Сохранить .
Домоседы Вячеслав Рыбаков
        Рыбаков Вячеслав Домоседы
        Вячеслав РЫБАКОВ
        ДОМОСЕДЫ
        - Опять спина, - опрометчиво пожаловался я, потирая поясницу и невольно улы баясь от боли. - Тянет, тянет...
        - Уж молчал бы лучше, - ответила, повернувшись, жена. - Вчера опять лекар ство не принял. Что, скажешь - принял?
        - Принял, не принял, - проворчал я. - Надоело.
        - Подумать только, надоело. А мне твое нытье надоело. А мне надоело, что ты одет, как зюзя. Хоть бы для сына подтянулся.
        - Злая ты, - я опустил глаза и с привычным омерзением увидел свой навалив шийся на шорты, будто надутый живот.
        Жена кивнула, как бы соглашаясь с моими словами, и вновь сквозь сильную линзу уткнулась в свой фолиант, - ослепительный свет утра, бьющий в распахнутые окна веранды, зацепился за серебряную искру в ее волосах, и сердце мое буквально обвалилось.
        - А у тебя еще волосок седой, - сказал я.
        С девчоночьей стремительностью жена брызнула к зеркалу.
        - Где? - она вертела головой и никак не могла его заметить. - Где?
        - Да вот же, - сказал я, подходя, - не суетись.
        - У, гадость, - пробормотала жена; голос ее был жалобный и какой-то брезгли вый. - Давай, что уж...
        Я резко дернул и сдул ее волос со своей ладони - в солнечный сад, в птичий гомон, в медленные, влажные вихри запахов, качающиеся над цветами. Жена рассмат ривала прическу, глаза ее были печальными; я осторожно обнял ее за плечи, и она, прерывисто вздохнув, отвернулась наконец от зеркала и уткнулась лицом мне в грудь, - очень славная женщина и очень странная, но - как я ее понимал!
        - Спасибо, - сказала она сухо и отстранилась. - Глаз - алмаз. Чай заваришь? Сынище, наверное, скоро встанет.
        Я заварил свежий чай покрепче и вышел, как обычно, потрусить в холмах перед завтраком; скоро шелестящие солнечными бликами сады остались справа, слева потя нулись, выгибаясь, отлогие травянистые склоны, все в кострах диких маков; я уже различал впереди, над окаймлявшими стоянку кустами, белую крышу машины сына; я миновал громадный старый тополь; вот лопнули заросли последнего сада, встрепе нулся ветер, и мне в лицо упал голубой простор - и Эми, сидящая перед мольбертом у самого прибоя.
        Наверное, я выглядел нелепо и гротескно; наверное, я топотал, как носорог; она обернулась, сказала: "Доброе утро" - и, как все мы улыбались друг другу, безвыездно живя на острове едва не три десятка лет, улыбнулась мне, эта странная и славная женщина, которую я, казалось, еще совсем недавно так любил. Она страс тно, исступленно искала красоты, - она то писала стихи, то рисовала, то пыталась играть на скрипке или клавесине, и всегда, сколько я ее помню, жалела о моло дости: в двадцать пять - что ей не восемнадцать, в сорок - что ей не двадцать пять; до сих пор я волок по жизни хвост обессиливающей вины перед нею и перед женою, словно бы я чего-то не сумел и не доделал, чем-то подвел и ту и другую.
        - Доброе утро, - ответил я.
        - Правда же? Чудесное! А к тебе мальчик прилетел?
        - Залетел на денек.
        - У тебя замечательный мальчик, - сообщила она мне и указала кистью на машину: - Его?
        - Его.
        - Знаешь, - она смущенно улыбнулась, опуская глаза, - тебе это, наверное, покажется прихотью, капризом одинокой старухи, выжившей из ума... но, в конце концов, мы так давно и так хорошо дружим, что я могу попросить тебя выполнить и каприз, ведь правда?
        - Правда.
        - Он мне очень мешает, этот гравилет. Просто давит отсюда, сбоку, такой мер твый, механический, навис тут... Понимаешь? Я не могу работать, даже руки дрожат.
        - Машина с вечера на этом месте. Ты не могла сесть подальше, Эми?
        - Нет, в том-то и дело! Ты не понимаешь! Здесь именно та точка, точка даос ской перспективы, больше такой нет! Она уникальна, я искала ее с весны, тысячи раз обошла весь берег...
        Наверное, это была блажь.
        - Ты не попросил бы сына переставить гравилет - хотя бы вон за те тополя?
        - Парень спит еще, - я пожал плечами и вдруг опрометчиво сказал: Сейчас я отгоню.
        - Правда? - Эми восхищенно подалась из шезлонга ко мне. - Ты такой добрый! И не думай, милый, это не блажь.
        - Я знаю.
        - Я буду очень тебе благодарна, очень. Я ведь понимаю - сегодня тебе осо бенно не до меня, - она вздохнула, печально и покорно улыбаясь. - А сколько, наверное, у твоей подруги радостей и хлопот!
        Нечто выдуманное, привычно искусственное чудилось мне в каждом ее слове - но нельзя же было ей не помочь, хотя я уж лет тридцать не водил машину; я двинулся к гравилету, но Эми грустно сказала:
        - А я... Ах. Я еще могу любить, но рожать - уже нет...
        Я остановился. Все это звучало скорее претенциозно, нежели искренне, скорее банально, нежели красиво, это годилось бы в двадцать лет, но не в пятьдесят; мне было жаль эту женщину - но меня тошнило.
        - В свое время ты мне говорила то же самое наоборот, - проговорил я. - Любить - уже могу...
        Она бессильно, чуть картинно выронила кисть, тронула уголки глаз суставом указательного пальца.
        - Я всегда... всегда знала, что этим испортила все, - пролепетала она. - Только потому ты и позволил мне уйти... Сейчас я заплачу, - голос ее и впрямь был полон слез. - Почему ты меня не заставил?
        - Я его перегоню, - ответил я.
        Гравилет был красив - стремительный, приземистый, жесткий; правда, быть может, чересчур стремительный и жесткий для нашего острова с его мягким ветром, мягким шелестом, мягкой лаской моря; возможно, это была и не вполне блажь; так или иначе, я обязан был выполнить просьбу Эми, хотя это, по-видимому, обещало оказаться более трудным, нежели я полагал сначала.
        Я коснулся колпака, и сердце мое сжалось, это было как наваждение непонят ный, нестерпимый страх; я не в силах был поверить, что смогу откинуть колпак, положить руки на пульт, повиснуть в воздушной пустоте... но что тут было неверо ятного?.. но, может, все же лучше дождаться сына?.. но я оглянулся, и Эми пома хала мне рукою... я был омерзителен себе, но не мог перебороть внезапного ужаса - тогда, перестав бороться с ним, я просто откинул колпак, просто положил руки на пульт, гравилет колыхнулся, повинуясь истерической дрожи противоречивых моих команд; чувствуя, что еще миг - и я не выдержу, я закричал и взмыл вверх; ума не приложу, как я не врезался в тополя, я не видел, как миновал их; машина удари лась боком, крутнулась, выбросив фонтан песка, замерла - хрипя, я вывалился наружу и отполз подальше от накренившегося гравилета. Все же я справился. Со стороны, вероятно, выглядело очень смешно, как я на четвереньках бежал к воде, но меня никто не видел, и, поднявшись, на дрожащих ногах я вошел в воду по грудь; вода меня спасла.
        Блистающая синева безмятежно цвела медленными цветами облаков, море перепол нено было колеблющимся жидким светом. Казалось, мир поет; в тишине отчетливо слы шалась мерная, торжественная мелодия, напоминающая, быть может, молитву жреца- солнцепоклонника, мага, иссохшего от мудрости и горестного всезнания...
        Я плеснул себе в лицо соленой водой.
        ...Обратный путь лежал почти через весь поселок, и на каждом шагу я улыбался и здоровался, здоровался и улыбался; все мы знали здесь друг друга, едва ли не пятьсот человек, которым для работы нужны только книги, да письменный стол, да телетайп информатория, да холст, или, как мне, синтезатор, - жители одного из многих поселков, рассыпанных на Земле специально ради тех, кому для работы нужны лишь книги да письменный стол. Я не смог бы теперь жить больше нигде.
        Лишь дети навещали нас - дети, родившиеся здесь, но учившиеся, а теперь и живущие, в том мире, который читал наши книги, слушал наши симфонии, но зани мался многим другим. Когда-то поселок напоминал громадный детский сад...
        Сын уже проснулся. С веранды слышался приглушенный разговор и счастливый женский смех; стараясь двигаться беззвучно, я обогнул дом и по наружной лестнице проник в свою комнату, потому что шорты действительно следовало снять, прикрыть драные саднящие колени длинными брюками...
        - Ну наконец-то, - сказала жена, с хозяйским удовлетворением, рачительно отмечая изменения в моем туалете. - Мы уж тебя заждались.
        - Простите, ребята, - покаянно сказал я. - Встретил Эми на стоянке.
        - Ах, Эми, - значительно произнесла жена.
        - Сидит, рисует. Представь, попросила перегнать машину со стоянки за тополя - дескать, мешает композиции.
        Сын широко улыбался.
        - Ну и ты? - спросил он.
        - С грехом пополам, - засмеялся я и вдруг понял, что сквозь улыбку он смотрит на меня со смертельным беспокойством. Меня будто обожгло - он знал!.. он что-то знал о моем кошмаре! - Чаю мне, чаю горяченького! - Я с удовольствием и гордостью разглядывал его: он-то мог не стесняться, что на нем лишь короткие шорты в облипочку и безрукавка, завязанная узлом на узком мускулистом животе, - он был стройный, жесткий, как его гравилет, глазастый - молодой; и ведь подумать только, какая-то четверть века промахнула с той поры, как несмышленый и шустрый обезьяныш с хохотом вцеплялся мне в волосы; какая-то четверть века; века. Века.
        Мы завтракали и очень много смеялись. Внука хочу, с шутливой требователь ностью говорила жена, понял? Лучше двух. Сама дура была, родила одного, таких дур на весь поселок раз-два и обчелся. Близняков давай, уговор? Мам, думаешь, с девушками так легко разобраться? Их знаешь сколько много? А Леночка, она ведь так тебе нравилась, даже гостить приезжали вместе, целовались тут под каждым кустом... Не следовало ей говорить об этом столь бестактно, - Лена, младшая дочь Рамона Мартинелли, месяцев пять назад улетела на один из спутников Нептуна, и сын, навещавший нас за это время четырежды, выглядел явно замкнутее, чем когда- либо прежде; мы решили, что у них как-то не сладилось, и он переживает ее вне запный, едва ли не демонстративный отлет; из-за фокуса Лены даже дружба наша с Рамоном и Шурой, его женою, чуть не разладилась, но оказалось, что их принцесса и с ними повела себя резко - записала лишь одно письмо перед отлетом, коротень кое, минут на семь, и, даже не заехав попрощаться, с тех пор вообще будто забыла о стариках. Знаешь, мам, ну просто невозможно выбрать. Шейх, подыгрывая сыну, с
удовольствием ворчала жена. Гарем ему подавай... И все подкладывала мальчишке то ветчины, то пирожных, то пододвигалась к нему вплотную, проверяя, не сквозит ли на него из окна. Я слушал их смех, их разговор, и он непостижимым образом укла дывался на мелодию, подслушанную мною у мира сегодня; они словно бы пели, сами не подозревая об этом. Самоходный очистной комплекс - это, мам, еще тот подарочек. Нет, не по самому дну. Средиземное кончаем, осенью все звено перейдет в Атлан тику...
        Было уже сильно за полдень, когда мы поднялись наконец из-за стола, и тут сын спросил, есть ли у меня что-либо новое, а когда я кивнул, попросил наиграть.
        Наверное, это действительно была плохая соната. Я делал ее без особого удо вольствия, и играл теперь тоже без удовольствия, со смутным беспокойством, не в силах понять, чего мне в ней недостает; она казалась мне бегом на месте, рыча нием мотора на холостом ходу - но это ощущение безнадежной неподвижности было у меня от всей нашей жизни, в первую голову - от самого себя; мне чудилось, будто я чего-то жду, долго и стойко, и музыка лишь помогает мне скоротать время; я словно бы ехал куда-то и должен же был наконец доехать, - я заглушал это чувство исступленным метанием в невероятно сложном лабиринте кровяных вспышек и болез ненных, почти человеческих вскриков; я знал наверное, что никуда не приеду, и нет никакого смысла в этом извилистом потоке организованного света и шума, пусть даже его называют музыкой, - все равно молодой мужчина с цепким взглядом и силь ными руками, слушающий теперь меня, никогда больше не ухватится за мои пальцы и не позовет в холмы ловить кузнечиков, и будет прав, ибо его дела куда важнее моих; все равно мать этого мужчины никогда не сможет меня уважать, и будет права, ибо с
самого начала я оказался не в силах вызвать в ней уважение; все равно ни одна женщина больше не скажет мне "люблю", и будет права, ибо я никогда не решусь позвать ее, боясь очередной вины, боясь предать уже трех; все равно у меня не будет новых друзей, ибо душа моя не способна создать ничего нового; эта скованность собой, эта обреченность на себя доводили меня до исступления, мне хотелось все взорвать, сжечь, и я давил на неподатливую педаль "крещендо" так, что стрелки на шкалах трепетали подле ограничителей, - вот о чем я думал, играя сыну свою сонату, и вот о чем я думал, когда ускользнули последние отзвуки виб рирующего эха, погасли холодные мечущиеся огни и наступила тишина.
        - Такие цацки, - сказал я и откинулся в кресле.
        - Потрясающе... Что-то итальянское, да?
        - Верно, я немного стилизовал анданте. Заметно?
        - Очень заметно, и очень чисто. Эти зеленые всплески - как кипарисы.
        - Усек? - удовлетворенно хмыкнул я. - Знаешь, была даже мысль в Италию сле тать.
        - И что же помешало? - спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась насто роженность в его глазах.
        - Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать? Про пинии Рима все до меня написали.
        - Действительно! - облегченно засмеялся он. - Респиги, да?
        - Молодец. Память молодая... Так что, понравилось, что ли?
        Он помедлил, прислушиваясь к себе.
        - Пожалуй... Только зачем ты так шумишь?
        Сердце мое сжалось.
        - Все вокруг так... - я запнулся, подыскивая слово, - так бессильно... не знаю. Хочется проломить все это, чтобы чувствовать себя человеком. Вышло искусс твенно?
        - Нет, очень мощно! Просто... приходишь домой усталый до одури, и хочется чего-то нежного, без надрыва и штурма, чтобы, - он усмехнулся, чувствовать себя человеком.
        Мы посмеялись. Потом я опрометчиво сказал:
        - Я по характеру... ну, космонавт, что ли...
        - Космонавт?! - он резко выпрямился в кресле, реакция его была куда сильнее, чем можно было ожидать. Я замахал руками.
        - В том смысле, что чего-то энергичного хочется. А жизнь вывернула совсем на другую колею. На остров этот сладкий. Я тебе не рассказывал, как подавал в Гага ринское?
        - Нет, - медленно проговорил он.
        - Стеснялся, наверное... Разумеется, не прошел. Но был такой грех в ранней молодости. Бредил галактиками... Когда начались работы по фотонной программе, чуть с ума не спрыгнул от вожделения, все сводки, до запятых, помнил наизусть. А теперь, хоть убей, даже не знаю, чем они там занимаются на Трансплутоне.
        - Вот, значит, в чем дело, - с какой-то странной интонацией произнес мой сын.
        Стена меж нами только толще сделалась от моей болтовни; наверное, со стороны я был смешной и жалкий; лучше бы сын зевал, скучал, не слушал, нет, он слушал внимательно, и что-то творилось в его душе, но мне чудилось страшное: будто в каждом моем слове он слышит не тот смысл, который пытаюсь высказать я, и каждое слово, которое он сам произносит, значит для него совсем не то, что для меня, - мы были так далеки, что нам следовало говорить лишь о пустяках.
        - Ладно, - сказал я. - Пошли, что ли. Мама уж заждалась.
        - Погоди, - сказал сын смущенно. - Знаешь что? Сыграй, пожалуйста, вокализ.
        "Вокализ ухода". Он был написан очень давно, почти за год до рождения сына; жена тогда сообщила мне обычным, деловитым своим голосом, что полюбила другого и он зовет ее и ждет; к тому времени я уж понял, что мне не сделать из нее чело века, которого я, хоть и не встречал никогда, люблю, - и я сделал, по крайней мере, ее голос таким, какой мог бы любить, каким она, по моим понятиям, должна была бы сказать мне то, что сказала: печальным, нежным - призрачно-голубым; с тех пор она совсем перестала принимать меня всерьез, хотя почему-то не ушла; оказалось, мне приятно касаться полузабытого ряда "вокс хумана", извлекать те звуки и светы, которыми я очень давно - в последний раз - надеялся все переме нить; я стал играть медленнее, мне жаль было кончать; едва ли не вдвое дольше обычного я держал финальный, алмазный стон, похожий на замерзшую слезу, - стон невиновности, кающейся в своей вине, - но иссяк и он; чувствуя болезненно- сладкое изнеможение, я обернулся к сыну и, увидев слезы на его глазах, с удивле нием подумал, что когда-то, очевидно, написал действительно сильную вещь.
        Мы весь день провели на пляже. Много купались. Любовались острым парусом у горизонта, - Якушев, как обычно, крутился километрах в двух, не отплывая дальше, - он сам рассказывал, какая жуть его берет, когда родной берег начинает пропа дать. Потом с гитарой пришла Шурочка Мартинелли; я обрадовался, забренчал, они заплясали, и Шура, маскируясь бесконечными шутками, все пыталась что-то вызнать у сына о Лене. Очень много смеялись.
        Потом вернулись домой и долго - дольше, чем завтракали, - обедали; еще бала гурили, но в глазах жены уже стояла смертная тоска.
        - Я провожу тебя, - сказал я, когда сын поднялся. - Надо сказать тебе кое-что.
        - Тогда и я с вами, - заявила жена. - Чего мне тут одной-то куковать?
        - Не-ет, у нас мужской разговор, - разбойничьим голосом ответил я и лихо подмигнул сыну так, чтобы обязательно видела она.
        В розоватом небе над поселком, упругими толчками меняя направление полета, реяли медленные, громадные стрекозы.
        Чуть не доходя до машины, сын остановился и нарушил молчание.
        - Да, ты ведь что-то собирался мне сказать мужское?
        Точно он только сейчас вспомнил об этом! Голос у него был чрезвычайно неб режный.
        - Хочу увидеть остров с высоты, - столь же небрежно ответил я. Я был готов к чему угодно, но он отреагировал пока вполне нормально:
        - Да у меня же одноместная машина!
        - Помещусь.
        Он держался, но я чувствовал, что ударил его по какому-то больному месту, - это было нестерпимо, но у меня не было выхода. Я чувствовал, что если не разбе русь сейчас и лишь попусту напугаю сына - он не скоро прилетит к нам вновь.
        - Отец, да что тебе в голову пришло?
        Я заулыбался и пошел к машине. С каждым шагом идти становилось все труднее, гравилет внушал мне тот же страх, что и утром, - нет, наверное, еще больший; но странно вот что: раньше такого никогда не было, ведь мы с женой не раз провожали сына до стоянки, целовали, перегибаясь через борт, - впрочем, раньше я подходил к машине твердо зная, что не полечу.
        Сын догнал меня. Он совсем не умел притворяться, странный и славный мой мальчик, на лице его отчетливо читались растерянность, беспомощность... страх? Тоже - страх? Чего же мог бояться он?
        Я положил руку на корпус - меня обожгло.
        - Ну, тогда я один, - попросил я, едва проталкивая слова сквозь комок, затк нувший горло; сердце отчаянно бухало, хотя я еще стоял на земле. - На полчасика.
        - Н-нет, - пробормотал он. - Одному - это уж... На такой машинке в твоем возрасте - небезопасно, в конце концов!
        - Утром я летал прекрасно, - сказал я с улыбкой; она, кажется, не сходила с моего лица. - Не хорони меня раньше времени.
        - Да я не хороню! - выкрикнул он. Продолжая улыбаться, продолжая смотреть сыну в глаза, я влез в кабину; он вздрогнул, сделал какое-то непроизвольное дви жение, словно хотел удержать меня силой, а затем тихо, но твердо сказал: - Я не полечу.
        Тогда я опустил пальцы на контакты. Машина задрожала - так, наверное, дрожал я сам, - песок под нею заскрипел, и сын рванулся ко мне; я, улыбаясь, прижался к борту сбоку от кресла пилота и захлопнул колпак; я чувствовал напряжение, с каким сын ищет выход из неведомой мне, но, очевидно, отчаянной ситуации; машина невесомо взмыла метров на семьдесят перед глазами у меня заметались темные пятна, и тут же сквозь гул крови я услышал голос:
        - Видишь, тебе плохо!
        - С чего ты взял? - выдавил я. - Мне хорошо, просто чуть укачивает с непри вычки. Выше, выше!
        Разламывалась от боли голова, но я снова видел и слышал отчетливо; мы подня лись метров на сто и зависли, будто впечатанные в воздух, - горизонт раздвинулся; солнце, громадное, рдяное, плавилось в сероватой знойной дымке, неуловимо для глаза падая за огненный горизонт.
        На краю пульта прерывисто мерцала тревожная малиновая искорка. Я не знал, что это за сигнал. Я протянул к нему руку.
        - Что это?
        - Индикатор высоты, - произнес сын и вдруг испугался, будто сказал что-то запретное, и поспешно забормотал: - Здесь кончается уровень набора высоты, пони маешь, так что подниматься больше нельзя... - По этому бормотанию я и понял, что снова первые его слова имели тайный смысл.
        - Ах, высоты!! - закричал я, не в силах долее сдерживать вибрирующего напря жения души; рука моя, вопросительно протянутая к индикатору, внезапным ударом смела с пульта ладони сына, другая упала на контакты, и машина, словно от удара титанической пружины, рванулась прямо в синий зенит; перегрузка была ослепитель ной, до меня долетел из мглы отчаянный вопль: "Не надо!!!" - и в тот же миг еле видные солнце, небо, океан и остров пропали без звука, без всплеска, как пропа дает в зеркале отражение. Гравилет стоял.
        Гравилет стоял в громадном плоском зале.
        Светящийся потолок. Свет мертвый, призрачный. Бесконечные ряды машин, погру женные в вязкий сумрак. Неподвижность, ватная тишина, как на морском дне.
        Дрожащими руками я откинул колпак.
        Пол тоже был мертвым. И воздух. Меня качнуло, я обеими руками ухватился за борт. Несколько секунд мне казалось, что меня вырвет. Но этого не случилось. Тогда я посмел обернуться к сыну.
        Он скорчился на сиденье, спрятав лицо в ладонях.
        - Что это? - тихо спросил я.
        Он молчал.
        Я осторожно провел ладонью по его голове.
        Лет двенадцать я не гладил его по голове. Пожалуй, с тех самых пор, как окончился домашний курс обучения, и очень старый, седой человек инспектор бли жайшей школы на материке - увез его учиться.
        На материке?!
        - Что это такое? - спросил я, с наслаждением ощущая, как когда-то, тепло его кожи, твердость близкой кости, шелковистость почти моих волос. Он помедлил и, не поднимая головы, глухо ответил:
        - Звездолет.
        Я ничего не почувствовал.
        - Ах вот как, - сказал я. - Звездолет. Мы куда-то летим?
        - Уже прилетели. Больше трех лет.
        - Куда же? - спросил я после паузы.
        Он снова помедлил с ответом. Казалось, произнесение одного-двух слов требует от него колоссального напряжения и всякий раз ему нужно заново собираться с силами. Я отчетливо слышал его дыхание.
        - Эпсилон Индейца.
        Я ударил плашмя прозрачный колпак. Громкий хлопок угас в сумеречной пустоте ангара. В отшибленных ладонях растаяла плоская боль.
        - Долго летели?
        - Двадцать шесть лет.
        Я не знал, что еще спросить.
        - Все хорошо?
        - Хорошо. Да.
        И тут меня осенило.
        - Так это же смена поколений!
        - Да.
        - Значит, тот инспектор школы...
        - Один из пилотов. Они действительно учили нас...
        - Пилотов... Подожди! А передачи? Мой концерт в Мехико? Мы каждый день... Книги? Фильмы?!
        - Информационная комбинаторика. Это Ценком.
        - Ценком?
        - Центральный компьютер. Он отвечал за надежность моделирования среды.
        Сын поднял лицо наконец. Это было страшно. Он переживал сейчас такое горе, какого я и представить, наверное, уже не мог. И горе это было - боль за меня?
        - А ну-ка возьми себя в руки! - резко сказал я.
        Это выглядело, конечно, нелепо и смешно, как дешевый фарс, тонконогий пузатый композитор призывал к мужеству звездоплавателя. Но мне было странно весело, точно я помолодел. Сердце билось мощно и ровно. Я был удивлен много меньше, чем должен был бы удивиться. Собственно, я всегда знал это, всегда ощущал все это - ожидание, бешеный полет и сверхъестественное напряжение, прони завшее неподвижность вокруг; и вот я прилетел наконец!
        - Я должен все увидеть.
        Он молча поднялся, и мы двинулись, лавируя между машинами; лифт взметнул нас куда-то высоко вверх, мы оказались в коридоре, пошли. Коридор медленно уходил влево. Впереди и слева стена раскололась, выбросив изнутри сноп нестерпимого, ядовито-алого света, и в коридор вышли два человека в блестящих пластиковых халатах до пят и темных очках, плотно прилегающих к коже; из-за очков я не смог понять, чьи это сыновья. Они увидели меня и остолбенели, один схватился за локоть другого. Не замедляя шага, мы прошли мимо, и вскоре стена рядом с нами вновь раскололась. Мой сын сказал:
        - Вот рубка.
        Я увидел их планету.
        Мягкая, тяжелая голубая громада висела в звездной тьме.
        - Мы на орбите? - хрипло спросил я.
        - Да.
        Стена за нами закрылась. Я подошел к пультам, над которыми возносились экраны, опустился в кресло - наверняка в кресло одного из пилотов, возможно от старости уже умершего; я понимал, что мне не следует сидеть в нем, но ноги мои вдруг снова совсем ослабели.
        - Когда же назад? - спросил я.
        Сын помотал головой.
        - Что... н-нет?
        - Никогда назад, - медленно проговорил он. - Мы - человечество. Два корабля уже идут с Земли следом.
        - Подожди, - мысли у меня путались; шок проходил, и я начал понимать, что ничего не понимаю. - Подожди. Давай по порядку.
        Он молчал.
        - Ну что ты дуришь, - ласково сказал я.
        Он сел на подлокотник кресла рядом со мною.
        - Нравится?
        - Очень, - искренне сказал я.
        - Там, вблизи, - еще прекраснее. Дух захватывает иногда.
        На нижнюю часть гигантского туманного шара стала наползать тень.
        - Ну?
        - Что тебе сказать... Были отобраны люди с чистыми генотипами, со склон ностью к уединению, с профессиями, предполагающими индивидуальный, кабинетный труд. Согласие участвовать дали процентов шесть из них. Еще полпроцента отсе ялось за год тренажерной проверки. Остальные составили экипажи кораблей, ушедших к пяти звездам.
        - Но... подожди, что ты такое говоришь?! - Я почти рассвирепел. Почему мы ничего?.. - Я не умел сформулировать вопрос, - любая попытка облечь происшедшее в слова делала его настолько диким и невероятным, что язык отказывался повино ваться. - Мы же все знаем... считали... что - на Земле!
        Он покачал головой.
        - Да-да... Память о собеседованиях была блокирована, а легкое внушение зак репило уже сложившиеся склонности к замкнутому образу жизни, неприязнь к тех нике... это оговаривалось сразу и, наверное, отпугнуло многих... Вот почему я так растерялся утром - ведь ты просто не мог поднять гравилет...
        - Но зачем?! Зачем, ты мне можешь сказать?
        - Разве ты не понимаешь сам? - устало спросил он. - Чтобы жизнь была полно ценной, нужно жить на Земле.
        - Но пилоты...
        - Пилоты! Профессионалы в летах! Их было шестеро - и пятерых уже нет... ну что они могли? Только контролировать полет, только руководить... помочь учиться на первых порах... Кто рожал бы детей? Хранил и умножал ценности духа? И не забывай о... о нас. Если родители не живут, а только ждут... - он помолчал. - Ригидная установка на неполноценность бытия и ожидание чудесной, осуществляемой кем-то перемены... - Он качнул головой безнадежно. - Десяток тяжелейших комп лексов и маний, поверь, все просчитано не раз и не два. Когда освоим планету, память вам деблокируют, мы уже нашли похожий остров, даже профиль литорали подп равили, чтобы совпадение было полным.
        - А если кто-то не доживет?
        - Так в чем беда? То-то и оно! Он так и не узнает ни о чем. Всю свою жизнь он прожил полноценно... на Земле, понимаешь? На Земле...
        Стало совсем темно.
        - Я часто восхищаюсь вами, - вдруг сказал он. - Более четверти века встре чать одних и тех же людей, с которыми не связан никаким общим делом, только бли зостью жилищ, - и не возненавидеть друг друга, сохранить дружбу, любовь, остаться людьми. Вырастить детей...
        - Смешно, - выговорил я. - Значит, все, что мы там вытворяем, никому не нужно? Просто чтобы время скоротали от того момента, как родили вас, до смерти. Никому...
        - Мы для тебя - никто? - тихо спросил он.
        Я поднялся.
        - У нас будет своя культура. Понимаешь? Нормальная. Которую вы создавали не штурмуя, а... живя. И ваши внуки... - он запнулся, а потом заговорил с какой-то свирепой, ледяной страстью, от которой голос его затрепетал, как крылья бабочки на ветру, - наши дети - будут учиться у вас! Не только у нас - но и у вас! Там, внизу, когда она станет Землей, эта проклятая планета!
        Под нами была ночная сторона. Я вдруг заметил, что из глубины ее мерцают смутные сиреневые искры.
        - Ваши города?
        Он проследил мой взгляд удивленно, потом горько усмехнулся.
        - Если бы.
        Я не стал уточнять. Не имел права. О нас я узнал. А о них...
        - Я останусь здесь.
        - Что ты говоришь... - ответил он безнадежно.
        - Я останусь здесь! - жестко повторил я. - Здесь!!
        - Папка! - его голос опять задрожал. - Ну что ты здесь сможешь делать?
        Атмосфера запылала радужными кольцевыми сполохами; я смотрел на разгора ющийся день и всей кожей ощущал стремительный и бессмысленный круговой бег давно пришедшего к цели звездолета.
        - Как вы ее назвали?
        - Шона.
        - Странное название.
        - По имени первого из тех, что здесь погибли.
        Я задохнулся на миг. Но когда перевел дыхание, спросил лишь:
        - Первого?
        - Да, - его лицо как-то вдруг осунулось, обледенело. - Там все довольно сложно... Один из пилотов погиб в первый же месяц. А... а недавно... еще.
        - Кто?
        - Лена Мартинелли.
        До меня дошло только через несколько секунд. Потом я спросил:
        - Что?
        Он не ответил.
        - Она же на Нептун... - я осекся. Сын молчал. - Рамон ведь письмо получил: папа, мама, улетаю на "Нептун-7", новая интересная работа, она же щебетала, как всегда!
        - Письмо... - проговорил он с презрением и болью. - Записи, отчеты, которые она надиктовывала, - их масса в архиве. Я написал текст, Ценком синтезировал голос.
        - Ты?
        Он смотрел мне прямо в глаза.
        - Конечно. Кто смог бы еще? И буду снова, Шура волнуется. За это теперь всегда буду отвечать я. Я ведь знал ее лучше всех - как говорит, как шутит... - У него задрожали губы, и вдруг я увидел маленького мальчика, брошенного в адскую мясорубку и ставшего ей сродни. - Ну что смотришь так? Смертей не планировали на Земле! А если и планировали, так нас не предупредили о том! А выкручиваться нам! - Он отвернулся, сгорбился, и вдруг я увидел старика. - Она любила твою музыку..
        Хотела сына, мечтала, что он станет музыкантом, как мой отец. Когда ее хоро нили, звучал вокализ...
        - Мой? "Вокализ ухода"?
        Подругу моего мальчика хоронили под мое давнее хныканье по поводу того, что благоверная моя вздумала сильнее обычного покрутить хвостом?
        - Ну хорошо, - с бешенством сказал я. - Прекрасно. С нами они поговорили. Облапошили по всем правилам уважения к человеку... по последнему слову гума низма. Но вас-то! Вашими судьбами так распорядиться! Ведь вы даже не родились еще, они вас только планировали к рождению, высчитывали вам наши гены! Знай борись со злом, которое навязали, в которое ткнули с младенчества, за то добро, которое не сам себе избрал!
        - Да разве в этом дело, - тихо ответил он.
        Мы говорили на разных языках. Я витал среди этических абстракций - он рапор товал о степени продвижения к цели. Кто был прав? Никто - потому что никто не мог ничего изменить. Все - потому что все делали что могли. И тогда я просто опус тился перед ним на колени, обнял руками и прижался щекой к его ноге. Мне некого было винить. А ему некого было винить, кроме меня. Только я распорядился его судьбой, отказавшись от памяти, понимания и ответственности ради детской мечты; подарив ему жизнь в искусственном мирке, созданном вовсе не для людей - нет, для выполнения задачи, мирке, само существование которого было нацелено, запрограм мировано изначально... А что чувствовали, что испытывали наши мальчишки и дев чонки, в двенадцать лет попадая из детства в эту рубку?.. И что думали о нас? Почему не стали нас презирать?
        Они будут ненавидеть Шону, которая раньше или позже станет им домом, и любить Землю, как любят сказочных голубых принцесс...
        А что будем любить и ненавидеть мы?
        Сын поднял меня, как перышко; поставил на ноги. Кажется, он был испуган.
        - Отец, что ты...
        Хорошо, что нас не видят, вдруг пришло мне в голову; с запозданием я увидел себя со стороны - пародия на Рембрандта, возвращение блудного отца...
        Тонкий, прерывистый звук раздался откуда-то слева, прервав мои самоуничиже ния. Сын сказал: "Прости" - и подбежал к одному из пультов. Не садясь, положил руки на контакты, прикрыл глаза - видимо, считывал какой-то сигнал. Это длилось секунд пять, потом он открыл глаза, перекинул несколько рычажков, наклонился к затихшему пульту, заговорил - будто на неизвестном мне языке. Беззвучно вспыхнул целый ряд дисплеев. Мне захотелось исчезнуть. Сын опять прикрыл глаза, опять был с кем-то на контакте.
        Минуты две спустя, услышав его приближающиеся шаги, я повернулся к нему снова. Краем глаза я успел увидеть на большом экране стремительно ускользающий к планете смутный силуэт.
        - Прости, - повторил сын. - Опять биошквал, - у него был виноватый голос. - В Аркадии теперь несладко, нужен был срочный контрпосев...
        - Мне пора домой, - ответил я.
        Он долго заглядывал мне в глаза больным, несчастным взглядом.
        - Пойми. Вид, который прекращает расширять ареал обитания, вырождается, - проговорил он так, словно это все объясняло и оправдывало. - Попросту гибнет.
        - Я знаю, - ответил я и кивнул, потому что это действительно все объясняло и оправдывало. - Если бы все были такими домоседами, как мы, - я показал вниз, - неандертальцев давным-давно переели бы саблезубые тигры. Я другого не понимаю. Как это я решился тогда?
        - Ты молодец, - искренне сказал он и застенчиво, неловко тронул меня за плечо. - Я очень счастлив, что... - горло у него вдруг захлопнулось, он сердито мотнул головой. - Вы только не беспокойтесь там. В субботу я уже опять прилечу. В общем-то, самое трудное мы уже сделали.
        А я подумал: жизнь так устроена, что самое трудное всегда еще только предс тоит сделать. Но я не стал говорить этого сыну - он понимал это не хуже меня. Наверное, даже лучше.
        ...С моря веял теплый широкий ветер; песок был мягким и шелковистым, и, утк нувшись в него лицом, я лежал очень долго.
        У гравилета мы обнялись - не как отец и сын, но как двое мужчин, соединенных наконец общей целью, общим делом, общим смыслом, - а потом гравилет стал мед ленно погружаться в небо, я махал ему обеими руками, Венера льдисто пылала в зареве заката, и розовеющий гравилет пропал, встал на свое место в сумеречном ангаре - тогда я упал без сил на прохладный шелковистый песок и лежал очень долго.
        А потом я шел домой и улыбаясь говорил: "Добрый вечер", а мне улыбаясь отве чали: "Добрый вечер", а я думал: и он захотел лететь, и она решилась на это; на верандах горели лампы, искрилась вокруг них мошкара, доносились звуки транслиру емой из Монреаля хоккейной игры... а без нас создавался мир, от красоты которого у наших детей захватывает дух, - и только от наших детей зависит, каким он будет... а невообразимо далеко по нашему следу шли еще корабли... Широкоплечий мужчина сидел на лавке перед коттеджем и неторопливо, с удовольствием курил трубку - в сумраке серебрились его седые усы; медовый запах табака смешивался с вечерним ароматом цветов.
        - Добрый вечер, - сказал я.
        Он вынул трубку изо рта.
        - Добрый, добрый. Что-то ты давненько не захаживал.
        - Сонату кончал.
        - Когда позовешь слушать?
        - Не знаю... Новое забрезжило. Что ты-то с Шурой не пришел нынче на пляж?
        - Да знаешь... бывает. Работалось хорошо, жаль было отрываться... Шура наде ялась, девчонка хоть твоему напишет. Нам казалось, она очень любит его.
        - За что его любить, шалопая.
        Рамон засмеялся.
        - Я-то понимаю, что случиться ничего не могло, просто девчонке, как это у вас говорят... вожжа под хвост попала, - произнес он старательно и со вкусом, - но попробуй это Шуре объясни. Может, зайдешь?
        - Прости, боюсь, моя меня уже заждалась... передавай Шурочке привет, мы обя зательно на днях заскочим. И пусть не волнуется попусту - скоро обязательно придет письмо, я уверен.
        Из коттеджа Эми слышались музыка, смех, какие-то выклики - там отдыхали, и я подумал: а сколько же энергии ушло на то, чтобы донести эту женщину до Эпсилона Индейца, сколько антиматерии превратилось в неистовый свет, разгоняя до субсве товой скорости, а затем затормаживая ее тело, не давшее продолжения? И еще я подумал: но ведь она тоже согласилась тогда? А если рассказать ей? Я усмехнулся: пожалуй, она стала бы гордиться собой еще больше, она любила обманывать ожида ния; делать то, что от нее ждут, казалось ей всегда унизительным; пожалуй, она стала бы говорить, что совершила подвиг - отказалась от женского счастья, но не родила детей на заклание звездному Молоху... Но ведь именно выполняя ее нелепую прихоть я поднял себя на дыбы и проник в тайну - случайно ли это, или здесь есть некий парадоксальный смысл?
        Жена ждала на веранде, где мы ее оставили; казалось, она просто не трогалась с места эти два с половиной часа.
        - Ты долго, - сказала она, а я подумал: она тоже тогда решилась. - Я уже начала беспокоиться.
        - Ну о чем тут беспокоиться? Мы поболтали, потом еще искупались чуток... Потом я Рамона встретил, он нас в гости...
        - Купались? Вечером? А твоя спина?
        - Знаешь, - я от души рассмеялся, - я про нее забыл на радостях.
        - Это не годится, - она решительно встала, ушла в столовую и вернулась через полминуты с таблеткой в одной руке и стаканом апельсинового сока в другой. - Выпей-ка. Знаешь, я лишней химии сама не люблю. Но это хорошие таблетки.
        - Конечно, выпью, - сказал я и выпил. - Так приятно, когда ты заботишься.
        - Кто о тебе еще позаботится, - вздохнула она и немного тщеславно добавила: - Не Эми же... Как ваш мужской разговор?
        - Как нельзя лучше. Представь, уговорил его прилететь в следующую же субботу.
        - Он очень прислушивается к твоим словам.
        - Это потому, что я мало говорю, - пошутил я.
        - Разговор касался... Шуры? - с усилием спросила она, не глядя на меня.
        - И Шуры тоже. И Лены тоже. Успокойся, все в порядке.
        Она решительно встряхнула головой.
        - Все же ты напрасно его так задержал. Теперь ему вести машину в темноте.
        - Он справится, - сказал я, пересаживаясь на пол рядом с женою, и потерся лицом о ее гладкое колено; словно встарь, словно я вновь стал настоящим, у меня перехватывало горло от нежности. Жена с некоторым удивлением посмотрела на меня сверху, а потом, будто вспомнив, что надо делать, положила руки мне на плечи. Я хотел поцеловать ей руки, но она сказала:
        - Конечно, справится. Такой большой мальчик. Да и кровь в нем твоя, настыр ная, - пальцы ее чуть стиснулись на моих плечах. - А все равно... она вздохнула. - Ох, что-то на сердце неспокойно.
        - Наверное, давление меняется, - сказал я.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к