Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Ясный Дмитрий / Вернувшийся К Рассвету: " №02 Здравствуйте Я Лена Пантелеева " - читать онлайн

Сохранить .
Здравствуйте, я Лена Пантелеева! Дмитрий Ясный
        Вернувшийся к рассвету #2
        Вторая книга дилогии. Первая - «Вернувшийся к рассвету». Морали все также нет, ненормативная лексика - в меру, циничность - неумеренная. У ГГ непрестанно прогрессирующий мэрисьюизм. Переработано в духе «Индианы».
        Ищущим великую идею и морализаторство, доброе пожелание от автора - не читать.
        Дмитрий Ясный
        Здравствуйте, я Лена Пантелеева!
        Пролог
        Во рту насрали кошки. Нет, не так. Они здесь жили, эти блохастые когтистые твари. Ели, спали, спаривались и безобразно орали в мартовские дни. И они выпили всю воду. Из всех мисок, стаканов и умывальника.
        Правая рука упрямо нашаривала холодный пластик бутылки на поверхности прикроватной тумбочки, но лишь бессильно хватала воздух. Да что такое! Где эта проклятая вода? Черт, как пить хочется и начало утра сегодня какое-то мерзкое, с первых лучей солнца незадавшееся. То бредовый кошмар приснится, что переселился в младенца, то, что потом…
        А потом я и вспоминать не хочу. Не то, что не могу, а именно не хочу. Горло давит, руки к холодной стали тянет.
        К любой - заточенной, бритвенно острой. Или лучше к вороненой, с дарственной табличкой на рукоятке. С такой хитрой рифлёной рукояткой, с безгильзовым магазином в ее нутре. Саму рукоятку плотно обхватить, срез ствола вдавить в кожу до красного рубцового пятна и сведенный злой судорогой часто-часто дергается палец на спусковом крючке. До голодного клацанья затвора и кислого тумана порохового дыма. И безобразного пятна мозгов на стене. Ибо это они, серые предатели, самостоятельные нейроны, крутили нарезанный перед моими глазами кошмар из черно-белых кадров. Трудно жить, когда на тебе не один миллиард жизней. Твоими собственными руками и в землю. На семь метров вглубь, в длинный общий ров. Или в топку крематория. Всего пара миллиардов жизней, надежд, мечтаний, ненависти, горя, ненависти, бессилия и боли. Вместе с мамой, сестренками и твоим нежданным счастьем. Ангелом, мечтой, смыслом жизни. Любимой женщиной. Своими собственными руками, сам, сознательно…
        Вот и висит, и тянет к земле непомерный груз, кислотной тучей ложится на глаза и понимаешь, что жить-то нельзя с таким гнетом и уйти легко непозволительно. Тут нужно платить и платить вечно. Всем, что у тебя есть. Расплачиваться долго, бесконечными часами. Днями не выйдет - сердце не выдержит. Хреновенький мотор у меня, после ста семи лет пробега без капиталки.
        По ушам больно бьет звуковая волна, треплет перепонки, превращается в незнакомый, с бархатной хрипотцой голос:
        - На! Леха твой, заботливый расстарался. Гэйда, подруга, пальцы жим!
        В ладонь суется что-то холодное, округлое, распространяющее давно забытый аромат с эффектом щипания носа. Пиво? Да ну, откуда…
        Режим у меня, у старого пердуна. За меня и мое здоровье жизнью кое-кто ответит, если что-то случится - это преемник мой постарался. Вырастил, волкодава старый волк, как теленка в мультике, а он его и того, от должности отстранил и трон отобрал. Сам сейчас на нем сидит.
        Да и бог с ним, если он конечно существует этот равнодушный всепроститель. Ведь заботится обо мне Алекс, и хорошо заботится. Не забывает старика и учителя. Хотя, еще бы он не заботился! Первый старейшина после Серого финала, тот, кто пережил и помнит. Это я с маленькой буквы произношу, а у него не забалуешь. Не произнес с придыханием - три часа тебе на сборы и на первый же экранолет что идет в Австралию. На рудники, остатки выживших негров контролировать. Месяца на три, для начала. Рассказывали мне, какие он драконовские порядки завел, жаловались, плакались, о былых заслугах напоминали. Зря жаловались, зря напоминали, я с ним полностью согласен - сейчас иначе нельзя. Это когда нас мало было, каждого выжившего оберегали и ценили, генофонд, мать его, берегли. Сейчас же расплодились, кроли двуногие. Несокрушимым здоровьем и долголетием обзавелись, симбионты, мля. Огнестрельное ранение в живот как с добрым утром проходит, отмороженные пальцы новые вырастают. Регенерация на бодром марше. Вот некоторых и заносит невесть куда. Поэтому Алекс прав, когда их с небес на землю роняет и потом еще раза два
повторяет экзекуцию - моя школа, не ленится мальчик и это правильно. Ну да бог с ними, с бывшими моими общинниками, шевелиться надо, пить хочется неимоверно. Но не получается, давит что-то сверху на тело неподъемное.
        Так, похоже, вновь дежавю, неожиданный повтор, дубль два. Сейчас я буду проверять, работают ли у меня пальцы ног, начну с мизинца и буду ждать включения визора. Одно, только, мешает - холодный высокий стакан с пивом в руке. Не было его тогда и реален он слишком. Почти ледяной, тяжелый, стекло толстое и совсем не стеклопластик по весу. И голос чужой в ухо сверлом лезет:
        - Может тебе ведро поставить, подруга? Я дверь-то заперла, ельня ермолаевская не втырится - незнакомый голос потускнел, тон изменился на чуть покровительственно-презрительный - Тьфу, все забываю, что ты у нас из благородных, по-нашему не ботаешь! Короче, никто из мужиков не вопрется нагляком. А, семь архангелов и святые мученники! Не войдет никто, то есть говорю. Блюй свободно, подруга, желчь она ядовитая, и оно лишнее в организме. Да и горе у тебя, тяжкое горе. Тошнит ведь? Наверняка с прибавкой ты, я такое чую. Засадил, Ленька, небось, оставил семя свое никак? Молчишь? Ну-ну, молчи, молчи. Я, же Леньку, кобеля, будто не имала по себе, будто не знаю его уговоров - «Живем сейчас, и больше нет другого времени для нас». То-то ты и бледная такая, врачу бы тебя показать, что бы живот твой пощупал.
        Сколько лет этой непрошеной матери Терезе? Полста? Двадцать? Сорок? Голос то молодой, то седой от прожитого. И вообще, кто она и где я? На прошлый кошмар не похоже - чувствую, что не просто все шевелится, а бурлит желанием наклониться к ведру или присесть над тянущей по нежным местам стылым сквозняком пахучей дыркой. Странно. Не мои это желания, чужие, от чужой личности, это я уже различаю, спасибо прошлому кошмару. Опыт, мля. Пропить его никак не получится. Пропить? Вот-вот, пропить. А не пьяный ли я до изумления? Что-то все мои симптомы схожи с тяжелым отравлением алкоголем. Значит, нужно избавить организм от токсинов, выровнять баланс жидкости, а остальным займется серый вирус и сам организм. Они, в паре, способны на разные чудеса. Страшноватые, правда, чудеса, но факт остается фактом, способны.
        Тело послушно согнулось над ведром, запачканные рвотной массой губы шевельнулись, выталкивая из пустыни рта слова вопроса:
        - Поссать где можно?
        - Так в ведро и ссы. Я и вынесу, одна гадость. Я знаш, чё за ранетыми на японском фронте носила? Ох, не приведи Господь тебе то увидеть! Несешь, а ноги мягкие, в глазах от запаха двоится и даже титьки обвисают! На карачках, бывало, неопытные волонтерки, шлюшки добровольные, с непривычки, до канавы ползли. А что делать? Выносить надо. Антисанитария! Доктор, из благородных, как и ты, заяснил - бактерии там, в гное, тело жруть и гнить мясо у солдатушек заставляют. Вот и несли. А если не несли, то я им помогала. За ухо хвать, по жопе раз и бегут тут же! Плевать я хотела, что «полосатка» георгиевская у ей на платье, знаю я, как их давали - пуля вж-ж за сто аршин и нате медальку. Белые ангелочки, сучки! Пикнички с офицерьем и енералами под музыку! Ох, прости, Господи, понесло меня что-то… Так что давай, не стесняйся, я и за тобой понесу-вынесу - голос дрогнул, что-то прозрачное, живое было сейчас в нем. - Ты это, не волнуйся сильно, хорошо все у тебя будет, доча!
        И что сейчас делать? Искать свой нежно-салатного цвета любимый туалет с подогревом и автоматическим ароматизатором или послушаться неизвестного голоса? На хрен! Не донесу. Привычные движения, ткань пальцами мнется, дергается, а результата все нет. Голос со стороны комментирует, цинично, расхлябисто, насмешливо:
        - Дурочка с переулочка! Подол-то подыми, подруга, да стаскивай бельишко! Забыла, чай, што штаны свои коверкотовые сдернула вчера сама, после первой стопки, вальхирия! Ты же вчера Ленькино любимое платье надела - поминки, память, символ, дык, говорила. Нас всех аж слезой пробило, а Леха твой Сирому стволом зуб передний выбил за ухмылку поганую. Ты с Лехой-то решай давай, подруга… То есть, счас нет, облегчись сперва, а вот потом надо. Или и Сирый в расход уйдет, как и Маза. Ты же сама, подруга, знаешь, мужики оне все как один волки - грызутся всегда. А Леха твой кошак лесной, росомаха. Не «серый» он, всех пожрет и не подавится. Чужой он нам и сам знает это. Да только вот ты его зацепила, не уйдет он никуда. Ленька-то жив был, молчал этот нерусь, а вот убили мужа твово, и он себя счас зверем с каждым кажет, кто супротив тебя или смотрел плохо. Так что ты это, давай решай - либо с ним, либо нет его.
        Голос бурчал, взрывался маленьким грязевыми фонтанчиками в голове, серой ватой обкладывал голову. Я старался не слушать это непонятное, шумное, пахнущее низкокачественным табаком и мерзким алкоголем темное, шевелящееся пятно. Я искал, искал, искал и не находил. Его не было. Нет, не так. Все с большой, мать его дребезжащей от напряжения буквы. Его не было! Млять…
        Другое там было. Падение вниз изящных, не моих, пальцев, блядское, неудержимое скольжение по шелку аккуратно подстриженной шерстки, впадинка, влажный бугорок, жаркая развилка. Дальше двигаться страшно. Не буду. Хватит. Уже все понял. Стоя? Давай, пописаем стоя, разумеется - все ноги сырые будут, индианка из трущоб Бомбея, блин. Приседай на корточки, «подруга», давай, шевелись, а вот после падай, так как ноги уже не держат и только переполненный мочевой пузырь их строит, заставляя исполнить естественную надобность женского организма. Вот так. Я женщина. Кого спросить почему? Туда, вверх, я и слова не обращу, не ответят. А вот вниз… Твоя шутка, рогатый? Начало кругов ада? Можешь молчать - все и так понятно - просто умереть, для меня, выпустившего в мир серый вирус, было бы слишком просто. Согласен.
        Журчание, неописуемое облегчение и мое тело падает обратно в жаркую пропасть перин. Мягко, темно - здесь я спрячусь. Ненадолго. Потом приму реальность такой, как она есть. Если, по-простому - любой.
        Часть первая
        Глава первая
        Снова весна. Из форточки тянет свежим, странным в сочетании холода и тепла, воздухом. Взбалмошно орут галки или вороны. Точно неясно, слишком далеко мечутся в синеве за окном черные крылатые точки. Делят что-то. Утро, десять часов. Напольное чудовище с маятником и длинными черными цилиндрами гирь, возвестило об этом жутким металлическим боем минут двадцать назад. Напугало почти до обморока, а теперь затаилось. Но я продолжаю контролировать периферией взгляда его полированные бока и подумываю, что было бы неплохо сунуть столовый нож этому часовому монстру между шестеренок. Сунуть и провернуть, с наслаждением слушая хруст зубчиков. Время по солнцу будем определять, а это чудо инженерной мысли в утиль, в лом. И так все нервы в раздрае, в голове полный сумбур, весь на взводе и не сплю с рассвета, а еще оно меня боем курантов заставляет подпрыгивать чуть не до потолка. А потолки в комнате высокие, с лепниной. Окно почти в полстены, на подоконник можно забраться с ногами и уютно там устроиться. В окно смотреть, чай пить, кутаясь в пуховую шаль и поджимая пальцы ног в теплых вязанных носках. Но в кресле,
в углу, будет лучше - там атласные подушки-думки и мохнатый клетчатый плед на спинке висит. Еще в комнате есть кровать, я на ней лежу, три «венских» стула с изогнутыми по-лебяжьи спинками вокруг стола под, шкаф и комод. Или, скорее, сундук. Темно-коричневый, железные кованые уголки по краям, на каждом отделении врезан замок, перекрывающийся накидной петлей, бронзовые «ракушки» ручек. Серьезно выглядит, солидно. Одним топором полный час ломать, это точно. Рядом с ним ажурное белое трюмо с зеркалом. Гармония здесь и рядом не проходила, мебель разная по стилям и чужая этой комнате. Покупали все это и расставляли другие люди, не те, ранее тут жившие. Чужие, не звано пришедшие.
        Я спустил ноги на холодный пол. Ковра здесь нет. Или продали хозяева или у них экспроприировали этот квадрат шерсти, от которого остался невыцветший прямоугольник на крашеных суриком досках. Поджал пальцы. Они у меня красивые и ухоженные, педикюр сделан умело. Пятки по-младенчески розовые, без мозолей. Стопа изящная, кожа смугловатая, сказываются татарские корни. И вообще я красавица с ног до головы, утром себя в зеркало тщательно рассмотрел или рассмотрела? Скорее всего, рассмотрел. Слишком по-хозяйски, с оттенком пренебрежения - мое мол, куда денется - себя рассматривал. И ощупывал себя такими движениями, что скорее поглаживал. Остановился, выдохнул, понял, что придется тело держать под контролем. Тело женщины, а вот сознание у меня мужчины. А у женщин все как арфа настроено - тронь и сладкой дрожью отзовется, а тут руки с мужскими повадками. И плевать, что руки свои - по чужому они чувствуются. Так что, жесткий контроль обязателен. Иначе выйдет нарциссизм наоборот. Но хороша, чертовски хороша бывшая хозяйка этого тела! Стройна, грудь больше третьего размера, энергично вздернута вверх. Соски
полупрозрачную ткань кружевной ночнушки во-вот прорвут. Ноги идеальны, хм, верх их тоже. Юна, здорова - запах от тела идет одуряющий - смесь аромата спелых яблок и тепла солнца. И лицо красивое, точенное, с чуть поднятыми скулами и ярко-вишневыми восхитительными губами. Было. Испортил я его. Вначале взгляд оставил неприятный осадок - мой взгляд, холодный, отстраненно стылый. Безжалостно оценивающий. Рептилия замшелая, блин, из зеркала посмотрела. Потом черты лица как-то хищно заострились акульими плавниками, портя все впечатление и заставляя настораживаться. Неприятное зрелище, ненужное и вредное. Получается, мимика моя тоже ни к черту и её тоже под контроль. Трудно мне с вами придется, Леночка Доможирова в девичестве, венчанная гражданка Пантелеева. Дурочка юная. Мне сейчас двадцать три года и на дворе тысяча девятьсот двадцать четвертый год, март, двадцать второе число. Место моего нахождения Россия или, точнее, СССР, город Петроград. Вчера было сорок дней со дня гибели в перестрелки моего мужа пред богом и людьми, Леонида Пантелкина. Отмечали, поминали. Да, а почему я Пантелеева? Так это Леня,
погибель души бывшей хозяйки тела, настоял - романтик херов, поэта Есенина поклонник. Мразь редкостная, наркоман, бандит и бывший чекист в одном флаконе, но Леночка в него влюбилась полностью и без остатка. Глупенькая бабочка, что с неё взять? Тем более с круглой сироты и «бывшей».
        У мадмуазели Елен, как её величали гувернантки, папа был контр-адмирал Александр Михайлович Доможиров. Скончался он в 1902 году, а мама, Мария Ивановна, умерла в 1913, весной. Старший брат Сашенька, единственный наследник рода Доможировых и последняя опора Леночки, погиб в 1915 на броненосце «Слава» при обороне Рижского залива. Потом случилась революция. Всероссийский хаос, пьяные матросы, злые хмурые рабочие, патрули, баррикады, стрельба, пожарища, кровавый ужас и вечный, непреходящий, отнимающий разум страх. Стрельба днем, стрельба ночью, стрельба по окнам просто на зажжённый свет. Трупы у исклеванных пулями стен, трупы в канавах, трупы в темных углах. Раздувшиеся и безобразные в голом бесстыдстве в стылых водах каналов. Они цеплялись безжизненными конечностями за опоры мостов, касались иссиня-бледными руками ступеней спусков с набережных. Чудилось, что им не хочется исчезать в свинцовых водах Финского залива, и они вот-вот сейчас встанут и пойдут по домам, оставляя на брусчатке темные сырые пятна.
        Страшно. Вместо будущего непроглядная серая хмарь и снова всепоглощающий страх. Уже привычный, родной. Работа учетчицей в домовом комитете на подоконнике в углу, машинисткой в совете, продажа сережек, цепочек, постельного и нижнего белья, штор. «Уплотнение» родной квартиры сознательным пролетариатом и насильственное переселение в полуподвальную комнатушку. Вещи из квартиры забрать не позволили - ни посуду, ни люстру, ни платья, ни оставшуюся шубку. Толкали немытыми ладонями в грудь и спину, дышали смесью перегара и жареных семечек в лицо, харями потными лыбились, грозились ЧКа. Злое слово «лишенка» жгло раскаленным клеймом сердце и заставляло сжиматься в страхе душу.
        Ушла молча, на последней ступеньке загаженного «парадного» присела - ноги не шли, и расплакалась - люстру было особенно жалко, уже сговорилась за муку и картошку её отдать.
        Шубку Леночки недолго поносила жена ответственного работника. Леня, злое солнце Леночки, вернул ей с кровавым пятном на подкладке и прорехой в области печени. Поплакала она тогда, да и выкинула испорченную вещь. А вот люстру она видела год назад на рынке. Продавал сверкающий хрусталь на бронзовых позолоченных ветвях угрюмый мужик со злым взглядом и огромным родимым пятном на лбу. Лене об этом не сказала - зачем? Опять кровью все будет заляпано, Ленька по-другому не умеет.
        Потом, после выселения, было мытье посуды в столовой петроградского отделения Рабкрина и противно-слюнявое приставание заведующего. Расцарапала до кровавых борозд небритые жирные щеки, больно получила кулаком в живот, затем выгнали со скандалом, а на её место взяли девушку правильного, рабоче-крестьянского происхождения без ненужных заморочек в половых сношениях. Практическое применение аналогии «стакана воды» выбило из голов девиц пролетарского происхождения все понятия о приличии и стыде. И вообще, все это пережитки буржуазного прошлого, так что скинем оковы царизма вместе с трусами. «Ноги шире, раз и два, сгинет гидра буржуа!». «Эй, коммунисты! Кричите - ура! К вашим услугам любая дыра!».
        Тогда ей помогли бывшие мамины друзья, петроградские масоны. Пристроили продавать вещи в лавке на другом конце города, у Кантемировского моста. На хорошую еду не хватало, но и с голода она не умирала. В общем, хлебнула лиха, моя Леночка от души. За все это время ее не раз обворовывали, грабили, унижали. Два раза чуть не изнасиловали, убегала, и о, чудо - рабочий патруль спас, а на третий у обдолбанных кокаином двух революционных матросов их члены не встали. Несмотря на все её старания - жить очень хотелось. Измучили, избили, в канаву бросили. Но не убили, слава богу. Черная нескончаемая полоса. До сих пор непроизвольно тянет блевануть от воспоминания зловонного вкуса прокисшей мочи во рту и сердце сбивается от призрака пережитого ужаса. Господь спас тогда, охранил от страшной доли. Он и от тифа с испанкой уберег, и в тот самый день на базар подсказал идти. На рынке с Пантелеевым моя Леночка и встретилась. Колечко она, последнее, мамино продавала. Недорого просила - крупы кулек, да масла подсолнечного сколько дадут. И тут на её горизонте появляется красивый, уверенный, сытый Леонид во время
очередной раздачи части награбленного беспризорникам. Были у него такие заскоки. Шествовал уверенно в сопровождении подельников своих, в костюме английском под расстёгнутым пальто. С бутоньеркой в петлице, херов позер. Заметил Ленька Пантелеев под грязью и черным платком всполохи красоты, отмыл, накормил, вытащил из подвальной клетушки, поселил на чистой, теплой квартире. Часто потом приходил. Не как к «марухе» приходил, а с цветами и обязательно с шоколадом, строго французским. В рестораны он ее не водил, объяснял, ласково улыбаясь, что не хочет марать её ножки тамошней грязью. Через три месяца предложил тайно обвенчаться. Лена согласилась не раздумывая. Она еще и ребенка от него хотела, дурочка.
        Может, этот Ленька чувствовал, что ему недолго осталось? Пытался что-то исправить, но не смог? Впрочем, мне на его предчувствия, попытки и Леночкины желания совершенно наплевать, своих проблем выше крыши. И о том, почему я очутился в 1923 году, почему жив и нахожусь в теле Леночки, будем думать позже, а сейчас краткий анализ ситуации.
        Жив, здоров уже хороший толстый плюс. Знаю, кто я и где я, знаю многих людей и нелюдей, с которыми вчера вместе поминал покойного благоверного. Остатки, непойманные, это Ленькиной банды. Девятерых расстреляли шестого марта, а вот эти трое уцелели. То есть двое - Мазы, в крещении Бориса, бес его знает, как там дальше, уже с нами нет. Женщина, что ухаживала вчера за мной, Агафья Ивановна Мазурова, бывшая гросс-маман проституток. Сейчас она занимается скупкой краденного, и мы живем у нее на квартире. Прячемся от ГПУ. Агафья сперва не хотела пускать, скалой в дверях стояла, но меня пожалела и сняла цепочку с двери. И к лучшему, иначе бы её либо прирезали или она кого-нибудь из своего монструозного полицейского «Смит-Вессона» положила. Женщина-кремень, но полукорец или полукитаец Ли Хо был из стали и просил за меня. Агафья уступила. Добрая женщина и умная, знает, когда отступать. Опасная. Оба они хороши, и Ли и гражданка Мазурова, с обоими как с минами на взводе придется себя вести - то, что их Леночка перестала быть дурочкой, не скроешь. Особенного от влюбленного в Леночку желтолицего азиата Ли.
        Именно так, не Леха он, а Ли. И этот Леха-Ли боготворил меня, как японцы боготворят свою Аматерасу. А может он и был японцем, но это тщательно скрывал, больно уж замашки у него самурайские. Проблема раз - влюбленный житель страны Восходящего солнца мне на фиг не сдался. Пусть он хоть наследный принц Ямато. Проблема номер два - я молодая вдова известного преступника и убийцы, что создает критические страховые риски для моей жизни. Шлепнуть меня могут, короче, по революционной справедливости как пособницу уголовника и бывшую дворянку. Поэтому мне желательно спрятаться глубоко и надолго. И это сразу тащит за собой проблемы под номерами три, четыре и пять - где, с кем и на сколько? Один не продержусь долго, я реально оцениваю шансы бывшей дворянки без востребованной профессии в стране, только что закончившей гражданскую войну. Вместе с разыскиваемыми питерским «угро» и ГПУ гражданами, у меня тем более нет шансов - у нынешних уголовников с азами конспирации плохо. Абсолютный ноль с минусом. Но эти двуногие хищники мне пока нужны - они и живой щит, и источник существования. В частности, Ли полностью
соответствует этому определению. Он за меня и умрет и украдет и за кусок хлеба ребенка жизни лишит, потому что я для него важнее. Я это знаю, мозжечком чувствую, как и все женщины. Или женщины сердцем? А, бля, какая мне разница!? А Сирому вскоре придется нас покинуть, как и Маз до него. Почему-то я уверен, что Ли с удовольствием исполнит этот маленький женский каприз. После реализации этого пункта, я предприму дальнейшие шаги, основываясь на результатах. И проверка моего влияния на китайца-японца выйдет и одновременно неконтролируемый человеческий фактор частично устраним. То есть будем делить глобальную задачу на малые части. Ничего другого-то мне все равно не остается.
        И первая маленькая задача - как мне справиться с тем абсолютно мне непонятным, что существует тут под названием женское белье. Мля, заорать аж хочется - где тут у вас трусы?! Простые, сатиновые. Потому что то, что предстояло мне на себя надеть, откровенно озадачивало своим видом - ну невозможно в этом ходить комфортно! Ни как! В этом только стоять можно. Бретельки лифчика шириной почти с брючный ремень, «чашки» прострочены толстой нитью и это творчество больных разумом портняжек еще и застёгивается на пуговицы сзади! На целых три пуговицы. Овальных, толстых в плоскостях. К этому предмету нижнего белья эмигрантка-модельерша Ида Розенталь отношения явно не имела, а жаль. Трусы или скорее миниатюрные панталоны, топорщатся воздушным шаром на заднице и имеют три резинки, помимо обильных кружев, что врезаются в талию и кожу бедер. А сверху этих деталей костюма химзащиты тут носится сорочка и корсет. Единственный плюс - все это пошито из натурального шелка. Платье сверху, шаль или манто на плечи. Можно и вязанную вручную кофту. Синюю, очень теплую. Еще есть свитера военные, американские, я в этом
совершенно уверен. Только где они? Вещи разобраны, но сделано это Агафьей, поэтому и не знаю где они лежат. На ноги у нас оденутся черные высокие туфли-лодочки или «русские» сапожки на шнуровке. И без шнуровки, на «молнии». Импортные, и судя по имени мастера, испанские. Еще есть с серебряными пряжками, такие на заостренном каблучке, стопа высоко подымается и все очень красиво! Просто прелесть, что за сапожки! Идешь, а все на тебя так и оглядываются!
        Стоп, мать твою, вместе со стопой и оглядками! Это не мое, это частица Леночки прорезалась. В темный угол ее пинками и на засовы, а сверху самосвал щебенки. Два самосвала. И про бетономешалку не забыть!
        Я встряхнул головой и раздраженно уставился на груду шелковых тряпок и три пары обуви. Задумчиво перевел взгляд на огромный платяной шкаф - а в голове все крутились слова Агафьи про мои коверкотовые штаны. Поищем там что-то более мне походящее и простое? Только бы в королевство Нарнию не угодить, шкаф также могуч и объёмен как в той старой сказке.
        Одежду я себе нашел, а еще в сумочке Леночки обнаружил маленький пистолет. Не «браунинг», другой, неизвестной мне конструкции. На кожухе затвора выбито «7.65 f. 32», на деревянных щечках рукоятки вырезан круглый медальон с латинской монограммой «AT». Даже на картинках такого не встречал. Выщелкнул обойму - шесть золотистых патрончиков калибра 7,65 миллиметров. Предохранитель, возвратная пружина. Пальцы ловко ощупывают, уверенно нажимают. Щелчок, лязг, курок движется плавно, значит спуск мягкий, ствол оружия чистый. Без отвертки не разобрать, но по конструкции пистолетик похож на дедушку «вальтера РР». В сумочке лежит еще одна обойма и вспоминается, что если порыться в чемодане, то найдется и упаковка с патронами к убойной игрушке. Пистолет и патроны, это подарок покойного мужа. Хватило мозгов у покойника, не только бесполезные побрякушки дарил. Еще есть маленький револьвер с перламутровыми «щечками» и прочим гламуром. Совсем несерьезная вещь - калибр всего 6,35 миллиметров. Вместо ствола - гравированный огрызок. Барахло полное, таракана на кухне из него не застрелишь. Этот вот неизвестный ствол
мне больше нравится. Да и в руке лежит привычно, чувствуется, что Леночка из него не раз стреляла. Это хорошо, но все равно мне нужно что-то помощнее. Миллиметров девять. Из моей игрушки бараний тулуп никак не прострелить, только если в упор бить. Но и не маузер, этот фаллический символ гражданской войны и первый любимец комиссаров в кожанках, мне и даром не сдался и точно не револьвер. Руки у меня нежные, слабые. Автоматический пистолет для меня будет гораздо предпочтительней, а еще лучше два пистолета. На мастерскую стрельбу «по-македонски» или а-ля Нео унд Троица, с двух рук я не претендую, но кое-что точно получится, чувствую. Да и механика у нынешнего оружия капризная. Задержки, перекосы, патроны с ночных смен с кривой посадкой капсюля. Иметь замену основному стволу мне спокойней будет. Так, давай-ка, подруга, подвигаемся.
        Мышцы мгновенно отзываются на сигналы мозга, напрягают привычно пальцы, рапортуя наверх - справимся. Пистолет не дрожит в руке, ловит жадно черной дырой рта завитушку на потолке, дверную ручку, ворон в небе. Спасибо, старший прапорщик по прозвищу Стрекоза, научил чему-то пацана. Чувствуется оружие. Девушка тоже научится, просто огнестрельные игрушки в руках надо держать чаще и стрелять. Стрелять, стрелять и еще раз стрелять, как сказал известно кто. Черт, ну до чего же удобная для девушки игрушка! Только вот кобуру не найду никак. Не совать же пистолетик промеж грудей? Доставать будет неудобно, да еще на полпути забуду, зачем полез. Нафиг! Может все-таки вытащить из-под кровати шкуру убитого бегемота, набитую Леночкиным шмотьем? Я ведь вспомнил, все-таки, куда Агафья сунула мои вещи.
        Вытащил неподъёмный чемодан, пыхтя и виляя задом. Со стороны, наверное, эротично выглядит, сам бы посмотрел, если бы не было так тяжело. Открыл, мысленно извинился перед бывшей хозяйкой. Ближайший аналог увиденного мною в нутре грандиозного сооружения из дерева, меди, бронзы и толстой кожи - «тревожный чемоданчик». Хотя нет, извинялся я зря - укладывала вещи не Леночка. Здесь чувствуется мужская логичность и рациональность. Хамская наплевательность на ненужную красивость. Все только по делу. Три отделения. В первом искомые мною свитера, на одном из них не споротые знаки различия первого сержанта американской армии - три шеврона над ромбом. Его я и надену. Быстро скинул негреющую ночнушку, вытащил свитер, просунул руки в шерстяное нутро, нырнул стриженной под венгерку, голливудскую актрису Лия де Путти, головой, в теплую темноту. Хорошо! Хм, актриска тоже брюнетка, как и я сегодняшний, но зачем я ее вспомнил? А, точно, она тоже мужские рубахи и свитера носила. У любовников тырила и таскалась в них по дому, чертова декадентка. Так, тепло, удобно, замечательный свитер, но мне нужен лифчик или рубашка
- шерсть соски натирает. Долго спокойно ходить не получится, весь издергаюсь. Что ж, смотрим дальше, что тут у нас есть.
        Сами свитера лежали на кожаной жилетке с мехом, что прятала под собой крепкие ботинки моего размера и плотные пласты теплых носков. Приятная взгляду жилетка, с накладными карманчиками. Мех у нее… Гм, мех. Если не ошибаюсь, то это соболь. Натуральный, русский и спинки, а не дрянные животы и кусочки с лапок. Без всяких сомнений, эту вещь мы обязательно оденем, так как тянет неприятным сквозняком по комнате. Ну и красивая она. Я довольно улыбнулся и полез рыться дальше. Забавные вещи все-таки здесь носят и носки у них тут интересные. Длинные, с резинками, крепящимися на голень для удержания от сползания. Сбоку от них засунуты коричневые кожаные перчатки и скрученные в рулон рубашки защитного цвета. Точно мужик чемодан собирал - какая женщина догадается или позволить себе скрутить одежду и туго перевязать ее бечевой? Никакая. Изомнется ведь, а то, что места море отнимает вещь, это совершенно не уважительная причина. Во втором отделении пальто осеннее, тоже превращенное в компактный складыш, чулки и нижнее белье под ним. В третьем пахучие баночки и флаконы, несессер и огромные портняжные ножницы. Все
это переложено платками, шарфами, еще чем-то носильным на горле или голове. Косынки, вроде. На откинутой крышке чемодана шелковый объемный карман, там я отыскал кинжал, сверток с бумагами и кобуру для пистолетика. Никакого удобства, ни каких тебе «патрончиков», хлястиков, сетчатых отделений. Лицо раритета без прикрас. Пока что-то найдешь, весь маникюр к черту! И еще маслом от патронов щеку замарал, когда наткнулся все-таки на упаковку и разорвал нетерпеливо - вторая обойма-то без патронов. Но красоту будем наводить позже, еще не показал дно мой сундук с сокровищами. Смотрим дальше, ищем подарки. Чувствую, просто уверен - должны они быть.
        Ага, по краям стенок чемодана нащупываются интересные уплотнения, и тут у меня вдруг ломается ноготь. Бля! Мамочки! Зараза! Острие кинжала зло вспарывает подкладку. От сука, ну за ноготь ты мне, пенал переносной, ответишь! И зашивать тебя не буду, даже не думай, злой, противный, гадкий чемодан!
        Черт, что-то много во мне от Леночки, с моим мальчиком гораздо легче получалось управиться. Кыш в темноту, глупая девчонка!
        Выцарапал все нащупанное из прорех, разложил кучками на столе. Потрогал пальчиками, постучал обломанным ногтем по серым листам плотной бумаги. Настоящее богатство, сокровища. Грамотный человек чемодан собирал и «начинял», очень предусмотрительный. Так, удостоверение на имя Марфы Степановны Ивановой, тулячки, убираем в сторону. Какая нахрен из меня Марфа, да еще и Степановна? Рожей я не вышла и фигурой. Жопа с титьками маловата для Марфы. Царский еще паспорт мещанки Аизолы Марковны тоже туда, к Марфе. Заикаться на имени буду. А вот удостоверение на имя Лены Спиридоновны Любатович мне нравится и Леночке тоже. Нам там всего двадцать лет и на фото я получился хорошо. Голова чуть повернута, завитые локоны вдоль висков, игра света выгодно оттеняет линию подбородка и придает загадочности взгляду. Фотограф, высокий, с симпатичным пробором как у душки Рудольфо Валентино так хвалил, так хвалил, что я вся раскраснелась, а Леня потом со мной до самого дома не разговаривал! Зато потом! Как обнимет, да как наброситься! А рубашку он просто порвал, негодяй! Такой сильный! И весь такой жаркий!
        Ох, грехи мои тяжкие! Ну, убью ведь! Сгинь быстро из мыслей моих, сосуд греха! Ну, если встречу на том свете этого прародителя Адама, яйца ему отобью за ребро подаренное неизвестно кому и зачем!
        Выдохнул, сосчитал до десяти. Развернул документ. Так, место рождения Пермская губерния, город Пермь. Случайное совпадение или кто-то играется, подбрасывая знаки? Не знаю, но в любом случае это замечательно, отлично, просто очень хорошо, даже очень хорошо!
        Станцевать пару па? И второй поворот фигуры обязательно на носочках! М-да… Нет управы на три вещи - солнце, ветер и женщину. Так что готовьте яйца, первопредок.
        А ведь хороший документ, на пять с плюсом! Проверяйте меня товарищи, отправляйте по телеграфу запросы, если вам не стыдно подозревать племянницу той самой народоволицы Любатович, что угодила на каторгу по делу «пятидесяти». А если и отправите, то получите ли ответ? Все, решено, я буду ей. Тем более, встречи с тетей лицом к лицу я не боюсь - умерла она в 1917 году, что-то с сердцем вроде.
        Теперь наступает черед тяжелых свертков и плотного, тщательно заклеенного пакета с бумагами. Тяжелых свертка два и в них точно «николаевские» червонцы. Свертки цилиндрические, тяжелые и когда их берешь в руку, то чувствуешь приятную тяжесть. А почему именно червонцы Николашки, а нечто-то другое? Так это просто - РСФСРовский «Сеятель» еще не появился у всех на руках, поэтому завернутыми в вощенную бумагу могут быть только они, золотые кругляши царской чеканки. Их мы рассуем по подремённым карманчикам бридж, в отворот рукавов свитера, ниткой сверху все прихватим, и еще под стельку. О, еще один приятный сюрприз - можно и под набойку каблука монетку засунуть! Хороший сапожник сработал обувь, правильно чувствует веяния времени и невысказанные пожелания клиентов! Каблук, так каблук, вещь, а не безликая «шпилька». Многофункциональный такой. Наш человек тачал, не то, что эти, вымершие, как их там… Да, блин! А, визажисты-стилисты, самой плохой ориентации!
        Ну, вроде все. Проклеенный пакет содержит внутри себя пачку пустых бланков. Мандаты, справки, командировочные предписания, трудовые книжки, личностные удостоверения петроградских «советов». Два удостоверения сотрудников питерской милиции. Есть необходимые росписи и печати. Пока в сторону, потом решим, что с этим делать. Вдруг, товарищ, подписавший мандат погиб на посту или переведен на другое место работы и ныне права подписи не имеет? Тут надо осторожно все делать. Не спеша.
        С этим пока ладно, а сейчас мы кобуру под жилетку прикрепим, на пояс, и в люди. Или нет? Подошел к зеркалу, присмотрелся. Перецепил на другую сторону. Снял, попытался пристроить под мышку. Не вышло. Все плохо, всюду пистолет видно. Так, а что если свитер навыпуск и пистолет посередине, стволом вниз? Вроде бы не видно и ничего у меня там висяче-выпирающего нет и отстрелить мне нечего. Лишь интимную прическу попорчу в случае самострела, а это не ущерб. Нет, ерунда выходит. Так, свитер мы вновь заправим, а ствол пристроим за спину - как я его, сидя-то, спереди доставать буду? Оделся, немного повозился с носками, натянул сапожки. Снова к зеркалу. Весьма и весьма неплохо. Из зазеркалья на меня смотрела интересная стройная девушка. Точеные ножки обтянуты синими бриджами, свитер греет тонкую шейку высоким воротом, ремень утягивает таллию, жилетка распахнута и все это вместе придает мне залихватский вид. Каблуки добавляют пару сантиметров роста. Взгляд только колючий, а так, ну просто красавица, этакая исхудавшая в борьбе фурия революции или белогвардейская бестия.
        Всё, я готов и можно отпирать дверь. Все думал-гадал - почему ко мне никто не входит, пока не увидел ключ в замочной скважине, со своей стороны. За дверью шебаршились иногда, стояли, прислушивались, но уловив мои взвизгивания и пыхтенье, деликатничали, не бухали кулаком в дверь - «открывай, рыбнадзор пришел!», а терпеливо ждали. Что же, они дождались. Я повернул ключ в замке.
        - Добрый день, доча. Сходи-ка ты, до ветру, и снедать садись. Картошка уж остыла, но я тебя не звала - сама проснешься, чай!
        Мучительно краснею. Совсем забыл, что под кроватью белый сосуд у меня стоит, совершенно полный. Агафья в кресле, с вязанием в руках и внимательным взглядом серых глаз сразу понимает причину моего смущения и быстро реагирует:
        - Тогда умойся, раз дела уже сделала. Воду теплую на плите возьмёшь, в чайнике. Рушник там же. И соли твои душисты.
        Прохожу мимо Ли, приветливо здороваюсь и улыбаюсь. Тот, в ответ, весь изнутри светится, но кивает молча, болван китайский, ни единой чертой лица себя не выдает. Раздеваюсь, умываюсь, натираюсь в нужных местах из фарфоровой баночки чем-то похожим на твердый дезодорант. Наверное, это и есть загадочные «душисты соли». Одеваюсь, по второму разу быстро и не путаясь, пистолетик сую вновь на место. Возвращаюсь в комнату.
        Так, пока я приводил себя в порядок, диспозиция в комнате поменялась. Ли теперь стоит сбоку от окна и внимательно смотрит во двор. Агафья суетится у круглого стола, режет на газете хлеб, сало, снимает с заварочного чайника «барыню» сшитую из лоскутков. Пластает на тонкие ломтики круг колбасы. Вижу, как нож оставляет царапины на поверхности столешницы. И не жалко ведь полировки!
        Молча сажусь за стол. Тарелка у меня большая, фарфоровая, с фазаном и стремительно бегущими по ее краям охотничьими псами. Вареная картошка посыпана перцем и облита растаявшим сливочным маслом. Стакан с крепким чаем в серебряном подстаканнике. Аромат изумительный и на вкус чай хороший, но не сладкий.
        - А сахара нет, матушка Агафья? - это тебе за дочу, самозванка - То есть рафинада?
        - Нету, доча. Как сама - то думаешь, если было бы, пожалела бы для тебя-то?
        Это мне за матушку.
        - Простите, пожалуйста.
        А вот это уже отвечает Леночка и Агафья мягчеет взглядом. Помирились. Ем аккуратно, не спеша. Вчера я, похоже, изверг из себя все и жрать мне хочется неимоверно, но мы леди или ляди? Вот то-то и оно! Этикет и культура - наше все! Поэтому все наличные мизинцы в сторону, спина прямая, застиранная салфетка обязательна и хлеб мы берем двумя пальчиками, это мы член всей пятерней…
        Нет, ну ведь неймется ведь кому-то!
        Промакиваю уголки губ и вытираю руки салфеткой. Благодарю за еду нежным голосом и прошу еще чая. Все-таки я прокололся - перед едой не помолился. Ощущение, как при не застёгнутой ширинке. Агафья льет и себе коричневый настой, прищурившись на меня, шумно хлебает. Умиротворение полное и растворенье в небесах, но тут я вдруг неожиданно вспоминаю:
        - А Сирый где?
        - А с утра этого душегуба нет - охотно отвечает Агафья, а Ли мрачнеет - сказал, что до малины на Лосином острове сбегает и обратно вернётся. За бумагами. Ксива у него, книжка трудовая социалисткая, в крови, а мандат на той квартире остался.
        - И давно ушел?
        - Так поутру еще, до свету.
        - Это плохо.
        - Да как плохо-то доча, почему плохо? Вернется ведь.
        - Не вернется он. Или вернется, но не один.
        Перед глазами всплыли из вчерашнего угарного тумана ненавидяще, зло суженные глаза с огоньком торжества, кривая ухмылка, серая картонка трудовой книжки, верхним краем торчащая из нагрудного кармана на гимнастерке.
        Ли у окна стоит каменным истуканом, пристально смотрит на меня. Что, самурай, неожиданный взрыв интеллекта в остриженной черноволосой головке тебя неожиданно удивляет? Нравлюсь тебе такой? Вижу, нравлюсь. И это хорошо, мой маленький солдатик, ты мне тоже нравишься своей предсказуемостью. А на Агафью не обращай внимания, наше дело молодое, я вдова, ты у нас не женат. Ну, давай, думай, мечтай, превращай свои грезы в реальность. Любит наш брат делать из взглядов женщин неверные выводы, и ты такой же, шаблонный. Давай еще в гляделки немного поиграем и на этом хорош, а то понесет тебя еще за плотскими утехами в мою сторону. Я взмахиваю ресницами, отвожу смущенно взгляд и тут, во входную дверь стучат. Громко, уверенно. Колокольчик над дверью жалобно тренькает от ручного землетрясения.
        Мы вздрагиваем - я, Ли, Агафья, ложечка в стакане. Быстрый вопросительный взгляд на самурая - Ли отрицательно качает головой - не видел. Значит, прошли как-то вдоль дома, в «мертвой зоне». Хреново. Выход один, через черный ход на кухне, в дверь которого и стучат. «Парадная» дверь недоступна - Агафья в свое время наняла людишек и перекрыла коридор кирпичной кладкой. Мы на третьем этаже «доходного» дома. И это не тот брежневско-хрущевский домишка, а дореволюционный, царский. Тут в квартирах потолки под три с лишним метра, перекрытия толщиной в половину метра, цоколь минимум полтора, так что прыгать в окно только ноги себе ломать. Без копеек метров двенадцать - тринадцать. Высоко и страшно!
        Агафья тем временем идет к двери, на ходу тянет руку вешалке, шарится в куче тряпок и вооружается своим монструозным трёхлинейным «вессоном».
        - И кого там бог послал?
        - Открывай, Агафья, Туз тут до тебя пришел.
        Голос ей отвечающего по-пароходному могуч, как и его удары в дверь, и все отлично слышится в комнате. Лязгает замок, засов, бренчит жалобно цепочка. Имя Туз тут равняется слову Сезам?
        Я сижу спокойно, внешне спокойно, только на виске нервно бьется жилка. Ли растерян, Туза он явно знает и опасается. Это плохо. Шаги. Наглые, уверенные. Много шагов. Неизвестный мне Туз пришел к нам явно нетолько в паре с корабельным ревуном, с ним кто-то еще. И я даже догадываюсь кто.
        Сирый вошел в комнату первым. Осклабился, мазнул по мне сальным взглядом, отступил в сторону, пропуская мужчину во френче стального цвета, с щеткой седых усов под тонким породистым носом. На плечи накинуто длиннополое пальто, галифе утыкается в лакированные, изгвазданные грязью и небрежно обтёртые, кавалерийские сапоги. На голове кепка, но ей очень не хватает кокарды. Мысленно хмыкаю про себя: «И не боится же ходить по Петрограду в таком виде этот эталон «золотопогонного» офицера!».
        Глаза у усатого мужчины умные, держится он по-хозяйски. Красив. Не лицом, всем другим красив - поджарой фигурой волка, манерой себя держать, властностью, уверенностью в своем праве командовать и целеустремлённостью. А ведь я его знаю! Вернее, его знает моя Леночка.
        - Бонсуар, мадемуазель Элен.
        - День добрый, Сергей Александрович.
        - Чаем угостите, старого друга семьи, моя милая мадемуазель Элен?
        - Уи, месье Серж Александрэ. Кафэ олэ авэк он круассансиль, разумеется, отсутствуют в этом доме, но тэ сан сюкр я вас угощу. Он совершенно свежий, Агафья Ивановна только что заварила. Бон аппетит, месье.
        Туз, он же Болотов Сергей Александрович, бывший дворянин, бывший морской офицер, бывший друг папы Леночки и, я уверен, бывший честный человек, присаживается к столу, выкладывает на край портсигар и мы несколько минут молча пьем чай. Я свой остывший, он свежий и горячий.
        Пришедшие с ним люди тем временем рассредоточились по комнате. Огромный человек с гладко выбритым черепом зажал своим необъятным телом в угол Ли, Сирый навалился на стену плечом и чистит ногти вытащенной из кармана «финкой». Третий, похожий на куницу, с бусинками черных глаз встает чуть сбоку от Туза. Петроградские деловые, прошу любить и жаловать. Сытые, наглые уголовнички. Меня они уже списали в расход и смотрят как на кусок вырезки - с чего бы начать? С задирания ног или по-простому, без изысков? Раз и юбку на голову, грудью на стол и сопеть сзади, вталкивая часть себя в мягкое, испуганное, до ожидаемого крика, до боли и слез. Однако рано вы меня списали гады, и юбки на мне нет, я в бриджах.
        Господин Болотов ставит стакан на стол и проникновенно, с отеческой заботой в голосе спрашивает меня:
        - Элен, скажи мне, будь любезна, где же находятся Ленькины «захоронки»? Где он хранил свое добро, девочка? Скажи мне это, пожалуйста, и я не позволю мучать тебя этим грубым и невоспитанным людям. Просто скажи.
        Я глотаю холодный комок в горле и через силу выдавливаю из себя:
        - Жё нэ компран па, месье Серж.
        Туз недовольно скривится, вытаскивает коробок спичек, закуривает папиросу с длинным мундштуком. Долго смотрит на меня как на неведомого зверька и скучающе продолжает:
        - Все ты понимаешь, Леночка, все ты понимаешь. Скажи где добро Ленькино и я уйду. Если же будешь молчать… Тогда, вон тот человек - рука с папиросой ткнула в Сирого - он очень тебя не любит, уж и не знаю почему - отрежет тебе палец. Любой. И, кстати, обрати внимание на его лицо. Помнишь, как сказано в трудах итальянского профессора Чезаре Ламброзо о прирожденных преступниках? Вот он именно такой и есть. И вряд ли такой хомо вульгарис найдет для тебя в своем сердце хоть каплю милосердия.
        - Я помню, Сергей Александрович. Вы это читали по памяти, тогда, на именинах братика.
        Я жалобно и тихо отвечаю, молчать мне нет никакого смысла. Растерянно взмахиваю ресницами и, чуть заикаясь, продолжаю жалко лепетать:
        - А если я ничего не знаю, Сергей Александрович? Вот абсолютно ничего не знаю? А вы меня станете спрашивать и мучать! Вам потом не будет стыдно, месье Серж, совсем-совсем?
        - Да как она не знает, Туз! Знает, шалава! Ленька эту сучку сам, в одного туда возил на извозчике и всегда они сходили за квартал! Таился он от братвы, скрытничал, что варнак старообрядцкий! Это наше с ней будущее, говорил нам, не вам знать о делах моих, темные элементы! Насмехался, гад! А эта, шалава, брюлики, наверное, с ним вместе и прятала! У, крыса епана!
        Сирый замахивается на меня кулаком, но не бьет, ждет разрешения, команды хозяина. Пес!
        - Вот видишь, Леночка, нет смысла от меня что-то скрывать. Сирый все видел. Скажи мне, где украшения, деньги, золото? Ты ведь не хочешь, чтобы твое прекрасное лицо, эти восхитительные черты были изуродованы, вот допустим, руками вот этого человека! И это помимо отрезанных пальцев!
        Сергей Александрович обхватывает меня за щеки стальными пальцами и резко поворачивает моё лицо в сторону куницеподобного. Больно. Человек-куница сладостно улыбается, гора мышц в углу одобрительно бурлит голосом.
        - У него ведь есть очень острая бритва, Леночка, а у Сирого есть нож. Тебе будет очень больно, а пальцев у тебя не будет, и ты не сможешь перевязать свои раны… А когда оно само все заживет, то на твоем прелестном личике останутся страшные, безобразные шрамы. Допустим вот здесь!
        И это животное тычет меня в лоб огоньком папиросы.
        Боженька милосердный, боль-то какая! Я все им скажу, все-все! Нет, дрянь, молчи! Я сам им скажу. Они у меня подыхать будут страшно и, уходя из мира слышать твой голос, а сейчас не мешай, не мешай, уйди, пожалуйста. Вот и хорошо.
        Я поднял слезящийся от боли взгляд на Туза:
        - Зря ты это сделал, Серега. А ведь пожить бы еще мог.
        Взгляд Туза растерян, он невольно отпускает мое лицо и переводит глаза вслед за моим взглядом на моего самурайчика, которого я громко и страстно, аж в горле запершило от придыхания, прошу:
        - Ли! Tote diesen Nilpferd! (убей этого бегемота).
        А что? Шок, это по-нашему! Думайте, что я сейчас прорычала на замечательном вот для таких ситуаций дойче! Да и драгоценные секунды времени, доли, миги, нано, мне так сейчас нужны! И поэтому я сразу же стреляю, на последнем слоге.
        Пах-пах! Совсем несерьезно звучат два выстрела подряд, сливаясь в один. Туз дергается марионеткой, бледнеет, бьется руками об столешницу, уже не способный отодвинуться от стола и обхватить живот. Два кусочка свинца в низ живота веская причина для недееспособности. Я в это время падаю спиной назад, подбородок прижат к груди и едва лопатки касаются пола, выцеливаю ноги двуногой куницы. Пистолет дергается раз, два, три, посылая пульки в сторону мешковатых штанов. Есть. Крик, визгливый, жалобный и зверек катается по полу, сталкиваясь со своим свернувшимся калачиком хозяином. Мля, пять патронов! Семь секунд! Где эта тварь, где этот урод Сирый? Где? Не вижу! Время течет, скользит сквозь пальцы. Вот он! Этот идиот зашел слева. Ну, вот как учесть, как просчитать этих дилетантов? Я его жду со стола, готовлюсь перехватить его красивый прыжок по прямой, а он, путаясь в своих ногах, с дрожащими ручонками выныривает с боку. Прав, ох, прав папаша Мюллер - дилетанты, это смерть профессионалу. Наган в руке Сирого плюется огнем, меня обжигает лавой, бьет щепками от досок пола в левую сторону лица. Спасибо тебе,
Господи, не «офицерский» у Сирого ствол, простой, с «самовзводом»! АТ калибра 7, 65 кашляет в ответ, затвор с недовольным клацаньем встает на задержку. Я швыряю бесполезный кусок металла в сторону Туза и куницеподобного и громко ору: «Ахтунг! Гранатен!».
        Не знаю, что помогло больше - визгливый голос истерички, орущий что-то непонятное или тяжёлая железяка, прилетевшая с моей стороны, но мне хватает времени чтобы схватить наган Сирого. Контроль, взвод курка, контроль, взвод, мля, кожу саднит рифлёным металлом, контроль. Боек клацает впустую. Всего четыре патрона? Сирый, ты клинический идиот, хоть уже и покойник!
        Я встаю с пола, хватаю «барыню» с заварочного чайника, прижимаю к лицу. Салфетку бы с антисептиком, но пока и так сойдет. Охватываю взглядом комнату, не преставая перемещаться и дергаться хаотично. «Маятник» это у меня такой от нервов, танцы африканские. Агафья замерла в углу, снулой рыбой разевает рот. Ли тоже в углу, но не весь. Часть его вжата в стену, часть размазана по полу. Я вижу, что рука Ли тщетно пытается вытащить нож из бока Годзиллы в личине человека и не может. Наголо бритый монстр почти уже умер, но все же обхватил Ли своими ручищами и давит, ломает, душит моего япошку. Никак этот бегемот умирать не хочет!
        Туз, душка, поделись стволом, перезаряжаться и свою игрушку мне искать некогда! Ох, Туз, я тебя почти люблю! Славный Pistole Marine! Модель 1904 года, системы Borchard Luger. Немецкое качество и педантичность в изготовлении. На боковой стороне выбрасывателя радует глаз стрелочка и надпись «GELADEN» - заряжено. Яуже иду, мой самурайчик,! А ты держись, хренов шиноби, пока не умирай.
        Присел рядом с возящимися на полу, ударом вбил ствол в череп здоровяка, улыбаясь болезненным оскалом, поинтересовался у Ли:
        - Daijobu? (Как дела?). Tasuke ga hitsuyodesu ka? (Помощь нужна?).
        - Ииэ… (Нет).
        - Кусотарэ! (Дебил).
        - Одзёсама! (Избалованная девчонка, «принцесса») Ти! (Черт!). А-itai-itai! (Болит, больно!)
        - Корэ га дзинсэи (Такова жизнь).
        Ну, испорченная я девочка, испорченная, согласен, шкурку мне попортили - папиросой прижгли, щепки кожу вспороли, это я хорошо знаю и чувствую, но ты-то мне целым нужен. И не надо меня посылать к черту. «Люгер» сжигает пороховыми газами кожу на виске здоровяка, серо-красное месиво брызжет на стену. Туша бандита обмякает дохлой медузой и закрывает от меня Ли.
        Из-под трупа пусть теперь сам выбирается, япошка хренов, а я обиделся. Вообще, какие нынче самураи невоспитанные пошли! У них там что, «Бусидо» в их бамбуковой школе не изучают? Леночка, в отличие от меня, не была испорченным человеком, и семья у неё была не очень богатой, так что она не избалована, совсем. Я поднял с пола упавший со стола портсигар Туза. Хороший портсигар, серебряный, можно дорого продать. Раскрыл, достал папиросу, понюхал. Вроде бы неплохо. Спичечный коробок оставался на столе. Чуть подпрыгнув, присел на край стола, закурил, выпустил струйку дыма в потолок, неторопливо огляделся. Какая красота! Изломанные мертвые тела, лаковые пятна крови на полу и стенах, сизый пороховой дымок и едкая вонь от опорожнившихся кишечников. Эпично и так батально, что пря на слезу пробивает! Или это от мерзкой вони? Ведь все это в одной отдельно взятой комнате с закрытыми и проклеенными «на зиму» окнами!
        И все равно, это полная трофеев чистая победа над злыми и очень нехорошими дядьками. Пугать девочку ножиками острыми вздумали, ур-роды, папироской в такое красивое личико тыкать! Идиоты! Мужланы! Ты хоть знал, кусок остывающего дерьма, какие мы, девочки, бываем страшные, когда сами боимся?
        Пепел папиросы осыпался серым столбиком и растаял в неопрятном красном пятне у головы Туза. Ли по-прежнему хрипит в углу, тщетно пытаясь выбраться из-под мертвого громилы. Я раздраженно прикусил губу. Черт, не нравится мне, как он хрипит. Надсадно так, со свистом. Если у моего самурайчика сломаны ребра, то помощник из него будет никаким. А у меня на него планы. Глобальные. Да и двигаться сейчас придется много и быстро. Очень желательно вдвоем и, с тем, кто будет двигать и перемещать жутко для меня тяжелое. Эх, тяжела женская доля! И разное стреляющее железо, тоже очень тяжело. А оставлять почти арсенал гражданам из народной милиции мне очень не хочется.
        Поэтому я соскакиваю со стола, в два быстрых шага перемещаюсь к испуганно замершей в углу женщине и немного повышая голос, зову по имени:
        - Агафья! - она дергается, переводит осоловелый взгляд с трупов в комнате на меня. Пытаюсь поймать ее взгляд, но тщетно. Оловянная пустота, два стеклянных обмылка вместо глаз. Еще повышаю голос:
        - Агафья Ивановна, мать твою, помогите Ли. Ли помоги, говорю, дура!
        И пара обязательных пощечин. Так себе пощечин, нет у меня нужной силы в руках. А бить рукояткой «люгера» ей по голове, как мне кажется, несколько перебор.
        Ну вот! Наконец-то проблески разума появляются во взгляде Агафьи и, непрерывно охая, она устремляется на помощь к моему полузадушенному самураю. Мне вот что интересно - как она умудрялась держать в кулаке взбалмошных местных жриц любви, если сейчас напоминает безголовую курицу? Может быть, случившееся для нее непривычно настолько, что ввергает в оторопь? Скорее всего. Они ведь тут привыкли сначала нагнать себе адреналина в кровь громкими криками, всевозможными угрозами, взаимными оскорблениями и только потом неуклюже хвататься за свои «шпалеры» с «волынами» и палить в белый свет как в копеечку с молодецкими воплями «атас!» и «шухер!». А вот так, без предупреждения, с последующим хладнокровным добиванием, для них это дико. И то, что все это проделала хрупкая девчушка, все никак не может уложиться в голове Агафьи, заставляя ее впадать в ступор? Возможно. Ничего, пусть привыкают. Почему-то я уверен, что эти ковбойские пострелялки мне предстоят еще не раз и не два. Время сейчас такое, пороховое.
        Часы в соседней комнате пробили раз, другой, еще и еще. Двенадцать дня. Четверг. Основная масса жильцов бывшего «доходного» дома между «канавой» - Екатерининским каналом, и Фонтанкой, на работе, на службе или просто находится в городе в поисках куска хлеба, но малая часть сидит дома. Мается с похмелья, обедает, торчит у окон, спит после ночной смены или дежурства. Слышали ли они перестрелку? Конечно же, слышали. Если звуки выстрелов моего пистолетика вряд ли вырвались за пределы квартиры, то солидный бас «люгера» и надсадный кашель револьвера Сиплого разнесся по всему этажу. Да, стены тут почти в метр толщиной, входные двери массивны и двойны, словно калитки в крепостных воротах, но окна-то, окна! Форточки приоткрыты в обеих комнатах квартиры Агафьи и на кухне, так почему бы и соседям не проветривать свои жилища? Тем более запашок тут еще тот. Сладко-приторный, гнилой, с резкой нотой скисших помоев. В общем, совсем как у классика: «Чижики так и мрут. Мичман уж пятого покупает - не живут в нашем воздухе, да и только».
        В общем то, что выстрелы слышали многие, мною принимается как факт. Но вот побежал ли кто-то за милицией? Дурацкий вопрос. Разумеется, побежал. Или уже бежит. Сознательность и инициативность у советских граждан сейчас на высоком уровне. Не отбили еще желание сделать жизнь лучше, мир светлее и чище. Пробовали, знаем, что получается. Вот такое вот получается - мерзко-пакостное. Гм, и что-то ассоциации совсем не хорошие возникают при этих словах. Разное там в глазах, кровавое. Ладно, прикидываем дальше. Звонить не будут, не откуда. Телефонная связь в это время для граждан РСФСР, как и личный транспорт, пока недоступная роскошь. Так что месит мартовскую грязь калошами сознательный беспартийный гражданин или молодой комсомолец строго на своих двоих. До отдела городской милиции минут десять ходу, три минуты на поиски дежурного по отделению, пять на объяснение причины вызова. У нас есть уже почти двадцать минут. Милицейский патруль или опергруппа соберётся минуты за три-пять и десять минут на обратную дорогу. Еще минут пятнадцать, если они не поедут на громыхающем и воняющем газолином предке грузовиков.
Это вполне возможно и это придется учитывать. Минус пять минут. То есть у нас не более двадцати пяти минут, а эти господа в углу до сих пор не активны, лишь морщатся и сердобольно охают. Так, это что за бред? Ну, вот зачем она схватила тряпку и усердно пытается оттереть кровь с пола?
        - Агафья! Ли! Хватит дурить! Быстро собирайтесь - мы уходим!
        Хорошо получилось, звонко и громко. Очнулись, перестали завороженно следить за мной и моими пальцами, то трущими виски, то поглаживающими подбородок, словно пациенты на приеме за молоточком невропатолога. Для усиления эффекта я громыхнул на стол револьверы Сиплого и куницеподобного, со звоном ссыпал в общую кучу серебряные и золотые монеты, несколько «изделий из желтого металла». Все из карманов, что есть у жмуров на стол! Документы убитых и пухлые пачки совдензнаков не глядя запихнул в портмоне Туза. Серьезная и объемная вещь с монограммой, шириной почти в четыре мои ладошки. Все-таки мародерка весьма успокаивает нервы, правы господа психологи: «Фактором, существенно снимающим состояние стресса, является приобретение или овладение материальными средствами, имеющими ценность для пациента. Особенно шопинг или ему подобные действия». Ну, у меня, разумеется, не шопинг, но я уже спокоен и могу действовать и рассуждать здраво, в отличие от моих… гм, соратников? Да, теперь уже соратников.
        - Да, ах ты, боже мой! Куда идти-то, Леночка?! Что же ты такое говоришь! - Агафья всплеснула руками, окровавленная тряпка вылетела из рук, шлепнулась у ног - я ведь тут, я же дома… Да и не при делах я!
        - Вот суровым ребятам из ГПУ и расскажешь, при делах ты или нет. А они тебя внимательно выслушают. В подвале, с лампой в лицо и сапогом по почкам, что бы тебе говорилось и вспоминалось лучше.
        Вроде дошло. Но губы поджала, хмурая складка разрезала лоб женщины. Зря, со мной это не пройдет, не дам я возможности тебе обвинить меня в своих бедах. Сама виновата, с первого шага вниз, когда решила, что хлеб, замешанный на чужих слезах и крови, будет слаще, чем политый собственным потом. А Ли у меня молодец! Уже вынес из комнаты холщовый сидор и несет с кухни какие-то пакеты, жестяные банки, округлый каравай хлеба. Двигается только неловко, склоняется вперед и на правую сторону. Перехватываю его на середине пути, быстро, не щадя, пальпирую грудную клетку. Ли болезненно кривится, бледнеет. Хреново, трещины в минимум в двух ребрах. Одно радует, что не перелом. А то побледнел бы мой самурайчик да холодным потом облился. Откуда я это знаю? Да сам не знаю!
        - Раздевайся до пояса, быстро! Агафья, бинты мне или плотную ткань! Быстро!
        В руку тычут сероватым свертком, небрежно так, на мол, подавись! Еле успеваю подхватить. Так, с этим надо поступать как с нарывом - взрезал, вскрыл, почистил. И все без наркоза.
        Перехватываю отдергивающуюся руку, рывком подтягиваю к себе и цежу, плюю словами сквозь зубы, поймав бегающий взгляд Агафьи:
        - Слушай меня внимательно, Агафья Ивановна! Норов свой показывать в другом месте будешь, в теплом и спокойном. Там мне и предъяву кинешь и рамсы качнешь, если желание такое будет. А сейчас, если жить хочешь, долго и на свободе, делай, как я говорю! Или же оставайся здесь и жди чекистов.
        Отпускаю ее от себя, но не ее взгляд и холодно заканчиваю:
        - Но тогда ты не оставляешь мне выбора.
        Сухой щелчок предохранителя ставит точку в нашем разговоре. Агафья опускает глаза, вырывает дрожащую ладонь из моих пальцев и начинает метаться по квартире, вытаскивая какие-то тряпки, то узелки, то свертки из шкафов, комодов, темных углов. Гремит, звенит, что-то просыпает. Мы обмениваемся короткими взглядами с туго перебинтованным по корпусу и уже одевшимся Ли и он, чуть помедлив, кивает. Верно, мой самурайчик, все правильно ты понял. Нехорошо так поступать, но мне не до сантиментов, и, если будет надо, я вновь пойду по трупам. Есть опыт. Да и нет у меня выбора - у меня Миссия. С большой буквы. Я ведь тут зачем-то проявился? Значит, кому-то это надо. Тогда все, время. Пора уходить. А потом и с окончательно «зачищенными» концами. Обмениваемся еще раз взглядами с Ли и продолжаем стремительные сборы. Короче, остановись мгновенье, мне это очень-очень надо!
        Стремительно выскользнули из квартиры на темную и загаженную лестничную площадку. Прислушались, шумно, цепляясь узлами за углы, сбивая ногами выставленные на проход ведра, корытца спустились на пролет вниз и замерли. Скрип тормозов, неразборчивые команды. Внизу бухнула дверь, загрохотали сапоги, неприятно скрежетнул по стене штык трехлинейки, лязгнули голодной сталью передергиваемые затворы. Молодой, задорный, дрожащий от азарта голос громко крикнул вслед поднимающимся по лестнице:
        - Аркадий Моисеевич! А пулемет-то брать?
        Гулкий в тесном пространстве лестничных пролетов добродушный баритон откликнулся, отозвался добродушным разрешением:
        - Бери, Васюткин, бери! Счас контра бандитская знаешь, какая пошла? Жуть просто, а не контра, звери просто! Без пулемета с ними ну никак не управиться!
        Приглушенный смех, одобрительные возгласы.
        Ну, Моисеевич, ну мля, добрейшей души человек! Знал бы ты, что жизнью тебе твои товарищи обязаны, не перхал бы сейчас, пытаясь проглотить рвущийся наружу смешок. Не буду я в вас стрелять, не стану. Не хочу я встречаться с вашим Васюткиным и его пулеметом. Я пячусь назад, толкая спиной Агафью, и лихорадочно пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации. Обратно в квартиру? Нет. Наверх? А что там? Чердак? Шепчу одними губами, наклоняясь к уху женщины:
        - Выход на крышу есть?
        Скорее понимаю по губам, чем слышу отрицательный ответ.
        - Через квартиру на верхнем этаже пройти можно?
        - Не знаю…
        Черт, а что ты знаешь?! Живешь тут, по лезвию ножа ходишь, а запасного выхода из твоей норы нет. Мы пятимся, люди внизу подымаются. Мой взгляд мечется по сумраку лестничной клетке. Круглое окошко с пыльными и грязными стеклами дает минимум освещения. Не то, не то, эта дверь намертво заколочена. Какой-то короб, хлам, мусор, серые от времени доски. Все, тупик. Ли замирает на краю ступеньки, кладет на нее сидор, взводит курок нагана. Смотрит на меня долго и внимательно - прощается, дурачок. Отрицательно качаю головой, мягко надавив ладонью на его запястье, опускаю вниз поднятую руку с оружием. Не нужно. Я придумал.
        Работать в рабоче-крестьянской милиции Петру Аничкину нравилось. Продовольственные карточки с усиленной нормой, новое обмундирование каждый год, с красными «разговорами», оружие. Ордер на комнату дали. В бывшем господском доме комната. Большая, светлая, окон целых три. Его Ксения как увидела, так на шею и кинулась, да как давай целоваться. И рукой то как в галифе полезет! Ух! Да, довольная она тогда была, просто страсть! А если еще перегородку поставить с левой стены, то и вторая комната получится. А ее надо. Животик у Ксени уже как арбуз круглый, налитой, вот-вот повитуху звать надо будет. При воспоминании о повитухе комсомолец и сотрудник петроградской милиции Петр Аничкин недовольно сплюнул на ступеньки. Негоже сознательному комсомольцу повитух в своем доме привечать, но разве Ксению переспоришь? Надуется, отвернется, плечами мелко затрясет и тихонько так, как кутенок захныкает. Сколько ни говорил, сколько не пытался на сознательность воздействовать все одно - ревет и шепчет: «Не любишь ты меня Петя, не любишь! Городску себе, чай нашел. С ней миловаться да по докторам ходить хочешь!». Темный
элемент, несознательный, но любимый.
        Петр вздохнул, поправил ремень винтовки. Оперативная группа вскрыла дверь в квартиру бандитов и приступила к осмотру места преступления, а его снаружи оставили, лестницу контролировать. А что ее контролировать? Наверху Васютин, внизу, во дворе, Семен, их шофер. Бандюки-то ведь не без ума совсем, давно уже ушли. Надо бы разъезд конный по улицам пустить, может, кого подозрительного бы и прихватили. Так что стоять и охранять лестничный пролет смысла Петр не видел. Да еще вместе с этими, сознательными гражданами. Сознательные граждане мужского пола в количестве двух штук крутились рядом с входом в квартиру, заглядывали в щелку, возбужденно пихались локтями и жарко шептали что-то друг другу на ухо. Петр презрительно покосился на них. Фигуры как у баб, ноги короткие, плечики узкие, пальтишки куцые. Непонятные какие-то. Не наши, рабочие товарищи и не эти, буржуи новые, непманы. Совслужащие, наверно, души чернильные. То ли дело комсомолка и рабочий с фабрики, что понятыми пошли. Свои товарищи. Особенно комсомолка по фамилии Ратина. Она так и представилась: «Товарищ Ратина. Комсомолка с апреля 1921 года.
Всегда готова помочь народной милиции! Чем хотите!». Хорошая девушка, на правильной платформе стоит и симпатичная. В глазах огонь, волосы светлые, кудрями вьются. И грудь у нее не вислая как у Ксении. Странно. Ксения, не рожавшая еще баба и грудь налиться бы молоком должна, но вот титьки у нее вислые. А у товарища Ратиной под гимнастеркой два шарика упругих. Вот почему так? Может, потому что она комсомолка, а Ксюха у него темная и несознательная? Оно ведь как? Социлизм такие чудеса творит! Вот и комсомолкам титьки упругие могут выдать, как поощрение за сознательность. Или не могут? Петр глубоко задумался о социалистической и справедливой выдаче половых признаков, особенно на свой счет, и не сразу заметил, что один из сознательных граждан стоит возле него и настойчиво теребит его за рукав. Аккуратно отцепил пальцы от сукна шинели, спросил строго и со значением:
        - Что вам, гражданин?
        - Шумят там, товарищ милиционер.
        - Кто шумит?
        - Не знаю. Наверху шумят. Вы бы поднялись, товарищ милиционер - а вдруг бандиты там спрятались?
        - Какие бандиты, гражданин? Там наш сотрудник Василий Васютин с пулеметом! У него не пошумишь!
        И Петр широко улыбнулся, вспомнив героическое и очень серьезное выражение лица юного Васютина пропыхтевшего с «гочкинсом» наперевес вверх по лестнице. Но все-таки шагнул вперед и в сторону, грамотно отступая от проема между перилами, прислушался.
        Наверху действительно шумели. Что-то со стуком упало, кто-то жалобно, еле слышно, простонал.
        - Товарищ Васютин! Что у вас там? - строго окликнул Петр коллегу и, словно только этого ожидая, сверху показалось растерянное лицо Васютина.
        - Петь… Тут девка какая-то в угол меж досками забилась и это… Рожает как бы.
        - И че?
        - Да ни че! Только у нее кровь по ногам идет… И лужа мокрая между ляжек. Воды, видать, отошли. Я у сестер такое видел.
        Петр мысленно выругался, беспомощно огляделся. «Сознательные» поднялись на ступеньку, вытянули шеи, крутили головами.
        - Так, граждане! Оставайтесь-ка на месте. Васютин! Девка-то в сознании?
        - Да не знаю я! Глаза закатила и стонет! Тихо так, жалобно! Еще и плачет…
        Петр быстро заглянул в квартиру. Аркадий Моисеевич что-то писал, примостившись на кухонном столе, через распахнутую дверь в следующую комнату было видно, как Сергеич чертит линии мелом на полу у трупа, рядом стоит комсомолка Ратина и внимательно за ним наблюдает. Ох, ну и девушка! Настоящая комсомолка! Пятна крови кругом, едкий запах сгоревшего пороха, трупы валяются, жутко воняет, а она стоит себе, только пальчики в кулачки сжала.
        - Аркадий Моисеевич!
        - Что тебе, Аничкин?
        - Там, наверху, Васютин роженицу обнаружил. Воды уже отошли. И кровь на ногах. Делать-то что будем?
        Аркадий Моисеевич оторвался от блокнота, задумчиво поглядел на Петра, поправил очки:
        - Что делать? Помогать, что же еще? Новый гражданин нашей страны на свет появляется. Так что бери вон в помощь товарища Ратину и с Васютиным в машину ее, на Пречистенку роженицу отвезите. А как отвезешь, сразу в отдел, за труповозкой и медэкспертом. Работы тут для него, хм, много…
        - Слушаюсь, товарищ старший оперуполномоченный!
        Петр дождался девушку, прикрыл дверь и строго поглядел на «сознательных»:
        - Никуда не уходите, граждане! Вас еще будут опрашивать!
        Обернулся на шум легких шагов:
        - А вы пойдемте со мной, товарищ Ратина! Нужна ваша помощь. Это по вашей, женской части.
        - Я готова! Идемте скорее, товарищ миллиционер!
        А вот эту красавицу я не ожидал, не брал в расчет еще кого-то, да и Ли сплоховал. Если пацана с пулеметом и второго, рослого, с винтовкой, склонившихся надо мной, он «сработал» быстро, двумя ударами рукояти нагана отправив в глубокий нокаут обоих, то на девушке растерялся. Я только и успел, что вскочить и сунуть в раскрытый для вскрика рот ствол «люгера», раздирая ей в кровь губы и небо мушкой. Глубоко втолкнул, заставив подавиться криком. Обхватил свободной рукой ее голову, прошептал, глядя в испуганные глаза:
        - Не надо. Это будет очень больно. И лицо изуродую.
        Девушка не двигалась, замерла, а этот самурай мялся за ее спиной, не решаясь ударить. Выручила Агафья. Вся в паутине, в непонятном соре, выскочила из-за досок, уронила на светлые волосы свой узел. Глухо стукнуло. Девушка обмякла, еле успел подхватить почти у самой площадки, в спине неприятно хрустнуло. Тяжелая, сучка, хорошо питалась. Или кости широкие.
        Одернул полы пальто, прикрылся, брезгливо переступил на месте. Размазанная по внутренней части бедер кровь запеклась, пошла тянущей кожу коркой. Разрезанное кинжалом запястье сильно саднило, трусы-панталоны промокли от мочи. Мерзко. И вообще, я весь дьявольски замерз от лежания полуголым на каменном холодном полу. Как бы придатки не застудить! Да еще этот Васютин мне между ног заглядывал! Пялился, козел! И сопел еще. Поэтому голос мой был наполнен безграничной злостью и оплошавший Ли в мгновение ока подхватил по моей команде здоровенную бандуру пулемета с диском как колесо у телеги и послушно пристроился за моей спиной.
        Осторожно, замирая на каждом шагу, спустились. На площадке у квартиры тусовались два каких-то субчика, оба блеклые, невнятные. Одного я ударил в висок, второго Ли прижал к стене дулом пулемета. Я вырвал у копошившейся Агафьи ключ, захлопнул дверь, провернул, запирая замок, навалился со всей силы и беспомощно оглянулся - не смог сломать ключ, сил не хватило. Ли с размаху ударил прикладом пулемета, загибая вниз толстый стержень ключа. Вовремя. На той стороне уже подхватились, стучали кулаками в полотно двери, звенели металлом, дергали «собачку» замка. Напрасно стараетьесь, товарищи, напрасно. Это замок без «собачек» и разных «котиков».
        - Ну! Пошли! Пошли! Бегом!
        По ушам неприятно резанул собственный голос. Не ожидал у себя столь визгливых интонаций. Словно девица со скрипкой в темной подворотне в толпе хулиганов. На одном дыхании пролетел по ступенькам, толкнул плечом дверь, сразу отскочил обратно, в темноту подъезда. Через секунду тишину во дворе разорвал гулкий выстрел. Брызнуло щепой в лицо. Черт! Что же так не везет-то?!
        - Ли! Стреляй через дверь!
        Бандура с неимоверно толстым стволом в руках самурая задергалась, забила лязгом затвора по ушам, кроша в муку древесные волокна.
        - Томэте! (хватит)
        Выскочил во двор, упал, перекатился. Вляпался локтями и правым боком в грязь. Зараза! Так и чистой одежды не напасешься! Повел по сторонам стволом. Один есть! А второй? А! Вот ты где! «Люгер» басовито гавкнул раз, другой. Человек в кожаной куртке коротко вскрикнул, завалился на спину.
        - Быстро в машину!
        Так, это сцепление, это газ, это тормоз. Вон стартер. Двигатель теплый, остыть не успел. Ну, с богом! Зарычало, застучало поршнями надсадно. Как они ездят на этом? И мать твою, ну до чего же руль тугой! Как они ездит-то без «усилителя»?
        Виляя из стороны в сторону, разбрызгивая подтаявший весенний снег и грязь, машина понеслась вон из двора. Впереди, перед капотом, юркнула в сторону неясная тень. За спиной послышался звон разбитого стекла, в разнобой ударили выстрелы. Поздно! Машина выскочила из темной арки на пустую улицу. Никого. Мы ушли! Ушли!
        От избытка чувств бросил руль, ухватил ладонями за лицо сидящего рядом Ли, заорал:
        - Ушли, морда ты узкоглазая! Слышишь! Ушли! - и крепко поцеловал его в губы. Резко отвернулся, ухватился побелевшими пальцами за обод руля, отплевываясь и вытирая плечом рот. Ну, Леночка! Это я тебе припомню!
        Глава вторая
        Машину бросили в каком-то заснеженном дворе-колодце, пустынном, неуютном, безлюдном. Там же и переоделся. Не стесняясь Ли снял и выбросил изгаженные трусы, поеживаясь от холода сменил белье, натянул, прыгая на одной ноге по снегу бриджи. Сверху юбку, поверх своего пальто одел то ли салоп, то ли мужское пальто из узлов Агафьи. На голову черный платок. Перезарядил «люгер» и своего малыша «АТ», с неудовольствием отмечая, что у меня лишь одна полная обойма для пистолетика и полторы для «немца».
        Мля, как же они на «дело» ходят, эти питерские «деловые»? Один идиот заявился с четырьмя патронами в барабане и с полгода нечищеным оружием, второй с одной обоймой и десятком патронов россыпью. Детский сад, понты без лямок. На испуг что ли берут? То ли дело сотрудники народной милиции! Все серьезно, по-взрослому! Все что хочешь и ни в чем себе не отказывай! «Офицерские» наганы, мосинская драгунка, пулемет и куча патронов. Как на войну собрались! Или им оружие хранить негде, так в железном ящике в кузове машины и возят? Да ну! Не идиоты же! Совсем не идиоты. Еще бы немного опыта им и все, взяли бы они нас без особых хлопот. При столь подавляющем количественном и огневом превосходстве шансов у нас не было с первых минут. Но мы ушли. Смогли вывернуться из почти безвыходного положения. Широко улыбнулся, задрал голову к синеве весеннего неба, раскинув руки в стороны, глубоко вдохнул прохладный воздух - я жив и это хорошо!
        - Тетенька, а брошенное вами забрать можно?
        Разум еще не сориентировался в обстановке, а ноги уже уносили глупую голову с траектории выстрела за крутую горку крыла машины, руки самостоятельно вели ствол «люгера» в сторону чужого голоса. Да я мля монстр какой-то городских боев! Вот откуда только все это берется? А кто спрашивал-то? Опускаю взгляд вниз. Совсем вниз.
        Двое. Дети. Маленькие, маленькие. Глаза у обоих серые, светло-голубые. Стоят смирно, закутанными в невообразимое тряпье бесформенными столбиками. Лишь правый - мальчик, девочка? - без остановки шмыгает носом и то поднимает, то испуганно опускает руку, стремящуюся вытереть набухшую под носом прозрачную каплю.
        - Возьмите… Д-дети.
        Кинулись воробушками на вонючие тряпки, ухватили, рванулись в сторону, взбивая размотанным лыком лаптей снег.
        - Стойте! - услышали, но не остановились, лишь пригнулись и принялись быстрее перебирать ножками в обносках не по размеру.
        - Стоять! Стрелять буду!
        Это услышали, остановились. Повернулись, вздрагивая хрупкими тельцами и девочка, точно девочка, только девочки могут так намертво вцепиться в испачканный предмет нижнего белья, с надрывом и детской, чистой обидой вскрикнула:
        - Не надо, тётенька, не стреляйте! Вы же сами, сами нам разрешили!
        - Разрешила, разрешила… Не уходите! - чуть стали в голосе, чтобы не сорвались вновь серыми смерчиками и скрылись в темноте подвальной арки.
        - Стойте спокойно! Я не причиню вам вреда!
        Подошел или подошла, это было сейчас так не важно, в данный момент мы с Леночкой были едины, были вместе. Присели, аккуратно тронули пальцами за худенький острый подбородок. Прозрачная до синевы слюда кожи, испуганные глазенки. «Немец» конфузливо отвернул рыло дула в сторону, словно на мгновение обрел разум и не хотел пугать.
        - Как тебя зовут, девочка?
        - Алина. А моего братика Марк.
        - Вы близнецы?
        - Да, тетенька.
        - Марина и Алина, мои солнышки-близняшки…
        - Меня зовут Марк, тетенька. И мы не ваши. У нас свои папа и мама… Были.
        Тонкий строгий тенорок и шумное шмыганье носом.
        - Не мои, конечно не мои… Мои солнышки остались там, далеко… Очень далеко. В другой, далекой, замечательно доброй стране…
        Что-то теплое, горячее пробежало по моей щеке щекочущей ящеркой, капнуло на правую кисть. Стало плохо видно, все словно заволокло рассветным туманом. Я плачу? Да, я плачу. Стер соленую пелену с глаз рукой с зажатым в ней пистолетом, заставив испуганно отпрянуть в сторону детей.
        - Не бойтесь, солнышки… Тетенька вас не обидит. Ли! Ко мне! И брось ты этот пулемет!
        Верный самурайчик замер за моим плечом.
        - Ли, дай детям еды. Агафья!
        - Чего тебе?
        Голос недовольный, скрипучий, но в глубине, под волнами сердитости притаился донным сомом страх.
        - Что у тебя есть теплого из одежды? Видишь, детям холодно?
        - Да что им давать-то, да зачем? Беспризорня это! Да ишо из «бывших»! Все одно пропадет или отнимут у их!
        Нет, у моего «немца» точно есть что-то еще в стальном нутре кроме возвратной пружины, бойка и затвора. Черная дыра ствола неприязненно посмотрела в раскрасневшееся лицо женщины. Клянусь, даже не думал поднимать ствол и палец сам лег на курок!
        Агафья засуетилась, потроша свои многочисленные узлы. Ли деловито складывал в полотняной мешочек круг колбасы, резал напополам каравай. А я стоял, смотрел и понимал, что все это бессмысленно, напрасно, тщетно… Я дарю им, может быть пару, тройку сытых, теплых дней, но не жизнь. А может, я дарю им смерть. Я уйду, оставшись в их памяти светлым, добрым силуэтом неизвестной тетки, а голодные хищники, что сейчас таятся в темноте, дождутся моего ухода и отнимут все. Отберут, вырывая из худеньких ручек шанс, возможность дожить до тепла, дотянуть до ласкового лета. А на всех хищников у меня не хватит патронов. Их слишком, слишком много. Целая страна. Тут каждый второй - двуногий волк. И самое поганое то, что многие из них и часто лучшие, верят, что несут в этот мир добро. С кулаками.
        - Все, достаточно! Уходим! Ли, проверь выход из двора.
        Молчаливый японец шагнул в темноту дворовой арки, я нерешительно переступил на месте, оглянулся на детей:
        - Прощайте, солнышки! И простите меня…
        - До свиданья, добрая тетенька! Спаси вас Бог! Мы будем молиться за вас! Каждый день! Правда, правда! Вот вам крест!
        - Спаси и вас… Он…
        Я ненавижу этот город. Эту клоаку мерзости, с блестящим лаком высокой культуры поверх ряски гнилого болота. Этот город вырос на костях, он стоит на них, вбирает их в себя и распухает, как залежалый труп. Он навсегда закован в незыблемый гранит набережных, туго стянут ажурными обводами мостов, придавлен глыбами памятников, дворцов, триумфальных арок, влажной брусчаткой тротуаров. Но в своей непомерной гордыне он все же ярится, грозит небу шпилями Адмиралтейства, рвет чистую синеву холостыми залпами полуденных выстрелов. Бесконечно рожает, растит и сам же убивает, питаясь жизнями населяющих его людей. Подменяет собой естественное, живое.
        Что в имени твоем? Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград. Что скрыто во многих твоих именах каменная колыбель революции? Холодное горнило, пылающий жертвенный алтарь. Что ты мог породить, что выпустил на свет? Только нечто страшное. Ведь какая колыбель, такое и дитя. Жестокое, с холодными водами Невы и заливов вместо горячей крови в петлистых венах, расчетливое и наивное, сомневающееся и фанатичное. Верящее в сказку, в то, что можно дойти до неба и прикоснуться к радуге, надо только побольше трупов нагромоздить себе под ноги. Я ненавижу этот город, и город ненавидел меня. Он чувствовал меня, ловил в ледяные ловушки глубоких сугробов, кидал под ноги грязные лужи, беспощадно бил по пяткам камнями брусчатки. Давил бесконечными мертвыми дворами-колодцами, слепыми пятнами окон, нависал черными коваными решетками ворот над головой. Я устал от него и меня знобило.
        Ли почти нес меня на себе, неуклюже поддерживая за талию, хотел и одновременно прижать к себе покрепче и тут же, робко, ослаблял хватку. День превратился в сумрак вечера, вечер уступал темноте ночи. А мы все шли и шли. Заснеженными переулками, узкими улочками, взбирались на обледенелые хребты мостов, скользили вниз, навстречу оскаленным каменным пастям чудовищ, охраняющих покой этого каменного исполина. Дошли.
        Дом, куда возил на извозчике мою Леночку Ленька Пантелеев, вывернулся из темноты, неприветливо моргнул редкими желтым пятнами керосинок и слабосильных электрических лампочек.
        - Второй подъезд, правый, угловая квартира. Ключ в углу, под потолком, за завитушкой…
        Зубы отбили барабанную дробь, озноб обхватил мои плечи липкими лапами, жарко крича на ухо «Ты мой». Хрена тебе я твой, мы еще повоюем! Просто так я не сдохну, нельзя мне загибаться от банальной простуды. Нельзя.
        Ввалились в темноту прихожей. Ли чиркнул спичкой, язычок пламени испуганно заметался, на доли секунды выхватывая угол шкафа, изогнутые рога вешалки, отразился в треснувшем стекле зеркала. Кто-то или что-то прошелестело сквозняком, шепча: «Разбитое зеркало к несчасть». Бред, чушь, суеверия! Так я начну стрелять в черных кошек и заглядывать в ведра встречных женщин. Пустое?! На-а!
        - Свечи на полке. Керосинка в комнате. Ли, растопи печь и найди на кухне водку или спирт. Лучше спирт.
        - Хай, ва! - отозвался японец и повторил чуть громче по-русски - Слушаюсь, моя госпожа.
        Агафья где-то там, в темноте прихожей, охнула, помянула святую богоматерь и семь своих неизменных архангелов. Тень улыбки коснулась моих губ - самурайчик приятно меня удивил. На ощупь добрался до дивана в комнате, безвольно осел на бескрайнее поле из набивной ткани. В ладонь толкнулся рукоятью «немец» - я здесь, я с тобой, я тебя не оставлю! Ревнивый малыш «АТ» уперся в ребра - я тоже тут! Я знаю, мальчики, я знаю… Но я так хочу спать! Меня раскачивало, качало, уносило куда-то в тишину, но чьи-то руки тормошили, не давали покоя.
        - Госпожа, госпожа! Я нашел спирт! Что мне с ним делать?
        Глупый желтокожий человечек, он не знает, что люди делают со спиртом? Разумеется, натирают им себя!
        - Ли! Часть разведи напополам с водой и размешай в нем перец. Любой. Найди. Был. Должен быть… Не жалей. Часть осторожно нагрей и разотри им меня. И мне нужно много-много теплой одежды и теплой воды. Ты сделаешь все это, мой самый лучший самурай? Мой сенши? (Воин).
        - Да, я сделаю это, моя госпожа.
        Рули, Леночка, рули. Пока можешь. У тебя так мало было в детстве игрушек. Особенно живых.
        Глоток жгучей жидкости огненным комком опалил небо, упал вглубь, взорвался терпкой бомбой, запуская теплую ударную волну по всему телу. Крепкие руки мяли меня, терли, сильно давили за ушами, разминали ступни, мешали, не давали заснуть. Что-то острое и нестерпимо горячее вдруг кольнуло меня чуть пониже правого колена, затем в левую ладонь, в затылок. Ну, надо же, чжень-цзю подручными средствами. Необычно, но, наверное, поможет. А не простой у меня самурайчик. Ленивая мысль мелькнула хвостом и свернулась в уютный клубок, прикрыв черный влажный нос остатками сознания. Я уснул.
        Нас утро встречает прохладой…
        А ведь действительно холодно, очень холодно! Почему? Вчера было так тепло и, что скрывать, приятно. Выскользнул из-под груды шинелей, тулупа, одеял. Зябко переступил босыми ступнями на холодном полу. Пробежал в прихожую на носочках, посмотрелся в зеркало. Красавец! Волосы спутанные, грязные. Под глазами темные круги, левая щека измарана чем-то липким и темным. Ногти… Ногти лучше не рассматривать, такого кошмара я не перенесу.
        Зашел на кухню, кое-как умылся холодной, почти ледяной водой. Агафья по-прежнему храпит на оттоманке у окна, Ли нигде нет, в окно хмурится затянутое серыми тучами полуденное солнце. Однако, здоров я поспать! Уже давно день, а пришли мы на квартиру где-то в полночь. Я спал почти двенадцать часов! Или тринадцать. Без снов, кошмаров, ворочанья с боку на бок, и не просыпаясь. И это тут же подтвердил переполненный мочевой пузырь. Редкостная эгоистичная сволота! И ему совершенно наплевать, что отхожее место во дворе! Ему надо и все.
        Оделся, щурясь с темноты, проскакал по тропинке к неказистому, но очень пахучему сооружению из досок в углу двора. Помучался со щеколдой, присел. Пожурчал, уронил мягкое в темноту. Черт! А чем подтереться? О! Есть! Шурша нарезными кусками тряпки в щель между досками увидел отворяющуюся калитку, смутный мужской силуэт. Быстро подтерся, осторожно, на цыпочках, пробежал обратно, ткнул стволом в спину возившегося у квартирной двери человека, тут же отодвинулся на шаг.
        - Где ты был, Ли?
        - Госпожа заболела - я ходил за лекарствами. Купил - из кармана медленно извлекся небольшой сверток - немного. Больше не было. Еще есть мед. Простите меня, госпожа. Я должен был спросить вашего разрешения.
        - Все хорошо, Ли. Я уже не больна. И спасибо тебе за заботу.
        Обошел неподвижно стоящего японца, коснулся рукой дверной ручки и тут же, уловив за спиной начало движения резко повернулся, поймал глазами непроницаемый камень взгляда Ли:
        - Почему я госпожа, Ли?
        Молчит. Черты лица закаменели, скулы - обсидиан, плотно сжатые губы - тонкие лезвия бритвы. Когда уже не надеялся на ответ, Ли вдруг выдохнул, весь как-то обмяк, опустил голову:
        - У моего народа есть старая легенда, госпожа…
        - У твоего народа? Так ты не японец?
        - Нет, госпожа. Ииэ, ватаси ва нихондзин дзя фримасэн. Я по матери айну. Госпожа, наши отцы говорили, что, когда сын народа айну встретит дух великого воина в теле девушки в далекой холодной стране…
        - Остановись, Ли! Не нужно продолжать. Все легенды лишь старые сказки. Страшные, добрые, не важно. Сказки и все. А вот реальная жизнь… Знаешь, Ли, эта сучья реальная жизнь, она мать её, не сказка и ее не загнать в рамки преданий твоего народа. Поэтому не продолжай. Я не запрещаю тебе верить, но я не хочу, чтобы ты ослеп из-за своей веры.
        - Хорошо, госпожа. Вы очень мудры, госпожа. Я все понял.
        - Молодец, Ли. А сейчас пойдем пить чай с твоим медом. Здесь несколько прохладно, ты не находишь?
        После чаепития мы открывали пещеру Али-Бабы или по-простому, срывали со стены обои и отдирали доски. Вернее, всем эти занимался Ли, а я лишь подсказывал, где именно ломать. Агафья сидела в углу и сортировала остатки своего имущества, что-то бурча себе под нос и бросая на меня неприязненные взгляды. Меня это мало задевало. На большее она не способна, а предать… Предать она не успеет. Не в том смысле, что мой самурайчик или я сам ее, хм, занулю, а в том, что у нас разные дороги. И после этой квартиры они расходятся. Но можно и кардинально решить вопрос.
        Тайная нора убиенного супруга Леночки на самом деле была из двух комнат, но вход во вторую закрывал щит, обклеенный смешными обоями в цветочек и пузатый шкаф с тремя отделениями. Ли вырезал моим кинжалом прямоугольник в обоях и осторожно, по одной, принялся расшатывать доски, замирая после каждого излишне громкого скрипа. Вскоре мне это надоело и, отодвинув его в сторону, я просто вырвал расшатанные пласты пиленого дерева. Взвизгнули вытаскиваемые с силой гвозди, вспорхнуло к потолку облачко пыли. Я чихнул.
        - Доброго здоровья, госпожа Леночка!
        - И тебе не кашлять, Агафья Ивановна.
        Язва этакая. Доязвится, баба, ох доязвится! Я же не ангел с крылышками, я хуже - я девочка с «люгером». Принял из рук Ли зажжённую лампу, шагнул в темноту, остановился посередине комнаты. Темно, окно на противоположной стороне комнаты заложено кирпичом. Подкрутил фитиль, давая больше света. Нет, это не Ленькина «захоронка», это что другое и других, серьезных людей. Очень серьезных, прям мороз по коже. Обстоятельных, основательных. На кого же ты работал, Леонид, под кем ты ходил? И почему так глупо закончил свою жизнь? Списали? Или сам «соскочил», наиболее дебильным способом? Этого я никогда, наверное, не узнаю, да и не очень хочу знать. Сейчас я хочу лишь одного - быть отсюда как можно подальше. Потому что такое не теряют, не забывают и у такого всегда есть хозяева. Или наследники хозяев. Во что ты меня втянула, Леночка, а?
        Вошедший следом Ли не смог сдержать удивленного возгласа. И тебя проняло, мой сдержанный самурайчик? Что ж, неудивительно. Такое, кого угодно не оставит равнодушным.
        Семь английских пулеметов господина Мадсена, с аккуратно укутанными в промасленные тряпки стволами и затворами. Не тех убожеств выпуска 1903 -1905 года, а последняя модель с отъёмным магазином на тридцать патронов. Где-то четыреста выстрелов в минуту, эффективно бьет метров на восемьсот. С магазином общий вес килограмм двенадцать, перфорированный кожух на стволе, короткие сошки. Солидная вещь для взрослого и серьезного мужчины. Статусная, представительная. Как «Мондини» с турбореактивным пульсатором. Был у меня такой в той, первой жизни. Хм-м, ладно! Что тут еще? Ага, рядом лежат пистолеты-пулеметы SIG «Brevet Bergmann», модель 1920 года. Написано у них так на горловине магазина. Высокие стопки двурядных магазинов. Уже снаряженных. А это вот зря, сомневаюсь, что тут настолько «не убиваемая» пружина. Взял один сверху, выщелкнул патроны. Тридцать штук, а если мне не изменяет память, сюда входит пятьдесят. Умница снаряжал, беру свои слова обратно. Не много и немало и пружина магазина не просядет. Хорошая машинка, только с одним недостатком - одиночными не бьет, такова конструктивная особенность
творчества швейцарских оружейников и герра Теодра. Маузеры в деревянных лакированных кобурах - куда уж без них! Без них и бой не бой, без этой пародии на нормальный пистолет. Хотя, стоп! Непростые тут маузеры, а так называемые «Боло», под девять миллиметров, с укороченным стволом. Если меня не обманывает мое файлохранилище, то именно такие маузеры заказали для себя в Германии ребята из ГПУ. Привлекательная ниточка, но бессмысленная - зачем им самим от себя прятать оружие? Или это спрятано именно от них? Кем? И зачем? Ли осторожно прикоснулся к моему плечу, обрывая мои размышления.
        - Что, Ли?
        - Вам это понравится, госпожа.
        Да, это мне нравится. Господин «Кольт» ауто, сорок пятого калибра, как и все американское с ярко выраженным мачизмом и наплевательством на скромность в размерах. Хорошая вещь, будет, чем орехи колоть, когда патроны кончатся. Поэтому еще больше мне нравится другой пистолет, что незаметно притулился в углу. Иди сюда, малыш, дай посмотреть на тебя. Точнее, малышка. Испанская «Астра», модель четыреста, стальная строгая донна. Скромное всеядное существо, безразлично кушающее боеприпасы и от «Ларго» и от «Парабеллум» и «Браунинг-длинный» и экзотический «Глизенти». Лучший подарок для девушки - это не бриллианты, а вот такая неброская и не очень тяжелая игрушка с магазином на восемь патронов. Практичная. Простите меня мои верные рыцари «люгер» и «АТ», мы девушки, существа ветреные. Бросать мужчин в нашей природе. Хотя нет, «немца» я все-таки оставлю, привык. А пистолетик я, наверное, подарю Агафье. На память, с одним патроном в обойме. Сам и срасходую патрон. Зачем ей мучаться?
        Так, поленницу винтовок мы трогать не будем, нам эти длинноствольные орудия убийств ни к чему. Хотя и там есть интересные экземпляры, тот же Маузер 98, патриарх и долгожитель среди винтовок. Кстати, не вижу здесь ни «мосинок», ни «арисак», ни мертворожденное чудовище Лебеля, ни берданок. Здесь только новейшие образцы вооружения и все не наши. Даже наганов нет. Склад иностранной резидентуры? Английской, американской? Если их то, скорее всего, английской. Амеры сейчас с нами дружат, в пику своим «кузенам» с туманных берегов Альбиона. Хотя вот наличие «кольта» смущает меня в этом предположении. Не любят гордые английские джентльмены с длинными родословными такой тип оружия, им все что-нибудь все более возвышенное подавай, типа уродского «Веблей». А тут раз бабахнул и противник с дырой в животе размером в кулак лежит. Но это для них совсем не эстетично, хотя злые разрывные пульки «дум-дум» их народное творчество. Буры оценили.
        - Ли! Не трогай эту гадость!
        - Почему, госпожа?
        Лицо расстроенное, отобрали у ребенка красивую игрушку.
        - Потому что это гадость и тот, кто изобрел этот пулемет - гад. Он не воин и не был им никогда. Хотя, я согласна - выглядит этот кусок… э, металла, довольно грозно.
        Действительно, творчество француза Шоша на вид очень брутально. Длинный ствол, полукруглый широкий магазин, массивные сошки, длинные пистолетная и штурмовая рукоятки. Только вот емкость магазина у этого убожища всего двадцать патронов, редких лебелевских, и стреляет он, когда сам хочет, а не когда надо.
        - Возьми лучше английский пулемет и вот эти, две короткие винтовки. Это пистолеты-пулеметы. Не забудь - одиночными они не стреляют. Снарядишь магазины - и сразу переодевайся, тут есть из чего выбирать. Будем уходить отсюда. Бегом уходить.
        - Госпожа?
        Я мысленно вздохнул, отложил пустые бланки мандатов обратно, похлопал тонкой пачкой фальшивых купюр с изображением королевы Елизаветы второй по ладони.
        - Ли, если все это - я обвел рукой оружие, патронные ящики, штабеля обмундирования, печатные машинки, стопки документов - было бы твоим, ты бы оставил это без присмотра?
        - Нет, госпожа.
        - Вот и я так же думаю. Пойдем отсюда.
        Но было поздно. Снова поздно. В сумрак комнаты влетела испуганная Агафья. Связанно говорить она не могла, только все тыкала рукой за свою спину и беспрестанно повторяла:
        - Там… Там… Они… - бессильно махнула рукой, безвольно осела на ящик с патронами - Приехали. В кожанках. Много. С маузерами.
        Я вздохнул. Мысленно посетовал: «Что же за переселение душ у меня такое неудачное, все куда-то бегу и бегу, а меня всё убить норовят?». Просочился вдоль стены к окну, осторожно выглянул, шевельнув тяжелую завесу портьеры. Действительно, приехали. В черных кожаных куртках с желтыми деревянными кобурами маузеров на боку. Пока еще застегнутыми. Только не много, всего пять человек. Стоят спокойно, расслабленно. Крепкие, сытые, уверенные в себе. Один смотрит в бинокль, двое курят, нагло глядя в сторону дома, двое стоят к нам спиной. Один шагнул в сторону, повозился и принялся мочиться на весенний талый снег, вращая тазом и с гоготом комментируя свои действия. Под марафетом он что ли? «Балтийского чая» напился? Или эта пятерка не по наши души? Просто мимо проезжали, решили остановиться, ноги размять? Зачем тогда смотрят на дом, да еще в бинокль? Нет, все-таки по наши. Слева послышался рычащий звук мотора, показалась квадратная морда грузовика с открытым кузовом. Блеснули штыки над бортами, показались синие острые конуса «буденовок». Грузовик остановился, с бортов машины ловко попрыгали в снег бойцы в
длиннополых шинелях с синими «разговорами» на груди и такого же цвета ромбами на концах воротников. Не меньше двух отделений. Быстро разбежались по сторонам. Двое задержались, приняли на руки упитанное тельце «максима», коробки с лентами. А вот это уже полная и беспросветная задница. Громкие звуки команд, мягкие, тянущие на согласных, голоса людей с маузерами. Латыши или эстонцы? Если это так, то все еще хуже. Даже без их «максима», из него еще стрелять надо уметь. От этих прибалтийских морд не дождёшься обычного российского разгильдяйства. Орденские дойчланды в свое время существенно улучшили их генофонд, привили чуди белоглазой огнем и железом практичность и обстоятельность в делах.
        Промчался вихрем по комнатам, кухне, прихожей, дробно стуча каблучками сапожек по половицам. Прорываться через окна? Не выйдет, редкая цепь бойцов ГПУ уже залегла возле заборов, попряталась за углами соседних домов, прикрылась толстыми стволами деревьев. Даже за сортиром двое притаились, как только терпят это насыщенное амбре без противогазов? Начнем выбивать стекла, сразу снимут влет. Идти через подъезд? Это если только сдаваться. Тогда стрелять не будут, просто невежливо уронят лицом в снег, попинают для приличия и немножко погладят почки окованными пятками прикладов. Затем заплеванный пол кузова грузовика, удары головой о настил на кочках и неровностях дороги и обязательно кто-то поставит грязный сапог на спину. В лакированный «паккард» на мягкое сиденье меня не посадят, много чести для подстилки бандита Леньки Пантелеева. Моего Ли, скорее всего, пристрелят - он сам этого добьется, сдаваться он не станет, вон у него какое лицо - мертвое, безжизненное. Если только я не прикажу. А я приказывать ему не буду, не хочу я в камеру. Там холодно, кормят отвратительно, больно бьют и еще там клопы и
мерзкие, противные мокрицы. С ножками. Это выглянула из своего темного уголка Леночка. Да, клопы и мокрицы веский и значимый повод для сопротивления органам ГПУ.
        Что же тогда делать? Отстреливаться тут можно долго, окна узкие, расположены высоко, гранату просто так не закинешь. В дверь они свободно не войдут - Ли уже уронил в прихожей шкаф и тащит, скребет по полу ножками, массивный секретер. Баррикаду строит.
        Так, а вот диван оставь-ка в комнате. Нет, разверни его и урони на пол в середине комнаты. Подожди, не так, сейчас я тебе помогу! Вот, то что я и хотел, ты молодец Ли!
        В общем, сопротивляться мы будем ровно до того момента, пока не подвезут небольшую горную пушечку и один фугасный снаряд. Больше и не надо, нам его одного за глаза хватит. Взять заложника? Кого? Агафью? Даже улыбнулся, представив эту картину - выхожу я весь такой энергичный и громко кричу: «Всем бросить оружие или я ее застрелю! Честное благородное слово!». Интересно, влепят пулю в лоб сразу или сперва посмеются? Скорее второе - Агафья шире меня раза в два и на полголовы выше, а голос у меня тонкий и высокий. Рассмеялся, громко, заливисто. Ли замер на полпути, Агафья, забившаяся в угол, вытаращила белые от страха глаза. Махнул рукой, мол, не обращайте внимания. Пройдет. Вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул. Похлопал себя по щекам. Все, вроде бы успокоился. Теперь попробуем рассуждать трезво. Второго выхода отсюда нет, через окна и двери не выйти. Но мы же не в двухмерном пространстве, что-то я ведь видел, нужное, зацепившее взгляд, пока бегал по комнатам? Что? Что именно?! Стремянка! Хорошая, широкая, длинная, замечательная! И ведь это перестроенный флигель! Перестроенный, надстроенный, втиснутый
насильно между другими домами. Между домами, домами… Ах, домами же! Мы уйдем по крышам, как в том романе, где… Леночка, блять, угомонись!
        - Ли! Иди сюда! Быстрее! А сейчас слушай меня внимательно и ничему не удивляйся.
        - Товарищ Эсслер! Будешь опять предлагать бандитам сдаться или уже сразу и начнем? Со всей революционной беспощадностью! Одним пламенным ударом под корень изведем под корень проклятую гидру контрреволюции!
        - З-знаете, товарищ Окунев, я думаю, что предложить им сдаться все-таки стоит. Нужно ли с-спешить с открытием огня? Могут пострадать и другие, невинные г-граждане. Наши, советские. В квартире ведь всего один мужчина и две женщины. Разве они способны оказать серьезное сопротивление? Вот как вы с-считаете?
        - Две бабы и мужик против взвода с пулеметом? Да какое там сопротивление! Обоссались, небось, уже от страха, да по углам дрожат. Молятся богу своему поповскому!
        - Вот и-именно, товарищ Окунев, т-там две напуганные женщины. Один, всего один мужчина. Они нас видели - занавески шевелились на окне и они, я уверен, понимают, что сопротивляться органам ГПУ бесполезно. И эта, молодая девушка по имени Елена, по мнению товарища Останина не производит впечатление глупой дурочки. Так что я все же предложу им сдаться, но вы будьте начеку и не утрачивайте революционной бдительности, товарищ Окунев! От азиата можно ожидать пакости. Он ведь, вроде бы, китаец? Или японец? А эти, знаете ли, способны, да, с-способны на поступок.
        - Ну, дело ваше, товарищ Эсллер, но я все-таки бы сначала дал бы очередь из «максимки» по окнам. Для порядка. А потом можно и поговорить.
        Эсслер не ответил, промолчал, передвинул громоздкую кобуру, еще раз поправил очки. Вчера он их сломал и теперь, намотанная на дужку тонкая проволока ему несколько мешала, доставляя ощущение дискомфорта. Сделал несколько шагов вперед, проваливаясь по голень в рыхлый снег, сложил ладони рупором у рта:
        - Е-елена Д-доможирская! С вами говорит с-сотрудник Петроградского отдела ГПУ Роберт Эсллер! Я п-предлагаю вам сдаться органам социалистического порядка! Б-будьте благоразумны, выходите!
        Подождал немного, глядя на окна квартиры, пожал плечами, развернулся. Но шаг назад сделать не успел, форточка в окне открылась и звонкий девичий голос громко поинтересовался:
        - А горячее питание будет?
        - П-простите, не п-понял?
        - Товарищ Эсллер, но как же так? В таких случаях положено говорить: «Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! В плену вас ждет баня, водка и вы получите горячее питание!». И еще музыку всенепременно. Граммофон. Я вот предпочитаю «Катюшу». А в конце своей речи вы обязательно должны были сказать: «Первым выходит Горбатый!».
        - К-какой Горбатый? С вами кто-то еще? Вас там четверо?
        - Нас здесь легион, товарищ Эсллер! Римский! И ипанного полного состава. Так, что? Питание с водкой будет? И песня о реке Волге «Катюша»?
        - Г-гражданка Доможирова вы совершаете большую ошибку.
        - Разве? А я уверена, что ошибку совершили вы, когда надели портупею с маузером. Большую ошибку. Что вы здесь забыли, товарищ Роберт Эсллер, что вы тут делаете? Это не ваша страна, не ваша родина, не ваш богом забытый хутор. Вы здесь чужой. И вообще - убирайся к черту, сволочь прибалтийская! Честь имею!
        Последние слова были наполнены такой жгучей ненавистью, что Эсллер даже покачнулся, словно получил удар в грудь кулаком. Снял очки, протер, недоуменно оглянулся на ухмыляющегося Окунева:
        - Глупо как-то все, нелепо… Какая-то «Катюша», какой-то горбатый… Может быть, она пьяна? Ну, что же тогда… Командуйте открыть огонь, товарищ Окунев!
        - Ну вот, давно бы так! А то все разговоры… Савицкий! А ну-ка заткни пролетарским свинцом эту говорливую сучку!
        Первая очередь раздробила кирпичи над оконным проемом, заставив дробью отозваться тонкое железо водосточной трубы, затягивая все вокруг красной пылью. Вторая ударила ниже, лохматя в щепу фрамуги окна и выбивая стекла. Третьей не было. Маузер 98 в моих руках гулко ударил три раза подряд, пулеметчик ткнулся головой вниз, второй номер ухватился за плечо, с воплем закрутился юлой, вздымая беспорядочно сучащими ногами буруны снега. А щиток надо было ставить на пулемет, товарищи бойцы. Перекатился по полу к английскому пулемету, поймал в прицел поднявшиеся со снега фигурки, опустошил магазин, второй, метнулся обратно, к другому пулемету. Самоубийцы, они что ли? Или, как афганские душманы, в усмерть обкурились? Идут в полный рост, даже не пригибаются. Затворы пулеметов ходили туго, не счищенная смазка горела, заставляя морщиться от едкого марева. Терпи, неженка! Еще один магазин в проем оскалившегося осколками стёкол окна. Выглянул на мгновение, поднимая голову на днищем заваленного на пол дивана. Вроде бы залегли. Фланговый огонь с разных точек заставил упасть в снег наступающих. Нет, двое неугомонных
красноармейцев все же ползут. Тогда мы к окну. Холодные ребристые тельца «лимонок» неловко легли в ладонь, норовя выпасть, оттягивая своим весом руку к низу. Маленькие у меня кисти, изящные заразы! Ручки слабые…
        Кольца запалов пошли туго, рывками, даже прикусил губу от напряжения. Отсчитывать секунды не стал, просто выбросил гранаты в окно. Бабахнуло, ударило по ушам, внесло в комнату мусор, грязь, горячие капли растаявшего снега. Кто-то заорал надсадно, долго, рвя в клочья натянутые струной нервы. Замолчал. Другой, слабый голос потерянно запричитал под окнами: «Рука! Моя рука! Руки-то нет у меня, товарищ командир!».
        Есть минут пять! Пока перегруппируются, отойдут от шока, пока вытащат раненных…
        - Ли! Что у тебя?
        - Почти готово, госпожа!
        Что-то треснуло, повалилось. Ли выпал из комнаты спиной вперед, болезненно скривился, оттолкнулся всем телом, вновь исчез в сумраке второй комнаты. Давай, самурайчик, давай! Поспеши. Магазин с лязгом встал в горловину пулемета, ствол плюнул короткой, патронов на пять очередью. Выглянул. Ай, как хорошо, что сунулся смотреть сбоку! Свистнуло, ударило один за другим в стену. По вспышкам выстрелов стреляют и хорошо-то как стреляют! Быстро оглянулся на стену - кучно легли, почти нет разброса. Снайпер-самородок объявился тут на мою голову.
        - Ли?! - голос у меня визгливый, перепуганный и бальзамом на сердце краткий ответ на мой жалобный вскрик - Все готово, госпожа!
        Я засмеялся звонко, громко, захлебываясь горьким воздухом, высадил в окно остатки магазина.
        - Ли! Кидай все гранаты в окно!
        Прополз во вторую комнату, встал. Достал из кармана портсигар Туза, прикурил, поднес горящую спичку к свисающему концу провощенного шнура. Спрятался за угол, открыл рот, закрыл ладонями уши.
        Поехали!
        - Значит, две испуганные женщины и один мужик, товарищ Эсллер? Сволочь ты, гад очкастый! Рыба холодная! Каких же ты парней сгубил! Каких бойцов! А, бля! Гады, гады, все гады! Ненавижу вас!
        - Что вы себе позволяете, товарищ Окунев? Немедленно прекратите истерику и держите себя в руках! Вы сотрудник ОГПУ и командир! На вас смотрят ваши бойцы! Которые шли в атаку как на параде! Сами!
        - Бойцы?! На параде? - Окунев единым движением оказался рядом с Эсллером, ухватил черными, окровавленными пальцами за отвороты куртки, сильным рывком притянул к себе - Это не бойцы! Это братки мои! Кровные! Я с ними пол России прошел! Я с ними Антонова давил, Унгерна, генерала Молчанова по степям гонял! Всю белую контру да их прихвостней к ногтю брал! Вот так! - грязные пальцы сжались в тяжелый кулак - А ты их под пулеметы, под гранаты! Две женщины, две женщины… Да ты сам контра, товарищ Эсллер!
        Левоая рука Окунева отпустила кожу куртки Эсслера, зацарапала ногтями по защелке кобуры. Сухо щелкнул предохранитель маузера, выхваченного Эсслером, укороченный ствол ткнулся в живот Окунева.
        Рука красного командира безвольно опустилась. Окунев осел с размаху на подножку «паккарда», с рассеченного осколком гранаты уха непрерывной струйкой текла кровь. Губы беззвучно шевелились, повторяя лишь одно: «Так значит? Так? Своих стрелять? Гад, какой сучий гад! Гад!».
        Эсллер одернул куртку, неловко сунул маузер обратно в кобуру. Обошел машину, зашагал к дому. Первоначально обходил многочисленные красные пятна на черном снегу, потом пошел прямо по ним, сворачивая в сторону, только когда на его пути стали попадаться истерзанные пулями и осколками тела в серых шинелях. Много тел. Больше половины.
        По журавлиному задирая ноги, перебрался сквозь завал в прихожей, протиснулся в комнату. Гильзы, гильзы, гильзы. Всюду гильзы. В углах комнаты задрали вверх черные рыльца дул пулеметы, маленькие язычки разгорающегося пожара начинали лизать оборванные обои, излохмаченные пулями остатки мебели. Тяжелые пласты порохового дыма серыми полотнами обнимали голенища сапог, лезли в горло, выедали глаза. В этой мгле возились неясные силуэты, что-то несли, ворочали, плескали водой на разгорающееся пламя. Стараясь никого не задевать, прошел во вторую комнату. Поглядел на дыру в потолке, на лицо что-то капнуло. Рядом кто-то откашлялся и, чуть глотая окончания слов, негромко произнес:
        - Товарищ Уншлихт будет очень недоволен.
        - А почему он, почему не Станислав Адамович?
        - Операция проводится под кураторством товарища Розенберга согласно поручению от товарища Уншлихта. Станислав Адамович в курсе, но это дело на контроле у бюро НКИД и международного отдела ЦК.
        - Под контролем ЦК?!
        Эсллер резко обернулся к стоящему за спиной худощавому человеку с тихим голосом. Какой-то он весь вытянутый, с резкими чертами лица. Словно… Словно стилет. Острый, тонкий, хищный. Опасный.
        - Да. Именно. И, может быть, мы поднимемся наверх? Очень уж тут дыма много у вас.
        - Хорошо, пойдемте.
        Вышли из квартиры на лестничную площадку, поднялись. Дверные створки квартиры на верхнем этаже, выломанные бойцами Окунева, прогнулись под подошвами сапог. Под ноги сунулись какие-то тряпки, осколки разбитых тарелок, закопченная кастрюля, посреди комнаты лужа с нарезанными на ломтики картофелинами и свеклой. На кровати сидят напуганные хозяева разгромленной квартиры. Мелкий мужичонка с испитым лицом раскачивается, прижав ладони к ушам, неопрятная грузная баба сидит без движения, пусто смотрит перед собой и без остановки икает, рядом с ними боец с винтовкой. Тухлый запах гнили, застарелого пота и махорки перебивает острую горечь сгоревшего тротила.
        - Интересно, очень интересно! Значит так, а потом тут… Ловко, не сталкивался… Хотя есть что-то похожее, есть… Но тут все рассчитано, с умом делали.
        Эсллер кашлянул, привлекая к себе внимание худощавого:
        - Товарищ, не знаю вашей фамилии, вы не могли объяснить, что значат ваши слова и - он указал рукой на рваную дыру в полу - это?
        - Что значит? - худощавый оглянулся, недоуменно посмотрел на спрашивающего - а разве вы не поняли? Тут ведь все очень просто! Гениально просто. Они установили тротиловые шашки под потолком, подперли их шкафом и ящиками, набитыми в них обмундированием. Пока кто-то отвлекал вас неприцельной стрельбой и киданием гранат, взорвали шашки и поднялись в дыру по стремянке. Затем выбили окно в дальней комнате и ушли по переходу через пристрой. Красиво и умно! Вот как надо……
        Эсллер грубо перебил говорившего:
        - Неприцельной? Два человека убиты в голову, вот сюда - Эсллер с силой ткнул пальцем себе в лоб - шестеро буквально разрезаны пулеметной очередью напополам! Вы это называете неприцельной стрельбой?! А еще ловушка в прихожей!
        - Даже так? Это еще интереснее! Сколько их было? Точно две женщины и один мужчина - азиат?
        Эсллер несколько замялся с ответом:
        - Эта, Елена Доможирская, сказала, что их здесь легион. Полного состава. И еще упоминала о каком-то Горбатом. Знаете, мне показалась, что она пьяна или под воздействием некоторых э… препаратов.
        - Сказала о Горбатом? Его видели люди с наружных постов? Вы сами? Как выглядит? Такой невысокий, плечи широкие, сильно сутулится?
        - Нет. Его никто не видел.
        - Это плохо. Если тут был тот, о ком я думаю, то это очень плохо. И… И неожиданно.
        Худощавый заложил руки за спину, прошелся по комнате. Покачался на носках перед жильцами разгромленной квартиры:
        - Этих людей опросили? Сколько их было, кто?
        - Нет. Еще нет.
        - Так чего вы ждете? Опрашивайте! И еще! Все материалы передадите товарищу Буренке.
        - Кому?!
        - Вы не ослышались. Фамилия такая у товарища.
        - Гм… - Эсллер снял очки, протер вытащенным из кармана платком - а как ваша фамилия, товарищ? И на каком основании я должен кому-то что-то отдавать?
        Оглянулся. За спиной никого. Строго воззрился на бойца с винтовкой - боец пожал плечами, вытянулся по стойке смирно. Эсллер дернулся к выходу, поскользнулся на картофелине, в полголоса выругался: - Ах синд! (чтоб тебя) - прошел в другую комнату, к выбитому окну, выглянул вниз, стараясь не задевать острых краев осколков. Свисающая веревка, крыша в почти сошедшем снегу, на нем цепочка следов и пустая улица. Да уж, гениально и просто. А он полный лолл (дурак)!
        Опять узкие улочки, тупички, пустые темные дворы. Хриплый возглас вырывается из легких:
        - Ли! Стой! Агафья отстала!
        Остановился, подождал, но Агафья не вставала, темным ворохом одежд привалилась к стене, голова опущена вниз, лица не видно.
        Трогаю за плечо:
        - Агафья! Нужно идти!
        Она подняла голову, посмотрела, а я опустил руку - видел я уже такие взгляды, видел. Так смотрят, когда видят что-то обычно недоступное, когда одной ногой стоят уже там, в пустоте.
        - Куда тебя?
        - В живот меня, Леночка. В самую требуху. Вы идите, мне недолго уже осталось, я чувствую… Скоро все кончится…
        Присел рядом на корточки, привалился затылком к стылому камню стены. Нелепо, боже мой, как нелепо! На мне с Ли ни единой царапины, а ту на тебе! Всего одна шальная пуля… И в живот. Сам ведь хотел, без боли, а не вот так. Обидно. Планы все мои, морды ГПУшные, нарушили. Тут бросать придется тело. А где тело, то там и дело. Следы.
        - Леночка, скажешь старухе, перед смертью… Как тебя кличут на самом-то деле? И кто ты такая, вся такая…
        - Прости, Агафья Ивановна, не скажу. Да и рано тебе умирать, найдем доктора, пулю вытащим, отлежишься… Еще мужика тебе найдем. Кузнеца, например. Или бойца Красной Армии. Хочешь мужика, Агафья?
        Я беззастенчиво лгал, нес бред, а она лишь слушала и молчала. Потом с усилием повернула голову ко мне, взглянуло пронзительно прояснившимися от того света глазами:
        - Вот все вы, мужики, такие… Ничего никогда не говорите, слово из вас не вытянешь…
        Я вздрогнул, а она вдруг всем телом вытянулась и ее подбородок безжизненно упал на грудь. Скончалась. Что ж, земля тебе пухом, Агафья Ивановна. И прости, что так, в подворотне. Ли сумрачной тенью навис надо мной:
        - Госпожа, надо идти.
        - Идем Ли, идем… Сейчас вот отдохну минутку и сразу пойдем.
        - Госпожа?
        - Да, Ли?
        - А куда мы пойдем?
        - Куда? В Москву, Ли, в Москву. Мы пойдем в Москву!
        Глава третья
        «С крахом СССР в 1991 году Москва потеряла положение как столица империи, но она осталась столицей России и одним из главных городов мира».
        Из реферата ученицы 9 «б» класса школы № 274 Дегтяревой Екатерины.
        «Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось…». Слилось, сбродилось и вылилось на многострадальную землю. Прямо на голову ничего не подозревающему русскому народу. А спать не надо, не надо медитировать посреди поля над колоском пшеницы, не видя ничего дальше подола собственной жены, нарезанной «обчеством» межи и тына с глиняными крынками на кольях. Смотреть надо внимательно по сторонам и с опаской принимать все исходящее из больших городов. Сколько раз говорили - лучше меньше, да лучше. И ни разу никто не сказал - лучше больше, да похуже. Не нашлось таких, гм, изрекателей.
        А что могло изойти из колоссального мегаполиса, многомилионного города, в который за годом за годом, век за веком шли, плыли, ехали, несли свои надежды, прожекты, мечты, свою радость и горе, зло и добро люди, количество которых просто не поддается исчислению? Страшно представить, да и не хочется. Я практик, а не теоретик, поэтому свою и Ли лепту, привнесенную в этот титанический бродильный чан, я предоставлю высчитывать тем, у кого много времени и нет никаких других дел. И за которыми не гонятся разные товарищи из всяких аббревиатурных контор.
        За нами, пока, тоже не гнались. Я был уверен, что мы смогли сбить со следа, заставить нас потерять злых двуногих гончих. Не навсегда, на время, но все-таки нас упустили! И в этом основная заслуга Ли. Не знаю, как он договаривался, что говорил, что обещал, чем платил - обещанием или клятвами? Но нас спрятали у себя невысокие желтокожие люди, очень похожие на моего верного самурайчика. Молчаливые, прячущие глаза, они не задавали нам вопросов, кормили, предупреждали об милицейских облавах, уводили в тесные и душные или сырые и холодные норы, а потом безмолвно отодвигали щиты, лари и терпеливо дожидались, пока мы вытащим свои скрюченные тела из узких тайников и привыкнем к тусклому свету, после беспросветной темноты. Сухой, сморщенный старик с жидкой бороденкой не принял от меня ни золота, ни бумажек с водяными знаками, только долго смотрел, а потом кивнул. Не мне, Ли он кивнул. И нас увели в глубину подвала, указали на топчаны в углу. Так прошло более двух недель. Март забрал с собой снег, апрель принес грязь и тепло. В один из дней в наш угол пришел один из молчаливых, жестом поманил за собой и на
улице ткнул рукой на запряженную лохматым битюгом телегу, бесцветно произнес:
        - Он отвезет.
        А я думал, у них языки отрезаны с детства. Когда устраивались и размещали свои немногочисленные, в основном тяжелые и пахнущие оружейной смазкой вещи, дождались от него еще одного короткого слова:
        - Оставь.
        Ладонь с кроткими пальцами властно легла на кожух ствола пистолета-пулемета. Ли вопросительно посмотрел на меня. Я размышлял недолго, пожал плечами, разрешающе кивнул. Но, встретившись с молчаливым взглядами, внезапно понял, что если бы не позволил, то его рука просто бы убралась со ствола. Без всякого протеста или угроз. Странные люди эти азиаты.
        Как мы добирались до Москвы, рассказывать не буду. Неинтересно. Долго, скучно, грязно. На третий день обнаружил у себя вшей. И простых, и лобковых. Пришлось делать долгую остановку и сбривать все и всюду. Весь изрезался, особенно в паху, весь перематерился и трижды проклял опасную бритву, с тоской вспоминая безопасные бритвенные станки. Да, а еще я научился брить ноги. Сначала не хотел, но изнутри пошла слепая, темная волна нелепого возмущения и я уступил. Врать не буду, потом самому понравилось. Чисто, гладко, красиво. Только холодно.
        Наш возница оказался более разговорчивым, чем его земляки, но жуткий акцент и шепелявость отбивали всякое желание расспрашивать его о чем-либо. Поэтому ехали мы в основном молча. И без приключений. Конные разъезды нас не трогали, документы наши их полностью удовлетворяли. Если у них и было описание моей внешности, то моя налысо обритая голова и исхудавшее лицо, вряд ли вызывало какие-то ассоциации с ним. Ли тоже несколько изменился. Отрастил тонкие «драконьи» усы, нацепил очки и стал похож на безликого китаеза, что тысячами бежали из своей страны после гражданской войны 1921 года. Только соломенной конусообразной шляпы ему не хватало. Так что, когда мы увидели ветхие стены Аграновских складов, нас было не узнать, так здорово мы изменились. Внешне. Телега прогрохотала по утонувшим в грязи доскам, кренясь на бок, свернула на узкую улочку. Все, мы добрались до Москвы.
        Москва встретила нас неприветливо. Дождем, сутолокой, угрюмым постовым, вызванным им патрулем. Так и казалось, что сейчас начнут требовать прописку и закроют «до выяснения» в «обезьянник». Но отпустили. Даже не обыскивали. Хорошо, что решил подстраховаться и весь огнестрел спрятал на походах к городу, а то бы снова стрельба, беготня… Надоело еще в Питере. Да и как тащить почти целый арсенал из оставшегося у нас пистолета-пулемета с двумя магазинами, тремя гранатами, четырьмя «Астрами», пачками патронов и моего любимчика девятимиллиметрового «люгера»? В руках? Или промаршировать гордо и независимо, а-ля революционный матрос, а на неучтивые вопросы постовых тупо отвечать: «Моя не знать. Командира сказала туда ходить»? У Ли это может быть и вышло, а вот у меня нет. Лицо у меня не того формата. Так что только нож и две восьмизарядные «астры» на двоих. Совсем безоружным оставаться я не собирался.
        Кое-как, переночевав в каком-то «клоповнике» на улице Урюкского, мы сняли за безумную цену комнату с отдельным выходом, благо свой «золотой запас» мы существенно увеличили на тайной квартире Леньки Пантелеева. Фальшивыми фунтами и долларами расплачиваться не рискнул: «где живешь - там не гадь», да и прикопали мы их вместе с оружием. Ничего и их время придет. Одного до сих пор не понимаю - как мы спускались из окна и бежали, мчались с таким грузом! Верна все-таки народная пословица: «Своя ноша не тянет». До последнего слова верна, даже ведь не надорвались.
        Отоспались, отмылись. Потом я задумался - и что же мне делать дальше? Просто жить? Нет, не для этого меня вытаскивали из тысяча девятьсот восьмидесятых и трупа с простреленной головой и впихивали в тело Леночки. Тогда я поступил неверно, совершил грандиозную ошибку - убил мир, будучи уверенным, что спасаю его. Только сейчас я понимаю, каким был идиотом! Здоровый генофонд, мало наркоманов, твердая власть… А об уровне медицины забыл. Не соизволил вспомнить, что не было в восьмидесятые препаратов купирующих развитие серого вируса, не было ни базы для его исследований, ничего не было. Да, человечество, без сомнения выжило и во второй раз, но какой ценой? Откуда в те года многочисленные электронные базы, кристаллические, вечные носители информации? Подземные резервные файлохранилища, мириады флешек, жестких дисков и прочего, что не дали нам тогда скатиться на уровень средневековья? Где технологии, что помогли нам встать на ноги? Не было их тогда, не родились еще люди, что их создадут. И не родятся - их убил я, старый ста семилетний маразматик, слепо уверенный в правильности своих действий. И убил свою
любовь. Единственную на все две мои прошлые жизни.
        Когда я это понял, осознал и принял, впустил в себя этот яд познания, то Ли еле успел вырвать из моей руки пистолет, а потом все дни, что я метался в горячке и бредил, не отходил от меня ни на шаг. Ухаживал, выносил за мной, лечил, как мог. Позже я узнал, что он стоял у дверей и держал у своего горла опасную бритву, пока вызванный соседями патруль, не плюнул на упрямого чурку и не ушел. Мой верный самурай…
        На седьмой день я очнулся и понял, что мне делать. Убить убийцу. А как… Ну, подумать об этом у меня море времени - до появления на свет серого вируса у меня еще несколько десятков лет.
        Ли мое пробуждение отметил уроненным примусом, который собирался заправлять. Хорошо, что керосин не пролил, а то воняло бы в комнате… Ужасно.
        Сияющий, он заглянул мне в лицо, силился что-то произнести и не мог. Я слабо улыбнулся:
        - Все хорошо, Ли. Все в порядке. Я вернулся… Вернулась. Мы с тобой.
        - Вы напугали меня… Господин?
        - Нет, Ли. Лучше по-прежнему - госпожа. И прости меня за мою слабость.
        - Наши отцы говорили - у каждого великого воина бывают дни, когда он слаб и…
        - Ли!
        - Хорошо, госпожа.
        Кстати, о днях. Тех самых днях.
        - Ли! У меня было, это, женское… Ну, кровь там шла…
        - Да, госпожа.
        - Спасибо, Ли. Это хорошая новость.
        Я расслаблено откинулся обратно на подушку. Уф-ф, пронесло! Не хватало мне еще и забеременеть для полного счастья! Но не случилось и надеюсь, не случится. Если только когда-нибудь потом… И только от очень хорошего человека! Мля, а ты все еще здесь, «подруга»? А я-то думал… Из глубин моего Я донеслось что-то смутное, с трудом расшифрованное, как «а куда я отсюда денусь, козел?». Ну, куда-нибудь… Надеюсь, мы расстанемся.
        - Ли! Мне нужна горячая вода, моя одежда и что-нибудь из косметики.
        - Мы куда-то идем, госпожа?
        - Да. Мы идем по магазинам.
        Самуил Ионович отпил чай, аккуратно свернул прочитанную газету, пожевал губами. Вопросил в сумрак помещения лавки готового платья:
        - Йося, вы читали сегодняшнюю «Правду»? В частности, статью товарища Кубицкого?
        - Да, Самуил Ионович.
        - И что вы думаете об этом?
        - У меня всегда стоит у кровати собранный чемодан, Самуил Ионович.
        - Вы правильный еврейский юноша, Йося, не какой-нибудь там гой! Моя красавица и умница Ахия сделала очень правильный выбор, очень правильный! И вы тоже, Йося!
        - Спасибо, Самуил Ионович.
        - Всегда пожалуйста, Йося, всегда пожалуйста.
        Два человека в лавке, один пожилой, полный, в жилетке, с портняжным метром на шее и в пенсне, другой высокий, молодой, черноволосый, понимающе рассмеялись.
        Еле слышно тренькнул медным язычком колокольчик над входной дверью. Самуил Ионович поморщился - вошедшая в его лавку девушка была похожа на одну из этих, нынешних полумужчин-полуженщин, пролетарок-комсомолок. В короткой бекеше и юбке, перешитой из галифе, в сапогах. Самуил Ионович поморщился второй раз. О, всемилостивый седобородый Яхве! Ну как, как могут девушки ходить в сапогах?! Именно в сапогах, а не в сапожках?! И симпатичные, весьма симпатичные девушки! Несмотря на исхудавшее лицо, глубоко запавшие глаза и нелепо торчащие и неровно отросшие короткие волосы из-под мятого картуза со сломанным козырьком, посетительница была красива. Очень красива. Самуил Ионович даже был удивлен трепыханием своего старого сердца, когда взгляд голубых глаз ожег его лицо. Если бы она еще была блондинкой… Как же ты прав, о царь царей Соломон! «Шея… башней Давидовой ввысь! Вознеслась над щитами, дивись. Две груди - оленята, два брата…».
        - Вы считаете, что блондинкой мне будет лучше?
        И голос тоже прекрасен! Что?! Самуил Ионович закашлялся, толкнул незаметно локтем замершего на половине движения Йосю, сделал шаг вперед, осведомился, напуская строгость в голос:
        - Чем я могу вам помочь, гражданка? Есть готовые пОльта, легкие костюмы из шерсти, красивые блузки, косынки. Из ситца. Все отличного качества и из прекрасной ткани!
        - Здравствуйте.
        - Гхм, эм-м, да, день добрый!
        - Косынки, говорите… Вот эти?
        Изящные пальчики легко пробежались по ткани, чуть касаясь кончиками выложенного на прилавок товара. Брезгливо отдернулись.
        - Ситцевые… А шелковые есть? Из натурального шелка?
        - Из натурального?
        - Да, из натурального.
        - Нет, к сожалению. И из искусственного нет. Фабрика-то сгорела - ответил Самуил Ионович и неизвестно почему очень расстроился.
        - Жаль. А мне бы пошло - девушка вытянула из кучи одну косынку, стащила с головы нелепый картуз, ловко повязала на голову - впрочем, и так неплохо.
        Самуил Ионович был с ней абсолютно согласен. Только вот слово «неплохо» он бы заменил на «прекрасно».
        - А все это… - тонкая кисть обвела помещение лавки - вы шьете все сами?
        - Да, суда… э, гражданка. Мастерская «Гершман и К» шьет только качественные вещи по лучшим образцам моделей из Парижа.
        - Ах, вот прямо из самого-самого Парижа? Вам на аэроплане образцы моделей доставляют? Если это так, то скорость вашего аэроплана как у пешехода.
        - Прошу прощения, не совсем вас понял, гражданка!
        Самуил Ионович выпрямился, поправил пенсне, и гневно воззрился на красивую нахалку. С таким же успехом он мог бы взирать на гору или допустим, на тот большой кусок льда, что утопил пароход, на котором плыли в Америку его брат Авнер и его женушка Кохава.
        - Хорошо, тогда поступим так. У вас найдется чистый лист бумаги и карандаш?
        На прилавке как по волшебству возникло требуемое. Самуил Ионович неодобрительно покосился на Йосю.
        - Смотрите.
        Несколько быстрых росчерков и на листе возник силуэт элегантного женского пальто, еще несколько быстрых движений - костюм, блузка, снова пальто, какого-то необычного фасона, но оставляющего ощущение легкости и красоты. Да, красоты.
        - Нравится?
        Самуил Ионович взял в руки листок, поднес к глазам:
        - Никогда ничего подобного раньше не видел… И не встречал. Что-то в этом есть. Очень необычные фасоны, весьма смелые. Англия? Или Америка?
        - Значит, вам нравится. Ну, а раз нравится - изрисованный листок ловко выпорхнул из пальцев Самуила Ионовича - тогда поговорим, как деловые люди?
        Самуил Ионович недоуменно посмотрел на пустую ладонь, беспомощно оглянулся на замершего с открытым ртом Йосю. Появилось сильное желание отвесить юному глупцу крепкий подзатыльник, даже рука зачесалась.
        - Что ж, давайте поговорим, сударыня. Пройдемте ко мне.
        - Одну минуту, пожалуйста! - девушка шагнула к двери, звонко позвала кого-то по имени - Ли!
        В лавку стремительно вошел невысокий азиат во френче под распахнутой суконной курткой. Быстро обежал колючим глазами помещение, людей, надавил взглядом на сразу поскучневшего Йосю, коротко наклонил голову:
        - Товарищ Елена?
        - Нас приглашают выпить чаю, Ли. Ты ведь не против?
        - Нет, товарищ Елена.
        Самуил Ионович глубоко вздохнул и приглашающе махнул рукой в сторону своей конторки:
        - Идемте, гм… Товарищи.
        - Итак, я считаю, что мы с вами договорились, Самуил Ионович. Мои тридцать процентов от заявленной прибыли и пятипроцентный бонус, в случае повышенного спроса на данные изделия. Все верно?
        В ответ владелец лавки всплеснул руками:
        - Но помилуйте, сударыня! Разве это таки и возможно?! Тридцать и еще пять? Я честный бедный еврей и скромный портной, а не председатель банка или его брат! Мне нужно кормить семью, очень большую семью! Вы представляете себе - они все едят! И каждый день все три раза! А вы знаете, какие нынче цены на продукты на этих ужасных рынках или в магазинах? Грабительские! Эти цены скоро заставят меня идти с протянутой рукой, и вы будете горько плакать, и терзать свое сердце жалостью, видя меня в таком ужасном виде!
        Девушка напротив Самуила Ионовича изогнула красивые губы в ироничной улыбке, чуть сощурив глаза от папиросного дыма - папиросы английские, дорогие, мимолетно отметил Самуил Ионович - поставила чашку с недопитым чаем на стол.
        - Самуил Ионович, ну вы же взрослый человек и бизнесмен…
        - Кто?
        - Делец, торговец. Это по-английски. Поверьте мне, вам совершенно не идет все это кривлянье. Оно у вас даже и не получается. От слова совсем.
        - Разве? Вот ведь счастье нежданное на старости лет! Я узнаю о себе таки новое! Вы посещали так много театров, что столь смело говорите какой из меня выходит актер?
        - Да. Посещала. И закончим на этом пикироваться. И еще. Сейчас я вам скажу одну фразу, а вы так удивитесь, что кинетесь записывать: «Торг здесь не уместен!».
        Девушка улыбнулась, так же, как и раньше, мило и ласково, но у Самуила Ионовича вдруг неожиданно пропало желание разыгрывать из себя недалекого местечкового еврея.
        - Ну, хорошо… - Самуил Ионович повозился, снял-одел пенсне, чтобы скрыть возникшее замешательство - Давайте вернемся к нашим прожектам.
        - Вернемся - на листке бумаги сверху схематического чертежа возникла цифра один - это первая ступень. Вырубается из жести вот такая форма, сгибается по этим линиям и края обрабатываются наждачной бумагой. Эти вот, как вы выразились, «загогулины» обязательно закаливаются. Постарайтесь подобрать наиболее качественную проволоку. Следующий шаг - все это развешивается на струнах со стопорами, образец я их нарисую чуть позже, и тщательно красится. Только обязательно компрессором и в сухом помещении без сквозняков и пыли. Можно использовать меха. Кузнечные. Следующий шаг - лакировка, после сортировки с отбором наиболее качественных изделий. Их лакируем дважды, а лучше трижды.
        - Зачем, осмелюсь спросить?
        - Что бы продавать дороже, Самуил Ионович.
        - Но почему их будут брать за более высокую цену, милочка… гхм - ох, как посмотрела-то! Словно укусила!
        - Сударыня?
        - Вот поэтому - девушка подтянула к себе листок бумаги и на одном из чертежей на лицевой стороне детали нарисовала пятиконечную звезду - Сверлите и крепите к изделию звездочку. Товарищи красные командиры и комиссары с удовольствием приобретут данную пряжку. Вы согласны со мной, Самуил Ионович?
        Самуил Ионович поднес к глазам листок с рисунком, вгляделся, пожевал губами, взглянул с интересом поверх стекол пенсне на собеседницу:
        - Да, в этом что-то, несомненно, есть… А если красить эти, отборные, пряжки в черный цвет?
        - В радикально черный? Красьте, Самуил Ионович, красьте… Эти пряжки будут для вас золотыми.
        И собеседница Самуила Ионовича грустно улыбнулась.
        - Не помешаю, Антон Ашерович?
        Антон Ашерович Бонер, первый зам начальника экономического отдела ГПУ Кацнельсона с неудовольствием оторвался от затемненной сцены, где пела с наигранной экзальтацией и надрывом одна из этих, новых певичек, как её там… - а неважно! - и перевел хмурый взгляд на осведомляющегося:
        - Кто вы? Кто вас пропустил ко мне?
        - Я? - худощавый человек с неприятным, узким лицом, да и сам какой-то линейный, словно всю его фигуру точили на наждаке, скупо улыбнулся - зовите меня, Антон Ашерович, товарищем Стилетом.
        Не обращая внимания на демонстрируемое Бонером раздражение, говоривший встал спиной к собеседнику:
        - По-моему, эта женщина, на сцене, совершенно не умеет петь. Как вы считаете, Антон Ашерович? Да, меня вам рекомендовал при вашей последней встрече товарищ Петерс.
        - Товарищ Петерс? Что ж… Тогда, напомните мне, пожалуйста, товарищ, гм, Стилет, обстоятельства нашей последней встречи с товарищем Петерсом.
        - Стоит ли? - худощавый по-хозяйски подтянул к себе стул, проигнорировав ожидающий ответа взгляд Бонера, вальяжно махнул рукой, подзывая официанта - вы тогда были несколько, э.… нетрезвы. И ваше пальто было испачкано краской. Белой. Товарищ Петерс обратил на это ваше внимание, но вы несколько своеобразно проигнорировали его замечание, сообщив, что…
        - Достаточно, товарищ Стилет! Что привело вас сюда? Почему вы не пришли ко мне на работу, не записались на прием, как поступают все другие товарищи?
        Худощавый не ответил, внимательно следя за сменившимся на сцене певичками, достал из отворота куртки пачку папирос. Услужливый половой подскочил, согнулся в поклоне, поднося зажжённую спичку. Худощавый прикурил, выдохнул, посмотрел сквозь клубы дыма на начинающего терять терпение Бонера:
        - Одна из наших операций, та, что именуется «Роза Матильды», теряет нужную нам динамику развития. Товарищи очень озабочены сложившейся ситуацией. Бонер посмурнел, его плечи опустились, тонкие пальцы нервно забарабанили по накрахмаленной скатерти.
        - Я понимаю озабоченность товарищей, но если вы не забыли, я курирую лишь экономические дела и в моем введенье не находится все эти ваши операции и разработки! Тем более к этой «Розе» вместе с «Матильдой», я имею лишь самое косвенное отношение! Я лишь представил для информационного освещения некоторые документы и сведенья от… - Бонер на секунду замялся, подбирая слова - дружественно настроенных иностранных личностей. И считаю, что к случившейся некоторой задержке развития операции никакого отношения не имею!
        Собеседник отпил из бокала принесенного официантом пива, промокнул губы салфеткой и вдруг хищно подался вперед, заставив Антона Ашеровича непроизвольно напрячься:
        - Некий сотрудник ГПУ Роберт Эсллер из Петроградского отдела получил информацию о тайнике в квартире на Угловой, именно от вас, товарищ Бонер.
        - И что?!
        - А то, что ваш излишне исполнительный протеже, сорвал всю запланированную нами многоходовку! Он у вас совершенный идиот, Антон Ашерович. Устроил чуть ли не войсковую операцию посреди города с многочисленными трупами в итоге. Бойцов ГПУ, кстати, а не задерживаемых им. Квартира «засвечена», владельцы тайника с оружием там больше не появятся, а главная фигурантка операции «Роза Матильды» скрылась, и ее не могут найти. Нигде. Ситуация критическая и вряд ли сейчас поправима. Ваши дружественно настроенные личности не будут искать с ней контакты в ближайшее время, зная о нашем интересе к «Розе». И все это благодаря вам.
        - Но товарищ Стилет! Я не отвечаю за действия не моего сотрудника! О тайнике товарищу Эсллеру было сообщено мной согласно правилам об оперативном информировании периферийных отделов! Я не вижу в случившемся своей вины!
        Антон Ашерович вытер платком внезапно вспотевший лоб и чуть заискивающе взглянул на товарища Стилета неторопливо пьющего пиво:
        - И, быть может, фигурантка операции, хм, мертва? Знаете, рана, воспаление… Или бандиты не поделили что-то… Она ведь тоже бандитка, а у них нравы там как у зверей! Чисто людоеды как негры!
        - Мертва? - худощавый в сомнение покачал головой - нет, она не мертва. Она не может вот просто взять и умереть. Я абсолютно уверен в этом. Да и её смерть была бы большой ошибкой. Для всех. Для нее и для нас. Ее ищут и найдут.
        - Но может быть все же «подчистить концы» после, э.… Получения сведений от фигурантки? Когда вы ее найдете. О том, что она может знать что-то важное, почти никому уже неизвестно! Вы ликвидировали этого, агента Леонида, что «подвели» к ней. Еще некоторых людей. Выявили и взяли связника петроградских масонов, взяли и тех, к кому он шел. Вы нашли записи, документы, карту, наконец! Все у вас! Зачем она вам?!
        Антон Ашерович замолчал, его левая рука сильно сжимала салфетку. На висках рано начавшей лысеть головы пролегли влажные дорожки пота. Очки он снял давно, все равно через туман на круглых стеклах почти ничего не было видно. Товарищ Стилет покрутил янтарную жидкость на дне бокала, допил, промокнул губы салфеткой:
        - Документы, карта, люди… Это не те документы и не те люди - среди них нет, сколько-нибудь значимой и информированной фигуры, одни клоуны с затуманенными мистическими легендами головами, а к шифру на карте нет ключа. Там очень непростой код. И к нашему сожалению, агент Пателкин, известный всем как Леонид Пантелеев, оказался редкостным дураком. Он убил и ограбил не ту цель, упустил носителя ключа к шифру, а когда понял, что натворил, просто ушел на дно, став обыкновенным бандитом. Единственное, что ему можно поставить в заслугу, это его патронаж над фигуранткой. Он ведь даже женился на ней, и этот его поступок дал ему возможность пожить еще немного. Совсем немного.
        - Да?! А зачем же это, позвольте спросить, он на ней женился? Может быть, он начал догадываться о ее роли? - на лице Бонера были выражены неподдельный интерес, тревога и недоумение.
        - А бес его дурака знает! - худощавый зло выругался - Я даже не собираюсь предполагать, что подвигло этого марафетчика со стажем на данный поступок. А насчет догадался - это вряд ли. Не великого ума был покойник.
        Беседующие помолчали несколько минут. Бонер взволновано и нервно, барабаня пальцами, худощавый холодно и отстраненно. Первым заговорил Бонер:
        - И все-таки, я не могу понять, что вам нужно от меня? И почему вы пришли ко мне? О моей, гм, недоработке мне мог бы сообщить и сам товарищ Петерс. На работе. Официально. А так, знаете ли - Бонер выпрямился и чуть расправил плечи - это похоже на тайный сговор за спинами коллег и товарищей! Я не собираюсь участвовать в этом! Отказываюсь! Вот так! И я обязательно поставлю в известность вышестоящих коллег о нашем разговоре!
        Худощавый медлил, неторопливо цедя второй бокал пива принесенный халдеем в ответ на ленивое шевеление ладонью и смотря на сцену. Потом закурил, повернулся к заместителю начальнику экономического отдела ГПУ:
        - О нашем разговоре вы никого в известность не поставите - вы же не идиот - и, не давая заговорить возмущенно вскинувшемуся Бонеру, жестко продолжил - А от вас нам нужны деньги, золото, ювелирные украшения, необработанные алмазы. Много. И без подотчета. Вам напомнить о вашей подписи под одним интересным или не стоит?
        - Да что вы?! Вот так просто - деньги и алмазы! Подпись! Она была вынужденная! Я это всем докажу!
        Но Бонер тут наткнулся на холодный и какой-то отстраненно изучающий, словно препарированную лягушку рассматривал, взгляд худощавого и мгновенно сдулся:
        - Сколько вам нужно?
        - Тысяч на пятьдесят долларов. Или фунтов, согласно курсу.
        - Сколько?! - Бонер даже задохнулся от возмущения - вы хоть представляете себе эту сумму?! Сколько это именно в золоте и украшениях? Да и кто мне позволит? ВСЕ, все ведь на контроле! Как я все это проведу, как оформлю такие расходы?
        - Данную сумму я себе вполне представляю. И мне совершенно неинтересно, как вы будете «чистить» свою отчетность - худощавый резко встал со стула, кивнул, как клюнул головой - До свиданья, товарищ Бонер. Я сам вас найду дня через три. И бесплатный совет на прощанье - не ставьте в известность вашего начальника, Захара Борисовича Кацнельсона и поторопитесь с деньгами, Антон Ашерович. И еще, поразмыслите на досуге, неужели ваша жизнь не стоит этих денег?
        Стилет завернул за угол, чуть постоял, прячась в тени. Сделал шаг в глубину двора, подойдя к возку, откинул полог, сел внутрь. Возница чмокнул губами, возок тронулся, еле слышно поскрипывая осями колес.
        - Ну как прошла встреча? Как вел себя наш славный Антон Ашерович?
        - Нагло и трусливо. Как и положено пешке на должности. Это не он сам сдал квартиру болвану Эсллеру, его заставили это сделать.
        - Наши коллеги из политуправления?
        - Вряд ли. Не их почерк. Скорее, это кто-то из ЦК. Матерый, из когорты сподвижников «старика».
        - Томский? Каменев? Или сам «иудушка»?
        - Мое мнение - нет. Все слишком продумано и ни одна ниточка не ведет к инициатору. Против нас играет опытный человек.
        Собеседники закурили, помолчали.
        - Хорошо. Будем ждать. Пусть наши люди посмотрят за Бонером. Он засуетиться, забегает, привлечет к себе внимание. Может броситься за советом к хозяину.
        - Не думаю - Стилет выглянул за край возка, сплюнул табачную крошку - Предполагаю, что, когда его уберут, а уберут его непременно - Кацнельсон не терпим к мутной возне за своей спиной - «хозяин» будет искать ему замену и, возможно, проявит себя. А пока я бы подождал. Да и Леночка вдруг объявится. Ее фотография и описание внешности размножены и разосланы по отделам.
        - Ладно. Ты отвечаешь.
        Стилет, соглашаясь, наклонил голову. Его собеседник, крупноносый, с волнистыми черными волосами на массивном черепе, с ухоженными густыми усами хмыкнул, потрепал покровительственно плечу:
        - Не думай плохое - не сдам я тебя, не подставлю. Такими как ты не разбрасываются. Бокия мне уже все залысины мои выел, все тебя к себе забрать хочет. Но я тебя не отдам. Ты ведь найдешь мне ключ к карте? Найдешь?
        - Да, Лев Борисович. Найду.
        - Хорошо, Саша, хорошо. И еще найди ты мне эту Леночку. Побеседовать с ней очень хочется, удивила она меня. То она на большее, чем быть подстилкой, неспособна, то стреляет как эти, инородцы с севера и от погони уходит. Расстреляла Туза с его кодлой за минуту, убила наших бойцов из пулемета, гранаты кидает. Она ли это? Ты, когда ее имел, ничего не почувствовал или не заметил? Этакого, необычного, странного? Взгляд, слова, поведение?
        - Нет, Лев Борисович. Девушка как девушка. Обычная. Неумелая в постели и не очень умная. Да, для меня ее активность и ловкость тоже выглядят странно и неожиданно. И мне очень хочется возобновить наше знакомство. Или, познакомиться заново.
        - Ну-ну… Только будь осторожен, Саша. Не подставься. Не нравится мне все это… Витает что-то такое в воздухе… Гнилое. Ладно. Тебя домой? Или?
        - Лучше домой. Спать очень хочется, Лев Борисович. Устал.
        Глава четвертая
        Местожительство я решил поменять. Примелькались мы в этой коммуналке, глаза намозолили и соседям и участковому надзирателю. Взгляды в спину, нехорошие, дырку прожгли между лопатками, шепотки мышиные надоели. Так что, решив не дожидаться визита суровых ребят в гимнастерках с синими «разговорами» на груди, я переговорил с Самуилом Ионовичем насчет нового местожительства и даже посетил указанные им адреса, но новую квартиру решил найти самостоятельно. Не хотелось мне, что бы знал хитрый еврей где я живу, ни к чему это. Так что мы собрали информацию, определились с ценами и принялись искать квартиру самостоятельно.
        Переговоры с владельцами тесных каморок, маленьких комнаток и даже целых хором из трех комнат вел Ли, но выбирал я. И выбрал квартиру в Арчинском переулке. Маленькую двушку за фантастическую цену на первом этаже с отдельным входом и люком в большой комнате под половиками, ведущим в подвал, откуда был проход к подвалу соседнего дома.
        Достоинства трех путей отхода, если считать окна, выходящие на другую сторону, нивелировалось двумя существенными недостатками - отсутствовала кухня, а санузел из досок в углу комнаты, объединяющий в себе туалет, душ и умывальник одновременно, был кошмарным творчеством неизвестного «самородка» от сантехнических наук. Канализационный слив был варварски врезан в общий стояк, унитаз возвышался ровно посередине тесной клетушки, претендуя на роль трона, к нему был подведен смеситель и шланг душа с расплющенным на конце обрезком трубы, и все это размещалось в цементной ванне, из которой нужно было вычерпывать воду после помывки. Кошмарно на вид, но эффективно, просто и результативно. Чем-то эта конструкция напоминало тюнинг санузлов «гостинок» в советские времена. Горячая вода поступала от дровяного «титана», рядом с ним размещалась и двухкомфорочная чугунная плита. В общем, кухня, ванная, столовая и гостиная в одном флаконе. В принципе нормально, если привыкнуть и знать, что выбора особенно и нет. Вторая комната будет у меня спальней и кабинетом.
        Я постоял, подумал, походил по скрипучим половицам комнат, полюбовался еще раз на это «творчество мрачного сантехнического гения» и согласился. Тем более, что располагалась эта квартира в двух шагах от солидного учреждения, где я планировал снять комнатушку под будущий офис. Были некоторые мысли по развитию бизнеса в этой стране, были.
        В общем, мы собрались, упаковались, протерли все поверхности покидаемого жилья разведенным напополам с водой жутко вонючим этиловым спиртом и принялись рассчитываться с хозяином квартиры неимоверно пухлой пачкой совдензнаков, советских рублей и единственным вкраплением одинокого царского «Петра».
        Вернее, «расчетных знаков» и «денежных знаков» разного достоинства от тридцати рублей до миллиона, выпуска 1922 года. Все они были с ободранной кучкой колосьев пшеницы по краям серпа и молота, что красовались то с краю, то посередине бумажки. Все отвратительной расцветки и плохого типографского исполнения. Я с отстраненным интересом рассматривал синие, коричневые, желтые и красные бумажки, тщательно пересчитываемые владельцем нашего бывшего жилья и изумлялся, как граждане республики умудряются без калькулятора и даже простейших счет выводить верный баланс. «Один рубль 1923 года равен одному миллиону дензнаков изъятых из обращения или ста рублям дензнакми 1922 года». То есть, это значит, что сто миллионов дензнаков это сто рублей дензнаками или десять рублей нынешнего года. Вроде бы все просто, но если с вас спросят, допустим, тридцать пять рублей новыми, а у вас старые и новые дензнаки вперемешку и в основном миллионные, то приходится брать в руки карандаш и морща лоб приводить расчет к общему знаменателю, что не совсем просто.
        В общем я смотрел, удивлялся скорости счета владельца квартиры и одновременно прикидывал, что подделать эти эмбрионы купюр будет несложно. Бумага, краска, умелый гравер и мне не нужно устраивать нудные мелкие гешефты с Самуилом Ионовичем и его узкоглазым смуглым приятелем Саидом Юсуновичем, а также затевать новое предприятие.
        М-да, почти ортодоксальный еврей и правоверный татарин, друзья-братья… Правильно говорил бородатый мыслитель, что «нет такого преступления, на которое не пойдет капиталист ради трехсот процентов прибыли», а тут всего лишь в одной связке мусульманин и еврей. Какие тут религиозные трения? Только один голый бизнес и ничего личного.
        Так, что-то я несколько отклонился от темы.
        Что ж, подумаем о подделке, что преследуется по закону. Моя новая тема пока лишь в проекте и потребует существенных вложений, с пряжек и новых фасонов женской одежды я имею почти что ничего. Ну, или почти ничего. С каждой пряжки что-то около семидесяти копеек, с одежды не более десяти - пятнадцати рублей при идеальном раскладе. Мизер, пыль и не более. А вот подделка этих «купюр», сумму, нужную нам для комфортного проживания принесет почти мгновенно. Гравера для клише мы найдем, сородичи Ли помогут - слух у меня хороший, а в подвале, где мы прятались прекрасная акустика - есть у них требуемый кадр. Бумага? Добыть бумагу нам поможет банальная кража с Монетного двора и вот у нас есть основа для производства подделок, хотя кража, скорее всего, выйдет похожей на банальный налет. Со стрельбой из пулемета и бегством по узким улочкам-переулочкам. Охрана там серьезная. Краски… Вот краску достать сложнее… Заказывать через контрабандистов? А где мне в Москве найти контрабандистов? Негде. Тогда… Черт, тошнит что-то меня от запаха спирта и вони изо рта плешивого счетовода, мысли сбиваются. Не совсем хорошо
мне. И стойкое ощущение у меня, что бред, ерунду обдумываю, даром время трачу.
        Мля! Я мысленно стукнул себя по лбу и громко выругался вслух - летом, в июле этого года, предстоит реформа этой бумажной кучи в рубли более привычного вида и нового рисунка и расцветки. Или она уже прошла в 1922 году? Когда появились «пехотинцы» и «летчики»? Не помню, не могу вспомнить. Глова кружится. И мысли что-то путаются, и дышать мне все хуже и хуже. Черт, а есть ведь еще и бумажные червонцы равные одному с десятыми золотнику, у самого в кармане несколько штук номиналом в один и десять. Так стоит ли затевать столь хлопотное дело, если нет никакой стабильности с валютой советской республики? Нет, не стоит. Поэтому мы останемся мелкими «совбурами» - советскими буржуями, антитрудистами или нэпманами - названия нынешних бизнесменов разнятся от города к городу, от губернии к губернии. Тем более что данный не пролетарский элемент в армию не призывают и на учет в военкомат вставать я не обязан. А, черт! Я не военнообязанная…
        И еще я не могу занять командную должность в армии, не имею права занимать ответственные посты в комиссариате финансов, я не пользуюсь уважением в среде нынешних торгашей…
        И все смотрят на меня мерзким рентгеновским взглядом, пытаясь угадать третий у меня или четвертый размер груди, и выбрита ли я там и может дам? Я вам дам! Самцы! Ненавижу мразей! Ненавижу… Я бы этих похотливых козлов… Ножом… Тупым… По яйцам, да с оттягом… У, мля как же мне больно внизу! И… И мне там мокро и тепло. Что за хрень? Как меня туда ранили? Ранили? Когда? Что за бред?!
        Где-то в глубине меня кто-то знакомо рассмеялся всплывшей тенью. Ах вот оно что! Ну, Леночка! Могла бы, и предупредить, мелкая сучка!
        Сквозь мои стиснутые зубы вырвался еле слышимый звук, напоминающий угрожающее шипение змеи. Большой, ядовитой и очень, очень злой. Голодной анаконды-мутанта из дешевых американских фильмов. Считающий бумажки хозяин квартиры испуганно дернулся, выронил из рук пересчитываемые купюры и быстро наклонился вниз, стараясь успеть собрать разлетающиеся бумажки. Не смог. Я ухватил его за воротник толстовки, рывком поднял, подтянул к себе:
        - Все ведь верно?
        - Ох! Да, товарищ девушка, все верно!
        - Тогда мы пойдем?
        - Ага… Да… Иди… Идите. До свидания, товарищ девушка.
        - Прощайте. Идем, Ли!
        Я развернулся на месте, и плотно прижимая, друг к другу бедра, засеменил из комнаты. У меня начались месячные, мать их так, долбанные, сраные месячные…
        Черт, как некстати! И где тут этот мерзкий туалет и грязно-серая вата на самодельный тампон?! «Крылышек» тут нет еще в продаже…
        - Лена?
        - Что Ли? А… Не беспокойся, Ли… Это бывает. У женщин такое каждый месяц бывает…
        Я вымученно улыбнулся и скрылся за дверью покосившейся туалета. М-да, а ведь это проблема… Но ничего мы, справимся. Как мне свернуть этот кусок тряпки, чтобы там не натерло? Эй, Леночка, дрянь мелкая, ты ведь мне поможешь?!
        Еле слышимый смех внутри, тень смеха…
        - Эй, товарищ! Товарищ девушка! Э да, стой же ты, серженная!
        Чья та рука ухватила меня за рукав бекеши, чужой громкий голос волной ударил в ухо, обдавая дурной смесью табака, плохо чищеных зубов и чего-то жаренного, мясного:
        - Куда это мы спешим, красавица? Туда рано - сюда поздно! А айда-ка со мной на собрание заводской ячейки комсомольцев! Ты ведь сочувствующая, али нет?
        Я недоуменно обернулся, одновременно ведя по кругу руку и освобождая из цепких пальцев ткань одежды. В ладонь правой руки вопросительно ткнулся рукоятью верный «люгер»: «Стрелять будем?». Нет, пока не будем, посмотрим, что это за наглое, до потери инстинкта самосохранения, чудо нас остановило на полпути к нашему маленькому офису.
        Чудо было высоким, с носом картошкой, голубоглазым брюнетом. Кудри буйные, дня два не мытые. Румянец во всю щеку, плечи с дверной проем, пальцы узловатые, цепкие. Только на втором витке чудо поморщилось и отпустило завинтившуюся ткань.
        - Ты кто?
        - Я-то?! Я Савелий Афончин, руководитель ячейки комсомола завода АМО, бывший пулеметчик у командарма Блюхера! Меня даже в разведку дивизии взять хотели, да ранение у меня! В грудь. Аж почти в сердце. Дохтора воевать запретили. Хочешь, покажу?
        Курносое чудо приосанилось, еще шире развернуло плечи и потянулось к вороту гимнастерки.
        - Нет, не хочу. А что за собрание? И где?
        - Да тута, за углом. У нас комната в доме городских Советов. На самом заводе управа погорела и нам помещение здесь выделили. Большое такое, с пятью окнами. А на повестке у нас знаешь, какие вопросы стоят? Ух, важные вопросы! Империалистами и буржуям ультиматум писать будем! С подписями! Идем, а? У нас ребята боевые! Все комсомольцы, с наградами! И девушки тоже! Только вот таких, как ты нет.
        - Таких каких?
        Чудо по имени Савелий замялось, румянец пополз со щек на шею и скулы:
        - Ну, таких… Красивых таких… Пойдем, а?
        Чудо окончательно смутилось, шумно засопело и принялось рывками чесать спутанные кудри. Почему-то не в затылке, а над правым ухом.
        Я оглянулся, словно осматривал улицу, поймал напряженный взгляд Ли стоящего чуть позади нас, отрицательно шевельнул ладонью.
        - А если я с товарищем своим пойду?
        - С каким товарищем? - Савелий подозрительно огляделся, наткнулся взглядом на внимательно глядящего на него Ли, поскучнел, совсем как зять Исаака Самуиловича, даже плечи опустил. Строго поинтересовался у моего самурая:
        - Ты свой товарищ? Пролетарий? - Ли его вопрос проигнорировал, смотря выжидающе на меня.
        - Пролетарий он. С Пермской губернии, комяк. С немцами воевал. Контужен и как ты комиссован. Контузия у него с локализацией мозговой ткани.
        - Она у него чего?
        Савелий нахмурился, а я проклял свой язык.
        - По здоровью негоден он, ясно? Припадки бывают, и слышит плохо - Ли опустил веки, давая знать, что услышал и помнит нашу договоренность на подобные случаи - с ним громко разговаривать надо.
        - Ага, понятно. А ты чего, из образованных что ли? Или из «бывших»?
        Глаза чуда нехорошо прищурились, черты лица отвердели, рука потянулась к правому карману. Револьвер у него там, что ли? Или граната? Маузер точно не поместится, великоват. Нет, маузера там нет, просто привычка осталась. Рука чуда замерла на полпути к карману, качнула кистью, растерянно похлопала по боку.
        Я ответно прищурилась, сжав губы в тонкую полоску:
        - Из образованных. На учительницу вот выучилась. В МВТУ. Что-то не так?
        - Да не, это нормально. Что ты училка, то хорошо, сейчас грамотными все должны быть. Ликбезам - дорогу! Время такое и наше большевистское требование! Сама - то с Поволжья никак? Говор у тебя тамошний.
        - Нет. С Томска я. Сибирячка. Так идем или нет?
        - Ага, идем.
        И мы пошли. Чудо, счастливое до ушей, впереди. Я, заинтересованный, посередине, Ли позади нас. Интересно все-таки, посмотреть на тех, кто создавал СССР, то государство, которое я уничтожил.
        Мы прошли сквозь темную парадную здания, прошагали длинными коридорами мимо закрытых или распахнутых дверей, разнообразных плакатов, листов бумаги с неразборчивыми текстами на стенах, толпящихся, куда-то бегущих, спокойно курящих людей, завернули за угол и попали в длинное помещение, действительно с пятью большими окнами. Чудо по имени Савелий тут ждали. Гул голосов обхватил нас со всех сторон, смешиваясь с шумом отодвигаемых стульев, самодельных лавок, шарканьем подошв обуви разворачивающихся на встречу людей. Я шагнул за Савелием и замер, словно натолкнулся на стену. Рука невольно метнулась вниз, к угловатой надежности металла, а вторая совершенно бабьим движением прикрыла горло. Ли за спиной напрягся, почувствовав мое волнение. Я замер возле дверей, пытаясь разобраться, понять, что меня так сильно испугало. Или кто. Странно. Здесь нет никого с бездушным прищуром прицелившегося снайпера, никто не потирает руки и не тянет губы в глумливой улыбке в готовности выплюнуть короткую фразу: «Вот ты и попалась!». Здесь люди. Просто люди. Обычные молодые парни и девушки. Неуклюжие, неловкие, недоедавшие,
ослабленные болезнями. Бояться их нелепо и глупо. Да, их много, но с оружием в руках я пройду это помещение насквозь и выйду обратно и тем не мене причина моего испуга именно они. Почему? Да потому что они… Они…
        Они были разными. Высокими, низкими, худыми, одутловатыми, сутулыми, даже полными, хотя и с чего бы? Прокаленные солнцем и жаром мартенов до звона, румяные, бледные, с землистыми нездоровыми лицами. Абсолютно разные и все же похожие. Нет, взор их не горел, кулаки не сжимались в гневе, и никто не вздымал над головой руки, призывая куда-то идти, что-то строить или разрушать. Не было на них и однообразных знаков, единой формы. Но вот выражение их лиц и глаза…
        Вот это у них было одинаковым. Монолитным, однородным. Цельным. И до жути напоминало овеществленный лозунг, призыв, клич, черт знает, что еще, лаконичный и неимоверно насыщенный энергией. Они просто сидели, стояли, плотно сбившись шумными кучками, переговаривались, курили чудовищную по убойности воздействия на нюх смесь табака с чем-то или чистую махру, беззастенчиво чесались. Поправляли замызганные воротники рубах, грызли семечки и плевали на пол, не забывая смущенно растереть плевок подошвой обуви. Пыльной, растоптанной, забывшей, что такое сапожная вакса. Но все это сверху, снаружи, а вот внутренняя их суть…
        Честно признаться, именно она пугала меня своей непонятностью, не просчитываемостью. Если в своих анклавовцах или в людях восьмидесятых мне было ясно почти все - жажда власти и наживы, страх, жестокость, банальная приспособляемость, неожиданная честность и принципиальность считывалась мной на раз, то здесь… Здесь непонятно. Не туман, а свет. Обжигающий, слепящий. Там я точно знал, кого подкупить, запугать, обмануть или не трогать, обойдя как мину с проржавевшим взрывателем, а вот эти люди… Они меня пугали.
        Они были для меня черным ящиком, вещью в себе, потому что я не понимал их и причин, что двигали ими. Не понимал, ловя откровенно похотливый или неприязненный взгляд. Не понимал, слыша глумливый шепоток сбоку и ощущая жуткую смесь мутных, неоформленных плотских желаний. Потому что ясно осознавал, что если будет надо, то этот похотливый брюнет или вон тот доморощенный жилистый юморист молча встанут и пойдут. Пойдут туда, где могут умереть, сдохнуть от голода, замерзнуть в снегу. И ничего не спросят при этом, и не попросят ничего. Просто потому что так надо. Не им, а туманным химерам по именам - светлое будущее, рабоче-крестьянское государство, партия, народ, будующее. И это пугало больше всего, ибо было настолько нелогичным, что не укладывалось в рамки, шаблоны, что услужливо подталкивало мне под руку напуганное вместе со мной сознание. Это было страшно, жутко и абсолютно неправильно для меня. Я не смог бы ими управлять, не смог повести за собой или чего-нибудь добиться. Мы были разными. На всех уровнях. Биологических, духовных, черт его знает каких еще, и мне уже не казалось нелепым и смешным
выражением «пролетарское чутье».
        Поэтому я забился в угол и старался не отсвечивать, проклиная себя за глупую самоуверенность, что привела меня сюда. Ли уловил мой страх и встал впереди, закрывая меня своей спиной. Принял удар на себя. И поток неприязни присутствующих сфокусировался на нем, лишь мелкими едкими каплями попадая на меня, заставляя внутренне болезненно морщиться.
        Мы зря пришли сюда. Мы для них чужие, не свои, черное пятно на белизне их мира. Мой Ли выглядел настоящей контрой в чистой, без кривых швов и заплат одежде, в добротных сапогах. С прямой спиной, без их нездорового блеска в глазах, весь такой спокойный, сытый, уверенный. Да и я тоже, с вымытыми волосами под шелковой косынкой, слегка подкрашенными губами и веками, в скроенной по фигуре юбке и бекеше, вызвал откровенную ненависть девушек, оккупировавших место у настежь раскрытого окна.
        Уйти отсюда, по-английски, не прощаясь? Отодвинуть в сторону угрюмого детину, словно невзначай подпершего дверной косяк и захлопнуть за собой дверь, отсекая свой страх и свою слабость? Это сделать можно. Уйти, забыть, сделать вид, что ничего не было, а потом вновь столкнуться с ними. Другими, но такими же. Фанатиками. Светлыми в своей темной ненависти, мрачными в искренней и чистой жертвенности. Ради чего, ради кого? Ради неведомого будущего. И что мне тогда делать? «Нулить» всех на своем пути как безликие фигуры в компьютерной стрелялке? Патронов не хватит это раз, два - мне здесь жить. Долго или недолго, но жить. Ходить по улицам, встречаться с ними, отвечать на вопросы, спрашивать, добиваться чего-либо. От них, от этих вроде бы и людей, с их классовым чутьем. По-другому тут не получится, не выйдет и, поэтому, я останусь здесь. Может я смогу их понять? Принять - нет, но вот понять их надо, нужно. Мне тут жить.
        Нет, не смог. Я слушал что-то трескучее, громкое, но невнятное по смыслу, что произносили от стола сменяющие друг друга ораторы. Ловил взгляды, смотрел в ответ, дышал одним воздухом, совершая вдохи и выдохи в унисон и чувствовал - не идет, не получается. Я их не понимаю, не могу уловить то неясное, что позволит мне мыслить и действовать так, как они, не выделяясь, как все. Что бы мои поступки, деяния и слова не были колючей чужестью, назойливо лезущей в глаза или дергающей занозой в этом многоголовом и многоруком организме.
        Что бы стать своим среди них, мне нужно было здесь родиться и здесь жить, вставать по гудку задолго до рассвета или с первым криком петуха. Ломать до хруста, до черных мошек в глазах спину днем, а вечером возвращаться в голые стены с подслеповатым окошком на подгибающихся ногах. Хлебать пустую воду с прозрачным ломтиком мороженого картофеля или объедаться до кровавого поноса, когда вдруг пригласят на именины, свадьбу, похороны. Впитать до последней капли ненависть к тем, кто смотрит на тебя сверху вниз, к тем, для кого ты значишь не более раздавленного таракана. К сытым, богатым, бездушным хозяевам тебя, твоей жизни, жизни твоих детей. День за днем существовать с этой ненавистью, дышать ею, не разделять себя и ее и не мыслить жизни без этого чувства. А потом мстить за все и всем, тяжело и слепо. Месть ради мести.
        Да, теперь я верю тем мемуарам, что писались на Елисейских полях, кривых улочках Стамбула, брусчатке Берлина. Понимаю, что двигало теми русскими людьми, кто пришел вместе с нацистскими нелюдями обратно на свою Родину. Пришел слугой, человеком второго сорта. Пришел за своей местью, за воздаянием. В мемуарах белогвардейских офицеров все правда. И вспоротые животы, и затопленные баржи с заложниками и пленными. Вырезанные на плечах и залепленные грязью «погоны», закопанные живьем вчерашние студенты, забитые прикладами юнкера. Изнасилованные и проткнутые штыками совершеннолетние и только сменившие детские платьица на взрослый наряд «дворянские сучки».
        Это было с обеих сторон. Они стоили друг друга, эти люди одной страны. Разные, объединенные лишь одним общим названием - русские и им же разъединенные. Потому что у них, у каждого, была своя Россия. И каждый из них был по-своему русским. Советским и антисоветским. Какая же мразь, какая нелюдь так смогла с ними поступить? Мы зовем нацистов нелюдями, но они этого и не скрывали, говорили громко и ясно - мы не люди, мы высшая раса, мы арийцы! А эти, их вожди и идеологи? О, они звали себя товарищами, друзьями, братьями и глядя прямо в глаза говорили тебе - мы такие же, как и ты! Если мы убиваем, то и ты убивай - так надо ради твоего светлого будущего. Будущего для всех! Для тех, кто останется в живых.
        Незрячая, выкрашенная черным, небрежно, с прорехами слепяще-кристальной ненависти, злоба внутри меня вскипела лавовым гейзером, заостряя черты лица и заставляя светиться глаза красным. Да-да, ты тоже такой же, полностью красный внутри, багровый от пролитой тобой крови. Ты тоже хотел всем счастья в будущем. Так смотри, давай, открой глаза! Дыши, бейся сердцем с ними в унисон. Они твои, а ты их. Да ты волк, а они лишь щенки. Но чем вы отличаетесь друг от друга? Чем?! Количеством загрызенных овец? Или все же отличаетесь? Хорошо, давай найдем несколько отличий. Что было все у них?
        У одних была мечта - надуманная, ходульная, с всеобщим равенством и братством. У других не менее фантастичная - с добрым барином, сытым крестьянином и святым батюшкой-царем. У третьих были тройки с бубенцами, хрустящие французские булки, ледяное шампанское, поездки на воды, угодливые поклоны и презрение к быдлу, ставшее основой поведения. У четвертых беспросветный мрак, голод, унижение, хлеб из отрубей и маленькие холмики детских могил. Не у всех, от силы одной пятой или шестой, что числилась населением Российской империи, но этого хватило для того, чтобы рука у четвертых потянулась за камнем на земле, а у третьих до белизны в пальцах сжала рукоять нагайки, хлещущей по роже распрямившую спину чернь.
        Слишком много ненависти было между этими тысячами, десятками тысяч, чтобы понять, принять и простить друг друга. Слишком много зла и счетов между двумя мирами - мирами хозяев и рабов. Оставалось лишь умело подтолкнуть, шепнуть, ткнуть пальцем - вот он отнял твой хлеб, вот он не дает тебе такому распрекрасному жить хорошо, он виноват, он! А ведь стоит лишь убить его и тогда у тебя будет все! Абсолютно все!
        Что это именно это «все» было не понятно, но как звучало, как будоражило умы! И тогда еще редкие ручейки крови инфантильных народовольцев, эсеров, прочих романтиков от бомб и револьверов и их жертв, слились в бурный поток. Превратились в ревущий водопад, втягивая в свои водовороты мастеров, рабочих с заводов, крепких хозяйственников с одной стороны и офицеров, не тычущих кулаком в зубы солдатам, бескорыстных докторов, промышленников, либеральничающих интеллигентов и просто хороших людей с другой стороны. Им просто не оставили выбора. Не стало середины. Выжгли ее, залили своей и чужой кровью, предлагая лишь один выбор - или с нами или против нас. А у меня? Вы со мной? Как-то не звучит…
        Я выдохнул, пошевелил затекшими плечами, расслабил как мог и насколько мог черты лица. Да, это тоже надо держать под контролем…
        А товарищи большевики молодцы… Умнейшие и сверхциничнейшие люди. Высокопробные сволочи. Они и те, кто наставлял их своими трудами. Иезуит Вольтер, доминиканский монах Кампанелла, объявленный сумасшедшим, Маркс и Энгельс из своего тайного общества, идеолог социализма Бернштейн и прочие, прочие.
        Товарищи большевики ситуацию поняли, осознали, воспользовались. Подогрели и так закипающий котел, показали, как получить это эфемерное «все», дали возможность поквитаться. На этой мутной волне раскачали корабль и так черпающий бортами воду, расстреляли беспомощного, опустившего руки капитана. Сами встали у руля. Возглавили.
        Их идеи коммунизма, социализма и прочая высоколобая заумь, были востребованы чуть позже, когда пролитая кровь насытила до рвоты, когда стало страшно спать по ночам, когда омертвевшая от жестокости душа вдруг заметалась, заискала оправдание содеянному. Когда стало нужно убивать во имя или ради чего-то, потому что угли ненависти потухли, залитые кровью. А красивые сказки, о читающих между атаками «Капитал» Маркса революционных солдатах и матросах сочинили потом. Сочинили те, кто подсказывал, те, кто шептал. Те, кто ненавидел эту страну, ибо любящий свой дом никогда не обольет стены своего жилища бензином. Пусть даже и подгнившие стены. Не выводят плесень, разрушая все до основания, что бы затем…
        - Товарищ девушка! Товарищ девушка, а вы что скажете? Вы поддерживаете позицию товарища Гурлевой?
        Меня толкнули в плечо, невежливо дернули за ткань куртки, вырывая из тяжелых раздумий. Ли кашлянул над ухом, привлекая внимание. Я встряхнулся, выплывая в реальный мир, огляделся. Они все на меня смотрели. Внимательно, настороженно, безразлично, враждебно, с вызовом. Смотрели и ждали ответа. А я не слышал вопроса. Глупейшая ситуация. Ладно, будем выкручиваться.
        - Не знаю, что и сказать вам, товарищи. Думаю, не мне об этом судить.
        - Почему не тебе? Ты же тоже девушка?
        - Да, я девушка.
        - Тогда твое мнение, как девушки, какое?
        - А какое оно должно быть?
        Небольшая пауза, кто-то фыркает, другие откровенно гыкают. Чувствую, как мои щеки и мочки ушей наливаются жаром, а смех Леночки там, в темноте, рассыпается звонкой росой.
        М-да, замечательный и информативный диалог. А я красавец. Мой талант нести бред расцветает на глазах и набирает силу, ибо глупее ответить невозможно.
        Савелий приходит мне на помощь, повторяя слова неизвестной мне Гурлевой:
        - Вот товарищ Гурлева считает, что комсомолки и комсомольцы не могут быть подвержены таким пережиткам темным царского прошлого как ревность, собственичество и семья. В нашей свободной стране и любовь должна быть свободной, без обязанностей с обеих сторон и любой из комсомольцев должен отвечать на предложение секса согласием. Не важно, девушка это или парень. А брак - это оковы, которые должен сбросить настоящий советский человек.
        - Оковы? Свободная любовь? - что-то я начинаю повторяться в не оригинальности ответов - А товарищ Гурлева это кто?
        - Гурлева это я!
        Голос низкий, хриплый, прокуренный. Грудь размера нулевого, плечи борца, лицо… Черт, что у нее с лицом? Оспа или дробь из обреза? В упор. Я с некоторой оторопью рассматривал приближающееся ко мне нечто в синем реглане, галифе и смятой фуражке на обстриженных практически под «ноль» черных волосах. В желтых крупных зубах дымящая смрадом «козья нога», ногти на пальцах неровные, с черной каймой. И вот это женщина?
        - Рассмотрела?
        - Да.
        - И че увидела?
        Я немного помолчал, меряя взглядом едко пахнущее потом тело, возвышающееся надо мной почти на голову. Не моется она, что ли? И совершенно точно, не подмывается.
        - Надо говорить «что». А по вашему предложению я отвечу оттуда - я взмахнул рукой, указывая на стол в конце помещения.
        - Ну-ну… Ответь.
        - Я отвечу.
        И я ответил. Начал издалека, спросив, должен ли комсомолец быть честным и ответственным, выслушал в ответ возмущенные выкрики. Конечно должен! Как не быть честным! Дождался тишины, морщась от дребезжания карандаша по пустому графину, уточнил, а что в их понимании честность. Выслушал сумбурные, щедро перемешанные матом через каждое слово, ответы. Поднял руку и когда все затихли, зацепил взглядом брюнета, что высказывал в мой адрес похабные предположения, поинтересовался, негромко, а каково это быть ему предателем? Брюнет вскочил, потянулся ко мне, замахиваясь кулаками. Его остановили, ухватив за полы тужурки, сунули локтем под ребра, заставляя подавиться на полуслове многоэтажной конструкцией. Недобро поинтересовались - на каком, мол, основании, обвиняю?
        - На каком основании? - я горько усмехнулся - на самом простом. Вы его знаете. Давайте, поднимите руку те, кто ни разу не шептал девушке на ушко, что именно она самая красивая, самая любимая и единственный свет в окне, а поутру не хватал сапоги со штанами в охапку и не бежал так, что пятки сверкали? Смелее тянем, вверх, выше! Вы же честные люди. Ну, кто так не делал? Ага, все делали? Что же тогда вдруг замолчал, красавчик, что глаза отводишь? Чем же это от предательства отличается? Если твой или твой - я ткнул поочередно пальцем в рядом сидящих - товарищ обманет тебя, не прикроет спину, как вы его назовете? Опять молчите? Хорошо, сама скажу - предателем вы его назовете, сволочью последней. Так почему же вы с нами, с женщинами, позволяете себя так вести? Все царские пережитки из себя не вытравили, вы, строители коммунизма, все для вас, как для офицерья, «курица не птица - женщина не человек»? Девушки мы для вас или непонятного пола боевые подруги, которым можно юбку задрать, а потом похлопать по плечу - давай, бывай, увидимся? И какие же вы после этого комсомольцы, передовой отряд партии
большевиков? Контра вы обыкновенная - бессовестная и бесчестная. Вот поэтому я считаю, что институт брака самое лучшее, что может быть в нашем новом обществе. Семья в нашем социалистическом обществе это ответственность обоих сторон, это надежная спина твоего товарища, это то, что позволит вам не быть перекати-полем или пустоцветами, а настоящими мужчинами. Семья это опора страны, нашей с вами страны. Вы подумайте еще вот что - вы детей своих в коммунах воспитывать будете? Словно беспородные кобели и сучки? Повязались - разбежались, а щенки пусть под заборами дохнут, ни отца, ни матери не зная? А кто им любовь к Родине привьет, кто подскажет что хорошо, что плохо? На кого равняться будут ваши дети, кем гордиться? Чьи награды на гимнастерке пальчиками трогать? На чужого дядю равняться? Его награды смотреть? А нужны они этому дяде? Нужны ему ваши, твои или твои дети? Не нужны… А, вам, наверное, беспризорников на улицах мало? Вшивых, голодных, больных… Еще наплодить хотите? Еще?! Эх вы, товарищи…
        Я обвел взглядом притихших комсомольцев, подмигнул раскрасневшимся девушкам у окна, сделал вид, что не замечаю взбешенной Гурлевой и закончил:
        - А насчет свободной любви я считаю так - личное дело это каждого. Хотите - любитесь, с кем хотите и сколько влезет, только потом не жалуйтесь, что с конца вдруг потекло, да в паху зачесалось. И еще добавлю насчет предложения товарища Гурлевой - я выдержал короткую паузу, дождался заинтересованного шевеления - думаю так - вы конечно можете принять положительную резолюцию, только вот я уверена, что член у вас по решению партячейки не встанет. Не сознательный он и даже не сочувствующий. Тем более товарищу Гурлевой.
        А теперь бежать отсюда, пока этот плоскогрудый монстр с самокруткой не вырвался из рук своих подружек и не испортил мне прическу вместе с головой. Кивком указав Ли на дверь, я быстро пробрался через громко орущих и смеющихся комсомольцев, на ходу покачиваясь от дружеских хлопков по плечам, еле успевая выдернуть ладошку из пальцев жмущих мне руку. Голос Афончина, предлагающего заходить на следующее собрание, догнал меня у дверей, и догнало еще кое-что. Взгляд в спину. Пристальный, внимательный, узнавающий. Эх, зря мы сюда зашли…
        Выскочили на улицу, метнулись в темноту подворотни. Замерли. Ли настороженно следя за входом, сунул руку в карман, щелкнул предохранителем.
        - Нет, Ли. Возьмем живым. Нам нужна информация.
        - Хорошо, госпожа.
        Нет, Ли не хорошо. Совсем не хорошо. Узнали меня. А это значит, что из Петрограда пришла ориентировка с описанием моей внешности и более свободно по улицам мне не пройти.
        - Вот он, госпожа!
        Действительно он. Запыхавшийся, взгляд встревоженный, головой крутит по сторонам, ищет. Вспомнил я его. Сидел он справа у стены, мелкий, лицо вытянутое, весь какой-то болезненно худой. Сидел и не отводил от меня взгляда. Молчал, смотрел, слушал. Сучий выкормыш, настоящий комсомолец. Что сейчас он будет делать? Искать нас или сразу помчится докладывать? Нет, вначале будет искать. Крысеныш метнулся направо, исчез за углом, появился вновь, еще раз осмотрел улицу, вернулся к входу в здание. Немного постоял, ворочая головой и, видимо приняв решение, зашагал в нашу сторону. Неужели увидел? Нет, прошел мимо спокойно, даже не покосился в темноту под аркой.
        Ли скользнул вслед за ним, поравнялся, обхватил рукой за плечи. Крысеныш дернулся испуганно, обмяк, перекосившись на левую сторону. Ли, продолжая давить стволом пистолета на ребра, потащил его вперед, в темноту следующей подворотни. Черт, далековато. Будем надеяться, что постовой на конце улицы не обратит внимания на странную парочку. Я не спеша зашагал за ними.
        Глава пятая
        Неплохое место. Для чего раньше предназначалась эта ниша, я даже предположить не мог, но сейчас она весьма подходила для быстрого допроса. Из окон дома не видно ничего, платаны-тополя-каштаны, деревья, в общем, обзор закрывают, от взглядов входящих во двор нас прикрывает выступ стены.
        - Кто ты? За кем следил? Зачем?
        Молчит и вообще ведет себя странно. Не горбится, глаза не бегают, только морщится от боли. Меня увидел и словно рассвел, взгляд изменился, на Ли и ствол у подбородка вообще внимание перестал обращать. Не нравится мне это. С таким взглядом умирать идут, подвиги совершать, на эшафот восходят. Видел я такое и это плохо. Мне он нужен испуганный и разговорчивый, а не готовый к своей скоропостижной кончине и нимбу мученика за идею.
        - Еще раз спрашиваю - кто ты и зачем за нами следил?
        - Вы ведь меня сейчас убьете, да?
        Я переглянулся с Ли, коротко пожал плечами.
        - Не знаю. От тебя зависит. Если скажешь то, что нас заинтересует, то отпустим.
        - Не, не отпустите - пленник отрицательно замотал головой, стрекоча щетиной на шее по металлу ствола - нам на вас ориентировку зачитывали - вы свидетелей никогда не оставляете. Вас так английские буржуи в специальной секретной школе научили.
        - Какой школе? Кто научил?
        - В контрреволюционной школе шпионов и террористов. Самой секретной. Подземной. Буржуи вас учили. Английские и эти, румынские. А вы там долго учились? Вам там трудно было? Наверное, очень трудно, ведь вы девушка.
        Черт, что за бред! Я вздохнул и еще раз оглядел крысеныша. Лет двадцать, может двадцать два. Смотрит на меня как на Деда Мороза, восторженно, открыто, даже слабо улыбаться начал. Ничего не понимаю.
        - Тебя как зовут, богом обиженный?
        - Батя Гриней звал. А вас?
        - Елена.
        - Елена… Алена… Красиво - мальчик по имени Гриша посмаковал мое имя, а потом выдал - А это правда, что вы царская дочь?
        Так, приехали. Ли ощутимо напрягся, а я вздрогнул от неожиданности. А этот сумасшедший уловил нашу реакцию и счастливо заулыбался:
        - Значит это правда… Слава Богу, что вы живы!
        - Это неправда!
        Мне показалась или я взвизгнул?
        - Конечно, вы же не признаетесь… Я это знаю - мне батя говорил. Никто не признается на вашем месте.
        Я глубоко вздохнул и посмотрел на Ли:
        - Ли, убери ствол. А ты, Гриня, поправь одежду и иди за мной - поговорим.
        - Ага, товарищ царевна, поговорим. Я вам все расскажу, вы спрашивайте, что хотите. Только вы потом мне сразу в сердце стреляйте, а то я боли шибко боюсь и мучатся не хочу.
        Я еще раз глубоко вздохнул. Нет, ну что за блаженный, а? Может действительно выстрелить ему в сердце, что бы сам не мучился и меня не мучал?
        Я затушил окурок о кору тополя и с тоской посмотрел на терпеливо ждущего моего решения Григория Сычева. Ну что вот мне с ним делать? С комсомольцем, бывшим бойцом Красной Армии, внештатным сотрудником УСО НКВД (секретно-оперативное управления) пятого отдела, сыном покойного дьячка из Пензенской губернии Верхнеспасского прихода. Замучили дьячка советские бойцы - не давал он им с икон оклады срывать, драться лез, божьей карой грозил, от боли хрипел на полу, а потом из нагана двоих красноармейцев положил прямо в алтаре. Нарушил запрет и пролил священнослужитель кровь в божьем храме, а красные бойцы исполнили роль ангелов воздаяния. Узнал об этом Григорий совершенно случайно, от своего однополчанина, одного из тех, кто его отца и убивал. В красках узнал, с подробностями, с мелкими деталями насчет брызнувшего красной юшкой выбитого глаза. Однополчанин потом словил пулю в спину в атаке, а Григорий стал… Тихим сумасшедшим, наверное? В его верхней части тела, под «буденовкой», поселилась мысль об искуплении. Нет, вот так будет вернее - ИСКУПЛЕНИИ.
        Он начал мечтать спасти кого-то с противоположной стороны. Спасти врага. Не казака с шашкой, не небритого поручика с папироской в зубах и кулаками в лайковых перчатках, а… А кого-то не приземлённого, желательно не в шинели и в сапогах, а в чем-то блестящем, глаженном и с аксельбантами. Чрезмерно благородного и можно даже без нимба. Разумеется, под влиянием гормонов туманный образ спасаемого через некоторое время трансформировался в образ девушки. Прекрасной и беззащитной. А его бред, насчет царевны… Ну, кто из нас не мечтал о принцессе…
        Все это было выложено нам минут за семь. Непрерывно, радостно и облегченно. Как на духу.
        А то, что мой облик в голове юного Григория Сычева со щелчком собранного пазла совместился с его сокровенной мечтой, закономерно. Расписывал меня красочно в ориентировке, с излишними подробностями, товарищ из Питера, но точно не латыш Эсллер - приезжий гражданин, рассказывая, гнусавил и окал. Но это не мешало ему потом, в курилке, предоставить меня, развесившим уши детям с оружием, неотразимой, притягательной и смертельно опасной. Вамп и прочие дамы с черной помадой и тенями тут просто отдыхают. Не сомневаюсь, что не умолчал сказочник из Питера и о том, что я девушка рождения дворянского, а женщину врага, да еще «благародную» поиметь… Цель была достигнута, но вот с Гриней вышло как-то не так. Более взрывного коктейля для его мозгов не нашлось. В итоге мы имеем юношу «бледного, со взором горящим…», что одновременно и спас принцессу, и рассчитался за предательство органам своей жизнью. И рыбку съел и на кол совести не сел.
        А не слишком ли легко он решил отделаться? Раз, и мы красиво уходим на другой берег Стикса, а на мне еще один грех за погубленную душу? Нет, Гриня, ты ошибся. Сильно ошибся.
        - Госпожа?
        «Ой, как вовремя!».
        Черт, звучат интонации Леночки, но на это я реагирую с усилием, так как действительно Ли сказал это вовремя, и даже мой неожиданный «ой» звучит органично.
        Слияние лун? Не смешно и тревожно. С мальчиком моим мне было легче - мы понимали друг друга. А здесь мы друг друга… э, чувствуем? Муж и жена… Гх-м, а вот это точно моя мысль? Мля, такое впечатление, что сумасшествие этой сучки заразно. Ладно, как говорила редкостная стерва Скарлетт: «Я подумаю об этом завтра!», а сейчас мужчины ждут моего решения. Ох, мля! Мужчины ждут! А я то кто?
        Я вздрогнул и с силой ухватил бледную причину моего раздражения за горло:
        - Соскочить захотел? Равновесие мировое в душе поймать? На флейте без дырок поиграть вздумал, нирванист фигов? Не выйдет это у тебя, Гриня! Не получится. Я тебя не убью. Я тебя отпущу.
        - Зачем?
        Умница, однако… Не «почему», а «зачем». Интуиция развита у молодого человека. Я заинтересованно посмотрел на стоящего на цыпочках мальчика. Ах, да я же по-прежнему держу его за горло! Пальцы нехотя разжались.
        - Затем, что бы ты сказал своим начальникам, что видел меня на окраине города. Уезжающей с вокзала. Дышать легче? Не сильно болит? Писать умеешь? Грамотный?
        - Не… Да… Нет… Ага, я умею, товарищ царевна.
        Где же я так нагрешил? Да знаю где, знаю.
        - Я не царевна - Гриша промолчал, да я и не ждал от него ответа - Значит так, напишешь на следующий день, что делать начали, какие команды отдавали, и кто больше всех бегал. Имя, звание, внешность. Что говорил. Напишешь и принесешь сюда, положишь вот под этот кусок кирпича.
        Я тронул носком обуви серый обломок.
        - А если не напишу?
        О, как мы умеем! Ноздри его носа сейчас просто разорвет от напора горячего воздуха. Раскраснелся, сопит. Глупый бычок с претензией вырасти в быка. Ничего, малыш, сейчас мы тебе колечко в ноздри вденем.
        - Не напишешь - так не напишешь. Бог тебе судья, Гриша, он и простит. Себя вот только, простишь ли?
        Я развернулся и пошел. Медленно, плечи опущены, подошвы сапожек шаркают по камню мостовой. Передернуть плечами, будто я плачу? Нет, это лишнее, не стоит переигрывать. Через четыре с половиной шага меня догнал его вскрик:
        - Э… Эй! Я обязательно напишу, товарищ царев… Товарищ Анаста… Я напишу!
        Я не обернулся, продолжая все так же идти, Ли с ним разберется, немаленький.
        Легкая улыбка скользнула по моим губам. Напишешь, конечно и принесешь на указанное место. Куда же ты денешься, дурачок, я ведь для тебя царевна.
        - А этот вот юноша давно у вас в штате?
        - Который этот, товарищ Штилет?
        - Внизу, во дворе, слева, в рыжей куртке. Худой, лицо бледное, одет в серые штаны. Стоит рядом с бойцом у выхода. Постоянно смотрит в окна здания.
        - О, так… Подожди-ка, товарищ представитель, я погляну.
        Человек за столом в торце кабинета грузно завозился, складывая небрежно машинописные листы бумаги в папку, одновременно с громким стуком задвигая открытые ящики стола. Скрипел, звякал, бурчал невнятно, отхаркивался. Стилет терпеливо ждал. Наконец, с отчетливо слышимыми щелчками в суставах, человек выкарабкался из-за стола, пугающе вырастая в размерах и гулко топая по полу, прошел к окну.
        - Энтот?
        Узловатый палец ткнул в стекло неровно обрезанным ногтем, заставив дрогнуть фрамугу окна.
        - Да, этот.
        - А бис его матку, шалаву погану, знаэ… Погодь немного, товарищ представитель, зараз взнаемо. Тропин!
        Бас подошедшего к окну ударил набатом о стены кабинета, куснул, потрепал плакаты, вырвался грозовым штормом за приоткрытую дверь. Стилет с легкой опаской покосился на подошедшего к окну человека - не хватил бы удар крикуна. Жилы на шее огромного, нездорово полного мужчины вновь напряглись, неровные красные пятна выступили на гладко выбритом черепе, воротник застиранной, с бесформенными влажными пятнами под мышками, гимнастерки врезался в кожу, стискивая напрягшиеся вены на шее:
        - Тропин, бля, мати твою, сюди йди!
        Повторный рев хозяина кабинета тараном еще раз ударил в дверь и затих в коридоре обессилевшей волной, заставив дернуться людей во дворе и вздрогнуть рассматриваемого Стилетом человека. По кабинету распространился до невозможной плотности насыщенный запах жуткого перегара, чеснока и тошнотной отрыжки.
        «Вот пьяный идиот. Спугнет ведь пацана. Верно говорил Ласкин - менять пора Дыбина на более грамотного товарища. И плевать что он орденоносец. Пропил он все свои заслуги».
        Александр брезгливо отодвинулся, стараясь незаметно стереть капельки вонючей слюны с рукава френча, одновременно стараясь не выпускать из поля зрения заинтересовавшего его юношу. Юноша с виду обычный, один не то что из ста, из многих тысяч, но что-то в нем зацепило взгляд Александра и не отпускало. Слишком неспокойный? Нет, не то. Слишком часто верти головой, словно ищет кого-то? Да, но есть что-то еще и помимо этого. Стилет шагнул чуть в сторону от окна, продолжая наблюдать за привлекшим его внимание человеком.
        Так, а вот это интересно. Шея паренька во дворе вытянулась, он весь словно подался вперед, чуть изогнувшись корпусом, стараясь не упустить из поля зрения людей в кабинете и одновременно контролировать выход из здания.
        «Следит, щенок. Точно, следит, знаем мы этот взгляд, не он первый выдает себя излишне пристальным вниманием к объекту. Но вот за кем именно он следит?».
        Нет, не за ним, не за товарищем Стилетом из Петрограда, кстати, до чего же дурацкий псевдоним ему выбрали, паренек его еще не видел и не знает. За хозяином кабинета, товар-р-рищем Дыба? Скорее всего. И еще он ждет. Ждет чего-то для него очень важного. Интересно, чей он? Из чьего гнезда птенец?
        Мысли Стилета прервала с грохотом распахнувшаяся дверь:
        - Тарищ начотупр! Девку видели! На вокзале!
        Дыба всем телом повернулся к ворвавшемуся в кабинет нескладному бойцу в сбитой набок будёновке. Стилет коротко глянул в ту сторону: «А вот и вызываемый Дыбиным Тропин».
        - Каку дивку?! Тя где носит, бисов сын, когда я тебя зову? Я ж тебя на казематах сгною, я тебя на фронт, с голой жопой, да под пулеметы! Под шашки казачьи! А ну отвечай, кто там стоит? А?! Кто?! - Дыбин резко махнул рукой в сторону окна, клокоча горлом и вращая налитыми кровью глазами - Там кто?
        - Бойцы, тарищ начотупр! А девка как бы не уехала, а?
        - Да кака дивка, рожа ты дезертирная! Я тебя…
        Стилет шагнул вперед, тяжело опуская руку на плечо Дыбина и останавливая очередной рев этого украинского кабана. Надоел своим ором с самого утра, честное слово, уши уже закладывает от воплей этой пьяни.
        - Доложите по форме, товарищ Тропин. Что за девушка, какой вокзал, почему такая срочность?
        - Товарищ…
        - Товарищ представитель. Просто представитель.
        - Товарищ представитель, согласно приказу от четырнадцатого, велись розыскные… эти, мероря… Мероприня…
        - Мероприятия, боец.
        - Ага, эти, они самые. Девку-бандитку и убийцу из Петрограда искали. Ну картинку еще показывали. Красивая такая. Так вот, на вокзале ее видели, на Николаевском, у касс.
        - Когда и кто?
        Стилет подался вперед, с силой сдавив плечо Дыбина. Начальник отдела восьмого управления поморщился, но руку Александра стряхнуть не решился.
        - А вчера и видели, товарищ представитель. Товарищ наш видел, что Григорием Сычевым зовется. Он у нас на АМО, в ячейке комсомольской, заводской, агентом. Он девку у касс заметил, с мужиком каким-то, а потом в переулках потерял. Ну и доложился поутру, а счас внизу ждет распоряжений. И ее еще два дня назад на Сретенской видели, рапорт писали. Товарищ начальник отдела и читал. На стол ему ложили.
        - Рапорт? А запись в регистрационном журнале сохранилась? Очень хорошо. Так, а этот ваш Григорий Сычев сам молодой, худой, в рыжей куртке, серых штанах и стоит на улице у входа?
        - Ага, он самый, товарищ представитель, точно его одежка и вид правильный сказали вы. А где стоит не видел я.
        - Очень хорошо, товарищ Тропин. Вы идите. А мы… А мы вот с товарищем Дыбиным сейчас все и решим по девке.
        Стилет отпустил плечо начальника отдела, обошел его по кругу, подшагнул вплотную, дождавшись, когда закроется дверь за Тропиным. Пристально глядя в глаза, тихо спросил:
        - Что ж ты Аверьян Миколыч, мух то не ловишь? Рапорта не читаешь? Тебе же с самого верха указание было, что это первоочередная задача, самая первоочередная, пьянь ты беспробудная! А я… А я, черт возьми, только сейчас узнаю, что нашу фигурантку на вокзале видели! Почему я узнаю только сейчас?! Отвечай!
        - Ты товарищ Штилет, словами бранными на меня не рявкай, ты мне, герою боев за Царицын в морду глазенками своми не зыркай. Я тебя, представителя фуева, да я тебя на казематах! Х*й ты сукин! Да я тебя!
        Дыбин замедленно размахнулся и ткнул кулаком в лицо Стилета. Александр лениво уклонился, раздраженно выдохнул и коротко ударил в живот начавшего вновь замахиваться, краснеющего и клокочущего горлом начальника отдела. Чуть сдвинулся в сторону, быстро зашел за спину согнувшегося пополам Дыбина. Пробил сверху вниз локтем по почкам, пнул каблуком под колено. Чуть подождал, разглядывая ворочавшегося на полу Дыбина, затем носком сапога резко ударил по его руке, выбивая из его пальцев револьвер. Подобрал отлетевший к столу кусок металла, присел на край стола, закурил. Дождался, когда начальник отдела воздвигнет себя на ноги, сунул под нос задыхающемуся, тяжело дышащему, но не смирившемуся Дыбину, мандат.
        - Читай, Аверьян Миколыч, внимательно читай. Вникай в написанное. И моли своего хохлятского бога, что не шлепнул я тебя прямо здесь, за злостное препятствие в работе органов. За явную контрреволюцию. Герой обороны Царицына, мля… Герой ты сейчас только с горилкой воевать - Стилет зло сплюнул на пол - Давай очухивайся и вызывай мне сюда этого Сычева. И без ора своего дикого. И не дай тебе бог его упустить… Хотя, это вряд ли…
        Стилет вернулся к окну, незаметно выглянул. Сычев все так же маялся на прежнем месте, изредка, украдкой, поглядывая на окно кабинета начальника отдела.
        «На месте мальчик, на месте. Вот так и стой, хороший мальчик. Знаешь, птенчик, а мне, кажется, известно твое гнездо. Сто против одного, что я не ошибусь. Но какова у нас Леночка-стервочка, ах какова сучка! Может и стоит с ней еще разок, как раз, г-хм, перед допросом, на ложе, этой, любви, возлечь?».
        Стилет плотоядно, по-змеиному изогнув губы, улыбнулся. Дыбин коротко, зло и ненавидяще посмотрел на питерского представителя, хотел было ухватить за плечо, да дернуть на себя, да в ухо, но передумал, увидев улыбку Стилета. Убьет, точно убьет. Да и мандат у него. Мандат, да, сильный у гада мандат.
        - Тропин! Мати твою бисов сын! А ну ко мне бегом!
        Стилет сокрушенно вздохнул и безобразно, демонстративно, сплюнул на пол. Некоторые люди совершенно ничему не учатся.
        «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что даст мне сей день. Господи, дай мне вполне предаться воле Твоей Святой. Господи, на всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня».
        Гриня уже не знал, сколько раз он прочел молитву Оптинских старцев, сколько раз худощавый человек с резкими чертами лица заставил его повторить его рапорт. Сотню раз? Тысячу? Товарищ Дыбин уже вон, давно взглядом по сейфу шарит, кадыком дергает, пустой графин трясет. Тоже, видать, в горле пересохло. И три папиросы он скурил. Поганые папиросы у товарища Дыбина, душно в кабинете от его табачища. Голова кружится.
        - А вы заметили, покупала она билеты или нет?
        «Господи, открой мне волю Твою для меня… - да кончится это когда-нибудь или нет?!.. и окружающих меня. Господи, какие бы я ни получил известия в течение дня… Что отвечать-то? Что?».
        - Билеты? А нет, не видел, товарищ представитель. Далеко было, я все за людьми старался быть, а то заметит и стрелять начнет.
        - Стрелять?
        - Ага. Нам товарищ из Петрограда говорил, она сразу стреляет. Как заметит, так и стреляет. Я же в рапорте писал.
        - Ну да, ну да, писали… И товарищ вам правильно говорил, она сразу стреляет…
        Гриня проводил взглядом начавшего снова прохаживаться по кабинету допрашивающего его человека. От стола к дивану, от дивана к столу. Туда-сюда. У, маятник длинный. Ходит, как змея ползает. Быстро, неслышно и головой все в мою сторону крутит.
        «Господи, Великий, Милосердный… Милосердный…».
        Он вновь сбился, начал молитву заново, но худощавый не дал продолжить:
        - Она ведь очень красивая, правда?
        - Кто?
        - Девушка, кто же еще.
        Спрашивающий оказался вдруг близко-близко, запах его одеколона душным облаком накрыл Сычева, заставляя непроизвольно отклониться назад. И глаза… Безжизненные, внимательные, выворачивающие душу наизнанку. Сатанинские. Не глаза, а дырки пустые, черные, револьверные.
        «Господи, дай мне… Дай мне… Черт!».
        Капли холодного пота ртутью прокатились по спине между лопатками, достигая поясницы и уже не впитываясь в насквозь мокрую рубаху. Худощавый пугал Гриню до непроизвольной дрожи в руках, заставляя волноваться, сбиваться вновь и вновь, судорожно вспоминая слова молитвы.
        - Хорошо, молчанье, знак согласия. Вы свободны, товарищ Сычев. Идите.
        «Господь Великий и Милосердный! Наконец-то отпустил, нечистый!». На деревянных ногах Гриня вышел за дверь, забыв закрыть ее за собой.
        - Послать за говнюком наружку?
        - Не нужно. Нет никакого смысла. Никто с ним встречаться не будет. Не тот он человек. Скорее всего, он опишет меня, тебя, товарищ Дыбин, наш интерес к фигурантке в записке и положит ее в тайник.
        - Тогда, может, у тайника засаду организовать?
        - Засаду на кого? На беспризорников или забулдыгу, что придет забирать посылку? Что мы от них узнаем? Что какой-то мужик попросил забрать бумажку и принести ее в другое место? Узнаем, сколько им за это заплатили? Напрасный и бесполезный труд, мы просто измотаем людей и сами засветимся по полной. Да и скорее всего, за запиской или просто на место встречи никто не придёт. Наш обманутый контрой Григорий будет маяться до вечера дня и бессмысленно приходить на указанное место еще несколько раз. Нет, наша девочка не глупа, такой бездарной ошибки она не совершит. Более того, я уверен, что ее и рядом не будет с «закладкой». Не будет она узнавать, кто за Сычевым «ходит», ей это ни к чему. Она поступит по-другому, совершенно по-другому…
        - А как, как она поступить, повия дьяволова? Аж не вириться мени, шо у девки ума на такие дела хватит! То вернее, што мужик там голова, узкоглазый этот, китаец. Ты вот как думаешь, товарищ представитель Штилет? Верно я говорю?
        Александр ненадолго отвлекся от размышлений, внимательно посмотрел на ждущего его ответа потного и шумно дышащего начотдела, отметил злые искорки в его глазах, и холодно произнес, добавляя в голос жесткости:
        - Нет, не китаец там главный. Это она поступит по-другому, товарищ Дыбин, она, Леночка. Но вашего отдела и вас, это уже не касается.
        Стилет наблюдал как в страхе расширяются глаза Дыбина, кровь отливает от лица, превращая вечно красного начальника третьего отдела восьмого управления в тень самого себя. Тень мертвенно бледную, куском туманного марева бессильно обмякающую в кресле. Вошедшие в кабинет люди ловко и быстро подхватили Дыбина под локти, вздернули вверх, вынимая из кресла, поволокли грузное тело к выходу, шаркая носками сапог арестованного по половицам.
        - Алекс, ты зна-аешь, что он успел позвонить Медведеву, до того, как ты подал нам сигнал в окно?
        Стилет извиняющееся развел руками, повернувшись лицом к невысокому, полноватому брюнету с круглым выпученными глазами и обширными залысинами:
        - Прости, не углядел, Тынис Юрьевич, поссать я ходил.
        - Янис Юльевич, Алекс, Янис Юльвович. Ты пу-утаешь меня с дядей. Это его зовут Тынис Юрьевич. Тынис Юрьевич Ротберг. Это стра-анно, Алекс, у тебя всегда была хорошая память на имена. И еще, ты не выходил из кабинета поса-ать. Зачем ты обманываешь меня Алекс?
        Стилет отвернулся от брюнета, закурил, сделал несколько шагов по кабинету, пробарабанил пальцами по подоконнику окна. Не оборачиваясь, буркнул:
        - Извини, Янис, это была неудачная шутка. А насчет звонка товарища Дыбина товарищу Медведю… Так нужно для дела. Для нашего дела. Всё, Янис, можешь идти. Только смени мне «тень». Похоже, что наш человек примелькался.
        Янис Юльевич Ротберг, начальник особой группы, надежный друг, боевой товарищ, коммунист с 1913 года, телохранитель и одновременно «чистильщик» управления, кивнул головой спине Александра и, не прощаясь, вышел.
        Стилет отстранённо слушал, как затихают его шаги, и прикидывал, успеет ли он пристрелить старого друга Яниса, а потом пустить себе пулю в сердце, когда однажды придут за ним, как сегодня пришли за Дыбиным. Очень не хотелось мучиться на допросах в подвалах. На допросах-фарсах, допросах-спектаклях с известным всем сценарием и финалом. То, что вскоре придут за многими из них, он не сомневался. Не именно сейчас, и даже не через год или два, но придут, обязательно придут. Такие организации как их контора, не могут существовать без чисток, без обновления штатов. Иначе они костенеют, становятся негибкими, не отвечающими необходимым требованиям. Обязательно нужны новые люди, нужна свежая кровь. Стилет мысленно хмыкнул: «Да, вот именно, кровь…». И его задача-минимум в ближайшее время оказаться в рядах приходящих, а лучше всего в узком кругу отправляющих приходящих за другими. А Леночка в этом ему поможет, она станет н ступенькой для его следующего шага наверх. И спать он с ней не будет, потому что это уже не Леночка.
        «Никогда вот не верил во все эти мистические бредни, пророчества разные, духов там… А тут вот ведь как. Нет больше Леночки, а есть кто-то другой вместо нее. А кто? И как так могло случиться? Мистика? А чем не мистика? Ведь «ключи» от такого обычными не бывают!»
        Глава шестая
        - Ли, давай раздевайся, быстро мой руки и ужинать. Все разговоры и новости потом. Потом, я сказала! Если, конечно, нет ничего особо срочного.
        Ли задумчиво качнул головой, открыл и тут же закрыл рот, уловив мой недовольный взгляд:
        - Ли, я два раза греть не буду.
        - Хорошо, госпожа.
        Несколько помедлив, стащил с плеч куртку «под мастерового», сунул в рукав замызганный картуз и начал снимать сапоги, ища взглядом сделанные из изношенных ботинок тапки.
        Ищи, ищи, в следующий раз будешь обувь на место ставить. На полку.
        Нашел, молча направился в нашу чудовищную помесь кухни с ванной. Долго плескался над раковиной, тщательно отмывая руки от грязи. Интересно, где он так извозился? Ладно, поест, сам расскажет.
        Я уселся за стол, поелозил задом на вытертой ткани стула, устраиваясь удобней. Подвинул поближе к Ли тарелку с хлебом. Ли ел жадно, торопливо, но не забывал вытирать в уголках губ капельки от супа салфеткой. Молодец. Вначале, когда я заставлял его одевать тапки, пользоваться салфетками, ну и само собой держать вилку в левой руке, а нож в правой, мне казалось, что получить требуемое от него будет долго и трудно. Но к моему удивлению, хватило пары дней.
        Чуть терпения, настойчивости и человека можно выпускать в приличное общество. Возможно, у него в роду есть благородные предки из этих, узкоглазых головорезов с выбритыми лбами и острыми железяками за поясом? Может быть, может быть, этому я совершенно не удивлюсь - острова маленькие, тесно, самураи бегают туда-сюда с дикими воплями, головы и животы друг другу режут. Соответственно устают, ну и отдыхают. А какой отдых без нас, то есть без них, женщин? Никакого отдыха, лишь одна банальная пьянка.
        Так, а что это я навалился грудью на стол и подперев подбородок ладонью, внимательно смотрю на едящего Ли? Я быстро сменил позу, отмечая, что вообще-то в наблюдении за питающимся мужчиной что-то есть, такое, этакое. Словно кормишь куском мяса дикого зверя и в этот момент, его даже можно погладить. Осторожно, пальчиком, промеж ушей. Я сокрушенно вздохнул, совсем, мля, обабился, закурил сигаретку с кучей золотых ободков на мундштуке. Ли доел суп и благодарно улыбнулся.
        - Спасибо, госпожа.
        - Нашел его?
        - Да, госпожа, нашел.
        - Хорошо, рассказывай. С подробностями, не торопясь. Что он говорил, как говорил, как отреагировал на твое появление. И еще, утоли мое любопытство - где ты так измарал руки?
        - Нас пытались обокрасть.
        Я нашарил в пачке еще сигарету. Постучал ею по столу, тяжело глядя на опустившего взгляд Ли.
        «Если нет ничего особо срочного». Молодец, девочка. И Ли молодец. Оба хороши. Один покорен, другая, то есть другой, полная дура. Тьфу, дурак! Так нас убивать придут, а я все Ли супчиком кормить буду. Ладно, вдох-выдох, все, я в норме. Лист бумаги на стол, карандаш в чуть дрожащие пальцы. Хм, надо бы подточить. Ли все это время терпеливо ждет и молчит.
        Хорошо, вопрос первый.
        - Итак, нас пытались обокрасть или обокрали, но ты смог все исправить? Сколько их было, как выглядели, что говорили, если говорили?
        - Двое и один, одеты как мастеровые, но сапоги хорошие, новые. И сытые.
        Карандаш вывел на бумаге две окружности, одна мелкая с цифрой два в центре и большая с цифрой один. Так, чуть утолщу линии, раз «сытые». Рядом с кругами рисуем знак вопроса.
        - Почему двое и один?
        Рядом со знаком вопроса появляется восклицательный знак.
        - Не похож он на обычного налетчика, госпожа. Поведение, поза, взгляд. Лица его не рассмотрел. В кепке он был и тень кругом. А почему не похож… Он скорее смотрел и делал выводы, госпожа. Стоял в стороне и сразу же исчез, когда я начал…
        - Стрелять?!
        На последнем рисуемом знаке вопроса грифель карандаша прорвал лист.
        - Нет, госпожа, резать. Ножом.
        - Трупы есть? Раненные?
        - Нет, госпожа. Ушли они. Одного я задел, потом меня ударили по руке, ловко ударили, умело, выбили нож и ушли.
        Я слушал и молчал, подняв лицо вверх и выпуская тонкую струйку табачного дыма в потолок. Какая это сигарета? Третья за десять минут? Неважно, курение меня точно не убьет.
        - Хорошо. Сейчас ты начнешь рассказывать все с самого начала, с твоего выхода из квартиры. Как шел, сколько времени шел, что показалось тебе странным. Короче, все рассказываешь, вплоть до того, где и когда голубь нагадил тебе на куртку.
        Ли проследил за моим взглядом, покосился на левый рукав, снятой и повешенной на спинку стула куртки. Чуть замешкавшись, принялся неловко оттирать известково-белые капли.
        - Не три, только хуже сделаешь. Давай сюда, я отмою. Рассказывай.
        Я автоматически протирал смоченной в спирте ветошью снова и снова уже чистый рукав куртки и думал. Ли за столом мелкими глотками пил остывший чай, смачивая пересохшее от долгого рассказа горло.
        Ситуация, однако. Погано-хреновая в энной степени. Эти таинственные незнакомцы знали куда шли, зачем шли и кто может оказаться там. Я или Ли. Убивать и действительно что-то украсть, в их планы не входило. Демонстрация намерений, разведка боем? Каких и кем? Бездонный океан вопросов и маленький островок выводов - кого-то мы вновь очень заинтересовали и это точно не ОГПУ и прочее, рабоче-крестьянское карающее и наказующее. Какой-нибудь «Союз меча и орала» или очередной «Белый восход»? Очень похоже, люди там остались ловкие, жизнью битые-ученные, матерые, но меня сильно смущает поведение наблюдателя. Не работают так люди из контрреволюционных организаций, не их это почерк. Они ведь диверсанты по сути, вредители в особо крупных размерах. А вот такое поведение ближе по духу контрразведке - проследить за реакцией на раздражитель, выявить состав группы, место базирования и в разработку, в разработку на некоторое время - хотели бы взять, взяли бы сразу. Или это банальные бандиты под руководством опытного и авторитетного офицера, а-ля покойный Серж Болотов, а я все усложняю? Нет, «козырные» обожают давить
на психику и вряд ли смогли хранить молчание при столкновении с Ли. Без «порежу на ленточки» и прочих перлов фени не обошлось бы. Значит, все же ОГПУ? Тогда, опять же, почему не взяли Ли? Сплошные загадки. Что же хотел этот неизвестный раздражитель? Узнать или что-то дать понять этим действием? Что именно?
        Я выпил воды, откашлялся. Повертел в пальцах исчерканный лист бумаги, скомкал, выбросил в мусорное ведро. Кружочки, стрелочки, знаки вопроса, циферки. Что от них толку? Нет информации и нет ответов. Что делать неизвестно, что не делать тоже. Вновь в бега? Да в любую минуту, нам с Ли собраться труда не составит, но что дальше? Легли на дно где-нибудь в глуши и начали вести растительную жизнь - где надо нагнулись, ветра нет, распрямились. Травка-муравка, мать ее! Гражданин Корейко в юбке в ожидании совратителя Остапа. Не пойдет. Что-то внутри подсказывает, что это не будет правильным решением. Ох, по лезвию иду, с огнем играю. Но… Чувствую я вот, нутром чую, что надо разобраться с гостями. Обязательно и непременно. И только потом можно и в бега.
        Но кто же все-таки это, кто?!
        Мысли сталкивались в голове волнами прибоя, бились круторогими баранами о песок домыслов, рушились сухими ветками ложных предположений. Голова заболела, в висках заломило хладом ключевой воды. Коснулся кончиками пальцев висков, переждал злой укус мигрени. Помогает, как ни странно, не картинная это поза - ах, я сейчас упаду в обморок! - инстинктивная. Но это не мое.
        С силой провел ладонями по лицу. Хватит голову ломать. Нет никаких мыслей, что это было, кто был и зачем, незачем и доводить себя до головной боли.
        - Ли, завтра и потом, последующие дни и ночи проводим на складе. Смажь петли на крышке лаза и смажь пулемет. То есть, приготовь оружие.
        Я криво усмехнулся, видя, как вспыхнули удовлетворением глаза Ли. Мужчины… Все бы им действовать, стрелять, ломать, думать совсем не любят.
        Тяжелый и долгий вздох, неожиданно вырвавшийся из груди, я сдерживать не стал. Зачем? Мысли бабские исчезнут сразу и навсегда? Счас, ага, по щелчку пальцев. Интересно, здесь уже существует слово транссексуал и методы лечения этой заразы? Задолбала уже меня эта постоянная Female Impersonatorim, но полностью женщиной ощутить себя все никак не могу и не хочу. Или боюсь?
        Мясо было переперченным и пережаренным, жестким и сухим. Подошва сапога, а не мясо, даже остро отточенным ножом приходиться долго и нудно пластать на мелкие ломтики. Но оставшиеся зубы необходимо беречь, у «краснопузых» со стоматологией полный швах и только к частнику обращаться за медицинской помощью в случае чего. Но эти частнопрактикующие эскулапы все на центральных улицах расположились, а там ему светиться совсем не с руки. С его-то лицом да на центральных улицах где внимательных глаз мириады! До первого постового.
        Болезненно худой человек с глубокими залысинами, осторожно коснулся пулевых шрамов на левой щеке. Святые угодники, как же больно! Пропальпировал кончиками пальцев воспаленный участок кожи, бережно ощупал рубцы на правой. Так зубы это или челюсть так болит? Не мудрено, после прощальной пулеметной очереди от большевичков, ее пришлось собирать буквально по кусочкам. Как только жив остался, Бог весть! Если бы не помощь Александра Петровича, так и остался бы лежать на палубе хладным трупом с развороченным пулями лицом.
        Эх, Александр Петрович, Александр Петрович! Не уберегли вы себя! На теплоходе доктора из-под земли достали для меня, а сами вот не убереглись! Земля вам пухом, господин полковник! И нашему славному «Союзу защиты родины и свободы». Хорошее было время, верили еще люди в то, что красную заразу можно выжечь каленым железом! Была надежда и на «баржи смерти», что изведут всех этих Нахимсонов, Закгеймов и прочих Геккеров. Была… Сейчас ее нет. Встали на ноги твари пейсатые, окружили себя псами верными, лжой обманутыми. Ненавижу!
        Бывший гвардии капитан Альтамовский Виктор Георгиевич, зло скрипнул зубами, запульсировала жаром щека, заставив в жуткой гримасе боли исказиться черты лица. Кончик ножа проскрипел по фарфору тарелки.
        Не-на-ви-жу!
        - Георгиевич, тебе самогон налить или все же чай будешь?
        - Самогон!
        Худощавый человек, со словно выцветшими серыми глазами, выглянул на голос из столовой:
        - Болит, Георгиевич?
        - Болит, Антон Веньяминович, болит, клеймо дьявольское! Сил нет!
        - Ничего, терпите. Недолго осталось. Снимем сливки и уйдем.
        - А как же тогда наказ Борис Викторовича? Он ведь не выполнен!
        - Кого? Этого толи господина, толи товарища Савинкова? Забудьте, Георгий Павлович об этой ерунде. Собираем оставшиеся деньги и уходим. На этом в Москве у нас все заканчивается.
        - Да разве заканчиваются, Антон Веньяминович? - Альтамовский недоуменно заломил бровь, что вместе с перекошенным от боли ртом придало его лицу жуткое выражение - Я о нашей борьбе с красными и ее продолжении в прежних масштабах и не поминаю - сильны стали сволочи, но вот только как же ваша неожиданная пассия во складу на Извозьничьем? Ведь вы потратили почти полторы недели на слежку за ней, рисковали сами, нашими людьми, нашим делом, наконец, и вдруг «дела закончены»! Так не пойдет, Антон Веньяминович! Знайте, терпение мое не бесконечно, и я требую от вас объяснений, милостивый государь! Я, как руководитель нашей ячейки, должен знать, на что и куда были затрачены наши силы и средства! Тем более за этой девушкой следит ОГПУ! И еще прапорщик Филимонов ранен в грудь после ваших ночных прогулок! Это просто какой-то нонсен перикулюм в нашем положении!
        - Мешаете английский с латынью, Георгич? Лавры итридуктора покою не дают?
        - Не уходите от ответа, барон! Я жду!
        - Ждете? Что же, будь по-вашему. Давайте поговорим, Виктор Георгиевич. Откровенно. Только вот… - Антон Веньяминович фон Стац взвел курок револьвера - браунинг свой на стол выложите, будьте добры. Пожалуйста, медленно, а то понимаете, друг мой, нервы нынче у всех ни к черту.
        Альтамовский, ненавидяще глядя на Стаца выложил пистолет на стол, криво усмехнулся:
        - Вот так значит, господин подполковник. Выходит, решили сдать меня красным, прощение выпросить? Почему вдруг сейчас?
        - Не говорите глупостей, Виктор Георгиевич - Стац подвинул к себе оружие собеседника, мгновенным движением опустил в карман брюк - И велдог, будьте добры, Виктор Георгиевич. Хорошо - маленький револьвер исчез так же быстро, как и браунинг - Мне от этих плебеев, Георгич, прощение ни к чему. Господь сам разберётся, кого простить, без посредников. Тем более таких. Я вас, о чем спросить хочу - не было ли у вас мыслей и желания бросить всю эту нелепицу, коей мы с вами занимаемся, и начать жить для себя? Не было? А у меня вот недавно появились и желание возникло. Сильное желание, смею вам признаться.
        - И как вы это мыслите, барон? - Альтамовский еще больше перекосил лицо, буквально выплюнув последнее слово - В Париж или в Лондон с нашими финансами ехать смысла нет, нищие мы с вами. Никак не хватит на ваше любимое шато и сигары. А чистить обувь на авеню Фош я не обученс-с, не преподавали нам подобного в академии. Или вы предлагаете на моторе «джонов буллей» возить? Увольте! Да и честь российского офицера для меня, в отличие от вас все еще что-то значит! Господь всемогущий! Жить для себя в то время, когда наша отчизна стонет под кровавым гнетом большевиков и лучшие люди самоотверженно кладут свои жизни на алтарь борьбы! Как только такое вы могли мне предложить!? Вы же офицер! Нет, вы не офицер, а низкий человек, барон! Вы, бывший жандарм и надо же - предатель нашего дела! Кто мог подумать! Боже мой, как я раньше не разглядел в вас эту гнусность! Да я никогда не соглашусь на ваше мерзкое предложение! Немедленно верните мне пистолет - я застрелю вас!
        Лицо Альтамовского заалело пятнами, багровые ленты по дорожкам вен поползли вниз по шее. Молчащий во время монолога Альтамовского Стац, опрокинул в рот наполненный мутной жидкостью стакан, ловко выцепил вилкой кусок мяса из тарелки, зажевал, шумно двигая челюстями. Дождался, когда у Альтамовского закончится дыхание, негромко стукнул по столу рукоятью револьвера. Звякнули тарелки, Альтамовский замолчал. Стац подался вперед, небрежно сдвинув графин в сторону, жарко выдохнул, обдав Альтамовского густой смесью запахов табака и перегара:
        - Хватит нести чушь, господин штабс-капитан! Я не институтка и не безусый юнкер. Мне эти ваши вспыреные фразы еще в первую мировую изжогу приобрести помогли. Алтарь Отечества, самопожертвование… Вы правильно заметили - я жандарм, хоть и бывший, но сотрудник Московского КРО (контрразведывательное отделение) при ГУ ГШ (главное управление генерального штаба) и в ЦВРБ имел честь работать. С самими Батюшиным и Ерандаковым! Нагляделся я на таких говорунов, да и вам подобных… тараканов. Все вы красные бантики на лацканы цепляли, митинговали, уроды, с солдатиками лобзались. На фонари лезли! Вещали оттуда во все горло муть французскую. Либерте, эгалите, фратирнете! Вешать вас там надо было тут же. Свободы вам и равенства восхотелось. Получили, что желали. Равенство у стенки. И свободу сдохнуть как собака. Опомнились, за оружие схватились, да ума все не прибавилось. Всяк себя спасителем отечества объявлял, другого понося. Верховных правителей развелось, плюнуть некуда. В тылу же тем временем отсиживались офицеры генштаба, генералы, да полковники на теплых должностях, стрелочки на картах рисовали. А в окопах
замордованный Ванька и вольноопределяющиеся да прапорщики погибали на красных штыках за царя-батюшку. Вот и просрали все. И честь свою и Россию. Поэтому помолчите! - Стац вперил горящий ненавистью взгляд в лицо Альтамовского - и послушайте меня! Вы человек храбрый и честный, люди вам верят, пойдут за вами, поэтому вы мне нужны, но если…
        Стац нацедил еще самогона, выпил, закашлялся, сглотнул тягучую слюну:
        - Вот же дерьмо! Так вот, Георгич, если что - рука моя не дрогнет, ты меня знаешь. Будешь слушать-то?
        Голос Стаца стал тягучим, медленным, словно сочащийся по стенке прозрачной колбы змеиный яд, видел Альтамовский подобное ранее в Берлинском серпентарии, а взгляд стал стеклянным.
        «Да он же абсолютно пьян!».
        Альтамовский ощутил холодный сквознячок испуга и, не решаясь более испытывать терпение Стаца, согласно наклонил голову.
        - Ага, Георгич, интересно тебе стало. Заинтриговало, что же такого этакого поведает тебе Стац? Хорошо, слушай, только прости - начну я издалека. Слышал о такой вещи как «Роза Матильды»? Не слышал? Ну и правильно, где тебе… Вы гвардейцы, в дерьмо без перчаток не лазали… И в перчатках тоже. В масонство играли, с ними же и заигрывали, с каменщиками гребаными… Не знали вы или знать не хотели, с кем… Ик! Дружбу водите. Кхе… - Стац переложил револьвер в левую руку, расстегнул ворот рубахи - Так вот, мы тогда их магистра, ну питерской ложи, на одном деле прихватили, каторга там лет на десять ему светила. Грязное дело было, не наше, полиции, но мы первыми были, так вот и сняли сливки. А этот, «мастеровой», как петь начал, то и остановиться не мог, свободу купить пытался… Купил, кстати, из твоих он, тоже гвардее-ец.
        Стац покосился на Альтамовского, задержал взгляд на его окаменевшем лице, перевел взгляд на револьвер, потом на стакан с самогоном. Альтамовский незаметно облегченно выдохнул. Пугал его такой Стац, иррационально пугал. Вроде бы и несколько лет вместе и под пулями бывали и спину друг другу прикрывали, а вот сейчас… Чужой напротив сидит, незнакомый. С глазами убийцы. Не равнодушно-расчётливыми, а пустыми, погасшими, как угли, холодными. Ждущими. Жаждущими. Крови. Альтамовский передернул внезапно озябшими плечами.
        - А у меня там хороший знакомый старшим чиновником для поручений тогда служил, он дело его дальше повел, в охранке московской. По их профилю было там кое-что. Ну и открыл ему «каменщик» свою душу. Через пару дней, вечером, приятель меня к Лопашову пригласил, да там и рассказал об этой розе… Матильдовой. Как бы в шутку.
        Стац вздохнул, почесал лоб стволом револьвера:
        - Не поверил я ему вначале, да и не убеждал он меня, и слишком все это было… - барон покрутил в воздухе вновь наполненным стаканом - Легендарно, мифически. Сказки, подумал я тогда, бредни масонские. Они любят туману напустить. Но до этого уже мелькало подобное, встречалось в бумагах. Я и вспомнил. Кровавый след за этой «Розой» тянется аж с темноты времен. Ну и проверил я эту информацию, так и эдак. Потом съездил кой-куда да кой к кому. Даже за границу за свой счет мотался пару раз. В пыльных архивах сидел, в закрытых отделах. Почти год бумажной пылью дышал, и кое-что там нашел, подтверждающее слова этого масона.
        Альтамовский изумленно увидел, как неожиданно каменеет лицо Стаца, а глаза становятся трезвыми, избавляясь от мутной пьяной дымки.
        - Вот тогда и поверил, что есть в этом мифе реальная основа. Существует эта «Роза Матильды» на самом деле. Лежит, ждет, когда за ней придут. Не думай, не Чаша Грааля или меч, какой там, а гораздо более серьезная штука. И знаешь, Георгич, испугался я. Не для людей обычных такие, гм, «розы». Накручено там, наверчено, но в мусоре всяких ритуалов да легенд, зерно есть. Бесценное, алмазное. Богом клянусь.
        Стац замолчал, пустым взглядом уставившись Альтамовскому куда-то в район переносицы. Выждав несколько секунд, Альтамовский кашлянул, прочищая горло, равнодушно поинтересовался:
        - И что именно прорастёт из этого зерна, как вы говорите, бесценного и алмазного, господин барон?
        - Что именно? Гх-м. А ты со мной, Георгич? Тут ведь так, слово скажешь и все, назад пути не будет.
        Стац ожидающе наклонил голову набок, к плечу. Потерся лицом о сукно френча, подставил под небритую щеку ладонь.
        - С тобой, Антон Веньяминович. Не убедил ты меня, но особенного выбора, как я понимаю, у меня нет?
        - Правильно, Георгич, понимаешь. Ну, за сим обнимемся, Георгич!
        Стац выбрался из-за стола, пьяно покачнувшись, направился к Альтамовскому, забыв на столе свой револьвер. Виктор Георгиевич мгновенно выбросил вперед руку, ухватил приятную тяжесть смертоносного металла. Черная пустота ствола уставилась в лицо барону.
        - Вы подлец, барон фон Стац! И мой долг… - изменившееся выражение лица Стаца подсказало Альтамовскому, что медлить не стоит и палец нажал на курок. Боек сухо щелкнул. И еще, и еще раз.
        - Дурак ты, Георгич. Наивное дитя. Как жил дураком в своем мирке чести и совести, так им и остался.
        Стац медленно вывел из-за спины руку. Блеснуло холодной сталью, и свет тут же отпрянул, словно боялся порезаться о кромку лезвия.
        - Тогда… Зачем все? Зачем этот спектакль, барон?
        - А выговориться мне захотелось. Знаешь, Георгич, притчу о тростнике?
        Альтамовский обреченно наклонил голову. Мысли о сопротивлении даже не возникало. В квартире они одни, а против барона ему не выстоять без оружия, видел он Стаца в деле, шансов нет. Но все-таки спросить напоследок надо. Иначе как-то глупо получается, не как в притче.
        - Стац, ответьте - а что же вы все таки нашли? Что такого необычайного в этой «Розе»?
        - Бессмертие я там нашел, Георгич - Стац приблизился вплотную к Альтамовскому, притянул к себе рукой, громко продекламировал, жарко дыша в лицо:
        - «Бессмертие дарует Роза. Но обладать им не любому. Лишь тот, кто крови мертвеца испьет, в которой пламя розы гаснет и выдержит свое перерожденье, достоин век свой удлинить. Другим же - смерть!».
        Внизу живота Альтамовского вдруг стало нестерпимо жарко, океан боли и огня ворвался во внутрь, слизывая жадным языком остатки дыхания.
        Последнее, что увидел Альтамовский, был абсолютно трезвый и сожалеющий взгляд Стаца. Возникла и пропала последняя мысль: «Жалеет то он о чем?». И почему-то вся жизнь перед глазами не промелькнула и светлый тоннель не показался. Ни облаков, ни Врат. Просто темнота и все.
        На первый день никто не пришел. И на второй тоже. Самуил Ионович, наверное, поминает Яхве и ласково гладит себя по лысой голове, хвалит, что договорился со мной о выплатах на конец месяца. А я не пришел. И выплаты переносятся на следующий месяц. А ведь говорится в Торе «платить лучше завтра, ибо завтра иногда и не наступает». Или там так не говориться? Впрочем, мне нет разницы - говориться там или не говориться. Мне плевать и на Самуила Ионовича, и на выплаты. Мне скучно и у меня грязная голова. Здесь очень много пыли, на нашем складе. Невероятно много. Она всюду. В углах, на полу, на широких спинах потолочных балок. На сосудах, на огромных емкостях, неуклюжих газолиновых двигателях и медных трубках. И еще у меня на голове. Тонны мерзкой, гадкой пыли.
        С раздражение потер друг о друга недавно вымытые ладони, стараясь «накатать» налипшую грязь. Неужели чистые? И правда, чистые. После долгого лазанья по углам, стенам, стеллажам и установки «сюрпризов» для нежданных гостей, пусть и вымытый до скрипа, я все еще чувствовал себя грязным. А вот Ли хорошо. Сидит себе в глубокой тени истуканом и не тревожит его, не волнует, что рукав куртки в пыли, а на штанине пятно от жира. Пистолет чистит. Звякает частями механизма, масленкой булькает-брякает. Нашел себе занятие.
        Я выдохнул несколько раз, глубоко набирая и медленно выпуская воздух. Высокая грудь шевельнулась, поднялась и опустилась, туго натягивая шерсть свитера. Ли покосился в мою сторону, умудрившись не повернуть головы и не шевельнутся. Козел. Мог бы как-то свое внимание проявить. Подышать там громко или еще что.
        Так, хватит стервозить, бери себя в руки.
        - Ли, сделай еще чаю. Пожалуйста.
        Ага, в седьмой раз. Верблюды на водопое умирают от зависти
        - Хорошо, госпожа.
        Нет, не хорошо. Плохо. Я нервничаю, психую. Это не ожидание. Это предчувствие. Муторное, тревожное. Сегодня все решится. Что решится, с кем решится, не знаю. Но решится. Чертовски жаль. Жалко всего, что мы натащили на склад, жаль затраченных средств, сил, времени. Все придется бросить без малейшего сомнения. А ведь какая шикарная идея была! Грандиозная, феерическая. И простая, как все гениальное. Икра на продажу. Икра всем и никто не уйдет обиженным. Любой ресторатор, любой трактирщик. Спасибо дедушке Ленину за счастливые мгновения НЭПа. Ха-ха. Покупайте икру, господа, покупайте. Черную и красную, по вкусу совершенно не отличимую от настоящей и стоящей копейки. Ведь вашим клиентам после пары графинчиков уже и не отличить будет продукт, а прибыль всем нужна. Да и неповерят клиенты ваши, что икру можно подделать, нет тут еще таких извращенцев и поругателей святого. Подделывать икру?1 Уму не постижимо!
        Да, а вы вот почему про икру не верите? Условий нет и технологий в это время? Почему же? Я ведь здесь, значит, все есть. И разве не ели сами ни разу эту подделку? Ели, ели, не врите и носами не крутите. И желатиновую и куриную. Куриная лучше, кто спорит, но у меня была только желатиновая. Вкус похуже, качество пониже, но куриные, в отличие от человеческих, нынче чудовищно дороги. Извели куриц, ироды. А вот дешевый черный чай, молоко и растительное масло, даже самое лучшее, легко доступны. При наличии средств, разумеется. И храниться может замороженным, данный, гм, продукт питания, от пятнадцати до двадцати суток. А сама установка изготовления икры состоит лишь из термостата и гранулятора. Ну и нержавейки немного, да клапанов. Потом там еще подсоединяется компрессор или баллон с углекислотой и отсутствующий у нас электродвигатель. У меня на его замену есть газолиновый. Гремящий и воняющий. Еще он работает на холодильник, огромного размера и мерзкого синюшного цвета. Холодильник немецкий, «Grienold», на аммиаке. Трясется и гудит угроза экологии, но морозит исправно. Где я его взял - умолчу, иначе
только о нем и придется рассказывать - история долгая, нудная и с интригой. Сейчас этот мастодонт отключен. Шум нам совершенно не нужен и в складе стоит почти гнетущая тишина, капает только в стороне, но этот звук мы уже не замечаем - привыкли. В этой тишине мирно спят пара обрезов охотничьих ружей в углах, зажатые в тиски и прикрытые сверху тряпками «астры» и еще одна штука, что не нравится даже мне самому. Последний шанс. Доводить до него глупо, но гнилой червячок беды мне нашептал, что без этого не обойтись. Сделали. Посмотрели, подумали и переделали. А то как-то ненадежно получилось. Верный «люггер» притулился рядом с правой ладонью, недобро косясь пустотой дула на пистолет-пулемет, что остался у нас после питерской эпопеи. Ревнует, мой мальчик. Оставшиеся от изготовления «штуки» гранаты я отдал Ли, тяжелые заразы, все-таки. Мы в полной боевой готовности, мы порвем любое количество незваных гостей или уйдем, я в этом совершенно уверен, но пальцы почему-то испуганно дрожат.
        - Чай, госпожа.
        - Спасибо, Ли.
        Чай горячий, крепкий, обжигает губы и небо, но внутри меня по-прежнему холодно. И постоянное ощущение нечистоты, грязи. Или предчувствие?
        Ли неожиданно встрепенулся. Гости пришли? Пришли.
        Я спросил одними губами:
        - Сколько?
        В ответ - четыре, затем пять растопыренных пальцев. Нормально, можно обойтись без грохочущих обрезов. Пистолетные выстрелы тоже не тихие, но где сейчас не стреляют? А склад у нас на самой окраине, патрули по ночам тут не ходят, можно и не вернуться из патруля, может быть и обойдется наша встреча без ненужной массовки.
        Я переместился в тень, укрылся за двигателем. Станина мощная, цилиндры чугунные, хрен прострелишь даже из винтовки. Видно, правда, только левую сторону, но правую полностью контролирует Ли. Окна на складе только под потолком, узкие, и я сильно сомневаюсь, что среди ночных гостей есть ниндзя с альпинисткой подготовкой. Только через ворота, припертые ящиками, только по одному. Так что прошу, гости дорогие, к нашему шалашу. Вас ждет тут горячая…
        Я до крови прикусил губу. Мандраж, однако. Вдох-выдох, вдох-выдох, ствол люггера смотрит на вход. Что же не идут?
        - Елена Александровна! Доброй ночи. Вы разрешите войти?
        Вот так, вот тебе и хрен ночной. Вежливые нынче налетчики пошли, да еще со мной знакомые. Дьявол и его рогатые придурки! Леночка, однако, имеет и в Москве кучу знакомых. Ну, вот не сучка ли она после этого?
        Мысли пронеслись жгущими огоньками, словно сгорающие метеориты в небе. Меняем тактику? Меняем, раз такой интересный расклад. Загадочный и интригующий. Я вышел из угла, вновь уселся за стол. Сиденье табурета даже остыть не успело. И чай тоже. Сделал хороший глоток, хотя скоро польется из ушей, но не пропадать же труду Ли?
        - Входите.
        Вошел или скорее втиснулся, с трудом отодвинув створку ворот от силы сантиметров на сорок. Ли тут же вернул ящик на место, лязгнул засовом. Вошедший среагировал на звук, но постарался себя не выдать.
        Интересный типаж. Невысокий, выправка офицерская, двигается хорошо, как пес на охоте. Не гончая, не лайка. Волкодав. Плешивая голова наклонена чуть вперед и в бок, глубоко посаженные глаза не мельтешат в глазницах, но видит все по сторонам, я полностью уверен, что видит. И Ли в углу увидел и проволоку, что тянется к куркам обрезов и прикрытые тряпками «астры» на верстаках. Выводы гость сделал, шаг чуть мене широким и уверенным стал, осталось ему только уши торчком поставить и хвост трубой вытянуть. Ладони крупные, лопатообразные, а вот пальцы неожиданно длинные, ловкие. Плечи широкие. Силен мой гость.
        - Достаточно. Остановитесь. Сделаете еще шаг, и я выстрелю вам в живот. В солнечное сплетение.
        Голос мой без капли эмоций и господина волкодава передергивает. Пытался скрыть, но это все равно заметно. И дыхание изменилось, задышал учащенно, а то успокаиваться начал при виде одинокой грудастой барышни за столом. Глаза не оставь, урод. Не для тебя эта ягодка, не сорвать тебе ее.
        Я прикурил сигарету, двинув ее в угол рта губами, не отводя взгляда от ночного гостя. Растерялся. Стоит, думает, пытается на ходу поменять тактику разговора. Усиленно мыслит, даже жаль чуть его стало.
        Нет, а чего он ожидал, что вдруг лицом дернул, как варан шкурой под горлом? Что я ему объятия раскрою и за стол приглашу или буду мышкой сидеть и ждать, когда господин удав подползет, да заглотит вкусную зверушку?
        - Вы позволите присесть, Елена Александровна?
        - Обязательно позволю. Но прежде выложите себе под ноги все оружие, снимите пальто, пиджак и сапоги.
        - Сапоги? Вы шутите?
        - Нет, не шучу. Выполняйте, носферату московский, нет у вас выбора. Не делаете - стреляю.
        - За воротами мои люди, Елена Александровна. Они вооружены и в случае моей гибели…
        Небрежно прерываю:
        - Знаю. Ровно четыре человека. Но один из них ранен и совсем не боец, а тяжелого вооружения у вас нет. Все здесь и ляжете. А трупы потом в колодец. Без бритвы по горлу. Итак, ваше решение?
        Мой верный «люгер» посмотрел на мужчину укоризненно и ожидающе, с нескрываемым нетерпением: «Ну давай же! Перечь, пугай, возмущайся! Дай мне шанс! Только дай!». Блеф, разумеется, но прокатил. Вон как веко задергалось. Ну, не готов он оказался к такому повороту событий, не ожидал совершенно. Да и разговариваю я для него непривычно, не как мне по полу и положению положено. И на лярву бандитскую я совсем не похожу. Буксует мозг гостя в поиске адекватного решения неожиданной проблемы. Вообще, нисколько не умеет этот гражданин владеть лицом, не играл видать в покер. Боевик, судя по всему, но с замашками руководителя. Странный типаж. И носки носит вместо портянок. Носки с подтяжками в сапогах! Как только икры не стер? А вооружен стандартно - револьвер, браунинг и… Сгибался он как-то не так.
        - Нож из-за спины достаньте пожалуйста.
        Хороший у гостя нож. Похож на уменьшенный в разы бебут. Вон как воткнулся в доски пола, как в масло вошел.
        - Теперь я могу присесть, Елена Александровна?
        Где столько льда в голосе взял? У меня в холодильнике? Нет, дверца закрыта.
        - Садитесь. Рассказывайте, что за нужда вас ко мне в ночную пору привела? Избыток тостерона и ерго, гормональный дисбаланс? Или у вас простатит и вам из-за этого не спиться?
        - Простите, что?
        - Ничего. Говорите, рассвет скоро, а от бессонной ночи у меня может испортиться цвет лица. Так что, я вскоре буду вынуждена вас пристрелить, иначе не высплюсь. Вы же понимаете, что красные глаза и воспаленные веки совершенно противопоказаны девушкам?
        Барон фон Стац был растерян. Он был в недоумении, в оторопи. Вся схема разговора полетела в тартарары и на ее место никак не находилось замены.
        Что за тварь! Красивая тварь! Сучка, шлюха, стерва, подстилка, курва, мерзавка, стерва! Проклятье, начинаю повторяться! Нет, но какова штучка-то, какова! Губки покривила, ресницами похлопала и сделала на раз, вздохнуть не дала! Баран! Да кто же знал! Ведь ожидал увидеть обычную, как их там, нэпманшу. В меру наглую, хамоватую, но готовую сразу лечь под более сильного. А увидел…
        Нет, грудь все же настоящая, да и лицо не подделать. Такое нежное лицо и такие безжалостные глаза! Красивые, очень красивые глаза. И голос… Бархатный, с соблазнительной хрипотцой, от которой просто в жар бросает. Но все равно, стойкое ощущение, что с мужчиной разговариваешь. Жестоким, суровым, матерым. Который нажмет на курок, как обещано, не задумываясь, и даже не поморщиться от капель крови, брызнувших на лицо. А сапоги? Кто научил, где узнала? А нож? А без сапог полный дискомфорт и ощущение беззащитности. Сидишь как чиж и стопы от стылого пола вверх поджимаешь. Надо обязательно запомнить. Как же с ней все-таки разговаривать, как уговорить на нужное? Сказать правду? Что ж, скажу, но не полную.
        - Елена Александровна, а вы бы не желали вскоре посетить Египет?
        Молодец, сумел удивить. Посетить Египет, надо же! Не Берлин, Нью-Йорк, Лондон или Париж. Египет! Пыль, песок, жара, вороватые тупые арабы, ужасающая нищета и полная антисанитария. Достойный тур для юной леди. В это время пирамиды и прочие выветренные глыбы камня широко не разрекламированы, никому, кроме сумасшедших профессоров от археологии они не нужны, туризм не развит, родственников у Леночки там нет, следовательно, тут что-то другое. Мне неизвестное, а Леночке тем более. Нет отклика на это сочетание звуков - Е-ги-пет. Тишина. Ну, тогда спросим. Прямо в лоб.
        - Как я понимаю, без меня в вашей поездке в Египет смысла нет, верно? - согласный кивок плешивой головы - Тогда… Тогда к чему я ключ?
        Ах, как верно задан навскидку вопрос, как у тебя взгляд-то вильнул-дрогнул, ах ты песик, мокрый носик. Не прячь глаза, гость, не прячь. Смотри прямо, а мой мальчик тебе в этом поможет. Ствол люггера вдавился под подбородок, заставив натянуться кожу горла и дернуться кадык гостя.
        - Руку мою отвести и отклониться вы, месье путешественник, не успеете, а вот мой палец дрогнуть может - пистолет для меня тяжел. Так к чему я ключ?
        - К… К бессам! Гх-м… Елена! Обещайте только не нервничать - я растянул губы в мертвой улыбке - это прозвучит нелепо, необычно, но клянусь честью офицера… Прошу вас, вы не могли бы несколько отодвинуть пистолет?
        - Нет.
        - Хорошо… Вы, Елена Александровна, ключ к бессмертию.
        Дрогнула рука, дрогнула. Испугался гость, но я уже на него не смотрел. В этот момент оружие можно было спокойно вынуть из моей руки, и я даже не заметил бы. К бессмертию? Знаю я одно бессмертие. На собственной шкуре знаю. И еще знаю Египет. Река там Нил течет… Щелкнуло, сдвинулось, сложилось. Вот так значит… Вот для чего я здесь. Или не для этого, а для другого? Не жизнь, а смерть. Или смерть, не жизнь.
        - Жизнь, Елена Александровна! Жизнь вечная! Вечная молодость и вечное здоровье!
        Неужели вслух говорю? Действительно. А гость-то как возбудился! Глаза сверкают, дыхание учащенное. Не ожидал сорвать джек-пот? А ты его и не сорвал. Туман в голове, мечусь в панике от пугающей догадки, овал лица гостя начинает расплываться в глазах. Соберись, тряпка, черт возьми! И больше ни капли слез!
        Ствол снова твердо смотрит в лицо гостя, не знаю, как его зовут, да и зачем мне имя покойника?
        - Один вопрос. Конкретное место вам известно? От вашего ответа зависит, поеду я с вами или нет.
        Отвечай и либо живи, либо умри.
        - Только примерно, Елена Александровна. Карты неясные, ориентиры не очень понятные. Я предполагал, что вы, от вашей матушки, знаете. Или сможете уточнить детали. Слышали, или видели…
        - Нет, я не знаю. Прощай…
        Неожиданное движение воздуха за спиной и что-то больно ткнулось мне в затылок. Не успел даже дернуться, доля секунды растерянности и все. Чужая рука обхватила, потащила, повела вверх мою с пистолетом - глупо, вбок и вниз надо, сопротивления меньше, а ночной гость уже падал на пол, почуяв звериной натурой смертельную опасность. Люггер ужалил огнем, распорол воздух тупым концом пули, звякнул выхолощенной гильзой и ожидаемо промахнулся. Плешивый оказался быстрее.
        - Не нужно больше стрелять и сопротивляться, гражданка Доможирская. Иначе я прострелю вам плечо.
        То, что давило на затылок - ага, что-то давило! - ствол это кожу мне плющил - переместилось в левую сторону. Левша или обоерукий? Македонец хренов. И судя по голосу, совершенно не врет. Живой я ему нужен, но можно и не целым. Кто же это еще на мою голову? Не с плешивым пришел, нет, вон какой у того вид удивленный. Эх, нездоровая популярность у меня, смертельно опасная.
        - Сопротивляться не буду. Но и вы не сопротивляйтесь, а положите оружие на пол.
        - Есть основания для этого?
        - Да. Посмотрите под стол, на мою руку. Это так называемая «мертвая рука». Если отпущу рычаг, то произойдет взрыв. Там, под столом, динамитные шашки прикреплены. Ну и рядом с нами бутыли с газолином стоят.
        Короткая пауза и рядом с моим люггером ложиться на стол маузер. Укороченный, так мне недобро знакомый по Петрограду «болло». Умен новый гость, очень умен. И осторожен. Ни за что не поверю, что нет у него еще одного, припрятанного в кармане, ствола. Глаза вон какие спокойные, маятником часовым по сторонам не бегают.
        - Теперь, может быть, поговорим? Кто вы и чем обязана?
        - Что ж, давайте поговорим, Елена Александровна. Вы не будете против, если я присяду здесь - мне так вашего спутника и предыдущего собеседника будет видно.
        Ты смотри, и вежливость у нас сразу проявилась и тон голоса изменился. Про гражданку и не упомянул совсем. Хороший аргумент «мертвая рука» для продуктивного диалога. Весомо-убедительный.
        - Вот выслушал я тебя, Саша и есть у меня стойкое ощущение, что не доволен ты этой операцией. Смущает тебя что-то, сильно смущает. Поведай мне, что тут для тебя не так, знаешь ведь, к твоим выводам я прислушиваюсь. Умный ты. И ешь, ешь. Двое суток ты ведь без горячего!
        Стилет вяло шевельнул ложкой гущу борща, после некоторого раздумья положил прибор на край тарелки:
        - Спасибо, Лев Борисович, не хочу. Нет аппетита. Я лучше кофе, а то глаза слипаются.
        - Кофе, так кофе. Алеша! Приготовь нам кофе. Одну большую Саше и мне, мою любимую, с пастушкой.
        - Слушаюсь, Лев Борисович!
        Сидевший у дверей молодой человек в зеленой гимнастерке с синими «разговорами» словно на пружинах подскочил со стула и исчез за дверьми кабинета.
        Стилет проводил его недобрым взглядом, повернул голову в сторону хозяина кабинета:
        - Доверяете, Лев Борисович?
        - Алексею? Доверяю, Саша, доверяю. Но в меру. Как и всем. Итак, я тебя слушаю.
        Стилет чуть поморщился от подобной откровенности, откинулся на стуле, промокнул уголки рта салфеткой:
        - Странностей очень много и совпадений, в этом деле, Лев Борисович. В руку Господню верите?
        - Нет, Саша.
        - И я не верю, но вот факты… Они, знаете, вещь упрямая. Первое, что меня смутило, это выбор нашей Леночкой именно этого склада. Словно по заказу выбирала. Помните, мы его готовили для той операции, что по зиме повалилась? - хозяин кабинета, соглашаясь, качнул крупной головой - Так вот, на этом складе мы, помимо существующего, еще один лаз потайной сделали, замаскировали и оставили. Думали, уже не пригодиться, а вон как вышло - вход как раз у нее за спиной оказался. И сама она сидела не более чем в пяти аршинах от него, иначе я бы к ней и подойти не успел, пристрелила бы в доли секунды. Счастливое совпадение, скажете и будете правы, но вот только и барон Стац нам на глаза попался, когда мы Леночку потеряли. Он к ней нас и привел. Он ее искал, и он тоже знает о «Розе Матильды». Еще одно совпадение? Возможно, но их слишком много. Создается впечатление, что нас словно кто-то специально свел в том месте. И вот еще одна странность, не совпадение - китаец-японец, пес ее верный, не стал стрелять, хотя мог меня положить, когда я оружие на стол положил. Спросил я его «Почему?» - а он: «Госпожа не пожелала»,
мне ответил. И это мне сказал «Леха-китаец», что с десяток под землю уложил, его подмять пытавшихся. Когда это она для него госпожой стать успела, не знаю, но такие вещи я как бы сразу ощущаю - для него она Госпожа с большой буквы. Не знаком я с такой Леночкой, с Госпожой. Разговариваю с ней и ощущение, что за этим лицом еще лицо и еще одно, и за теми глазами еще одни глаза. Чужие, старые, выцветшие и абсолютно безжалостные. И вот они-то и есть настоящие.
        Лев Борисович несколько раз постучал концом пера по сукну стола, негромко произнес, нагнетая недоброй тяжестью слова:
        - Сумбурно как-то излагаешь, Саша. Ты не очень устал?
        - Нет, Лев Борисович, не устал. То есть устал, но это такая, физическая усталость. Усталость тела, не разума. А насчет глаз… Вы сами просили откровенно?
        - Да, я просил. Хорошо, продолжай, но позже сформулируй мне четче свои ощущения. Без этих… Глаз. Что еще странного?
        - Странно, почему она с квартиры съехала, вещи все собрала, но в бега не подалась. Ведь могла исчезнуть, раствориться как кусочек сахара во всех этих серых толпах переселенцев, лишенцев и прочей массе безлики людишек. В толпе. Но не сделала этого, хотя чутье у нее на опасность не хуже, чем у меня. Но она осталась. Спросил я ее об этом. А она на мой вопрос лишь улыбнулась и сказала: «Нельзя мне было уезжать. Не встретились бы мы. А это было бы неправильно». Заранее знала, что и кто ее ждет? Но откуда? И почему неправильно? Еще, ведь никто не давал ей гарантии сохранения жизни, особенно после бойни в Питере, но вела она себя без малейшей капли испуга. Совершенно не боится смерти. Когда ей завязали глаза, абсолютно спокойно попросила стрелять в потолок, а не над волосами, чтобы не испортить прическу.
        - Слышал я об этом, Саша. Неудачная имитация расстрела у вас тогда вышла.
        - Согласен, Лев Борисович, неудачная. На этом мы многих ломали, но с ней вот не вышло.
        - А если использовать не летальные методы убеждения? Лицо, допустим, несколько испортить… Вроде бы женщины это очень болезненно воспринимают? Хотя нет, не надо, нам ее еще везти через границы. Ну, тогда изнасилование?
        - Не хочется рисковать, Лев Борисович, да и смысла нет. И во всех наших ранних изысках не было. Она ведь сейчас откровенно желает с нами сотрудничать. Не искренне, а именно откровенно, равноправно. И она на все готова. Предложил собственноручно застрелить ей Ли, так у нее голос даже не дрогнул: «Если это необходимо для доказательства моей лояльности, то хоть сейчас». И я верю ей - Стилет твердо посмотрел в глаза собеседника - сказала, что застрелит - значит застрелит. Сказала, что в случае насилия покончит с собой, значит покончит. А она нам нужна живая. Знаете, же, что какой-то «ключ» она для «Розы» и без нее нам никак. Барон Стац в этом тоже полностью уверен.
        - Барон, барон… - Лев Борисович поднялся с кресла, раздраженно прошелся по ковровой дорожке - а нужен ли нам, Саша, этот Стац? Что он такого важного знает? Примерное место расположения «Розы»? Так и мы это сейчас знаем. Бредни о крови мертвеца, цветочном пламени и тайных знаках-указателях, которые только он сможет расшифровать? Так выбейте из него эти знания и знаки!
        - Не так все просто, Лев Борисович. Знаки на две части разделены, так написано в свитке, а у барона лишь одна из половин. Остальные же знаки же нам неизвестны, нет у нас этой части свитка. Начнем пытать и что тогда мы выбьем из него - правду или ложь? Кто ему помешает солгать в ответах, когда мы их не знаем?
        Александр Стилет задал вопрос и сам же на него ответил:
        - Никто не помешает. А на проверку истинны времени у нас нет, наш «доброжелатель» из ЦК партии вряд ли позабыл про нас. Да и умен барон, многое расшифровал самостоятельно, в одиночку, лишь по косвенным намекам. Я уверен - Стац нам еще пригодиться. Ненадолго, но пока он нам нужен.
        - Хорошо излагаешь, Саша, гладко. - Лев Борисович вернулся в кресло. - Эту часть монолога заранее готовил?
        Стилет улыбнулся одними глазами, коротко кивнул.
        - Понятно. Стратегию обязательного использования их обоих в нашей операции ты уже выработал, сейчас корректируешь тактику и пытаешься меня убедить в правильности твоего решения.
        - От вас ничего не скроешь, Лев Борисович. У Леночки к барону очень отрицательный интерес, зачем-то нужен ей барон мертвым и молчащим. Значит, что-то барон еще знает, а эта блядь не хочет, чтобы мы это узнали. Но Стац, все что знал, рассказал мне еще на складе. И потом ни разу не сбился, ни добавил, ни убавил - Стилет, отвечая на безмолвный вопрос хозяина кабинета, пожал плечами - Третьей степени было воздействие, дальше мог бы и не выжить. Интересно, что же он такого может знать, о чем сам не догадывается?
        - Действительно, интересно. Но это все больше лирика. Как собираешься гарантировать их безоговорочное сотрудничество с нами?
        - Разумеется, «тень» за спиной у каждого, с приказом стрелять по ногам, ну и кровью повяжем.
        - Кровью? В подвалах расстреливать заставишь?
        - Можно и не в подвалах, Лев Борисович. У нас вроде бы волнения на Кавказе, верно? Вот там и докажут свою верность. На операциях устрашения в аулах.
        - Устрашения? Да, это крепко повяжет. А вдруг сбегут?
        - Куда они сбегут? И кто? Китаец и человек, на лице которого печать жандармского отделения и красивая молодая брюнетка с голубыми глазами? С такими титьками? В Чечне? Я больше опасаюсь, что руки на себя наложат или с ума сойдут.
        Хозяин кабинета широко усмехнулся, сухо рассмеялся:
        - Ха-ха! А ты прав, Саша. Действительно, куда им там бежать? Г-хм, если только до первого ущелья или аула? А насчет рук и сумасшествия ты сам за этим проследишь. Времени у тебя на все про все месяца три или чуть больше, это пока экспедиция готовиться. Полномочия и финансирование у тебя прежние. Полагаю, этого вполне достаточно. Можешь идти.
        Часть вторая
        Глава первая
        «Вы все будете жить. Убивают только лучших».
        Шарль де Голль.
        Честно говоря, у меня просто шикарная камера. Чистая, просторная, даже окно есть, а не дыра в стене, прихлопнутая перфорированным ржавым фартуком. Окно хоть и забрано решеткой, но большое, с распахивающимися фрамугами, с врезанной в них форточкой. Руку сквозь прутья просовываешь и можешь полностью окно распахнуть или только форточку приоткрыть, например, если дождь идет. Обратно фрамуги притягиваются веревками, к сожалению, не синтетическими. Они от дождя становятся склизкими, тяжелыми, неприятно мягкими, как раздавленный земляной червяк, и тянуть за них еще то удовольствие. Но надо. Дождь идет косой и пол возле окна уже сырой. Ночью вода начнет испаряться и в камере станет влажно, а у меня першит горло. Но болеть мне не желательно, и я упрямо тяну за влажных «червяков», пританцовывая от нетерпения на крышке тумбочки и опасно балансируя на носках. Не удалась Леночка ростом, вот и занимаюсь эквилибристикой. Комплекс всех упражнений на растяжку или силу, что смог вспомнить, я уже проделал два раза. Перед обедом и после. Теперь пришло время вынужденной акробатики. Все, фрамуги наконец притянулись,
шпингалет клацнул, закрыл окно и я спрыгнул на пол. По инерции сделал мелкий шажок, затем полный оборот, руки над головой, глубокий наклон, руки в сторону, руки-крылья, и еще один оборот с жесткой остановкой стоп в третьей позиции. Трам-пам-пам! Та-дам! Поклон внимательной публике с высунутым языком и вытаращенными глазами. Пошел на хер, вуайерист хренов!
        В дверном глазке мелькнула тень-свет, заслонка с жестяным шелестом встала на место. Насмотрелся, мудак, натискал свой убогий отросток в штанах, пошел дальше по коридору за народом подглядывать. Сегодня у нас на смене мерзкий бледный извращенец с рваным левым ухом, Федор Синицын и его напарник, толстый, огромного роста дядька Михалыч, мужчина добродушности необычайной, уютный как плюшевый медведь и я никак не могу понять, как он с этим говнюком работает вместе? Ведь чистый минус с плюсом, лед с огнем! Но работают в паре без проблем, чай пьют с баранками дружно, и, если я правильно понял, уже год так дела идут. Кто-то умный их вместе поставил, без сомнения. А что, неплохой вариант использования метода «плохой - хороший», работает с результатом. Слышал я вечером, как какой-то идиот из камеры, что напротив моей, с Михалычем шептался, просил родственникам весточку передать. Что ж, он получит желаемое - обязательно передадут, его весточку, крепкие ребята с револьверами в руках.
        Я забрался с ногами на кровать, накинул на плечи теплое шерстяное одеяло, плотно укутался. Пепельницу пристроил рядом, задумчиво покрутил в пальцах коробку с дамскими длинными папиросами. Курить или не курить? Не буду, и так по две пачки в сутки летит, а мне скоро понадобится свежее дыхание для быстрого и продолжительного бега, а вовсе не для понимания. Что же тогда мне делать? До ужина еще три часа с половиной, стрелки часов ползут медленно, улиточно, и заниматься ну совершенно нечем. Пол я протер, руки вымыл, газет мне не дают, а на просьбу принести книг, приволокли «Гаргантюа» Франсуа Рамбле, сборник трагедий Вольтера, обе книги на французском языке, и стихи Брюсова на немецком. Издеваются, что ли? Хотя стихотворение «На островах Пасхи» на дойчланде звучит шикарно. Особенно вот эти строки: «Мы кто? - Жалкий род без названья! Добыча нам - малые рыбы! Не нам превращать в изваянья камней твердогрудые глыбы!».
        «Wir wer? - Armseliges Geschlecht ohne Benennung! Beute wir - geringe Fische! Nicht uns zu transformieren in Standbilder der Gesteine der tverdogrudye Scholle!»
        Трансформер, штанбилдер дер твердогрудые! Вот так. Я вначале и не понял, а потом ржал, наверное, почти полчаса взахлеб. Не знаю, кто издатель и кто переводчик, нет имени на титульной странице, но что редактор ленивая сволочь, это совершенно точно. Твердогрудые! Шулле! Блин, дайте мне пистолет, я застрелюсь, нафиг!
        Синица тогда долго сопел и смотрел на смеющегося меня, потом позвал Михалыча и мишка-топтунишка, открыв «кормушку», ласково уговаривал меня успокоиться. Понимаю их беспокойство - сойти с ума натуре тонкой и ранимой - это я о себе говорю, если что, - когда в любую минуту эту натуру могут выдернуть на допрос или расстрел, ничего не стоит. А «мишку» и «мокрицу» за это по голове товарищ Саша-Стилет не погладит. Скорее оторвет ее обоим и приставит к нижним частям тел. Но беспокоятся они зря, это просто настроение у меня хорошее. Присутствует полная сердечная гармония и благорастворение в небесах, или как-то там по-другому, точно не помню.
        Странно, да? Сижу в камере, взяли с оружием в руках, трупов за мной пара штабелей, не считая всяких сопротивлений, диверсий и подрывов советской власти вкупе с провокациями разными, выход отсюда только один - до ближайшей стенки, а у меня улыбка с лица не сходит. Очень странно и одновременно никаких загадок. Говорил же на складе, мысленно, что пазл сложился? Говорил. Вот и наслаждаюсь сейчас ясностью ситуации и определенностью цели. А то существовал непонятно для чего и зачем, по течению плыл, и не мог понять, для чего Он меня выдернул из умирающего тела и засунул сюда. Протащил сквозь время и пространство за шкирку как щенка и бросил.
        «Почему, почему ты меня покинул?».
        Теперь мне ясно, почему. Ну, наверное. Мне так и кажется, что Он нес меня как грязную тряпку, одними кончиками пальцев. Донес, втиснул комок мерзости в Леночку и оставил в покое, руки марать не захотел, но дал шанс исправить. Не все, но многое. Или сделать по-другому. Не исповедуемы пути Его. Разговор на складе подарил множество разных вариантов будущего. Можно свить веревку из простыней и быстро вздернуться, пока меняется охрана. Пятнадцати минут хватит за глаза. Можно улояльничаться к Советской власти в лице Стилета и его хозяина, верно гавкать, идти в ногу и вести свою игру. Можно… Да многое можно. Выбор, так сказать, не ограничен.
        Все-таки интересно, зачем Саша-Стилет раскрыл мне все карты? С бароном понятно - жизнь себе покупал, демонстрировал, насколько он им нужен, новым хозяевам пятой половины суши. Ну и меня, заодно, соблазнял вечной жизнью, здоровьем и молодостью. Наивный человек из холодных земель Чукотки. Расшифровал пару строк, начитался интерпретаций легенд и мифов, понял суть прочитанного, согласно своему мировоззрению и честно говоря, ограниченности. Для него «Роза Матильды» есть сакральное место. Спрятанное и охраняемое, каким-нибудь таинственным орденом или кланом. А у его членов обязательно татуировки на замотанных тряпками лицах, тайный язык и острые кинжалы в зубах. То есть в руках, рты-то тряпками закрыты. А сама «Роза» в пещере. Темной и пыльной, где на полу валяется пара-тройка скелетов неудачников, а возле стен сундуки со свитками, где сказано, как обрести желаемое. Ага, поймал необходимую девственницу, то есть меня, нацедил с нее крови, вскипятил с корешками на огне, произнес «шарах-барах-пыщ-пыщ!» и заглотил напиток. Все, сразу бессмертный и вечно молодой. Как только с таким наивным мировосприятием
барон в жандармерии служил и с большевиками боролся? Ну, чистый ребенок, мля. Саша-Стилет на его фоне смотрится гораздо выгодней, мужественней, взрослее. Или это мне Леночка нашептывает? Спала ведь с ним, сучка. Первый раз не по своей воле, но вот во второй, а потом и в третий раз, руки ей никто не выкручивал. Сама ноги послушно раздвигала, а затем на спине Саши-Стилета крепко скрещивала. На широкой такой спине, со шрамом под левой лопаткой. Трапециевидные и широчайшие мышцы хорошо прорисованы, кожа чистая, смуглая, с терпким запахом одеколона. На плече, возле шеи, такая маленькая, но очень симпатичная родинка…
        Тьфу, прости меня господи! Вот ведь несет-то!
        Я скинул с себя одеяло, встал с постели. Зло чиркнув спичкой прикурил, подошел к окну, подставил еле заметному сквознячку раскрасневшееся лицо. Расфантазировался, мля, аж в жар бросило. Ладно, эротические бредни в сторону. Вспоминаем дальше-шире, мы пока одни в квартире…
        Может быть он в открытую решил сыграть, после того как я потерялся от его вопроса: «Елена Александровна, а ведь вы это же не вы?». Смотрел внимательно, как я мнусь, силясь ответить, да пытаюсь собрать разбежавшиеся мысли в кучу, выводы гад, делал. Насмотрелся и мгновенно сориентировался. Быстродействие мозгов у него как у десятиядерного процессора. Первоначально разговор и объясняловки он не планировал, собирались меня взять просто и без затей - не меньше роты бойцов ждало нас за воротами склада. В каждом проулочке-переулочке по трое бойцов с ручным пулеметом. Плюс ко всему в соседнем складе приютилась кучка спецтоварищей из химотряда, в противогазах на морде и с распылителями в руках. Продолжатели дела А.А. Гольникова.
        Наверное, это группа, которой руководила «настоящая комсомолка Адель Перкель. Химическим звеном группы руководит агроном И. И. Штерикукер, санитарным - коммунистка экономист М. Листинг, пожарным - инженер И. А. Щеглов, связи - зав. столом личного состава Евгения Сливник, звеном ревпорядка - Тамара Розенфельд».
        Вот ведь, всплыло же откуда-то, вероятно когда-то в газетах прочитал. Гм, я так-то против товарищей из племени Соломонова ничего не имею, но не кажется ли вам, что в это время их везде и всюду слишком уж много? Мне вот так кажется, даже когда я крещусь.
        Ладно, не будем отвлекаться на пейсатых-полосатых, в шапках бобровых, бородатых и здоровых. В общем, распылили бы они что там хотели распылить, да и взяли бы нас на выходе из склада, кашляющих и чихающих, если бы авантюра Стилета не удалась. На случай провала его задумки, приказ был однозначным - все равно брать меня живым в любом случае. Даже если я всех в складе положу и потом буду кусаться. Он же его сам и отдал. Умный гад, смелый и ответственный. Дело, для него, прежде всего. Сообщил об этом небрежно так, промеж фраз, ничуть не рисуясь и не бравируя. Гвозди бы делать из этих людей, да в крышку их гроба с бодрым присвистом забивать. Их собственного гроба, если кому не понятно. Не хотелось бы такого врага заиметь, но так уж вышло, заимел я врага и очень умного врага. Обыграть его будет не просто сложно, а как говорил ныне покойный товарищ Ленин «чрезвычайно архисложно», а все же обыгрывать мне его придется.
        Я ведь из разговора на складе с ним вынес одно - расходный мы материал. И я, и Ли, и барон Стац. Найдем мы эту «Розу Матильды», вскроем, вычистим там все и нас сразу под нож - знаем слишком много и кровь на нас. Не смыть ее никакой верной службой. И без нас хватает верных «бывших» у Советов. Да и не понимает Саша куда лезет и зачем. Для него и его хозяина, ‘Роза’ - это тоже попросту большое такое хранилище с сокровищами из драгметаллов и цветных камушков. Легенды же о бессмертии для них древние сказки, в отличие от барона. Реалисты они и материалисты. Все что ими допускается, это рекомендации в древних свитках для правильного питания и описаниях таинственных упражнений, типа «Пяти тибетцев». А я для них банальный ключ для тамошнего жреца-шамана-хранителя. Лизнет капельку моей крови, сравнит мой фейс с наскальным фотороботом и пропустит отряд борцов за мировую революцию в святая святых. Что ж, убеждать их в другом я не собираюсь, мне только правду о «нильской» дряни им рассказать не хватало. В отличие от барона. По краешку ведь, болван, ходит, все настаивает на своей, единственно верной
интерпретации текстов. Стоит товарищам к нему прислушаться, обратить внимание на слова о «крови не рождённой», что гасит пламя «розы» и мое положение изменится к худшему. Зачем двуногий инкубатор держать на свободе и относить к нему как боле-менее равноправному партнеру? Вот вы куриц-несушек уважаете? Нет? Вот и я о том же, не уважаю. А среди товарищей коммунистов светлых голов хватает. Тот же Саша-Стилет, третий раз повторю - очень умен. Сложит дважды-два, получит в сумме пять, и примет меры. Так что барона при первой возможности нужно кончать. Ибо он есть полный болван и не ведает, что может натворить.
        За спиной загремели ключами, лязгнул замок, засов, заскрипели петли. Я обернулся, чуть прищурившись, поглядел на выход из камеры. Явился, властитель дум, долго жить будет.
        - Добрый вечер, Елена Александровна!
        - Здравствуйте, Александр.
        - Не желаете со мной отужинать?
        - В таком виде? Простите, Александр, но я несколько не одета и волосы… Не прибраны.
        - У вас нормальный вид, Елена. А ужинать мы будем здесь, в здании тюрьмы. А вы где думали?
        - Ну, где-то там - я неопределенно покрутил рукой в воздухе - на свободе.
        Стилет молчал, долго не отвечал. Потом родил:
        - Это возможно, Елена, все в наше время возможно. И это будет зависеть от того, как вы будете разговаривать со мной во время ужина. Откровенно и без недомолвок или, как вы обожаете, по-вашему, одни туманные намеки и недомолвки.
        - Хорошо, Саша. Буду с тобой разговаривать только открыто и откровенно. Кстати, я очень надеюсь, обязательный интим в перемену блюд не входит?
        Вроде бы немного смутился, морда, щекой дернул. Нет, но до чего же привлекателен, сволочь, для моей второй половины! Осторожней с ним надо, ох осторожней!
        - Доброго дня, товарищ начальник!
        - Здравствуй, Михаил. И скорее уж, доброго вечера. Как наша девочка?
        - А, счас у Синицы спросим, он от ее камеры часами не отходит.
        - Руки, потом, хоть моет? Или снова ему бланшем под глазом сверкать?
        Михалыч тяжело вздохнул, виновато повел по-медвежьи могутными плечами. Стилет по-птичьи наклонил голову к плечу, наставив на Михалыча указательный палец, несколько раз угрожающе качнул им из стороны в сторону:
        - Знаю, не терпишь ты его, но! Но он нужный нам человечек! Аккуратней с ним. Прошлый раз ты ему ребра справа поломал и нос свернул - месяц на госпитальной койке Синицын лежал. Месяц! А у нас в разработке Лопарев тогда был, он к таким мокрицам патологическую ненависть испытывает, а Синицина на работе нет. Я же хотел вашу пару к нему подвести. А что вышло? Пшик?
        - Виноват, Александр Олегович. Я буду это… терпеть его.
        - Вот-вот, будешь терпеть, Михалыч, будешь, а то сам знаешь…
        Стилет фразу заканчивать не стал, но и сказанного было вполне достаточно. Холод не озвученной угрозы выстудил воздух в комнате.
        - Сейчас из нэпманского ресторана блюда принесут, ты их расставь в кабинете Жилина. Проветри и прибери там у него, скатерть постели. Чистую.
        - Так точ… Слушаюсь, Александр Олегович.
        Михалыч боком вывалился из помещения дежурки, умудрившись при своих гигантских габаритах ужом скользнуть мимо грозного начальства. Стилет проводил взглядом фигуру надзирателя, качнулся на носках, привставая, вытянул со стенной полки газетный лист. «Комсомолка» за июль, почти свежая.
        «Так, первый заголовок у нас тут «Поддержим…», а это я уже читал. Так, «Рука об руку», тоже читал, это о новой газете для пионеров…».
        - Вечор добрий. Звали никак, товарищ Гольба?
        Стилет отвлекся от газеты, не глядя свернул ее в трубку. Похлопывая по ладони, молча, не отвечая на приветствие, рассматривал вошедшего. Вроде бы не в первый раз видит, но каждый раз удивляется - ну вот откуда такие, гм, мокрицы, берутся? И папа ведь у них есть и мама. Наверное, братья и сестры тоже есть, если ему подобных не удавили сразу в колыбели. Вряд ли они и в грудничковом возрасте походили на обычных младенцев. Скорее на раздавленных клопов.
        Липкий взгляд маленьких бегающих глазок, вечно слюнявый рот, собачьи брылы губ. Убогая прядка жидких волосков, прикрывающая обширную плешь. Выражение лица гадливое и до невозможности наглое, даже костяшки кулака непроизвольно зачесались. И запах. Удушающий, мерзкий запах немытого тела и сопрелого нижнего белья. Действительно, мокрица.
        Стилет сделал пару шагов к окну, приоткрыл створку, сбил щелчком пальцев несколько опавших листьев с подоконника. Холодный осенний дождь жадно накинулся на неприкрытую тканью куртки кисть. Не оборачиваясь, поинтересовался:
        - Как ведет себя заключенная, товарищ Синицын?
        - Как обычно, товарищ Гольба. Делает разные упражнения. Курит, спит, сидит на кровати. С ногами.
        В голосе Синицына прозвучало открытое неприятие данного факта. Стилет с неожиданным интересом взглянул на отвечавшего: «Надо же, какой ревнитель порядка!».
        - Заговаривать ни с кем не пробовала?
        - Нет, товарищ Гольба. И никому не отвечает.
        - Кому же?
        - Фокину из четвертой.
        - А, это тот, из «Треста». Интересно, интересно… Что именно он у нее спрашивал?
        - Кто, как зовут, за что арестована.
        - Стандартный набор. Так, Синицин! Фокину удели побольше своего внимания. Ну, твоего, специфического. Понятно?
        На губах двуногой мокрицы мелькнула мутная улыбка:
        - Ага, товарищ Гольба. Все ясненько, обязательно уделим. Врагам любимой Советской власти мы завсегда внимание окажем. Хи-хи.
        Синицын мерзко хихикнул, прикрывая ладошкой рот. Стилет с каменным лицом отметил, что лучше бы он этого не делал - лучше стерпеть запах изо рта, чем видеть грязные, обгрызенные ногти и водянистые пузырьки на нечистой коже. Ангелом-спасителем в дежурку заглянул Михалыч, прогудел басом, буровя взглядом спину Синицына:
        - Это, еду принесли, Александр Олегович. Накрыл я в кабинете. Все готово.
        - Спасибо, Михалыч. Пойдем, откроешь мне камеру нашей принцессы.
        Доможирова стояла у окна камеры, терпеливо ожидая, когда откроется дверь. Чуть качнув подбородком, Стилет громко поздоровался, не переступая порога:
        - Добрый вечер, Елена Александровна!
        - Здравствуйте, Александр.
        - Не желаете со мной отужинать?
        - В таком виде? Простите, Александр, но я несколько не одета и волосы мои… Не прибраны.
        - У вас нормальный вид, Елена Александровна. А ужинать мы будем здесь, в здании тюрьмы. А вы где думали ужинать?
        - Ну, где-то там - Доможирова крутанула кистью в воздухе и Стилет в очередной раз поразился изящности и отточенности ее движений - на свободе.
        Кошка. Хищная, опытная, матерая кошка-убийца. Стилет неприлично долго молчал, не отвечая и внимательно разглядывая собеседницу. Потом произнес, не торопясь и тщательно отслеживая реакцию:
        - Это возможно, Елена Александровна, все возможно. Но это будет зависеть от того, как вы будете разговаривать со мной во время ужина. Откровенно и без недомолвок или, как вы любите, одними туманными намеками.
        Доможирова мягко и завлекающе улыбнулась, в глазах мелькнули озорные бесята:
        - Хорошо, Саша. Я буду с тобой - слова «я» и с «тобой» она произнесла с томным придыханием, не пошло-отрепетированным, а каким-то даже робким - разговаривать, только открыто и полностью откровенно. Кстати, надеюсь, обязательный интим в перемену блюд не входит?
        Стилет почувствовал, как краснеют его щеки, раздраженно дернул щекой:
        - Нет, если вы сами не желаете… Леночка. Следуйте за мной.
        И не дожидаясь ответа, повернулся к Доможировой спиной. Умеет выбить из равновесия, сучка, и умение это явно не той Леночки, что он знал, потом вербовал, а затем и насиловал на явочной квартире. И на разные перемены и сложные обстоятельства никак не спишешь, слишком короткий срок прошел с их последней встречи. За такое короткое время так люди не меняются, здесь реальная, жестокая жизнь, а не выдумки нанюхавшихся кокаина писателей с их ударами молнией по голове. Дьявол, мистика просто какая-то!
        Стилет с силой сдавил челюсти, сжал и разжал несколько раз пальцы правой руки. Он не любил мистику, и все непонятное тоже. В его выверенный, холодный и логичный образ мира подобное не укладывалось, и было им неприемлемо. Бога нет и дьявола тоже. А вот мистика есть. Вот это его и бесило.
        Вначале ели молча. Стилет неторопливо насыщался, все-таки с утра без нормальной еды, только кусок вчерашнего мясного пирога перехватил по дороге сюда. Доможирова первой разговор не начинала. Ела аккуратно, пронося ложку над куском серого ноздреватого хлеба, вытирала салфеткой капельки соуса с уголков губ. Внимательно смотрела на него и улыбалась одними глазами. Просто улыбалась. Ни по-доброму, ни по злому. Терпеливо, ожидающе. Так может улыбаться много поживший человек, разочаровавшийся, усталый, не ожидающий услышать что-то новое для себя. Это Стилета напрягало и несколько, себе он не стеснялся признаться, нервировало. Аппетит отбивало. Трудно получать наслаждение от вкуса отличного бифштекса, когда на тебя смотрят как… Как на глупого мальчишку, с таинственным видом зажавшего в кулаке осколок яркой блестяшки. «А вот у меня есть секретик!».
        - Вы мало едите, Елена Александровна. Не вкусно или тюремный рацион для вас достаточно сытен?
        - Спасибо, все очень вкусно, просто я ем мало. Да, может, мы перейдем на «ты», Александр? Кстати, я до сих пор не знаю вашего отчества. Только имя и кличку.
        - Считаю, что вам этого достаточно. И это не кличка, а партийное прозвище.
        - Ну да, ну да… Шикарный никнэйм. Стилет! Знаете, это внушает. А номер партийного билета у вас, Саша, в первых сотнях или тысячный? С такой кличкой только в первых рядах!
        - Я еще раз вам повторяю, Елена Александровна, что это партийное прозвище, а не кличка!
        - Пожалуйста, не кричите на меня, Александр. И значит, мы не на «ты». Это очень грустно, Саша. Ведь мы с вами друг другу вовсе не чужие люди.
        Доможирская низко опустила голову. Показалась, что она даже тихонько всхлипнула.
        Александр Гольба неожиданно ощутив, что заводится и одновременно чувствует себя виноватым, по-новому взглянул на Доможирскую. Играет? Какую роль и зачем? Отодвинул тарелку, есть совершенно расхотелось, быстро задал вопрос:
        - Лена, чего вы этим добиваетесь? Желаете вывести меня из равновесия? Какая вам с этого выгода?
        - Извините, Саша - Доможирская извиняющееся коснулась кисти Стилета - не обращайте внимания на мою стревозность. О чем вы хотели меня спросить? И почему в такой уютной и располагающей обстановке, а не в допросной?
        Стилет хмыкнул:
        - Хм. Есть смысл перенести наше общение туда? Вы что-то скрыли от меня на предыдущих допросах?
        - Уверена, что нет. Все что вы хотели узнать - вы узнали.
        - Опять играете словами, Елена Александровна - Гольба свернул напополам салфетку, ухватил чайник за раскаленную ручку - А что мы не хотели узнать или не знаем, что это нам надо узнавать, вы мне расскажете? Вам чай крепкий или не очень?
        - Крепкий и желательно сахара побольше. Люблю сладкое - Доможирская смущенно улыбнулась - И давайте мы с вами, Саша, определимся - мы с вами на «ты» или на «вы»?
        Стилет вернул чайник на место, задумчиво помешал ложечкой в стакане:
        - Даже не знаю, Елена Александровна, что вам ответить. Смотрю на вас, и вижу лицо и фигуру Леночки Доможировой, но вы совершенно определенно не она. Женщина, которую я вижу перед собой, умна, цинична и совершенно меня не боится. Вы вообще ничего не боитесь, словно вы уже умерли. И не раз. Скажите, Елена Александровна, кто вы на самом деле?
        - Сказка о сестре-близняшке не прокатит?
        - Как вы выразились? «Прокатит»? То есть, вы хотели сказать, «пройдет»?
        Доможирская с выражением неприкрытой досады на лице кивнула головой.
        - Блатная феня? Питерская или московская?
        - Одесская, Саша.
        - Даже так… Впрочем, неважно, к этому мы вернемся позже. Так кто вы?
        Доможирская вздохнула, вытянула тонкую папироску из коробки. Прикурила, глядя в глаза Стилета.
        - Я, Пантелеева Елена Александровна, в девичестве Доможирова. Год и день моего рождения вам известны. Происхождение тоже. А насчет всех несуразностей, то в этом виноваты голоса.
        - Кто виноват? Голоса? Какие голоса? Что за ерунду вы несете!
        - Разные голоса, Саша, разные. Мужские, женские. Старые и молодые.
        Доможирова сидела напряженно выпрямившись, прикрыв глаза и вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Дрогнули приборы, звякнула ложечка в стакане Стилета. Губы Доможирской беззвучно шевелились что-то произнося, глубокие морщины перечеркнули лицо, старя женщину, скулы заострились. Стилет невольно наклонился вперед, прислушиваясь к невнятному шепоту.
        - Они говорят, они зовут, они шепчут… Угрожают, кричат. Они говорят, что делать, они приказывают, требуют… Они пугают меня!
        Глаза Доможирской внезапно широко распахнулись, Стилет еле остановил готовящуюся отвесить пощечину руку.
        - Не стоит этого делать, Саша, я уже пришла в себя. Так, минутная слабость. Голоса у меня под контролем и от них есть польза. И мне и вам. Как вы думаете, смогла бы я без их помощи уйти из той квартиры в Петрограде? То есть, уже в Ленинграде.
        Стилет опустил зависшую над столом руку, порывшись в кармане, достал папиросы, закурил. Выдержав короткую паузу, ответил:
        - Думаю, что нет. Уверен, что нет. Слишком профессионально все было проделано, немалый опыт в подобных делах чувствуется. Не похоже это на Доможирскую, ту Доможирскую, что я знал. Значит, говорите, вам голоса помогли?
        - Точнее, голос. Мужской, очень строгий и совершенно не терпящий никаких возражений. Наверное, это генерал. Или адмирал.
        Стилет неодобрительно покачал головой:
        - Елена Александровна, ну какой это может быть генерал? Только вам, женщине, подобное могло прийти в голову. Не ходят генералы в атаки. А если и ходили когда-то, то все уже давно позабыто и навыки утеряны. Скорее, это жандармский ротмистр. Это их уровень, да и пострелять, некоторые из них, были совсем не дураки. Сталкивался я как-то, с подобными псами царизма, еле ушел тогда.
        - Ну, значит это жандарм. Наверное, полковник. Ну вам виднее, Саша.
        Стилет соглашаясь кивнул, поймал себя на том, что согласился не со своим, вздохнул, задумчиво посмотрел на собеседницу - м-да… Прошелся по комнате, ухватив по пути со стола стакан с чаем, сделал большой глоток.
        - И когда вы в первый раз их услышали? Эти ваши голоса?
        Доможирская словно ждала этого вопроса:
        - Перед самой смертью Пантелеева, где-то за пару дней. Вначале очень испугалась, потом привыкла - руководить они мной не могут, только советовать. В церковь я идти побоялась, да и не похожи были голоса на бесов, Саша, скорее на голоса некоторых маминых друзей, давно умерших. Что-то неуловимо похожее. Шепот, тон… Помолилась, разумеется, символ веры прочла, и они вместе со мной читали. Так что… - Доможирская немного отодвинула друг от друга плотно стиснутые ладони - Я даже не знаю, что и думать. Наверное, я медиум? Ведь так называют таких людей? Что слышат голоса в своей голове.
        - Да, так называют таких людей. Еще их называют душевнобольными, но это не наш с вами вариант. На сумасшедшую вы не похожи, скорее похож буду я, если вам поверю.
        - Ваше право, Саша, верить мне или не верить. Голосам это безразлично. Мне тоже.
        Доможирская ответила холодно и равнодушно. Закурила, стряхнула пепел в стакан - к чаю она так и не притронулась. Стилет на данный поступок не отреагировал, прохаживаясь по кабинету от двери к окну. Через некоторое время задумчиво спросил:
        - А скажите мне вот что, Елена… - Стилет вернулся за стол, сел раскованно, заложив ногу на ногу и откинувшись на спинку стула, помедлил, закурил еще одну папиросу - А вы знали, что незадолго перед своей смертью, ваша мать, Мария Михайловна участвовала в каком-то таинственном ритуале?
        - Нет. Если вы помните, в то время я гостила у тетки в Новгороде и о смерти мамы узнала из телеграммы. Да и не верила я никогда в эти тайные забавы матушки. Хотя вот сейчас, начинаю задумываться. Сами понимаете, возникли неожиданные причины.
        - И правильно делаете, Елен, что задумываетесь. Нет дыма без огня, и ваша мама была очень непростой женщиной. И тетка ваша, Светлана Юльевна, представляете, вот ведь совпадение, тоже состояла в «Ордене Духа». Том самом, Новгородском. Она была знакома с Гурджиевым и Блаватской, как и ваша мать. Только не врите мне, что вы этого не знали.
        - Знала. Только мама всегда старалась оградить меня от этого, не подпускала близко. Все говорила, что у меня особая судьба и мне ненужно пачкаться в мирской грязи и участвовать в их ритуалах. Мол мне не нужна известность в тех кругах, многие из знакомых могут не выдержать искуса. Не знаю какого именно, маменька всегда уходила от ответа на этот вопрос. Да и папенька очень не одобрял ее занятия.
        - Ваш отец был умным человеком, Елена Александровна. Что ж…
        Стилет отдернул манжету, посмотрел на наручные часы, массивные, на толстом кожаном ремешке:
        - Времени у нас не так много, как хотелось бы, поэтому примем как данность, что вы медиум, голоса вам помогают и советуют, и приступим к более насущным делам. К миру духов и прочей ерунде мы вернемся, с вашего разрешения, завтра, вечером, за ужином. Вы не против, Елена Александровна? Отлично. Теперь, напомню вам ваши слова: «Что бы доказать верность Советской власти я готова на все!». Вы говорили такое?
        - Да, говорила и от своих слов не отказываюсь.
        - А если вам надо будет убить ребенка или беременную женщину? Разумеется, ребенка и женщину врага Советской власти?
        Доможирова равнодушно пожала плечами:
        - А разве это что-то меняет? Женщина, ребенок… Дети врагов, не дети… Да, если их будет много, то желательно использовать пистолет - у нагана слишком тугой взвод, а маузер слишком тяжел. Боюсь, рука устанет, придется поправки делать, а это перерасход патронов.
        Стилет сразу не нашелся, что ответить, только молча крутил в пальцах гильзу от выкуренной папиросы. Потом подобрал слова:
        - А не слишком ли цинично и наигранно, Елена Александровна? Не боитесь настроить против себя подобной жестокостью и откровенностью?
        - Все возможно, Александр, но ведь вы хотели открытости и откровенности, не правда ли? И что вы хотели от меня услышать, что именно ожидали? Истерики, слез, мольбы уберечь от чаши сей, а может испуганного или гордого «нет»? Я ведь уже не та глупенькая Леночка, вы правильно заметили. Когда у тебя тут - Доможирская легко коснулась кончиком пальца виска - несколько проживших долгую жизнь людей, то трудно остаться прежней. А многие из них убивали при жизни. Как вы думаете, к живым они будут испытывать хоть малую толику добрых чувств или им важнее собственное, пусть и такое жалкое существование?
        Вернулся я в камеру ближе к полуночи. Вымотанный, злой, усталый и голодный, будто и не ужинал. Сгорело все словно в топке. Высшая нервная деятельность требует море топлива. Особенно продолжительная и напряженная. Лгать так, что сам начинаешь верить во весь тобой несомый бред, чушь и ахинею как в святые истины, очень не просто. Тяжкий, каторжный труд. Многие ломаются, не выдерживают противоречий между реальностью и формируемым ими другим, отличным, пусть и мелочах, миром. Гораздо легче и проще признать, что все тобой утверждаемое ложь и пусть цена такого признания смерть, лишение свободы, позор и презрение окружающих, это наиболее часто выбираемый вариант. Тяжела ноша творца, а признался и уже не творец, так, овец заблудший. Пусть и сожженный на костре, заключенный под стражу или побитый ногами, но понятый - с кем не бывает, все мы не без греха - и чуточку прощенный. Принятый обратно в стадо на правах паршивой овцы. Вот так и еще одного, способного изменить реальность, не стало. Мухаммеда или Будды. А вера, даже размером с горчичное зерно, но неподдельная, истинная, творит почти все. Ломает
реальность как ивовый прутик и кроит полотно мироздания без ножниц. Нужен пример? Пожалуйста - первое на планете государство рабочих и крестьян. Не поверили бы люди-человеки большевикам, и не вышло бы ничего. Не только не начинался бы раздуваться пожар мировой революции, а даже дымком бы не потянуло. Сгинул бы призрак коммунизма, даже не побродив по Европе, развеялся, как утренний туман. Поэтому верить нужно и необходимо. Во что угодно верить - в Бога или его отсутствие, загробную жизнь, параллельные миры, зеленых человечков, приметы и гороскопы, скорейшее повышение по службе. Ибо без веры человек обыкновенное животное. Разумное и поэтому вдвойне опасное. Нет веры - нет правил, нет ограничений. Законы? А что законы есть такое, если в них не верить? Черточки, буковки на листах бумаги, сотрясение воздуха на площадях при зачитывании. Если в них никто не верит, то разве возможен механизм их воздействия на мир? Нет, не прокрутятся шестеренки, шатуны-валы не сдвинутся с места, и молот наказания останется неподвижным. Мертворожденная вещь, вроде вечного двигателя. Что-то брякает, крутится, грозно гудит, пары
испускает, а результата нет.
        Поэтому я верил в то, что нес за ужином. Истово верил, иначе нельзя было. Определение несомому мной подобрать трудно, это выше бреда и пурги уровней на десять в охренной степени, поэтому обойдемся без маркеров. Но результат получен. Самовнушение сработало до внутреннего испуга и робкого прислушивания к себе - не зазвучат ли, в самом деле, в моей голове голоса? Что ж, подведем конечный итог - я отыграл свою роль на «отлично», «браво» мне и «бис». Сто выходов к публике на поклон.
        Будь на месте Саши-Стилета человек из моего времени, то и он бы поверил. Не полностью, с лакунами-пустотами для сомнения и скептического критицизма услышанного, но поверил. Есть такая уверенность. А Сашенька…
        Да пусть он хоть весь искривится лицом, демонстрируя свою недоверчивость, но глаза все равно выдают - поверил. У него ведь была заранее проигрышная позиция - мост опущен, в стенах крепости бреши проделаны. Слишком у Саши небольшой базис знаний о мистике и всему ей сопутствующего. Если бы его разум был ежедневно тренирован информационными атаками, как разум моих современников, выживших после Серого конца, то он устоял бы против моей лжи, но чего нет, того нет. И на местном базаре не купишь. Все достижения фантазий нынешнего времени - это полеты из пушки на Луну, трехногие монстры с Марса и таинственный мужик на роскошной подводной лодке в океане. Еще разные спиритические сеансы в затемненных салонах при свечах, высушенные до состояния воблы дамы-медиумы, сумасшедшие прорицатели, бредни масонов о Чаше и Копье, фокусы на сценах. Церковные чудеса? Не верит он в Бога, глупец. В общем, маловато для критического восприятия неожиданной и новой информации. Тем более такой, которая многое объясняет и убирает кучу неудобных вопросов. Так что Сашеньке деваться было некуда - поверил. Поэтому можно спать
спокойно - версия о наличии голосов в моей прелестной головке им принята, подогнана под удобный формат восприятия, подкреплена гранитным фундаментом в виде жутко таинственного масонского ритуала, и мне можно спать спокойно. Что я и сделал. Лег спать, не раздеваясь и не чистя зубы. Очень уж я устал.
        Глава вторая
        Утром пришли снимать с меня «мерку». Долго заставляли поднимать - опускать руки, нагибаться и привставать на носочки. Всего искололи огромными булавками и измарали портняжными мелками. Еще утащили, негодяи, мои сапожки, оставив взамен чужие неудобные ботильоны. На высоком каблуке «рюмочкой», шитые бисером, шелковые и на размер больше. Для чего все это, зачем - не понятно. Чем их не устраивает моя полувоенная одежда, что такое господа-товарищи, задумали? Решили сшить мне платье и выпустить на прием в Кремле под очи власть предержащих в качестве забавной, опасной зверушки? Возможно. Для этого и рацион питания изменили. Никакой перловки, овсянки, супа с капустой. Редко мерзостная еда, с детства ненавижу капусту и овес. Со зрением у меня и так, без этих злаковых, все в порядке.
        Сейчас же у меня на завтрак была яичница с сосисками, чай с бубликами, маковыми. На обед картофель жаренный с петрушкой, грудинка со слезой, парное молоко. Правильно, «женщины бледные со взором от голодухи горящим», брутальных мужчин с маузерами не привлекают. Еда чуть остывшая, но вкусно приготовленная, без сомнения доставлена из того же ресторана, что и вчерашний ужин. Точно, Сашенька побеспокоился.
        Что из всего этого следует? Правильно, мой статус резко поменялся. Отныне я не подозрительный контрреволюционный элемент, а что-то вроде перековавшейся и вставшей на правильную, большевистскую платформу, сознательной гражданки из «бывших». Товарищ в красной юбке и с вороненным маузером, белокурая бешеная фурия революции. Теперь вот обязательно окрашусь в блондинку и начну носить черные чулки, со швом.
        Тьфу, мля! Осталось только надеть белую блузку, черную с белым кантом пилотку с «курицей на венке» и фрау Штирлиц готова к выходу на подиум. Где мой верный «парабеллум», то есть «люггер»? Я готов.
        В полдень мое предположение подтвердилось. Мне принесли гимнастерку и зеркало. Гимнастерку светло коричневую, с красными пустыми петлицами и нагрудными карманами с клапанами, зеркало среднего размера, в простой деревянной оправе. Вообще-то это скорее френч, а не гимнастерка, в зеркало смотрюсь как на портрет, вижу себя только до пояса. Так, тут еще есть темно синие галифе и хромовые сапоги со шпорами. Полированными, стальными, с иззубренными колесиками. Вот на хрена, они мне спрашивается? Лошадь в камеру не влезет, а двигаться бесшумно не получится, буду бренчать ими как корова на выпасе с колокольчиком. Так, кобура рыжая, не стандартная. Я с подозрением покосился на пакет из плотной оберточной бумаги - да ну нах, быть такого не может! - осторожно потянул за кончик узла обхватывающую его бечеву.
        Может. Здравствуй, мой стальной мальчик! Верный «люггер», словно нашедшийся щенок, ткнулся накладными щечками мне в ладонь, указательный палец привычно лег в низ затворной рамки. А вот вес не тот. Обойма со щелчком выскользнула из рукояти. Оскопили тебя, малыш, отобрали патроны… Впрочем, иначе это было бы излишне. Одели, обули, железяку орехи колоть дали, что тебе еще, девица красная, для счастья надо? Аленький цветочек, со свинцовой тычинкой, штук с полсотни? Нет, не получится, чудище заморское категорически против.
        Но разочарования сдержать не смог, лицо выдало.
        - Вы плачете, товарищ Овечкина? Что-то не подошло?
        - Нет, что вы! Это соринка в глаз… Так, мля, так. Как вы меня сейчас назвали?!
        - По фамилии вас назвал, по вашей фамилии, товарищ Овечкина. Как в удостоверении и писано, чернилами. Синильные они, правда, я бы вот анилиновые поискал, а так придется от дождей да влаги беречь, документ. Может кусочек кожи вам оставить? Сошьете чехол, все же лучше, чем в тряпице держать? И от тельной влаги, пота то есть, не смокнет.
        Я его не слышал. Вернее, слушал, но не воспринимал, этого чернявого, сутулого, высокого, с портняжным метром на шее. Так, запоминал слова, клал в память на потом. Я более важным делом занимался, удостоверение свое рассматривал. Нормальное такое удостоверение, все как надо оформлено, только вот имя и фамилия… Смущали они меня. Отчество тоже, смутительное, непривычное.
        Сотрудник ОГПУ, тарам-тарам, парад-алле, прошу любить и жаловать - Овечкина Калисфения Никитична. Короче, Калли или Феня. Калли Кришна, фене в морду… Нормально так звучит, все нормально. И я спокоен, совершенно спокоен. Ну, Саша-Стилет, ну вражина! Красиво сделал, элегантно-навязчиво. Унизил, на коленно-локтевую позу непринужденно поставил и не остается ничего другого, как улыбаться. Улыбаться, стиснув зубы. Мужчина, мачо брутальное, прямоходящее, сверхшовинисткое. Гад, короче.
        Таинственный незнакомец, а кто он еще, ведь и не портной и не нормальный сотрудник грозной организации, смотрел на меня влажными воловьими глазами. Чего, интересно, ждал? Ладно, поможем ему выйти из ступора:
        - Я привыкла к псевдониму. К другому имени. Вам ясно?
        Почему-то очень захотелось добавить «поручик». Не добавил, но в тоне, глазах, мля, в выплеске ментальной энергии, для особо привередливых, что-то этакое промелькнуло.
        - Так точ… Ясно, товарищ старший сотрудник Овечкина.
        Вот так, я товарищ старший сотрудник, а у меня это из внимания выпало. Огорошила меня Калисфения, как фугасом накрыло. Но тогда в строку ложится и нагрудный знак за рубку. Блестящая фитюлька первого государства рабочих и крестьян под кровожадно-лесорубским названием «За отличную рубку». Овал, позолоченная надпись, на щите овала две скрещенные посеребренные шашки, внизу белая эмаль. Стильно и красиво. Интересно, а шашка на бок мне положена? Там тоже знак за «рубку» положено прикрепить, есть такой же накладной, и он еще красивей. Пластинка там такая сложная, звездочка эмалевая красная, серп и молот на ней, две сабли, то есть шашки, сбоку. Интересно, так мне шашку дадут или кавказский бебут вручат иль вручат? Лучше всего бебут, а то шашка мне не по росту и тяжеловата будет. Воинский салют красным командирам отдавать сложно станет, рука безобразно дрогнет, в общем будет не красиво.
        Тьфу, мля тыща раз! Не успел окраситься, а перекись водорода мой мозг уже отравила.
        - Вы будете смотреть, как я буду переодеваться? Или все же выйдете?
        - Я выйду, товарищ Овечкина. На несколько минут. Вы постарайтесь быстрее - нас ждет товарищ… хм, фотограф. Фотокарточку нужно в дело ваше.
        Фотограф? Ах, да! В удостоверении нет моего фото, хотя есть печать на месте. Что-то тревожит меня в этой печати. Фото нет, печать есть. Места для фото, получается, что нет, а так-то оно в удостоверении есть, место для фото. Тысячи богов Индии и сотни пернатых команчей, что-то я мощно туплю после обеда. Ох, не к добру это…
        Пока портной на службе революции ожидал за дверью, я быстро переодевался. Белье бы еще поменять, запах от него уже насыщенный идет. Не этой, боже упаси, субстанцией пахнет, а дух, долго не меняных и стиранных без мыла вещей, идет. Но баня и помывка тела грешного, очевидно, будет позже.
        - Вы уже оделись, товарищ Овечкина?
        А вот и наш недавно вспоминаемый прынц, Саша-Стилет, словно дух отца Гамлета появился в дверях камеры. Долго жить будет, если, гм, не укоротить ему срок пребывания во плоти, духом он лучше будет смотреться, я уверен.
        - Да, я оделась, товарищ Ржавая Алебарда.
        - Обижаетесь на меня, Елена Александровна? Разве моя шутка не удалась?
        - Шутка?
        - Да. Вот ваше настоящее удостоверение. Но фамилия в нем будет той же. Вы по-прежнему товарищ Овечкина, Елена Александровна. Я имел смелость предположить, что на фамилии Доможирова у нашего писаря дрогнет рука и возникнут ненужные мысли. Вы согласны со мной?
        - Да - пробормотал я, разглядывая еще одно удостоверение - согласна. Это удостоверение тоже оформлено по всей форме, с печатью, индексом управления и моей фотографией, три на четыре. Фотографии черно-белой, совершенно неудачной. Бледная, выражение глаз непонятное, рот словно две слипшиеся нитки, скулы в красных пятнах, на фото получившихся белыми тенями. Это меня фотографировали на следующее утро после нашей беседы на складе, ясно видны еще и черные круги под глазами и кое-как причесанные немытые волосы. Но вот в самих глазах у меня есть какая-то сумасшедшинка, скулы заострены, лицо напряженно, губы, два сомкнутых воротных створа неприступного замка, ресницы - кованная решетка. Прямо вся такая недоступная, да еще в порыве страсти. Жуткий контраст. Гражданка с фото, ты врагов революции резать готова? Ну что за глупый вопрос? Я «всегда готова»! К вашим услугам товарищи, лучший резчик по теплому мясу - младший сотрудник ОГПУ Овечкина Елена Александровна. Любить не обязательно, жаловаться бесполезно.
        - Сомнительная все же шутка. Не очень умно с вашей стороны, Саша - в глазах вдруг стало на мгновение темно, я коротко тряхнул головой, сбрасывая мутную пелену - все же я ожидала от вас…
        Черт, почему я вижу его как в тумане? Все расплывается перед глазами. Я засыпаю… Мля, я действительно засыпаю! Ну, Саша-ублю…
        - Очнется она часов через семь, может восемь. А может и всю ночь проспать. Препарат новый, действие до конца еще не изучено. Вы за это время все успеете сделать, товарищ Ляо?
        - Моя все успеет, гражданин нацальник. Там одна звезда, там одна серп и там одна молот. Спина все написем, гражданин нацальник. Правильно, по-новому написем, без старорежимных ятей.
        - Товарищ Ляо, тебе кривляться не надоедает? Да еще так неестественно?
        - Привыцка, гражданин нацальник. А это действительно необходимо? Крайне необходимо и важно?
        Невысокий и плотный, весь какой-то округлый азиат внимательно смотрел сквозь узкие щелочки черными точками глаз на Стилета.
        - Что именно, товарищ Ляо?
        - Знаки эти, товарищ Гольбо и надпись. Дурацкая надпись, кстати, смысл вроде есть и вроде бы и нет его. Вам не жалко портить такую прекрасную кожу? И такую красоту?
        Двое мужчин внимательно уставились на обнаженное до пояса тело девушки. Нежная белизна кожи, высокие и аккуратные холмы грудей, насыщенные цветом альвеолы сосков, плавная линя животика. Ни надутых жиром «валиков» на боках, ни бледных тонких линий растяжек. Воплощенные Юность и Весна. Грубоватый лежак под ней казался настолько неуместным, что руки прямо чесались выкинуть его, а еще лучше сжечь. Волосы легли мягкой темной волной вокруг четко очерченного овала лица, придавая девушке вид беззащитной лани, ресницы трепетно, гм, трепетали в такт дыханию. Прям чистый Восток, беспомощная и эротичная до невозможности жертва в одних шароварах, а рядом грозные пустынные разбойники. Ножатые и усатые, этакие маузерные, несгибаемые борцы «вольники». За волю ведь борются.
        - Это нужно, товарищ Ляо. Очень нужно для нашего дела. Революция требует, чтобы мы так поступили. Нанесли надписи. И символы нашей революции. На эту красивую кожу.
        Слова Стилету давались с трудом, язык не ворочался, словно его прикололи к небу иглами Ляо, но он все говорил и говорил, каменея лицом при каждом произнесенном слове.
        - Хорошо, я сделаю это, товарищ Гольба. Набью ей на плечах звезду, молот с серпом, сделаю надпись на спине. А вы не спешите, списывая плуг из знаков государственной символики?
        - Нет. Это решено на самом верху. Только серп и молот. Никакого плуга или сохи.
        - Что ж, раз решено, то решено. Но краску для тацу я выберу сам. И точно не вашу, хиайси.
        - Не буду возражать, ведь вы мастер, а не я, товарищ Ляо. Вам и отвечать.
        В сознание я приходил долго. Неуклюже ворочался, стараясь поудобней устроить изломанное за ночь от неудобной позы тело. Спину неприятно жгло, плечи дергало зудящей болью. Сделали прививку от оспы? Или это «манту»? Тогда не помыться мне в ближайшие три дня. Руки так и тянулись расчесать, расцарапать до крови, сильно беспокоящие места на теле, но я останавливался на полпути, отдергивая нетерпеливые пальцы от желтоватых бинтов на груди и плечах.
        Зеркало, где это хреново зеркало? И нужна вода, бинты необходимо намочить. Отдирать на сухую нет никакого желания, уверен, больно будет до звездочек в глазах.
        Пальцы резко заломило под ледяной струей, капли отскочили от дна раковины и раскаленными дробинками ударили в судорожно поджавшийся живот. Ох и стылая же вода, черт возьми! Словно ее с горного ледника набирали. Но для воспаленных участков кожи в самый раз, даже немного приятно. Кто-то умный и предусмотрительный приволок в камеру этот заиндевелый чайник с водой и заботливо накрыл тряпкой. Точно, не сука Стилет, этот бы воду нагрел и специально бы еще и посолил. Спасибо тебе условно добрый человек, хотя ты тоже еще тот гад, сука и тупая сволочь, раз здесь работаешь и имеешь доступ в мою камеру.
        Так, бинты вроде бы уже достаточно намокли, можно их аккуратно сматывая снимать, знаю, пригодятся они мне еще. Только постирать нужно, кровь на них, сукровица и еще какие-то неопрятные разноцветные пятна. Бордо, фиолет, нефрит. У меня выборочный дальтонизм? Откуда на бинтах зеленый и фиолетовый цвет? Ладно, допустим, что зеленый это «зеленка», хотя вряд ли, не здорово распространена она пока в это время, а бордо это кровь, но вот фиолетовый цвет-то откуда?
        А может, стоит поднять вверх от бинтов испуганные глаза, и наконец-то посмотреть на себя в зеркало? Смелее, смелее, совсем уже размазней становлюсь по мелочам - сломанный ноготь катастрофа мирового масштаба, размазанная помада - вселенский апокалипсис и все пропало, а то, что хоть со всеми сломанными ногтями и совершенно без помады мне любой ноги мечтает раздвинуть, забываю. Твою мать, ну этот-то вывод откуда?! Где тут прослеживается связь между насильственным сексом и сломанным ногтем? Народная женская примета такая, «ноготь сломан - член меж ног»? Тьфу, да хватит же бредить, смотрись ты в зеркало, институтка, мля, нежная!
        М-да… Последний слой бинта и вид мне открывается просто прелестный. Или ужасный, все зависит от позиции восприятия. Разницы никакой, испортили плечо. Точнее, оба плеча. На пляж уже не сходить, чистотой кожи не очаровать. Заклеймили как племенную корову, без спроса, но качественно. Линии ровные, четкие, глубина введения краски не менее полутора-двух миллиметров, само не сойдет, только забивать другим рисунком. Мастер работал.
        «Палач-то был мастак и вот, там лилия цветет». Или нет, не так, а вот так: «И платье вниз ползет само, а на плече горит клеймо…».
        Кто это и когда пел? Может Anars? Нет, имя Анарс это оттуда, из будущего, а вот именно эти строчки напевал враг народа и подлый эксплуататор крестьян, граф де ля Фер. Пел под гитару, пьяный в зюзю и нудно рефлексующий в притоне подлой буржуазии.
        Неумно шучу, значит, защитный механизм психики работает на полную мощность. Она, психика, у меня слабая и выборочная. Гору трупов навалить высотой с пик Коммунизма мы можем и без слез в подушку по ночам, но вот только шкурку попортили и все, ножки подкашиваются и душевное смятение в нутре. Как дальше жить?
        Наверное, этим вопросом задавались и Антонина Макарова-Гинзбург, и немки Гермина Браунштайнер и Ирма Гриз, и сушеная вобла из Англии Майра Хиндли. Женщины-палачи. Сотни трупов за спиной и горькие слезы из-за того, что не вымыты волосы и помада не в тон. М-да, понять женщину - сойти с ума. Или стать богом. Равнозначно, по-моему.
        Но вернемся к моему новому облику. А неплохо, кстати, сделано. Чувствуется в наколотых татуировках на плечах стиль и знаковость, наверное? Когда знак несет в себе значение, это же знаковость? А значений тут море океанское, полинезийские недоучки-любители со своими спиралями на щеках отдыхают в сторонке и даже нервно не курят, если я все правильно разглядел и понял. Повторюсь, мастер набивал, с большой буквы, Мастер.
        На левом плече наколоты серп и молот. Контуры орудий труда черные, пустота забита фиолетовым цветом и на этом темном фоне мелкими значками четко выделяются красные иероглифы. Китайские, никакой слоговой японской азбуки для старых и новых слов - катаканы и хираганы нет и в помине, классические иероглифы, не упрощенные, не пиньминь коммунистического Китая. Да и откуда ему тут взяться, не время еще ему. Манера написания родом из гуандунской восточной провинции, острые окончания горизонтальных черточек и «надутые» кончики овалов, профессиональный почерк тамошних мастеров.
        Два иероглифа мастер набил на рукояти серпа, четыре на лезвии, один на ударной части молота и два на ручке. На рукояти серпа один иероглиф напоминает телевизор на ножках с крестообразными антеннками по бокам, второй же непонятная смесь графем, стилизованных крестика, положенной набок галочкой и решетки. На самом лезвии черточки, запятые, точки-глазки, ломаные пружинки. На рукояти молота хитрая загибулина и рядом два картонных ящичка на основаниях с ленточкой-полоской на боках. Одинокий иероглиф на молоте похож на перевернутую головой вниз латинскую букву V с разогнутыми окончаниями ножек, перечёркнутую горизонтально много раз. Все малое, мелкие детали еле видно, даже глаза заболели. Протер веки намоченными кончиками пальцев, еле удержался, чтобы не потереть кожу на плечах - нельзя, инфекцию в ранки внести дело пары минут.
        Так, а что у нас на правом плече? Ничем не удивили, даже несколько обидно, что там не дракон с тигром в экстазе битвы. Обычная, я бы еще и усилил, заурядная, пятиконечная звезда то же с черным контуром и ребрами лучей, банально красная. Шаблон. Только одно отличие - под красной краской скромно прячется длинная фиолетовая вязь обозначений символа Феникса. Красиво, если набок положить, так выглядит, словно арабы вязь вели. Ровно семь завитушек-крючочков, все правильно, все по канону. И надпись видно, если только очень сильно приглядеться, и это сделано сознательно. Несомненно, все эти китайские красивости есть символы, но вот чего именно? Как сочетается символ Феникса с символом красоты? Памятка-шпаргалка? Восстала из пепла - не забудь сделать макияж?
        Так, стоп! Феникс, красота, герой, сила, война…
        Нет, этот иероглиф обозначает искусство или стиль, затем идут война или битва. Ага, сложим все вместе, уравняем, и получим на выходе: «Красивый Феникс, обладая искусством войны, птиц очень сильный и герой». Коротко и по существу. Этакий подарок от татуажного мастера фэн-шуя в его неподражаемом блеске. Да, забыл добавить, содержать данного птица необходимо в закрытом темном помещении и отдельно от прочих куриц.
        Итак, что мы имеем? Татуировщик у нас чистопородный восточный китаец, мне настолько сильно симпатизирующий, что позволил себе испытывать к гаидзинке теплые чувства. Такие как сострадание и забота. И еще он фанатичный даос новой формации. Это у них там, в новом даосизме, развиты магические ритуалы и символы, ну а нанесение самих символов на тело, одна из обязанностей верного последователя учения. Только вот никакая магия у нас тут не работает, ни восточная, ни западная. У нас тут сплошной реализм и скучная физика - противник крупнее, силы у него больше, летим от его удара дальше. И никакие громкие «кий-а!» или жутко таинственные «хурды-мурды, великий ассемблер!» не помогут против шашки с наганом, тем более против пулемета с примитивным водяным охлаждение. Да и противник нынче нейролингвистическим атакам не подвержен - и с той и с этой стороны сплошные фанатики своих идеалов мироустройства. Так что, все эти магические значки второстепенны и нужны они мне как нужно лучшему ганфайтеру с Дикого Запада умение ухаживать за коровами. Нет, мы лучше постреляем без выкрикивания заклинаний, точно и быстро.
Практичность нынче наше все.
        Повернулся к зеркалу спиной, изогнулся, вытянул шею. Над лопатками дугой тянутся красные с черной каймой буквы, складывающиеся в короткое предложение: «Смерть офицерам!». Иероглифов не видно. То ли не набил китаец, то ли я их не вижу, освещения недостаточно, да и кожа уже кое-где у покрылась коростой. И коротко как-то, не добавлено ни «белогвардейским», ни «гадам», а лучше всего было бы через тире «врагам революции». А так, если доживу до тысяча девятьсот сорок третьего года, то при помывке в общественной бане у меня будут серьезные проблемы - забьют шайками крупнотелые жены советских офицеров, женщины простые и в разных исторических и политических коллизиях не разбирающиеся. Один у меня выход - набить еще на левой груди профиль Сталина, а на правой Стилета анфас. И громко орать при зверском побитии шайками «Не трогай Сталина, курва! Куда бьешь? По Вождю?!». М-да…
        Ладно, плевать на все эти звезды, надписи, иероглифы, пойду снова спать. Все равно пробуду я здесь не менее недели, пока все заживет - китаец-кольщик явно персоналу тюрьмы четких указаний надавал, вон на столе лежат бинты, просторная льняная рубаха и стоит вонючая мазь в открытой баночке.
        Хотя, стоп, отставить сон! Есть у меня одна интересная мысль как воспользоваться этими татуировками для создания нового имиджа. Сногсшибательного.
        Я встал к двери спиной и быстро заколотил пяткой по ней, одновременно громко горланя:
        - Портного мне в камеру немедленно, мизерабли несчастные! Schnell, die dummen Schweine! Еrschiessen сволочей!
        Зря кричал, глупо вышло - от ударов незакрытая дверь камеры неожиданно распахнулась, и я с размаху уселся на пятую точку. Больно и порог высокий, ноги задраны выше головы, лицо ошалелое, вид у меня - дура дурой. Хорошо, что в коридоре нет никого. Ни мокрицы, ни Михалыча.
        Кстати, а где этот Михалыч, что за манкирование служебными обязанностями? Разбегутся ведь все или только я в частности. Да и время послеобеденное, его срок камеры обходить.
        - Михалыч? Ты где?
        Звук моего голоса неприятным звоном надтреснутого колокольчика разнесся по гулкому коридору и стыдливо исчез за поворотом. Тишина. Вымерли они тут все что ли или перепились и дрыхнут, сволочи? А местные арестанты что, тоже спят и ничего не слышат? Насчет «вымерли», к заключенным это вполне допустимо, революционная справедливость механизм безотказный, как штык у «мосинки». Хотя нет, кто-то живой шебуршит за дверью камеры напротив.
        Отодвинул пластинку закрывающую «глазок», присмотрелся. Так, кто это тут у нас? Глаз мутный, конъюнктива желтая, проблемы у неизвестного с печенью. Еще он часто моргает, верхнее веко поникшее, щетина недельной давности ползет к седому виску. На лицо беспокойство, страх и потеря уверенности в себе. И кто же это такой испуганный сидит в камере?
        - Руки вверх! Немедленно отойти от двери, повернуться к стене лицом! В случае сопротивления сразу стреляю!
        О, а это кто еще? На доброго волшебника по голосу вовсе не похож и его слова совершенно не напоминают заклинание исцеления. Скорее тарабарщина злого некроманта.
        Медленно отхожу от двери, поворачиваюсь слева направо, краем глаза захватываю образ неожиданно появившегося за спиной мужчины. Нет, это не мужчина, а очень красивый мальчик. Тоненький как тростинка, глаза синие-синие, большие. Из-под краповой форменной фуражки с синим околышем торчат пшеничные вихры и просвечивают капиллярами аккуратные ушки. Пальцы пианиста, длинные, нервные, но рукоять револьвера держат уверенно, ствол даже не качнется, как уставился жерлом мне в лицо, так и замер. Глупо, от выстрела в лицо я смогу уйти, а вот если стрелять мне в корпус, то хрена с два, скорости и места в коридоре не хватит. Да и не стрелок этот мальчик, кавалерист он, вон и шашка на боку, на офицерской двухплечевой портупее. Обычная «драгунка» нижних чинов, образца тысяча восемьсот восемьдесят первого года, работа златоустовских мастеров. Странный выбор. Почему шашка не образца тысяча девятьсот первого или какая-нибудь офицерская, по индивидуальному заказу, мальчик ведь не рядовой красноармеец? Про идеальную шашку Федорова под скромным названием «№ 6» я молчу, редкость эти клинки необычайная. Я даже не уверен,
что в том моем доме, в том времени, в зале на стене висит оригинал, а мастерская реплика. Или это не его оружие? А как же тогда «саблю, коня и жену не отдам никому»? Странно. Разглядываю юношу дальше и все больше удивляюсь.
        На обоих рукавах его суконной рубахи типа френч наличествуют зеленые нарукавные клапана без окантовки со звездами вверху и по одному небольшому треугольнику под ними, а в подоле прорезаны два боковых кармана. Прошу любить и жаловать - дедушка «погранцов», младший командный состав революционных войск, командир отделения. На левом рукаве его формы шеврон в виде золотой подковы, в центре его, на сине-зеленном фоне снова красная звезда, внизу вышиты две скрещенные сабли, на правом рукаве серый ромб с красным верхом и надписью: «ОСНАЗ». Нового образца форма у юного командира со старыми знаками различия.
        Мальчик нагло форсит и нарушает устав ради нарядности, франт от кавалерии, мечта снайпера? Даже в слабом свете «сороковатки» он сверкает как новогодняя елка. Да, скорее всего, поэтому и нет привычных для меня по фильмам «ромбов» со «шпалами» у него в петлицах или все же я не прав, и они будет введены чуть позже? Нет, не помню точно месяц, но появились фигурки из красной эмали на петлицах военного люда в году тысяча девятьсот двадцать четвертом, летом. Но наш мальчик, точно «лошадник» и если все «шифровки» и спецзнаки мной прочитаны правильно, то он из элиты войск ГПУ, страшного ОСНАЗа.
        Или, так будет правильнее, первого отряда дивизии особого назначения: «1ОДОН». Вон на воротнике у мальчика красуются спецзнаки из желтого металла, в подтверждение моих предположений, и выходит, что крут малыш непогодам. Однако страшный революционный спецназ поймал меня в коридоре. Хорошо хоть в штанах и в нательной рубахе. Или не хорошо? Был бы я без верха, так пока мальчик на мои титьки бы пялился, я бы его и того, не до смерти, разумеется. А сейчас мне что ему сказать, что у него шнурки на сапогах развязались? А он мне так и поверил.
        - Ну и что будем делать дальше, товарищ командир отделения? Вот стою я вся ваша, руки вверх, совсем устала - раны боевые ноют. Бинты видел, blutjunger Кavallerist der Revolution? Аuffasst du, что мне больно и неудобно?
        - Ich прекрасно auffasst euch und вовсе nicht bestimmt mich zu оскорблять. Тем более с таким чудовищным баварским акцентом. И ударение вы несколько неправильно ставите, товарищ старший сотрудник. Хотя, в нижней Франконии именно так и говорят, там чехи рядом, вот и сказывается влияние чешского языка.
        Вот так, а ты думал, что ты здесь самый умный и образованный. Еще бы, три высших и постоянное самосовершенствование, плюс абсолютная память и ранее прожитые две жизни. Расслабился, вознесся в горные выси на крыльях раздутого самомнения, а тут раз и тапком по лбу, мол, не зазнавайся. Даже не знаю, что дальше бормотать. Может поговорить с мальчиком на английском? Не, ну его нафиг, и тут могу в лужу сесть. Отбреет еще на чистом, с оксфордским произношением, совсем стыдно станет. У меня то произношение хромает, мало я «орбита» с «эклипсом» в детстве жевал.
        Так, а что это он наган опустил и вроде бы в кобуру убирает? Нет, точно убирает, значит и мне можно руки опустить. И еще он меня товарищем старшим сотрудником обозвал, свой я значит, жить буду.
        Кашлянул строго, заложив затекшие руки за спину и качнувшись с пяток на носки, лениво поинтересовался:
        - Кто ты, товарищ? Новый коридорный дежурный, вместо Михалыча?
        Ага, с шашкой на боку, чтобы рубить шаловливые ручонки арестованной «контры» и весло шпорами звенеть, шествуя по коридору. Левой - раз! Правой - два! На месте стой, «Вниз на право - Руби!».
        - Никак нет, товарищ Овечкина! Михалыч новый журнал учета получает, а я ваш ординарец согласно распоряжению товарища Гольба. Я на время его подменил, нельзя ведь без никого, тюрьма тут. И вы меня извините, товарищ старший сотрудник, что я вас сразу не узнал, на фотографии вы совсем другая, красивая, в платье таком и с другой прической. А тут вы спиной стоите и в камеру чужую смотрите… И волосы короткие. Ну я и подумал… Сбежала арестантка, наверное… А нас учили врагов революции это, уничтожать.
        Мальчик смутился и замолчал. Даже глаза опустил и шпорами звякнул, наверное, ножкой шаркнуть пытался. Я долгим взглядом осмотрел юношу с ног до головы, заставляя краснеть красного командира. Гм, почти тавтология.
        - Смотрю в чужую камеру, без прически и в штанах. И платья нет… А с прической и в платье значит можно? М-да… Кстати, а как ты ко мне в своих шпорах беззвучно подобрался?
        - А это просто, товарищ Овечкина. Вот смотрите, тут шарнир есть и выступ, вверх шпору подымаешь, защелкиваешь, и они больше не звенят. У нас в первом полку у всех такие.
        Я не смотрел. Вернее, смотрел, но не на шпоры. Вот зачем он ко мне спиной повернулся, и зачем галифе свое ушил? И шейка у него такая тонкая, а кожа на ней нежная-нежная…
        Уф, надо срочно кого-то пристрелить, а то иначе я этого мальчика поимею особо жестоким образом или сам ему отдамся. Раз несколько. Так, где этот чайник с ледяной водой? Сейчас всю ее на голову вылью, хотя чувствую - не поможет.
        Командир кавалерийского отделения Келер Федор Мартинович, двадцати шести лет, сын прапорщика по выслуге, участвовал папа в обороне Порт-Артура, один день шел за двенадцать, как-никак, и прачки с Извозчичьего переулка. Образование высшее, Ниженский историко-филологический институт закончил в семнадцать лет, экстерном. Вундеркинд. Характер нордический, не женат, в связях, порочащих его, не замечен. Не курит и на «балтийский коктейль» не подсел, что есть весьма хорошо, ненавижу наркоманов и соответственно, им не доверяю. Беспощаден к врагам рейха. Тьфу, революции. И еще он очень красивый и весь какой-то нежно-невинный, чистенький такой, аж глаза режет. Нет, лучше буду в другую сторону смотреть, там как раз старый знакомый сидит, привычно мерзкий и неприятный. Замечательный вид, взгляд на бароне Антоне Веньяминовиче фон Стац после ангельского облика лошадиного спецназовца Феденьки так и отдыхает. Как после весеннего солнца на грязную лужу поглядеть. На Ли смотреть не хочу - сердце щемит. Похудел весь, на шее синие борозды от удавки, руки в ожогах, верхняя губа рассечена и грубо зашита, на левой руке
на мизинце и безымянном нет ногтей. Выдрали, гады комиссары. Ладно, с этим потом разберемся, кто-нибудь и как-нибудь за это ответит, совсем не стоило моего Ли товарищам большевикам трогать.
        В общем, сидим теплой компанией на табуретках за столом в моей камере, пьем чай с баранками. Табуретки Михалыч принес, на нижний этаж за ними бегал. Вернее, это я и Феденька пьем чай, а Стац еще и баранки без меры жрет и вставляет в обсуждение лошадиного снаряжения с виду умные замечания. Ли замер за столом истуканом из буддийского храма, а я еще через глоток курю, молчу и наблюдаю, как мой ординарец аккуратно выводит буковки в блокноте и проставляет напротив них размеры.
        Не знал и никогда не предполагал, что подобрать седло и сбрую не так просто. Профан я полный в этом деле. Оказывается, необходимо учесть длину ног наездника, размер его седалища, стопы и еще учесть правша он или левша. Ну и где наездник наездничать будет. На равнине или в горах. Целая наука получается с разными видами седел и их нишами применения. Конкурное седло, строевое, горное, военное с переметными сумами. Военных или строевых седел целых пять размеров в зависимости от сложения лошади. С высокой холкой, тонкокостных, средней полноты, тяжеловозов. С градацией размеров, как обычно, отметились немцы, рейхсвер. Орднунг, прежде всего, даже в мире животных. Я, было дело, хотел вякнуть о горном седле для себя, но подумал, промолчал и правильно сделал.
        Хотя мы и будем действовать в горах, но вот для меня ни одно седло не подходило, для меня Феденька выбрал так называемое английское комфортное. Специально для полных неумех и любителей минут пять потрястись на спине лошади.
        Вроде бы и не заметно и ненастойчиво, но выяснил он, что все, что я знаю о лошадях, это только с какой стороны к ним подходить, а умения мои не то, что базовые, а и слов нормальных не подобрать, только если не цензурные использовать. Даже ресницами мальчик пару раз от удивления хлопнул, губы строго поджал, и скорбные морщинки на лбу образовал, демонстрируя всем своим видом молчаливый вопрос - мол, и что мне с вами делать, товарищ старший сотрудник Овечкина? Тоже мне, немецкий представитель колена Израилева, мировая скорбь и вселенское недоумение в одном флаконе.
        Обидно, конечно, но я ведь не виноват, что Леночка лишь несколько раз каталась на лошадях, а сам я их видел лишь в зоопарке и по визору, в фильмах, посвящённых вымершим видам животных.
        И барон стал после этого на меня посматривать с заметной долей презрения, хотя сам, морда жандармская, еще тот кавалерист. Теряю очки со скоростью горной лавины или стремительно падающего домкрата. Все мужчины, гады и сволочи. Шовинисты. Гринписа на них с их трензелями и удилами нет. И доказывать этим типам я ничего не собираюсь, буду вместе с Ли скромно трястись в конце колонны и по вечерам мазать отбитую задницу мазью. И ноги разминать. Руками, шипя и матерясь сквозь зубы от боли. А свой знак за «отличную рубку» я засуну Сашеньке-Стилету куда-нибудь поглубже при удобном случае, шутник хренов, сраный прародитель резидентов «камеди клаб», дедушка клоунов, мля.
        Кстати, а почему нашего мальчика Федю не смущает обстановка и странные типажи рядом с ним? Сидит Федя на табуретке в тюрьме, в камере, в окружении махровых контрреволюционеров, бандитов и убийц, слева от него расположился так самый настоящий барон и в прошлом жандарм, а мальчик наш и глазом не ведет. Думаю об этом уже долго, с того момента, как мы обменялись фразами в коридоре с вышедшими из камер Стацем и Ли, но все созданные версии не достаточно меня устраивают. Не хватает некого краеугольного камня им в основание.
        То, что мальчик не глуп, и являет собой воплощенное самообладание и серьезно подготовлен к общению с нами, а более конкретно, со мной, ясно и так. Чувствуется направляющая рука товарища Александра Гольба, он же Стилет, он же редкостный умница и мерзавец. Но вот спокойствие юноши, легкая тень пренебрежения в его взгляде, заставляют тревожиться. Не нравится мне, когда я что-то недопонимаю. И еще, так себя ведут, когда знают что-то важное про собеседника. То, что человеку предстоит или, имеют четкие указания на его счет. Да, указания…
        Ну, разумеется, Феденька имеет тайное поручение, совершенно секретный революционный приказ. Например, подстрелить меня при попытке к бегству, если не удастся пресечь ее в зародыше. Барон и Ли им заранее списаны в расход, он закреплен персонально за мной. И это очень легко проверить, надо просто задать правильный вопрос.
        - Федор, а у барона и Ли будут ординарцы, как у меня? - я дура-баба и весьма далека от воинских регламентов и уставов, так что какой с меня спрос и поэтому глупейший вопрос звучит вполне естественно - или вы один на всех?
        Не понравилось. Плечи у мальчика, словно остывшая стальная отливка затвердели, глаза строгие-престрогие стали. Ну, давай малыш, поставь меня на место, покажи, кто здесь самый главный и чьи в лесу шишки. Могу спорить на что угодно - не удержишься, допустишь в тон ненужных ноток, позой и лицом ты себя уже выдал.
        - Гражданин военный советник Стац и красноармеец Ли причислены к рядовому составу и ординарцев иметь не могут. Но за ними закреплены…
        Келер сбился с тона, замолчал, мучительно подбирая слова. Помочь ему, что ли? Жаль малыша, вон уже и уши у него гореть начинают, да и так мне все понятно - у барона и Ли будут свои персональные палачи.
        Я выдохнул сигаретный дым, скупо скривил уголок рта в подобие улыбки:
        - Наставники по боевой и политической подготовке. Старшие и опытные товарищи. Так, товарищ Келер?
        - Да! То есть, никак нет, товарищ Овечкина. Не старшие, у нас старше тридцати лет во взводе нет никого, но бывалые… То есть…Э, опытные. Да, очень опытные и умелые товарищи, красные пролетарии, несгибаемые борцы за власть рабочих и крестьян! Кровь проливавшие ради светлого будущего, беззаветно преданные делу революции пламенные комсомольцы и коммунисты! Проверенные в боях бойцы против дворянства, против царского чиновничества, против попов, против гильдейского мира и против жирного кулака мироеда! Мои боевые товарищи!
        Вот так. Мальчик вбил последний гвоздь в гроб мирового капитализма. И сталось ему только вскочить по стойке смирно, выкинуть вперед руку и после вопля «Зиг…», тьфу, «Вся власть - Советам!», громко запеть интернационал. Фанатик и болван, а казался таким неиспорченным и с виду приличным человеком.
        Грустно это все, очень грустно. Неужели мы такие ограниченные скоты, господа, что сами ничему не учимся, а все нам дрессировщик, вернее, вождь нужен?
        - Итак, товарищ Келер, ну как вам глянулись ваши подопечные? Товарищ старший сотрудник Овечкина произвела на вас впечатление и, несомненно, понравилась? Удивительно красивая девушка, вы согласны? И очень необычная. Да, товарищ Келер, если у вас есть вопросы или хотите что-то уточнить, разрешаю спрашивать.
        - Слушаюсь, товарищ оперативный уполномоченный! Разрешите задать вопрос?
        - Задавайте, товарищ Келер.
        - Товарищ старший сотрудник Овечкина на самом деле из «бывших», как и те двое?
        - Да, товарищ Овечкина из «бывших», она дворянка в шестом поколении. Но товарищ надежный в… гм, бою. И в бою же проверена, никогда не отступает. А что, по-вашему, с ней не так?
        - Она не наша дворянка, товарищ оперативный уполномоченный, не русская. Чужая! Она оттуда, из-за границы, из загнивающих капиталистических стран. Враг она и поэтому мне все ясно, товарищ оперативный уполномоченный! Вопросов больше нет! Разрешите идти!
        - Нет, не разрешаю.
        Человек в белой летней гимнастерке рядового состава с двумя нагрудными карманами, без клапанов и шевронов, но с одним грозным «ромбом» в красных петлицах, чуть наклонил голову, с интересом разглядывая стоящего по стойке «смирно» Келера. Провел ладонями по складкам, расправляя сбившуюся под ремнем ткань, ловко подцепив двумя пальцами портсигар, извлек его из левого нагрудного кармана, достал зажигалку из галифе, не торопясь прикурил. Все это время Келер продолжал стоять напряженно вытянувшись. Человек с «ромбом» в петлицах мысленно усмехнулся: «Еще пара десятков минут в таком напряжении и его позвоночник лопнет, словно струны на скрипке Паганини. Гм, интересные кадры в особом отделе у Левы Мейера, то есть - человек еще раз мысленно усмехнулся - товарища Захарова. Надо будет более тщательно просмотреть личное дело мальчика. Необычный он, веет от него легким душком пажеского корпуса. Ни наглости во взгляде, ни обвисшего, как мешок с говном, внешнего вида. Подтянут, молодцеват, настоящий гвардеец. А мать у него прачка из тверской губернии. И вот откуда это в нем? Проявилась кровь отца прапорщика? Нет,
это даже не смешно. М-да, странности вокруг «Розы» плодятся подобно кроликам».
        - Ну и что же именно, тебе, товарищ Келер, «ясно»?
        - Приказ ясен, товарищ оперативный уполномоченный! Не будет никакой пощады врагам революции, даже если они и временно на нашей стороне!
        - А разве товарищ Овечкина враг революции? И нашему делу?
        - Так точно, враг! Иностранный!
        - Ну-ну. А вы осознаете, что это очень важное и ответственное заявление?
        - Так точно!
        Товарищ оперативный уполномоченный, уже совершенно не скрывая своего любопытства и веселого настроения, обошел по кругу Келера, вернулся на место и, заговорщицки оглянувшись по сторонам, громким шепотом поинтересовался:
        - И чем же вы подтвердите свои слова товарищ командир отделения? Вы ведь понимаете, что обвиняете во враждебном отношении к Советской власти, в предательстве идеалов Октября сотрудника органов ОГПУ, вашего коллегу и товарища, который к тому же старше вас по званию? У вас есть информация, тайные записки, документы?
        - Нет, товарищ оперативный уполномоченный! Документов нет! Есть только личные выводы из наблюдения за объектом! Я ведь Нежинский историко-филологический институт экстерном закончил. На «отлично». Не говорят так наши «бывшие». У товарища Овечкиной совершенное другое построение фраз, как у иностранки. В ее речи есть неизвестные мне заимствования, много диалектизмов, нелогичные жаргонизмы и совершенно нет архаизмов. Если использовать дихотомию при классификации метода построения ее речевых связок, то ее родной язык совершенно другой. Скорее всего, английский. Хотя на немецком языке она говорит отлично, как коренная уроженка Нижней Франконии. С баварским акцентом. Но в лошадях она абсолютно не разбирается, что совершенно невозможно для наших «бывших». И немцев тоже. Вероятно, она из Австралии. Это у них там нормальных лошадей совсем нет. А еще я просто сердцем чувствую! Враг она! Непримиримый враг! И поэтому никакая она ни Овечкина. Настоящая фамилия у нее, наверное, Адамсон или Холлидей!
        - А может Ливингстон?
        - Может и Ливингстон, товарищ оперативный уполномоченный. Вам виднее. Я прошу вашего разрешения написать рапорт о данной гражданке! Или я буду вынужден обратиться к своему командованию, минуя вас!
        Оперативный уполномоченный, с силой смяв мундштук выкуренной папиросы, щелчком пальцев отбросил мусор в сторону, долго и холодно посмотрел на раскрасневшееся лицо юноши, недовольно фыркнув, резко дернул щекой:
        - Ну что ж, раз мне виднее, то тогда, товарищ самозваный следователь, слушайте приказ. Приказываю вам выкинуть весь этот параноидальный бред насчет врагов революции и Советской власти из своей головы и заняться исключительно выполнением моих непосредственных распоряжений! Приказ понятен? Это хорошо. И еще одно, товарищ Келер - мне будет очень досадно, если вдруг по вашей вине возникнут препятствия для выполнения задания ЦК партии. И тогда наш доблестный ОСНАЗ ОГПУ понесет невосполнимые потери в вашем лице. А все из-за глупых и вредительских предположений. А сейчас «Кругом»! И шагом марш в расположение отряда, товарищ «чувствительное сердце»! Тоже мне, Данко от кавалерии, нашелся.
        Глава третья
        Железнодорожные вагоны бывают разными. Большими и маленькими. Восьмиосными, шестиосными, четырехосными. Крытыми, открытыми, полувагонами, хопперами для зерна и угля, платформами, цистернами. Пассажирскими, мягкими, купейными, плацкартными и повышенной комфортности, международного сообщения. Но при всем их разнообразии я могу похвастаться близким знакомством только с плацкартными вагонами. С лишь их самым непритязательным вариантом, без громкого обозначения «фирменный» на белой эмалированной табличке. Долгим и памятным. В молодости, в своей первой жизни, пришлось мне много помотаться по стране в командировки и по личным делам. И попадались мне вагоны производства только ТВЗ, тысяча девятьсот шестидесятых годов выпуска. Ни одного венгерского амменодорфа! Ни разу! Не везло, наверное.
        Так что я вволю и досыта надышался незабываемым ароматом из запыленных угольной пылью тамбуров и вагонных туалетов, томился при жаре градусов за тридцать в вагоне с наглухо закрытыми окнами и набил предостаточное количество синяков об углы полок и поручней, чтобы считаться ветераном железнодорожных поездок. А еще у меня там был секс. На верхней полке, в туалете и в тамбуре. Короткий, бестолковый, с ломящимися в двери проводниками и пассажирами, но это к делу не относится и будем считать, что я это не говорил.
        Ах, да! Еще я никогда не ездил на железнодорожном транспорте отдыхать к морям, Черному или Азовскому. Не имел счастья слышать очаровательный детский рев часа в три ночи и воплей пьяных соседей по купе. Не покупал вазы из Гусь-Хрустального, не помогал выгружать неподъемные баулы необъятных теток и не ел чужую жареную курицу, тайком вытирая руки об занавеску на окне. Интересно, много потерял или нет? Не знаю.
        Зато нынче я ознакомился с железнодорожным транспортом этого времени и вагонами в полной мере. С мягкими «егоровским», двухосными системы «Брейд-Шпехера», СПВС№ 3, «канадскими», построенными по заказу царского МПС в Нью-Глазго. Впечатление осталось двоякое. Во-первых, я так и не понял, зачем нужно было крутить маршрут по московской области, заставляя наш небольшой, но грозно рыкающий на служащих железной дороги, коллектив, состоящий из меня, Ли, барона, Сашеньки-Стилета, вдруг оказавшегося оперативным уполномоченным ОГПУ, кавалериста Феденьки и двух десятков бойцов дивизии особого назначения, пересаживаться из вагона в вагон, с поезда на поезд. Во-вторых, все было чудовищно грязным. Заплёванным, затертым, замызганным. Абсолютно все вагоны, в которых мы имели счастье передвигаться, имели неприглядный внешний и внутренний вид, при наличии рядом, на путях, блестящих лаком и пахнущих свежей краской собратьев. Где и зачем, столь мной уважаемая организация, что зорко стережет покой государства рабочих и крестьян отыскала подобный хлам, непонятно.
        Не хотели привлекать внимания к нашей группе? Довольно странный способ прятать следы, при условии того, что форма на нас была сотрудников органов, ну и револьверами с кулаками махалось от души почти на каждой станции. Даже кому-то непонятливому и упрямому, в черной гимнастерке и таком же галифе с шашкой на боку, на скорую руку набили морду шустрые бойцы из ОСНАЗа.
        А может быть, это была просто наша неискоренимая неразбериха и уютный, до боли родной и нетерпимо близкий всем гражданам великой страны родной российский бардак? Вполне вероятно, так как на вторые сутки мы, усталые, голодные и злые, оказались на станции под загадочным названием Средняя Кышь, где-то в районе Звенигорода на запасных путях. Вот там-то и ждал нас наш поезд, имеющий внушающий и одновременно ввергающий меня в полную прострацию вид.
        Все видели на фотографиях бронепоезда заводской постройки с прикрытыми бронеплитами клиновидными паровозами, блиндированными вагонами, пулеметными казематами и откидными бронированными экранами на площадках типа С-30? А бронепоезда типа «А», штурмовые, или типа «Б» для разведки и типа «В» особого назначения, с артсистемой от шести дюймов и выше? А бронепоезда вермахта из пулеметных и артиллерийских бронедрезин? Не видели? Я тоже не видел вживую, так, поумничал. Но примерное представление об этих чудовищах на колесах имеют все. Снова же по фильмам и фотографиям. А вот теперь представьте себе дикую смесь из бронированного по самое не могу штурмового поезда со ста семи миллиметровыми гаубицами в шести башенных установках, ровно по две штуки на один артиллерийский вагон. С тремя бронепаровозами, с нестандартным, удлинённым на пару метров, штабным вагоном в середине состава. Вдобавок, на торцах штабного вагона красуются две малые поворотные башни с трехдюймовками, а посередине крыши вагона возвышается высокая наблюдательная. Отовсюду торчат выпуклыми наростами многочисленные пулеметные гнезда. Спереди
и сзади состава по две пулеметно-зенитных, вроде бы дрезины, с четверенными «максимами», прикрытыми в нерабочем положении сдвижными люками - один как раз устанавливали, вот и разглядел. Все же это дрезины, больно они не большие по размерам и орудий на них нет. Стоп, есть орудия. Торчат спереди из невысоких бронеколпаков башенок тоненькие стволы семидесятишести миллиметровых «дивизионок» образца тысяча девятьсот восьмого года. Пушка неудачная, но для поддержки пехоты или для огня по ней самой, по царице полей, да шрапнелью, самое то! Все продуманно, и мы имеем отличное механизированное средство для разведки боем или отгона от полотна злых диверсантов. Пулеметами врагов мордой лица вниз положили, шрапнелью придавили, если в лесу или кустов много, и под защиту большого калибра сбежали. Умный человек и с опытом проектировал. А еще форма расположения бронелистов вагонов очень необычная, не стандартная прямая с прямоугольными выступами и обходами площадок, а наклонная. Градусов в сорок от краев крыши до середины вагона и тридцать-двадцать по направлению к колесным парам. С «фартуком» над ними из навесных
щитов. Этакий стальной ромб на колесах, ощетинившийся орудийными и пулемётными стволами в разных направлениях. С еле видимыми под широкими и ломаными линями черной, серой и зеленой краски, небрежно прихваченными шляпками заклепок крупными литерами «Э-1 тип А2» на боках броневагонов. Бронеэкспресс в осеннем камуфляже. И веет от этого бронепоезда чем-то очень знакомым, близким мне, футуристическим. Напоминает он мне немецкого «королевского тигра» из сорок четвертого года. Такой же сараеобразный, с острыми углами брони, до невозможности угрюмо-свирепый на вид. Гм, появляется смутное предположение, что тут есть еще один «попаданец-переселенец» помимо меня.
        - Вам нравится, девушка?
        Сзади пахнуло нагретым машинным маслом, кожей, металлом и терпким одеколоном. Я обернулся и посмотрел на подошедшего ко мне человека с большими залысинами на крупной голове, одетого в кожаную тужурку ремесленника. На груди тужурки дырочка от снятого нагрудного знака или ордена, из кармана торчит кончик тряпки и высовывается штангенциркуль. Под курткой обычная серая рубаха с расстёгнутым воротом, мятые брюки в мелких пятнышках смазки и угольных разводах небрежно заправлены в нечищеные сапоги. Глаза под очками в круглой роговой оправе темно зеленые, взгляд цепкий, умный, за ухом торчит острозаточенный карандаш. Выбрит подошедший плохо, клочьями, словно он начал бриться, а потом вдруг все бросил и занялся более важным делом. Интересный типаж. Этакий сумасшедший ученый-изобретатель. Самоучка-самородок.
        - Да, вид весьма впечатляет. Очень грозный бронепоезд и, наверное, самый сильный из всех бронепоездов. А телеграфные столбы он своими ребрами на поворотах не сносит?
        - К-хм… Вы правы. Случилось такое дело, сломали мы пару столбов на испытательном прогоне. А вы имеете какое-то отношение к железнодорожным войскам, товарищ девушка, не имею чести быть представленным?
        - Старший сотрудник ОГПУ Овечкина Елена Александровна. К железнодорожным войскам отношения не имею. Просто я неплохо владею геометрией и есть пространственное воображение. Поэтому могу предположить угол заваливания вагонов при длинном повороте.
        - Ах, да, геометрия и воображение. Наверное, вы заканчивали художественную в… Ну это не важно! Да, на длинных поворотах при скорости тридцать верст в час, бронепоезд ведет себя несколько неуверенно. Мы тоже говорили немецким товарищам, что ребра вагонов слишком далеко выдаются за просвет оси колеи при таких углах наклона бронелистов.
        - Немецким товарищам? То есть самым настоящим фрицам?
        - Как вы сказали? Фрицам? Гм… Да, был среди них один по имени Фриц. Как же его полностью-то величают? О, вспомнил! Фриц Крейслер! Он еще постоянно хвалился, что является тезкой и однофамильцем какого-то очень известного венского музыканта. То ли скрипача, то ли… Нет, точно скрипача! Возможно, вы слышали об этом скрипаче? Вы же прибыли из самой Москвы, товарищи? Товарищ Овечкина? Простите, вы меня слышите?
        Но я добровольного гида не слышал, я тут несколько растерялся и опешил. Это с какого такого бодуна у нас вдруг любовь и дружба с немцами?
        Хотя…
        Ну да, вспомнил, все верно. Топчет невозбранно немецкий сапог русскую землю, несется лающая речь над бескрайними полями и лугами нашей Советской родины, презрительно сверкают стекляшки моноклей чопорных пруссаков из рейхсвера.
        Дипломатические отношения между РСФСР и Германией были установлены в тысяча девятьсот двадцать втором году, в апреле. Герр министр иностранных дел страны Советов Георгий Васильевич Чичерин все устроил. Геноссен Гансы и Фрицы из Дойчланда приперлись к нам под Липецк сразу же после серии секретных переговоров воспитывать будущих убийц наших детей, своих проклятых асов люфтваффе. Под Казанью обосновались начинающие с азов коллеги унтерштурмфюрера СС Карла Броманна, во время Второй Мировой командира PzKpfw YI «Tiger II», оберштурмфюрера СС Эрнста Баркманна, командира PzKpfw Y «Panther» и всем известного гауптштурмфюрера СС Михаэля Виттмана. А под Самарой педантичные камрады строят завод боевых отравляющих веществ. Интересно, газ «Циклон-Б», которым травили заключенных в концлагерях, не оттуда ли родом? Его ведь создали немецкие химики все из того же рейхсвера.
        Похоже, последнее слово я произнес вслух, так как сразу получил отклик на случайную обмолвку.
        - Ну, да, вы правы. Из немецкого рейхсвера. Это ведь совместный проект с немецкими товарищами. Но в данный момент их тут нет, они возвратились к себе под Казань. Работы практически завершены и их присутствие является не обязательным. Да, а вот компоновку вооружения бронепоезда, не могу удержаться и не поделиться с вами, мы разработали сами! Полностью, с нуля! И у нас получилось! Вы представляете, камрад Штонгольц утверждал, что при одновременном залпе с одного борта возможно опрокидывание бронепоезда!
        - А он не опрокинулся?
        - Нет! Пять залпов и три серии беглым огнем! А наш малыш даже не шелохнулся!
        Ну да, такую дуру попробуй, опрокинь. Скорее рельсы под весом этого монстра расплющатся.
        - А имя у этого «малыша» есть?
        - Пока нет, извините. Но мы вместе с моими товарищами думаем его назвать…
        - «Красный Октябрь». Я не ошибся, товарищ военинженер второго ранга Кудинов Константин Дорофеевич?
        - Гм, нет, не ошиблись, товарищ?
        - Товарищ оперативный уполномоченный Гольба. Я вынужден забрать у вас товарища Овечкину, ей необходимо разместиться. А разговор о бронепоезде вы сможете продолжить позже, ведь вы тоже едете в штабном вагоне?
        - Да, там мое рабочее место! И спальное тоже… А товарищу Овечкиной лучше будет разместиться по левому борту. В крайней секции пустой каземат под боеприпасы для трехдюймовок, но так как мы идем с неполной загрузкой, то снарядов там сейчас нет. И там чисто. А еще там есть смотровая амбразура, застекленная. И койку можно поставить нормальную, а не вешать этот дурацкий гамак из веревок с узлами! И печка рядом. Чайник можно вскипятить, воды согреть для, гм, умывания.
        - Спасибо, товарищ Кудинов. Комендант поезда уже все подготовил. До свиданья. Товарищ Овечкина, следуйте за мной!
        Ну, я и последовал за товарищем оперативным уполномоченным, скорбно опустив голову и сложив руки за спиной. А еще я высунул язык в направлении спины Стилета. Сзади послышался сухой смешок. А что, вроде бы нормальный мужик, этот военинженер второго ранга и сосед из него неплохой выйдет.
        - Веселитесь, Елена Александровна? Есть повод?
        - Без повода веселюсь, Саша, без повода. Просто настроение хорошее. Свежий воздух, люди рядом приятные. Н кого не нужно пугать или самой кого-то бояться.
        - Вы в этом уверены?
        Я ловко набросил на неопознанного назначения, но очень приемистый железный крюк ремень с кобурой, сверху зацепил наспинным кольцом выданную мне, как у кавалериста Феденьки, двухплечевую портупею. Хорошо, что шашку мне не выдали. Вот куда бы я ее пристроил в этом закутке? Если только в узкую нишу над головой? Наверное, туда, вроде бы места вполне хватает. Задумчиво посмотрел на плотно набитый барахлом вещмешок - сейчас разобрать или дождаться, когда Стилет уберется к себе в кубрик? Можно и сейчас, смею думать, что товарищ оперативный уполномоченный, раньше женские панталоны с чулками в достаточном количестве видел. Не возбудится, не задышит жарко, так как в фетишизме он мною не замечен. Надеюсь, не стащит, а если и стащит, то и не жалко. На складе, где я, Ли и барон Стац получали форму и прочее сопутствующее барахло, мне кальсон бязевых, красноармейских, выдали целых пять пар. Куда вот мне столько? На голову чалмой мотать? Да и вроде бы фетишистов чистое белье не привлекает, им обязательно нужно ношенное, с запахом? Или все же преодостерчься, на всякий случай, на мне как раз подходящее, двухдневной
носки. С тем самым вкусом селедки. Интересно, в этом бронированном «гробу на колесах» найдется таз или лохань? Мыло у меня есть, два увесистых темных бруска, а еще можно будет добавить в кипяток лаврового листа взамен отдушки. И обязательно помыться самому, подбрить, что выросло за время пребывания в камере, а то не волосы, а прядки сальные, и из-под мышек затхлый такой душок доносится…
        - Елена Александровна, вы слышали мой вопрос?
        Да слышал я, слышал, не ори. Паузу это я держу, нервы в порядок привожу, а то действительно, развеселился, как гимназистка на День Ангела. Гм, интересное сравнение, явно Леночкино, но прозвучало естественно, ухо не резануло. Слияние наших личностей все более и более прогрессирует? Только вот интересно, кто кого поглощает? Не испытывал я раньше непреодолимую тягу к бритью интимных мест…
        - Елена Александровна! Вы испытываете мое терпение!
        Я резко развернулся лицом к Гольба, вытянулся по стойке «смирно», сведя лопатки вместе и чуть согнув руки в локтях, плотно прижал ладони к верху бедер. Не по уставу, но зато как грудь вперед выдается! Ледокол «Ленин» имеет бледный вид и не проходящую зависть.
        - Нет, не испытываю, товарищ оперативный уполномоченный! Нет, не уверена, товарищ оперативный уполномоченный! Но если партия скажет: «Надо», я всегда отвечу «Есть!».
        - Что «есть»?
        - Все что угодно могу есть! Например, могу грызть гранит науки! А потом его есть! А также закаляться и готовиться на смену!
        Саша-Стилет долго и задумчиво смотрел на меня, потом сделал два шага назад, сел, подвинув ногой под себя табурет.
        - Не ожидал, что вам интересны доклады наших вождей. Тем более, столь неоднозначного и э… несколько болезненно тянущегося к вашему сословию, вождя. Это ведь слова Льва Давидовича Троцкого, я не ошибаюсь?
        - Да, это рык вашего буйного не только шевелюрой «льва революции», вы не ошибаетесь. А вы, Саша, не опасаетесь, что про эпитет «болезненно» - я выделил голосом использованное Стилетом слово - кто-то узнает?
        - Нет - Стилет усмехнулся - не опасаюсь. Да и от кого? Не от вас ведь?
        - Нет, не от меня. А от товарища сзади вас, что в углу прячется.
        Стилет резко развернулся, вскочил, ножки падающего табурету протестующе скрипнули, глухо стукнуло деревом по металлу.
        - Ко мне бегом марш!
        Из темного угла торопливо появилось нескладное конопатое чудо в форме красноармейца, лопоухое и сильно испуганное. Замерло возле ребристой металлической лесенки, что вела в наблюдательную башенку, и вроде бы даже дышать прекратило.
        - Кто таков?
        - Техник-красноармеец первой роты третьего особого железнодорожного батальона Иван Артамонов! Провожу по приказу товарища военинженера Синицы настройку и обслуживание артиллерийского дальномера согласно техническому регламенту, товарищ оперативный уполномоченный!
        Стилет напряженно молчал, буравя взглядом красноармейца и широко раздувая ноздри побелевшего от злости носа. Костяшки его кулаков натянули кожу, спина закаменела, напоминая собой рубленую плиту серого мрамора вытянутую на белый свет из каменоломен. Техник-красноармеец Артамонов вытягивался все больше и больше, лицо его начало бледнеть, глаза затянулись тонкой белесой пленкой. Вот-вот закатятся, и рухнет товарищ красноармеец в банальный обморок. Или обмочится. Не нравится мне это. Пахнуть потом будет, а мне тут жить и кушать, много-много дней.
        - Товарищ Гольба, а может, расстреляем его, как вредителя и диверсанта? Сами этот артиллерийский дальномер сломаем, а скажем, что это он. Он ведь не дурак, вон какие слова умные знает, опасно такого в живых оставлять. Вы как думаете?
        - Товарищ старший сотрудник Овечкина!
        - Я!
        - Будьте добры, заткнитесь!
        - Есть заткнуться!
        А я что, я ничего, меня здесь и нет совсем. Я глюк-с. Приведение с зудом в интимном месте.
        - Что вы слышали, товарищ красноармеец?
        - Предложение меня расстрелять, товарищ оперативный уполномоченный! И сломать дальномер.
        - А еще?
        - Про болезнь, не могу знать какую!
        - И все?
        - Да, все. Товарищ оперативный уполномоченный! Разрешите спросить?
        - Спрашивайте.
        - Вы меня расстреливать тут, в вагоне будете, товарищ оперативный уполномоченный или на насыпи? Если на насыпи, то надо дальше от бронепоезда отойти, иначе тревожная группа прибежит, у них приказ есть, чтобы тревогу подымали и на любой выстрел бежали. А дальномер ломать не надо, он народный, там можно просто сбоку два болтика повернуть, а Семен потом исправит. Один по часовой, а другой против. И все, шкала расстроится. А еще можно…
        - Вон!!! Вон из вагона!
        Ах, как громко и страшно-то кричит Сашенька! Аки лев рыкающий! Прямо дрожь по телу! Не скрою, впечатляет! Но надо что-то срочно предпринимать, переключать мысли товарища уполномоченного на что-то другое, иначе порвет он меня как бешеный барбос Тузик резиновую грелку. И зачем я свой рот раскрывал, спрашивается? Красноармейца пожалел? Нет, другое здесь, несет меня, словно нанюхавшегося или обкурившегося. Лезу я в залу… В бутылку, в общем, лезу. Так, чем же мне его отвлечь? Что спросить? Ох, не нравится мне, как он на меня смотрит. У самого такой взгляд, когда решаю в колено выстрелить или в живот. Прикидывающий такой, холодно изучающий. Оценивающий ущерб и возможные последствия.
        - Кстати, товарищ уполномоченный, есть у меня к вам один интимный и чрезвычайно волнующий меня, как женщину, вопрос - а теперь быстрый вдох-выдох, чтобы колыхнулось все волнующей волной перед глазами Стилета, метнулось вверх-вниз. Бедро вперед, голову опустить, нижнюю губу несколько раз сильно прикусить зубами, дыхание задержать. Ага, все работает как нужно.
        Левая бровь Сашеньки дернулась при слове «интимный», взгляд непроизвольно метнулся вниз, на грудь, затем еще ниже. Чуть задержавшись на приятной выпуклости, взор Гольба вернулся к моему лицу, а там все уже готово - губа опухла и покраснела, щечки от задержки дыхания порозовели, и реакция пациента укладывается в прогнозируемые мною рамки.
        Боже мой, неужели я тоже был таким же легко отвлекаемым и предсказуемым самцом? А всего-то обыкновенные сиськи-письки, даже не обнаженные, спрятанные под грубым чехлом ткани. Черт, это словно у ребенка конфетку отобрать! Ну, женщины, порождения крокодилов, вам имя не коварство, а… А хрен его знает! Не могу слово подобрать. Да, чуть не забыл - спасибо, Леночка, за науку!
        - Что у вас ко мне за вопрос, товарищ Овечкина? Волнующий вас, как женщину?
        - Зачем, товарищ оперативный уполномоченный?
        - Что зачем?
        - Рисунки эти на мне, наколки, зачем? Никак не могу найти важную причину для этих ваших… Народных «художеств».
        - Художеств, говорите… Так, чтобы не было между нами недопонимания, сразу уточню - это не моя идея. Это распоряжение… Приказ, если быть точнее, вышестоящего… Вышестоящих руководителей. А приказы не обсуждаются, товарищ Овечкина!
        - Понятно, что ничего не понятно. Так зачем же все-таки? Не томите женщину в неведенье, Александр, не будьте жестоки!
        - Очень хочется узнать?
        - Очень, Сашенька, очень. Я прям вся сгораю от любопытства!
        Действительно, сгораю, жарко мне. Температура, что ли, поднялась? Где-то продуло? Немудрено, в тех ужасно грязных вагонах было столько щелей!
        - Хорошо, Елена Александровна, я скажу вам. Заодно развею ваши тщетные надежды на возможность от нас скрыться.
        - Разве я давала вам какой-либо повод для таких мыслей?
        - Нет, не давали. Но для дополнительной гарантии и во избежание глупых идей или замыслов, могущих навредить вам и нашему делу…
        Стилет прошел к двери, со скрипом оттолкнул от себя толстую железную плиту, выглянул наружу, громко крикнул:
        - Перидиев! Специзделие дай!
        Через пару минут чьи-то руки протянули в дверной проем темной кожи длинный кофр, туго стянутый двумя ремнями. Стилет ловко втянул внутрь вагона внушительный по виду и весу багаж, стукнул медными уголками боковых оковок по столешнице, устанавливая чемодан на середине, щелкнул замками, раскрывая.
        - Вот, товарищ Овечкина, разработка одного немецкого ученого, усовершенствованная нашими советскими учеными. Специально для вас. Ну, не совсем для вас именно - Стилет как-то нехорошо хмыкнул, недобро улыбнулся одними глазами - но на вас решено было испытать. Так что, вы у нас Елена Александровна, так сказать, первопроходец. Можете гордиться, на вас целый коллектив закрытой лаборатории работал! Там даже один профессор есть.
        Я подошёл к столу, осторожно заглянул во внутрь кофра. Что здесь у нас? Гиперболоид инженера Гарина? Нет, не гиперболоид. Загадочная, громоздкая, сделанная из дерева, лакированная хрень размером сантиметров сорок пять в длину и шириной в тридцать. Вверху штуковины круглой стеклянное окошко в медной оправе, под стеклом циферблат со стрелкой, но деления непривычные, излишне упрощенные - «единица», «двойка» и «тройка». Сектор «тройки» закрашен красным цветом. Внизу, друг напротив друга, две поворотные рукоятки. То же медные. А нет, это накладки медные, а сами рукояти выполнены из эбонита. Не хватает надписей: «Вкл» и «Выкл», а так все более-менее понятно, этой включил, этой выключил. Стрелка указывает напряжение или силу разряда. Но назначение специзделия мне непонятно, тем более, как средство противодействия моему побегу. На шею привяжут? Или к ноге прикуют? Ладно, голову ломать не буду, просто спрошу. Сашеньку вон так и распирает от желания поделиться со мной «страшной военной тайной».
        - Это секретная радиостанция?
        - Нет, Елена Александровна. Не угадали. Я знаю, что у вас гуманитарное образование, но ведь азы химии вы изучали? - я согласно киваю головой - вам знаком химический элемент под названием уран?
        Я снова киваю головой, медленно перевожу взгляд с деревянного ящика на Стилета. Он… Шутит? Не похоже…
        - Что с вами, Елена Александровна? Вы так внезапно побледнели. Вам нехорошо?
        - Мне? Ах, да… Мне… Мне нормально. Пока.
        Вру. В моем горле сухо и пустынно, мое нёбо шкура старого матерого дикобраза, мои ноги бумажные полоски. Мои руки… Мои руки не красные, гиперемия еще не началась? Вроде бы нет. Нет рвоты и тошноты, и в туалет меня не пока не тянет.
        - Скажите, Саша, а фамилия у этого немецкого ученного случайно не Гейгер?
        - Да, Гейгер. Знаете, Елена Александровна, вы не устаете поражать меня своими…
        - Заткнитесь, Саша. Сколько граммов порошка урана вы добавили в краску?
        - Гм. Не знаю точно, но что-то вроде половины. Или еще меньше. Нас заверили, что этого количества вполне будет достаточно для работы специзделия. В вас, в ваших «художествах» на плечах и спине, источник этих лучей. Черт, забыл, как они называются! То ли дамма, то ли… Да, а как вы догадались?!
        - Это называется гамма-лучи, Саша.
        - Да, совершенно верно, гамма-лучи. Так вот, если вы вздумаете сбежать, то с помощью этого прибора мы вас сразу же и найдем!
        - Идиоты!
        - Что?!
        - Боже мой, боже мой! Как нелепо, как глупо! Подохнуть из-за рядовой человеческой некомпетентности! Обычной глупости! А я-то дура магию сюда приплела, восточный оккультизм! А все так до дебилизма просто! Солдаты-обезьяны, лучи смерти, теперь вот радиометка в виде наколки! Бодро шагает по стране Советов наш пролетарский ученый, гордо неся факел новых знаний! Господи, какие же вы дремучие, тупые идиоты! Чертовы экспериментаторы! Хреновы Менгеле! Моральные уроды! Как же я вас всех ненавижу! Вас, идущих по трупам! Вас, готовых ради своего долбанного важного дела или ради химерических идеалов всемирной революции убить любого! Убить, сгноить заживо…
        - Да как вы смеете так говорить, гражданка Доможирова! Да я вас!
        Пальцы Стилета гневно царапнули кобуру.
        - Что ты меня, Сашенька? Пристрелишь? Ну, давай, стреляй. Только уже поздно, вы меня уже начали убивать, чертовы революционные кретины, когда рисунки набивали! Я тебе только спасибо скажу, что убьёшь меня сейчас, а не когда я изойду кровавым поносом и покроюсь язвами. Когда начну умолять пристрелить этот кусок гнилого мяса, загибаясь от общего сепсиса - я медленно поднял голову, ткнулся взглядом в белые от бешенства глаза Стилета - ты хоть знаешь, что такое радиационное облучение, что такое лейкемия? Когда люди умирают заживо, когда адски, невыносимо, каждую минуту болят кости, потому что сгнил костный мозг, а есть ты можешь только через трубочку, потому что у тебя отек слизистой рта и прямая кишка в язвах? И срать ты не можешь, потому что это очень-очень больно?! Знаешь? Нет, ты этого не знаешь, ты этого не видел и дай Бог тебе этого не увидеть и не узнать, а сдохнуть от пули или честной стали. Дай Бог, Саша, дай тебе Бог легкой смерти. А сейчас иди.
        - К-куда мне идти, Елена Александровна?
        - К черту, к дьяволу! На станцию иди, придурок! За водкой, за молоком, за солеными огурцами! И еще пусть твои бойцы найдут свеклы, моркови и семян льна. Много! Много моркови, много свеклы, много семян! Я ведь тебе нужна здоровой, а не срущаяся каждые полчаса с выпавшими волосами и зубами?
        - Мне все ясно, Елена Александровна, я немедленно отдам необходимые распоряжения. Вы действительно нужны нам совершенно здоровой. Не знаю, на основании чего вы так… Так экспрессивно охарактеризовали наши действия, но я вам верю. Так не обманывают. И я вас уверяю - виновные в этой диверсии будут наказаны со всей строгостью пролетарского закона! А это, кстати, вам поможет?
        - Что именно, Саша? Наказание виновных или водка с молоком?
        - Водка, молоко, свекла, морковь.
        - Это поможет. Радионуклиды хорошо выводятся из организма алкоголем, свекольный и морковный сок стимулируют образование эритроцитов. Лен превосходный сорбент. А молоко нужно для вязкости отвара.
        - А огурцы?
        Я с недоумением посмотрел на растерянного и взволнованного Стилета. И почему я его так раньше боялся? До дрожи в коленках, до вздрагивания при звуке его голоса? Ведь он совсем еще молодой, всего тридцать пять лет, юноша, по сравнению со мной, совсем мальчик. Зловещая тень системы? Пугающий ореол власти, кровавый отсвет могущества бездушного государственного механизма? Наверное. Ах да, он же снова, но в этот раз терпеливо ждет моего ответа!
        - А огурцы, Саша, нужны чтобы закусывать водку молоко. А потом просраться. То есть очиститься. Клизмы же у вас нет, в этом борнегробе? Ну вот. Да, а водки мне нужно литра четыре, дорога ведь дальняя. Не беспокойтесь, женскому алкоголизму я не подвержена. И еще пусть готовят куриный бульон и варенное куриное мясо.
        - Понятно - Стилет быстро шагнул к двери, взялся рукой за кремальеру, но вдруг обернулся - Это голоса?
        - Что голоса? Я не совсем вас поняла, Саша.
        - Ну, все это - Стилет неуверенно обвел рукой пространство вагона - Они подсказали. Гамма-лучи, эта ваша очень страшная болезнь лейкимия…
        - Лейкемия, вместо «и» буква «е».
        - Да, лейкемия. Это все голоса?
        - Да, Саша, это они. Идите уже! Скорее идите!
        Действительно, иди ты уж нахрен, любознательный мой! У меня тут дело возникло очень важное, безотлагательное. Морду нужно срочно кое-кому набить. Тому, кто язык распускает. Ах, мы были в шоке, мы себя не контролировали перед лицом смертельной опасности? Ну-ну. Только вот стоило ли посвящать товарища оперативного уполномоченного в тонкости лечения лучевой болезни, блистать терминами и знаниями? Ох, вспомнит он об этом в самый не удобный для меня момент, обязательно вспомнит! И спросит: «А откуда вы такое знаете, товарищ Овечкина? Гамма-лучи, лейкемия, радионуклиды. И как этим можно убивать врагов нашей Социалистической Родины?». Голоса подсказали? Угу, они самые. Целых два раза, после того как в космос слетали.
        Шифрограмма с борта экспериментального изделия «Э-1 тип А-2», время получения - восемнадцать часов три минуты. Расшифровку и запись в журнале «Учета шифрограмм» кодированной телеграммы произвел красный воин РККА третьей категории отдела «бис-ноль», временно прикомандированный сотрудник криптографической службы Осинин А. Г.
        «Прошу провести сбор информации по следующим словам: «тяжелые металлы», «лейкемия», «сорбент», «эритроциты», «гамма-излучение», «радионуклиды», «радиационное облучение», «физика конденсированного состояния веществ» и проанализировать связь между ними. Направление - военное применение и лечение последствий применения. Необходимо рассмотреть возможность смерти объекта из-за введения в его кожный покров порошка из урановой руды. Основание - утверждение самого объекта. Подтвердите полезность семян льна, как средства от отравления тяжелыми металлами.
        Работа с объектом продолжается, поведение объекта - лояльное. Эксцесс на железнодорожной станции Сапитова Высь, вызван плохим самочувствием объекта вследствие его болезни и неправильным поведением тревожной группы из-за халатно проведенного инструктажа командиром комендантского взвода. Меры приняты. Стилет».
        Шифрограмма из отдела «бис-ноль», принята на борту изделия «Э-1 тип А-2», время получения - пять часов тридцать четыре минуты. Расшифровка шифрограммы будет самостоятельно произведена получателем согласно приказу командира изделия «Э-1 тип А-2» Конеева А.И. за номером семнадцать дробь ноль семь под личную роспись получателя шифрограммы. Запись в журнале «Учета шифрограмм» произвел сотрудник криптографической службы красноармеец третьей категории Лайц Ф.М.
        Мое распоряжение о доставке водки на борт бронепоезда, в качестве универсального абсорбента и панацеи от всех болезней, оказалось излишне поспешным, а если правдиво, то неосторожным и крайне вредным для меня. Лучше было бы немного подумать глупой головой и отправить подчиненных Стилета за красным вином. Не крепленным, а обычным столовым. В крайнем случае, за церковным кагором, если остался после доблестных чекистов, что тащили тогда их храмов все подряд. И кадила с окладами, и ладан, и самовары. Но инерция мышления и десятилетиями пестованные стереотипы сыграли со мной злую шутку и создали множество неприятностей и ненужных осложнений в отношениях с коллективом бронепоезда и бойцами ОСНАЗа. Которые можно было бы своевременно предвидеть, если не устраивать неумных истерик и просто вспомнить, что нынче я пребываю в женском теле. Молодом, здоровом, красивом, но абсолютно не «тренированным» многократными возлияниями и, вследствие этого более восприимчивым к алкоголю.
        Приближенно это напоминало ситуацию, когда некий гражданин решает «тряхнуть стариной» и через энное время лежит на твердом, страдальчески охает, держась одной рукой за поясницу, а второй тщательно растирает область сердца. За сердце я не держался, но растирал помятые ребра, натруженные и в синяках запястья с голеностопами и, время от времени смачивал тряпку на лбу, гадая - вырвет меня или не вырвет, при очередном шевелении раскалывающейся от боли головы? И еще заставлял себя вспоминать, что натворил под воздействием ударной дозы доставленного «спотыкача» или по-простому самогона.
        Прекрасной очистки, даже настоянного на каких-то травах, но неожиданно убойного по своему воздействию. Слаб, оказался Леночкин организм, не лярвинской выучки и стойкости, не обладал он блядской закаленностью к крепким напиткам. Так, шампанское, легкое вино, еще туда-сюда, но никак не жидкость крепостью градусов в сорок пять с примесью сивушных масел. Нет, пока, в деревнях ректификационных колон.
        А как все бодро начиналось! Вспомнить приятно. Принесли, поставили на стол зеленоватую бутыль в ровный децилитр, с выражением крайнего удовлетворения на лице от оперативно выполненного задания. Не сомневаюсь, что добыто было гораздо больше и уже дожидалось своего часа. Иначе, зачем тогда переминаться на месте и буквально «бить копытом», пожирая непосредственное начальство пламенным взором?
        - Елена Александровна! Этого количества алкоголя вам хватит?
        Я подошел к столу, покачал пальцами пробку из газеты, тщательно залитую расплавленным воском, звонко щелкнул ногтем по внушающей уважение своим объемом таре.
        - Вполне. Думаю, что и останется. Знаете, есть такое народное выражение: «Не пьянства ради, лишь только для здоровья»?
        - Знаком, Елена Владимировна, приходилось слышать. Но звучит оно несколько иначе.
        - Да? А мне показалось, что произнесла я его верно.
        Боец ОСНАЗа, доставщик и добытчик в одном лице, негромко фыркнул и тут же замер статуей. Этакий «атлант» в зеленой гимнастерке с румянцем во всю щеку.
        Я покосился на него:
        - Товарищ оперативный уполномоченный, я осмелюсь предположить, что бойцу Красной армии найдется гораздо более достойное занятие, чем занимание места в штабном вагоне?
        - Согласен с вами, Елена Александровна - Стилет ожег взглядом бойца, подкрепив невербальный посыл стальной ноткой в голосе - Боец! Свободен!
        Грохнули каблуки по металлу пола, глухо стукнула шашка, ударившись о поручень, скрипнула смесь песка и гравия под подошвами сапогов резво спрыгнувшего на землю доставщика.
        В углу вагона шевельнулась, скрипнула кожей куртки фигура военинженера второго ранга Кудинова:
        - Знаете, товарищ Елена Владимировна, я тут подумал и если вы позволите вам предложить…
        Что мелодично звякнуло и, под неярким светом «двадцати пятки», сверкнула хрустальными гранями изящная стопка. Золоченый ободок, искусно выгравированный замысловатый вензель на боку, донышко в серебряной оковке, объем граммов в семьдесят.
        - Коньячный набор, Константин Дорофеевич? Исполнили по заказу?
        - Ну, да. Подарок на именины от… От моей… Она сейчас… - Кудинов неожиданно смутился, с опаской взглянул на Стилета и неловко закончил - Вот, только она одна и осталась. Сейчас. Храню на память как память. Простите покорно, неуместный каламбур у меня вышел, я же вижу, вам сейчас… Г-хм… Да, очевидно, вам сейчас необходимо выпить! Пользуйте, коли не побрезгуете. Только ее помыть надо, обязательно. Ровно год не доставал. Гм. Да, ровно год.
        Горькие нотки, сожаления, печали и тоски о том светлом и добром для него, что когда-то было, а теперь кажется лишь сном, прозвучали в голосе этого хорошего и правильного человека. Я с жалостью взглянул на отвернувшего в сторону лицо Кудинова.
        Вот здесь, тут, передо мной, он стоит один, а сколько их вообще в этой стране и за границей? Людей со сломанной судьбой, с растоптанным беспощадным катком революции, их тщательно лелеемым и бережно хранимым мирком? Скольким из них приходится глотать жгучую горечь воспоминаний и пытаться забыть, заставляя принять сегодняшний кошмарный сон за единственно верную реальность? И в ней существовать, притворяясь, что они живут. А сколько их осталось лежать на стылой земле в степях, в сумрачном лесу, сырых оврагах? Тысячи, сотни тысяч? Людей, что непросто бы продолжали жить и радоваться жизни, а могли и хотели принести пользу своей стране? Разве они были виноваты в том, что родились не от тех, выросли не там и, получив образование, встали выше кого-то, выше других?
        «У нас все равны». Кто именно равен? Тупое существо, которое и язык не поворачивается назвать человеком, невидящее ничего дальше своей кормушки и ненавидящее всех просто потому, что чувствует свою ущербность и люди, способные на поступок, способные творить? Они равны? Ну что ж, будь, по-вашему, все равны. Только почему-то один из этих равных, разрабатывает артиллерийские системы вооружения, используя свой интеллект и знания, а другой применяет эти системы, используя свою ненависть ко всем, кроме себя, неимоверно уникального.
        Впрочем, кто судит и рассуждает? Тот, кто сам уравнял всех, не оставив никакого выбора. Тот, кто уложил не только на, но и в землю не сотни тысяч, а миллионы?
        У меня не было другого выхода!
        А ты его искал? Ты пытался его найти? Ты рассмотрел абсолютно все варианты - дать событиям идти своим путем или попытался рассказать людям, руководству страны, о том, что их ожидает? Ты сделал попытку проникнуть на пост управления и попытаться запустить ждущее своего часа ядерное чудовище на известный тебе город, откуда начал свое смертоносное шествие по всему миру «нильский вирус»?
        Нет, ты этого не сделал. Ты невообразимо легко, не терзаясь даже малейшими сомнениями, всех «взвесил» и всем «отмерил», одновременно. Правда, кое-кому ты дал неимоверно малый шанс, призрак шанса, подарив с ленцой небожителя модифицированную формулу вируса. Ты избрал меньшее из зол, ты надеялся, что творишь благо, на самом деле совершая…
        Я не знаю, что совершил, я умер там, в том мире. Я не знаю. Не знаю ничего. Я! Там! Умер! Вместе с ними, вместе со своими «солнышками», с мамой и… И Надей. Моей «звездочкой».
        Да, ты умер вместе с ними там, но тут ожил и так до сих пор и не понял, что именно натворил. Но это тебя в их смерти и смерти миллионов совершенно не оправдывает, потому что ты всегда помнил, куда ведет дорога, выстланная благими намерениями. Но упрямо шел по ней. Шел в Ад.
        Не «лубочный», со страшных картинок для недоразвитых, с чертями, раскаленными сковородами и кипящими котлами, а в тот, о котором ты даже представления не имеешь. А он, без сомнения, существует. Не может не существовать, ибо свершенное тобой, не может остаться безнаказанным. И не прощенным. Никем и никогда. И поэтому…
        - Елена Александровна! Очнитесь! Да, твою мать! Доможи… Овечкина! Очнись, мля, ты!
        Обжигающая пощечина мотнула мою голову из стороны в сторону, возвращая меня в реальность. Черт, что же так больно левую ладонь?
        Я опустил голову вниз. Капли. Яркие красные капли на столе. Много капель и блестящие, искрящиеся на гранях излома осколки хрустальной стопки военинженера Кудинова. Однако, я силен! Стопку, в ладони, с оковкой, и в мелкое крошево. Левой рукой. Один раз на арене, только одно выступление… Неудобно получилось, раздавил я «память» Кудинова.
        Но все же, как мне больно и жарко… И тошнит. Неужели началось? Или это все же та банальная простуда, тяжелая дорога, стресс, мысли дурные, ненужные воспоминания? Слабое самоуспокоение.
        - Товарищ Гольба, я бы вас попросил! Елена Александровна, несомненно, сильно больна и ваши варварские методы здесь совершенно неуместны!
        - Заткнитесь, Кудинов!
        Сильные ладони обхватили мое лицо, рывком потащили вверх, под свет лампы.
        - Ну, ты… Вы… Лена, как ты себя чувствуешь? Тошнит? Температура?
        Ух ты! Лена! Лена, мля, полено! А глаза-то, какой тревогой наполнены! Искренней, неподдельной! Интересно, за что именно наш всегда хладнокровный Сашенька-Стилет так переживает - за меня или за дело, порученное ему?
        Я неловко высвободил голову, тряхнул челкой.
        - Все нормально. Дайте мне бинт и налейте этого вашего «курвуазье» из Жмеринки. Сперва мне на ладонь плесните, ранки промоем, а потом в стакан. Полный стакан.
        - Вы уверены, Елена Александровна? - в словах Кудинова мелькнули нотки тревоги за меня и еле уловимой брезгливости. Ну, да! Не к лицу приличным барышням самогон стаканами хлестать, упала я в глазах товарища военинженера второго ранга, сползла с верхушки Олимпа.
        - Я уверена, товарищ военинженер Кудинов! Полный стакан. И с «горочкой», если вас не затруднит и, если вы умеете. Мужчины, настоящие мужчины, они умеют.
        Разумеется, он перелил. Не из такой бутыли «с горочкой» наливается. Обиделся. Я же не обращая внимания, грубо протянул руку и в несколько мелких глотков выпил жгучую дрянь. Тяжело отдышался, перемолол со скоростью пулемета огурец и выругался. Грязно, громко.
        Так, с травмы руки, бессмысленного оскорбления Кудинова и ругани, начался мой запой, последствия которого я сейчас вспоминал. Не краснел и не скрипел зубами от стыда лишь потому, что уже откраснелось и отскрипелось пополной.
        В первый день я больше не чудил, вел себя почти прилично - выпил, съел горький порошок из аптеки бронепоезда, покурил, пнул какой-то ящик и уснул. Спал крепко почти до полудня, лишь изредка просыпаясь от боли в ладони, да попить и справить естественные нужды. В ведро. Звонко журча и цепляясь за любые выступающие части. Ох, что-то это мне так напоминает…
        Ах, да! Меня еще будили выпить отвар семян и поесть. Отвар пил, есть не стал, совершенно не хотелось, тошнило.
        Второй день также начался с полного стакана и сигареты на голодный желудок. Потом снова свекольно-морковный сок, отвар семян льна, в обед картошка с мясом, тошнота, рвота, беспокойный сон. Температура скакала как лошадь с колючкой под седлом, заставляя меня то трястись от холода под кучей одеял, то в одной рубашке стоять у приоткрытой двери в вагон. Местный доктор, бронепоездный фельдшер, был мною послан далеко и надолго, с указанием точного адреса и слезной просьбой больше тут не появляться. Не появляться и не пытаться применить свои неимоверно малые познания. Пытаться лечить начальную стадию лейкемии аспирином и хинином! Назначить антибиотики совместно с алкоголем, ну не идиот ли он после этого? Нанесем двойной удар по печени! Борьба с болезнью и организмом будет беспощадна!
        И его вовсе не оправдывает, что данная болезнь ему неизвестна. Сказано ведь было - заболевание не вирусное и к отравлению имеет лишь косвенное отношение. Почему косвенное и что такое вирусы? Потому! Все вопросы к Альфреду Херши! И именно Херши, а не «пепси» или «кола». И все, это без комментариев. Лучше налейте доктор еще полстакана! Что?! Тогда идите как вы доктор, знаете куда? В жопу идите, ко слону! Вы там точно поместитесь.
        Доктор, обидевшись, ушел, а я продолжил пить. То же обидевшись. Так и не налил ведь, лепила армейский, пришлось вставать с постели и тащиться босиком к столу - рядом со мной, предусмотрительный Стилет, бутыль и стаканы не оставлял, только кружку с водой. Изверг.
        На четвертый день нашего путешествия по бескрайним просторам страны, на стоянке, я обнаружил себя чинящим мотоцикл. Советами и мудрыми указаниями, как правильно держать гаечный ключ.
        «Сижу тихо, никого не трогаю, примус починяю…». Или не так? А, не важно!
        В общем, возглавил я процесс ремонта некого двухколесного чуда. Руководил энергично, с размахиванием руками, едкими комментариями и пространными разглагольствованиями. С душой участвовал, отрабатывал номер на полную, выкладываясь. Не стесняясь и выматериться, когда у механика срывался ключ или выскакивала из паза вредная пружинка дискового сцепления. А вокруг меня, почтительно храня молчание, возвышались механики с бронепоезда во главе с военинженером Кудимовым, бойцы ОСНАЗа, в количестве трех штук, их возглавлял филолог-убивец Феденька, и все слушали мои откровенно антисоветские высказывания о том, как можно испортить хорошую идею дебильным исполнением. И еще вредным желанием идти своим путем, а не по уже ранее проторенной другими дороге.
        Ведь все гениальное просто, но желание усложнить неистребимо. А начало было преотличным, совершенно ничего лишнего не было в двухколесном механизме. Вся электрика, это лишь одно сухое магнето и лампочка в фаре. В обслуживании мотоцикл прост как утюг и так же не прихотлив. Передняя вилка рычажная, плюс рессоры и пружины. Задняя подвеска пружинная, демпфер - рама мотоцикла. Такова, вкратце, схема мотоцикла под название «Союз», производства завода «ОСОАВИА-ХИМ-1», элементарная до подозрения. Правда, привод на заднее колесо ременной, но вскоре бы додумались, не сомневаюсь, заменить ремень на цепь. Уникальный механизм по ремонтопригодности, так как данное достижение советской промышленности легко чинится в любой деревенской кузнице. За исключением мотора. Вот благодаря именно ему, этот агрегат до «ямах» и немецких «бээмвешек» не дотягивал, как воздушный шар недотягивает до нормального дирижабля с цельнометаллическим каркасом. Почему? Да потому, что как обычно, отметились мы своими новациями и внедрениями, испортившими неплохую начальную компоновку, пусть и немного содранную с баварского R 32. Ну да, ну
да, именно его я прочу в прародителя этого первого мотоцикла страны Советов. И, разумеется, никто не воровал идеи, и данный механизм разработан нами самостоятельно, без каких-либо заимствований. Угу, без нормального проектного бюро, грамотной техслужбы, без стенда. С одним ужасным двигателем, который чуть не разлетается на куски при вибрации.
        Нет, не понимаю я эту страсть, сделать пусть и хуже, но свое. Возьми чужое, да переделай чуть дизайн и все вопросы с авторскими претензиями решены. Нет, надо истратить средства, время, ресурсы, бороться с перегревом двигателя, разбалансировкой и в итоге с завистью смотреть на чужое. Эх, китайцев бы да японцев нам сюда, совсем ведь не заморачиваются азиаты по поводу копирования, не возникают у них ни моральных терзаний, ни вредного для дела желания что-то свое сотворить. Копируют, и все предъявляющие претензии, идут у них лесом. А нам кто мешает? Сами себе и эфемерное понятие «совесть»? М-да…
        Но, стоп, с этими рассуждениями я сейчас не к месту, вернемся к мотоциклам бронепоезда.
        Их оказалось ровно две штуки для посылки курьеров и наземной разведки, а для воздушной разведки в оснащение бронепоезда входил малый аэростат с корзиной наблюдателя, из прошитого несколько раз по краям брезента.
        «Глазастым» неимоверно оказалось экспериментальное изделие под литерами «Э-1 тип А-2». Бронедрезины, способные самостоятельно производить разведку на железнодорожном полотне, два мотоцикла, аэростат, дальномеры, стереотрубы, бинокли у командного состава. Что-то не возникает желания проверять на «прочность» этого стального монстра, даже теоретически. Если все будет происходить согласно уставу и часовые не будут безбожно храпеть на постах, то «и пехота не пройдет и бронепоезд не промчится», а про вражеский ползущий танк я вообще молчу - накроют фугасами и сожгут. Сожгут до взрыва боекомплекта и расплавленных траков.
        Не банальными ранцевыми огнемётами, такими как древнейшие, российскими системы Зигер-Корна, немецкими «Веке» и «Клейф» или краснозвездным советским СПС, а ампуламетами. Калибра сто двадцать пять миллиметров.
        Незнакомая вещь? Мне тоже, ранее не доводилось ни слышать, ни сталкиваться с такими устройствами. Поэтому я подозрительно поглядывал в угол штабного вагона, где находились три странных, выкрашенных зеленой краской цилиндра, каждый на своей нескладывающейся станине из двух трубок.
        Похожи были устройства на пулемет «максим» без ствола, щитка и лентоприемника, но им однозначно не являлись. Лежал, смотрел, гадал, что за оружие, когда не спал и не смотрел в амбразуру, а как-то ночью, встав попить, на обратном пути завернул в тот угол.
        Присел рядом, потрогал пальцем, поскреб ногтем краску, потеребил затвор. Внизу ствола приемный лоток, прицельная планка, спусковой механизм. Что же это все-таки за неизвестная мне вундервафель советского производства? То, что это делали в стране Советов, видно и так - обработка краев металла на «троечку», станина не позволяет стволу поворачиваться на сто восемьдесят градусов, да и ощущение у меня внутри твердое - наше, точно наше, родное, никакой изящности или эргономики. Руку совать внутрь ствола не стал, вдруг там мышь притаилась или задиры после обработки остались? Так и заражение крови, ко всем моим удовольствиям можно получить вдобавок.
        Гадал минут пять и так ничего и не поняв, задал в темное пространство вагона вопрос:
        - Это очень маленькая пушка, эта зеленая штука? Ручная?
        На звук моего голоса из боковой ниши показалась голова военинженера Кудинова, мотнулась в сторону, отталкивая занавесь из брезента, осмотрела мою фигуру, покачивающуюся в такт движения вагона, негромко откашлялась:
        - К-ха! Утро, гм, доброе, Елена Александровна!
        - Нет, ночь еще, Константин Дорофеевич. Что это за агрегат?
        - Простите, какой, хм, агрегат, Елена Александровна? К сожалению, мне отсюда не видно, а встать, прошу прощения, не могу - я неодет.
        - Вот тут, в углу, три зеленые трубы на станинах. Большие. И ящички с ними рядом, маленькие. Патронные напоминают.
        - А… Это… Гм, как бы сформулировать-то, без излишних специфических…
        - Говорите как есть.
        - М-да? Хорошо. Это ампулометатель станковый, калибра сто двадцать пять миллиметров. Стреляет он жестяными АЖ-2 или стеклянными АК-1, наполненными смесью КС. Однозарядный. Используется для уничтожения дотов, техники или живой силы врага. Вот, это вкратце. Надеюсь, что я удовлетворил ваше любопытство, Елена Александровна?
        - Угу, тащвоенженер.
        - Замечательно. Тогда, Елена Александровна, с вашего разрешения я продолжу свой сон - чуть слышно щелкнула крышка часов - Да и вам советую, хм, третий час ночи, как ни как. А вы сами говорили, что крепкий сон способствует выздоровлению.
        Ну да, говорил. Я в последнее время много что говорю, не подумав. «Говорите как есть». Сказали. Вот сейчас думай и гадай, что это за звери такие неведомые; жестяные да стеклянные «АЖ-2» и «АК-1», ну и «КС». И кем им приходится этот пугающий своей непонятностью ампуломет - папой или мамой?
        Утром четвертого дня, после уже стандартной, первой половины стакана, мое хранилище всех знаний человечества, выдало справку - данное загадочное устройство, является простейшим ампулометом, снятым с вооружения Красной армии в каком-то году. Предназначен для стрельбы жестяными или стеклянными круглыми ампулами с начинкой из сгущенного керосина, КС, оснащенными взрывателями УВУД. Выстрел производится с помощью вышибного заряда, роль которого играет охотничий патрон двенадцатого калибра. В общем, ничего фантастического и замудренного, за исключением одного - начинку ампул, этот «русский напалм», изобрел в тысяча девятьсот тридцать восьмом году некий товарищ Ионов, а на дворе у нас тысяча девятьсот двадцать пятый. По-моему, есть повод задуматься о возможном присутствии здесь моего «коллеги» или о том, что эта реальность, не совсем та. Сумбурно, кто спорит, но меня оправдывает некое волнение и уже принятая внутрь утренняя доза «лекарства».
        Повертел я это неожиданное предположение в голове, приложил разными сторонами к чему-то внутри себя, не приложилось, принял решение, пока об этом забыть. Слишком мало информации для точных выводов. Вариантов, то получается два. А если убрать их взаимное исключение, то есть допустить и другую реальность, и «коллегу» в одном континууме времени и пространства, то и три. А это значит, что возможно…
        Если, конечно… Черт, а ведь… Так, мне необходимо срочно выпить.
        Да, я тоже пришел к этому решению - без нее, родимой, не разберешься. Никак. Поэтому встал, добрался кое-как до стола, выпил еще и неожиданно вырубился. Затем очнулся уже у сломанного мотоцикла, где и принял горячее участие в его ремонте. Хм, автопилот у меня весьма неплохой, пусть и базовой комплектации. Только маршрут произвольно избирается. Или я на запах бензина пришел?
        Чей-то скрипучий и неприятный голос отвлек меня от глубокомысленных размышлений о причинах моего появления здесь:
        - Товарищ младший сотрудник Овечкина, вот слушал я вас и думаю, что плохо вы относитесь к нашему пролетариату, не верите в его энтузиазм, в его способность работать хорошо и делать ладные, качественные вещи. А вот Владимир Ильич Ленин говорил: «Не надо бояться признавать своих ошибок, не надо бояться многократного, повторного труда исправления их - и мы будем на самой вершине».
        - Да? А вы у товарища Сизифа по этому поводу высказываниями не интересовались?
        - У кого?
        - Неважно. Вы сами кто есть, товарищ?
        Сухой и блеклый, весь какой-то вытянуто-сплющенный, гражданин в пенсне со стертой позолотой, принял позу, подчеркивающую его неоспоримую значимость, и сухо произнес:
        - Я военинженер третьего ранга Сипельгас Олег Германович.
        Мне показалось, в конце фразы в его рту что-то щелкнуло или скрежетнуло. Неприятно так, аж мурашки по коже.
        - Как? Сипельгас? Муравей? - я удивленно поглядел на военинженера третьего ранга, капитана, если перевести его звание на привычные ранги.
        - Да, Сипельгас. Сиречь муравей в переводе с латыни. Вас что-то удивляет?
        - Нет, ничего, товарищ военинженер третьего ранга. Муравьи, это всегда хорошо. Они умные и трудолюбивые. Только сахар воруют.
        Ох, зря я это ляпнул, врага нажил, вон, как человека с муравьиной фамилией перекосило. И мочки ушей покраснели, негодует. А, плевать! Видимся-то, первый и последний раз, надеюсь и детей мне с ним не крестить.
        - Так чем вы аргументируете свои слова, товарищ младший сотрудник?
        А вот это он зря, у нас ведомства разные, и тянуться перед этим муравьиным капитанам я не обязан.
        - Отсутствием школы, товарищ военинженер. Грубо все делается. Не спорю, надежно, но тяжеловесно и трудоемко. Нет у нас культуры производства, к сожалению. А один из основных параметров культуры производства - это технологическая дисциплина. Работник должен и обязан сделать все в строгом соответствии с техническими требованиями. И именно теми инструментами, на том оборудовании, теми приемами, которые записаны в технологическом процессе. Так работают там, на родине проклятых буржуинов. А не кувалдой с ломом и такой-то матерью, подгоняют деталь, выполненную по размерам «два лаптя туда - два лаптя сюда». Да, кстати, вам такое понятие, как культура производства, знакомо? Немецкие товарищи не упоминали?
        Сипельгас хитро прищурился, привычно поправил пенсне:
        - Мне это знакомо, и не от немецких товарищей, с ними я не пересекался. А вы можете привести примеры отсутствия у нас этой культуры? Наглядные, зримые, а не ваши голословные утверждения. Вот тут, сейчас, на месте.
        - Примеры? На месте? Пожалуйста - я усмехнулся, приглашающе махнул рукой - идите вот сюда!
        Шагнул к вагону, вытащил из кобуры свою любимую стреляющую игрушку, аккуратно ковырнул мушкой «люггера» на стыках бронелиста краску.
        - Вот вам и пример.
        Сипельгас практически вплотную наклонился к царапнутому месту, долго разглядывал, затем недоуменно оглянулся на меня:
        - И что? Где ваш пример?
        - Там.
        - Где?
        Эх, а еще военинженер, человек с высшим техническим образованием. Самый обыкновенный муравей на деле.
        - Видите, краска от металла отстала? Скоро проступит ржавчина, краска запузырится, пойдет лохмотьями и работа, получается, выполнена напрасно. И все из-за простой, элементарной причины - разметки мелом.
        - Э… Мелом? Но при чем здесь мел?
        - При том. Смывать его надо, после разделки листа, краска на мел не ложиться. А у нас на это все плюют. Пролетариат наш плюет. Хотя для кого он свою работу делает? Для нашей легендарной Красной Армии! Для армии… Вот, насчет армии. Пример… Хороший такой.
        Я крутанул рукой, неловко покачнулся, еле успел удержаться на ногах, икнул и громко спросил:
        - Вот у кого какой ствол? Какой длины и размера? Калибра, то есть?
        Стоящие рядом хмыкнули, гыкнули, хрюкнули, даже интеллигентный Федя не удержался, прорычал что-то сдавленное, тщетно стараясь скрыть улыбку. Сипельгас, с чувством собственного превосходства, раздвинул тонкие бледные губы в снисходительной улыбке.
        У, кретины, мля, жеребцы стоялые! Одно на уме. Ну, что ж, сейчас я вам устрою вынос остатков вашего мозга! Хотя, потом, каяться буду.
        Я медленно стянул гимнастерку и предстал перед этим «табуном» в майке. Да, в майке. Реализовал я все-таки свою идею о сногсшибательном виде. «Лонгслив», то есть майку, сделал мне портной по призванию, сотрудник ОГПУ по месту работы, на оценку «отлично». Не бесформенный балахон с лямками, а по фигуре сшитая вещь черного цвета с добавочным слоем ткани в районе груди. Не зачем смущать товарищей красноармейцев видом возбужденно напрягшихся сосков, за просмотр деньги платят, но этого здесь пока не понимают. Не шагнул еще стриптиз широким шагом в народные массы, да и вообще, в СССР секса нет, тут почкованием размножаются.
        В мертвой тишине повел плечами, гимнастерку бросил в сторону Федора, тот поймал, никуда не делся, крутанул на пальце пистолет, обвел взглядом замерших в разных позах товарищей. Да, такого из них никто еще не видел. Особенно изуродованных наколками обнаженных женских плеч.
        «Глаза не оставьте, граждане. И рты закройте».
        - Так у кого какое оружие ближнего боя? У кого наган? У кого маузер?
        Так, почти у всех наганы, только бойцы ОСНАза вооружены укороченными маузерами «боло», а Сипельгас «браунингом».
        - Хорошо. Наганы ведь тульские? А маузеры немецкие? Хорошо, давайте сравним. Точность боя и кучность. А, следовательно, качество обработки и подгонки деталей.
        - Но ведь у пистолетов разная длина ствола и калибр! Товарищ Овечкина, как вы можете сравнивать разные системы оружия! Да и стреляют все по-разному!
        Это Сипельгас, никак ему не промолчать, не вмешаться
        - Даже на расстоянии равном десяти метрам?
        Больше не обращая внимания ни на кого, направился к стоящему рядом с путями пакгаузу. Обшивка у него замечательная, доски тонкие, светлые.
        - Вот, видите эту доску с пятном? Я стреляю сюда, в центр пятна.
        Раз и мой люггер отбарабанил свинцовую чечетку. Два, обойма заменена. Три, и я недоуменно оборачиваюсь назад - почему никто не стреляет? И стоят на том же месте, у артиллерийского вагона, и вроде бы даже, пытаются незаметно исчезнуть. Возможно, причина этому, суровые морды пяти мордоворотов, во главе с «трехкубовым» усатым товарищем?
        - Немедленно сдайте оружие! Вы арестованы!
        Ух, голос-то, какой грозный! Уже боюсь! Кто такие, интересно? «Комендачи», тревожная группа, местная военная полиция? Хм, никогда не любил полевую жандармерию. Да и вроде бы недолжен я, по всем раскладам, им подчиняться, в «особой группе» я или нет?
        - А если я не сдам оружие? То, что? Будете обижать девушку? Руки белые крутить? И, вообще, на каком основании? Разве сотрудник ОГПУ обязан подчиняться пехотному командиру?
        Ох, несет меня не по-детски, кураж какой-то нездоровый, унижаю усатого, нарываюсь и делаю это сознательно. Я же ему выбора совсем не оставляю - отступит, лицо потеряет, прикажет арестовать - стыдоба, девушку-красавицу, пусть от которой и перегаром на километр разит, злой дядька арестовать решил.
        «Трехкубовый» командир роты несколько мгновений жег меня взглядом, затем решился:
        - Взять!
        Как собакам скомандовал своим подчиненным, так и проситься заменить на «фас!». Но бойцы не обиделись, дружно бросились. Отличная дрессура.
        Первый из подбежавших ухватил меня за лямку майки твердой рукой стража завоеваний революции. Второй хотел поймать руку с зажатым в ней «люггером», но промахнулся и сцапал меня за вырез, оттянув ткань так, что я сам непроизвольно скосил глаза вниз, стараясь рассмотреть, что же там такое округлое и упругое хочет на белый свет выпасть? Странно, вроде бы должен был уже привыкнуть к своему новому телу, а подсознательно все равно, как не свое. Или это у меня комплекс нарциссизма неожиданно проявился?
        Ну, а пока я предавался размышлениям о вывертах психологии, стражи тянули к себе, а я изо всех сил отодвигался от них. Дергался рывками и крутился вокруг собственной оси, заворачивая пальцы красноармейцев тугим «винтом». Соответственно, ткань майки не выдержала и с треском разорвалась. У стражей остались два кусочка ткани, у меня, гм, все остальное. Встали мы, поглядели друг на друга. Я красный, сопящий и злой, как тысяча чертей и в стиле «ню», стражи растерянные и оторопелые.
        Тут-то меня и накрыло. Дальнейшее, как уже говорил раньше, помню плохо, но почему-то постоянно возникает смутное ощущение неправильности ситуации, когда пытаюсь вспомнить детали. По идее, все это мое рукомашество с ногодрыжеством против пятерых могучих кабанов, килограммов под сотню каждый, было абсолютно не эффективно и неэффектно, стойки красивые я не принимал. Да их кувалдой надо бить, для достижения существенных результатов, а не моим кулачком размером с пасхальное яйцо, пусть даже в кулачке зажата рукоять «люггера». И бить не промеж глаз, а строго в висок, там кость тоньше. Но, тем не менее, они валились с ног, неподдельно глотали воздух широко раскрытыми ртами и тяжело ворочались на земле, неуклюже вставая. Так не поддаются, так не играют. Да и какие из них актеры, из этих не отягощенных печатью интеллекта здоровых крестьянских парней? Точно такие же, как из меня Майк Тайсон. А может, они пялились на мою грудь и поэтому пропускали все удары? Да ну! После того, как тебе заедут стволом по зубам, становится не до женских прелестей.
        Сашенька-Стилет подговорил поддаться? Нет, он и предположить не мог, к чему приведет мой четырехдневный запой и внезапное исчезновение из вагона.
        Да и лицо у него было абсолютно ошалелое, когда он примчался к пакгаузу и застал финальный момент схватки. Мы тогда с усатым целились в друг друга, а у моих ног ползали, роняя на землю кровь из разбитых носов и рассечённых лиц, помятые бойцы тревожной группы. Вот если бы он закричал, заорал, то точно бы, дрогнули пальцы на спусковых крючках, но Саша-Стилет умный. Встал спокойно между нами и, негромко скомандовав:
        - Прекратить! - добавил - Товарищ Келер! Верните гимнастерку товарищу Овечкиной! - затем повернулся ко мне и укоризненно покачал головой - Елена Александровна, что же вы не в постели? Вам ведь лечиться надо!
        Ох и умен же, сволочь! Всего три фразы и ситуация «разрулена», не подобрать другого слова. Он умница и красавец, а я старый идиот! Должен ведь я сейчас ему, жизнь должен. И товарищ оперативный уполномоченный это знает. Усатый бы обязательно выстрелил, видел я это у него в глазах. А вот увернулся бы я, это неизвестно. Скорее всего, что нет.
        Глава четвертая
        - Вот на этом и стоп, товарищи! Значит так! Первый и второй взвод присланной к нам роты товарища Еланина это к Ачхою, в усиление. Дойдут по светлому, коли с утра раннего выйдут. Взвод товарища Лисицина занимает тропы возле аула Кочма и держит все подходы под обстрелом. Да знаю, я все знаю! - крепкий, широкий в кости человек с гладковыбритой головой рубанул рукой, мелькнув в свете расставленных на подоконниках и полках керосинок вышитыми шпалами и звездой на рукаве - Я знаю, что вы эскадрон! Я знаю, что у вас всего два «льюиса» и только кавалерийские карабины и вы степняки, а не горцы. Но у меня больше нет людей! Нет и все, хоть ножом режьте! Никого нет! Или знаете что? Я вот вам из отделения Гусельникова бойцов придам, допроситесь людей тут у меня! Будете не только за бегущими местными смотреть, но и за этими «героями» котла и каптерки присматривать! Хотите этого? Вот прямо сейчас приказ отдам!
        - Василь Иваныч! - густой бас молодого взводного Лисицина, но какого-то чрезмерно грузного, с густыми смоляными кудрями на округлой голове, на выдохе качнул густые слои табачного дыма. Был он такой же широкий в плечах и кости, словно являлся клоном грозного командира батальона второй бригады пятой кавалерийской дивизии, Городцова Василия Ивановича - Да как же мне без добавочных людей-то словить врагов революции?! Как я вам, как без усиления, все тропы перекрою? Там этих троп больше чем блох на паршивой собаке и местным они все назубок известны! Опять же кто-то из этих бандитов уйдет в соседнее селение, а ночью вернется, да в часовых будет стрелять! В спину! Дайте людей, Василь Иваныч, дайте! Вот так же надо! - комвзвода резко провел ладонью-лопатой поперек собственного горла, почти повторив жест Городцова, только в другой плоскости - Или я вам врать не буду, как на партсобрании правду говорю - кто из селения появится, тот там, на тропе и останется! Мой билет партии большевиков тому порука! Прямо говорю, ни с кем не буду разбираться - мирный или нет! Разом положу на скалы их родные! Даже и без
винтовки если будет. У меня, Василий Иванович, уже пятеро бойцов тут погибло и Мартынов, вчера, старшина! Всех ведь в спину, гады наймитские, убили! Воины Аллаха, суки! Передушил бы!
        Городцов тяжело вздохнул, качнув табачный дым в обратную сторону. Гимнастерка потянулась тканью на мощной груди, лишаясь малейших складок и чуть не потрескивая от напряжения. Горели бы не керосинки, а свечи, погасли бы. Меха кузнечные, а не розовые легкие. Еще один глубокий вздох и Василий Иванович произнес на полтона ниже:
        - Все равно решай задачу, Гриша. Расставляй тройками, парами. Ну, нет людей, нет совсем никого. И неоткуда мне их взять. Все в деле. Мастынис у аула Дай стоит, Кучеров перевал на Стыл-горе или как она у них тут называется, держит - Городцов стукнул концом мундштука папиросы по столу, прикурил, низко наклонившись над стеклянной колбой лампы - Не присылает больше Москва. Обходитесь, выделенным количеством, говорит. Или вы не бойцы непобедимой Красной Армии, да еще и войск грозных органов, что на защите завоеваний революции несокрушимо стоят, спрашивают? Одна сводная рота, вот и все наше усиление. Ну, еще артбатарея, это те три горные батальонные семидесяти шести миллиметровые гаубицы, да семь пулеметов с расчетами. Правда, у батарейцев какой-то отдельный приказ, так что может и это мимо нас, Гриша.
        Григорий Лисицын со скрипом сжал пальцы в кулаки, недовольно и громко сопя, отвернулся к окну. Шевельнулись на его спине океанской волной мощные мышцы, напряглись плечи, словно он кого-то невидимого напряженно душил широкими ладонями.
        Командир роты, Аркадий Степанович Болок, все это время молчаливо пьющий чай, посмотрел в его сторону, перевел взгляд на командира батальона, кашлянул, отпил чаю, негромко поинтересовался:
        - А что бронепоезд этот здоровый, что на рассвете пришел, Васильич? И как только рискнули, пути же совсем разбиты? Так вот, что там команда с него? Пулеметчики, стрелки, комендантский взвод? Это же им по штату положено и там людей, что не в караулах да на постах стоят, не меньше трех десятков наберется. И еще бойцы, со значками, из отрядов специального назначения. Их-то не меньше взвода, да еще какая-то группа с ними. Отдельно считается от них. Я их, кстати, хорошо разглядел, неплохие засадники выйдут с них! Не, не пацаны, не молодежь, что с шашками, другие.
        Болок замолчал, неторопливо шевельнул ложечкой, отгоняя чаинки от края стакана, сделал мелкий глоток, чуть подумав, повторил. Поправил шашку между колен, куснул кончик усов. Лисицын и Городцов терпеливо молчали, сдерживая рвущиеся с губ слова, только смотрели очень благожелательно, но без накала, так, словно давно уже к подобному привыкли. Водилась за Болоком эта раздражающая манера, паузы делать долгие, да еще и замолкать надолго, если его поторопить.
        - Гм, ну так вот. Другие люди, говорю, что без нашивок на форме. Их-то в самый раз на тропу и поставить, душегубов. А если что, то у них мандат наверное особый с собой и инспектор нас трепать за лишних убитых местных не будет.
        - Не понял?! - Городцов отвернулся от Болока, в сторону командира роты, что прибыла им в усиление, грозно поинтересовался - Что за люди товарищ Плотников? Какие это такие другие? Что еще за такая особая группа? Так что вы нам ответите товарищ Плотников?
        Командир батальона уставился требовательным взглядом на командира роты Плотникова Михаила Ивановича, что прибыла на усиление его батальона в эшелоне сопровождения бронепоезда.
        - Не могу знать, товарищ комбат. Бойцов из дивизии ОДОн, из ОСНАЗа, видел, людей из особой группы не видел.
        Болок, соглашаясь, кивнул головой, хмыкнул:
        - Ага, Васильич, прав товарищ, их трудно увидеть. Они как прибыли, так сразу разгрузились на ту сторону, что к складам и в дома на улице Всемирного Интернационала проследовали. Встречали их. Да и шли они с амуницией, пулеметами да седлами. Так что ты жди, Иваныч, скоро от них человечек придет за лошадями, это я точно говорю. И хорошо если только за лошадями. Их-то много у нас, не жалко. Сколько мы тогда, Гриша, под Аргуном взяли, а?
        - Шестьдесят голов - на автомате ответил командир взвода Лисицын и досадливо крякнул - Мля, этот бы табун да на три-четыре пулемета с бронепоезда и обменять! По три головы за один пулемет с расчетом или даже, нехай, и по пять! На время. Все одно только овес животины переводят, а в строй то их и не поставишь, мелкие они все да не выезженные - Лисицын замолчал и принялся вновь сосредоточенно и сильно сжимать кулаки, шевелить плечами.
        Городцов тяжело опустил потянувшуюся огладить череп руку на колено, покрутил головой, поочередно оглядывая подчиненных, сухо кашлянул, покатал во рту откашлянное, сплюнул в кадку то ли с фикусом, то ли еще с какой лиственной хренью:
        - Так! Хватит! Маму твою крестом да по якорю! Ты зубы-то давай нам коняшками не заговаривай, Гриша! Какие к лешему обмены лошадей на пулеметы!? Вспомнил, что ли Гриня поход свой… - Городцов резко оборвал сам себя, коротко покосился на Плотникова, продолжил - Так, бес с тобой! А вот ты мне, товарищ Болок, про особую группу давай докладывай! А то не знаешь будто, где что секретное да особое, то всегда людей у нас тянут на помощь и все в темную, по приказу, без пояснений. И еще это все с кровью большой, обычно, бывает! Знаешь ведь?!
        - Ну как не знать, знаю, Васильич, знаю - Болок отодвинул стакан с так и не допитым чаем, ловко и быстро скрутил самокрутку, отрицательно качнув головой на протянутый Городцовым портсигар - Без крови оно никак не бывает. Ну да не боятся они ее. Что командир ихний, что те парнишки что с ним, что еще два мужика непонятных. Семь их, парнишек - опережая вопрос, уточнил Болок - Шустрые, резкие, но еще щенки. Кровь уже пробовали, да шрамов на шкурку не получили. Но окромя их, там еще и четверо опытных. Вот те нормально уже повоевали, их били и сами они бьющих в обратку забивали. Я бы таких сразу взял, да еще бы прибавку просил. Ну и сам командир да девка его, тоже хороши. Не-а… - Болок громко фыркнул в сторону заухмылявшегося Григория Лисицина, прищурил левый глаз - Не угадал ты, Гриша, не полюбовница она, рано харю то свою в улыбу шкодливую растянул. И не дай тебе мысль дурную себе в голову пустить, что можешь к энтой девке на своем Вороне, да с шуточками своими подкатить. И кудри твои тебе не в помощь будут.
        - А что будет-то, товарищ Болок?
        - Яйца она тебе отрежет, что будет. И зажарит. И не кривись мне! - Болок с силой сунул окурок докуренной самокрутки в землю кадушки - Я таких нагляделся в чоновских отрядах! У нее трупов за спиной тыщи, она людей-то и за людей не считает. Так, пыль они для нее. Та еще сука. И детей у нее нет. И не хочет их она и мужика тоже не хочет.
        - Это тебе твоя чуйка подсказала, товарищ Болок?
        - Она родимая, Гриша, она - Болок плотно сжал губы, катнул желваками - ты же в ней не сомневаешься, Гриша, в чуйке моей? Или напомнить, как под тем хутором, в Кривой балке мне не поверил? Как еле живым ушел? Или забыл того беляка, что нас в засаду вел? А хату ту, в станице, помнишь?
        - Не, не забыл, Аркадий Степанович, помню я все.
        - Угу, это хорошо, что помнишь - Болок отвернулся от насупившегося комвзвода, покосился на командира батальона, с шумом сминаемой щетины потер подбородок - Так что будут у нас сложности, Василь Иваныч с ними. Большие. С этой особой группой. И поэтому я предлагаю их поставить на тропы, если они не уедут куда. У инспектора приказ затребуй, тогда и наши бойцы в кулак соберутся и эти от нас подальше будут.
        - Разрешит он, думаешь? Хотя, товарищ Йознас вроде бы понимает сложившуюся ситуацию. А они инспектору то подчинятся? Сам как думаешь?
        - Это инспектору-то не подчинятся? Товарищу военкому дивизии?
        - Тогда может и насчет людей с бронепоезда попробовать попросить товарища Йознаса? И еще пулеметов?
        - А вот пулеметов вам, товарищи, командир бронепоезда товарищ Конеев не даст. Они у него все по списку. Добрый вечер, товарищи красные командиры. Будем знакомы, оперативный уполномоченный ОГПУ Александр Олегович Гольба. Я немного отниму ваше время, товарищи командиры? Не возражаете?
        Худощавый человек с резкими чертами лица, в тени кажущимися словно выточенными на наждаке, незаметно появился в проеме двери. Замер на секунду, обводя взглядом присутствующих в комнате людей, неторопливо прошел к столу. Естественно так прошел, будто он не в первый раз в этом доме, а жил тут уже, так, уезжал надолго, а вот сейчас вернулся. Болок внимательно наблюдал за ним, потом еле заметно кивнул, словно увидел подтверждение чему-то своему. Раскрыв кожаную папку, ловко извлеченную из-за отворота куртки, Гольба выложил на стол машинописный лист бумаги с несколькими печатями.
        - Вот, товарищи командиры, приказ управления оказывать моей группе всестороннюю помощь. Но - Гольба обвел взглядом присутствующих - Но я понимаю, что сложности на местах невидны там, наверху. Давайте поступим так - я озвучу вам все, что необходимо для моей группы, и мы вместе решим, что, сколько и когда, вы сможете выделить. В первую очередь, необходимы снаряжение и транспорт. Затем мы с вами обговорим возможные сложности на участке нашей деятельности. Политическое положение, обстановку, наличие вооруженных бандитов.
        - Дополнительных людей, проводников и пулеметы просить не будете?
        Задав вопрос, Болок отвернулся от Гольба, вновь взяв в руки стакан с давно остывшим чаем.
        - Нет, не буду. Нам уже приданы бойцы товарища Джуакарева.
        - Это хорошо, товарищ оперативный уполномоченный. Ну, а другим, глядишь, и сможем вам помочь.
        Гольба одобрительно кивнул, коротко посмотрел на вставшего с лавки Лисицина. Комвзвода звякнув шпорами, шагнул вперед, тряхнул кудрями, наклонив лобастую голову, и широко улыбаясь, поинтересовался у Гольба:
        - А пушки у нас просить будете, товарищ оперативный уполномоченный?
        - Пушки? Здесь, в горах? А зачем мне ваши пушки? Да и есть у нас свои пушки. Ровно три семидесяти шести миллеметровки.
        - Три? Так мало же! И как зачем? А пару залпов фугасами дать по затаившемуся врагу? Или на перевале поставить. Никто и не пройдет. Ни конный, ни пеший. Или вот, смотрите - идет имам Гоцинский по тропе с вражескими мыслями в своей поганой голове да со своими белобандитами, кинжал в руках острый держит, счас всех резать будет, заворачивает за поворот, а там на те - пушка! Вы сразу - бац из пушки! И все, нет имама и хлопот вам нет! Вы же его ловить прибыли, товарищ оперативный уполномоченный особой группы, да на суд народный везти? А ловить его не надо, эту гадину тут кончать надо, смертью лютою! А то, ишь ты, целая особая группа приехала за этой сволочью! Нет, это не стоящее дело для коммунистов, одного имама целым отрядом ловить! Коммунисты должны на месте уничтожать врагов социалистической страны и трудового народа! Всех! До одного! Чтобы и семени их поганого не осталось! Пулей и шашкой! Штыком стальным! Правильно я говорю, товарищи командиры?!
        Лисицын замолчал, довольно взглядом обвел присутствующих, уловил согласие в глазах присутствующих, оправив гимнастерку, с неприкрытой наглецой кинул короткий взгляд на уполномоченного - мол, что ответишь, товарищ из столицы?
        - С пушкой на имама? Да, это по-нашему, по-большевистски. А еще лучше, это бронепоезд в горах. Можно сразу десять имамов уничтожить. Пушками - Гольба говорил, продолжая улыбаться, но от его тона и от улыбки потянуло ощутимым холодом - Но пока имам не вышел из-за угла и не начал всех тут резать, то давайте вернемся к началу нашего разговора. Вот список - на стол, рядом с приказом лег еще один лист бумаги - я тут коротко набросал несколько необходимых позиций и уверен, что подчиненные товарища Городцова смогут нам помочь. Вдумчиво и серьезно, без дурацких шуточек про пушки. Завтра, в течение утра. Ведь это так, Василий Иванович? Верно, товарищ Матрос?
        «Утро, утро начинается с рассвета… Здравствуй, здравствуй необъятная страна. У людей, у людей есть своя планида, это… Это та вон блядская гора!».
        Хотя, вообще то, эта та самая гора ни в чем и не виновата, это вместо мозгов в голове у меня вата. Стерильная. М-да, когда нет стройности в мыслях, есть складность в рифмах. Равновесие мировое, блин, инь и янь в своем незабываем проявлении. Эх, где бы мне его набрать, равновесия-то, да еще с нескончаемым запасом, а то так хочется забраться вон в тот подвал вместе с пулеметом «максим» и бесконечной патронной лентой, что аж пальцы сводит. Подарок для товарищей сделать хочу, жизненный их путь в этой юдоли скорби прервать, медленно и очень болезненно. Потому что злой я, пребываю в бешенстве и в ярости. И еще в расстройстве невероятном. Все пропало, господа, все пропало. Вы тупые животные, господа борцы за светлое грядущее. Глупые звери.
        А ведь какая была игра, как я старался! Как жилы рвал, да самовнушением занимался! Истово, мля, играл, анахорету-отшельнику с горящими глазами, фанатику в десятом поколении, фору мог дать, не то, что паяцу на подмостках с тремя дипломами театральных училищ в отвисшем от непомерной тяжести кармане. Блевал натужно, мерзкий йод в уголке зассаном через силу пил для поднятия температуры. Давился чертовым отваром этих чертовых семян трижды чертового льна, вталкивал в себя самогон и ядовитого цвета морковно-свекольный сок. До того в роль вошел, что сам в свое облучение поверил и в начальную стадию лейкемии, по ночам в испуге просыпался и напоминал себе, что все это игра и только игра! Не забывайся - это игра! И что в итоге? И для чего это все нужно было и зачем? Все прахом, я в Чечне. Результата ноль.
        Не заинтересовало товарищей большевиков информация о возможном военном применении расщепляемых радиоактивных элементов, нет у них полета мысли, не дотянулась их убогая фантазия до «ядрёного батона», хотя маячков да намеков я Александру Гольбе накидал мешков пять. У меня ведь тогда приступ гениальности образовался, когда Стилет радиометр размером с три баяна на стол поставил.
        Великолепный ведь ход - симулирую лейкемию, брежу целенаправленно, подбрасывая Сашеньке-Стилету информацию об радиоактивных материалах и военном применении оных. Сашенька орловским рысаком бежит на телеграф, докладывает вышестоящему командованию, нас разворачивают, и я имею возможность проверить верность поговорки насчет «ишака и султана». А не «зачищаю» какой-либо горный аул от его негостеприимных жителей с пулеметом на перевес, рискуя потерять свою ключевую роль и превратиться в банальный «расходник» в их долбанной секретной операции. В двуногий прямоходящий «ключ».
        Мешки дырявые оказались, как и головы начальников Стилета или Сашенька решил не беспокоить свое персональное командование? Да нет, все мною изрекаемое очень ему было интересно, вслушивался он в мой отлично скомпилированный бред и последующие пояснения так, что готов был мне в рот залезть. Блокнот свой весь исчеркал, несколько раз обращался за консультацией к товарищу военинженеру Кудинову, наплевав на всю секретность. И что у нас в итоге? А, говорил уже - в итоге громкий пшик и пук, я в горах, где меня могут зарезать или пристрелить злые чеченские борцы за свою долбанную свободу грабить караваны и воровать рабов и баранов. Значит, не на государство Сашенька работает, а либо на одного «большого человека», либо на существенно ограниченный круг влиятельных лиц. И плевать этому «большому» или этим людям, на все мои слова, им важна сама «Роза» и лично их бонус от положительного завершения от этой всей мутной многоходовки. А не усиление военной мощи единственного в мире социалистического государства. Плевать они хотели на это государство, кладоискатели в буденовках.
        И поэтому такой вот отвратительный у нас образовался расклад. Не вышел у мастера каменный цветок, вместо пары я прикупил двойку к даме. Еще и «крестовую», с казенным интересом. Плохо это весьма. Бежать бы мне надо, в далекие дали, в туманные пампасы, да вот только я еще не настолько потерял интерес к жизни, чтобы скакать белокурой газелью по горным кручам до первого небритого абрека. Роль любимой жены в гареме заслуженного барановода, как-то не очень привлекает. Нет в этом праздника для души и отдохновения для тела.
        «Господин назначил меня своей любимой женой!». Тьфу, сто тысяч раз!
        Да и без надежной команды, без проводника, без снаряжения и припасов, мой побег будет не просто глупой авантюрой, а изощренным способом самоубийства с предварительным многократным изнасилованием. И Сашенька, сволочь, это прекрасно понимает. Он знает, что мне деваться некуда, я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает. М-да, мы с ним очень знающие люди. Монстры догадок и гиганты бесплодных домыслов.
        И все же, если прекратить словоблудие, то вопрос «что делать?» по-прежнему стоит передо мной непреодолимым горным хребтом. Суровым, холодным, требовательным. Но ответа на этот вопрос у меня нет, пока нет. Поэтому я иду спать, может утро окажется мудрее и плодотворнее в количестве вариантов решения данной головоломки.
        Я потянулся, сильно прогибая спину, опираясь кончиками пальцев на доску скамейки. Ткань гимнастерки туго натянулась, рельефно обрисовывая мои вторичные выдающиеся достоинства, часовой в тени навеса мгновенно скосил в мою сторону взгляд.
        Смотри, служивый, смотри, за это я с тебя денег не возьму. Наслаждайся восхитительными видами за так. Да и когда и где ты еще такое увидишь? Не могут так прогнуть спину, ваши затурканные Нюрки с Глашками, не способны они. Им бы весло в руку или пару ведер, литров на тридцать каждое, тогда что-то еще выпятиться из-под сарафана и приподнимет монисто из стекляшек с медными монетками. А без этого ни как, не учили их понимать свое тело как инструмент и знать какую струну нужно тронуть медиатором для получения музыки небесных сфер. И поэтому не суждено вам наслаждаться, товарищи большевики, женской грациозностью и пластикой в ближайшие десятилетия, будут вам доступны лишь однообразные виды крупов откормленных кобылиц с рубеновскими формами. Сами виноваты. Убили вы, прелестных Жизелей да прекрасных Анастасий, вырезали в припадке собачьего бешенства, забили, заморили голодом, закололи штыками лощенных «белых сучек», выгнали пинками из страны. Тех же, что остались, вы превратили в забитых и испуганных существ. И сейчас они не могут гордо выпрямить спину, встать невесомо, натянуть тело стрункой и пройти
так, будто весь мир принадлежит им одним, словно не касаясь грешной земли. Не могут. Подрезаны крылья. Так что любуйся, мальчик, запоминай, а потом сравнивай запомненный образ с откормленными квадратными фигурами глупоглазых доярок, замызганных инструментальщиц и дурных истеричных совслужащих, и мучайся от тревожного ощущения явной неправильности. Заслужил, все вы тут это, заслужили.
        - Вы еще не спите, Елена Александровна?
        Гольба беззвучной тенью вынырнул из прохладной темноты, скрипнул камешком под подошвой сапога, замер рядом со мной. Если товарищ оперативный уполномоченный надеялся, что его появление было неожиданным, то зря. Едкое облако табачного запаха опережало его приближение за десяток шагов. Вот сам курю, а нюх все равно как у натасканного на поиск бигля. И характер такой же как у этой породы собак - игривый, непоседливый и недисциплинированный. Сволочной, короче. И отвечаю я Гольбе так же - игриво и гадко, с подковыркой. Зачем? Да ненавижу я вас всех, просто.
        - Вот-вот собираюсь, товарищ Гольба. Только вот раздумываю, выкурить еще одну сигарету и идти спать или все же не нужно? От вас так несет дешевым табаком, что пропадает всякое желание курить и хочется от души чихнуть. Стараетесь таким образом быть ближе к народу?
        Гольба поморщился, повел, раздувая ноздри, носом из стороны в сторону, от плеча к плечу. Недовольно дернул губой, сложил руки за спиной, сказал негромко:
        - Я считаю, что вам не стоит курить, Елена Александровна. Вы ведь по-прежнему себя не очень хорошо чувствуете? Буквально утром вас знобило и была температура, а сейчас вы в одной гимнастерке на улице. А вечер холодный. Горы. Лучше идите спать, товарищ Овечкина.
        - Это приказ, товарищ оперативный уполномоченный?
        - Нет, Елена Александровна, это просьба.
        - Тогда, давайте немного помолчим, Саша и ладно, черт с ним, покурим. Нервы успокоим. Ведь если я права, то нам завтра или послезавтра, нет скорее все же завтра, выдвигаться в назначенный нам квадрат, а ныне такой спокойный и умиротворяющий душу вечер, что хочется его продлить еще и еще.
        Гольба хмыкнул, извлек из кармана галифе коробку с папиросами, стукнув гильзой о ноготь большого пальца, поймал кончиком папиросы огонек моей зажигалки. А что? Я иногда очень вежлив и предупредителен. Вот вы хотите яду? Да пожалуйста!
        - Действительно, вечер замечательный… Тихий вечер. А как вы догадались, насчет завтра, Елена Александровна? По запаху табака? Или есть еще для этого причины?
        - И по запаху тоже, Саша. Но это же очень просто. Уходили вы собранным и напряженным, как на бой, а вернулись весь такой довольный, целеустремленный и энергичный. Готовый громко трубить в горн и отдавать приказы. Значит, своего вы добились, получили нужный вам результат. Нашли вы подходящее волшебное слово или грозный многопечатный документ для товарищей красных командиров. Подобрали для них, гм, неоспоримый довод.
        - Волшебное слово? - Гольба с нескрываемым любопытством посмотрел на меня - Хм, действительно, было такое слово… И документ тоже нашелся. Интересно, как вы это определяете, Елена Александровна? Вы ведь без сомнений это утверждаете, словно вам заранее все известно. Как у вас это получается? Наблюдательность, анализ и… Помощь голосов?
        - Всего лишь наблюдательность и логика, Саша. Никаких голосов. Они выше этих мелочей. И да, анализ. Скорее даже компиляция фактов и последующие выводы. Вот и получается, что вроде бы сложно, а на самом деле это все элементарно, Ватсон!
        - О, вы тоже читали английского писателя Дойла, Елена Александровна? В оригинале или переводе?
        Теперь уже я с любопытством смотрел на Гольбу. Однако! Весьма разносторонние интересы у товарища! Когда только успевает?
        - В переводе, Саша.
        - А в чьем переводе?
        А вот здесь мы вступаем на очень зыбкую почву. Нет уж, товарищ оперативный уполномоченный, в вашу наивную ловушку я ни ногой. Если это ловушка. Ловить меня на такой ерунде нет никакого смысла. Но и мне глупо называть замечательных переводчиц Треневу и Литвинову, не выросли еще девочки, а кто делал самые первые переводы книг о сыщике-наркомане, я не помню. А вот Гольба это знает и для него почему-то важен мой ответ. Нет, дорогой вы мой товарищ, не дождетесь вы доступа к сладкому «комиссарскому» телу!
        - К сожалению, Саша, я этого не помню. Идемте же спать, Саша.
        Я отвернулся от Гольб и выдвинул? Нет, скорее отодвинул взад свою нижнею часть тела и зашагал-затанцевал по направлению к дому. Макушка головы вверх, ступни ставим крест-накрест, бедра вперед-назад, вперед-назад, плечи с шеей как в парализованные, а вот руки свободны и ненапряженные. Смотри, Сашенька, наслаждайся. Ну да, опять захотелось похулиганить. Месячные что ли приближаются? Веду себя как полный идиот, князь Мормышкин. Негромкий оклик Гольба догнал меня, когда я уже брался за ручку двери.
        - Елена Александровна! Остановитесь на секунду!
        - Что вам, товарищ Гольба?
        - Один из первых переводов романа «Возвращения Шерлока Холмса» Артура Конан Дойла сделала Александра Николаевна Линдгрен. Она бывала в вашем доме и была очень дружна с вашими родителями. И в вашей квартире была книга с ее дарственной надписью. Очень странно, что вы это не помните.
        Я равнодушно пожал плечами и молча захлопнул за собой дверь, оставляя в темноте ждущего моего ответа Гольбу. Ну, странно и странно и что теперь? Не собираюсь я впадать в панику, заламывать руки и мучительно размышлять, как же я так был близок к провалу? Не то место и, не то время и я уже не тот, или, точнее не та. У нас тут и так как в «Зазеркалье» у Кэрролла - чем дальше, тем страннее и еще одна странность ничего не изменит. И более страшнее то же не станет. Потому что партизаны у нас всех толщее и лесистее, а наши бронепоезда самые бронепоездатые поезда в мире.
        Бля, бред какой-то несу, точно надо ложиться спать. И даже раздеваться не буду, только сапоги сниму. Сначала левый. Потом правый… Правый… Да черт с этим правым сапо…
        Уснул я раньше, чем моя голова коснулась набитого сеном валика, что изображал в этом доме подушку, словно в раскрытое окно шагнул. Проснулся также мгновенно от громких шагов, переливчатого звона шпор, резких команд, лязганья, звяканья и прочих, режущих ухо металлических звуков, что сопровождают армейский люд при выдвижениях с точки базирования. Звука горн и барабанов, взрывающего тишину утра, только не хватало, но и так сон пропал полностью. Что ж, умоемся и пойдем на двор, посмотрим, что день грядущий и наш товарищ Гольба нам готовит.
        - Товарищ Ладис, давай-ка, пробегись до той каменюки. И посмотри - зашли в ущелье наши чеченские товарищи или нет.
        - Слушаюсь, товарищ Гольба!
        Боец ОСНАЗа легко подхватился с невысокой каменой гряды, пригнувшись, скользнул к огромному валуну, аккуратно придерживая на ходу короткий кавалерийский карабин.
        - Его высокопревосходительство, сам генерал-адъютант, изволили выслать необычайно зоркий глаз на осмотр местности. Мудро, очень мудро и предусмотрительно. А такое выражение, как «передовой дозор» и «фланговое охранение» вам не знакомы? Впрочем, какие фланги в этих горах, что я несу? Только если орлов поставить на службу революции? Как думаете, товарищ уполномоченный, согласятся эти гордые птицы поработать на нас, а мы им взамен коллективные гнезда организуем и на лапку красный бант?
        - Знаете, Елена Александровна, за эти четыре дня вы стали просто…
        - Совершенно невыносимой стервой. Или язвой - невежливо перебив, я закончил фразу за раздраженным Гольбой - И я это знаю, Саша. Только осмелюсь напомнить, товарищу оперативному уполномоченному, что сейчас утро, и туман вряд ли даст разглядеть хоть что-то вашему бойцу. Да еще и без бинокля.
        - Черт! - Гольба коротко свистнул, привлекая внимание карабкающегося по круче бойца, махнул рукой, изобразил из сложенных в кольцо пальцев прикладываемый к глазам бинокль. Боец понимающе кивнул, осторожно ставя ступни, стал возвращаться. Командир артиллеристов, сняв фуражку, аккуратно уложил ее на камень, неторопливо начал вывертываться из своей напутанной сбруи, высвобождая тонкий ремешок футляра бинокля. Расцеплял многочисленные карабинчики портупеи, отстегивал лямки, расцеплял пряжки ремешков, все делая медленно и обстоятельно. Я с интересом следил за ним, вначале гадая, нравится ему эта ежедневная канитель или это неоперабельные нарушения в работе головного мозга, потом мне это надоело. Я откинулся обратно на седельные сумки, вновь принявшись разглядывать небо.
        Хорошее небо, чистое, голубое преголубое, нет ни единого облачка, и скалы с боков не давят, создавая ощущение мелкой мошки, зажатой в грубой ладони великана. А еще с нами нет вонючих, бородатых, звероватых на вид и по внутреннему содержанию бойцов Первого Чеченского Революционного отряда. И нет их приставучего до невозможности командира, товарища Джуакарева. Гордого, заносчивого, беспардонного горного князька. В каждом чеченском ауле есть свой шейх, на каждой улице аула есть окоцкий мурза, а наш чеченский революционный командир, самый шейхистый и мурзистый из них. И самый вонючий и бородатый. Но не без забавной непосредственности и, странно это, но какой-то подкупающей откровенности и немного заманчивого нескрываемого вожделения. Меня вожделения.
        «Белая женщина, рюсский товарищ! Хачу тебя! Серебро под ногами твоими лежать будет, золото везде! На шее, на ушах, на пальцах! Рук не поднимешь, так тяжело, так много будет! Пальцем кизяка не коснёшься! Шелка! Шкуры! Шкуры лучшей овцы! Бархат! Все твоим, все у тебя будет! Женой самой-самой любимой будешь! Одной женой! Всех прогоню! Всем другим скажу три раза киркуду!». Ну, не киркуду, разумеется, это я отсебятину говорю, просто слово «талак» мне очень не нравится, подсознательно.
        Трахал, значит, с утра до ночи, письку немытую в рот совал, грязные сапоги заставлял снимать, тряпки вонючие ему зашивать требовал, кумыс варить принуждал. Или шурму. Блин, что там они готовят и едят-то? А, неважно! А потом раз и на тебе талак! И это за все мои лучшие годы, подаренные этому негодяю, только потому, что титьки обвисли и жопа в дверной проем перестала проходить? Разве это причина для развода? Рот же и все прочее осталось? Нет, это не совсем не уважительная причина! Это сексизм и мужской шовинизм в самом неприглядном варианте. А я ведь на стороне женщин, хоть и одной ногой. Так что самому тебе талак сапогом промеж ног!
        Бля, но как же он меня достал за эти дни! Отвалил в сторону, сопя и кривясь, только тогда, года я ему воткнул бебут в пах - выпросил я себе все-таки «игрушку». Воткнул я ему клинок почти на сантиметр вглубь и нежно начал надавливать, одновременно держа левой рукой его за шею, нехорошо улыбаясь и что-то шипя. Не помню, что шипел, пелена перед глазами была серая, с боков вообще темнота, словно в снайперский прицел смотришь, только без сетки делений. Но явно что-то страшное я говорил. И, мамой клянусь, вах! Говорил я совсем не по-русски. Побледнел гордый воин как молоко, загыркал испуганно что-то по-своему, вывернулся скользкой змеей из захвата и исчез в ночи как легкий ветерок. Очень, очень быстро.
        М-да, не потеряли еще дети гор что-то оставшееся от неандертальцев, что позволяло им чувствовать, что все, шутки кончились, сейчас их будут убивать, просто и без затей. Ну да Аллах с ним и его абреками, с глаз долой, из памяти вон. Надеюсь, наши дороги с ними больше не пересекутся, иначе всех пристрелю, зарежу, ампулами нафиг, с самым напалмовым напалмом, потому что советский, закидаю и плевать, что там дальше будет!
        Нет, они мне явно в наказание достались, эти чеченские революционеры. Будто мало было холодных ночевок, пригорелой похлебки, обжигающего пустого чая, волокнистой тушенки, удобств в кустиках под охранной верного Ли и нудного осеннего нескончаемого дождя. Головокружительных круч и подъемов, оползней, выходов еще до рассвета и многочасовых конных переходов до темноты и в темноте, после которых ломило спину и напрочь отнимались ноги.
        Куда гнали, зачем гнали? Сейчас сидим на месте уже пятый час и с места не двигаемся. Ждем чего-то. Наверное, гласа ангельского, огня путеводного. Что явится непременно и только барону фон Стацу, остальные то все здесь атеисты и безбожники, только в партбилет верят. Хотя, вообще-то мой Ли еще верит в своих богов, но вряд ли они дотянутся до сюда с островов, далековато им.
        С боку громко лязгнуло металлом, и я лениво повернул голову в сторону звука. Вот еще одна нелепость - три горных семидесяти шести миллиметровых орудия образца 1909 года. Артиллерия в горах, бронепоезд в небе…
        Вот на кой они тут? Ничего не понимаю. Да, у них сняты бронещитки, снаряды везутся отдельно на лошадях и их немного, на несколько десятков залпов, сами расчеты орудий тоже не пешком ноги бьют, но все же зачем они нам, если во главу угла была поставлена скорость и скрытность передвижения? Что бы все встречные поперечные разбегались, едва нас увидев? Тогда уж лучше мы бы пулеметов понабрали, по штуке в руки. Гораздо действенней для боевых действий в горах. И еще, присоединившиеся к нам артиллеристы все как один нелюдимые и неразговорчивые. Сто процентов латыши или еще кто-то из этих медленных республик - бреются каждый день, мазохисты, и еще у них тягучий акцент, не могу определить точно чей, так как малоразговорчивые товарищи. Но не наши люди, однозначно, не наши. И в поезде сопровождения бронепоезда я их не видел. Всю дорогу не выходили из вагонов? Да ну, ерунда, живые же они, облегчиться там, кипятка набрать, да ноги размять, все равно бы вышли. Значит, ждали нас на месте, заранее, и это уже вызывает вопросы. Зачем мобильной группе зачистки придана артиллерия? Это более выглядит логично при
войсковой операции или карательной акции. Опять же, для действий армейских подразделений, боекомплект явно мал. Три-четыре десятка выстрелов, это лишь напугать серьезного противника, но никак не разгромить, а вот на шайку из пары десятков хомо овцеводувос три артствола излишни. М-да, есть о чем задуматься. И ощущение какой-то заранее подготовленной гадости не оставляет меня, заставляя нервничать и огрызаться на окружающих. Какой-то здесь подвох, это точно. Но у меня нет никакой информации, я не могу сделать объясняющих все выводов, найти ответы. Гольба последние два дня стал молчаливым и на разговоры шел не охотно, не получались у нас с ним беседы по душам.
        - Госпо… Товарищ Лена?
        - Что Ли?
        - Скоро будем выдвигаться, товарищ Лена, из селения внизу к нам идет человек.
        - И почему ты так решил, товарищ Ли? Он идет к нам с белым флагом или кричит и машет нам руками?
        - Нет, госпожа, флага у него нет. Он идет очень осторожно, молча и смотрит в нашу сторону. За нами нет пастбищ и нет селений, а у него нет с собой мешка за спиной и посоха. И видимого оружия тоже нет. Если только оружие не спрятано у него под одеждой. Он постоянно что-то поправляет там рукой.
        - Понятно. Спасибо за предупреждение, мой Ли. Все, теперь уходи.
        Ли исчез так же незаметно, как и появился. Замечательный он у меня, замечательный. Но так сейчас далек от меня! А так иногда хочется прижаться к его плечу и просто сидеть, молчать, ну может вздохнуть пару раз. Грустно и бессмысленно, просто вздохнуть. Но нельзя, нельзя ему сейчас находиться со мной рядом. Слишком много тут ненужных глаз. Ладно, забыл о несбыточных желаниях, будем лучше готовиться. Поправим кобуру с верным «люггером», чуть затянем ослабленную перевязь с бебутом, ну и так еще по мелочам - портянки перемотаем, другие, более подходящие к стрельбе перчатки, оденем. Так что, когда Гольба коротко переговорил с невысоким, сутулым и прячущим под башлыком лицо гостем и направился ко мне, я был уже готов.
        - Елена Александровна, собирайтесь, мы спускаемся в аул.
        - Хорошо, Саша - откликнулся я и пока он не успел уйти, спросил - Александр Олегович! Вы мне ничего не хотите сказать?
        Гольба на секунду задумался, отрицательно качнул головой:
        - Не сейчас, Елена Александровна.
        - А когда?
        - Чуть позже, там, в ауле.
        Ну что ж, в ауле так, в ауле. Но еще один вопрос я все же задам:
        - Убивать то в ауле будем всех, товарищ оперативный уполномоченный? Или там есть те, кого нужно оставить в живых? Например, с белыми повязками на ноге или лысые?
        Гольба закашлялся, крутанул головой, настороженно посмотрел на меня, ответил, разделяя слова короткими паузами:
        - Там. Убивать. Никого. Не нужно - он чуть помолчал и спросил - А почему повязка должна быть на ноге? И при чем тут лысые?
        - Лысые тут совсем ни при чем. А повязка сползла - я равнодушно пожал плечами и зачем-то уточнил - С головы сползла. На ногу.
        В этот раз Гольба ничего не сказал, только долго и без эмоций смотрел на меня. Наверное медитировал и искал в себе новые запасы терпения и прощения для такой суки, как я. Потом молча отвернулся и зашагал к лошадям, напряженно выпрямив спину. По-моему, я несколько перегнул с сарказмом. Или с юмором. Или еще с чем-то. Похоже, заигрался и переигрываю.
        Моя кобыла Тучка неожиданно прихватила мягкими губами мне плечо и громко фыркнула в ухо. Я испуганно взвизгнул и бешенным зайцем отскочил на метр или полтора, в полете разворачиваясь и выхватывая «люггер» из кобуры. Оступился, упал, больно ударившись локтем, с чувством выругался:
        - Тварь ты! Животное! Сука четырехногая! Да я тебя! На колбасу! Живьем! Да я…
        Я резко оборвал сам себя, заткнулся, закусил губу, стараясь не смотреть по сторонам и не слышать приглушаемых и совсем не приглушаемых, откровенных смешков, неловко двигая отбитой рукой, вернул ствол на место.
        Тучка переступила передними ногами, еще раз фыркнула, неодобрительно помотала головой, поблескивая из-под челки выпуклым смеющимся глазом.
        М-да, действительно, перегибаю я что-то… Совсем нету меня никакого контроля! Одни, мать их, эмоции и импульсы. Взбалмошная дура.
        Глава пятая
        Ехали мы по улочкам аула почти в мертвой тишине. По извилистым, узким, пыльным, местами размесенными до глухо чавкающей под копытами лошадей черной жижи, захламленным вязанками хвороста, поломанной повозкой, остатками выломанного и брошенного тут же, на месте, плетня. На одном из поворотов валялись чьи-то стоптанные чувяки, и висела на заборе рванная и прожжённая шинель с темными бордовыми пятнами на спине. Ни хрена ведь не боятся, горные демоны, расспросов и допросов с последующими революционными выводами. Вслед нам не брехали собаки, не провожали протяжным мычанием коровы, не звенели дужки ведер или колодезная цепь, не было слышно людских голосов. Аул словно вымер, будто был заброшен и покинут людьми, но это только так казалось. Мелькали в глубине дворов смутные тени, еле слышно скрипела приоткрываемая дверь хижины, дергалась на окне занавеска. И еще ощущение взглядов в спину. Недружелюбных, изучающих, холодных, злых, испуганных. Разных. Взрослых, детских, мужских, женских. Но ни одного дружелюбного или хотя бы равнодушного. Это хорошо ощущалось замерзшей кожей затылка, напряженно сведенными
лопатками. Как будто толстой, ржавой иглой кололи в спину. Сильно хотелось ткнуть в ответ, не сдерживаясь, и вовсе не иглой.
        Впереди, на выделенной ему заводной лошади, двигался сутулый связник, по-прежнему скрывающий свое лицо под башлыком, скупыми жестами показывая направление. Следом за ним, настороже, бойцы ОСНАЗа. Карабины поперек седел, поводья отпущены, кобуры расстёгнуты, шашки передвинуты поближе, под ладонь. Фигуры напряженные, взгляды внимательные, пальцы на спусковых крючках. Стилет и остальные бойцы замыкали колонну. Я, Ли и барон в середине. Двигаемся тоже молча, не переговариваясь, только барон курит и держит на лице маску полнейшего равнодушия пополам с легкой скукой. Неуместная бравада «белой кости, голубой крови» и плохой выбор демонстрируемых эмоций. На его месте я бы демонстрировал брезгливое презрение, а не скуку. Так как мы, судя по всему, сейчас скорее конвоируемые, чем члены отряда. Пленные с оружием и не связанными руками, но под присмотром и прицелом. Двое бойцов сзади нас контролируют только наши спины и совершенно не смотрят по сторонам. У одного из них ручной пулемет «льюис», «сэвидж армсовский», еще не модифицированный, со стальным кожухом на стволе. Диск на пулемете большой, на девяносто
шесть патронов. Бандура весьма тяжелая и неухватистая, даже при наличии ручки для переноски перед диском. Боец постоянно поправляет заваливающийся стволом вперед пулемет и глаза его становятся все злее и злее. Плевать, он обыкновенный пес, без команды не укусит и не зарычит. Ну, а то, что пес скалит зубы… Так работа у него такая, собачья, и обращать на него внимание и нервничать глупо. Меня вот гораздо более интригует загадочная причина, по которой наши артиллеристы остались на гряде, в аул спускаться не стали. Остались одни, без пехотного прикрытия, чеченцы из Первого Революционного сейчас уже в километрах полста от нас. Тактически неверно и безграмотно. Перебить их там дело нескольких минут, пехотное отделение справится с ними не утруждаясь, а если с пулеметом, то и пять человек отстреляют приникших к прицелам наводчиков и взмыленных заряжающих без особого напряжения. Но, тем не менее, когда въезжали в селение, я оборачивался назад и видел блеск линз бинокля с гряды. Остались прикрывать? От кого? Если же прикрывать, то от такого прикрытия будет больше проблем, чем пользы - рассеивания и неправильно
взятые поправки еще никто не отменял. И как корректировать стрельбу, если тебя самого прижмут к земле огнем? Флажками, ракетницами? Не видел я у нас в снаряжении ни флажков, ни ракетниц. Про рацию молчу, нынешние рации требуют для себя телегу с парой битюгов, а не широкую спину одного бойца. Размышляя об очередных странностях нашего похода, я едва не просмотрел, что наша колонна начала замедляться, а впереди беззвучно открываются ворота в чей-то двор, масла в петлях налито щедро, даже отсюда потеки по полотну ворот видны. Богато живут граждане горцы. Судя по всему, мы прибыли к назначенному месту.
        Гольба послал коня в галоп с места, обошел с боку нашу троицу, обдал порывом воздуха, внесся в раскрытые ворота, в последний момент пригнувшись к гриве скакуна перед надвратной балкой. Мощной, с прибитым посередине медным полумесяцем. М-да, небедный человек тут живет, совсем не бедный. Забор высокий, деревянный, ворота из толстых, плотно пригнанных друг к другу плах, а не из тонких досочек, петель ровно по три на каждую воротину. Такое фортикационное сооружение броневиком устанешь выносить, проще будет сжечь. И это в горах, где вязанка хвороста за богатство великое идет. Сам дом двухэтажный, на мощном фундаменте, крыша покрыта выкрашенной зеленой краской черепицей, окна широкие, застекленные. Сбоку массивные приземистые постройки, наверное, амбары и конюшня, для овечьей отары будет слишком роскошно. Не вяжется как-то такой достаток с общей нищетой аула, бельмом на глазу смотрится. Местный наркобарон какой-нибудь? Нет, рано, еще не их время, кокаин нынче в аптеках продают, вместе с морфием. Интересно, очень интересно. Источник дохода контрабанда или что-то подобное, уголовно наказуемое?
Работорговля? Возможно, возможно. Вон то строение идеально подходит и для содержания рабов и хранения товаров. Длинное, стены толстые, окон нет. Колодец во дворе дома, с водой проблем нет. Ночью выпустить собак во двор, пару аскеров в патруль…
        От разглядывания двора и размышлений меня отвлек громкий голос обращающегося к нам Гольба:
        - Елена Александровна! Товарищи Стац и Ли! Заезжайте во двор!
        О, а наш товарищ оперативный уполномоченный улыбается и расслаблен. Недолго он общался с хозяевами богатого дома, не более пяти минут. Значит, тут нас ждали и именно те, кого он ожидал увидеть. Я тронул пятками бока своей лошади. Тучка мотнула головой и, быстрым шагом уверенно устремилась в глубину двора. Воду почувствовала. Я бросил поводья, постанывая про себя от предвкушения, сполз с седла на землю, пробежал несколько метров, держась за подпругу, утвердился на раскоряченных ногах. Наконец-то земля под ногами! Хорошо! Счастье, чистое, незамутненное! Еще бы помыться, особенно волосы вымыть, сменить белье, съесть, что-нибудь не пригорелое и не пересоленное. Интересно, а как они тут моются? Бани не вижу. Как японцы, с раскаленными камнями в бочке? То же пойдет, меня и обыкновенная лохань с горячей водой устроит. Ага, вон и Гольба ко мне идет, полотенце, наверное, несет, радовать термами мраморными будет. Ну, по крайне мере, какая-то тряпка у него в руках и выражение весьма загадочное на морде лица. Без сомнений, какой-то гадостный сюрприз приготовил, вместо того, чтобы предоставить усталой девушке
горячую ванну и оставить ее там наедине с лепестками роз, девичьими радужными грезами и этими, как их? А, эфирными маслами! Жасминовое, например, очень подойдет, но это лишь мечты. Я вздохнул, состроил заинтересованную мину на лице и повернулся к приближающемуся товарищу уполномоченному.
        - Как вам сей аппарат, Елена Александровна? Нравится? Вы же любите редкое оружие, хотя это черта характера не совсем подходящая для девушки.
        Жестом провинциального фокусника - помпезным и неуместным, Гольба скинул с предмета в своих руках темную ткань, приподнял предмет чуть вверх. Тускло блеснул вороненный метал, залоснилось свежей пленкой лака ложе из светлых пород дерева. Я взглянул на то, что он держал в руках, удивленно вскинул бровь, звонко щелкнул ногтем по затворной коробке:
        - Пока еще редкий, очень дорогой в производстве, тяжелый, капризный к загрязнениям, но мощный и скорострельный. Патронов сорок пятого калибра то к нему у вас много? А то сей брутальный девайс их пожирает как степной пожар. И магазины у вас к нему какие - коробчатые или дисковые? Я бы предпочла дисковые. Пусть тяжел и неповоротлив становится данный агрегат, но точность выдает на порядок выше, чем с коробчатыми.
        - Ну ничем вас не удивить, Елена Александровна! Только вы постоянно удивляете - знаниями своими, словами незнакомыми…
        Гольба сокрушенно помотал головой, даже новенький американский «Томпсон» модели 1921 года в его руках словно несколько потерял свой лоск:
        - Вот откуда вы знаете об этой скорострельной винтовке? Их заокеанские капиталисты производить-то начали лишь года полтора назад!
        - Производить данное оружие капиталисты соединенных штатов Америки начали еще в 1920 году, то есть четыре года назад. У вас же в руках модель более поздняя, 1921 года. И это не скорострельная винтовка, а как говорят немцы и англичане, машиненгевер или субмашине гун или пистолет-пулемет, по-русски. Откуда же я знаю? Так голоса мне подсказали, Саша, голоса. А вот откуда про это оружие знают они, остается только гадать. И вам и мне.
        Гольба устало и разочарованно вздохнул, словно он экзаменатор и ждал от меня развернутого ответа на вытянутый билет, а я… Вот же я, такая, вся никакая… Чуть изменившимся взглядом вновь оглядел меня. Быстрым, цепким взглядом по моей фигуре, чуть задержался на кончиках пальцев правой руки с обломанными и грязными ногтями, произнес негромко, пристально вглядываясь мне в глаза:
        - Лжете ведь, Елена Александровна, нагло лжете. Цинично, в глаза мне врете и наслаждаетесь этим действом. Ладно, хорошо, оставим это, пусть будут голоса, хотя смысла в вашей лжи не вижу никакого, но и мы нынче не в допросной.
        Гольба закинул «Томпсон» на плечо, чуть наклонил голову вбок, усмехнулся:
        - Елена Александровна, а ваши многознающие голоса, они вам случайно не подсказали, что нас ожидает далее и зачем мы здесь? А то представьте себе, у меня вдруг абсолютно пропало желание сообщать что-либо вам о наших дальнейших действиях. Смысла уже не вижу.
        - Нет, Саша, не подсказали. Да и зачем им? Вы ведь все равно мне все и так сейчас расскажете. И без помощи голосов и без желания. Ведь «Каждый солдат должен знать свой маневр». Надеюсь, с генералиссимусом Суворовым вы спорить не будете? Да и я могу дел разных натворить, вы же меня прекрасно знаете. Кошмар и непредсказуемость в одном сосуде. Взболтанные и перемешанные.
        Я ободряюще и ожидающе улыбнулся:
        - Итак, Александр Олегович, какие наши и мои в частности, дальнейшие действия?
        Гольба вздохнул, развел руками, признавая поражение, «Томпсон» качнулся, стукнув стволом по эфесу шашки:
        - Идемте в дом, Елена Александровна. Выпьем чаю. Там и поговорим. А то на вашу весьма интересную позу, уже все внимание обратили.
        Бля! Я ведь также и продолжаю стоять в раскорячку, далеко оттопырив свой зад. А на мне ушитые до состояния шагреневой кожи галифе. Господи, стыд-то какой! Тьфу, бред-то какой, какой на хрен стыд?! Черт, а вот у этих, транссексуалов, раздвоение личности бывает? У меня так, похоже, уже есть и прогрессирует. М-да, с мальчиком моим мне было легче. Я сплюнул и поплелся за Гольбой в дом. Сумасшедшие с докторами не спорят. Идем пить микстуру, то есть чай.
        М-да, ну что сказать? Только одно - возможности партийной «крыши» Сашеньки-стилета, его высоко сидящих боссов, просто поражают! Мощно, серьезно, все по-взрослому. Я смотрел на себя в мутное зеркало, одергивал топорщившийся складками мятый френч светло-оливкого цвета и видел вместо себя миссис Britich Empire, эмансипированную холодную лондонскую сучку, сдвинувшуюся на почве помощи доблестной армии островной империи. Этакую леди Пейджет или Флору Сандес, майора и орденоносца. А что? Я тоже прекрасно стреляю и владею языками. Правда, шестью, а не четырьмя, как она. Я ее умнее. И красивее. Только вот ордена Карагеоргия у меня нет как у нее нет, но думаю, если очень захочу, то добуду где-нибудь. Там такие симпатичные камешки-искорки и лепесточки очень милые. А сам орден на цветок похож.
        Так, здесь ушить, тут подобрать, юбку из плотного зеленного сукна можно и не трогать, высокие ботинки на шнуровке точно по размеру. Работы часа на полтора, когда окончательно рассветет, и на меня можно будет смотреть без недоумения и без усмешки, все будет сидеть по фигуре. Вы, мисс Мэри Синклер Стобар, девушка двадцати двух лет, дочь почтенного эсквайра Стобар, сублейтенанта, что служит на минном тральщике типа «Hunt», еще всем понравитесь.
        В голове мелькнула мысль, скользнула холодным шкурой по нервам, царапнула грубой чешуей. Так, так… У Мэри есть овечки, овечки дают шерсть, а еще овечек режут на мясо. Документы у нас качественные, форма войск британских экспедиционных сил аутентичная, вплоть до аптечки первой помощи IS2, рюкзаков «Берген» и спальных мешков «Томпсон Блэк» и более тяжелых «Вудхаус» и «Тэйлор», прорезиненных. Вон они лежат в углу, туго перетянутые широкими ремнями. «Томпсоны» у нас новенькие, в заводской смазке, тушенка американская, галеты тоже. Чай и туалетная бумага, синеватая такая, английская. Джентльменам еще положены газеты, иначе джентльмену будет нечего прочитать за углом скалы, в месте уединения. Газеты у нас в наличии, всего двухнедельной давности: «Sun» и «London Daily». Газетки так себе, но и мы не члены «Хантер-клуба», чтобы перебирать, зажав в зубах сигару и вольготно развалившись в кресле, обтянутом шкурой носорога. Стоп, не туда думаю! Вернемся к нашим овечкам. Итак, что это, все вместе взятое нам говорит? Многое. И даже не говорит, а орет в уши трубным гласом и тычется в глаза. М-да, что-то я совсем
перестал мышей ловить. Итак, вывод - кроме партийной большевистской «крыши», у нас имеются еще внимательные и заботливые дяди из-за кордона. Скорее всего, из иностранного отдела Бюро секретной службы, совместного органа Адмиралтейства и Военного министерства, в 1914 году ставшего той самой, прославленной на весь мир ее сотрудником с двумя нулями, «шестеркой».
        Вопрос, что имеют с этого сотрудничества и оказания помощи советским некоторым товарищам, островные джентльмены? Просто залезли в операцию, потому что они наглы и поэтому лезут везде и всюду? Нет, они жмоты, практики и циники. И в уме им не откажешь. Значит, с ними либо поделились правдивой информацией, либо настолько лживой, что она стала для них правдивой. В общем, их заинтересовали и заинтересовали серьезно. Все это - снаряжение, документы, легенды для каждого члена нашей группы, встречающие и контрольные точки на дальнейшем маршруте Чечня-Грузия-Турция-Египет, а они будут, это без сомнений, стоит дорого. В любом эквиваленте - денежном, людском, информативном. Невероятно дорого и затратно. Но это выгодно только в одном случае, как в случае порошка из когтей страуса используемого для полировки алмазов. Да, стоит немало, но конечный продукт, то есть бриллиант-то стоит гораздо дороже. В десятки раз.
        Ну тогда, в конце нашего маршрут, ждет нас по паре десятков граммов в затылок в любом случае. Если им слили правду, то делиться они не захотят, наглы ведь, если солгали, то им тем более надо будет кого-то примерно наказать. Ну а мы на роль наказуемых подходим просто идеально. Гм, и кто же у нас играет роль «болвана» на раздаче в карточной игре? Мы, хозяин Сашеньки-Стилета или «Ми-6»?
        Я присел на подоконник, подпер подбородок коленом. Во дворе мелькала пара местных, упорно перетаскивающих какие-то длинные тяжелые тюки с телеги куда-то по направлению к дому, изредка появлялись проснувшиеся бойцы ОСНАЗа, успевшие уже переодеться в форму экспедиционного корпуса. Один раз появился и тут же исчез в тени навеса хмурый Гольба, в одной рубахе, небритый, но с «Томпсоном» наперевес, взрослый мальчик с новой игрушкой. Кстати, автоматы получили только он, я и трое бойцов из его отряда. Остальные довольствовались «короткими» винтовками «SMLE Mk.III», в девичестве «ли-энфильд». Следовательно, эти трое самые доверенные и именно их надо контролировать более тщательно, так как они сами могут оказаться «контролерами». Не удивлюсь, если в игре участвует еще одна сторона, пока себя никак не проявившая. Что же такого нарыли товарищи в найденных ими документах и выжали на допросах из масонов? В тайнике, кроме «Розы», находится чаша Грааля и пара сотен тонн негранёных алмазов из копий царя Соломона? А еще дюжина кувшинов с законсервированными джинами. Очень злыми и невероятно могущественными.
        А что? Все там рядом, в шаговой доступности. И джины и кувшины. Египет, пирамиды, фараоны, долбанные соломоны. Все они там из одной породы, мутной, на смешении народов и племен взошедшей.
        Перед моим мысленным взором мелькнули и растворились в туманной дымке далекие пампасы. Нет, не выйдет. Категоричное нет таким мыслям в моей прелестной головке - никаких побегов от товарищей и от себя. Свой путь надо завершать. И даже рожать мне нельзя.
        Ох, ты ж! Хотя да… Как без оставленного следа, без выполнения самой важной миссии для Леночки в этом мире? А вот так, Леночка, вот так, совсем никак. Ты уж не обижайся, но у меня дела и поважнее есть. Да и от кого рожать, дурочка ты моя? От первого встречного? Да ладно! Самой ведь противно и стыдно? Ну вот! А сейчас уходи, солнышко, иди спи. Сон для девушек очень важен, сейчас я это понимаю. Ну вот и умница.
        Я выдохнул, потянулся за очередной сигаретой, но передумал, попил воды. Холодной, чистой, ключевой. Вот бы мне и разум такой - холодный и чистый. Но не получается, шизофрения моя бодро прогрессирует и уже не плетется по пыльным тропинкам моего разума, а сурово марширует с раздвоением личности наперевес. Совсем как непобедимая и несокрушимая от тайги до британских морей. Как там правильно - органическое диссоциативное расстройство личности? Вот-вот, одно расстройство! Ладно, процессор мой чуть остыл, глюк отправлен спать, продолжим размышления. Ну или нести псевдоразумный бред. Я еще раз вздохнул - так бы и застрелился! Из пушки.
        Итак, мне крайне необходимо добраться до этого тайного хранилища волшебной «Розы». Добраться свободным в своих действиях и поступках, не под прицелом, боле-менее целым и с командой. Ну хотя бы с Ли и еще бароном. Работать там, на месте, придется много и напряженно. Кладоискателей и бандиствующих граждан в бурнусах отстреливать, представителей местной власти на ноль множить, проклятый всеми богами клад уничтожать. А мне будут мешать. Ведь набегут же паразиты, им там кроме выпасов верблюдов и межплеменной резни и заняться-то больше нечем, а тут бледнолицые в соблазнительно малом количестве явились, по внешнему виду очень богатые и что-то ищут, шайтаны. Еще и гурия с ними. Прекрасная пэри и вообще, просто красавица с длинными ногами, подтянутой задницей и выдающейся вперед грудью. Обязательно придут поглядеть на этакое чудо местные аборигены и скромно поинтересоваться, чем же тут белые эфенди занимаются? И нет ли у них желания поделиться с гордыми владельцами пустых песков и чахлых пальм всем их добром этак принудительно-добровольно?
        А у нас народу мало, десяток, а тем более пару десятков, этих «демонов пустыни» мы своим количеством не впечатлим. Силенок маловато. А они там только толпами передвигаются. Родово-племенной строй, мрачное средневековье под жарким солнцем, что вы хотите? И не будет нас там ждать батальон гурхов под командованием субедар-майора который раз и вдруг перешел на мою сторону, ибо я королевна. То есть царевна Анастасия. М-да… Кстати, а может субедар-майор командовал в английской колониальной армии сипаями, а не гурхами? Не помню, не знаю и это неважно.
        Что же, опять мне плыть по течению? Своими ножками придем к хранилищу, бодро виляя хвостиком, откроем дверцу в каморку папы Карло и радостно получим заслуженную награду - пулю в затылок? Или в сердце? А для меня разница есть? Разницы - нет. Так что, этот финал меня никак не устраивает.
        Значит, все же наплюем на все предполагаемые риски и будем исчезать где-то на маршруте. В Турции, например. Чечня и Грузия не подходят, страны с диким народом и бессильными властными структурами. А вот в Турции сильна власть государства и наличествуют в Константинополе остатки Южной армии Врангеля. Сам же Врангель уже уехал в Бельгию, но он лично мне и не нужен. Думаю, у барона найдется там пара-тройка надежных друзей, благодаря которым я смогу на время исчезнуть, отлежаться и навербовать отряд поддержки. Господ белых офицеров, что умеют хорошо стрелять и не желают до конца своих дней чистить обувь и мыть посуду в вонючих подвальных забегаловках в Турции предостаточно. Откуда я возьму деньги? Возьму, откуда-нибудь. Банк, допустим, ограблю, благо в моей голове схем ограблений подобных заведений множество. Так что план с путями отходов, поминутным расчетом действий, отключением допотопной сигнализации и вскрытием хранилища с помощью карбидной горелки, как-нибудь сваяю на коленке. Значит, принимаем этот вариант и претворяем его в жизнь при первом же удобном случае. И обязательно нужно будет поставить
в курс своих планов Ли и барона. Но чуть позже, после тщательного обдумывания и выкорчевывания подводных камней на пути претворения замыслов в реальные поступки. Сейчас же я на время превращусь в умелого портняжку и приведу это убожество из сукна в состояние приличного костюма в стиле миллитари.
        - Доброе утро! Хорошо выглядите, Елена Александровна! Только будет ли вам удобно в юбке в седле?
        - Доброе. Благодарю вас. Не беспокойтесь, Саша, я успею переодеться к отъезду. И еще огромное вам спасибо за возможность помыться и поспать в нормальной постели. Кстати, вы не поможете мне разгадать загадку, что эта за тюки носили утром с телеги в дом местные жители?
        Гольба внимательно посмотрел на меня, поинтересовался, понизив голос:
        - Их внешний вид вам что-то напомнил? Знакомое, виденное вами когда-то ранее?
        - Да, все верно. Я видела нечто похожее. Если бы я не боялась ошибиться, то сказала бы, что это замотанные в ткань трупы. Очертания больно схожи, прогибаются в середине, длинные, тяжелые. С одного конца уже, с другого шире.
        Гольба хмыкнул, потер подбородок, затягивая с ответом, достал папиросу, прикурил, выдохнул дым, одарил меня загадочным взглядом. Я мысленно вздохнул - силы небесные, ну вот откуда в нем столько тяги к драматическим эффектам? Крови на руках по плечи, голова светлая, характер стойкий, чуть ли не нордический, но вот обожает все эти мелодраматические штучки до невозможности! В последнее время, особенно. Подхватил эту дрянь от меня? Возможно. С кем поведешься, от того и триппер получишь.
        - На телеги носили убитых нас, Елена Александровна.
        - Что, простите?
        - Нас носили, нас с вами убитых. Совсем убитых, до самой смерти, коварными бандитами шейха Ансалтинского или Мэджи Эстимирова, на выбор.
        Я помолчал, не глядя, требовательно протянул руку по направлению к Гольба, мотнул туда-сюда двумя пальцами, изображая процесс курения, получил требуемое. Щелкнула зажигалка. Крепкий же у него табак, зараза! Не докурив, я бросил папиросу под ноги.
        - Как я понимаю, эти трупы оденут в нашу форму, разложат по дому, затем дом ночью подожгут, а артиллерия по утру разнесет пожарище в пыль парой залпов. Вместе с аулом и ненужными свидетелями. Затем зачистка и все в… Ну пусть будет, в ажуре. Месть за гибель товарищей неотвратима и всесокрушима. Все умерли, и искать нас никто не станет. Мозгов на это не хватит. Ну, а мы тем временем пересечем границу под теплым крылышком английских джентльменов. Умно! Я аплодирую вам искренне - очень умно. Только вот одно меня смущает - ваш хозяин, Саша, и не кривитесь вы так, словно сороконожку съели, совсем не опасается, что его «товарищи» по партии раскроют его двойную игру?
        - Почти все верно, Елена Александровна, только в первом акте трагедии о гибели спецгруппы из Москвы мы немного постреляем, поотбиваемся от несуществующих бандитов. А насчет двойной игры моего «хозяина» - Гольба мгновенно посуровел и стал неприкрыто холоден - я скажу вам следующее - ЦК партии в курсе и среди нас нет слуг и хозяев, все мы товарищи. И цель у нас одна - Всемирная революция и гибель бесчеловечного мира капитала. Наша же операция внесет существенный вклад в эту борьбу. Ну, а если вы опасаетесь англичан, то могу вас успокоить - мы соскочим с их маршрута в Турции, благодаря содействию людей из белогвардейского РОВСа. Там есть бывшие офицеры, что очень тоскуют по родине. В обмен на помощь, им гарантированно прощение за преступления против трудового народа, жизнь и возвращение в Россию. Ну как вам такие дополнения и разъяснения, Елена Александровна? Или в этом случае мне лучше вас поименовать - товарищ Овечкина?
        Что ж, я растоптан, я унижен, я осознал свою позорную неспособность постичь глобальность и продуманность планов товарищей. Мерзкое ощущение, когда понимаешь, что был излишне самоуверен и держал всех за инфантильных идиотов, сам таковым являясь. Не в первый раз в подобной ситуации, кстати, но на грабли все также упорно наступаю. Теперь понятно, почему не сработала моя задумка с лейкемией, и вообще я был просто крысой в лабиринте, идущей от одного кусочка сыра к другому. Что ж, сделали меня красиво, лишили действенных вариантов ухода, но это не повод опускать руки. Не получилось с белогвардейцами, попробуем с членами национального турецкого общества по возрождению халифата. Что им предложить пока не знаю, но сдаваться я не собираюсь и следовать за Гольба, безропотно, как баран на заклание, тоже. Вообще-то мне никто не мешает действовать и по первоначальному плану, расстаться, не прощаясь и не плача, с советскими товарищами в Турции. Да, уходить придется «голыми», без снаряжения, с тем, что будет у нас и на нас, скорее всего со стрельбой и цепким «хвостом» из бойцов ОСНАЗа и «покрасневших» офицеров
из остатков армии Врангеля, но уходить надо всенепременно. Слишком много действующих фигур в игре, слишком много. А куча пешек легко «съест» и ферзя, тем более, участники этой операции отнюдь не пешки, а я совсем не ферзь, так, уровень «коня», не более.
        Я задумчиво поглядел на горы. А если нам уйти еще раньше, не в Турции? В Грузии есть интересная долина с несколькими трудно проходимыми перевалами, а по утрам, в это время года, там всегда туман, на расстояние руки ничего не видно. Исчезнуть там, дело не трудное. Тропы и местность я помню хорошо, бывал в своей первой жизни там с инспекцией, когда одну из баз «чистых» нашли и выжгли всю, до четвертого, минус пятьдесят метров, уровня. Много там было занимательного, в плане довольно жутковатых экспериментов с человеческим генокодом и вирусом, и тогда туман тоже вспухал плотными клубами, совсем как сейчас на гряде. Но не так упорядоченно и не друг за другом.
        Я цепко ухватил начавшего уходить Стилета за плечо, развернул его, недоуменно оглядывающегося на меня и слабо пытающегося вырваться, к еле видимой отсюда горной гряде, жестко спросил, рубя фразу на короткие предложения:
        - Сигнал артиллеристам? Какой?! Для открытия огня?!
        - Белая ткань… Белая ткань на крыше дома.
        Крыша - чисто, тряпки нет, другую сторону крыши с гряды не видно. Пролетевшие над нашими головами снаряды с огромным перелетом взорвались где-то на окраине. Как-то несерьезно, без моря огня и черного султана поднятой земли. Так, взлетели в воздух мусор, щепки, пыль.
        - А это тогда что?! Что это?! Праздничный салют?! Кто дал команду открыть огонь?!
        - Не знаю… Это неправильно, это без команды… Мы же еще здесь! Этого не может быть!
        - Бля, товарищ Стилет! - я встряхнул Гольба за плечо - Да очнись, ты! В ромашку «может-не может», потом играть будешь! Действуй, черт возьми! Командуй людям уходить! Ну же!
        - Товарищ Овечкина! Уберите от меня руки! Всем внимание! Ладис, Корнев, готовимся к отходу! Остальные к бою! Товарищи, нас предали! Коварный враг в наших рядах! К оружию, товарищи, к оружию!
        Ну, молодец, очнулся. И даже верно угадал - нас предали, нас «слили». Или, точнее, решили устранить, раз и навсегда. Кому-то, из облеченных властью и осведомленных о «Розе» товарищей, наш поход за «сокровищами» совершенно не нужен. Или не нужно им присутствие в игре англичан. А это значит, это значит… Да плевать, что это значит! В укрытие мне сейчас надо, а не о причинах происходящего размышлять. Я со всей силы толкнул в спину громко командующего и замершего столбом Гольба на землю, метнулся, пригибаясь, в сторону дальнего строения - там еще одна дверь в дом, я видел. Мои вещи и оружие в комнате, пока пристреливаются и строят «вилку», успею забрать и уйти в «мертвую» зону. Ли! Где мой Ли? Только бы не накрыло его, только бы не сунулся на улицу искать меня! Пушечки хоть и маленькие, снаряды хоть и несерьезные, но вот осколки у них стальные, острые, человека прошьют и не заметят. Звуки повторных выстрелов и через некоторые мгновения разрывы снарядов, донеслись в тот момент, когда я, пригибаясь, скрылся за углом. А вот сейчас недолет, корректировщика у них точно нет, это хорошо, это очень хорошо, это
жирный плюс.
        Я метался по комнате, собирая вещи, прислушиваясь к визгу снарядов, ложащихся все ближе и ближе. На пару десятков секунд рухнул на пол, когда один из снарядов, разорвавшись уже во дворе, зло хлестнул по стенам дома раскаленными осколками. Оконное стекло осыпалось крошевом, и в комнату ворвался нарастающий в начале аула далекий яростный рев, постепенно трансформирующийся в разборчивые вопли «Алл-ла», «Алла Ахбар!». Что ж, вот и минус. Весьма предусмотрительно - что не уничтожит артиллерия, уничтожат грозные воины Аллаха. Все, придется оставаться в доме, на открытой местности меня срубят как сорную траву. Тягаться с кавалерией, мечась зайцем через заборы? Нет, уж, увольте от такого развлечения.
        Я свалил к стене наспех собранные сумки и небрежно скрученную узлом куртку, щелкнул предохранителем «томпсона». В тишине между разрывами снарядов щелчок показался мне громким и каким-то хищным, словно фантастический механоид титановыми челюстями клацнул. Ну, посмотрим, так ли хороша эта «машинка», как о ней говорят. Патронов, вот только мало, всего четыре диска… Но ничего, ничего… Есть еще винтовки, «максимка», гранаты и мой верный «люггер»! А еще есть такая замечательная штука, как SMLE № 1 Мк III в снайперском варианте. И еще она модернизированная! Вот кто принес сюда такую прелесть? Выживу - расцелую!
        Теперь повоюем! Запомните вы, гады, мои «белые колготки»! На всю жизнь запомните! Мы тут вам, сраные воины Аллаха, Сталинград вместе с Брестской крепостью вперемешку организуем! Ух, сколько адреналина у меня в крови! Аж из ушей льется! Короче, бой до смерти последнего противника. Потому что сдаваться мне ну вот никак нельзя, я как бы совсем не готов к групповому изнасилованью с тройным проникновением. Да и дела у меня еще на этом свете.
        «С именем Аллаха Милостивого, Милосердного! Господь наш! Даруй нам от Себя милосердие и укрепи нас им и защити от зла и устрой для нас в нашем деле прямоту - облегчи нам путь, который приведёт нас к совершению таких дел, которые Ты любишь, и мы станем идущими прямым путём. Да возвысится величие Твое! Нет божества иного кроме Тебя!».
        Закончив короткую молитву, Ильяс осторожно выглянул из-за угла дома Мирзы, двоюродного дяди по отцу и тут же дернулся обратно, втягивая голову в плечи. Щеку больно резанула каменная крошка, выбитая пулей. «У, проклятые дети Иблиса! Как метко стреляют, шайтаны!».
        Ильяс покосился в сторону Хаджи Ага. Храбрый воин и верный друг, лежал с краю дома, вытянувшись во весь рост, бледный, прерывисто дышащий, зажимая одной ладонью дырку в бедре, а другой простреленное плечо. Грязные тряпки, что он прижал к ранам, давно пропитались кровью. Ильяс скрипнул зубами - проклятые гяуры не давали вынести раненого, метко стреляя по смельчакам. Вон там лежит Руслан, там Шамиль, воткнулся головой в плетень. Он умер в позе недостойной воина Аллаха, но умер достойно. И кто их убил? Кто? Порождение грязи, испорченное семя Иблиса - женщина! Ведьма!
        Ильяс видел эту русскую шлюху лишь мгновение, но ему хватило разума, чтобы тут же упасть в пыль и, не поднимая головы отползти за дом. О, Аллах! Сколько было ненависти в ее взгляде! Холодной и расчётливой, подконтрольной, не застилающей багровой пеленой взгляд, не мешающей ей целиться. Уберег тогда святой Исраил, отвел пули, только вжикнуло над головой, тут же громко застонал за спиной Ильяса раненный Ваха. Не уберегся он. Шейха Джамала тоже не уберег пророк Исраил, лег шейх на землю, безвольно раскинул сильные руки, выронил саблю предков в пыль. И брата его, Усмана, пророк не уберег - очередь в живот получил брат шейха, не осторожно выскочив прямо на русского. Шайтан-пулемет у воина Иблиса оказался в руках, с заколдованными пулями, что не пронзали плоть насквозь, а били в грудь, ломая ребра, кости, разрывая в кровавые клочья тела воинов.
        Ильяс вновь выглянул за угол и опять еле успел спрятать голову - винтовочный выстрел прозвучал как щелчок кнута для глупой овцы, что отбилась от стада. У, шайтан! Ильяс погрозил неверным кулаком, благоразумно не показываясь стрелку, огляделся, примеряясь, как ему лучше отойти вглубь аула - перелезть через высокий плетень или перебежать до овчарни? Ага, Шамиль вон тоже решил перебежать и сейчас лежит совсем мертвым в серой пыли и мухи ползают по его спине. Ильяс прислушался - где-то на окраине аула еще изредка стреляли, сухо били револьверы, басовито бухали винтовки и раздавались редкие очереди ручного пулемета, словно кашляла больная собака, но Ильяс чуял, что это так, стрельба на отходе и добивание раненных, гяуры все же взяли верх.
        Ильяс скрипнул зубами, сплюнул густой слюной пополам с кровью. Где он успел выбить зуб, так и не вспоминалось. Когда мчался на своем чалом жеребце и вдруг неожиданно почувствовал, как летит на землю, а его верный конь валится на бок, хрипя и дергая оторванной ногой? Или, когда он почти уже ворвался в дом, на ходу полоснув кинжалом по шее светловолосого коммуниста, и вылетел обратно, спиной вперед, узрев медленно поднимающийся ему на встречу ствол пулемета? Или это произошло во время взрыва гранаты? А, какая разница, где он потерял зуб! Сейчас бы жизнь не потерять, это сейчас не смелые слова говорить за две ночи перед налетом на красных, когда к ним по вечеру приехали двое, прячущие свои лица, пули слова храбрецов не слышат! Да, тогда Ильяс посмеялся бы над глупым человеком, сказавшим ему, что через две ночи он будет молить Всемилостивого о спасении, бросит умирать брата и друга и будет до дрожи боять всего лишь женщины. Самки! Дырки промеж ног, не способной ни на что, как только рожать детей от воинов гор! Посмеялся бы и даже не стал даже резать - зачем убивать сумасшедшего, извергающего своим
поганым ртом дикую ложь? Не зачем, его и так Аллах наказал, лишив разума.
        Эх, Иблис и проклятые Всеблагим Аллахом дети его, нечистые шайтаны, как же все хорошо началось и как погано закончилось! Шейх Джафар, умный вождь и великий воин, сразу же послал троих воинов убить «красных» на гряде, что стреляли из пушек по своим же. Глупые гяуры что-то не поделили между собой, но смелым воинам ждать не хотелось, пока они поубивают друг друга, да и много ли чести в том, чтобы просто добить врага?
        Но Дауд и его нукеры не справились и снаряды проклятых начали ложиться посреди храбрецов, унеся жизни воинов. Шейх, разъяренный неудачей Дауда, отправил еще воинов, но ярость плохой советчик и когда последним взрывом разорвало братьев дяди Джамала Вадуда и Амирбека и племянника его Инала, он скомандовал атаковать дом. Тогда-то он и отдал тот плохой приказ не убивать эту русскую суку, а брать ее живьем. Ошибся шейх, проклятый вложил в его уста эти слова, вот и умер он от ее руки. И многие умерли. Шайтан это, а не женщина. Не может человек так быстро двигаться, так метко стрелять. Не может внезапно то замирать на месте, то резко подаваться назад, уходя от пущенных в ее сторону пуль. Не может, не глядя посылать пули в смельчаков за ее спиной и тут же скрываться за стенами, нет у нее глаз на затылке! Ильяс сам стрелял в нее несколько раз и ни разу не попал, зато она попала во многих. А ее глаза! Это не глаза, а глубокие колодцы наполненные ненавистью, смертью, презрением. Не воинами, мерзкими насекомыми, что водятся в одежде, считала их эта тварь.
        У, дочь шайтана! Ильяс раздраженно махнул рукой, еще раз сплюнул, прочел еще одну короткую молитву, перезарядил винтовку и револьвер, поправил одежду. Прощай, брат Хаджи Ага! Ты смело бился и Аллах будет милостив к тебе. Ну, а Ильясу нужна его жизнь для дальнейшей борьбы с неверными.
        Высунув руку с револьвером за угол дома, он произвел несколько неприцельных выстрелов в сторону «красных» и рванул с места, не разгибаясь, к плетню. Но не добежал, что-то сильно ударило его по ногам, небо и земля несколько раз поменялись местами, каждый раз, больно ударяя по телу, а потом он увидел перед собой ствол винтовки и рассветший огненный цветок на дульном срезе.
        - Ну и зачем ты его убил, Ли? Может быть, мы от него что-то бы узнали, а то пока те двое очнутся… Если вообще очнутся. Эх, командира их я зря пристрелила, хотела же ниже взять! Черт!
        - Этот бандит был вооружен, госпожа. Он мог нанести вам рану.
        Вот и весь ответ, ни раскаянья, ни сожаления. Мой Ли все больше начинает напоминать моего прежнего самурая без страха и упрека. Он переменился, изменился, сбросил с себя маску. Все также молчалив и строг, на лице прежнее равнодушное выражение человека, готового умереть в любую минуту. За меня. Против всех. Но есть и плохоее в нем. Как-то он не очерствел, а закаменел, стал безжизненен. Улыбаться совсем перестал, в глазах пустая пустота. Подвалы товарищей так на него подействовали или он сам себя так настроил, вбив себе в голову, что он должен любыми путями исполнить великую задачу по осуществлению моей безопасности? Поэтому и абрека убил, перестраховщик. Или не поэтому, а по тому, что тот мог что-то рассказать? Я с подозрением посмотрел на Ли, затем мотнул головой - ну к дьяволу эти дурные мысли, так, недолго, и себя начать подозревать!
        Уловив мой взгляд, Ли сапогом повернул ко мне лицо убитого, сказал:
        - Госпожа, этот человек убил Федора Келлера. Того «красного» солдата, что к вам в тюрьму приходил и подбирал нам седла, вы помните? Который вам понравился.
        Хм, ну не то, чтобы так уж и понравился, хотя да, было что-то такое, один короткий момент. Ну и еще бы мне его не помнить, мою голубоглазую «смерть», готовую, если я вдруг попробую совершить что-то, что пойдет в разрез с планами товарищей, застрелить меня без малейших угрызений совести. Ну, убил и убил, что ему, за это, спасибо сейчас говорить? Хотя, все же зря он Феденьку убил, очень пообщаться бы мне хотелось с юным кавалеристом, таинственно исчезнувшим с бронепоезда и вдруг неожиданно объявившимся в доме в момент нападения чеченцев. Пришел ночью? Возможно, только несколько фантастически выглядит его появление - храбрый мальчик пробирался по горам один, в полной форме младшего командира «красных», без охраны и группы поддержки. С развернутыми знаменами и барабанным боем. А добирался он до нас действительно в форме, это было видно сразу, не прятал он ее в мешок, а потом переоделся перед аулом. Странно и весьма подозрительно. Зачем исчезал, зачем появился? Где был и что делал? И не он ли и привел этих абреков по наши души? М-да, сейчас не спросишь, не умеют люди с распоротым горлом разговаривать,
умирают они от этого. Я пару раз раздраженно пнул труп с простреленной головой, сердясь одновременно на чеченца и глупого Феденьку, сунувшегося под кинжал. Никого не пораспрашивать вдумчиво, все мертвые, если только Гольбу, так он, сволочь, лежит без сознания, да и вряд ли что-то знает, для него самого нападение бандитов и предательство артиллеристов, было полной неожиданностью, такое состояние шока и растерянности не сыграть, не подделать.
        А хотелось бы знать что, как, почему? Зачем? Странности и нелепости громоздятся тут друг на друга, создавая полностью бредовую ситуацию. Слишком все удачно начиналось для абреков, и атака их совпала с началом стрельбы артиллеристов, и застали они нас врасплох, со спущенными штанами. Да вот только закончилось все для них неожиданно плохо. Оказалось, что не работали они в паре с молчаливыми «богами войны». Сами по себе. Но такого быть не может, несуразно это и неправильно. Есть же тут или уже обежал далеко, таинственный координатор!
        Но вот после короткого момента тишины с гряды вновь заговорили пушки, только они били уже не по дому, а по атакующим нас абрекам. Выходит, не смогли чеченцы сразу вырезать артиллеристов, положили их на гряде артиллеристы и они, обозленные, тут же перенесли огонь на воинов Аллаха. В отличие от первых залпов, эти легли точно, сразу накрыв больше половины нападавших. Заметались смелые воины гор, прилегли за укрытиями, группа из пяти человек тут же отделилась от основной массы, исчезла в узких улочках. Добивать понеслись и, похоже, добили, орудия больше не стреляли, только было уже поздно - пять последних снарядов легли на удивление точно, существенно уменьшив количество врагов. Потом была глупейшая атака, в лоб, на пулеметы, неожиданно чуть не закончившаяся для нас фатально. Товарищ Стилет тоже поднял своих бойцов в атаку и вышел на дурацкий встречный бой во дворе, в котором мы потеряли только убитыми пятерых ОСНАЗовцев, всех дружественных нам местных, а нападавшие почти ворвались в дом.
        Все-таки в схватке на холодном оружии, горцы превосходили нас на голову. Сам Гольба был ранен куда-то в правый бок, толком я не рассмотрел, но ниже груди. Если в печень, то это хреново, мертвый Стилет пользы не принесет, хотя и не навредит. Что из этого для меня лучше, пока не очень ясно. Еще в той атаке барон фон Стац получил пулю в мякоть руки и Феденьке распороли его нежное горло, мы же с Ли совершенно не пострадали. Мне даже показалось, что в меня вообще старались не стрелять, ну по крайне мере, в начале боя, пока командир бандитов, был жив. Как они его называли? Вроде бы шейх Джамал? Не знаю такого. Ни разу не видел и не слышал о нем, хотя лицо у трупа редкое. Такое все умное и волевое, запоминающееся. Профиль как на монетах, чеканный. Красивый мужчина был и имя его ему подходило. Кстати, надо будет обязательно обыскать труп Келлера и шейха - вдруг, что-то и найдется интересное на телах? Список явок и паролей, адреса и имена главарей, например? Я грустно усмехнулся, найдется, как же! Все и сразу. Мечты.
        - Ли, возвращаемся в дом!
        Мы аккуратно выглянули из-за угла, осмотрели подходы к дому, махнули рукой барону, что наблюдал из окна, лениво поводя стволом «льюиса» из стороны в сторону. Барон ответно кивнул, подобрался. Зря он, кончено, так в окне торчит, из глубины комнаты лучше бы улицу осматривал, хотя, да, так «мертвых зон» много получается. Да и опыта городских боев у него хрен да маленько. Жандарм-с.
        Гм, а ведь нас спасло чудо. Самое настоящее чудо. По всем раскладам мы должны были умереть, а вышло все наоборот, умерли другие. И сейчас троица бойцов ОСНАЗа добивает остатки банды, а не бандиты режут нам горло. Чей-то ангел-хранитель обратил на нас свое внимание? Возможно, только он точно не мой! У меня поддержка если есть, то только с другой стороны Силы. Шутка.
        На трупах Келлера и шейха я ничего существенного не нашел. Так, неважные мелочи - удостоверение Келлера, командировочное предписание его же, небольшие суммы денег у обоих, залитый кровью томик Корана у шейха, но вот в самом Коране нашлось кое-что крайне интересное.
        С небольших, плотной бумаги, фотографий, на меня смотрел я еще до встречи с товарищем Стилетом или после встречи и, может быть, еще до революции. Или вовремя. Не мог я вспомнить, когда это меня фотографировали и Леночка молчала, не подсказывала ничего.
        На первой фотографии я был снят в пол-оборота, без косынки на волосах и с сигаретой в зубах. На второй я смотрел прямо в объектив, это, наверное, меня снимали на удостоверение. На третьей фотографии у меня на голове было накручено что-то сложное из волос, были голые плечи, на шее простенькое колье и я счастливо улыбался. Улыбалась, то есть. Скорее всего, какое-то торжество, еще той Леночки, до моего вселения в ее тело, не в стиле ню же я снимался? На всех фото глаза сильно различались. Лица одинаковые, а вот глаза… Разных людей глаза. Наивной дурочки, хищной, агрессивной стервы и побитого, пойманного в капкан, но так и не сдавшегося хищника. Темные очки, что ли завести? Совсем не могу контролировать выражение своих глаз.
        Я вздохнул, глубоко затянулся, выпустил вверх дым, наблюдая, как корчатся в огне зажигалки мои лица. Что ж, подобное мной ожидалось, недаром я допускал наличие еще одной, заинтересованной в моей персоне, стороны. Что за сторона, ни думать, ни гадать не хотелось. Да и смысла нет. Нужен я многим, мне же не нужен никто, поэтому, придется прятаться и убегать от всех. Где там мои туманные пампасы?
        - Ли!
        - Да, госпожа?
        - Собирай вещи, мы уходим. Кто будет нам мешать - убивай! - я резко повернулся на пятке и всадил бебут в живот бойца у дверей, дернувшегося от моих слов и начинавшего было поднимать винтовку. Провернул, вытащил, прижимая ладонь к распахнувшемуся в крике рту умирающего человека, обернулся к барону в окне:
        - Барон, вы с нами?
        - Вне всякого сомнения, сударыня Елена. Знаете, наши товарищи - барон выделил интонацией последнее слово - очень уже не по-товарищески с нами хотели поступить. Я в этом уверен. И знаете…
        - Барон, да замолчите вы! Просто замолчите! - я резко оборвал принявшегося пространно разглагольствовать Стаца. Я все понимаю, нервы, стресс, адреналин в крови, но скоро вернутся чертовы «контролеры».
        - Хватит болтать! Ваша задача встретить и проводить на «ту сторону» тех троих, что добивают бандитов. Не подведите нас, там те еще волки. Стрелянные, битые.
        - Есть замолчать! А вы, сударыня Елена… Э, а вы разве сами не будете собираться? Я, наверное, потом… Ну, я мог бы и сам…
        Взгляд барона на мгновение вильнул в сторону. Вот же чистоплюй хренов.
        - Да, барон. Мы будем собираться, но вначале приберемся в доме.
        Слово «приберемся» я тоже выделил интонацией. Ну, надо же это кому-то делать, так почему не мне? Одним больше, одним меньше, значения не имеет. У меня и так размеры личного кладбища бьют все мировые рекорды, так что… Ну, а то, что работа грязная, так руки мы отмоем, а с души все равно багровую корку не содрать, только если с ней вместе.
        Лязгнув затвором «Томпсона» я шагнул в темноту коридора. Рукой, правой, дернувшейся вначале сложенной щепотью ко лбу, а затем вниз, к груди, я с размаху ударил по косяку - не поможет, не стоит, ни к чему. Иди и греши. Так надо.
        Часть третья
        Глава первая
        - Аллаху Акбар! Ашхаду эллэээ илэхэ иллэ-л-Лах! Ашхаду эннэээ Мухаммадэр-расуулул-Лаах!
        И еще раз: «Аллаху Акбар! Ашхаду эллэээ илэхэ иллэ-л-Лах! Ашхаду эннэээ Мухаммадэр-расуулул-Лаах!».
        - Господи! Да, когда же заткнётся он наконец? Ну ведь никаких сил моих больше нет терпеть это! Елена Александровна, сударыня вы моя! Сделайте одолжение, будьте так милосердны, позвольте же мне взять эту вашу замечательную винтовку! Я пойду и застрелю этого сына ишака! Прямо в его иерихонскую пасть!
        - Нет, мой дорогой Антон Веньяминович, никак это невозможно - в служителей бога стрелять. Не дам я вам мою «скрипку». И пулемёта я тоже вам не дам, господин барон. Даже и не просите.
        - А почему, позвольте поинтересоваться, мадмуазель Елен? Неужели вы так равнодушны к этим воплям? Они, разве, вас совершенно не беспокоят?
        - Нет. Нисколько. Да и привыкла я к ним уже. Так, шум за окном. И время можно узнать, не глядя на часы. Которых, кстати, у нас нет. Где же они, барон? Наверное, там же, где и ваш бинокль? Я ведь не ошибаюсь?
        Барон Стац Антон Вельяминович, мой соратник и мой преданный боец, вот такая с ним произошла невероятная, смутился и даже чуть-чуть покраснел. Не как советский товарищ, а по-настоящему. Потому что игрок наш барон, азартный и совершенно не знающий никакого удержу. Но держащий себя в рамках. Размытых таких, до нательного креста, но с одной четкой границей, за которую он никогда не переходит и поэтому еще жив и даже не побит ни разу. На чужое имущество, оружие и верхнею одежду, наш барон не играет. Ну, а остальное…
        Каминные часы и его бинокль, вместе с некоторым количеством советских дензнаков - представляете и такое тут как ставку принимают! - это сущие мелочи и моего внимания не стоят. Еще в качестве ставки в игре может быть коза, овца, чувяки, чистые подштанники и даже круг сыра. В общем, все что угодно.
        Сыр, кстати, тут вкусный, мне очень нравится. Пахучий такой, с резкими тревожными нотками густого аромата. Ну ладно, ладно, просто невероятно вонючий сыр. Но вот мне и моей Леночке он напоминает тот самый «стилтон».
        А насчет столь убогих ставок в местном казино, то все просто - выбора у крупье и одновременно владельца местного нищего катрана нет, игроков тут очень мало. Можно сказать, совсем нет. Почему? Да потому что мы сейчас находимся в Мидии, бывшем греческом маленьком-премаленьком городке. Но вот только сейчас это уже турецкая деревня Кыйыкёй и тут почти больше нет греков, так, задержалась лишь пара десятков, активно пакующих свои чемоданы. То есть вяжущих узлы со своим добром. Остальных уже давно депортировали злые янычары после Лозаннских соглашений 1923 года. Сейчас только турки тут бродят от забора к забору, нагло заселяются и успешно обживают покинутые предыдущими хозяевами дома.
        Османы, что с них взять? Как были грабителями всего и вся, куда только дотянутся их загребущие ручонки, так и остались. Создатели великой империи, сияющей полумесяцем на четыре стороны света, Блистательной порты, ага. Создатели Дикого поля и всемирно известного слова «бакшиш» если точнее. Но нам их корыстолюбивый и продажный менталитет только на руку - не лезут они к нам, пока мы платим хозяину дома где живем. А хозяин дома делает вид, что берет у нас плату. И делает это из уважения. Даже сильные люди гнутся под напором местного менталитета, поэтому такая забавная ситуация - тебя уважают за то, что ты можешь заплатить.
        Ну вот, живем. Спим под крышей, на мягких чистых постелях - я один в комнате, на широкой и очень мягкой. Ли и барон живут в помещении для прислуги с видом на море. Пробовал поменять комнаты, но наткнулся на полное непонимание - ханум хочет жить в комнате слуг?! Не получилось, я настаивать не стал, а просто приходил к моим рыцарям в комнату и долго смотрел на море в окно. Иногда смотрел и улыбался. Ли тогда тоже начинал улыбаться, а барон щурился, пушил усы и намурлыкивал что-то на французском, как довольный сытый кот.
        В этом доме мы отлеживаемся, раны боевые долечиваем. Отдыхаем, релаксируем и набираемся сил перед очередным рывком. Рывком куда? Да все туда же, в этот гадский Египет. Не хочется, но надо. Мне надо. А остальным, что рядом со мной, просто не остается выбора - либо нищенское существование, либо джек-пот в виде презренного желтого метала и разных других сокровищ. Я не о Ли и бароне.
        Хотя барону Стац надо туда, в Египет, как и мне, без вариантов. Вслед за мной, его путеводной звездой. Потому что он все так же верит в свою сказку о ждущем только его бессмертии. Фанатично верит. Надеется. И вера его меня начинает немного напрягать, ведь все они, эти верующие, они так неадекватно и болезненно реагируют, когда их бог вдруг оказывается обманкой и пустышкой. Или, что еще хуже - самим дьяволом, вырядившимся в одежды из чистоты и света. А у нас как раз вариант с переодеванием и маскарадом. Так что Ли уже давно получил от меня указание, что если что, так сразу, но пока барон все еще мой соратник и преданный, обученный и заматеревший в боях ветеран моей маленькой армии. Вернее, маршал, ведь у него в подчинении все мое войско, ровно из шести отъевшихся и отоспавшихся наглых белогвардейских рыл.
        Что? Как мы тут оказались, на этом благословенном солнцем берегу моря Карадениз? (Черного моря). Ну вот так как-то оказались. Если честно, то мне совершенно не хочется вспоминать все, что мы прошли, превозмогли и вытерпели на своем невероятно долгом пути. Есть на это причины.
        Упрямитесь? Все хотите знать? Вам по-прежнему это интересно? Хорошо, будь по-вашему. Кушайте полной мерой, жрите полной ложкой, только не блюйте - вы же сами этого хотели? Ну вот и наслаждайтесь.
        - И… И что дальше, мадмуазель Елена?
        - Дальше? Дальше нас ждет долгая дорога в дюны.
        - В дюны?
        - То есть в горы, барон. В горы. А затем в одну горную долину и снова в горы. Дорога будет долгой и дойдем ли мы, я не знаю. Но я надеюсь, очень на это надеюсь.
        - Боги нам помогут, Госпожа. Им нужно, чтобы вы дошли, госпожа.
        Ну как же я без Ли и его богов? Никак. Но все же язык мой за зубами не удержался, ткнул моего самурайчика отточенным жалом:
        - Вот ответь мне, Ли, просто ответь - боги тебе это сами сказали? Вот тебе, лично тебе?! Пришли они к тебе такие, во славе своей и силе, и молвят человеческим голосом: «Нужна нам эта блять, Ленка. Очень нужна нам для дел наших божественным, хоть и сука она редкостная! Поэтому все у вас будет хорошо. Мы вам поможем. Вы только идите, идите и никуда не сворачивайте».
        Я схватил Ли за руку, притянул к себе, впился глазами в его глаза, зло зашипел ему лицо, кривя губы:
        - Так это было Ли или не так? А может этого не было? Может твой контуженный мозг живет в другой реальности? Не в этой, где кровь, грязь и каждую минуту нас могут убить? Где ты вообще Ли? И кто ты Ли? Человек ты или игрушка своих сраных богов? А если боги тебе скажут - убей ее! Ты меня убьёшь? Да? Убьёшь меня Ли?! Меня?! Тогда с кем ты Ли?! Со мной или со своими богами?
        Я сплюнул - кровью, пылью, кислой оскоминой, неизбывной горечью табака и закончил еле слышно:
        - Пожалуйста, Ли! Скажи - с кем ты? Скажи мне. Пожалуйста, скажи!
        А потом я заплакал. Долго и скуляще. Мои плечи тряслись, руки дрожали, а лопатки под пропотевшим насквозь и изгвазданным полностью кровью френчем, ходили мелко-мелко и вздрагивали. Это истерика у меня началась.
        Так что, когда рука Ли стала осторожно гладить меня по плечу и его голос зашептал мне прямо в левое, оглохшее от близкого взрыва гранаты ухо, что-то успокаивающее и доброе на своем «птичьем» языке, я не выдержал и разрыдался. Громко, с долгими протяжными вдохами, всхлипываньем и невнятными кусками слов. И еще с длинным бессмысленным воем на одной ноте. Ну вот как деревья скрипят в лесу - продолжительно, противно и тупо.
        Что, мужчины не плачут? А кто вам сказал, что я мужчина? Я сам вам сказал? Ну вы сумасшедших почаще слушайте и еще верьте им. Они вам такого наговорят!
        В общем, поплакал я, грязь по лицу размазал, губы в кровь искусал и успокоился. Нам надо идти, а то вдруг догонят? Кто догонит? Да много тут разных догонятелей в этих горах. Красных, белых, зеленых, в крапинку и в полосочку. Все меня очень сильно хотят, маньяки ублюдочные. И ладно бы как женщину, как бабу, да как просто «дырку»! Так нет, я сама им не нужна, а вот в качестве сраного бездушного «ключа», этакого спецсредства, так даже очень! Тьфу! Урррроды! Козлы! И еще потные, немытые мужланы! Вот так! Да!
        Ага. Здравствуй, здравствуй, Леночка, давно мы с тобой не виделись. Что, явилась, когда все успокоилось и опасность почти миновала? Женщина. Но хватит сидеть и сопли со слюнями размазывать. Двигаться надо. В нашем движении - наша жизнь, и это не метафора.
        - Что стоим? Что смотри? На мне цветы не растут и узоров нет! Давайте баран… Ох, простите меня, барон! Ну… Э… Вы перебирайте все что мы взяли и пакуйте в суммы лошадей. Ли! Ты тоже самое! И делайте все быстро, очень быстро, господа! А я вот тут, на камешке, со своей «скрипкой» посижу. Прекрасными видами в оптику полюбуюсь. Девушке одной побыть надо.
        На четвертый день мы дошли до долины. Той самой, той самой. Красивая долина. Зелень кругом, маленькое озеро, где я искупалась, помылась, еще раз помылась до скрипа кожи и какой-то чистоты в себе, что ли? Купалась я…
        Купался я, купался! Раз и навсегда - я купался, ссал, срал, ел, курил и прочее! Делал, а не делала! Вопросы есть? Что, есть? А мне плевать!
        Голым я купался, в костюме Евы. Сверкал ляжками, сиял грудью, протыкал взгляды косящихся на меня мужчин заострившимися от холодной воды сосками. Прогибал спину и наклонялся вперед, смывая мыльную пену с волос. Провоцировал. Но мои мужчины прям настоящие рыцари несексуального образа. Смотрели, но не вожделели. Ну с Ли все и так понятно, а вот что такое случилось с бароном? Отстрелили ему случайно, а он этого и не заметил? Нет, тут что-то другое.
        - Господин барон! Антон Вельяминович!
        - Да, мадмуазель Елена? Что вам угодно?
        - Я привлекаю вас как женщина? Вы хотите меня, желаете? Только честно, Антон! Отвечайте честно!
        И успокойся Ли! Немедленно положи острую железку обратно! Вот так, хороший мальчик.
        Барон долго молчал, думал, морщил лоб и все это время внимательно смотрел на меня. Его взгляд скользил по моей вызывающе торчащей груди, стекал на бедра, лукаво вильнув, нырнул в ложбинку между ног, запутался в намокших и отросших волосиках и вернулся ко мне на лицо. Другим. Мужским, но и не таким мужским. То есть… Ну не таким как надо. Кому надо? Да как мне сказать то? Как выразить словами этот его взгляд?
        Выручил меня сам барон:
        - Знаете, Елена Александровна… Знаете, вы можете надо мной сейчас смеяться, я совершенно не обижусь, но и вы не обижайтесь, хорошо?
        - Хорошо, Антон Вельяминович. Продолжайте, я вас очень внимательно слушаю.
        Я присел в воду, скрывая свою наготу, хотя холодные мураши уже маршировали по моей коже. Не пойду я сейчас на берег. А то вдруг сломаю своим шествием Афродиты без пены такое хрупкое очарование откровения. Придется чуть потерпеть. Совсем-совсем немножко.
        - Я вас хочу и не хочу одновременно. Я…
        Барон на секунду прервался, но тут же продолжил:
        - То есть я вас хочу, я вас желаю, я вижу вас в своих снах. Жарких. Как… Как у юноши…
        Барон откровенно смутился, но тут же справился с минутной слабостью:
        - Я, когда встретил вас, Елена… Когда я встретил…
        Ну заканчивай же, мямля! Холодно же!
        - Елена Александровна!
        Барон встал с брошенного на землю седла и принял строевую стойку. Гвардеец, мля! А вот то, что женщина замерзает, его совсем не тревожит и не беспокоит!
        - Елена Александровна! Вы для меня не женщина! Ох! Вы простите меня! Но вы для меня не женщина, вы - символ! Вы мое будущее! Моя вечная жизнь! И желать вас как простую, как обычную смертную женщину, для меня это нонсен и… И это пошло! Слово офицера!
        Ну слава богу, родил наконец! А то я уже посинел и зубами дребезжать начал! Но как сказал-то?! Емко, сочно и выпукло! И не разберёшься тут сразу - то ли обидел, то ли на пьедестал вознес! Ну не умеют эти мужчины коротко и ясно изъясняться, все у них какие-то загадочные реминисценции, метафоры и аллегории! Так себе из меня символ, бронзы маловато и чистоты. Но приятно и льстит, что тут скрывать. Да и перед кем? Перед самим собой? Будущее я его, хм. Богиня.
        Ну все. Лошади напоены, вещи собраны, мы сыты, отдохнули и готовы выдвигаться из долины. Курорт закончился. Дальше только мелкие горные речушки, леденящие холодом зубы ручейки со склонов гор и проклятые перевалы, ущелья и сволочные скалы.
        Ненавижу горы! И небо это чистое до хрустального звона я тоже ненавижу. И солнце! Вообще все ненавижу. Вот сейчас ясно и четко это понял - не люблю, не приемлю всей своей душой и сердцем! Больше сюда никогда и ни за что! Радует только, что осталось дня три-четыре пути, если ничего мерзкого не случиться и никто не встанет на нашем пути.
        Накаркал! Три, четыре, пять. Нет, шесть и семь. Семеро. Невидно, кто именно. Просто черные точки. А, нет - видно. Солнце сверкнуло зайчиком в районе головы нескольких из них. А что у нас может так сверкать? Правильный ответ - сталь! Еще кто-то есть? Нет, вроде бы все.
        Ли осторожно коснулся меня, я, чуть повернув к нему голову, провел пальцем по горлу. Нет выбора, потому что здесь нет мирных путешественников. Ведь даже если мы сейчас с этими семерыми мирно разойдемся, поулыбаемся и помашем друг-другу руками, то придя к себе домой они позовут с собой своих родственников и отправятся на самую веселую охоту в мире - охоту за человеком. Нравы тут такие, простые до изумления - либо ты, либо тебя. Гм, двусмысленно как-то прозвучало. Мне то их нечем! У меня только «скрипка», без смычка. Но вот именной ей я и могу.
        Тцы-уух! Ку-клац! Тцы-ухх! Ццокк! Ццокк! Это так гильзы патронов падают на камень. Падают, цокают, ударяясь подскакивают, снова падают и вновь цокают.
        Ну вот, почти все, уже заканчиваем. Четверо из нежданных гостей, точно «холодные». Троих придется «поднимать» из-за камней и добивать. Их лошади далеко из долины не убегут. Ученые лошадки, к выстрелам привычные. Четыре залегли, одна стоит и только ушами прядает. Двух коняшек мне пришлось подстрелить. Тоже мне воины, блин! Решили они вдруг бруствер из живых лошадей изобразить. Это нехорошо, это глупо и мною наказывается. Пулей между плечом и шеей. И пулей в тело, в район живота. У винтовки моей есть незначительное падение линии возвышения из-за нецелевых патронов на метрах ста. Почему ближе не подпустили? Так там чаща такая есть замечательная, в долине, в которую они въехали. Склоны покатые и голые - пока будешь подниматься на тебе три раза вензеля «выбьют». Да и вблизи могут быть разные неприятные случайности, все же их семеро. Семеро серых волков. А нас всего трое. Розовых, безобидных поросят. Ну вот и так.
        Да, умеют англичане делать неплохое оружие! До немцев им, конечно, далековато, но моя «скрипка» мне нравиться! Умница и красавица! И бьет почти точно и далеко. Плечо, правда, у меня все в синяках, но это неизбежная расплата за безопасность и результативность. Не в атаку же нам идти, короткими перебежками, говорил же уже? А так Ли после первого же моего и сразу же результативного выстрела, прижал остальных пулеметным огнем к камням. И барон не оплошал - виляя задом между камней и зарослей чахлой травы прополз им в бок и кинув гранату, срезал из «Томпсона» двоих, сразу вскочивших на ноги. А я их потом добрал. И зачем вскакивали? Не прыгай от снайпера, умрешь усталым. И не бегай тоже.
        - Ли! Антон! Короткими перебежками, зигзагом, попеременно! На «контроль»! Прикрываю!
        В ответ лишь удивленные лица. Ох, мать моя женщина! Ну вот чему вас в армиях ваших учили? Хуже школьника-геймера, ну в самом деле! Тот хоть понимает, что ему говорят. Тем более по-русски!
        - Не бегите прямо. Бегите из стороны в сторону. Один бежит, другой прикрывает.
        Ну слава всем, кто там есть и кого там нету, меня все-таки поняли! Поскакали сайгаками толстобрюхими, начали падать за камни и валуны как мешки с этим… С дерьмом. Добрались. Щелкнул сухо выстрел. Перебежали. Еще выстрел. И… И замерли мои бойцы почему-то. Разглядывают что-то, головами своими крутят. То на меня смотрят, то себе вниз, под ноги. Нашли что-то интересное там? Пацана несовершеннолетнего? И что? Сейчас пацан, завтра воин, убивший первого врага. Все так быстро течет, все так быстро меняется! Особенно здесь, в ненавистных мне горах.
        - Ли! Антон! Что там у вас? Где контроль?!
        Из далекого-далека донеслось невнятное:
        - Мадмуазе… Елена! Госпожа! Тут… Вам самой…
        Как бараны заблеяли. Тьфу! Какого-то пацана добить не могут!
        Эх! Придется самому идти к моим рыцарям без сияющих доспехов и все заканчивать самому. А это потеря визуального контроля над территорией. Гадство это. Ух, сейчас они у меня, да по полной!
        Дзудх! Эхо выстрела еще не успело закончит гулять среди скал, а меня уже валили на землю, выкручивали руку и отнимали, сволочи, моего верного мальчика, мой «люггер». Отобрали, кабаны здоровые, двое на одну, хрупкую и нежную. Чуть указательный палец мне не вывернули, хамы! Разве можно так с женщиной обращаться? Ну и что, что я еще горячий после выстрела ствол в рот потянул? Может мне его лизнуть захотелось? Как мороженку?
        Я откинулся на спину, прижался лопатками к земле, спросил небо: «Я проклят?». Небо мне не ответило, но и так все ясно - проклят. Давно и навсегда. И нести мне мое проклятие до конца дней моих.
        Вот кто просил эту дуру брать с собой младенца? Мало ей было одного, не рождённого, что в своем раздутом пузе сюда притащила? Месяцев семь, точно. Но нет, надо было и этого годовалого с собой взять! Дедушке с бабушкой хотела показать? Порадовать их? Ну что, порадовала, дала посмотреть.
        И ведь гадство какое, младенца то я на ее руках сразу застрелил. Из винтовки застрелил, в корпус целил. А вот мать свою он спас, задержал пулю своим тельцем. Жива осталось его мамка и может быть и выжила бы и родила - девочку? мальчика? - но тут пришел я. И не дрогнувшей рукой сделал ей аборт вместе с насильственной эвтаназией. А потом я решил себя… Тоже абортнуть. Рукой не дрогнув. Но, видно медлил долго, ствол медленно к лицу вел, успели мне помешать. И по-другому то никак не получалась. Я не про кусок горячей стали себе в рот, я вот… Об этом я вот. Об абортах я.
        - Елена Александровна! Елена! Леночка, да вы поймите, ну никак нельзя было по-другому! Большая потеря крови. Легкое у нее было пробито! Она бы так и так не выжила. Да и не могли бы мы ее…
        Я чуть повернул голову, спросил, щуря глаза и скалясь улыбкой, которой бы позавидовала адская гончая:
        - Антон Вельяминович!
        - Да, Елена Александровна?
        - А для вас я по-прежнему ваш символ? Я по-прежнему ваше будущее? Или вы меня уже сбросили со своего пьедестала? После вот этого? Ну, как детоубийцу?
        Тишина в ответ. Долгая, тягучая, мертвая. Все кругом мертвое. Я, эта дура, дети ее, мир. Мир смерти и ненависти ко всему живому. Сколько же можно умирать? Раз, два? А сейчас вот три? Ведь не человек я, мертвец ходячий. Тот, кто приносит беду, горе и несчастье всюду, где ступает его нога. В любой дом, в любой город, в любую страну. Даже в мир. Вот это у меня уже третий мир. И что? Много радости и света, надежды и любви я сюда принес? До хрена и больше. Всем пока хватает и ранее хватило до горла и повыше.
        Правда же? Я ведь не ошибаюсь? Я не ошибаюсь. Мертвые не могут ошибаться, потому что они мертвые.
        Я встал. Медленно, складывая тело, переваливаясь на руки, опираясь на них и вздымая себя. Встал, осмотрелся. Мир не рухнул мне на плечи, только «рыцари» мои поспешно отвели от меня глаза, нашли в разных сторонах что-то для себя крайне интересное. Вот прямо сейчас решили посмотреть. А я не обижаюсь. Совсем не обижаюсь. Мертвые этого не умеют.
        - Оружие собрать. Коней поймать. Трупам вспороть животы и набить камнями. Отволочь в озеро и утопить. На глубине. Шевелитесь, мужчины. У нас как всегда опять очень мало времени.
        Хм, интересно, а вот когда я говорил, то кто тут постоянно лязгал затвором? Хищно так лязгал и громко. Что это за невидимая наглая морда?
        Дальше было неинтересно. Шли, стреляли, ночевали в аулах, платили за ночлег и пищу - деньгами или оружием. У нас было много оружия и денег. Разных денег - советских рублей, английских фунтов, немецких марок и турецких лир. Золота немного. Товарищ Гольба-Стилет, оказался невероятно богатым человеком. Щедрым. О покойниках же только хорошее нужно говорить, а то вдруг услышат и придут? Хотя, я бы не отказался пообщаться с Сашенькой, столь много загадок и тайн он утащил с собой на тот свет. Опасных, острых, туманных клубков, где ниточки переплетены с иглами, а между ними втиснуты лезвия бритв. Но получилось, как получилось. Без сознания был тогда товарищ Гольба, а у меня времени на задушевный разговор с ним совершенно не было.
        Так, на чем я прервался? А, на оплате «однозвездночных» мотелей с видами на горы? Ну да, платили. Но только не патронами. Сами, все сами. Вот вам удочка, а червяков сами ищите! Опять стреляли. Вновь ночевали несколько ночей в какой-то деревеньке. Или на хуторе? Или в ауле? В сопфели? Как у грузин их поселения называются? Не помню, а у спрашивать не хотел. Нас лечили. Лечили Ли, лечили меня. Потом мы всех там убили, а этот аул сожгли. Ну местные в этом сами виноваты - если я ранен в мякоть правой руки, а Ли лежит в бреду и без сознания, то что? Можно нас сразу же грабить и убивать? Идиоты, у мертвецов ничего не болит, да и стреляю я с левой не хуже, чем с правой. Еще и барона толком не оглушили, криворуко гнилой веревкой обмотали, а он взял, да и развязался. Ну и навалял до смерти этим усатым любителем песенных застолий подручным средством под названием топор.
        Живым они его взять хотели. Зачем, для чего? Ладно бы меня, это понятно, я еще и крестиком вышивать могу, помимо многих моих других умений. Нет, сразу же начали своими кинжалами махать и даже дульнозарядное чудовище с собой взяли. Вот в этом пороховом дыму они все и полегли. Красиво ушли в свой рай - плотные клубы дыма, разгорающийся жадно огонь, оглушительный в замкнутом помещении грохот выстрелов, животный вой раненных и сладкий, вкусный запах крови. Мужчины.
        Вот только барона то зачем им живым было все же брать? Очередная загадка это для меня. Если только…
        Был там один гражданин, на меня как на скотину смотрел, а Антоше все вино наливал, да лучшие куски подкладывал. За плечи обнять все старался. За крепкие мужские плечи. Тьфу! Даже думать об этом не хочу! Барон им значит понравился, а не я! Совсем уже с ума посходили эти дикие дети гор! На плешивых мужиков кидаются!
        Дети? Что дети? В том ауле были дети? А… Ну были там дети, бегали, пищали что-то, гукали. Нет их больше.
        И закончим на этом вспоминать. Нет? Да что вам еще? Как мы нашли контрабандистов, как договорились с ними? Как, как… Раком! Да не грублю я и не ерничаю. Постоял я «раком», не убыло с меня. Попыхтели надо мной, жарко подышали, слюнями закапали, мозолистыми грабками мою нежную грудь и задницу полапали. Не получалось никак по-иному договориться. А всех там мне не перестрелять было - ни контрабандистов, ни их многочисленных родственников. Пришлось вот так договариваться, телом своим платить за экспресс-тур по Черному морю на воняющем рыбой корыте.
        Какие у меня от этого впечатление? А черт его знает, эти впечатления! Там Леночка была, не я. Я тогда ушел. В темноту. Совсем не знал, что я так могу, но неожиданно получилось. Раз - и я в домике. Но если это вам так интересно, то судя по ощущению внутри себя надутости и глубокой обиды - показали конфетку, а там - фиг, пустой фантик - Леночке это совсем не понравилось. Ли тоже. Он потом этого грека и убил. Голыми руками. Не ожидал я, что он так умеет, даже немножко страшно стало. А остальных трех контрабандистов мы просто перестреляли. И экономия средств - вернули свои золотые монетки и свидетелей нет. А сюда греки почти не суются - не любят их здесь турки, убивать сразу начинают.
        Нас тоже хотели убить, но барон громко прокричал имя хозяина дома где мы сейчас живем, и все, волнение на море улеглось. Да и трупы греков этому неким образом способствовали.
        Интересные знакомства у барона, очень неожиданные. В какой-то богом забытой деревушке живет целый миралай, настоящий полковник, награжденный орденом Османие с саблями первой степени на нагрудной ленте. Первой, друг мой Карл! степени! А это означает, что награжденных может быть не более пятидесяти человек. Он так и явился на берег, на рассвете, в парадном мундире с золотыми витыми погонами и двумя серебряными звездами на них. В широкой зеленной, с красными полосками по краям, ленте через плечо и орденом на ней. С саблей, с пышными усами и в папахе с темно-синим верхом. Артиллерист. Интересно, за что ему дали этот орден? За то, что он бежал от генерала Юденича под Эрзерумом? Вот только вслух бы мне это не ляпнуть! А я могу, мне можно.
        Вот так и стояли мы тем утром на берегу моря. Я, Ли, барон Стац и турецкий пограничный патруль, с топотом примчавшийся на звуки выстрелов. И еще полковник. Волны, тихо шурша, накатывались на песок, шевелили пенными руками тела убитых греков, а утренний туман лакировал каплями росы стволы нашего оружия.
        - Ийи гюнайдын, кючюк ханым.
        - I do not speak Turkish.
        - Ничего не бояться, юная госпожа. Мы можем говорить и по-русски. Что привело вас к нам - полковник обвел рукой берег, обрывы, море - сюда?
        Я вздохнул и криво усмехнулся:
        - Кадери… Судьба, наверное, господин полковник.
        - Судьба… Знаете, юная госпожа, а я ведь тоже верю в судьбу. Поэтому… Добро жаловать вам в мой дом! И ты тоже, Анатоль, добро жаловать! Benim dusman? oldurmedi, gel. (Идем, тебя не убьют, мой враг).
        И мы пошли. А кто бы не пошел?
        Глава вторая
        Кофе мы с полковником по утрам традиционно пили на веранде. Кто мы? Я, полковник Хюсейн Рауф Хилми-паша и моя Леночка. Не получалась без нее, очень уж умный и проницательный был у меня собеседник. Мгновенно изобличал в моих словах малейшую фальшь, обостренно чувствовал всю недосказанность и все мои, как хорошо обученный пес. О моментах в нашем общении, когда я пытался увести разговор в сторону от опасных для меня тем и избежать ответов на некоторые вопросы, я просто умолчу. В таких эпизодах нашего общения амджа Рауф - он очень настойчиво просил меня называть его «дядя» - смешно морщил лицо, словно укусил спелый лимон, долго и осуждающе смотрел на меня и качал головой.
        Ай-ай, как не стыдно!
        А уж когда я говорил от себя, жестко и без оглядки на то, что я в мире победившего давным-давно ислама, то полковник твердел лицом, а взгляд его становился колючим и холодным. Сам он в этот момент напоминал изготовившуюся к броску кобру. Нет, более уместным тут будет сравнение с тигровым питоном. Так что без Леночки никак спокойно общаться с ним не получалась. Получался не разговор, а ходьба по канату над пропастью. По канату небрежно натянутому, своевольно провисающему, шквальный ветер бьет в лицо, а еще сетку страховочную внизу никто не удосужился повесить. Аттракцион смелости, кормление тигра, а не высокоинтеллектуальное общение двух умных людей. Очень это раздражало и выбешивало. Срывался. Ли терпел, только напрягался телом, а вот барон сбегал в свой катран. Возвращался он под утро, с красными глазами, бледный до синевы и пьяный до изумления. Но я молчал. Пока можно.
        Матерый, матерый у меня был собеседник, настоящий «серый волк», прадедушка бозкуртов. И совершенно точно никакой он не полковник-артиллерист. Скорее всего, беринчи ферик, генерал от контрразведки. Возможно и целый генерал-лейтенант. Поэтому я все чаще выпускал на свободу Леночку, мило хлопал ресницами, надувал губки и фыркал рассерженным котенком. И вот тогда, о чудо, вся суровость дяди Рауфа куда-то исчезала и предо мной в кресле вновь восседал самый милый и добрый дядечка на свете.
        Полноватый, крепко сбитый, со смешным животом «грушей». С когда-то смолисто-черными, а сейчас покрытыми инеем седины пышными усами, чьи кончики иглами пронзали небо. Глаза у него были перенасыщены карим цветом и еще он был абсолютно лыс. Само очарование добродушности и полная плюшевость в жестах и повадках. Барон Стац просветил меня на счет столь странных метаморфоз характера нашего хозяина - до невозможной схожести, я был похож на его умершую от пневмонии семь лет назад, любимую племянницу ейен Гизем, чье имя означало Тайна. Так что, у господина фальшивого полковника, пристрастие к Леночке было неизбывным и чрезвычайно обостренным. Но строго платоническим. Даже несколько обидно! Вот что со мной не так? Худой слишком и ягодица почти в ладонь вмещается? Зато груди ни в одну лопато-ладонь не влезут! И стоят! А не изображают уши усталого спаниеля.
        - Ханум Елен, простите меня, что так невежливо вмешиваюсь в ваши личные дела, но вас не тревожат некоторые э, моменты, поведения господина барона Стаца?
        - Вы говорите о его регулярном посещении такого смешного домика под синей крышей, господин полковник? Не беспокойтесь, дядя Рауф, я прекрасно осведомлена о том, что наш забавный и милый барон Стац там играет. И пьет вашу виноградную водку. Раки, вроде бы ее название. И я так же знаю, что последняя неделя у него полностью несчастна. Ветреная Фортуна разлюбила душку Анатолия Вельяминовича.
        - И вас это нисколько не беспокоит, моя юная ханум? Ведь азарт и пьянство - это пороки, осуждаемые пророком и самим Всемилостивым. И знаете ли, в смеси они весьма коварны и могут толкнуть человека на разные неприглядные и необдуманные поступки. Заверяю вас, вы можете полностью полагаться на это мое утверждение. Поверьте, это не просто слова, а слова человека, повидавшего жизнь с разных сторон и во многих, иногда в очень неприглядных видах.
        Я загадочно улыбнулся, откусил крошечный кусочек пирожного катаиф, запил вкусную мучную сладость густой черной отравой, которую дядя Рауф бессовестно называл настоящим турецким кофе, ответил, улыбаясь и чуть прикрыв глаза:
        - Представьте себе, mon cher oncle, это меня абсолютно не беспокоит. Антон Вельяминович знает границы ему дозволенного, и он их ни в коем случае не перейдет.
        - Вот даже так?
        - Совершенно так, дядя Рауф. Барон Стац полностью удерживает себя в границах ему разрешенного
        Полковник несколько удивленно вздернул бровь, пожевал губами, покивал, соглашаясь с моими словами, долил себе еще густого горячего напитка, этого «вина ислама». Молчаливый слуга неслышимой тенью сменил ему кувшин с холодной водой на другой и без спросу утащил мои надкусанные пирожные. Но я не расстроился - все рано они мне уже надоели, слишком приторные, хочется шербета или пахлавы. Я сменил свою позу, подтянул к груди левое колено, оперся на него подбородком. Передумал, откинулся на прохладный камень стены за моей спиной. Надоело валяться на широком диване в груде подушек, как изнеженная гурия. Да и солнце стало светить прямо в лицо. И еще очень жарко. Конец середины лета, начало августа.
        На мне шелковая черная фераджа, без дурацкой чадры, только легкий белый платок из воздушных брюссельских кружев на волосах. Под фераджой на мне тонкая белая рубашка, тоже шёлковая и лично мной как надо перешитые оливковые бриджи. Ну еще на мне портупея, на ней «завешена» кобура с «люггером», магазины к нему в специальных кармашках, нож на поясном ремне. Без оружия я чувствую себя абсолютно голым и начинаю капризничать и ужасно нервничать. Буквально готов кого-то покусать или поцарапать.
        Все вещи, что на мне, остались от племянницы полковника, я их только чуть усовершенствовал - наделал где нужно прорезей и боковых разрезов. Ну не стану же я кричать если вдруг что: «Подождите, гады, я только свои тряпки скину и всех вас тут поубиваю!».
        Ах, да! Еще я забыл упомянуть о малышке «Астре» на бедре и одной, всего лишь одной гранате в кармане бридж. А кто меня милитаристом и параноиком обзовет, тому я эту гранату засуну куда-нибудь. Без кольца. Колечко-то вот оно!
        - Ханум Елена, только не подумайте ничего более, чем я сейчас хочу вам сказать, но вы живете в моем доме уже двадцать шесть дней. Это немалый срок. Прошу вас, ханум Елена, вы даже не допускайте до себя такой нелепой мысли, что я таким образом вас выставляю, но может быть…
        Полковник, прервался на миг, сделал маленький глоток кофе из такой же маленькой чашечки:
        - Ханум Елена, может быть уже настало время поговорить нам с вами откровенно? Ответьте мне честно - зачем вы прибыли в Турцию? Что вы тут хотите найти? От кого именно вы бежите? И зачем вам эти отборные головорезы, притащенные сюда из Стамбула бароном? Те, что живут в доме бедного рыбака Тунча на соседней улице?
        - Двадцать шесть… Хорошее число. Два и шесть в сумме дают нам замечательную цифру восемь. А восьмерка, это - начало, практика и материализм.
        - А еще это уверенность в собственных силах, способность не жалеть других и умение идти к своей цели. Так что за цель у вас здесь, ханум Елена? Зачем вы пришли в мою страну?
        Я вновь поменял позу, но не затем, чтобы хватать и палить, а так, нога затекла. Полковник просто хочет знать, как мальчик в старом киножурнале: «Орешек знаний тверд, но все же…». Только вот гигантской кувалды у него в руках нет. У него в руках вообще ничего нет. Зачем ему? Вон в тени от крыши веранды стоят послушные ему «тени». Одно мое неверное движение и… Не успеют они, понятно, даже и дёрнуться. Я сейчас очень быстр, проявились этому причины, коих и сам не ожидал, но опять же - зачем? «Полковник» ведь просто хочет понять. Именно понять, а не знать, зачем я здесь.
        - Может быть, тогда откровенность за откровенность, дядя Рауф?
        Лукавая улыбка, взмах ресницами и чуть прикушенная нижняя губка. Это я Леночку ненадолго погулять «выпустил».
        - А что вы именно хотите узнать от меня, ханум Елена? И не кажется ли вам, юная госпожа, что это… а, впрочем, спрашивайте, ханум Елена. Возможно, дядя Рауф вам и ответит.
        Сказал и улыбнулся, словно оскалился. Как слюнявый бразильский фила, что прижал лапой к земле бродячего котенка и наслаждается его беспомощностью. Какой у меня на самом деле плохой, злой и нехороший самозваный дядя. А еще пирожным без мороженного кормил, ласково улыбаясь при этом. Все мужчины обманщики и вруны!
        - Хорошо, дядя Руаф, тогда я спрошу у вас вот что. Что же делает целый генерал уже распущенной спецслужбы Тешкилят-и Махсуса в этом Аллахом забытом месте? Почему он не работает над документами в генеральном штабе в Стамбуле, как это должно бывшему высшему офицеру «Специальной организации»?
        Вот так. Шах тебе дядя Рауф. Давай, рокируйся или защищайся, двигай фигуры, решай, что тебе ответить на мой вопрос. А я пока съем кусочек пахлавы и запью эту сладость самым натуральным из натуральных соков, соком из только что выжатых гранатов. Кстати, говорить слово «сок» нам, девочкам, в Турции нельзя. Не знаю почему, но совсем нельзя. Что-то нехорошее может получиться.
        Очень вкусный сок. В меру сладкий и кислый, в меру вязкий. И пахлава и шербет тоже вкусные. Еще ветерок появился и все вообще замечательно стало. И морем пахнет. Даже здесь, в почти двух километрах от него. Йодом, выброшенными волнами на берег водорослями, мокрым песком, нагретым солнцем деревом рыбачьих лодок, тянет лакомым дымком береговых коптилен.
        Да, а что все еще молчит мой «дядя» Рауф? Как там поживает наш полковник-генерал? Он вообще собирается мне отвечать? Ведь это так неприлично, заставлять ждать такую милую ханум, как я. О, у дяди Рауфа начал открываться рот!
        - Источник вашей информированности, Елена, барон Стац?
        Фи! Вот я уже и не ханум и не юная госпожа. И «тени» в углах веранды напряглись, вот-вот готовые броситься. Понимают, морды небритые, великий и могучий русский язык!
        - Нет, Рауф Хилми-паша бей. Господин барон знает вас, эфенди, как просто одного из офицеров турецкой армии. Самого обыкновенного и ничем непримечательного артиллерийского полковника, которого он как-то подстрелил из своего нагана и на полдня взял в плен. Но он не знает вас, как одного из высших офицеров турецкой армии. Источник этой догадки тут - я изящно коснулся своего виска ноготком мизинца:
        - Только тут и нигде более.
        Обезьянничает дядя Руаф, совсем мне не верит. Снисходительно улыбается и оттягивает пальцем нижнее веко - мол, чую я тут подвох! Откуда вдруг в столь прелестной головке такие вот смелые предположения и столь серьезные выводы? Ох уж этот мне мужской шовинизм и неискоренимое чувство собственного превосходства над нами, красивыми женщинами! Если внешний вид на все десять баллов, то IQ обязательно не больше пятидесяти? Странная арифметика.
        - Вы не верите мне, дядя Руаф. Что ж, я вас прекрасно понимаю. Трудно в такое поверить. Тем более, если это произносит такой прелестный ротик как мой. Тогда я сделаю еще одну попытку вас убедить, что способна не только шляпки и прически на этом…
        Я вновь коснулся пальчиком своей головы:
        - На этом носить, но еще и думать этим. И, представьте себе, даже анализировать и делать выводы. Будете слушать, юную глупую ханум, дядя Руаф или прикажете своим аскерам меня хватать и тащить в укромное место? С целью узнать, кто же именно раскрыл вашу тайну? Или я могу продолжать говорить?
        - Я внимательно вас слушаю, леди Элен.
        Ох как я быстро в рангах расту!
        - Ну, я позволю себе начать с того, что орденом Османие с саблями и тем более, первой степени, награждаются только за выдающуюся службу на благо Османской империи. А вот ваша артиллерия, не в обиду вам, «дядя» Руаф, никак себя не проявила во время войны. Не за что и некого было там награждать орденами. А вот у вас он есть. Еще у вас есть наградная планка «Кут-аль-Амара». Вы, Руаф эфенди, были ей награждены за взятие Эль-Кута, а вот орденом вас наградили за пленение английского генерал-майора Чарльза Вере Феррерс Таунсенда. Но это только мои предположения, Руаф эфенди!
        Я проворно вскинул ладошку, останавливая начавшего что-то говорить «полковника»:
        - Позвольте, я продолжу, Рауф эфенди!
        «Дядя», в ответ на мою просьбу резко кивнул мне головой, словно что-то с макушки сбросил. Пальцы его руки на пустой чашке побелели от напряжения, а «тени» в углах уже словно перетянутые струны - тронь их и тут же лопнут. Вот только бы мой Ли сюда не пришел и в бой не кинулся, в последний и беспощадный. Он ведь так всю игру мне поломает! Такую интересную, такую затягивающую. Опасную. Аж мурашки по коже.
        - Но в 1921 году Тешкилят-и Махсуса оказалась расформирована. Партия «Свободы и согласия» объявляет Энвер-пашу военным преступником и «Герой Свободы» бежит в Германию на подводной лодке, где был до этого военным атташе. Вскоре его убивают коммунисты. А Мустафа Кемаль упраздняет халифат. Прежняя османская аристократия подвергается гонениям и политическим репрессия. Коснулись они и вас. Именно поэтому вы здесь скрываетесь, Рауф эфенди. И место глухое и пути отхода есть, что по воде, что в леса и горы, и Стамбул недалеко. Кстати, Кемалю очень скоро присвоят титул Ататюрка. И будет он зваться не его превосходительство Гази Мустафа Кемаль-паша, а просто Кемаль Ататюрк.
        - Кто?! Этот сын ишака, мерзкий алсак?! (Подонок) Этот дал ярак?! (Деревянный х**). Не может такого быть! Эльен! Вы понимаете, что именно вы говорите?
        Вот же голосина то у моего «дяди»! Жилы вздулись, дурная кровь бросилась в лицо, сердце сейчас у него работает как движок реактивного истребителя на форсаже. Не хватил бы «дядю» удар, мне вот это совсем не надо.
        - Этот разрушитель империи и мятежник против законной власти и он… Он «Отец турков»?!
        Он, все это он. Я молча киваю и долго киваю головой. А Ататюрк получается весьма крутой мужик, всех тут нагнул. И внешне, помнится мне, красавец. На какого-то итальянского актера похож из немого кино. И еще он очень армян не любил, геноцидил их страшно, всеми своими силами. Впрочем, а многие ли любят армян? Вот то-то.
        Что? Почему я молчу и предаюсь отвлеченным размышлениям? Так мои слова в этот момент совсем не нужны «дяде» Руафу. Слова мои только помеха для его последующих мыслей, выводов и решений. Не нужно ему мешать в этом важном деле. Вот когда он меня без эмоций спросит, то я ему отвечу. Такого ему наговорю! Не сорок, а все сорок тысяч «бочек арестантов» ему наговорю. И «дядя», вот в этом я абсолютно уверен, услышит только то, что ему самому нужно. Да, тяжелый мне предстоит разговор и невероятно долгий. Пугающе сложный, как хождение по лабиринту с ловушками, а у меня повязка на глазах.
        Коньяка что ли попросить, пусть принесут? Ну и что-то что тут все мусульмане? Коньяк то он вне границ и вероисповеданий!
        Вернулся я в свою комнату уже поздним вечером. Муэдзин уже четыре раза проорал свои призывы к молитве Великому и Милосердному. Ли, наверное, все ногти сгрыз, ожидая меня. Вон, стоит, напряженно ждет, что я ему скажу.
        - У нас все хорошо Ли. Пока и в ближайшее время. Барона тоже можешь этой новостью обрадовать. Можете выпить, отпраздновать мою маленькую, но очень важную победу в битве со страшным пещерным дэвом. То есть, с нашим гостеприимным хозяином. Больше ни о чем меня не спрашивай, не отвечу. Устал как собака! Устала.
        - Хорошо, госпожа. Я обрадую барона этой новостью. Спокойной вам ночи, госпожа.
        Ответил мне и исчез, растворился как туман в наступающих сумерках. Даже сказку на ночь не рассказал. И песенку не спел. Например, про коней. Ниндзя хренов. Вот никто меня не любит.
        Я упал на свою кровать, закинул ноги за голову. Черт! То есть руки! Но ноги тоже хотелось бы куда-нибудь закинуть. Отекли. В голове приятно шумело. Хороший коньяк у эфенди генерала Рауф Хилми-паши, настоящий французский, из самого дома Деламен. Лет тридцать, старше меня сегодняшнего. Но пился он легко и вкусно. Не то что самогон в бронепоезде, дрянь сивушная. Я передернулся, вспоминая вкус любимого напитка бойцов Красной Армии и ее офицерского состава. Вот как я пил ту гадость, да еще стаканами? Сам не понимаю! Как вот сейчас не понимаю, с чего полковник-генерал-эфенди-бей вдруг решил, что к моему появлению в Турции приложил руку сам творец мира и господин Судного дня? Сиречь сам Всевышний Аллах?
        Нет, какие все же интересные умозаключения делают люди из твоих слов, слыша тебя и одновременно не слушая! Вот с чего генерал вбил себе в голову, что я обязательно должен свергнуть негодяя Ататюрка и возродить султанат? С того, что я ему сказал, что должен уничтожить зло? Так-то зло в Египте находиться, за многие сотни километров! А для меня, что Ататюрк, что тридцать шестой по нумерации свергнутый им султан Мехм?д VI Вахидедд?н, одинаково равны и безразличны. И далеки они от меня как звезды на небе. Нет же, опознал во мне мой женераль турецкого розлива посланную ему Аллахом свергательницу и возродительницу. И это при их, мусульманах, сугубо пренебрежительном отношении к женщинам! Панисламист фигов!
        Я ведь по их исламу только и способна, что готовить еду и рожать, да копить богатства. Ну еще я просто курица и самый распространённый обитатель исламского ада.
        Ведь сам пророк Мохаммед ответил в солнечный день на базаре мудрой женщине на ее вопрос: «Почему же это мы дуры?», дословно вот так: «Недостаток в уме - это то, что свидетельство двух из вас равняется свидетельству одного мужчины, и это доказательство недостатка в уме…».
        И что-то там еще, что не очень сейчас важно. Но, думается мне, именно поэтому мой генерал и гонит меня на баррикады как французскую революционерку и прачку небезызвестную Анну-Шарлотту! Кстати, она «стыдной» болезнью болела и грудь у нее так себе. М-да, видимо очень тщательно генерал суры читал, зубрил наизусть, вот и проникся. Ведь он даже мысли не допускает, что я могу иногда думать и просчитывать последствия. И это после демонстраций моих аналитических способностей! Было бы смешно, если бы не было так грустно.
        Нет, вот делать мне больше нечего, как с голой грудью по куче хлама из досок, бочек и разломанных телег пустоголовой козой скакать! На улицах Стамбула. Местные ведь сразу начнут, как футбольные фанаты в едином порыве скандировать: «Фахишах! Фахишах! Фахишах!» и побивать меня сотней ударов.
        Гм, или я буду скакать козлом? А бывают козлы с грудями? Что там насчет сатиров? Тьфу, что-то меня опять куда-то не туда понесло!
        Интересно, а как вот у разных там писателей, невероятных фантазеров, уживается сознание мужчины в теле женщины? Ни разу такое не читал, предполагаю, что ни хрена не пойму, но будет очень интересно. У меня вот с этим все очень плохо - очень часто я не могу понять, где заканчиваюсь я и начинается Леночка. Сплошная путаница мыслей, поступков и действий. Вот в бою только я, а вот на отдыхе, когда все спокойно и пули над головой не свистят, то непонятно кто я на самом деле. В последнее время мне все более неимоверно трудно контролировать этот внутренний раздрай. Одно только успокаивает - скоро, очень скоро все это закончиться.
        И на этом все - спать. Мысли беспорядочно путаются, качает как на волнах. Утром, все утром. И баррикады, и козлы, и мой генерал со спасением его великого турецкого отечества.
        Я с трудом заставил себя раздеться, закопался в гору подушек и совершенно не видел, как за окном моей комнаты вдруг сгустилась темнота в приземистую широкоплечую фигуру. Фигура долго смотрела на меня, а потом беззвучно исчезла, растаяла в ночи.
        Что, поверили? Да этот слон все камешки передавил по дороге сюда и назвякал всем чем мог, пока к моему окну, как ему казалось, неслышно крался. В левом углу веранды, помню, стоял такой приземистый, обильно бородатый. Уверен, генералу его самостоятельность придется очень не по вкусу и станет у моего генерала на одного аскера меньше. Не люблю вуайеристов!
        А вот теперь точно спать!
        Глава третья
        А вот «дядя» Руаф, очень на это похоже, этой ночью совсем не спал. Уехал он куда-то на самом рассвете и этого бородатого широкоплечего вуайериста с собой забрал. Мне ничего не сказал, через слуг ничего не передал, но распоряжения на мой счет оставил. Теперь за мной, кроме моего неизменного Ли, ходили лохматыми верблюдами еще два аскера, ранее мной невидимых в доме и мне незнакомых.
        Колоритные такие, суровые, молчаливые. Лица полных отморозков. В папахах, просторных шароварах, на талии пышный пояс из нескольких слоев давно нестиранной ткани. За него заткнуты украшенные серебряными насечками кинжалы. В меру смуглые, бородатые, носы прямые, тип лица европейский. На турков совсем непохожи. Они не выпускают из рук пошарпанные немецкие винтовки Gew.98 образца 1908 года, зло смотрят по сторонам и на всех попадающихся нам по дороге местных зыркают как волки и направляют стволы. Бородачи эти, скорее всего, курды хреновы, те тоже такие же агрессивные по жизни. Местные их откровенно боятся и показывают мне копченную и свежую рыбу издалека, я только ее запах вижу.
        Раздражают откровенно. Ли не улыбается, но в его глазах плещется океан смеха. Они ему на два быстрых движения, столь они неуклюжие и неповоротливые. Мне на один короткий вздох. Поэтому посмотрел я на них в самом начале нашего взаимно молчаливого знакомства, да и вытащил из-за пояса одного из них кинжал, тот даже моргнуть не успел. Покрутил в руках, пощелкал ногтем по стали, проверил заточку, одобрительно покачал головой и вернул. Ли в это время держал их на месте, уткнув им в затылки стволы Mauser C96 M1920 French Police Contract и Colt М1911. Вот такие вот эксклюзивы достались нам от бойцов ОСНАЗА и в частности от покойника Феденьки Келлера. Если «кольт» у Ли я одобрял, то вот на этот маузер часто ругался - есть же у нас пара единиц «боло-большевик», более ухватистых и компактных, но Ли упрямился и продолжал таскать на себе этот «механизм». Впрочем, он все лучше нагана, так что пускай тешится игрушкой.
        Мои же новоявленные охранники-сторожа на мои наглые и несоответствующие благородной ханым действия ответили гневными вращениями глаз, громким пыхтением, беззвучным раскрыванием нечищеных ртов, явной ноткой опаски во взглядах и более ничем. Дети природы, нутром опасность для себя чуют, не захотели они умирать. И плевать мне на недовольство Рауфа-эфенди, у него таких джигитов много, наловит себе еще по горам, а вот меня просто бесит, когда что-то тупое, немытое, небритое и воняющее кислым запахом плохо выделанной кожи, смотрит на меня как на какую-то овцу, хозяйским и оценивающим взором. Так что обменялись мы с ними информативными взглядами и идут они теперь от меня на расстоянии не менее пяти шагов. Если ближе подходят, то я начинаю хмуриться и внимательно смотрю сперва на их кинжалы, а потом перевожу взгляд на другие «кинжалы», что у них ниже талии в просторных шароварах болтаются.
        Это делить и умножать курды плохо умеют, а вот складывают одно с другим могут быстро и понятливо. Что? Ну да, развлекаюсь я, настроение у меня хорошее - у меня новая «скрипка»! И какая «скрипка»! Просто мечта музыканта! На ней такую увертюру сыграть можно без всякого оркестра, что слов у меня нет, одни восторженные ахи и вздохи.
        «Дядя» Руаф, да продлит Аллах его годы, уехав, оставил мне длинный, обтянутый черной кожей кофр, без записки и каких-либо пожеланий на разные там Дни Ангела и прочее, но и так все было понятно - английский «ли-энфильд» из моей комнаты, пока я умывался, волшебно переместился в комнату к моим мужчинам, а на его месте было это чудо.
        Так что сейчас мой Ли несет прямо в кофре замечательную такую винтовочку со сложной судьбой и целыми тремя отцами - мексиканцем, швейцарскими и немецкими оружейниками. Да, мы женщины существа ветреные и непостоянные, а я еще практичен и рационален.
        «Англичанка» хороша, но все же для меня тяжелая. Толстая и вся какая-то неудобная, если честно. И балансировка у нее не очень. Не то что у моей новой автоматической сеньориты-фрау, в девичестве «Fusil Porfirio Diaz, Systema Mondragon, Modelo 1908», а сейчас зовущейся «Fliegerselbstladekarabiner Model 1915 КЕ Meisterschutze Option», то есть лёгкий авиационный карабин образца 1915 года. Буквы «К» и «Е» в конце названия обозначают kommerzielle exklusiv - коммерческий эксклюзив, а перевод слов Meisterschutze Option и так понятен - снайперский вариант. Винтовка «перестволена» и облегчена до невозможности. У нее почти классические ложе и приклад из черненного ореха. Все пропитано льняным масло и никакого лака. На конце приклада красуется затыльник, выполненный из простроченной толстыми нитями мягкой кожи или «буфер». он набит конским волосом, скорее всего, больно уж жестковат. Курок у «скрипочки» обточен и у моей новой винтовки почти пистолетная рукоять, что для меня с моими изящными ладошками просто дар небес. Я сильный, но легкий и от этого мне иногда бывает грустно.
        Магазины тоже эксклюзивные, на десять патронов, не на двадцать, как у стандартного карабина. Барабанные мне и самому не нужны, это же снайперка, а не пулемет. А, нет, вру! Есть один барабанный. Но я его отбросил в сторону сразу, ибо я не варвар портить такое чудо, стреляя очередями.
        Сколько это чудо стоит, я даже боюсь себе представить - сто шестьдесят швейцарских франков, вроде бы, стоил самый простой вариант этой автоматической винтовки, а вот такую работу неизвестного мастера с выгравированными его инициалами «F.I.» на ствольной коробке, можно смело оценивать в тысячи.
        Саму винтовку я еще не разбирал, так пощелкал-полязгал затвором, да подул в приемник магазина - так не терпелось мне опробовать новую игрушку. Вот мы и идем сейчас в одно удобное место, пристреливать эту красавицу.
        Да, забыл еще добавить, за нашей колоритной четверкой - девушкой в чадре, невысокого азиата и двумя огромными курдами-бандитами, следует на отдалении еще троица непонятных личностей. Поначалу я предполагал, что это второе кольцо моей охраны, но вели они себя плохо, не как мои «телки» - скрывались в зарослях, пригибались и жгли мою спину враждебными взглядами. Два приставленных ко мне болвана их не замечали, а вот с Ли мы уже обменялись понимающими кивками и взглядами. Так что вскоре я сделал вид, что красуюсь местными видами, а Ли, упав в одно движение на колени, мгновенно извлек винтовку из кофра, снарядил ее магазином, а сам кофр сунул одному из ошарашенных всеми этими действиями курдов. Ну, а саму винтовку он перебросил мне. Я ее поймал и еле удержал. Тяжелая все-таки она, а вот так кинутая с силой, чуть с ног не снесла.
        Я быстро шагнул влево, вскинул винтовку, нашел в прицеле первого из преследователей, прикрываясь одним из курдов, вдруг забывшем как дышать и застывшим на месте. Все равно в этой пострелушки от курдов толку не будет, слишком они медленные и заторможенные, так хоть прикрытием мне послужат. А вот Ли у меня просто молния и понимает меня так, словно мысли мои читает. Он уже стремительно метнулся в сторону наших преследователей. По-умному помчался, не прямо в лоб, а по дуге. Добежит, его почти невидно из-за изгиба тропы.
        Приклад винтовки уютно и не больно ткнулся мне в плечо. Выстрел, выстрел, выстрел! И последующий «контроль» тоже три раза. На пятый раз я промахнулся, взбил фонтанчик земли, прикусил губу и добил магазин до высокого по ноте звона пружины. А вот это плохо, такой звук меня демаскирует, надо будет разбираться. Ну да, кругом стреляют, а я из-за кого-то звона переживаю! Ага, все орут, шумят и тут вдруг пронзительный свисток - дальше что будет, надеюсь, и так понятно? Странные люди, непонимающие таких простых вещей. Такие же странные, как и следившие за мной. Они почему-то были уверенны, что если они пригнулись и съежились за редкими кустиками, то я их совсем-совсем не вижу. Это белую то тряпку у них на голове я не разгляжу? А листики кустиков остановят бронебойную пулю с нормальным стальным сердечником SmK. Угу, встанут грудью на защиту.
        Идиоты какие-то, совершенно непуганые. А вот оптику на винтовке нужно менять, не нравиться мне этот пятикратный прицел от герра Р. Р. Фуст из Берлина. Хотя где я лучше сейчас, вот в это время и здесь, найду? Напрасные будут поиски, совсем безрезультатные.
        Так, а вон и Ли спокойно выходит из зарослей, тащит за собой небрежно за ремни что-то стреляющее, очевидно, полная ерунда и хлам, не стоящая бережного к себе отношения. Неизвестных он не добивал. Значит, я отстрелялся на «отлично», можно и расслабиться, а то мои руки уже не держат «скрипку». Слабак я. Зато очень быстрый и меткий. Всего раз то и промахнулся.
        Я со вздохом облегчения опустил винтовку к ноге, сразу став похож на маленького, но грозного солдатика, этакую иранскую бассидж, только без катаны и подмигнул застывшим в оцепенении курдам:
        - Можете выдохнуть, мальчики. И облегчиться.
        Не поняли. Очевидно, не знают и не понимают русского языка. Совсем необразованные и дикие. В Турции любой знает хотя бы пару русских слов, история отношений двух этих стран долгая, конфликтная и кровавая.
        - Кто это был, Ли?
        - Люди. Такие же как эти.
        Ли кивнул на отмерших и начавших шумно дышать курдов. Они еще и затворами залязгали и стали провожать полетевшие на землю патроны ошалелыми взглядами. Это клиника.
        - Вот точно такие же?
        - Нет, госпожа. Совсем немного другие. Чище, лучше. Бритые. Носы такие… - Ли изобразил пальцами нечто среднее между клювом попугая и крючком - Но бедные. Оружие очень плохое.
        Действительно, принесенные им три кавалерийских карабина Мосина вид имели жалкий и неухоженный. А два монструозных револьвера полицейского образца в 4,2 линии «Смита-Вессон» и приблудившийся к ним наган вызывали только жалость своими разбитыми «щечками» рукоятей и облезшим воронением. Нищие какие-то ассасины нынче пошли. Или это мне привет из гор?
        Впрочем, мне плевать кто это именно и как они меня нашли. Загостились мы тут, глаза всем намозолили. А уж после сегодняшнего события, слухи о неверной, женщине-гяурке, стреляющей из винтовки как самый настоящий аскер, пересекут границы Турции и обогнут весь мир. Раза два. Вон сколько черных любопытных глаз горит огнем интереса вокруг нас, прячась за чем придется. Народ в эти времена умный и ученый - не бежит на шум с мобильниками, а сливается со своей средой обитания и старается не дышать, не шуметь и вообще не привлекать к себе внимания. Только все равно следят одним глазом, чтобы если что, то сразу, с низкой стойки и в бега.
        А шумят и громко топчут высушенную солнцем землю люди нашего гостеприимного хозяина, Хилми-паши.
        - Что, что у вас случилось, ханум Елена?
        Я недоуменно пожал плечами - вот что им ответить? Только одним ответом всех времен:
        - Стреляли.
        Вечером в дом вернулся уезжавший куда-то эфенди Хюсейн Рауф Хилми-паша. Прискакал, усы как сабли, сам в гневе и жаждет возмездия коварным врагам. Законы гостеприимства требуют от него свежей крови и жуткой мести осмелившимся на подобную наглость. Здесь человек вошедший в дом, считается посланным самим Аллахом. Ну и чувство собственной значимости паше, как «повелителю» этой деревушки, очень сильно поцарапали эти неизвестны бандиты.
        От него я отделался парой невнятных ответов, свалив описание произошедшего на Ли и ушел спать, сославшись на сильную головную боль и эти дни. Нет, все же какая железобетонная отмазка на все случаи жизни! Не хочу ничего говорить - голова болит! И не лезьте ко мне, а то и поубивать могу, у меня же эти дни! Гм, я-то точно могу, у меня это с каждым днем все лучше и лучше получается. Совсем как дышать.
        Ушел, поспал, а следующим день мы, я и Ли, после обеда уже двигались в сопровождении десятка людей эфенди по дороге ведущей в Стамбул.
        Все правильно. В таком большом городе, в этом огромном человеческом муравейнике, затеряться гораздо проще, чем в маленькой деревушке, пусть и в богом забытом углу. Да и все сборы, подготовка и прочие хлопоты к путешествию в Египет, пусть идут без меня. Хилми-паша справиться и без моих советов, он дяденька опытный и тертый, жизнью много раз битый.
        Я вот лучше по стамбульскому базару поброжу, на восточные диковины раскрыв под чадрой рот, поглазею. На собор Святой Софии, на Голубую мечеть и мечеть Сулеймание посмотрю издалека, внутрь не пойду - не хочу ввергать в шок и трепет местных мулл. И еще я дервишей опасаюсь, есть среди них некоторые граждане, что видят не видимое. Я это еще по второй жизни помню. Так что только экскурсии и шопинг. В Стамбуле есть страшно красивые дворцы, площади, мосты, очень милый парк и сохранился кусок акведука Валента. А после культурного отдыха и приобщении к истории с культурой, снова на базар. В шум, в толчею, к людям. Как самый обыкновенный турист. Пусть и с сопровождением из десятка до зубов вооруженных телохранителей. Мне можно - я сейчас турецкая аристократка, Гизем ханым эфенди, племянница уважаемого Хилми-паши. У меня даже документы совсем как настоящие на это имя есть.
        Ах, да! Барона Стаца и его «белогвардейскую контру» числом ровно шесть, мы с собой не взяли, незачем. Они только внимание привлекать будут, да и вдруг встретят в Стамбуле знакомых, начнут общаться, болтать. Мне это совершенно ни к чему, да и не доверяю я им от слова совсем. Они теперь уже не офицеры царской гвардии, а так, наемники собственной жадности.
        Так что пока у меня полная иншалла, мне все равно ничего не изменить в ближайшее время, так что я и дергаться не буду. Но о сотне баррелей… Ладно, хотя бы о десятке баррелей нефти или авиационного керосина я Хилми-паше обязательно напомню, так как напалма в Турции своего нет и на рынке его не купить. А вот нефть есть. Зачем мне это маслянистое и вонючее? Ну должны же быть у женщин свои маленькие секреты?
        - Елена Александровна, голубушка! Я просто счастлив вас видеть! Радость моя от встречи с вами буквально безгранична! Позвольте поцеловать вашу ручку!
        - Здравствуйте, здравствуйте, мой милый барон! Здравствуйте, Антон Вельяминович. Я тоже рада вас видеть, но все же увольте меня от подобных неуместных тут нежностей - здесь руки женщинам не целуют. И да - ваши люди с вами? Или уже разбежались, устав от долгого ожидания неизвестного в неизвестности?
        - Елена Александровна! Но вот откуда вы…
        Барон прервался и развел руками:
        - Вот сколько времени я вас знаю, столько и удивляюсь вашей удивительной необычности! Вы словно не женщина, вы уж простите меня за столь грубые слова в ваш адрес, но вы словно великий полководец! Всегда собраны, всегда готовы к бою, никогда ничему не удивляетесь и предугадываете почти все!
        - Так сколько нас покинуло господ офицеров, барон? На сколько уменьшился штат вашей маленькой армии? Ровно на половину?
        - Почти, Елена Александровна, почти. Нас покинул штабс-капитан Рогожников, он устал от ожидания и решил испытать свою судьбу в одном авантюрном предприятии. И еще князь Вартининский. Князь утонул, купаясь. Он был несколько, гм, выпивши. Представляете, такая анекдотическая смерть для мужчины в полном расцвете лет! Мы все так скорбим о нем! Герой, храбрец, участник Брусиловского прорыва и Ледового похода, кавалер Святого Станислава с мечами, Анны и Георгиевского креста! И вот так нелепо, он окончил свои дни.
        На последней фразе барон немного вильнул взглядом, избегая моего, пристального и вопросительного.
        - Утонул? Совсем-совсем утонул?
        - Гх-м, да, Елена Александровна. Князь Серж Олегович Вартининский утонул, будучи сильно пьян. В вечеру двадцать третьего августа, сего тысяча двадцать шестого года. Пусть земля ему будет пухом и да покоится он с миром!
        - Значит, утонул… А почему тогда, ответьте мне барон, вон тот прелестный юноша, что вами мне не представлен, улыбается. Нет, я бы выразилась более конкретнее - он буквально беззвучно ржет, как арабский жеребец?
        Барон как танк на одной гусенице, лязгая захлопнувшейся челюстью будто траками, развернулся на каблуках, ожег злым взглядом стройного шатена лет не более двадцати пяти, с гордым римским профилем и зелеными как изумруды глазами. Процедил сквозь зубы, еле раздвигая побелевшие от негодования нити губ:
        - Позвольте вам представить, Елена Александровна - князь Гагарин-Струдза Виктор Ростиславович, корнетЛейб-гвардии Гусарского полка Его Царского Величества! Князь, второй сын уважаемого Ростислава Григорьевича, директора Гмелинского института. Был приговорен большевиками к расстрелу, но удачно бежал. Воевал в рядах Добровольческой армии Лавра Ге?ргиевича Корн?лова. Безумно храбр и честен, но к моему глубокому сожалению, несколько не воспитан. Но я ему всецело доверяю, Елена Александровна, заверяю вас в этом своей честью!
        - Значит, князя Вартининского вы топили вместе с корнетом, барон? А что же вы его просто не пристрелили? И, мне не очень интересно, но все же, какова причина вашего столь ужасного действия по отношению к бедному князю?
        Мой расслабленно-ленивый вид, лукавый взгляд и нескрываемая улыбка настолько дисгармонировали с моими словами, что барон с корнетом ошеломленно переглянулись и еще раз переглянулись. Наконец барон Стац, как более привыкший ко мне, пришел в себя:
        - Но как? Как вы догадались, Елена Александровна?
        Нет, не пришел в себя барон, разные глупости у меня спрашивает. Пришли, значит, ко мне вдвоем, парочкой, два гуся без гагарочки. Хотя я категорически настаивал на ограничении распространения любой информации о себе среди нанятых бароном людей и ввел жесточайший запрет на всякие их контакты со мной. И вот такой проступок свершает никому не доверяющий и отнюдь неглупый барон Стац? Ну-ну. На рассказ о смерти князя корнет неадекватно реагирует, ржет собака породистая, а барон мямлит, читая ему нотацию о его непристойном поведении. Подельнички-душегубы, мать их за ногу.
        - Позвольте представиться, Елена Александровна! Князь Гагарин-Струдза Виктор Ростиславович к вашим услугам! - и каблуками звонко щелкнул, позер. Еще и голову наклонил так, словно у него кивер в руках, белая кость, голубая кровь.
        - Елена Александровна, позвольте мне ответить на ваш вопрос! И заранее прошу вас извинить меня за неучтивое поведение и последующие мои грубые слова, но предполагаю, что мной очень уважаемый Антон Вельяминович, будет говорить о покойном князе только хорошо и хорошее.
        - А вы, корнет? Что буде мне говорить вы?
        - Я буду говорить вам только правду, прекрасная Елена Александровна!
        Я раскрыл портсигар, обстучал душистую папироску, дождался поднесенного огонька зажигалки. Выдохнул тонкой струйкой душистый дым, отпил из бокала терпкого и сладкого красного вина. Угу, мусульманский мир, а вино на каждом углу продают, ну если знать эти углы, и неплохое вино кстати. И еще, когда же изобретут газовые зажигалки, черт возьми, а? Выдыхать гарь отвратительно очищенного бензина вместе с первой затяжкой, сил моих уже нет! Но хватит тянуть время, мне еще о многом надо расспросить этих красавцев. И отыметь по полной за их безобразия. А без безобразий они не могут обойтись, не та эта порода, бойцовые они у меня.
        - Давайте я все сама скажу за вас, корнет? Вы позволите?
        Молчаливый кивок.
        - Князь, негодяй этакий и мерзавец однозначно - затяжка, короткая пауза - говорил обо мне много разных гадостей. И что я комиссарская подстилка и агент ГПУ только самая малая часть его слов, это верно? Так я и полагала. И еще он говорил, что я обязательно вас предам и завлеку в засаду чекистов. Это он, со временем, повторял все чаще и чаще. День за днем. И еще он заявлял, что этого никак не потерпит и обязательно примет должные, по его мнению, меры?
        Снова немые кивки как у китайских болванчиков и постепенно округляющиеся глаза. Мне даже скучно, как будто у детей конфетку отнимаешь.
        - И вот тогда, вы как честные и благородные люди, офицеры и дворяне, не вынеся подобной гнусной лжи и клеветы в мой адрес…
        Интересно, у них шеи на шатунно-маховом принципе работают?
        - Но, знаете, мой милый барон и мой не мене очаровательный корнет, покойный князь был кое в чем прав. Я действительно бывший старший сотрудник особого отдела Московского военного округа. И засада товарищей чекистов в конечной точке моего… Нашего пути, более чем вероятна. Барон, ну если вы так доверяете корнету, то почему умолчали обо всем этом? Это очень нерационально и может в критический момент привести к некоторым коллизиям в отношениях между нами, вплоть до утраты лояльности привлеченных к участию в нашей авантюре, гм, специалистов.
        Вот как завернул! Самому понравилось!
        - А теперь закончим на этом с лирикой и перейдем к грубой прозе. Барон! Сколько людей с собой у Хилми-паши? Что это за люди? Как они вооружены? Их дух и дисциплина? Ваши отношения с Хилми-пашой и его людьми? Надеюсь, пока еще, не открытая конфронтация? Динамит у них есть? Сколько его? И что с горючими жидкостями? Сколько литров и в какой именно таре? Как хранится?
        Вот так. А то утопили с перепугу какого-то алкоголика и хвастаться этим ко мне прибежали! Делом надо заниматься, а не имя мое честное оберегать и себя тоже от глупых князей невоздержанных на язык.
        Хотя слышать такое мне приятно, это да. И корнет почти красив. Не как мои ныне покойные «сердечные друзья» Феденька Келлер и Сашенька Гольба-стилет, слишком мало в нем брутальности, вытравлена она из него аристократическим происхождением, но все равно, хорош, хорош сукин сын! Так бы и отдалась под стрекотание певчих цикад на мягком ковре при свете свечей! И чтобы винтовочка рядом! А «люггер» у меня в руке! Это так возбуждает!
        Ох, Леночка, ох грехи мои тяжкие! Сгинь, а? Маньячка ты оружейная. Совсем я девку испортил… Вон какие фантазии нездоровые у нее. С «люггером» ей хочется! Это мой «люггер», так что лапки прочь!
        Опять бред несу и сам собой ругаюсь? Бывает. Скажите спасибо, что еще не заговариваюсь и по ночам в одной ночнушке по коридорам не луначу в поисках романтических приключений на свои нижние девяносто. Ну и передние тоже. С такой-то «соседкой» в голове это как два пальца об асфальт!
        Да, да я пошляк. И хам тоже. Спи иди! Мне работать нужно. Многое необходимо узнать, обдумать и решить, что с этим мне делать. А если я с этим, мной узнанным, ничего не смогу поделать, то тем более уходи, не зли меня!
        Ну что сказать, подготовился к нашему путешествию в Египет Хилми-паша весьма основательно, я бы сам лучше не смог. Полный мой респект и низкий поклон паше за свершенный им титанический труд. У меня даже создалось такое впечатление, что Хилми-паша истратил все свои средства, задействовал все свои связи и вообще абсолютно все поставил на карту «Дама пик». Это я о себе, так иносказательно и загадочно говорю.
        Он очень внимательно отнесся ко всем мелочам, по-немецки скрупулёзно и педантично. Паша предусмотрел буквально все - отослал своих людей на контрольные точки маршрута, раздобыл необходимы документы почти на все случаи, выправил нужные лицензии, обзавёлся разными рекомендательными письмами к многочисленным египетским пашам и беями и даже создал нам легенду прикрытия. Мы, благодаря ему, теперь не просто толпа вооруженных до зубов непонятно с какой целью путешествующих мутных личностей, мы самая настоящая археологическая экспедиция от музея Мевляны! Вот так!
        Декрет о создании этого музея был подписан совсем недавно, 6 апреля1926 годаМеджлисом Турции, а у нас уже его заверенная копия есть. Если вовсе не оригинал. Внушительный такой документ, с кучей печатей и золотым полумесяцем в «шапке» документа. И отправляемся мы помогать в трудных, но очень важных для всего просвещённого мира археологических изысканиях, некому швейцарскому египтологу Густаву Жекьеру.
        Не знаю я кто это такой, но пригласительное письмо от него читал. На французском языке. И барону дал его прочитать, а то были в нем некоторые неизвестные мне обороты речи и странные построения фраз. На скрытые намеки похожие. Барон ничего необычного в письме швейцарца не нашел, но еще долго и несколько раз его перечитывал - если я сказал, что здесь мне что-то не нравиться, значит так оно и есть. Для барона мое мнение единственно верное и совершенно непогрешимое. В отличие от Хилми-паши. Паша со мной всенепременно спорил по любому поводу и по любой причине. И еще паша бурно недоумевал насчет затребованного мной количества динамита и нефти или керосина. Зачем? Для чего?
        Ну такую емкую потребность в динамите я объяснил ему просто - вход взрывать будем в Великий Лабиринт, что находится рядом с озером Биркет-Карун в окрестностях города Каир. А нефтью мы там будем выжигать разных жуков-скарабеев и вредоносных микробов. Там очень плохие для моего и остальных здоровья жуки-мутанты. Мумию смотрели? Ох, то есть про мумии фараонов знаете? Вот, эти жуки-убийцы Лабиринт и охраняют. Стадами. И микробы тоже, но они тучами. Это страшная древнеегипетская магия, от которой почти нет спасения, кроме как выжечь там все напалмом! Нет напалма и негде его взять? А если? А может? А если - поззззя и вот так ресницами - хлоп-хлоп? Тоже нет? Ну вы и… Жадины.
        В лабиринт паша поверил, он о нем как не удивительно, почитывал. Читал его описание он в трудах Геродота чуть ли не в подлиннике и о словах, написанных над входом в лабиринт: «Безумие или смерть - вот что находит здесь слабый или порочный, одни лишь сильные и добрые находят здесь жизнь и бессмертие» он тоже был в курсе. Как и знал он о том, что этот ужасный лабиринт давным-давно разрушен. Поэтому, он считал, что ему вполне хватит одного барона с его знанием точных координат входа на подземные уровни и что там нажимать и поворачивать, чтобы потом не придавило многотонной плитой и не засыпало сотней кубометров песка. А уж сжечь и взорвать таящееся там Зло он и сам сможет. Вернее, полностью преданные ему люди. По-моему, он мне совершенно не верил насчет сокрытого в глубине многоярусных подземелий Зла, и считал все это моими выдумками и глупыми фантазиями. Реалист до мозга костей.
        Но более верным будет предположение, что Хилми-паша очень переживал за мою целостность и полную сохранность. Гибель надежды на возрождение Османской империи в моем красивом лице была для него неприемлема. Он даже, в пылу очередной нашей бурной полемики, почти заикнулся о том, что не возьмёт меня с собой, оставит в Стамбуле под охраной, но вовремя одумался и свои предательские планы не озвучил. И правильно сделал, а то стало бы на одного пашу в Турции меньше, а я бы опять куда-нибудь бежал. А мне этого совершенно не хочется, мне с Хелим-пашой комфортно. Все твои капризы исполняют, кормят вкусно, двух служанок вот на днях перед дорогой подарили. Да-да, именно подарили, а не наняли. Рабовладельцы они тут, однако. Традиции у них такие, культурные.
        Одна моя служанка оказалась симпатичной болгаркой и звали ее Ваня, фамилия мне ее неизвестна, но, надеюсь, что не Петрова и не Сидорова. Я, когда первый раз ее имя услышал, то не смог удержаться от хохота. Так, хохоча и в промежутках между взрывами смеха еле выговаривая: «Ваня? Да ладно! Нет, точно Ваня? Не верю!», обошел девчушку по кругу несколько раз, чем напугал ее до слез и тихой истерики. Маленькая она еще, всего боится, ей только недавно шестнадцать лет исполнилось. А вот другая моя служанка, лет сорока, тейзе (тетя) Сайжи, черкеска родом, была совсем не смешной и забавной. Она больше напоминала береговой монитор, забронированный по самое не могу и ощетинившийся во все стороны дикими по величине калибра гаубицами. Это я о ее вторичных половых признаках, на фоне которых мой размер «третий плюс» смотрелся не прижжёнными зеленкой прыщиками.
        Ли как ее увидел так дар речи и потерял. Любят азиаты все большое, вспомните линкор «Ямато». А вот тейзе Сайжи, наоборот, открыла рот и сразу начала меня строить. Недолго. Потому что я достал «астру» - «люггер» слишком громок, помрет еще Ваня с испуга - и выстрелил ей между ног в кучу ее юбок. Потом склонил голову на плечо, посмотрел так изучающе и прошипел:
        - Если еще раз повысишь на меня голос, тетя Сайжи - выстрелю тебе в колено. Все понятно, уважаемая?
        Именно так переводиться ее имя.
        Новоявленная тетя все правильно для себя уяснила, полюбила меня всем своим большим сердцем, и теперь я ей очень доволен. Даже разрешаю иногда «погонять» всю эту мужицкую банду вкупе с бароном и корнетом. Все-таки правильно говорил гражданин бандит Капоне: «Добрым словом и пистолетом вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом». Золотые слова!
        Только Ли у меня для нее неприкасаемый. Он если ей в колено промахнется, я тогда сам его оплошность исправлю. Дважды. Не люблю таких теток, считающих себя центром мира. И даже рабское положение их нисколько не смущает, совсем непробиваемые. Сайже условия игры приняла и, как мне кажется, они ей пришлись по вкусу. Вон как распекает в коридоре вагона, за дверью моего купе, очередную несчастную жертву.
        И правильно делает! А то ходят туда-сюда, сапогами гремят, прикладами об стенки вагона задевают, госпоже отдыхать мешают. Так их! Пускай вспомнят ярмо матриархата хотя бы ненадолго.
        А отдохнуть мне не помешает. Вначале грязный, шумный и какой-то бестолковый по архитектурным решениям на мой вкус Стамбульский вокзал. С башенками с часами, с бесчисленными круглыми и арочными окнами, серо-красного цвета. Огромный и помпезный. Неуютный.
        Потом суматошная посадка и погрузка и еще взгляд царапнула некая соринка, словно что-то краем глаза увидел, но что именно так и не понял. Но точно нехорошее, будящее неприятные, тяжелые и темные воспоминания. Да нет, не может быть! Ведь я тогда ему точно в сердце стрелял! В голову не стал, не захотел лицо портить - не терплю и не люблю закрытые гробы.
        Так что посадка моя на тот самый легендарный «Восточный экспресс», пассажирский поезд класса «люкс» частной компании Orient-Express Hotels, прошла для меня как в тумане. Не впечатлился я воспетым в мировом кинематографе и литературе поездом. И внутри было так себе. Ну настенные панели из древесины кубинского акажу, украшенные вставками из гравированного стекла. Ну мозаичный пол в туалете. Ну кругом полированная бронза, бархат и шелк. Весь интерьер в стиле ар-деко. И что? Сижу, скучаю в своем купе, в ресторан мне не сходить - следом обязательно припрется толпа крепких мужчин в френчах, мундирах и военной униформе со споротыми знаками различия. Рассядутся плотно вокруг меня, начнут растягивать чашечку кофе на целый час, жечь всех взглядами и портить присутствующим аппетит. Ощущение, будто я «Джоконда» Леонардо да Винчи на выгуле. Нет уж, одного раза мне хватило. Бедные официанты еду мне приносят на подгибающихся ногах и тут же стремительно удаляются, забыв про чаевые. Единственная тут для меня отдушина - горячая и холодная вода прямо в купе, в отдельной комнате.
        В общем едем мы, я на пейзажи за окном любуюсь и дрессирую Ваню выхватывать из складок ее юбки маленький пистолетик OWA M1920 калибром 6,35 миллиметров. Да-да, опять вот развлекаюсь. А чем мне еще заняться? До Аданы, сейчас столицы Килликии, ехать чуть меньше суток, скорость у экспресса всего 50 километров в час, вот и убиваю таким образом время. И пытаюсь понять, что именно я видел там, на вокзале? Или мне показалось? Или не показалось? Играю в «ромашку» уже часа два - видел, не видел. Добил - не добил?
        Выпить захотелось, выпил и на время выкинул всю эту чертову угадайку из своей головы. Оставлю ее на разделку и анализ подсознанию, оно меня еще тот вивисектор воспоминаний и запомненных зрительных образов. Покосился одним глазом на раскрасневшуюся Ваню, другим в окно. Понравилось, построил себе рожи в зеркало. Покурил, отпустил Ваню, покосился на вернувшуюся в купе «тетю» Сайжу, тоже раскрасневшуюся. Более чем очевидно, что довольная, отвела душу. Вон как у нее глаза сияют! Настроение ей что ли испортить? Нет, не буду, лень. Лучше подремлю вполглаза. И маршрут еще раз в голове прогоню. Так, Адана, потом нам придется добираться до города-порта Мерсин, а вот оттуда уже морским путем до египетского Порт-Саид. Ну и затем в Каир. Точнее, в его окрестности. Нет, сперва в Каир! Принять ванну, выпить чашечку кофе. В Каире же есть ванны? Да даже если и нет, то пускай мне найдут. Вот где хотят, вот пусть там и ищут! Ох, точно ведь задремал! А ну кыш, наказание мое!
        Так, а почему сразу не на пароходе из самого Стамбула? Да вот, так оказалась, что была этому причина. Очень такая важная и большая причина, водоизмещением в 23000 тысячи тонн. Может быть, мой «дядя» Хелим-паша совсем не пещерный дэв, а просто обыкновенный волшебник? Почему я так думаю? Да потому, что назывался ожидающий нас морской транспорт легким крейсером «Medjidieh», бывший в девичестве немецким крейсером проекта «Moltke», который в 1915 году подорвался на мине в виду Одессы, а затем был поднят русскими моряками. И вот, каким-то чудом он снова в строю и ждет меня.
        Вы, когда-нибудь путешествовали на туристическом лайнере, у которого бортовой залп главным калибром равняется трем тоннам, есть зенитные пулеметы и четыре торпедных аппарата? А бронирование верхнего пояса более 200 двухсот миллиметров из отличной немецкой брони? Я тоже ни разу не путешествовал на таком судне. Предполагаю, что ждут меня самые сильные и незабываемые впечатления за все мои жизни. Может быть, даже дадут пострелять из самой большой пушки! Я ведь самая милая, обаятельная и привлекательная! А все военные моряки такие красавчики Аполлоны в своей черной форме!
        Дадут, дадут. По жопе тебе дадут, канонир в юбке. Но смешно. Да и вдруг, действительно, дадут? Бывают же у военных моряков разные учебные стрельбы? Ну и что, что турки?
        Так что, трепещи Египет, я плыву к тебе! Или иду? Как правильно?
        Идти, горе ты мое!
        Глава четвертая
        Каир - это сама древняя история, запечатленная навсегда в камне его улиц, камне его домов, камне когда-то высоких и гордых стен города. Здесь очень много камня, он везде и повсюду. Камень, камень, камень. Его добывали еще когда фараоны были молодыми, его добывают и сейчас. И тонкая белесая пыль из каменоломен покрывает в Каире все - заборы домов, сами дома, людей, вечно бегущих куда-то детей, впряженных в тележки ослов и само небо. Пыльное в Каире небо, тусклое от слепящего солнца.
        У Каира было много названий и много хозяев, первыми были сами египтяне, вторыми гордые римляне, третьими были…
        Крейсер.
        Гм. Так вот, при египтянах, тех самых, истинных, не обарабившихся, почти на месте нынешнего Каира был греческий город Гелиополис, в котором как-то проездом был и о котором потом писал сам отец истории Геродот. Писал, как обычно все приукрашивая по своей неизбывной привычке. И то его восхищало и это. И еще он неверно именовал сам город, так как название Гелиополис, это греческое прозвание местности, которую древние египтяне именовали «Эй-н-ре» или Обитель Солнца, а евреи, как и всегда, в силу своей манеры кроить все на свой лад, а потом утверждать, что так оно все и было, а вас тут не стояло, исказили эти слова, окрестив это место «Он». Кто он? Да Яхве их ведает, просто он и все. Ибо так захотел Мойша.
        Но тут вдруг в этот город каменоломен пришли воинственные персы с бородами окрашенными охрой и снесли Гилиополис до самого основания. Варвары, что с них взять? Кстати, персы были самыми первыми завоевателями Египта, до них здесь никто с мечами в руках и дикими воплями за местными не гонялся, между собой потихоньку самостоятельно резались, по-соседски. Ну вот персы пришли, разрушили и ушли. Фараоны потом много раз упрямо восстанавливали город, но непременно находились те, кто его постоянно разрушал. Прямо проклятье какое-то лежало на этом месте, всем мешал будущий Каир, у всех руки чесались его поломать.
        Затем сюда, грозно чеканя шаг и ослепительно сверкая на солнце своими лорика сегментата и аквилами, пришли римляне и построили сперва тут один форт, а затем передумали и построили другой, поближе к воде, к Нилу.
        Кстати, пришедшие сюда после персов римляне захватили тут все и сразу. За триста лет мудрым грекам и оливоковоглазым персам так и не удалось покорить южный Египет, а римским легионам понадобилось на это всего пятнадцать дней. Настоящий блицкриг античного мира. Пришли, увидели, победили. Иногда закрадывается смутное подозрение, что нынешние итальянцы, совсем не потомки гордых, воинственных и очень просвещенных для того времени римлян, а пришлые из других мест, иммигранты, нагло назначившие настоящих римлян себе в предки. Больно уж они жалки, как солдаты и завоеватели. За что они не возьмутся, все как-то не так и недоделанным выходит. И очень трудно представить себе сурового легионера, что жестикулирует руками как взбалмошное существо, постоянно при этом восклицая: «Мама мия! Донна чезе! Путто!» и ест при этом пиццу. И именно при римлянах, будущий Каир стал называться Вавилон. И вот в этом Вавилоне самая известная царица античности Клеопатра ни разу не бывала и даже не слышала о нем. Камень ей был не интересен.
        Крейсер!
        Гм, да. Продолжим. Следующими завоевателями южного Египта были арабы. Они явились, звеня бубенцами упряжи своих быстроногих скакунов с развевающимися зелеными вымпелами на копьях и именем пророка на устах. Были они разными - белыми, черными, желтоватыми по цвету кожи, но едиными в своей вере. Они были пальцами, крепко сжатыми в кулак. Этот кулак и выбил с треском из Вавилона ослабевших и утративших дух римлян. Правил и управлял тогда Вавилоном византийский вице-король Египта мельхитский епископ Кир. Что обозначает название мельхитский? Да черт его знает, просто вспомнилось что был он вот такой. Да, у меня иногда приступы абсолютной памяти, но вот именно, что только приступы. Но вернёмся к епископу.
        Как и все служители христианской церкви католического толка, перебравшие власти над слабыми и ожиревшие от награбленных богатств, он предпочел сохранить свое, отдав государственное арабам. Кесарю кесарево, богу богово. Ну а в его случае это означало еписково епископу и пусть тут все огнем горит, зато у него все будет хорошо. Но для византийского императора Ираклия это оказалось плохо, и он епископа Кира куда-то сослал, а своим доблестным легионам отдал суровый приказ - ни шагу назад и сражаться до последнего легионера. Но настоящих римлян уже почти не осталось и форт был сдан осаждающим его арабам.
        Да, при штурме римского форта произошел забавный случай - некий арабский герой по имени Зубайр, взобрался на его стены, но вот к лестнице ведущей во двор форта, он добраться не смог. Росту, наверное, не хватило дотянуться и перелезть через внутреннею ограду. А в это самое время римский командующий фортом парадным шагом вышел в открытые по его приказу ворота и сдал крепость предводителю арабов, военачальнику Амр ибн аль-Ас. Гордый воин джихада Зубайр очень сильно негодовал, ругался матерно и рвал на себе халат, но слава захватчика крепости утекла между его пальцев как сухая вода пустыни песок.
        Следующими вторженцами сюда было многочисленное и буйное войско фатимидов. Они полностью завоевали Египет, начав таким образом новую эру в истории страны. И именно Джаухар Сицилийский основал сам город Каир и построил в нем дворец для себя и будущих королей. После установления в Египте для кого-то кровавого, а для кого-то благословенного Аллахом режима Фатимидов в Каире началось строительство того самого знаменитого университета Аль-Азхар. Сам же университет известен тем, что…
        Крейсер! Крейсер! Крейсер!
        Ну что, крейсер, да крейсер? Интересно знать, как я путешествовал на крейсере и стрелял из большой пушки? Или создается впечатление, что я, как торопливый рассказчик, стремясь поведать потрясающую новость, глотаю не только окончания слов, но и сами слова и целые фразы? То есть события? Не спорю, я тороплюсь. Очень хочется все как можно быстрее закончить, что бы все закончилось. Во мне как будто начала распрямляться туго скрученная пружина, и меня буквально распирает. Я сильно нервничаю, мандражирую, тороплю всех и тороплюсь сам, но крейсер тут совершенно не причем! Я его даже и не видел толком. Поднялись мы на борт корабля глубокой ночью. Бортовой прожектор крейсера был почему-то повернут в сторону и ступеньки трапа приходилось нащупывать ногами в полной темноте. Хорошо, хоть это был не штормтрап, а нормальный парадный.
        Встретил нас вместо вахтенного матроса сам старший помощник. Вы когда-нибудь видели в роли вахтенного матроса капитан второго ранга, целого фрегаттенкапитен? Вот и я тоже обалдел. Нет, он не отдавал нам честь и не хватался за наши кофры, саквояжи и чемоданы, он просто стоял и смотрел как суетятся штабсбоцманы и обербоцманы размещая нас и наше барахло и изредка перекидывался короткими фразами с отдувающимся после подъема на борт корабля Хилми-пашой.
        Я тогда восхитился - вот это к нам внимание, вот это уважение и соблюдение конспирации! Только старшие матросские чины и высший офицер! Как же я был наивен! Причина столь эксклюзивного и скрытного приема была очень проста и ввергла меня до конца моего путешествия в состояние тихого бешенства и безадресной агрессии. Впрочем, я чуть позже смог поднять себе настроение и даже ненадолго поймать состояние дзен и умиротворенности, но об этом чуть позже.
        Причиной же нашей скрытной погрузки на борт корабля и присутствия при этом целого ярбай-капитана, оказался я сам и мои служанки.
        Женщина на корабле! Целых три штуки! Они нас всех погубят! Погубят наш корабль, наши души и гнусно усмехаясь, украдут наш пропуск в рай, к сладкотелым гуриям! Ага, обязательно украду. И пропуск и гурий. И не увидите вы своих жирных, коровоподобных гурий больше никогда. Будете скитаться толпой по своему мусульманскому раю и жалобно вопиять. Так вот вам и надо, суеверные ослы! Р-рррр!
        Жаль, меня на верхнею палубу не пускали, а то я бы им ее всю заплевал и показывал бы на всех и на все пальцем до тех пор, пока меня бы не утащили обратно, на жилую «С» палубу, в мою камеру. Вот именно, в камеру! А как еще назвать это убогое помещение со стальными переборками обитыми отвратительно лакированным деревом и как украденным иллюминатором. Причем иллюминатор оказался задраенным на все свои латунные барашки «по-походному». В моей каюте железная кровать и маленький диванчик. Стол размером с половину чемодана, стальной табурет, изображающий из себя стул и какие-то металлические сетки. И еще есть монстр из, наверное, алюминия, притворяющийся платяным шкафам. Это чудовище сожрало все свободное пространство каюты и пыталось поглотить и меня, но обломалось - болты, что крепили его к переборке, не позволили совершиться непоправимому. Да, еще минут пятнадцать я искал в своей каюте легендарный рундук, но так его и не нашел.
        Наверное, турецкие военные моряки все же не совсем настоящие моряки, ведь у них в каютах совершенно нет рундуков! И крейсер этот им немцы «подарили», как своему самому бесполезному союзнику, чтобы они, турки, не смотрелись столь бледно и жалко на фоне могучего Кайзерлихмарине.
        Знаете, мне так и кажется, что, заключив союз с Турцией, мрачные тевтоны впоследствии схватились за голову и недоуменно вопросили небеса: «Как же так вышло-то?». А вот так! Сопротивляться надо было своему любимому кайзеру и спорить с ним, господа тевтоны, а то он, убежденный в своем божественном призвании, много так проблем создал Великой Германии, усатый лесоруб-любитель. Тоже мне, нашелся последователь Джорджа Вашингтона в уничтожении «зеленых» легких планеты. Да, я за экологию и против вырубки лесов. Я вообще подозрительно отношусь к мужикам с топорами в руках во главе стран. Не царское это дело и странное для монарха.
        И Ли со мной полностью согласен. Это его я просвещаю о истинном происхождении и боевом пути этого крейсера, а то он еще подумает, что это сами турки построили такую махину. Еще я его просвещаю в морских суевериях и приметах, рассказываю о флотских традициях, ну и заодно кратко характеризую личность правителя германской империи. Хоть и любил Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский всякой ерундой в свободное время заниматься, но человек он был энергичный, волевой, убежденный в правильности своих действий и что мне особенно в нем нравилось, плевать он хотел на мнение толпы. И шлем у него классный со штыком, и сам он импозантный такой мужчина. Настоящий император, не то что некоторые, «хозяева земли русской», стрелки из мелкокалиберки по галкам с воронами. Вот чем гражданину Романову птички-то помешали?
        Одновременно со своими баснями, я уже в третий раз объясняю Ли, что ему нужно делать и в какой последовательности, и что делать ему крайне нежелательно. Ли чуть заметно морщиться, но терпит и молчит, счастливо улыбаясь, ведь я привалился к нему, голову удобно уместил у него на плече и играюсь с его мизинцем, изгибая несчастный палец в сторону незапланированную природой. Но Ли терпит и на каждой мое занудное повторение пройденного послушно отвечает:
        - Да, госпожа. Я все понял, госпожа.
        Хороший у меня Ли, замечательный, но совсем несчастный. Полюбить такое чудовище как я, это же как ему надо было нагрешить-то? Бедный, бедный мой Ли.
        Но время действовать. Рискую? Да вроде бы нет. Риск минимален. Да и кого вообще волнуют внутренние разборки между неверными? Настоящий мусульманин должен этому только радоваться - гяуры режут гяуров. Это ведь радость-то какая, счастье просто для правоверных.
        Ага, бьют склянки, время обеда. Сейчас господа офицеры бывшей российской и возрождающейся турецкой армии пошагают на обед в кают-компанию. Их пригласили, а мне зачуханый матросик в феске еду в судках приносит, постоянно что-то шепча при этом. Молитвы, наверное, читает или заговор об изгнании злого духа. Интересно, он мне в суп плюёт, поганец мелкий? Все, мне пора.
        Я вышел из каюты. Где этот аскер, где этот грозный воин? Вот он! Как вчера и позавчера, я дожидаюсь, когда он поравняется со мной и чуть разворачиваясь, толкаю его плечом. Не сильно - откуда у меня весу взяться, чтобы хотя бы сдвинуть с места этого усатого коня, но толкаюсь нагло, по-хамски, как будто он предмет мебели. Сегодня это в третий раз и я еще смотрю на него презрительно. Я его осознанно выбрал, он импульсивный и резкий во всем - в действиях и в словах, идеальный кандидат для моей одноактной пьесы с последующим неожиданным финалом.
        Есть нужный мне результат! Аскер темнеет лицом от прилива крови и зло шипит сквозь зубы:
        - Вir gun seni kikerim surtuk, kiz iblisa! (Я тебя когда-нибудь трахну, дочь иблиса!)
        А я в ответ резко разворачиваюсь и хватаю обалдевшего от такого аскера левой рукой за его причиндалы, а правой, с зажатым в ней пистолетиком OWA упираюсь ему под плохо выбритую челюсть и начинаю громко визжать:
        - Что?! Кого ты хочешь трахнуть, сын поганого ишака и лишайной верблюдицы?! Кого ты посмел назвать шлюхой, дерьмо носорога?! А?! Кого?!
        Ли в это время изображает остолбенение, не пропуская к нам вышедших из своих кают остальных турков, но заставляя барона и корнета быстро обернуться и тоже замереть на месте. А моя тетушка Сайжу добавляет сумасшествия и сумбура, бросаясь ко мне на спасение, начиная реветь как корабельный ревун, перемежая свои охи и ахи с заковыристыми проклятьями в адрес грубых мужланов и снося своей кормой барона Стаца со своего пути. Вот так даже лучше! Барон нам пока не нужен активным.
        Я тут же оставляю в покое свою жертву переваривать произошедшее и впечатления, а сам смещаюсь влево и стреляю корнету в ногу. Корнет вскрикивает, а я, мигом подобравшись к нему, громко и хищно шиплю, скривив рот в уродливом оскале
        - Когда тебя завербовало ЧК?! Кто связник?! Где вы встречаетесь в Каире?! С кем встречаешься?! Говори, сука! Убью!!
        И стреляю рядом с его виском раз, другой и третий. Рикошетов я не боюсь - пульки мягкие, они даже кости черепа человека не пробивают, а на металлическом полу тут толстая и плотно сплетенная дорожка. Отстрелявшись, я упираю обжигающе горячий срез ствола лжекорнету в лоб и уже ору во всю силу своих легких:
        - Говори, красная мразь! Говори! Сколько у вас патронов?! Где ваш штаб?!
        Лжекорнет, теперь это уже точно и безо всяких сомнений, стремительно бледнеет и что-то мямлит мне в ответ, мгновенно растеряв весь свой лоск лейб-гвардейца. Но потом все же пытается что-то возмущенно пробулькать и даже ранка в ноге и обожжённая пороховыми газами кожа виска его не смущает. Но уже поздно, он всего на миг, но выдал себя. Бегающие глаза, бледность, пауза и заминка с ответом - все это против него.
        Все присутствующие рядом с нами подобрались, взгляды их потяжелели, а Ли скользнув гремучей змеей между замершими людьми, уже обезоружил лжекорнета и упирает свой французский маузер «внедренцу» в ключицу. А я спокойно встаю с колена и холодно говорю:
        - Как-то летом, юный князь Григорий Гагарин-Струдза, гостя в имении у Павловских и там катаясь на лошади, неудачно упал. От этого падения у него на затылке остался очень интересный шрам в виде большой запятой. А у тебя его нет, товар-рищ. А мы с моими папа и мама, совершенно случайно тогда заезжали к Павловским с ответным визитом. И еще у Григория серо-зеленые, а не зеленые глаза. Барон, займитесь этим большевиком и постарайтесь реабилитироваться, восстанавливая поруганную честь своего «лазоревого» мундира.
        Жестоко? А нечего быть таким доверчивым и пригревать ядовитую змею на груди. К расстрелу его приговорили, а он, видели те, взял и сбежал! Толкнул, одного, ударил другого, прыг в овраг, а в расстрельной команде в этот день были одни косорукие кривые инвалиды. Джеймс Бонд российского розлива с врожденным бронежилетом! Корнет же! А барон ни справок толком ни навел и не усомнился в этом. Ну ведь сказка же, просто чудо господне, ну кто в это поверит? Но вот, сработало. Параноиком с памятью быть хорошо. Хотя, если честно, даже залегендировать своего агента господа-товарищи толком не смогли. Ни шрама от раны при побеге, ни свидетелей этого эпического деяния, одни только слова самого побегушника. Совсем мышей не ловят, товарищи, типа и «так сойдет». Некачественная работа.
        Шрам? Как я рассмотрел шрам у него под волосами? Да ничего я у него не рассматривал, выдумал я все. И про лошадь, и про падение с нее и что знаю Павловских. Не знаю я никаких Павловских. Зато я знаю, что у князя было пятеро сыновей - Андрей, Сергей, Лев, Григорий и Петр. Да, кстати, четвертый сын князя Гагарина, настоящий Григорий, действительно был арестован и приговорен к расстрелу, но сумел бежать пока его вели к «стенке». И было это давно, еще в самом начале кровавого хаоса, что именуется Великой Октябрьской революцией. Вот только он немного крупнее этого красного товарища, немного, но это заметно для знающих истинного Григория. Хотя сходство просто поразительное, словно старший и младший брат! Но дьявол кроется в мелочах, и он у меня в приятелях ходит.
        Более ничего интересного и незабываемого в нашем морском путешествии по Эгейскому морю не было. И из самых больших пушек я не стрелял. И из чего-то другого тоже. Не в кого было и не за что. Меня даже на допрос к командиру корабля не вызвали, и мой «дядя» Хилми-паша только на минуту ко мне заглянул. Постоял и ушел, не промолвив ни слова. А барон лишь сухо доложил, что товарищ агент нас скоропостижно покинул, так ничего толком и не рассказав. Сердце у него слабым оказалось, явно ведь перестарались, чертовы дилетанты. Ведь хотел же сам заняться его потрошением! Так нет, невместным это мне вдруг показалось, не захотел руки марать, чистоплюйство вдруг проснулось у меня неожиданно. Все это дурное влияние Леночки, я полностью уверен. Неудержимо обабиваюсь. И еще, претерпевший незабываемые впечатления от моих цепких пальчиков аскер, делает вид что меня тут нет, совсем нет. Никто меня не любит, кроме верного, самого лучшего и замечательного моего Ли!
        В итоге все это меня сильно обидело и очень задело. Игнор он ведь хуже всего на свете и у тебя такое ощущение, что ты никто и звать тебя никак. Ты ноль и пустое место. И это вот я-то никто и никак? Это я-то ноль? Нет, я обязательно, сойдя с крейсера, укажу на него средним пальцем - пусть тонет, гроб железный! Вместе с его снобом-капитаном. А Хилми-паша сам себя уже наказал, когда со мной связался. Зря он это все-таки сделал, умирают все рядом со мной.
        Так что ровно на четвертые сутки - крейсер был после ремонта и проходил ходовые испытания, вот и плелись мы то со скоростью умирающей черепахи, то мчались, рассекая волны форштевнем, то вдруг неожиданно ложились в дрейф - мы все также глубокой ночью погрузились в вельбот и уже с него сошли на египетский берег.
        Я все ближе и ближе к финалу.
        Глава пятая
        - Блин, это яйцо, поставленное на «попа» и покрытое солонкой? Да ну… Не, это никакое такое не яйцо. А может солонка в избе? Или под избой? Вот же! Голову сломаешь! Это ж точно контра делала! Совсем… Да! Э, ну тогда это… Хрень в хрени под хренью? Сызнова не… Этаж штука по самой середке города! Значит, важная штука! Точно! А ты как думаешь, товарищ Стилет?! Вот это важно им? А зачем, а? Для каких дел важных? Вера у них такая? Ну так-то да, пусть тогда… А где же они воду тогда берут для этакого брызгуна?! Тут ж один епучий песок кругом! Воду же носить надо. И нафиг он им такой муторной? Чтобы в нем свои хуи да задницы мыть? Че, бани тут нет? А, ну так-то да, нет… Но этож… Ну это ж они ровно как бабы, чтоб сельдью от себя не вонять! Буржуи, мля! Ха! Да протер себе жопу песочком, да и бей себе лоб о коврик во славу своего, этого, Аллаха! Так нет же, мыться удумали! Энтот, фонтанан… Тьфу, фонтан, то есть, им давай! Ух! Ну темные ж люди! А так-то ниче, ниче! Так-то красиво! Почти что мастер делал! А вот как, печь то он сложит? Али нет, не сдюжит? Слабо ему будет? Точно, слабо! Косорукий мастер, вон швы
неровные какие! Не, никак не сложит он печь!
        Гулкий голос крупного телом мужчины в выцветшей «матросской рубахе» из серой парусины без пристяжного воротника грубыми фразами резал плотное марево зноя бесконечной пулеметной очередью слов. Слов грубых, остроконечных, хищновытянутых, наполненных концентрированной, густой до плотноты ненавистью ко всему и всем - к окружающим и окружающему его. К стоящим вдалеке смуглым и худым, высушенным солнцем людям в грязно-белых длиннополых одеждах. К стоящим за его спиной людям в песочного цвета форме и в пробковых шлемах, к смуглым и усатым фигурам в темно-красных фесках. И нескрываемой ненависти к слепящему солнцу, бесконечному зною и жаре. К лезущей в горло пыли. К исшарканным сотнями ступней выцветшим пыльным и грязным коврам, неровными кусками застилающими серую плитку. К каменным аркам, к колоннам, к холодным каплям воды фонтана. Его тяжелая левая рука с цепкими узловатыми пальцами медленной стирала с грубо вылепленного усатого лица едкие капли обильного пота промокшим платком, а в глубине глубоко посаженных черных глаз тлели отблески едва сдерживаемой злобы. Правая рука с обрубленным на второй
фаланге мизинцем жадно давила-проминала лакированное дерево крышки кобуры маузера.
        Стоящий рядом с двуногим сгустком злобы мужчина в белоснежной и накрахмаленной до состояния камня гутре (тоже, что и куфия, но для арабов-аристократов) на голове, поморщился на очередной выплеск бессмысленной словесной злобы и холодно уронил короткую фразу:
        - Товарищ Шушкевич, закройся.
        - А?! Чёсь это, товарищ Гольба?! Это ж! Да тут они! А вот…
        - Заткнись, Шушкевич!
        Тон голоса мужчины в куфии буквально выморозил воздух и словно удар кулаком вбил обратно в глотку вновь зарождавшуюся лаву ожесточённых слов.
        - Гха! А… Ага, товарищ Гольба! А так-то я…
        - А так-то ты, товарищ Шушкевич, иди. Отсюда иди. В гостиницу. Мои искрение извинения за поведение моего спутника, мистер Оллфорд.
        - Ничего страшного, мистер Гольба. Это все сегодняшняя дикая жара и ужасное местное солнце. Климат в этой стране весьма отвратителен и очень плохо влияет на … Э… На непривычных к нему людей!
        - И все равно это не оправдание для столь недостойного поведения товарища Шушкевича, мистер Оллфорд. И тем более это не оправдание для проявленного им неуважения к этому значимому для местных жителей месту.
        Мужчина чуть отвел взгляд от растерянно кивающего ему лейтенанта британской армии, удивленно вскидывая бровь:
        - Шушкевич, ты еще здесь?
        - Я?! Так ушел уже я! Давай бывай, товарищ главный полномоченный! И ты, рожа интерветная, тоже бывай! Смотри там, в пустыне мне не попадай…
        Лейтенант Райли Оллфорд сделал вид, что не понял последних фразы большевика, благо бурчал он себе их под нос в густые усы, только коротко проследил взглядом за его мнимо неуклюжими движениями. А тот пошел сразу и быстро, не глядя пред собой, на плотный строй британских солдат, словно валясь вперед и сильно прихрамывая на левую ногу. На ходу он небрежно придерживал шумно хлопающую по бедру кобуру огромного немецкого пистолета. Артрит бедра или колена? Вряд ли, возраст у этого товарища не тот. Скорее всего ранение. Пулевое или осколочное. Или от холодного оружия. И напрасно так с ним общается самый главный большевик мистер Гольба. Это, гм, по крайне мере невежливо и тем более совсем не осторожно. Это человек ведь настоящий зверь. Маньяк. Убийца. Животное. Злобное, агрессивное, мощное. Умное и осторожное. Ни единым движением, ни словом не выдал товарищ Шушкевич мелькнувшее в его глазах дикое бешенство, но лейтенант Райли это увидел. И про себя отметил, что лицо товарища и так малоподвижное, еще больше окаменело после слов мистера Гольба и пальцыего рук спаялись в хищные птичьи когти.
        И для чего было нужно это открытое и прилюдное унижение? Для чего нужен неприкрытый показ из внутренних неприязненных отношений? Ведь вряд ли товарищ Шушкевич это оставит просто так. Он ведь второй человек в этой группе «красных» внезапно объявившихся в Каире из резиденции самого Верховного комиссара Египта сэра Ллойда, если Райли правильно разобрался в иерархии «красных». Может именно поэтому? Произошло открытое выяснение кто именно у них главный? На зачем это делать в его присутствии? Он ведь самый обыкновенный лейтенант и не более! Какой-то дикарский поступок! Совершенно нецивилизованное поведение! И если этот товарищ Шушкевич всего лишь заурядный необразованный флотский Jack, то мистер Гольба неприкрыто блещет отличными манера. Нет, ему этого не понять!
        И еще одна важная причина, из-за которой Райли не стал бы провоцировать подобный конфликт - этого товарищ Шушкевич точно не забудет! И поэтому совершенно не стоит мистеру Гольба поворачиваться к нему спиной. Такое не прощают и обязательно припоминают при удобном случае. И еще, что в пустыне он, лейтенант Оллфрид, не должен делать товарищу Шушкевичу? О чем его предупредил этот ужасный красный хам? Что значит его выражение «не попадай»? Может быть, этот большевик угрожал? Но почему? Разве сейчас они не союзники, пусть и на очень краткое время? Нет, эти русские настоящие варвары без чести и достойного приличных людей воспитания!
        - Так вы говорите, лейтенант, что эта мечеть была построена в память о сыне местного короля?
        Холодный голос мистера Гольба отвлек Райли от его волнительных размышлений.
        - Да, совершенно верно, мистер Гольба, эта мечеть построена в память сына паши Али. Он умер в юном возрасте от какой-то дурной местной болезни и могущественный отец был этим очень сильно расстроен и долго оставался безутешен. Подданные паши сочли, что постройка этой мечети несколько примирит их повелителя со столь ужасной утратой. Но, мистер Гольба, позвольте мне поправить вас - у османов нет и не было королей. Вице-королем Египта пашу Мухаммеда Али в знак уважения именовали французы. Кстати, вы видите вон те часы на башне? Да-да, на этой башне. Это подарок паше Али от французского короля Луи-Филиппа. Во время своего правления паша Али непреклонно держался стороны Франции, был ее преданным союзником и очень плохо относился к нам, к Великобритании.
        - Что ж, тогда эти часы можно рассматривать как символ вечного соперничества ваших стран здесь, в Египте, мистер Оллфрид?
        - Э… Да, мистер Гольба, я согласен с вами. Весьма возможно рассматривать эту реликвию и с такой точки зрения. В то время наше империя несколько ослабила свои позиции в этой стране и поэтому паша достиг весьма значительных, но все же временных успехов под патронажем французов. Зато в 1840 году…
        - Ваш объединённый англо-австрийский флот атаковал Бейрут, а затем вы подошли к Александрии и вынудили признать пашу Али итоги вашей конференции. Вы оставили паше только Египет и Судан, заставив Мухаммеда Али вновь выплачивать дань Блистательной Порте. А почему вы тогда не довели дело до конца? Почему не задавили пашу окончательно? Не хватило сил? Или вы сделали ставку на время?
        - Э… К моему сожалению, мистер Гольба я этого не знаю. Но, весьма возможно, у Кабинета и Палаты лордов были веские основания для подобного завершения того конфликта.
        - Ну да, ну да… Ставка на слабых потомков, на которых отдыхает природа, ставка на время, интриги и подкуп. Владычица морей не меняется и методы свои не меняет. И, мистер Оллфрид, не думайте вы о товарище Шушкевиче, полностью забудьте о нем - он слишком жесток и глуп. А глупые люди нам в пустыне не нужны. Да и не любит покинувший нас товарищ Шушкевич сушу, тем более такую сухую. Его родная стихия - соленая вода морей и океанов.
        - То есть вы хотите сказать, мистер Гольба, что товарищ Шушкевич не будет присутствовать в составе вашей экспедиции? Его точно не будет с вами завтра?
        - Не волнуйтесь, лейтенант. Товарища Шушкевича с нами точно не будет. У него возникнет одна очень уважительная причина. Да и разве нас мало окружает подобных ему вооруженных людей, мистер Оллфрид? Как вы сами полагаете, разве нам их недостаточно и без него? Оглянитесь, лейтенант! Я лично уверен в том, что данного количества солдат нам вполне достаточно для кратковременной прогулки в пустыню. Но ваше командование, лейтенант, к моему глубокому сожалению, полагает несколько по-другому. Но согласитесь со мной, Райли - ведь это же просто толпа! Целая армия!
        И сэр… То есть мистер… То есть товарищ Гольба широким жестом обвел рукой безучастно замерших за их спинами британских солдат. И стоящих подобно каменным идолам рядом с ними людей некого Аль-Балук-паши, неожиданно появившегося четыре дня назад в ближайшем окружении генерала Флоутчера. И мнущихся, прячущих глаза трех египетских офицеров и семерых их подчиненных. Всего более тридцати человек. И их трое. То есть уже двое. Три с половиной отделения, почти целый взвод.
        Когда они вошли на территорию Алебастровой мечети Каира, грохоча сапогами и звякая амуницией с невинной целью осмотра фонтана для омовения, одной из достопримечательности Каира, местные испуганно исчезли с их глаз. Спрятались, растворились в зное выходов и душной тени арок. Но далеко они не ушли, сбились, сплотились в глухо ворчащую безликую жаркую массу. Местные священнослужители, многочисленные муллы, мудрые бородатые муфассиры и муддарисы замерли впереди этой толпой готовыми на все мучениками, фанатично и гневно сверкая глазами.
        Это нервировало, тревожило, заставляло оглядываться и непроизвольно касаться пальцами застежки клапана кобуры. Только четверо товарищей мистера Гольба стояли спокойно и расслаблено. Равнодушно. Нет, уже трое. Куда, когда и как исчез четвертый, невысокий, с плоским азиатским лицом, лейтенант Райли не заметил.
        - Товарищ Зюзин ушел провожать товарища Шушкевича до гостиницы. Вдруг товарищ Шушкевич внезапно забыл дорогу?
        Лейтенант Оллфрид неприкрыто вздрогнул. Черт! Да это дьявол какой-то, а не человек! Он будто его мысли читает!
        Райли молча кивнул, показывая, что услышал и понял, и тяжело вздохнул про себя - да будь же проклято его знание этого дикого наречия большевиков! Зачем и для чего он начал изучать язык русских? Чтобы читать их классиков в подлиннике и привлечь к себе внимание юных леди красивыми строками стихотворений их поэтов? Что ж, он привлек внимание, только не прекрасных романтичных мисс, а своего сурового командования. И если бы не это знание языка красных товарищей, то и Райли не стоял бы сейчас на раскаленных плитах мечети и ему бы никто не угрожал. И… И он бы не боялся! Ничего и никого!
        Да он бы спокойно и не торопясь заполнял в своей комнате журнал периодических осмотров рядовых! Ведь он обыкновенный лейтенант медицинской службы, простой врач-лечебник, заурядный Medical Officer, а не сотрудник Секретной разведывательной службы! Или дипломатической! Какого черта он вообще тут делает, ведь он совершенно не поклонник сэра Лоуренса Аравийского! Это издалека образ ловкого и храброго джентльмена смотрится так привлекательно и романтично, а не тогда, когда твои лопатки судорожно сводит от прицельных взглядов!
        Да и еще и этот главный большевик, этот ходячий мертвец, постоянно нагоняет на него непреходящую жуть! Всем - своим поведение, взглядами, словами и смыслами слов.
        Ах, почему он тогда не сказался больным?! Почему его не отправили в очередное патрулирование?! Ведь лучше раскаленный песок, едкий пот, заливающий глаза, вонючие верблюды и почти вскипевшая вода во фляге, чем ощущение постоянного инфернального холода в присутствие этого чудовища в облике человека! Как его зовут остальные «красные»? Stylet? Что же, ему это прозвище действительно подходит! Такой же холодный как острая сталь и такой же опасный.
        Райли вдруг вспомнил, как он жадно пожирал глазами золотые корону и скрещенные саблю с ножнами на погонах генерал-лейтенанта сэра Крайтона и возвышенно мечтал о чем-то таком, храбром и героическом. Ведь простых лейтенантов генерал-лейтенанты просто так к себе не вызывают, правильно? Значит, ему предстоит необычайно волнующая миссия, в которой он проявит свои лучшие черты - присущую ему храбрость и всю силу своего непоколебимого английского духа! Что ж, он домечтался - храбрость сейчас ему нужна при каждом его слове. Ведь с этим мистером Гольбой совершенно невозможно спокойно и без волнения общаться!
        «Лейтенант Оллфрид! Армия Ее Величества королевы очень надеется, что именно в вашем лице будет проявлено всемерное уважение к нашему очень важному гостю! Вы ведь прекрасно осознаете всю значительность этого временного «союза» с большевиками для нашей империи? И я могу положиться на вас, ваш ум и необходимое в этом случае молчание?
        - Да, сэр! Так точно, сэр! Будет исполнено, сэр!
        - Прекрасно. Уверен, что вы меня не подведете, Райли. Вы свободны, лейтенант».
        Вот только нет у него никакого ощущения свободы. Райли вовсе не свободен, он сейчас вынужденно выражает всемерное уважение к этому… К этому «товарищу»!
        Хотя, какой он к дьяволу «товарищ»? «Товарищ», свободно говорящий на английском лучше коренного уроженца какого-нибудь графства? «Товарищ», несомненно великолепно образованный и с манерами достойными иного лорда? Да он…
        А кто, в самом деле он? Почему он и его поездка куда-то в глубь пустыни так чрезвычайно важны для всех? Почему мы вдруг так неожиданно стали «дружить» с большевиками? И почему все бросили свои дела и занимаются только и только всемерным обеспечением его экспедиции? Занимаются напряженно и с каким-то тревожным выражением на лицах? И это сэр Арчибэлд, сэр Берч, сэр Кук, сэр Галбрейт, сэр Дане, мистеры Диккинсо, Фостер, Франсис и Уэзли с Юманзом. Седовласые герои и ветераны, пример для юных и образцы для подражания для соратников! Что их тревожило, что заставляло так беспокоиться и волноваться?
        Может быть бесчисленные проверяющие, присутствующие и контролирующие? Генералы, полковники, подполковники, майоры? Ведь в расположении каирского гарнизона пребывал весь его командный состав и высшие чины египетского экспедиционного корпуса.
        И проверяли господа офицеры буквально все - припасы и палатки, запасы воды, внешний вид и даже обувь рядового состава. Верховых верблюдов, лошадей и ослов. Пехотные роты, пулеметные роты, взвода передового дозора и взвода разведки. Кстати, пулеметчикам в первой роте заменили их старые «Льюисы» на новые, образца 1923 года с коробчатыми магазинами на 20 патронов, а всем остальным солдатам этой роты выдали револьверы WEBLEY.22 MK VI как господам офицерам. Сказать, что рядовые первой роты были в шоке, это существенно занизить описание их реакции на это. Но все это потерялось и развеялось как дым на фоне осмотра и проверки господами генералами и полковниками пусть и очень дорогой, но абсолютно обыкновенной ванны.
        Да-да, именно ванны. Эту роскошную бронзовую чашу на львиных «лапах» доставили в казармы из особняка сэра Уорта при его личном участии, как и огромный дорожный кофр для верхней одежды. Господа генералы задумчиво бродили вокруг этого предмета личной гигиены и со значением тыкая в него пальцами, обменивались друг с другом понимающими взглядами и многозначительными замечаниями. Но более поразительным было прибытие в расположение гарнизона великолепного, самого последнего New Phantom от Rolls-Royce с тормозами на все четыре колеса! С золоченными спицами! Это роскошное средство передвижения прибыло на крейсере «Renown» для Верховного комиссара Египта, вышедшему в море сразу же после своей модернизации на шотландских вервях John Brown & Company и тут же было доставлено сюда, в Каир, с причалов Порт-Саида. С неимоверной скоростью и поспешностью. Так что ванна - это все же просто ванна, а вот Rolls-Royce в пустыне, это… Это Rolls-Royce в пустыне!
        Зачем этот автомобиль тут и для кого он предназначен? И как сэр Ллойд решился уступить свое драгоценное приобретение неизвестно кому? И кого собирается вызволять силами британских армии этот «товарищ» из пустыни, обеспечивая этому неизвестному всевозможный комфорт? Кого именно собирается везти на этом невероятно дорогом авто мистер Гольба? Таинственного короля неведомой страны? Скрывающегося от преследований последнего наследника российского престола? «Красный», большевик и комиссар вдруг спасает потомка русского императора? Нет, это нонсенс, это невозможный бред! И еще, ведь все хоть и носятся хаотично, подобно гигантским африканским муравьям, но тем не менее терпеливо чего-то ждут. Ждут молча и напряженно, как лавину, как горный обвал. Ждут, храня гнетущую тишину, твердо сжав челюсти, боясь проронить хоть одно слово. А разве в таких случаях можно чего-то ждать? И тем более молчать?
        Лейтенант почувствовал, что его мысли уходят в густой туман дурных загадок и нелепых предположений и попробовал сменить их направление. Но не вышло, его взгляд споткнулся на идущей рядом с ним фигуре Стилета. Идущего быстро и легко, словно ему не мешают и не тревожат его многочисленные шрамы и ожоги по всему телу. Особенно два шрама от пулевых ранений в области сердца.
        Да, кстати, а как? Как можно выжить с двумя ранениями в области сердца, обширной контузией и множественными ожогами?! Божьим попущением или же…
        Ведь он сам, лично, видел этого «товарища» обнаженным после водных процедур! Ну не выживают после таких ранений! Никто и никогда! А он ходит, дышит, двигается! И как двигается! Плавно как змея, всегда собранный и настороже. Только взгляд у него мертвый, холодный и вымораживающий. Пустой как соленное озеро. А… А может у него сердце справа расположено?!
        - Сейчас нам направо, лейтенант?
        Проклятье!
        День-ночь-день-ночь мы идем по Африке. День-ночь-день-ночь - все по той же Африке! Пыль-пыль-пыль-пыль от шагающих сапог! Отпуска нет для меня…
        Да и нафиг он мне нужен этот отпуск? Отчего мне отдыхать в отпуске? Тем более мечта разных бюджетных отпускников из одного сытого и толстого времени у меня сбылась полностью - прямо пирамиды, слева и чуть сбоку река Нил, позади меня Красное море. Вокруг мельтешат сплошные этнические арабы, настоящие египтяне и такие же неподдельные турки. Только я путешествую без гидов, турагентств и без виз. Зато с личной охраной, двумя служанками, и я тут самый главный. Не все это знают, но меня это не трогает - я-то знаю кто здесь истинный вдохновитель, доподлинный организатор и просто Великая мать всей этой дурнократии стыдливо скрывающейся под названием археологической экспедиции турецкого музея Мевляны.
        Поэтому я не обращаю ни на кого внимания и громко распеваю песни Киплинга во все свое нежное горло. Через плотно намотанный на лицо платок. От этого звук моего голоса не совсем хорош и гм, звучен, но и я не на сцене миланской Ла-Скалы, так что сойдет для пустынной местности.
        Кстати, а Египет - это вообще Африка или нет? А, мля, вспомнил - точно Африка! А в Африке живут гориллы и злые крокодилы из которых получаются замечательные сумочки и разные ремешки. Только вот в самой пустыне крокодилы мне не попадаются, хотя тут когда-то существовал целый город крокодилов. А так бы подстрели бы одного, зубастого и матерого, на радость Леночке. Портупею бы себе сшил из крокодильей кожи. Или сапоги. Мне бы и одной некрупной рептилии за глаза бы хватило, ступня у меня сейчас миниатюрная.
        Но здесь, в пустыне, только песок, солнце, сумасшедшая жара, ящерицы, ядовитые змеи, разные мерзкие сколопендры и верблюды. И я на верблюде. Еду. На вонючем и плешивом, некрасивом, сером. Мне что, белого верблюда не смогли найти? Или лошадь? Тут есть лошади, я видел. Или не захотели искать, и так мол сойдет? Тем более мы вовсе не в самой пустыне, а всего в полсотни километров от Каира. Какая уж тут пустыня? Тут и чахлые кустики есть и разные деревца, мелкие и кривые. Их тут много и растут они часто, будет на чем вскипятить воду вечером для чая, все равно до нужного нам места мы засветло не доберемся. А ночи здесь…
        Плохие тут ночи, темные и холодные, неуютные. Местные ночи лучше пережидать в палатке на теплой войлочной кошме из верблюжьей шерсти и под одеялом из той же шерсти. С верным «люггером» под подушкой и не менее верным Ли у входа. И плевать мне на косые взгляды всех остальных, спокойная, без нервов, ночь мне дороже чем чье-то мнение. Зато я высплюсь, так как завтра сил мне понадобиться много, коридоры на подземном уровне Великого лабиринта длинные и с запутанными переходами. Ноги собью легко. Да и пока будут взрывать вход на нижний уровень лабиринта и затем его раскапывать, то можно и на пирамиды скататься посмотреть. Хотя, что я там не видел? Все я там видел. И гораздо более облагороженное, очищенное от пыли, песка и камней. С ровными дорожками, пандусами и электрическим освещением в коридорах. Нет, не буду я смотреть на пирамиды, лучше буду подгонять новоявленных археологов вместе со швейцарским профессором Густавом Жекьером и Хелми-пашой. Буду участвовать по мере сил, советовать, обязательно всем руководить и всюду вмешиваться. Короче, буду устраивать абсолютный бардак и сеять семена хаоса вместо
разумного и вечного.
        И у вас самих словесный понос, а я просто нервничаю. Внутри меня сухо щелкает сменяющимися цифрами запущенный таймер и спину мою жгут злые взгляды. Из-за вот тех барханов. Или вот из-за тех. Отовсюду.
        Да, не удалось мне оторваться, сбежать, уйти. Нашли меня, догнали. Не ошибся я тогда на стамбульском вокзале, вдруг увидев вдалеке знакомый силуэт. Выжил все-таки мой злой гений. Выжил «друг мой сердечный» Стилет. Не оборвали жизнь товарища оперативного уполномоченного два выстрела в упор из моего безотказного «люггера». Что ж, может так и надо кому-то там наверху. Или тому, кто внизу. Это не мне решать. А вот почему товарищ Гольба, мой Сашенька, настойчиво и страстно не искал со мной встречи, для меня полная загадка, которую мне очень хочется разгадать. Как орешек знаний расколоть - чем-то очень тяжелым и несколько раз.
        И да, из вида нас в Каире совершенно не выпускали, хотя и пообщаться не жаждали - на углах кривых и узких улочек квартала где мы пребывали некоторое время, открыто терлись разные мутные личности с цепкими взглядами и сидели у стен домов напротив типа нищие с сытыми лоснящимися мордами. Регулярно маршировали мимо дома, где мы замерли как мыши, армейские патрули и медленно прогуливались чопорными тройками господа офицеры из каирского гарнизона. И прилично одетые одинокие граждане с откровенно рязанско-вологодскими мордами. Как же тут без их-то «холодных голов» в такую жару? Откровенно спелся пролетариат с мировым капиталом и совершенно этого не стеснялся. Ну так и «Служить в органах могут или святые, или подлецы». Чем меня совершенно не удивили - профессиональные интересы важнее глупых этических норм, что придумали разные блаженные.
        И продолжался открытый показ знания о нашем присутствии и полного владения ситуацией ровно два дня. Потом исчезли патрули и господа британские офицеры перестали щеголять перед нашими окнами своей выправкой. Нищие остались, остались мутноглазые личности и изредка мелькал один из сотрудников ОГПУ. Если говорить коротко, то состоялась явная демонстрация сил, но при этом не было проявлено никаких намерений.
        Никто не колотил прикладами в наши ворота, не брал штурмом забор под скупые команды офицеров и не орал в рупор с ужасным акцентом: «Вы окружены! Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! В плену вы получите вкусную горячую пищу и теплую одежду! Не нужно бояться плен! Немецкая армия обещает вам…». Тьфу, куда-то не туда меня понесло!
        Короче, никто вежливо не приглашал нас и меня лично на «беседу» в уютное темное место с толстыми стенами и ажурными решетками на окнах. Вот совершенно ничего из мною ожидаемого. Полный разрыв шаблона и обман всех моих ожиданий. Нам просто дали понять, что о нас знают и что мы под полным контролем. Даже из Каира в пустыню нас выпустили без малейшего препятствия, заблаговременно убрав с нашего пути все патрули и посты. Зеленый свет, скатертью дорожка, счастливого пути, ариведерчи сеньорита и сеньоры.
        Почему так?! Не знаю… Нет у меня ни единой догадки и предположения. Но ведь знает же товарищ Гольба меня и куда именно я стремлюсь! И в курсе, что ни в одно приличное место меня без присмотра пускать нельзя - все поломаю и испорчу, если сжечь и в пыль стереть не смогу. Почему же тогда в его поведении видима абсолютная инертность и неприкрытое игнорирование всех моих действий? Ему плевать на его операцию «Роза Матильды»? Плевать на ужасно таинственные и мистические знания мудрых пердунов, что сдохли в этих песках тысячи лет назад? Плевать на таящееся в Великом Лабиринте неведомое «могущество» и «обретение» бароном Стацем личного «бессмертия»? Плевать на меня? Плевать на месть мне? Плевать на своих грозных начальников? Или у «душки» Стилета появился новый хозяин, вдруг одевший на него строгий ошейник и взявший на «короткий поводок», а ко мне проникшийся беззаветной любовью и симпатией? Черт его и их всех знает!
        Одни мучительные вопросы без ответов, но на это уже мне наплевать - завтра я спущусь в темноту самой дальней и скрытой гробницы неведомого мне жреца бога Ра и сожгу там все нахрен! Что бы более никто и никогда не принес в мир «серую» чуму, «нильский» вирус! Выжгу дотла, развею пепел и наконец-то вздохну с облегчением, потому что все, наконец-то закончится. А то что дальше начнется, то меня совершенно не волнует, моя миссия будет уже выполнена.
        - Мадмуазель Элен!
        - Да, Густав?
        Ну да, вот так просто и по именам мы общаемся друг с другом. Сдружились мы с профессором Жекьером вдруг и неожиданно. Забавным и симпатичным дядечкой оказался этот египтолог швейцарского происхождения. Вежливый и обходительный, совсем не дурак и очень такой проницательный, даже умный. И это странно. Вот что, их всех, совершенно неглупых людей, так тянет к себе местный песок, эти пирамиды и затхлая темнота саркофагов в их глубинах? Золото? Даже не смешно. Тогда неистребимая жажда натащить в музеи груду рассыпающихся в руках папирусных свитков и разных плит с выбитыми на них иероглифическими письменами?
        Угу, конечно же я верю, что всем невероятно интересно, как какой-то фараон тысячу лет назад побил какого-то Рамона, отобрал у него всех овец с баранами, надругался над всем женским полом и спер из его сокровищницы все золото, попутно прирезав себе еще пару десятков гектаров бесплодной земли.
        Или может быть тут, в Египте, действительно что-то такое есть, сверхтаинственное и очень загадочное? Невообразимо нужное и полезное для человечества? Например, инструкция по архисложному производству гандонов из кишок баранов? Или достижения древних египтян в астрономии вкупе с математикой, что не имеют никакого практического применения? Ну сориентированы все пирамиды так и вот так и что? Это чем-то кому-то помогло? Мы построили межмировые порталы и изобрели вечный двигатель? К сожалению, нет. А может быть тогда их солнечный календарь? Самый якобы точный и продуманный? А им кто-то пользуется? Вот то-то. И я очень сомневаюсь, что все эти пирамиды, Великие лабиринты и прочее, и прочее, построили вот эти забитые и дикие люди. Почти пять тысяч лет, это слишком много, чтобы ничего тут не сменилось и не поменялось. Ну, а если это, они и есть, те самые древние египтяне - мудрецы, великие математики, могущественные маги и великие герои, то почему они сейчас живут как скот в загоне, постоянно битый злым хозяином? Магия вместе с героизмом вдруг неожиданно закончилась?
        - Мадмуазель Элен?
        - Простите, Густав, я задумалась.
        - О чем же, мадмуазель Элен, если, это не секрет?
        И своими очками, так насмешливо на меня сверкает, рожа швейцарская. Это он зря, нет у меня сейчас настроения шутить и веселиться.
        - Вот об этом всем - я обвел вокруг себя рукой - О пирамидах и их загадках. О вашей и ваших коллег болезненной страсти к ним. И о бессмысленности и бесплодности всех этих древних тайн и пыльных знаний для сегодняшнего мира.
        И что вы на это заявление ответите мне, месье египтолог?
        - К-ха! М-да… Это… Это несколько неожиданный для меня ответ, мадмуазель Элена! И я вас уверяю, довольно смелое заявление для столь … э, юной мадмуазель!
        Я совершенно убеждён, что Густав хотел сказать такой глупой и необразованной, но воспитание ему не позволило. Эх, профессор, профессор, разве мы с вами не общались? Разве я вам не демонстрировал свой невероятно могучий ум, абсолютную гениальность и невероятную сообразительность? И совсем не женский взгляд на многие вещи?
        - Почему же, Густав? Я вот абсолютно убеждена в правоте своих слов. Но если я все же неправа, то тогда приведите мне хоть один пример практического применения всех этих древних знаний. Поведайте мне, Густав, как в каком-то древнем свитке вами вдруг была раскрыта тайна зарождения жизни на Земле, или же нашлось доказательство существования других миров и путь к ним. Или покажите мне чертеж для постройки звездного корабля. Принципиальную схему хоть какого-нибудь двигателя? Речной плотины, мартеновской печи, сверлильного станка, наконец! Ну же, Густав, я с нетерпением жду от вас ответа!
        Нет ответа. Молчит, едет рядом, мерно покачиваясь на «корабле пустыни» глубоко и безнадежно задумавшись. Умен мужик. Не кинулся обвинять меня с пеной у рта в глупости и невежестве, молчит, думает, аргументы «за» ищет. Лоб наморщил, подбородок трет, челюсти упрямо сжал, мыслит напряженно. Жаль его, ничего он не намыслит и не надумает. Кстати, а что он хотел узнать от меня, когда прискакал ко мне с торжествующей улыбкой на бритой морде?
        - Густав, а что вы хотели спросить у меня?
        - Просите, мадмуазель Элен, когда и что спросить?
        - Когда вы подъехали ко мне, Густав.
        - К вам?
        Молчу, ничего не говорю, и так мне за него уже неудобно.
        - Ах это! Ох, мадмуазель Элен, вы совершенно лишили меня душевного равновесия своими неожиданными речами! Я совершенно и абсолютно забыл, что хотел вам сказать, что я понял, для чего в нашем снаряжении пустые бочки!
        - И зачем же нам пустые бочки, Густав?
        - Эти бочки для ловушек в лабиринте! Мы наполним бочки песком, покатим их перед собой и таким способом будем обезвреживать ловушки древних зодчих этого великого строения! Все эти поворотные плиты над бездонными ямами, опускающиеся потолки и сходящиеся стены! Мадмуазель Элен, это так просто и гениально! Я преклоняюсь пред вашим умом, мадмуазель Элен! Вы совершенно невероятны! Вы совсем поразили меня до глубины сердца своим неординарным умом! Вы…
        Ах, хвалите меня, хвалите! Восхищайтесь мной, восхищайтесь! Замурлыкать, что ли?
        - Что они делают?
        - Готовятся взрывать вход в лабиринт.
        - А что делает она?
        - Ничего. Просто сидит. Смотрит.
        - Просто сидит? Не бегает, не указывает? И еще никого не убила?
        - Нет. Уже часа два так сидит. Только воду иногда пьет. Даже в нашу сторону ни разу не посмотрела. А мы ведь не скрываемся, нас увидеть, как плюнуть.
        - Это странно. И для нее необычно. Может ночью, ножом там кого зарезала и поэтому успокоилась?
        - Нет, наши люди в их лагере говорят, что ночью она из палатки не выходила. Как зашла ближе к полуночи, так и все, до самого рассвета. И ее узкоглазый телохранитель тоже не выходил из палатки. Даже до ветру.
        - Это не ее телохранитель.
        - А кто он ей тогда? Он ее любовник? Или он ее слуга? Или может быть этот, раб, как тут давно было?
        - Нет. Ни первое, ни второе, ни третье - и опережая незаданный вопрос, человек присевший на корточки рядом с наблюдателем, ответил:
        - Я не знаю кто именно он для нее и, кто он на самом деле. Да и знать этого не хочу. Главное, что он и сейчас по-прежнему играет на нашей стороне и на наших условиях. Всех условиях.
        - Все они… Все они принимают наши условия, когда видят перед собой…
        Человек, смотрящий в бинокль на лагерь у подножия одной из пирамид на короткое время отвлекся от наблюдения, сухо сплюнул в песок за край циновки под своим телом и закончил презрительно:
        - Когда видят себе полный край!
        - Нет. Этот не поэтому. Он своей смерти не боится. Он не барон Стац и не Хелми-паша. Он совсем другой, потому он и боится другого.
        - Чего другого?
        Человек в белой куфии с обожжённым лицом долго молчал, потом раздраженно передернул плечами, пристально вгляделся в глаза человека следящего за лагерем мнимых археологов, и медленно, дробя фразы на короткие слова, сказал:
        - Этого. Я. Не знаю. Но. Я. Знаю. Что он боится. И для нас этого достаточно!
        И завершая разговор он резко встал с корточек выпрямляясь во весь рост. Чуть наклонил голову вперед и щуря глаза долго смотрел на мельтешащие вдалеке черные точки людей, тёмно-серые прямоугольники расставленных палаток и на сидящую в одиночестве крошечную женскую фигурку. Неожиданно маленькая женская фигурка обернулась в его сторону, чуть помедлив, словно раздумывая, приветливо помахала рукой, и он увидел, как в глазах женщины вспыхнули яркие искорки смеха. Искорки? На таком расстоянии? Показалось. Ему просто показалось. Неожиданно его правая рука сама поднялась вверх и помахала женщине в ответ. А затем он не торопясь спустился с бархана. Или с холма. Или просто с огромной кучи песка. Стилет не разбирался во всех этих пустынных возвышенностях, да и честно признаться, не хотел в этом разбираться. Это не его страна и не его место. Тут все не его. Тут нет лесов, тут нет озер и нет травы. Густой, зеленой и сочной от влаги. Тут даже солнце другое - злое и чужое, не его. Плохое тут солнце. И еще ему тут постоянно хочется пить. Много, часто, жадно, без перерыва.
        Я непроизвольно сглотнул, прокатил по горлу сухой колючий комок и замер на мгновение, пережидая приступ резкой боли и сильного головокружения. Потом жадно задышал, глотая кусками горячий обжигающий воздух. По всему телу выступила обильная испарина, пятная тонкую ткань моего френча безобразными влажными пятнами прямо сквозь нательную рубаху.
        «Эк меня… Как меня… Вставило».
        Я тщательно протер ладонью влажный лоб, смахнул капли пота с висков. Медленно и аккуратно открутил колпачок с фляги, звякнув крепёжной цепочкой сделал два долгих глотка. Не воды, нет, вода тут не поможет. Выдохнул. Негнущимися пальцами нашарил длинную пахитоску, прикурил, глубоко затянулся и тут же натужно закашлявшись бросил тлеющую дрянь себе под ноги. С силой вдавил в песок подошвой сапога обманувшую меня обещанием спокойствия отраву.
        Мля! Бля! Тля! И вот что это было?! И было ли это на самом деле?
        Я обернулся на бархан с которого, как мне привиделось, за мной наблюдали - нет там ничего и нет там никого. Нет блеска оптики и темного силуэта наблюдателя, пусто там. Может проверить? А смысл? Даже если мне все это не привиделось и мне не напекло голову солнцем, и меня не мутит от укуса скорпиона - а меня ведь никто не кусал - то все равно, зачем проверять? Смотрят и наблюдают? Так пусть смотрят - не мешают же, под руку и руки крутить не лезут. Я даже могу весь верх с себя снять, развернуться к бархану и сидеть тут наглым топлесс - пусть им не так скучно будет наблюдать за мной. Хотя нет, хрен им, обойдутся без обнаженки, у меня кожа нежная, мгновенно сгорю.
        - Елена Александровна!
        - Да, Антон Веньяминович?
        - У нас все готово, можно взрывать.
        - Взрывайте, барон.
        Барон Стац еле слышно хмыкнул, поджал нижнюю губу, слегка прищурил глаза:
        - Даже не будете проверять, Елена Александровна? И не будете сами взрывать?
        - Зачем мне это делать, барон? Вы все должны были сделать по выданной вам схеме. Сделать все в точности, один в один. Если же вы этого не сделали или где-то случайно ошиблись…
        Я равнодушно пожал плечами:
        - То вам же хуже - копать будете дольше. На день, на ночь, на два дня. Барон, вы любите копать?
        - Я? Нет, Елена Александровна, я не люблю копать. С вашего позволения - барон поклонился - Я еще раз проверю правильность расстановки динамитных зарядов. Елена Александровна, вы точно не будете сами взрывать?
        - Нет, не хочу. Последнее время слишком много вокруг меня шума, грохота, взрывов. Мне все это чрезвычайно надоело и очень хочется тишины. И прохлады.
        - Понимаю вас, Елена Александровна. Мне тоже… Мне тоже все это несколько поднадоело. Елена Александровна, вы позволите покинуть вас?
        В ответ я лишь молча качнул головой. Не до тебя мне сейчас барон, не до твоей, вдруг вылезшей откуда-то излишней самостоятельности и тщательно скрываемой непокорности. Не до твоего торжествующего блеска в глазах и вдруг распрямившейся спине. Где там мой Ли? И мой ли Ли по-прежнему?
        А вот он! Стоит чуть севернее выкопанной ямы, спиной к ней, смотрит в бинокль. Что он там выглядывает? Своего нового Господина?
        Гневная ярость колыхнулась тяжёлым маревом в груди, руки сами нашли мою немецкую «скрипку», пальцы привычно скинули тяжелые кожаные крышечки с линз оптического прицела…
        Нет. И нет. Вдох-выдох, вдох. Нет, не сейчас. Я ведь сам себе не верю в его предательство! Или верю? Этому есть причины? Да, есть. Сверх меры нам везет там, где не должно везти. Мы выживаем там, где должны сдохнуть. Наши шансы малы, но мы всегда в выигрыше. И слишком много случайных, невероятных совпадений. Излишне много всего не должного быть - странного, необычного, невероятного, недопустимого. И чересчур все гладко получается у меня в последнее время… Словно меня оберегают, убирают с моего пути препятствия, словно меня ведут.
        Песок под ногами испуганно дрогнул, прокатился тугой волной ударяя в ступни. По ушам ударило плотным гулом, в обжигающий зной неба взметнулись огромным столбом тонны песка и камней.
        Я плотно зажмурил глаза, наклонил голову к груди. По ткани на голове, по плечам, по телу прошуршали быстрые песчаные ручейки-змейки. Обнаженные кисти рук укололи злые осы мелких осколков. Как-то слишком сильно взорвалось. Я перемудрил с количеством ВВ? С расположением зарядов? Или там внизу оказалось скальное основание, и оно отразило взрывную волну?
        На моих кистях выступили маленькие капельки крови. Я осторожно слизнул одну - соленая и невкусная гадость. М-да, надо было одеть перчатки, но мне и так без них жарко. Ерунда, от таких ранок я кровью не истеку. И у меня есть волшебное лечебное средство всех времен - «зеленка».
        Я прищурившись посмотрел в сторону взрыва. Там клубилась песчаная пыль и кто тоскливо выл на одной протяжной ноте. Тоскливо и безнадежно. Я поморщился - ничего толком не видно. Ничего, скоро поднятый взрывом песок осядет и можно будет взглянуть на то, что у нас вышло - вскрыли мы вход в лабиринт или не вскрыли? В пыльном тумане мелькнули смутные темные тени, звонко хлопнули два выстрела, потом еще несколько подряд и сразу много, на всю обойму. Еще несколько выстрелов, раскатистых и долгих. И снова несколько глухих щелчков. Пшах и пшах. Из винтовки стреляли. А щелчки - это маузер Ли. Вой оборвался. Из песчаного тумана выскочила одна из смутных теней и стремительно направилась ко мне.
        - Ханым эфенди, Хелми-паша эфенди говорит вам - радуйтесь хорошим вестям, ханым эфенди!
        - Хорошо, Атмаджа, передай Хелми-паше - я радуюсь. А кто там выл?
        - Ученый человек, ханым эфенди. Ему оторвало обе ступни. Простите, ханым эфенди, недоглядели.
        Или не захотели. Аскер, тот самый, которого я хватал за яйца на борту крейсера стоит рядом со мной и молчит, склонив голову в мнимом признании вины.
        - Жаль месье Густава, он был безобиден и полезен нам, но на все воля Милосердного и Великого. Радиаллаху анх! (Да будет доволен им Аллах!).
        - Аллаху акбар, ханым эфенди!
        Я вытащил из портсигара душистую пахитосу, задумчиво покрутил ее в пальцах:
        - Почему так много стреляли, Атмаджа?
        - Не все неверные были вместе с главным гуяром, ханым эфенди. Двое стояли в стороне, ваш слуга убил их.
        - Мой слуга, Атмаджа? Разве у меня есть слуги мужчины?
        Или я тебя мало за яйца держал, гордый аскер? Память у тебя короткая, бабья?
        - Простите, ханым эфенди. Ваш воин застрелил их.
        - Это хорошо. Проводи меня в мою палатку, Атмаджа и сообщи мне, когда откопают вход в лабиринт.
        - Да, ханым эфенди. Я пришлю к вам человека.
        Нет, не идет ему имя Атмаджа, что означает Ястреб. Вот какой из этого гиганта стремительный и хищный птиц? Он скорее Бога - Бык, такой же здоровый, упрямый и тупой. Не нравится он мне. Надо ему такой же сюрприз на полкило динамита приготовить, как я приготовил барону и его людям.
        Эх барон, барон… Вот вроде бы неглупый человек был, а задуматься над несуразно большим размером подрывной машинки фирмы Марсель-Галлила и ее странно тяжелым весом не счел нужным. Сказался недостаток специфического образования? Возможно. Но как можно забыть, что рядом со мной все умирают?
        Эпилог
        - Твою мать! Твою мать!
        И еще раз, но уже с должным чувством и нескрываемой экспрессией, вкладывая в каждое слово всю мою злость, гнев и ненависть к этим долбанным древним строителям:
        - Твою же ебибетскую мать! Да чтоб вам на том свете ребра через жопу доставали! Без наркоза!
        Я осторожно подошел к краю очередной рукотворной пропасти, Ли заботливо подсветил мне. Я внимательно всмотрелся в непроглядную темноту под ногами, столкнул в нее носком сапога лежащий на краю провала камень, прислушался, ведя отсчет - и-раз, и-два… Три, четыре… Нет, не слышно звука удара о дно, канул беззвучно булыжник в песок. Вот им что, этим извращенцам-строителям, в те времена заняться было больше нечем, кроме как копать на такую глубину?
        Десять метров глубины! Семь в длину! Три с половиной в ширину! Все сам лично промерял! В темноте, веревочкой с узелками. А это же целых 150 кубических метров! 150 проклятых кубов камня! Ну и что, что это известняк? Он же, сука, не поверхностный рыхлый, выветренный и размытый дождями. Он, же гад, плотный. На нем все пирамиды стоят, а он их тысячетонный вес держит и не жужжит. И вот это все раздолбить, размельчить и вытащить на поверхность по длинным коридорам и четырем крутым подъемам! Вручную! На своем личном горбе! Совсем им делать было нечего?
        А древние египтяне точно были людьми? Я имею ввиду, нормальными людьми? Не лемурами там трехметровыми или мифическими атлантами? Обычными, с двумя руками, ногами и головой, в которую они ели? Которым нужно было отдыхать, спать, гадить по огороженным углам, да просто иногда сходить на базар за очередными раскрашенными глиняными шариками на нитке для любимой жены или кувшином пальмовой бормотухи. Ну никак не могли простые люди все это построить! Тут с самой навороченной строительной техникой и горнопроходческими машинами не менее пары десятков лет на все работы затратишь, а эти придурки в тростниковых юбочках все оформили вручную. Как раз перед инспекционной поездкой известно всем Геродота.
        Великий Лабиринт за пятилетку! Догоним и перегоним! Долотами, теслами и медными мотыгами под бодрый гимн во славу инаших богов со звериными головами. С нескончаемым энтузиазмом. Угу, строители, блин, ударники.
        Помните, в 1964 году тут, в Египте, переносили на двести метров в сторону храм Абу-Симбел, чтобы его водами водохранилища не затопило? Так вот, те работы велись более пяти лет при участи полсотни стран. И тогда во всю пользовались строительными кранами, промышленными лебедками, бульдозерами и многотонными грейдерами. И пару раз грузовыми вертолетами. Трудилось на этой стройке века тогда ровно две тысячи матерых профессионалов с кучей дипломов и еще тысячи три разных подсобников, а не как тут, наловленные по округе фараонами разных дикарей.
        «Пирамиды строились рабами…». Ну и при постройке этого Великого Лабиринта разумеется, также использовался рабский труд. А звали тех рабов Оптимус Прайм, Бамбалби, Омега Суприм и прочие огромные железяки с алмазными фрезами и экскаваторными ковшами вместо рук. И работали они за высокооктановый бензин. Ну или просто так, во славу Сейлор Мун, девочки с Луны. Мля, все эти авторитетные источники мультиков что ли насмотрелись перед написанием своих статей? Или что-то употребляли при создании своих якобы авторитетных трудов? Сюда бы вот их, в эту бездомную яму! Для приведения их сознания в границы скучной реальности.
        Так что - не, не верю я в эти мифы от лженауки археологии. Ни вот на столько не верю! Сказки я любил в нежном детском возрасте, а сейчас я могу поспорить своей суммарной продолжительностью жизней с каким нибудь библейским долгожителем. И после этого вы хотите, чтобы я, вот такой весь умный я, уверовал, что эти стены отшлифованы неким худющим смуглым Нкрумой убогим медным диском с вплавленным в него долоритом? Хорошо, берите в руки это чудо древних технологий и начинайте шлифовать. Только учтите, что высота стен коридоров в этом проклятом Великом Лабиринте ровно два с половиной метра, ширина три с половиной, а поверхность этих стен может поспорить с гладкостью зеркала. Длина коридоров? Не знаю, мы не замеряли, но прошли уже не меньше чем полтора километра со всеми поворотами и спусками. И у нас уже давно закончились все бочки, пустые керосиновые бидоны и даже джутовые мешки, которые мы наполняли песком, швыряли перед собой и тащили обратно за веревку. И почти все доски, из которых мы делаем настилы над этими бездонными ямами. Канула вся пустая тара в этих десятиметровой глубине ямах, раздавилась
падающими блоками, расплющилась медленно, но неостановимо опускающимися потолками.
        Стоишь вот перед этой неторопливо ползущей вниз глыбой камня и сжимаешь в бессилии кулаки так, что ногти почти протыкают кожу ладоней. И ничего с этим не поделаешь, придется возвращаться назад и искать другой путь, потому что эта многотонная дрянь обратно не поднимается. Одноразовая она, бля. И проваливающиеся под мешками плиты тоже не возвращаются на свои места - прыгайте, пожалуйста через семиметровый провал, вы же всяко намного лучше мирового чемпиона по прыжкам в длину Боба Бимона. Но если даже эту пропасть вам и удастся перескочить, то где-то через метр от ее края вас ждет слитая с поверхностью пола пластина, наступив на которую вы освобождаете очередной рычаг или противовес. Мы так потеряли троих людей Хелми-паши, пока я не посидел, покурил, подумал, да и приказал вязать и тащить сюда всех наших носильщиков и погонщиков. Теперь вот гоним их вперед перед собой по одному. Что, они сами не пойдут? А если у них руки связаны за спиной, а на шее затянута петля с жердиной, типа той, что бродячих собак ловят, то они пойдут, вы как считаете? Ну вот, а то не пойдут, не пойдут, сопротивляться будут, в
комитет по правам человека жаловаться начнут. Тут никакого такого комитета нет, а права есть только у меня и еще у Хелми-паши, а все остальные просто ходячее и жалобно стонущее «мясо». «Открывашки» двуногие.
        Индиана Джонс, ау! Вот где ты бродишь, невероятно везучий сукин сын? Тебе бы здесь обязательно понравилось! Побегал бы от сходящихся стен, попрыгал бы через провалы, поуворачивался бы от блоков, что беззвучно падают сверху. Только шелест слышен, затем гулкий грохот и летят капли горячей крови очередного неудачника на носки обуви - шесты у нас от палаток тоже закончились, и поэтому жерди что у нас в наличии, не очень длинные. Даже связанные вдвое они всего четыре метра в длину. Так что да, долетает. И не только кровь, поэтому от нас воняет не только потом. Думаю, бодрому Младшему Инди таких приключений хватило бы на всю оставшуюся жизнь. И повесил бы он тогда свой кнут и шляпу в самый темный угол чулана на самый кривой гвоздь и закрыл их на замок, чтобы более ни в какие такие экспедиции, пусть хоть небо на голову падает. М-да… Одна здесь радость - нет тут вылетающих из стен копий, стрел и разных зазубренных дисков с шипастыми бревнами на веревках.
        Древние строители на подобную зрелищную, но совершенно не эффективную дешевку не разменивались. Тут все основательное, многотонное, очень продуманное и поэтому не оставляющее никакой возможности проскакать до цели а-ля кузнечик шустрым расхитителям гробниц. Так что и Лара Крофт в этом месте тоже отдыхает. Негде ей тут бегать по потолкам и сальто крутить, тесновато здесь. И никто не приготовил для нее разных хитрых рычагов, нажимных плит и выступающих из стены - ну вот совершенно случайно - окрашенных в белый цвет кирпичей с надписью: «Надави меня». И ее пятый размер ей тоже не поможет - здешние мумии этим не интересуются. И ничего я ей не завидую, у нас с Леночкой весьма приятный глазу третий плюс, а дойными коровами мы с ней никогда себя не представляли. Да мы с Леночкой и так «звезды», даже без приставки «порно» и килограммов силикона в молочных железах. Только вот сейчас наша «звезда» несколько потускнела и немного закатилась. Что-то у меня тут все через заднее место получается и никакими идеями как все сделать быстро и безболезненно я не блещу. С Леночки спроса нет - она устала и спит где-то
глубоко во мне. Напереживалась, чудо мелкое.
        - Ханум Елен, не хотите ли вы кофе?
        - А разве у нас осталось кофе, аджа Хелми? Он не высь канул в яму?
        Вот какой ишак вместо мешка с песком кинул мешок с зернами кофе? Узнаю - убью!
        - Немного осталось. На пару раз хватит. Тем более для вас, моя юная ханум.
        - Спасибо, дядя Хелми. С удовольствием выпью чашечку.
        - Я прикажу вам его сварить, ханум Елен.
        - Спасибо, эфенди.
        Пока несли по коридорам, кофе немного остыл, но еще не превратился в горчащую холодную бурду. А если добавить немного коньяка из фляжки, да под душистую пахитоску… Присесть бы куда-то…
        Ли молниеносной подсечкой сбил на пол коридора одну из наших «открывашек», бросил ему на спину свернутую вдвое тощую стопку пустых мешков. Откуда он их только взял, вроде бы они у нас закончились?
        Я благодарно улыбнулся ему и сел на скулящее и дрожащее под моими ногами. Подомной дрогнуло, пискнуло и затихло. Вот и молодец, лежи смирно, не шевелись, а то пойдешь у меня «открывать» вне очереди. Глоток, еще один глоток, глубокая затяжка и медленный выдох. Вроде бы немного отпускает, может не так уж и все беспросветно у нас впереди? Вертится ведь у меня что-то в мыслях, никак, правда не дается в руки. Хвостом все крутит… Хвостом…
        Хелми-паша тем временем выпил свою чашку, наигрался четками, негромко кашлянул и как-то робко, что ему совсем не шло, обратился ко мне:
        - Ханум Елена? Может быть мы все же несколько поспешили с устранением барона? И, полагаю, напрасно оставили без должного присмотра профессора. Да, я признаю, что был излишне настойчив и торопил вас с… С выгодным только мне решением. Но тогда мне казалось, что… Очень сожалею, что не послушал вас. Ведь, вероятно, живым барон оказался бы нам полезен? Ведь у него были некие бумаги на руках, что разорвало вместе с ним. Предполагаю, что там был способ преодолеть все эти ловушки менее… Э… Менее затратно в любых смыслах. Может если тщательно поискать в его останках, то что-то удастся восстановить из его записей?
        Черт, отвлек меня паша от размышлений, а ведь я почти поймал за хвост ускользающую от меня мысль! Хвост, хвост. Почему мне не дает покоя этот хвост?
        - В этом нет никакого смысла, уважаемый Хелми-паша. Не было ничего важного в бумагах барона, я их тщательно просмотрела. Нелепый рисунок якобы верного пути в гробницу. Несуразные значки, по которым мы должны были ориентироваться, корявый и сумбурный перевод с какого-то свитка, согласно которому кровь принесенного в жертву черного петуха и голова змеи откроют нам двери. Зачем нам этот мистический мусор, Хелми-паша? Или вы считаете, что если перед входом в лабиринт зарезать десяток петухов, то все эти глыбы перестанут падать нам на головы и плиты под нами более не будет проваливаться?
        - Я в этом сильно сомневаюсь, ханум Елена. Здесь задействована лишь голая механика. Никакой мистики и колдовства.
        - Вот именно, Хелми-паша! Тут нет никакой древней магии! Самая обыкновенная, банальная, прикладная механика. Рычаги, опоры, поворотные полусферы, нажимные пластины. Все очень просто и одновременно сложно. Я никак не могу понять, как строители этого угребища достигли столь филигранного сокрытия этих нажимных пластин! Ведь они все абсолютно идентичны даже при самом тщательном осмотре! И только когда на них наступаешь, начинает действовать механизм за стенами коридора. А эта задержка действия ловушки по времени? Знаете, Хелми-паша, мне стыдно за это, но я не могу себе представить устройство этого механизма и его принцип действия!
        - Я так же не в состоянии объяснить себе сей факт, ханум Елен. А ведь я кроме стамбульского университета получал образование и в Preu?ische Kriegsakademie в Берлине. И прослушал несколько курсов в Сорбонне! И тем не менее я просто пасую пред знаниями и умениями строителей этого кошмарного чуда!
        Хелми-паша сокрушенно вздохнул, развел руками, замолчал и вновь продолжил крутить свои четки.
        Я тоже тяжело вздохнул и соглашаясь с пашой покивал головой. В свете керосиновой лампы мое невинное движение было похоже на качание огромной морды древнего чудовища. В темноте, за неровным кругом света кто-то придушенно пискнул. И чего испугались? Это всего лишь неудачный ракурс света.
        Я вытянул еще одну пахитоску из портсигара. Хорошая тут вентиляция, весь дым исчезает где-то в вышине коридора. Подомной осторожно завозилось, но тычок кулаком куда-то в область головы задавил малейшее шевеление.
        Что же делать? Идти дальше, тупо и упрямо? Упорно проламываться через все эти препятствия, вскрывая ловушки? Так второй день уже идем. Ломимся в еле разгоняемой светом керосиновых ламп темноте подземелья как лоси во время гона, но так нам скорее все рога поотшибают, чем мы доберемся до цели. И все «открывашки» у нас кончатся. А самому мне как-то свое юное, нежное и стройное тело с красивой мордой лица заталкивать под равнодушный многотонный камень нет никакого желания. Он же, как и машина, не ебет, а сразу давит. В мокрое пятно, сопровождая этот короткий процесс влажным хрустом костей. Ну и что, что направление к нужной мне гробнице я и так чувствую, без любых петухов. Белых, черных, в крапинку. Коридоры то тут не прямые как автострада или разрез в заднице, а виляют налево и направо. Ту многосвязный лабиринт, с «островами», многочисленными «ветвями» и правило «правой руки» тут ни хрена не работает. Еще тут есть проходные комнаты с саркофагами, заполненные разным хламом - истлевшими свитками и когда-то роскошными одеждами. Разными статуэтками, огромными амфорами и кувшинами. Копьями без древков,
рассыпавшимися луками и дебильными бронзовыми мечами, изогнутыми как серпы. Саркофаги забиты мумиями жрецов, правителей и крокодилов. В одной из комнат мы нашли мумию рептилии длинной ровно тридцать метров. Сколько же мяса эта тварь сжирала при жизни? Сотней кило за раз обедала? Я так бы сразу пристрелил этот зубастый чемодан! Ведь не прокормить же такого Гену!
        Ну и разумеется, мы находили в этих погребальных камерах золото. В слитках, в украшениях, в виде масок, подвесок, амулетов и прочей ерунды - брелоков, ларцов, инкрустированных драгоценным металлом скарабеев из голубого аметиста. Сперва все набивали этими сокровищами карманы, сумки, рюкзаки. Совали в сапоги, вешали на шею, прятали за пазуху, а потом насытились. Когда этого бесполезного и тяжеленого металла не жалкая пара килограмм, а более пары тонн, то он превращается в то, что он и есть на самом деле - бесполезный хлам. Ни съесть его, ни нож из него сделать.
        И всюду - на стенах, на потолке, на полах и крышках саркофагав изображение головы змеи. Странного пресмыкающегося, ни на кобру, ни на удава или там питона, похожего. Скорее дракон без лап и крыльев, пасть вся зубами утыкана и глаза нехорошие, из кровавых рубинов. Совершенно дурацкая голова змеи… Голова змеи… Твою ж мать! Я идиот! Я полный кретин и имбецил! Да меня прибить мало! Голова! Голова змеи! Сраный Уроборос, мать его!
        Я резко вскочил на ноги, стремительно шагнул вперёд, замер, крутанулся на месте, обжигая всех вспыхнувшим взглядом. Ли сразу же подобрался, люди паши насторожились, положили ладони на рукоятки оружия. Темнота густой волной шевельнулась вокруг меня испуганно отступая к стенам.
        Черт, мне очень не хватает для полностью завершённого образа Данко в юбке какой нибудь ярко светящейся фиговины в руках. Или этого, сейбера. Только с не красного цвета лезвием. Я же воин Света, Великое Зло вот намереваюсь уничтожить, а вовсе не Дарт Еленович какой нибудь.
        Ладно, не до лишних размышлений мне. Так, где я эту самую большую тварь видел? В какой комнате? В той что вторая слева от входа? Точно! Там это чудовище ждет меня!
        - Ханум Елена?!
        - Госпожа?!
        - Мы возвращаемся к выходу, Хелми-паша, Ли. Я поняла, что мне нужно сделать. Я нашла путь к сердцу этого лабиринта.
        Ну привет, древняя тварь! Как ты тут? Не устал ждать Избранного? То есть Избранную. Работаешь еще? Не сломался за тысячи лет?
        Я провел ладонью по огромному холодному телу золотой фигуры рептилии. Метра три в диаметре чудище. Здоровое и совсем неправильное - чудовище не глотало свой хвост, а лениво положило здоровенную морду с широко раскрытой пастью на самый его кончик. Я чуть сместился вперед и встал прямо напротив пасти дракона. Или змеи? В кроваво-красных глазах твари мелькнули торжествующие искорки, заставив меня непроизвольно вздрогнуть. Хрен тебе! Меня не испугаешь отблесками света ламп в полированном камне! И чтобы не передумать, я быстро сунул руку в ожидающе раскрытую пасть чудовища. Почему-то левую.
        Больно не было. Челюсти твари на мгновение сомкнулись и тут же разомкнулись, а за моей спиной через долгое мгновение что-то натужно заскрежетало, и стена комнаты полностью ушла в пол.
        Я расслабленно и одновременно торжествующе выдохнул:
        - Вот и все. И не надо резать никаких петухов. Хелми-паша, прикажите своим людям нести сюда нефть и керосин. Пусть потом грабят. У них будет на это время. Часа три.
        А сам я опустился на прохладный камень пола рядом с каменным ложем твари. Устал здорово, немного посижу тут. Ты же не против, древнее чудище? Ох, чуть не забыл!
        - Ли!
        - Да, Госпожа?
        - Проследи пожалуйста, чтобы никто не пытался открыть саркофаг там - я махнул в непроглядную черноту открывшегося прохода.
        - Захотят ограбить - пусть грабят, но только пусть не открывают. Я сама его открою. Вместе с тобой.
        Я с усилием повернул голову в сторону:
        - Вы ведь не против, Хелми-паша?
        - Нет, ханум Елена. Вы в своем праве. Я соблюдаю все наши договоренности.
        - Спасибо, вам аджун Хелми. Ли?
        - Я прослежу, Госпожа. Отдыхайте Госпожа.
        - Спасибо тебе Ли, ты у меня самый лучший.
        Показалось мне или нет, что Ли еле заметно вздрогнул и в его глазах что такое мелькнуло? Мутное и нечистое. Наверное, показалось. Мне много что в последнее время кажется, словно я сплю на яву.
        Сильно прищурившись я вглядывался в темноту входа в Великий Лабиринт из которого несло нестерпимым жаром. Кожу моего лица даже сквозь ткань намотанного на него платка сводило в сухую корку. Кончики волос чуть потрескивали от невероятно высокой температуры, но я не отходил, даже не сместился на шаг назад.
        Интересно, что там так может гореть? Без вони сгораемой нефти и дрянного запаха. Без рева пламени. Один чистый, опаляющий огонь. Прям очистительное пламя.
        Вдруг из этой мартеновской топки вынесся натужно воющий «факел», сделал пару шагов, упал, затих. До меня донесся мерзкий запах горелой плоти.
        Вот что за идиоты? Ведь всех же людей Хелми-паши я честно предупредил, что там будет жопа, а сам эфенди в приказном порядке велел всем выйти из подземелья. Нет, жадность и глупость человеческая неистребима и непобедима.
        - Вас можно поздравить с успехом в вашем предприятии, Елена Александровна?
        - Спасибо, Саша. Как вы себя чувствуете? Раны по ночам не беспокоят? Жажда не мучает? Вам ведь, наверное, постоянно хочется пить?
        Стилет молчал, только кто-то стоящий рядом с ним негромко хмыкнул. Я повернулся к товарищу Гольбе. А неплохо его жизнь и я потрепали. Страшен стал мой Сашенька, чрезвычайно уродлив. Стянутая обширными ожогами кожа лица, безобразные рубцы. Кисти рук он прячет в перчатках - там, наверное, полный кошмар.
        - Скучали по мне, Саша? Вспоминали ночами, когда вам не спалось от боли?
        - А вы Елена Александровна? Вы по мне скучали?
        - Я? Нет. Век бы вас не видела. Кстати, а кто это рядом с вами такой мужественный и симпатичный? Представьте же его мне! И еще - я махнул рукой вокруг себя - зачем такое невероятно большое количество вооруженных мужчин окружает хрупкую и беззащитную женщину? Я не смогу их всех убить - патронов не хватит.
        Вперед шагнул лощеный, улыбнулся открыто и ответил мне вместо Сашеньки-Стилета:
        - Все эти люди только, и исключительно для вашей безопасности, леди Элен. Это ваша охрана и почетное сопровождение. Позвольте представиться леди Элен - сэр Джоффри Руперт Сесил Уайкхем-Туилстон, 19-й барон Сэй и Сил, старший полковник армии Ее Величества!
        Мужчина лет сорока с прекрасной осанкой, седой, с умным, волевым лицом и цепким взглядом серых глаз, уронил на свою грудь чисто выбритый подбородок, но каблуками щелкать не стал - какой может быть щелчок на песке? Какой породистый самец! Хорошие у него были заводчики.
        - Я ваш, леди Элен, смею на это надеяться, будущий друг и верный спутник в вашей новой жизни.
        Я же рот от его такого заявления открыл. Упаси меня бог от таких друзей, что хуже врагов!
        - Леди Элен? Простите, с вами все в порядке? Леди, в нашем лагере приготовлена для вас прекрасная палатка в которой вас ожидает ванна, новый гардероб и охлажденная чистейшая вода. И отличный коньяк с прекрасным выбором сигар. И обе ваши служанки. Леди Элен, позвольте мне сопроводить вас до места вашего отдыха? Но если вы хотите перед этим задать мне несколько вопросов, то я с огромным удовольствием отвечу вам на них. Но все же… Может быть нам несколько поменять место для нашего разговора? Знаете, я нахожу, что здесь невероятно жарко!
        Этот, как его, Джоффри Руперт и что там еще, 19-й барон каких-то сил рассыпался мелким бесом и плел словесные кружева, а я все растерянно молчал, не зная, что мне делать, что сказать. Нет, я ожидал гостей, но не Дед Морозов же со сказочными подарками? Вот как мне на столь неожиданный поворот событий реагировать?
        Никто меня не хватает и не вяжет, мешок на голову не одевает. Все от меня на далеком расстоянии стоят. Не наставляют на меня стволы винтовок и хищные зрачки дул пистолетов. У всех оружие в застегнутых кобурах и на плечах. А наглые пулеметчики вообще развернулись ко мне спиной и целятся куда-то туда, в пустынную пустыню. Поэтому после продолжительной паузы я разродился наиглупейшими в этой ситуации вопросами:
        - Ванна? Моя охрана? Я леди? А почему я леди? Объяснитесь, сэр.
        - Лорд Пратт позволил себе удочерить вас, леди Элен! Да, без вашего ведома, но я полагаю, что…
        Он снова что-то начал плести, этот барон, а я впился взглядом в глаза Стилета:
        - Продал меня, Саша? Продал. Не продешевил, я надеюсь?
        Барон тут же заткнулся, а Сашенька чуть скривился, дернув уголком губ:
        - Нет, не продешевил. Меня полностью устроила цена за тебя, Лена. Или кто ты на самом деле.
        - А зачем? Какую ценность я теперь для вас представляю? Все что было ценным, оно - я махнул рукой назад - сгорело. Сейчас там только пепел. Что ценного я из себя для вас представляю? Может для вас ценен мой ум? Мои таинственные знания? Мои голоса в голове? Очень в этом сомневаюсь! Почему же тогда, господа? Не томите господа меня ответом, вы же не звери, господа!
        Я перестал сыпать словами, заткнулся, ожидая от них ответа, а они лишь переглядывались. Англичанин что-то пытался произнести, но Гольба ему не дал, еле заметно отрицательно мотнув головой. Какие таинственные и загадочные мужчины! Что же, тогда я пробую сам узнать, построю версии вслух:
        - Хорошо, господа. Тогда я сама попробую догадаться…
        Как спину то жжет!
        - Итак, я не обладаю сакральными знаниями, я не наследница престола, у меня не голубая…
        Я ошеломленно замер. Кровь! Тварь в глубине лабиринта! Голова змеи! Пасть, наполненная острыми зубами, что что-то нашли в моей крови. Что-то, что открыло проход к гробнице с вирусом внутри нее. В моей голове щелкнуло, сдвинулось, пазл сложился. Я в очередной раз идиот! Полный, клинический!
        - Саша, когда вы поняли, что это во мне? Чистое, ограненное, безвредное? Всемогущее?
        Гольба в ответ на вопросы, не скрывая этого, скривился:
        - Сам я не понял. Мне подсказали. Он подсказал, в обмен на твою жизнь и свободу.
        Мы одновременно посмотрели на замершего рядом со мной безжизненным истуканом Ли.
        Ли, Ли… Как ты мог?! Как же ты мог, Ли?
        - Простите меня, Госпожа. Но ваша жизнь бесценна, Госпожа. И то, что в вашей крови тоже бесценно.
        И Ли опустился рядом со мной на колени, поднимая вверх на вытянутых руках обнаженный клинок:
        - Простите меня, Госпожа. Я лишь исполнял волю богов. Моя жизнь в ваших руках, Госпожа!
        Да пошел ты, самурай недоделанный! И боги твои вместе с тобой пошли!
        Я заложил руки за спину, сделал два шага влево, развернулся, прошел три шага вправо. Постоял на месте, размеренно качаясь. Носок-пятка, пятка-носок. Мне не мешали думать.
        Меня ждет клетка? Ну да, ждет. С нетерпением. Комфортная такая, уютная. Золотая клетка с яркими блестяшками на всех прутьях. И сытая спокойная жизнь до конца жизни. А оно мне надо? Мне нужен такой размен себя на другого себя? Да, живого и здорового, но совсем не меня. Потому что я так жить не смогу, ведь это буду уже не я. А бесценный источник, ресурс долголетия и здоровья для умирающих от цирроза печени сильных мира сего. Нет, такое мне не нужно! От слова совсем. Не хочу быть для них лекарством от всех болезней! Ибо недостойны. Потому что захотели купить. А это не покупается, только зарабатывается. Потом, кровью, потерями, жертвами. И не обычными - вскрыл кому-то глотку и все, а своими, когда жертвуешь часть себя. Самую бесценную и дорогую. Жертвуешь, проклиная себя. И тебя проклинают. И по-другому тут никак!
        Поэтому я начал смеяться. Громко, со слезами на глазах, давясь выплескиваемым из себя смехом. И тыкать пальцем.
        - Вы! Вы! Неужели вы! Неужели вы такие кретины, господа?
        Очередной приступ истеричного смеха, заставляющий согнуться меня пополам. Лица растерянные и ошеломленные. А я все смеюсь и смеюсь. Без конца.
        - Ох, простите меня, господа, за этот смех и мое безобразное поведение, но вы…
        Я вытер выступившие слезы.
        - Но вы невероятно глупы! Вы собираетесь перелить себе мою кровь? Вы надеетесь вот так просто обрести бессмертие? Просто переливая себе мою кровь? Напрямую?! Через ужасные страшные трубки? Бог мой, Саша! И ты, сэр как тебя там! Вы что, извращенцы?! Или вы любите пить кровь? Теплую кровь красивых молодых женщин? Или вы совершенно не знаете о том, что при переливании не используют цельную кровь? Саша, вы точно не знаете, что такое центрифуга, холодильник, лаборатория и смешные люди в белых халатах? Как их? - я звонко прищелкнул пальцами - Ах да! Врачи!
        «Какой мудак так крепко пришил эти долбанные пуговицы?! Сам и пришил, мудак…».
        Я улыбнулся - хотел грустно и расстроенно, но как уж получилось и покачал головой из стороны в сторону. Указательный палец подцепил третью сверху пуговицу - жарко тут, у вас…
        - Эх Саша, Саша… Товарищ Гольба! Ну не надо вам так истово верить невеждам от науки, это недостойно вас, человека думающего! И тем более верить какому-то азиату! Обыкновенному дикарю! Вы же не англичанин и не болгарин! Это им, совершенно не думающим, это простительно, а вот вам - нет!
        Гольба встряхнул головой, как застоявшийся конь и глухо рыкнул, будя сам себя звуком слов. Но получилось это у него как-то не убедительно, не отошел он от моих речей до конца. И поэтому, как и я раньше, полную глупость спросил:
        - А… А почему болгарин, Елена Александровна?
        - Да какая вам разница, Саша! Болгарин или румын?! Они все буржуи! Так что, вы уж выбирайте ориентиры правильно, а не правильные!
        Указательный, средний и большой пальцы, три брата, три пальчика-мальчика, ловко подцепили свернутый колечком шнур на моей груди. Все, бля, я больше не могу нести на полном серьезе этот бред и полную ахинею! Да и очнутся они скоро, в себя придут. Рывок! Черт, как больно лента-застежка лифчика в ребра врезалась!
        А англичанин у нас молодец… Почуял, зверюга породистая - плохо все для него и сейчас станет намного хуже. Очень развито у аристократов чувство на опасности. Ну вот и рванул сэр как его там назад и в сторону. Ладно, хоть стрелять не стал - не хочу пулю за просто так словить, сам уйти хочу. И Сашенька, недобиток мой, все правильно понял, только поступил наоборот - кинулся ко мне с места, да так быстро, что я на мгновение обалдел, молниеносно руку к моей груди выбросив…
        Нет, ну каков наглец! И подлый эротоман! Хотя в чувстве прекрасного ему не откажешь - у меня очень хорошая грудь! И между грудей у меня очень замечательно прячется граната мистера Миллса Bomb № 23 пришитая к бюстгальтеру крепкими суровыми нитками. С уже вставленным запалом.
        Ох! И мой Ли туда же за Сашенькой стремится, только он за ноги меня решил схватить. Очнулся вдруг слуга неведомых богов.
        Но, промахнулись товарищ Гольба и мой верный предатель Ли, не достанется вам Леночкиного тела! И моей крови. Хрен вам, суки, а не бессмертие! Не будет вам счастья для всех, уйдете вы от меня обиженными!
        Быстрый взмах, моя рука вылетает из-за расстёгнутого ворота френча, широкий шаг назад. Еще шаг назад, в ревущее позади меня пламя. На солнце сверкает слепящими искрами летящее вверх кольцо от гранаты, чека больно царапает кожу левой груди. Наверное, мне надо считать шаги? Зачем? У меня же нет в запале порохового замедлителя! Но все равно. И - два, и - три, и…
        Странно, кольцо медное, а блестит как огонь…
        А потом я все ждал и ждал, когда все закончится. Но почему-то ничего не заканчивалось. Огонь ревел, рычал, жалил меня бесчисленными языками пламени, тесно обнимал, но у меня даже волосы на голове не вспыхнули. А потом из ревущего кольца пламени вышел Алексей Петрович. Тот самый, настоящий полковник из моего второго мира, где я был мальчиком Димой. Присел рядом со мной на песок, протянул мне бутылку с водой. Обычную, пластиковую. Литровую, неполную, чуть смятую и без этикетки.
        - Пить хочешь?
        - Не откажусь.
        Я почти уже поднес горлышко бутылки к губам, но замер, остановился. Полковник грустно улыбнулся:
        - Пей, не бойся, вода не отравлена. Совсем ты параноиком стал, Дима.
        - Я сейчас Лена.
        - Ну да… Ты сейчас совсем другой. Другая. Пей, не тяни, а то вода нагреется.
        И вот зачем обманывать? Тут ничего нет - ни времени, ни жара огня, ни полковника. Вместо него тут кто-то другой.
        Мнимый Алексей Петрович терпеливо дождался, когда я напьюсь - вода все почему-то никак не заканчивалась, потом вздохнул, спросил, задумчиво смотря на меня как на какое-то диковинное насекомое, но точно, не как на бабочку:
        - Наверное все ждешь, когда сгоришь, развеешься пеплом? Скроешься в Великом Ничто?
        - Да. Жду. А оно есть, это Великое Ничто?
        - Нет, разумеется. Его нет. Все это ваши человеческие выдумки. Ничто оно и есть ничто, как оно может быть?
        Мы помолчали.
        - Слушай, Дим, вот ты вроде бы неглупый человек. Опытный, трижды уже живший. Даже в чем-то мудрый. Но почему ты ни разу не задумался - а почему ты в этом мире вдруг стал женщиной? Для чего? Какой вдруг резон в смене твоего пола? Ну ведь не круглый же ты дурак! Но почему не задумался об этом хотя бы на пару минут?
        Я заглянул в себя. А действительно - почему? Хотя нет, один раз я задумался, в самом начале новой жизни, и все, больше об этом не думал. Совершенно и абсолютно удовлетворился своим домыслом. А затем мне некогда было разбираться в этом, гадать зачем и почему - я постоянно куда-то бежал, в кого-то стрелял. Прятался, лгал, предавал, обманывал, убивал. Вот когда тут свободную минутку найти на долгие размышления? Совершенно ведь некогда! И сейчас не буду об этом думать, не хочу. Мне и так все расскажут.
        Полковник вновь, но уже сокрушенно вздохнул:
        - Вот каким ты был, таким и остался. Ничему тебя твоя новая жизнь не научила. Все такой же уверенный в собственной непогрешимости и исключительности. Этакий Великий Судия имеющий право решать кому жить, а кому умирать. Никого и ничего не жалеющий. Никого и ничего не любящий. Даже себя. Хладнокровное чудовище.
        - У меня на это были причины. Целый Эверест причин. А главная из этих причин сгорает сейчас вон там!
        Я неопределенно мотнул головой за кольцо пламени. Черт его знает в какой там стороне находится горящий саркофаг с небольшим сосудом внутри него из странного светящегося материала.
        - Разве цель не оправдала все причины? И все?
        Мнимый полковник улыбнулся тенью улыбки, на короткое расстояние развел свои ладони:
        - Ты в этом так уверен? Хотя да, может так и есть, эта цель все оправдала, спорить с тобой не буду. Но я ведь спрашивал не об этом… Дим, так тебе все еще интересно, почему ты в этой реальности стал женщиной? Или сам догадался уже?
        Я быстро кивнул и тут же отрицательно помотал головой. Отделываться мотанием головой совсем не вежливо, но не вскакивать же мне на ноги и вопить во все горло: «Нет! Не догадался! Но мне очень интересно! Я очень хочу знать почему я баба! Объясни мне! Ответь! Открой мне глаза на тайну моего предназначенья! Чья я будущая мать? Спасителя человечества?!».
        По-дурацки как-то все это выглядит. И пафоса слишком много. А я не люблю пафос.
        Полковник понимающе и одобрительно улыбнулся:
        - Правильные мысли, но неверные. Мать из тебя вышла бы так себе…
        - Почему? Разве львица или волчица плохие матери? Или крокодилиха?
        Я вот уверен, нормальные из них матери, заботливые. Кормят, поят, охраняют, папаш-людоедов от помета отгоняют. Вот только с крокодилихой пример не совсем удачный, но все равно она тоже типа мать. И из меня хоть какая-нибудь мать получится! Но вдруг задумался - а какая из меня выйдет мать? Мать, это же начало новой жизни. Это завтра, это будущее.
        Я на миг представил себе какое из меня может получиться будущее и меня затошнило.
        - А вот это ты зря, нормальная мать из тебя бы вышла. Жизнью битая, матерая. За своих щенков любого порвущая. Ты умеешь выживать, созидать и разрушать. Есть у тебя опыт и знания. Но тут другое… Тут другая причина.
        - Какая?
        Полковник не отвечал. Молча играл с лепестком пламени уютно устроившемся у него на ладони. Долго. Бесконечно. Я не выдержал:
        - Так почему?
        - Потому что надеялись, что ты, став Леночкой, наконец-то поймешь и осознаешь ценность жизни. Любой жизни. Предполагали, что ты полюбишь, начнешь дорожить тем что тебе дали. А не будешь, как и раньше разрушать все вокруг себя.
        - Мне не нужно было уничтожать вирус?
        - Нужно. Здесь - нужно. Этот мир еще не готов к такому «подарку». Тут ты молодец, ты справился. Но… Но ты все равно неисправим. К сожалению, так считаю только я.
        Мнимый полковник на мгновение прервался, коротко глянул на меня, а мне почему-то стало страшно от его взгляда. Очень страшно. Я даже на мгновение захотел упасть в обморок. Но справился с минутной слабостью. Не упал.
        - Ладно, здесь ты закончил, все за собой подчистил. Твоя миссия выполнена. Теперь отправляйся обратно. Туда, откуда ты пришел. Туда, где все началось. И постарайся в этот раз не обгадиться. Проживи свою новую жизнь так, чтобы не было потом мучительно больно. И стыдно. Ты уж постарайся. Это твой последний шанс.
        «Нас утро встречает прохладой… Почему ты, красивая, мне так и не рада…То есть не мне… А громкому пенью гудка».
        А чему тут радоваться? Впереди у меня столько работы!
        Березники, май 2019.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к