падь. Уже виднелись внизу пунктиры уличных фонарей в Шлакоблоках.
        Катя сидела как-то бочком, взглядывала то на меня, то на Сергея, очки отсвечивали, глаз не было видно, а губы усмехались, и в них торчала сигарета, и от этого Катя казалась мне какой-то чужой и вообще какой-то нереальной, придуманной, героиней каких-то придуманных альпийских торжеств, она была за семью замками, и только кончик носа и подбородок были моими. Моими, ха-ха, моими… что же это такое получается и как тут найти выход? Говорят, кибернетическая крыса безошибочно проходит по лабиринту. Мальчики кибернетики, запрограммируйте меня, может, я найду выход? Может, броситься сейчас спиной назад - и делу конец? Я увидел, как протянулась кожаная рука, вырвала у Кати изо рта сигаретку и бросила ее на шоссе.
        - Радость моя! - закричал я Сергею. - Друг беременных женщин!
        Он резко повернул ко мне лицо в огромных очках. Они не отсвечивали, и я увидел, как там, в глубине, остекленел от бешенства его глаз.
        - Ты замолчишь или нет?! - заорал Сергей.
        Мотоцикл дернулся, полетел куда-то вбок. Толчок - и, ничего еще не понимая, я увидел над собой летящие ботинки и сам почувствовал, что лечу, и сразу меня обжег снег, а на лицо мне навалился кожаный зад Сергея.
        Я отбросил Сергея, мы оба мгновенно вскочили на ноги - по пояс в снегу - и, еще не успев перепугаться, увидели возящуюся в снегу и смеющуюся Катю.
        Мотоцикл лежал на боку - в кювете, коляской кверху - и дрожал от еле сдерживаемой ярости. Сергей мрачно подтягивал краги.
        - Идиот, кретин, - сказал я ему, - ты зачем взял Катю в коляску?
        - А ты чего молчал? - хмуро, но без злобы сказал он. - Когда не надо, у тебя язык работает.
        - Ох, дал бы я тебе!
        - А я бы тебе с каким удовольствием!..
        Он пошел к мотоциклу.
        Катя шла ко мне, разгребая снег руками так, как разгребают воду, когда идут купаться.
        - А я только что привстала, чтобы дать Сережке по башке, и вдруг чувствую - лечу!
        - смеялась она.
        - Смешно, да? - спросил я.
        - Чудесно!
        Это идиллическое приключение под безветренным глубоким небом на фоне живописных сопок и впрямь настраивало на какой-то альпийский, курортный лад.

«Почему мы быстро так схватились, почему мы так быстро и решительно поехали куда-то к черту на рога? - думал я. - За апельсинами, да? Ну конечно, нам надо было куда-то поехать, вырваться в этот морозный простор, вылететь из сидений, почувствовать себя безумными путниками на большой дороге».
        Я стал стряхивать с Кати снег, хлопал ее по спине, а она вертелась передо мной и вдруг, оглянувшись на Сергея, прижалась ко мне щекой. Мы постояли так секунду - не больше. Я смотрел, как за пленкой очков гаснут ее глаза.
        - Колька, иди сюда! - крикнул Сергей.
        Мы стали вытаскивать из кювета мотоцикл. Подъехала и остановилась рядом машина Чудакова. Витька Колтыга и еще несколько ребят выскочили и помогли нам.
        - Ну как там у вас? - спросил я Витьку. - Будет нефть?
        - Ни черта! - махнул он рукой. - Джан Айрапет уперся. Третью скважину уже бурим в этом проклятом распадке.
        - А вообще-то здесь есть нефть?
        - По науке, вроде должна быть.
        - Наука, старик, умеет много гитик.
        - А я о чем говорю?
        Сергей уже сидел за рулем, а Катя в коляске. Я подбежал и сел сзади.
        - Ты уж держись за ними, орел, - сказал я Сергею, - всем ведь уже ясно, какой ты орел. Орлов - твоя фамилия.
        - Глупеешь, Калчанов, - сказал Сергей, нажимая на стартер и исторгая из своего мотоцикла звуки, подобные грому.
        - Держись за грузовиком, - сказал я. - Проявляй заботу о детях.
        - Учти, - сказал он, - наш разговор еще не окончен.
        Я доверчиво положил голову на его плечо.
        Все-таки он держался за грузовиком, и до самого моря перед нами маячил кузов, полный какой-то разношерстной публики, среди которой Виктор Колтыга, видимо, чувствовал себя звездой, певцом миланской оперы.
        Море здесь открывается неожиданно, в десяти километрах от Талого. Летом или осенью оно ослепляет своим зеленым светом, неожиданным после горной дороги. Оно никогда не бывает спокойным, море, в наших краях. Волнующаяся тяжелая масса зеленой воды и грохот, сквозь который доносятся крики птиц, вечный сильный ветер - это настоящее море, не какая-нибудь там лагуна. Из такого моря может спокойно вылезти динозавр.
        Сейчас моря видно не было. В темноте белел ледяной припай, но его линия гасла гораздо ниже горизонта, и там, в кромешной тьме, все-таки слышался глухой шум волн.
        Сюда, прямо к порту Талый, подходит веточка теплого течения. Навигация здесь продолжается почти круглый год, правда, с помощью маленьких ледоколов.
        Вот мы уже въехали в Талый и катим по его главной, собственно говоря, и единственной улице. Оригинальный городишко, ничего не скажешь. С одной стороны трехэтажные дома, с другой - за низкими складами тянется линия причалов, стоят освещенные суда, большие и маленькие. Улица эта вечно полным-полна народа.
        Публика прогуливается и снует туда-сюда по каким-то своим таинственным делам. Когда приезжаешь сюда поздно вечером, кажется, что это какой-нибудь Лисс или Зурбаган, а может быть, даже и Гель-Гью. Я был здесь раньше два раза, и всегда мне казалось, что здесь со мной произойдет что-то удивительное и неожиданное. Уезжал же я отсюда оба раза с таким чувством, словно что-то прошло мимо меня.

7.Виктор Колтыга
        В Талом, кажется, вся улица пропахла апельсинами. В толпе то тут, то там мелькали граждане, с бесстрастным видом лупившие эти роскошные, как сказал Кичекьян, плоды. Видно, терпения у них не хватало донести до дома.
        Мы медленно пробирались по заставленной машинами улице. Мальчики в кузове у нас нетерпеливо приплясывали. С Юрой прямо неизвестно что творилось. Подозреваю, что он вообще ни разу раньше не пробовал апельсинчиков. А я внимательно разглядывал прохожих, нет ли среди них Люськи. Гера тоже смотрел. Соперники мы с ним, значит. Вроде бы какие-нибудь испанцы, не хватает только плащей и шпаг.
        Возле детсада разгружалась машина. В детсад вносили оклеенные яркими бумажками ящики, в которых рядком один к одному лежали эти самые. Все нянечки, в халатах, стояли на крыльце и, скрестив руки на груди, торжественно следили за этой процедурой. Окна в детсаде были темные; ребятня, которая на круглосуточном режиме, спокойно дрыхла, не подозревая, что их ждет завтра.
        Улица была ярко освещена, как будто в праздник. Впрочем, в Талом всегда светло, потому что с одной стороны улицы стоят суда, а там круглые сутки идет работа и светятся яркие лампы.
        - Мальчики, равнение направо! - крикнул я. - Вот он!
        Над крышей какого-то склада виднелись надстройки и мачты, а из-за угла высовывался нос виновника торжества, скромного парохода «Кильдин».
        - Ура! - закричали наши ребята. - Да здравствует это судно!
        Моряки с «Зюйда» иронически усмехнулись. К продмагу мы подъехали в самый подходящий момент. Как раз в тот момент, когда при помощи милиции он закрывался на законный ночной перерыв. Публика возле магазина шумела, но не очень сильно. Видно, большинство уже удовлетворило свои разумные потребности в цитрусовых.
        На Юру просто страшно было смотреть. Он весь побелел и впился лапами мне в плечо.
        - Спокойно, Юра. Не делай из еды культа, - сказал я ему. Я слышал, так говорил Сергей Орлов - остроумный парень. - Подумаешь, - успокаивал я Юру, - какие-то жалкие апельсины. Вот арбузы - это да! Ты кушал когда-нибудь арбузы, Юра?
        - Я пробовал арбузы, - сказал какой-то детина из моряков.
        В общем, мы приуныли.
        Открылись двери кабины, и с двух сторон над кузовом замотались головы Чудакова и Евдощука.
        - Прокатились, да? - сказал Чудаков.
        - Прокатились, - подвел итог Евдощук и кое-что еще добавил.
        - Паника на борту? - удивился я. - По местам стоять, слушай команду. Курс туда, - показал я рукой, - столовая ресторанного типа «Маяк»!
        - Гений ты, Виктор! - крикнул Чудаков.
        - …..! - крикнул Евдощук.
        И оба они сразу юркнули в кабину.
        Взревел мотор.
        Я угадал: столовая ресторанного типа «Маяк» торговала апельсинами навынос. Длинное одноэтажное здание окружала довольно подвижная очередь. Кто-то шпарил на гармошке, на вытоптанном снегу отбивали ботами дробь несколько девчат. Понятно, это не Люся. Люся не станет плясать перед столовой, она у нас не из этаких. Но может быть, она где-нибудь здесь?
        Торговля шла где-то за зданием, продавщицы и весов не было видно, но, когда мы подъехали к хвосту очереди, из-за угла выскочил парень с двумя пакетами апельсинов и на рысях помчался к парадному входу - обмывать, значит, это дело.
        Мы попрыгали из машины и удлинили очередь еще метров на шесть-семь. Ну, братцы, тут был чистый фестиваль песни и пляски!
        - «А путь наш далек и долог…» - голосили какие-то ребята с теодолитами. Шпарила гармошка. Девчата плясали с синими от луны и мороза каменными лицами. Галдеж стоял страшный. Шоферы то и дело выбегали из очереди прогревать моторы. Понятно, там и сям играли в «муху». Какие-то умники гоняли в футбол сразу тремя консервными банками. Лаяли собаки нанайцев. Нанайцы, действительно умные люди, разводили костер. Там уже пошел хоровод вокруг костра и вокруг задумчивых нанайцев. Подъехали интеллектуалы. Катя давай плясать, и Колька Калчанов туда же.
        - Заведи, Сережа, свою шарманку, - попросил я.
        На груди у товарища Орлова висел полупроводниковый приемник. Какой-то пьянчуга бродил вдоль очереди и скрипел зубами, словно калитка на ветру. Иногда он останавливался, покачивался в своем длинном, до земли, драном тулупе, смотрел на нас мохнатыми глазами и рычал:
        - Рюрики, поднесите старичку!
        Сергей пустил свою музыку. Сначала это было шипение, шорох, писк морзянки (люблю я эту музыку), потом пробормотали что-то японцы, и сильный мужской голос запел «Ду ю…» и так далее. Он пел то быстро, то медленно, то замолкал, а потом снова сладкозвучно мычал «Ду ю…» и так далее.
        - «Ду ю…» - протянул Сергей и отвернулся, поднял голову к луне.
        А Катя с Колей отплясывали рядом, не поймешь, то ли под гармошку, то ли под этого
«Ду ю…». Что-то у них, кажется, произошло.
        - Что-то Катрин расплясалась с Калчановым, - шепнул мне Базаревич, - что-то мне это не нравится, Вить. Что-то Кичекьяныч-то наш…
        - Молчи, Леня, - сказал я ему. - Пусть пляшут, это - дело невредное.
        Пойду искать Люсю. Чувствую, что где-то она здесь. Почему бы и мне не поплясать с ней по морозцу? Я уж было отправился, но в это время к очереди подъехала машина
«ГАЗ-69», и из нее вылезло несколько новых любителей полакомиться.
        - Кто последний? - спросил один из них.
        - Мы с краю, - сказал я, - только учтите, ребята, что за нами тут еще кое-кто занимал. Учтите на всякий случай. Возможно, еще одна когорта подвалит.
        - Нас тоже просили очередь занять, - сказал один моряк, - сейнер «Норд» приедет.
        - Понятно, - сказали новые, - а товару хватит?
        - Это вопрос вопросов, - сказал я. - А вы сами-то откуда?
        - С Улейкона, - ответили они.
        - Ну, братцы… - только и сказал я.
        С Улейкона пожаловали, надо же! Знаю я эти места, бывал и там. Сейчас там небось носа не высунешь, метет! По утрам откапываются и роют в снегу траншею. Здесь тоже частенько бывает такое и всякое другое, но разве сравнишь побережье с Улейконом?
        - Мы тут новую технику принимали, - говорят ребята, - смотрим, апельсины…
        Пьют там от цинги муть эту из стланика. Помогает. Кроме того, поливитаминами в драже балуются.
        - Пошли, ребята, - говорю я им, - пошли, пошли…
        Наши смекнули, в чем дело, и тоже их вперед толкают. За углом здания, прямо на снегу, стояли пустые ящики из-под апельсинов. Две тетки, обвязанные-перевязанные, орудовали возле весов. Одна отвешивала, а другая принимала деньги. Несколько здоровенных лбов наблюдали за порядком.
        - Красавицы! - заорал я. - Товару всем хватит?
        - Там сзади скажите, чтоб больше не вставали! - вместо ответа крикнула одна из продавщиц.
        - Стойте здесь, братишки, - сказал я и врезался в толпу. - Слушайте, - сказал я очереди, когда оказался уже возле самых весов, - тут люди издалека приехали, с Улейкона…
        Очередь напряженно молчала и покачивалась. Ясно, что тут уж не до песен-плясок, когда так близко подходишь. Все отводили глаза, когда я на них смотрел, но я все ж таки смотрел на них испепеляющим взором.
        - Ну и че ты этим хочешь сказать? - не выдержал под моим пристальным, испепеляющим взором один слабохарактерный.
        - С Улейкона, понял? Ты знаешь, что это такое?
        - Ни с какого ты не с Улейкона! Ты с Фосфатки, я тебя знаю, - визгливо сказал слабохарактерный.
        - Дура, я-то стою в хвосте, не бойся. Я ничего не беру, видишь? - Я вынул авторучку, снял с нее колпачок и сунул ему в нос. Таким типам всегда нужно сунуть в нос какое-нибудь вещественное доказательство, и тогда они успокаиваются.
        - Улейконцы, идите сюда! - махнул я рукой.
        Очередь загудела:
        - Пусть берут… Чего там… Да ну их на фиг… Ты, молчи… Пусть берут…
        Я отошел к пустым ящикам. На них были наклейки: на фоне черных пальм лежали оранжевые апельсины, сбоку виднелся белый минарет и написано было по-английски
«Продукт оф Марокко».
        Я соскоблил ножом одну такую наклейку и сунул ее в карман.
        Хватит не хватит апельсинов, а сувенирчик у меня останется.
        Когда первый улейконец выбрался из толпы с пакетами в руках, я подошел к нему и вынул из пакета один апельсин.
        - Мой гонорар, сеньор, - поклонился я улейконцу и посмотрел на него внимательно: не очень ли он огорчен?
        - Берите два, - улыбнулся улейконец, - право, мы вам так благодарны…
        - Ну что вы, сеньор, - возразил я, - это уже переходит границы.
        Я подошел к нашим, отвел в сторону Юру и предложил ему пойти выпить пива. Через площадь от столовой «Маяк» находился сарай, который в Талом гордо называли «бар». Юра согласился, и мы с ним пошли.
        По дороге Юра все волновался, хватит ли нам товару, наверное, нет, скорее всего, не хватит. А я ощупывал у себя в кармане небольшой улейконский апельсин.
        - Похоже на то, парень, что ты их раньше и не пробовал.
        - Что ты! Еще как пробовал. Помню:
        - Брось! Знаю я твою биографию.
        Я протянул ему апельсин:
        - Рубай! Рубай, говорю, не сходя с места!
        По тому, как он взялся за него, я сразу понял, что был прав.
        Мы стояли на пригорке, и под нами была вся бухта Талого. Слабо мерцал размолотый ледоколами лед, дымилась под прожекторами черная вода. Низко-низко шел над морем похожий отсюда на автобус самолет ледового патруля. В кромешной тьме работала мигалка, открывала свой красный глаз на счет «шестнадцать».

1, 2, 3, 4, 5, 6 (где же Люся?), 8, 9, 10 (где же она?), 12, 13, 14, 15, 16!
        - Рубай-рубай, я уже ел, меня улейконцы угостили.

«Бар» напоминал старый вагон, снятый с колес. Сквозь окошечки было видно, что там шла прессовка человеческих тел. У входа «жала масло» сравнительно небольшая, но энергичная толпа портовых грузчиков.
        - Ну и дела у вас в Талом! - сказал я пожилому крепышу.
        - Сегодня еще ничего, шанс есть, - сказал он.
        - А в Фосфатке с пивом свободно, - сказал Юра, от которого веяло ароматами знойного юга.
        - Так это, видишь, почему, - хитро сощурился грузчик, - потому, ребята, что то Фосфатка, а то Талый, вот почему.
        - Понятно.
        - Вся битва здесь, - с законной гордостью сказал грузчик.
        - Пойдем, Юра, выпьем лучше шампанского, оно доступней.

1, 2, 3 (где ее искать?), 5, 6, 7 (сейчас она появится), 9, 10, 11 (на счет шестнадцать), 13, 14, 15.
        Вот она!
        Это была действительно она. Она стояла среди других девчат и смотрела на меня искоса. Она была в белом платке и в валенках. Разве ей в валенках ходить?

16!
        Она смотрела на меня как-то неуверенно и даже как будто со страхом, так она никогда на меня не смотрела. Может быть, она думала…

8.Людмила Кравченко
        Когда я увидела Витю, я подумала: неужели это он? Он стоял, такой высокий и тонкий в талии и светлоглазый, и улыбался, глядя на меня. Он был очень похож на того, что стоял там, в Краснодаре, с листиком платана в зубах и крутил пальцем у виска, думая, что я сумасшедшая. Может быть, это и был он? Ведь он краснодарец. Нет, его не было там в то время. В то время он «болтался» (как он выражается) где-то на Колыме.
        Может быть, это обман зрения, думала я, когда он шел ко мне. Может быть, это оттого, что он приближается сверху и от этого кажется выше? Может быть, это из-за того, что такая ночь? Может быть, я опьянела от апельсинов?
        Как он обнимет меня, как прижмет к себе, как все вдруг пропадет и какая будет духота, а на потолке будут качаться тени платанов…
        Он шел ко мне, было всего несколько шагов, но за эти секунды вдруг каким-то шквалом пронеслась вся моя будущая жизнь с ним.
        Тик-так, тик-так, я буду слушать по ночам ход часов. Может быть, я буду плакать, вспоминая о чем-то потерянном, чего на самом деле и не жалко, но почему не поплакать, если ты счастлива. Тик-так, тик-так, и вдруг входит мой сын, огромный и светлоглазый, с листком платана в зубах.
        Проваливаясь по колено в снегу ко мне подошел Виктор.
        - Ну, как успехи, товарищ Кравченко?
        - Спасибо, ничего. Скоро сдаем новую школу. А как ваши, Витя?
        - Ни фига!
        - Не стыдно, Витя, а? Что за выражения?
        - Экскьюз ми, мисс!
        - Вы начали заниматься английским?
        - Всем понемногу, ха-ха! Английским и японским.
        - Ну вас! А все-таки?
        - Сидим в этом вши… В этом чудном распадке. Третью скважину бурим, и все без толку. Дай-ка твои ладошки. Ух ты, какие твердые!
        - Вы что, с ума сошли? Уберите руки!
        - А как учеба без отрыва от производства?
        - Спасибо, ничего. Вам нравится ваша специальность?
        - Мне кое-что другое нравится, кое-что другое, кое-что…
        - Перестаньте! Прекратите! Вот вам!
        - Вот это ручки, да! Вот это ручки… А как успехи в общественной работе?
        - Спасибо, ничего. Какой вы несобранный, Витя…
        - Значит, все в порядке? Да, а как там танчики? Клен зеленый, лист кудрявый, Ляна!
        - Спасибо, ничего. Я хочу попробовать классические танцы.
        - Фигурка для классики, это точно. Тебе бы, девочка моя, римско-греческую тунику. Тебе бы бегать в тунике по лесам и лугам…
        - Что вы делаете! Я рассержусь. На нас смотрят.
        - По лесам, по лугам и садам они вместе летают, ароматом тари-ра-рам, та-ри-ра-рам… Ты сердишься, да? Не сердись. Я серьезно. Я тебя люблю. Ты моя единственная. Когда будем свадьбу играть?
        - Что вы говорите, Витя? Что вы говорите? Нина, Нинка, подожди меня, куда ты бежишь?
        - А как у вас со спортом, товарищ Кравченко? Неужели вы не занимаетесь спортом? Всесторонне развитая комсомолка должна заниматься спортом, прыгать дальше всех, бегать быстрее всех…
        - Это моя подруга Нина! Познакомьтесь!
        - Очень приятно, Ниночка. Бурильщик товарищ Виктор Алексеевич Колтыга к вашим услугам. Вы, надеюсь, такая же, как ваша подруга, на все сто? Так как у вас, дочки, со спортом? Нельзя запускать этот участок работы.
        - Я хочу заняться лыжами.
        - Это мы слышали. Лыжным двоеборьем, да?
        - Да, представьте себе!
        - Не дело, товарищ Кравченко. Здесь вы не добьетесь успеха. Может, вам попробовать хоккей? Клюшку можете сделать сами. Или баскетбол? Это идея - баскетбол! Вопросы тактики я беру на себя. Личный друг Рэя Мейера из университета Де-Поль и…
        Он стал нам рассказывать о каких-то спортивных очках и что-то еще. Можно было подумать, что он крупный специалист по спорту. В прошлую нашу встречу он весь вечер рассказывал мне о Румынии, как будто провел там полжизни, а в первую нашу встречу все говорил о космосе какие-то ужасно непонятные вещи. Он очень образованный, просто даже странно, что он бурильщик.
        Мы медленно шли по площади к столовой «Маяк». Виктор размахивал руками, а Нинка смотрела на него вне себя от изумления, и вдруг я увидела Геру Ковалева.
        Гера стоял с двумя другими моряками, и все они втроем в упор смотрели на меня.
        - Здравствуйте, Гера!
        - Привет!
        - Вы давно пришли из плавания?
        - Недавно.
        - А что вы такой? Плохо себя чувствуете?
        - Хорошо.
        - Знакомьтесь, это Виктор…
        - Мы знакомы.
        - А это Нина, моя лучшая подруга. Ниночка, это Гера Ковалев, моряк и… можно сказать?
        - Можно.
        - И поэт.
        - Ниночка, ты смотри, не уезжай без меня. Гера, мы еще увидимся.
        Мы остались вдвоем с Виктором, и он вдруг замолчал, перестал рассказывать о спорте, засвистел тихонько, потом закурил и даже, кажется, покраснел.
        - Виктор, что вы мне хотели сказать?
        - Я уже сказал.
        Я вдруг потеряла голову, потеряла голову, потеряла все. Унеси меня за леса и горы, за синие озера, в тридевятое царство, в некоторое государство. У меня подгибались ноги, и я схватила его за пуговицы.
        - Скажи еще раз.
        - Ну вот, еще раз.
        - Теперь еще раз.
        - Пожалуйста, еще раз.
        - Ты… ты… ты…
        - Где бы нам спрятаться?
        - Иди сюда!
        - Туда?
        Я побежала, и он помчался за мной. Мы спрятались за какими-то елками, и он, конечно, сразу полез, но я отошла и тут вспомнила про апельсины, вынула из сумки самый большой и протянула ему:
        - Съедим вместе, да?
        - Давай вместе.
        - Ты умеешь их чистить?
        - Да, - вдруг сказал кто-то рядом, - символическое съедение плода.
        На нас смотрели Коля Калчанов и стоящая рядом с ним очень красивая девушка в брючках.
        - Как там наша очередь, Николай? - спросил Виктор.
        - Двигается, Адам.
        А я не стыдилась. Я прижалась к Виктору и сказала:
        - Коля, я была не права насчет бороды. Носите ее, пожалуйста, на здоровье.
        - Благодарю тебя, Ева, - поклонился Калчанов.
        Я даже не обиделась, что он назвал меня на «ты».

9.Герман Ковалев
        Но глаза у нее все же были печальными. Только печаль эта была не моя. Она ко мне буквально никакого отношения не имела.
        Я смотрел, как они приближались, как размахивал руками Виктор, как Люся печально взглядывала на него и как таращила на него глаза какая-то пигалица, идущая рядом.
        - Вот она, - сказал я, - та, повыше.
        - Эта? - выпятил нижнюю губу Боря. - Ну и что? Рядовой товарищ.
        - Таких тыщи, - сказал Иван, - во Владике таких пруд пруди. Идешь по улице - одна, другая, третья… Жуткое дело.
        Мои товарищи зафыркали, глядя на Люсю, но я-то видел, какое она на них произвела впечатление.
        - Если хочешь, можно вмешаться, - тихо сказал мне Боря.
        Конечно, можно вмешаться. Так бывает на танцах. Отзываешь его в сторону.
«Простите, можно вас на минуточку? Слушай, друг, хорошо бы тебе отсюда отвалить. Чего ради? Прическа мне твоя не нравится. Давай греби отсюда!» А к нему уже бегут его ребята, и начинается. Глупости все это. К тому же, в общем-то, это нехорошее дело, хотя и спайка и «все за одного»… А Виктор Колтыга - парень на все сто. Разве он виноват, что ростом вышел лучше, чем я, и возрастом солидней, и профессия у него земная? Морякам в любви всегда не везло.
        Люся подняла глаза, увидела меня и вздрогнула. Подошла и стала глупости какие-то говорить, как будто никогда и не получала десяти моих писем со стихами. Я отвечал независимо, цедил слова сквозь зубы. Ладно, думал я, точки над «и» поставлены, завтра мы выходим в море.
        А она так ловко подсунула мне свою подружку, пигалицу какую-то, и отошла борт к борту с Виктором Колтыгой.
        - Правда, вы поэт? - спросила пигалица.
        - Еще какой, - сказал я.
        Поэт я, поэт, кому нужен такой поэт?
        Люся с Виктором мелькали за елками.
        Боря с Иваном издали кивали мне на пигалицу и показывали большие пальцы: вот такая, мол, девочка, не теряйся, мол.
        Я посмотрел на нее. Она боролась с ознобом - видно, холодно ей было в фасонистом пальтишке. Пальтишко такое, как мешок, книзу уже, а широкий хлястик болтается ниже спины. А личико у нее худенькое и синенькое, наверное, от луны. Наверное, у нас сейчас у всех физиономии синенькие, и она кусает губы, как будто сдерживается, чтобы не заплакать. Мне жалко ее стало, и я вдруг почувствовал, что вот с ней-то у меня есть что-то общее.
        - Вы, видно, недавно из Европы? - спросил я.
        - Осенью приехала, - пролепетала она.
        - А откуда?
        - Из Ленинграда.
        Она посмотрела на меня снизу, закусив нижнюю губу, и я сразу понял, в чем дело. Я для нее не такой, какой я для Люси. Я для нее здоровый верзила в кожаной куртке, я для нее такой, какой для Люси Виктор, я - такой бывалый парень и сильный, как черт, и она меня ищет, прямо дрожит вся от страха, что не найдет.
        Я подумал, что все мои стихи, если внести в них небольшие изменения, пригодятся и для нее и ей-то они уж понравятся, это точно.
        - Как вас звать-то? Я не расслышал.
        - Нина.
        - А меня Гера.
        - Я расслышала.
        - Вы замерзли?
        - Не-нет, н-ничего.
        - Нина!
        - Что, Гера?
        - У меня здесь очередь за апельсинами.
        - А я уж получила, хотите?
        - Нет, я лучше сам вас угощу. Вы, Нина, не пропадайте, ладно?
        - Ладно, я тут с девочками побегаю.
        - Ладно. А потом мы пойдем в столовую, потанцуем.
        - Потанцуем?
        - Там есть радиола.
        - Правда?
        - Значит, договорились? Не исчезнете?
        - Ну что вы, что вы!
        Она побежала куда-то, а я смотрел ей вслед и думал, что она-то уж не исчезнет, это точно, что я сменю киноленту снов и, может быть, это будут веселые сны. Я подошел к столовой. Еще издали я заметил, что наша очередь сильно подвинулась вперед. Тут я наткнулся на парня-корреспондента. Он фотографировал сидящих у костра нанайцев и хоровод вокруг них. Я подождал, пока он кончит свое дело, и подошел к нему.
        - Много впечатлений, корреспондент? - спросил я его.
        - Вагон.
        - Ну и как?
        - Хорошо здесь у вас, - как-то застенчиво улыбнулся он. - Просто вот так!
        - Хорошо? - удивился я. - Что тут хорошего?
        - Ну, может, и не хорошо, но здорово. Может, хорошо - это не то слово. Летом приеду еще раз. Возьмете меня с собой в море?
        Я засмеялся.
        - Ты чего? - удивился он.
        - Вы не писатель?
        Он нахмурился.
        - Я пока что маленький писатель, старик.
        - Мало написали?
        Он засмеялся:
        - Мало. Всего ничего. Вы, Гера, небось больше меня написали, несмотря на возраст.
        - А вы знакомы с поэтами?
        - Кое с кем.
        - А с Евтушенко? - спросил я для смеха.
        - С Евтушенко знаком.

«Хватит травить», - хотел я сказать ему. Все они, что с Запада приезжают,
«знакомые Евтушенко», смех да и только.
        Тут я увидел Володю нашего, Сакуненко. Был он все с той же женщиной, она его так и не отпускала, все расспрашивала.
        - Ну и дамочка! - ахнул я.
        - Да, - помрачнел корреспондент, - она, знаешь, такая…
        - Васильич! - крикнул я капитану. - Что слышно насчет рейса?
        Он остановился, ничего не понимая, и не сразу заметил меня.
        - Скажи ребятам, пусть не волнуются! - крикнул он. - Выходим только через два дня.
        - А куда?
        - На сайру.
        - Ничего себе, - сказал я корреспонденту. - Опять на сайру.
        - Опять к Шикотану? - спросил он.
        Тут послышались какие-то крики, и мы увидели, что в очереди началась свалка.
        - «Зюйд», сюда! - услышал я голос Бори и побежал туда, стаскивая перчатки.

10.Николай Калчанов
        Танцы в стране Апельсинии, такими и должны быть танцы под луной, эх, тальяночка моя, разудалые танцы на Апельсиновом плато, у подножия Апельсиновых гор, у края той самой Апельсиновой планеты, а спутнички-апельсинчики свистят над головами нашими садовыми.
        Если бы это было еще вчера! Как бы это было весело и естественно, боже ты мой! Колька Калчанов, бородатый черт, в паре с Катенькой Кичекьян, урожденной Пироговой, друг мужа с женой друга, а еще один дружок исполняет соло на транзисторном приемнике. Ах, какое веселье!
        Нет, нет, истерикой даже не пахло. Все было очень хорошо, но только лучше было бы, если бы это было вчера.
        Вдруг кончились танцы. Катя увидела Чудакова.
        - Чудаков! Чудаков! - закричала она.
        Он подошел и пожал ей руку.
        - Ну как? - спросила Катя.
        - Да что там, - пробурчал Чудаков, - третью кончаем…
        - Кончаете уже? - ахнула Катя и вдруг оглянулась на нас с Сергеем, взяла под руку Чудакова и отвела его на несколько шагов.
        Она казалась маленькой рядом с высоким и нескладным Чудаковым, прямо за ними горел костер, они были очень красиво подсвечены. Она жестикулировала и серьезно кивала головой, видно, выспрашивала все досконально про своего Арика, как он ест, как он спит и так далее.
        Мы были такими друзьями с Ариком, с Айрапетом - особой нужды друг в друге не испытывали, но когда случайно встречались, то уж расставаться не хотелось.
        А как-то был случай, летом, ночью, когда все уже отшумело, но еще тянуло всякой гадостью от асфальта и из подъездов, а под ногами хлюпали липкие лужицы от газировочных автоматов, а в светлом небе висела забытая неоновая вывеска, тогда я стал говорить что-то такое о своих личных ощущениях, а Арик все угадывал, все понимал и был как-то очень по-хорошему невесел. И все мои друзья были с ним на короткой ноге, и я с его друзьями. Где и когда он нашел Катю, не знаю. Я увидел ее впервые только в самолете. Айрапет позвонил мне за день до отъезда и предложил:
«Давай полетим вместе, втроем?» - «Втроем, да?» - спросил я. «Да, втроем, моя старуха летит со мной». - «Твоя старуха?» - «Ну да, жена». - «А свадьбу замотал, да?» - «А свадьба будет там. Мы еще не расписались».
        И вот мы втроем совершили перелет в тринадцать тысяч километров, в трех самолетах различных систем Ленинград - Москва «Ту-104», Москва - Хабаровск «Ту-114», Хабаровск - Фосфатка «Ил-14». Они учили меня играть в «канасту», и я так здорово обучился, что над Свердловском стал срывать все банки, и карта ко мне шла, и я был очень увлечен, и даже перестал подмигивать стюардессам и не удивлялся Катиным взглядам, а только выигрывал, выигрывал и выигрывал.
        Над Читой Айрапет ушел в хвост самолета, мы отложили карты, и я сказал Кате:
        - Ну и девушка вы!
        - А что такое? - удивилась она.
        - Высший класс! - сказал я ей. - Большая редкость.
        И еще что-то сказал в этом же роде просто для того, чтобы что-нибудь сказать, пока Айрапет не вернется из хвоста. Она засмеялась, я ей понравился.
        В общем, все это началось потом. Все, что кончилось сегодня.
        Сергей стоял, прислонившись к стене столовой, засунув руки в карманы, изо рта у него торчала погасшая сигарета «Олень», он исподлобья с трагической мрачностью смотрел на Катю. Конечно, это был мужчина. Все в нем говорило: «Я мужчина, мне тяжело, но я не пророню ни звука, такие уж мы, мужчины». Жаль только, что транзистор в это время играл что-то неподходящее, какая-то жеманница пищала:
«Алло! А-га! Ого! Но-но!» Странно, он не подобрал себе подходящую музыку. Сейчас бы ему очень подошло «Сикстин тонс» или что-нибудь в этом роде, что-нибудь такое мужское.
        Я подошел к нему и стал крутить рычажок настройки.
        - Так лучше? - спросил я, заглядывая ему в лицо.

«До чего же ехидный и неприятный тип, - подумал я о себе, - может быть, Сергею действительно нехорошо».
        - Если хочешь, можем поговорить, - не двигаясь и не глядя на меня, проговорил он,
        - поговорим, пока ее нет.
        - Уже поговорили, - сказал я, - все ясно…
        - Я ее люблю, - пробормотал он, резко отвернув свое лицо.
        У меня отлегло от души: все понятно, конечно, Сергей страдает, но как ему приятно его страдание, как это все отлично идет, словно по нотам.
        - Ничего удивительного, - успокоил я его. - Пол-Фосфатки ее любит и треть всего побережья, и даже на Улейконе я знаю нескольких парней, которые сразу же пускают слюни, как только речь заходит о ней.
        - Ты тоже? - тихо спросил он.
        - Ну, конечно же! - радостно воскликнул я.
        Так. Ничего, проехало.
        - Ты пойми, - сказал Сергей, повернулся и положил мне руки в кожаных перчатках на плечи, - ты пойми, Колька, у меня ведь это серьезно. Слишком серьезно, чтобы шутить.
        Ах ты, какая досада - это уже что-то южное! Такие два друга с одного двора, а один такой силач, и вот надо же - приглянулась ему дивчина.
        А между тем я чуть не задохнулся от злобы. Ты, хотелось мне крикнуть ему в лицо, ты - эскимо на палочке! У тебя это серьезно, а у половины Фосфатки, у трети всего побережья, у нескольких парней с Улейкона это несерьезно, да? А у меня уж и подавно, ведь ты же знаешь все мои институтские штучки, ведь я у тебя весь как на ладони, мне ведь что, мне ведь на Катю чихать, вот у тебя это серьезно…
        - Да, я понимаю, - сказал я, - тебе, конечно, тяжело.
        - Поэтому, старик, я тебе так, тогда… ты уж…
        - Да ну, чего уж, ведь я понимаю… тебе тяжело…
        - А она…
        - А она любит только своего мужа, - чуть-чуть торопливее, чем надо было, сказал я.
        - Не знаю, любит ли, но только она… ведь ты знаешь…
        - Знаю, - потупил глаза я, - тебе, Сергей, тяжело…
        Тут он протянул мне пачку сигарет, чиркнул своей великолепной, снабженной ветрогасителем зажигалкой «Zippo», пламя ее озарило наши печальные лица, лица двух парубков с одного двора, и мы закурили очень эффектно в самый подходящий для этого момент.
        - А что в таких случаях делают, Колька? - спросил Сергей. - Спиваются, что ли?
        - Или спиваются, или погружаются с головой в работу. Второе, как принято думать, приносит большую пользу.
        Тут он включил свой приемник и посмотрел мне прямо в глаза. Видно, до него дошло, что мы мальчики не с одного двора, и он не любимец публики, что он напрасно ищет во мне сочувствия и весь этот «мужской» разговор - глупый скетч, что я…
        Я не отвел взгляда и не усмехнулся, понимая, что сейчас мы начнем говорить по-другому.
        Когда смолкла музыка, вечно его сопровождавшая, его постоянный нелепый фон, синкопчики или грохот мотора, в эту секунду молчания мы, кажется, оба поняли, что наша «дружба» врозь, что дело тут вовсе не в Кате, не только в Кате, а может быть, и в ней, может быть, только в ней. В эту зону молчания доносились переборы гармошки, смех и топот ног, высокий голос Кати и треск костра.
        - Шире грязь - навоз ползет! - воскликнул кто-то, и мимо нас сосредоточенно прошествовала группа тихих мужчин.
        Следом за ними, выкидывая фортели, проследовал Коля Марков.
        - Бичи пожаловали из Петровского порта, - сказал он мне. - Вот сейчас начнется цирк.
        Бичи остановились возле весов и стали наблюдать за распродажей. Были они степенны, медленно курили маленькие «чинарики» и сплевывали в снег.
        Очередь напряженно следила за ними. Я тоже следил и забыл о Сергее.
        - Сергей Владимирович! - позвали его.
        В нескольких шагах от нас стоял, заложив руки за спину, приветливо улыбающийся пожилой человек. Был он одет, как обыкновенный московский служащий, и поэтому выглядел в этой толпе необыкновенно. С лица Сергея исчезла жестокость. Он махнул этому человеку и, широко шагая, пошел к нему, а ко мне подошла Катя.
        - Что там у Айрапета? - храбро спросил я ее.
        - Сюда приехали несколько человек из их партии, а Арик остался там, - печально сказала Катя, глядя в сторону. - Чудаков говорит, что Арик не теряет надежды.
        - Да?
        - Они идут по этому распадку с юга на север. Пробурили уже две скважины и оба раза получили только сернистую воду.
        - А сейчас?
        - Третью бурят. - Она вздохнула. - Маршруты там тяжелые.
        - Но зато это недалеко, - сказал я.
        - Да, недалеко, - опять вздохнула она.
        - Он может приезжать иногда.
        - Конечно, он приезжает иногда. Помнишь, ведь он приезжал не так давно на три дня.
        - Когда? - спросил я. - Что-то не помню.
        - Как же ты не помнишь? - пробормотала она. - Он приезжал месяца полтора назад. Ты помнишь все прекрасно. Помнишь! Помнишь! - почти крикнула она.
        Я пролез к ней под варежку и сжал ее холодные тонкие пальцы. Конечно, я все помнил. Еще бы не запомнить - он ходил, как пьяный, все три дня, хотя почти не пил. А она ходила, как с похмелья. Впрочем, она пила. В честь него были сборища у Сергея, наверное, он да Эдик Танака не замечали их фальши.
        - Пальчики твои, пальчики… - прошептал я.
        - Пять холодных сосисок, - засмеялась она, приближая ко мне свое лицо. Стоит нам дотронуться друг до друга, и мы теряем головы, и нам уже все нипочем. Это опасное сближение, сближение двух критических масс, что нам делать?
        Словно бы пушечный выстрел потряс воздух. Через секунду второе сотрясение донеслось до нас. Это над нами, над любителями апельсинов, на чудовищной высоте перешло звуковой барьер звено самолетов.
        Мы подняли головы, но их не было видно. Сохраняя свое, по меньшей мере, странное спокойствие, уверенное в своей допотопности и извечности, над нами стояло ночное небо, декоративно подсвеченное луной. У меня закружилась голова, и, если бы не Катина рука, я, может быть, упал бы.
        Когда я думаю о реактивных самолетах, о том, как они, словно болиды, прочеркивают небо прямо под бородой у дядюшки Космоса, земля начинает качаться у меня под ногами, и я с особой остротой ощущаю себя жителем небольшой планеты. Раньше люди, хотя и знали, что земля - шар, что она - подумать только! - вращается вокруг солнца, все же ощущали себя жителями необозримых пространств суши и воды, лесов и степей, и небо, голубое, темно-синее и облачное, стояло над ними с оправданным спокойствием и тишиной. Но, право же, довольно этой иронии, ведь за океаном могут найтись бесноватые пареньки, способные нажать кнопочку и взорвать все это к чертям. Ведь они уже прокричали, что через несколько месяцев в океане, на берегу которого мы стоим, в теплых тропических водах, их мозговики дадут команду и начнутся очередные упражнения игрушечками класса «Земля - смерть».
        А мы стоим в очереди за апельсинами. Да, мы стоим в очереди за апельсинами! Да, черт вас возьми, мы стоим в очереди за апельсинами! Да, кретины-мозговики, и вы, мальчики-умники, я, Колька Калчанов, хочу поесть апельсинчиков, и в моей руке холодные пальцы Кати! Да, я строю дома! Да, я мечтаю построить собственный город! Фиг вам! Вот мы перед вами все, мы строим дома, и ловим рыбу, и бурим скважины, и мы стоим в очереди за апельсинами!
        У меня есть один приятель, он ученый, астроном. У него челюсти, как у бульдога, а короткие волосы зачесаны на лоб. Колпак звездочета ему вряд ли пойдет. Однажды я был у него на Пулковских высотах. Мы сидели вечером в башне главного рефрактора. Небо было облачное, и поэтому мой дружок бездельничал. Вообще у них, у этих астрономов, работа, как мне показалось, не пыльная. Вот так мы сидели возле главного рефрактора, похожего на жюль-верновскую пушку, и Юрка тихонько насвистывал «Черного кота» и тихонько рассказывал мне о том, что биологическая жизнь, подобная нашей, земной, явление для Вселенной, для материи в общем-то чуждое.
        В общем-то, старина, понимаешь ли, все это весьма зыбко, потому что такое стечение благоприятных условий, как у нас на Земле, с точки зрения новейшей науки, понимаешь ли, маловероятно, кратковременное исключение из правил. Ну конечно, все это во вселенских масштабах, для нас-то это история, а может быть, и тысячи историй, миллион цивилизаций, в общем, все нормально.
        - Ты давно об этом знаешь? - спросил я его.
        - Не так давно, но уже порядочно, и не знаю, а предполагаю.
        - Поэтому ты такой спокойный?
        - Да, поэтому.
        Боже ты мой, конечно, я знал, что наша Земля - песчинка в необъятных просторах Вселенной, и в свете этого походы Александра Македонского несколько смешили меня, но сознание того, что мы вообще явление «маловероятное», на какое-то время поразило меня, да и сейчас поражает, когда я об этом думаю. Стало быть, все это чудеса чудес? Бесчисленные исключения из правил, игра алогичности? Например, чудо апельсина. Случайные переплетения маловероятных обстоятельств, и на дереве вырастает именно апельсин, а не граната-лимонка. А человек? Подумайте об этом, умники. Вы же ученые, вы же знаете все это лучше меня, ну, так подумайте.
        - Катя, ты чудо! - сказал я ей.
        - А ты чудо-юдо, - засмеялась она.
        - Я серьезно. Ты исключение из правил.
        - Это я уже слышала, - улыбнулась она с облегчением, переходя к веселости и легкости наших прежних отношений.
        - Ты есть случайное переплетение маловероятных обстоятельств, - с дрожью в голосе проговорил я.
        - Отстань, Колька! Ты тоже переплетение.
        - Конечно. Я тоже.
        - Ого! Ты слишком много о себе возомнил.
        - Пальчики твои, пальчики… - забормотал я, - маловероятные пальчики, ты моя милая… Я хочу тебя поцеловать.
        - Ты, кажется, совсем того, заговариваешься, - слабо сопротивлялась она. - Колька, это нечестно, посмотри, сколько народу вокруг.
        Боже ты мой, вот две случайности - я и Катя, и случайность свела нас вместе, и мы случайно подходим друг другу, как яблоко яблоне, как суша воде, но вот - мы не можем даже поцеловаться на глазах у людей, и, видно, это действует какой-то другой закон, не менее удивительный, чем закон случайностей.
        Кто-то дернул меня за плечо.
        - На минутку, Калчанов, - сказал мне потрясающего вида силач без шапки и без шарфа. - Ты полегче, Калчанов, - проговорил он, глядя в сторону и массируя свои предплечья, - кончай тут клинья подбивать, понял?
        Тут я вспомнил его - это был Ленька Базаревич, моторист из партии Айрапета.
        - Понятно, Леня, - сказал я ему, - ты только не задави меня, Леня.
        Я увидел, что к нам приближается Сергей Орлов. Два таких силача на меня одного - это уж слишком. Я представил себе, как они вдвоем взяли бы меня в оборот, вот вид я бы имел!
        - Можешь смеяться, но я тебе сказал, - предупредил меня Леня и отошел.
        Чудаки, возможно, вы хорошие ребята, у каждого из вас свой джентльменский кодекс, но мне ведь только бы с самим собой совладать, со своим кодексом, и тогда, силачи, приступайте к делу, мне не страшно.
        Сергей подошел.
        - Вот что, - сказал он, - тот человек, мой знакомый, - директор этой столовой.
        - Потрясающий блат, так ты тогда займи столик, - сказала Катя. - Говорят, там есть даже коктейли.
        - Точно, - сказал я, - я там как-то веселился. Коктейль «Загадка», мечта каботажника.
        - Столик - это ерунда, - сказал Сергей, - Он нам устраивает апельсины. Пойдем, - потянул он за руку Катю, - хватит тебе в очереди стоять.
        Катя нерешительно посмотрела на меня.
        - Идите, ребята, - сказал я, - идите, идите.
        - Ты не идешь? - спросила Катя и освободилась от рук Сергея.
        Сергей прямо сверкнул на меня очами, но сдержался.
        - Пойми, - сказал он мне, - просто неудобно нам здесь стоять. Здесь много наших рабочих.
        - Ага, - кивнул я, - авторитет руководителя, принцип единоначалия, кадры решают все.
        Катя засмеялась.
        - А о ней ты не думаешь? - спросил Сергей.
        - Нет, я на нее чихать хотел.
        Катя опять засмеялась.
        - Иди, Сережа, а я тут с этой бородой расправлюсь.
        - Тут матом ругаются, - как-то растерянно сказал Сергей.
        Катя прямо покатилась со смеху.
        - Ничего, - сказал я, - мы с ней и сами матершинники первостатейные.
        Он все-таки ушел. Ему, видно, очень нужно было уйти. Я даже пожалел его, так ему не хотелось уходить.
        - Смешной он у нас, правда? - сказала Катя, глядя вслед Сергею.
        - Он в тебя влюблен.
        - Господи, как будто я не знаю!
        - Ты про всех знаешь?
        - Про всех.
        - Нелегко тебе.
        - Конечно, нелегко.
        - А туфельки? Ты их забыла в тот вечер, когда в клубе выступала Владивостокская эстрада.
        - А, вспомнил! Ведь ты в тот вечер увлекся «жанровыми песнями»…
        - Должен же я иногда…
        - Фу-ты, какой идиотизм! Конечно, ты должен. Мне-то что!
        - Катя!
        - Мы танцевали у Сергея. Все было так романтично и современно - освещение и все… Потом я влезла в свои чеботы, а туфли забыла. Он не такой нахальный, как ты.
        - Я нахальный, да?
        - Конечно, ты нахал. Запроси Владивосток, и тебе ответят, кто ты такой.
        - А он душевный, да? Все свои горести ты ему поведала, правда? Такой добрый, благородный силач.
        - Коленька! А как же дальше мне быть?..
        - Пойдем погуляем.
        Мы вышли из очереди и взобрались на бугор. Отсюда была видна вся бухта Талого и сам городок, до странности похожий на Гагру. Он тянулся узкой светящейся линией у подножия сопок. Обледенелая, дымящаяся, взявшаяся за ум Гагра.
        - Ну и ну! - воскликнула Катя. - Действительно, он похож на Гагру, и даже железная дорога проходит точно так же.
        - Только здесь узкоколейка.
        - Да, здесь узкоколейка.
        В сплошной черноте, далеко в море, работала мигалка, зажигалась на счет
«шестнадцать».
        - Встретились бы мы в Гагре два года назад.
        - Что бы ты тогда сделал?
        - Мы были бы с тобой…
        - Ладно, молчи уж, - сердито сказала она.
        Мы медленно шли, взявшись под руки. 1, 2, 3, хватит хихиканья, 5, 6, 7, она сжалась от страха, 9, 10, 11, я не могу об этом говорить, 13, я должен, не ей же говорить об этом, 15, нет, я не могу, вот сейчас…
        Мы вошли за какие-то сараи, и она прижалась ко мне.
        - Ты хочешь, чтобы я сама сказала? - сурово спросила она.
        - Нет.
        - Чего ты хочешь?
        Впервые я сам отодвинулся от нее. Она понимающе кивнула, вытащила сигарету и стала мять ее в руках. Я дал ей огня.
        За сарай, шумно дыша, забежали девушка и парень. Они сразу же бросились друг к другу и начали целоваться. Нас они не замечали, ничего они не замечали на свете. Я обнял Катю за плечи. Она через силу улыбнулась, глядя на целующихся. Тут я узнал их - это был Витька Колтыга и та девица из Шлакоблоков, что крыла меня на собрании.
        Мы обменялись с ними какими-то шуточками, и я повел Катю прочь отсюда. Мы вышли из-за деревьев и медленно пошли к столовой; к очереди за апельсинами. Там было шумно, очередь сбилась в толпу, кажется, начиналась свалка.
        - Я это сказала просто так, - проговорила Катя, глядя себе под ноги. - Ты ведь понимаешь?
        - Конечно.
        - Ну вот и все.
        - В чем призвание женщины? - еще через несколько шагов сказал я.
        Свалилось же на меня такое, подумал я. Раньше я не обижал девочек, и они на меня не обижались. Все было просто и легко, немного романтики, немного слюнтяйства, приятные воспоминания. Свалилось же на меня такое. Что делать? Меня этому не научили. «Для любви нет преград» - читаем мы в книгах. Глупости это, тысячи неодолимых преград порой встают перед любовью, об этом тоже написано в книгах. Но ведь Катя - это не любовь, это часть меня самого, это моя юность, моя живая вода.
        Толпа пришла в смутное движение. Размахивали руками. Кажется, кто-то уже получил по зубам. Несколько парней из нашего треста пробежали мимо, на ходу расстегивая полушубки.
        - Что там такое, ребята?! - крикнул я им вслед.
        - Там без очереди полезли!
        - Вперед, Калчанов! - засмеялась Катя. - Вперед, в атаку! Труба зовет! Ты уже трепещешь, как боевой конь.
        - Знаешь, как меня называли в школе? - сказал я ей. - Панч Жестокий Удар.
        - В самом деле? - удивилась Катя. - Тогда вперед! Колька, не смей! Колька, куда ты?!
        Но я уже бежал.
        Ох, сейчас мне достанется, думал я. Ох, сейчас мне отскочит битка! Сейчас я получу то, что мне полагается за все сегодняшние фокусы. Я втерся в толпу. Пока еще не дрались. Пока еще напирали. Пока еще суровый разговор:
        - Сознание у вас или нет?
        - А ты мои гроши считал?
        - Чего ты с ним разговариваешь, Лень? Чего ты с ним толковищу ведешь? Дай ему!..
        - Трудящиеся в очереди стоят, а бичам подавай апельсинчик на блюдечке!
        - А это не простые бичи, а королевские.
        - Спекулянты!
        - Я тебя съем и пуговицы не выплюну!
        - Лень, че ты с ним разговариваешь?
        - Пустите меня, я из инфекционной больницы выписался!
        - Назад, кусочники!
        - А тебе жалко, да? Жалко?
        - Жалко у пчелки…
        - Я тебя без соли съем, понял?
        - Пустите меня, я заразный!
        Косматый драный бич вдруг скрипнул зубами и закричал визгливо, заверещал:
        - Всех нерусской нации вон из очереди!
        На секунду наступило молчание, потом несколько парней насели на косматого.
        - Дави фашиста! - кричали они.
        - Давайте-ка, мальчики, вынесем их отсюда! - командовал Витька Колтыга.
        Конечно, он был здесь и верховодил - прощай любовь в начале марта.
        Засвистели кулачки, замолкли голоса, только кряхтели да ухали дерущиеся люди. Меня толкали, швыряли, сдавливали, несколько раз ненароком мне попадало по шее, и слышался голос: «Прости, обознался». Никто толком не знал, кого бить, на бичах не было особой формы. Со всех сторон к нашей неистовой куче бежали люди.
        - Делай, как я! - закричал какой-то летчик своим приятелям, и они врезались в гущу тел, отсекая дерущуюся толпу от весов, возле которых попрыгивали и дули себе на пальцы равнодушные продавщицы. Я полез вслед за летчиками и наконец-то получил прямой удар в челюсть.
        Длинный бич, который меня стукнул, уже замахивался на другого. Я заметил растерянное лицо длинного, казалось, он действует, словно спросонья. Двумя ударами я свалил его в снег.
        Толпа откачнулась, а я остался стоять над ворочающимся в снегу телом.
        - Дай руку, борода! - мирно сказал длинный.
        Я помог ему встать и снова принял боксерскую стойку.
        - Крепко бьешь, - сказал длинный.
        Я ощупал свою челюсть.
        - Ты тоже ничего.
        Он отряхнулся.
        - Пошли шампанского выпьем?
        - Шампанского, да? - переспросил я. - Это идея.

11.Корень
        В общем-то, никто из нашей компании апельсинами по-настоящему не интересовался, но Вовик обещал выставить каждому по банке за общее дело. Апельсинчики ему были нужны для какого-то шахер-махера.
        Сначала он передал через головы деньги своему корешу, который уже очередь выстоял, и тот взял ему четыре кило. По четыре кило выдавали этого продукта. Потом к этому корешу подошел Петька и тоже взял четыре кило. Очередь стала напирать. Кореш Вовика лаялся с очередью и сдерживал напор. Когда к корешу подлез Полтора-Ивана, очередь расстроилась и окружила нас. Началось толковище. Вовик стал припадочного из себя изображать. Такой заводной мужик этот Вовик! Ведь гиблое дело, когда тебя окружает в десять раз больше, чем у тебя, народу, и начинается толковище. Ясно ведь, что тут керосином пахнет, небось уже какой-нибудь мил человек за милицией побежал, а он тут цирк разыгрывает.
        Надо было сматываться, но не мог же я от своих уйти, а наши уже кидались на людей. Вовик их завел своей истерикой, и, значит, вот-вот должна была начаться
«Варфоломеевская битва».
        Значит, встречать мне своего папашку с хорошим фингалом на фотографии. Скажу, что за комингс зацепился. Навру чего-нибудь. А вдруг на пятнадцать суток загремлю?
        Ну надо же, надо же! Всегда вот так: только начинаешь строить планы личного благоустройства, как моментально вляпываешься в милую историю. Стыд-позор на всю Европу. А еще и Люська здесь. Я ее видел с тем пареньком, с Витенькой Колтыгой.
        Смотрю, Вовик берет кого-то за грудки, а Полтора-Ивана заразного из себя начинает изображать. Чувствую, лезу к кому-то. Чувствую, заехал кому-то. Чувствую, мне каким-то боком отскочило. Чувствую, дерусь, позорник, и отваливаю направо и налево. Прямо страх меня берет, как будто какой-то другой человек пролез в мой организм.
        Тут посыпались у меня искры из глаз, и я бухнулся в снег. Кто-то сшиб меня двойным боксерским ударом. Тут я очухался, и все зверство во мне мигом прошло, испарилось в два счета.
        Сбил меня паренек, вроде даже щупленький с виду, но спортивный, бородатый такой, должно быть, геолог из столичных. Те, как в наши края приезжают, сразу запускают бороды. Вовремя он меня с копыт снял.
        Наши уже драпали во все стороны, как зайцы. Вовик убежал, и Петька, и Полтора-Ивана, и другие.
        - Пойдем шампанского выпьем, - предложил я бородатому.
        Свой парень, сразу согласился.
        - Пошли в «Маяк», - говорю, - угощаю.
        Денег у меня, конечно, не было, но я решил Эсфирь Наумовну уломать. Пусть запишет на меня, должен же я угостить этого паренька за хороший и своевременный удар.
        - Пошли, старик, - засмеялся он.
        - А ты с какого года? - спросил я его.
        - С тридцать восьмого.
        Совсем пацан, ей-богу! Действительно, я старик.
        - Небось десятилетка за плечами? - спрашиваю я его.
        - Институт, - отвечает. - Я строитель. Инженер.
        И тут подходит к нам девица, такая, братцы, красавица, такая стиляга, прямо с картинки.
        - Катя, знакомься, - говорит мой дружок, - это мой спарринг партнер. Пошли с нами шампанское пить.
        - А мы очередь не прозеваем, Колька? - говорит девица и подает мне руку в варежке.
        А я, дурак, свою рукавицу снимаю.
        - Корень, - говорю я, - тьфу ты, Валькой меня зовут… Валентин Костюковский.
        Пошли мы втроем, а Катюшка эта берет нас обоих под руки, понял? Нет, уговорю я Эсфирь Наумовну еще и на шоколадные конфеты.
        - Крепко бьет ваш Колька, - говорю я Катюше. - Точно бьет и сильно.
        - Он у меня такой, - смеется она.
        А Колька, гляжу, темнеет. Такой ведь счастливый, гад, а хмурится еще. На его месте я бы забыл, что такое хмурость. Пацан ведь еще, а институт уже за плечами, специальность дефицитная на руках, жилплощадь небось есть и девушка такая, Господи Боже!
        В хвосте очереди я заметил Петьку. Он пристраивался, а его гнали, как нарушителя порядка.
        - Да я же честно хочу! - кричал Петька. - По очереди. Совесть у вас есть, ребята, аль съели вы ее? Валька, совесть у них есть?
        - Кончай позориться, - шепнул я ему.
        А Катя вдруг остановилась.
        - Правда, товарищи, - говорила она, - что уж вы, он ведь осознал свои ошибки. Он ведь тоже апельсинов хочет.
        - В жизни я этого продукта не употреблял, - захныкал Петька. - Совесть у вас есть или вас не мама родила?
        - Ладно, - говорят ему в хвосте, - вставай, все равно не хватит.
        - Однако надежда есть, - повеселел Петька.
        В столовой был уют, народу немного. Проигрыватель выдавал легкую музыку. Все было так, как будто снаружи никто и не дрался, как будто там и очереди нет никакой. С Эсфирь Наумовной я мигом договорился.
        - Люблю шампанское я, братцы. Какое-то от него происходит легкое кружение головы и веселенькие мысли начинают прыгать в башке. Так бы весь век я провел под действием шампанского, а спирт, ребята, ничего, кроме мрачности, в общем итоге не дает.
        - Это ты верно подметил, - говорит Колька, - давно бичуешь?
        Так как-то он по-хорошему меня спросил, что сразу мне захотелось рассказать ему всю свою жизнь. Такое было впечатление, что он бы меня слушал. Только я не стал рассказывать: чего людям настроение портить?
        Вдруг я увидел капитана «Зюйда», этого дьявола Володьку Сакуненко. Он стоял у буфета и покупал какой-то дамочке конфеты.
        Я извинился перед обществом и сразу пошел к нему. Шампанское давало мне эту легкость.
        - Привет, капитан! - говорю я.
        - А, Корень! - удивляется он.
        - Чтоб так сразу на будущее, - говорю, - не Корень, а Валя Костюковский, понятно?
        - Понятно. - И кивает на меня дамочке: - Вот, познакомьтесь, любопытный экземпляр.
        - Так чтобы на будущее, - сказал я, - никаких экземпляров, понятно? Матрос Костюковский - и все.
        И протягиваю Сакуненко с дамой коробку «Герцеговины Флор», конечно, из лежалой партии, малость плесенью потягивают, но зато марка! Есть у меня, значит, такая слабость на этот табачок. Чуть я при деньгах или к Эсфирь Наумовне заворачиваю в
«Маячок», сразу беру себе «Герцеговину Флор» и покуриваю.
        - Слушай, капитан, - говорю я Сакуненко. - Когда в море уходите и куда?
        - На сайру опять, - говорит капитан, а сам кашляет от «Герцеговины» и смотрит на меня сквозь дым пронзительным взглядом. - К Шикотану, через пару деньков.
        - А что, Сакуненко, у вас сейчас комплект? - спрашиваю я.
        - А что?
        - А что, Сакуненко, - спрашиваю опять, - имеешь все еще на меня зуб?
        - А ты как думаешь, Валя? - человечно так спрашивает Сакуненко.
        - Законно, - говорю я. - Есть за что.
        Он на меня смотрит и молчит. И вдруг я говорю ему:
        - Васильич!
        Так на «Зюйде» его зовут из-за возраста. «Товарищ капитан» - неудобно, для Владимира Васильевича молод, Володей звать по чину нельзя, а вот Васильич в самый раз, по-свойски вроде и с уважением.
        - Конечно, - говорю, - Васильич, ты понимаешь, шампанское мне сейчас дает легкость, но, может, запишешь меня в судовую роль? Мне сейчас вот так надо в море.
        - Пойдем поговорим, - хмурится Сакуненко.

12.Герман Ковалев
        Мне даже подраться как следует не удалось - так быстро бичей разогнали. Очередь выровнялась. Снова заиграла гармошка. Девушки с равнодушными лицами снова пустились в пляс, а нанайцы уселись у своего костра. На снегу лежал разорванный пакет. Несколько апельсинов выкатилось из него. Как будто пакет упал с неба, как будто его сбросили с самолета, как будто это подарок судьбы. Прекрасно, это будет темой моих новых стихов.
        Мне стало вдруг весело и хорошо, словно и не произошло у меня только что крушения любви. Мне вдруг показалось, что весь этот вечер, вся эта история с апельсинами - любительский спектакль в Доме культуры моряков, и я в нем играю не последнюю роль, и все вокруг такие теплые, свои ребята, и бутафория сделана неплохо, только неправдоподобно, словно в детских книжках: луна, и серебристый снег, и сопки, и домики в сугробах, но скоро мой выход, скоро прибежит моя партнерша в модном пальтеце и в валенках.
        А впереди у меня целых два дня, только через два дня мы выходим в море.
        Я подобрал апельсины и понес их к весам.
        - Чудик, - сказали мне ребята, - лопай сам. Твой трофей.
        - Ешь, матрос, - сказала продавщица, - за них же плочено.
        - Да что вы! - сказал я. - Этот пакет с неба упал.
        - Тем более, - говорят.
        Тогда стал я всех угощать, каждый желающий мог получить из моих рук апельсин, ведь с неба обычно сбрасывают не для одного, а для всех. Я был Дед Мороз, и вдруг я увидел Нину, она пробиралась ко мне.
        - Гера, мы пойдем танцевать? - спросила она.
        От нее веяло морозным апельсиновым ароматом, а на губах у нее смерзлись капли из апельсинового сока.
        - Сейчас пойдем! - крикнул я. - Сейчас, наша очередь подходит.
        Вскоре подошла наша очередь, и мы все, весь «Зюйд», повалили в столовую. Я вел Нину под руку, другой рукой я прижимал к телу пакет.
        - Я все что угодно могу танцевать, - лепетала Нина, - вот увидите, все что угодно. И липси, и вальс-гавот, и даже, - она шепнула мне на ухо, - рок-н-ролл…
        - За рок-н-ролл дают по шее, - сказал я, - да я все равно ничего не умею, кроме танго.
        - Танго - мой любимый танец.
        Я посмотрел на нее. Понятно, все мое любимое теперь станет всем твоим любимым, это понятно и так.
        Мы сдвинули три столика и расселись всем экипажем. Верховодил, как всегда, чиф.
        - Эсфирь Наумовна, - шутил он, - «Зюйд» вас ждет!
        А апельсины уже красовались на столе маленькими кучками перед каждым. Потом мы смешали их в одну огромную светящуюся внутренним огнем кучу.
        Подошла официантка и, следя за пальцами чифа, стала извиняться:
        - Этого нет. И этого нет, Петрович. Старое меню. И этого нету, моряки.
        - Тогда по два вторых и прочее и прочее! - весело вскричал чиф.
        - Это вы будете иметь, - обрадовалась она.
        Наш радист Женя встал из-за стола и пошел беспокоиться насчет освещения. Должен же был он сделать очередной исторический снимок.
        Когда он навел аппарат, я положил руку на спинку Нининого стула. Я думал, Нина не заметила, но она повела своим остреньким носиком, заметила. Кажется, все это заметили. Чиф подмигнул стармеху. А Боря и Иван сделали вид, что не заметили. Заметила это Люся Кравченко, которая шла в этот момент мимо, она улыбнулась не мне и не Нине, а так. Мне вдруг стало чертовски стыдно, лотом прямо я весь покрылся.
«Ветерок листву едва колышет», тьфу ты черт… На кой черт я писал стихи да еще посылал их по почте? Когда же я брошу это занятие, когда уж я стану настоящим парнем? Я положил Нине руку прямо на плечо, даже сжал плечо немного.
        Ну и худенькое плечико!
        Как только щелкнул затвор, Нина дернулась.
        - Какой вы, Гера, - прошептала она.
        - Какой же? - цинично усмехнулся я.
        - Какой-то несобранный.
        - Служба такая, - глупо ответил я и опять покраснел.
        Официантка шла к нам. Она тащила огромный поднос, заставленный бутылками и тарелками. Это была такая гора, что голова официантки еле виднелась над ней, а на голых ее руках вздулись такие бицепсы, что дай бог любому мужику. Снизу руки были мягкие и колыхались, а сверху надулись бицепсами.
        Чиф налил ей коньяку, она благодарно кивнула, спрятала рюмочку под фартук и отошла за шторку. Я видел, как она помужски опрокинула эту рюмку. Ну и официантка! Такая с виду домашняя тетушка, а так лихо пьет. Мне бы так! Я хмелею быстро. Не умею я пить, что ты будешь делать.
        Иван и Боря закусывали и строго глядели на Нину. А Нина чувствовала их взгляды и ела очень деликатно.
        - Ты ему письма-то пиши, - сказал Иван ей, - он у нас знаешь какой. Будешь писать?
        Нина посмотрела на него и словно слезы проглотила. Кивнула.
        - Ты лучше ему радиограммы посылай, - посоветовал Боря. - Очень бывает приятно в море получить радиограмму. Будешь?
        - Ну, буду, буду! - сердито сказала она.
        Ей, конечно, было странно, что ребята вмешиваются в наши интимные отношения. Заиграла музыка. Шипела, скрипела, спотыкалась игла на пластинке.
        - Это танго, - сказала Нина в тарелку.
        - Пойдем! - Я сжал ее локоть.
        Мне сейчас все было нипочем. Мне сейчас казалось, что я и впрямь умею танцевать танго.
        Мы танцевали, не знаю, кажется, неплохо, кажется, замечательно, кажется, лучше всех. Хриплый женский голос пел:
        Говорите мне о любви,
        Говорите мне снова и снова,
        Я без устали слушать готова,
        Там-нам-па-пи…
        Этот припев повторялся несколько раз, а я никак не мог расслышать последнюю строчку.
        Говорите мне о любви,
        Говорите мне снова и снова,
        Я без устали слушать готова,
        Там-нам-па-пи…
        Это раздражало меня. Слова все повторялись, и последняя строчка исчезала в шипении и скрежете заезженной пластинки.
        - Что она там поет? Никак не могу разобрать.
        - Поставьте еще раз, - прошептала Нина.

13.Корень
        - Хочешь, Васильич, я тебе всю свою жизнь расскажу?
        И я рассказываю, понял, про свои дела, и про папашу своего, и про зверобойную шхуну «Пламя», и сам не пойму, откуда берется у меня складность, чешу, прямо как Вовик, а капитан Сакуненко меня слушает, сигаретки курит, и дамочка притихла, гуляем мы вдоль очереди.
        Вот ведь что шампанское сегодня со мной делает. Раньше я его пил, как воду. Брал на завтрак бутылку полусладкого, полбатона и котлетку. Не знаю, что такое, может, здоровьем качнулся.
        - Боже мой, это же целый роман! - ахает дамочка.
        - Я так понимаю, - говорит капитан, - что любая жизнь - это роман. Вот сколько в очереди людей, столько и романов. Может, неверно говорю, Ирина Николаевна?
        - Может, и верно, Володя, но не зовите меня по отчеству, мы же договорились.
        - Ну вот и напишите роман.
        Задумалась дамочка.
        - Нет, про Костюковского я бы не стала писать, я бы про вас, Володя, написала, вы положительный герой.
        Ну и дамочки пошли, ребята! Ну что ты скажешь, а?
        Володя прямо не знает, куда деваться.
        - Может, вы отойдете, а? - спрашивает он дамочку. - Мне надо с матросом конструктивно, что ли, вернее, коллегиально, конфиденциально надо бы с матросом поговорить.
        - Хорошо, - говорит она. - Я вас в столовой обожду.
        Отвалила наконец.
        - Слушай, Валя, - говорит он мне, - я, конечно, понимаю твои тяжелые дела, и матрос ты, в общем, хороший… А место у нас есть: Кеша, знаешь, в армию уходит… Но только чтоб без заскоков! Понял? - заорал он в полный голос.
        - Ладно, ладно, - говорю. - Ты меня на горло не бери. Знаю, что орать ты здоров, Васильич.
        Он почесал в затылке.
        - В отделе кадров как бы это провернуть? Скажу, что на исправление тебя берем. Будем, мол, влиять на него своим мощным коллективом.
        - Ну ладно, давайте, - согласился я.
        - Пошли, - говорит, - наши уже в «Маячке» заседают. Представлю тебя экипажу.
        - Только знаешь, Васильич, спокойно давай, без церемоний. Вот, мол, товарищ Костюковский имеет честь влиться в наш славный трудовой экипаж, и все, тихонько так, без речей.
        - Нахалюга ты, - смеется он. - Ну, смотри… Чуть чего - на Шикотане высадим.
        В столовой первой, кого я встретил, была Люся Кравченко. Она танцевала в объятиях своего бурильщика.
        - Че-то, Люся, вы сияете, как блин с маслом? - сказал я ей.
        Характер у меня такой, чуть дела на лад пошли, становлюсь великосветским нахалом.
        - Есть причины, - улыбнулась она и голову склонила к его плечу.
        - Вижу, вижу.
        Я вспомнил вкус ее щеки, разок мне все же удалось поцеловать ее в щеку, а дралась она, как чертенок, я вспомнил и улыбнулся ей, показывая, про что я вспомнил. А она мне как будто ответила: «Ну и что? Мало ли что!»
        Витька же ничего не видел и не слышал, завелся он, видно, по-страшному. Сакуненко уже сидел во главе стола и показывал мне: место есть. А меня кто-то за пуговицу потянул к другому столику. Смотрю - Вовик. Сидит, шустрюга, за столиком, кушает шашлык, вино плодово-ягодное употребляет, и даже пара апельсинчиков перед ним.
        - Садись, Валька, - говорит. - Поешь, - говорит, - поешь, Корень, малость, и гребем отсюда. Дело есть.
        - Поди ты со своими делами туда-то, вот туда-то и еще раз подальше.
        - Ты что, рехнулся, дурака кусок?
        - Катись, Вовик, по своим делам, а я здесь останусь.
        - Забыл, подлюга, про моряцкую спайку?
        Тогда я постучал ножичком по фужеру да как крикну:
        - Официант, смените собеседника!
        На том моя дружба с Вовиком и окончилась.
        Я подходил к столу «Зюйда» и выглядывал, кто там новенький и кого я знаю.
        Сел я рядом с Сакуненко, и на меня все уставились, потому что уж меня-то все знают, кто на Петрово базируется или на Талом, а также из Рыбкомбината и из всех прибрежных артелей, по всему побережью я успел побичевать.
        - Привет, матросы! - сказал я.
        Сразу ко мне Эсфирь Наумовна подплыла, жалеет она меня.
        - Чего, Валечка, будете кушать? - спрашивает, а сама, бедная, уже хороша. Поцеловал я ее трудовую руку.
        - Чем угостите, Эсфирь Наумовна, все приму.
        - Вы будете это иметь, - сказала она и пошла враскачку, морская душа. Может, когда под ней пол качается, она воображает, что все еще на палубе «Чичерева»?
        - Пьяная женщина, - говорит дамочка, что роман про Володю нашего Сакуненко собирается писать, - отвратительное зрелище.
        - Помолчала бы, дама! - крикнул я. - Чего вы знаете про нее? Простите, - сказал я, подумав, - с языка сорвалось.
        Но на «Зюйде» не обиделись на меня. Там все знали про Эсфирь Наумовну.
        Ну вот, как будто отвернул я в последний момент, как будто прошел мимо камней, и радиола играет, и снова я матрос «Зюйда», и апельсинчики на столе теплой горой, а завтра, должно быть, прилетит папаша, профессор кислых щей, член общества разных знаний, наверное, завтра прилетит, если Хабаровск даст вылет. Только много ли будет радости от этой встречи?

14.Людмила Кравченко
        Он познакомил меня со всеми своими друзьями. Я была рада, что у меня появились новые знакомые, разведчики наших недр. Мы заняли столик в столовой и расселись вокруг в тесноте, да не в обиде: Леня, Юра, Миша, Володя, Евдощук, Чудаков, мой Витя и я. Столовая уже была набита битком. Сквозь разноголосый шум чуть слышна была радиола, но танцующих было много, каждый, наверное, танцевал под свою собственную музыку. Все наши девочки танцевали и улыбались мне, а Нинка, кажется, забыла обо всем на свете, забыла о Васильевском острове и о Мраморном зале. Хорошо я сделала, что познакомила ее с Герой Ковалевым. Кажется, они смогут найти общий язык.
        А на столе у нас грудами лежали апельсины, стояли бутылки, дымилась горячая еда. Сервировка, конечно, была не на высоте, не то что у нас в вокзальном ресторане, но зато здесь никто не торопился, никто не стремился за тридцать минут получить все тридцать три удовольствия, все, по-моему, были счастливы в этот удивительный вечер. Сверху светили лампы, а снизу - апельсины. И Витина рука лежала на моем плече, и в папиросном дыму на меня смотрели его светлые сумасшедшие глаза, в которых будто бы все остановилось. Это было даже немного неприлично. Незаметно я сняла его руку со своего плеча, и в глазах у него что-то шевельнулось, замелькали смешные искорки, и он встал с бокалом в руках.
        - Елки-моталки, ребята! - сказал он.
        Придется его отучить от подобных выражений.
        - Давайте выпьем за Кичекьяна и за наш поиск! Что-то кажется мне, что не зря мы болтались в этих Швейцарских Альпах. Честно, ребята, гремит сейчас фонтан на нашей буровой.
        - В башке у тебя фонтан гремит! - сказал Леня.
        Все засмеялись, а Виктор запальчиво закричал:
        - Нытики! Мне моя индукция подсказывает! Я своей индукции верю! Хочешь, поспорим?
        - обратился он к Лене.
        Но тот почему-то не стал спорить, видно, Виктор так на него подействовал, что он сам поверил в нефть. Я сначала не поняла, что за индукция, а потом сообразила: наверное, интуиция - скажу ему потом.
        - А нас там не будет, - сказал Юра, - обидно.
        - Главное, там Айрапет будет, - сказал Леня, - пусть он первым руки в нефти помоет, это его право. Совсем он отощал на этом деле.
        - И про жену даже забыл, - добавил Леня и посмотрел куда-то в угол. - Боком ему может выйти эта нефть.
        - Да уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь, - пробормотал Евдощук и поперхнулся, взглянув на меня.
        - Пойдем танцевать, - пригласил меня Виктор.
        Танцевать было трудно, со всех сторон толкали, лучше было бы просто обняться и раскачиваться на одном месте под музыку. Слева от нас танцевала наша Сима с огромным мужчиной в морской тужурке. Вот, значит, чьи это тельняшечки. Они были так огромны, Сима и ее кавалер, что просто казались какими-то нездешними людьми. Сима томно мне улыбнулась и склонила голову на плечо своему молодцу.
        - Витя, тебе нравится твоя работа?
        - Я тебе знаешь что скажу, материально я обеспечен…
        - Я не о том. Тебе нравится искать нефть?
        - Мне больше нравится ее находить.
        - Это, наверное, здорово, да?
        - Когда бьет фонтан? Да, это здорово. И газ - это тоже здорово, когда газ горит. Знаешь, пламя во все небо, а мы нагнетаем пульпу, чтобы его загасить, а оно не сдается, жарко вокруг, мы все мокрые, прямо война.
        - Хорошо, когда такая война, да?
        - Только такая. Любую другую к чертям собачьим.
        Скрипела заезженная пластинка; вернее, даже не пластинка, а вставшая коробом рентгеновская пленка.
        Говорите мне о любви,
        Говорите мне снова и снова,
        Я без устали слушать готова,
        Там-пам-ра-ри…
        - Знаешь, Виктор, здесь все изменится. Вы найдете нефть, а мы построим красивые города…
        - Ну конечно, здесь все изменится, рай здесь будет, райские кущи…
        - А правда, может, здесь и климат изменится. Может быть, здесь будут расти свои, наши апельсины.
        - Законно.
        - Ты не шути!
        - А сейчас тебе здесь не нравится, дитя юга?
        - Сейчас мне нравится… Витя! Витя, нельзя же так, ты с ума сошел…
        Говорите мне о любви,
        Говорите мне снова и снова,
        Я без устали слушать готова,
        Там-пам-ра-ри…
        - Что она готова слушать без устали? Никак не могу расслышать.
        Я тоже не слышала последних слов, но я знала, что можно слушать без устали.
        Там-пам-ра-ри…
        Я без устали слушать готова твое дыхание, стук твоего сердца, твои шутки.
        - Иди поставь эту пластинку еще раз.

15.Виктор Колтыга
        Не одобряю я ребят, которые любят фотографироваться в ресторанах или там в столовых ресторанного типа. В обычной столовой никому в голову не придет фотографироваться, но если есть наценка, и рытый бархат на окнах, и меню с твердой корочкой, тогда, значит, обязательно необходимо запечатлеть на веки вечные исторический момент посещения ресторана.
        Как-то сидел я в Хабаровске в ресторане «Уссури», сидел себе, спокойно кушал, а вокруг черт-те что творилось. Можно было подумать, что собрались сплошные фотокорреспонденты и идет прием какого-нибудь африканского начальника.
        Вообще-то ребят можно понять. Когда полгода загораешь в палатке или в кубрике, и кушаешь прямо из консервной банки, и вдруг видишь чистые скатерти, рюмочки и джаз-оркестр, ясно, что хочется увековечиться на этом фоне.
        Но я этого не люблю, не придаю я большого значения этим событиям, ресторанов я на своем веку повидал достаточно. Правда, когда молодой был, собирал сувениры. Была у меня целая коллекция: меню на трех языках из московского «Савоя», вилка из
«Золотого Рога» во Владивостоке, рюмка из магаданского «Севера»… Молодой был, не понимал. Все это ерунда на постном масле, но, конечно, приятно закусывать под музыку.
        Ленька сделал шесть или семь снимков. В последний раз я плюнул на все и прямо обнял Люську, прижался лицом к ее лицу. Она не успела и вывернуться, а может быть, и не захотела. Честно говоря, я просто не понимал, что с ней стало в этот вечер. Она стала такой, что у меня голова кругом шла, какие там серьезные намерения, я просто хотел ее любить всю свою жизнь и еще немного. Наверное, во всем апельсины виноваты.
        - А вам я сделаю двойной портрет, - сказал Ленька. - Голубок и голубка. Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья.
        Я только рот раскрыл, даже ничего не смог ему ответить. Окаянные апельсинчики, дары природы, что вы со мной делаете?
        - Люська, - шепнул я ей на ухо.
        Она только улыбнулась, делая вид, что смотрит на Юру.
        - Люська, - снова шепнул я. - Нам комнату дадут в Фосфатке.
        А Юра потребовал себе вазу. Он сложил свои апельсины в эту художественную вазу зеленого стекла, придвинул ее к себе и, закрываясь ладонью, искоса глядя на оранжевую гору апельсинов, пробормотал прямо с каким-то придыханием:
        - Сейчас мы их будем кушать…
        Наконец Эсфирь Наумовна вылезла к нам из трясущейся толпы танцоров. Она подала мне две бутылки «Чечено-ингушского» и, пока я их открывал, стояла рядом, заложив руки под передник.
        - Какая у вас невеста, Витенька! - приговаривала она. - Очень замечательная девочка. Вы имеете лучшую невесту на берегу, Витя, это я вам говорю.
        - Только последнюю, Эсфирь Наумовна, ладно?
        - Да-да, Витя, что вы!
        - Дайте слово, что больше не будете, Эсфирь Наумовна!
        - Чтоб я так здорова была!
        Я налил ей рюмочку, и она ушла, спрятав ее под фартук.
        - Почему она пьет? - шепотом спросила Люся. - Что с ней?
        - У нее сын утонул. Они вместе плавали на «Чичереве», она буфетчицей, а он механиком. Ну, она спаслась, а он утонул. Моих лет примерно паренек.
        - Господи! - выдохнула Люся.
        Она вся побелела и прикрыла глаза, закусила губы. Вот уж не думал…
        - Хорошо, что ты не моряк, - зашептала она. - Я бы с ума сошла, если бы ты был моряком.
        - Спокойно, - сказал я. - Я не моряк, на земле не тонут.

«На земле действительно не тонут», - подумал я. На земле другие штуки случаются, особенно на той земле, по которой мы прокладываем свои маршруты. Я вспомнил Чижикова - он сейчас мог бы сидеть вместе с нами и апельсинчики рубать.
        Тут я заметил, что Леня, Чудаков и Евдощук шепчутся между собой и поглядывают куда-то довольно зловеще. Проследив направление их трассирующих взглядов, я понял, в чем дело. Далась же им эта Катя. Черт знает что в голову лезет этим парням! Они не знают, что Катька и при муже чаще всего танцует с Калчановым. Калчанов хорошо танцует, а наш Айрапет в этом деле не силен.
        Но тут я заметил, что танцуют они не просто так, а так, как мы танцевали с Люськой, только физиономии мрачные что у него, что у нее. Что-то там неладное происходит, ясно. А где же Сергей?
        А Сергей сидит в углу, как пулемет, направленный на них, прямо еле сдерживается парень. Только наших тут еще не хватало.
        Я произнес какой-то тост и переключил внимание публики на Юру, который даже не смотрел в сторону мясного, да и выпивкой не очень интересовался, а только рубал свои апельсинчики так, что за ушами трещало.
        - Ну, Юра! - смеялись ребята.
        - Ну и навитаминился ты! Считай, что в отпуск на юг съездил.
        - В эту самую Марокку, - сказал Евдощук.
        - Эй, Юра, у тебя уже листики из ушей растут!
        В зале было жарко и весело. Многих из присутствующих я знал, да, впрочем, и все остальные мне казались в этот вечер знакомыми. Какой это был пир в знойном апельсиновом воздухе. Отличный пир! Я выбрал самый большой апельсин и очистил его так, что он раскрылся как бутон.
        - Пойдем танцевать, - сказала Люся.
        Она встала и пошла вперед. Я нарочно помедлил и, когда она обернулась, заметил, какая она вся, и подумал, что жизнь Виктора Колтыги на текущий момент складывается неплохо, а если бы еще сегодня скважина дала нефть и началась бы обычная для этого дела сенсация, то я бы под шумок провел недельку с Люськой…
        Почему-то я был уверен, что именно сегодня, именно в эту ночь в нашем миленьком распадке ударит фонтан.
        - Тебе хорошо? - спросил я Люсю.
        - Мне никогда не было так, - прошептала она. - Такой удивительный вечер! Апельсины… Правда, хорошо, когда апельсины? Я хотела бы, что б они были всегда. Нет, не нужно всегда, но хоть иногда, хотя бы раз в год…
        Говорите мне о любви,
        Говорите мне снова и снова,
        Я без устали слушать готова,
        Там-пам-ра-ри…
        Опять я не мог разобрать последних слов.
        - Пойду еще раз поставлю эту пластинку.
        - Она уже всем надоела.
        - Надо же разобрать слова.
        Это была не пластинка, а покоробленная рентгеновская пленка. Звукосниматель еле справлялся с нею, а для того, чтобы она крутилась, в середине ее придавливали перевернутым фужером.

16.Николай Калчанов
        Я громко читал меню:
        - Шашлык из козлятины со сложным гарниром!
        Конечно, кто-то уже нарисовал в меню козла и написал призыв: «Пожуй и передай другому».
        - Коктейль «Загадка», - читал я.
        - Конфеты «Зоологические».
        Катя веселилась вовсю.
        - Сережа, ты уже разрешил все загадки? - спрашивала она. - Наверное, ты уже съел целого козла. Я слышала, в сопках стреляли - наверное, специально для тебя загнали какого-нибудь архара. Колька, я правильно говорю: архара, да?
        Сергей вяло улыбался и грел ее руки, взяв их в свои. Он был налитой и мрачный, должно быть, действительно много съел, да и выпил немало.
        Когда мы заходили в столовую с галантным бичом, Костюковским, Сергей был еще свеж. Он ужинал вместе с заведующим, они чокались, протягивали друг другу сигареты и смеялись. Приятно было смотреть на Сережу, как он орудует вилкой и ножом, прикладывает к губам салфетку. С таким человеком приятно сидеть за одним столом. Он махнул нам рукой, но мы чокнулись с Костюковским и пошли обратно в очередь.
        Я, должно быть, еще мальчишка: меня удивляет, как Сергей может быть таким естественным и свойским в отношениях с пожилыми людьми традиционно начальственного вида. Я просто теряюсь перед каракулевыми воротниками, не знаю я, как с ними нужно разговаривать, и поэтому или помалкиваю, или начинаю хамить.
        Кода мы втроем прилетели в Фосфатогорск, Сергей как раз справлял новоселье. Он был потрясен тем, что мы приехали сюда, я и Арик, и, конечно, был потрясен Катей. А меня потрясло то, что Сергей стал моим начальником, и, разумеется, все мы были поражены его квартирой, уголком модерна на этой бесхитростной земле.
        Конечно, мы были приглашены на новоселье. Мы очень монтировались, как говорят киношники, со всем интерьером. Как ни странно, начальники и их жены тоже хорошо монтировались. Одну я сделал ошибку: пришел в пиджаке и галстуке. Сергей мне прямо об этом сказал: чего, мол, ты так церемонно, мог бы и в свитере прийти. Действительно, надо было мне прийти в моем толстом свитере.
        Сергей обносил всех кофе и наливал какой-то изысканный коньячок, а начальники, в общем-то милые люди, вежливо всему удивлялись и говорили: вот она, молодежь, все у них по-новому, современные вкусы, но ничего, дельная все-таки молодежь. Ужасно меня смешат такие разговорчики.
        Когда мы снова вошли в столовую уже с апельсинами в руках, Сергей сидел один. Мы подошли и сели к нему за стол. Он был мрачен, курил сигарету «Олень», на столе перед ним стояла недопитая рюмка, рядом лежал тихо пиликающий приемник, а возле стола на полу валялись кожаная куртка и яйцевидный шлем. Бог его знает, что он думал о себе в этот момент, может быть, самые невероятные вещи.
        Он дал нам возможность полюбоваться на него, а потом стал греть Катины руки.
        - Доволен? - сказал он мне. - Доказал мне, да? Высек меня, да?
        - Угости меня чем-нибудь, Сережа, - попросил я.
        - Пей. - Он кивнул на бутылку.
        Я выпил.
        - Женщине сначала наливают.
        - Моя ошибка, - сказал я. - Давай, значит, так: ты грей женщине руки, а я буду наливать женщине.
        Он выпустил ее руки.
        - Удивляешь ты меня, Калчанов.
        Катя подняла рюмку и засмеялась, сузив глаза.
        - Он тебя еще не так удивит, подожди только. Сегодня день Калчанова, он всех удивляет, а завтра он еще больше всех удивит.
        - Катя, - сказал я.
        - Ты ведь думаешь, он просто так, - продолжала она, - а он не просто так. Он талант, если хочешь знать. Он зодчий.
        Я молчал, но мысленно я хватал ее за руки, я умолял ее не делать этой вивисекции, не надо так терзаться, молчи, молчи.
        - Это ведь только так кажется, что ему все шуточки, - продолжала она. - У него есть серьезное дело, дело его жизни…
        - Неужели в самом деле? - поразился Сергей, с удовольствием помогая Катиному самоистязанию.
        - Конечно. Он дьявольски талантлив. Он талантливей тебя, Сережа.
        Сергей вздрогнул.
        - Пойдем-ка танцевать, - сказал я, встал и потащил ее за руку. - Ты зачем это делаешь? - спросил я, обнимая ее за талию.
        Она усмехнулась.
        - Пользуюсь напоследок правом красивой женщины. Скоро я стану такой, что вы все со мной и разговаривать не захотите.
        От нее пахло апельсиновым соком, и вся она была румяная, юная, прямо пионервожатая из «Артека», и ей очень не шел этот тон «роковой женщины». Мы затерялись в толкучке танцующих, казалось, что нас никто не видит, казалось, что за нами никто не наблюдает, и мы снова неумолимо сближались.
        Крутился перевернутый фужер на проигрывателе, края пластинки были загнуты вверх, как поля шляпы, но все-таки звукосниматель срывал какие-то хриплые, странные звуки. Я не мог различить ни мелодии, ни ритма, не разбирал ни слова, но мы все-таки танцевали.
        - Успокоилась?
        - Да.
        - Больше этого не будет?
        Я отодвинулся от нее, насколько позволяла толкучка.
        - Давай, Катерина, расставим шашки по местам, вернемся к исходной позиции. Этот вариант не получается, все ясно.
        - Тебе легко это сделать?
        - Ну конечно. Все это ерунда по сравнению с теми задачами, которые… Точка. Ведь ты сама сказала: у меня есть большое дело, дело моей жизни.
        - А у меня есть прекрасная формула: «но я другому отдана и буду век ему верна». И кроме того, я преподавательница русского языка и литературы.
        - Ну, вот и прекрасно!
        - Обними меня покрепче!
        Без конца повторялась эта загадочная пластинка, ее ставили снова и снова, как будто весь зал стремился к разгадке.
        - Этот вечер наш, Колька, договорились? А завтра - все… Не каждый день приходят сюда пароходы с апельсинами.
        Горит пламя - не чадит,
        Надолго ли хватит?
        Она меня не щадит,
        Тратит меня, тратит…
        Я вспомнил тихоголосого певца, спокойного, как астроном. Мне стало легче от этого воспоминания.
        Жить не вечно молодым,
        Скоро срок догонит,
        Неразменным золотым
        Покачусь с ладони…
        Я построю города, и время утечет. Я сбрею бороду и стану красавцем, а потом заматерелым мужиком, а потом… Есть смысл строить на земле? Есть смысл?
        Потемнят меня ветра,
        Дождиком окатит.
        А она щедра, щедра,
        Надолго ли хватит…
        А пока мы еще не знаем печали, не знаем усталости, и по темному узкому берегу летят наши слепящие фары, и наши пузатые самолеты, теряя высоту, опускаются на маленькие аэродромы, и в шорохе рассыпающихся льдин, гудя сиренами, идут в Петрово и Талый ледоколы, и вот приходит «Кильдин», и мы с Катей танцуем в наш первый и последний вечер, а что здесь было раньше, при жизни Сталина, помни об этом, помни.
        Катя была весела, как будто действительно поверила в эту условность. Она, смеясь, провела меня за руку к нашему столу, и я тоже начал смеяться, и мы очень удивили Сергея.
        - Ты не джентльмен, - резко сказал он.
        Пришлось встать и с благодарностью раскланяться. Какой уж я джентльмен? Сергей изолировался от нас, ушел в себя, и я, подстраиваясь под Катину игру, перестал его замечать, придвинулся к ней, взял ее за руку.
        - Хочешь знать, что это такое?
        - Да.
        - Если хочешь знать, это вот что. Это - душное лето, а я почему то застрял в городе. Я стою во дворе десятиэтажного дома, увешанного бельем. На зубах у меня хрустит песок, а ветер двигает под ногами стаканчики из-под мороженого. Мне сорок лет, а тебе семнадцать, ты выходишь из-под арки с первыми каплями дождя.
        - Простите, керя, - кто-то тронул меня за плечо.
        Я поднял голову. Надо мной стоял здоровый парень с пакетом апельсинов в руках. Это был один из дружков Виктора Колтыги, один из партии Айрапета.
        - Вечер добрый, - сказал он и протянул Кате пакет, - это вам.
        Она растерянно захлопала ресницами.
        - Спасибо, но у меня есть. Зачем это?
        - Для вашего мужа Айрапета Нара… Нара…
        - Нарайровича, - машинально подсказала Катя.
        Он поставил пакет на стол.
        - Есть такая инту… инду… индукция - не индукция, что нефть сегодня ударит. Может, в город приедет ваш муж, а ему фрукт нужен, как южному человеку. - Он помялся еще немного возле нас, но Катя молчала, и он пошел к своему столу. Я заметил, что с их стола на нас смотрят. Я увидел, что в Кате все взбаламучено, что в ней гремит сигнал тревоги, что ей нигде нет приюта, и я принял удар на себя. Я снова взял ее руку и сказал:
        - Или наоборот - дожди, дожди, дожди, переходный вальс в дощатом клубе. Я пионер старшего отряда, меня ребята высмеивают за неумение играть в футбол, а ты старшая пионервожатая, ты приглашаешь меня танцевать…
        Сергей ударил меня под столом. Я несколько опешил: что тут будешь делать, если человек начинает себя вести таким естественным образом?
        В этот момент к нам протолкались с криками и шутками Стасик и Эдька Танака. Они свалили на стол апельсины, и Эдик стал жаловаться, что его девушка обманула, не ответила на чувство чемпиона, можешь себе представить, и, мало того, танцует здесь, на его глазах, с другим пареньком, танцует без конца под одну и ту же идиотскую пластинку.
        - Понимаешь, я снимаю эту пластинку, а он подходит и снова ставит, я снимаю, а он опять ставит. Я его спрашиваю: нравится, да? А он говорит: слов не могу разобрать. А все остальные кричат: пусть играет, что тебе жалко, надо же слова разобрать! Дались им эти слова!
        - Пейте, ребята, - сказал я, - коктейль «Загадка».
        - Роковая загадка, - сказал Стасик, отхлебнув. - Жалею я, ребята, свой организм.
        За столом воцарилось веселье. Пришла Эсфирь Наумовна и что-то такое принесла. Эдька и Стаська рассказывали, с какими приключениями они ехали и какой ценой достались им апельсины, а я им рассказывал о своей богатырской схватке с Костюковским. Сергей все доказывал ребятам, что я сволочь, они с ним соглашались и только удивлялись, как он поведет назад свой мотоцикл.
        А Катя тихо разговаривала с Эсфирь Наумовной. Я прислушался.
        - Он был такой, - говорила Эсфирь Наумовна, - всякие эти танцы-шманцы его не интересовали. Он только книги читал, мой Лева, и не какие-нибудь романы, а всевозможные книги по технике. У него даже девочки не было никогда…
        Я не знал, о чем идет речь, но понимал, что не о пустяках. Катя внимательно слушала подвыпившую официантку. Она была бледна, и пальцы ее были сжаты, не было сил у меня смотреть на нее, и в это время из толпы танцующих выплыло заросшее черной бородой лицо Айрапета.
        Катя вскочила. Ее муж, медленно переставляя ноги, подошел к нам.
        - Здравствуй, девочка, - сказал он и на секунду прижался щекой к ее щеке.
        - Арик, дружище! - заорал Сергей, тяжело наваливаясь на стол и глядя, как ни странно, на меня.
        - Привет, ребята! - весело сказал Айрапет и опустился на стул. - Дайте чего-нибудь выпить.
        Я видел, что усталость его тяжела, как гора, что он прямо подламывается под своими улыбками.
        - Коктейль «Загадка», - сказал я и подвинул ему бокал.
        - Что я вам, Угадайка, что ли? - сострил он. - Дайте коньяку.
        Сзади медленно, деликатно приближались люди из его партии. У них прямо скулы свело от нетерпения.
        - Ну, Арик? - спросила Катя.
        - Ни черта! - махнул он рукой. - Сернистая вода. Все напрасно. Завтра встанем на новый маршрут.

17.А завтра…
        Кончился апельсиновый вечер. Будьте уверены, разговоров о нем хватит надолго. А завтра… Впереди пойдут бульдозеры, за ними тракторы-тягачи потащат оборудование - вышку, станок, трубы. Может быть, вертолет перебросит часть людей, и они займутся расчисткой тайги для буровой площадки. К вечеру люди влезут в спальные мешки и погрузятся в свои мечты. Может быть, Витя Колтыга найдет время полистать журнал
«Знание - сила», а уж Базаревич-то наверняка поваляется в снегу, а Кичекьян закроет глаза и услышит гремящий фонтан нефти.
        Синоптики предсказывают безветренную погоду.
        - Больше верьте этим брехунам, - ворчат на «Зюйде».
        Вслед за ледоколом в шорохе размолотого льда пойдет флотилия сейнеров. Ледокол выведет их к теплому течению и даст прощальный гудок. У Геры Ковалева руки, как доски, трудно ему держать карандаш.
        - Талант ты, Гера. Рубай компот, - скажут ему вечером в кубрике Иван, и Боря, и Валя Костюковский.
        Может, кому-нибудь и помогает крем «Янтарь», но только не Люсе Кравченко. Поплывут по ленточному транспортеру кирпичи. Все выше и выше поднимаются этажи. Кран опускает контейнеры прямо в руки девчат.
        Еще один контейнер, еще один контейнер, еще один этаж, еще один дом, магазин или детские ясли, и скоро вырастет город, и будет в нем памятник Ильичу, и Люся после работы со своим законным мужем Витей Колтыгой пойдет по проспекту Комсомола в свою квартиру на 4-м этаже крупноблочного дома. Вот о чем думает Люся.
        - Эй, мастер, нос обморозишь! - крикнет Коля Марков задумавшемуся Калчанову, и тот вздрогнет, сбежит вниз по лесам, «прихватывая» подсобников.
        - «Евгений Онегин - образ лишнего человека», - продиктует Катя Пирогова тему нового сочинения.
        Кончился апельсиновый вечер.
        Завтра все войдет в свою рабочую колею, но пока…

18.Виктор Колтыга
        Все равно это был лучший вечер в моей жизни. Индукция меня подвела, шут с ней. Я сказал Люсе, что люблю находить, наверное, наврал. Я больше люблю искать.
        - Значит, завтра опять уходишь? - спросила она.
        - Что же поделаешь.
        - Надолго?
        - На пару месяцев.
        - Ой!
        - Но я буду приезжать иногда. Здесь недалеко.
        - Правда?
        - Впрочем, лучше не жди. Будет тебе сюрприз. Люська, скажи, ты честная?
        - Да, - прошептала она.
        Мы вышли из столовой и секунду постояли на крыльце, обнявшись за плечи.
        Луна висела высоко над нами в спокойном темном небе. На площади перед столовой
«Маяк» люди пыхтя поедали апельсины. Оранжевые корки падали в голубой снег. Бичам тоже немного досталось.

1962.
        Затоваренная бочкотара (повесть с преувеличениями и сновидениями)
        Затоварилась бочкотара, зацвела желтым цветком, затарилась, затюрилась и с места стронулась.
        Из газет.
        В палисаднике под вечер скопление пчел, жужжание, деловые перелеты с георгина на подсолнух, с табака на резеду, инспекция комнатных левкоев и желтофиолей в открытых окнах; труды, труды в горячем воздухе районного центра.
        Вторжение наглых инородцев, жирных навозных мух, пресыщенных мусорной кучей.
        Ломкий, как танго, полет на исходе жизни - темнокрылая бабочка - адмирал, почти барон Врангель.
        На улице, за палисадником, все еще оседает пыль от прошедшего полчаса назад грузовика.
        Хозяин - потомственный рабочий пенсионного возраста, тихо и уютно сидящий на скамейке с цигаркою в желтых, трудно зажатых пальцах, - рассказывает приятелю, почти двойнику, о художествах сына:
        - Я совсем атрофировал к нему отцовское отношение. Мы, Телескоповы, сам знаешь, Петр Ильич, по механической части, в лабораторных цехах, слуги индустрии. В четырех коленах, Петр Ильич, как знаешь. Сюда, к идиотизму сельской жизни, возвращаемся на заслуженный отдых, лишь только когда соль в коленах снижает квалификацию, как и вы, Петр Ильич. А он, Владимир, мой старшой, после армии цыганил неизвестно где почти полную семилетку, вернулся в Питер в совершенно отрицательном виде, голая пьянь, возмущенные глаза. Устроил я его в цех. Талант телескоповский, руки телескоповские, наша, телескоповская голова, льняная и легкая. Глаз стал совершенно художественный. У меня, Петр Ильич, сердце пело, когда мы с Владимиром вместе возвращались с завода, да эх… все опять процыганил… И в кого, сам не пойму. К отцу на пенсионные хлеба прикатил, стыд и позор… зов земли, говорит, родина предков…
        - Работает где, ай так шабашит? - спрашивает Петр Ильич.
        - Третьего дня в сельпо оформился шофером, стыд и позор. Так с того дня у Симки и сидит в закутке, нарядов нет, не просыхает…
        - А в Китае-то, слыхал, что делается? - переключает разговор Петр Ильич. - Хунвэйбины фулиганят.
        В это время Владимир Телескопов действительно сидит в закутке у буфетчицы Симы, волевой вдовы. Он сидит на опасно скрипучем ящике из-под мыла, хотя мог бы себе выбрать сиденье понадежней. Вместе с новым дружком, моряком-черноморцем Глебом Шустиковым, он угощается мандариновой настойкой. На розовой пластмассовой занавеске отчетливо видны их тени и тени стаканчиков с мандариновым огоньком внутри. Профиль Шустикова Глеба чеканен, портретно-плакатен, видно сразу, что будет человек командиром, тогда как профиль Владимира вихраст, курнос, ненадежен. Он покачивается, склоняется к стаканчику, отстраняется от него.
        Сима считает у стойки выручку, слышит за спиной косоротые откровения своего избранника.
        - …И он зовет меня, директор-падло, к себе на завод, а я ему говорю, я пьяный, а он мне говорит, я тебя в наш медпункт отведу, там тебя доведут до нормы, а какая у меня квалификация, этого я тебе, Глеб, не скажу…
        - Володька, кончай зенки наливать, - говорит Сима. - Завтра повезешь на станцию.
        Она отдергивает занавеску и смотрит, улыбаясь, на парней, потягивается своим большим, сладким своим телом.
        - Скопилась у меня бочкотара, мальчики, - говорит она томно, многосмысленно, туманно, - скопилась, затоварилась, зацвела желтым цветком… как в газетах пишут…
        - Что ж, Серафима Игнатьевна, будьте крепко здоровы, - говорит Шустиков Глеб, пружинисто вставая, поправляя обмундирование. - Завтра отбываю по месту службы. Да вот Володя меня до станции и подбросит.
        - Значит, уезжаете, Глеб Иванович, - говорит Сима, делая по закутку ненужные движения, посылая военному моряку улыбчивые взгляды из-за пышных плеч. - Ай-ай, вот девкам горе с вашим отъездом.
        - Сильное преувеличение, Серафима Игнатьевна, - улыбается Шустиков Глеб.
        Между ними существует тонкое взаимопонимание, а могло бы быть и нечто большее, но ведь Сима не виновата, что еще до приезда на побывку блестящего моряка она полюбила баламута Телескопова. Такова игра природы, судьбы, тайны жизни.
        Телескопов Владимир, виновник этой неувязки, не замечает никаких подтекстов, меланхолически углубленный в свои мысли, в банку ряпушки.
        Он провожает моряка, долго стоит на крыльце, глядя на бескрайние темнеющие поля, на полосы парного тумана, на колодезные журавли, на узенький серпик, висящий в зеленом небе, как одинокий морской конек.
        - Эй, Сережка Есенин, Сережка Есенин, - говорит он месяцу, - видишь меня, Володю Телескопова?
        А старшина второй статьи Шустиков Глеб крепкими шагами двигается к клубу. Он знает, что механизаторы что-то затеяли против него в последний вечер, и идет, отчетливый, счастливый, навстречу опасностям.
        Темнеет, темнеет, пыль оседает, инсекты угомонились, животные топчутся в дремоте, в мечтах о завтрашней свежей траве, а люди топчутся в танцах, у печей, под окнами своих и чужих домов, что-то шепчут друг другу, какие-то слова: прохвост, любимый, пьяница, проклятый, миленький ты мой…
        Стемнело и тут же стало рассветать.
        Рафинированный интеллигент Вадим Афанасьевич Дрожжинин также собирался возвращаться по месту службы, то есть в Москву, в одно из внешних культурных учреждений, консультантом которого состоял.
        Летним утром в сером дорожном костюме из легкого твида он сидел на веранде лесничества и поджидал машину, которая должна была отвезти его на станцию Коряжск. Вокруг большого стола сидели его деревенские родственники, пришедшие проститься. С тихим благоговением они смотрели на него. Никто так и не решился пригубить чайку, варенца, отведать драники, лишь папа лесничий Дрожжинин шумно ел суточные щи да мама для этикета аккомпанировала ему, едва разжимая строгие губы.

«Все-таки странная у них привычка есть из одной тарелки», - подумал Вадим Афанасьевич, хотя с привычкой этой был знаком уже давно, можно сказать, с рождения.
        Он обвел глазами идиллически дрожащий в утреннем свете лес, кусты смородины, близко подступившие к веранде, листья, все в каплях росы, робких и тихих родственников: папина борода-палка попалась, конечно, в поле зрения и мамин гребень в жиденьких волосах, - и тепло улыбнулся. Ему было жаль покидать эту идиллию, тишину, но, конечно же, жалость эта была мала по сравнению с прелестью размеренно-насыщенной жизни рафинированного холостого интеллигента в Москве.
        В конце концов всего, чего он добился, - этого костюма «Фицджеральд и сын, готовая одежда», и ботинок «Хант», и щеточки усов под носом, и полной, абсолютно безукоризненной прямоты, безукоризненных манер, всего этого замечательного англичанства, - он добился сам.
        Ах, куда канули бесконечно далекие времена, когда Вадим Афанасьевич в вельветовом костюме и с деревянным чемоданом явился в Москву!
        Вадим Афанасьевич никаких звезд с неба хватать не собирался, но он гордился - и заслуженно - своей специальностью, своими знаниями в одной узкой области.
        Раскроем карты: он был единственным в своем роде специалистом по маленькой латиноамериканской стране Халигалии.
        Никто в мире так живо не интересовался Халигалией, как Вадим Афанасьевич, да еще один француз - викарий из швейцарского кантона Гельвеция. Однако викария больше, конечно, интересовали вопросы религиозно-философского порядка, тогда как круг интересов Вадима Афанасьевича охватывал все стороны жизни Халигалии. Он знал все диалекты этой страны, а их было двадцать восемь, весь фольклор, всю историю, всю экономику, все улицы и закоулки столицы этой страны города Полис и трех остальных городов, все магазины и лавки на этих улицах, имена их хозяев и членов их семей, клички и нрав домашних животных, хотя никогда в этой стране не был. Хунта, правившая в Халигалии, не давала Вадиму Афанасьевичу въездной визы, но простые халигалийцы все его знали и любили, по меньшей мере с половиной из них он был в переписке, давал советы по части семейной жизни, урегулировал всякого рода противоречия.
        А началось все с обычного усердия. Просто Вадим Афанасьевич хотел стать хорошим специалистом по Халигалии, и он им стал, стал лучшим специалистом, единственным в мире.
        С годами усердие перешло в страсть. Мало кто догадывался, а практически никто не догадывался, что сухопарый человек в строгой серой (коричневой) тройке, ежедневно кушающий кофе и яблочный пирог в кафе «Националь», обуреваем страстной любовью к душной, знойной, почти никому не известной стране.
        По сути дела, Вадим Афанасьевич жил двойной жизнью, и вторая, халигалийская, жизнь была для него главной. Каждую минуту рабочего и личного времени он думал о чаяниях халигалийского народа, о том, как поженить рабочего велосипедной мастерской Луиса с дочерью ресторатора Кублицки Роситой, страдал от малейшего повышения цен в этой стране, от коррупции и безработицы, думал о закулисной игре хунт, об извечной борьбе народа с аргентинским скотопромышленником Сиракузерсом, наводнившим маленькую беззащитную Халигалию своими мясными консервами, паштетами, бифштексами, вырезками, жюльенами из дичи.
        От первой же, основной (казалось бы), жизни Вадима Афанасьевича остался лишь внешний каркас - ну, вот это безукоризненное англичанство, трубка в чехле, лаун-теннис, кофе и чай в «Национале», безошибочные пересечения улицы Арбат и проспекта Калинина. Он был холост и бесстрастен. Лишь Халигалия, о да - Халигалия…
        Вот и сейчас после двухнедельных папиных поучений и маминых варенцов с драниками, после всей этой идиллии и тешащих подспудных надежд на дворянское происхождение он чувствовал уже тоску по Халигалии, по двум филиалам Халигалии - по своей однокомнатной квартире с халигалийской литературой и этнографическими ценностями и по кабинету с табличкой «сектор Халигалии, консультант В. А. Дрожжинин» в своем учреждении.
        Сейчас он радовался предстоящему отъезду, и лишь многочисленные банки с вареньем, с клубничным, вишневым, смородинным, принесенные родственниками на прощание, неприятно будоражили его.

«Что мне делать с этим огромным количеством конфитюра?»
        Старик Моченкин дед Иван битый час собачился с сыном и невесткой - опять обидела его несознательная молодежь: не протопила баньку, не принесла кваску, как бывало прежде, когда старик Моченкин еще крутил педали инспектором по колорадскому жуку, когда он крутил педали машины-велосипед с новеньким портфелем из ложного крокодила на раме. В жизни своей старик Моченкин не видел колорадского жука, окромя как на портретах, однако долгое время преследовал его по районным овощехранилищам, по колхозным и приусадебным огородам, активно выявлял.
        Тогда и банька была с кваском, и главная в доме кружка, с петухами, лакомый кусок, рушник шитый, по субботам стакана два казенной и генеральское место под почетной грамотой.
        К тому же добавляем, что старик Моченкин дед Иван дал сыну в руки верную профессию: научил кастрировать ягнят и поросят, дал ему, малоактивному, верную шабашку, можно сказать, обеспечил по гроб жизни. По сути дела, и радиола «Урал», и шифоньерка, и мотоцикл, хоть и без хода, - все дело рук старика Моченкина.
        А получается все наоборот, без широкого взгляда на перспективы. Народили сын с невесткой хулиганов-школьников, и у тех ноль внимания к деду, бесконечное отсутствие уважения - ни тебе «здравствуйте, уважаемый дедушка Иван Александрович», ни тебе «разрешите сесть, уважаемый дедушка Иван Александрович», и этого больше терпеть нет сил.
        В свое время он писал жалобы: на школьников-хулиганов в пионерскую организацию, на сына в его монтажное (по коровникам) управление, на невестку в журнал
«Крестьянка», - но жалобам ходу не дала бюрократия, которая на подкупе у семьи.
        Теперь же у старика Моченкина возникла новая идея, и имя этой восхитительной идеи было Алимент.
        До пенсии старик Моченкин стажу не добрал, потому что, если честно говорить, ухитрился в наше время прожить почти не трудовую жизнь, все охолащивал мелкий парнокопытный скот, все по чайным основные годы просидел, наблюдая разных лиц, одних буфетчиц перед ним промелькнул цельный калейдоскоп, и потому на последующую жизнь витала сейчас перед ним идея Алимента.
        Этот неблагодарный сын, с которым сейчас старик Моченкин, резко конфликтуя, жил, был говорящим. Другие три его сына были хоть и не говорящими, но высокоактивными, работящими умельцами. Они давно уже покинули отчие края и теперь в разных концах страны клепали по хозрасчету личную материальную заинтересованность. Их, неговорящих и невидимых, старик Моченкин сильно уважал, хотя и над ними занес карающую идею Алимента.
        И вот в это тихое летнее утро, не найдя в баньке ни пару, ни квасу и вообще не найдя баньки, старик Моченкин чрезвычайно осерчал, полаялся с сыном (благо говорящий), с невесткой-вздорницей, расшугал костылем хулиганов-школьников и снарядил свой портфель, который плавал когда-то ложным крокодилом по африканской реке Нил, в хлопоты по областным инстанциям.
        В последний раз горячим взором окинул он избу, личную трудовую, построенную покойной бабкой, а сейчас захваченную наглым потомством (ни тебе «разрешите взять еще кусочек, уважаемый дедушка Иван Александрович», ни тебе посоветоваться по школьной теме «Луч света в темном царстве»), криво усмехнулся - «запалю я их Алиментом с четырех концов» - и направился в сельпо, откуда, он знал, должна была нынче утром идти машина до станции Коряжск.
        Учительница неполной средней школы, учительница по географии всей планеты Ирина Валентиновна Селезнева собиралась в отпуск, в зону черноморских субтропиков. Первоначальное решение отправиться на берега короткой, но полноводной Невы, впадающей в Финский залив Балтийского моря, в город-музей Ленинград, было изменено при мыслях о южном загаре, покрывающем умопомрачительную фигуру, при кардинальной мысли - «не зарывай, Ирина, своих сокровищ».
        Вот уже год, как после института копала она яму для своих сокровищ здесь, в глуши районного центра, и Дом культуры посещала только с целью географической, по линии распространения знаний, на танцы же ни-ни, как представитель интеллигенции.
        Ax, Ирина Валентиновна глянула в окно: у телеграфного столба на утреннем солнцепеке стоял удивительный семиклассник Боря Курочкин в новом синем костюме, обтягивающем его маленькую атлетическую фигуру, при зеленом галстуке и красном платке в нагрудном кармане; длинные волосы набриолинены на пробор. Он стоял под столбом среди коровьих лепешек, как выходец из иного мира, и возмущал все существо Ирины Валентиновны своим шикарным видом и стеклянным взглядом сосредоточенных на одной идее глаз.
        Почти что год назад Ирина Валентиновна, просматривая классный журнал, задала удивительному семикласснику Боре Курочкину, сыну главного агронома, довольно равнодушный вопрос по программе:
        - Ответьте мне, Курочкин, как влияет ил реки Мозамбик на экономическое развитие народов Индонезии? - или еще какой-то вздор.
        Ответа не последовало.
        - Начертите мне, пожалуйста, профиль Западного Гиндукуша или, ну, скажем, Восточного Карабаха.
        Молчание.
        Ирина Валентиновна, пораженная, смотрела на его широченные плечи и эту типичную мужскую улыбочку, всегда возмущавшую все ее существо.
        - А глаза-то голубые, - пробасил удивительный семиклассник.
        - Единица! Садитесь! - Ирина Валентиновна вспыхнула, вскочила, пронесла свои сокровища вон из класса.
        - Ребята! - завопил за дверью удивительный семиклассник. - Училка в меня втрескалась!
        С тех пор началось: закачались Западные и Восточные Гиндукуши, Восточный Карабах совместно с озером Эри влился в экономическое засилье неоколониалистских элементов всех Гвиан и зоны лесостепей.
        Ирина Валентиновна и в институте-то была очень плохо успевающей студенткой, а тут в ее головушке все перепуталось: на все даже самые сложные вопросы удивительный семиклассник Боря Курочкин отвечал «комплиментом».
        Ирина Валентиновна, закусив губки, осыпала его единицами и двойками. Положение было почти катастрофическим - во всех четвертях колы и лебеди, с большим трудом удалось Ирине Валентиновне вывести Курочкину годовую пятерку.
        В течение всего учебного года удивительный семиклассник возмущал все существо педагога, надумавшего к весне поездку в субтропические зоны.
        Пенясь, взбухая пузырями, полетело в чемодан голубое, розовое, черное в сеточку-экзотик, перлончик, нейлончик, жатый конфексион, эластик, галантерея, бижутерия и сверху рельефной картой плоскогорья Гоби легло умопомрачительное декольтволан для ночных фокстротов; щелкнули замки.

«Очей немые разговоры забыть так скоро, забыть так скоро» - на прощание спела радиоточка.
        Ирина Валентиновна выбежала на улицу и зашагала к сельпо. Куры, надоевшие, оскорбляющие вислыми грязными гузками любое душевное движение, идиотски кудахтая, разлетались из-под ее жаждущих субтропического фокстрота ног.
        - Одну минуточку, Ирина Валентиновна! - крикнул педагогу удивительный семиклассник Боря Курочкин.
        Он преследовал ее по мосткам до самого сельпо на виду у всего райцентра, глядя сбоку кровавым глазом лукавого маленького льва.
        У крыльца сельпо стояла уже бортовая машина, груженная бочкотарой. Бочкотара была в печальном состоянии от бесчеловечного обращения, от долголетнего забвения ее запросов и нужд - совсем она затарилась, затюрилась, зацвела желтым цветком, хоть в отставку подавай.
        Возле машины, картинно опершись на капот, стоял монументальный Шустиков Глеб, военный моряк. Никаких следов вчерашней беседы с механизаторами на чистом его лице не было, ибо был Глеб по специальности штурмовым десантником и очень хорошо умел защищать свое красивое лицо.
        Он смотрел на подходящую, почти бегущую Ирину Валентиновну, смотрел с преогромным удивлением и совершенно не замечал удивительного школьника Борю Курочкина.
        - Как будто мы с вами попутчики до Коряжска? - любезно спросил моряк педагога и подхватил чемоданчик.
        - Это определенно, - весело, с задорцем ответила Ирина Валентиновна, радуясь такому началу, и уничтожительно взглянула через плечо на удивительного семиклассника.
        - А дальше куда следуете, милая девушка?
        - Я еду в субтропическую зону Черного моря. А вы?
        - Примерно в эту же зону, - сказал моряк, удивляясь такой удаче.
        - Какая, вы думаете, сейчас погода в субтропиках? - продолжала разговор педагог главным образом для того, чтобы унизить удивительного школьника.
        - Думаю, что погода там располагает… к отдыху, - ответил с улыбкой моряк.
        Увидев эту улыбку и поняв ее, бубукнул Боря Курочкин детскими губами, фуфукнул детским носом.
        - Ну, я пошел, - сказал он.
        Он ушел, заметая пыль новомодными клешами, ссутулившись, плюясь во все стороны. Жизнь впервые таким образом хлопнула удивительного семиклассника пыльным мешком по голове.
        Моряк подсадил педагога (при подсадке еще раз удивился своему везению), махнул и сам через борт. Уютно устроившись на бочкотаре, они продолжали разговор и даже не заметили, как на бочкотару голодной рысью вскарабкался третий пассажир - старик Моченкин дед Иван.
        Старик Моченкин по привычке быстро осмотрел бочкотару на предмет колорадского жука, не нашел такового и, пристроившись у кабины, написал в район жалобу на учительницу Селезневу, голыми коленками завлекающую военнослужащих. А чему она научит подрастающее поколение?
        На крыльце появилась сладко зевающая Сима.
        - Эге, Глеб Иванович, как вы удачно приспособились, - протянула она. - Ой, да это вы, Ирина Валентиновна? Извиняйте за неуместный намек, - пропела она с томным коварством и обменялась с моряком понимающими улыбками. - Э, а ты куда собрался, дед Иван?
        - Я с твоей бабкой на печи не лежал, - сердито пшикнул старик Моченкин. - Ты лучше письмо это в ящик брось. - И передал буфетчице донос на педагога.
        На крыльцо выскочил чумовой Володя Телескопов, рожа вся в яичнице.
        - Все в порядке, пьяных нет! - заорал он. - Эй, Серафима, где мой кепи, где лайковые перчатки, где моя книженция, сборник сказок? Дай-ка мне десятку, Серафима, подарок тебе куплю в Коряжске, промтовар тебе куплю, будешь рада.
        - Значит, заедешь за сыном лесничего, - сказала Сима, - и сразу в Коряжск. Бочкотару береги, она у нас нервная. Десятки тебе не дам, а на пол-литра сам наберешь. Смотри, на пятнадцать суток не загреми, разлюблю.
        И тут она по-женски, никого не стыдясь, поцеловала Телескопова в некрасивые губы.
        Володька сел за руль, дуднул, рванул с места. Бочкотара крякнула, осела, пассажиры повалились на бока.
        Через десять минут безумный грузовик на лихом вираже, на одних только правых колесах влетел во двор лесничества.
        Вадим Афанасьевич снялся было со своим элегантным чемоданом, скорее даже портпледом, но родственники, дружно рыдая, ловко навьючили на него огромный, тяжеленный рюкзак с вареньем. Халигалия тут чуть не лишилась своего лучшего друга, ибо мешок едва не переломил консультанта пополам.
        Вадим Афанасьевич расположился было уже в кабине, как вдруг заметил в кузове на бочкотаре особу противоположного пола. Он предложил ей занять место в кабине, но Ирина Валентиновна наотрез отказалась: ветер дальних дорог совсем ее не страшил, скорее вдохновлял.
        Старик Моченкин тоже отверг интеллигентные приставания, он не хотел покидать наблюдательный пост. Вадим Афанасьевич совсем уже растерялся от своего джентльменства и предложил место в кабине Шустикову Глебу как военнослужащему.
        - Кончай, кореш. Садись и не вертухайся, - довольно сердито оборвал его Глеб, и Вадим Афанасьевич, покоробленный «корешем», сел в кабину.
        И наконец тронулись. Жутко прогрохотали через весь райцентр: мимо агрономского дома, возле которого лицом к стене стояла маленькая фигурка с широкими, трясущимися от рыданий плечами; мимо Дома культуры, с крыльца которого салютовал отъезжающим мужской актив; мимо моченкинского дома, не подозревающего о карающем Алименте; мимо вальяжно-лукавой Симы на пылающем фоне мандариновой настойки; мимо палисадника с георгинами, за которыми любовно хмурил брови на родственный грузовик старший Телескопов, - и вот выехали в поля. До Коряжска было шестьдесят пять километров, то есть часа два езды с учетом местных дорог и без учета странностей Володиного характера.
        Странности эти начали проявляться сразу. Сначала Володя оживленно болтал с Вадимом Афанасьевичем, вернее, говорил только сам, поражая интеллигентного собеседника рассказом о своей невероятной жизни…
        - …короче забежали с Эдиком в отдел труда и найма а там одна рожа шесть на шесть пуляет нас в обком профсоюза дорожников а вместе с нами был этот сейчас не помню Ованесян-Петросян-Оганесян блондин с которым в нападении «Водника» играли в Красноводске ну кто-то плечом надавил на буфет сопливопли я говорит вас в колонию направлю а кому охота хорошо мужик знакомый с земснаряда ты говорит Володя слушай меня и заявление движимый чувством применить свои силы ну конечно газ газ газ а Эдик мы с ним плоты гоняли на Амуре пошли говорит на Комсомольское озеро сами рыли сами и кататься будем с двумя чудаками ялик перевернули а старик говорит я на вас акт составлю или угости Витька Иващенко пришлепал массовик здоровый был мужик на геликоне лабал а я барабан бил похоронная команда в Поти а сейчас второй уж год под планом ходит смурной как кот Егорка и Буркин на огонек младший лейтенант всех переписал чудохам говорит вышлю а нам на кой фиг такая самодеятельность улетели в Кемерово в багажном отделении, а там газ газ газ вы рыбу любите?

…потом вдруг замолчал, помрачнел, угрожающе засопел носом. Вадим Афанасьевич сначала испугался, прижался к стенке, потом понял - человек почему-то страдает. И в кузове на бочкотаре жизнь складывалась сложно. Бочкотара от невероятной Володиной езды и от ухабов проселочных дорог очень страдала, скрипела, трещала, разъезжалась, раскатывалась на части, теряла свое лицо.
        Пассажиры то и дело шлепались с нее на доски, набивали шишки, все шло к членовредительству, но тут моряк Шустиков Глеб нашел выход из положения: перевернув всю бочкотару на попа, он предложил пассажирам занять каждому свою ячейку.
        Бочкотара почувствовала себя устойчивей, сгруппировалась, и пассажиры уютно расположились в ее ячейках и продолжали свою жизнь.
        Старик Моченкин писал заявление на Симу за затоваривание бочкотары, на Володю Телескопова за связь с Симой, на Вадима Афанасьевича за оптовые перевозки приусадебного варенья, а также продолжал накапливать материал на Глеба и Ирину Валентиновну.
        Раскрасневшаяся, счастливая Ирина Валентиновна что-то все лепетала о субтропиках, придерживала летящие свои умопомрачительные волосы, взглядывала мельком на лаконичное мужественное лицо моряка и внутренне озарялась, а моряк кивал, улыбаясь, «в ее глаза вникая долгим взором».
        Внезапно грузовик резко остановился. Бочкотара вскрикнула, в ужасе перемешала свои ячейки, так что Ирина Валентиновна вдруг оказалась рядом со стариком Моченкиным и была им строго ухвачена.
        Из кабины вылез мрачней тучи Володя Телескопов.
        - Ну-ка, Глеб, слезь на минутку, - сказал он, глядя не на Глеба, а в бескрайние поля.
        Моряк, недоумевающе пожав плечами, махнул через борт.
        - Пройдем-ка немного, - сказал Телескопов.
        Они удалились немного по грунтовой дороге.
        - Скажи мне, Глеб, только честно. - Володя весь замялся, затерся, то насупливался, то выпячивал жалкую челюсть, взвизгивал угрожающе. - Только честно, понял? У тебя с Симкой что-нибудь было?
        Шустиков Глеб улыбнулся и обнял его дружеской рукой:
        - Честно, Володя, ничего не было.
        - А глаз на нее положил, ну, ну? - горячился Володя. - Дошло до меня, понял, допер я сейчас за рулем!
        - Знаешь песню? - сказал Глеб и тут же спел хорошим, чистым голосом: - «Если узнаю, что друг влюблен, а я на его пути, уйду с дороги, такой закон - третий должен уйти…»
        - Это честно? - спросил Володя тихо.
        - Могу руку сжечь, как Сцевола, - ответил моряк.
        - Да я тебе верю! Поехали! - заорал вдруг Володя и захохотал.
        Дальше они ехали спокойно, без всяких треволнений, мимо бледно-зеленых полей, по которым двигались сенокосилки, мимо голубых рощ, мимо деревень с ветряками, с журавлями, с обглоданными церквами, мимо линий высокого напряжения. Пейзаж был усыпляюще ровен, мил, благолепен, словно тихая музыка струилась в воздухе, и идиллически расписывали небо реактивные самолеты.
        Вот так они ехали, ехали, а потом заснули.
        Первый сон Вадима Афанасьевича
        По авеню Флорида-ди-Маэстра разгуливал весьма пристойно большой щенок, ростом с корову. Собаки к добру!
        - А, Карабанчель! - на правах старого знакомого приветствовал его Вадим Афанасьевич. - Как поживает ваша матушка?
        Матушка Карабанчеля, бессменный фаворит национальных скачек, усатая и цветущая, как медная труба, тетя Густа высунулась с румяными лепешками со второго этажа траттории «Моя Халигалия».
        - Сеньор Дрожжинин!
        Улица покрылась простыми халигалийцами. Многотысячная толпа присела на корточки в тени агавы и кактуса. Вадим Афанасьевич, или почти он, нет-нет, водителя отметаем и старичка отметаем, папа и мама не в счет, лично он влез на пальму и обсудил с простыми халигалийцами насущные вопросы дружбы с зарубежными странами.
        Кривя бледные губы в дипломатической улыбке, появилась Хунта. На ногах у нее были туфли-шпильки, на шее вытертая лисья горжетка. Остальное все свисало, наливалось синим. Дрожали под огромным телом колосса слабые глиняные ножки.
        - А я уж думал, наш друг приехал, сеньор Сиракузерс, а это всего лишь вы, месье Дрожжинин. Какое приятное разочарование!
        Ночь Вадим Афанасьевич провел в болотистой низменности Куккофуэго. Вокруг сновали кровожадные халигалийские петухи и ядовитые гуси, но солнце все-таки встало над многострадальной страной.
        Вадим Афанасьевич протер глаза. К нему по росе шел Хороший Человек, простой пахарь с циркулем и рейсшиной.
        Первый сон моряка Шустикова Глеба
        Боцман Допекайло дунул в серебряную дудку.
        - Подъем, манная каша!
        Манная каша, гремя сапогами, разобрала оружие.
        - Старшина второй статьи Шустиков Глеб, с кем вчера познакомились?
        - С инженером-химиком, товарищ гвардии боцман.
        - Молодец! Награждаетесь сигаретами «Серенада». Кок, пончики для Шустикова!
        Прямо с пончиком в зубах в подводное царство. Плывем с аквалангами, вкусные пончики, а рядом Гулямов пускает пузыри - отработка операции «Ландыш». Светлого мая привет! Следующий номер нашей программы - прыжок с парашютом.
        Кто это рядом висит на стропах, лыбится, как мамкин блин? А, это Шустиков Глеб, растущий моряк. Как же, как же, видел его в зеркале в кафе «Ландыш». Вот проблема, кем стать: аспирантом или адъюнктом?
        А внизу под сапогами оранжерея ботанического сада. Или же разноцветные зонтики? Зонтики раздвигаются, а под ними знакомые девушки: инженер-химик, инструктор роно, почвовед, лингвист, подруги дней его суровых. Мимо, камнем, боцман Допекайло.
        - Промахнешься, Шустиков, гальюны тебе чистить!
        Ветер десять баллов, попробуй не промахнуться. Относит, относит!
        Бухнулся в стог, поспал минут шестьсот, проснулся, определился по звездам, добрал еще пару часиков, от сна никто не умер. А утром вижу - идет по росе Хороший Человек, несет свои сокровища, весь просвечивает сквозь платье.
        Первый сон старика Моченкина
        И вот увидел он богатые палаты с лепным архитектурным излишеством и гирляндом. Батюшки светы родные, Пресвятая Дева Богородица, как говаривала отсталая матушка под влиянием крепостного ига.
        Образована авторитетная комиссия по разбору заявлений нижеследующего вышеизложенного.
        Его проводят в предбанник с кислым квасом… Уже в предбаннике!

…вручают единовременный подарок сухим пайком. Нате вам сала шашнадцать кило, нате урюку шашнадцать кило, сахару для самогонки шашнадцать кило.
        Потом проводят в залу двухсветную, красным бархатом убранную, ставят на колени, власы ублажают подсолнечным маслом из каленых семян, расчесывают на прямой пробор.
        В президиуме авторитетная комиссия с председателем. Председатель из себя солидный, очень знакомый, членистоногий - батюшки свет, Колорадский Жук. По левую, по правую руку жучата малые, высокоактивные.
        - Заявления ваши рассмотрены в положительном смысле, - внушительным голосом говорит председатель.
        - Разрешите слово в порядке ведения, - пискнул малый жучок.
        Душа старика Моченкина похолодела - разоблачат, разоблачат!
        - Посмотрите на него внимательно, уважаемая комиссия, ведь это же картошка. По всему свету рыщем, найти не можем, а тут перед нами высококачественный клубень.
        Принято решение, сами знаете какое.
        Еле выбрался в щель подпольную, выскочил на волю вольную. В окно видал своими глазами - жуки терзали огромный клубень.
        Ночь провел на Квасной Путяти в темени и тоске. Подбирался ложный крокодил, цапал замками за ноги, щекотал.
        А утром вижу, идет по росе осиянной молодой защитник Хороший Алимент.
        Первый сон педагога Ирины Валентиновны Селезневой
        Она давно уже подозревала существование не включенной в программу главы Эластик-Мажестик-Семанифик…
        Гули-гулюшки-гулю, я тебя люблю… На карнавале под сенью ночи вы мне шептали - люблю вас очень…
        Это староста первого потока рыжий Сомов взял ее на буксир как плохоуспевающую.
        Помните, у Хемингуэя? Помните, у Дрюона? Помните, у Жуховицкого? Да ой! Нахалы какие, за какой-то коктейль «Мутный таран» я все должна помнить.
        А сверху, сверху летят, как опахала, польские журналы всех стран.
        - Встаньте, дети!
        Встали маленькие львы с лукавыми глазами.
        Ой, вспомнила - это лев Пиросманишвили. Если вы сложный человек, вам должны нравиться примитивы. Так говаривал ей руководитель практики Генрих Анатольевич Рейнвольф. Наговорили они ей всякого, а оценка - три.
        И все ж: гули-гулюшки-гулю-я-тебя-люблю-на-карнавале-под-сенью-ночи кружились красавцы в полумасках на танцплощадке платформы Гель-Гью. Ирочка, деточка, иди сюда, мячик дам. Бабушка, а зачем тебе такие большие руки? Чтобы обнять тебя. А зачем тебе эта лопата? Бери лопату, копай яму, сбрасывай сокровища!
        На маленькой опушке,
        Среди зеленых скал,
        Красивую бабешку
        Волчишка повстречал.
        Прощайтесь, гордо поднимите красивую голову. Не сбрасывайте сокровищ! Стоп, вы спасены. К вам по росе идет Хороший Человек, и клеши у него мокрые до колен.
        Первый сон Володи Телескопова
        В медпункте над ним долго мудрили: выливали спецсознание через резиновый шланг - ох, врачи-паразиты, - промывали бурлящий организм.
        Однако полегчало - встал окрыленный.
        Директор с печки слез, походил вокруг в мягких валенках, гукнул:
        - Дать товарищу Телескопову самый наилучший станок высотой с гору.
        - Э, нет, - говорю, - ты мне сначала тарифную сетку скалькулируй.
        Директор на колени перед ним:
        - Что ты, Володя, да мы в лепешку расшибемся! Мы тебя путевкой награждаем в Цхалтубо.
        Здрасьте, вот вам и Цхалтубо. Вся эта Цхалтуба ваша по грудь в снегу.
        Трактор идет, Симка позади, очень большая, на санном прицепе.
        Володенька, Володенька,
        Ходи ко мне зимой,
        Люби, пока молоденька,
        Хорошенький ты мой.
        Понятное дело, не вынесла душа поэта позора мелочных обид, весь утоп в пуховых подушках, запутался в красном одеяле, рожа вся в кильках маринованных, лапы в ряпушке томатной. Однако не зажимают, наливают дополна.
        Утром заявляются Эдюля, Степан и этот, как звать, не помню.
        - Айда, Володя, на футбол.
        Футбол катился здоровенный, как бык с ВДНХ. Бобан, балерина кривоногая, сколько мы за тебя болели, сколько души вложили, бацнул «сухого листа», да промазал. Иван Сергеич тут же его под конвой взял на пятнадцать суток. Помню, как сейчас, во вторник это было.
        А Симка навалилась: Володенька, Володенька, любезный мой, свези бочкотару в Коряжск. Она у меня нервная, капризная, я за нее перед Центросоюзом в ответе.
        Ну, везу. Как будто в столб сейчас шарахнусь. Жму на тормоза, кручу баранку. Куда летим, в кювет, что ли? Тяпнулись, потеряли сознание, очнулись. Глядим, а к нам по росе идет Хороший Человек, вроде бы на затылке кепи, вроде бы в лайковой перчатке узкая рука, вроде бы Сережка Есенин.
        Удар, по счастью, был несильный. От бочкотары отлетели лишь две-три ее составные части, но и этот небольшой урон причинил ей, такой чувствительной, неслыханные страдания.
        Грузовик совершенно целый лежал на боку в кювете.
        Моряк и педагог, сидя на стерне, в изумлении смотрели друг на друга, охваченные все нарастающим взаимным чувством.
        Старик Моченкин уже бегал по полю, ловил в воздухе заявления, кассации, апелляции.
        Вадим Афанасьевич, всегда внутренне готовый к катастрофам, невозмутимо, по правилам англичанства, набивал свою трубочку.
        Володя Телескопов еще с полминуты после катастрофы спал на руле, как на мягкой подушке, блаженно улыбался, словно встретил старого друга, потом выскочил из кабины, бросился к бочкотаре. Найдя ее в удовлетворительном состоянии, он просиял и о пассажирах побеспокоился:
        - Але, все общество в сборе?
        Он обошел всех пассажиров, задавая вопрос:
        - Вы лично как себя чувствуете?
        Все лично чувствовали себя прекрасно и улыбались Володе ободряюще, только старик Моченкин рявкнул что-то нечленораздельное. В общем-то и он был доволен: бумаги все поймал, пересчитал, подколол.
        Тогда, посовещавшись, решили перекусить. Развели на обочине костерок, заварили чай. Вадим Афанасьевич вскрыл банку вишневого варенья.
        Володя предоставил в общее пользование свое любимое кушанье - коробку тюльки в собственном соку.
        Шустиков Глеб немного смущаясь, достал мамашины твороженики, а Ирина Валентиновна
        - плавленый сыр «Новость», утеху ее девического одиночества.
        Даже старик Моченкин, покопавшись в портфеле, вынул сушку.
        Сели вокруг костерка, завязалась беседа.
        - Это что, даже не смешно, - сказал Володя Телескопов. - Помню, в Устъ-Касимовском карьере генераторный трактор загремел с верхнего профиля. Четыре самосвала в лепешку. Танками растаскивали. А вечером макароны отварили, артельщик к ним биточки сообразил. Фуганули как следует.
        - Разумеется, бывают в мире катастрофы и посерьезнее нашей, - подтвердил Вадим Афанасьевич Дрожжинин. - Помню, в 1964 году в Пуэрто, это маленький нефтяной порт в… - Он смущенно хмыкнул и опустил глаза: -…в одной южноамериканской стране, так вот в Пуэрто у причала загорелся панамский танкер. Если бы не находчивость Мигеля Маринадо, сорокатрехлетнего смазчика, дочь которого… впрочем… хм… да… ну, вот так.
        - Помню, помню, - покивал ему Володя.
        - А вот у нас однажды, - сказал Шустиков Глеб, - лопнул гидравлический котел на камбузе. Казалось бы, пустяк, а звону было на весь гвардейский экипаж. Честное слово, товарищи, думали, началось.
        - Халатность еще и не к тому приводит, - проскрипел старик Моченкин, уплетая твороженики, тюльку в собственном соку, вишневое варенье, сыр «Новость», хлебая чай, зорко приглядывая за сушкой. - От халатности бывают и пожары, когда полыхают цельные учреждения. В тридцать третьем годе в Коряжске-втором от халатности инструктора Монаховой, между прочим, моей сестры, сгорел ликбез, МОПР и Осоавиахим, и получился вредительский акт.
        - А со мной никогда ничего подобного не было, и это замечательно! - воскликнула Ирина Валентиновна и посмотрела на моряка голубым прожекторным взором.
        Ой, Глеб, Глеб, что с тобой делается? Ведь знал же ты раньше, красивый Глеб, и инженера-химика, и технолога Марину, и множество лиц с незаконченным образованием, и что же с тобой получается здесь, среди родных черноземных полей?
        Честно говоря, и с Ириной Валентиновной происходило что-то необычное. По сути дела, Шустиков Глеб оказался первым мужчиной, не вызвавшим в ее душе стихийного возмущения и протеста, а, напротив, наполнявшим ее душу какой-то умопомрачительной тангообразной музыкой.
        Счастье ее в этот момент было настолько полным, что она даже не понимала, чего ей еще не хватает. Ведь не самолета в небе с прекрасным летчиком за рулем?!
        Она посмотрела в глубокое, прекрасное, пронизанное солнцем небо и увидела падающий с высоты самолет. Он падал не камнем, а словно перышко, словно маленький кусочек серебряной фольги, а ближе к земле стал кувыркаться, как гимнаст на турнике.
        Тогда и все его увидели.
        - Если мне не изменяет зрение, это самолет, - предположил Вадим Афанасьевич.
        - Ага, это Ваня Кулаченко падает, - подтвердил Володя.
        - Умело борется за жизнь, - одобрительно сказал Глеб.
        - А мне за него почему-то страшно, - сказала Ирина Валентиновна.
        - Достукался Кулаченко, добезобразничался, - резюмировал старик Моченкин.
        Он вспомнил, как третьего дня ходил в окрестностях райцентра, считал копны, чтоб никто не проворовался, а Ванька Кулаченко с бреющего полета фигу ему показал.
        Самолет упал на землю, попрыгал немного и затих. Из кабины выскочил Ваня Кулаченко, снял пиджак пилотский, синего шевиота с замечательнейшим золотым шевроном, стал гасить пламя, охватившее было мотор, загасил это пламя и, повернувшись к подбегающим, сказал, сверкнув большим, как желудь, золотым зубом:
        - Редкий случай в истории авиации, товарищи!
        Он стоял перед ними - внушительный, блондин, совершенно целый-невредимый Ваня Кулаченко, немного гордился, что свойственно людям его профессии.
        - Сам не понимаю, товарищи, как произошло падение, - говорил он с многозначительной улыбкой, как будто все-таки что-то понимал. - Я спокойно парил на высоте двух тысяч метров, высматривая объект для распыления химических удобрений, уточняю - суперфосфат. И вот я спокойно парю, как вдруг со мной происходит что-то загадочное, как будто на меня смотрят снизу какие-то большие глаза, как будто какой-то зов, - он быстро взглянул на Ирину Валентиновну, - как будто крик, извиняюсь, лебедихи. Тут же теряю управление, и вот я среди вас.
        - Где начинается авиация, там кончается порядок, - сердито сказал Шустиков Глеб, поиграл для уточнения бицепсами и увел Ирину Валентиновну подальше.
        Володя Телескопов тем временем осмотрел самолет, ободрил Ваню Кулаченко.
        - Ремонту тут, Иван, на семь рублей с копейками. Еще полетаешь, Ваня, на своей керосинке. Я на такой штуке в Каракумах работал, машина надежная. Иной раз скапотируешь в дюны - пылища!
        - Как же, полетаете, гражданин Кулаченко, годков через десять - пятнадцать обязательно полетаете, - зловеще сказал старик Моченкин.
        - А вот это уже необоснованный пессимизм! - воскликнул Вадим Афанасьевич и очень смутился.
        - Значит, дальше будем действовать так, - сказал на энергичном подходе Шустиков Глеб. - Сначала вынимаем из кювета наш механизм, а потом берем на буксир машину незадачливого, хе-хе, ха-ха, авиатора. Законно, Володя?
        - Между прочим, товарищи, я должен всем нам сделать замечание, - вдруг пылко заговорил Вадим Афанасьевич. - Где-то по большому счету мы поступили бесчеловечно по отношению к бочкотаре. Извините, друзья, но мы распивали чаи, наблюдали редкое зрелище падения самолета, а в это время бочкотара лежала всеми забытая, утратившая несколько своих элементов. Я бы хотел, чтобы впредь это не повторялось.
        - А вот за это, Вадик, я тебя люблю на всю жизнь! - заорал Володя Телескопов и поцеловал Дрожжинина.
        Потрясенный поцелуем, а еще больше «Вадиком», Вадим Афанасьевич зашагал к бочкотаре.
        Вскоре они двинулись дальше в том же порядке, но только лишь имея на буксире самолет. Пилот Ваня Кулаченко сидел в кабине самолета, читал одолженный Володей Телескоповым «Сборник гималайских сказок», но не до чтения ему было: золотистые, трепетавшие на ветру волосы педагога Селезневой, давно уже замеченной им в среде районной интеллигенции, не давали ему углубиться в фантастическую поэзию гималайского народа.
        Ведь сколько раз, бывало, пролетал Ваня Кулаченко на бреющем полете над домом педагога, сколько раз уж сбрасывал над этим домом букетики полевых и культурных цветов! Не знал Ваня, что букетики эти попадали большей частью на соседний двор, к тете Нюре, которая носила их своей козе.
        В сумерках замаячила впереди в багровом закате водонапорная башня Коряжска, приблизились огромные тополя городского парка, где шла предвечерняя грачиная вакханалия.
        Казалось бы, их совместному путешествию подходил конец, но нет - при приближении водонапорная башня оказалась куполом полуразрушенного собора, а тополя на поверку вышли дубами. Вот тебе и влопались - где же Коряжск?
        Старик Моченкин выглянул из своей ячейки, ахнул, забарабанил вострыми кулачками по кабине:
        - Куды завез, ирод? Это же Мышкин! Отсюда до Коряжска сто верст!
        Вадим Афанасьевич выглянул из кабины:
        - Какой милый патриархальный городок! Почти такой же тихий, как Грандо-Кабальерос.
        - Точно, похоже, - подтвердил Володя Телескопов.
        По главной улице Мышкина в розовом сумерке бродили, удовлетворенно мыча, коровы, пробегали с хворостинами их бойкие хозяйки. Молодежь сигаретила на ступеньках клуба. Ждали кинопередвижку. Зажглась мышкинская гордость - неоновая надпись
«Книжный коллектор».
        - Отсюда я Симке письмо пошлю, - сказал Володя Телескопов.
        Письмо Володи Телескопова его другу Симе
        Здравствуйте, многоуважаемая Серафима Игнатьевна. Пишет вам, возможно, незабытый Телескопов Владимир. На всякий случай сообщаю о прибытии в город Мышкин, где и заночуем. Не грусти и не печаль бровей. Бочкотара в полном порядочке. Мы с Вадиком ее накрыли брезентом, а также его клетчатым одеялом, вот бы нам такое, сейчас она не предъявляет никаких претензий и личных пожеланий.
        Насчет меня, Серафима Игнатьевна, не извольте беспокоиться. Во-первых, полностью контролирую свое самочувствие, а, во-вторых, мышкинский участковый старший сержант Бородкин Виктор Ильич, знакомый вам до нашей любви, гостит сейчас у братана младшего лейтенанта Бородкина, также вам известного, в Гусятине.
        Пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет.
        Кстати, передайте родителям пилота Кулаченко, что он жив-здоров, чего и им желает.
        Сима помнишь войдем с тобою в ресторана зал нальем вина в искрящийся бокал нам будет петь о счастье саксофон а если чего узнаю не обижайся.
        Дорогой сэр, примите уверения в совершенном к вам почтении.
        Бате моему сливочного притарань полкило за наличный расчет.
        Целую крепко моя конфетка.
        Владимир.
        Представьте себе березовую рощу, поднимающуюся на бугор. Представьте ее себе как легкую и сквозную декорацию не хитрой драматургии красивых человеческих страстей. Затем для полного антуража поднимется над бугром и повиснет за березами преувеличенных размеров луна, запоют ночные птицы, свидетели наших тайн, запахнут мятные травы, и Глеб Шустиков, военный моряк, ловким жестом постелет на пригорке свой видавший всякое бушлат, и педагог Селезнева сядет на него в трепетной задумчивости.
        Глеб, задыхаясь, повалился рядом, ткнулся носом в мятные травы. Романтика, хитрая лесная ведьма с лисьим пушистым телом, изворотливая, как тать, как росомаха, подстерегающая каждый наш неверный шаг, бацнула Глебу неожиданно под дых, отравила сладким газом, загипнотизировала расширенными лживо-печальными глазами.
        Спасаясь, Глеб прижался носом к матери-земле.
        - Не правда ли, в черноземной полосе, в зоне лесостепей тоже есть своя прелесть? - слабым голосом спросила Ирина Валентиновна. - Вы не находите, Глеб? Глеб? Глебушка?
        Романтика, ликуя, кружила в березах, то ли с балалайкой, то ли с мандолиной.
        Глеб подполз к Ирине Валентиновне поближе.
        Романтика, ойкнув, бухнулась внезапно в папоротники, заголосила дивертисмент.
        А Глеб боролся, страдая, и все его бронированное тело дрожало, как дрожит палуба эсминца на полном ходу.
        Романтика, печально воя, уже сидела над ними на суку гигантским глухарем.
        - В общем и целом, так, Ирина, - сказал Шустиков Глеб, - честно говоря, я к дружку собирался заехать в Бердянск перед возвращением к месту прохождения службы, но теперь уж мне не до дружка, как ты сама понимаешь.
        Они возвращались в Мышкин по заливным лугам. Над ними в ночном ясном небе летали выпи. Позади на безопасном расстоянии, маскируясь под обыкновенного культработника, плелась Романтика, манила аккордеоном.
        - Первые свидания, первые лобзания, юность комсомольскую никак не позабыть…
        - Отстань! - закричал Глеб. - Поймаю - кишки выпущу!
        Романтика тут же остановилась, готовая припустить назад в рощу.
        - Оставь ее, Глеб, - мягко сказала Ирина Валентиновна. - Пусть идет. Ее тоже можно понять.
        Романтика тут же бодро зашагала, шевеля меха.
        - …тронутые ласковым загаром руки обнаженные твои…
        А на площади города Мышкин спал в отцепленном самолете пилот-распылитель Ваня Кулаченко.
        Сон пилота Вани Кулаченко
        Разноцветными тучками кружили над землей нежелательные инсекты.
        - Мне сверху видно все, ты так и знай! Сейчас опылю!
        В перигее над районом Европы поймал за хвост внушительную стрекозу.
        Со всех станций слежения горячий пламенный привет и вопрос:
        - Бога видите, товарищ Кулаченко?
        - Бога не вижу. Привет борющимся народам Океании!
        На всех станциях слежения:
        - Ура! Бога нет! Наши прогнозы подтвердились!
        - А ангелов видите, товарищ Кулаченко?
        - Ангелов как раз вижу.
        Навстречу его космическому кораблю важно летел большим лебедем Ангел.
        - Чем занимаетесь в обычной жизни, товарищ Кулаченко?
        - Распыляю удобрения, суперфосфатом ублажаю матушку-планету.
        - Дело хорошее. Это мы поприветствуем. - Ангел поаплодировал мягкими ладошками. - Личные просьбы есть?
        - Меня, дяденька Ангел, учительница не любит.
        - Знаем, знаем. Этот вопрос мы провентилируем. Войдем с ним к товарищу Шустикову. Пока что заходите на посадку.
        Ляпнулся в землю. Гляжу - идет по росе Хороший Человек, то ли учительница, то ли командир отряда Жуков.
        Вадим Афанасьевич Дрожжинин тем временем сидел на завалинке мышкинского дома приезжих, покуривая свою трубочку.
        Кстати говоря, история трубочки. Курил ее на Ялтинской конференции лорд Биверлибрамс, личный советник Черчилля по вопросам эксплуатации автомобильных покрышек, а ему она досталась по наследству от его деда - адмирала и меломана Брамса, долгие годы прослужившего хранителем печати при дворе короля Мальдивских островов, а дед, в свою очередь, получил ее от своей бабки, возлюбленной сэра Элвиса Кросби, удачливого капера Ее Величества, друга сэра Френсиса Дрейка, в сундуке которого и была обнаружена трубочка. Таким образом, история трубочки уходила во тьму великобританских веков.
        Лорд Биверлибрамс, тоже большой меломан, будучи в Москве, прогорел на нотах и уступил трубку за фантастическую цену нашему композитору Красногорскому-Фишу, а тот, в свою очередь, прогорев, сдал ее в одну из московских комиссионок, где ее и приобрел за ту же фантастическую цену нынешний сосед Вадима Афанасьевича, большой любитель конного спорта, активист московского ипподрома Аркадий Помидоров.
        Однажды, будучи в отличнейшем настроении, Аркадий Помидоров уступил эту историческую английскую трубку своему соседу, то есть Вадиму Афанасьевичу, но, конечно, по-дружески, за цену чисто символическую, за два рубля восемьдесят копеек.
        Итак, Вадим Афанасьевич сидел на завалинке и по поручению Володи сторожил бочкотару, уютно свернувшуюся под его пледом «мохер».
        Ему нравился этот тихий Мышкин, так похожий на Грандо-Кабальерос, да и вообще ему нравилось сидеть на завалинке и сторожить бочкотару, ставшую ему родной и близкой.
        Да, если бы не проклятая Хунта, давно бы уже Вадим Афанасьевич съездил в Халигалию за невестой, за смуглянкой Марией Рохо или за прекрасной Сильвией Честертон (английская кровь!), давно бы уже построил кооперативную квартиру в Хорошево-Мневниках, благо за годы умеренной жизни скоплена была достаточная сумма, но…
        Вот таким тихим, отвлеченным мыслям предавался Вадим Афанасьевич в ожидании Телескопова, иногда вставая и поправляя плед на бочкотаре.
        Вдруг в конце улицы за собором послышался голос Телескопова. Тот шел к дому приезжих, горланя песню, и песня эта бросила в дрожь Вадима Афанасьевича.
        Йе-йе-йе, хали-гали!
        Йе-йе-йе, самогон!
        Йе-йе-йе, сами гнали!
        Йе-йе-йе, сами пьем!
        А кому какое дело,
        Где мы дрожжи достаем… -
        распевал Володя никому, кроме Вадима Афанасьевича, не известную халигалийскую песню. Что за чудо? Что за бред? Уж не слуховые ли галлюцинации?
        Володя шел по улице, загребая ногами пыль.
        - Привет, Вадька! - заорал он, подходя. - Ну и гада эта тетка Настя! Не поверишь, по двугривенному за стакан лупит. Да я, когда в Ялте на консервном заводе работал, за двугривенный в колхозе «Первомай» литр вина имел, а вино, между прочим, шампанских сортов, накапаешь туда одеколону цветочного полсклянки и ходишь весь вечер косой.
        - Присядьте, Володя, мне надо с вами поговорить, - попросил Вадим Афанасьевич.
        - В общем, если хочешь, пей, Вадим, - сказал Телескопов, присаживаясь и протягивая бутыль.
        - Конечно, конечно, - пробормотал Дрожжинин и стал с усилием глотать пахучий, сифонный, сифонно-водородный, сифонно винегретно-котлетно-хлебный, культурный, освежающеодуряющий напиток.
        - Отлично, Вадим, - похвалил Телескопов. - Вот с тобой я бы пошел в разведку.
        - Скажите, Володя, - тихо спросил Вадим Афанасьевич, - откуда вы знаете халигалийскую народную песню?
        - А я там был, - ответил Володя. - Посещал эту Халига-лию Малигалию.
        - Простите, Володя, но сказанное вами сейчас ставит для меня под сомнение все сказанное вами ранее. Мы, кажется, успели уже с вами друг друга узнать и внушить друг другу уважение на известной вам почве, но почему вы полученные косвенным путем сведения превращаете в насмешку надо мной? Я знаю всех советских людей, побывавших в Халигалии, их не так уж много, больше того, я знаю вообще всех людей, бывших в этой стране, и со всеми этими людьми нахожусь в переписке. Вы, именно вы, там не были.
        - А хочешь заложимся? - спросил Володя.
        - То есть как? - оторопел Дрожжинин.
        - Пари на бутылку «Горного дубняка» хочешь? Короче, Вадик, был я там, и все тут. В шестьдесят четвертом году совершенно случайно оформился плотником на теплоход
«Баскунчак», а его в Халигалию погнали, понял?
        - Это было единственное европейское судно, посетившее Халигалию за последние сорок лет, - прошептал Вадим Афанасьевич.
        - Точно, - подтвердил Володя. - Мы им помощь везли по случаю землетрясения.
        - Правильно, - еле слышно прошептал Вадим Афанасьевич, его начинало колотить неслыханное возбуждение. - А не помните ли, что конкретно вы везли?
        - Да там много чего было - медикамент, бинты, детские игрушки, сгущенки хоть залейся, всякого добра впрок на три землетрясения и четыре картины художника Каленкина для больниц.
        Вадим Афанасьевич с удивительной яркостью вспомнил счастливые минуты погрузки этих огромных, добротно сколоченных картин, вспомнил массовое ликование на причале по мере исчезновения этих картин в трюмах «Баскунчака».
        - Но позвольте, Володя! - воскликнул он. - Ведь я же знаю весь экипаж
«Баскунчака». Я был на его борту уже на второй день после прихода из Халигалии, а вас…
        - А меня, Вадик, в первый день списали, - доверительно пояснил Телескопов. - Как ошвартовались, так сразу Помпезов Евгений Сергеевич выдал мне талоны на сертификаты. Иди, говорит, Телескопов, отоваривайся, и чтоб ноги твоей больше в нашем пароходстве не было, божий плотник. А в чем дело, дорогой друг? С контактами я там кой-чего напутал.
        - Володя, Володя, дорогой, я бы хотел знать подробности. Мне крайне важно!
        - Да ничего особенного, - махнул рукой Володя. - Стою я раз в Пуэрто, очень скучаю. Кока-колой надулся, как пузырь, а удовлетворения нет. Смотрю, симпатичный гражданин идет, познакомились - Мигель Маринадо. Потом еще один работяга появляется, Хосе-Луис…
        - Велосипедчик? - задохнулся Дрожжинин.
        - Он. Завязали дружбу на троих, потом повторили. Пошли к Мигелю в гости, и сразу девчонок сбежалась куча поглазеть на меня, как будто я павлин кавказский из Мурманского зоопарка, у которого в прошлом году Гришка Офштейн перо вырвал.
        - Кто же там был из девушек? - трепетал Вадим Афанасьевич.
        - Сонька Маринадова была, дочка Мигеля, но я ее пальцем не тронул, это, Вадик, честно, затем, значит, Маришка Рохо и Сильвия, фамилии не помню, ну а потом Хосе-Луис на велосипеде за своей невестой съездил, за Роситой. Вернулся с преогромным фингалом на ряшке. Ну, Вадик, ты пойми, девчонки коленками крутят, юбки коротки, я же не железный, верно? Влюбился начисто в Сильвию, а она в меня. Если не веришь, могу карточку показать, я ее от Симки у пахана прячу.
        - Вы переписывались? - спросил Дрожжинин.
        - Да и сейчас переписываемся, только Симка ее письма рвет, ревнует. А ревность унижает человека, дорогая Симочка, это еще Вильям Шекспир железно уточнил, а человек, Серафима Игнатьевна, он хозяин своего «я». И я вас уверяю, дорогой работник прилавка, что у нас с Сильвией почти что и не было ничего платонического, а если и бывало, то только когда теряли контроль над собой. Я, может, больше любил, Симочка, по авенидам ихним гулять с этой девочкой и с собачонкой Карабанчелем. Зверье такого типа я люблю как братьев наших меньших, а также, Серафима, любите птиц - источник знаний!
        С этими словами Володя Телескопов совсем уже отключился, бухнулся на завалинку и захрапел.
        Тренированный по джентльменской методе Вадим Афанасьевич без особого труда перенес легкое тело своего друга (да, друга, теперь уже окончательного друга) в дом приезжих и долго сидел на койке у него в ногах, шевелил губами, думал о коварной Сильвии Честертон, ничего не сообщившей ему о своем романе с Телескоповым, а сообщавшей только лишь о всяких девических пустяках. Думал он также вообще о странном прелестном характере халигалийских ветрениц, о периодических землетрясениях, раскачивающих сонные халигалийские города, как бы в танце фанданго.
        Второй сон Володи Телескопова
        У Серафимы Игнатьевны сегодня день рождения, а у вас фонарь под глазом. Начал рыться в карманах, вытащил талоны на бензин, справочку-выручалочку о психической неполноценности, гвоздь, замок, елового мыла кусок, красивую птицу - источник знаний, восемь копеек денег.
        Начал трясти костюм, полупальто - вытряслось тарифной сетки метра три, в ней премиальная рыба - треска-чего-тебе-надобно-старче, возвратной посуды бутылками на шестьдесят копеек, банками на двадцать (живем!), сборник песен «Едем мы, друзья, в дальние края», наряд на бочкотару, расческа, пепельница. Наконец, обнаружилось искомое - вытащил из-под подкладки завалящую маленькую ложь.
        - А это у меня еще с Даугавпилса. Об бухту троса зацепился и на ящик глазом упал.
        Верхом на белых коровах проехали приглашенные - все шишки райпотребкооперации.
        А Симка стоит в красном бархатном платье, смеется, как доменная печь имени Кузбасса.
        А его, конечно, не пускают. Выбросил за ненадобностью свою паршивенькую ложь.
        - У других и ложь-то как ложь, а у тебя и ложь-то как вошь.
        Но ложь, отнюдь не как вошь, а скорее лягушкой весело шлепала к луже, хватая на скаку комариков.
        - Ворюги, позорники, сейчас я вас всех понесу!
        Как раз меня и вынесли, а мимо дружина шла.
        - Доставьте молодчика обратно в универмаг ДЛТ или в огороде под капусту бросьте.
        Одного меня в универмаг повезла боевая дружина, а другого меня под капусту бросила.
        Посмотрел из-за кочана - идет, идет по росе Хороший Человек, вроде бы кабальеро, вроде бы Вадик Дрожжинин.
        - Але, Хороший Человек, пойдем Серафиму спасать, баланс подбивать, ой, честно, боюсь, проворуется!
        Второй сон Вадима Афанасьевича
        Гаснут дальней Альпухары золотистые края, а я ползу по черепичным крышам Халигалии. Вон впереди дом, похожий на утес, ущербленный и узкий. Он весь залит лунным светом, а наверху балкон, ниша в густой тени.
        Выгнув спину, лунным леопардом иду по коньку крыши. Перед решающим броском ощупываю рубашку, брюки - все ли на месте? Ура, все на месте!
        Перепрыгиваю через улицу, взлетаю вверх по брандмауэру, и вот я на балконе, в нише, а потом в будуаре, а в будуаре - альков, а в алькове кровать XVI века, а на кровати раскинула юное тело Сильвия Честертон, потомок испанских конкистадоров и каперов Ее Величества. Прыгнул на кровать, завязалась борьба, сверкнул выхваченный из-под подушки кинжал, ищу губы Сильвии.
        СИЛЬВИЯ. Вадим!
        ОН. Это я, любимая!
        Кинжал летит на ковер. Дышала ночь восторгом сладострастья…
        - Любимый, куда ты?
        - Теперь я к Марии Рохо. Ночь-то одна…
        У него ноги были подбиты железом, а пиджак из листовой стали. Тедди-бойз, конечно, разбежались, потрясая длинными патлами, как козы.
        Мария Рохо вздрогнула, как лань, когда он вошел.
        - Вадим!
        Хороши весной в саду цветочки… Это еще что, это откуда?
        Иду дальше по лунным площадям, по голубым торцам, а где-то пытается наложить на себя руки посрамленный соперник Диего Моментальный. Скрипят рамы, повсюду открываются окна, повсюду они - прекрасные женщины Халигалии.
        - Вадим!
        - Спокойно, красавицы…
        Вихрем в окно и из дымовой трубы, опять в окно, опять из трубы… Габриэла Санчес, Росита Кублицки, тетя Густа, Конкордия Моро, Стефания Сандрелли… Клятвы, мечты, шепот, робкое дыхание… Безумная мысль: а разве Хунта не женщина? Проснулся опять в Кункофуэго в полной тоске… Как связать свою жизнь с любимыми? Ведь не развратник же, не ветреник.
        В дымных лучах солнца по росе подходил Хороший Человек:
        - Я тебе, Вадик, устроил свидание с подшефной бочкотарой.
        Старик Моченкин дед Иван в этот вечер в Мышкине очень сильно гордился перед кумой своей Настасьей: во-первых, съел яичницу из десяти яиц; во-вторых, выпил браги чуть не четверть; в-третьих, конечно, включил радиоточку, прослушал, важно кивая, передачу про огнеупорную глину, а также концерт «Мадемуазель Нитуш».
        Кума Настасья все это время стояла у печи, руки под фартуком, благоговейно смотрела на старика Моченкина, лишь изредка с поклонами, с извинениями удалялась, когда молодежь под окнами гремела двугривенными. Уважение к старику Моченкину она питала традиционное, давнее, начавшееся еще в старые годы с баловства. Честно говоря, старик Моченкин был даже рад, что попал в город Мышкин, да вот жаль только, что неожиданно. Кабы раньше он знал, так теперь на столе бы уж ждал корифей всех времен и народов - пирог со щукой. Всегда в былые годы запекала кума Настасья к его приезду цельную щуку в тесто. Очень великолепный получался пирог - сверху корочка румяная, а внутри пропеченная гада, империалистический хищник.
        - Плесни-ка мне, кума, еще браги, - приказал старик Моченкин.
        - Извольте, Иван Александрович.
        - Вот здесь, кума, - старик Моченкин хлопнул ладонью по своему портфелю ложного крокодила, - вот здесь все они у мене - и немые, и говорящие.
        - Сыночки ваши, Иван Александрович?
        - Не только… - Старик Моченкин строго погрозил куме пальцем. - Отнюдь не только сыночки. Усе! - вдруг заорал он, встал и, качаясь, направился к кровати. - Усе! Опче! Ума! - еще раз погрозил кому-то, в кого-то потыкал длинным пальцем и залег.
        Второй сон Старика Моченкина
        И вот увидел он - вся большая наша страна решила построить ему пальто.
        Сказано - сделано: вырыли котлован, работа закипела. Пальтомоченкинстрой!
        Заложено было пальтецо, как линейный крейсер, синего драпа, бортовка конским волосом, груди проектируются агромаднейшие, как у Фефелова Андрона Лукича, нате вам!
        Надо бы жирности накачать под такое пальто. Беру булютень (у кого?), беру булютень у товарища Телескопова, нашего водителя, ввожу в себе крем-бруле, студень, лапшу утячаю, яичнаю болтанку - ноль-ноль процента результата, привес отсутствует, хоть вой! Шельмуют в семье с жирами, жируют в шельме с семьями, а кому писать, кому челом бить? Стучи, стучи - не достучишься. Пальто высилось над полями и рощами, как элеватор, воротник мелкими кольцами в облаках, и вот иду на примерку.
        А посередь поля - баран неохолощенный, огромный, товарный, товарный… А вы идите, господин-товарищ, как бы стороной, как бы между прочим.
        Так и иду, баран только землю роет, спасибо, люди добрые. Вот пальто, а в пальте дверь, а в дверях Фефелов Андрон Лукич.
        - Вам куда, гражданин хороший?
        - А на примерку, Андрон Лукич.
        - Хоть я и Лукич, а ты мене не тычь. Примерки, гражданин, больше не будет. В вашем пальте давно уже краеведческий музей. Извольте за гривенник полюбопытствовать экспонатом. Етта баран товарный, мутон натуральный, етта диаграмма качественная с абциссом и ординатом, а етта старичок маринованный в банке, ни богу свечка, ни черту кочерга - узнаете?
        С ужасом, с воем выпрыгнул из кармана, плюхнулся в траву.
        - Иде ж ты, иде ж ты, заступница моя родная? Иде ж ты, Юриспруденция, дева чистая, мятная, неподкупная?
        Шевелились травы росные, скрып был большой, как будто под тяжелыми шагами.
        Второй сон педагога Ирины Валентиновны Селезневой
        Ирина Валентиновна в эту ночь снов не видела.
        Второй сон моряка Шустикова Глеба
        Шустиков Глеб в эту ночь снов не видел.
        Вскоре над городом Мышкиным взошло радостное солнце, и все наши путешественники проснулись счастливыми. Володя Телескопов включил мотор, поднял крышку капота и стал на работающий мотор смотреть. Он очень любил смотреть на работающие механизмы. Иногда остановится где-нибудь и смотрит на работающий механизм, смотрит на него несколько минут, все в нем понимает, улыбается тихо, без всякого шухера и отходит счастливый, будто помылся теплой и чистой водой.
        Вадим Афанасьевич тем временем бочкотару ублажал мылом и мочалкой, задавал ей утренний туалет, тер до блеска ее коричневые бока, а она нежилась и кряхтела под солнечными лучами и мыльной водой, давно ей уже не было так хорошо, и Вадиму Афанасьевичу давно так хорошо не было. Ему всегда было в общем-то неплохо, всегда было организованно и ровно, но так хорошо, как сейчас, ему не было, пожалуй, с детства.
        Вернулся от кумы старик Моченкин, стоял в стороне хмурый, строго наблюдал. Трудно сказать, почему он не отправился в Коряжск рейсовым автобусом. Может быть, из соображений экономии, ведь он решил заплатить Телескопову за все художества не больше пятнадцати копеек, а может быть, и он, так же как другие пассажиры, чувствовал уже какую-то внутреннюю связь с этой полуторкой, с чумазым баламутом Телескоповым, с распроклятой бочкотарой, такой нервной и нежной.
        Ирина Валентиновна тем временем сервировала в палисаднике завтрак, яйца и картошку, а верный ее друг Шустиков Глеб резал огурцы.
        - Прошу к столу, товарищи! - пригласила счастливым голосом Ирина Валентиновна, и все сели завтракать, не исключая, разумеется, и старика Моченкина, который хоть и подзаправился у кумы, но упустить лишний случай пожировать на дармовщинку, конечно же, не мог. Сушку свою он опять вынул и положил на стол ближе к локтю.
        Путешественники уже кончили завтрак, когда с улицы из-за штакетника прилетел милый голосок:
        - Приятного вам аппетита, граждане хорошие!
        За забором стояла миловидная старушка в плюшевом аккуратном жакете, с сундучком, узелком и сачком, какими дети ловят бабочек.
        - Здравствуйте, - сказала она и низко поклонилась. - Не вы ли, граждане, бочкотару в Коряжск транспортируете?
        - Мы, бабка! - гаркнул Володя. - А тебе чего до нашей бочкотары?
        - А я к вам в попутчицы прошусь, милок. Кто у вас старшой в команде?
        Путешественники весело переглянулись: они и не знали, что они «команда».
        Старик Моченкин крякнул было, стряхнул крошки с пестрядинового пиджака, приосанился, но Шустиков Глеб, подмигнув своей подруге, сказал:
        - У нас, мамаша, начальства тут нет. Мы, мамаша, просто люди разных взглядов и разных профессий, добровольно объединились на почве любви и уважения к нашей бочкотаре. А вы куда следуете, пожилая любезная мамаша?
        - В командировку, сыночек, еду в город Хвеодосию. Институт меня направляет в крымскую степь для отлова фотоплексируса.
        - Это жука, что ль, рогатого, бабка?! - крикнул Володя.
        - Его, сынок. Очень трудный он для отлова, этот батюшка фотоплексирус, вот меня и направляют.
        Оказалось, что Степанида Ефимовна (так звали старушку) вот уже пять лет является лаборантом одного московского научного института и получает от института ежемесячную зарплату сорок целковых плюс премиальные.
        - Я для них, батеньки мои, кузнецов ловлю полевых, стрекоз, бабочек, личинок всяких, а особливо уважают тутового шелкопряда, - напевно рассказывала она. - Очень они мною довольные и потому посылают в крымскую степь для отлова фотоплексируса, жука рогатого, неуловимого, а науке нужного.
        - Ты только подумай, Глеб, - сказала Ирина Валентиновна. - Такая обыкновенная, скромная бабушка, а служит науке! Давай и мы посвятим себя науке, Глеб, отдадим ей себя до конца, без остатка…
        Ирина Валентиновна сдержанно запылала, чуть-чуть задрожала от вдохновения, и Глеб обнял ее за плечи.
        - Хорошая идея, Иринка, и мы воплотим ее в жизнь.
        - Все-таки это странно, Володя, - зашептал Вадим Афанасьевич Телескопову. - Вы заметили, что они уже перешли на «ты»? Поистине, темпы космические. И потом, эта старушка… Неужели она действительно будет ловить фотоплексируса? Как странен мир…
        - А ничего странного, Вадим, - сказал Володя. - Глеб с училкой вчера в березовую рощу ходили. А бабка жука поймает, будь спок. У меня глаз наметанный, изловит бабка фотоплексируса.
        Старик Моченкин молчал, потрясенный и уязвленный рассказом Степаниды Ефимовны. Как же это так получается, други-товарищи? О нем, о крупном специалисте по инсектам, отдавшем столько лет борьбе с колорадским жуком, о грамотном, политически подкованном человеке, даже и не вспомнили в научном институте, а бабка Степанида, которой только лебеду полоть, пожалуйте - лаборант. Не берегут кадры, разбазаривают ценную кадру, материально не заинтересовывают, душат инициативу. Допляшутся губители народной копейки!
        - Залезайте, ребята, поехали! - закричал Володя. - Залезай и ты, бабка, - сказал он Степаниде Ефимовне, - да будь поосторожней с нашей бочкотарой.
        - Ай, батеньки, а бочкотара-то у вас какая вальяжная, симпатичная да благолепная,
        - запела Степанида Ефимовна, - ну чисто купчиха какая, чисто лосиха сытая, а весела-а-я-то, тятеньки…
        Все тут же полюбили старушку лаборанта за ее такое отношение к бочкотаре, даже старик Моченкин неожиданно для себя смягчился.
        Залезли все в свои ячейки, тронулись, поплыли по горбатым улицам города Мышкина.
        - Сейчас на площадь заедем, Ваньку Кулаченко подцепим, - сказал Володя.
        Но ни Вани Кулаченко, ни аэроплана на площади не оказалось. Уже парил пилот Кулаченко в голубом небе, уже парил на своей надежной машине с солнечными бликами на несущих плоскостях. Выходит, починил уже Ваня свою верную машину и снова полетел на ней удобрять матушку-планету.
        Уже на выезде из города путешественники увидели пикирующий прямо на них биплан. Точно сманеврировал на этот раз пилот Кулаченко и точно бросил прямо в ячейку Ирины Валентиновны букет небесных одуванчиков.
        - Выбрось немедленно! - приказал ей Шустиков Глеб и поднял к небу глаза, похожие на спаренную зенитную установку.

«Эх, - подумал он, - жаль, не поговорил я с этим летуном на отвлеченные литературные темы!»
        К тому же заметил Глеб, что вроде колбасится за ними по дороге распроклятая Романтика, а может, это была просто пыль. Очень он заволновался вдруг за свою любовь, тряхнул внутренним железом, сгруппировался.
        - Выбросила или нет?
        - Да ой, Глеб! - досадливо воскликнула Ирина Валентиновна. - Давно уже выбросила.
        На самом деле она спрятала один небесный одуванчик в укромном месте да еще и посылала украдкой взоры вслед улетевшему, превратившемуся в точку самолету, вдохновляла его мотор. Какая женщина не оставит у себя памяти о таком волнующем эпизоде в ее жизни?
        Итак, они снова поехали вдоль тихих полей и шуршащих рощ. Володя Телескопов гнал сильно, на дорогу не глядел, сворачивал на развилках с ходу, особенно не задумываясь о правильности направления, сосал леденцы, тягал у Вадима Афанасьевича из кармана табачок «Кепстен», крутил цигарки, рассказывал другу-попутчику байки из своей увлекательной жизни.
        - В то лето Вадюха я ассистентом работал в кинокартине Вечно пылающий юго-запад законная кинокартина из заграничной жизни приехали озеро голубое горы белые мама родная завод стоит шампанское качает на экспорт аппетитный запах все бухие посудницы в столовке не поверишь поют рвань всякая шампанским полуфабрикатом прохлаждается взяли с Вовиком Дьяченко кителя из реквизита ментели головные уборы отвалили по-французски разговариваем гули-мули и утром в среду значит Бушканец Нина Николаевна турнула меня из экспедиции Вовика товарищеский суд оправдал а я дегустатором на завод устроился они же ко мне и ходили бобики а я в художественной самодеятельности дух бродяжный ты все реже реже рванул главбух плакал честно устал я там Вадик.
        Вадим же Афанасьевич, ничему уже не удивляясь, посасывал свою трубочку, в элегическом настроении поглядывал на поля, на рощи, послушивал скрип любезной своей бочкотары и даже слова не сказал своему другу, когда заметил, что проскочили они поворот на Коряжск.
        Старик Моченкин тожжа самое - разнежился, накапливая аргументацию, ослаб в своей ячейке, вкушая ноздрями милый сердцу слабый запах огуречного рассола пополам с пивом, и лишь иногда, спохватываясь, злил себя - а вот приду в облсобес, как хва-ачу, да как, - но тут же опять расслаблялся.
        Степанида Ефимовна в своей ячейке устроилась домовито, постелила шаль и сейчас дремала под розовым флажком своего сачка, дремала мирно, уютно, лишь временами в ужасе вскакивая, выпучивала голубые глазки: «Окстись, окстись, проклятущий!» - мелко крестилась и дрожала.
        - Ты чего, мамаша, паникуешь? - сердито прикрикнул на нее разок Шустиков Глеб.
        - Игреца увидела, милок. Игрец привиделся, извините, - смутилась Степанида Ефимовна и затихла, как мышка.
        Так они и ехали в ячейках бочкотары, каждый в своей.
        Однажды на косогоре у обочины дороги путешественники увидели старичка с поднятым пальцем. Палец был огромен, извилист и коряв, как сучок. Володя притормозил, посмотрел на старичка из кабины.
        Старичок слабо стонал.
        - Ты чего, дедуля, стонаешь? - спросил Володя.
        - Да вишь, как палец-то раздуло, - ответил старичок. - Десять ден назад собираю я, добрые люди, груздя в бору, и подвернись тут гад темно-зеленый. Еттот гад мене в палец и клюнул, зашипел и ушел. Десять ден не сплю…
        - Ну, дед, поел ты груздей! - вдруг дико захохотал Володя Телескопов, как будто ничего смешнее этой истории в жизни не слыхал. - Порубал ты, дедуля, груздей! Вкусные грузди-то были или не очень? Ну, братцы, умора - дед груздей захотел!
        - Что это с вами, Володя? - сухо спросил Вадим Афанасьевич. - Что это вы так развеселились? Не ожидал я от вас такого.
        Володя поперхнулся смехом и покраснел.
        - В самом деле, чего это я ржу, как ишак? Извините, дедушка, мой глупый смех, вам лечиться надо, починять ваш пальчик. Пол-литра водки вам надо выпить, папаша, или грамм семьсот.
        - Ничего, терпение еще есть, - простонал старичок.
        - А ты, мил-человек, кирпича возьми толченого, - запела Степанида Ефимовна, - узвару пшеничного, лебеды да табаку. Пятак возьми медный да все прокипяти. Покажи этот киселек месяцу молодому, а как кочет в третий раз зарегочет, так пальчик свой и спущай…
        - Ничего, терпение еще есть, - стонал старичок.
        - Какие предрассудки, Степанида Ефимовна, а еще научный лаборант! - язвительно прошипел старик Моченкин. - Ты вот что, земляк, веди свою рану на ВТЭК, получишь первую группу инвалидности, сразу тебе полегчает.
        - Ничего, терпение есть, - тянул свое старичок. - Еще есть терпенье, люди добрые.
        - А по-моему, лучшее средство - свиной жир! - воскликнула Ирина Валентиновна. - Туземцы Килиманджаро, когда их кусает ядовитый питон, всегда закалывают жирную свинью, - блеснула, она своими познаниями.
        - Ничего, ничего, еще покуда терпенье не лопнуло, - заголосил вдруг старичок на высокой ноте.
        - Ампутировать надо пальчик, ой-ей-ей, - участливо посоветовал Шустиков Глеб. - Человек пожилой и без пальца как-нибудь дотянет.
        - А вот это мысля хорошая, - вдруг совершенно четко сказал старичок и быстро посмотрел на свой ужасный палец, как на совершенно постороннего человека.
        - Да что вы, товарищи! - выскочил вдруг на первый план Вадим Афанасьевич. - Что за нелепые советы? В ближайшей амбулатории сделают товарищу продольный разрез и антибиотики, антибиотики!
        - Правильно! - заорал Володя. - Спасать надо этот палец! Так пальцами бросаться будем - пробросаемся! Полезай-ка, дед, в бочкотару!
        - Да ничего, ничего, терпение-то у меня еще есть, - снова заканючил укушенный гадом дед, но все тут возмущенно загалдели, а Шустиков Глеб, еще секунду назад предлагавший свое боевое решение, спрыгнул на землю, поднял легонько странника и посадил его в свободную ячейку, показав тем самым, что на ампутации не настаивает.
        - Опять, значит, крюк дадим, - притворно возмутился старик Моченкин.
        - Какие уж тут крюки, Иван Александрович! - махнул рукой Вадим Афанасьевич, и с этими его словами Володя Телескопов ударил по газам, врубил третью скорость и полез на косогор, а потом запылил по боковушке к беленьким домикам зерносовхоза.
        - Я извиняюсь, земляк, - полюбопытствовал старик Моченкин, косым глазом ощупывая стонущего ровесника, - вы, можно сказать, просто так прогуливались с вашим пальцем или куда-нибудь конкретно следовали?
        - К сестрице я шел, граждане хорошие, в город Туапсе, - простонал старичок.
        - Куда? - изумился Шустиков Глеб, сразу вспомнив столь далекий отсюда пахучий южный порт, черную ночь и светящиеся острова танкеров на внешнем рейде.
        - В Туапсе я иду, умный мальчик, к своей единственной сестрице. Проститься хочу с ней перед смертью.
        - Вот характер, Ирина, обрати внимание. Ведь это же Сцевола, - обратился Глеб к своей подруге.
        - Скажи, Глеб, а ты смог бы, как Сцевола, сжечь все, чему поклонялся, и поклониться всему, что сжигал? - спросила Ирина.
        Потрясенный этим вопросом, Глеб закашлялся.
        А старичок Моченкин тем временем уже вострил свой карандаш в областные инстанции.
        Проект старика Моченкина по ликвидации темно-зеленой змеи
        Уже много лет районные организации развертывают успешную борьбу по ликвидации темно-зеленого уродливого явления, свившего себе уютное змеиное гнездо в наших лесах.
        Однако наряду с достигнутым успехом многие товарищи совсем не чухаются окромя пустых слов. Стендов нигде нету.
        Надо развернуть повсеместно наглядную агитацию против пресмыкающихся животных, кусающих нам пальцы, вооружить население литературой по данному вопросу и паче чаянья учредить районного инспектора по змее с окладом 18 рублей 75коп. и с выдачей молока.
        В просьбе прошу не отказать.
        Моченкин И. А., бывший инспектор по колорадскому жуку, пока свободный.
        Вот так они и ехали. Телескопов с Дрожжининым в кабине, а все остальные в ячейках бочкотары, каждый в своей.
        Однажды они приехали в зерносовхоз и там сдали терпеливого старичка в амбулаторию.
        В амбулатории старичок расшумелся, требовал ампутации, но его накачали антибиотиками, и вскоре палец выздоровел. Конечно же, на шум сбежался весь зерносовхоз и в числе прочих «единственная сестрица», которая вовсе не в Туапсе проживала, а именно в этом зерносовхозе, откуда и сам старичок был родом. Что-то тут напутал терпеливый старичок. Должно быть, от боли.
        Однажды они заночевали в поле. Поле было дикое с выгнутой спиной, и они сидели на этой спине у огня, под звездами, как на закруглении Земли. Пахло пожухлой травой, цветами, дымом, звездным рассолом. Стрекотали ночные кузнецы.
        - Стрекочут, родные, - ласково пропела Степанида Ефимовна. - Стрекочьте, стрекочьте, по кузнецам-то я квартальный план уже выполнила. Теперича мне бы по батюшке фотоплексирусу дать показатель, вот была бы я баба довольная.
        Личико ее пошло лучиками, голубенькие глазки залукавились, ручка мелко-мелко - ох, грехи наши тяжкие - перекрестила зевающий ротик, и старушка заснула.
        - Сейчас опять игреца увидит мамаша, - предположил Глеб.
        - Ай! Ай! Ай! - во сне прокричала старушка. - Окстись, проклятущий, окстись!
        - Хотелось бы мне увидеть этого ее игреца, - сказал Вадим Афанасьевич. - Интересно, каков он, этот так называемый игрец?
        - Он очень приятный, - сказала Степанида Ефимовна, сразу же проснувшись. - Шляпочка красненькая, сапог модельный, пузик кругленький, оченно интересный.
        - Так почему же вы его, бабушка, боитесь? - наивно удивилась Ирина Валентиновна.
        - Да как же его не бояться, матушка моя, голубушка-красавица, - ахнула старушка. - А ну как щекотать начнет, да как запляшет, да зенками огневыми как заиграет! Ой, лихой он, этот игрец, нехороший…
        - Перестраиваться вам надо, мамаша, - строго сказал Шустиков Глеб. - Перестраиваться самым решительным образом.
        - В самом деле, бабка, - сказал Телескопов, - загадай себе и увидишь, как хороший человек…
        - …идет по росе, - сказали вдруг все хором и вздрогнули, смущенно переглянулись.
        - Лыцарь? - всплеснула руками догадливая старушка.
        - Да нет, просто друг, готовый прийти на помощь, - сказал Вадим Афанасьевич. - Ну, скажем, простой пахарь с циркулем…
        - Во-во, - кивнул Володька, - такой кореш в лайковых перчатках…
        - Юридический, полномочный, - жалобно затянул старик Моченкин.
        - Уполномоченный? - ахнула старушка. - Окстись, окстись! Мой игрец тоже уполномоченный.
        - Да нет, мамаша, какая вы непонятливая, - досадливо сказал Глеб, - просто красивый лицом и одеждой и внутренне собранный, которому до феньки все турусы на колесах…
        - И мужествевный! - воскликнула Ирина Валентиновна. - Героичный, как Сцевола…
        - Поняла, голубчики, поняла! - залучилась, залукавилась Степанида Ефимовна. - Блаженный человек идет по росе, ай как хорошо!
        Тут же она и заснула с открытым ртом.
        - Запрограммировалась мамаша, - захохотал было Шустиков Глеб, но смущенно осекся.
        И все были сильно смущены, не глядели друг на друга, ибо раскрылась общая тайна их сновидений.
        Блики костра трепетали на их смущенных лицах, принужденное молчание затягивалось, сгущалось, как головная боль, но тут нежно скрипнула во сне укутанная платками и одеялами бочкотара, и все сразу же забыли свой конфуз, успокоились.
        Шустиков Глеб предложил Ирине Валентиновне «побродить, помять в степях багряных лебеды», и они церемонно удалились.
        Огромные сполохи освещали на мгновения бескрайнюю холмистую равнину и удаляющиеся фигуры моряка и педагога, и старик Моченкин вдруг подумал: «Красивая любовь украшает нашу жись передовой молодежью», - подумал, и ужаснулся, и для душевного своего спокойствия сделал очередную пометку о низком аморальном уровне.
        Вадим Афанасьевич и Володька лежали рядом на спинах, покуривали, пускали дым в звездное небо.
        - Какие мы маленькие, Вадик, - вдруг сказал Телескопов, - и кому мы нужны в этой Вселенной, а? Ведь в ней же все сдвигается, грохочет, варится, вся она химией своей занята, а мы ей до феньки.
        - Идея космического одиночества? Этим занято много умов, - проговорил Вадим Афанасьевич и вспомнил своего соперника-викария, знаменитого кузнечника из Гельвеции.
        - А чего она варит, чего сдвигает и что же будет в конце концов, да и что такое «в конце концов»? Честно, Вадик, мандраж меня пробирает, когда думаю об этом «в конце концов», страшно за себя, выть хочется от непонятного, страшно за всех, у кого руки-ноги и черепушка на плечах. Сквозануть куда-то хочется со всеми концами, зашабашить сразу, без дураков. Ведь не было же меня и не будет, и зачем я взялся?
        - Человек остается жить в своих делах, - глухо проговорил Вадим Афанасьевич в пику викарию.
        - И дед Моченкин, и бабка Степанида, и я, богодул несчастный? В каких же это делах останемся мы жить? - продолжал Володя. - Вот раньше несознательные массы знали: Бог, рай, ад, черт - и жили под этим знаком. Так ведь этого же нету, на любой лекции тебе скажут. Верно? Выходит, я весь ухожу, растворяюсь к нулю, а сейчас остаюсь без всяких подробностей, просто как ожидающий, так? Или нет? Был у нас в Усть-Касимовском карьере Юрка Звонков. Одно только знал - трешку стрельнуть до аванса, а замотает, так ходит именинником, да к девкам в общежитие залезть, били его бабы каждый вечер, ой, смех. Однажды стрела на Юрку упала, повезли мы его на кладбище, я в медные тарелки бил. Обернусь, лежит Юрка, важный, строгий, как будто что-то знает, никогда я раньше такого лица у него не видел. Прихожу в амбулаторий, спрашиваю у Семена Борисовича: отчего у Юрки лицо такое было? А он говорит: мускулатура разглаживается у покойников, оттого и такое лицо, понятно вам, Телескопов? Это-то мне понятно, про мускулатуру это понятно…
        - Человек остается в любви, - глухо проговорил Вадим Афанасьевич.
        Володя замолчал, тишину теперь нарушал лишь треск костра да легкое, сквозь сон, поскрипывание бочкотары.
        - Я тебя понял, Вадюха! - вдруг вскричал Володя. - Где любовь, там и человек, а где нелюбовь, там эта самая химия-химия - вся мордеха синяя. Верно? Так? И потому ищут люди любви, и куролесят, и дурят, а в каждом она есть, хоть немного, хоть на донышке. Верно? Нет? Так?
        - Не знаю, Володя, в каждом ли, не знаю, не знаю, - совсем уже еле слышно проговорил Вадим Афанасьевич.
        - А у кого нет, так там только химия. Химия, физика, и без остатка… так? Правильно?
        - Спи, Володя, - сказал Вадим Афанасьевич.
        - А я уже сплю, - сказал Володя и тут же захрапел.
        Вадим Афанасьевич долго еще лежал с открытыми глазами, смотрел на сполохи, озаряющие мирные поля, думал о храпящем рядом друге, о его откровениях, вспоминал о своей любимой (что греха таить, и он порой вскакивал среди ночи в холодном поту) работе, заглушавшей подобные мысли, думал о Глебе и Ирине Валентиновне, о Степаниде Ефимовне и старике Моченкине, о пилоте Ване Кулаченко, о терпеливом старичке, о папе и маме, о всемирно знаменитом викарии, прыгающем по разным странам, ошеломляющем интеллектуальную элиту каждый раз новыми сногсшибательными то католическими, то буддийскими, то дионистическими концепциями и возвращающемся всякий раз в кантон Гельвецию, чтобы подготовить очередную интеллектуальную бурю - что-то он готовит сейчас блаженной, бесштанной, ничего не подозревающей Халигалии?
        С этими мыслями, с этим беспокойством Вадим Афанасьевич и уснул.
        В отдалении на полынном холме, словно царица Восточного Гиндукуша, почивала под матросским бушлатом Ирина Валентиновна. Весь мир лежал у ее ног, и в этом мире бегал по кустам ее верный Глеб, шугал козу Романтику.
        Она гугукала в кустах, шурша, юлила в кюветах, выпью выла из ближнего болота, и Глеб вконец измучился, когда вдруг все затихло, замерло: на землю лег обманчивый покой, и Глеб напружинился, ожидая нового подвоха.
        И точно… вскоре послышалось тихое жужжание, и по дороге силуэтами на прозрачных колесах медленно проехали турусы.
        Вот вам пожалуйста - расскажешь, не поверят. Глеб сиганул через кювет, напрягся, приготовился к активному сопротивлению. И точно - турусы возвращались. Описав кольцо вокруг полынного холма, вокруг безмятежно спящей царицы Восточного Гиндукуша, они медленно катили прямо на Глеба, четверо турусов - молчаливые ночные соглядатаи.
        В дрожащем свете сполоха мелькнул перед моряком облик вожака - детский чистый лоб, настырные глазенки и широченные, прямо скажем, атлетические плечи.
        Почти не раздумывая, с жутким степным криком Глеб бросился вперед. Что-то разыгралось, что-то замелькало, что-то заверещало… в результате военный моряк поймал всех четырех.
        - Ха, - сказал Глеб и подумал совершенно отчетливо: «Вот ведь расскажешь, не поверят».
        Он тряхнул турусов - они были гладкие.
        - Ну, - сказал он великодушно, - можно сказать, влопались, товарищи турусы на колесах?
        - Отпусти нас, дяденька Глеб, - пискнул кто-то из турусов.
        Глеб от удивления тут же всех отпустил и еще больше удивился: перед ним стояли четверо школьников из родного райцентра.
        - Это еще что такое? - растерялся молодой моряк.
        - Велопробег «Знаешь ли ты свой край», - глухим дрожащим басом ответил один из школьников.
        - Дяденька Глеб, да вы нас знаете, - запищал другой, - я Коля Тютюшкин, это Федя Жилкин, это Юра Мамочкин, а это Боря Курочкин. Он всех и подбил. Прибежал, как чумной, организовал географический кружок. Знаешь ли ты, говорит, свой край? Вперед, говорит, в погоню за этой…
        - За кем, за кем в погоню? - вкрадчиво спросил Глеб и на всякий случай взял Борю Курочкина за удивительно плотную руку.
        - За романтикой, не знаете, что ли, - буркнул удивительный семиклассник и показал свободной рукой куда-то вдаль.
        Очередной сполох озарил пространство, и Глеб увидел пылящую вдали полнотелую Романтику на дамском велосипеде.
        - Это - дело хорошее, ребята, - повеселев, сказал он. - Хорошее и полезное. Пусть сопутствует вам счастье трудных дорог.
        И тут он окончательно отпустил школьников и совершенно спокойный, в преотличнейшем настроении поднялся на полынный холм к своей царице.
        Третий сон педагога Ирины Валентиновны Селезневой
        Жить спокойно, жить беспечно, в вихре танца мчаться вечно. Вечно! Ой, Глеб, пол такой скользкий! Ой, Глеб, где же ты?
        Ирочка, познакомьтесь, - это мой друг, преподаватель физики Генрих Анатольевич Допекайло.
        Генрих Анатольевич, совсем еще не старый, скользя на сатирических копытцах, подлетал в вихре вальса - узнаете, Селезнева?
        На одном плече у него катод, на другом - анод. Ну как это понять моей бедной головушке?
        С какой стати, скажите, любезная бабушка, квадрат катетов гипотенузы равен региональной конференции аграрных стран в системе атомного пула?
        Еще один мчится, набирая скорость, - чемпион мира Диего Моментальный, в руках букет экзаменационных билетов. Ах да, мое соло!
        В пятнадцатом билетике пятерка и любовь, в шестнадцатом билетике расквасишь носик в кровь, в семнадцатом билетике копченой кильки хвост, а в этом вот билетике вопрос совсем не прост.
        Кругом вальсировали чемпионы мира, мужчины и женщины, преподаватели-экзаменаторы приставучие. Ждали юрисконсульта из облсобеса - он должен был подвести черту.
        И вот влетел, раскинув руки, скользя в пружинистом наклоне, огненно-рыжий старичок. Все расступились, и старичок, сужая круги, рявкнул:
        - Подготовили заявление об увольнении с сохранением содержания?
        Повсюду был лед, гладкий лед, раскрашенный причудливым орнаментом, и только где-то в необозримой дали шел по королевским мокрым лугам Хороший Человек. Шел он, сморкаясь и кашляя, а за ним на цепочке плелись мраморные львята мал мала меньше.
        Третий сон моряка Шустикова Глеба
        Утром обратил внимание на некоторое отставание мускулюс дельтоидеус. Немедленно принял меры.
        Итак, стою возле койки - даю нагрузку мускулюс дельтоидеус. Ребята занимаются кто чем, каждый своим делом - кто трицепсом, кто бицепсом, кто квадрицессом. Сева Антонов мускулюс глютеус качает - его можно понять.
        Входит любимый мичман Рейнвольф Козьма Елистратович. Вольно! Вольно! Сегодня, манная каша, финальное соревнование по перетягиванию канатов с подводниками. Всем двойное масло, двойное мясо, тройной компот.
        А пончики будут, товарищ мичман? Смирно!
        И вот схватились. Прямо передо мной надулся жилами неуловимо знакомый подводник. Умело борется за победу, вызывает законное уважение, хорошую зависть. В результате невероятный случай в истории флота со времен ботика Петра - ничья! Канат лопнул. Все довольны.
        Я лично доволен и в полном параде при всех значках гуляю по тенистым аллеям. Подходит неуловимо знакомый подводник.
        - Послушай, друг, есть предложение познакомиться.
        - Мы, кажется, немного знакомы.
        - А я думал, не узнали, - улыбается подводник.
        - Телескопов Володя?
        - Холодно, холодно, - улыбнулся он.
        - Дрожжинин, что ли? - спрашиваю я.
        - Тепло, тепло, - смеется он.
        Пристально вглядываюсь.
        - Иринка, ты?
        - Почти угадали, но не совсем. Моя фамилия - Сцевола.
        - А, это вы?! - воскликнул я. - Однако ручки-то у вас обе целы. Выходит - миф, треп, легенда?
        - Обижаешь, - говорит Сцевола. - Подумаешь, большое дело - ручку сжечь.
        Тут же Сцевола чиркает зажигалкой, и фланелка на рукаве начинает пылать.
        Поднимает горящую руку, как олимпийский факел, и бежит по темной аллее.
        - Але, Глеб, делай, как я!
        Поджечь руку было делом одной секунды. Бегу за Сцеволой. Рука над головой трещит. Горит хорошо.
        Сцевола ныряет в черный туннельчик. Я - за ним. Кромешная мгла, лишь кое-где мелькают оскаленные рожи империалистов. На бегу сую им горящую руку в агрессивные хавальники. Воют.
        Выбегаю из туннеля - чисто, тихо, пустынно.
        По радио неуловимо знакомый голос:
        - Готов ли ты посвятить себя науке, молодой, красивый Глеб, отдать ей себя до конца, без остатка?
        Гляжу - лежит Наука, жалобно поскрипывает, покряхтывает, тоненьким, нежным и нервным голосом что-то поет. Какие-то добрые люди укутали ее брезентом, клетчатыми одеялами.
        Ору:
        - Готов!
        Нате вам, пожалуйста, - из комнаты смеха выходит Лженаука огромного роста. Напоминает какую-то Хунту из какой-то жаркой страны. В одной руке кнут, в другой - консервы рыбные и бутылка «Горного дубняка». Знаем мы эту политику!
        Автоматически включаю штурмовую подготовку. Подхожу поближе, обращаюсь по-заграничному:
        - Разрешите прикурить!
        Лженаука пялит бесстыдные зенки на мою горящую руку. Размахивается кнутом. Это мы знаем. Носком ботинка в голень - в надкостницу! Тут же - прямой удар в нос - ослепить! Двумя крюками добиваю расползающегося колосса. Лженаука испаряется.
        Хлынул тропический ливень - ядовитый. Кашляю и сморкаюсь. Гаснет моя рука. Бегу по комнате смеха - во всех зеркалах красивый, но мокрый. Абсолютно не смешно. Пробиваю фанерную стенку и вижу…

…за лугами, за морями, за синими горами встает солнце, и прямо от солнышка идет ко мне любимая в шелковой полумаске. Идет по росе Хороший Человек.
        Третий сон Владимира Телескопова
        Бывают в жизни огорченья - вместо хлеба ешь печенье. Я слышал где-то краем уха, что едет Ваня Попельнуха. Придет без всяких выкрутасов наездник-мастер Эс Тарасов.
        Глаза бы мои на проклятый ипподром не смотрели, однако смотрят. Тащусь, позорник, в восьмидесятикопеечную кассу. Вхожу в залу - и почему это так тихо? Тихо, как в пустой церкви. И что характерно, все, толкаясь, смотрят на входящего Володю Телескопова. И я тоже смотрю на него, будто в зеркало, что характерно.
        Что характерно, идет Володя в пустоте весь белый, как с похмелья. И что характерно, он идет прямо к Андрюше.
        Андрюша стоит у колонны. Что характерно, он тоже белый, как чайник.
        - Андрюша, есть вариант от Ботаники и Будь-Быстрой. Входишь полтинником?
        Андрюша-смурняга пугливо озирается и, что характерно, шевелит тубами.
        - Чего-о?
        - Ты думаешь, Володя, мы на них ставим? Они, кобылы, ставят на нас.
        Включили звук. Аплодисменты. Хохот. Заиграл оркестр сорок шестого отделения милиции.
        Андрюша гордо вскинул голову, бьет копытом. Я тоже бью копытом, похрапываю. Подошли, взнуздали, вывели на круг. Настроение отличное - надо осваивать новую специальность.
        У меня наездник симпатичный кирюха. У Андрюши - маленький, как сверчок, серенький и, что характерно, в очках - видно, из духовенства. Гонг, пошли, щелкнула резина.
        Идем голова в голову. Промелькнула родная конюшня, где когда-то в жеребячьем возрасте читал хрестоматию. Вот моя конюшня, вот мой дом родной, вот качу я санки с пшенной кашей. От столба к столбу идем голова в голову. Андрюша весь в мыле, веселый.
        А трибуны приближаются, все белые, трепещут. Эге, да там сплошь ангелы. Хлопают крыльями, свистят.
        Финиш, гонг, а мы с Андрюшей жмем дальше. Наездники попадали, а мы чешем - улюлю!
        Видим, под тюльпаном Серафима Игнатьевна с Сильвией пьют чай и кушают тефтель.
        - Присоединяйтесь, ребятишки!
        Очень хочется присоединиться, но невозможно. Бежим по болоту, ноги вязнут. Впереди вспучилось, завоняло - всплыла огромная Химия, разевает беззубый рот, хлопает рыжими глазами, приглашает вислыми ушами.
        Оседлал Андрюшу - проскочили.
        Бежим по рельсам. Позади стук, свист, жаркое дыхание - Физика догоняет. Андрюша седлает меня - уходим.
        Устали - аж кровь из носа. Ложимся - берите нас, тепленьких, сопротивление окончено.
        Вокруг травка, кузнецы стригут, пахнет ромашкой. Андрюша поднял шнобель - эге, говорит, посмотри, Володька!
        Гляжу - идет по росе Хороший Человек, шеф-повар с двумя тарелками ухи из частика. И с пивом.
        Третий сон Вадима Афанасьевича
        На нейтральной почве сошлись для решения кардинальных вопросов три рыцаря - скотопромышленник Сиракузерс из Аргентины, ученый викарий из кантона Гельвеции и Вадим Афанасьевич Дрожжинин с Арбата.
        На нейтральной почве росли синие и золотые надежды и чаяния. В середине стоял треугольный стол. На столе бутылка «Горного дубняка», бычки в томате. Вместо скатерти карта Халигалии.
        - Что касается меня, - говорит Сиракузерс, - то я от своих привычек не отступлюсь
        - всегда я наводнял слаборазвитые страны и сейчас наводню.
        - Вы опираетесь на Хунту, сеньор Сиракузерс, - дрожащим от возмущения голосом говорю я.
        Сиракузерс захрюкал, захихикал, закрутил бычьей шеей в притворном смущении.
        - Есть грех, иной раз опираюсь.
        Аббат, падла такая позорная, тоже скабрезно улыбнулся.
        - Ну, а вы-то, вы, ученый человек, - обращаюсь я к нему, - что вы готовите моей стране? Знаете ли вы, сколько там вчера родилось детей и как окрестили младенцев?
        Проклятый расстрига тут же читает по бумажке. Девочки все без исключения наречены Азалиями, пять мальчиков Диего, четверо Вадимами в вашу честь. Как видите, Диего вырвался вперед.
        Задыхаюсь!
        Задыхаюсь от ярости, клокочу от тоски.
        - Но вам-то какое до этого дело? Ведь вам же на это плевать!
        Он улыбается.
        - Совершенно верно. Друг мой, вы опоздали. Скоро Халигалия проснется от спячки, она станет эпицентром новой интеллектуальной бури. Рождается на свет новый философский феномен - халигалитет.
        - В собственном соку или со специями? - деловито поинтересовался Сиракузерс.
        - Со специями, коллега, со специями, - хихикнул викарий.
        Я встаю.
        - Шкуры! Позорники! Да я вас сейчас понесу одной левой!
        Оба вскочили - в руках финки.
        - Ко мне! На помощь! Володя! Глеб Иванович! Дедушка Моченкин!
        Была тишина. Нейтральная почва, покачиваясь, неслась в океане народных слез.
        - Каждому своя Халигалия, а мне моя! - завизжал викарий и рубанул финкой по карте.
        - А мне моя! - взревел Сиракузерс и тоже махнул ножом.
        - А где же моя?! - закричал Вадим Афанасьевич.
        - А ваша, вон она, извольте полюбоваться.
        Я посмотрел и увидел свою дорогую, плывущую по тихой лазурной воде. Мягко отсвечивали на солнце ее коричневые щечки. Она плыла, тихонько поскрипывая, напевая что-то неясное и нежное, накрытая моим шотландским пледом, ватником Володи, носовым платком старика Моченкина.
        - Это действительно моя Халигалия! - прошептал я. - Другой мне и не надо!
        Бросаюсь, плыву. Не оглядываясь, вижу: Сиракузерс с викарием хлещут «Горный дубняк». Подплываю к своей любимой, целую в щеки, беру на буксир.
        Плывем долго, тихо поем.
        Наконец видим: идет навстречу Хороший Человек, квалифицированный бондарь с новыми обручами.
        Третий сон старика Моченкина
        И вот увидел он свою Характеристику. Шла она посередь поля, вопила низким голосом:
        - …в-труде-прилежен-в-быту-морален…
        А мы с Фефеловым Андроном Лукичом приятельски гуляем, щупаем колосья.
        - Ты мне, брат Иван Александрович, представь свою Характеристику, - мигает правым глазом Андрон Лукич, - а тебе за это узюму выпишу шашнадцать кило.
        - А вот она, моя Характеристика, Андрон Лукич, извольте познакомиться.
        Фефелов строгим глазом смотрит на подходящую, а я весь дрожу - ой, не пондравится!
        - Это вот и есть твоя Характеристика?
        - Она и есть, Андрон Лукич. Не обессудьте.
        - Нда-а…
        Хоть бы губы подмазала, проклятущая, уж не говорю про перманенту. Идет, подолом метет, душу раздирает:
        - …политически-грамотен-с-казенным-имуществом-щщапетилен…
        - Нда, Иван Александрович, признаться, я разочарован. Я думал, твоя Характеристика
        - девка молодая, ядреная, а эта - как буряк прошлогодний…
        - Ой, привередничаете, Андрон Лукич! Ой, недооцениваете…
        Говорю это я басом, а сам дрожу ажник, как фитюля одинокая. Узюму хочется.
        - Ну да ладно, - смирился Андрон Лукич, - какая-никакая, а все ж таки баба.
        Присел, набычился, рявкнул, да как побежит всем телом на мою Характеристику.
        - Ай-я-яй! - закричала Характеристика и наутек, дурь лупоглазая.
        Бежит к реке, а за ей Андрон Лукич частит ногами, гудит паровозом - люблю-ю-у-у! Ну и я побег - перехвачу глупую бабу!
        - Нет! - кричит Характеристика. - Никогда этого не будет! Уж лучше в воду!
        И бух с обрыва в речку! Вынырнула, выпучила зенки, взвыла:
        - …с-товарищами-по-работе-принципиален!!!
        И камнем ко дну.
        Стоит Фефелов Андрон Лукич отвлеченный, перетирает в руке колосик.
        - Пшеница ноне удалась, Иван Александрович, а вот с узю-мом перебой.
        И пошел он от мене гордый и грустный, и, конечно, по-человечески его можно понять, но мне от этого не легче.
        И первый раз в жизни горючими слезами заплакал бывший инструктор Моченкин, и кого-то мне стало жалко - то ли себя, то ли узюм, то ли Характеристику.
        Куды ж теперь мне деваться, на что надеяться?
        Сколько сидел, не знаю… Протер глаза - на той стороне стоит в росной траве Хороший Человек, молодая, ядреная Характеристика.
        Сон внештатного лаборанта Степаниды Ефимовны
        Ой ли, тетеньки, гусели фильдеперсовые! Ой ли, батеньки, лук репчатый, морква сахарная… Ути, люти, цып-цып-цып…
        Ой, схватил мне за подол игрец молоденькай, пузатенькай. Ой, за косу ухватил, косу девичью.
        - Пусти мине, игрец, на Муравьиную гору!
        - Не пущщу!
        - Пусти мине, игрец, во Стрекозий лес!
        - Не пущщу!
        - Да куда ж ты мине тянешь, в какое игралище окаянное?
        - Ох, бабушка-красавочка, лаборант внештатный, совсем вы без понятия! Закручу тебя, бабулька, булька, яйки, млеко, бутербротер, танцем-шманцем огневым, заграмоничным! Будешь пышка молодой, дорогой гроссмуттер! Вуаля!
        Заиграл игрец, взбил копытами модельными, телесами задрожал сочными, тычет пальцем костяным мне по темечку, щакотит - жизни хочет лишить - ай-тю-тю!
        - Окстись, окстись, проклятущий!
        Не окщется. Кружит мине по ботве картофельной танцами ненашенскими.
        Ой, в лесу мурава пахучая, ох, дурманная… Да куды ж ты мине, куды ж ты мине, куды ж ты мине… бубулички…
        Гляжу, у костра засел мой игрец брюнетистый, глаз охальный, пузик красненькай.
        - А ну-ка, бабка-красавка-плутовка, вари мне суп! Мой хо-тель покушать зюпне дритте нахтигаль. Вари мне суп, да наваристый!
        - Суп?
        - Суп!
        - Суп?
        - Суп!
        - Суп?
        - Суп!
        - А, батеньки! Нахтигаль, мои тятеньки, по-нашему - соловушка, а по-ихому, так и будет нахтигаль, да только очарованный. Ой, бреду я, баба грешная, по муравушке, выковыриваю яйца печеные, щавель щиплю, укроп дергаю, горькими слезами заливаюся, прощеваюсь с бочкотарою любезною, с вами, с вами, мои голуби полуночные.
        Гутень, фисонь, мотьва купоросная!
        А темень-то тьмущая, тятеньки, будто в мире нет электричества! А сзади-то кочет кычет, сыч хрючет, игрец регочет.
        И надоть: тут тишина пришла благодатная, гуль-гульная, и лампада над жнивьем повисла масляная. И надоть - вижу: по траве росистой, тятеньки, Блаженный Лыцарь выступает, научный, вдумчивый, а за ручку он ведет, мои матушки, как дитятю, он ведет жука рогатого, возжеланного жука фотоплексируса-батюшку.
        Второе письмо Володи Телескопова другу Симе
        Многоуважаемая Серафима Игнатьевна, здравствуйте!
        Дело прежде всего. Сообщаю Вам, что ваша бочкотара в целости и сохранности, чего и Вам желает.
        Сима, помнишь Сочи те дни и ночи священной клятвы вдохновенные слова взволнованно ходили вы по комнате и что-то резкое в лицо бросали мне а я за тобой сильно заскучал хотя рейсом очень доволен вы говорили нам пора расстаться я страшен в гневе.
        Перерасхода бензина нету, потому что едем на нуле уж который день, и это конечно новаторский почин, сам удивляюсь.
        Возможно вы думаете, Серафима Игнатьевна, что я Вас неправильно информирую, а сам на пятнадцать суток загремел, так это с Вашей стороны большая ошибка.
        Бате моему притарань колбасы свиной домашней 1 (один) кг за наличный расчет.
        Симка, хочешь честно? Не знаю когда увидимся, потому что едем не куда хотим, а куда бочкотара наша милая хочет. Поняла?
        Спасибо тебе за любовь и питание.
        Возможно еще не забытый Телескопов Владимир.
        Письмо Владимира Телескопова Сильвии Честертон
        Здравствуйте, многоуважаемая Сильвия, фамилии не помню.
        Слыхал от общих знакомых о Вашем вступлении в организацию «Девичья честь». Горячо Вас поздравляю, а Гутику Розенблюму передайте, что ряшку я ему все ж таки начищу.
        Сильвия, помнишь ту волшебную южную ночь, когда мы… Замнем для ясности. Помнишь или нет?
        Теперь расскажу тебе о своих успехах. Работаю начальником автоколонны. Заработная плата скромная - полторы тыщи, но хватает. Много читаю. Прочел: «Дети капитана Гранта» Жюля Верна, журнал «Знание - сила» №7 за этот год, «Сборник гималайских сказок», очень интересно.
        Сейчас выполняю ответственное задание. Хочешь знать какое? Много будешь знать, скоро состаришься! Впрочем, могу тебе довериться - сопровождаю бочкотару, не знаю как по-вашему, по-халигалийски. Она у меня очень нервная, и если бы ты ее знала, Сильвочка, то конечно бы полюбила.
        Да здравствует дружба молодежи всех стран и оттенков кожи. Регулярно сообщай о своих успехах в учебе и спорте. Что читаешь?
        Твой, может быть, помнишь, Володя Телескопов (Спутник).
        Оба эти письма Володя отслюнявил карандашом на разорванной пачке «Беломора», Симе
        - на карте, Сильвии - на изнанке. В пыльном луче солнца сидел он, грустно хлюпая носом, на деревянной скамейке, изрезанной неприличными выражениями, в камере предварительного заключения Гусятинского отделения милиции. А дело было так…
        Однажды они прибыли в городок Гусятин, где на бугре перед старинным гостиным двором стоял величественный аттракцион «Полет в неведомое».
        Володя остановил грузовик возле аттракциона и предложил пассажирам провести остаток дня и ночь в любопытном городе Гусятине.
        Все охотно согласились и вылезли из ячеек. Каждый занялся своим делом. Старик Моченкин пошел в местную поликлинику сдавать желудочный сок, поскольку справочка во ВТЭК об его ужасном желудочном соке куда-то затерялась. Шустиков Глеб с Ириной Валентиновной отправились на поиски библиотеки-читальни. Надо было немного поштудировать литературку, слегка повысить уровень, вырасти над собой. Что касается Степаниды Ефимовны, то она, увидев на заборе возле клуба афишу кинокартины «Бэла» и на этой афише Печорина, ахнула от нестерпимого любопытства и немедленно купила себе билет. Что-то неуловимо знакомое, близкое почудилось ей в облике розовощекого молодого офицера с маленькими усиками. Володя же Телескопов не отрывал взгляда от диковинного аттракциона, похожего на гигантскую зловещую скульптуру попарта.
        - Вадик! Ну ты! Ну, дали! Во, это штука! Айда кататься!
        - Ах, что ты, Володя, - поморщился Вадим Афанасьевич, - совсем я не хочу кататься на этом агрегате.
        - Или ты мне друг, или я тебе портянка. Кататься - кровь из носа, красился последний вечер! - заорал Володька.
        Вадим Афанасьевич обреченно вздохнул:
        - Откуда у тебя, Володя, такой инфантилизм?
        - Да что ты, Вадик, никакого инфантилизма, клянусь честью! - Володя приложил руку к груди, выпучился на Вадима Афанасьевича, дыхнул. - Видишь? Ни в одном глазу. Клянусь честью, не взял ни грамма! Веришь или нет? Друг ты мне или нет?
        Вадим Афанасьевич махнул рукой:
        - Ну, хорошо, хорошо…
        Они подошли к подножию аттракциона, ржавые стальные ноги которого поднимались из зарослей крапивы, лебеды и лопухов, - видно, не так уж часто наслаждались гусятинцы «Полетом в неведомое». Разбудили какого-то охламона, спавшего под кустом бузины.
        - Включай машину, дитя природы! - приказал ему Володя.
        - Току нет и не будет, - привычно ответил охламон.
        Вадим Афанасьевич облегченно вздохнул. Володя сверкнул гневными очами, закусил губу, рванул на себя рубильник. Аттракцион неохотно заскрипел, медленно задвигалось какое-то колесо.
        - Чудеса! - вяло удивился охламон. - Сроду в ем току не было, а сейчас скрипит. Пожалте, граждане, занимайте места согласно купленным билетам. Пятак - три круга.
        Друзья уселись в кабины. Охламон нажал какие-то кнопки и отбежал от аттракциона на безопасное расстояние. Начались взрывы. На выжженной солнцем площади Гусятина собралось десятка два любопытных жителей, пять-шесть бродячих коз.
        Наконец метнуло, прижало, оглушило, медленно, с большим размахом стало раскручивать.
        Вадим Афанасьевич со сжатыми зубами, готовый ко всему, плыл над гусятинскими домами, над гостиным двором. Где-то, счастливо гогоча, плыл по пересекающейся орбите Володя Телескопов, изредка попадал в поле зрения.
        Круги становились все быстрее, мелькали звезды и планеты - пышнотелая потрескавшаяся Венера, синеносый мужлан Марс, Сатурн с кольцом и другие, безымянные, хвостатые, уродливые.
        - Остановите машину! - крикнул Вадим Афанасьевич, чувствуя головокружение. - Хватит! Мы не дети!
        Площадь была пуста. Любопытные уже разошлись. Охламона тоже не было видно. Лишь одинокая коза пялилась еще на гудящий, скрежещущий аттракцион, да неподалеку на скамеечке два крепкотелых гражданина, выставив зады, играли в шахматы.
        - Как ходишь, дура?! - орал, проносясь над шахматистами, Володя. - Бей слоном е-восемь! Играть не умеешь!
        - Володя, мне скучно! - крикнул Вадим Афанасьевич. - Где этот служитель? Пусть остановит.
        - Что ты, Вадик! - завопил Володька. - Я ему пятерку дал! Он сейчас в чайной сидит!
        Вадим Афанасьевич потерял сознание и так, без сознания, прямой, бледный, с трубкой в зубах, кружил над сонным Гусятином.
        Вечерело. Солнце, долго висевшее над колокольней, наконец ухнуло за реку. Оживились улицы. Прошло стадо. Протарахтели мотоциклы.
        Возвращались в город усталые Шустиков Глеб с Ириной Валентиновной. Так и не нашли они за весь день гусятинской библиотеки-читальни.
        Старик Моченкин шумел в гусятинской поликлинике.
        - Вашему желудочному соку верить нельзя! - кричал он, потрясая бланком, на котором вместо прежних ужасающих данных теперь стояла лишь скучная «норма».
        Степанида Ефимовна по третьему разу смотрела кинокартину «Бэла», вглядывалась в румяное лицо, в игривые глазки молодого офицера, шептала:
        - Нет, не тот. Федот, да не тот. Ой, не тот, батюшки!
        Вадим Афанасьевич очнулся. Над ним кружили звезды, уже не гусятинские, а настоящие.

«Как это похоже на обыкновенное звездное небо! - подумал Вадим Афанасьевич. - Я всегда думал, что за той страшной гранью все будет совсем иначе, никаких звезд и ничего, что было, однако вот - звезды, и вот, однако, - трубка».
        В звездном небе над Вадимом Афанасьевичем пронеслось что-то дикое, косматое, гаркнуло:
        - Вадик, накатался.
        Встрепенувшись, Вадим Афанасьевич увидел уносящегося по орбите Телескопова. Володя стоял в своей кабине, размахивая знакомой бутылкой с размочалившейся затычкой.

«Или я снова здесь, или он уже там, то есть здесь, а я не там, а здесь, в смысле там, а мы вдвоем там в смысле здесь, а не там, то есть не здесь», - сложно подумал Вадим Афанасьевич и догадался наконец глянуть вниз.
        Неподалеку от стальной ноги аттракциона он увидел грузовичок, а в нем любезную свою, слегка обиженную, удрученную странным одиночеством бочкотару.

«Ура! - подумал Вадим Афанасьевич. - Раз она здесь, значит, и я здесь, а не там, то есть… ну да ладно». - И сердце его сжалось от обыкновенного земного волнения.
        - Вадим, накатался?! - неожиданно снизу заорал Телескопов. - Айда в шахматы играть! Эй, вырубай мотор, дитя природы!
        Охламон, теперь уже в строгом вечернем костюме, причесанный на косой пробор, стоял внизу.
        - Сбросьте рублики, еще покатаю! - крикнул он.
        - Слышишь, Вадим?! - крикнул Володька. - Какие будут предложения?
        - Пожалуй, на сегодня хватит! - собрав все силы, крикнул Вадим Афанасьевич.
        Аттракцион, испустив чудовищный скрежещущий вой, подобный смертному крику последнего на земле ящера, остановился, теперь уже навсегда.
        Вадим Афанасьевич, прижатый к полу кабины, снова потерял сознание, но на этот раз ненадолго. Очнувшись, он вышел из аттракциона, почистился, закурил трубочку, закинул голову…

…о, весна без конца и без края, без конца и без края мечта…

…а ведь если бы не было всего этого ужаса, этого страшного аттракциона, я не ощутил бы вновь с такой остротой прелесть жизни, ее вечную весну…

…и зашагал к грузовику. Бочкотара, когда он подошел и положил ей руку на бочок, взволнованно закурлыкала.
        Володя Телескопов тем временем на косых ногах направился к шахматистам, которых набралось на лавочке не менее десятка.
        - Фишеры! - кричал он. - Петросяны! Тиграны! Играть не умеете! В миттельшпиле ни бум-бум, в эндшпиле, как куры в навозе! Я сверху-то все видел! Не имеете права в мудрую игру играть!
        Он пошел вдоль лавки, смахивая фигуры в пыль.
        Шахматисты вскакивали и махали руками, апеллируя к старшому, хитроватому плотному мужчине в полосатой пижаме и зеленой велюровой шляпе, из-под которой свисала газета «Известия», защищая затылок и шею от солнца, мух и прочих вредных влияний.
        - Виктор Ильич, что же это получается?! - кричали шахматисты. - Приходят, сбрасывают фигуры, оскорбляют именами, что прикажете делать?
        - Надо подчиниться, - негромко сказал шахматистам мужчина в пижаме и жестом пригласил Володю к доске.
        - Эге, дядя, ты, видать, сыграть со мной хочешь! - захохотал Володя.
        - Не ошиблись, молодой человек, - проговорил человек в пижаме, и в голосе его отдаленно прозвучали интонации человека не простого, а власть имущего.
        Володя при всей своей малохольности интонацию эту знакомую все-таки уловил, что-то у него внутри екнуло, но, храбрясь и петушась, а главное, твердо веря в свой недюжинный шахматный талант (ведь сколько четвертинок было выиграно при помощи древней мудрой игры!), он сказал, садясь к доске:
        - Десять ходов даю вам, дорогой товарищ, а на большее ты не рассчитывай.
        И двинул вперед заветную пешечку.
        Пижама, подперев голову руками, погрузилась в важное раздумье. Кружок шахматистов, вихляясь, как чуткий подхалимский организм, захихикал.
        - Ужо ему жгентелем… Виктор Ильич… по мордасам, по мордасам… Заманить его, Виктор Ильич, в раму, а потом дуплетом вашим отхлобыстать…
        В Гусятине, надо сказать, была своя особая шахматная теория.
        - Геть отсюда, мелкота! - рявкал Володя на болельщиков. - Отвались, когда мастера играют.
        - Хулиганье какое - играть не дают нам с вами! - сказал он пижаме.
        Он тоже подхалимничал перед Виктором Ильичом, чувствуя, что попал в какую-то нехорошую историю, однако соблазн был выше его сил, превыше всякой осторожности, и невинными пальцами, мирно посвистывая, Володя соорудил Виктору Ильичу так называемый «детский мат».
        Он поднял уже ферзя для завершающего удара, как вдруг заметил на мясистой лапе Виктора Ильича синюю татуировку СИМАПОМ…
        Конец надписи был скрыт пижамным рукавом.

«Сима! Так какая же еще Сима, если не моя? Да неужто это рыло, нос пуговицей, Серафиму мою лобзал? Да, может, это Бородкин Виктор Ильич? Да ух!» - керосинной, мазутной, нефтяной горючей ревностью обожгло Володькины внутренности.
        - Мат тебе, дядя! - рявкнул он и выпучился на противника, приблизив к нему горячее лицо.
        Виктор Ильич, тяжело ворочая мозгами, оценивал ситуацию - куда ж подать короля, подать было некуда. Хорошо бы съесть королеву, да нечем. В раму взять? Жгентелем протянуть? Не выйдет. Нету достаточных оснований.
        И вдруг он увидел на руке обидчика, на худосочной заурядной руке синие буковки СИМА ПОМНИ ДРУ… остальное скрывалось чуть ли не под мышкой.

«Серафима, неужели с этим недоноском ты забыла обо мне? Да, может, это и есть тот самый Телескопов, обидчик, обидчик шахматистов всех времен и народов, блуждающий хулиган, текучая рабочая сила?» - Виктор Ильич выгнул шею, носик его запылал, как стоп-сигнал милицейской машины.
        - Телескопов? - с напором спросил он.
        - Бородкин? - с таким же напором спросил Володя.
        - Пройдемте, - сказал Бородкин и встал.
        - А вы не при исполнении, - захохотал Володя, - а во-вторых, вам мат, и, в-третьих, вы в пижаме.
        - Мат?
        - Мат!
        - Мат?
        - Мат!
        - А вы уверены?
        Виктор Ильич извлек из-под пижамы свисток, залился красочными, вдохновенными руладами, в которых трепетала вся его оскорбленная душа.

«Бежать, бежать», - думал Володя, но никак не мог сдвинуться с места, тоже свистал в два пальца. Важно ему было сказать последнее слово в споре с Виктором Ильичом, нужна была моральная победа.
        Дождался - вырос из-под земли старший брат младший лейтенант Бородкин в полной форме и при исполнении.
        - Жгентелем его, жгентелем, товарищи Бородкины! - радостно заблеяли болельщики. - В раму его посадить и двойным дуплетом…
        Видимо, сейчас они вкладывали в эти шахматные термины уже какой-то другой смысл.
        Вот так Володя Телескопов попал на ночь глядя в неволю. Провели его под белы руки мимо потрясенного Вадима Афанасьевича, мимо вскрикнувшей болезненно бочкотары, посадили в КПЗ, принесли горохового супа, борща, паровых битков, тушеной гусятины, киселю; замкнули.
        Всю ночь Володя кушал, курил, пел, вспоминал подробности жизни, плакал горючими слезами, сморкался, негодовал, к утру начал писать письма.
        Всю ночь спорили меж собой братья Бородкины. Младший брат листал Уголовный кодекс, выискивал для Володи самые страшные статьи и наказания. Старший, у которого душевные раны, связанные с Серафимой Игнатьевной, за давностью лет уже затянулись, смягчал горячего братца, предлагал административное решение.
        - Побреем его, Витек, под нуль, дадим метлу на пятнадцать суток, авось Симка поймет, на кого тебя променяла.
        При этих словах старшего брата отбросил Виктор Ильич Уголовный кодекс, упал ничком на оттоманку, горько зарыдал.
        - Хотел забыться, - горячо бормотал он, - уехал, погрузился в шахматы, не вспоминал… появляется этот недоносок, укравший… Сима… любовь… моя… - скрежетал зубами.
        Надо ли говорить, в каком волнении провели ночь Володины попутчики и друзья! Никто из них не сомкнул глаз. Всю ночь обсуждались различные варианты спасения.
        Ирина Валентиновна, с гордо закинутой головой, с развевающимися волосами, изъявила готовность лично поговорить о Володе с братьями Бородкиными, лично, непосредственно, тет-а-тет, шерше ля фам. В последние дни она твердо поверила наконец в силу и власть своей красоты.
        - Нет уж, Иринка, лучше я сам потолкую с братанами, - категорически пресек ее благородный порыв Шустиков Глеб, - поговорю с ними в частном порядке, и делу конец.
        - Нет-нет, друзья! - пылко воскликнул Вадим Афанасьевич. - Я подам в гусятинский нарсуд официальное заявление. Я уверен… мы… наше учреждение… вся общественность… возьмем Володю на поруки. Если понадобится, я усыновлю его!
        С этими словами Вадим Афанасьевич закашлялся, затянулся трубочкой, выпустил дымовую завесу, чтобы скрыть за ней свои увлажнившиеся глаза.
        Степанида Ефимовна полночи металась в растерянности по площади, ловила мотыльков, причитала, потом побежала к гуся-тинской товарке, лаборанту Ленинградского научного института, принесла от нее черного петуха, разложила карты, принялась гадать, ахая и слезясь, временами развязывала мешок, пританцовывая, показывала черного петуха молодой луне, что-то бормотала.
        Старичок Моченкин всю ночь писал на Володю Телескопова положительную характеристику. Тяжко ему было, муторно, непривычно. Хочешь написать «политически грамотен», а рука сама пишет «безграмотен». Хочешь написать «морален», а рука пишет «аморален».
        И всю ночь жалобно поскрипывала, напевала что-то со скрытой страстью, с мольбой, с надеждой любезная их бочкотара.
        Утром Глеб подогнал машину прямо под окна КПЗ, на крыльце которой уже стояли младший лейтенант Бородкин со связкой ключей и старший сержант Бородкин с томиком Уголовного кодекса под мышкой.
        Володя к этому времени закончил переписку с подругами сердца и теперь пел драматическим тенорком:
        Этап на Север, срока огромные:
        Кого ни спросишь, у всех указ. -
        Взгляни, взгляни в лицо мое суровое.
        Взгляни, быть может, в последний раз!
        Степанида Ефимовна перекрестилась.
        Ирина Валентиновна с глубоким вздохом сжала руку Глеба.
        - Глеб, это похоже на арию Каварадосси. Милый, освободи нашего дорогого Володю, ведь это благодаря ему мы с тобой так хорошо узнали друг друга!
        Глеб шагнул вперед:
        - Але, друзья, кончайте этот цирк. Володя - парень, конечно, несобранный, но, в общем, свой, здоровый, участник великих строек, а выпить может каждый, это для вас не секрет.
        - Больно умные стали, - пробормотал старший сержант.
        - А вы кто будете, гражданин? - спросил младший лейтенант. - Родственники задержанного или сослуживцы?
        - Мы представители общественности. Вот мои документы.
        Братья Бородкины с еле скрытым удивлением осмотрели сухопарого джельтельмена, почти что иностранца по внешнему виду, и с не меньшим удивлением ознакомились с целым ворохом голубых и красных предъявленных книжечек.
        - Больно умные стали, - повторил Бородкин-младший.
        Вперед выскочил старик Моченкин, хищно оскалился, задрожал пестрядиновой татью, направил на братьев Бородкиных костяной перст, завизжал:
        - А вы еще ответите за превышение прерогатив, полномочий, за семейственность отношений и родственные связи!
        Братья Бородкины немного перепугались, но виду, конечно, не подали под защитой всеми уважаемых мундиров.
        - Больно умные стали! - испуганно рявкнул Бородкин-младший.
        - Гутень, фисонь, мотьва купоросная! - гугукнула Степанида Ефимовна и показала вдруг братьям черного петуха, главного, по ее мнению, Володиного спасителя.
        Выступила вперед вся в блеске своих незабываемых сокровищ Ирина Валентиновна Селезнева.
        - Послушайте, товарищи, давайте говорить серьезно. Вот я женщина, а вы мужчины.
        Младший Бородкин выронил Уголовный кодекс.
        Старший, крепко крякнув, взял себя в руки.
        - Вы, гражданка, очень точно заметили насчет серьезности ситуации. Задержанный в нетрезвом виде Телескопов Владимир сорвал шахматный турнир на первенство нашего парка культуры. Что это такое, спрашивается? Отвечается: по меньшей мере злостное хулиганство. Некоторые товарищи рекомендуют уголовное дело завести на Телескопова, а чем это для него пахнет? Но мы, товарищ-очень-красивая гражданка-к-сожалению-не-знаю-как-величать-в-надежде-на будущее-с-голубыми-глазами, мы не звери, а гуманисты и дадим Телескопову административную меру воздействия. Пятнадцать суток метлой помашет и будет на свободе.
        Младший лейтенант объяснил это лично, персонально Ирине Валентиновне, приблизившись к ней и округляя глаза, и она, польщенная рокотанием его голоса, важно выслушала его своей золотистой головкой, но, когда Бородкин кончил, за решеткой возникло бледное, как у графа Монте-Кристо, лицо Володи.
        - Погиб я, братцы, погиб! - взвывал Володя. - Ничего для меня нет страшнее пятнадцати суток! Лучше уж срок лепите, чем пятнадцать суток! Разлюбит меня Симка, если на пятнадцать суток загремлю, а Симка, братцы, последний остров моей жизни!
        После этого вопля души на крыльце КПЗ и вокруг возникло странное, томящее душу молчание.
        Младший Бородкин, отвернувшись, жевал губами, в гордой обиде задирал подбородок.
        Старший, поглядывая на брата, растерянно крутил на пальце ключи.
        - А что же будет с бочкотарой?! - крикнул Володя. - Она-то в чем виноватая?
        Тут словно лопнула струна, и звук, таинственный и прекрасный, печальным лебедем тихо поплыл в небеса.
        - Мочи нет! - воскликнул младший Бородкин, прижимая к груди Уголовный кодекс. - Дышать не могу! Тяжко!
        - Что это за бочкотара? Какая она? Где? - заволновался Бородкин-старший.
        Вадим Афанасьевич молча снял брезент. Братья Бородкины увидели потускневшую, печальную бочкотару, изборожденную горькими морщинами.
        Младший Бородкин с остановившимся взглядом, с похолодевшим лицом медленно пошел к ней.
        - Штраф, - сказал старший Бородкин дрожащим голосом. - Пятнадцать суток заменяем на штраф. Штраф тридцать рублей, вернее, пять.
        - Ура! - воскликнула Ирина Валентиновна и, взлетев на крыльцо, поцеловала Бородкина-старшего прямо в губы. - Пять рублей - какая ерунда по сравнению с любовью!
        - Ура! - воскликнул старик Моченкин и подбросил вверх заветный свой пятиалтынный.
        - Шапка по кругу! - гаркнул Глеб, вытягивая из тугих клешей последнюю трешку, припасенную на леденцы для штурмовой группы.
        - А яйцами можно, милок? - пискнула Степанида Ефимовна.
        Бородкин-старший после Ирининого поцелуя рыхло, с завалами плыл по крыльцу, словно боксер в состоянии «гроги».
        - Никакого штрафа, брат, не будет, - сказал, глядя прямо перед собой в темные и теплые глубины бочкотары, Бородкинмладший Виктор Ильич. - Разве же Володя виноват, что его полюбила Серафима? Это я виноват, что гонор свой хотел на нем сорвать, и за это, если можете, простите мне, товарищи.
        Солнечные зайчики запрыгали по щечкам бочкотары: морщины разгладились, веселая и ладная балалаечная музыка пронеслась по небесам.
        Бородкин-старший поймал старика Моченкина и поцеловал его прямо в чесночные губы.
        Глеб облобызался со Степанидой Ефимовной, Вадим Афанасьевич трижды (по-братски) с Ириной Валентиновной. Бородкин-младший Виктор Ильич, никого не смущаясь, влез на колесо и поцеловал теплую щеку бочкотары.
        Володя Телескопов, хлюпая носом, целовал решетку и мысленно, конечно, Серафиму Игнатьеву, а также Сильвию Честертон и все человечество.
        И вот они поехали дальше мимо благодатных полей, а следом за ними шли косые дожди, и солнце поворачивалось, как глазом теодолита на треноге лучей, а по ночам луна фотографировала их при помощи бесшумных вспышек-сполохов, и тихо кружили близ их ночевок семиклассники-турусы на прозрачных, словно подернутых мыльной пленкой кругах, и серебристо барражировал над ними мечтательный пилот-распылитель, а они мирно ехали дальше в ячейках любезной своей бочкотары, каждый в своей.
        Однажды на горизонте появилось странное громоздкое сооружение.
        Почувствовав недоброе, Володя хотел было свернуть с дороги на проселок, но руль уже не слушался его, и грузовик медленно катился вперед по прямой мягкой дороге. Сооружение отодвигалось от горизонта, приближалось, росло, и вскоре все сомнения и надежды рассеялись - перед ними была башня Коряжского вокзала со шпилем и монументальными гранитными фигурами представителей всех стихий труда и обороны.
        Вскоре вдоль дороги потянулись маленькие домики и унылые склады Коряжска, и неожиданно мотор, столько дней работавший без бензина, заглох прямо перед заправочной станцией.
        Володя и Вадим Афанасьевич вылезли из кабины.
        - Куда же мы ноне приехали, батеньки? - поинтересовалась умильным голоском Степанида Ефимовна.
        - Станция Вылезай, бабка Степанида! - крикнул Володя и дико захохотал, скрывая смущение и душевную тревогу.
        - Неужто Коряжск, маменька родима?
        - Так точно, мамаша, Коряжск, - сказал Глеб.
        - Уже? - с печалью вздохнула Ирина Валентиновна.
        - Крути ни крути, никуда не денешься, - проскрипел старик Моченкин. - Коряжск, он и есть Коряжск, и отседа нам всем своя дорога.
        - Да, друзья, это Коряжск, и скоро, должно быть, придет экспресс, - тихо проговорил Вадим Афанасьевич.
        - В девятнадцать семнадцать, - уточнил Глеб.
        - Ну что ж, граждане попутчики, товарищи странники, поздравляю с благополучным завершением нашего путешествия. Извините за компанию. Желаю успеха в труде и в личной жизни. - Володя чесал языком, а сам отвлеченно глядел в сторону, и на душе у него кошки скребли.
        Пассажиры вылезли из ячеек, разобрали вещи. Сумрачная башня Коряжского вокзала высилась над ними. На головах гранитных фигур сияли солнечные блюдечки.
        Пассажиры не смотрели друг на друга, наступила минута тягостного молчания, минута прощания, и каждый с болью почувствовал, что узы, связывавшие их, становятся все тоньше, тоньше… и вот уже одна только последняя тонкая струна натянулась между ними, и вот…
        - А что же будет с ней, Володя? - дрогнувшим голосом спросил Вадим Афанасьевич.
        - С кем? - как бы не понимая, спросил Володя.
        - С ней, - показал подбородком Вадим Афанасьевич, и все взглянули на бочкотару, которая молчала.
        - С бочками-то? А чего ж, сдам их по наряду и кранты. - Володя сплюнул в сторону и…

…и Володя заплакал.
        Коряжский вокзал оборудован по последнему слову техники - автоматические справки и камеры хранения с личным секретом, одеколонные автоматы, за две копейки выпускающие густую струю ароматного шипра, которую некоторые несознательные транзитники ловят ртом, но главное достижение - электрически-электронные часы, показывающие месяц, день недели, число и точное время.
        Итак, значилось: август, среда, 15, 19.07. Оставалось десять минут до прихода экспресса.
        Вадим Афанасьевич, Ирина Валентиновна, Шустиков Глеб, Степанида Ефимовна и старик Моченкин стояли на перроне.
        Ирина Валентиновна трепетала за свою любовь.
        Шустиков Глеб трепетал за свою любовь.
        Вадим Афанасьевич трепетал за свою любовь.
        Степанида Ефремовна трепетала за свою любовь.
        Старик Моченкин трепетал за свою любовь.
        Под ними лежали вороненые рельсы, а дальше за откосом, в явном разладе с вокзальной автоматикой, кособочились домики Коряжска, а еще дальше розовели поля и густо синел лес, и солнце в перьях висело над лесом, как петух с отрубленной башкой на заборе.
        А минуты уходили одна за другой. За рельсами на откосе появился Володька Телескопов с всклокоченной головой, с порванным воротом рубахи.
        Он вылез на насыпь, расставил ноги, размазал кулаком слезу по чумазому лицу.
        - Товарищи, подумайте, какое безобразие! - закричал он. - Не приняли! Не приняли! Не приняли ее, товарищи!
        - Не может быть! - закричал и затопал ногами по бетону Вадим Афанасьевич. - Я не могу в это поверить!
        - Не может быть! Как же это так? Почему же не приняли? - закричали мы все.
        - Затоварилась, говорят, зацвела желтым цветком, затарилась, говорят, затюрилась! Забраковали, бюрократы проклятые! - высоким рыдающим голосом кричал Володя.
        Из-за пакгауза появилась желтая, с синими усами, с огромными буркалами голова экспресса.
        - Да где же она, Володенька? Где ж она? Где?
        - В овраге она! В овраг я ее свез! Жить не хочу! Прощайте!
        Экспресс со свистом закрыл пространство и встал. Транзитники всех мастей бросились по вагонам. Животным голосом заговорило радио. Запахло романтикой дальних дорог.
        Через две минуты тронулся этот знаменитый экспресс «Север - юг», медленно тронулся, пошел мимо нас. Прошли мимо нас окна международного, нейлонного, медного, бархатно-кожаного, ароматного. В одном из окон стоял с сигарой приятный господин в пунцовом жилете. С любопытством, чуть-чуть ехидным, он посмотрел на нас, снял кепи и сделал прощальный салютик.
        - Он! - ахнула про себя Степанида Ефимовна. - Он самый! Игрец!

«Боцман Допекайло? А может быть, Сцевола собственной персоной?» - подумал Глеб.
        - Это он, обманщик, он, он, Рейнвольф Генрих Анатольевич, - догадалась Ирина Валентиновна.
        - Не иначе как Фефелов Андрон Лукич в загранкомандировку отбыли, туды им и дорога,
        - хмыкнул старик Моченкин.
        - Так вот вы какой, сеньор Сиракузерс, - прошептал Вадим Афанасьевич. - Прощайте навсегда!
        И так исчез из наших глаз загадочный пассажир, подхваченный экспрессом.
        Экспресс ушел, и свист его замер в небытии, в несуществующем пространстве, а мы остались в тишине на жарком и вонючем перроне.
        Володя Телескопов сидел на насыпи, свесив голову меж колен, а мы смотрели на него. Володя поднял голову, посмотрел на нас, вытер лицо подолом рубахи.
        - Пошли, что ли, товарищи, - тихо сказал он, и мы не узнали в нем прежнего бузотера.
        - Пошли, - сказали мы и попрыгали с перрона, а один из нас, по имени старик Моченкин, еще успел перед прыжком бросить в почтовый ящик письмо во все инстанции:
«Усе моя заявления и доносы прошу вернуть взад».
        Мы шли за Володей по узкой тропинке на дне оврага сквозь заросли куриной слепоты, папоротника и лопуха, и высокие, вровень с нами, лиловые свечки иван-чая покачивались в стеклянных сумерках.
        И вот мы увидели нашу машину, притулившуюся под песчаным обрывом, и в ней несчастную нашу, поруганную, затоваренную бочкотару, и сердца наши дрогнули от вечерней, закатной, манящей, улетающей нежности.
        А вот и она увидела нас и закурлыкала, запела что-то свое, засветилась под ранними звездами, потянулась к нам желтыми цветочками, теперь уже огромными, как подсолнухи.
        - Ну, что ж, поехали, товарищи, - тихо сказал Володя Телескопов, и мы полезли в ячейки бочкотары, каждый в свою…
        Последний общий сон
        Течет по России река. Поверх реки плывет Бочкотара, поет. Пониз реки плывут угри кольчатые, изумрудные, вьюны розовые, рыба камбала переливчатая…
        Плывет Бочкотара в далекие моря, а путь ее бесконечен.
        А в далеких морях на луговом острове ждет Бочкотару в росной траве Хороший Человек, веселый и спокойный.
        Он ждет всегда.
        В поисках жанра
        Таинственной невстречи
        Пустынны торжества,
        Несказанные речи,
        Безмолвные слова.
        Анна Ахматова
        Ночь на штрафной площадке ГАИ
        Майор Калюжный собственноручно открыл большой висячий замок, чуть морщась от скрипа, потянул на себя правую половинку ворот и сделал приглашающий жест:
        - Прошу! Заезжайте!
        Улыбка появилась на устах майора. Высокая, очень худая фигура офицера с улыбкой на устах, медленно открывающая ворота штрафной площадки.
        Любезность ли выражалась в улыбке или насмешка? Я мог бы предположить и то и другое, если бы за этот сумасшедший день не успел уже слегка привыкнуть к майору и сообразить, что его улыбки, мерцающие на лице с равномерностью маяка-мигалки, ничего не отражают вообще, что это просто рефлекторные сокращения мимических мышц, быть может, и в самом деле нечто вроде сигнала-мигалки.
        Вот так это задержалось в памяти. Гнусноватый, с ржавчинкой будущей слякоти закат над силуэтом города. Окраина. Ощущение нечистоты, дряхлости, полуразвала в окружающих строениях. Кирпичные, в два роста стены старинных казарм. Гулкие удары по мячу из-за стен - отзвук дурацкого волейбола в сапогах на босу ногу. Горящее от прошедшего дня собственное мое лицо. Жжение ссадин на ладонях и коленях. Майор Калюжный с мерцающей улыбкой в воротах штрафной площадки. Кот, драный, шелудивый, с деловито-бандитской физиономией прошедший по казарменной стене, затем мягко, с прогибом спины ступивший на ворота и проехавшийся слегка на них, прежде чем спрыгнуть на землю и пропасть в лопухах. Все двигалось или держалось в пространстве, прежде чем пропасть. Это естественно, но пространство-то вот подрагивало и слегка рябило, как хреновый киноэкран.
        Я включил стартер. Мотор заработал. Лучше не смотреть на панель приборов. Что изменится? Масло горит - это ясно, а температура воды, то есть охлаждающей жидкости «тоссол», просто отсутствует в связи с отсутствием самой жидкости в разбитой системе охлаждения.
        Двигатель грохотал, скрежетал железом по железу, и это у моего «Фиатика», который еще вчера жужжал словно лирическая пчелка.
        - Прошу! Заезжайте! - погромче тут повторил приглашение майор Калюжный.
        Я тронулся с места. Завизжали задние колеса, заклиненные краями смятого кузова. Теперь при вращении металл прорезал в резине глубокую борозду, а колеса визжали. Резина же дымилась и воняла.
        Неутомимые зрители, с самого раннего утра окружавшие изуродованный автомобиль, стояли вокруг и сейчас. С интересом, без всякого сочувствия, но и без тени злорадства они наблюдали всю эту довольно заурядную историю: мое трепыханье, гоношенье и чуть насупленную деловитость офицеров Госавтоинспекции. Должно быть, они, эти зрители, менялись, одни уходили, другие приходили, но мне все они казались на одно лицо - просто мужчины, интересующиеся автомобилями, авариями, ремонтом. И разговоры вокруг весь день звучали одинаковые:
        - Что, стойки-то у него пошли?
        - Пошли.
        - Значит, кузов менять.
        - Менять.
        - Значит, кузов в металле тысяча шестьсот, да поди его еще достань…
        - Да, дела…
        Бывает, знаете ли, стоит вот такая спокойно-рассудительная, туповато-любопытная толпа, но вдруг налетит какой-нибудь весельчак или пьяненький и всех как-то растормошит, разбередит болото. Здесь, видно, такого поблизости не было. В другое время я, быть может, внимательнее присмотрелся бы к этим людям, подумал о причинах их вяловато-сыроватопрочноватого единообразия, но в тот вечер я их почти не замечал.
        Меня немного трясло. Состояние было предобморочное. Из окружающих предметов что-то фиксировалось, должно быть, важное, а что-то размывалось, очевидно, второстепенное, - или наоборот? Фигура майора Калюжного, например… - важна она или ни к селу ни к городу?
        Вчерашний удар сзади показался мне чем-то вроде взрыва. Сознание я не потерял, но голову тряхнуло очень сильно, и, видно, под большую компрессию попали шейные позвонки.
        Видно, все-таки что-то сдвинулось на миг, ибо первая мысль после удара была такова: взорвалась бомба… бомба была подложена мне в багажник… я знал прекрасно, что везу в багажнике бомбу, но не принял никаких мер, понадеялся, что она не взорвется… и вот взорвалась!..
        Потом, видимо, все вернулось на свое место, так как я подумал: что за дурацкая бомба… никаких бомб не бывает… какие еще бомбы… это у меня бензобак, наверное, взорвался… а скорее всего, кто-то сзади звезданул… Номер! Номер записать, пока подонок не смылся!
        Я выскочил из машины и увидел этого орла. Пьяный подонок даже не вылез из своего
«ЗИЛа»-поливалки. Он бессмысленно смотрел на меня сверху и повторял:
        - Айда за мной, починимся. Парень, езжай за мной, починимся.
        Вокруг мертвенно светился огромный и пустынный жилмассив. Над нами, над двусторонней шестирядной магистралью, шипела бесконечная полоса газовых трубок. Как он умудрился меня найти в пустынном жилмассиве, этот ночной трудящийся?
        Весь день я ехал на север из Киева. Дорога была максимально приближена к боевым условиям. Плавящийся асфальт, выброс из-под колес, не пробиваемые фарами клубы пыли с обочин, из-под грузовиков. Грузовики, представляющие вечно растущую индустрию, шли почти непрерывными потоками в обе стороны. Чтобы держать среднюю скорость пятьдесят, приходилось совершать опасные для жизни обгоны. Потом ночью начались бесконечные объезды, машины скатывались с разбитого асфальта на грунтовые ухабы, тащились на второй скорости, заваливались иной раз в кюветы.
        Наконец проехал я под кольцевой дорогой большого города и выкатил в пустынный, хорошо освещенный жилмассив, на широченный проспект Красногвардейцев. Здесь-то в полной уже, казалось бы, безопасности догнал меня труженик коммунального хозяйства с шестью тоннами воды в цистерне, на скорости девяносто км/час.
        Я стоял среди осколков моего заднего стекла и стоп-фонарей, в какой-то луже, в липкой какой-то жиже, и смотрел на бледное пьяное лицо, рукав промасленной ковбойки, кулак, медленно поворачивающий руль на меня.
        - Айда починимся! Слышь! Айда починимся! - уже бессмысленно повторял он, а колесо все поворачивалось на меня.
        - Куда же ты, сука, отъезжаешь?! - вдруг завопил я не своим голосом и в совершенно несвойственных себе выражениях. - Ведь я же номер твой запомнил, пень с ушами!!
        Здесь началось что-то шоковое - я никак не мог уйти от надвигающегося на меня колеса, а он, должно быть, не мог остановить вращения. Время слегка растеклось в том, в чем оно обычно растекается, - в пространстве. Почему-то я очень хорошо запомнил лицо шофера и даже успел сделать какие-то умозаключения.
        В принципе это было хорошее лицо, хорошо очерченное, так сказать, скульптурное - впалые щеки, чуть выступающие скулы, крепкий подбородок, эдакий баррикадный боец, если бы не следы нравственной и физической деградации - синюшность губ, круги под глазами, порочная, пьяная, вполне бессмысленная улыбочка. Ночная жизнь даже в поливальных машинах разрушает личность, помнится, подумал я.
        Впоследствии, уже в отделении ГАИ, я узнал, что именно в поливальных машинах блуждает по ночам грех этого большого города. Они и девок перевозят куда надо, и водку, и «ширево».
        Вдруг я сообразил, что еще миг - и он меня раздавит, а раздавив, поедет дальше, все так же бессмысленно повторяя: «Айда починимся!»
        Я отскочил в сторону, а он поехал по проспекту Красногвардейцев, «гуляя» по рядам, вихляясь, пока не доехал до площади с круговым движением, где в центре была огромная агитационная клумба. Там он остановился.
        В тишине я услышал, как вытекает из моей верной машины жидкость, охлаждавшая ее душу.
        Хорош ударчик! Задок был смят в гармошку, но и передок не остался цел. Двигатель ушел вперед и разбил радиатор.
        Хватит, хватит ездить на автомобиле, говорили мне мать и другие женщины. Куда ты все гонишь? С тех пор как у тебя появились колеса, ты все гонишь и гонишь. Что за странности? Где ты был и куда ты едешь сейчас? Почему ты торопишься? Ты едешь в Крым, но тебе там не сидится, и ты пересекаешь с востока на северо-запад Украину, Белоруссию, Литву, а потом едешь на восток, следуя изгибам Балтийского моря, и углубляешься в Северную Россию, постепенно приближаясь к Москве, к дому, а из дома, сменив фильтры и масло, катишь на юго-восток через старинные губернии к новым и в Новороссийске в гибельную ночь встаешь на опасную трассу до турецкой границы, а потом блуждаешь по горным республикам, отвыкаешь от нормальной еды и мытья, а потом в тоске направляешь колеса на север, вроде бы к дому, вроде бы к отдыху, но сам уже знаешь, что отдых обернется для тебя промыслом всяких там шаровых тяг, амортизаторов, сменой фильтров и масла и выправлением документов для пересечения государственной границы с одной целью - движение по новым пространствам, через Румынию в Болгарию, вокруг Болгарии в Югославию, оттуда в Венгрию
и поперек Чехословакии в Польшу и далее на магистраль Е-8, чтобы снова вернуться в Москву для смены фильтров и масла. Хватит, хватит уж тебе ездить по дорогам. Ты и машину загонишь и ничего не найдешь из того, что ищешь.
        Я увидел, что поливальщик кричит кому-то куда-то и к нему, к агитационной клумбе с ее огромными плакатами и как бы фонтаном из знамен приближаются трое. Три фигуры. Откуда взялись в пустоте эти трое? Из какого пространства?
        Он что-то им говорил очень громко, но я не мог разобрать слов. Показывал на меня, и они на меня смотрели. Потом он махнул, запел… это я слышал хорошо… «Стою на полустаночке в дешевом полушалочке»… и поехал вокруг клумбы, а потом куда-то вбок и все увеличивал скорость, пока не исчез.
        Между тем трое приближались ко мне. Три фигуры.
        - Айда починимся! - крикнул еще издали один из них явно не свою фразу.
        - С места не тронусь, пока милиция не приедет! - крикнул я.
        - Ты где машину украл? - крикнул второй.
        - Давайте ему смажем, - громко предложил третий.
        С каждой фразой они приближались - три ночных подонка: один в костюмчике с галстучком, второй в грязно-белом свитере и третий длинноволосый, якобы битовый, в широченных штанах и майке с короткими, но широкими рукавчиками, которые разлетались у него на плечах словно крылышки.
        - Ты что, чиниться не хочешь? Да? Да? - быстро спросил галстучек.
        - Сейчас мы проверим, кто такой. С органами хочешь познакомиться? - Свитер взялся за задний карман, будто у него там пистолет, и вытянул оттуда засаленную красную книжечку.
        - Эх, беда! - Длинноволосый сделал резкое движение рукой вниз, как бы норовя схватить меня за гениталии. - Шнурки развязались! - И взялся завязывать свои шнурки, копошась прямо у моих ног и даже иногда приваливаясь головой к моим коленям.
        Вот сейчас они меня отделают, а машину ограбят. Странное будет дело на ярко освещенном флюоресцирующем проспекте.
        Лица всех троих похожи на бледное лицо поливальщика. Быть может, дело в освещении? Быть может, и я сам сейчас под газовыми трубками похож на поливальщика? Вот будет дело! А ну, отвалите, ханыги! У меня монтировка в руке. А вот гляньте-ка, товарищи, у него железка в руке. Надо смазать ему. Жаль, я пистолета не взял сегодня на дежурство, так и разрядил бы мазурику в живот. Машину украл! И чиниться не хочет. Вот так может и жизнь отлететь на пустынном проспекте. Три подонка вытрясут из меня жизнь. А что там у тебя в машине - плащ фирменный? Где украл? Продай краденое! Чиниться не хочет! Давай пройдем со мной, ты что, документа не видишь? Руки убери! В зубы железкой. В человеческие зубы железным предметом. Дайте-ка я его за яйца возьму! А ты его за горло подержи! Проверить надо документы в карманах. Ага, вот наши яички! Откуда только берутся силы? Кто посылает тебе силы, когда ты борешься за достоинство своего тела? Кто утраивает твои силы?
        Ханыги все-таки свалили меня на асфальт и собирались уже обработать ногами, когда в конце проспекта из тоннеля выехала патрульная машина… Как труп в пустыне я лежал… Машина приближалась. Была тишина. Ханыги слиняли в дырявом пространстве.
        - А есть у вас свидетели? - спросил командир взвода дорожного надзора капитан Казимир Исидорович Пуришкевич.
        - Вот они и были единственные свидетели, - сказал я, трясясь. - Трое подонков.
        Меня сейчас уже волновала не разбитая машина, не мужское достоинство и не продолжение пути, а некоторая дырявость пространства. Я стал вдруг обнаруживать вокруг прорехи, протертости, грубейшее расползание швов. Откуда взялась вдруг многотонная, плохо управляемая поливалка и почему врезалась вдруг ни с того ни с сего в мой совершенно к ней не относящийся автомобильчик? Откуда вышли те трое? Все вокруг слегка плывет, слегка дрожит паршивая циркорама, и сквозь ее прореженную ветхую ткань и проходит случайная нечисть. Одно утешение - лица офицеров ГАИ. Они крепки и определенны и принадлежат, без сомнения, к человеческой внутренней сфере. Я старался держать на них свой взгляд. Капитан Пуришкевич, майор Калюжный, старший лейтенант Сайко заканчивали оформление дорожно-транспортного происшествия. За окном в утренней сырой тени стоял мой несчастный
«жигуленок»-фургон 2102. В тени он даже и не выглядел изуродованным, а просто поджавшим хвост.
        - Значит, вот список повреждений, - капитан Пуришкевич покашлял и стал читать с некоторой торжественностью: - «Деформация кузова с прогибом стоек, деформация заднего бампера, разбиты задние фонари и заднее стекло, пробит радиатор, сломана крыльчатка вентилятора…» Это, как вы сами понимаете… - он заглянул в мои документы, - Павел Аполлинарьевич, только лишь данные наружного осмотра. Остальные дефекты вам установят при калькуляции для Госстраха.
        Тут привели беглеца-поливальщика. Он был взят за вполне мирным делом - поливал склад продовольственного магазина, и вовсе не потому, что сторож ему не вынес бутылку, а просто для чистоты. А этот товарищ, он повернул ко мне слепо улыбающееся лицо, этот товарищ чиниться не хотел.
        - Тебя, сволочь пьяная, расстрелять надо! - крикнул ему в ухо капитан Пуришкевич. Крикнул громко, но не прошиб. Поливальщик только шире улыбнулся, положил ногу на ногу и попросил разрешения закурить.
        Офицеры окружили его, а он сидел посредине дежурки нога на ногу и слепо улыбался. Столько порока было в этом поливальщике, что не снилось и римскому императорскому двору.
        - Знаешь, гад, какую сумму тебе платить за эти «Жигули» придется? - спросил его старший лейтенант Сайко. - Две тысячи.
        - Трест заплатит. - Поливальщик поеживался, будто нежился в тепле дежурки. - Все заплатит или процентов тридцать… Это как положено, такой закон…
        Офицеры Пуришкевич и Сайко захохотали. Майор Калюжный вообще не сказал поливальщику ни слова, а только светил на него своим пульсирующим лицом, стоял согнувшись, положив руки в карманы.
        - Давай сюда свои права, - скомандовал Сайко и попросту выхватил зачуханную книжечку из руки поливальщика. - Гарантирую тебе - год за руль не сядешь.
        Почему-то они были очень злы на этого поливальщика, хотя видели его впервые. Потом я узнал, что в этом городе вообще милиция ночных поливальщиков недолюбливает.
        - Могу себя считать свободным? - Слепая улыбка расползалась все шире, а глазки все еще были замасленными от ночного кайфа. - Разрешите удалиться?
        Он был в мятом плаще-болонье поверх замасленной ковбойки. Мне лично сейчас в столовую нужно - сутки не ел. Иди-иди, жди повестки, хмырь с ушами. Жилистое, порочное, подванивающее тело чувствовалось под ветхими одеждами. Сейчас макароны буду есть с маслом. А платить когда будешь две тысячи рублей? Трест определенный процент заплатит. Ну, счастливо оставаться, товарищи! С протянутой ладонью он поворачивался ко всем присутствующим. А ты знаешь, на кого наехал? На артиста! Если бы знал, так соломки бы… На известного артиста Дурова, сволочь ты эдакая, наехал! Если бы знал, так соломки бы подсте… Ты телевизор-то смотришь хоть иногда, чем ты вообще занимаешься? Соломки бы подстелил, товарищи. Портрет Дзержинского, Ленин за письменным столом с газетой, часы, график дежурств, красный вымпел… пространство с треском пропоролось в непространство, откуда волной дохнул запах хлорки и куда шагнул поливальщик. Значит, вам, товарищи, счастливо оставаться и вам, товарищ артист, починиться, а я в столовую. Ведь если бы знал, хоть газетку старую бы подстелил, хоть бы…
        - Простите, - сказал я офицерам, - мне как-то неловко. Вот уж не предполагал, что вы меня узнали. Меня всего дважды показывали по телевидению. К тому же я, увы, не из тех знаменитых Дуровых. Обычно меня не узнают.
        Мне в самом деле было немного стыдно. Я не собирался отказываться от своего так называемого артистического звания, но не хотел, конечно, распространяться, а тем более называть свой жанр.
        - Как видите, Павел Аполлинарьевич, вас знают, - суховато ободрил меня майор Калюжный. - Не все в нашем городе такие, как этот… - он заглянул в документы поливальщика, - как этот Федоров. Мы здесь следим за искусством, в том числе и за вашим жанром. У нас здесь трасса международного значения… а что касается меня лично, то я запоминаю всех, кого вижу по телевизору.
        - Это точно, - засмеялись подчиненные. - Майор у нас знаток голубого экрана.
        - Ну, хватит, ребята, - сказал майор так, будто ребята уж очень то разошлись. - Давайте лучше подумаем, чем мы можем помочь артисту Дурову.
        Они стали думать, как мне помочь, как и в самом деле мне починиться, чтобы ехать дальше. С каждой минутой ситуация осложнялась. Во-первых, оказалось, что сегодня воскресенье, а значит, закрыта станция техобслуживания, во-вторых, выяснилось, что у них в гараже нет ничего для «Жигулей», далее - лопнула надежда на какого-то Ефима Михина, который мог бы мне радиатор запаять и вообще все сделать, что надо, но в данный момент в пространстве не пребывал в связи с отсутствием… и далее… и далее… Как видите, Павел Аполлинарьевич, в сущности, мы вам, к сожалению, помочь совсем не можем при всем желании и уважении к вашему таланту. Я очень вам признателен за сочувствие и отзывчивость, товарищ майор, и всем товарищам, но, уж пожалуйста, какой там талант. Нет-нет, позвольте, Павел Дуров - и это имя. Вот уже не ожидал, в самом деле. Ну, не знаем, как в Москве, но в нашем городе это имя. Несколько минут они говорили обо мне как о чем-то вне меня, и я, слушая их, тоже думал о себе как о чем-то отдаленном, никак не соединяя себя с тем мастером полупозорного жанра по имени Павел Дуров. Нет, даже кораблям необходима
пристань, но не таким, как мы, не нам - бродягам и артистам… Так, кажется, поется? Да, где-то поется приблизительно так.
        Весь жаркий и пыльный, дымчатый, полуобморочный день я провел в разъездах на такси по этому городу. Он показался мне бредовым скопищем людей, машин и зданий. Конечно, в объективности меня трудно было бы заподозрить. Мелкие, гнусные, как ссадины и порезы, неудачи преследовали меня. Зуд, ноющая боль в разных частях тела, растертость кожи и пот - все это создавало необъективность в отношении к городу, который, кажется, считается объективно красивым.
        Я вбил себе в голову, что мне необходимо сегодня починиться, чтобы продолжить путь и за ночь достичь Балтийского моря. Почему-то мне казалось, что там, на морском берегу, все у меня быстро наладится.
        Я искал механика и запчасти, хотел попросту купить новый радиатор и расширительный бачок, но все автобазы были закрыты, что вполне естественно в воскресенье. Раздражение же мое против этого города было неестественным и глупым.
        Наконец и раздражение стало затухать и сменяться ошеломляющей свинцовой усталостью. Гонка от Киева, авария и ночь на проспекте Красногвардейцев, потная тяжелая жара и бессмысленные поиски в чужом городе - все это сделало свое дело. Я едва дотащился до отделения ГАИ с единственной уже идеей - разложить сиденья в машине, грохнуться на них и заснуть. Однако здесь оказалось, что любезные мои хозяева-офицеры за это время добыли откуда-то из-под земли знаменитого Ефима Михина, который теперь ждал меня со сварочным аппаратом.
        Внешность Михина была до чрезвычайности нехороша, но отчетлива. Речь его состояла из мата с редкими вкраплениями позорно невыразительных слов, но в целом и она была до чрезвычайности ясна. Из нее следовало, что Михин на всех артистов положил и на калым положил и его никто даже и в милиции не заставит работать по воскресеньям, потому что он занятой человек и на все кладет с прибором. Потом он осмотрел разбитый радиатор, сунул мне в руки отвертку и сказал:
        - Снимай и в цех его ко мне тащи, икс, игрек, зет плюс пятнадцать концов в энской степени.
        У всех сочувствующих, и у Калюжного, и у Пуришкевича, и у Сайко были дела, и я остался с отверткой в руках наедине с радиатором да с небольшим количеством переминающихся с ноги на ногу безучастных зрителей. Дело чести стояло передо мной
        - снятие радиатора на глазах у бессмысленно-внимательной толпы. В жизни я не снимал радиаторов с автомобилей, в жизни не откручивал ржавых гаек. Эй, цезарь, снимающие радиатор приветствуют тебя и кладут на тебя, и кладут на тебя, и кладут на тебя! Часу не прошло, как я снял радиатор.
        - Ты где, артист-шулулуев, заферебался с черестебаным радиатором-сулуятором? - любезно осведомился Ефим Михин и запаял радиатор.
        - Значит, сейчас поедем? - туповато спросил я Ефима Михина.
        - Сейчас поедешь на кулукуй, если патрубок големаный не сгнил к фуруруям, - сосредоточенно ответил Ефим Михин, вытащил патрубок и посмотрел на свет.
        Патрубок, оказалось, сгнил к фуруруям.
        Ефим Михин отшвырнул его, словно капризная балетная примадонна, и грязно заругался прямо мне в лицо. Я протянул ему червонец и сказал:
        - Давай катись отсюда, Ефим Михин.
        - Чего-чего?! - Ефим Михин был очень потрясен. Он, видимо, полагал, что производственный процесс в самом только еще начале, он, видимо, и в самом деле был настроен починить мой автомобиль, но что поделаешь, если физиономия его с длинным буратинским носом и утюгообразным подбородком стала вдруг передо мной дрожать, расплываться и частями вдруг проваливаться в непространство.
        - Я тебя видеть не могу, Ефим Михин.
        - Ага, понятно. - Впервые в голосе мастера мелькнуло что-то похожее на уважение, и он исчез без единого матерного слова.
        Тогда уж я и обратился к командованию с просьбой о ночлеге.
        Требовалось мне немного - лишь кусок пространства чуть в стороне от дежурного пункта ГАИ. Лишь бы на мотоциклах по голове не проезжали, а все остальное меня не смущало. Отвалю сиденья, сумку под голову, плащ на голову - и поминай как звали. В сущности, я чуть-чуть все-таки еще хитрил - неистребима человеческая натура! Пользуясь образованностью майора Калюжного, я рассчитывал пробраться в гаишный гараж. Оказалось, это невозможно, оказалось, это против всяких правил. Такую ответственность на себя майор взять не мог.
        - Единственное, что могу предложить… - он слегка замялся, лицо его пропульсировало на два отсчета в тишине, - вот единственное, что могу вам предложить, товарищ Дуров, это наша штрафная площадка. Это, увы, единственное, что могу предложить.
        Я въехал на штрафную площадку, а майор поспешно прикрыл за мной ворота, чтобы посторонний глаз не проявлял пустого любопытства.
        - Влево руль, еще, еще, до отказа, теперь направо, еще чутьчуть, хорош, стоп!
        Это был небольшой двор, заросший сорной травой. Две стены высокие, кирпичные, а две деревянные, с колючей проволокой поверху. Близко к площадке подступал пятиэтажный дом, в котором два этажа принадлежали ГАИ, а в остальных гнездилось какое-то явно непуританское, судя по крикам, общежитие. За одной из деревянных стен в отдалении подрагивал маловразумительный силуэт города, за другой, видимо, был казарменный плац - оттуда доносились команды и грохот коллективного шага.
        В середине двора в два ряда стояли изуродованные машины, всего, кажется, штук десять, а вдоль одной из кирпичных стен - не менее двух десятков изуродованных мотоциклов. Для полноты картины следует сказать, что за этой стеной не было ничего, откуда и не слышалось ничего, подразумевалось там что-нибудь вроде болота или свалки.
        - Да-с… - Майор Калюжный покашлял. - Вот… если вас не смущает…
        - Да просто чудесное место! - с энтузиазмом, правда вполне ничтожным, воскликнул я. - Тишина! Просто дача…
        - Я вас вынужден тут закрыть снаружи, - сказал майор, - но если что-нибудь понадобится, кричите. Дежурное помещение рядом. Итак, приятного отдыха. Покидаю вас. Сейчас я буду лекцию читать, для личного состава. Жаль, что вы торопитесь, ваше выступление у нас было бы подарком…
        Он согнулся в три погибели и шагнул в калитку. Калитка закрылась. Повернулся ключ в ржавом замке. Я остался один и сразу же стал опускать спинку сиденья. Скорей бы, скорей бы растянуться, отдых дать измученному телу, да и об измученной душе не мешало бы побеспокоиться - вполне заслужила, несчастная, короткий отпуск и полет в иные, более прохладные сферы.
        Растянувшись, я обнаружил вдруг с удивлением, что уснуть не могу: все что-то во мне трепетало, дрожала жилочка под коленом, мелькали лица прошедших суток, жесты, движение машин, переключение света, сигнальные огни, проворачивались болты, отвинчивались патрубки… лист протокола вдруг косо, словно сорванный осенью, пересек картину, я обрадовался, что засыпаю, но от этой мысли проснулся окончательно.
        Казалось бы, плевать мне было на штрафную площадку, где сейчас стоял мой автомобиль, но вдруг она стала объектом моего пристального внимания, я вдруг обнаружил себя в окружении страшных монстров, диких калек, несчастных уродцев, что были еще совсем недавно великолепными аппаратами.
        Вот нечто, именовавшееся когда-то «Волгой». Передок у нее выглядит так, словно на нем смыкались челюсти дракона. Даже чугунный блок цилиндров, торчащий из обрывков металла, и тот изуродован. Крыша примята к сиденьям, а на задранной вверх двери висит пиджак с полуоторванным рукавом.
        Одна машина была страшней другой. Нечто, то ли «Жигули», то ли «Москвич», выглядело так, будто его долго толкли в ступе. Еще одно нечто напоминало выжатую тряпку. Рядом - довольно аккуратненький остов сгоревшего «Запорожца». В нем все сгорело: провода, пластик, резина… Торчали пустые глазницы, и казалось, что и фары у него вытекли от огня, словно живые глаза. Любопытно, что изуродованные механизмы в большей степени, чем целые, напоминали биоприроду. Трудно было удержаться, чтобы не сравнить раскуроченные мотоциклы с какими-то огромными погибшими насекомыми.
        Волей-неволей о биоприроде напоминало еще и другое: вещи или остатки вещей, принадлежавшие водителям и пассажирам, облекавшие когда-то их биологические тела. Тяжело и неподвижно висел на руине упомянутый уже пиджак. Поблизости подрагивал в сквознячке лоскуток яркой материи. Белый пластмассовый ободок светозащитных очков висел на искореженном зеркальце заднего вида. Впечатляли мотоциклетные шлемы. Расколотые, помятые и треснутые полусферы свидетельствовали непосредственно о головах, в них некогда содержавшихся. Почему же эти несчастные вещи присутствуют здесь, на штрафной площадке, а не забраны владельцами? - подумал я.
        - Забирать, по сути дела, некому, - ответил из окна второго этажа майор Калюжный.
        - Здесь в основном представлены результаты аварий со смертельным исходом. Ведется следствие. Обломки транспортных средств и остатки одежды суть вещественные доказательства. Владельцы и пассажиры, увы, практически отсутствуют в нашем пространстве за исключением некоторых, которые в Институте скорой помощи еще борются за свои жизни, в чем, конечно, все наше подразделение желает им большого успеха.
        Гладкость, с которой он сообщил все это из окна, говорила о том, что он, по сути дела, уже вошел в роль лектора. И впрямь, ответив на мою мысль, он тихо притворил окно и обратился к своей аудитории.
        - Товарищи, правительство парагвайского диктатора Стресснера уже давно поставило себя в практическую изоляцию на международной арене… - глухо доносился до меня его голос из-за двойных рам.
        Сумерки сгущались. Силуэт города сливался с небом. Кот прошел, словно фокусник, по колючей проволоке и с базарным визгом свалился за кирпичную стену, в пустоту. Гнуснейшее настроение охватило меня. Я подумал о пустоте и никчемности своей быстро, год за годом пролетающей жизни, о пустоте и никчемности того странного жанра искусства, которым я вынужден заниматься на глазах небольшой кучки скучающих зрителей, о пустоте и никчемности своей вполне дурацкой автомобильной жизни, о пустоте и никчемности и той, и другой, и третьей, и десятой моей любви, о леденящей пустоте и о шерстящей, кусающей, трущей никчемности этого нынешнего вечера на штрафной площадке… Дымка, пыльный мрак, грязь подгнивающего лета… Единственное, на что я еще надеялся в эту ночь, был лунный свет. Хоть бы луна взошла.
        Она взошла, но совсем не так, как я хотел. Она висела, как на экране, плоско, никчемно, вызывая опасения, как бы не оборвалась пленка, как бы не поехали швы, как бы не потекла краска. Нет, уж никогда не увидеть мне, должно быть, луну так, как видел я ее в молодости. Как все было отчетливо и просто вокруг расцвета жизни, вокруг тридцатилетия! Какая была луна!
        Какое все было! Какая мгла висела, если уж она висела! Какие дымные вечера! Какие запомнились верхушки кипарисов! Какие звездочки летели над морозом! Какой азиатский был мороз! Какие ветреные, промозглые европейские дни! Как я выходил, перетянутый в талии кушаком плаща, и - шляпу на затылок, - крепко стуча каблуками, весело на вечном полувзводе шел по Литейному на бульвар Сен-Мишель и дальше на Манхэттен!
        Беда, конечно, не в возрасте. В любом возрасте можно естественно жить, если ровно в него вошел. В конце концов, и скачки кровяного давления, и спазмы кишок должны восприниматься всякой гармонической личностью естественно, в том же ряду, что луна, ветер, песок, снегопад…
        Беда, быть может, в том, что я, Павел Дуров, где-то проскочил мимо поворота, или не попал в шаг, или слишком долго был молодым, или, наоборот, рановато заныл, или не оправдал надежд, или въехал башкой в потолок… Быть может, меня тошнит от человеческой дури, а может быть, и сам я фальшивлю… То ли держусь за право на шарлатанство, то ли стыжусь своего трико, трости, дурацкого цилиндра, текстов, музыки - всего жанра… Короче говоря, он, лежащий сейчас на разложенных сиденьях в разбитой машине на штрафной площадке ГАИ, потерял свои пазы, он не входит уже в них, как точно вмазывался когда-то, словно крышка в пенал, он то ли маловат для этого сечения и болтается в нем, то ли крупноват и не вмещается, несмотря на тупые тычки. Пространство, которого частью он был и не мнил себя иначе, теперь вдруг превращается для него в хреноватый расползающийся экран базарной циркорамы, и именно поэтому, а не по слепой случайности догоняет его сзади идиотская многотонная поливальная машина с порочным идиотом за рулем.
        Лежание на разложенных сиденьях «ВАЗа-2102» - изрядная нагрузка для позвоночника. Если он у вас не гибок, как ивовая лоза, вы рано или поздно закряхтите. Молодым автомобилистам, вступающим на тернистую дорожку автобродяг, советую спать поперек, а не вдоль автомобиля, а ноги закидывать на спинку переднего сиденья, если вы сзади, или на панель приборов, если спереди.
        - А лучше все-таки палаточку с собой возить, - услышал я чей-то голос. - Палаточка, спальный мешочек, газовая плиточка на баллончиках… Места много не занимают, а дают исключительные удобства!
        В глубине штрафной площадки я увидел человека весьма округленных очертаний. Он вроде бы возился в багажнике изувеченной «Волги», вынимал оттуда какие-то предметы, освещал их маленьким фонариком и внимательно рассматривал. Занимался своим делом человек и уютно так приговаривал - приятная, положительная, надежная личность. Почему-то я смекнул, что зовут его Поцелуевский Вадим Оскарович, но никак еще не мог понять, откуда он взялся.
        Тут зазвучал другой голос - низкий тембр, активное мужское начало, некоторая бравада:
        - Ты о баллончиках говоришь, Оскарыч, а вот у нас был один мужик такой, Семен, так тот из своих «Жигулей» сделал нечто.
        Гоша Славнищев (я был уверен, что именно так его зовут) сидел на капоте сгоревшего
«Запорожца», потряхивал что-то в ладони и снисходительно рассказывал про какого-то Семена, который сделал на своем «ноль первом» на крыше отличную коечку, и даже с откидной лесенкой, и там отлично кемарил, а если дождь начинался, то над Семеном подымалась великолепная водонепроницаемая крыша. Кроме того, у Семена, конечно, не пропадал ни один кубический сантиметр и внутри автомобиля, и везде были всякие приспособления, так что семейство могло во время путешествия и пожрать, и телек посмотреть, и охлажденный употребить напиток, и разве что похезать на ходу было нельзя, Семен прорабатывал и эту систему. Был у них такой Семен, фамилию его Гоша Славнищев не помнил, но вот койка на крыше - это, конечно, неизгладимо…
        Откуда взялся этот Гоша Славнищев на штрафной площадке ГАИ в ночной час? Как оказались здесь еще и вон те двое, что, не включаясь пока в беседу, возились в углу площадки, кажется, перемонтировали колесо, во всяком случае, занимались трудоемким делом. Имена этих незнакомых мужланов, Слава и Марат, были мне доподлинно известны, про Марата Садрединова я знал к тому же, что он прапорщик в отставке, но откуда они взялись здесь, где еще десять минут назад не было никого? Как очутилась здесь суховатая дамочка в прозрачном платьице с оторванным рукавчиком? Она прогуливалась среди руин, как бы что-то мельком ища, поглядывая на землю, но явно показывая, что искомое ей и не особенно-то нужно, что она может без него вполне обойтись.
        За воротами штрафной площадки прошла к казарме военная машина. Электричество проникло в щели, и один луч на мгновение осветил лицо Ларисы Лихих. Следы многочисленных огорчений лежали на нем вкупе с яркой помадой и краской для век.
        - Семен? - спросила она у Гоши Славнищева. - Это что, еврейское имя?
        - Необязательно, - отозвался из своего багажника Вадим Оскарович. - Буденный разве еврей?
        - Да-да, - рассеянно проговорила Лариса, и вдруг, испустив радостный возглас, она ринулась к закрученной в стальную тряпку машине и вытащила из какой-то рваной щели лакированную дамскую сумочку. Торопливо, с нервной радостью она открыла сумочку и заглянула внутрь, но тут вспомнила, видимо, что сумочка эта ей не очень-то и нужна. Тогда она независимо пошла вдоль забора, небрежно помахивая сумочкой и напевая:
        - Такие старые слова, а так кружится голова-ова-ова-а-а-а…
        Еще и еще люди появлялись на штрафной площадке в мутноватом свете горящей вполнакала луны. Все они были незнакомы мне, но имена их брезжили сквозь прореженную ткань пространства, а некоторые просто выплывали вполне оформленные и отчетливые, словно золотые кулончики: Олеша Храбростин, Рита Правдивцева, Витас Гидраускас, Нина Степановна Черезподольская, Гагулия Томаз…
        Мотоциклисты, иные сидели в своих седлах, покуривая, тихо разговаривая и смеясь, иные подпирали стенки, третьи возились с покалеченными механизмами… - в основном это все была молодежь.
        Возле машин держалась публика посолиднее. Нина Степановна, например, была крупной, даже несколько тяжеловатой персоной с высокой прической и несколькими наградами на отменном костюме-джерси. Она стояла столь внушительно и строго, что вроде бы не подходи, но вот к ней приблизился хитрюга Потапыч в брезентовом грубом армяке, тронул ее без особых церемоний за слегка отвисший бок, и она спокойно к нему повернулась. За воротами в этот момент прошла еще одна военная машина, снова луч электричества проплыл через штрафную площадку, и я увидел в этом луче, как лицо Н. С. Черезподольской, по идее выражающее незыблемость и авторитет, осветилось при виде хитрюги Потапыча простейшей улыбкой.
        - Гоша, а ты с маршалом Буденным знаком?! - крикнул из угла Слава. Он вынул уже из ската камеру и сейчас отряхивал ее и протирал тряпкой.
        - Пока нет, - ответил Гоша, тряхнул посильнее что-то в своей ладони и обратился как бы ко всем присутствующим: - Ну что, мужики, лампочки пятиваттные кому-нибудь нужны?
        - Я у тебя возьму с десяток, - сказал хитрюга Потапыч и обратился через голову Славы к Поцелуевскому: - А вы, Вадим Оскарович, поршней не богаты?
        - Я вам скажу… - Поцелуевский, вытирая руки чистой ветошью, обогнул «Волгу» и приблизился, представляя из себя чрезвычайно приятное зрелище в своем замшевом жилете и новейших джинсах «Ливайс», молния на которых поднималась лишь до середины своего хода. - Я вам так скажу, Потапыч. Запчасти для «М - двадцать один» заводом уже не выпускаются, а машины еще бегать будут долго. Вы согласны?
        - Чего же им не бегать, - хохотнул хитрюга Потапыч. - Такая машина! Танк русских полей.
        - В свете вышеизложенного, - как бы подхватил Поцелуевский, - вы, конечно, понимаете, какую сейчас ценность представляет из себя поршень «М - двадцать один». Поршень! Вы понимаете - поршень!
        - Поршня, - любовно постанывал Потапыч, оглаживая пальцем отсвечивающую в руках Поцелуевского металлическую штуку. - Поршня, она всегда поршня.
        - Я уступлю вам его, - решительно сказал Поцелуевский, - но вы, Потапыч, должны мне за то достать пару вкладышей.
        - Передних или задних? - быстро осведомился хитрюга Потапыч. Поршень уже исчез в необъятной его брезентовой хламиде.
        - Передних или задних, - тяжело, с горьковато-добродушной иронией вздохнул Поцелуевский и заглянул в глаза Потапычу. - Ну, Потапыч, предположим, задних.
        - Эх, Оскарыч, задних-то как раз нету! - весело обрадовался хитрюга Потапыч. - Однако не тушуйся, тут у одного мужика должны быть задние вкладыши, я точно знаю. Ребята, - обратился он ко всем присутствующим, - кто Кирибеева Владимира тут видел?
        На штрафной площадке наступило вдруг какое-то неловкое молчание. Доносились лишь внешние звуки: грохот сапог проходящего взвода, шорох шин, глухой голос майора Калюжного из-за окон: «…народ Намибии давно уже дал недвусмысленный ответ южноафриканским расистам…»
        - Кирибеева Владимира тут пока еще быть не может, - вдруг заявила с некоторым вызовом Лариса Лихих. - Практически Кирибеев еще борется за жизнь на операционном столе Третьей горбольницы.
        Вдруг Нина Степановна приблизилась к Вадиму Оскаровичу и стала развязывать неизвестно откуда у нее взявшийся промасленный узелок.
        - Практически, Вадим Оскарович, я могла бы вас выручить, потому что имею некоторые основания в смысле собственности Владимира Ивановича, и, в частности, по поводу задних вкладышей.
        - Как приятно, вот радость! - Поцелуевский взял вкладыши. - Значит, вы, Нина Степановна, были в близких отношениях с Кирибеевым?
        - Практически да, - сказала Черезподольская. - Он волновал мое женское начало.
        - Мое практически тоже, - высоким голосом сказала Лариса Лихих.
        Два луча из-за ворот остановились на лицах женщин. Растерянно-детское выражение на величественном лице Н.С.Черезподольской. Мечтательное выражение на наступательном лице Ларисы Лихих.
        Среди мотоциклистов в темном углу послышался смех.
        - Поцелуйтесь, тетки! - посоветовал чей-то голос, кажется Риты Правдивцевой.
        Нина Степановна чуть пригнулась. Лариса чуть подтянулась, и они поцеловались, причем после поцелуя рот Лихих как бы увеличился, а рот Черезподольской как бы уменьшился.
        Поскрипывая кожей, прошелся вдоль автомашин литовский ковбой Витас Гидраускас.
        - Я слышал, кто-то здесь имеет приличный вулканизатор? Я имею три дверных ручки и четыре ограничителя.
        Кто-то предложил ему вулканизатор, кто-то заинтересовался дверными ручками. Олеша Храбростин вместе с подружкой своей Ритой Правдивцевой живо, бойко делились запасом фиатовских свечей, сальниками, прокладками, и все спрашивали про задние амортизаторы, пока Томаз Гагулия не принес им эти амортизаторы, которые получил от вновь прибывшего английского туриста Иена Лоуренса в обмен на рулевое колесо в сборе. Последнего кто-то спросил между прочим:
        - А вы, Иен, сейчас непосредственно откуда?
        - Из Третьей горбольницы, - ответил рыжий славный малый, типичный инглишмен.
        - А Кирибеева Владимира вы практически видели?
        - Практически мы боролись за жизнь на соседних столах, но он еще там, а я, как видите, уже здесь.
        Любопытно, что Лоуренс как будто бы говорил по-английски, но все его понимали, и он всех понимал и, мало того, был в курсе всех событий этого ночного рынка запчастей. Да-да, ведь это именно просто-напросто рынок запчастей, подумалось мне. Весьма все это напоминает паркинг возле магазина «Спорт» на Дмитровском шоссе или ту веселой памяти осиновую рощу за Лианозовом у кольцевой дороги. Только, кажется, денежные знаки здесь не в ходу, идет прямой обмен с неясным еще для меня эквивалентом ценности, но, по сути дела, это просто-напросто именно непосредственно и практически… Наречия-паразиты облепили мою мысль, и я ее потерял.
        - Эх, Вадим, посочувствуй, - сказал вдруг Потапыч Поцелуевскому не без горечи. Кстати говоря, это была первая нотка горечи, уловленная мной за ночь. - Ведь я бы мог сейчас свою машину превратить в игрушку. Глянь, все есть уже у меня для передка, даже облицовка, даже фээргэшные противотуманные фары…
        Поцелуевский посмеялся и похлопал Потапыча по плечу:
        - Потапыч, Потапыч, ты неисправим. Это ли повод для огорчений?
        - А в чем дело? - спросил я тогда Потапыча. - Превращайте ее в игрушку. Что вам мешает?
        Со скрипом я открыл свою скособоченную дверь и вылез из машины. Они все повернулись ко мне, словно только сейчас заметили. Я видел удивленные взгляды и слышал даже приглушенные смешки, как будто я нарушил какой-то этикет и явился вроде бы туда, куда мне не по чину. Один лишь хитрюга Потапыч, копаясь в своих брезентовых анналах, не обратил на меня особого внимания и принял вполне естественно.
        Да на кой она мне сейчас ляд, эта игрушка, - пробормотал он. - Конечно, Оскарыч, это не повод, а малость жалко - запчастей-то навалом… - Он завязал мешок аккуратненьким ремешком и тогда только посмотрел на меня. - А ты, друг, чем-нибудь интересуешься или сам чего привез? Ты из какой больницы-то?
        - Да я не из больницы…
        - Прямо с шоссе, значит? У нас тут есть некоторые прямо с шоссе. Вот, например, Слава Баранов - Славик, ты здеся? - с Лоуренсом лоб в лоб сошлись на четыреста третьем километре. Славка сразу отлетел, а Иен еще на операционном столе мучился. А ты, парень, где же кокнулся? Что-то я тебя…
        - Да что вы, Потапыч, не видите, что ли? - сказала с досадой на быстром подходе с разлетом юбочки и взмахом сумочки Лариса Лихих.
        - Эге, да ты… - Потапыч даже рот открыл от удивления. - А ты-то как сюда попал?
        - Меня непосредственно майор Калюжный… - начал было я объяснять, но тут и меня осенила наконец догадка: - А вы, значит, все…
        - Угадал, - с добродушным небрежным смешком, потряхивая в ладони пятиваттные лампочки и не слезая с капота сгоревшего «Запорожца», проговорил Гоша Славнищев. - Мы они самые, жмурики.
        - Мы все жертвы автодорожных происшествий со смертельным исходом, - солидно пояснил Вадим Оскарович Поцелуевский.
        - Понятно. Благодарю. Теперь мне все понятно… - Я почему-то не нашел ничего лучше, как отвесить всем собравшимся на штрафной площадке несколько светских поклонов, а потом повернулся к хитрюге Потапычу: - Простите, Потапыч, я невольно подслушал, у вас, кажется, есть в наличии пара остродефицитных задних амортизаторов? Не уступите ли?
        Теперь все смотрели на меня с добродушными улыбками, как на неразумное дитя.
        - Шел бы ты, друг, в свою машину, ложился бы спать, - сказал кто-то, то ли Лоуренс, то ли Марат.
        - Вы не думайте, Потапыч, у меня есть кое-что на обмен, - сказал я, уже понимая, что леплю вздор, но все пытаясь нащупать какую-нибудь возможность контакта. - Например, японское электронное зажигание или… скажем… я наличными могу заплатить…
        Призраки - а ведь именно призраки, с нашей точки зрения, это и были - засмеялись. Не страшно, не больно, не обидно.
        - Иди спать, милок, - сказал Потапыч. - Здесь пока что ваши вещи не ходють.
        Я повернулся тогда и пошел к своей машине, в которой гостеприимно светился под луной смятый и превращенный в подушку плащ. На полпути я все-таки обернулся и увидел, что они уже забыли про меня и снова занимаются своими делами - возятся с запчастями, вулканизируют резину, рассказывают друг другу какие-то истории, покуривают, кто-то играет на гитаре…
        - Простите, я хотел бы спросить - что там, откуда вы приходите? Есть ли смысл в словах Еврипида «быть может, жизнь - это смерть, а смерть - это жизнь»?
        Движение на штрафной площадке остановилось, и наступила тишина. Зарница, пролетавшая над городом, на миг озарила их всех - пассажиров и водителей, собравшихся как будто для коллективного снимка.
        - Иди спать, - сказал Гоша.
        - Идите спать, - посоветовала Нина Степановна Черезподольская.
        - Не вашего пока что ума это дело, - без высокомерия, с неожиданной грустью сказал Потапыч, похожий сейчас, под зарницей, на старца Гете.
        Тогда уж я, больше ни о чем не спрашивая, влез в свою машину на заднее сиденье, подоткнул под голову плащ, ноги завалил на спинку переднего кресла и тут же заснул.
        Мне снилась чудесная пора жизни, которая то ли была, то ли есть, то ли будет. Я был полноправной частью той поры, а может быть, даже ее центром. У той поры был берег моря, и я носился скачками по ноздреватому плотному песку и наслаждался своим искусством, своим жанром, своим умением мгновенно вздуть огромный, приподнимающийся над землей зонтик и тут же подбросить в воздух левой рукой пять разноцветных бутылок, а правой пять разноцветных тарелок, и все перемешать, и все тут же поймать, и все превратить частью в литеры, частью в нотные знаки, и всех мгновенно рассмешить, ничего не стыдясь. У той поры был уходящий в высоту крутой берег с пучками сосен, домом из яркого серого камня на самом верху и с женщиной на веранде, с женщиной, у которой все на ветру трепетало, полоскалось, все очищалось и летело - волосы, платье, шарф. Счастливо с нее слетала вязаная шапочка, и она счастливо ее ловила. Это было непрекращающееся мгновение, непрерывная чудесная пора жизни. На горизонте из прозрачного океана уступами поднимался город-остров, и это была цель дальнейшего путешествия. Я радовался, что у меня есть цель
дальнейшего путешествия, и одновременно наслаждался прибытием, ибо уже прибыл. Где-то за спиной я видел или чувствовал завитки распаренной на солнце асфальтовой дороги, и оттуда, из прошлого, долетала до ноздрей горьковатость распаренного асфальта, сладковатость бензина и хлорвинила. Это было наконец-то непрекращающееся мгновение в прочном пространстве, частью которого я стал. Все три наших печали: прошлое, настоящее и будущее - сошлись в чудесную пору жизни.
        Пробуждение тоже было не лишено приятности.
        Заря освещала верхние этажи далекой городской стены. Роса покрывала стены, сорную траву и металлолом штрафной площадки. Поеживаясь от утреннего холодка, перед моей машиной стояли три чудесных офицера. Майор Калюжный предлагал для ознакомления свежую газету. Капитан Пуришкевич принес на подпись акт моего злосчастного, но вовсе не такого уж и трагического ДТП. Старший лейтенант Сайко - ну что за душа у парня! - застенчиво предлагал бутылку кефира и круглую булочку.
        Скрипнула дверь, и в штрафную площадку влез сначала шнобелем, потом всей булкой, а потом и непосредственно собственной персоной мастер - золотые руки Ефим Михин с необходимым инструментом.
        - Видишь, артист-шулулуев, я тебе пагрубок-сулуягрубок достал. Сейчас я его в твою тачку задырдачу - и поедешь дальше к туруруям ишачьим искать приключений на собственную шерупу.

…Итак, все обошлось, только довольно долго еще побаливали шейные позвонки.
        Сцена. Номер первый: «По отношению к рифме»
        Павел Дуров импровизирует перед немногочисленной аудиторией знатоков.

…Русская рифма порой кажется клеткой в сравнении с прозой. Дескать, у прозы, экое, дескать, свободное течение, разливанное море свободы. Между тем прозаик то и дело давит себе на адамово яблоко - не забывайся, Адам!
        По отношению к рифме вечно грызусь черной завистью: какой дает простор! По пятницам в Париже весенней пахнет жижей… Не было бы нужды в рифме, не связался бы Париж в дурацкую пятницу с запахами прошлой весны. Отдавая дань индийской йоге, Павлик часто думал о Ван Гоге. Совсем уж глупое буриме, а между тем контачит! И Павлик появился едва ли не реальный, и дикая произошла связь явлений под фосфорической вспышкой рифмовки. Расхлябанный, случайный, по запаху, во мгле поиск созвучий - нечаянные контакты, вспышка воспоминаний, фосфорические картины с запахами. Узлы рифм, склонные вроде бы образовать клетку, становятся флажками свободы.
        Рифма - шалунья, лихая проституточка. Уставший от ярма прозаик мечтает о мгновенных, вне логики, вне ratio, связях. Шалунья - колдунья - в соль дуну я - уния. Иногда, когда ловишь вслепую, можно больше поймать горячих и шелковистых.
        Литературная амазонка (может быть, и мужчина) написала в статье о нуждах прозы:
«Четкость критериев, точность ориентиров, ясность истоков». Бродячий прозаик усомнился. А не пустила ли дама круги по луже? Долго приставал к друзьям, хлюпал носом, клянчил… В результате над средостением появилась татуировка: четкость критериев, точность ориентиров, ясность истоков и надпись: «Вот что нас губит».
        Воспоминание бродячего прозаика.
        Лило, лило по всей земле… Лило иль лило? В лиловый цвет на помеле меня вносило. Когда метет, тогда «мело», отнюдь не «мело». Весной теряешь ремесло. Такое дело.
        Двойная норма весенних дождей на фоне недостатка кофеварочных изделий уныло возмущала, но к вечеру на горизонте становилось ало, иллюзии двигались к нам навалом по рельсам, по воздуху, смазанным салом, воображенье толпы побежало, и можно три дня рифмовать по вокзалам, навалом наваливаясь на «ало», но это безнравственное начало, и, с рыси такой перейдя на галоп, я пробую «ало» сменить на «ало».
        Алло - баллон - салон - рулон - телефон…
        Постылая иностранщина! Однако немалые возможности. Берешь, например, телефон и просишь билеты в обмен на вечерние чудо-штиблеты, и если ты «леты» сменяешь на
«лату», тогда и получишь билеты по блату…
        Завихренья зелени, завихренья сирени, огненная лиса, несущаяся вдоль полотна от Переделкина к Мичуринцу. Там я бродил в поисках рифмо-отбросов, пока не выписал себе через Литфонд ежедневный обед. Тогда стал получать горяченькое эссе от борща через кашу к кофе-гляссе. Бывало там и салями, если его не съедали сами. Я брал кусочек салями и относил вам, Суламифь. Я видел локон, чуял ток и целовал вас в локоток.
        Фокус разваливался. Пузыри лопались, размокшие фейерверки шипели. Внезапно погас свет, что помогло Дурову избежать объяснений со зрителями.
        Услуга за услугу
        Что такое автомобиль? - задал себе вопрос Павел Дуров. Вот именно, частный легковой автомобиль. Сатирическая дерзость «не роскошь, а средство передвижения», появившись в двадцатые годы, в том же десятилетии и утонула. В недалекие еще пятидесятые автомобиль все еще был не «средством передвижения», но символом особого могущества, несомненной роскошью и даже отчасти неким вместилищем греха. Только вот сейчас, уже в середине семидесятых, мы можем без боязни сфальшивить задать самому себе простецкий вопрос: что такое автомобиль?
        Итак, конечно же средство передвижения. Автомобиль - это мягкое кресло, на котором ты с большой скоростью передвигаешься в пространстве. Кроме того, ты можешь перевозить в автомобиле свои личные вещи, и необязательно в чемоданах, ты можешь просто набросать их в багажник и салон как попало. Следовательно, автомобиль - это передвигающийся чемодан. Далее, если ты ездишь все время в автомобиле, тебе необязательно зимой тяжелую шубу носить, потому что внутри у тебя есть надежная печка. Следовательно, автомобиль - это еще и шуба, не так ли? Ну что еще? Ну конечно же автомобиль - это твой дом, маленький домик на колесах, часть твоей личной защитной сферы, постель, зонтик, галоши… Ну что еще? Итак, автомобиль - это твое кресло, чемодан, шуба, койка, домик, зонтик, галоши и конечно же зеркальце для бритья. Да, конечно, автомобиль - это отличное зеркальце для бритья, думал Павел Дуров, сидя рядом со своим автомобилем и намыливая щеки перед бортовым зеркальцем заднего вида.
        Великолепное место избрал Павел Аполлинарьевич для утреннего блаженства. Высота была метров триста над уровнем моря, а море сияло перед его взором, лежа на собственном уровне, но вполнеба. Здесь извилистая асфальтовая дорога, ограниченная с одной стороны обрывом к морю, а с другой - отвесными скалами, позволила себе роскошь - карман в скалах, приют усталого путника, родник, блаженство, непрерывающаяся хрустальная струя меж замшелых зеленоватых каменьев и никаких ограничительных знаков.
        Дуров наслаждался тишиной, одиночеством, пеньем птиц в весенних кустах, бульканьем ручья, солнцем, которое вслед за ходом бритвы гладило его щеки, морем, сверкавшим вполнеба… Наслаждаясь, однако, он, как и подобает современному человеку, иной раз думал с легкой тревогой: «Что же это я - один такой умный?»
        И в самом деле - ни одной машины не прошло мимо Дурова, пока он брился. И ночь он спал в этом асфальтовом кармане в полной тишине, если, конечно, не считать криков орлов и сов, доносившихся сверху. Так и было: Дуров был один «такой умный». Он еще не знал, что ночью сбился с главной дороги, проехал под кирпич и сейчас блаженствовал в запретной для автотранспорта заповедной зоне. Смешная, согласитесь, картина: блаженствует человек и не подозревает, что над ним навис штраф в солидную сумму, а может быть, и отнятие водительских прав.
        Как раз километрах в восьми-десяти отсюда ехал по дороге на мотоцикле егерь заповедника. Уж он-то наверняка бы дуровскую машину или сам задержал, или позвонил на близкий пост ГАИ. Однако встречи Дурова с егерем не произошло, потому что прежде на шоссе появились тетки.
        Две тетки с сумками вылезли к роднику, прямо откуда-то снизу, из густого кустарника, которым зарос крутой, местами просто обрывистый склон. Они вылезли и изумленно охнули, когда увидели прямо перед собой спокойный частный автомобильчик и обнаженного по пояс ничего себе паренька (Дуров издали производил именно такое впечатление), который мирно брился, заглядывая в этот автомобильчик. Это была редкая удача для теток, и они заверещали от удовольствия. Дуров же не знал, что это и для него редкая удача, и потому не заверещал.
        - А ты бы нас, парень, не подбросил к Феодосии? - спросили тетки.
        Они были красные, распаренные, одна вроде даже багровая, после подъема. Странно было видеть среди молодой нежнейшей листвы на фоне сверкающего моря этих двух бесформенных теток, одетых еще по-зимнему, перепоясанных шалями, в тяжелых резиновых сапогах и с сумками. У Дурова чуть-чуть испортилось настроение. Присутствие двух больших теток на заднем сиденье ему не улыбалось. Он привык в этот час ехать один, с удовольствием курить и слушать радио, брекфест-шоу с музыкой и разными интервью.
        - Вот сейчас добреюсь, потом умоюсь, потом позавтракаю, а потом уже поеду, - сказал он теткам без особого привета.
        - Ну вот и отлично, мы с тобой поедем.
        Тетки приблизились и свалили свои сумки возле переднего правого колеса.
        - Охохонюшки-хохо, - сказала одна из теток.
        Что означало в данном случае это емкое слово, Дуров не понял.
        Вторая тетка вздохнула более осмысленно. Она развязала свою шаль и сбросила ее с плеч. Краем глаза Дуров заметил густые и, пожалуй, даже красивые светло-каштановые волосы. Тетка подняла лицо к солнцу и вздохнула, и этот вздох ее легко читался. Боже мой, вот и опять весна! Боже! Боже! - так можно было прочесть теткин вздох.
        Присутствие этих теток смазало дуровский утренний кайф, и вскоре они поехали. Между прочим, за три минуты до того, как выехал из-за поворота егерь заповедника. Три минуты отделяли нашего странника от серьезных неприятностей.
        - А ты сам-то куда, парень, едешь? - спросили тетки с заднего сиденья.
        - В Керчь, - ответил Дуров.
        Он все-таки включил свой брекфест-шоу и слушал сейчас сводку новостей. Все было как обычно, кто-то что-то отверг, кто-то отклонил, кто-то опроверг…
        - Ох, машинка-то у тебя хороша, - сказали тетки. - Папина?
        - Почему папина? - удивился Дуров. - Моя.
        - Где ж ты на машину-то заработал?
        До Дурова наконец дошел смысл вопроса. Возраст. Молод, дескать, еще для собственной машины. Тетки не заметили его морщин, а возраст, видимо, прикинули по внешним очертаниям. С ним уже не раз случалось такое, особенно после недельки, проведенной на пляже, - какое-то недоразумение с возрастом, казавшееся ему почему-то слегка оскорбительным.
        - Заработал, - буркнул он и неожиданно для себя соврал: - Черная Африка.
        - Ага, понятно, в Африке заработал. - Тетки были удовлетворены.

«Удачное вранье, - подумал Дуров. - Запомним на будущее». Черная Африка - и все понятно, вопросов нет. Снимаются всякие там разговоры о возрасте и особенно о профессии. Дуров не любил говорить о своей профессии со случайными людьми. Нет, он не стыдился ее, но она была довольно редкой, можно сказать, исключительной, и упоминание о ней неизбежно вызывало вопрос за вопросом и странное покачивание головой, и наконец, когда он заговаривал о своем жанре, следовало «а зачем?», и тогда уже Дуров в ярости проглатывал язык, потому что не знал зачем.
        - А вы, значит, обе в Феодосию? - спросил он, чтобы что-нибудь спросить.
        - В Феодосию, в Феодосию, - сказали тетки.
        - Я мужика своего ищу, - сказали тетки, вернее, одна из них, конечно, одна из них, должно быть, та, с пышной гривой.
        - Что? - изумился Дуров.
        - Мужик от меня сбежал. Тебе интересно? - весело и быстро проговорила она. - Слушай, парень, давай-ка я к тебе вперед сяду.
        Дорога пошла вниз. Открылись больше ярко-серые скалы. Между скалами над морем плавали орлы. Дуров был в замешательстве. Одна из теток перелезала через спинку переднего кресла и вскоре водрузилась рядом, разбросав по коленям полы своего синтетического пальто, шаль, сумку, а волосы раскидав по плечам. Сильно запахло крепкими сладкими отечественными духами. Что-то странное произошло с этой теткой, какая-то метаморфоза.
        - Давай знакомиться. Меня Аллой зовут.
        - Павел Дуров.
        Был крутой вираж впереди, и потому он только мельком глянул на тетку. Успел заметить довольно привлекательные груди, обтянутые тонкой кофточкой. Тетка вылезала из своих одежек, обнаруживая внутри, за всеми этими капустными листьями, за шалью, за синтетическим, подбитым поролоном пальто, за двумя крупновязаными кофтами, себя самою, то есть вовсе и не тетку, а скорее девку.
        - Ты, может, моряк? Дай сигарет!
        Просьба, последовавшая сразу за вопросом, избавила Дурова от необходимости врать. Он протянул сигареты, потом показал на зажигалку. (Автомобиль - это еще и зажигалка для сигарет!) Она умело закурила и затянулась, явно предвкушая длительную и обстоятельную беседу.
        - Есть у меня моряк, Славик. Высокий, красивый, в загранку ходит, исключительный парень.
        На подъеме Дуров покосился внимательнее. Она курила с удовольствием. Выпуклые светлые глаза, попавшие под солнце, казались стеклянными, но на щеке трогательно и живо подрагивал каштановый завиток.
        - Так это Славик сбежал от… тебя?
        Дуров нелегко переходил с людьми на «ты», тем более не любил случайных с-понтом-свойских отношений, но сейчас почувствовал, что «вы» обидело бы попутчицу.
        Может быть, и Алла почувствовала, как он преодолел какой-то серьезный для себя барьер, потому что обрадовалась его вопросу и затараторила:
        - Ну что ты, Паша! Славик за мной, как пудель, на край света пойдет, только свистну! Что, не веришь? Думаешь, я всегда такая теха? Знаешь, подмажусь, причесочку заделаю, брючный костюм, платформы - кадр в порядке! Я пивом на автостанции торгую. В кавалерах недостатка не испытываю. Это от меня не Славик, а Николай, пьянь паршивая, смотался! Смотался - и с концами, ну что ты скажешь, Паша, а?
        Дуров заметил уже, что случайные попутчики, попадая в автомобиль, вдруг ни с того ни с сего начинают выкладывать подробности своей жизни, подчас весьма интимные. Ему это было не очень-то по душе. Ему казалось, что в ответ на свои откровения попутчики ждут и от него чего-то в этом роде. Неискушенная душа, Павел Дуров не сразу понял, что людям его тайны совершенно не нужны. Случайный попутчик в автомобиле торопится выложить свои беды, а порой и грехи свои, имея в виду, что скорость современных автомобилей и разветвленность автотрасс обеспечат тайну исповеди. Да, по сути дела, это были как бы исповеди в темноте, но он не сразу разобрался в этом явлении. Во всяком случае, он этого не любил.
        - А что… прическа? Ты, наверное, Алла, вверх все начесываешь, да? Такой как бы башней? - спросил он.
        Ну что это за вздор? Что это он о прическе заговорил с незнакомой бабой? Ах да, для того чтобы она о своем Николае ничего ему не выкладывала. Славик какой-то да еще Николай - к чему Дурову эти люди?
        - Точно, Паша! - Она засмеялась. - Так получается очень эффектно!
        - Знаешь, я бы тебе посоветовал не начесывать, а вот просто так, гладко, знаешь ли… ну, просто вниз… вот в принципе как сейчас…
        - Ты так считаешь?! - Она была поражена. Повернулась к нему на сиденье, но не смотрела, а вся как бы ушла в себя, потрясенная этим косноязычным советом. - Значит, просто вниз, вот так, да? - Толстые ее пальцы с облупленным маникюром трогали волосы. - Значит, ты считаешь, мне так личит, а? Много более женственно, ага? Ты серьезно, Паша?
        Дорога все больше уходила вниз и в сторону от моря. Наконец до Дурова дошло, почему такое безлюдное, тихое шоссе. Заповедник! Он заторопился, стал поджимать на газок и на поворотах прижиматься к внутренней дуге, короче говоря, поехал
«активно». Вскоре они проскочили щиты с заповедями заповедника, запрещающие знаки, поднятый шлагбаум. Дуров передохнул - пронесло!
        Немедленно после шлагбаума началась реальная дорога. С какой-то стройки на шоссе в тучах пыли выезжала колонна самосвалов. Они не желали считаться с правилами преимущественного проезда и выезжали один за другим, обдавая затормозивший «Фиат» пылью, оглушая грохотом, в общем, шуровали по принципу «у кого железа больше, тот и прав».
        Дуров начал уже злиться, но потом, когда все самосвалы выехали на шоссе, он разогнался и стал их щелкать одного за другим, пошел вдоль всего ряда, быстро обогнал колонну, что называется, сделал их, и оттого настроение у него подскочило на несколько градусов, хотя, конечно, повод для радости был глупейший.
        Справа проплыл, как всегда, миражный силуэт Генуэзской крепости. За башнями еще сверкали куски моря. Заправляться не нужно? Нет, лучше проскочить эту бензоколонку, здесь уже собралась компания - за час не расхлебаешь. Навстречу прощелкивали все чаще и чаще разноцветные «Жигули». Все больше и больше автобусов и грузовиков. Как же ты, черт, выходишь на обгон? Ты что, меня не видишь? Просигналить ему фарами. То-то, спрятался.
        Выше, выше, вот перевал, и снова вниз.
        Боже, какая чудесная земля! Холмистая золотая долина лежала внизу, а справа, там, где только что были море и крепость, стояли зубчатые скалы. Он с удовольствием спускался, как бы внедрялся в нежную золотистую долину, хотя и понимал, что с каждой сотней метров теряет перспективу.
        - …а это уже потом Ашотик мне бацнул что видел Кольку в обсерватории я сразу тогда сумки-то собрала и ходу сюда в заповедник потому что Паша-дорогой больше всего боюсь как бы этот дурак опять за руль не сел в прошлый-то раз тоже так началось за руль дескать сяду у меня мол первый класс а как банку возьмет так он и гонщик мастер спорта чемпион Европы так он тогда и поездил в Джанкое может неделю или меньше а потом от милиции драпал а я уж его в Кременчуге подобрала практически без штанов так кой-чего на жопе висело а еще опять же гордость показывал и демонстрировал свое превосходство ты говорит Алка захлебнешься в своем пиве а стихов Есенина не знаешь и душу русского человека вы южные бабы не поймете ты понял Паша как будто мы не русские по крайней мере какая же это говорю Николай польза человечеству от твоего первого класса и твоей души ты посмотри какие русские люди повсюду творят чудеса как помогаем разным многочисленным народам а ты практически в стороне от всего вытягиваешь последние капельки из бутылки роняешь мужское достоинство и вот теперь Ашот Заказанян он газовые баллоны возит сообщил
мне местонахождение ну думаю конец обсерватория-то там внизу у самого моря а дороги крутые узкие все думаю пришел моему мастеру спорта финал собралась сюда с сумками а здесь его и след простыл и ребята из гаража всю ночь приставали с дурацкими предложениями а утром завгар сказал что на третий же день он и попер Николая из своего астрономического хозяйства а сейчас единственная возможность что может быть он в Феодосии сшивается у своего кореша по авиации Степки Никоненко если оба не загазовали а как загазуют так черт знает где могут оказаться хоть на Сахалине…
        Дуров понял, что она всю эту драматическую историю начала еще в заповеднике и продолжала все время, пока они проезжали через город, мимо крепости и бензоколонки, а он ничего не слышал и вот только здесь уже, в золотой долине, подключился, но, кажется, вовремя. Во всяком случае, в расстановке сил на арене личной жизни Аллы Филипук, продавца палатки «Пиво - воды», он, кажется, начинает разбираться. Он засмеялся.
        - Напрасно смеешься. Дело не смешное, - быстро и сердито произнесла Алла, но потом, вспомнив, видимо, что Паша ей чужой человек, тоже облегченно засмеялась. - Значит, такое выносится предложение - женственный стиль волос? Все, схвачено, Пашок! Теперь их трогать не буду, отпущу пониже да почаще мыть-мыть, у меня тут, видишь, волна… видишь, Паша? Ой, Паша, да ведь не девочка же, как я буду с длинными-то волосами ходить при моей попе?
        - Ничего, ничего, - ободрил ее Дуров. - Не девочка, но и не тетка ведь старая. Пройдешь.
        - Ну… а сколько мне годков кинешь? - вдруг решительно, как в воду головой, спросила Алла.
        Дуров тогда еще внимательнее посмотрел на свою попутчицу. Она все больше его забавляла - в самом деле любопытная бабешка! Дуров даже поймал себя на том, что слегка отвлекся от своего внутреннего вечного «самососания», от своего испепеляющего эгоизма. Интересен стал даже и дикий ее Николай - чемпион Европы, его слегка заинтересовал и даже стопроцентный Славик. «Она конечно же моложе меня,
        - подумал он. - Хоть у нее и подбородочек имеется, но подбородочек гладенький, а морщины у глаз крупные - от смеха, от слез, а не от мелких возрастных неприятностей».
        - Я, Алла, комплименты делать не умею.
        - Нет-нет, ты, Паша, честно говори, как будто врач!
        - Тридцать пять, - сказал Дуров, все-таки годика три срезав.
        - Ай! - вскрикнула Алла, словно укололась.
        Тут вдруг обнаружилась на заднем сиденье вторая тетка, о которой Дуров совсем уже забыл:
        - Ты, шофер, трехнулся? Тридцать пять - это мне, бабе никудышной, в среду минуло, а Аллочка наша вполне еще конфетка.
        Дуров посмотрел в зеркальце заднего вида на осерчавшее то ли всерьез, то ли в шутку лицо второй пассажирки. Ее-то он полагал вообще пенсионеркой. Невольно, разумеется, вспомнились порхающие в Москве по творческим клубам сорокалетние девочки.
        - Ах, неужели, Пашенька, я так уже выгляжу? - с тихим человеческим страданием проговорила Алла. - А ведь мне всего лишь двадцать семь.
        Дуров что-то промямлил о своем паршивом зрении, об Аллиных платках, шарфах, кофтах, дескать, они его сбили с толку, и наконец замолчал. Разговор в машине прервался.
        Дуров, как ни странно, несколько угрызался, но одновременно и радовался, что с языка не сорвалась «сороковка». Самому ему почему-то всегда казалось, что сорок человеческих лет - это меньше, чем тридцать пять. Как ни странно, ему так казалось еще до того, как пришел личный опыт, но с Аллой этими заумными соображениями он решил не делиться. Скоро уже Феодосия - и гуд бай с концами!
        Вдруг он заметил выросший из круглых нежно-зеленых склонов изломанный гребень ярко-серого цвета. Как всегда неожиданно, на горизонте появилась Сюрю-Кая. Сколько уже раз он въезжал в коктебельское графство и с запада, и с востока и всегда готовился увидеть потрясающий силуэт гор, в котором можно разглядеть при желании профили замечательных писателей, и всякий раз Сюрю-Кая поражала неожиданностью. Гора эта - она волновала его.
        Они катили через Планерское, когда Алла вдруг закричала:
        - Паша, Паша, стой, будь другом! Вон Степка Никоненко идет!
        Почему-то Дуров сразу понял, о ком речь. По территории поселка среди множества других граждан шел невысокий человек с богатым выгоревшим чубом, в большом пиджаке, надетом на майку, тяжелом черном пиджаке с наградными планками на левой груди и со значками на правой, в пиджаке, быть может, и не собственном, не личном, и в коротковатых, тоже, возможно, не своих брюках. В руке он нес авоську с бутылкой алжирского вина и двумя коробками стирального порошка. Он двигался с неопределенной улыбочкой на устах и с некоторой независимостью в походке, что, возможно, и выделяло его среди многочисленных граждан. Так или иначе, Дуров подрулил прямо к нему и остановился, и Степан Никоненко остановился, ничуть не испугавшись.
        - Эй, Степа, где мой Николай у тебя прохлаждается, живой еще? - на одном дыхании выкрикнула Алла, хотя Никоненко стоял рядом и вроде был не глухой.
        - Алка, кидать-меня-за-пазуху! - мило удивился Степан. - Вот ты где, девка, за Колей-гопником своим интересуешься!
        Говорил он с сильным южным прононсом, и получалось примерно так: «Вот ты хде деука за Колейхопником…» Оказалось, что с другом Колей они не поладили, почти, можно сказать, полаялись, а может, и стыкнулись малость из-за различия во взглядах на покорение Луны. Коля прибыл из обсерватории с большой астрономической
«подхотоукой», но он, Степан Никоненко, тоже не «хала-бала» и требует взаимного уважения, а потому Коля отбыл из Феодосии в Новороссийск, а его, Степу, баба за стиральным порошком в Планерское послала, а он здесь друга встретил, вот пиджачок его, а у вас, товарищ на «Жигулях», личность очень знакомая, вы, может, в Абрау-Дюрсо работали, нет, не работали? А тогда откуда же? Ага, из Москвы, ну, он так и подумал, и не по номеру, а потому, что «ховор какой-то дикий». Ну ладно, друг, не обижайся, паркуйся вот там, за павильоном, и пошли по делу. И девчат с собой возьмем, кидать-меня-за-пазуху!
        - Симпатичный какой господин, - сказал Дуров Алле, когда они отъехали от Степана Никоненко на полкилометра.
        - Зараза он! Губитель моей жизни! - вдруг горячо и горько воскликнула Алла.
        - Что так?
        - Они с Николаем когда-то вместе в авиации служили, он и сманил его в наши края. Так и свела меня жизнь с негодяем Николаем!
        Тогда уж, когда они выехали за пределы блаженного коктебельского графства, Алла, словно отбросив какие-то сомнения, вдруг начала все выкладывать Дурову, всю свою жизнь, всех своих мужчин, разные неудачи и страсти, что терзали ее вот в эту пору, когда ей уже двадцать семь, а глядится она, страшно подумать, на тридцать пять.
        Дуров уже не удивлялся самому себе и активно участвовал в разговоре, то есть даже переспрашивал иногда Аллу, уточняя детали. Иной раз он видел в зеркальце заднего обзора лицо второй тетки с открытым ртом и ушками на макушке. Тетка слушала Аллу внимательно. Втроем они доехали почти до Феодосии, до бензоколонки у поворота на Керчь, и здесь тетка с неохотой попрощалась, потому что ей действительно нужно было в Феодосию по серьезному промтоварному делу. Она предлагала Дурову рубль железом и очень настаивала - на пиво, мол, или на табак, - но в конце концов не обиделась, когда при своем рубле и осталась.
        - Кто она тебе, Алла? - спросил Дуров.
        - А никто. Повариха из обсерватории. Теперь натреплет ребятам про меня, ну и пусть.
        - Скажи, Алла, а почему ты мне все это рассказываешь?
        Спросив так, Дуров на попутчицу не посмотрел. Он засунул шланг в бак своей машины и показал три пальца - тридцать литров.
        - Паша, ты в Керчи спать будешь? - спросила Алла и протянула Дурову из машины отличнейший бутерброд с ветчиной.
        Это было очень неожиданно, и кстати, и мило. Чудесный был бутерброд - с сочной ветчиной и мягкая булка с хрустящей корочкой.
        - В принципе я там развалины хотел посмотреть, но вообще-то паромом на Кавказ собираюсь, - сказал Дуров.
        - Смотри, Паша. Делай как себе удобнее, - тихо сказала она и тоже стала есть.
        Когда они отъехали от бензоколонки и встали на Керчь, Дуров опять повернулся к Алле:
        - Так почему же все-таки, Алла, ты рассказываешь мне всю свою жизнь?
        - А я всегда такая дура, - сказала она с досадой и отвернулась.
        Пустая степь, унылые холмы лежали теперь по обе стороны шоссе.
        - Потому рассказываю, что хочу тебе вопрос задать, - вдруг проговорила она с силой.
        После этого возникла некоторая пауза, и Дуров попытался суммировать для себя поток информации, имея в виду предстоящий еще «вопрос».
        В общем, Алла начала свою жизнь очень правильно и самостоятельно, и замуж вышла за хорошего человека, и работала в торговле, и заочно училась в техникуме. Хороший человек дал ей двух детей, двухкомнатную отличную квартиру со всеми удобствами, ковер, пылесос, стиралку, холодильник, телевизор, машина уже была на носу и отличные вообще перспективы, а потом его Алла взяла и турнула. А почему, сама не знаю - просто надоел. Значит, Николай уже появился? Нет, до Николая еще далеко. Тогда вот она начала пивом торговать, в связи с чем появились мужские знакомства. Нет, ты не подумай, что по рукам пошла. Всяких там шакалов Алла отметала автоматически, а знакомства были довольно содержательные, ведь пиво пьют многие, в том числе и интересные люди. В частности, хотя бы Славик. Он очень за ней страдал и сейчас еще страдает, готов немедленно оформить отношения. Он, Славик, моложе Аллы на два года, красивый штурман, мореходку окончил, по-английски спикает, у девочек ноги трясутся, когда он по улице идет, джинсы, очки фирменные, усики, но он предпочитает только Аллу с ее двумя детьми и шлет ей радиограммы со всех
морей, а однажды прилетел из Владивостока на два дня. На два дня из Владивостока повидаться - ведь это же настоящая романтика! Столько денег за две ночи, да и то не очень-то удачные - так уж оказалось, - это можно оценить, правда? Она дала ему тогда полное согласие и стала ждать с рейса, а он тем временем из Владивостока пошел на юг и огибал Азию, приближаясь к заветной цели. Да что там говорить, это была настоящая романтика, любая дура бы оценила, но второй такой идиотки, как Алла, видно, еще не родилось, потому что как раз в этот отрезок времени и появился на автостанции проклятый Николай. Чем же он взял? Красивый, что ли? Как ты говоришь, Паша? Стихийная, говоришь, анархическая натура? Никакой у него вообще нет натуры, один перегар. Обезьяна старая, а не мужчина! Вот и ответь мне, пожалуйста, Паша, почему я всех своих денежных и солидных позабыла, на красавцев не хочу и смотреть, а за этой обезьяной вою от тоски, езжу повсюду, ищу алкаша и жизни себе не представляю без его опухшей будки?
        - Это и есть твой вопрос? - спросил Дуров.
        - Это и есть.
        - Любовь, должно быть. Ты просто-напросто любишь твоего Николая. Так мне кажется.
        - Вот это и ответ, - неопределенно покачала она головой. - Любовь, значит, зла, полюбишь и козла?
        Она потускнела и стала курить одну сигарету за другой, и беседа пошла сбивчивая и на какие-то все неважные боковые темы: а что, мол, у вас в Москве, можно ли, к примеру, купить в столице элегантную вещь, ну, скажем, красивый парик? - и так далее. Дурову показалось, что он своим ответом как-то подорвал у Аллы доверие к себе. Это его развеселило. Он зло улыбался и думал, какие, оказывается, страсти-мордасти бушуют в пивных ларьках, и это, безусловно, говорит о возросших запросах, о том, что принцессы торговой сети уже перешагнули ступень первичного насыщения. В этом уже есть нечто дворянское, думал он. Это что-то вроде фигурного катания, так он думал. Порядком уже надоела эта чушь, зло улыбался он, не сознаваясь самому себе, что злится из-за того, что контакт между ним и попутчицей вдруг прервался.
        Начались уже пыльные невразумительные окраины Керчи, и Дуров все крутил и крутил по ним на стрелку указателя «к парому», опять же не сознаваясь самому себе, что только из-за Аллы он и собирается прямо сейчас переплыть Керченский пролив, потому что ей нужно в Новороссийск, и уверяя себя, что он вовсе и не собирался сегодня шляться по развалинам и что ему самому как раз необходимо поскорее оказаться на кавказской земле. Так он и въехал в очередь машин, ожидавших парома из Тамани.
        Алла попросила у него пару двушек для телефона и вышла из машины. Он почему-то подумал, что она впервые за все их путешествие вышла из машины и теперь он сможет рассмотреть повнимательнее ее фигуру. Однако он не стал смотреть ей вслед, потому что его посетило вдруг нечто совсем уж неожиданное - сильное желание. Это совсем разозлило его. «Да ты посмотри, посмотри на коровищу, - говорил он себе, - мигом излечишься». Однако он не смотрел, потому что знал - какая бы там ни была у нее
«попа», он все равно будет ее желать, и все больше и больше. Что за вздор! Какая бессмыслица! Из свободного одинокого путника, который так блаженно сегодня брился в заповеднике, он стал сначала исповедником, а потом и просто шофером дикой бабы, а теперь, возжелав ее, он уже и совсем закабаляется. Мысль о неожиданной кабале просто взбесила Дурова. «Возьму сейчас развернусь и слиняю! А шмотки ее куда же? Все эти платки, шали, пальто, сумки, сапоги резиновые? Да что за дикость - просто хомут на себя надел!» Дуров, между прочим, всегда злился, когда жизнь предлагала ему повороты, не предугаданные искусством, абсурдные, дурацкие, будто бы отвергающие всю его артистическую природу, смысл его работы, весь его «жанр».
        Алла Филипук вышла из-за угла и теперь приближалась. Походочка! Он отвернулся, развалился на сиденье, закрыл глаза. Открылась дверца, машина качнулась, уселась красавица.
        - Нет, Паша, это не любовь, - торжественно заговорила она. - Любовь - это когда чувствуешь к человеку уважение, гордишься его успехами, живешь с ним одними интересами, общим делом…
        - Это где ты прочла? - спросил он, не открывая глаза. - В газете? В «Черноморской здравнице»?
        Алла Филипук внимательно посмотрела на незнакомого мужчину, которого несколько часов называла Пашей. Что-то новое появилось в его голосе. Глаза закрыты, рот презрительный, а на горле хрящик гуляет вверх-вниз. Вдруг она сильно обиделась на него:
        - Напрасно вы так. Я понимаю, что вы имеете… Напрасно вы…
        Сзади загудело сразу несколько машин. Погрузка на паром началась.
        Моря они во время переезда через Керченский пролив не видели ни клочка: слева вплотную стоял рефрижератор, справа тягач, сзади и спереди автобусы. Чайки, правда, летали над паромом в большом количестве и суматохой своей как бы отражали сверкающее море.
        - Ну что, дозвонилась ты кому звонила? - спросил Дуров. - Узнала про Николая?
        Он очень боялся, что она поймет его состояние, и потому как-то грубовато форсировал голос и фальшивил.
        - Дозвонилась. Узнала. - Алла, в свою очередь, боялась показать, что все прекрасно понимает, старалась отвечать безучастно, а получалось как-то напряженно, вроде бы с вызовом, едва ли не с кокетством. - Видели его в Керчи. Говорят, что какой-то чудак с земснаряда его с собой увез. Они где-то там, уже за Новороссийском, за цемзаводом у берега стоят. Воображаю, какая там собралась гопка!
        За проливом снова началась плоская земля и ровная лента шоссе. Дуров старался ехать «активно», все время шел на обгоны: старался скоростью выбить наваждение, и, кажется, немного получалось. Алла же, сообразив, что опасность вроде бы миновала, и, конечно, несколько разочаровавшись, теперь томно раскисла в кресле и снова перешла на свойский тон и задавала Дурову какие-то пустые, мало ее интересующие вопросы:
        - А ты, Паша, если не секрет, кто по профессии?
        - Я фокусник.
        - Да ну тебя! А серьезно?
        - Артист.
        - Да ну тебя! А точнее?
        - Фокусник.
        - Да ну тебя!
        К Новороссийску они приблизились уже в сумерках, проехали через город, шоссе стало забирать выше, выше, внизу на поверхности бухты там и сям стояли огромные ярко освещенные танкеры, бухта и море были полны движения, блуждающих огней, закат догорал двумя широкими раскаленными шпалами, все настроение вечера было каким-то странно праздничным, будто перед балом.
        - Вот здесь, Пашенька, милый, я тебя покину, - вдруг тихо сказала Алла Филипук.
        Дуров диковато глянул на нее. Он только что собрался дизельный «МАЗ» обгонять и уже показывал левой мигалкой, но тут затормозил и пошел к обочине, мигая правой. Сзади, конечно, в него чуть не въехала какая-то железка, а в нее следующая и так далее, но, когда он остановился, вся куча железа с диким ревом пронеслась мимо так, что он даже и мата не услышал.
        Алла возилась в темноте со своими тряпками, собирала сумки.
        - Вот здесь, Пашенька, дорогой, ты наконец от меня избавишься… - приговаривала она.
        Он зажег свет в машине и отвернулся, чтобы не видеть ее белой шеи и мягкой складочки под углом челюсти.
        - А все-таки я думаю, что помогаю Николаю из-за чувства гуманизма! - вдруг громко и снова почти торжественно заявила она. - Хочу его поднять, протянуть ему руку помощи, чтобы и он стал полноправным членом общества, человеком, короче говоря. Что же ты, Павел, молчишь и отворачиваешься?
        - Прости, Алла, но тошно слушать, - сказал Дуров. - Зачем ты мне-то баки забиваешь, случайному попутчику? Может быть, себя саму обмануть хочешь?
        Она вдруг то ли всхлипнула, то ли носом шмыгнула, вылезла из машины, но не уходила и дверь не закрывала и вдруг нагнулась и влезла в машину всей своей круглой и сладкой - да, сладкой - физиономией.
        - Да что уж там, скажу тебе, Паша. Конечно же ничего я до Кольки проклятого не чувствовала. Хоть и двух деток родила, а мужика не знала. Так лежит на тебе какая-то тяжесть, дышит, цапает… Ничего не чувствовала, глухая была к этому делу. Колька-паразит меня бабой сделал. Вот тебе, Паша, значит, вся и тайна… Вот и все…
        Она быстро-быстро обвела глазами лицо Дурова, его плечи, руки… потом всю машину, будто искала что-то или запоминала… «Ну, - сказал себе Дуров, - втащи ее сейчас внутрь, нечего церемониться, ты сгоришь, если ее не втащишь, и до Сухуми не доедешь».
        - До свидания, Паша, - сказала она. - Спасибо тебе. Заезжай пиво пить, ты знаешь где.
        - До свидания, Алла. Обязательно заеду.
        Он думал, глядя на нее: «Ну вот, эй ты, Дуров. Попробуй применить свой шарлатанский жанр, попробуй найти гармонии - эй, ты боишься? - попробуй вообразить, что будет дальше». Он резко взял с места.

…Она еще постояла у обочины в кустах, глядя, как быстро взлетают в темноту красные фонари машины. Потом они исчезли, значит, пошли вниз, к виражу. Исчезли из виду совсем.
        Тогда она стала спускаться к морю. Верно, неверно ли шла - она не знала. Огромная зеленая глубина ждала ее внизу. Сквозь путаницу кустарника светилась глубь, глубизна, бездонная зелень. Голый высокий платан стоял на краю обрыва словно чья-то душа. Гравий осыпался под ногами.
        Очень точно она вышла к сонному заливчику, в котором темными тушами покачивается плавотряд. Самая пребольшая штука с контурами непонятных механизмов - земснаряд. Рядом, как щучка, незагруженная шаланда «Баллада». С другого бока приткнулся хмурый боровок - портовый буксир «Алмаз». С буксира на землечерпалку, с нее на шаланду, а оттуда на берег перекинуты трапики.
        Наверху рычало шоссе, а здесь была тишина. Слышно, как трапики скрипят под ногами. Темно на кораблях. Есть тут кто-нибудь живой? И вахтенных не видать. Все, конечно, косые, в койках, прохлаждаются.
        Прямо на трапике Аллу осенила идея - переобуться. «Сапоги резиновые в сумку суну, а на ноги чешские платформы. Конечно, к Николаю хоть в лаптях, хоть в золотых туфельках - он все равно не заметит». Это она только для себя лично, для женского достоинства, лично для себя. От ее манипуляций трапик расшатался, и сапоги бухнули в воду. Один сразу ко дну пошел, а второй еще долго торжественно сопротивлялся. Она уже была на палубе земснаряда, а сапог еще торчал из воды, как труба броненосца. Эй, живые тут есть? Никто не откликался.
        В глубинах земснаряда кое-где горело электричество, а откуда-то, прямо как из преисподней, доносились глухие голоса. Между тем Николай Соловейкин, худой как волк, совсем неподалеку, в ржавой подсобке, точил зубило. Точил ни Богу, ни народу не нужное зубило лишь только для того, чтобы выявить у себя сильные стороны натуры.
        Алла Филипук заглянула в иллюминатор:
        - Здравствуй, Соловейкин!
        - Здравствуйте, Аллочка!
        Она смотрела на ужасное лицо. Такое лицо, конечно, разрушает целиком всю личность человека.
        - А я тебе, Соловейкин, бритву привезла!
        - А на хрена мне, Алла, твоя бритва с переменным током?
        - Это механическая бритва «Спутник». Заведешь, как будильник, и бреешься.
        Он фуганул тогда зубило на железный пол, ящички какие-то шмальные начал шмонать, вроде что-то искал, а сам только нервы успокаивал. Нервы сразу, гады, взбесились, как появилась в иллюминаторе сладкая Алкина внешность. Сладкая тяга прошла по пояснице.
        - Заходите, мадам, сюда-сюда… приют убого чухонца…
        В подсобке заполыхало взволнованное женское тело.
        - Вот, Коля, смотри, какая бритвочка аккуратненькая! Заводишь ее, как будильник…
        - Ну, поставь его на полшестого…
        - Да это ж, Коля, не будильник же… бритвочка…
        - Поставь этот будильник на полшестого, говорю! Чтоб не проспать - мне к министру с докладом!
        - Да Коля же! Да хоть окошко-то закрой! Свет-то, свет-то выруби, сумасшедший…
        В конце недельных Коли Соловейкина приключений, после бесконечных восторгов, отлетов, улетов, мужских прений с рыготиной, махаловок, побегаловок, всякого разнообразия напитков, в конце всей этой свободы руки и ноги у него очень слабели, голова весьма слабела также, но в крестце появлялась исключительная тяга, совершенно удивительная бесконечная тяга. Выдающийся генератор. Даже так случалось иногда, что измученное тобой существо засыпает, а ты все еще в активе, хотя у головы твоей имеется тенденция взлететь к потолку, как дурацкий первомайский шарик. «Хочешь еще чего-нибудь? Может, еще чего-нибудь хочешь?» Какого большого достатка эта горячая, медленно остывающая гражданка. Уже два года Николай Соловейкин убегает от этой гражданки и все не перестает удивляться ее достатку. Большого достатка и тепла эта Алла Филипук, передовая женщина своего времени. Когда сидишь в ее раю, тебе свобода не мила, когда сидишь в ее раю, в достатке, южного тепла. Вот эта тяга у меня пошла от авиации, от привычки к реактивным двигателям, а не от другого. Вибрация тому виной, вибрация горячего металла. Есть одна у летчика
мечта - высота….
        Николай Соловейкин освободил спящую Аллу, встал и погрозил ей пальцем. Услуга за услугу - усекла, Алка? Одной рукой он взял механическую бритву, а другой потянул
«молнию» на Алкиной сумке - быть может, среди всеобщего блаженства найдется и для него капля?
        Одной рукой он брил себе правую щеку, другой пил горячительный напиток. Ситуация была клевая - обе руки при деле. Бездушный механизм освежал правую щеку сидящего на полу живого человека. Горячительный напиток охлаждал догоравшие внутренности. Рядом в волшебном достатке спала Филипук Алла Константиновна, будто герцогиня в пуховой спальне.
        Соловейкин встал и перешагнул порог. Железная дверь осталась за его спиной качаться и отражать луну. Луна повсюду отражалась: и в тусклом крашеном железе, и в стеклах, и в море, и даже в голом нищенском животе пролетария Николая Соловейкина. Он прошел на корму, если можно так назвать хвостовую часть землеройного плавающего агрегата, и сел там, свесив ноги к скользкой поверхности воды. Экая вода, экое море, Понт, кидать-меня-за-пазуху, Евксинский. Это просто искусственный лед спортивного дворца. Господь Бог предоставил мыслящему человечеству свой спортивный дворец. На одну ночь. Потанцуй на нем свой стремительный танец и получишь шестерку и очко. Большая перед нами дорога, куда уплывали наши деды. Враки, что они никуда не уплывали, а только щи хреновые хлебали! Враки! Враки! Еще как они уплывали!
        Метров через сто он оглянулся. Силуэт земснаряда на лунной воде показался ему настолько бессмысленным, что его чуть не стошнило.
        Алла Филипук очнулась, обнаружив себя в одиночестве. Качалась, поскрипывая, тяжеленная дверь. Луна смотрела в подсобку на Аллины ноги. Не одеваясь, как была, Алла подошла к дверям и села на порожек, на так называемый камингз. Луна теперь смотрела на все ее тело, а тело ее, счастливое тело, смотрело на весь подлунный мир. Неправда, думала она, что существуют лишь плотские неприличные отношения. Есть еще в жизни высокие чувства, какая-то боль за человека и желание его согреть. Конечно, правы те товарищи, которые говорят, что в любви необходимо глубокое уважение. Вот так обстоит дело, если ты меня слышишь, далекий друг.
        Николай Соловейкин плыл в весенней холодной воде все дальше и дальше, прямо в море. Холодна водичка, думал он, но привыкнуть можно. Холодна свободная стихия, но привыкнуть решительно можно. Можно привыкнуть. Вполне. Хорошего мало, но привыкнуть можно. В самом деле, привыкнуть можно. Можно все-таки привыкнуть, можно, можно, можно все-таки привыкнуть, привыкнуть можно, можно, можно, вполне можно привыкнуть, привыкнуть можно, можно вполне, конечно же, можно привыкнуть, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно, можно, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно, можно привыкнуть, можно…
        Сцена. Номер второй: «Савасана. Поза абсолютного покоя»
        Павел Дуров импровизирует с путевкой общества «Знание» в кармане.
        Начнем, как в классике, с маленькой драмы. Действующие лица Артист и Йог.
        Артист. Превратиться в облако, в бессмысленный пар?
        Йог. Очень рекомендую.
        Артист. Но что же тогда с кипением, с творческим мускусным началом, с рычанием, с этими абордажами, с тяжелыми сундуками ретроспектив - растворится все, что ли?
        Йог. Вот именно.
        Артист. Нет, не отдам Прометеева огня, вечного источника любви, компрессии, вдохновения! Лучше пристрелю искусителя! (Стреляет.)
        Йог. Ваши пули у меня под лопаткой.
        Пауза.
        Прозаик - завистливое животное. Даже в концентрационной системе драмы мнится ему недоступная его жанру красота, он завидует скобкам, и в глупой ремарке («стреляет») воображается ему вольная проза, что, постукивая по льду, идет, как взбунтовавшийся кавалерийский полк, размахивая значками и шапками, в ритме медленного буги. От ремарки же «пауза» просто холодеет пузо.
        Артист плыл, раскинув руки, над малыми странами Европы. Гляньте, что за облако, шептались в Монте-Карло, форма, цвет и качество, будто кант из марли. Нежен лик безбрачия, вот учитесь, воры, умилялась публика чопорной Андорры. Он этому не внимал. Волны праны протекали через него. Он уже не ощущал себя облаком, поскольку не ощущает же себя облако.
        Между тем внизу малые страны Европы разбросаны были, как цыганские сласти на драной скатерти континента: Монте-Карло, Сан-Марино, Лихтенштейн, Тьмутаракань, Шпицберген… Геноссе публикум, покупай, не клянчь! Одна страна, как бубликум, другая, как кала(н)ч!
        Струя отдаленной иронии, именуемая еще праной, покачивала то, что прежде было Артистом. Так продолжалось бы вечно, увы… все эти лоскутные монархи, карликовые княжества, и опереточные республики выделяли застойную мольбу, переспелые надежды, и весь этот пар охлаждался на крылышках облаковидного Артиста и превращал его в тучу, которая в конце концов пролилась в Европу. Всей-то радости всего-то было - зрелище мокрой зеленой земли, минутное превращение геополитики в простой ландшафт, но все-таки…
        Йог. Вставайте. Теперь вы уже не облако.
        Артист. Кто же? Если не облако, то кто же я?
        Йог молчит.
        Аплодисменты. Наконец-то! Аплодисменты? Свист. Крик: «Сапожники!» Выходит, пленка порвалась? Выходит, «кина не будет»?
        Путевка не подписана.
        Вне сезона
        - Ну, скажи, а как ты половинные триоли играешь?
        - Как? Вот так… та-да-да-ди-ди… Понял?
        - А на три четверти?
        - Та-да-да-ди-ди-да-да… Понял?
        Такого рода разговоры вот уже полчаса досаждали нам, хотя и не видно было, что за музыканты беседуют. Мы сидели в так называемой климатической кабинке на пляже в Сочи. Был конец февраля. Солнце гуляло веселое, море, как говорится, смеялось, и в климатической кабинке, которая закрывала нас от ветра с трех сторон, казалось, что вокруг июль. Холщовые стенки, однако, нисколько не предохраняли от звуков, и поэтому нам уже полчаса досаждали лабухи. Они подошли откуда-то сзади и расположились вплотную к нашей кабинке, чуть на голову нам не сели. В том, что это именно лабухи, трудно было усомниться. Они громко, на весь пляж, разговаривали о своих триолях и половинных нотах, о каких-то росконцертовских интригах, и в эти основные их темы иной раз сквознячками залетали обрывистые фразы о девчонках, о фирменных вещичках, о каком-то Адике, который все никак не может со своим арбузом расстаться, не двигается, лежа кайф ловит, жрет мучное, арбуз отрастил пуда на два, так что даже перкаши трясти ему трудно…
        Когда-то, лет пятнадцать назад, я водил дружбу с этим народом и по молодости лет восхищался их сленгом и манерой жить. Конечно, и музыкой их я восхищался, можно сказать, просто жил в музыке тех лет, но времена джазового штурма прошли, исчез из жизни герой моей молодости, я потерял своих музыкантов и вот теперь удивлялся живучести того давнего сленга. Оказывается, они до сих пор говорят «чувак»,
«лабать», «кочумай» и так далее. Голоса были громкие, уверенные, очень московские. Без сомнения, московская шайка расположилась рядом с нами.
        Между тем мне совсем ни к черту не нужны были ни сами эти шумные соседи, ни наблюдение над ними, ни воспоминания об их предтечах. Со мной рядом в климатической кабинке загорала милая женщина Екатерина, и мне больше всего хотелось быть с ней наедине и продолжать тихую юмористическую беседу, легкий такой разговор, вроде бы ни к чему не обязывающий, но на самом деле похожий на ненавязчивую взаимную рекогносцировку, выяснение интересов, вкусов, симпатий.
        Мы познакомились вчера в подогреваемом бассейне, случайно, слово за слово зацепились, и вдруг выяснилось, что даже знаем немного друг друга, что где-то в Москве «пересекались». Екатерина была здесь одна, жила в санатории и лечила на Мацесте какую-то свою «старинную болячку», как она выразилась.
        - Вот ведь черти какие! Слышите, Екатерина?
        Рядом галька гремела, пересыпалась под ногами лабухов. Они там развозились, взялись вроде с понтом играть в футбол, дразнить Адика с его арбузом. Адик этот, оказалось, присутствует. Кто-то из них не удержал равновесия, схватился за нашу климатическую кабинку, и она покачнулась.
        - Что за публика бесцеремонная! - возмутился я. - Ох и типы!
        - Кажется, вашего цеха люди, Дуров? - с милым лукавством спросила Екатерина. - Или приблизительно вашего?
        - О нет! - поспешил возразить я. - Это лабухи, имя им легион, а в моем цехе, наверное, человек пятнадцать, больше не наберется. Раньше нас было больше, но мы вымираем.
        - Знаю-знаю, - мило покивала Екатерина. - Я слежу за вашим жанром. Как раз принадлежу к той части населения, которая поддерживает вас своей трудовой копейкой.
        - Это с вашей стороны… - начал было я очередную осторожную шутку, но в это время в климатическую кабинку угодил мяч и я завопил как последний жлоб: - Кончайте, парни! Что за безобразие!
        - Пойдемте отсюда, - предложила Екатерина. - Еще подеретесь с ними. Вижу-вижу, что вы храбрый, но я просто замерзла. Еще болячка моя проснется. Пойдемте, Дуров.
        - А что за болячка у вас, Екатерина? Радикулит какой-нибудь?
        - В этом роде. Не беспокойтесь.
        Я стал сворачивать климатическую кабинку и тогда уже разглядел всю гопу. Их было пятеро. Ничего особенного, обыкновенный бит-бит: длинные усы, джинсы, темные очки
        - обыкновенная такая «группа» в умеренной цветовой гамме. Трое было тощих, один, вот именно тот Адик, действительно под зеленой английской майкой лелеял бахчевую культуру, а пятый был хоть и старше всех, но сложен отлично, как тренированный теннисист. Парням этим было лет по двадцать пять, один лишь этот пятый был значительно старше, и волосы у него были совсем белые, седые кудри до плеч. Сергей. Только мне пришло в голову это имя, как кто-то крикнул: «Пас, Серго!» - и седой красавец побежал через пляж, по-дурацки выпятив задницу, изображая, видимо, какого-то футболиста. Как ни странно, я знал когда-то этого альт-саксофониста. Кажется, он играл с Товмасяном или с Брилем. Нет, я слушал его несколько раз в кафе «Темп» на Миуссах. Да, да, Сергеем его звали. Серго.
        Когда мы пошли прочь с пляжа, они все пятеро смотрели на нас, в первую очередь, конечно, на Екатерину, смущенно пересмеивались и перебрасывались мячом.
        - Вечно ты, Адик, мешаешь приличным людям кайф ловить, - сказал кто-то из них для смеха.
        Потом кто-то из них показал в море, где у края бетонного волнореза подпрыгивал маленький нырок: «Ребята, смотрите, нырок! Доплывешь до нырка? Я… уши отморозишь! Кто у нас самый основной? Кто доплывет? Серго доплывет! Серго, доплывешь? Пусть Адик плывет на своей подушке!» - и так далее.
        Мы поднялись по лестнице к гостинице «Ленинград», возле которой стоял мой фургон. Есть один ракурс - когда смотришь на «Жигули-2102» сзади и сбоку, он кажется очень большим и солидным автомобилем, нечто вроде «Лендровера». С этого ракурса сейчас мы и приближались к машине. Заднее сиденье у меня было отброшено и превращено в платформу, а на ней стояли ящики и лежали яркие целлофановые мешки с реквизитом. Чрезвычайно солидный кар!
        - Что вы там возите? - спросила Екатерина.
        - Реквизит. Только лишь самое необходимое.
        - Разве вы здесь по делу?
        - Нет, но люди нашего шутовского жанра всегда возят с собой свой реквизит. Конечно, только лишь самое необходимое.
        - Не понимаю, зачем вы едете сюда из Москвы автомобилем? Ведь по всей России снег, заносы…
        - Я сам не понимаю.
        - Вы позер, Дуров?
        - Конечно.
        Так, посмеиваясь, мы забрались в изделие волжских автоумельцев, я отвез Екатерину на процедуры, и мы расстались до вечера. Я отправился в гостиницу и стал читать занятную книгу, малосерьезную инструкцию по нашему жанру с цветными вклейками-репродукциями из Босха, Кранаха и Брейгеля, вроде бы совершенно не относящимися к делу, но неожиданно освещающими наше не очень-то почтенное ремесло бликами смысла.
        Между тем на пляже музыканты вконец разгулялись. Они толкали друг друга в воду. Ну давай плыви до нырка и обратно! Давай заложимся на коньяк, тогда и поплыву! Давай заложимся! Ага, боишься? Ребята, Серго боится яуши обморозить! Пусть Адька плывет, у него яуши жирком утепленные! А кто у нас самый основной, самый молодой - Серго у нас самый молодой, самый основной! А кто у нас самый мощный, самый жирный - Адик у нас самый жирный!
        Три гитариста - Шурик, Толик и Гарик, - с их волосами и бородками похожие на Белинского, Чернышевского и Добролюбова, подначивали друг друга, но в основном подначка шла в сторону Адика и Серго. Общепризнанным козлом отпущения в их коллективе, постоянной мишенью острот был перкашист Адик. Он все это вроде терпеливо сносил и добродушно пыхтел, хотя в душе его добра было не так-то много.
        Недавно Адик по каким-то еле заметным признакам почувствовал, что у него есть конкурент на место козлика, а именно сам блистательный Серго. У Серго оказалось вдруг тоже весьма уязвимое место - возраст. В этом смысле он был фактически белой вороной ансамбля «Сполохи». Почувствовав это, Адик оживился, активизировался и старался использовать любой случай, чтобы вытолкнуть Серго на свое место.
        Серго это тоже чувствовал, конечно, не отчетливо, не осмысленно, но временами очень ярко. Временами темень поднималась со дна его души, когда он улавливал потуги Адика, этого мелкокурчавого толстяка с маленьким капризным лицом.
        Можно еще раз сказать, что все это были глубинные неосмысленные движения, а на поверхности, то есть в действительности, все они были друзья, настоящие друзья, что не раз проверялось в разных сложных ситуациях, вместе все они, вот эти пятеро и остальные шесть, трудились, и труд их был нелегкий и хлеб не всегда сладкий. Сейчас они расслаблялись, «кайф ловили» перед вечерним концертом, возились на гальке, как пацаны, спорили, почему-то сосредоточив все свое внимание на маленькой чаечке-нырке.
        Нырок покачивался на зыби метрах в сорока от берега, он был очень мал, крохотный черный комочек, который иной раз просто пропадал в игре света и тени. Иногда он нырял, лапки вверх - и уходил под воду. Нырки потому так и называются, что умеют и любят нырять глубоко и далеко, но этот почему-то выныривал сразу же и снова возвращался на свое место недалеко от края волнореза и плавал там тихими кругами. Что его там держало, трудно сказать, быть может, он смотрел на пятерку парней, бесившихся на берегу.
        - Пойдем на спор - подшибу нырка! - сказал кто-то из парней и бросил гальку.
        Она упала метрах в пяти от цели, да парень вовсе и не метился.
        - Лажук! - захохотал другой. - Смотри!
        Камень полетел вверх очень высоко и рухнул в воду за нырком, подняв фонтан.
        - Чуваки! Разве так бросают в нырков?! - закричал кто-то еще из парней, задыхаясь от хохота, и пустил гальку в сторону нырка блинчиками.
        - Вот смотрите - бросает железная рука! - Еще кто-то из них швырнул здоровенную булыгу и сильно промазал, зато шуму и брызг получилось много.
        - А я из пулемета, из пулемета! - Пятый выпустил в нырка один за другим целый заряд камешков.
        Смеху тут было - сорок бочек арестантов!
        Над пляжем проходила набережная, и гуляющие стали останавливаться, привлеченные великим шумством. Там, по набережной в Сочи, гуляют представители всех часовых и климатических поясов, и в силу различных исторически и психологически сложившихся темпераментов разные представители реагировали по-разному. Одни громко возмущались, другие молча возмущались, третьи соображали, что делать с нырком, если его побьешь, - жарить, что ли? Говорят, они не особо вкусные, мясо жесткое, рыбой пахнет. В воду выбросить - пусть выживает на природе. В природе есть циклы, он в циклах выживет отлично или погибнет. Можно юным натуралистам в школьный кружок отдать, потому что в зоопарк не возьмут: порода не редкая, массовая порода пернатых друзей.
        - Ребята, давай на коду! А то еще попадем! - кричал, хохоча, один из лабухов, а сам все бросал и бросал, не мог остановиться.
        - Попадем - зажарим! - хохотал другой.
        - А кто жрать-то будет?
        - Адька срубает! Ему всегда мало! - крикнул Серго.
        - Ата, Серго, уже не потянешь, а?! - взвизгнул Адик. - Зубы уже не те, да?
        Среди общего свиста, хохота и безобразия эти двое вдруг остановились и посмотрели друг на друга в упор.
        - Поди на конюшню и скажи, чтоб дали тебе плетей, - процедил Серго свою любимую шутку, которая много лет уже восхищала всех ребят во всех составах, где он когда-либо работал.
        Град гальки поднимал фонтанчики вокруг нырка, как будто его обстреливало звено истребителей. Нырок же покачивался невредимый и, очевидно, не понимал опасности. Иногда он нырял по-прежнему неглубоко и недалеко и возвращался к своим кругам. Вполне возможно, он полагал, что с ним играют, и, собственно говоря, не ошибался - с ним действительно играли.
        Все это дело увидели в бильярдной, которая помещалась в бетонной нише здесь же на набережной. На всех трех столах прервали игру и стали следить за бомбардировкой. Петр Сигал, девятнадцатилетний студент, потрошитель этой бильярдной, с трудом оторвался от увлекательной игры, потому что партнер его Динмухамед Нуриевич отвлекся в сторону моря.
        Петр Сигал, студент биофака, юноша бледный и нервный, мало бывал на воздухе, на солнце и спортом никаким не занимался, если не считать бильярда. Бильярд был страстью Петра, и он так натренировался, что найти себе достойного партнера было для него проблемой. Вот он приехал на каникулы в Сочи, вроде воздухом морским подышать, так он и сам себя уверял, но на самом-то деле влекла его уютная бильярдная в нише на набережной, которую он запомнил по предыдущим гастролям. Каникулы давно уже прошли, но он все выправлял себе с помощью сочинской тети липовый бюллетень день за днем, неделю за неделей, потому что нашел наконец себе достойного партнера - знатного хлопкороба Динмухамеда Нуриевича. Среди коричнево-черной пиджачной массы посетителей бильярдной юноша Петр Сигал в ярчайшей нейлоновой куртке выделялся как нездешняя малоподвижная странноватая птица.
        Вот и сейчас он вылетел из ниши на пляж, как неуклюжая яркая птица с бледным лицом. Что заставило его вдруг так горячо и неожиданно для всех, и для себя самого в первую очередь, вмешаться в эпизод с нырком? Почему вдруг его равнодушное длинное горло перехватило кольцо сочувствия к мелкой морской твари и страха за ее судьбу? То ли вспомнил вдруг заброшенный биофак и вообще чудо живой природы, изучению которой собирался до бильярда посвятить жизнь, то ли вдруг рисунок нынешней партии с Динмухамедом Нуриевичем подготовил этот эмоциональный взрыв - так или иначе, Петр Сигал взорвался.
        Он по-верблюжьи перепрыгнул через парапет и стал метаться среди музыкантов, хватать их за руки:
        - Не смейте! Не смейте в водоплавающее! Зачем оно вам?! Прекратите!
        Конечно же никто из лабухов не собирался губить малую птаху и садизма в них не было никакого, может быть, только мозги малость поехали от морского озона, но хватать себя за руки они Петру Сигалу не позволяли.
        - Эй ты! Чего лезешь? Уйди, лопух!
        Слегка ему дали по шее, слегка ногой под зад, но он все метался и орал что-то уже невразумительное, наседал грудью, длиннющие волосы развевались, очи горели. Явно напрашивался.
        - Поди на конюшню, - сказал ему Серго, - скажи, чтоб дали тебе плетей.
        Камни, однако, летели в нырка все реже и реже. Парни поскучнели, все это вдруг показалось им скучным и дурацким. Бросали уже просто так, для самолюбия, тут как раз все и увидели, как один камушек средней величины угодил точно в голову нырка и как тот сразу же пошел ко дну.
        Петр Сигал сел на гальку и, словно забыв сразу про свою битву, вперился горячим взглядом в горизонт.
        - Пошли, пошли, ребята, - сказали друг другу музыканты.
        Они забрали свои куртки и сумки и медленно пошли с пляжа на набережную, с набережной на лестницу, с лестницы на бульвар. Гуляющая публика еще некоторое время провожала взглядами живописную группу, а потом вернулась к прогулке, к оздоровительному дыханию и неутомительным разговорам.
        - Кто утку убил? - спросил кто-то из музыкантов.
        Остальные забормотали:
        - Черт его знает, вроде не я. Все бросали. Черт знает, кто попал. Все мы утку угробили. Да подумаешь, ерунда какая - уточка. Их тут миллиард, если не больше… Комара, скажем, давишь - не жалко…
        - Все-таки противно, парни, - сказал Серго. - Лажа какая-то получилась. Согласитесь, что произошла какая-то дурацкая история. Абсурдная, паршивая история, и подите вы все на конюшню…
        - А ты-то сам?! - повысил тут голос Адик.
        - И я сам пойду на конюшню и скажу, чтоб дали мне плетей.
        Адик совсем уже огорчился и взял старшего товарища за руку. Заглянул в глаза:
        - Да брось ты, Серго. В самом деле, вот еще повод для смура. Ребята правильно говорят: комара давишь - не жалко. Нырок это говенный или комар - большая разница…
        - Да ладно, ладно, - пробормотал Серго, смущенный таким сочувствием.
        Они пошли дальше молча и больше уже не говорили про утку, хотя у всех оставался какой-то стойкий противный вкус во рту, как бывает, когда ненароком съешь в столовке что-нибудь недоброкачественное, и они не сговариваясь завернули за угол гостиницы «Приморская» и там в буфете выпили по стакану крепкого вина, перебили гадкий вкус и все забыли.
        Юноша Петр Сигал продолжал неподвижно сидеть на пляже, и Динмухамед Нуриевич счел нужным подойти к партнеру, развернуть на гальке носовой платок и сесть рядом.
        Динмухамед Нуриевич в погожие дни гулял по курорту в прекраснейшем официальном костюме со знаком отличия на обоих бортах. На голове носил твердую фетровую шляпу. Тюбетейку Динмухамед Нуриевич обычно надевал в дни крупных собраний, чтобы создавать пейзаж: для кинохроники, в жизни же предпочитал европейский головной убор.
        - Принципиально говоря, очень тебя понимаю, Петька, - сказал он юноше. - Бильярд иногда вызывает отрицательную реакцию, отрыжку вот здесь, под кадыком, если принципиально говорить. Я вспоминаю тогда про плантации белого золота. Тебе, Петька, надо ко мне в колхоз приехать. Я тебе сабзы дам, дыню дам, редиску дам, плов дам, кошму дам, мотоцикл дам, будешь с дочкой кататься.
        Динмухамед Нуриевич очень симпатизировал юноше, хотя тот выиграл у него довольно много денег.
        Черноморская волна тем временем подкатывала все ближе и ближе к пляжу убитого нырка с бессильно болтающейся головой. При ближайшем рассмотрении можно было заметить, что камень попал ему не в голову, а перебил шею.
        Вечером мы с Екатериной пошли в концерт. Так вдруг собрались, ни с того ни с сего. Гуляли по городу, увидели афишу: «Вечер советской и зарубежной песни: лауреаты всесоюзного конкурса артистов эстрады Ирина Ринк и Владимир Капитанов в сопровождении вокально-инструментального ансамбля „Сполохи“, Москва». Я вдруг подумал: может быть, там играют те самые лабухи, которых мы видели утром на пляже, в том числе и Серго? Интересно послушать, как сейчас играет Серго, да и вообще любопытно узнать, что сейчас из себя представляет эстрада. Я пригласил Екатерину, и она неожиданно мигом согласилась. Впоследствии выяснилось, что про лабухов тех она к вечеру и думать забыла и эстрада ее не очень интересовала, а просто она хотела продемонстрировать новое платье. Впоследствии, то есть спустя совсем непродолжительное время, она мне очень мило в этом призналась. Это приглашение на эстраду стало для нее, оказывается, своего рода толчком, будто бы началом полета. В самом деле, думала она, привезла с собой исключительное платье, а надеть-то его и некуда. Вот как раз удивительная возможность прогулять свое платье под
яркими лампами театрального фойе.
        Мы быстро доехали до ее санатория, и не прошло и четверти часа, как Екатерина выбежала в новом платье и с шубкой на руке.
        - Платье какое у вас удивительное, - сказал я и заметил, что она просияла.
        - Дуров, - сказала она, - вы растете в моих глазах! Платье заметил!
        - Страшно сказать, но уж не парижское ли, уж не от Диора ли? - осторожно сказал я.
        - Ну, Дуров! - только воскликнула Екатерина. Просто сияла!
        Немного, право, нужно женщине, совсем немного.
        Эстрада, честно говоря, не принесла нам никаких сюрпризов. Ирина Ринк была довольно хорошенькая и двигалась недурно