Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Дождь Владислав Романов
        Романов Владислав
        Дождь
        Владислав Романов
        ДОЖДЬ
        В то лето жара в Копьевске выдалась нестерпимая. Старожилы уверяли, что сто три года такой жары не наблюдалось. Красный столбик градусника точно приклеился к отметке 33 и, хоть лопни, не спускался вниз. Уже в конце мая в лесах начались пожары, и дым навалился на город. Выезд в лесную зону запретили, и все по воскресеньям стали ходить в картинную галерею, расположенную в старом соборе: толстые стены еще хранили прохладу и не пропускали дым.
        В связи с пожарами пришлось ввести ограничения и службе водопровода. Жителям разъясняли, конечно, временность и необходимость таких мер, призывая блюсти строжайшую экономию воды. Повсеместно создали Комитеты Водного Режима, сокращенно КВР, куда входили лучшие люди подъездов. "Доживем до дождей!" (ДДД) - этот призыв кэвээровцев вселял в копьевцев бодрость и оптимизм.
        В эти нелегкие дни главбух Кировского райпищекомбината Петр Иванович Неверующий торопился закончить методическую записку о перспективном и текущем планировании, которую он составлял для бухгалтерских курсов. Жена с дочкой спали в соседней комнате, а стрелки старинных бабушкиных часов с римскими вместо цифр загогулинами подходили к двенадцати. Сидя за столом в майке и трусах, Петр Иванович еле успевал вытирать пот, меняя за вечер уже третий платок. Это еще хорошо, что окно выходит в садик, яблонька распустилась, и тянет прохладцей, а у Льва Игнатьевича Шилова на пятом этаже, небось, одуреть можно от духоты.
        Часы пробили двенадцать. Неверующий решился уже поставить точку, как вдруг что-то зашумело в яблонях и очень знакомое почудилось в этом шуме. Петр Иванович сдвинул на нос очки и, всмотревшись, с удивлением обнаружил серебристое мельканье у фонаря. Поначалу он подумал, что это серебрится мошкара, но тут уж и пахнуло, да таким удивительно знакомым, что Петр Иванович вскочил из-за стола. Пахло свежеприбитой пылью. Да- да, той самой свежеприбитой пылью, когда идет дождь. И, вглядевшись, Неверующий обнаружил у фонаря не мошкару, а самые натуральные капельки! Он даже перевесился через подоконник - ив глаз, в нос, в рот залетели настоящие дождинки!
        Петр Иванович хотел было разбудить жену и дочь, но тут вдруг ему в голову пришло: а не разбазаривает ли кто-нибудь с верхних этажей таким хулиганским образом воду?!. Он уже хотел было снова перевеситься через подоконник, взглянуть вверх, но, посмотрев на фонарь, обомлел: во всю ширину переулка шел дождь. Теперь это уже было видно и слепому! Дождь, дождь шумел в листве, бежал в водосточных трубах, и пузыри вскипали на лужах. Причем все свершалось как-то тихо и обыкновенно - никто не хлопал окнами, форточками, точно все спали и ничего не слышали.
        Откуда-то издалека донеслась странная мелодия, и Петр Иванович вспомнил, как он сам мальчишкой выделывал такие рулады на травинке. Травинка нужна тонкая, широкая, и стоит ее поднести к губам, как она задрожит, завибрирует и зазвучит нежная мелодия. Петр Иванович был мастак выдувать всякие песни, но мелодия, которую он услышал сейчас, поразила его своей необычайностью:
        точно все вокруг вплеталось в нее - и тиканье часов, и шорохи, и скрипы, и свет фонарей. И так вдруг что-то защемило в сердце, что Неверующий готов был, кажется, выскочить из окна.
        - Куда все ушло-то? - вдруг выпалил он и удивился своему вопросу. С чего это он такое спросил?
        - Куда, куда?! - сердито проворчала жена в соседней комнате.
        Неверующий заглянул туда, увидел Катерину Ивановну, спящую, разметавшуюся на тахте от жары, и покачал головой. Быть врачом-стоматологом - дело нелегкое... Дочь же спала тихо под простыней, и, взглянув на нее, Петр Иванович улыбнулся: чистое, нежное, точно освещенное изнутри, лицо казалось таким прекрасным, что Неверующий даже засомневался: а его ли Ленка спит на соседней полуторке? Но после некоторых размышлений он все же согласился со своим отцовством, хотя легкая ревнивая тучка залетела в сердце. Было, было что-то у жены с тем настройщиком, который доставал ей контрамарки в филармонию. Верить бабам нельзя!
        Минуту поколебавшись, Неверующий выскочил на улицу. Дождь к тому времени уже не шел, мелодия исчезла, а вместо нее на третьем этаже стрекотала Дуськина швейная машинка. Дуська обшивала пол-Копьевска, все про это знали, хотя Неверующий из принципа у нее ничего не шил. Баратынский, Дуськин супруг, игравший в народном театре ДК им. Горького, о чем всем докладывал, учил, видать, очередную роль, и обоим было наплевать на то, что делается за окном.
        Мокрый асфальт блестел как надраенный. В воздухе пахло морем и прибитой пылью, а маленькие лужицы горели, как осколки огромного, разбитого на множество частей зеркала.
        "Чудеса!" - радостно хмыкнул Петр Иванович, оглянулся на дом, желая найти хоть одного свидетеля этого казуса природы - никакой тучки над головой и в помине не было, - но все, за исключением Баратынского, спали или не желали из окон высовываться.
        Даже если представить себе, что какой-то шутник набрал в лейку воды и решил полить переулок, то все равно он бы не захватил его во всю ширину, а тем более в длину, размышлял Петр Иванович, блаженно втягивая носом прямо-таки натуральный морской запах, - значит, это возможно при условии, что разом из всех окон станут поливать переулок из леек, что вообразить нельзя, ибо все спят, а потом на пятом этаже живет отставной майор Лев Игнатьевич Шилов, председатель КВРа двух пятиэтажек, и его бдительности жильцы откровенно побаиваются...
        Мысли Неверующего неожиданно прервал Баратынский, выскочивший в буквальном смысле слова как Тень Отца Гамлета. Такую роль слесарь Митька Баратынский в свое время играл в ДК Горького, где Дуська вела кружок кройки и шитья. Там они и познакомились, и Дуська быстро прибрала Митьку к рукам, вырвала его из рук шаромыг, запретила пить и стала приобщать к культуре модного костюма. Баратынский выскочил в театральной шляпе, плаще и с собачонкой.
        - Привет! - обрадовался Петр Иванович. - Видал? - Он показал на лужицы.
        Баратынский взглянул на небо и, лихо запахнув плащ, прошипел, выпучив глаза:
        - Дождемся ночи здесь. Ах, наконец, достигли мы ворот Мадрита! Скоро я полечу по улицам знакомым, усы плащом закрыв, а брови шляпой. Как думаешь? Узнать меня нельзя?..
        - Кто ж тебя не знает? - не поняв ничего, хмыкнул Неверующий.
        Баратынский огорченно покачал головой.
        - Вид ваш, Петр Иванович, не соответствует вашему авторитету на производстве, - высокомерно заметил он, взглянув сверху вниз на низенького Неверующего. - Чао!
        И Баратынский, напевая что-то челентановское, гордо удалился, а Петр Иванович неожиданно для себя обнаружил, что он... в трусах! Насмерть перепугавшись, а больше устыдившись такого своего положения (боже, главный бухгалтер!), он как ошпаренный заскочил в квартиру и долго не мог перевести дух в передней. "Это ведь что могут подумать! - ужаснулся он. - Что я..." От последней мысли его бросило в жар. Да еще Дуська! Неверующий знал, что она по ночам плещется в ванне. Набирает днем до отвала воды (ночью водопровод отключают) и часа в три ночи плещется в свое удовольствие. Неверующий сам слышал, но, будучи человеком тихим и не ябедой, Льву Игнатьевичу о сем не сообщал. Однако если Дуська посмеет разносить теперь сплетни про него, то Петр Иванович не преминет рассказать и о ее привычках.
        Повздыхав, Петр Иванович вернулся к себе в комнату и, не успев затворить дверь, застыл как вкопанный. Горло пересохло, и звук - а он хотел уж завопить благим матом - пропал. За его столом, внимательно изучая методичку, сидел высокий незнакомец с шапкой темных кудрей, рассыпанных по плечам. На нем была белая блуза с широким отложным воротником и черные бархатные штаны, подвязанные на коленках бантами, а далее белые носки и старинные с острыми загибающимися носами башмаки. Весь этот театральный костюм живо напомнил Неверующему Баратынского. Незнакомец уже стоял перед ним, и его узкое белое лицо с огромными горящими глазами и большим ртом говорило о смущении и робости.
        Но не это сковало страхом Петра Ивановича. Не само появление среди ночи, не странный костюм, не горящие глаза. Незнакомец светился. Да-да, светился, точно вместо тела был причудливой формы длинный фонарь, на который надели рубашку и штаны. И что самое удивительное - часть туловища, от лица и до пояса, где начинались штаны, просвечивала... Сквозь грудь и живот просматривалась часть стены и угол подоконника, словно незнакомец был наполовину из стекла.
        - Я прошу извинить меня за столь поздний визит, - зашептал гость, и голос его тотчас обезоружил и покорил Петра Ивановича своей неизъяснимой прелестью, будто листва зашептала или ветерок в душный час обласкал лицо. Приличнее всего следовало бы явиться завтра, моя душа уже начнет затягиваться кожей, а сейчас она горит, точно светлый фонарь, вы угадали, мессер, но вам ли не знать это нетерпение молодости, когда "как в чей-то глаз, прервав игривый лет, на блеск взлетает бабочка шальная и падает уже полуживая, а человек сердито веки трет - так взор прекрасный в плен меня берет. И в нем такая нежность роковая, что, разум и рассудок забывая, их слушаться любовь перестает..." - незнакомец заулыбался. - Да, что делать, коли сам сражен, как тот двадцатидвухлетний монах, поэтому не судите строго, все мы теряем рассудок, даже вы, выскочив в таком виде на улицу, забыли о приличиях, что делать, они нас всегда сковывали... Впрочем, я, наверное, и вправду некстати, речь пролилась, и я счастлив, я заговорил, могу объясниться, а это уже чудо, это уже подтверждение того, что я нашел ее!.. Простите великодушно...
        - Кто вы?.. - прохрипел Петр Иванович.
        - Я Дождь, - незнакомец улыбнулся и, повернувшись, легко оттолкнулся от пола и выпорхнул, как птица, в окно. Он плавно взлетел, набирая высоту, и вскоре лишь странная яркая звездочка горела на том месте, куда он улетел.
        Петр Иванович как стоял, так без звука рухнул на пол, сраженный сей чертечтовиной.
        Началась эта история так давно, что никто, пожалуй, точно и не может назвать ни год, ни число; подлинное имя Дождя встречается в двух хрониках, связанных с Лоренцо Великолепным, да один раз о его исчезновении упоминает Марсилио Фичино в письме к Джиованни Кавальканти: "Я думал, что я люблю его в такой степени, что не мог бы любить себя более; Андреа Веротти, один звук его имени лишал меня земной опоры, и я бежал туда, где находился он. Видеть, наблюдать, слышать его голос становилось с каждым днем все потребнее, я мучился, если не видел его более часа, это превращалось в болезнь, точно сам демон небесной Венеры поджигал мою плоть. Блеск его божественного лица по ночам горел во тьме, его голос звал так настойчиво и призывно, что я верил:
        Андреа - ангел, спустившийся с неба, то недосягаемое, что отделяет нас от Бога..."
        Восхищение это, пожалуй, разделял и Кавальканти, и сам Лоренцо Великолепный, и его дед Козимо Медичи, который отыскал Андреа мальчиком у пастухов. Ни отца, ни матери у Андреа не было, младенца подбросили, и пастухи воспитывали его до семи лет, пока его не забрал Козимо на свою виллу в Кареджи. Почти два года они прожили вместе. В 1464 году Козимо скончался в возрасте пятидесяти пяти лет. Лоренцо шел в ту пору пятнадцатый год, Марсилио Фичино исполнился уже тридцать один, Андреа - только девять.
        По завещанию, свою виллу в Кареджи Козимо завещал Марсилио, особо оговорив и долю маленького Андреа Веротти. Так его воспитанием занялся Фичино, так они стали неразлучны.
        Сейчас трудно сказать, как проходило это воспитание, однако взгляды Фичино достаточно изучены, чтобы понять, что впитал Андреа от своего наставника.
        "Послушай меня, я хочу научить тебя в немногих словах и без всякого вознаграждения красноречию, музыке и геометрии. Убедись в том, что честно, и ты станешь прекрасным оратором; умерь свои душевные волнения, и ты будешь знать музыку; измерь свои силы, и ты сделаешься настоящим геометром..." Это отрывок из письма к одному из тех прекрасных юношей, к кому питал любовь Марсилио до взросления Андреа. Думается, те же слова мог слышать и сам Веротти. "Красота тела состоит не в материальной тени, но в свете и в грациозности формы, не в темной массе тела, но в ясной пропорции, не в ленивой тяжеловесности этого тела, но в числе и мере".
        Вскоре всех покорил голос Андреа, создававший свой неповторимый земной и в то же время неземной мир звуков. Изредка он подыгрывал себе на флейте, прерываясь, потрясая всех мощной силой звуков, исторгнутых из слабого, еще юношеского тела. Лоренцо не мог сдержать слез, Марсилио впадал в экстаз, обожествляя своего воспитанника. Его музыкальная поэма дождя настолько поразила всех, что с тех пор Андреа иначе и не звали, забыв его настоящее имя. Прошло еще три года, Дождю исполнилось двадцать лет, голос его набрал такую силу, что в доме при его вскрике вылетали стекла. Он пел в горах, и его слушала вся долина.
        И вдруг он исчез. Фичино, Полициано, Кавальканти, сам Лоренцо Медичи искали его семь дней и ночей, но, так и не найдя, вернулись обратно. Фичино еще месяц не мог без слез вспоминать об исчезновении Андреа, но постепенно боль притупилась, и удивительный голос стал забываться. Лишь изредка ветерок, залетев в дом, своим дыханием напоминал о юноше да дождь снова рисовал его облик, и лицо постаревшего философа накрывала тень... Что это было? Действительно ли ангельское пришествие, имеющее целью доказать, сколь летуч и зыбок человек, или же то, что только гений являет нам истинную красоту природы и окружающего мира? Кто знает теперь?..
        Марсилио Фичино не в силах был разгадать эту загадку, а между тем история эта имела продолжение. Новое лицо вступило в тот миг на подмостки. Монна Мадалена была дочерью богатого венецианского негоцианта Джованоццо ди Томазо Эспиньи. Он часто бывал в разъездах, особенно после смерти жены. За домом присматривал младший брат Джованоццо - Бартоломео. Человек он был желчный, тщеславный, как и все бездельники, к тому же пожар, случившийся однажды, обезобразил его лицо, покрыв его красными рубцами, которые время от времени гноились. Слуги старались не смотреть в лицо Бартоломео, который вдобавок еще чуть раскачивался при ходьбе, клоня голову вправо: в детстве его нечаянно уронила кормилица и позвонки срослись неправильно.
        Одна Мадалена не боялась уродства дяди, становилась необычайно ласкова при его появлении и с такой нежностью заглядывала ему в глаза, что угрюмый Бартоломео краснел, как роза, и тайный огонь любви сам собою вспыхнул однажды в его душе, и никто не в силах был теперь его погасить. Все притягивало Бартоломео к племяннице: и голос, и красивое гибкое тело, скрытое в шуршащих складках платья, и глаза, нежные и ласковые... О, какие только сцены не возникали в воображении Бартоломео, ему казалось, что один лишь ее поцелуй в силах прогнать страшную болезнь, да и разве не говорят поэты и философы, что только любовь в состоянии исцелить проказу, разве не о том вещают сказания?!. Но пока был жив старший брат Джованоццо, этой мечте не суждено было сбыться. Лишь однажды заикнулся об этом Бартоломео, но Джованоццо лишь недоуменно взглянул на брата, объявив через день, что по возвращении из Англии немедленно подыщет для Мадалены жениха и сыграет свадьбу.
        Через неделю Джованоццо уезжал в Англию. Бартоломео призвал своего слугу Луку Сакетти и, не таясь, поведал обо всем. Выложил на стол четыреста золотых флоринов, двести - после того, как Джованоццо не вернется. Сакетти попросил еще четыреста. Бартоломео согласился. За двести Лука нанял матроса, некого Христофора, пообещав двести по возвращении. Все и случилось, как заказывал Бартоломео. Фрегат "Медуза" привез вместе с товарами мертвое тело Джованоццо.
        Опекуном Мадалены и хозяином дома стал Бартоломео. Управляющим - кривой Лука Сакетти, умевший неслышно появляться в любом месте, знавший все, о чем говорят в лавке, на кухне, в гостиной у хозяев. Теперь оставалось лишь завоевать любовь Мадалены и найти для отвода глаз мужа-дурачка, дабы не приводить в волнение церковь.
        Но первое же объяснение Бартоломео в любви вызвало у Мадалены смех, попытка объясниться повторно встретила резкий отказ. С тех пор Мадалена стала избегать встреч с дядюшкой, один вид его приводил ее в раздражение, глухая ненависть поселилась в сердце. Ей пошел шестнадцатый год, и соседние почтенные семейства стали засылать сватов, но Бартоломео отказывал всем подряд.
        Дождь встретил ее у моря. Мадалена всегда ездила с толстым Бальдонофри на песчаную косу, где никого не было и можно не думать ни о странной смерти отца, ни о притязаниях Бартоломео. Толстяк Бальдо любил Мадалену и, конечно же, был посвящен в те слухи, что ходили вокруг Луки и Бартоломео. Изредка появлялся и Христофор, громко требуя денег у Сакеттти, и все это слышали, уши же не залепишь воском... Ветерок убаюкивал Бальдо, и он засыпал.
        В один из таких утренних снов и появился Дождь. Когда Бальдо проснулся, солнце уже припекало, по берегу шел долговязый парень. И Мадалена долго смотрела ему вслед. Но тогда Бальдо еще не придал этому никакого значения и на вопрос Бартоломео, как обычно, пожал плечами: а что вообще может случиться?.. Но острый глаз Бартоломео тотчас заметил перемену. Мадалена сидела во внутреннем дворике у фонтана задумавшись. Книга лежала в стороне. Бартоломео наблюдал за ней сверху, когда подошел Лука. Он сообщил, что она почти не притронулась к еде. Служанке Франческе девушка сказала, что плохо себя чувствует. Но когда себя плохо чувствуют, то ложатся в постель...
        Что же произошло? Если б Мадалена сама могла рассказать, то вряд ли бы Бартоломео что-нибудь понял. Они встретились и долго смотрели друг на друга. И не могли оторвать взглядов...
        В Венеции Дождь никого не знал. Правда, деньги у него были, их оставил ему еще Козимо. Зная, что кроме Кареджи и Флоренции есть еще другие места, Дождь решил посмотреть их. Спрашивать у Марсилио или Лоренцо разрешения не стоило, они, чего доброго, бы увязались за ним, а он устал от их опеки и любви. Это как рабство. Поэтому и сбежал. Надоест, можно вернуться, а пока дыши свободой. От Лоренцо Дождь слышал о Венеции, поэтому и поехал сюда. Остановился в вонючей гостинице, но это не беда - лагуны, каналы, собор Сан-Марко и море привели его в восторг. И вдруг она, Мадалена... Он даже не спросил, на каком из островов она живет, лишь попросил прийти завтра. И она пришла.
        В саду у Лоренцо, посреди этой роскоши скульптур и беседок, картин, стихов и обильных обедов, он не видел ни одного женского лица. Фичино убеждал его, сколь капризны, ленивы и тупы женщины, как они некрасивы в своих откровенных плотских приступах, как уродливо их тело со всякими выпуклостями, он говорил, сколь они грязны и каким смрадом веет от их душ и сколь прекрасны мужчины, юноши, как гибки и пластичны их тела, какой свет исходит от их ума... И поскольку женщин Дождь не видел, то приходилось верить на слово. И все-таки сомнения жгли его душу. Тогда Фичино привез из Флоренции женщин, но, прежде чем привести их к Дождю, он велел слугам напоить их и вволю повеселиться с ними. Когда их увидел Дождь - пьяных, грязных, дурно пахнущих, тотчас полезших к нему, - он невольно отшатнулся и убежал прочь.
        Увидев Мадалену, он хотел пройти мимо, подозревая, что она тоже будет приставать к нему, но незнакомка, застыв на месте, не сводила с него глаз... Так они долго рассматривали друг друга, и ее чистое смуглое лицо, кровь, играющая под кожей, заставляющая щеки то пламенеть, то светиться нежным румянцем, эта смена чувств и настроений в глазах, игра света и тени настолько поразили его, что он, точно оглушенный, стоял на берегу, впитывая в себя радость новых ощущений.
        На следующий день они заговорили, и он обнаружил, сколь тонко она все подмечает и чувствует, как точно и красиво передает в слове, сколь нежно и волнительно ее прикосновение...
        Весной не думают об осени. Сколько длится жизнь? Мгновение. А любовь обладает длиной вечности. Не каждый рождается с этим даром, не каждого любовь одаряет бессмертием.
        Они стояли друг перед другом, а толстый Бальдо хмуро сидел поодаль, опасливо оглядываясь по сторонам. Кто знает, что на уме у Бартоломео?.. Поэтому, благодарно принимая за свое молчание два ежедневных флорина, Бальдо постоянно наставлял девушку, как вести себя дома, чтобы Бартоломео ничего не заподозрил. И Мадалена оказалась столь примерной ученицей, что тревожные сомнения, зародившиеся у Бартоломео, рассеялись после первого же урока Бальдо. Улыбка Мадалены вернула Бартоломео к жизни. "Нет, не все еще потеряно! - сказал он себе. - Вода камень точит, а время - чувство. Она еще полюбит меня!.."
        - Вам дай волю... - сказал Бальдо служанке Катерине, затискавшей его в объятиях на широкой кровати в своей каморке. - Дай волю, так вы такого понаделаете. На что уж монна Мадалена...
        - Что монна Мадалена? - тут же насторожила уши Катерина.
        - Ничего, - ответил Бальдо и, зевнув, через минуту захрапел.
        Катерина же долго не могла уснуть, гадая, о чем же намекал Бальдо.
        А Бальдо и не думал, произнося имя Мадалены, что это сможет как-то повлиять на его такую лениво-мудрую и довольно безопасную жизнь. Даже если Бартоломео и узнает о встречах на берегу, всегда можно сказать, что они встречались в первый раз, да и потом пора такая у Мадалены, хочет, не хочет Бартоломео, а замуж отдать придется. Он только опекун, не больше. В конце концов, она сама найдет женишка, как только ей исполнится шестнадцать и получит в конце концов все наследственные права. Так что не лучше ли брать сторону хозяйки, чем Бартоломео. Бальдо будет рад от него убраться...
        Катерина сразу же почувствовала, что они в сговоре. И эти деньги, и намеки, уж слишком важным стал Бальдо. Раньше он еще - заговаривал о женитьбе, а теперь и думать перестал!
        Сколько можно хранить тайну? Ну, мужчина месяц, может быть, и продержится, Катерина же не любила таить то, о чем можно позубоскалить. Она все и выложила своим подружкам-служанкам. В тот же день это дошло до ушей Сакетти. Он знал об отношениях Катерины с Бальдо, и к Бальдо Сакетти относился вполне миролюбиво, но вот Мадалена, что у нее за тайны?..
        Ранним утром Сакетти потихоньку отправился вслед за ней и тотчас все понял. Вот где можно набить карман, пригрозив Бальдо и Мадалене. Однако что с них возьмешь? Ни у Бальдо, ни у девушки больших денег нет. Так что же делать? Рассказать хозяину? Но с него тоже ничего теперь не возьмешь, он все ворчит, что Лука выгреб у него кругленькую сумму, а за что? За посредничество? Но Лука молчит. "Ладно, - Сакетти вздохнул, - расскажу ему, пусть знает, кого у себя держит..."
        Вечером Лука все и выложил. Бартоломео не поверил. Тотчас призвал к себе Бальдо, тот вмиг раскололся, как пустой орех, стал лить слезы, но Бартоломео так пнул его ногой, что беднягу пришлось приводить в чувство.
        Наутро Бартоломео сам взглянул издали на незнакомца и повелел Луке немедля узнать, кто он. Лука выследил Дождя, явился к хозяину гостиницы, но тот ничего не знал. Тогда Лука подкинул ему десять золотых флоринов, сказав, что зайдет завтра. Наутро хозяин сообщил, что незнакомец приехал из Флоренции. Он поет и часто пел для господ. "Слуга, - усмехнулся Сакетти. Слуга, а еще вздумал приставать к госпоже!.."
        Известие, что принес Лука, привело Бартоломео в ярость. Они сидели вдвоем с Сакетти, обсуждая план мести, когда прибежал перепуганный Бальдо. Мадалена и незнакомец исчезли! Хозяин ведь не велел ему ни о чем говорить, а делать вид, будто все по-прежнему. Вот Бальдо и делает вид, но неожиданно задремал, а проснувшись, увидел, что их нет. Они исчезли! Он обыскал все побережье, но нигде их не нашел. Он подумал, что незнакомец сам повез ее домой, так как гондолы на месте не оказалось, но если ее и дома нет, то...
        Бартоломео вскочил, опрокинув стул. Взгляд его упал на кинжал, висевший на стене. Сакетти все понял. Он взял кинжал и вручил его Бальдо.
        - Ты убьешь их обоих! - в ярости прошипел Бартоломео.
        - Нет! - крикнул Бальдо. - Нет, я не умею! Убейте меня самого! - Он упал на колени.
        - Хорошо, - подумав, кивнул Бартоломео. - Лука, дашь поручение Христофору, - Бартоломео бросил на стол тугой мешочек с монетами, - пусть он уберет этого индюка!
        - Хорошо, господин! - Лука склонил голову, беря мешочек.
        - Нет, не надо! Ну зачем вам убивать меня, я еще пригожусь, я ведь все могу, я...
        - Слуга, которому не под силу такой пустяк, не нужен больше на земле! отрезал Бартоломео.
        - Вы не сделаете этого, я убегу, я расскажу все капитану кондотьеров! вскричал Бальдо.
        - Капитан кондотьеров - мой приятель, ты знаешь. Иди!.. Я посмотрю, что тебе скажет Уголино! - Бартоломео рассмеялся. - Иди! У тебя есть еще время поесть и попрощаться с Катериной!..
        Хихикнул и Лука, хоть и выглядел он не очень. Уж слишком напугали его слова Бартоломео. Только теперь он порадовался, что вовремя сообщил хозяину об увиденном.
        - Я сделаю... - сдавленным голосом выговорил Бальдо. - Я все сделаю... Только, может быть, не убивать ее... Она невиновна...
        - Она обесчещена! - закричал Бартоломео. - Будь жив сейчас Джованоццо, он сделал бы то же самое... Этот ублюдок прикасался к ней, ведь они... целовались? - прошептал Бартоломео.
        Бальдо с широко раскрытыми от ужаса глазами не мигая смотрел на хозяина.
        - Они же... целовались? - снова спросил Бартоломео.
        - Да, - прошептал Бальдо.
        - А значит, и...
        - Нет! - выдохнул Бальдо.
        - А что они делают сейчас, ты знаешь?!. - взревел Бартоломео.
        - Нет, - проговорил Бальдо.
        - А я знаю... - дрожащими от гнева губами прошипел Бартоломео. - Они для этого и скрылись от тебя! Ищи, ищи их! И чтоб больше я ее не видел! Я не хочу ее больше видеть, она умерла для меня, я хочу похоронить ее!..
        Рыдания внезапно исторглись из его груди, Бартоломео упал на каменный пол. Слезы текли по его красным гноящимся рубцам. Сакетти взглядом отослал Бальдо, оставшись наедине с хозяином.
        Бальдо вышел. Жизнь, точно утлое суденышко, враз перевернулась, и нет ее больше. "Лучше убить себя", - подумалось ему. Эта мысль вдруг показалась спасительной. Он так загорелся ею, что, не мешкая, пока хватило сил, обвязался тяжелой цепью и бросился в канал...
        Они лежали на песке, радуясь, что им так ловко удалось сбежать от толстяка Бальдо. Он, проснувшись, долго искал их по побережью, куда-то умчался, и теперь они наконец-то смогут побыть одни...
        Солнце уже заходило, огромный багровый круг медленно сползал в море, окрашивая воду кровью. Дождь впервые видел, как величествен закат, и, не выдержав, запел, и голос его мощно влился в крики птиц и шум волн.
        "Я больше не вернусь домой, - думала она, - я больше не смогу притворяться, а значит, Бартоломео посадит меня под замок и никогда не выпустит".
        Им нужно было только на секунду зайти в гостиницу. Дождь оставил там плащ, лодка уже заказана, и они быстро доберутся до Кьоджи, а ночью на море прохладно и Мадалена в своем легком платье из розовой материи совсем замерзнет. Во Флоренции, если даже им откажет в своем покровительстве Лоренцо Медичи, у Дождя есть почти две тысячи флоринов, и они поедут во Францию, говорят, тамошний король любит музыку...
        Солнце уже наполовину скрылось под водой, когда они покинули побережье. Дождь хотел оставить Мадалену с лодочниками и быстро сбегать за плащом, но она не отпустила его одного.
        Они вошли в грязный номер, Дождь зажег свечу, и Мадалена, обрадовавшись, что они добрались без происшествий, обняла его... Так они стояли обнявшись, слившись в одну тень на стене, когда услышали, как скрипнула лестница. Послышались шаги. Дверь отворилась, и вошли Христофор и Лука Сакетти. Первый был уже пьян. Ни слова не говоря, он всадил длинный нож в грудь юноши. Мадалена не успела закричать - Лука зажал ей рот. Через секунду все было кончено и с ней. Едва Христофор сделал шаг к выходу, как и его настиг предательский удар кинжала... Тела связали, обмотав крепкой парусиной. Внизу ждала повозка. Вскоре Лука вывез трупы далеко в море, привязал груз и столкнул за борт, перекрестившись и пробормотав просьбу о прощении святой деве Марии.
        На том дело и кончилось. Никто не узнал больше о судьбе Мадалены и Дождя, потому что Лука неожиданно умер через месяц, заболев животом, а сам Бартоломео, запив, скончался через полгода в страшных муках: гноящиеся рубцы пошли по всему телу и ни один из лекарей не смог ничем ему помочь.
        Все когда-то приходит к своему концу. И только любовь не умирает во Вселенной. Одна любовь обладает длиной вечности.
        Андреа был удивлен, когда его привели в Храм, и Старик ласково ему улыбнулся. Светило солнце, проникая сквозь узкие окна в самом верху Храма, и все его огромное пространство дымилось от ярких лучей, разгоняющих сумрак и прохладу.
        Старик поманил его пальцем, велев подойти поближе. Дождь подошел.
        - А он мне нравится! - сказал Старик, и все, кто стоял рядом, заулыбались.
        Дождь не видел их лиц, размытых туманом, он видел перед собой лишь бронзовый лик Старика и его горящие глаза.
        - Ты кто? - спросил Старик.
        - Я - Дождь, - ответил Андреа и умолк. Удивленный шепот, похожий на шум морской волны, надвинулся на него, но Старик поднял руку, и все смолкло.
        - Мне это подходит, - кивнул он. - Ты ведь, кажется, умеешь петь? Спой нам!
        И Дождь запел. Он пел долго, но его никто не прерывал. Когда Дождь открыл глаза, он увидел, что Старик плачет.
        - Что ты хочешь? - спросил Старик.
        - Я хочу найти Мадалену, где она? Старик удивленно взглянул на него.
        - А-а, - покачав головой, вздохнул он, потом помолчал, пожевав губами. У нас, видишь ли, женщин не бывает. Мы даже не всех убитых берем, этак земля бы перестала плодоносить, поэтому тут мы тебе помочь не можем... Н-да... Старик поджал губы, все замерли, и Дождю показалось, что его сейчас вернут обратно в ту самую парусину с камнями, упавшую на дно. Сердце его сжалось, и он пролепетал:
        - Я мог бы еще спеть...
        - Спой, - кивнул Старик.
        Дождь снова запел, вложив в голос всю свою силу, все мастерство, которому был обучен, и вдруг Старик неожиданно тоже запел, подхватив мелодию. Голос у него был хриплый, дрожащий, но верно чувствующий все переходы, спады и подъемы. Дождь сбавил тон, и вскоре они уже запели вдвоем в лад, стройно и красиво. Когда они кончили, все захлопали. Лицо Старика раскраснелось.
        - А что, ведь и вправду Дождь! - ткнув в него пальцем, сказал Старик.
        - Дождь! - вскричали все, и он остался.
        Время от времени Старик зазывал его к себе и они пели. Окружающие Ветры, Туманы, Вихри и Ураганы - все завидовали Дождю и удивлялись тому, что он до сих пор шляется по равнинным деревенькам да городкам, бренчит по расхлябанным водостокам, пугая по ночам прохожих. А ведь мог бы выпросить себе местечко потеплее, где-нибудь на юге, выбрать какой-нибудь курорт и развлекаться круглый год. Или стать библиотекарем у Старика. Тепло, сухо, читай в свое удовольствие! Но Дождь только и думал о ней. По секрету от морских Смерчей, проверивших дно у Венеции, он узнал, что ее там нет, она не погибла, ее спасли. Но кто? Где она? Он думал об этом постоянно и верил, что они встретятся.
        Он долго, век за веком, искал ее, пока случайно, наверно, по наитию не залетел в этот городок. Он уже облетел очень много стран и еще больше городов и хотел пролететь мимо, как вдруг легкая тень воспоминания окликнула его и заставила сделать круг над Тихим переулком, пахнущим яблонями и жасмином.
        Он залетел на старый чердак и стал ждать, еще сам не зная чего. Шаркая сандалиями, по асфальту проползли две старушки. Они несли белый хлеб в авоськах. Дворник, закончив работу, уселся на мусорном баке и стал курить. Похожий на сатира, небритый и всклокоченный, с мешками под глазами, он хотел уже отпустить шуточку по поводу старушенций, но почему-то раздумал: странный холодный ветерок пробежал по его спине, и дворник долго, подозрительно смотрел на безоблачное небо, пока не убедился в его невинности.
        Так бывает, когда хочешь, чтобы что-то случилось, и ждешь - час тянется как год, а год - как столетие. Вот где надо спрессовывать время! Но приходит утро, и сто семьдесят шесть паутинок старого чердака вдруг разом рвутся и начинают звенеть, как сто семьдесят шесть колокольчиков, возвещая конец мучительному ожиданию...
        Звонок все же был, и даже не электрический, а всамделишный валдайский колокольчик, который доверили ей, Ленке Неверующей, как лучшей ученице 101-й школы. Она прозвонила в последний раз. И что тут началось! Ор, крики, вопль, рев, рык, визг, вой, гвалт, писк, хрюк и еще, чего голова и не выдумает. Так они, 10 "а", выражали свой восторг по поводу последнего звонка, ибо каждый должен понимать, что значит окончить школу!
        Чугунов предложил прошвырнуться вечерком в "Белый медведь", безалкогольный бар с танцами, шампанское он захватит с собой. Предложил не всем, а избранным, своей компашке: Ленке, Митину, Мышке-тихоне и боксеру Крупенникову, он же Крупа. Все взревели от восторга, одна Ленка вздохнула и сказала: "Не знаю", но никто не обратил на это внимания. Не знаю - еще не отказ.
        Потом все заспешили домой, заторопилась и она, и сердце ее почему-то так забилось, словно... Ну, это трудно объяснить, ведь она еще не влюблялась, Чугунов, который за ней ухаживал, попробовал раза два ее обнять и даже расслюнявился губами, но она так въехала ему, что он больше не пробовал. "Провинциалка, что с нее возьмешь", - говорил он Крупе и ловко сплевывал. Впрочем, девочек для других целей найти несложно, а Ленка - для души. Что такое душа, Чугунов не знал, потому что ее у него еще не было. Точнее, была, но такая крохотная и слепая, что он попросту не обращал на нее внимания. Так, какая-то жалость покалывает иногда в сердце, и все. Чугунов еще не знал, что это душа. Не знал он, что родился с такой душой, что он обделенный, ибо сполна схватил другого: ума и смазливости, можно сказать, кумир всех девчонок в классе, всех, кроме Ленки. Это его задевало. Поэтому он ее и выбрал.
        Итак, она заспешила домой, Чугунов еще подумал: провожать или нет, но потом решил заскочить к химичке, с химией у Чугунова не клеилось, а нужна была золотая медаль, хоть ты тресни, поспорил с Жоржиком из "Медведя" на ящик шампанского, чтоб угостить ребят напоследок. Все продумано. Химичка мыла мензурки в своей лаборатории - нашла время! - и он вошел с цветами...
        Итак, Лена спешила домой, дворник Евграфыч хотел уже было соскочить с мусорного бака, как вдруг увидел ее, в белом платье, красивую, как лебедь, что у него на коврике, как вдруг...
        Нет, дадим сначала слово самой Лене:
        - Я шла, и как будто на меня вылили целый водопад.
        - Ну уж водопад! - хмыкнул Петр Иванович.
        - Спокойно, спокойно! - остановил его Шилов, ведя потом это расследование. - Это она образно. То есть почти ведро?!.
        - Может быть, но я промокла до нитки! - возразила Лена.
        - С ведра это возможно, - согласился Шилов. Дождь действительно целым водопадом обрушился с чердака, но не на нее, а к ней, разве он виноват, что потерял голову?!
        Все произошло так быстро, что никто и сообразить ничего не успел. Евграфыч поднял голову и увидел, как одинокая жиличка с пятого этажа соседнего дома поливает на балконе из ведра цветы, то есть держит ведро в наклоненном состоянии. А по тротуару, уже шипя, как змей, и слизывая густую пыль, бежали к баку три водяные змеи. Они с шумом врезались в бак, обдав Евграфыча грязью.
        - Она эта... жиличка-та... ведро-то бухнула да меня всего грязью и залепила, - возмущался дворник.
        - Она что, и на тебя пролила? - не поверил Лев Игнатьевич.
        - И на меня! - твердо, как на духу, отвечал Евграфыч.
        Лена в первый миг была так ошарашена, что не могла вымолвить ни слова. Подняв голову и увидев Любовь Сергеевну, сдобную женщину, в халате с пионами, она спросила:
        - Вы что, ошалели там?!.
        - Я на тебя капнула, девочка? - вежливо осведомилась Любовь Сергеевна, не поняв существа вопроса.
        - Ничего себе капнули!
        Лена, конечно, еще что-нибудь обязательно бы прибавила, но вдруг увидела Дождя. Он стоял в двух метрах от нее и смотрел так, что...
        Прошли столетия, и все же он узнал ее сразу.
        Он долго стоял, не в силах вымолвить и слова, и Лена первое мгновение не знала, как реагировать на столь пристальный взгляд. Был бы он нахальный, тогда другое дело, но Дождь смотрел на нее так, словно они были знакомы сотни лет, ей и впрямь показалось, будто она когда-то уже знала его и даже любила.
        - Боже, кто это разлил? - послышался сверху голос Любовь Сергеевны, и Лена, точно очнувшись, спохватилась и прошла мимо незнакомца, опустив взгляд.
        - Здравствуй, - прошептал он в тот миг, когда она проходила мимо, и Лену тотчас бросило в жар, щеки запылали, и она ускорила шаг.
        - Здравствуй, - так же еле слышно прошептала она, и Дождь от радости взмыл вверх с такой скоростью, что, оглянувшись, Лена никого уже не увидела.
        Видели этот взлет лишь двое: Любовь Сергеевна и Евграфыч.
        Отставной майор Шилов в ту минуту выходил на балкон и услышал, как что-то просвистело. Но мало ли что могло просвистеть, поэтому на небо Шилов не взглянул, а обратил свой взор на грешную землю. Лужа находилась как раз под балконом, где стояла дама с пионами (имени ее Лев Игнатьевич еще не знал). В белых рученьках означенная дама держала сосуд злого умысла (ведро эмалированное емкостью 11,6 литра, как было потом установлено), а у ног замечена была еще леечка желтого цвета из пластмассы, 0,5 литра. Все это самолично установил Лев Игнатьич, а также то, что оба они, и дама, и дворник Евграфыч, стояли, задрав голову в небо.
        - Я вить и проплеваться не успел, а он возьми да сигани! Точно в заднице, едрена вошь, чего-то было вставлено... - Евтрафыч вздохнул. - Феномен, Игнатьич, феномен!
        Шилов к тому времени успел высчитать квартиру дамы с пионами. "Номер восемнадцать, - пробормотал он, - легкомысленное число!" Тут еще надо было знать Льва Игнатьевича, который огромное значение придавал цифрам. Вот Баратынский жил в квартире 21-й, а это означало:
        плут, картежник, шулер! Петр Иванович Неверующий в тридцать второй первая пятилетка за четыре года! Сам он в пятьдесят седьмой - первый искусственный спутник Земли, а восемнадцатая - это... Шилов вздохнул. Судьба сама соответственно человеку наделяет его числом. Важным числом! И не доверять ему - значит не верить и в будущее. Поэтому и к словам Евграфыча Шилов отнесся с подозрением. Теперь понимаете почему? Правильно, потому, что Евграфыч жил в тринадцатой квартире!
        Окно маленькой комнаты с тем самым письменным столом, за которым сидел вчера Петр Иванович, выходило, как уже говорилось, в сад, и облако яблоневых цветов смотрелось в зеркало, висевшее на стене. А закрывать окна в такую жару - безумие! Лена разделась, прыгнула в ванну, но холодный кран лишь угрожающе зашипел. Она вылезла из ванны, но одеваться не стала, заперла лишь дверь, а за яблонями все равно ничего не видно. Приятно походить голышом. Холодок, как мотылек, порхает по коже. Волосы дождем пахнут, странно. Откуда дождь?
        Он стоял в саду под яблоней и не отрываясь смотрел на нее. Вон там, в ложбинке у шеи, та же темная родинка, и тот же крутой изгиб бедер, и те же острые лопатки... Он узнал ее, с каждым взглядом убеждаясь все больше и больше: она! Значит, души их снова выпустили в мир, и раз существует она, должен существовать и он.
        Лена заметила незнакомца и остолбенела. Она и раньше смотрела на эту яблоню, но ничего не замечала, а тут он выступил из солнечных лучей, точно вылился из них, и стал видим. Взгляд его приковывал, держал ее, и, лишь он опустил глаза, она тотчас выскочила из комнаты, спешно набросила халат. Ее бил озноб. Безотчетная, странная тревога охватила ее, и она долго не могла согреться, хотя термометр в комнате упорно держался на тридцатиградусной отметке. Наконец тревога улеглась. "Мало ли дураков, любящих поглазеть в чужие окна", - подумала она, но чей-то голос поправил ее: и не дураки тоже любят поглазеть... Лена уже хотела было возмутиться: кто это вмешивается в ее мысли, как вдруг скрипнула половица в соседней комнате, она вздрогнула, и чья-то тень легла в проем двери.
        Лена стояла ни жива ни мертва.
        Дождь сделал еще шаг и остановился на пороге.
        - Это я вмешиваюсь в твои мысли, - виновато улыбнувшись, сказал он. Хотя, может быть, я и дурак! Все влюбленные - дураки!
        Ее поразил светлый, чуть голубоватый оттенок его кожи без единой морщинки, тонкой и прозрачной, какая бывает у детей. Лишь глаза выдавали в нем взрослого мужчину, завораживая своей грустной глубиной. Изредка они вспыхивали, и тогда словно ночной мотылек бился в них, стараясь вырваться на свет.
        - Я хотел рассказать тебе о том, что уже было с тобой, - он улыбнулся, и десятки морщинок разбежались от глаз и тотчас исчезли, не оставив никаких следов. - Это случилось так давно, что ты успела уже все позабыть...
        - Кто вы? - испуганно спросила Лена.
        - Я - Дождь... Я был дождем... Во всем живом бьется живая душа, даже в травинке. Когда ее рвешь, разве ты не слышишь ее писк, ее голос?.. А стоны деревьев? Голос ураганов? Шепот яблонь?.. Голос, цвет, запах - разве природа не живая вокруг? И каждая частичка ее, от мотылька до человека, наделена способностью чувствовать. Когда муравей убегает от опасности, в нем душа переворачивается от страха! А что мы перед стихией ураганов, молний и ветров, землетрясений и огня вулканов? Мы тоже малы перед ними, как Земля мала против Солнца и других звезд... Это случилось в Венеции.
        - Что случилось? - не поняла она.
        - Наша встреча.
        Он показался ей некрасивым, даже уродливым. Большой рот, длинное лицо с тяжелым подбородком, лишь глаза, темные, горящие, скрашивали это первое неприятное впечатление. Уже потом она поймала себя на мысли, что он ей даже нравится и лицо не такое уж уродливое, просто надо привыкнуть, но в те первые секунды она невольно сжалась от страха, готовая закричать, хотя он так влюбленно и страстно на нее смотрел, что чувство страха мгновенно уступило чувству любопытства.
        - Венеция - это которая на островах? - спросила она.
        - Да, - кивнул он.
        - Я там не была, - она улыбнулась.
        - Ты просто забыла, - сказал Дождь. - Это было давно, лет пятьсот назад.
        - Лет пятьсот?!. - Лена удивилась и, не удержавшись, засмеялась. - Это ж сколько же мне лет?!. Пятьсот семнадцать?!.
        Она вдруг серьезно взглянула на него. Он улыбнулся, и десятки морщинок мгновенно разбежались от глаз. На мгновение он превратился в старика, но кожа тотчас разгладилась, и перед ней снова стоял прежний юноша.
        - А Дождь... Это что, имя? - спросила она.
        - Нет, раньше меня звали Андреа. Андреа Веротти, но это имя тоже придумал Козимо Медичи, меня младенцем нашли пастухи, и как меня звали, кто мои родители, все окутано тайной. Первым меня назвал Дождем Лоренцо, а потом в Храме мне вручили дождевые ключи... - Дождь осекся.
        - Кто вручил? - не поняла Лена.
        - Я не имею права говорить об этом. Иначе у меня отнимут память...
        - Кто отнимет? Дождь помолчал.
        - Мне хочется сказать тебе, что я давно искал тебя и теперь так счастлив, что нашел... Ты еще многое вспомнишь, ты просто забыла... - Лицо у Дождя дрогнуло. - А мне оставили память... - Он с трудом нашел силы, чтобы сдержаться. - Хотя, может быть, и не нужно, чтобы ты все вспомнила...
        - А какая я была тогда? - неожиданно для себя спросила Лена. Нет, она еще не верила его словам. Просто спросила.
        - Ты была как утренняя заря! - воскликнул он. - Такая же, как сейчас!
        - А ты можешь вызвать дождь?
        - Могу, - помолчав, ответил он.
        - Я хочу дождь! Пусть будет дождь! - крикнула она.
        - Хорошо, - ответил он. - Правда, мне запретили появляться в этих местах с тех пор, как построили этот завод...
        - Стиральных порошков?
        - Да... И потом, я почти уже человек...
        - Ну немножечко, хоть капельку! - взмолилась Лена.
        - Я попробую... Закрой глаза... - попросил он. Она закрыла глаза и тотчас почувствовала, как в лицо пахнуло прохладой. Когда она их открыла, в комнате никого уже не было. Яркое солнце вдруг угасло, и странная, тихая мелодия приплыла издалека, ее вел голос, заставивший Лену замереть в ожидании. Задрожали листочки яблонь, и тихо, незаметно, как входят боком в дверь, в сад вошел дождь. Он пошумел немного в листве и вдруг хлынул целым потоком, застучал по жестяным карнизам, асфальту, балконным решеткам, выводя нежную мелодию. Капли залетали в комнату, касаясь ее лица, мягкий свет проникал в сад и в комнату вместе с дождем. Лена как зачарованная стояла у окна, не смея шелохнуться. "Неужели я возвратилась?" - подумала она, и яблони в саду зашумели, захлопали ветвями, как крылья, точно собираясь взмыть в небо. Солнечный луч, разбив пасмурный круг, упал в сад.
        Лев Игнатьевич Шилов, закончив балконные процедуры - семнадцать приседаний, руки вперед, в стороны, вверх, - уже мурлыкал в ванной "Солдат всегда солдат", тщательно выбривая щеки (в три часа утверждение устава и инструкций КВР в горжилкомхозе).
        Настроение у него намечалось бодрое, ванны умягчили поясницу, а в споре с водорасхитителями у него прибавился еще один весомый аргумент.
        - Итак, товарищи, представьте себе, - репетировал он, намыливая подбородок, - предстоящую выпускницу школы Елену Петровну Неверующую! Она возвращается с похвальным листом в руках, в бальном платье, несет документ, который открывает ей путь в нашу светлую жизнь (некоторое преувеличение всегда возможно, считал Шилов), и вдруг - на нее выливают ведро воды! Платье всмятку, похвальный лист в грязи! Что может подумать о будущем наша юная квартиросъемщица после такого удара?!. Мир кажется ей разбитым! И это в то время, когда весь наш народ, напрягая все усилия, заканчивает очередную пятилетку! Я не буду касаться уголовно-процессуальной стороны этого вопроса: порча документа и платья. Коснемся лишь одного: экономии воды. Что значит ведро Н20 в наших условиях, когда передовые предприятия отрывают от своих нужд последнюю кружку для населения. Жильцы наших двух домов перешли уже на электробритвы, чтобы экономить воду на бритье, а я лично развожу мыльную пену туалетной водой, чтоб сэкономить хоть двадцать грамм этого ценного продукта!..
        Не думайте, что Лев Игнатьич погрешил здесь против истины, он действительно разводил мыльную пену с помощью одеколона "Туалетная вода" фабрики "Восход", это заодно и освежало. Он уже хотел продолжить чтение своего доклада, где скрупулезно подсчитал, в каких изделиях больше всего воды, чтобы призвать к сокращению их выпуска, но в этот момент он вдруг вспомнил, что не знает фамилии квартиросъемщицы из соседнего дома, пролившей ведро. Он бросился к телефону и только тут заметил, что с балконного перильца свисают крупные капли, а на полу перед балконной дверью целая лужа!
        Шилов выскочил на балкон и остолбенел: по переулку бежали ручейки. Дрожащей рукой он набрал Бюро прогнозов. На вопрос, шел ли сегодня дождь, Лев Игнатьевич услышал язвительный смешок, после чего женский голос ответил: "Вы в своем уме, гражданин?", и повесили трубку.
        Шилов поколебался и позвонил в горжилкомхоз. Уточнив, что совещание не переносится, он спросил насчет дождичка.
        - Да где его взять, Лев Игнатьевич, хоть экстрасенсов проси!
        - А седни брызгало ведь? - вроде спросил, вроде сказал Шилов.
        - Вы только встали, наверное? - удивилась секретарша Ивана Алексеевича. Тридцать семь сегодня, а вы - брызгало!
        - Да я дежурил ночью, поэтому... - замялся Шилов и, наскоро попрощавшись, положил трубку.
        Странный стук заставил его обернуться: с крыши капало. Лев Игнатьевич выскочил на балкон и долго стоял, не веря своим глазам: с крыши капало! А на небе действительно не было ни облачка, и парило так, что мокрые крыши быстро подсыхали.
        "Так, спокойно, не волноваться! - сказал себе Шилов. - Надо все обдумать. Чтобы так обильно смочить переулок, нужно... хм, это ж крыши, балконы, полторы тыщи литров как минимум!.. Это уже серьезно и попахивает международной провокацией!"
        - "Джонни, ты меня не знаешь, ты мне встреч не назначаешь..." - запел голос, и донесся он из той самой 18-й квартиры, ответственная за жилплощадь которой и совершила злоумышление с водой. Первое злоумышление, за которым теперь последовало второе, совершенное неведомо кем. Голос показался Шилову странным, неестественным. "Какая тут связь?!" - пробормотал он.
        Петр Иванович Неверующий, привыкший до всего доходить собственной головой, пребывал в растерянности. Упав в итоге ночной чертечтовины, он схватил большую шишку на затылке и плохо помнил вообще, что тогда произошло. Кроме того, в цехе прохладительных напитков номер два произошла серьезная утечка фруктовой эссенции в количестве пяти литров: мойщица стеклотары Бубнова опрокинула бутыль и та разбилась. Вследствие этого эссенцию надо было списывать, и Неверующий настаивал, чтобы убыток в размере 160 рублей списать за счет Бубновой С. А., а директор предлагал за счет производства. Спор вышел серьезный, и директор Яблоков наорал на Неверующего. У Петра Ивановича разболелась голова, и он ушел расстроенный домой, забыв обо всех ночных приключениях.
        К ночи голова отошла, и Петр Иванович, вспомнив о методичке по текущему и перспективному планированию, решился ее закончить, сел за стол, разложил листы, взял ручку и... Да, именно в этот миг послышалась странная и нежная мелодия, град капель пробарабанил по листьям, и светящееся тело, подобно комете, мелькнуло в воздухе. Неверующий завороженно смотрел в раскрытое окно, за которым открывалась бездна. Звезд было так много на небе, что Петр Иванович даже поразился их количеству. Никогда ему не доводилось видеть еще так много звезд.
        Запел, зашуршал в листве дождь, и Неверующий отложил ручку и все вспомнил. Только что вот это такое было, он не знал. Сон или явь?..
        - Явь, Петр Иваныч, - послышался голос. Неверующий вздрогнул и, оглянувшись, увидал на кожаном старом диванчике с высокой спинкой и зеркальцем, встроенным в кокошник спинки, вчерашнего незнакомца.
        - Это не сон, Петр Иваныч, - улыбнувшись, повторил незнакомец, и десятки мелких морщинок разбежались от глаз по лицу.
        Неверующий во все глаза смотрел на незнакомца. Он был по- прежнему в белой блузе, в черных бархатных штанах с подвязками и остроносых башмаках. Теперь незнакомец не просвечивал, но странное свечение все еще исходило от тела, и от этого света видна была паутина в углу. "Совсем обленились бабы!" - взглянув на паутину, подумал Неверующий о своих домашних.
        А про свечение Дождю недавно все объяснил Мудрый Ворон, живший под Бобруйском. "Это душа светится, проглядывает, - сказал он. - У каждого талантливого существа душа светится. И у человека тоже. У совестливых она краснеет, у злодеев чернеет, у завистников желтеет, а у добрых и талантливых светится". Ворон долго не мог прокаркаться. Чувствовал он себя скверно, мучил кашель, к тому же он курил втихаря, хоть и знал, что нельзя. "К тому же Старик тебя любит и по блату тебе света подбавил, вот ты и светишься во всю ивановскую... Посиди со мной немного, - покашляв, сказал Мудрый Ворон. Я все равно скоро умру, а мне от твоего света тепло... Глупый ты только", помолчав, заключил Мудрый Ворон.
        "Это почему?" - удивился Дождь.
        "А потому, что возвращаться захотел! Тебе же фактически за твой талант бессмертие даровали! Летай себе, пой, играй на флейте или фаготе, целых два инструмента отсобачили, это кому так? Никому! А тебе дали. Потому что Старик тебя любит и под твою музыку ему засыпать легче. Тебе память оставили! Помни, что хочешь, то и вспоминай, тебе глаза, лицо оставили, смотри, как людишки копошатся, радуйся! А ты - нет! Бессмертия не надо, возвратите смертную жизнь, хоть разочек арбуз откусить да соленый огурец схрумкать!"
        "Это что такое?" - спросил Дождь.
        "А, это... Ну, пища такая!.. Там есть надо, чтобы жить! Ты что, забыл?!."
        "А, вспомнил! - закивал Дождь. - Но ни арбуза, ни огурца соленого не помню..."
        "Это здесь едят. Ничего, есть можно, - Мудрый Ворон вздохнул. - Любви ему, видите ли, захотелось! Мало ли что мне хочется?!. Я, может, тоже любви хочу, да молчу и не выпрыгиваю из штанишек! Это Старик тебя распустил, другого он бы выдрал молниями, и столетие б на задницу не сел!.. А то как, бывали такие случаи. Или бы к скале приковал, да Орел бы печень клевал каждый день. Это как?.. Вся бы любовь из башки выскочила!.."
        -...А вы, собственно, по какому поводу? - не понял Петр Иванович.
        - Я люблю вашу дочь, - помолчав, пробормотал Дождь, и в комнате стал светло, как днем.
        - Интересно, - промычал Петр Иванович.
        - Что интересно?
        - Что это светится-то? - удивился Неверующий. - Рубашка фосфором, что ли, пропитана?
        - Это душа светится, - помолчав, ответил Дождь. Он не знал, что такое фосфор, поэтому и не сразу решился ответить.
        - Она что, электрическая? - не понял Петр Иваныч. - Какая душа-то? Это как раньше-то говорили? В бога и в душу?.. Эта душа, что ли?
        - Душа есть душа, все, что в вас чувствует и мыслит, - заметил Дождь, - а свет божественный пролит не на каждого...
        - Вы - священник? - оживился Петр Иваныч.
        - Нет, я не священник...
        - А профессия какая?
        Дождь задумался. Подумав, он улыбнулся и ответил:
        - Наверное, музыкант, певец...
        - Вон оно что! - уважительно кивнул Неверующий. - Петь я люблю. Газировки хотите?
        - Нет, спасибо...
        - Они, конечно, эссенции мало льют, разбили бутыль, а теперь и вовсе безвкусная будет. И давно вы знакомы?
        - Почти пятьсот лет...
        - Ага, - заулыбался Петр Иваныч, - давно, значит! Это хорошо!
        Он вытащил из стола бутылку "Лимонада", налил стакан и залпом выпил.
        - И сахару недокладывают! - вздохнул он. - Вроде варенье варить рано, куда они его таскают?!. Так вы в школе пение преподаете? - вдруг сообразил Петр Иваныч.
        - Нет, я не учился этому, я пока не достоин еще учить других... смутился Дождь.
        - Вот это хорошо! - обрадовался Петр Иваныч. - А то нынче не успел сопли подтереть, давай других учить! Моему директору тридцать семь лет! Мальчишка! И он меня учит, как учет вести! Сопляк! А вы где работаете, позвольте полюбопытствовать?
        - Я пока нигде не работаю...
        - Вот это плохо! - покачал головой Петр Иванович. - Работа, она облагораживает!..
        - Я буду работать! - заверил Неверующего Дождь.
        - Вот это хорошо! С вашей специальностью можно ого-го! У нас технологом Афанасий Титыч работал. На трубе дул. Дул и дул. Мы его выгнали за пьянку, он никуда устраиваться не хочет. Я спрашиваю: чо робишь? Он грит: играю на альтушке, "жмуриков" провожаем. В день по десятке, да еще напоят и накормят! Сыт, пьян и нос в табаке! Работы два часа и уважение. А помирают каждый день. И всем надо с музыкой... Эт-о хорошая специальность!.. - Петр Иваныч помолчал, потом оглянулся на дверь и, подавшись к Дождю, прошептал: - Я вить сам в детстве стихи писал! И ничего! И летать очень хотелось. Мы с пацанами даже крылья сделали и с сараюхи сиганули. Ну, отец выдрал, само собой. Только Снегирь ногу вывихнул, а так была у меня охота до всякого такого. Была, да прошла... - Петр Иваныч потускнел, сник, долго молчал, потом добавил: - Я очень завидовал, кто на гармонике играть умеет! И так сердце жгло, так играть хотелось, да отец не купил, а поиграть не давали. У Костромеева была гармоника. Сам не играл, но и играть никому не давал. Не для того, грит, куплена, для фасону стоит!..
        Тайный свет вдруг вспыхнул в угасшей душе Петра Иваныча, и слабый отблеск засветился в глазах. Дождь невольно почувствовал к нему симпатию.
        - Еще ведь не поздно, - проговорил Дождь. - Душа отогреется и сама запоет, главное, чтоб желание не остыло... Так бывает поначалу: живешь раздельно со всем миром, и звуки раздельно - скрип дверей, шорох песка, шум волн, свист ветра. И вдруг все связывается в мелодию, ты слышишь музыку дня, и гул подземного оркестра уносит тебя к вечности... Так и у любви своя мелодия, как она возникает, никто не знает, но вдруг она прорезалась и понесла, как вихрь, тебя за собой, и вот уж такие бури и ураганы ревут у тебя за спиной, и в этом громе и грохоте нежная мелодия фагота и небесный голос флейты, они переплетаются, и их уже нельзя разлучить, их уже никто не может разлучить, они вдвоем на всю жизнь, на все времена. Разве это не бессмертие? Это они там, - Дождь поднялся и ткнул пальцем в небо, воображают, что бессмертны и что более никто не обладает этим правом! Так вот, бессмертие не великая длина лет, прожитых в созерцании или деяниях небесных, бессмертие еще и в любви, и энергия, возникающая при этом, обладает столь безумной силой, что в состоянии как убить, так и исцелить. Меня она возродила, я человек, и
я могу летать! - он снова как стоял, так и взмыл в окно, оставив за собой длинный светящийся след...
        Петр Иваныч не упал. Он как сидел, так и остался сидеть на стуле. Он вспомнил, что незнакомец и вчера улетел точно так же.
        - Ушел в астрал, - прошептал Петр Иваныч, повторив любимое выражение своего бухгалтера-ревизора Боборыкиной. Она слыла лихой женщиной и умела осаживать грубиянов.
        Было тихо, ни ветерка, и Неверующий обратил внимание на то, как подрагивают ветки яблонь. Он вдруг подумал о том, что никогда не влюблялся. С женой его познакомила сестра Клавдия. Екатерина Ивановна только что окончила училище и уже работала стоматологом. Клавдия, узнав, что Катерина Ивановна не замужем, развила такую бешеную деятельность, что Петр Иваныч послушно сделал врачихе предложение, и та его почему-то приняла. У Клавдии был дар свахи. Она женила всех, кто на ком хотел, и брала 50 рублей по старым ценам, то есть по-нынешнему всего пятерку. Катерина Ивановна была женщина нехрупкая, и Петра Иваныча первое время частенько принимали за ее сына. Так они вышли на фотографии, да, собственно, так оно и было на самом деле. Неверующий жену даже побаивался. Когда они еще только познакомились, Петр Иванович так и сказал Клавдии: "Уж очень она большая и высокая!"
        - Не с ростом жить, а с человеком! - отрезала сестра.
        И действительно, они живут уже двадцать лет без ссор и скандалов, мирно и счастливо. Только вот ни разу Петр Иваныч еще не влюблялся...
        Он долго думал над этим, но в голову ничего, кроме Боборыкиной, почему-то не приходило. Боборыкина только что развелась с мужем и вела себя так, словно ей стукнуло восемнадцать. Она игриво посматривала на Петра Иваныча, потом делала задумчивое лицо, потягивалась и говорила неопределенно:
        - Ой, девки, квасу, что ли, принести? Жарко!..
        Этой репликой она целила прямо в Петра Ивановича, который боролся с мелкими хищениями на производстве.
        Раньше после работы кто захватит пряников, только что вышедших из печки, кто конфет, кто бутылку лимонада. А вахтер, тот целый день сосал леденцы и пил лимонад, жалуясь всем, что с газов у него живот пучит. Так продолжалось до тех пор, пока Неверующего не избрали в районный народный контроль, и он, понаслушавшись там дельных разговоров, объявил войну хищениям. Поэтому и реплика Боборыкиной относилась именно к нему, так как девки сидели над отчетами и голов не поднимали.
        Боборыкиной шел тридцать седьмой год. Она еще была не старая и, надо сказать, особенно ничем не отличалась, однако рост у нее был 160, а у Неверующего - 167, и такое соотношение Петру Ивановичу больше нравилось. Веснушчатая, обыкновенная, миленькая... Петр Иваныч-то выглядел импозантно, особенно когда он надевал галстук и шляпу.
        - Петр Иваныч! - однажды, увидев его в шляпе и галстуке, воскликнула Боборыкина. - Вы неотразимы! Я падаю, сраженная стрелой амура!
        - Чем-чем? - не понял Неверующий.
        - Ну, то есть, моментально влюбилась в вас! - покраснев сказала Боборыкина.
        - Боборыкина! Ты мне накладные все в порядок приведи! - сурово сказал Петр Иваныч. - А потом и о любви поговорим... к производству!
        Так проходила его жизнь, и, кроме Боборыкиной, про любовь ему никто не говорил. "Интересно, а что по вечерам делает Боборыкина?" - почему-то заинтересовался Неверующий.
        Он уже хотел углубиться в этот вопрос, как вдруг послышалась тихая мелодия и зашумел дождь.
        - Однако! - воскликнул Петр Иваныч и высунулся в окно.
        Небо раскинулось ясное, и яркие звезды горели в вышине.
        Петр Иванович, не вытерпев, выскочил на улицу. По переулку гулял дождь, тихий и грустный. Он неслышно ходил по крыше, звенел в водосточных трубах, вторя далекой и еле слышимой мелодии, растворяясь в ней, то усиливая, то приглушая ее, он плыл по переулку, сам как мелодия, и воздух был напоен ароматом листвы и цветов.
        Неверующий подставил лицо теплым струйкам и блаженно улыбнулся, ощущая на губах привкус дождевой воды, пахнущей деревенским лугом и старыми бочками возле крыльца.
        - Хорошо-то как! - не веря себе, прошептал Петр Иваныч.
        Он глянул в соседний переулок и обомлел: дождя там не было. Ветер ворошил грязные бумажки возле урны, и пыльные витрины ломбарда угрюмо смотрели в ночную пустоту. Неверующий, крадучись, направился туда, чтобы опровергнуть такую неслыханную ересь. Еще в детстве, когда он жил в деревне, они с мальчишками все мечтали ступить на эту пограничную линию дождя так, чтобы одна нога стояла на сухом, а по другой бы хлестали капли. Но мечта так и осталась мечтой, и сколько бы они ни бегали за дождем, граница была неуловима.
        И вот теперь Петр Иваныч, осторожно подобравшись к дождевому краю, осторожно вытянул руку на сухую сторону: дождя там не было! И одна нога Неверующего теперь и вправду стояла на сухом, а по другой хлестали капли!
        - Чудеса, чудеса! - бормотал Петр Иваныч. - Чудеса в решете!
        А дождь не утихал, и странный голос, вбиравший в себя шум улицы, стук, перезвон капель, шелест разбуженной листвы, наполнял душу радостью и воспоминаниями. Неверующий увидел себя семилетним босоногим мальчишкой, пляшущим от радости на берегу Лосьвы вместе с друзьями. Вокруг бушевал ливень, и речка вскипала, как молоко, белыми пузырями.
        И слезы подступили к горлу. Петр Иваныч неожиданно для себя заплакал и, сбросив тапочки, босиком зашлепал по лужам к дому. Дойдя до подъезда, он вернулся обратно, подобрал тапочки, подбитые мехом и купленные женой за три рубля на рынке, и, не вытирая слез, вошел в прихожую.
        Из зеркала на него взглянуло детское маленькое личико с голубыми глазами, какое он видел на старых родительских карточках. У Петра Иваныча сжалось, захолонуло сердце, и лишь через секунду он увидел морщины вокруг глаз и лысеющую голову. Неверующий бросил тапочки в угол и, оставляя на чисто вымытом полу грязные следы, прошел в ванную, открыл кран, но вместо воды послышалось глухое и тяжелое ворчание.
        Петр Иваныч махнул рукой и, как был, в мокрой пижаме упал на старый кожаный диван, провалившись тотчас в бездонную пропасть. И пока длился сон, он все время летел вниз, и чем дольше летел, тем холоднее ему становилось.
        Наутро он проснулся от озноба и долго не мог унять дрожь, хотя на улице полыхало душное желтое марево, и жена, с утра обливаясь потом, ворчала на Петра Иваныча, точно он и напланировал такую жару.
        Петр Иваныч ощутил в груди странное беспокойство и долго не мог понять, что с ним происходит. Он не слышал, как ругалась жена, он даже отказался есть котлеты с вермишелью. Выпил чаю, потом стоял в маленькой комнате и смотрел в сад. На цветах еще не высохла роса, и земля была темная от влаги, и на траве блестели капли. И странный туман окутывал сад, и медленная, как туман, мелодия с переливающимися каплями росы плавала в саду, и в первый раз Петру Иванычу не захотелось идти на работу. Он улыбнулся грустно и загадочно, вздохнул и вышел из дома. День только начинался.
        Надо заметить, что все эти полеты Дождя в окно вовсе не являли демонстрацию его сверхъестественной силы: вот, мол, смотрите, что я могу! Он взлетал потому, что был еще легок, как пушинка, душа еще осваивалась в теле. Наподобие того, как жильцы в первый раз осматривают новую квартиру, так и душа искала себе подходящий уголок, чтобы спокойно жить долгие годы (у Ахиллеса, как вы, наверно, помните, она жила в пятке).
        Дождь взлетал еще и потому, что силы души приходили в безудержный восторг, и он не мог уже сидеть на одном месте. Нормальные люди начинают при этом бегать, размахивать руками, но они подвластны земному тяготению, а Дождь был как пушинка, и стоило ему подпрыгнуть, как его уносило бог знает куда.
        Можно, конечно, было бы не спешить, подождать, пока все устроится, тело наберет вес, силу и крепость, но Дождь не обладал такой основательностью в мыслях и поступках, его натура, а точнее, опять же душа жила всегда с той сумасшедшинкой, по которой все легко угадывают поэта, прощая ему все причуды.
        Кроме того, Лене уже исполнилось семнадцать, а во Флоренции юношеских лет Дождя такая девица уже считалась перезрелой и отцы семейств торопились сбыть залежалый товар с рук.
        Срок очеловечивания не так прост. Требовалось десять дней, чтобы душа нашла себе прочное пристанище в теле, и еще сорок, чтобы тело обрело вес и крепость. Но после первых девяти дней путь назад становился уже невозможен. А у Дождя истек второй день. Оставалось еще семь.
        Конечно, Дождь уже не колебался, сделав выбор, но решение далось ему с трудом. Немало язвительных упреков и уговоров вылилось на него. Со времен Прометея в Храме такого не случалось. Но Прометей и не собирался возвращаться, он лишь хотел, чтоб людям лучше жилось, такая у него обнаружилась жалостливая душа, а тут... возвращение! Старик мог и запретить. Но он почему-то разрешил. Даже, говорят, сказал такую фразу: "Все хоть завтра могут выкатываться, я никого не держу!" Это отнесли за счет того, что Дождь ходил у него в любимчиках. Однако вскоре Большой Совет выпустил специальное разъяснение в связи с возвращением Дождя, где говорилось, что каждый, пробыв на небесах пять столетий, имеет право вернуться на землю, но, закончив вторую жизнь в образе человеческом, прямой дорожкой отправляется в ад - питать геенну огненную в недрах земного шарика так, чтоб он крутился вокруг своей оси. Это разъяснение мигом остудило многие горячие головы, вспомнившие было счастливые денечки на земле. Вышло даже несколько книг антивозвращенческого характера. "Один счастливый день из 52 лет" - эта книжка Северного ветерка
почем зря хаяла земную жизнь, которая описывалась как сущий ад. Вышли книги о коварстве женщин, и муки любви сравнивались с муками Тантала. Молодежь жадно читала эти бестселлеры, понемногу примиряясь со своим однообразным житием. Однако находились и свои Фомы неверующие. Один Морской Бриз, имея сладкую курортную работенку, отказался есть манну небесную и запросил черную корочку. Ему принесли. Он съел и долго мучился отравлением, а вылечившись, раскаялся, но было поздно, его отправили в пустыню Сахару пересыпать с места на место песчаные барханы...
        Можно немало рассказывать забавного об этих событиях, но вернемся к нашему герою, ибо настал третий день, а Дождь все еще толком не объяснился с Леной.
        Ленка же готовилась к сочинению, оставался один день, но в голову ничего не лезло, эта необъяснимая встреча напрочь вышибла ее из равновесия. Ленка позвонила Мышке (Таньке Мышкиной), однако ни она, ни Митин, ни Чугунов, позвонивший вечером, не только ничего не слыхали о Дожде, но принялись ее уверять, что никакого дождя не было и даже заставили позвонить в Бюро прогнозов, где ее попросту высмеяли, посоветовав обратиться к психиатру. Но дождь-то был, уж в этом Ленка точно была уверена!
        На консультации Чугунов сказал, что она, видать, переутомилась, и пригласил всех вечером в безалкогольный бар "Белый медведь" выпить кофе и потанцевать. Все ответили взрывом восторга, и Ленке ничего не оставалось, как подчиниться большинству. Она весь день ждала Дождя, книги падали у нее из рук, но он не приходил. Тоска доконала ее, и она махнула рукой: может быть, действительно переутомилась и ничего не было!
        У дверей "Белого медведя" толпились юнцы и юницы в майках и маечках, с рисунками, наклейками и без, заглядывающие в витражи полутемного кафе, откуда доносилась бурная, крикливая музыка. Дождь попробовал протиснуться к дверям, но толпа зашумела, кто-то схватил его за блузу, и он вынужден был отойти. Дождь обошел здание и наткнулся на служебный вход, но последний был заперт на крюк. Откинуть его не стоило труда, и Дождь проник на кухню, откуда беспрепятственно вышел в зал, не замеченный никем, хотя шел открыто и не таясь.
        Лена с одноклассниками сидела в углу. На столе горела пузатая с оранжевым колпаком настольная лампа. Диск-жокей объявил перерыв, и зал гудел, захлебываясь в шуме и разговорах, официантки подтаскивали закуски и коктейли, и по разгоряченным лицам чувствовалось, что дело не обходится одними безалкогольными напитками.
        Лена увидела его и дрогнула, напряглась как струна. Дождь подошел совсем близко, но, заметив ее волнение, машинально сел за соседний столик.
        Чугунов тоже заметил Дождя, обратил внимание и на то, как заволновалась Лена.
        - Твой знакомый? - негромко спросил он.
        - Да, - отрывисто ответила Лена, и щеки ее вспыхнули. Крупа цедил свой коктейль, сдобренный изрядной порцией портвейна, который щедро подливал знакомый официант Чугунова Жорик. Одна Ленка почти ничего не пила.
        Дождь и сам не заметил, как оказался за чужим столиком, его трясло как в лихорадке. В кафе было душно, накурено, а тело его еще не умело защищать душу, и она задыхалась в этом чаду. Неожиданно из тумана выглянуло чье-то лицо с утиным носом и широкой проплешиной. Помигав мутными глазками, лицо потерлось щекой о замшевый пиджак и, заикаясь, спросило:
        - А вы к-кто, собственно говоря?!. Вы что здесь?!. Куда вперлись?!.
        Дождь улыбнулся, пытаясь сообразить, что следует ответить, но слова словно ветром выдуло.
        - Место занято! - проговорил человечек. - Чо вылупился?.. Чеши отсюда!
        Утиный нос Замшевого заблестел от пота. Он оглянулся, ища официанта. Наконец, заметив его, закричал, замахал рукой, но официант исчез в подсобке, и Замшевый побежал за ним. В это время вернулась спутница Замшевого, взглянула на Дождя и подмигнула ему. Дождь подмигнул в ответ.
        - А где этот? - Она села на место Замшевого. Дождь пожал плечами.
        - Противный, правда? - она брезгливо поджала губы. - А что делать? Другие не приглашают!..
        Дождь взглянул на Лену. Ей что-то нашептывал Чугунов, но она не слушала, следя за тем, что происходит за соседним столиком.
        - Ты меня не слушаешь, - сказал Чугунов. - Откуда ты его знаешь? - кивнул он на Дождя.
        - Знаю, - ответила Лена.
        - Откуда он? - не унимался Чугунов.
        - Я хочу домой, - сказала Лена, - завтра экзамен, надо выспаться!.. - Она поднялась. Митин с Мышкой тоже поднялись.
        - Подождите, а кофе? - остановил их Чугунов. - Кофе и пирожные! Заплачено же!..
        Лена села. Сели и Мышка с Митиным. Крупенников, набравшись коктейлей, клевал носом.
        - Тебе придется отвезти его домой, - сказала Лена Чугунову.
        - Дойдет! - огрызнулся тот.
        - Ты его напоил, тебе и отвечать! - жестко сказала Лена.
        - Мог не пить.
        - Ты же знал, с чем эти коктейли, мог и остановить. Чугунов поморщился.
        - Ладно, потащу к себе, - согласился он. - Песню испортил, дурак! Чугунов стукнул Крупу по шее.
        - Кончай! - не поднимая головы, проворчал Крупенников.
        Дождь взглянул на Чугунова. "Чистое кукольное личико с темными, еще слабо пробивающимися усиками, умные холодные глаза, совсем еще мальчик, а такой уж холод в душе, - подумал он. - На вид мальчик, капризный, развращенный, испорченный мальчик..." Где же он видел это лицо?
        Вернулся Замшевый с официантом.
        - Вот видишь, приперся и сидит! - возмущался он. - Я и так, и этак, и по-хорошему, а он ни бэ, ни мэ, ни кукареку!
        - Да это мой брат из Сузуна, чо завелся, зараза?!. - вскинулась его спутница. - Я его пригласила, пусть сидит, на тебя посмотрит, какой ты есть!
        - Ну, если брат, я что ж, я это... - замялся Замшевый, подавая руку. Валентин, бывший, так сказать, в настоящем. Мы поженились, когда вы, так сказать, отбывали...
        - Дождь...
        - Ага... - не поняв, кивнул Валентин. - А я Надежду спрашиваю, что да кто, а она темнит... Стульчик, это, и прибор, а?
        Официант принес стул и прибор.
        - Я думаю, надо за знакомство. - Валентин оглянулся. - Тут не дают, а мы с собой втихаря, - он налил под столом стакан водки, разлил на троих. Вздрогнем? Или ощетинимся?.. А?
        - Я не хочу, - сказал Дождь.
        - Это не по-товарищески, - погрозил пальцем Валентин. - У нас не принято! Тем более мы с Надеждой, - он заулыбался, на носу блестели капли. - Ну, в общем, кое-что решили...
        - Я пока ничего не решила! - заявила Надежда.
        - Да ладно, будет, чо ты, братан ведь! А то как неродная! Ну?!
        - Еще слово - и так вмажу, что вылетишь отсюда в два счета!
        - Ну, чево завелась?!. Я тост хотел сказать почти про любовь, а ты: вмажу, вылетишь!.. Ну, бывайте! - Он залпом выпил.
        Лена за соседним столиком поднялась.
        - Подожди, сейчас принесут кофе! Еще десять только, - сказал Чугунов.
        - Нет, мне надо идти! - Лена вышла из-за столика, направилась к выходу.
        Чугунов поднялся, чтобы проводить, но Дождь бросился следом, опередив его.
        - Эй, братан?!. - удивленно закричал вслед ему Валентин. - Надежда, догони его! Он чо, обиделся? Я ж пошутил!..
        Надежду точно кто подтолкнул, она догнала Дождя и, остановив его, прошептала:
        - Не бросайте, уведите меня, я больше не могу! Лена оглянулась, увидела плачущую женщину, державшую Дождя за руку, и выскочила из кафе. В голове у нее все перемешалось: и эта женщина, назвавшая Дождя братом, что была явная ложь, и ее плешивый спутник и пьяный Крупенников. Одно она знала теперь твердо: она не только никогда не любила Чугунова и не смогла бы полюбить, но даже не испытывала к нему симпатии. Брезгливое отвращение вдруг разом заполнило ее. Она еще не понимала, откуда это отвращение, ведь неделю назад у него дома она даже позволила ему поцеловать себя, он сделал это умело, наслаждаясь больше ее смущением, чем сам волнуясь, но тогда она об этом не думала, это выплыло вдруг сейчас, в тот самый миг, когда появился Дождь.
        До него весь день и вечер она жила в тревожном предчувствии беды, и в кафе, несмотря на все усилия Чугунова и диск-жокея, ей не сиделось.
        Пришел Дождь, и ее в тот же миг ожгло его неподдельным волнением, и сразу же выплыла вся фальшь Чугунова. Вот чего она не могла распознать сразу: фальшь и подделку!
        Уже свернув в Тихий переулок, она остановилась. Никто не догонял ее, и она подумала о Дожде. И странное дело: не ревность, а тревога за него вдруг шевельнулась в душе.
        Дождь вышел из кафе вместе с Надеждой, она крепко держала его за руку, точно боясь, что он убежит.
        - Вы меня только проводите, и все, а то увяжется этот плешивый, не отлипнет! Я еще, чего доброго, глупостей наделаю! Вы приезжий?
        - Да, - Дождь кивнул.
        Они быстро шли по дороге, Надежда время от времени оглядывалась, опасаясь погони. Но никто не бежал за ними. Только сейчас Дождь сумел рассмотреть женщину. Кудрявые колечками темно-каштановые волосы обрамляли слегка удлиненное лицо, кое- где тронутое уже первыми морщинками. Невысокая, с ладными ногами и гибким телом, Надежда вполне могла бы считаться красавицей, но выражение ожесточенности, не сходившее с лица, портило все дело. Тонкие черты требовали мягкости, доброты души, но какая-то застарелая, крепкая обида сидела в ней, заставляя Надежду не расставаться с маской злого высокомерия и брезгливости.
        - Козел вонючий! - выругалась она. - Он и не понял, что я бросила его! Бросила навсегда! Сейчас завалится спать и захрапит!.. Он, видите ли, собирается возвратиться, думает, что осчастливил меня! Козел! Вы извините, что я так резко, но вы же видели, что это за субъект. Обыкновенный слесарь-сантехник, а туда же, замшевый пиджак напялил, который как седло на корове!.. А вы откуда?
        - Я?.. - Дождь запнулся. - Я из Венеции...
        - Из Венеции? - удивилась она. - По турпутевке ездили?
        - Ага, - кивнул Дождь.
        - Ну и как там? Сколько меняют?
        - Чего меняют? - не понял Дождь.
        - Ну, денег сколько меняют?
        - Я не помню, это давно было...
        - А сейчас вы где работаете? - удивилась Надежда.
        - Я музыкант, - не понимая, что от него хотят, ответил Дождь.
        - А-а, так вы на гастроли ездили!
        - Да, - сказал Дождь, вспоминая, что это за слово "гастроли".
        - Я так и подумала сразу. Я только подумала, что вы поете, - уточнила Надежда.
        - А я действительно пою, - удивился Дождь ее догадке.
        - Правда?!. Вот здорово! А как ваша фамилия? Может, я слышала?..
        - Вряд ли... Это было давно, - он смутился.
        - Нет, правда, скажите! Хоть буду знать, кто меня провожал. Завтра расскажу девчонкам, те лопнут от зависти. Я в бухгалтерии райпищекомбината работаю. Так как ваша фамилия?
        - Моя фамилия Веротти, Андреа Веротти, но все зовут меня Дождь...
        - Веротти?! - обалдела Надежда. - Вы что, иностранец?
        - Я родом из Флоренции. Но зовут меня Дождь.
        - Дождь? - воскликнула она. - Просто дождь?
        - Да, просто Дождь, - улыбнулся он. Надежда расхохоталась.
        - Ну, ты даешь! Надо уж было свою фамилию оставить! Андреа Веротти! Это звучит. А Дождь... Это не интересно. На Веротти все попрутся, а кто пойдет слушать Дождя? Вон, осенью как зарядит, тоска смертная!..
        - Это неправда, - возразил Дождь. - Надо уметь слушать! Там иногда играют такие сложные мелодии, что на инструментах, на любом инструменте, даже рояле это не воспроизвести. Это даже неподвластно порой целому оркестру. Имеющий уши да услышит! Это такая тонкая вязь звуков, тонов, полутонов, октав, аккордов, вы себе не представляете, какое наслаждение иногда слушать. Правда, находятся люди, которые не слышат эту музыку или равнодушно ждут, когда она кончится...
        - Вы красиво рассказываете, - вздохнула Надежда.
        - Мы скоро придем? - спросил Дождь.
        - Уже пришли, - Надежда остановилась. - Вот мой дом. Хотите кофе?
        - Нет, спасибо, я не пью...
        - Может быть, чаю?
        - Нет-нет, спасибо!
        - Может быть, мы встретимся? Я ни на что не претендую...
        - Нет-нет! - воскликнул Дождь, попятился назад и вдруг взлетел, оставив слабо светящийся след.
        - Ой-ой!.. - застонала Надежда, ноги у нее подкосились, и она села прямо в песочницу, на острое детское ведерко. Дикий визг огласил округу, и наутро все соседи уже знали: Боборыкина загуляла!
        На востоке вспыхнула первая белая звездочка, Лена услышала, как вздохнул сад, и, прильнув к окну, увидела Дождя. Он стоял под яблоней и смотрел на нее.
        Лена открыла кухонное окно, и Дождь подошел к ней.
        - Что это за женщина была там? - спросила она.
        - Не знаю, - вздохнул Дождь. - Она попросила проводить ее.
        - И ты... провожал ее?
        - Да, - просто ответил Дождь. - Мне показалось, что у нее какая-то беда...
        - И о чем вы говорили? - ревниво спросила Лена.
        - Она расспрашивала, кто я и откуда. А я ничего не мог объяснить...
        Лена стояла перед окном в одном халатике, и свежее дыхание сада обдавало ее ознобом.
        - Тебе холодно? - обеспокоился Дождь.
        - Нет-нет, мне не холодно!.. А что с нами произошло там, в Венеции?
        - Нас убили... Я и по сей день не пойму, кто подослал этих убийц. Видимо, тебя выдавали уже замуж, ты считалась чьей-то невестой... Мы уже собирались бежать во Флоренцию, нас ждала лодка на побережье, но было прохладно, и я решил забежать за плащом, чтобы укутать тебя, на тебе было лишь тонкое розовое платье... Ты не захотела отпускать меня одного, и мы побежали вместе вприпрыжку, смеясь и радуясь, как дети. Мы поднялись в мою комнату, я набросил на тебя свой плащ, и ты так сильно прижалась ко мне, что я услышал биение твоего сердца... Я и не заметил, как они вошли...
        - Мы целовались в этот момент...
        - Да... Ты вспомнила?
        - Мне кажется, что я вспомнила... - прошептала Лена. Петр Иванович Неверующий как раз проснулся в этот миг и, ощутив неприятную сухость в горле, решил выпить газировки. Он сунул ноги в шлепанцы и поспешил на кухню, зевая и почесываясь, уверенный, что все спят. Каково же было его удивление, когда у раскрытого окна он обнаружил дочь и этого, лохматого, который летает.
        - Вы чего не спите? - удивился он. - Завтра же экзамен!
        - Не спится, папа, - вздохнула Лена.
        - Ты сначала экзамен сдай, в институт поступи, а потом, это, любовь крути! - Петр Иваныч достал полбутылки "Буратино" и залпом выпил. - Теперь эссенции перелили! - поморщившись, сказал он. - Подействовала критика!
        Почувствовав горечь во рту, Неверующий взял конфетку, разжевал.
        - Горчит шоколад! Опять Симаков крутит! Ну, пройдоха! Ладно, иди ложись, подождет твой этот... до утра, а то напишешь на двойку, мать тебе устроит такое свидание, что сама не рада будешь! Иди!
        - Да напишу я! - огрызнулась Лена. - Сейчас пойду! Иди, я приду сейчас!
        Петр Иваныч хотел уж совсем рассердиться, но вдруг кто-то внутри него грубо сказал ему: "Ты чо к девке прилип?!. Иди спать!"
        Неверующий оглянулся, но, никого не найдя, махнул рукой и ушел спать. И заснул мгновенно, проспав до половины восьмого и опоздав на работу на пятнадцать минут, точно принял вечером снотворное.
        Вспомним теперь о майоре в отставке Льве Игнатьиче Шилове. К трем часам он направился в горжилкомхоз для утверждения своих инструкций, в которых ему, как председателю КВР, предоставлялось бы право без суда и следствия самому штрафовать жильцов до 10 рублей (в случае первого нарушения), при штрафе до 30 рублей составлять акт, каковой утверждался бы главой горжилкомхоза (в случае повторного нарушения), и делать представление горисполкому на выселение (в случаях постоянных нарушений). Это было главное в инструкциях, и этого Шилов добивался, понимая, что одними увещеваниями и разъяснительной работой ничего не достигнешь.
        Однако происшедшие события совсем выбили его из колеи. А тут еще, как назло, в голову засел этот голос:
        "Джонни, ты меня не знаешь, ты мне встреч не назначаешь..." Фраза лезла и лезла из него, и не успел Шилов войти в горжилкомхоз, как тотчас пропел подбежавшей к нему завотдельше по ремонту жилых зданий:
        "Джонни, ты меня не знаешь..."
        Завотдельша, пятидесятилетняя Римма Эммануиловна, в испуге отшатнулась и, выпучив глаза, проговорила:
        - Что это с вами Лев Игнатьич, голубчик? Вы выпили?!..
        - Я не пью, Римма Мануиловна, извините, это оперетку по телевизору давали, вот засела. Я вас слушаю!
        - Дайте мне срочно экземпляр инструкций, я снесу начальнику.
        Шилов поблагодарил и бодро поднялся на третий этаж, в приемную, ожидая начала обсуждения.
        Но инструкции не приняли. Не приняли потому, что Шилов вручил Римме Эммануиловне вовсе не экземпляр своего проекта, а копию анонимного письма на Любовь Сергеевну Ефремову, квартиросъемщицу 18-й квартиры, да-да, ту самую даму с пионами, которая якобы облила Неверующую. Существо анонимного письма было так запутано, что даже Шилов с трудом разобрал: поет всякие (далее следовало нецензурное слово - нцзр) песни, сама такая нцзр, кроме того, по вечерам нцзр, а также и ночью нцзр, и вообще нцзр. Вот такое было письмо, но главная претензия сводилась к следующему: "Ей, нцзр, хватит и одной комнаты для своих нцзр, а мне, трудящемуся, живущему в одной, метров не хватает..."
        Шилов выяснил, что Любовь Сергеевна была замужем за полковником Ефремовым, погибшим в автокатастрофе, и квартира поэтому сохранялась за его вдовой. Но это частное дело вдруг оказалось в портфеле вместе с инструкциями, и когда глава горжилкомхоза начал читать анонимку, то тотчас побагровел и, бросив ее на стол, заявил:
        - Такие инструкции я и обсуждать не собираюсь! Инструкции не только не утвердили, но по всему горжилкомхозу тут же заговорили о злоупотреблении Шиловым служебным положением, что выразилось в распространении пасквилей на советских граждан. В печати как раз остро дискутировали насчет анонимок.
        - Но не я же писал, товарищи!.. - воскликнул в сердцах Шилов.
        - А зачем копию сняли? - сурово спросила Римма Эммануиловна. - Хотели бедную женщину шантажировать?!.
        - Вы что, товарищи, я... - Лицо Шилова покрылось красными пятнами.
        - Предлагаю освободить товарища Шилова от обязанностей председателя КВР домов 10 и 12 по Тихому переулку, - предложила Римма Эммануиловна.
        - Не будем спешить, - остановил ее глава горжилкомхоза. - Мы только что вынесли Шилову благодарность за отличную работу, и нас не поймут с такими поспешными выводами. Но чтобы не быть уж совсем беспринципными, мы, во-первых, попросим Льва Игнатьевича извиниться перед Любовь Сергеевной за распространение подобной мерзости, а вам, Римма Эммануиловна, я поручаю обстоятельно проанализировать работу КВРа 10 - 12 по Тихому переулку и доложить нам на следующем заседании. Все, спасибо, товарищи!
        "Джонни, ты меня не знаешь..." - ехидно пропел голос внутри Шилова, и бывший майор покорно кивнул.
        Вот так все обернулось. Лев Игнатьич возвращался домой разбитым. Валидол не помогал, сердце щемило, и он, зайдя в аптеку, купил нитроглицерин. Подойдя к дому № 12, он остановился и, помедлив, решил зайти в квартиру 18 извиниться, чтобы разом свалить все обиды, опрокинувшиеся на него в этот день.
        Пока он взбирался на пятый этаж, взмок до нитки. Не пойдешь ведь на ответственное заседание в одной рубашке да без галстука... Взмокший, обмахиваясь шляпой, предстал Шилов перед ослепительно красивой женщиной в ярко-красном халате с пионами.
        Любовь Сергеевна была всегда верной женой. Шилов узнал это из надежных источников и, сделав копию письма, наоборот, хотел найти хулиганского анонимщика, дабы наказать его так, чтобы и глаз больше не смел поднять на вдову полковника. Узнав о трагической гибели ее мужа, Лев Игнатьевич даже скрепя сердце закрыл глаза на то злополучное ведро, которое Любовь Сергеевна по нечаянности (как сразу же решил Шилов) опрокинула на Неверующую. Просто зайти, предупредить, думал он, а тут вон как все повернулось, ну, да делать нечего...
        - Проходите, Лев Игнатьич! - увидев Шилова, весело проговорила Любовь Сергеевна. Улыбка явила целый ряд белоснежных зубов, и Шилов совсем смутился.
        - Откуда вы меня знаете? - удивился он.
        - Кто же вас не знает, да и, говорят, вы интересовались мной. Я еще вчера ждала вас...
        - Вчера?.. - У Шилова пересохло в горле.
        - Проходите! Что это вы в пиджаке? Жара, как в Гаграх! Снимайте пиджак! Галстук!..
        Он и опомниться не успел, как оказался в одной рубашке без галстука и на столе перед ним стоял запотевший бокал с апельсиновым соком.
        - Пейте! Только сок очень холодный. Может быть, минеральной воды, она на полу в комнате стоит?..
        - Да, - промычал Лев Игнатьич.
        Шипучая минералка разорвала сухость во рту, и в глазах даже потемнело.
        - Садитесь в кресло! - послышался голос.
        Шилов сел в кресло. Хозяйка включила вентилятор, и прохладный ветерок коснулся лица.
        - У вас совсем замученный вид, Лев Игнатьич! - улыбнулась Любовь Сергеевна. - Нельзя себя так перетруждать!.. Я вас слушаю, что вас привело ко мне?
        - Меня к вам? - переспросил Шилов.
        - Ну да... - неуверенно проговорила Любовь Сергеевна. - Вы пришли ко мне, потому что ходят разговоры, будто я облила эту девочку, Лену, по-моему из соседнего дома, то есть вылила на нее ведро воды. А сейчас с этими затруднениями, когда все экономят... вы ведь поэтому пришли?
        - Нет, - вдруг сказал Лев Игнатьевич и часто заморгал. - Я... - Шилов поднялся. - Я хочу выразить соболезнование по случаю... Я только узнал... Жил, знаете, за глухой стеной неведения, словом, располагайте мной, как вам заблагорассудится!
        Эта неожиданная речь Шилова смутила Любовь Сергеевну. Румянец тронул ее смуглую кожу, и Лев Игнатьич, как мальчик, влюбленно, завороженно взглянул на женщину. Восхищение уже открыто сияло на лице.
        - Я счастлив, что увидел вас, вы такая... Я не понимаю, почему из-за вас не стреляются на дуэлях! - выпалил одним духом Шилов. - Стойте так и не двигайтесь, а я убью его! Одну минутку!..
        Любовь Сергеевна не успела и вскрикнуть: "Ах, куда вы?!" - как Шилов без тапочек, в одних носках вышел из квартиры 18 и позвонил в квартиру 19.
        Дело в том, что по некоторым нцзр Шилов догадывался, кто автор анонимного письма. В квартире 19 проживал некий Гриша Анисимов, работающий мясником в гастрономе номер три. Гриша жил с женой и ребенком, стоял на расширение, но квартирная проблема в Копьевске, лишенном большой промышленности, решалась очень туго, поэтому Гриша решился на анонимку.
        Шилов ворвался к Грише как разъяренный вепрь. Он схватил Анисимова за майку и заорал, что выведет клеветника на чистую воду.
        - Ты знаешь, что есть статья?!. - закричал Шилов.
        - А ты докажи сначала, - дожевывая мясо, спокойно сказал Анисимов.
        - Я докажу! Я так докажу, что жители все, как один, выйдут на улицу и выгонят тебя из города!
        - Чево?.. - не понял Анисимов.
        - Гриша, что ты сделал?!. - вскричала в испуге жена Лида.
        - Тебя забросают камнями и будут показывать пальцами, как на урода. На колени перед ней, извиняйся немедленно! - вскричал Шилов, указывая на вбежавшую Любовь Сергеевну.
        - Ты ее обидел?!. - в страхе прошептала Лида.
        - Ты чево это?.. - Анисимов забегал глазенками. - А ну брысь!
        - На колени! - взревел Шилов. - Не заставляй меня превратиться в ураган, который испепелит твой дом, подумай о дочери!
        Пятилетняя дочь Анисимова, напуганная криками, заплакала.
        - Извиняюсь... - выдавил Анисимов.
        - Что случилось? - не поняла Любовь Сергеевна.
        - Вот! - указывая пальцем на Анисимова, вскричал Шилов. - Подлость наказуема!.. Пойдемте, Любовь Сергеевна! - И он вывел ее из квартиры 19.
        Когда Лев Игнатьич вкратце рассказал Любовь Сергеевне суть дела, опуская грубые подробности, она по достоинству оценила этот поступок, тем более что, встречаясь иногда вечерами со своим соседом, выходившим в майке покурить на лестничную клетку, она стала его бояться. Его откровенные разглядывания (а последний раз он попросту попытался ее обнять), его намеки на одинокую кровать приводили Любовь Сергеевну в содрогание. Она не знала, как ей поступить, к кому обратиться за помощью, и вдруг спаситель явился сам собой, да еще какой спаситель!
        Выслушав сбивчивый рассказ Шилова, Любовь Сергеевна вдруг выговорила:
        - Можно, я вас поцелую?..
        - Меня?!. - Лев Игнатьич опешил, но не успел и опомниться, как ее губы нежно коснулись его щеки. Шилов превратился в соляной столб.
        Пока он так стоит, заметим, что Лев Игнатьич уже три года жил один. Единственная дочь, закончив институт в Москве, вышла замуж и уехала с мужем в Эфиопию на три года.
        - Можно, и я вас поцелую? - вдруг придя в себя, несмело попросил Шилов.
        Любовь Сергеевна ничего не ответила, она только смутилась, и Лев Игнатьич, посчитав сие за согласие, поцеловал ее. Так они еще долго и легкомысленно целовались, пока солнце не зашло за дома и тень не легла на окна.
        - "Джонни, ты меня не знаешь!.." - вдруг пропел Шилов.
        - "Ты мне встреч не назначаешь..." - отозвалась Любовь Сергеевна. Потом они пили чай, а проголодавшись, готовили ужин, и напрасно беспрерывно звонил телефон в квартире Шилова. Он самолично уволил себя с поста председателя КВР, о чем в тот же вечер и доложил Римме Эммануиловне.
        "Первый звон - чертям разгон", - любил средь бухгалтерской тишины изрекать Неверующий. И все знали, что Петр Иванович обнаружил у кого-то ошибку в подсчетах, что означало минус пять процентов квартальной премии. Оттого все затихали и боязливо поглядывали на него, а он не торопился объявить виновного, тянул, похмыкивал, накаляя без того жаркую атмосферу. Так случилось и в этот раз. Прошло двадцать минут, все попритихли - а сидели в одной комнате, даже отдельного кабинета не имел Петр Иваныч, - как вдруг Боборыкина не выдержала:
        - Может, хватит, Петр Иваныч, издеваться над коллективом?!.
        - Что?!. - У Неверующего даже очки слетели с переносицы. - Вы что, Боборыкина, чертей всю - ночь гоняли?!. Вы как разговариваете с главным бухгалтером?!.
        - Вы для нас в первую очередь мужчина, а не главный бухгалтер и ведите себя как мужчина, а не как баба! - она так брякнула это слово "баба", с таким чувством, что вздох замирания пробежал по столам. В воздухе запахло электричеством. До обеда оставалось десять минут, и Пуговицына, старший кассир и старейший член бухгалтерии, неожиданно поднялась и, взяв кошелек, вышла. За Пуговицыной моментально выскочили остальные, оставив Боборыкину наедине с Неверующим.
        "Прекрасно!" - заулыбалась Боборыкина, расценив этот уход как негласную поддержку подруг. Наедине можно не бояться, все высказать, свидетелей нет.
        - Ну-ка, подойдите сюда! - Неверующий поманил ее пальчиком.
        - Нет, это вы подойдите! - усмехнулась Боборыкина и, поманив Петра Иваныча пальчиком, указала на стул перед собой.
        Неверующий даже оглянулся, точно это не его звали, а кого- то другого. Но в комнате, кроме них, никого не было. Он, конечно, мог возмутиться, закричать, но вместо этого Петр Иваныч поднялся, переместил резинки на рукавах, подошел к указанному стулу и сел. И Боборыкина сразу же растерялась.
        Да, глянув на Петра Иваныча вблизи, она растерялась, но совсем по другому поводу. Та красавица, на которую заглядывался вчера в кафе Дождь, была дочерью Неверующего! Как она сразу-то не сообразила! Те же чистые голубые глаза, то же красивое лицо, вылепленное природой с таким тщанием, что даже изгиб ноздрей сделан на особый манер. И этот чистый высокий лоб... "Ему бы очень пошли усы, - вдруг подумала она. - Да он просто красавец!.. И если бабы не кидаются, то только потому, что невысокий. А разве имеет значение рост?.."
        - Ну что ж, Надежда Васильевна, - прервав ее молчание, заговорил Неверующий. - Я вас слушаю! Я, как мужчина, вы это верно заметили, даю вам право первой высказать свои претензии ко мне. Я вас внимательно слушаю!.. И Петр Иваныч скрестил руки на груди.
        Боборыкина помолчала, потом вдруг улыбнулась.
        - Он вчера проводил меня до дома, а потом взял и улетел к вашей дочери, проговорила она. - Он любит ее, Петр Иваныч, да еще как любит! А вы любили когда-нибудь?
        Петр Иваныч, приготовившись выслушивать град попреков; опешил. До него не сразу все это дошло. Он долго соображал, глядя на Боборыкину. И увидел вдруг, что перед ним сидит красивая женщина и как-то странно, непривычно смотрит на него.
        - Я? Ну, знаете, это... При чем здесь любовь?!. Мы остались, надеюсь, объясниться совсем по другому поводу...
        - Когда мужчина с женщиной остаются одни, другие поводы просто смешны, мудро сказала Надежда и улыбнулась.
        - Как это смешны?!. - упорствовал Неверующий. - Нет уж, давайте разберемся сначала в наших служебных отношениях! То, что вы мне сказали...
        - Никогда не надо воспринимать так серьезно слова женщины. Она говорит одно, а думает другое. И, кроме того, сейчас уже перерыв...
        Петр Иваныч взглянул на часы. Они показывали" две минуты второго.
        - Вас ведь волнует судьба дочери?..
        - А при чем тут дочь?! - пробурчал он.
        - А о своей судьбе вы задумывались?
        - При чем здесь моя судьба?! Вы мне сказали весьма обидные слова, и это слышали все! Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?!
        - Нет, - вздохнула Боборыкина. - Я говорю одно, а чувствую другое...
        Неверующий помолчал.
        - Я не понимаю, что вы имеете в виду, - неуверенно проговорил он. - Вы изъясняетесь более чем странно!..
        - Скажите честно, я вам не нравлюсь? - вдруг спросила она.
        Вопрос застал Петра Иваныча врасплох. Он уже чувствовал, что такой вопрос последует, и страшился его, ибо правду сказать совсем было невозможно: Боборыкина ему нравилась! А она ждала от него только правды, ибо ложь тотчас бы открылась, да и Неверующий не умел лгать, он был родом из другого поколения.
        - Да, вы мне нравитесь, - дотянув паузу до последнего, пробормотал он. Но я бы хотел закончить служебный разговор...
        Когда Пуговицына привела за две минуты до конца перерыва верный отряд бухгалтеров в их тесную комнату, надеясь узреть следы битвы титанов, ни Неверующего, ни Боборыкиной там уже не было.
        Шел четвертый день его возвращения. Дождь снимал отдельный номер в гостинице "Центральная", значился там под именем Андрея Ивановича Веротина, хотя в паспорт, выданный ему Стариком, он так и не удосужился заглянуть.
        С утра он побродил по городу. Зашел в краеведческий музей, посмотрел на бивень мамонта, полюбовался старыми доспехами русского воина. Старушка в белой панамке, сидевшая в углу, лизала мороженое.
        - За углом продают, - заметив, что Дождь ее рассматривает, сообщила она. - Пятнадцать копеек с кофейным наполнителем...
        В картинной галерее было тоже пустынно. Переходя от одной картины к другой, Дождь вдруг наткнулся на небольшую копию "Поклонения волхвов" Боттичелли. Его так и ожгло, когда он всмотрелся пристальнее в эту подробно выписанную картину. Здесь были все те, кого он хорошо знал. Старый волхв, протягивающий руки к младенцу, - сам Козимо Медичи. На переднем плане в красном плаще, преклонив колена, его сын Пьеро: в паже, стоящем с левого края, можно узнать Лоренцо, а справа, в толпе, закрыв глаза и чуть склонив голову, - его брат Джулиано. С правого края стоит белокурый Боттичелли... Дождь почти носом воткнулся в картину и чуть не вскрикнул. Чуть выше Боттичелли стояли трое юношей. Первый в шляпе с пером ему был незнаком, а вторым, тоже в шляпе, обрамленной полоской орнамента, стоял... он! Художник выписал не все лицо, был виден лишь левый глаз, угол рта и рука, прижатая к груди. Рядом с Дождем в круглой шапочке Микеле Верино, за ним в профиль Марсилио Фичино.
        Дождь не видел это "Поклонение..." у Боттичелли. Фичино показывал ему совсем другую картину, тоже "Поклонение волхвов". Здесь все происходит возле лачуги, а там высокие стены, какие-то руины и пейзаж с деревьями и холмами. Значит, Марсилио нарочно не показал ему эту картину?.. Почувствовав на себе взгляд, Дождь оглянулся. Позади, подозрительно глядя на него, стояла старушка в черном платье с белым отложным воротничком.
        - Не дышите на стекло, - сказала она, - а то, если каждый будет дышать, картина испортится...
        Deus est in nobis... - любил повторять Марсилио, бог находится в нас... не дышите на стекло.
        Вечерами они чаще всего собирались в доме Франческо Бандини, чья щедрость в устройстве пиров не имела себе равных, или на вилле у Лоренцо. Марсилио повсюду таскал Дождя за собой и повсюду царствовал, не давая никому говорить, правда, у него хватало ума неожиданно умолкать и просить Лоренцо прочитать новый сонет или новеллу, а потом без умолку хвалить "маленький шедевр", сравнивая его с творениями великих греков. Здесь, на вилле, Дождь и увидел впервые невысокого юношу, стройного, с чистым, светлым личиком, который неожиданно вошел в зал, где сидели они и слушали Лоренцо. Он прошел прямо к герцогу и улегся у его ног.
        Вскоре этот юноша поселился у них, заявив сразу же свои права на порядок и жизнь в доме... Через месяц он уже наскучил Марсилио, и тот отослал его обратно к Лоренцо. Что с ним стало, Дождь не знал, да и не очень интересовался, но этот месяц, что юноша прожил у них, надолго запомнился Дождю. Бесконечные оргии изо дня в день, в каковых, как хвалился Марсилио, "этот негодяй, несмотря на свои пятнадцать лет, изрядно преуспел", отвращали Дождя, и он на время переселился к Пико, но Марсилио заставил его вернуться и нарочно звал именно в те минуты, когда неистово предавался бесстыдству с мальчишкой...
        Именно этого юнца и напомнил Дождю Чугунов. Та же сладострастная улыбка на губах, тот же греховодный искус в глазах, демон зла и наслаждений, таким запомнил он это лицо, и теперь вновь его увидел рядом с ней. Он не допустит их сближения! И Чугунов это чувствует. Потому так и побледнел, когда увидел, как Дождь смотрит на нее и как она откликается на его взгляд...
        Дождь усмехнулся. Он пришел вовремя, и что бы ни говорили, но даже Старик бессилен перед судьбой, а она подобна этим часам на площади, что бьют полдень. Время идет. Даже там, в Храме.
        Она уже не ведала, что творила. Из трех тем она выбрала последнюю - "О доблестях, о подвигах, о славе...", которая предлагала обзор современной литературы, посвященной воинским и трудовым подвигам советского человека. Но написала сочинение совсем о другом, сославшись на то, что блоковская строчка - начало одного из известнейших стихотворений поэта о любви. О любви неразделенной и трагичной.
        Она начала так: "В первый раз я родилась в Венеции, в доме Джованоццо ди Томазо Эспиньи, известнейшего купца, имевшего торговлю по всей Италии и за ее пределами, бывавшего везде, даже в Новгороде, и торговавшего всем сукнами, драгоценностями, мехами, а зачастую и зерном. Моя мать была родом из Падуи, и мой отец влюбился в нее тотчас же, как только ее увидал. А случилось это, когда он ехал во Флоренцию. В Падуе его лошадь захромала, и мессер Риньери Кавиччули пригласил его к обеду... Вот там, в доме Кавиччули, за обедом мой отец и увидел мою мать, и едва он успел выйти из-за стола, как тотчас, улучив минуту, сказал ей подобающим образом:
        "Я всецело Ваш и полностью вверяю себя Вам". Моя мать девушка была весьма решительная и в ответ на эти слова спросила: "Если ты мой, будешь ли повиноваться мне в том, что я заставлю тебя исполнить?" - "Испытайте и прикажите!" - сказал отец. Моя мать задумалась на мгновение и сказала: "Тогда поезжай к русскому царю и привези мне от него подарок, да такой, чтоб он мне понравился..."
        Отец сел на коня и поскакал обратно в Венецию. Там снарядил корабль, набрал лучших материй, драгоценностей и отправился на Русь, в Новгород.
        В Москве правил в те годы Иван III, враждовавший с Великим Новгородом. В нелегкую пору приехал отец на Русь, и не сносить бы ему головы, но любовь вручила ему в руки волшебный посох, благодаря каковому он добрался до Москвы, явился с дарами пред великим князем, поведав о своей кручине. Немало подивился тому Иван III, но, обласканный иноземными дарами, не поскупился и сам, отдав отцу лучших соболей и перстень с безымянного пальца в придачу. С тем и вернулся отец, сшив у венецианских мастеров отменную шубу, каковая очень понравилась матери, и счастье отца решилось сей же час, а тот царский перстень, грубый и тяжелый, каковой отец показал матери уже после свадьбы, еще долго хранился в материнской шкатулке, пока куда-то не исчез после смерти отца, пережившего мать на восемь лет... Но речь не о них, речь о моей любви, печаль по которой жила в тайнике моей души, но Он вернулся, и я могу поведать обо всем без утайки..."
        И далее вся история на десяти тетрадных страницах.
        Первой мыслью литераторши Веры Васильевны было кричать "Караул!", но, поразмыслив, она решила поставить тройку: тема не раскрыта, но изложено четко и грамотно. Однако и это решение успокоения не принесло. История, если рассматривать ее как некую стилизацию, выполнена была безупречно, и за что тогда тройку? Как быть?.. Вера Васильевна, поколебавшись, попросила прочитать сочинение историка Семена Давыдовича. Тот, прочитав, разразился бурей восторгов и потребовал отличной оценки. Тогда Вера Васильевна попросила почитать сочинение завуча Аглаю Петровну. Та пришла в возмущение и велела поставить двойку, но, вспомнив, что Неверующая - единственная из школы претендует на аттестат с отличием, о чем уже успели известить районе, призадумалась... Дело принимало непростой оборот. К концу дня сочинение прочитали все учителя, и готовился плебисцит по этому вопросу.
        А Лена была счастлива. Положив свою десятистраничную исповедь на стол, она вышла из класса и долго шла по третьему этажу школы, купаясь в солнечных лучах. Прошла весь коридор, остановилась, оглянувшись, и ей показалось, что следы ее отпечатались, как тогда, на песке...
        Чугунов с Крупенниковым поджидали ее у ворот школы. У Крупы болела голова со вчерашнего, но он радовался тому, как легко передрал "шпору" о "лишнем человеке", трояк обязаны поставить.
        Лена прошла мимо них, даже не обратив внимания.
        - Э, ты куда? - удивился Чугунов.
        - Домой, - не оглядываясь, бросила Лена.
        - Погодь!.. - Чугунов догнал ее. - Есть деловое предложение собраться у меня! Мои продукты, ваши таланты и ужин при свечах с томатным соком!
        - Балдеж! - прогудел Крупа, - Спиртное достанем!
        - Ни капли! - отрезал Чугунов. - Так как?
        - Никак, мне некогда, - она даже не остановилась.
        - Не понял, - все еще хорохорясь, усмехнулся Чугунов.
        - Мне некогда, - повторила Лена.
        - Чем ты собираешься заниматься? - не унимался он.
        - Чем хочу, тем и займусь.
        - Да подожди ты! - взвился Чугунов. - Можешь подождать?!
        Лена остановилась.
        - Чо выламываешься? - пробурчал Крупенников. - Непонятно, что ли?!
        Она метнула на Крупенникова уничтожающий взгляд.
        - Ты-то чо вякаешь! - закричал на него Чугунов. - Отойди! Дай поговорить!
        Крупенников помрачнел, отошел. Чугунов вытащил платок, промокнул лоб. Расстегнул еще одну пуговицу своей белоснежной рубашки-тенниски с ярлычком звездно-полосатого флага.
        - Что случилось? - спросил он.
        - Ничего, - она смело взглянула ему в лицо. - Просто есть человек, которого я люблю и с которым мне хочется быть каждую минуту. Я...
        Чугунов залепил ей пощечину. Она не раздумывая ответила ему тем же - со всего маху - и ушла. Кровь из носа брызнула на белоснежную тенниску.
        - Сволочь! - скрежеща зубами, прорычал Чугунов. - Потаскуха! - выкрикнул он ей вслед.
        - Кровь, это... капает, - предупредил Крупенников.
        - Да пошел ты... - Чугунов грязно выругался.
        Крупенников пожал плечами и побрел в другую сторону.
        - Подожди! - остановил его Чугунов. - Иди сюда!
        Крупенников подошел. Чугунов, зажав платком нос, в упор смотрел на него.
        - Что посоветуешь?
        Крупенников пожал плечами.
        - Чо, мало девок, что ли? Когда есть денежки, можно и получше найти!
        - Это не проблема, - скривился Чугунов, - тем более что и денежки, и девушки есть, просто я не люблю, когда мне начинают хамить. Не люблю и никогда не прощаю!
        Плебисцит по сочинению Неверующей Елены, ученицы 10 "а" класса, продолжался три часа. Выступило тридцать два человека. Подводя итоги, директор школы осудил непонимание многими педагогами данного явления, которое он охарактеризовал как отрыв от жизни и игнорирование всевозрастающей роли советской литературы в развитии мирового литературного процесса. Поэтому он предложил решить данный вопрос, как это и полагается, преподавателю литературы в 10 "а" Снегиревой В. В. Вера Васильевна же, учитывая всевозрастающую роль советской литературы, поставила Лене Неверующей "удовлетворительно", но поскольку годовая у нее была пятерка, то в аттестат пошла четверка, в результате чего аттестата с отличием в сто первой школе на этот раз никто не получил.
        Старший кассир Пуговицына, обнаружив комнату бухгалтерии пустой и даже незапертой на ключ, всполошилась. Ей и в голову не могло прийти, что Петр Иваныч может уйти и не закрыть дверь! Пуговицына выскочила в коридор. В конце его сидела вахтерша тетя Тася.
        - Теть Тась, где Петр Иваныч? - выкрикнула Пуговицына.
        - Петр Иваныч вышел, - сообщила вахтерша.
        - Как вышел?.. - не поняла Пуговицына. - Куда?..
        - Не знаю. Оне с Боборыкиной вышли и пошли!..
        - К директору повел... - прошептала Пуговицына, и лицо у нее побелело.
        Петр Иваныч же сидел на кухне у Боборыкиной и ел красный свекольный борщ с ядреным перцем и со сметаной. Ел так, что за ушами у него попискивало. Ел да Надежду нахваливал. А Надежда сидела напротив пунцовая от похвал и не могла налюбоваться на Петра Иваныча, который так замечательно ел ее борщ, второй день стоявший в холодильнике.
        Петр Иваныч съел одну тарелку и запросил вторую. И вторую умял без разговоров, да еще ложку облизал и отвалился от стола.
        - А котлетки-то! - всполошилась Боборыкина. - Куриные котлетки!.. С картошечкой... Да капустой, да зеленью, да укропчиком и малосольненьким огурчиком, ну чуть-чуточки, ну капельку!..
        Петр Иваныч съел и "капельку". И уже осоловело взглянул на Надежду.
        - Я ведь так это... чего доброго, каждый день буду ходить... - сказал он.
        - Вот и спасибочки! - просияла Надежда.
        - Странный ты человек, Надя... - вдруг сказал Петр Иваныч. - Чего же тебя муж-то... ну, бросил?..
        - Кузин-то?.. - заулыбалась Боборыкина. - Это я Кузина бросила! Надоело, Петр Иваныч!.. Ты же видишь, какая я! Если меня любить, веревки вить можно, а он придет вечером, зырк по сторонам и шмыг во двор, а там - поминай как звали! И я одна весь вечер... Жили мы так жили, и все мне это надоело. Вот что, Кузин, говорю, жили мы на одной жилплощади, будем жить на разных! Эт зачем, спрашивает. А затем, говорю я, что надоело! Ну, он туда-сюда, фыркшмыг, а дело уже сделано, детей нет, через ЗАГС пятьдесят рублей и пишите письма. С тех пор друг друга знать не знаем... А тут как-то пришел он, тихий, спокойный, в галстуке. Все, говорит, завязал. Будем по-новому. На ужин в кафе пригласил. А мне тошно стало, хоть вой. Слушай, говорю, Кузин, достань водки! Ну, он достал, а тут ваш... летун...
        - А чего ж деток-то?.. - спросил Петр Иваныч.
        - Такая вот дура... - стараясь не разреветься, улыбнулась Боборыкина. Когда молодой-то была, не думала! В семнадцать лет родители заставили, в восемнадцать сама, в девятнадцать он...
        - Кто, Кузин?.. - удивился Петр Иваныч.
        - Да нет, был один любитель острых ощущений... А сколько можно природу вот так... по мордам... Ну, с Кузиным два раза... И на сохранении была, словом, такая вот пока картина...
        Надежда держалась, держалась и не выдержала, разревелась. Петр Иваныч обнял ее, и она припала к нему, прижалась.
        - Ну-ну, успокойся, еще не поздно!.. Ну...
        - Поздно уже, поздно, Петя!..
        Неверующий вздрогнул, услышав, как в детстве, свое имя.
        - Я тебе говорю, не поздно - значит, не поздно! У меня сестра только в сорок родила. И ничего, парню уж двенадцать лет, крепыш, голова как дом советов!..
        - Правда? - перестав плакать, спросила она.
        - Правда, конечно! Надо верить в себя, понимаешь! Они долго так сидели: он - откинувшись на спинку стула, а она у него на коленях, прижавшись к нему.
        - Ты... - Надежда запнулась, - я... правда тебе нравлюсь, я ведь некрасивая!..
        - Ты просто дура! Я даже в Москве когда был, таких, как ты, не видел, а в фильмах уж... - он махнул рукой. - Это я старый, сорок пять лет, старый хрыч, куда мне...
        - Ты молоденький, глупый, это я старая, я... - она снова заплакала.
        - Не смей плакать!.. Я... Я, кажется...
        - Что?! - испугалась она.
        - Влюбился! - он затряс головой.
        - А я давно так тебя люблю, но сейчас вот... Я не знаю, что со мной случилось, меня словно подменили...
        - И я не узнаю... - прошептал Петр Иваныч.
        - Ты знаешь... - Она вдруг сделала круглые глаза. - Это потому, что он... появился.
        - Кто?
        - Ну, тот, что летает!..
        - Может быть, я не знаю... Только мне кажется, я все время о тебе думал, еще раньше, - Петр Иваныч помолчал. - Мы ведь и спим с женой на разных кроватях, так, дочь да обеды лишь общие, а все остальное давно уж врозь...
        Он пристально взглянул на нее, погладил, и они поцеловались.
        Они долго целовались, и она вдруг потянула его в комнату, но он, точно испугавшись, взглянул на часы: без двадцати четыре!
        - В два обед кончился!..
        Петра Иваныча тотчас прошиб пот, глаза зашарили по комнате, руки машинально подтянули галстук, он надел пиджак.
        - Ты иди, а я уж сегодня не пойду, скажешь, что отругал, в общем, что-нибудь такое, ладно? - говорила она, виноватясь.
        Он закивал, заторопился, пошел к двери и неожиданно остановился. Выдохнул воздух, обернулся.
        - Пошли!..
        - Но как же... Разговоров потом не оберешься!
        - Ну, как ты будешь сидеть здесь одна?!
        - Не знаю...
        - Поэтому пошли! Имею я право, как главный бухгалтер, обстоятельно побеседовать с одной из своих подчиненных...
        - И, воспользовавшись ее слабостью, склонить к любви!
        - Имею право, как любой мужчина СССР!
        Она снова прижалась к нему, а он поцеловал ее в нос. И они пошли под руку по улице, и, надо ж, как раз в это время из канализационного люка вылез слесарь Баратынский, чтоб взять гаечный ключ. Увидев Неверующего с Боборыкиной, он опешил, так как Вальку Кузина знал как облупленного и-уж, конечно, всю подноготную самой Надежды, к которой, кстати, собирался завалиться вечерком. Во-первых, баба одна, а это не опасно; во- вторых, для лучшего вхождения в образ Дон-Жуана, чего с Дуськой не наработаешь; в-третьих, по взаимной склонности, ибо Надежда с Кузиным его видели в Тени Отца Гамлета, и Баратынский произвел на Надежду неизгладимое впечатление, что выразилось в ее щедрости - разрешении Кузину выпить сто грамм. Но тогда еще был Кузин, и Баратынский лишь подмигнул Надежде.
        И вдруг эта Надежда, можно сказать его Надежда, с Неверующим! С бухгалтером!
        - Надь, ты чо, ошалела? - хохотнул Баратынский. - Петр Иваныч, а ты...
        Но они оба, даже не взглянув, прошли мимо чумазого Баратынского.
        Та-а-к, подумал Баратынский. Это значит; в то самое время, когда я миндальничал, он тихой сапой лишил меня последней надежды?!. Вот старая луковица! У Баратынского даже охота к работе пропала. Он вылез, махнул рукой на аварию и побежал в контору. В конторе сидел Валя Кузин и играл в шашки с пенсионером из 39-й квартиры.
        - Валя! Горю! - вскричал Баратынский. - Авария на седьмом колодце, а у меня жена рожает!
        - Кто, Дуська? - удивился Кузин.
        - А кто же еще, - умываясь и переодеваясь, рассказывал Баратынский, внематочная беременность!
        - Это опасно! - бросив игру, сказал пенсионер.
        - Еще бы! - вскричал Баратынский. - Надо пойти ей соков купить! Черт, где же деньги?!.
        - Во, возьми, пятерка, больше нет! - сказал Кузин.
        - А у меня тридцать копеек, - развел руками пенсионер.
        - Теперь за пять тридцать уже не продают! - схохмил Баратынский.
        - Но все равно возьмите, я прошу вас, - настаивал пенсионер.
        - Ладно, - забирая мелочь, тряхнул головой Баратынский. - "Если друг оказался вдруг!.." - процитировал он и запнулся. - Это не то, не про нас. "Друзья! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!" Спасибо!.. Баратынский прижал обоих к своей груди. - Валя, сделай аварию! Бегу!
        - Завтра не выходи, я выйду! - крикнул ему вдогонку Кузин. - Артист! - с уважением сказал он о Бараратынском.
        Надо было действовать, и первое, что сделал Баратынский, сев дома на телефон, позвонил жене главбуха, Катерине Ивановне. Изменив голос, слегка гнусавя, он от имени доброжелателя сообщил, что ее муж замечен в необычное время выходящим из дома его сослуживицы Боборыкиной, и что оба были очень возбуждены, и этот роман может далеко завести.
        - Вас это не касается, - помолчав, сказала Катерина Ивановна, - так что не беспокойтесь...
        - Что?! - вскричал уже своим голосом Баратынский и хлопнул трубкой. - Во, дала, а? "Не касается". Это что же, какие времена?!. Тут Дуська за одно слово фингал ставит, а эта... Во, Петр Иваныч дает! Ну дает! И где только выкопал эту тумбу?
        Баратынский позвонил в партком райпищекомбината, но секретарь был в отпуске. Он набрал местком, и дежурная побежала звать Неверующего, ибо он был зампредместкома и член партбюро.
        - Все схвачено! - прошипел Баратынский. - Мафиози проклятый! Что же делать-то?!. Кому сигнализировать?!. А?!. - он посвистел дуплом зуба и скорчил рожу в зеркале. - В горкоме и слушать не будут. Есть, правда, еще управление торговли... Позвоним в управление!
        Баратынский позвонил Черных, первому заму.
        Трубку сняли.
        - Сергей Прокофьич? Это Жмыков из комитета, - забасив, заговорил заговорщицким голосом Баратынский, не слишком четко произнося свою фамилию. - Был у Капустина в горкоме. Ты слышал эту историю с Неверующим?
        - Какую историю?
        - Жена Неверующего написала письмо в горком с просьбой защитить ее и дочь от разгула безнравственности: супруг открыто изменяет. Капустин велел переслать вам немедля письмо с требованием разобраться и наказать.
        - А при чем здесь я?.. - попробовал было возразить Черных.
        - Ну, вы же первый зам?
        - Ну и что?!.
        - Не знаю, не знаю, но я бы всерьез занялся этим делом, все- таки не рядовой случай... Пока!
        - Пока...
        И Баратынский, положив трубку, даже подскочил от удовольствия и этаким фертом, строя рожи неизвестно кому, прошелся по комнате.
        Но вернемся к Неверующему и Надежде. Едва они вошли в бухгалтерию, как тотчас все умолкли и, увидев пылающее смущением лицо Боборыкиной, все поняли.
        Боборыкина шмыгнула за свой стол и сразу же углубленно погрузилась в подсчеты.
        - У меня готово, Петр Иваныч, - нарушила молчание Пуговицына. Подготовила вам шестнадцатую и третью формы, что вы просили, а также подумала, что вам может понадобиться двадцатая...
        - Спасибо, Серафима Павловна. Я всегда ценил вас, - проговорил Петр Иваныч. - Рябова, а вы сделали разбивку по кварталам?
        - Нет еще, я только собиралась...
        - Будете лишены премии на пять процентов. А вы, Тамара Леонидовна, отчет закончили, который я просил вас сделать к трем ноль-ноль?
        - Я думала, что вы уже не придете...
        - Еще пять процентов!
        - Но, Петр Иваныч!.. - попыталась было возразить Тамара Леонидовна. - Я не понимаю...
        - Я вас тоже не понимаю. Так же, как и товарища Боборыкину. За отсутствие на работе более полутора часов ей тоже следует снизить квартальную премию... - Петр Иваныч вдруг столкнулся с изумленным взором Нади и, незаметно подмигнув ей, заключил: - На пять процентов!
        Он помолчал и уже другим, подобревшим голосом добавил:
        - За работу, товарищи! За работу! Это была сознательная моя отлучка с целью проверки. А вам, Серафима Павловна, благодарность!
        С ней что-то творилось. Она это чувствовала и сама не знала, как себя вести, как с собой разговаривать, ибо каждый раз выкидывала такое, чему и сама поражалась не меньше окружающих. Это и сочинение, которое она взяла и написала, сама не зная почему, странная исповедь, которую кое-кто мог бы и принять за шизофренический бред; это и пощечина Чугунову - он, правда, сам ее спровоцировал, - но разве она не принимала его ухаживания и разве не считалось в школе, что они дружат? И вдруг все развалилось, разлетелось вдребезги в один миг. Неизвестно отчего. Нет, известно. Оттого, что в городе появился некто, худой, долговязый, с шапкой смоляных кудрей, большим ртом и огромными печальными глазами. Заезжий певец из филармонии? Попоет и уедет? Для Чугунова это было в высшей степени оскорбительно, он не подстилка, чтоб об него вытирали ноги, он Чугунов. Этим все сказано.
        Она знала, чувствовала, что просто так он не уйдет, что он не привык проигрывать. Чугуновым в городе подвластно все, папа как- никак начальник Копьевскгорстроя, а кто нынче не строит дачи, кто не ремонтирует квартиры, не реконструирует цеха, комбинаты, и везде одно: надо на поклон к Чугунову. А он - человек слова. Сказал - значит, все. Вот как этого слова добиться? И Чугунов-младший быстро сориентировался. Чугунов-старший власть в городе завоевывал, младший ею пользовался, уже привыкнув, что ему ни в чем нет отказа. И, зная это, а может, именно поэтому, она и бросила ему вызов. Ибо была теперь не одна. С ней был Он.
        Она не шла, она летела ему навстречу и, увидев его у дома, обрадовалась так, будто встретила любимого после долгой разлуки. Она бросилась ему на шею и вдруг почувствовала, как он, обняв, закружил ее, как они оторвались от земли и медленно поплыли по переулку на уровне третьего этажа, мимо окна слесаря Баратынского, стоявшего уже в плаще, наброшенном на голое тело, и учившего наизусть роль Дон-Гуана.
        Еще не смею верить,
        Не смею счастью моему предаться...
        Я завтра вас увижу...
        Проследив глазами за плывущей мимо дочерью главбуха, Баратынский уже хотел продолжить декламацию перед зеркалом, как в голову ему стукнуло: они плыли по воздуху сами по себе, как птицы!
        Баратынский выглянул в окно и увидел, что они плывут дальше.
        - Что это такое? - забормотал он. - Это что за дикость?! Если каждый начнет туда-сюда?!.
        Он выбежал из дома. Дочка главбуха с патлатым, его Баратынский уже раз видел в окне у Неверующего, выплыли из переулка и, - поднявшись выше, вскоре скрылись за одним из домов.
        - Черт! Это ж среди бела дня! - Баратынский хотел уже бежать на соседнюю улицу, как вдруг обратил внимание, что стоит в центре небольшой толпы зевак, а перед ним красуется милиционер.
        - Видели?!. - загоревшись, спросил он.
        - Что? - вежливо спросил милиционер.
        - Ну, двое летают, дочка главбуха с патлатым этим?
        - Где летают, на чем? - поинтересовался милиционер.
        - Над головами, взяли и полетели! - И Баратынский стал подпрыгивать, показывая, как они летают. Толпа развеселилась. Подъехала, мигая вертушкой, ПМГушка.
        - Пройдемте! - козырнув, милиционер указал на машину.
        - Зачем? - не понял Баратынский.
        - Там и разберемся: кто летает, где и зачем?
        - А чего разбираться, мне и так ясно, - усмехнулся Баратынский. - Она либо ведьма, либо я сошел с ума.
        Публика загоготала. И только тут до Баратынского дошло: он стоял на мостовой в одних трусах и бутафорской шляпе.
        - Вот черт, одеться забыл! - Баратынский хотел дать деру, но милиционер уже крепко держал его за руку.
        "Ну все, влип, - подумал Баратынский. - Идиот! Надо ж на что купился, а?!."
        Он уже садился в машину, когда снова увидел их. Они летели, обнявшись, и, как показалось Баратынскому, целовались.
        Они сидели в комнате Петра Иваныча на старом кожаном диване, и Дождь держал ее руку в своей руке.
        - Меня стал преследовать запах моря, - говорила она. - Иду по улице, и почему-то воздух пахнет мидиями и теплым песком... Теперь я вспомнила: от Бальдо все время пахло то луком, то чесноком, то вдруг мускатом, он постоянно болтался на кухне возле поварихи, я уже забыла, как ее звали, Катерина или Куррадина, пышная, теплая, как каравай хлеба. Бальдо вечно к ней приставал, осыпая ее упреками, хотя, кажется, чего упрекать, - каждое утро он, зевая, шел за мной с пузатой сумой всякого съестного: и кусок мяса, и рыба, и сыр, и вино, и хлеб. И все это он съедал враз, отползал в тень и храпел часа четыре. Потом с визгом купался и начинал стонать...
        - И мне приходилось загодя покупать для него вторую суму провизии, которую он съедал после купания...
        - Нам если доставалось крылышко перепелки или кусок сыра, то это было счастьем!. - смеялась Лена.
        - Если мы вовремя успевали у него выхватить! - уточнял Дождь.
        - А что происходило дома, когда мы приходили! - продолжала вспоминать она. - Он просто набрасывался на еду, и его Катерина потом не могла добудиться, чтобы получить толику положенных ей ласк!..
        Зазвонил телефон. Лена дернулась, но, вспомнив Чугунова, решила не подходить. Однако телефон не умолкал, и ей пришлось взять трубку. Звонили из райотдела милиции. Лейтенант Луков передал трубку Баратынскому.
        - Ленка, это я, Дмитрий Баратынский! Скажи, ты летала сегодня с этим, ну... сама знаешь?!. А?!.
        - Летала, - помолчав, сказала Лена.
        - Во! - вдруг дико заорал Баратынский. - Она летала! А я что говорил! Что и требовалось доказать! Трубку взял Луков.
        - Это товарищ Неверующая? - спросил он.
        - Да, - ответила Лена.
        - На чем вы летали? - спросил Луков.
        - Ни на чем, просто так...
        - Понятно, - усмехнулся Луков. - Извините за беспокойство, до свидания!..
        - До свидания, - сказала Лена и положила трубку.
        Вечером у себя дома Баратынский плакал, уткнувшись лицом в пухлые Дусины колени, плакал из-за того, что не помнил ни строчки из "Каменного гостя", все вылетело из-за этого дурацкого происшествия, и он совсем не может играть, не ощущает ничего, пусто все в душе и на сердце.
        - Это она, она накаркала! - в слезах кричал он, тыча пальцем вниз. - Она, ведьма чертова!
        - Да уж какая из нее ведьма? Из Ленки-то?!. Ну, чо ты придумываешь?!. улыбалась Дуся.
        - А кто это со мной все проделал?!. Значит, он, летальщик или дьявол, как его там?! Я же чувствовал роль, чувствовал и Верку эту, ну, которая Лауру играет, прямо затискивал, так и горел весь, пылал, был счастлив, как идиот, а сейчас...
        - Я этой Верке глаза выцарапаю! - вдруг оттолкнув его, взвилась Дуська. Я те покажу горение, ты у меня потискаешь, уродина плешивая! На порог больше ДК не взойдешь, вражина, понял?!.
        - Ты чего, чего взбеленилась, оглашенная?! Озверела совсем?!. поднимаясь и хлюпая носом, возмутился Баратынский.
        - Я те озверею, гад ползучий! Я те покажу Верку-Лаурку! - И Дуська, схватив поводок Дженни, принялась нахлестывать мужа. Он бегал по комнатам, вопил, собака лаяла, и жизнь продолжалась.
        Дождь, Лена и Петр Иваныч, сидя в комнате, играли в лото. Раскрытое окно выходило в сад, цветы яблонь осыпались, и запах кружил им головы. И совсем не чувствовалось жары.
        Откуда-то доносились вопли и ругань. Ругались Баратынские, и эта семейная ссора очень кстати вписывалась в тихий вечерок, напоминая о реальной, грубой, но в общем хорошей жизни.
        - Квартира на нижней, - мурлыкал Петр Иваныч, напевая: "Огней там много золотых на улицах Саратова, парней так много холостых, но я люблю женатого...", все повторяя и повторяя последние строчки. Потом он кончил на низ, и они стали играть еще одну партию, и опять выкрикивала Лена, а Петр Иваныч перешел на второй куплет.
        Дождь смотрел на Лену, а она ловила эти взгляды, и сердце ее замирало. Теперь уже все - и экзамены, и институт, и мечты - все отошло куда-то в сторону и не имело ровным счетом никакого значения. Был он и его любовь, ее восторги, их будущая семья, вот что имело теперь значение - с ним она готова была ехать, идти, лететь куда угодно. Ее лицо теперь светилось этой простой мудростью, она вдруг из девочки превратилась в женщину и невольно думала о детях, и груз будущих забот уже волновал ее. Она входила в эту новую жизнь, как входят в теплые воды моря.
        - Квартира на верхней, - мурлыкал Петр Иваныч.
        - У меня на средней, - вторила Лена. - Одиннадцать, барабанные палочки!..
        И Дождю казалось, что все бессмертие не стоит вот такого тихого и теплого вечера, похожего на море...
        Старик, приникнув ухом к небосводу, слушал его мысли и грустно покачивал головой, словно и вправду соглашаясь с ними.
        Шилов не ходил, а летал. Он так это и чувствовал: ле-та-ю! И утром он влетел к себе на пятый этаж, ворвался в квартиру и долго ходил кругами по комнате, размахивая руками, как крыльями, напевая: "Джонни, ты меня не знаешь, ты мне встреч не назначаешь, в целом мире я одна знаю, как тебе нужна, потому что ты мне нужен!" В его голове еще звучал дерзкий голос Капитолины Лазаренко, и Шилов от восторга даже подпрыгнул на месте, как вдруг сердце сжалось и день потемнел в глазах.
        Лев Игнатьич ухватился рукой за стул, но он упал, и Шилов полетел на пол.
        - Боже, как это... хорошо, только больно почему-то, - проговорил Шилов.
        Было утро шестого, а может быть, седьмого дня, Дождь уже потерял им счет, ибо решил окончательно возвратиться. Он входил в подъезд, когда вдруг услышал стон Шилова с пятого этажа. Не раздумывая Дождь взлетел на балкон Шилова и прошел в комнату.
        У Баратынского к тому времени совсем пропал голос. Он говорил шепотом, и Дуська подставляла ухо, чтобы его услышать.
        - Все, отбегал за юбками! - веселилась она. - Теперь за мою держись, а то в дом глухонемых сдам! - и сама же хохотала во всю мочь от собственных слов.
        - Дура, вот дура! - возмущался Баратынский, но Дуська его не слышала, и это бесило слесаря больше всего.
        Баратынский, воспользовавшись недугом, взял больничный. Врачи говорили разное. Одни утверждали, что всему причина печень и как следствие осложнение на связки, другие доказывали, что, наоборот, связки сами по себе, а печень в порядке. Но Баратынский чувствовал: без Него не обошлось. Сейчас, увидев, как что-то взлетело за окном, он бросился туда и чуть не выскочил следом. Вовремя одумался - третий этаж, падать больно.
        Дождь быстро разбил тромбик, образовавшийся в одном из сосудов, бегущих к сердцу, и все обошлось без разрывов. Лев Игнатьич даже поднялся и сел.
        - Что это было? - спросил он.
        - Да так, - Дождь улыбнулся, и десятки морщинок разбежались по лицу. Пустяки! Я вас как-нибудь почищу.
        - Чем это? - не понял Шилов.
        - Щеткой! Как трубочисты чистят трубы, так и я...
        - Спасибо. Я - Лев Игнатьич! - Шилов подал руку.
        - Дождь...
        - Интересное имя... А как вы зашли?..
        - Через балкон, - объяснил Дождь.
        - А-а-а... - плохо понимая, кивнул Шилов. - Это у меня, наверное, от перевозбуждения... Давайте я вам что-нибудь подарю, а? - Он оглянулся в поисках подарка, увидел статуэтку чугунного литья, еще того, старинного, и обрадовался. - Вот, это хорошая вещь, каслинское литье, редкая штука, возьмите.
        Шилов схватил статуэтку и протянул Дождю.
        - От чистого сердца!.. Вы меня спасли, я не могу!.. - Шилов улыбнулся.
        Из чугуна был отлит старик с веслом в лодке. Он замахнулся, чтобы сделать гребок, и застыл... Дождь молча смотрел на старика, не в силах шевельнуться. Точно холодок пробежал по спине.
        - Что с вами? - удивился Шилов.
        - Не дарите никому эту вещь, - грустно сказал Дождь. - Хорошо?
        - Не понял... - У Шилова даже рот открылся от изумления. - Это же Касли!..
        - Можно, я спущусь по лестнице, а то что-то знобит...
        - Да-да, конечно!.. - Шилов проводил гостя, захлопнул дверь и долго, не понимая ничего, смотрел на старика с веслом.
        Почти в то же время, когда стало плохо Шилову, Петр Иваныч входил в просторный кабинет первого зама начальника управления Сергея Прокофьевича.
        Будучи человеком весьма осторожным, Черных посоветовался относительно Неверующего со своим начальником. Рассказав про телефонный звонок, он сообщил, что факт письма в горком не подтвердился и, скорее всего, это злой недоброжелатель из тех, кого прижимает главбух. Начальник управления выслушал и спросил:
        - Ну, а... отношения-то сами есть?
        - Отношения есть, - улыбнулся Черных. - Весь пищекомбинат говорит!
        Начальник покачал головой.
        - И жена есть?
        - И жена, и дочь...
        - Ну, так чего еще ждать? Когда действительно она письмо напишет и на нас всех собак спустят?! Действуйте!..
        И вот Неверующий сидел в кабинете Черных. Сергей Прокофьич был человек мягкий, округлый, и все в его лице и манерах говорило об этой мягкости и округлости. Поэтому и разговор поначалу зашел о планах, трудностях, сверхнормативных запасах, - словом, о вещах производственных и обычных. Наконец Черных спросил:
        - А как дома, все в порядке?
        - В порядке, - улыбнулся Неверующий. - Дочь замуж собралась! Восемнадцати нет, а хочу, и все! А он парень вроде неплохой. Историю знает как пять своих пальцев! Особенно старинные времена. Воспитывался в те годы...
        - Кто воспитывался? - не понял Черных.
        - Да он, жених-то... Дождем зовут!..
        У Сергея Прокофьича удивленно изогнулись бровки.
        - Извините, не понял, в какие времена он воспитывался?
        - В давние, в Италии. Был такой правитель во Флоренции - Козимо Медичи, а потом внук его Лоренцо, по прозвищу Великолепный. Ну вот, они дружили все...
        - И сколько же ему лет?
        - Ну, и выходит, что пятьсот! - Петр Иваныч рассмеялся, покрутил головой. - Забавники! И она туда же! Я, говорит, родилась в Венеции.
        - Кто? - не понял Черных.
        - Ну, дочь-то! И доказывают, черти! Она вот говорит:
        ей снится Венеция, будто идет по площади Святого Марка, заворачивает за Старые Прокурации, а там ямочка такая в ступеньке - и точно! И Мост Вздохов, и все, все сходится! А здесь, в городе, однажды заблудилась! Может, действительно мы жили когда-то еще?.. Кто знает!.. Мне тоже иногда снится совершенно незнакомая обстановка:
        и город, и дома. Захожу в дом и знаю: здесь лестница наверх, поднимаюсь, открываю дверь и могу с завязанными глазами взять любой предмет. Откуда такая память, а?.. Вот и Надежде часто такое снится! Видимо, что-то в этом есть!..
        - Какой Надежде? - не понял Черных.
        - Да Боборыкиной, моей подчиненной. Влюбился я тут на старости лет, Неверующий улыбнулся.
        - Не понял, - нахмурился Черных.
        - Влюбился, говорю, чего тут не понять! За этим ведь и вызвали, наверное?..
        Сергей Прокофьевич помолчал, потом, не зная, как лучше ответить, сказал:
        - Ну, не столько за этим, но и за этим отчасти. Вы же руководитель и сами понимаете...
        - Она уже заявление подала, уходит, работу я ей подыскал. Это, конечно, не дело, чтоб такое в одном коллективе. Я понимаю. Так что не волнуйтесь.
        - Я не волнуюсь, Петр Иваныч, просто по-дружески хотел вам сказать, что поздно нам менять что-то в своей жизни! Годы не те.
        - Ну, годы ни при чем, - возразил Неверующий. - Жизнь в любом возрасте есть жизнь! Такая, что чувствуешь себя мальчишкой перед ней! А вы: поздно! Нет, Сергей Прокофьевич, нико-гда! Да и вам не советую. Оглянитесь вокруг! Кроме этого кабинета есть еще масса удивительных вещей. Как говорил Маяковский: ненавижу всяческую мертвечину, обожаю всяческую жизнь! Так?
        - Так! - неожиданно для себя согласился Черных и вспотел.
        - Ладно, пойду я! - Неверующий поднялся. - Работать надо! Вы не волнуйтесь, сверхнормативные сократим! - пообещал он и вышел.
        "А я ведь его не отпускал, - подумал Черных. - И сказать ничего не успел... А что я мог сказать? Да и нужно ли?.. Неужели я кажусь мертвым?" Он вдруг вспомнил эту строчку о мертвечине и внутренне содрогнулся. Ему показалось, что он не только никого не любит, но и не в состоянии любить. Жена, дочь, сын - он был нужен им в качестве сумы. Дать денег, достать дефицит, протолкнуть, поднажать, попросить. И Сергей Прокофьич делал, что мог. Когда он что-то не мог, то и у жены, у детей интерес к нему пропадал...
        Вошла секретарша Полина Матвеевна. Ей было за тридцать, она успела развестись с мужем и воспитывала сына двенадцати лет. Это он знал. Но ему никогда не приходило в голову ни поухаживать за ней, ни спросить о сыне. Для него она была человеком, приносящим бумаги и уносящим их. И все.
        - Как сын, Полина Матвеевна? - спросил Черных.
        - Что? - вздрогнула она.
        - Сын как учится? - Черных улыбнулся. Секретарша долго не знала, что ответить, потом, вдруг покраснев, пробормотала:
        - От рук совсем отбился, Сергей Прокофьич, на тройки съехал...
        - Это плохо, - сказал Черных.
        - Да, - закивала она и перед тем, как уйти, неожиданно взглянула на него по-новому, будто с удивлением, что ли, а может быть, с надеждой...
        Чугунов гонял по переулку на красной "Яве", и Баратынский в который раз с раздражением высовывался из окна: его этот рев нервировал.
        Алгебру Чугунов неожиданно сдал на четверку. И то натянули, ибо отвечал он плохо, и математичка Елизавета голосила по этому поводу весь день в учительской. Литераторша Вера Васильевна молчала. Она знала, в чем дело, - в разрыве с Леной, это ясно, и ее решении выйти замуж за какого-то заезжего артиста филармонии. "Боже, эти Курагины просто заполнили мир! - думала Вера Васильевна. - А Чугунов - такая ранимая натура. И так все переживает!.."
        Вера Васильевна тайно была влюблена в Чугунова. Тайно и безответно. Ну, во-первых, она педагог, классный руководитель и старше Чугунова на шесть лет и два месяца, что в общем-то совсем не страшно, такое бывает, сколько угодно, тем более что выглядела Вера Васильевна лет на девятнадцать-двадцать, особенно когда снимала очки. Правда, у нее минус шесть и без очков она ничего не видит, но это не главное! Главное то, что он красив, а она совсем нет. Но теперь ее сердце не так болит, - он страдает, и она, как старший товарищ, просто обязана ему помочь. Но как это сделать?
        Вера Васильевна вздыхала и начинала обдумывать вариант нечаянной встречи на улице. К примеру, она прогуливается, и вдруг идет он с авоськой из магазина: хлеб, молоко, яйца, конфеты. Он, конечно, огорчен, и вид уныл. На чистом ангельском лике хмурая тень.
        - Что поделываешь, Вадик? - спрашивает Вера Васильевна.
        - Да вот, учу физику, - он кивает на авоську. - Надо питаться...
        - Да, с таким энергетическим материалом физику не одолеешь! - замечает Вера Васильевна. - Пойдем-ка, я тебя накормлю!..
        И она ведет его к себе, кормит бульоном, котлетами... Или нет! Делает отбивную! Он же мужчина! Да, отбивную, чесночный соус. Или нет: отбивную с жареным луком! Это блеск! Он, насытившись, благодарит ее, она ставит пластинку Вивальди, они переходят в комнату, потом она предлагает ему помочь подготовиться по физике, они готовятся, спорят, читают стихи, он ее провожает, уже вечер... Они прощаются у подъезда, она подает руку, и он особенно пожимает ее... Они дружат, он сдает экзамены, начинает готовиться в институт, она ему помогает, они по-настоящему узнают друг друга, он поступает, часто заходит к ней и однажды зимой, когда он, замерзший, забежал к ней после института согреться, попить чаю, узнать, как ее дела, увидеть, он вдруг говорит ей: "А ты знаешь, Вера, я ведь люблю тебя, и уже давно, с того самого летнего дня, когда ты встретила меня с авоськой..."
        - И накормила! - улыбнется она.
        - Да. И я еще тогда отметил: какая ты красивая... - Он подойдет к ней, снимет очки и... поцелует ее.
        - Не надо, Вадик, я старше тебя на шесть лет, не надо!..
        - Я люблю тебя и буду любить всю жизнь! Всю жизнь!
        - Вадик, не надо!..
        Он задушит ее в своих объятиях, зацелует...
        - Вера Васильевна, что это с вами? - Елизавета Михайловна, математичка, в упор смотрела на нее. - Вы что это шепчете?
        - Я шепчу? - удивилась Вера Васильевна.
        - Да, - прокуренным, глухим голосом сказала Елизавета, - шепчете: "Не надо, не надо" - и сжимаетесь вся, будто бить хотят. Сны наяву, голубушка! Начитаетесь всякой ерунды в этих журнальчиках и бог знает что себе воображаете! И детей портите... Поэтому они и по алгебре ни бум-бум!
        Вера Васильевна встала и ушла. Пройдя квартала два, она услышала рев мотоцикла и оглянулась. Перед ней на красной "Яве" восседал, точно Аполлон, Чугунов и улыбался.
        - Хотите прокачу, Вера Васильевна?
        - Меня?.. - удивилась она.
        - Вас, конечно! Садитесь! Вот шлем! - И он, не дожидаясь ее согласия, надел на нее шлем и кивнул на сиденье сзади.
        Она села.
        - Обхватите меня и держитесь крепко! - крикнул он, перекрывая рев мотора. - Вперед!
        Она обхватила, прижалась к нему, и они понеслись. Уже давно Вера Васильевна не испытывала ничего похожего на столь рискованное, но в то же время до головокружения радостное состояние души. Она летела! Летела, прижимаясь к нему, и ей вдруг - на миг - захотелось разбиться. Да-да, разбиться, чтобы их тела нашли рядом, вместе, чтобы они лежали обнявшись. Обнявшись навсегда.
        - О-хо-хо-хо! - закричал он, и она тоже закричала. Они летели по загородному шоссе, и горячий воздух бил им в лица.
        Он поцеловал ее сразу же, как только они вошли к нему в дом. Грубо привлек и поцеловал в пыльные губы.
        - У тебя на губах песок, - отплевываясь, сказал он. - Иди умойся.
        Вера Васильевна колебалась.
        - Иди, иди, - подтолкнул он. - Не стесняйся, родители на даче.
        Она пошла умылась, и он снова поцеловал ее. Она не сопротивлялась. Полеты на мотоцикле вконец ее измотали. Он повел ее в спальню, и только здесь она очнулась и попыталась оказать сопротивление, но он вдруг сказал ей:
        - Я люблю тебя! Я люблю тебя с первого класса!
        - С восьмого, - поправила она.
        - Пусть с восьмого. Люблю и буду любить всю жизнь! Ты красивая! Ты самая красивая из всех, ты чудная, ты не знаешь, какая ты, ты...
        И она сдалась. Она сдалась, ибо ей показалось, что уже прошло полгода, уже зима и он вбежал к ней замерзший после института...
        Потом они пили чай. Пришел Крупенников. Она была не совсем одета, а Крупенников открыл дверь собственным ключом и вошел так тихо, что она не услышала. Он вытаращил от удивления глаза, застыв как изваяние.
        - Здрасте, Вера Васильевна, - пробормотал Крупенников.
        - Здравствуй, Сережа, - грустно сказала она. Ей хотелось плакать. И сколько бы она себя ни уговаривала, что они уже не ее ученики и больше никогда не встретятся с нею на уроках, сколько бы ни убеждала себя в том, что ничего особенного не произошло, эти уговоры лишь прибавляли грусти и стыда. Она ушла в ванную, оделась и ушла. В комнате громко звучала музыка, Чугунов с Крупенниковым слушали какой-то ансамбль, и ей удалось выскользнуть незаметно.
        К вечеру она даже успокоилась и стала ждать его. Ведь он сказал, что любит, значит, придет. У нее не было телефона, но адрес он знал: несколько раз заходил к ней. У него почему-то не оказалось дома Блока, а потом Заболоцкого, Вера Васильевна их задавала, и Чугунов брал книги на вечер, аккуратно возвращая на следующий день. О Блоке он сказал:
        - Ну, это уже устарело, к тому же там много о пьянстве, а пить сейчас нельзя, так что я не понимаю, зачем вы нам его задавали...
        Правда, Заболоцкий ему понравился, и это обрадовало Веру Васильевну. Она даже простила ему нелюбовь к Блоку.
        Он не пришел ни в шесть, ни в восемь. Но было еще светло, еще стрижи так высоко кружили в безоблачном небе, предвещая и завтра сухую погоду, что она верила:
        он придет в девять или в десять. Она знала, что он придет. И она мягко, но тактично поговорит с ним о будущем.
        - Я понимаю, ты любишь меня, ты любишь сейчас, но это отчасти еще и потому, что я твой педагог, а в учителей положено влюбляться... Но это пройдет. И, кроме того, я все же старше тебя на шесть лет...
        Он фыркнет, он встанет, он скажет: какое это имеет значение!
        - Все так, Вадим, но мы не должны, не можем, я не имею права ошибаться. Мы должны проверить себя, а лучший судья - это время, поэтому я хочу предложить тебе дружбу...
        Вера Васильевна задумалась. Она вдруг подумала, что если он подойдет к ней и обнимет, то что будут стоить ее слова?.. И она улыбнулась и снова заплакала, но уже светло и радостно. Нет, подумалось ей, она его просто любит, и любит так, как любят впервые в жизни, ведь то, что было в институте, это не в счет... А тут она любит. Любит!
        Баратынский перехватил Дождя у подъезда. Он схватил его за рукав, потащил в сторону.
        - Помоги, а? - захрипел он. - Ты видишь, что происходит!.. Что я сделал-то вам? Ну, что?..
        - Я не понимаю, о чем вы? - удивился Дождь.
        - Кто меня околдовал?!. Это ты, ты и твоя ведьма, с которой летаешь, это вы развели тут притон колдовской!.. Ну, ничего, я вас всех выведу на чистую воду! Вы у меня еще попляшете!
        - Пустите меня, - попросил Дождь.
        - Ну, что тебе стоит, а? - заскулил Баратынский. - Ну, помоги! Ну, травки, скажи, какой попить, а?..
        Дождь уже шагнул в подъезд, но, обернувшись, вдруг сказал:
        - Ты только сам себе можешь помочь! Искупи то зло, что причинил людям, и, может быть, небо и простит тебя...
        - Чево? - окислился Баратынский. - Колдун чертов! - прошептал он. - Да я лучше сдохну, чем некоторым одно место лизать начну! Тьфу!
        Баратынский даже повеселел после этого разговора. "Ну, погоди! проскрежетал он зубами. - Я на тебя еще милицию натравлю! У нас не Запад, здесь эти идейки не пройдут! Мы тебя живо скрутим и - улицу подметать! Верно, Евграфыч?" - прошептал он, подмигнув вышедшему из подъезда дворнику.
        - Я тебе скручу, - сурово заметил Евграфыч. - Ты Ленку и парня этого не трожь, понял?!.
        - А ты чо, кум или сват?! Чо лезешь?!.
        - Мало тебя, Митька, отец драл! - вздохнул Евграфыч. - Ох, мало! Иди, не порти воздух!..
        - Чево?!. - Но Евграфыч уже пошел дальше.
        Баратынский постоял немного, и так жалко ему стало себя, что он застонал. Душа болела. Поплакаться бы кому, выговориться, может быть, и полегчало бы, но он был один, один на весь мир. "Стоп! - вдруг сказал себе Баратынский. А Валька-то? Валька Кузин?!."
        Баратынский оглянулся и быстро побежал в жэковскую слесарку.
        Кузин был на аварии. Прорвало трубу, и Валька один барахтался в подвале.
        - Давай помогу! - крикнул Баратынский и вдруг обнаружил, что он крикнул, а не прошептал.
        - Ты же больной! - отмахнулся Кузин.
        - Да ерунда, насморк, - вздохнул Баратынский и поплыл навстречу другу.
        Баратынский боролся со стихией, а Вера Васильевна еще ждала. Отсутствие воды ее огорчило, но она знала, что аварию ликвидируют и воду дадут попозже. В чайнике вода есть, и они смогут попить чаю. Она думала, что он снова примчится на мотоцикле, поэтому вздрагивала от каждого приближающегося шума мотора, бежала к окну и, краснея, выглядывала из-за занавесок.
        В одиннадцать вечера она не выдержала и пошла звонить. Долго не решалась набрать его номер, наконец набрала, но трубку снял не он, а Крупенников. В доме было шумно; слышались женские голоса, и от этих голосов она онемела и не смогла выговорить ни слова. На другом конце бросили трубку.
        "Может быть, кто-то из класса или помирились с Леной, - подумала она. - А может быть, шумел телевизор, они все любят запускать на полную мощность..."
        Ей почему-то сделалось зябко. Она вернулась домой. Ее била дрожь, и она долго не могла согреться. Выпила чаю, и ее тотчас бросило в жар. Градусник показал 38,5.
        Старик читал Петрарку: "В юности страдал я жгучей, но единой и пристойной любовью и еще дольше страдал бы ею, если бы жестокая, но полезная смерть не погасила уже гаснущее пламя. Я хотел бы иметь право сказать, что был вполне чужд плотских страстей, но, сказав так, я солгал бы, однако скажу уверенно, что, хотя пыл молодости и темперамента увлекал меня к этой низости, в душе я всегда проклинал ее. Притом, приближаясь к сороковому году, когда еще было во мне и жара и сил довольно, я совершенно отрешился не только от мерзкого этого дела, но и от всякого воспоминания о нем, как если бы никогда не глядел на женщину; и считаю это едва ли не величайшим моим счастьем и благодарю Господа, который избавил меня, еще во цвете здоровья и сил, от столь презренного и всегда ненавистного мне рабства..."
        Старик любил читать поэтов и мыслителей не столько даже за мысли, которые те высказывали, чаще всего они неслись на поводу своих страстишек. И как ни набрасывали изящное покрывало слов на сию разгоряченную склонность, как ни украшали ее цитатами и примерами, собственными метафорами и сравнениями, она все равно проглядывала, как уши из-под колпака. Старик любил их читать за обмолвки, за те сорвавшиеся с языка невольные слова, которые, если их найти, уже сами по себе являли гораздо большее значение, чем та общая мысль, на каковую их заставляли работать. И вот Петрарка, всю жизнь только и писавший о любви, о жаре чувств, расписывает свое отвращение к нему! Впрочем, если б жар всерьез стал мучить его, возможно, не было бы стихов, каждому свое...
        Старику понравилось его выражение: "Жестокая, но полезная смерть". Так сказать о своей возлюбленной, да еще радоваться при этом, это уж совсем любопытно и, пожалуй, более под стать закоренелому цинику, чем трепетному поэту и лицу духовному.
        Жестокая, но полезная смерть... Поэт мыслил шире, чем монах. Он умел сопрягать светлое и черное, и вот формула, которую искал Старик. Боже, как многие проигрывают оттого, что живут дольше, чем нужно, и уже настолько надоедают человечеству, что оно не чает, как от них избавиться. Бывает и другое. Но то, что смерть в иных случаях полезна, это несомненно, и, кто знает, проживи Лаура дольше да еще выйди замуж за Петрарку, он бы, пожалуй, строчки для человечества не написал, а кропал бы свои сонеты в альбом. Разве мало было таких поэтишков?.. Вот действительно полезная смерть!
        Из всех новых подопечных Старику больше всего понравился Неверующий. Не ожидал он от него такой прыти. Впрочем, если честно, испытание Петру Иванычу он подготовил из рук вон плохо. Ну, что это за фигура, Черных? Теперь вот и сам поплыл, и в результате родится еще один грешник. А ведь Черныха готовили в праведники. Взяток он не брал, на уговоры не шел, дачи не строил. Даже мясо покупал у себя в буфете по государственным ценам. А воспитать праведника, да еще в торговле, - это подвиг! И Старик очень этим гордился. Праведники и без того все на учете, а тут такая редкость. И вот на тебе... Поначалу Старик надеялся, что твердый праведнический характер Черныха обрушит великий гнев на голову Неверующего и сам еще укрепится после этого, а оказалось наоборот. И теперь эта Полина Матвеевна, уже давно выискивавшая случай совратить бедного Черныха, сделает свое колдовское дело.
        "Но черт с ними, с этими неприятностями, - вздохнул Старик. Феномен Петра Иваныча полностью все искупает. Как он воспарил душой! Старик даже пошел (сам!) в канцелярию и спросил, как у них с планом, он даже готов был взять к себе Катерину Ивановну, даже придумал ей работу - пыльные бури, этот участок захирел, а сил у Катерины Ивановны много, она быстро наведет здесь порядок, а у Петра Ивановича не будет никаких хлопот с разводом, а то Неверующий стал уже тосковать, подумывая о том, какой шум произведет его развод, вести же двойную жизнь он не мог. Да и Катерину Ивановну было жалко. Куда она теперь, кто ее возьмет?.. И Ленке переживания. Впрочем, Петр Иваныч все равно это сделает, а Старику очень хотелось, чтобы Неверующему повезло, улыбнулось счастье. Старик знал, что у них с Надеждой могут быть и дети... Но про то он даже себе не смел признаваться. Чтобы не сглазить.
        Итак, Старик посетил канцелярию, но, как и следовало ожидать, план был выполнен давно, а сверхплановых жертв, безвинно убиенных, кои поступали к нему на Участок Стихий, уже множество толпилось в предбаннике, и Старик не знал, что с ними делать. Мест свободных у него почти не было, а человечество до того озверело, что истребляло безвинных толпами. Из Африки, Азии шли колоннами! Войны вроде большой не наблюдалось, а истребление шло полным ходом. Между делом к Старику привели уже пятого претендента на место Дождя, скрипача лондонского оркестра, которого нечаянно убили в уличной перестрелке гангстеров с полицией. Скрипач даже внешне походил на Дождя, и Старик, отметив это обстоятельство, недовольно хмыкнул.
        - Что вы знаете о Козимо Медичи? - спросил Старик и тотчас пожалел о своем вопросе. Ну, конечно же, претендента натаскали как следует, выболтав все о жизни деда Лоренцо. Н-да. Тут и не узнаешь, что за фрукт.
        - А кем вы хотели быть в детстве? - спросил Старик.
        - Я? Я хотел быть пожарным!..
        И здесь чувствовалась бдительная рука Первого Помощника. Уж не заговор ли он готовит, вербуя своих людишек в аппарат? Вон какую продувную бестию подсовывает... Да, но Старик тоже не может до бесконечности тянуть. После девяти дней отсутствия новый Дождь должен быть назначен, а ведь надо оформить еще тысячу справок, а сегодня уже седьмой день (шестой для Дождя). Старик отдыхает, но обстоятельства поджимают. Куда деваться! И это уже последний претендент, после чего Старик должен будет взять любого, кого предложит Первый. А он, чего доброго, выберет такого головореза, что весь участок будет лихорадить. Придется уж оставлять этого оболтуса, чего еще расспрашивать?
        И Старик его отпустил, приказав готовить документы. Первый облегченно вздохнул. Но когда Старик дал понять, что хочет побыть один, Первый обиделся. Он был шустрый, этот Первый. Слетел с откоса на машине. Старик спросил его потом: "Куда ты мчался?" И Первый ответил:
        "На свидание с девушкой..." И как-то незаметно он выдвинулся. А поначалу гонял облака. Нудная работа. Но потом у Старика обнаружился ревматизм, и он тут как тут. Старый любитель бани. Вылечил, и пошло-поехало. А работал администратором в филармонии. Вообще-то Старик нетворческих людей не берет, но при регистрации посчитали, что поскольку филармония, то это к Старику. Так он и попал. Был Семнадцатым помощником, стал Первым. Старик сам удивился. Но работает четко. Дождя невзлюбил. И Дождь его тоже. Но Дождь в Совете старейшин, и Первому его не укусить. Теперь и старается. Ничего, похоже, уже недолго осталось...
        Старик вызвал Седьмого.
        - Ну, что? - спросил Старик.
        - Фактов много, - ответил Седьмой.
        - Что значит много? - пробурчал недовольно Старик. - У тебя всегда на всех есть улики! И на меня, уверен, тоже! Ну, есть же?!.
        - Есть, - помолчав, вздохнул Седьмой.
        - Ну и что это за улики?!
        - Да несущественные... - отмахнулся Седьмой.
        - Ну, хватит, хватит! - рассердился Старик. - Выкладывай!
        - Во-первых, вы сами определили Дождю размер капель два миллиметра.
        - Два-полтора, - поправил Старик.
        - Записано: два.
        - Ну, хорошо! Дальше!
        - Вот, а он все время играет тоньше! По 0,5, а то и по 0,1, а то и вообще по 0,05. А то вдруг сыплет по 6 - 7 миллиметров, то есть пользуется правами всех Дождей, о чем они докладывают. И вы даже пошли на то, что не просто разрешили ему это от себя, а объявили, что добились специального разрешения, что, увы, совсем не так. Согласно же параграфу второго Небесного Устава, за превышение полномочий вам грозит высылка на вечное поселение за пределы Вселенной... - Седьмой замолчал, глядя на Старика. Губы его были плотно сжаты. - Вы сами просили... Дождь путает все наши метеорологические карты и расстраивает метеонауку на земле. А мы же обязались им не вредить, это даже записано в Уставе. А получается, что вредим, ибо то там засуха, то заливает сплошняком. А даже за неумышленное вредительство предусмотрено наказание...
        - Знаю! - оборвал его Старик.
        - Ну, вот... Старик задумался.
        - А Первый знает?
        - Да... - помолчав, ответил Седьмой.
        - И он знает, что ты знаешь?..
        - Да...
        - И что?..
        - Я перехватил его донос, но ждать больше нельзя. Мне все труднее его контролировать, он повсюду запускает своих людей.
        - А у меня есть нарушения и другого характера? - удивленно спросил Старик.
        - Их немало, но дальше меня они не идут, а я джентльмен, вы это знаете, и против вас работать никогда не буду...
        - Знаю, знаю, - вздохнул Старик.
        - А что с Первым?
        - Отправить в ад огненных демонов за попытку переворота.
        Седьмой кивнул.
        - И когда ты предлагаешь? - помолчав, спросил Старик.
        - Сейчас.
        - Прямо сейчас?
        - Я уже его задержал...
        - Ну, ты, братец, того, параграф второй Устава гласит... - Старик запнулся и, взглянув на Седьмого, рассмеялся. - Бедный Скотланд-Ярд, я представляю теперь, почему они целых два дня пили на твоих поминках! Здорово же ты им сидел в печенках! Ну что, зови.
        - Да ему, собственно, уже вручено обвинительное заключение, и он его подписал.
        - Так сразу и подписал? - удивился Старик.
        - Не сразу. Но я дал прочитать ему второе заключение, о том, что станет с ним, если начнется расследование и его признают виновным...
        - Я знаю, - Старик даже содрогнулся. Одно дело поддерживать огонь в земном ядре, пусть и обгорать, работать, но привыкнуть можно, даже выдвинуться, а стать космической пылью кому захочется, тем более такому честолюбцу, как этот... - И когда ты думаешь его отправить? - спросил он.
        - Я уже отправил, - сказал Седьмой.
        - И не дал мне взглянуть ему в глаза?!. - Старик так возмутился, что даже вскочил. - Нет, это уже наглость!
        - Ну хорошо, я могу его вернуть, тем более что он сам просил свидание с вами, но я сказал, что он даже этого не достоин. "После всего, что ты сделал, - сказал я ему, - ты не достоин даже взглянуть Ему в глаза! Разве у тебя хватит совести спокойно посмотреть Ему в лицо?!" - сказал я. Он вдруг заплакал и согласился со мной.
        - Ты правильно поступил, - вздохнул Старик и, спохватившись, нахмурился. - Но все равно должен был согласовать со мной! А вдруг мне бы захотелось?!.
        - Но вам же не захотелось, - улыбнулся Седьмой, и Старику нечего было возразить.
        - Ну хорошо, я ведь тебя вызвал совсем по другому делу, и ты знаешь по какому! Что там-то?!.
        - Фактов много, - сказал Седьмой.
        - Ну, теперь излагай, - кивнул Старик.
        Настал восьмой день, и Дождь с утра почувствовал странную тревогу, так бывает, когда уж слишком все хорошо и не только нет никаких препятствий, но если они и находятся, то устраняются как по мановению волшебной палочки.
        У Петра Ивановича произошел откровенный разговор с Екатериной Ивановной. Делать нечего, надо решать, а Неверующий влюбился не на шутку... Первая любовь! И смех и слезы. Катерина Ивановна оказалась женщиной на редкость энергичной и предприимчивой. Конечно, она поначалу и слышать ничего не хотела, требуя прекратить все это немедленно, даже пригрозила мужу высшими инстанциями, но потом смирилась и сказала, что отпускает его. Зато Дождь с Леной получали в наследство комнату Петра Ивановича со старым кожаным диваном, и, как только Дождь прописывался, Катерина Ивановна тотчас требовала дополнительных метров, т. е. подавала на расширение. Она даже предлагала и Петру Ивановичу пока не выписываться и самому подать на расширение, но тот отказался.
        Все у него на работе уже знали о случившемся и удивлялись Боборыкиной: не могла помоложе найти?!. Одна Пуговицына ей завидовала и даже собралась раз всерьез поговорить с Надеждой: ну, зачем ей Петр Иваныч? А вот она бы, Серафима Павловна, она бы... Но духу не хватало у Пуговицыной завести такой разговор. Уж слишком сияющей ходила Боборыкина.
        Она похорошела так, что мужики даже в автобусах стали к ней приставать и набиваться на знакомство. Но Надежда отшивала их с такой резвостью, что они чернели от позора.
        Перед уходом на новую работу - ревизором-бухгалтером в НИИсредмашбумпром - Надежда устроила чаепитие для всей бухгалтерии. Пили чай, в голос жалели, что она уходит, не понимая, зачем ей нужно менять работу. Неверующий тоже жалел, отмечая некоторые достоинства Надежды Васильевны, которая, слыша его слова, краснела, как майская роза, а Пуговицына наоборот, желтела и грустно-грустно улыбалась.
        - А когда свадьба-то?!. - не выдержав, брякнула Тамара Леонидовна.
        Надежда вспыхнула, Пуговицына так саданула в бок Тамаре Леонидовне, что та аж задохнулась от боли. Неверующий кашлянул.
        - Ты что, очумела?.. - взвилась Тамара Леонидовна, продохнув боль. Теперь синяк будет, и муж скандал устроит. Прямо ведь у груди!.. Что я такого спросила?..
        - Скоро, Тамара Леонидовна, - ответил вдруг Неверующий. - Мы с женой уже подали на развод, а я официально уже переехал к Надежде Васильевне...
        В бухгалтерии стояла мертвая тишина. Было слышно, как муха жужжала над тортом.
        - Мы всех обязательно пригласим на наше скромное торжество, - объявил Петр Иваныч. - И мы рады, что именно вы все являетесь свидетелями и в какой-то мере организаторами нашего счастья. А мы счастливы, правда, Надя? улыбнувшись, спросил Неверующий.
        - Правда, - тихо ответила Надя, и Серафима Павловна, не выдержав, заплакала.
        ...Шел восьмой день, и с утра что-то странное творилось вокруг. Было так тихо, что все недоуменно оглядывались, точно вот- вот должна была начаться гроза, но небо сияло, как надраенный до блеска голубой самовар.
        Дождь с утра чувствовал странную расслабленность, которую он, правда, относил за счет физиологических перемен, начинающихся в его теле. Следовало бы полежать, но Екатерина Ивановна, оставшись вдруг одна с дочерью и будущим зятем, всю свою неукротимую энергию перенесла на них. Она заставила Дождя немедля идти в филармонию и попросить, чтобы его прослушали, дабы начать работать, зарабатывать деньги, коли он музыкант. И Дождь отправился. На его счастье, заболел ведущий артист Кобозев, на котором держалась вся программа. Через неделю уже должен был состояться первый концерт, и руководители филармонии ломали голову, как выйти из положения. Подходило к концу полугодие, и в планах стоял выпуск этой программы, да и сборы с нее должны были покрыть дыры в финплане, то есть, куда ни посмотри, программу надо было выпускать.
        Когда секретарша доложила директору Хазину, что молодой певец просит его прослушать, Хазин поначалу отмахнулся и велел сказать, что пусть приходит в сентябре, но не успела секретарша выйти, как он одумался и велел впустить просителя.
        Дождь вошел. В кабинете Хазина сидело человек десять, в основном участники новой программы, молчаливо ожидавшие своей участи. Тишина была гробовая.
        - Что вы поете-то? - вздохнул Хазин.
        - Все, - Дождь улыбнулся.
        - Что все? - устало спросил Хазин.
        - А что вы хотите? - не понял Дождь.
        - Я ничего не хочу! - разозлился Хазин. - Это вы что-то хотите от меня!
        - От вас я ничего не хочу, - пожал плечами Дождь. У толстого с широким двойным подбородком Хазина от такой наглости даже выступил пот.
        - В таком случае до свидания! - побагровев, сказал он.
        - До свидания, - кивнул Дождь и хотел уже было уйти, но его остановила Марианна Болтневская, заместитель начальника управления культуры.
        - Может быть, вы нам споете что-нибудь? - улыбнувшись, попросила она, как видно, считая свою улыбку неотразимой, что заставило Хазина поморщиться. Он терпеть не мог Марианну, но мирился, поскольку вынужден был ей подчиняться.
        - Я спою сто первый сонет Петрарки из цикла "На жизнь мадонны Лауры", сказал Дождь.
        - Чья музыка? - спросила Болтневская.
        - Мелодия моя.
        - Ах вот даже как, - усмехнулся Хазин.
        - "Как в чей-то глаз, прервав игривый лет, на блеск влетает бабочка шальная..." - запел Дождь, и огромные окна филармонии вдруг задрожали от напора его голоса, поразительно передававшего тончайшие оттенки движения природы. Каждый из сидящих тотчас же ощутил наяву, как все это произошло. И едва Дождь начал вторую строфу: - "Так взор прекрасный в плен меня берет, и в нем такая нежность роковая..." - все словно отозвались на это необыкновенное чувство, потянулись к нему. Даже Хазин почувствовал неудобство и несколько раз тряхнул головой, стараясь сбросить с себя это наваждение, а Марианна даже встала и, забыв о своих сорока трех годах, воспламенилась всем сердцем, как девочка, готовая бежать за этим объявившимся, как чудо, незнакомцем.
        Вся филармония бросила работу. В приемной уже стояла толпа, припав к дверям, всем хотелось хоть глазком одним взглянуть на певца, обладающего столь красивым и сильным голосом.
        - "...Так сладостно Любовь меня слепит, что о чужих обидах сожалею, но сам же в смерть бегу от всех обид", - Дождь пропел последнюю строчку с такой болью, что целую минуту никто не мог сдвинуться с места. Все, замерев, смотрели на Дождя, боясь прервать эту паузу.
        И точно гром обрушились аплодисменты. Болтневская, не в силах сдержать свой восторг, бросилась Дождю на шею. И все стали обнимать, поздравлять его, а Хазин бегал вокруг не в состоянии протиснуться к певцу и повторял:
        - Кто же директор-то здесь?.. Пустите директора!.. Наконец толпа расступилась, и Хазин смог пожать Дождю руку.
        - Самородок! - подняв вверх палец, сказал он. - Талант, чего там скрывать! Ну, что же... Нам бы, товарищи, поговорить с гостем, как вас?
        Дождь подал директору паспорт.
        - Веротин Андрей Иваныч, - хором прочитала толпа.
        - Да, с товарищем Веротиным, - повторил Хазин. Далее приключилось немало забавных вещей. Во-первых, Марианна Болтневская, выхватив у Хазина паспорт и желая узнать, сколько же лет певцу, пришла, мягко сказать, в недоумение. В графе "Дата рождения" стоял 1458 год. Марианна, конечно, поняла, что тут всего- навсего ошибка паспортистки и следовало бы читать "1958 год", что означало - незнакомцу 28 лет. И Марианну этот нежный возраст воспламенил еще больше, однако певец заявил: ошибки нет, он действительно родился 528 лет назад.
        Все долго смеялись, но далее пошло уже совершенно невообразимое. Выяснилось, что незнакомец нигде не учился, ничего не кончал, нигде не работал до сего времени и нигде не был прописан... Когда же очередь дошла до Хазина и ему с чувством великого огорчения передали паспорт, то оказалось все отметки есть. И работал певец до этого в Большом театре, и проживал теперь в Тихом переулке, дом 7, квартира 43, а в особых отметках даже стоял штамп, что он стажировался два года в миланском театре "Ла Скала".
        Хазин был ошарашен. Марианна же смотрела на Дождя с нескрываемым обожанием и тут же продиктовала новую афишу программы "Летние звезды" с участием лауреата международных конкурсов солиста Большого театра Союза ССР Андрея Веротина. Когда стали разбираться и уточнять, то в паспорте обнаружили, что из ГАБТа он не уволен, а продолжает там числиться. "В творческом отпуске", - объяснил певец.
        Чугунов тем временем сидел на мотоцикле в тени старых филармонических лип и поджидал Дождя. Рядом с ним болтался Крупенников. Они оба сдали физику. Чугунов на пять, Крупенников на трояк.
        Ленка еще не входила, когда они выскочили из школы. На крыльце Чугунов столкнулся с Верой Васильевной. Она, видимо, специально его поджидала и, едва он вышел, улыбаясь, бросилась к нему.
        - Сколько? - затаив дыхание спросила Вера Васильевна.
        - Пятак! - победно сказал Чугунов.
        - Международная, - вздохнул Крупенников и пошел к мотоциклу, стоявшему во дворе.
        - Заводи! - Чугунов бросил ключи приятелю.
        - Ты куда сейчас? - все еще улыбаясь, спросила Вера Васильевна.
        - Да тут одно дельце есть, - не глядя на нее, отозвался Чугунов.
        - Я ждала тебя вчера... - прошептала она.
        - Я готовился к экзамену.
        - А сегодня?..
        - Позвони вечерком, может, я и заеду, - нетерпеливо кивнул он и даже подмигнул ей. Вера Васильевна просияла и подмигнула в ответ.
        - Ты можешь заезжать в любой час, я буду ждать, - проговорила она ему вслед, когда он уже бежал к ревущему мотоциклу. Ей стало вдруг так стыдно, что она просит его о встрече, - Вера Васильевна даже сгоряча дала себе слово вырвать из сердца это чувство. Но едва он уехал, как она готова была уже бежать за ним. "Он меня, может быть, еще и не любит, - вдруг подумала она, ведь он мальчик, в сущности, но я все сделаю, чтобы завоевать его любовь..."
        Крупенников пинал камешек, поглядывая на вход в филармонию. Чугунов раздумывал о том, как все лихо будет разыграно. В кармане лежали ключи от дачи. Он привозит ее туда и держит до тех пор, пока она не сдастся на милость победителя. Конечно, Ленка может и взбрыкнуть, но пусть тогда топает до города пешком. А Крупа так или иначе переломает этому типу кости. Чугунов поставил категорическое условие: чтоб попал в больницу. Неважно, ребра ему Крупа сломает или ноги. Пусть поет в больнице, пока они сдают экзамены. За это Чугунов гарантирует Крупенникову направление от горстроя за подписью папаши в строительный институт и помогает туда поступить.
        - А как ты поможешь? - спросил Крупенников.
        - Тебе какая разница! - усмехнулся Чугунов. - Тебе важно ведь поступить... Поступишь. Дождь вышел, окруженный целой толпой.
        - Я, к сожалению, опаздываю на заседание! - заворковала Марианна. - Может быть, подбросить на машине?
        - Здесь рядом, я пешком...
        - Тогда до вечера, - со значением сказала она.
        - До свидания! - никак не прореагировав на ее "значение", ответил Дождь, и у Марианны вмиг испортилось настроение.
        - Фу, как жарко! - хмуро заметила она шоферу, садясь в машину. - Надо было хоть проветрить!..
        Дождь уже двинулся домой, как вдруг остановился, заметив вдали, у горизонта, небольшое темное облачко. Он сразу же узнал Дылду, столбообразный расплывчатый Смерч, который Старик выпускает в минуты гнева. Рядом с ним, почти прилепившись к Дылде, полз Кузнечик, не очень большой разрушительной силы хоботообразный Смерч, которого все звали Воришка. Кузнечик любил пожрать и, опустившись над какой-нибудь поварней, опустошал ее всю. Изредка Кузнечик таскал и людей, всасывая их свои хоботом и перенося иной раз за сотни километров от дома. Однажды он переменил двух детей, которых матери кормили в саду. Все произошло так быстро, что перемену никто и не заметил, даже сами дети... "Но Дылду-то к чему? - подумал Дождь. - Может быть, Старик разозлился, что я не пришел к нему? Но сегодня седьмое, а не восьмое!" А может быть, самого Старика сместили? Первый давно уже собирает против него улики, Дождь не раз предупреждал Старика.
        Дылда висел километрах в пятидесяти от города. Обычно он двигался со скоростью 80 - 90 километров в час, значит, минут через сорок будет здесь. Даже меньше.
        Машина Марианны притормозила рядом с Дождем.
        - Я подумала, что вас надо бы представить начальнику управления культуры. Поэтому садитесь и поедемте со мной! - улыбалась она.
        - Нет, я сейчас не могу! - очнувшись, проговорил Дождь. - Извините! - И он побежал по улице.
        - Давай, - подтолкнул Крупенникова Чугунов и, сев на мотоцикл, помчался в школу.
        Дождь бежал быстро, и Крупенников еле поспевал за ним. Дохнуло холодком в лицо, и Крупенников, подняв голову, увидел облачко на горизонте. "Может, помочит", - с надеждой подумал он.
        Если бы Дождь не забегал домой - а ему показалось, что Лена уже пришла, он бы еще застал ее. Она тоже получила пятерку и болтала с Мышкой об экзаменах. Увидев Чугунова, прикатившего на "Яве", она вдруг вспомнила о пощечине и, поколебавшись, сама первая подошла к нему. Был тут еще, пожалуй, и тонкий расчет, каковой мог обнаружиться потом, когда встанет речь о трехкомнатной квартире, ведь отец Чугунова не последний человек в городе. Кроме того, Ленка была так счастлива, что ей хотелось всех любить, со всеми жить в дружбе.
        - Вадик, ты извини меня за ту выходку, я была не в себе. Что- то творилось со мной, сама не пойму, - улыбнулась она.
        - С тобой и сейчас что-то творится, - заметил Чугунов.
        - Да, я выхожу замуж!..
        - Слышал уж... Он что, артист? Она кивнула. Не хотелось ей сейчас ничего объяснять.
        - Самое время выходить замуж, - усмехнулся Чугунов.
        - Я тоже так считаю! - Лена рассмеялась. Чугунов смотрел на ее чистое, белое лицо, которое то вспыхивало, озаряясь румянцем, то становилось тихим, задумчивым, будто голубая тень падала на него, и не мог налюбоваться. Внезапно, точно осознав, что он теряет, Чугунов почувствовал страшную, глухую ревность в душе. "Нет, она будет моя, и сегодня. Я первый коснусь ее, а дальше ей некуда будет деваться..."
        - Садись, прокачу, - облизнув губы, хрипло проговорил он.
        - Спасибо, некогда! Так мы друзья? - Она протянула ему руку.
        - Друзья! - Он пожал ее руку. - А коли мы друзья, садись, подвезу!
        - Ну, так и быть! - решилась она. - Только я жуткая трусиха, поэтому ты не гони! Договорились?
        - Ты держись за меня и думай о вечности! - весело сказал Чугунов.
        Дождь выскочил из дома и наткнулся на Крупенникова. "Это тот, кто бежал за мной", - мелькнуло у него.
        Он поискал Дылду. Тот гнал во всю прыть к городу, точно опаздывал. "Километров сто двадцать в час несется", - усмехнулся Дождь. Но, странное дело, столб еще не начал опускаться из облака, хотя оно было уже совсем черное.
        Крупенников не уходил. Дождь взглянул на веснушчатое курносое лицо и почувствовал недобрый холодок в глазах. Но ему и в голову не могло прийти, что этот рослый парень с крепкими, как у молотобойца, руками может вдруг наброситься на него.
        - Вы Ленку ищете? - спросил Крупенников.
        - Да, - удивившись вопросу, кивнул Дождь.
        - Я знаю, где она, пошли! - Крупенников первым бросился бежать, и Дождь рванул за ним следом. Они побежали в обратную сторону от площади, туда, где соседняя улочка выводила к старым деревянным домам. Один из них был пуст, жильцы переселились, а дом так и стоял в целости. Городские власти не знали, что с ним делать:
        то ли ломать, то ли временно вновь заселять. Крупенников и привел его во двор пустого дома.
        - Где же она? - спросил Дождь, недоуменно оглядываясь кругом. Но ответа не получил. Первый же удар сбил его с ног, и он больше не смог подняться.
        - Вставай, вставай, гад! - требовал Крупенников и, не дождавшись этого, задыхаясь от злости, стал пинать упавшего. Было странное ощущение, точно он все время промахивался и пинал пустоту. Однако что-то в этом теле имелось, что-то металось в нем от испуга, стремясь уйти от удара. Крупу уже завело, и он, взмокший от пота, футболил что есть силы по лицу, груди, по ногам. Даже ботинки специально взял у Чугуна для этой цели - альпинистские. Он все же рассчитывал на нормальную драку. Наконец ему удалось задеть это живое, бегающее в теле, оно вздрогнуло, и Дождь в первый раз застонал от боли.
        - А-а-а! - прорычал от радости Крупенников и с силой вонзил ботинок на этот раз точно в цель. И в ту же секунду страшный крик боли оглушил его. Что-то вспыхнуло перед лицом, ослепив его навсегда, и в последнем мертвенно-бледном свете молний он увидел, как чьи-то руки подняли Дождя с земли и унесли за твердый лилово- черный панцирь, намертво сдавивший город.
        Он уже ничего не видел. Адская боль сжала мозг, живая искорка сознания еще попробовала было вспыхнуть, но кто-то, не дав разгореться, смял ее в кулаке. Лица не было. Вместо него угольно- черная обгоревшая маска. Обгорели волосы и рубашка вокруг шеи. Остальное было не тронуто. Таким его нашли через несколько дней.
        Стало уже темно, когда Чугунов вырвался из города. Поначалу Ленка колотила его, но он, крикнув, что они разобьются, если она не уймется, утихомирил ее. Вырвавшись за город, он выжал до предела газ и понесся с бешеной скоростью под сто пятьдесят километров в час, надеясь успеть на дачу до дождя. Ехать оставалось минут десять, когда Чугунов увидел несущийся на него самосвал с включенными фарами. Что-то у водителя было не в порядке, и он отчаянно сигнализировал всем встречным, мчась почти по осевой. Чугунов скорости не сбавил, прижавшись вплотную к обочине и рассчитывая безболезненно проскочить мимо, но в самый последний миг трех тонка резко свернула влево, и их обоих точно катапультой выбросило вверх.
        Шофер бросил руль вправо, стремясь выровнять машину, и в тот же миг прямо на радиатор шлепнулось тело, залив ветровое стекло кровью.
        На следствии шофер рассказал, что ехал прямо по своей стороне, машина вела себя хорошо, как вдруг ее словно кто-то стал толкать то влево, то вправо. Он сбавил скорость, а затем выключил мотор, но кто-то невидимый гнал машину вперед да еще с такой скоростью, словно они летели под откос. Шофер стал давить на тормоза, но вскоре они отказали. Он уже хотел выпрыгнуть, но скорость была бешеная, да тут еще водитель увидел далеко впереди мотоциклиста, летящего навстречу. Тогда он включил передний свет, сигнализируя ему остановиться. В последний момент он попытался отвернуть вправо, но машину бросило влево, и шофер ничего не смог сделать...
        Второй труп, Лены Неверующей, не нашли, и специалисты остановились на том, что смерч мог подхватить и унести тело за пределы области. Могло даже случиться и так, что девушка осталась невредимой, поэтому факт смерти пока констатировать не стали.
        Сам смерч прошел по центру Копьевска, разрушив, однако, лишь два здания дом, где жил Чугунов, и кафе "Белый медведь". Жертв было сравнительно немного, и в их числе пропавший без вести Андрей Иванович Веротин, как раз в этот день принятый в филармонию.
        Многие даже не поняли, что произошло. Город накрыла иссиня-черная туча, все приготовились к грозе, но через пять минут черный панцирь вдруг сдвинулся и уплыл восвояси, не проронив ни капли. Лишь потом постепенно все разъяснилось, и Баратынский, репетировавший Дон-Гуана, возвращаясь домой, с удивлением обнаружил груду камней вместо кафе "Белый медведь".
        - Зачем снесли-то, крепкое было еще здание! - посетовал он, снова углубившись в размышления о характере Дон-Гуана.
        В бухгалтерии о гибели дочери Петра Ивановича узнали на следующий день. Никто не мог работать. Пуговицына плакала. Сам Петр Иваныч сидел дома с женой, ожидая каждую минуту стука в дверь или телефонного звонка о том, что нашли... Катерина Ивановна через каждый час принимала валокордин. Не выдержав ожидания, Неверующий пошел к Наде и долго плакал у нее на коленях. Жена плакала одна, дома.
        За два дня ожидания Петр Иваныч поседел. Надежда ничего ему не говорила, только вечером отсылала домой, чтоб он поддержал жену. Ей было труднее, чем им, и Петр Иваныч это знал.
        Вера Васильевна два дня оплакивала Чугунова и даже заказала инкогнито в день похорон венок с надписью:
        "Единственному любимому моему на всю жизнь". Хоть Неверующих и не было на похоронах (за что никто их не осудил), но все поняли, от кого он, этот венок, и Чугунов-старший, растроганный, позвонил Петру Иванычу, заявив, что они отныне самые близкие люди, а Леночка, если найдется, их дочь. Петр Иваныч поблагодарил Чугунова.
        В конце июня из города неожиданно уехала Боборыкина. В записке, оставленной Петру Иванычу, она написала: "Милый мой, ласковый, самый единственный! Даже если б завтра мне предложили все начать сначала, то есть всю свою глупую жизнь, я бы подумала и отказалась. Тогда бы у меня не было этой встречи с тобой. А ведь только намаявшись, нахлебавшись вдоволь всего, я оценила по- настоящему тебя, увидела, каким счастьем одарила меня судьба. Но счастья на несчастье не построишь. И, видя, как ты маешься, бегая на два дома, как звонишь, заботишься о Кате (а как иначе, Петенька, как иначе еще-то, ведь жизнь прожита, правда ведь, какая ни худая, а жизнь!), я поняла, что так ты и будешь теперь разрываться: и меня не бросишь, и ее не оставишь. А этак, на два дома да на два сердца, долго не протянешь. Вишь, и поседел совсем, и морщин добавилось, и ноша согнула тебя всего. Любимый мой! Реву, да слезы в кулак собираю, да рот жму, чтоб не раскричаться! Не бегай, не ищи, уехала я, не знаю на сколько... Прости меня, прости дуру, прости!.."
        Петр Иваныч кинулся на вокзал, да, не доехав, помчался в аэропорт, весь вечер проблуждал там, плакал, сидя на скамеечке, пока милиционер не увел его к себе, не напоил чаем да не отправил домой.
        - Смерч прошел, - возвращаясь на пост, сказал самому себе милиционер и был прав.
        Их судили открыто, Старик вытребовал себе это право, и Седьмой (назовем его так по старой памяти, хотя за это время он уже стал Пятым) вел суд, сообщая всю подноготную и самые мельчайшие подробности преступления. Дождя не было, он еще болел.
        Крупенников и Чугунов голые стояли на ледяной металлической плите, под которой трещал стоградусный мороз. Ступни подмораживало, индевели колени, и время от времени плиту отогревали, чтобы подсудимые выдюжили.
        Огромный зал амфитеатром взбегал ввысь и, казалось, наваливался на этих двух закоченевших негодяев.
        - Мы судим их потому, - сказал Старик, - что им не могли воздать должное на земле. И еще речь идет о жизни нашего друга Дождя, которого вы все знаете, поэтому мы имеем право судить их души, несмотря на то что они сами жертвы несчастного случая...
        Дылда сидел здесь же и равнодушно смотрел на них, погруженный в свои раздумья. Работенка у него была не из легких, что и говорить, поэтому Смерчам с большой разрушительной силой полагался двухнедельный отпуск, и Дылда раздумывал сейчас, где бы его провести. Больше всего на свете он любил лошадей и свое старое ранчо в Огайо. Две недельки совсем неплохо, тем более сейчас лето и можно вволю поскакать, покупаться, полежать на травке с той рыжеволосой красавицей, с которой он познакомился прошлым отпуском. Правда, намечалась возможность побывать на Сатурне. Все, кто там был, просто ревели от восторга. Вот и выбирай: и там хорошо, и туда бы неплохо... Что он думал об этих парнях? Бросовый товар, гнилушки. Оставь их на земле подольше, они бы такое натворили, не разгребешь за месяц!
        - Пусть сами скажут! - потребовали Ветры. - Хватит в молчанку играть!..
        - Можете говорить, - промолвил Седьмой.
        - Я ни в чем не виноват! - с дрожью в голосе выговорил Чугунов. - Тут старались доказать, что я инициатор всех гнусностей, которые натворил мой приятель. Да, я любил ее и хотел поколотить вашего друга. Но разве я тронул его пальцем?.. Нет. Что же касается этой учительницы, то посмотрите на нее! Если кто-то и принес ей в жизни счастье, то сделал это я! А мотивы, фразочки, тайные мысли - это оставьте Достоевскому, надеюсь, кое-кто читал!.. (По залу пробежал возмущенный ропот.) Итак, на чем строит свои доказательства господин Обвинитель? На домыслах! Единственная вина моя в том, что я подталкивал приятеля своего к драке. Сознаюсь. Но это все. За что же меня подвели... к несчастному случаю?!
        "Демагог, ох какой демагог! Вот зло-то откуда! - подумал Старик. - Умение переворачивать слова и понятия, менять сущности - это ли не дьявольская натура?!." Седьмой посмотрел на него, и Старик кивнул. Космическая пыль, тоже способ существования, правда, не индивидуальный... Возможно, у кого-нибудь и шевельнется сердоболинка. Что ж, жалко самой человеческой материи, которая тратит себя вот на такие гнилушки...
        Старик навестил Дождя. Тот уже выздоравливал.
        - Я больше не смогу вернуться?!. - спросил он, увидев Старика и приподнимаясь на кровати.
        Старик посмотрел на него и, помолчав, сказал:
        - Можешь, то есть имеешь право, девять дней не истекли, а душа хоть и побитая, но жива...
        - Спасибо... - Дождь снова лег. - А что с ними? Старик не знал, стоит ли ему говорить правду. Дождь формально имел решающий голос в определении их судьбы, а Старик уже отдал распоряжение и отменять его не имел права.
        - Я лишил тебя решающего голоса в определении судьбы этих двоих, проговорил он. - Ты не смог бы судить их объективно.
        - Значит, космическая пыль... - помолчав, произнес Дождь.
        - Да, - кивнул Старик.
        - Мне их жаль.
        - Мне тоже, - согласился Старик.
        - Почему же тогда пыль?
        - Потому что душа их еще не завязалась, одна глина.
        - Я их почти не знаю... Если бы спросить у нее?.. - вырвалось у Дождя.
        - Она здесь, - сказал Старик.
        - Здесь?!. - Дождь даже сел на кровати. - Что случилось?! Дылда...
        - Ты же знаешь, что такие вещи решаю я, - усмехнулся Старик.
        - Но если она не хочет! Если она хочет жить, как все! Там, на земле!
        - Тише-тише, сынок! Боже, какой ты ребенок!.. - Старик вздохнул. - Вот так поговоришь с тобой и словно дома побывал. Спасибо тебе...
        Дождь молчал, угрюмо глядя в стену.
        - Мы ее спросим. Если она захочет вернуться, мы ее вернем. Там, на земле, ее еще ищут, и все получится как надо... А вдруг она не захочет? У нас ведь тоже не каждый раз бывает такая возможность. А посмотри, сколько претендентов! Да и женщин мы, в общем, не берем. Просто я тут с большим трудом выбил одно женское место. Все-таки огрубели мы... Да и библиотека у меня большая. И ты будешь спокоен...
        - Ловко все это придумано... - усмехнулся Дождь.
        - Да, - согласился Старик. - Кстати, у меня Первого Помощника нет. И тебе можно будет не мотаться бог знает где.
        - Да ты прямо искусник... по части комбинаций! Неужели все ради меня?!
        - Ну, не все. Мой Первый готовил заговор, Седьмой вовремя его раскрыл. Помощницу, то есть женское место, мне подарили к юбилею, он скоро будет, ну, а все остальное, твое возвращение например, это уж твоя заслуга исключительно...
        - Ты же знал, - пробормотал Дождь. - Мог бы... мог бы помочь...
        - Он бы тебя все равно погубил, ты был обречен, он сильный, очень сильный.
        - А ты говоришь, нет души!
        - Нет! Удивительно, да? - оживился Старик. - Но нет! Есть тонкий, изощренный ум, есть злое сердце, а души нет! И знаешь, как бы он тебя погубил?
        Дождь помолчал, глядя в сторону.
        - Догадываюсь...
        - Не в этот раз, нет! Тут она бы пешком до города дошла, а он еще мальчик, нет той силы, которая в нем накопится с годами. Вот тогда он сделает из тебя кишмиш. Я этого не хочу. Я бы этого не перенес, мой мальчик... - Старик помолчал. - У тебя будет время переубедить ее вернуться на землю. Правда, не уверен, что у тебя это получится, - Старик чуть хитровато улыбнулся. - Ну, выздоравливай... У меня дела, еще забегу.
        И он ушел. Дождь знал, что Старик уже сделал все, чтобы внушить ей, каким счастьем ее одарили, взяв сюда да еще пообещав вечную любовь. Она, глупенькая, ждет не дождется встречи с ним, ей сказали, что пока его нельзя видеть, как же, таковы порядки, а пока ее возят туда-сюда, показывают Африку, Австралию, она купается в облаках, пропадает в библиотеке, и Старик теплым воркующим голосом замечает философски, что чтение книг - самое лучшее занятие в небесах. Ах, сколько книг, ах какие книги! Рай, а не жизнь!..
        Дождь поднялся, набросил белоснежный хитон, намереваясь разыскать ее, но тут же сообразил, что Старик наверняка предусмотрел и это и просто так выйти из палаты ему не удастся. Он не успеет сделать и двух шагов. А тут дорога каждая минута! Пройдет еще два дня, а на земле два месяца, о ней забудут, и угаснет ее тоска по дому. Она не понимает, что как ни хорошо здесь, но это тюрьма, долгая, тоскливая тюрьма, и лучше семьдесят лет на земле, чем вечность в небесах! Нет, как они ловко все устроили, науськали мальчишку...
        Дождь вздохнул, вспомнил его наглую ухмылку. Ну, хорошо, не науськали. Но это нелепая случайность, почему кто-то обязательно должен вести его к погибели. Люди живут, и тысячи людей бывают счастливы наперекор Стариковскому утверждению "нет счастья в жизни". Но нет его и выше, сказал поэт. И он прав... А какая трава, какие деревья на земле! Какие люди! Его пугали, что там не поймут ни его имени, ни далекой юности, что надо все врать, притворяться, и все там врут и притворяются. Чушь! Поняли же! И Петр Иваныч, и Лена, и все... А как его слушали в филармонии! И сразу предложили гастроли, и афиши, и контракт - это тоже ложь? Уж где и лгут, то - здесь!
        Дождь походил по палате и лег. Он еще долго выговаривал накопившуюся обиду неизвестно кому, несколько раз вскакивал, пробовал даже выйти, но постоянно натыкался на улыбающееся лицо дежурного. Наконец он уснул, не в силах бороться неведомо с кем. И вопреки всем здешним правилам ему приснился сон: они сидели с Леной на песке у моря, она была в своей белой маечке и джинсах, смеялась, что-то рассказывала, подгребая песок, а позади в летней шапочке сидел толстый Бальдо и, давясь, обгладывал куриную ногу.
        Старик сам просматривал этот сон, и он ему понравился.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к