Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Меньшов Виктор: " Перстень Люцифера " - читать онлайн

Сохранить .
Перстень Люцифера Виктор Меньшов
        #
        Меньшов Виктор
        Перстень Люцифера
        Виктор Меньшов
        Перстень Люцифера

***
        И кони рвали удила, и пена хлопьями летела, бежали звери, трепеща,
        и черный бархат лег на тело крылами черного плаща.
        Манжет тончайших кружева, на седлах - вензеля видны. Над ними
        - гербовые стяги.
        Как лица, шпаги холодны, и лица, узкие, как шпаги.
        В ночи дорога не видна. Что им тревожиться об этом?
        Им лавой адова огня беснуется в затылок Этна.
        Веками скачут так. Одни. Средь темноты. Среди безмолвия.
        В глазах - Везувия огни, в перстнях горят осколки молний.
        В какую мчатся Пустоту? Там - ни дыхания, ни речи,
        сгорают птицы налету, крылами их задев за плечи...
        Но - чу!... Коней замедлен бег, и тучи, порванные в клочья.
        Остановились... Что - ночлег? Какой ночлег в извечной ночи?
        Сорвалось с пальца вниз кольцо, и Земли грозно содрогнулись.
        К лицу приблизилось лицо, и вниз - на поиски метнулись.
        Им всем заказана Земля, и для проказ, и ради славы,
        но в Перстне - сила Короля, и Перстень им - не для забавы.
        Да и Король у них иной. Тот, что извечный спорщик с Богом.
        И попадая в мир земной, тот Перстень обернется боком.
        Для всех живущих на Земле. Нельзя владеть такою силой,
        что может в пепле и золе всю Землю превратить в могилу!
        Они спешат, чтоб имярек, не превратил все в пепелище.
        Навстречу им - прохлада рек, навстречу - теплота жилища.
        Навстречу - ветер. И - звезда. Та, что запуталась в одежды.
        Вперед! Без страха, как всегда - с безумной верою в Надежду!
        Глава первая
        Перстень Люцифера
        Над Городом разбушевалась гроза. Да какая еще гроза! Гигантские молнии рвали небо с треском, словно рвали на тряпки старое полотнище. Свет повсеместно погас: полетели всяческие пробки и предохранители. С чудовищным грохотом огромные молнии попадали в старые дома и раскалывали их на половинки, словно это были гнилые орехи.
        Воздух был настолько наэлектризован, что искры из кошачьей шерсти можно было собирать горстями. Искры сыпались из кошек при малейшем их движении, и они пытались в ужасе убегать от самих себя, отчаянно при этом визжа и мяуча.
        Одна из многих обрушившихся на Город молний была совсем необычной: она сорвалась желтой каплей, стремительно проскользнула по небосводу, и обрушилась на жилой дом, пробив крышу, пройдя насквозь несколько этажей, и с необыкновенным звоном лопнула в темных глубинах старого подвала...
        - Ты слышал? - обратилась Рыжая Женька к жавшемуся к ее ногам Гадкому Мальчику, существу, размером и формой напоминавшему футбольный мяч.
        В придачу ко всему этому он обладал невероятно большим ртом и скверным задиристым характером.
        Он не любил грозы и закатился тихонько под кресло, пока Женька прислушивалась.
        - Я знаю, что ты слышал! Я догадалась, что это за звон. Кто-то из Всадников обронил Перстень. Надо быстрее отыскать, пока до него не добрался Мышатник, или еще какая Нечисть Подвальная. Давай, дружок, быстренько спустись в подвал и посмотри хорошенько. А не то будет беда, и не просто беда, А Очень Ужасная Беда. Ты понял меня?
        Гадкий Мальчик сопел под креслом, делая вид, что ничего не слышит.
        - Ты случайно не знаешь, почему тебя называют гадким? - сахарным голоском спросила Женька. - Кстати, ты мне не напомнишь, во что я превращаю непослушных, противных мальчишек?
        - Вот только без этого! Вот этого вот не надо! - заворчал Гадкий Мальчик, вылезая задом из-под кресла. - Это вот совсем ни к чему. Я, может, за тапочками полез. Иду уже я в этот вонючий темный подвал. Но если меня там сожрет Мышатник, кое-кто будет это переживать. Да только будет уже неотвратимо поздно. И тогда этот кто-то прольет слезы и скажет: - зачем я посылала бедного, маленького, крошку Гадкого Мальчика в этот ужасный темный подвал? И зарыдает этот кто-то горькими слезами, но будет уже безвозвратно поздно. И тогда этот кто-то...
        - Возьмет сейчас веник и выметет кого-то для скорости в мусоропровод, - перебила его Рыжая Женька.
        - Да все уже, все. Уже иду я уже. Я сказал же, сейчас, только тапки найду...
        - Какие такие тапки тебе понадобились?! - всплеснула руками Женька. Ты кому голову морочишь? Ты всю жизнь босиком бегаешь, а в основном катаешься. Ну так как? Ты сам выкатишься, или тебя выкатить?
        - Дааа, сама ты в подвал не идешь... - заныл Гадкий Мальчик. Сходила бы со мной. Или дай фонарик. Темно там...
        - Ну, братец, - возмутилась Женька. - Я пойду по квартирам, посмотрю, может, где там закатился Перстень. А за фонарик я могу и шлепку выдать, чтобы ты мне голову не морочил, как и с тапками. Какой тебе фонарик, когда ты в темноте лучше кота видишь? А ну-ка...!
        Она открыла двери на лестничную клетку, и Гадкий Мальчик покатился по ступенькам вниз, ворча и подпрыгивая.
        Рыжая Женька направилась к соседям.
        Глава вторая
        Поиски начинаются. Всадник и Мышатник
        По улицам, под проливным дождем и под вспышками молний, медленно ехал Всадник. По случаю непогоды улицы были пустынны. Остановился Всадник около дома, в котором жила Рыжая Женька. Он внимательно всматривался в черную дыру на скате крыши.
        - Кажется, я по адресу, - пробормотал он сам себе.
        Затем ловко спрыгнул с седла, потрепал коня по загривку, хлопнул его ладонью по крупу и пронзительно свистнул. Конь заржал и умчался в темноту неба. Всадник стоял, раскачиваясь с пятки на носок и обратно, похлопывал по ладони перчатками, и очень внимательно, чуть ли не по сантиметру, изучал стены дома.
        Взгляд его остановился на стене около мусоропровода. Он быстро подошел к заинтересовавшему его месту, пристально всмотрелся, зло усмехнулся, потер перчаткой один из кирпичиков. На нем проступила едва заметная буква М, над которой была выгравирована корона.
        Всадник покачал головой, выбросил перчатку, и постучал согнутым пальцем в стену. Не дожидаясь ответа, сказал негромко куда-то в кирпичи:
        - Открывай, Мышатник. Добром пока говорю, открывай. Если я войду сам, а я войду! - будет хуже. Не раздумывай, нет у тебя вариантов. Ты будешь выбирать из того, что предложу тебе я. Время идет, а я - жду. Ты знаешь, что я этого не люблю.
        Стенка задвигалась, и... разошлась. Всадник шагнул в узкий и темный проход. Стенка за его спиной сдвинулась обратно. Вниз вела длинная лестница. Всадник, не мешкая, и не задумываясь, стал быстро спускаться, стараясь не задевать мокрые стены, набросив плащ на плечо, чтобы не пачкать его о ступени.
        Внизу гостя ждала маленькая тесная площадка и низкая дверца. Всадник толкнул ее, и она со скрипом открылась, пропуская его из темноты во мрак.
        - Ты хотя бы петли смазал, - проворчал, пригибаясь, чтобы пройти в двери, Всадник. - Не стыдно тебе, Мышатник? Столько богатства имеешь, а живешь как какой-то бомж..
        - Какие богатства? О чем это ты?! Откуда у старого бедного Мышатника, всегда бедного, могут появиться богатства? Из мусоропровода? Кто мне их давал богатства эти самые? Не ты ли? Все - зависть. Зависть и наговоры. У нас мир такой - климат нехороший. А откуда в плохом климате хорошим существам взяться?
        Так бормотал от стола, освещенного огарком свечи, маленький невзрачный человечек, похожий лицом на крысу, со щеткой усов над верхней губой. Из-под усов опускались, прикусывая нижнюю губу, два длинных желтых зуба, делая сходство с крысой просто несомненным. Руки человечка покрывала густая короткая шерсть, на пальцах загибались невероятной длинны ногти. На этом существе гармошкой сидел гидрокостюм, а поверх него - черный милицейский тулуп.
        - Садитесь, - показал он рукой на табуретку перед столом. Извиняйте за то, что принимаю в таких непривычных для вас условиях, но заранее не был извещен о вашем визите. Да и кто бы мог сказать, что такие высокие гости не побрезгуют навестить недостойного.
        Он кривлялся, заискивал, правда, с наглостью и дерзостью. Глазки его, злые и острые, смотрели настороженно и зорко.
        Всадник смахнул с табурета пыль и осторожно сел на край. Он с усмешкой слушал Мышатника, судя по всему, хорошо его зная. Пока тот говорил, он расстегнул пряжку плаща на плече, и плащ тяжелыми черными волнами опустился за его плечами на пол. Потом бросил на стол берет черного бархата, с огромным и ярким петушиным пером. Отстегнув от пояса шпагу, он положил ее на стол, эфесом к себе.
        Огонь свечи заколебался под дуновением воздуха и грани камней, усыпавших эфес и ножны, вспыхнули спящими в этих камнях небесными молниями.
        Мышатник замолчал, приоткрыв рот. Он смотрел на блеск этих молний в камнях и не мог вымолвить не слова.
        - Что же ты замолчал? - насмешливо спросил Всадник. - Ты так увлекательно рассказываешь про то, какой ты бедный, я теперь даже не знаю, удобно ли путешественнику попросить у тебя что-нибудь, чтобы промочить горло? Ты, наверное, так беден, что кроме воды в твоем дворце ничего другого нет. А воду мы, как ты хорошо знаешь, не пьем.
        - Вам все шуточки. Грешно смеяться над бедностью, а воду я тоже не пью. Вы же знаете, что нам воду пить нельзя
        Он повернулся к шкафчику спиной, открыл дверцы, покопался внутри и достал два бокала с отбитыми краями.
        - Извиняйте, ликеры и вина кончились. Как насчет яда?
        - Насчет яда? - откликнулся Всадник. - Отчего же, очень даже ничего, особенно неплохо бы синильной кислоты...
        - Синильной нет. Есть стрихнин с аммиаком.
        - Наверняка неочищенный? - брезгливо поморщился Всадник. - Впрочем, давай стрихнин. У тебя если и есть что лучше, все равно не выпросить...
        - Ха-ха-ха! - рассыпался злым и противным смехом Мышатник. - Когда это вы что-то выпрашивали?!
        - Ты наливай, наливай Мышатник. И веселись. Пока... - говорил Всадник. - А потом мы с тобой выпьем, и ты мне расскажешь, на каком основании ты над своим вензелем корону стал помещать. И ты мне расскажешь...
        Рука Мышатника дрогнула, и он плеснул мимо своего бокала. Стол был мгновенно прожжен дымящейся жидкостью. Глаза его забегали, а сам он побледнел сильнее прежнего.
        - ...и ты мне расскажешь, - не обращая внимания на муки Мышатника, продолжил Всадник, - какие виды ты имеешь на Корону.
        Он придвинув к себе бокал, взял его в узкие ладони, и опустив глаза, стал отпивать мелкими глоточками, наблюдая за хозяином из-под опущенных ресниц.
        Тот схватил свой бокал и одним махом отправил его в рот. Налил второй и он последовал за первым. Стал наливать третий, но уже спокойнее, медленнее.
        - Так что расскажешь по поводу Короны?
        - Ладно, - меняя свой елейный и ласковый голос на сухой и скрипучий, ответил Мышатник. - Я понял тебя, Всадник. Я знаю, с кем имею дело, и мне не надо объяснять правила игры. Такие нарушения, как претензии на Корону, не ваши проблемы, за этим такие, как вы, на землю не спускаются. Кстати, если мне не изменяет память, вам запрещено появляться на Земле не так ли? Но это - не мои заботы. Я не ищу ссоры. Говори, что тебе нужно на самом деле и проваливай...
        - А что это ты так засуетился? Что мне может быть нужно от тебя? Безделица, мой друг... - он задумался, рассматривая что-то, усмехнулся и закончил. - Мне нужен Перстень. Перстень с зеленым камнем и буквой "Л". Да, да Мышатник. Ты правильно догадался: ТОТ САМЫЙ ПЕРСТЕНЬ. Хозяин обронил случайно. Но - не вздумай даже помыслить присвоить. Это - не для тебя. Ты умный, и не станешь делать глупостей. Итак, Мышатник: Перстень, и я забуду про Корону...
        - Я тебя понял, но мне не нужен ваш Перстень. Я не так глуп, чтобы претендовать на власть, которую дает он. Я знаю разницу между Царством Полуночи, где обитаю я, и Царством Тьмы, откуда появляетесь вы. Почему ты решил, что Перстень у меня?
        Всадник не спеша, допил яд. Поставил бокал на стол. Поднялся, отодвинув ногой табурет, пристегнул шпагу, надвинул на бровь берет, поднял с пола плащ. И только открыв двери на улицу, он обернулся, и сказал:
        - Ты можешь помочь вернуть его. Ты - можешь. Перстень в твоем доме. И еще - я чувствую энергетику, которая сильнее твоей, и слабее нашей. Кто это? Что за демон средней руки живет в твоем доме?
        - Ну, это не совсем демон. Так, ведьма одна. Только вряд ли она сильнее меня, очеловечилась. Заповедными Знаниями почти не пользуется.
        - А ты до сих пор считаешь, что вся сила в Заповедных Знаниях? Ты завистник, Мышатник. Ты никогда не будешь побеждать. А эта ведьма не может вмешаться в поиски?
        - С каких это пор ты стал опасаться ведьм? У нее нет Власти. У нее нет Силы. Власть и Сила в моих руках... - Мышатник замешкался и добавил. В этом доме в моих руках. А она водит дружбу с мелкой пакостью... Если я отыщу для тебя Перстень, ты не забудешь меня отблагодарить?
        - Там посмотрим. Иди. Не трать время на слова.
        Всадник стал подниматься по лестнице, исчезая в темноте.
        Мышатник послушал, как удаляются по лестнице шаги Всадника, пошарил что-то на стене, нажал, и в углу комнаты открылась крохотная дверь. Мышатник хлопнул в ладоши, и стал быстро-быстро уменьшатся, пока не стал совсем маленьким, и не смог проскользнуть в эту дверку. Из темноты, в которую он нырнул, раздался свист - долгий и протяжный.
        Из щелей, из невидимых в темноте дырочек, стало выползать множество мышей и крыс. Они выскакивали на середину комнаты, поводили в воздухе хищными носами, и устремлялись в оставленную открытой крохотную дверку, вслед Мышатнику, навстречу свисту, который не прекращался, долгий, как темнота.
        Глава третья.
        Продолжение поиска. Рыжая Женька и Реставратор Летописей
        Звонок резко прозвенел где-то прямо за дверью, и звон его покатился, как горошина, вглубь квартиры...
        Прошла вечность, или что-то около этого, прежде чем послышался шаркающий звук шагов.
        - Кто тааам? - не спросил, а пропел из-за двери старческий голос.
        - Это я! Женька! - заорала радостно в двери ведьмочка.
        - Ах, это Вы, Женечка! - обрадовался голос за дверями. - Я оооочень, очень рад Вам. Всегда. Оооочень рад Вам, Женечка. Проходите, что же Вы стоите в дверях? Проходите, проходите...
        Бормотал голос, удаляясь от дверей, вслед за шарканьем ног.
        - Опять двери забыл отпереть, - покачала головой Женька, повторно нажимая на кнопку звонка.
        - Кто тааам? - пропел голос, возвращаясь.
        - Да я это, я, - Рыжая Женька.
        - Как это так? - удивился голос. - Вы, душечка, что-то путаете! Женечка только что прошла в комнаты, я ее сам проводил, буквально за минуту до Вашего прихода...
        - Никуда Вы меня не проводили. Вы забыли отпереть мне двери.
        - Да что Вы говорите? Я никогда ничего не забываю...
        Но замок все-таки щелкнул, пропуская Женьку внутрь квартиры.
        - Действительно это Вы, Женечка. Как же так? Я же отпирал Вам двери буквально минуту назад. Вы, голубушка, наверное, забыли войти. Память, память, голубушка. Память нужно тренировать. Ну, ничего, дело молодое...
        Стоял перед Женькой старичок: маленький, недоумевающий, с пухом седых волос на голове, с огромными седыми усами на меленьком детском личике, так не к месту покрытом сеткой морщин. На нем были ярко-красные турецкие домашние туфли с загнутыми кверху, лихо закрученными носами, малиновая куртка с "брандебурами", и довершали этот шикарный гардероб лимонного цвета кальсоны.
        - Вы простите, Женечка, я Вас принимаю по-простому, по-домашнему. Что-то я становлюсь забывчив...
        -Кажется, Вы забыли сегодня подойти к зеркалу. - деликатно подсказала Женька, едва сдерживая улыбку, глядя на тянущиеся по полу тесемочки, тщетно стараясь не замечать их.
        Старичок заспешил в прихожую, к висящему на стене зеркалу, а Женька прошла в комнаты. Вдоль стен тянулись стеллажи, сработанные из толстых дубовых досок. Они были забиты книгами, рулонами карт, фолиантами в кожаных переплетах, папками с бумагами. У окна стоял огромный, почти во всю стену, стол, заваленный горами бумаг
        - Ах, Женечка, мне, право, неудобно, золотко мое, - прервал ее осмотр голос из прихожей.
        - Ну что Вы! - Засмущалась гостья. - Не берите в голову, это такие мелочи с точки зрения вечности...
        - Ну, не скажите, Женечка. При нынешнем воспитании, это возможно, и мелочи, а вот в бытность мою студиозусом и практикуясь в Его Императорского Величества Государственном Архиве... Да куда же они подевались? Ага, вот они, голубчики, вот они! И как это я так перед Вами оплошал...
        В коридоре послышалась какая-то возня, шуршание, и через пару минут на порог комнаты важно попытался вступить старичок, но запутался в портьере.
        - Конечно, с точки зрения современности, возможно, и пустяк, выйти навстречу даме в домашних тапочках, но в бытность мою...
        Тут ему удалось выпутаться из портьер, и он предстал перед гостьей все в тех же, лимонного цвета, кальсонах, но в черных лакированных ботинках, сменивших домашние тапочки.
        Старичок прищелкнул каблуками и застыл в церемонном поклоне:
        - Прошу любить и жаловать: Реставратор Летописей, Иван Иванович Голубев.
        Женька подбежала к старику и расцеловала в преклоненную голову. Затем она подхватила его под руку и повела в кресло, стоящее перед столом, помогла опуститься в него, а сама устроилась напротив, на маленькой банкетке.
        - Иван Иванович, Вы не обижайтесь, я буквально на минуточку... Вы сегодня случайно не находили Перстень?
        - Что за фантазии, Женечка? И почему именно сегодня? Я за всю свою жизнь никаких ценностей, кроме духовных, не приобретал и не находил, а тут здрасьте, именно сегодня, и обязательно перстень. Я и на улицу сегодня не выходил.
        - Да не на улице, а здесь, дома у себя. Вы не находили Перстень? Вы вспомните, Иван Иванович. Это очень-очень важно, уверяю Bac!
        - Да я Вам верю, верю, Женечка, - забеспокоился, посерьезнев, старик. - Только все равно вынужден буду огорчить Вас, милая, перстней в этом доме я, увы, не находил. Да и что суть - перстни? Ну, - золото, Ну, камни, пускай и самые раздрагоценные... Да у меня здесь, - он обвел рукой стеллажи, - такие сокровища, что перед ними любое злато - тлен и плесень. Да и что, если разобраться, есть злато? Достаток. Власть. А я, милая, Реставратор Летописей! Мое богатство несопоставимо ни с одним сокровищем мира. Мудрость веков скрыта за этими переплетами. Что может быть больше этого? Кто имел власть большую, чем летописец? Никто и никогда! Лукавый летописец мог исказить события. И это имело место, и тогда ему казалось, что он получил такую власть, которой до него никто не имел. Через него входили в Историю. Он стоял как бы у врат. В его власти было произвести из грязи - в князи, и в его власти было окунуть в грязь благороднейшего из князей.
        Я восстанавливаю истину. Я - Реставратор Летописей. Я обладаю властью над настоящим, прошлым и будущим. В моих руках не просто пожелтевшие страницы, в моих руках - Время. Я могу отреставрировать страницы Истории так, что все прошедшие события отразятся в кривых зеркалах лжи. Конечно же, я кокетничаю и фиглярничаю, любезная Женечка, никогда я не позволял и не позволю себе ничего подобного.
        Когда-то, когда я был молод, пришли ко мне слуги Сатаны, и стали заставлять меня переписать некоторые страницы хроник, отреставрировать их так, как требовал этого Сатана. И я отказался, сказав им:
        - Ищите слабых духом, не помощник я в делах подлых.
        И схватили меня слуги Сатаны, и отправили в земли Соловецкие, святостью своей славные. Но ничто не свято для Сатаны. Превратил он эти земли в узилище. И без малого двадцать лет мытарили меня, Женечка, по лагерям. Сначала - Соловки, потом - Магадан, Колыма... И жена моя, голубушка, отречься от меня не пожелавшая, тоже по этапам пошла. Только вот вернуться не сумела. И осталось мне памятью от нее только колечко ее серебряное. И нет на всем белом свете для меня таких перстней, чтобы они дороже этого колечка стоили. А вот фотографии ее, даже самой крохотной, не осталось. Вот как дорого стоят и ценятся Реставраторы Летописей, если им за порядочность свою жизнью платить приходится... Утомил я Вас, Женечка? Давайте мы с Вами будем чай пить...
        - Вы нисколько меня не утомили, но я просто тороплюсь. А Вы, Иван Иванович, все-таки согласны со мной, что Сатана существует? Неважно, в каком обличии, но существует. Согласны?
        - Сатана, Женечка, конечно же, существует. Но только не ТАМ, не в тех сферах, которые Вы имеете в виду. Вернее, не совсем даже так. В этом вопросе все так сложно. Сатана, как некая квинтэссенция некоего Абсолюта, в данном случае - Абсолютного Зла, не может существовать Там, - старичок воздел сухонький пальчик в потолок. - В виде Абсолютного Зла он может существовать только на земле, только воплотившись в человека. Впрочем, я тоже, с Вашего разрешения, занимался этим вопросом. Вот я приготовил для Вас папочку, в которой некоторым образом собраны кое какие результаты моих досужих изысканий. Все не совсем так, вернее, даже совсем не так, как сложилось и отложилось в нашем сознании, привыкшем к стереотипам. Да и с каноническими текстами много разночтений. Но кое-что существует в апокрифах, в христианских неканонических текстах. Есть некоторые отзвуки в писаниях богомилов о Сатанаиле. Да, впрочем, Вы лучше сами почитайте, когда позволит время. Мне было весьма любопытно слушать Ваши рассказы о Сатане, и не менее интересно мне будет выслушать Ваше мнение по поводу моих изысканий. Можете не спешить...
        - Спасибо, Иван Иванович! Для меня это очень увлекательно, поверьте. А сейчас я побегу, зайду вечером и принесу варенье к чаю. А к зеркалу Вы все-таки подойдите..
        Выходя из дверей, она подняла голову и увидела на потолке дырку с черными краями. Глянула под ноги, в полу чернела такая же дыра. Женька нахмурилась...
        Глава четвертая
        Размышления на лестничной площадке
        Она стояла на лестничной площадке и прикидывала: о Перстне надо спрашивать, спускаясь по этажам, в квартирах, которые находятся под квартирой Ивана Ивановича. Значит так: на четвертом этаже - бабушка Горемыкина, та у которой Самовольный Домовой проживает.
        Поселился он безо всякого разрешения, нельзя домовым в таких домах жить, а он - поселился. Живет. Записки пишет. Хотел назвать их "Записки на манжетах", пришлось его пристыдить, сказать, что нельзя чужие названия брать, да если и писать на манжетах домового, то потребуется мел.
        Домовой сначала на замечания обиделся, а потом заявил, что даже и хорошо, потому что он придумал еще лучшее название: " Записки домового". Женька хотела ему сказать, что такое название так же имело место быть, но передумала.
        Теперь Самовольный Домовой сидел целыми днями у батареи на кухне и старательно писал. Мало того, он уговорил и бабушку Горемыкину взяться за мемуары. Теперь вместо того, чтобы смотреть вечерами сериалы по телевизору, она сидела у стола и строчила что-то бисерным почерком в большую бухгалтерскую книгу. Она называла эту писанину "мемуар".
        Она так и говорила: - Я пишу свой мемуар ...
        Название придумал ей Домовой: "Так получилось".
        Сидели теперь целыми днями бабка и Домовой каждый за своим краем кухонного стола, пили чай и писали, строчили всяк про себя и про свое. Так и жили.
        Этажом ниже Домового и бабушки, проживал Семен Какашкин - Величайшая Жертва Всех Времен и Народов. Он, например, считал, совершенно всерьез, что даже его появление на свет было ни чем иным, как злобной провокацией, чтобы в жизни предать его бесчеловечным, неимоверным мучениям. Позавидовав Домовому и бабушкеГоремыкиной, он взялся за изложение своего горестного жития.
        Жизнеописание свое он писал под псевдонимом. Но писал он не просто мемуары, а совершенно новый жанр, и выглядело это так: С. Мартиролог. "Моя не - жизнь" роман -страдание.
        Таким образом дом пополнился еще одним писателем и Женька заявила, что это уже не просто жилой дом, а дом литераторов. И пожаловалась Реставратору Летописей, что только она одна бесталанная, кроме нее в доме пишут все. На что Реставратор ответил ей:
        - Да что Вы! Люди делятся на две категории: те, кто пишет, и те, про кого пишут. Вы, Женечка, талантливо живете, пускай про Вac другие пишут.
        Вспомнив это, Женька усмехнулась: может, так оно и лучше.
        И тут же вспомнила о делах. Так, на втором этаже. На втором этаже опять писатель! Ну, этот самый что ни на есть настоящий. Он писал и пишет всю свою сознательную жизнь, а как говорит его приятель и задушевный друг, Иван Иванович, "всю свою бессознательную жизнь". Он регулярно посылает свои стихи по редакциям, и так же регулярно получает отказы. Но он славный старик. А стихи? Ну что же, что стихи... Стихи, как блохи, вцепятся, не отдерешь.
        Так, а что у нас на первом? На первом временно никого. Проживал там до недавнего времени в служебной коммунальной квартире Историк Мира и Государства Российского Николай Пупкин, который всем говорил, что пишет Историю. Но никому не показывал. Подселяли к нему в свободную служебную комнату дворников. И менялись эти дворники очень часто.
        И вот Пупкин как-то целый день писал, а писал он про Татаро-Монгольское иго, и уснул прямо за столом письменным. И снилось ему, что татары в города входят и всех резать начинают...
        Проснулся - кто-то в двери звонит. Пошел открывать. Открыл - а перед ним - татарин. Живехонький и с метелкой в руках.
        Пупкин спросонок не сообразил, что это дворник, заорал:
        -Татары в городе!
        И прямиком - в окошко.
        Главное, что окно на первом этаже, так он умудрился вниз головой прыгнуть. Голова, естественно, от такого с ней неестественного обращения вдребезги.
        Приехали на следующий день из Института Мозга, поискали по мостовой, мозга нигде не обнаружили, очень удивились, и уехали, следом за ними - из Института Антропологии. Те собрали аккуратно все осколочки черепушки, упаковали все в ватку и увезли. Сказали, что будут по черепу для потомков портрет историка восстанавливать, поскольку фотографий не осталось.
        Им говорят, мол неизвестно, что он за историк такой. Никто ничего не читал еще... А они возражают, мол, потом поздно будет. Женька позже поехала к ним в Институт узнать, что да как. Приехала, а ей говорят:
        - Наверное, для таких великих людей у нас квалификация маловата. Как ни сложим черепки, все портрет питекантропа получается.
        Показали Женьке, а она им и говорит:
        - Сами вы - питекантропы, а это - вылитый Пупкин!
        Те рассердились, потащили ее куда-то, показывают таблицы, все - с портретом Пупкина, только подписано везде: "Питекантроп",
        - Что же, - говорит им Женька. - Все ошибаются, даже ученые. Вы напишите везде Пупкин и все будет правильно.
        Тут они окончательно рассердились и выгнали Женьку на улицу, сказав, чтобы она больше не приходила.
        А в домоуправлении, как прознали, что она в Институт ездила, поручили ей разобрать архив и "Записки об Истории Государства Российского, написанные Николаем Пупкиным в меланхолии".
        Решив в конце пути обязательно забежать и посмотреть наконец эти бумаги, Женька стала спускаться по лестнице на четвертый этаж к Бабушке Задрипиной и Самовольному Домовому.
        Глава пятая
        Бабушка Горемыкина и Самовольный Домовой. Записки и мемуары.
        Бабушка Горемыкина открыла сразу, словно стояла в ожидании гостей за дверями. Женька прошла прямиком на кухню, куда вслед за ней прошла и бабушка.
        - Чай пить будешь, ай нет? - спросила она Женьку нараспев. Вкуснаай чай-то, с травками всякими, ты такой любишь, я знаю.
        - Ой, бабулечка, родная, спасибо. Конечно же выпью, золотая ты моя. Я у тебя, бабушка, вот что спросить хотела: ты случайно Перстень не находила?
        - Чегой-то? - не поняла бабушка.
        - Перстень, ну, колечко такое большое с камнем...
        - Нет, милая, не видела, Да и где тут такое увидишь?
        - А может, кто другой видел? - Женька уставилась на мужичка, ростом с валенок, который сидел на табуретке, поджав колени к подбородку, подпирая ими реденькую бороду.
        Мужичонка от неожиданности даже выронил листки бумаги, которые держал в руках.
        Женька наклонилась и подняла несколько листочков. Домовой шустро ползал по полу, собирая остальное.
        - Раз Домовой, значит, его и пугать можно?! Да? Нужны мне ваши перстни! Это все ваши заморские штучки. А мы - Домовые, мы в ваших делах не участники... - он помолчал, сердито посопел носом и добавил. - Пролетал тут твой Перстень, куда-то вниз полетел, сквозь пол. Не иначе, как прямиком к Мышатнику. Ой, чего теперь будииит!
        - Эх ты, Домовой, а боишься! Ничего не будет. Что думаешь, Мышатник глупее тебя, что ли, с Перстнем связываться?
        - Дурнее он, может, и не дурнее, да уж очень он на Корону нацелился, очень он ее получить хочет. Любой ценой. Хотя, я тоже думаю, что до беды дело не дойдет.
        Он огляделся и прошептал, вытянув шею:
        - Всадники здесь...
        - Не может быть! - Женька свела брови. - С чего бы это им Запрет нарушать? Зачем они здесь? Мы им наскучили, с нами им в игры играть неинтересно, люди им еще раньше наскучили. Зачем же они спустились? Впрочем, при них и Мышатник ничего не отчудит. По крайней мере - не должен. Ладно. С этим пока все. Ты покажи лучше, что ты написал новенького? Можно я почитаю?
        Домовой с важностью кивнул. Женька взяла со стола собранные по полу листочки и стала читать вслух:
        - Купил я вчера себе коробочку, которая разговаривает. Радио. Очень полезна эта вещь при уходе за собой. Без этой вещи никакого счастья-радости в жизни у меня не было, особенно в состоянии ногтей. Все как есть были они переломаны. Ничего я не знал про достижения ума человеческого, пока не приобрел радио и покой. Через него душевный вместе с ним. Теперь, значит, смотри: выдвигаю антенну на всю возможность. Длинны. И на всю эту возможность запускаю себе в ухо. Потом. Во второе. И получается у меня прекрасная слышимость, которой я при помощи ногтей достичь не мог, только ногти ломал. До бесконечности. А теперь ногти целые. Событие. Вот.
        Вчера, значит, поймал я муху. А она укусила меня за щеку и язык. Потому, как я в рот ее положил. Для сохранности. А муха эта - пчела оказалась. Выпустил я ее. Рот уже не открывался, она через ноздрю полетела. Левую. Болит очень. Сердце. У меня за муху эту, которая пчела. Как она жить будет? И чего? Да. Зимой делать будет? А?
        И я теперь вспомнил, что дедушка советовал делать, когда к тебе в рот муха залетает, и кусается, как пчела. Очень это запомнить всем надо, кто читает. Надо переписать совет и носить его с собой. Всегда. Вот. Он, совет: надо не брать в рот мух.
        Здорово, правда? А вот дальше, если взял.
        Если взял, и укусила, надо собрать три горсти гороха, хорошенько прожевать. Сесть на солнце. Потом сделать пук...
        Страница на этом закончилась. Женька взяла следующую и продолжила:
        - И убежать...
        Она пожала плечами, вернулась к первой страничке, и вот что у нее получилось:
        - Потом сделать пук и убежать... Ты что же это безобразничаешь? грозно спросила Женька у Домового.
        - Как это я безобразничаю?! - Домовой подпрыгнул на высокой своей табуретке. - Я тут пишу, стараюсь! Каждую буковку вывожу! А она безобразничаешь! Ну-ка, дай-ка!
        Он выхватил из рук Женьки листочки, прочитал, густо покраснел.
        - Надо же понимание иметь! - возмутился он. - Ты же пропустила листочек посереднике. На, читай...
        Женька, покраснев в свою очередь, продолжила с опаской:
        - Потом сделать пук из крапивы, разуться и водить крапивой по пяткам. Сверху будет от солнышка тепло, и приятность всяческая, а от крапивы жжение нестерпимое, которое такой чес вызовет, что про укус забудешь. Начисто.
        Вот опять событие.
        А вот это не событие. Это я пока не забыл. Мой дедушка он мне могучее множество полезного советовал, только я все сразу не вспомню, а то заболею. Еще. Чего. Доброго от напряжения.
        Вот как спастись от волка.
        Идешь если вот, а на тебя сбоку волк набрасывается, или еще откуда. Надо тогда этому случаю удивиться очень и подпрыгнуть как можно. Выше. И убежать поскорее, а волку, чтобы не догнал, надо связать ноги. Руки можно не связывать.
        Вот еще - охота без выстрелов называется.
        Если хотите поймать зайца - идите в лес. На пенек надо положить морковку. Под морковку - насыпать махорки. Заяц выскочит и давай эту морковку грызть-хряпать. Очень. Жадно. И рот у него будет сильно занят и дышать он будет носом. И попадет ему в нос махорка. И начнет он чихать. И стукнется носом об пенек. И падает заяц, широко раскинув лапы. Выходите из кустов, берете его за уши и кладете в авоську. Спасибо. За внимание. Пока все.
        Женька дочитала и протянула листочки Домовому, который аккуратно убрал их в папку.
        - Ну, как? - спросил он Женьку, заглядывая ей в глаза.
        Женька сказала, пожимая ему руку, очень серьезно, только глаза ее смеялись:
        - Молодец! Главное - очень все жизненно.
        А бабушка Горемыкина все крутилась около них, не зная как вступить в беседу, чтобы это не было невежливо и назойливо.
        Решилась она, когда все уже пили чай с крендельками.
        - Ты, Женечка, очень про записи его хорошо сказала. Душевно так. Ты почитай и мои писульки. Я сама не то чтобы шибко грамотная, да вот на него глядя, решила свою жизнь написать. Дa боюсь, что много неправильно пишу. Ты уж, касаточка-ласточка, забеги днями, почитай...
        - Конечно, бабуся, непременно зайду и почитаю. Мы вместе почитаем. Я обязательно еще забегу...
        Помахав рукой обеим: бабушке и Домовому, она выскочила на лестницу. Только каблучки дробью брызнули по ступенькам.
        Бабушка вернулась на кухню, вымыла чашки, убрала со стола, присела за краешек, отвернула уголок скатерти, положила на клеенку аккуратную школьную тетрадочку. Достала из кухонного шкафчика чернильницу-непроливашку и ручку-вставочку. Попробовала пальцем перышко. Вытащила из того же шкафчика чистенькие, выглаженные нарукавники, надела, села к столу. Обмакнула перо, сняла излишки с кончика пера о край чернильницы, и выпрямив спину, старательно стала выводить в тетради буковки, словно на спицах вязала.
        Вот что она писала в школьной тетрадке:
        - Когда я была маленькая, то упала с печки. И тут началась революция. Но я ее не помню. Не потому, что с печки упала, а потому, что была еще маленькая. И это была первая революция. А вот вторую революцию я уже хорошо помню. Но только перед ней сначала еще война была.
        А еще перед войной у меня было немного детства. А в детстве у меня был леденец: петушок на палочке. Большой такой, красный и вкусный. Страсть! Я вкуснее ничего никогда не ела. И петуха этого до сих пор помню, мне его папаня с ярмарки привез. А сам все семечки грыз. Грыз и смеялся. Грыз и смеялся... И еще щурился. Весело так. Вот так у меня до войны был петух леденцовый на палочке и немножко детства. А сразу после ярмарки война началась, прямо назавтра. И папаньку моего сразу в солдаты забрали. И детство мое кончилось. Потому как война, и папанька мой больше мне не показался. Только бумажку похоронную, да два крестика прислали мамане. А она совсем больная была, а тут уже и померла сразу совсем.
        А в деревне нашей голод начался. И пошла я в город. Девчонка я была шустрая, на всякую работу способная. Да еще папаня грамоте немного обучил. Собрала я, в чем была. А что еще, откуда? Все остальное, что было, все подъелось. Избу продать? Да кому она нужна с голодом в придачу? А с земли кормиться я мала была, землю, ее еще поднять надо. Вот так вот и пошла я в город...
        В этом месте пришлось ей отложить ручку, потому что за спиной у нее раздалось сначала глухое мычание, потом жуткий грохот. На бумагу, с дрогнувшей в руке ручки, упала клякса. Бабушка обернулась и ахнула!
        На полу сидел Домовой. На голову у него был напялен чугунок, а по плечам и бороденке стекало тесто. Бабушка, заохав, встала с табуретки, подошла к Домовому, и постучала пальцем по донышку чугунка:
        - Эй, ты жив там, родимый?
        - Да жив я, жив, чав-чав-чав... - загудело зачавкало из чугунка, Только тесто глаза залепило и в рот лезет... чав-чав-чав...
        - Так чего же ты, вражья сила, лазиишь где не надо?!
        - Да я хотел только палец обмакнуть, а он высоко стоял... Ну и сверзился мне прямо на голову, чав-чав-чав...
        - Знаю я твой палец! Что за неугомон в вас, в Домовых, живет? Ну что ни то, а вытворят. Хоть ты их к стулу привязывай!
        - Не надо... чав-чав-чав... к стулу! чав-чав-чав... - глухо пробубнило из чугунка.
        - Ладно, потом разберемся. Сиди смирно, я сейчас чугунок тянуть буду.
        - Бабуууля... - захныкал чугунок. - Ты мне только ухи не оторви, когда тянуть будешь! чав-чав-чав...
        - А ты их не растопыривай, когда я потяну. Ты их прижми, что ли... Или подверни как,
        - Дааа, подверни. Что это, штаны, что ли? Как же я их подверну ухи-то?
        - Ну, это твоя забота. Мне отсюда ухи не видно. Ты бы лучше о голове своей бестолковой позаботился, а он про ухи суетится...
        - Жалкоооо ухи! - проныл чугунок.
        - Ладно, пожалели, и будя. Тяну! Ты там как, готов?
        - Готооов... чав-чав-чав... - грустно и обреченно прочавкал чугунок.
        - Ну, тогда раз-два, взяли!
        - Ай-яй-яй-юц-юй-ей-ей-уууупссся!... - отозвался чугунок.
        Глава шестая
        Гражданин Семен Какашкин - величайшая Жертва Всех Времен и Народов
        Пока бабуся Горемыкина стаскивала чугунок с головы шкодливого Домового, Женька успела спуститься еще на этаж, где ей, после длительного ее стояния у двери и многих звонков, открывал Семен Какашкин, Человек-Пальто, или как он сам себя называл - Величайшая Жертва Всех Времен и Народов.
        Вот он стоит на пороге, полюбуйтесь: одет в черное, длинное, застегнутое под самое горло пальто. Лицо у него круглое, плоское, волосы белые и реденькие. Глаза выпуклые, почти бесцветные. В глазах этих навеки поселилось бесконечное смирение и готовность к мучениям всяческим. По всему его виду можно было понять, что если он откроет двери и ему вместо "здрасьте" дадут по морде, он не возмутится, не испугается, не позовет на помощь. Нет. Он не сделает ничего подобного. Он просто молча утрется. А может, и не молча. Может, скажет "спасибо".
        - Какашкин, ну что за меланхолия во взгляде? Вся мировая скорбь. Что за мазохизм, в конце концов? - возмутилась Женька. - Как не надело самому себя мучить? Вы бы Ивана Ивановича постеснялись. Он действительно пострадал, двадцать лет в лагерях провел, а не жалуется, и обид на все человечество не копит. Живет, да еще и другим жить помогает. А вы. Не стыдно?
        - Женечка, - опустив очи долу, произнес смиренным, бесцветным голосом Какашкин. - Вы можете причинить мне душевную боль, но не в силах переполнить бездонную чашу моего терпения, ибо она - давно переполнена. Если бы вы прожили мою жизнь, вы знали бы, что такое - страдания. Настоящие страдания. Вся моя жизнь - это сплошное страдание. Я все расскажу в моей книге...
        - О чем, Какашкин?! О чем вы расскажете?! - Женька подошла к столу, перелистала листы бумаг, лежащие около пишущей машинки.
        - Сейчас прочитаем про ваши ужасные страдания, о которых даже страшно вслух говорить. Тааак, рождение, понятно: вас родили специально для того, чтобы впоследствии замучить. Дальше: пеленки постоянно ужасно пахли... Интересно, какие враги вам постоянно пахли в пеленки? С детства держали за решеткой. Это, наверное, про манеж... Связывали с младенчества... Это про пеленки... Не стыдно, Какашкин? Более осмысленное существование: четыре года страданий от поноса, пять лет - от запоров. Это серьезно. Тааак... Страдания от застоя - всю школу простоял в углу... Ого! Вы еще и боролись?! В то время, как большая часть населения боролась за построение светлого будущего, а остальная часть населения боролась до обеда с голодом, а после обеда - со сном, вы вели активную борьбу с режимом. Уже с детского возраста! Это надо же! Гуляя по Красной площади в Москве, пописали на Мавзолей. Ну, знаете, Какашкин! Вы просто террорист международного масштаба. Нет, в самом деле. На Мавзолей - это круто! Так, дальше все понятно: ишиас, понос-запор, голод-обжорство, плоскостопие, запор-понос, кругом враги...
        Женька отбросила все бумаги на стол и смотрела на Какашкина, покусывая нижнюю губу.
        - А вы знаете, Какашкин, что вы мне глубоко не безразличны? Это у меня по отношению к мужчинам не часто, поверьте. Но к вам я искренне неравнодушна. Я вас просто ненавижу. Вы своими мнимыми мучениями действительно измучили стариков-родителей, которые, несмотря на все ваше ничтожество, любили вас. Вы измучили жену и детей, которые до сих пор не могут прийти в себя после жизни с вами. Я ненавижу вас глубоко и искренне. И хочу, чтобы вы об этом знали. Я не буду спрашивать вас о Перстне, такой как вы давно в зубах отнес бы его Мышатнику. Судя по забегавшим глазкам я вижу, что вы уже с ним знакомы. Конечно же, две такие твари в одном доме не могли проглядеть друг друга. А вы знаете, Какашкин, что я - ведьма? Не из той категории женщин, которых так называют за мерзкий характер. Это не ведьмы - это обыкновенные стервы. А я - самая что ни на есть настоящая ведьма.
        Я это к тому, чтобы вы знали, что если Перстень случайно попадет к вам, вы должны будете немедленно принести его ко мне. Если же вы так не сделаете, мне причтется показать вам, что такое настоящие страдания. И мне, может быть впервые в моей практике, это доставит искреннее удовольствие. Но, насколько я понимаю, знакомство с истинным страданием в ваши жизненные планы не входит. И еще - мне вот это, - она пнула носком туфли упавшие на пол бумаги. - Все вот это вот, ужасно надоело. Вы поняли меня?!
        И уже стоя на пороге, обернулась:
        - Вы знаете, Какашкин, давно вам хотела сказать, все время на языке вертится, да обычно люди кругом, неудобно как-то. Но сегодня я не смогу отказать себе в таком милом маленьком удовольствии.
        Она огляделась, убедилась, что никого кроме них на лестнице нет, и почти радостно проорала:
        - Ну и говно вы, Какашкин! Ну и говноооо!!!
        И радостно побежала вниз, весело щелкая каблучками, по лестнице.
        А все двери квартир на всех этажах распахнулись как по команде, и лестничная клетка наполнилась аплодисментами.
        - Это не вам, Какашкин, не обольщайтесь! Это - мне. Вот уж никогда бы не думала, что мне будут аплодировать за хулиганские выкрики на лестнице! Охапкин! Не закрывайте, пожалуйста, двери! Я иду к Вам в гости!
        Прокричала она, сбегая на второй этаж.
        Глава седьмая
        Поиски продолжаются. Старик Охапкин.
        Старик Охапкин - это было ЧТО-ТО! Он ждал Рыжую Женьку, широко распахнув двери в жилище.
        В дверном проеме можно было увидеть могучую мужскую фигуру, хотя и с солидным животом, но с плечами широкими, ручищами здоровенными, шеей красной и толстой, как окорок. А головы не было. Голову скрывал дверной косяк. Так уж получилось. Строители не рассчитывали на такого могучего жильца, и повсюду ставили стандартные двери. Но стандартные двери не годились для Охапкина. Стандарт и Охапкин были несовместимы. Даже в творчестве он был по-своему нестандартен.
        К сожалению, очень по-своему.
        Его лучший друг - Реставратор Летописей, однажды так высказался о творчестве своего приятеля:
        - Безобразно, но зато своеобразно...
        После чего разобиженный Охапкин не разговаривал с приятелем и демонстративно отлучил его от визитов к себе на целых три дня!
        За эти три дня старик Охапкин погрузился в Глубокую Печаль. А так же он погрузился в мысли о вечном и в мудрую и прекрасную Китайскую поэзию, классическую, разумеется.
        Он перечитал все, что ему попалось под руку, всех авторов и все книги, а вслед за поэзией он перечел и всю прозу: Ли Бо, "Шицзин", Пу сун-Лин, " Троецарствие", " Речные заводи", "Сон в красном тереме", и даже " Цветы сливы в золотой вазе", и многое другое.
        Вот сколько он прочел за три дня. Но его широкая натура требовала еще и еще! Хоть в Китай отправляйся! В Китай он не отправился, а сел писать письмо своему другу, Реставратору Летописей, в котором просил посоветовать, что ему, Охапкину, следует прочитать из Китайской литературы? При этом он прилагал список литературы, прочитанной им.
        И еще, строго конфиденциально, он просил своего друга помочь подобрать ему, Охапкину, какой либо китайский псевдоним.
        Письмо это, хотя и носило сугубо официальный характер, но явно выражало стремление простить своего слегка легкомысленного друга. Реставратор Летописей, который вне всякого сомнения, переживал отлучение от своего приятеля, ответил незамедлительно.
        Он писал, что учитывая количество прочитанного Охапкиным, может рекомендовать только Великого Китайского лирика Дэн Сяо-Пина, или же самому начать писать Китайскую поэзию, если, конечно, Охапкину безразлична судьба Родины, и он берет на себя все возможные политические последствия такого шага.
        Что касается псевдонима, то Реставратор сообщал, что ему удалось подобрать для своего друга Весьма Достойный Псевдоним, и в знак примирения, и глубокого уважения к своему гениальному другу он уже заказал ему на двери медную табличку, где и будет выгравирован этот самый Псевдоним, который он пока сохранит в тайне, дабы порадовать своего любезного друга в память об их юбилейном, пятисотом примирении.
        Послание было принято добродушным и отходчивом поэтом благосклонно, и телефонным звонком Реставратор Летописей был приглашен в гости к Охапкину, пить китайский чай, вкушать Мудрые Беседы, и конечно же, стихи, стихи, стихи...
        Откушав чая, вкусив стихов и бесед, друзья церемонно раскланялись, и Охапкин, благоговея, и предвкушая восторг от встречи с Прекрасным и Великим, отправился в библиотеку, где испросил у молоденькой библиотекарши стихи Великого Китайского Поэта Дан Сяо-пина.
        Девушка, знакомая с крутым нравом строптивого поэта-читателя, растерялась, не зная, как выйти из положения. Наконец, сообразив, посчитала самым безопасным ничего самой не объяснять. Она просто принесла том энциклопедии, раскрытый на статье о Дэн Сяо-пине.
        Охапкин прочитал. Густо покраснел, но сумел удержать себя в руках. Он молча встал со стула, вежливо отодвинув его, и вышел, гордо подняв голову, и неся ее как знамя.
        Девушка-библиотекарь, вздохнув с облегчением, замела оставшиеся от стула щепки в совок, и села заполнять формуляры.
        Охапкин, разгневанный вероломством своего коварного друга, шагал размашистой походкой домой, где его ждал еще одни сюрприз.
        На дверях его квартиры ослепительно сияла новенькая медная табличка,
        на которой было искусно выгравировано:
        Здесь живет ПОЭТ.
        Классик Русской, Китайской, и других Великих Литератур,
        Старик Охапкин.
        псевдоним:
        СУ - КИН - СЫН.
        Разъяренный Охапкин стукнул слегка кулаком по табличке, которая тут же и отскочила. Вместе с дверями.
        После этого происшествия, старик-поэт Охапкин разочаровался окончательно во всем человечестве в целом, и в своем коварном друге в частности. После этого он погрузился в Абсолютно Черную Меланхолию, и в ритмические, вернее, гекзаметрические, волны Античной поэзии и прочей антики. Антика сразу же захватила его пылкое поэтическое воображение в прочный и горячий плен.
        Китайская поэтика в целом стала казаться ему слишком умозрительной и остраненной, по сравнении с антикой, где в скованном холоде железных ритмов слышался плеск весел Аргонавтов, тяжелая поступь слонов Ганнибала, размеренный, чеканный шаг непобедимых римских центурий, билась и кипела горячая кровь страстей и страданий.
        Охапкин позабыл обо всем и обо всех...
        Когда он, наконец, очнулся от чтения и посмотрел на календарь, то, сверившись с дневниковыми записями, пришел к выводу, что две недели достаточный срок для осмысления чудовищности своего поступка, и для раскаяния, и его безалаберный друг должен был за это время осознать "на что он руку поднимал".
        Великодушный Охапкин написал ему письмо, в котором сообщал, что принял решение простить Реставратора, при условии, что тот прекратит хулиганские выходки, несоответствующие его возрасту и умственному развитию. Приглашал он его, конечно же, на традиционные чай и беседы, а в самом конце своего послания сообщал, что очень ему полюбилась античная литература. Да так полюбилась, что он просил бы своего друга подобрать ему, Охапкину, пристойный, он вынужден это подчеркнуть особо: пристойный, псевдоним, желательно из античности, что-нибудь римское. Он заранее благодарен, ждет своего друга в гости и все такое прочее...
        Потом Охапкин сам отнес письмо на четвертый этаж, позвонил в двери и собственноручно вручил письмо адресату, с которым тут же церемонно раскланялся и пошел домой ожидать ответ.
        Реставратор пришел почти следом за ним, и они пили чай. Он очень любил Охапкина, правда, как он сам говорил иногда - частично, при этом утверждая, что любит лучшую часть Охапкина, которая не пишет стихов. Но стихи все-таки слушал, а прощаясь, даже подарил другу желаемый им псевдоним: Сентенций.
        Охапкин псевдоним одобрил, правда, глядя в голубые, добрые и детские глаза друга за толстыми стеклами очков, он спросил его прямо: псевдоним без подвоха? На что Реставратор, глядя прямо в глаза суровому Охапкину, торжественно заверил его, что в том возрасте, в котором он, Реставратор, пребывает, шутки неуместны. А в прошлый раз так это его просто бес попутал.
        На что Охапкин, весьма резонно, возразил, что если рассматривать поведение Реставратора за все время их знакомства, то бес не просто попутал, а давно и надолго вселился в его оболочку, при этом с большим комфортом и к обоюдному согласию обеих сторон
        Реставратор пошаркал на свой пятый, а Охапкин все размышлял: Сентенций, это конечно, звучит гордо, но что-то подозрительно знакомое притаилось в этом псевдониме...
        Так и стоял он на площадке, погруженный в думы, пока на эти самые думы не обрушилась со всей своей несокрушимой энергией Рыжая Женька, переполошившая весь подъезд, выясняя отношения с Какашкиным.
        - Охапкин! - пропела Женька, проходя в квартиру, и падая в кресло. Охапкин, стихов хочу! И, пока не забыла, - Вы Перстень не находили?
        - Перстень? Это что-то вроде как кольцо? Нет, не находил... Гм, перстень... Это так романтично. Если найдете, покажете мне, Женечка?
        - Ну конечно же, Охапкин! Всенепременно. А стихи? Дама просит стихов? И про любовь!
        Охапкин подбежал к столу, что-то нашел, выбежал на середину комнаты, и продекламировал, подвывая и басом:
        Я так Вас когда-то любил!
        Любовь мое сердце сожгла!
        Теперь я, как чайник остыл,
        любовь словно насморк, прошла.
        Он смахнул слезу и церемонно поклонился. Женька восторженно захлопала, подбежала к Охапкину и поцеловала его в наклоненную голову.
        - Охапкин! Вы - прелесть! И стихи у Вас прелестные!
        - Ах, Женечка. Вы меня утешаете. Вот Реставратор говорит, что детство надо сохранить в себе, чтобы не впасть в него на старости лет, начав писать стихи.
        - Не верьте ему, Охапкин! Он Вас любит и немножко ревнует к стихам, и чуть-чуть завидует. Вы лучше почитайте еще что-нибудь.
        - Для Вас Женечка - всегда! Стих. " Муки творчества".
        У машинки "Эрики"
        я бегаю в истерике:
        ни строки, ни строчечки,
        одни крючки да точечки.
        Он замер в поклоне, ожидая аплодисментов, которыми Женька его щедро одарила.
        - Скажите, Охапкин, - посерьезнев спросила Женька. - А как у Вас с деньгами? У Вас есть что кушать?
        - Ну что Вы, Женечка! Пенсия у меня, по нынешним временам, конечно, небогатая, но все же... И в последнее время я измудрился немного подработать.
        - Охапкин! Вы с ума сошли! У Вас же - сердце!
        - Сердце, Женечка, оно у всех, не только у меня.
        - Но не у всех два инфаркта!
        - Не волнуйтесь так, дорогая, а то у Вас тоже будет инфаркт, поверьте печальному опыту. Поберегите, Бога ради свое золотое сердечко. Да и повода нет для волнений. Я стихами подработал. Пишу для коммерции и рекламу в киоски. Только Вы меня Реставратору не выдавайте этот старый насмешник меня тогда совсем засмеет.
        -Ну что Вы, Охапкин! А что Вы для коммерции пишите?
        - Ox, Женечка! Что можно писать для коммерции? Что закажут. Вот недавно эпитафию написал одному богатому йогу на надгробие:
        Пил сырую воду носом
        и скончался от поноса.
        А в основном, конечно, реклама. Вот, например, для клуба аэробики:
        Если бы не аэробика,
        не сумел поймать бы клопика!
        А вот еще для продавца сосисок:
        В день всего одна сосиска
        и растет здоровой киска..
        Прочитал я это Реставратору, так он сказал, что киска - не лучшая рифма. И придумал свою. Даже вслух сказать стыдно. Все настроение мне испортил. Хулиган он! Не буду ему рекламу показывать.
        - И правильно, Охапкин, не читайте. Вы мне все читайте. Я все, что Вы пишите, всегда с удовольствием читаю и слушаю.
        И, стоя уже на площадке, попросила:
        - Охапкин, миленький, а экспромт на дорожку? Как же без экспромта? Пути не будет.
        Охапкин сосредоточился и медленно произнес:
        Я так на стихах был помешан...
        И... запнулся. Открыл глаза, недоуменно почесал бровь, потом затылок. Потом опять закрыл глаза и пропел:
        Я тааак на стихааах был пооомешааан...
        Опять запнулся и надолго задумался.
        - Я сейчас, я сейчас, Женечка. Одну секундочку...
        Я так на стихах был помешан...
        В очередной раз огласил лестничную клетку Охапкин, драматическим басом. Женька терпеливо ждала, замерев, словно опасаясь спугнуть рифму.
        Охапкин в свою очередь тоже замер, в напряженном ожидании вслушиваясь в отзвуки собственного голоса, словно надеясь, что лестничная клетка вместе с эхом принесет вдохновение.
        И лестничная клетка не обманула его ожиданий. Она отозвалась.
        И Женька и Охапкин вздрогнули, когда заунывный голос повторил, а потом и закончил, начатый Охапкиным экспромт:
        Я так на стихах был помешан,
        что был я за это повешен.
        Теперь я жалею, повешенный,
        что был на стихах я помешанный
        Они как по команде повернули головы вверх, и увидели общую картинку на двоих: через перила лестничной площадки помахивал им приветливо ручкой, свесившийся Реставратор, так и не одевший на свои цыплячьи кальсоны брюки.
        Женька, рассмеявшись, помахала ему рукой, и побежала по лестнице вниз, на первый этаж.
        А Охапкин бросился по той же лестнице, только вверх, с ревом:
        - Во времена Пушкина и Лермонтова за это...
        На что, перебивая. Реставратор возразил ему:
        - Во времена Пушкина и Лермонтова, Охапкин, плохих стихов не писали!
        Дверь на четвертом этаже поспешно захлопнулась. И вовремя, потому что тут же затряслась, задрожала. Это до нее добрался Охапки
        - Открывай!!! - Ревел он. - Открывай, старый плут! Ты посмел оскорбить поэта в присутствии дамы! Открывай, цыпленок несчастный я тебе весь пух выщиплю!
        Женька стояла на площадке первого этажа и улыбалась, слушая перепалку на четвертом. Она любила этих стариков. И знала, что они тоже любят ее, по-рыцарски, горячо и беззаветно. Такие по другому просто-напросто не умеют. И еще она совершенно точно знала, что они трогательно и бережно любят друг друга.
        Глава восьмая.
        Конец поисков? Беда. Время пошло...
        Квартира, где до недавнего времени проживал Николай Пупкин, выглядела нежилой и нелюдимой.
        Бывают такие квартиры, хозяева которых умерли много лет назад, а все время кажется, что вот прямо сейчас откроются двери, и войдут хозяева, и зазвенят голоса и смех в гостиной.
        А есть такие, где человек вышел-то всего на минутку, а зайдешь и такое ощущение, словно здесь никто никогда не жил.
        Квартира, в которую зашла Женька была как раз из этой категории. Она и при жизни Пупкина производила тягостное впечатление, а теперь и подавно. В таких квартирах невозможно чувствовать себя уютно, такие квартиры затаенно ожидают не прихода гостей, а их скорейшего ухода.
        К тому же откуда-то тянуло плесенью и сыростью. Женька огляделась, нашла дырку в потолке, оставленную Перстнем, но в полу под этим местом дыры не было, значит кто-то все же Перстень нашел, в подвал он не укатился. Женька огляделась внимательнее, и нашла дырку, но в другом углу, и была она не прожжена Перстнем, а прогрызена.
        - Ай, да Мышатник! - присвистнула Женька. - С кем это он сюда на встречу выползал? Чтобы Мышатник, да из норы выполз - это серьезная причина должна быть, просто очень даже серьезная... Неужели - Перстень?! Как же он на такое решился?! Вот это уже - беда!
        Женька наклонилась к дырке в полу, и негромко похлопала в ладоши. Потом, сидя на корточках, терпеливо ожидая, она хмурилась, покусывала губу, и о чем-то напряженно думала...
        Ждала она довольно долго, пока в темноте под полом кто-то закопошился, запыхтел. В дырку с трудом протиснулся Гадкий Мальчик.
        - Вот, ты совсем бессердечная, послала меня в пасть к диким зверям, а они, мерзкие, прямо за пальчик меня укусили...
        Гадкий Мальчик протянул Женьке пальчик. Та осмотрела его и сказала сурово:
        - Ты хотя и Гадкий Мальчик, но надо быть мужчиной. Что за нюни из-за пустяковой царапины? И потом, мыши таких, как ты, просто так не кусают. Сам, наверное, их за хвосты таскал? Ладно, ты лучше расскажи, что там, в подвале, происходит?
        Гадкий Мальчик зашептал, глядя в дырку круглыми глазами, и прижимаясь к Женькиным ногам:
        - Не понял я толком, Женечка. Что-то неладное. Мышей там видимо-невидимо! Никогда столько не было. Злые такие, наглые. Это, наверное, оттого, что их много. И крысы появились. Их всех откуда-то Мышатник собирает. Не к добру это, Женечка, не к добру. И все новые подходят, все новые. Прямо толпами, стаями. И все про какую-то Корону говорят. Вроде как Мышатник у кого-то Корону собрался отобрать. И еще много говорят про Перстень...
        - Ну, что же ты?! - нетерпеливо прикрикнула Женька. - Это самое главное! А ты все про мышей. Что про Перстень говорят?!
        - Да я не успел послушать. Они там собрались толпой. Мышатник им что-то говорил и все про Перстень. Я хотел поближе подобраться послушать, а меня крысы заметили и погнались за мной. Еле убежал от них, спрятался около мусоропровода. И видел, как в Секретный Ход пробирались еще мыши и крысы. А еще Темнульки и Хромульки целой толпой прошли. А потом прискакал Черный Всадник на черном коне. Коня он отпустил, свистнул, конь превратился в ворона и улетел. А Всадник подошел к входу, осмотрел стену, очень рассердился, потом вытащил кирпич из стены и выбросил его, чуть меня не зашиб. Вот он, кирпич, принес я его на всякий случай. Посмотри, что на нем нарисовано...
        Женька взяла кирпич в руки. На нем была выцарапана буква "М" и корона над этой буквой. Женька опять присвистнула:
        - Дааа, дело хуже, чем я думала. Человек в черном, которого ты видел - это Всадник. Странно! Ему сейчас никак нельзя попадать в подвал к Мышатнику. Его надо остановить!
        - Поздно, Женя. Он уже спустился туда, и он был очень-очень сердит...
        - Это плохо. Не просто плохо, а очень-очень плохо. Он - Всадник, и ему может изменить выдержка, он не привык иметь дело с такой мелкой пакостью, как Мышатник и его слуги. Но без Перстня Всадник не уйдет, а Мышатник, судя по всему, решился... Кто бы мог подумать! Такая мелкотравчатая сволочь - и на тебе!
        - Что же мы будем делать?! Теперь к ним сгоряча не сунешься. Слишком их там много, а когда такой пакости много, она от сознания этого наглеет. А тут еще Всадник прямо сам к ним в лапы отправился. Если с ним что случится - беда будет. Большая беда... Значит так. Ты беги и пришли быстренько ко мне Домового. Потом поднимись на чердак, там в старом сундуке живет Снулик, разбуди его пускай он попросит от моего имени Летучих Мышей помочь. А потом свистни в чердачное окно Ворону Якову, он на дереве живет, его гнездо как раз напротив чердачного окна. Расскажешь ему, что происходит, а что ему делать - он сам знает. Давай, катись! А я пока по телефону кое-кому позвоню. Торопись только! Солнце взойдет - поздно будет!
        На этот раз даже не споря. Гадкий Мальчик выкатился на лестницу. А Женька села вертеть диск телефона.
        Время пошло...
        Глава девятая
        Всадник и Мышатник
        Да, время пошло. И пошло неумолимо. Женька просто кожей ощущала это движение. Сама по натуре - вся движение, она с трудом удерживалась от того, чтобы не вскочить, не сорваться с места и действовать! действовать! действовать!
        Но она понимала, что только она знает, как предотвратить худшее. Конечно, ее силы не шли ни в какое сравнение с той Властью и Силой, которыми обладают Всадники. Но не знавший о происходящем Всадник сам отправился в ловушку. А Женьку тревожило то, что в историю с Перстнем оказался замешан человек. Не живущие среди людей демоны, домовые, ведьмы и прочее, а именно, человек.
        Среднему и мелкому сословию потусторонних сил самим не возбранялось жить среди людей, но им навсегда было заказано вводить людей в свой круг. Вот поэтому и надеялись сначала и Женька, и Всадник, что Мышатник не посмеет воспользоваться силой Перстня, ему это запрещал Закон.
        И Мышатник не сделал бы сам этого из суеверного страха перед Законом, который был обязателен для всех: и для Высших Демонов, и для Демонов Средней Руки, и для Младших Демонов. Но он оказался злее, подлее, а главное, умнее, чем о нем думали и Всадник, и сама Женька. Он привлек на помощь человека, который в Законе, в случае с Перстнем не упоминался. Конечно, власть Всадников велика, почти безгранична, но пока они узнают об этом, Мышатник, стремящийся всю жизнь к власти, может подчинить себе с помощью Перстня ни в чем неповинных людей, которые даже не подозревают о безумных игрищах демонов.
        И эти хрупкие человеческие судьбы оказались в руках у Женьки. Сейчас же ее волновало, что же произошло с Всадником?
        А тем временем Всадник мрачно разглядывал покрывшие уже все кирпичи в стенке знаки с буквой "М" и короной над нею. Он ударил кулаком в стену, по ней прошла трещина, и она разошлась
        в стороны...
        Мышатник сидел за столом, словно и не вставал из-за него с тех самых пор, как Всадник покинул подвал. На столе стояли еще неубранные бокалы и бутыль с ядом. Он приподнял голову и тяжелым взглядом молча уставился на гостя, даже не привстав с места.
        - Я думал, что ты правильно понял меня, Мышатник, - зло заговорил Всадник без всяких вступлений. - Но ты решил делать по-своему. Учти второго шанса у тебя не будет...
        - О чем это ты? - не скрывая насмешки отозвался Мышатник, загораясь глазами. - Чем это я вызвал твой гнев?
        - Ты продолжаешь клеймить кирпичи королевским знаком, значит ты подтверждаешь свои претензии на Корону. Мы подарили ее Королеве Мышиного Царства. И власть тоже. Если мы что-то дарим, мы дарим навсегда. И никому не позволяем покушаться на наши дары. Мыши сами выбирают себе Мышиную Королеву...
        - Или Короля! - ощерился Мышатник.
        - Или Короля, - согласился Всадник. - Учти, Мышатник, я не люблю, когда меня перебивают. Короля, или Королеву, это их дело, и это их, мышиный, выбор. Но не твой и не мой. Тем более, что ты никогда не принадлежал к мышиному племени. Ты жил среди крыс и рожден ты крысой. Но у крыс нет Короны. Корона - это Власть и Закон. А у крыс власть и закон один - сила! У них власть берут боем, а не голосованием. Ты не хочешь брать власть в бою. Ты хочешь стать Королем мышей. А ты не хочешь, чтобы они узнали, почему тебя зовут Мышатником? Или, может, рассказать почему тебя прогнали крысы? Потому, что ты - боялся. Боялся вступить в бой за добычу, боялся драться с сильными, и поэтому отдавал им свою добычу, а сам, чтобы не помереть с голода, воровал по ночам мышат. Крысы недолюбливают мышей, но никогда их не трогают, признавая дальнее родство. И когда узнали, что ты воруешь и поедаешь мышат, тебя изгнали. Изгнали навсегда, и в знак особого презрения ты и получил свое имя - Мышатник. Это ты позже, когда все позабылось, придумал историю о том, что ты потомок древнего мышиного рода и что в твоих жилах течет
королевская кровь. Крысы забыли про тебя. Но мы помним. Мы помним все. Мы не имеем права вмешиваться ни в какие войны на Земле, справедливы они, или нет. Но в двух случаях мы имеем право вмешаться: когда отбирают Корону, подаренную нами, или когда на Корону претендует тот, кто хотя бы когда-то отнимал жизнь у своих будущих подданных. В данном случае присутствуют обе причины: ты претендуешь на подаренную нами не тебе Корону, и ты повинен в гибели детей тех, кем собираешься управлять. Мы не только имеем право, мы обязаны вмешаться. Я предупреждал тебя, у тебя было время исправить свою оплошность. Ты не сделал этого. Что ж, будем считать, что это - твой выбор...
        - О чем ты?! О чем это?! - в притворном испуге замахал руками Мышатник. - Как мог я решиться на такое?! Я - ничтожно малый, как мог я сравниться с такими как вы?! Я хотел помочь найти вам Перстень, и просто совсем забыл про то, что нужно уничтожить вензеля. Я верну то, что принадлежит по праву только вам, а вы вернете мне свое расположение, и больше ничего,
        ровным счетом ничего, никакой награды... Прошу...
        И Мышатник, изогнувшись в шутовском поклоне, приглашающе указал на крохотную дверь, в которую он входил, предварительно уменьшаясь. Всадник посмотрел на дверцу со злой усмешкой, повернулся к Мыштнику и в руке у него, словно зажатая в кулаке молния, сверкнула сталь клинка.
        Мышатник отпрянул от неожиданности, а лицо его исказила гримаса страха и ненависти.
        Всадник усмехнулся уголком рта, и кончиком шпаги прочертил в том месте, где была крохотная дверца, прямоугольник. Раздался тихий треск и камни рассыпались облаком пыли, открыв проход, в который Всадник мог войти не нагибаясь.
        Они вошли в темноту, Мышатник хлопнул в ладоши, и тусклые, малочисленные свечи высветили невероятно огромный зал с низкими сводчатыми потолками. Мышатник прошел быстрыми шагами в самый конец, где зашел за длинный стол, накрытый серой скатертью. Он словно отгородился от Всадника этим столом. Лицо его исказила злобная гримаса.
        - Ты знаешь, я решил не отдавать тебе Перстень. Я передумал, - грубо заявил он Всаднику.
        Заметив, что тот схватился за рукоять шпаги. Мышатник трижды хлопнул в ладоши, и продолжил:
        - Я не закончил. Это еще не все мои сюрпризы. Я все-таки решил забрать себе Мышиную Корону, хотя этого и маловато, Перстень поможет мне достичь значительно большего...
        Пока он произносил все это, зал наполнялся полчищами мышей и крыс. Крысы были огромные, многие величиной почти с собаку. Все они выползали из дыры в левом углу зала.
        А из другой дыры, в правом углу, выскальзывали, как тени, существа, чем-то напоминающие гномиков. Только у них были горящие злобой глаза, и клыки, торчащие изо рта. Часть этих существ были горбатенькие, и прихрамывали, при этом на обе ножки. Ножки были совсем тонюсенькие и при ходьбе подгибались. Остальные существа были во всем черном. Даже лица у них были совсем черные. И на лицах громоздились огромные, в пол-лица очки, несмотря на полумрак в зале, темные.
        - Что ты им наобещал?
        - Я им ничего не обещал, - ощерился Мышатник гнилыми острыми зубами. - Я теперь никому ничего не обещаю. Я - приказываю. Я намного умнее, чем вы думали. Я не приказываю Перстню и не я повелеваю им, это не в моей власти. Я повелеваю человеком, всего-навсего одним человечком, а он в свою очередь повелевает Перстнем и всеми другими. Человек может приказывать Перстню, а Перстень может приказывать всем. А мне никакими Законами не возбраняется повелевать человеком. Нет совершенных Законов.
        Мышатник щелкнул пальцами и из темной ниши за его спиной вышел Семен Какашкин собственной персоной. Он протянул вперед руку, заметно дрожащую, и на Перстне полыхнул скрытый в камне осколок молнии.
        - Поверни Перстень вокруг пальца! - приказал Мышатник. Но не успел он закончить, как кончик шпаги уткнулся в горло Какашкину.
        Крысино-мышиное войско сделало было движение вперед, но Всадник швырнул в них плащ, и на мгновение они замерли, растерявшись от неожиданности.
        - Не сметь приближаться ко мне! - гневно крикнул Всадник.
        Он придвинул к себе ногой скамейку, сел на нее, не спуская с серой массы, готовой к броску, глаз, и не выпуская из руки шпаги.
        - Даже не думай! - пригрозил он Какашкину, не глядя на него, - только ты пошевельнешься, твоя мелкая и подлая душонка вылетит через дырочку в твоей глотке так быстро, что ты даже не успеешь помахать ей рукой. А вы, серые твари, вы что, забыли?! Забыли, что я не из тех, кто только следует Закону, но и из тех, кто устанавливает Законы? Я знаю, что вы обожаете всяческие истории, я готов рассказать их вам. А Закон гласит: рассказчик неприкосновенен. Правда, за истории полагается платить, но это мы обсудим позже. Есть еще один вариант: ты, человек, сам, заметь - САМ, безо всякого принуждения, отдаешь мне Перстень и вы все, даже этот мерзкий Мышатник, остаетесь живы. Итак?
        - Не отдавай Перстень! - заметив испуг и колебания Какашкина, прошипел Мышатник. - В твоей маленькой, серой, скучной жизни никогда больше не будет такого шанса! Не бойся и терпи. Он не может забрать у тебя Перстень силой. А пока ты не воспользуешься властью Перстня, он не может тебя убить. Рано или поздно он устанет держать шпагу у твоего горла, тогда, как только он опустит шпагу, поверни Перстень на пальце дважды! Дважды! И тогда - все! Сейчас он будет рассказывать нам волшебные истории, но как только он прервется, мы сразу бросимся на него. Мы будем терпеливы. Даже если он продержится до утра, утром кончатся его Власть и Сила на Земле, данные ему Князем Тьмы. Давай, Всадник, рассказывай, говори слова, но не забывай, что последнее слово на этот раз за нами.
        Мышатник привалился плечом к стене, не отводя злобного и ожидающего взгляда от Всадника.
        Тот, не выпуская из рук шпаги, щекотавшей горло ошалевшему от страха Какашкину, снял левой рукой свой черный берет с роскошным пером, положил его себе на колени и глуховатым голосом, почти без выражения, начал рассказывать Волшебные Истории, не спуская при этом глаз с окружившей его плотным кольцом своры.
        Глава десятая
        Волшебные Истории Всадника
        Рассказывать Всадник начал не спеша. Ночь - длинная...
        - Город спал, досматривая самые лакомые, предутренние сны, когда по его улицам, прижимаясь воровато к стенам, прокрался прямо к Городскому Базару странный человек, несмотря на теплую погоду, закутанный в темный плащ. Лицо его скрывал надвинутый почти до подбородка капюшон. Спина его была согнута большим безобразным горбом, да еще он сильно хромал на правую ногу.
        Человек вошел в торговые ряды, побродил среди них, выбрал место в самом углу, осторожно опустил на землю с плеча тяжелый мешок. В мешке что-то шевелилось. Он пошарил в нем, и выставил на прилавок глиняную кошку-копилку, сработанную так грубо, что вид она имела не просто некрасивый, а пугающе уродливый.
        Рот, который должен был улыбаться, на самом деле скалился. Но самое неприятное и пугающее впечатление оставляли глаза кошки: вытаращенные, горящие желтизной, они смотрели перед собой, царапая взглядом прямо по сердцу. В придачу ко всему, у каждой кошки на спине был вылеплен маленький, безобразный горб.
        Он вытаскивал и вытаскивал этих кошек из бездонного мешка своего: в натуральную величину, совсем маленьких, средних, пару даже размером с хорошую собаку, но размер - это было единственное, что отличало этих уродцев одну от другой, в остальном же они были точной копией одна другой.
        Вытащив из мешка свой товар, он снял его с прилавка, расставив перед собой прямо на земле, расстелил коврик, сел на него, надвинул капюшон еще ниже, закрыв даже подбородок, и стал ждать. Терпеливо ждать...
        И наступило утро. И Город проснулся. И люди спешили в мастерские. Город был трудовой, ремесленный, мастеровой. А по дороге на работу, как было не зайти на Базар?! Вещи на нем ценились не только за необходимость в хозяйстве, но и за умелое исполнение. Горожане, люди сами мастеровые, прекрасно знали и понимали настоящее мастерство, и ценили его превыше всего остального.
        Странный это был Базар. Люди делились на нем не сплетнями, как положено на обычных базарах, а секретами мастерства, радостью созидания, красотой изделий. Продавцы, изготавливая свой товар, думали не только о том, как заработать, но и о том, как сработать что-то такое, чтобы радовался глаз, и душа тихонечко пела от нечаянной радости встречи и соприкосновения с прекрасным.
        Где уж, казалось бы, найти было Горбуну более неудачное и неподходящее место для торговли своими уродцами! Но он упрямо сидел день и ночь в самом глухом углу базара, расставив своих уродцев перед собой. Никто и ничего у него, конечно же, не покупал...
        Сидел он так день... Потом еще один день... И еще...
        Кто знает, сколько бы он сидел вот так, как бы тогда пошло все дальше, да и зачем знать, если не пошло? Может, ушел бы Горбун куда-нибудь в те края, где люди деньги копят...
        Но не ушел.
        А на Базар зашли Цеховые Старшины, во главе с самим Старшиной Ремесленников, а именно они и управляли этим Городом. Не было в нем ни магистрата, ни другой власти, кроме совета Цеховых Старшин.
        Сам король Субтилий подарил Городу свободу и самоуправление на вечные времена, освободив его от всех королевских налогов. А случилось это так:
        Король Субтилий с детства здоровья и сложения был очень хлипкого и хилого. И так его в младенческом возрасте кутали-укутывыли, что и не видно было его из кучи одеял, в которые его так тщательно заворачивали. Время шло, скоро уже пора воинскому искусству обучать наследника, как без этого он Державу защищать будет? Да и науки пора осваивать. Не должен быть король глупым. А науки тоже здоровья требуют. Слабый телом, много ли разумом постигнет? Стал отец-король созывать на совет мудрецов, лекарей, знахарей да колдунов звать.
        Собрались те, выслушали короля. Осмотрели сына его, и говорят, что горю королевскому очень сочувствуют, но кроме сочувствия, ничем помочь ему не могут. И еще они сказали, что высоко в горах, так высоко, что даже птицы туда не залетают, живет Кудесник. И ему, и только ему известна подлинная сила, дающая жизненную бодрость.
        Велел король-отец в путь безотлагательно собираться. Король велел какие разговоры? Собрались и поехали. Добрались до гор. А горы такие высоченные, что даже вершин не видать. Стали подниматься к этим вершинам. Срывались с отвесных скал, с узеньких горных тропинок соскальзывали, замерзали по ночам в снегу, но шли и шли упрямо вверх. Высоко поднялись земли не видать. Да какой земли, когда небо у них уже не сверху, а под ногами.
        Совсем уже близко заветная вершина, на которой живет Кудесник.
        И тут случилось самое страшное, что только могло случиться. Будущего короля, Субтилия-младшего, везли завернутого во множество одеял, привязанным к седлу. Как уж там получилось: то ли привязали его плохо, то ли что-то оборвалось, но сорвался он с седла, и полетел в страшную, бездонную расщелину.
        Король едва следом не прыгнул, еле удержали его. Покричали, поаукали в пропасть - ни звука в ответ. Тишина. Что делать? Король-отец плачет, не скрываясь. Слуги вокруг суетятся, а что они могут?
        И тут - зашевелились камни в скале за спиной короля Субтилия, и вышел из Тайной Пещеры Горный Дух. И говорит он королю, что он, Горный Дух забрал его сына. А забрал он его потому, что зашли они в его владения, а даров с собой не принесли. И очень он на них за это обижен.
        Сказал ему Субтилий:
        - Нужна тебе жертва - возьми меня! Мою жизнь возьми! Только сына моего мне верни, и пообещай, что отведешь его к Кудеснику, и будешь просить, чтобы вылечил он моего сына...
        Ответил так Горный Дух:
        - Зачем мне ты? Твоя жизнь и так в моих руках. Я взял то, что хотел взять. А сына ты к Кудеснику зря вез, зря в горы карабкался. У меня тоже был сын. И он так же, как и твой, родился слабым и больным. У горных Духов это тоже случается. Собрал я тогда подарки драгоценные и понес сына к Кудеснику. К кому еще мог пойти Горный Дух? Пришел я к нему на самую самую верхушку горы. Кругом снег, а в скале - пещера, вход шкурами завешен. Вышел из пещеры Кудесник: маленький, косматый, волосы ниже пояса, борода ниже колен. В руках посох, одет в звериные шкуры. Спрашивает меня, за какой я надобностью?
        - Сын у меня болеет, - отвечаю. - Помоги! Я тебе отслужу так, как ты сам пожелаешь.
        - Как пожелаю?! - рассмеялся Кудесник. - Ладно, я подумаю. А ты скажи: доверяешь мне своего сына?
        Что я мог ответить? Выбора у меня не было.
        - Доверяю, - говорю я ему. - Что же мне остается?
        - Да ничего другого тебе и не остается! - расхохотался Кудесник.
        Взял он моего сына и отнес в пещеру. Потом вышел оттуда и говорит мне:
        - Какой же ты Горный Дух, если не можешь отличить Злого Дэва от Мудрого Кудесника?
        Совсем ты, видать, от горя обезумел...
        Смотрю я, а передо мной и вправду - Дэв! Пропала у него надобность под человеческой личиной скрываться, превратился он в то, чем и был на самом деле: в Злобного Дэва.
        Во лбу у него один глаз, огнем горящий, на голове - рога огромные, из пасти клыки свисают, землю скребут, копыта из камней искры высекают, хвост зазубренный от скал целые куски отсекает.
        Упал я тут перед ним на колени, как ты передо мной, и стал я просить Дэва вернуть мне моего сына, взять взамен мою жизнь. Но ответил мне Злобный Дэв:
        - Ты доверил мне сына своего. Я у тебя не отбирал. И по Закону я имею право воспитать его по-своему, раз ты его мне доверил. Твой сын будет Дэвом! Считай это за счастье...
        Но я просил и просил его, умолял его взять мою жизнь. И ответил мне Дэв:
        - Мнe нужен наследник, а не чья-то жизнь. Я, могучий Дэв, стоял на коленях перед Кудесником и просил его спасти моего сына. Я бился головой о скалы, и скалы эти в прах рассыпались. Я раздирал себе грудь когтями, и алые тюльпаны, целые поляны горных тюльпанов распускались там, куда стекала моя кровь.
        А Кудесник стоял передо мной и... смеялся!
        Перед ним, на разостланной на снегу шкуре, умирал маленький ребенок, а тот, кто должен был исцелять, попал в плен собственного самолюбия и гордыни, и упивался той властью, которую давало ему его ремесло. Никогда до этого человек не имел власти над Дэвом. И сказал я ему так:
        - Кудесник! Вечность буду валяться в ногах твоих! Если ты откажешь мне - Боги накажут тебя за это. Они отберут у тебя Бессмертие, а совесть твоя изгрызет тебе тело и высушит мозг. Я - Дэв, но я готов пойти в слуги к человеку, только спаси моего сына!!!
        Но он смеялся и смеялся на все мои мольбы.
        И тут на площадку спустился Орел с Золотыми Перьями, с огромными, как две реки крыльями. Он сидел на самом краю пропасти и смотрел на нас. И сказал я Кудеснику:
        - Смотри, кто прилетел. Тише.
        Но у него, наверное, помутился разум
        - Что ты меня пугаешь какой-то старой драной птицей? - заорал Кудесник.
        И сразу же на небо набежали черные тучи, которые окутали вершины гор, и свет пропал, и стало темно.
        - Пошла вон, пернатая дрянь! - замахнулся Кудесник на Орла.
        И тогда поднялся страшный ветер, засверкали молнии, загремели жуткие громы. Но Кудесник уже ни на что не обращал внимания. Он бросил камень...
        И взлетел Орел Золотые Перья. Высоко взлетел - выше гор, до которых ни одна птица не долетала. И в когтях он держал Кудесника...
        Глава одиннадцатая
        Гадкий Мальчик и мальчик Вова. Домовой, бабушка Задрипина и Клопулина.
        Пока Всадник рассказывал Волшебные Истории крысиному воинству, прямо над ними, в квартире Пупкина, сидела Рыжая Женька.
        Она обзвонила всех, кого собиралась, и теперь ожидала Гадкого Мальчика.
        А Гадкий Мальчик пытался подняться на пятый этаж. Между прочим, в третий раз. Почему в третий? Да потому, что для того, чтобы попасть на пятый этаж, ему надо было пройти через площадку третьего этажа. А там, кроме известного Какашкина, проживал еще мальчик Вова, - большой пакостник, который имел привычку стоять под дверями и подсматривать в глазок: что кто несет, кто куда идет, а заодно и подслушивать: кто что говорит.
        Гадкий Мальчик был похож на футбольный мяч, и ножки у него были очень коротенькие. Вниз он скатывался легко, а вот вверх ему было подниматься тяжело, да еще по ступенькам.
        И вот стоит за дверями пакостник Вова, смотрит напряженно в глазок, и прислушивается до звона в ушах. Странные дела творятся на лестничной площадке: в глазок Вове ничего не видно, но он слышит, как кто-то поднимается по лестнице, пыхтит и сопит. И вот этот кто-то уже под дверями Вовы, а кто это - не видно.
        Вова распахивает двери и... никого.
        Пусто на лестничной площадке. Только в углу покачивается футбольный мяч, забытый кем-то из мальчишек. Вова оглядывается еще раз - никого. Собирается уходить, замечает мячик, подходит к нему и - бьет изо всех сил, направляя его вниз...
        Гадкий Мальчик со свистом летит по ступеням, а Вова уходит на свой пост смотреть и слушать.
        Гадкий Мальчик тихо и медленно, вдоль стеночки стал красться вверх. Но он не учел степени Вовкиной подготовленности. Едва он ступил на последнюю ступеньку третьего этажа, как Вова пулей вылетел из квартиры. Каково же было его удивление, когда он опять никого не обнаружил, кроме качающегося с боку на бок все того же мяча. Вова не стал напрягать негнущиеся извилины, а просто с еще большей злостью пнул Гадкого Мальчика вниз по лестнице. Тот полетел, отскакивая от стен и пересчитывая ступени, а за Вовой захлопнулась дверь.
        А Гадкий Мальчик, понимая, что другого пути у него нет, вступил опять на знакомые действительно до боли, ступени. Он надеялся, что на этот раз...
        На этот раз было все так же, как и в первые два.
        Вовка вылетел на лестницу, едва Гадкий Мальчик коснулся последней ступени этажа. Он выскочил, и тупо уставился на мяч, качавшийся у его ног. Мяч, который он дважды футболил вниз. Он протянул к мячу руку, и тут же отдернул ее. Завопив от ужаса, сотрясая воздух укушенным пальцем, он бросался раз за разом на двери своей квартиры, стукаясь все время об косяк, никак не попадая в дверной проем. Ему удалось это с девятой или с десятой попытки. Попав в створ дверей, он влетел в квартиру, пролетел переднюю, и с грохотом врезался в сервант в комнате.
        Гадкий Мальчик, пыхтя и отдуваясь, продолжил свое восхождение. Что ж - труден путь наверх.
        А Самовольный Домовой и бабушка Горемыкина занимались самым мирным на свете делом: они писали.
        Бабушка запивала слова задумчивые чаем с облепиховым вкусным и ароматным вареньем. И вот что у нее получалось в заветной ее тетрадочке:
        Город оказался очень большой. И красивый. Церквей много было. Как начнут в праздники вызванивать! Тогда много звонили. Сейчас так и звонить-то не умеют. Работала у господ. Хорошие были господа, взяли меня в няньки. А до того я много чего делала, а господам понравилось, как я с детишками их обхожусь, обихаживаю. Деточек у них двое было: Николенька, пяти лет, и Лизанька, ей четыре годика. И такие они миленькие и забавные! И игрушек у них было видимо - невидимо. Тут я с ними и свое детство доиграла.
        А потом война началась. Война - она сама по себе безобразие, и от нее беспорядок всяческий. Муж у барыни инженер путейный, железные дороги строил. Как война началась, его сразу забрали. На войне железные дороги первейшее дело.
        Скоро стало голодно. В шестнадцатом году и зима ранняя подошла Жалования стало не хватать, дров не стало, топить нечем. Тут пришла барыне похоронка на мужа, так она даже и не плакала. Сил не было...
        А вскорости повстречала я царя. А потом рояля с лестницы упала и настала революция. Только не потому, что рояля упала, а вот как дело было...
        На этом месте бабушка пригорюнилась, стала смотреть в окно, вытирая платочком уголок глаза, затуманенный воспоминаниями. И что она там, за окном видела?
        Самовольный Домовой, высунув старательно кончик длинного языка, мотая стриженной наголо головой, отгонял упрямых мух. Когда бабушка вытащила его из чугунка, тесто ему так голову облепило, что оно прямо с волосами отрывалось. Когда вытащили, хватились, а половина волос Домового - в чугунке. Что оставалось? Стричь наголо. Вот и вертел он стриженной башкой, мух отгонял, поскольку руки у него были заняты письмом. Брови у него отсутствовали по тем же причинам, только совсем поредевшая бородка торчала еще большими пучками. Он сидел, тщательно излагая всевозможные сметы и изредка, события:
        - И было на днях событие. Ага. Хотел я теста попробовать. Палец только обмакнул. А оно на меня. В чугунке прямо. Вот. Какие неприятности бывают. Это событие такое. И все. Больше я его не желаю описывать. Это не только событие. Это неприятность. Не люблю. Вот. И еще раз вот.
        Совет. Голову в тесто совать не надо. После этого волосы стричь приходится. И спину. Очень чешется. Волосы насыпаются, когда стригут. Печально.
        Еще совет. Как медведя ловить. Сначала купить поводок и ошейник. Потом идти в лес. Выйдет медведь. Ему надо показывать пальцем вверх и хохотать. Медведь любопытный. Он станет смотреть вверх что там интересного? Ага. И станет голову запрокидывать. Тут ему сзади надо положить камень. Он как запрокинется. Да. Об камень головой - бум! Тут ошейник. Все.
        Можно и без ошейника. Можно с фанерой. Это так. И еще гвозди. И молоток нужен. И тигр. Еще. Медведь фанеру не любит. Надо нарисовать на фанере барашка. И в кусты спрятаться. Вот. А - тут идет тигр. Как раз. И видит, что стоит барашек. Ничейный барашек. Тут тигр кааак прыгнет! Когти у него кааак фанеру насквозь. А тут вы как выскочите. Из. Кустов. И молотком быстренько тигру когти с другой стороны каак забьете. Тигр вытащить их и не сможет. Тут кладут фанеру на землю и тигр сверху хвост ему прибивает, чтобы он им по морде вам не махал. Кладете фанеру на голову и несете домой. Вот. Охота на тигра.
        И еще совет. Про живот. Только не про живот. Про зубы. Вот болят зубы. Они умеют болеть. Ужас. Надо взять сто граммов мяса. И в мясорубку. Смолоть. Потом сто грамм стекла. Тоже смолоть. Сделать котлету. Поджарить и съесть. Живот заболит. Про зубы забудете. Не до зубьев станет. Вот.
        А событий пока. Нет совсем. Что же их выдумывать? Что ли? А?
        На этом Домовой временно иссяк. В двери как раз что-то затолкалось, застучало. Открыл Домовой, а там - Гадкий Мальчик. Еле отдышался и говорит Домовому:
        - Хватит тебе рассиживать. Тут такие дела: Мышатник задумал что-то нехорошее, на лестнице ногами пинаются всяческие. Я сейчас наверх, на чердак, Снулику сказать, что Рыжая Женька всех зовет. А ты беги к ней, и ждите меня там. Я соберу кого сумею, и к вам.
        - А я чего? - даже обиделся Домовой. - Я тоже кое-кого возьму с собой. Я вот познакомился с одной тут. Под обоями живет. Очень даже приятная дама.
        - Под обоями? - глаза у Гадкого Мальчика стали такими же круглыми, как его щеки. - Я думал, что там только клопы живут. А она что, из Домовых, да?
        - Что же ты думал, что хорошие существа только из Домовых происходят? Изредка, но бывают и другие. И потом, чтоб ты знал. Домовые только мужского рода бывают. А эта, что за обоями живет, она совсем другая. Могу позвать.
        И не дожидаясь согласия Гадкого Мальчика, позвал:
        - Клопулина, счастье мое! Выгляни к нам!
        И она выглянула. Выскользнула как-то совсем незаметно из-под обоев. Росточком махонькая, глаза огромные, как две тарелки. Волосенки на голове реденькие-реденькие, и очень в ограниченном количестве. Ножки тоненькие, ручки еще тоньше, хотя казалось, что это невозможно. И вся она просвечивалась насквозь. За спиной трепыхались прозрачные едва заметные крылышки. На таких не то что летать, на них перышко не удержалось бы. Но крылышки тем не менее, были в наличии.
        При виде Клопулины бабушка Горемыкина как-то пригорюнилась, подперев кулачком морщинистую щеку...
        Гадкий Мальчик осторожно поздоровавшись с красоткой, сказал, что ему некогда, извинился, и убежал.
        Самовольный Домовой стал собираться на помощь Рыжей Женьке.
        Бабушка Горемыкина, посмотрев на его сборы, решительно собрала в мешочек свои письменные принадлежности и категорически заявила, что никуда Домового не отпустит. Без нее. Домовой попытался возразить, ссылаясь на то, что людям в такие дела впутываться не положено.
        Бабушка терпеливо выслушала темпераментную и сумбурную речь Домового и сказала, что столько, сколько она прожила на этом свете, столько не живут. И за это время она сама стала существом. И, вздохнув, добавила:
        - Разве пенсионер сегодня - это человек?
        Домовой не нашел возражений против такой чапаевской логики, пробурчал, что пускай, мол, Женька решает. И они поспешили вниз, поддерживая с двух сторон Клопулину под локотки...
        А Гадкий Мальчик в это время открывал двери на чердак...
        Глава двенадцатая
        Кое-что из "Записок" Пупкина. Легенда о Боге-Сатане
        Женька, ожидавшая в нетерпении, листала записи покойного Пупкина. В основном это были разные сентенции и весьма безапелляционные заметки Пупкина, и его ремарки и оценки к известным историческим событиям.
        Вот что выборочно прочла Женька:
        "Русь, как национальное самообразование, почти никогда не существовала. Сначала были аланы, печенеги, половцы, скифы и еще много кто. Кому не лень - те и были. А потом пришли татары. И это было - иго. О-го-го! Какое было иго. Триста лет, вот. А потом пришли евреи. И остались. Татары ушли, а евреи нет. Как выжить честному патриоту в этом татарско-еврейском государстве"
        "Всю жизнь я путал отчего-то Герострата с Геродотом."
        "Некоторые первоисточники утверждают, что Шекспир был не прав. Последними словами Дездемоны было: "Нет в жизни счастья..."
        " - Нет людей, которые все знают, но есть люди, которые хотят все знать..."
        "А есть люди, которые просто хотят..."
        Женька помотала головой, стряхивая с себя весь этот словесный мусор, и придвинула к себе папочку, которую дал ей Реставратор Летописей. Она раскрыла ее, в ней лежала стопка пожелтевших страниц. На первом листе было напечатано:
        "ЛЕГЕНДА О БОГЕ-САТАНЕ"
        Женька удивленно хмыкнула и перевернула первый лист:
        "... И был когда-то Господь Один. И Вера была Едина. И люди были Едины.
        Имел тогда Господь два Лика: один был повернут в прошлое, другой - в будущее.
        И звался он - Янусом. Семиты называли его Яхве, или Ягве, откуда пошло - Иегова.
        И правил он миром мудро, как и положено Господу нашему.
        Тем более - ведал он прошлое, и равно ведал он будущее.
        А настоящее и ведать не нужно - вот оно. К тому же нет его настоящего. Есть бесконечная смена будущего на прошлое. А настоящее - это и есть эти быстрые смены. Даже каждая стотысячная секунды становится прошлым, едва появившись из будущего...
        И пришел однажды маленький человек, имя которого осталось неведомым, и сказал маленькие слова:
        - Как же ты, Господь, велишь нам, малым сим, добро творить, от зла предостерегаешь, а сам два лика имеешь? И один твой лик - Добро, а второй лик - Зло. Как же так, Господи?
        И не ждал он ответа. И не было ответа. Запали маленькие слова в Господа. Задумал он отделить Зло от Добра в себе - Едином.
        И попросил лик его, который был Зло:
        - Не разделяй того, что едино есть! Не делай этого. Не разделяй то, что одно без другого не бывает.
        И ответил Господь в скорби:
        - Как могу я, Добро проповедуя, в самом себе Зло иметь?
        - Сделаешь это - породишь Хаос. Нет Добра без Зла и наоборот. Так было, так будет. Нельзя делить неделимое. Всегда отделенное к единству стремиться будет.
        Но разделил Господь. Исторг он Зло от себя. И чтобы оно не смущало Его, низверг он Зло в вечный мрак.
        Но было это вторым ликом Господа. И, отторгнутое, не потеряло силы и власти.
        И нарек Господь отторгнутую половину свою - Сатаной.
        А чтобы никто и никогда не смог увидеть Зло, отдал Господь Сатане Вечную Тьму.
        А себе взял Он - Свет.
        И были тогда на земле во множестве Боги - великаны. Не хотели они разделяться. Искали они отделенные свои половины.
        Господь, отделив от себя Зло, малых других разделил на мужчин и женщин.
        Но вопреки воле Господа искали разделенные свои половины. И соединялись вопреки Ему.
        И назывались те, кто искали друг друга - Андрагоны.
        И появились на земле Гермафродиты - могучие мужеженщины.
        Преследовал их Господь. Низвергал во Тьму.
        И поскольку Господь был Абсолютом, отделил он Абсолютное Зло от Абсолютного Добра.
        И стало, и народилось великое множество малых зол.
        И настал Хаос.
        И языки перемешались.
        Религия пошатнулась и разделилась.
        Не стало единства в человеках и в душах человечьих.
        А тот, кого Господь нарек Сатаной, даже в имени своем унижен был.
        И стал он имя свое числом называть.
        И число это было - 666.
        И было это число - число Зверя.
        А на словах Сатана запретил себя называть.
        Тому, кто называл его, он являлся и сам на уста печать огненную накладывал.
        Но гордо принял он царство Тьмы. И так он сказал:
        - Было Добро и Зло - Едины. И это было Господь. Но отрекся Он от своей половины.
        Не стану я Царем именоваться. Не стану я вставать выше того, кто сам себя захотел лучшим из лучших видеть.
        Пусть будет.
        А я буду - Князем Тьмы.
        И разделенный - Един Господь.
        Изгнал Он Зло Абсолютное, но малое осталось с Ним.
        Когда есть Абсолютное Зло, все видят его - и боятся.
        Маленькое зло незаметно и нестрашно, но оно - повсюду.
        Я безропотно удаляюсь во Тьму. Не хочу видеть того, что будет.
        Обращенный в Прошлое, я научился видеть в нем Будущее.
        Будущее отражается в Прошлом, как в зеркале.
        Нет Прошлого без Будущего. И наоборот.
        Кто вспомнит теперь: ЧТО ЕСТЬ ЗЛО?
        Зачем? Всяк будет выдавать Зло за Добро.
        А когда нет большего - чем мерить?
        И не сможет Господь приучить к Добру.
        Ибо будут оспаривать люди что есть Добро.
        Множество религий будут порождать, чтобы Зло творимое ими, за Добро
        принимать. Чтобы удобнее со Злом в сердце своем примириться.
        И будут выдавать Зло за необходимость.
        И воскорбит Господь.
        И собственного сына пошлет во искупление грехов человеческих.
        И предадут его люди. И распнут его..."
        Двери сами раскрылись, и без стука вошли Самовольный Домовой, бабушка Задрипина и Клопулина.
        Глава тринадцатая
        Гадкий Мальчик. Снулик. Поэт Охапкин. Ворон Яков. Электрик Петров и стихи
        - ...Им всем хорошо. Они сидят в светлых комнатах, книжки читают, чай пьют разговорчивый, чтобы беседы потом приятные вести. А ты тут по чердакам ползай в темнотище...
        Так ворчал Гадкий Мальчик, пробираясь по чердаку. Он, конечно, как всегда лукавил, в темноте он видел все прекрасно. Видел он и существо, которое сидело в углу на старом сундуке. С большими оттопыренными ушами и большущими глазами, прикрытыми веками с очень длинными ресницами. Существо сидело, свесив ножки. Оно дремало, посапывая носиком. При этом у него пошевеливались уши.
        - Ты - Снулик? - спросил Гадкий Мальчик, покашляв.
        Существо открыло глаза и сказало, помаргивая:
        - Я Снулик, А ты кто? И откуда ты знаешь, как меня зовут?
        - Гадкий Мальчик, - представился гость.
        - Я знаю, извини, - вздохнул и потупился Снулик.
        - Что ты знаешь и за что тебя извинять? - удивился Гадкий Мальчик.
        - Я знаю, что я - гадкий мальчик, потому что я не поздоровался
        - Я тебя совсем даже не ругал! Это меня так зовут: Гадкий Мальчик. Это Рыжая Женька так меня назвала, за то, что я кусаюсь и не всегда слушаюсь. Она помочь просила. Мышатник затеял какую - то Большую Гадость, надо ему помешать. Женька собирает всех на помощь.
        - Я сейчас, я мигом, - Засуетился Снулик.
        - Успеешь, не суетись. Вместе пойдем, только я сейчас ворона Якова кликну.
        Гадкий Мальчик вскарабкался на подоконник низкого чердачного окна и стал высматривать ворона. Тот сидел в гнезде на дереве и спал, засунув голову под крыло.
        Гадкий Мальчик крикнул - никакого ответа. Посвистел. Ворон даже не пошевелился. Гадкий Мальчик перевесился, насколько сумел, заложил в рот пальцы и свистнул. Изо всех сил. При этом сил у него оказалось так много, что пальцы выдуло изо рта, а сам он перевалился через низкий подоконник, и полетел вниз.
        Шлепнувшись об асфальт, он несколько раз подпрыгнул, потом остановился, покачиваясь с боку на бок...
        - Ой-ей-ей...
        Вот и все, что он смог сказать, глядя на чердачное окно, из которого он сам себя "высвистел" минутой раньше. И поплелся он на непослушных ножках, чтобы заново начать свое восхождение по ненавистным лестницам, проклиная все на свете Перстни и всех на свете Мышатников.
        Он перевалился через ступеньку второго этажа, чтобы начать восхождение на Голгофу, на третий этаж, но тут распахнулась дверь, и на площадку вышел поэт Охапкин, он же Сентенций. Сперва он даже не обратил внимания на Гадкого Мальчика, подбирая рифму:
        - Когда я родился, я бос был и гол... Так, так... Бос был и гол. Глагол? А при чем тут глагол? Может - кол?! Фу, гадость какая!
        Он споткнулся об Гадкого Мальчика. Остановился на нем ничего не видящим, поэтическим взором, затуманенным поиском рифмы. И тут его, на беду многострадального Гадкого Мальчика, осенило:
        - Гоооол! - заорал поэт дурным голосом от избытка поэтических чувств, и пнул от этого избытка изо всех богатырских сил лежащий на лестнице мяч.
        Единственное, что было в этом терпимое, так это то, что пнул он его вверх, и шлепнулся Гадкий Мальчик на площадку пятого этажа, минуя третий и четвертый.
        - Сволочь ты, а не поэт! И рифмы у тебя дурацкие! И шутки у тебя дурацкие!!! - проорал Гадкий Мальчик, не выдержав.
        Охапкин недоуменно повертел головой, решил, что это выходки Реставратора Летописей, и пошел в комнату, записывать рифму.
        Гадкий Мальчик входил на чердак, столкнувшись со Снуликом.
        - Ты в порядке? - спросил заботливый Снулик. - Я хотел уже за тобой вниз бежать. Летучих Мышей я уже отправил к Женьке.
        Гадкий Мальчик одобрительно покивал головой и обреченно отправился к окошку, через которое покинул чердак. На этот раз он свистел, не высовываясь из окна. После нескольких попыток ворон все-таки услышал. Он встрепенулся и зорко огляделся по сторонам:
        - Ну, ты чего рассвистелся? - недовольно спросил он у Гадкого Мальчика. - Ты чего это вот-то, с этим вот-то, рассвистелся тут? Ты здесь того, этого, не очень чтобы того, чтоб у меня тут. Понял?
        Сурово отчитал его ворон Яков.
        Гадкий Мальчик хотел сказать Якову, кого он ему напоминает, но потом подумал, что это может не порадовать старика-ворона, и рассказал только что происходит, и что его ждет Женька. Ворон поднялся над деревом, трижды каркнул, прилетели семь воронят и вместе с Яковом улетели к Женьке.
        Гадкий Мальчик огляделся: Снулика тоже не было, наверное, поспешил к Женьке, не дожидаясь его. Решив тоже поспешить, Гадкий Мальчик покатился к выходу, где навстречу ему вошел на чердак электрик Петров, с мотком провода на плече.
        Электрики - они такие. Им надо - они и приходят. Он вошел, напевая:
        Я спросил электрика Петрова!
        - Ты зачем надел на шею провод?
        Но Петров уже не отзывался,
        только тихо в воздухе качался.
        И тут заметил он, что ему прямо под ноги, прямо под удар, катится мяч. Как мог устоять бывший форвард дворовой команды?! Ну, конечно же, он пнул! Хорошо, что не в окошко, а вниз по лестнице. Гадкий Мальчик просвистел сверху донизу, опять отскакивая от стен, и шлепая по ступеням...
        Запас терпения кончается и у Гадких Мальчиков. Снизу электрик Петров услышал такое, что у него даже кепка покраснела. Он покачал головой, и скрылся в темноте чердака, оставив слова:
        - Без матери, поди, рос, мячик ентот. Матерной бы ласки ему...
        Гадкий Мальчик, хотя и получил очередной пинок, но Женькино задание выполнил с честью.
        А Охапкин записал рифму, и слеза упала на восклицательный знак. Он подошел с просветленным лицом к портрету, который висел над зеркалом.
        На портрете был изображен Александр Сергеевич Пушкин, борющийся с Самодержавием.
        Пушкин был изображен в цилиндре, белых перчатках, весь при параде, а Самодержавие изображала фигура в какой-то шкуре, и с безобразно голым и столь же безобразно волосатым задом. Почему-то ярко-красным.
        Портрет этот подарил Охапкину его друг-художник Кротин, который, как говорил о нем Реставратор Летописей: "жил, творил и вытворял".
        Охапкин, постояв у портрета, перевел свой взгляд на зеркало. Посмотрел в него просветленным взором и сказал:
        - Ай, да Охапкин! Ай, да сукин сын!
        Зеркало в ответ сперва затуманилось, а потом ни с того ни с сего заржало, как рулетка, в телепередаче "Что? Где? Когда?"
        Глава четырнадцатая
        Штаб-квартира Рыжей Женьки
        Когда Гадкий Мальчик вкатился в квартиру Пупкина, то не узнал ее. В пустой, нежилой и угрюмой еще недавно квартире было шумно и весело. И кого только туда не набилось!
        Ворон Яков, со своими семью воронятами, Снулик, масса Летучих Мышей, которые, учитывая тесноту, облепили потолок. Далее: Самовольный Домовой, эфемерная Клопулина, бабушка Горемыкина, которая убеждала Женьку, что ей пренепременно надо быть около Женечки.
        - Ты ж, ласточка-касаточка, посмотри, какие они все махонькие, тоненькие и прозрачные. - Говорила бабушка, поглаживая по голове Клопулину, которая так и ластилась к ней, словно котенок, к великой ревности Домового. - И кто за них, махоньких таких заступится, уж не ты ли? Да тебя саму кто хошь обидит, даром что ведьма. Небось, как зуб болит, сама ко мне бежишь: ой, бабушка, заговори-пошепчи скорее... Я никого не отговариваю, а присмотреть и за Домовым и Клопулиной обязана. И тут ты мне не перечь, будь ты хоть трижды ведьма. Я за свою жизнь таких чертей повидала что тебе ни в одной книжке столько не показывали. Мне пугаться нечего, я свое отбоялась. Ты вон без меня съездила за кораллами. И что вышло? А была бы я с вами, глядишь, все совсем по другому могло обернуться...
        Тут она запнулась, поняв, что попала на больное. Мелко перекрестилась, вспомнив кого-то, кто был близок и ей и Женьке. Да и Женька сразу ссутулилась, потускнела, даже с лица осунулась cразу.
        - Та ты, девушка, не горевай так, не печалуйся. Нет на тебе никакой вины. Не серчай ты на старую, прости, что помянула. Не гони ты меня. Ты взрослая, должна понять.
        Женька задумалась. А мудрый ворон Яков прокаркал с карниза:
        - Человек может быть среди существ, жителей Полуночи, в том случае, если жители Полуночи считают человека своим гостем. Лично я считал бы за честь пригласить Вас, бабушка.
        Тут же все радостно загалдели:
        - Уррра!!! Гостем! Считать гостем! Считаем гостем!
        Женька улыбнулась бабушке, ласково обняла и прижалась губами к морщинистой щеке старушки, отчего та опять потянулась к платку, смущенно пояснив:
        - В глаз, наверное, что-то попало. Ничего, проморгается...
        Мудрый ворон Яков галантно взмахнул крылом, и с вежливым поклоном добавил:
        - Мы, бабушка, будем считать Вас своей гостьей, но Вы считайте себя полновластной хозяйкой. Мы все будем искренне рады служить Вам. Надеюсь, я выражаю общее мнение.
        В ответ все бурно захлопали в ладоши, в крылья, застучали восторженно копытцами, замахали ресницами, захлопали ушами, в знак того, что им понравилось то, что сказал ворон.
        На плечо Рыжей Женьке опустилась бесшумно большущая Летучая Мышь, и что-то нашептала ей на ухо. Женька слегка нахмурилась, хлопнула резко в ладони, оборвав всеобщее веселье, и сказала:
        - Мне очень жаль прерывать ваши восторги, но Королева Летучая Мышь только что напомнила мне, что две летучие мыши ведут разведку в логове Мышатника, и что нам следует вести себя тихо, не привлекая раньше времени внимание противника. Давайте дождемся разведчиков и после решим, что делать дальше.
        - Мудрррое рррешение! - каркнул одобрительно Яков.
        Все притихли, ожидая разведчиков. Женька хотела было взяться за бумаги, но к ней на плечо опустился один из воронят, как недавно Королева Летучая Мышь, и что-то зашептал так же ей на ухо. Женька обеспокоено встала, взяла фонарик, и направилась вслед за вороненком в дальний угол. Там она осветила фонариком сидящего на полу, на корточках, маленького рыжего человечка, чем-то очень похожего на Самовольного Домового. Только нос, пожалуй, был у него подлиннее, и сам он похлипче.
        - Ты кто такой и почему подслушиваешь?! - грозно подступилась к нему Женька. - Отвечай! Что молчишь?! Ты знаешь, что делают на войне со шпионами?!
        - А мне - индепиндентно... - отозвался человечек безразличным, скучающим тоном, не проявив ни малейших эмоций.
        - Постойте, постойте! - зашумел, проталкиваясь вперед, Самовольный Домовой. - Это же брательник мой! Из деревни приехал! Индепиндентий его зовут!
        - Что ж ты его не представил? И почему он сам за себя не говорит? Сидит по углам, как шишига ночная, тишком...
        - А мне - индепиндентно... - Бесцветным голосом отозвался Индепиндентий.
        Женька, решив, что словарный запас этого деревенского Домового состоит из одного слова, которое он употребляет на все случаи жизни, сам не понимая его значения, махнула на него рукой, и отстала, поручив присмотру брата. Ее беспокоило, что происходит в подвале...
        Глава пятнадцатая.
        Волшебные Истории Всадника /продолжение/
        Всадник размеренным, как метроном, голосом, рассказывал притихшим, настороженно ожидающим, когда же он, наконец, остановится, иссякнет, слугам Мышатника бесконечные истории. Ниточки этих историй то разбегались в разные стороны, чтобы встретиться через минуту опять и свиться в единую нить повествования, то расходились так далеко в разные стороны, что казалось ничего общего в этих историях нет, разные они и о разном.
        Но они совершали причудливые повороты, становясь единой тканью составленной из узорного плетения фантазии и волшебства воображения. И оставалось только удивляться, как это так - ни одного узелка не завяжется в этом причудливом плетении?
        Слушали его слуги Мышатника, забывая про злобу и вражду, пока звучали слова Волшебных Историй, пока свивалась и развивалась, чтобы опять закрутиться в одно, ниточка затейливых этих узоров.
        И говорил Всадник слова. И становились слова Историями:
        - ...И тогда стал я просить Орла, - продолжил Дэв. - Отпусти, говорил я ему, Кудесника, пускай исцелит он моего дэвчика. Если тебе гнев свой обратить не на кого, обрати его на меня...
        Не послушал меня Орел, не внял моим просьбам и мольбам. Выпустил он из могучих когтей Кудесника. И не стало того, кого гордыня обуяла. Но и некому стало спасти моего крошку дэвчика. И заплакал я. И сказал, к Орлу обращаясь:
        - Как же ты, Властелин над власть имеющими, не мог простить малой обиды, чтобы спасти жизнь моему ребенку? Разве есть такая обида, чтобы она дороже чьей-то жизни была?! Почему не взял ты мою жизнь?
        И ответил мне Орел:
        - Это не разум твой говорит со мной сейчас. Это обида и горе твое говорят. Как мог я взять у тебя жизнь, у тебя, невинного, чтобы оставить жизнь виноватому?
        Но я обезумел и ослеп от горя, и продолжал попрекать того, кого нельзя попрекать. И потемнело небо. И расправил Орел крылья свои. И задел он крыльями скалы. И рухнули скалы. Уронил Орел Золотые Перья в реки часть перьев своих. И высохли горные реки. И на месте рек бурных заполыхали пожары. И потек огонь, словно вода, вниз по склонам, в долины.
        И сказал Орел:
        - За дерзость твою должен был я наказать тебя. Мне не дано жалеть. Я не выше всех в горах. Нам, властителям, дана сила и власть чтобы соблюдать Закон, перед которым мы равны так же, как и все остальные. Бог, создав горы, сказал:
        - Живите дружно. В горах должны царить мир и дружелюбие. Больший должен оберегать меньшего, меньший - помогать большему, а все вместе должны помогать друг другу. И народ гор, и звери гор, и птицы гор, и духи горные, и все прочие - да едины будут. И нет никому власти большей, чем каждому над самим собой.
        Стали все исполнять этот мудрый Закон. И жили в горах гордо и дружно. Злобы не ведали, и страха не знали. Не было в горах вражды, Враги, которые со стороны приходят, боялись в горы вражду нести. Знали, что непобедим народ горный единством птиц, зверей, людей и духов горных.
        Жил тогда в долине князь-колдун. И звали его люди долины Черный Князь. И перессорил он всех в прекрасной, солнечной и гостеприимной долине. Разгорелись там вражда и бесконечные междоусобные войны.
        Не враг шел на плодородные земли, чтобы выжечь их, друг шел на друга, сосед на соседа, и брат на брата.
        Женщины, такие прекрасные, умные, добрые женщины, сами благословили на войну тех, кого в муках рожали.
        Выгорали в долине леса и рощи, дающие тень. Вырубали в грозных набегах друг у друга сады те, кто еще вчера помогал их выращивать. И погиб виноград, и не стало вина. Того вина, которое порождало мудрые, неторопливые беседы и скрепляло любовь и дружбу. Вина, которое вызывало звонкие, как струи этого напитка, песни.
        Другие песни - песни войны пели теперь мужчины долин. А женщины источали голоса и слезы в бесконечных плачах о погибших.
        Никто не мог остановить братоубийственную войну, просто уже по тому, что никто не помнил, кто и из-за чего ее начал. Когда мужчинам вместо вина в голову ударяет кровь, не будет такой войне конца. Стоит сделать первый выстрел - эхо убьет тысячи.
        Один будет мстить за отца, другой - за сына, третий - за друга, четвертый - за друга своего друга... и так - без конца.
        Великое горе было в каждой семье. Это счастья и радости всегда кому-то не хватает, а горе и слезы - всегда на всех, и всегда в избытке.
        Черный Князь сидел в своем замке и посмеивался. Он не вступал в войну. Он торговал оружием. Когда идет бесконечная война - оружия требуется с каждым днем все больше и больше, хотя людей становится все меньше и меньше.
        А еще он содержал отряды черных всадников, которые тенью шли вслед за воюющими, а после сражений снимали с убитых воинов дорогое оружие, одежды и украшения, ловили коней, которые стоили целые состояния.
        То, что несло горе и нищету другим, Князю несло неслыханные богатства, к тому же он подло захватывал поместья и усадьбы погибших, которые некому было защитить.
        Скоро вся долина принадлежала Князю. Был он так богат, как никто в мире. Лучшие стада - стали его стадами. Лучшие земли - стали его землями. Ему принадлежали самые красивые женщины, на его пастбищах паслись самые лучшие кони.
        А бесконечные войны, умело направляемые подлым изворотливым умом Черного Князя, разгорались с новой силой. Все дальше и дальше по земле распространялись они. Скоро только жители гор, верные Закону, не допускали посланцев Князя в свои горы. И не пускали они в свои сердца злобу и зависть, чтобы не помутили они разум.
        Все, что только мог, испытал Черный Князь, пытаясь посеять среди горного народа раздор и смуту. Целые караваны с золотом отправлял он в горы, пытаясь подкупить хотя бы одного горца. Но оставались верными Закону жители гор, братство было для них дороже золота.
        Заперся Черный Князь в замке, стал там лелеять во мраке свою злобу, сладкую, как укус змеи. Думал он день и ночь. И ночь чернела от его мыслей, и день прятался за тучи, ужасаясь его замыслам.
        Но ничего не мог он придумать, и хотел уже впервые в жизни отступиться, когда пришел к нему Некто Серый и сказал:
        - Не могу я видеть, как добро побеждает зло. Я помогу тебе покорить народ гор, а ты мне пообещай взамен власть.
        - Нет! - сразу же воскликнул Черный Князь. - Как смеешь ты, появившийся неизвестно откуда, требовать то, что принадлежит мне, и только мне? Власть - вот единственно ценное в этом мире. Золото и богатство, все это только средства для того, чтобы обладать властью.
        - Не пугайся так, Князь, - тихо рассмеялся Серый, не раздвинув даже губ. - Я не претендую на власть в твоем понимании. Слишком это суетно и хлопотно. Ты властвуй над этими бестолковыми людишками сколько тебе угодно, а мне отдай их души, меня интересует только такая власть.
        Черный Князь задумался, потом сказал, хлопнув себя по колену:
        - Хорошо! По рукам! Мне не нужны эти трусливые душонки. Да и что они могут стоить? Бери! Мне этот товар без надобности. Только смотри, чтобы без обмана!
        - Ну, с тобой, Князь, совсем без обмана никак нельзя, - головы не сносить. Но в данном случае обещаю: обмана не будет.
        - Хорошо. Рассказывай скорее как победить этот упрямый и гордый народ?!
        - Видишь ли, Князь, - неторопливо начал Серый. - Вот у тебя все есть...
        Всадник прервал рассказ: Какашкин под острием шпаги как-то странно задергался, перебирая ногами, стараясь в то же время не шевелить шеей. Всадник сердито спросил:
        - В чем дело? Лезвие моей шпаги сделано из обломка молнии. Желаешь в этот убедиться? Что? Не слышу?
        - Давайте сделаем перерыв... - взмолился Какашкин. - Я как... как... как...
        - Я знаю, что тебя зовут Какашкин. А вот что за перерывы? Хотите выйти из Большой Игры - будьте любезны: Перстень - и ты свободен!
        К Какашкину бросился Мышатник.
        - В чем дело? Погубить все захотел?!
        Он схватил его сзади за шею, больно оцарапав когтями. Какашкин взвизгнул от боли, которой не выносил:
        - Я очень какать хотел!
        - Почему же только хотел? - поинтересовался Всадник. - Расхотелось?
        - Да нет, я... уже, - почти шепотом доложил Какашкин. - Спасибо, я больше не буду Вам мешать. Я только... Я немножко попахну...
        - Что же делать? - вздохнул Всадник. - Здесь и до этого изрядно смердило. Итак, я продолжаю:...
        Всадник продолжил свои Волшебные Истории, а из подвала полетели, бесшумно отделившись от потолка, две Летучие Мыши. А за ними, по незаметному знаку Мышатника, скользнула вдогонку тень, размером больше двух Летучих Мышей вместе взятых.
        Летучие Мыши летели, не подозревая об опасности, которая летела за ними следом...
        Глава шестнадцатая
        Наследие Пупкина. Летающий Кот. "Евангелие от Иуды"
        Рыжая Женька страдала от ограниченности движения. Она, конечно, полетала немножко под потолком, но разве это полеты?!
        С тяжелым вздохом она села и заглянула в рукописи Пупкина:
        Историческое открытие.
        Первую Мировую войну начал совсем не сербский студент, и звали его совсем не Гаврило Принцип. Это был русский чиновник Гавриил Полупопкин.
        Случилось все это из-за усов. Дело было так: Гаврила этот, который чиновник, все хотел усы вырастить, А они все не произрастали.
        А на стенке канцелярии, в которой служил этот самый Гаврила, висел портрет императора Франца-Иосифа, который имел огромнейшие усища, пиками торчащие вверх.
        Кто повесил в канцелярии портрет австрийского императора, после отыскали, а вот зачем повесил, так и не дознались. Причуды российского чиновничества логике не подвластны. Такое это загадочное сословие
        Приехала как-то в это учреждение комиссия, которую возглавлял ужжжасный Патриот, да еще и чинах изрядных. Увидел он оловянные глазища Франца Иосифа и ужасно раскричался на всю канцелярию:
        - Кто посмел?! Кто позволил?! Кто позволил вместо российского самодержца австрийского императора повесить?!
        Привели ему виновного. А Патриот ему чуть ли не врыло кулачищем. Почему-то у всех Патриотов кулачищи здоровенные. Не замечали?
        - Сгною! - орет Патриот. - В Сибирь! В кандалы!...
        А провинившийся просит:
        - Дозвольте с глазу на глаз иметь беседу. Про неслыханную крамолу сообщить имею.
        Удалил всех Патриот, а крамольник ему и заявляет:
        - Вы бы, господин хороший, сматывались поскорее отсюда, а если мне в жаловании прибавки не будет, и повышения по службе, то я доложу, что кричали Вы, господин Патриот, при свидетелях, что вместо австрийского императора надо нашего самодержца повесить...
        Патриота как ветром сдуло. Про портрет, конечно, забыли, так и остался он висеть. Через три дня крамольнику повышение по службе вышло и денежная прибавка.
        А получить все это должен был Полупопкин, усы-то он отращивал.
        И так он от несправедливости огорчился, что даже запил люто. Да еще и заболел от нервов болезнью какой-то, от которой у него все как есть волосы тело его покинули. Бесповоротно и повсеместно.
        И стал от пьянства и от нервов вытворять странности всяческие.Возненавидел, например, полтрет этот злополучный. Политикой стал интересоваться, партию даже организовал, в которую и был принят собственноручно в единственном числе. Целью этой партии было уничтожение всех, кто имел большие усы. И в первую очередь несчастного императора Франца.
        И стал Полупопкин называть себя Гаврила Принципиальный. И уехал в Сараево где и соорудил из бедняги Франца Иосифа дуршлаг, как говорил Швейк.
        И так вот началась война. А газеты написали, что это серб убил. А на самом деле - простой русский чиновник.
        Все.
        Далее шли разрозненные заметки:
        ...и еще один Император жил. Ага. И все. Трагедия!
        ...Запись воспоминаний о Вожде старого большевика Н.А.Храпова. "Однажды видел я, как Ленин писает... И какая же это была чистая, мощная и светлая струя, товарищи!"
        ...тема для диссертации: " Влияние междометий на междоусобицы".
        Здесь Рыжей Женьке пришлось оторваться от бумаг, в историю вмешалась жизнь, а за дверям поднялась возня. Все взлетели, повскакали, все наполнилось топотом и шумом крыльев.
        Женька бесстрашно открыла двери, не спрашивая, кто там. В комнату влетели испуганные Летучие Мыши, а следом за ними орел Яков, сжимавший в когтях нечто шерстисто крылатое, издающее пронзительные вопли.
        - Яков? - прикрикнула Женька. - 0тпусти! Это существо не только весь подвал переполошит, но и весь город на ноги поставит.
        - Правильно черт сказал: "Шерсти мало, а визгу много", - проворчал Яков, выпуская из когтей добычу.
        - Когда это черт говорил и по какому поводу? - живо поинтересовался Самовольный Домовой.
        - Это он сказал, ощипывая кошку, - буркнул сердито Яков, недовольный тем, что у него отняли добычу.
        А добыча ползала по полу на брюхе, заметая пыль обвисшими крыльями. Это был толстенный рыжий Кот, только с крыльями. И был этот самый Кот перепуган насмерть.
        - Не надо вот этого самого вот, пожалуйста... - хныкал котяра басом. - Я такой маааленький...
        - За Мышами Летучими гоняться ты большой, а как ответ держать маленький, - фыркнул Яков.
        - Да не люблю я Летучих Мышей этих. Мне бы тех, которые с хвостиками. А у этих только и есть, что уши есть. Да еще крылья жесткие. Тьфу на них совсем!
        - Вот и ловил бы в подвале с хвостиками. Их там много, - не отступался от него непримиримый ворон.
        - Я и ловил, - зашмыгал Кот носом. - Только потом они меня сами поймали. Их там множество. И сказали, что если не буду им помогать, отгрызут мне крылья. А я страсть как ходить не люблю. Толстоват я.
        Потупившись закончил Кот.
        - Ладно. Не вопи. Никто тебя ощипывать не будет, - сказала Женька. Только тебе прядется побыть с нами. Понял?
        - Как не понять! - радостно заорал Котяра. - Я даже помочь могу. Я же полезный. Я три дня в подвале мыкался, все могу рассказать что и как.
        Он принялся рассказывать, а Летучие Мыши уточняли, слушавшим их Ворону и другим.
        Женька перебирала листочки в папке Реставратора Летописей.
        Взгляд ее остановился на заглавии:
        " ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИУДЫ".
        Женька приподняла бровь и стала читать, по детски шевеля губами, как бы повторяя про себя прочитанные слова.
        После Всего говорили, что Иуда из Кериота был ниже самого низкого.
        Подлее самого подлого.
        Что жаден был от рождения и еще до встречи с Христом.
        И кому было дело до того, что Иуда из Кериота был - человек.
        Не больше и не меньше этого.
        А вся вина его, оказалось, в том состояла, что был он когда-то мытарем.
        А кому дело до того, что не было другой работы для бедного Иуды? Слаб он здоровьем был. Голова у него постоянно кружилась.
        Говорили же все что Иуда лодырь.
        Отчаялся Иуда прокормить себя и свою старуху мать. И пошел он к дороге.
        И сел он у края этой дороги. И стал он просить подаяние.
        Никто не подал Иуде не только монеты, корочки хлебной.
        Плевки и комья грязи летели в Иуду и его протянутую ладонь.
        Только в сумерках бросил кто-то несколько монет в заплеванную ладонь Иуды. Кто-то сердобольный, кого лица было не видать.
        И заплакал Иуда.
        А из темноты выползали, крадучись подбираясь к нему, нищие.
        И набросились они на Иуду. И били они его смертным боем.
        Сами незрячие, старались они лишить его зрения. Грязными пальцами
        лезли в рот ему стараясь порвать.
        Били его костылями и обрубками рук и ног. И отобрали они то малое,
        что дали Иуде.
        И зарыдал он, и в голос завопил он, и завыл он по-звериному.
        И рвал он себе грудь. И катался по земле. И грыз эту сухую, потрескавшуюся землю.
        И молил Иуда в тот вечер Господа:
        - Господи! Господи! Возьми мое сердце! Отдай его бездомным собакам!
        Зачем сердце живущему среди тех, кто сердец вовсе не имеет?
        Господи! Не о большом взываю, прошу о малости.
        И всего-то: сделай меня счастливым! Убей меня!
        Ничего не сказал Господь Иуде. Не отверг и не утешил.
        Не услышал Господь Иуду. Разве услышишь всякого малого?
        И вручил Иуда себя злобе своей. И пошел он к наместнику Рима в Иудее прокуратору Понтию Пилату.
        И понес он ему свои слова. И три дня искал возможность сказать эти
        слова.
        И отчаявшись, бросился под копыта лошадей свиты Понтия. И чудо случилось - стали кони. Не растоптали Иуду.
        Хотела стража наказать безумца, но вышел из носилок сам Понтий и так он сказал:
        - Пусть этот человек скажет свои слова. Я хочу знать, что это
        за слова, ради которых кладут свою жизнь под копыта лошадей.
        И сказал Пилат Иуде:
        - Говори свои слова. Но если они только звуки - пеняй на себя.
        Я слушаю. Говори же.
        И плакал Иуда. И злы были его слезы. И говорил Иуда с Пилатом.
        - Цезарь - в Риме. Господь - в небе. Ты - здесь.
        Дай мне власть над людьми. Не синекуры прошу себе.
        Не ту власть алкаю, которая славу дает. Той власти взыскую, за которую ненавидят.
        Ненависть и повиновение - вот чего я хочу. Хочу, чтобы души пополам рвались.
        Хочу чтобы при виде меня одной половиной души боялись меня до ужаса, леденящего мозг, а второй половиной души ненавидели меня за страх свой.
        Дай мне такую власть. Ты - можешь.
        И слушал его Пилат. И так сказал:
        - Редко я слова, которые хочу слышать. И ни разу - слова,
        которые хотел бы сказать я сам.
        Ты первый сказал мне такие слова. Я дам тебе власть, который ты взыскуешь.
        Тебя будут равно бояться и ненавидеть. Я все сказал. Ты - мой должник.
        Назначил Пилат Иуду мытарем - сборщиком налогов. Налогов Великой Римской Империи.
        И всяк стал равен перед Иудой: крестьянин и первосвященник.
        И все боялись и ненавидели Иуду.
        Кто любит платить?
        Кто откажется платить Риму?
        Жил Иуда, тешась отмщением. Но встретил он на пути своем одного из
        многих прочих.
        Такого не похожего на многих прочих....
        В углу что загремело и Женька отложила страницы...
        Глава семнадцатая
        Домовой. Воспоминания о сверчке
        Оказалось, что это Самовольный Домовой, задремал, и упал с табуретки. Он тут же вскочил, собрал листки с пола и сел писать.
        -Вот. Наконец событие. Упал с табуретки. Ждешь случая - не случается. Мало стало. Случаев. В детстве у меня был. Случай.
        Я маленький все вертелся. И дедушка мне говорит:
        - Что ты вертишься, словно у тебя в заду сверчок?
        А я засмеялся так. Весело. Басом. Как дитя. И слышу: " тыррррь Тыррррь... тырррррь..." Трещит кто-то. И тут. Мне стало щекотно. Прямо в попке. И тырррь-тырррррь... А мы сидим вкусно. Обедаем. Боюсь я выйти из-за стола. Съедят все. У них ложки. По полкотла сразу в каждую. Входит. Сжался весь. Терплю. Так щекотно! Так щекотно! Давай я скорее. Мясо хватать из котла. А самого смех. Разбирает. И мясо у меня не лезет. А из глаз и изо рта слезы. А оттуда, на чем сижу, что прижимаю: тыррррь-тыррррь! Да заливисто так. Дед мой кааак рассердится!
        - Срамник! Из него наружу трещит все, а он мясо в рот пихает!
        А тут как растырькалось! Я аж подпрыгнул. А ложка прямо. В живот мне запрыгнула. Только булькнуло. Дед совсем разбушевался:
        - И так в доме ложек не хватает! Мало ему мяса! Он еще и ложки глотает! И еще свиристит неприличным местом и образом!
        Чего он в этом месте неприличного нашел, когда оно у всех имеется? И у него. Тоже. А я как ложку проглотил, стал хохотать сильно. Не от радости. От невыносимой щекотки. Двумя рукам попку зажимаю, по всей лавке. Прыгаю. Словно гвозди забиваю. А все: тыррррь-тыррррь-тыррррь
        Дед говорит:
        - Много видел нахалов, но такого, чтобы он сам из себя непотребности всяческие выколачивал, такого не видывал.
        И пошел во двор. И принес вожжи. И почему-то ко мне подходит. И тут я его почему-то любить меньше стал. Значительно. Вскочил я на скамейку, а сверчок такую тырррьку выдал, что даже дед рот открыл. А сверчка тут выдуло и дедушке прямо в pот.
        И у него из уха: тыррррь-тырррь-тырррь...
        Тут дедуля мой как врезал по избе! Певец такой есть Газманов называется. Мне его припев очень нравится. Там два раза через голову надо перевернуться, потом ножками растянуться и еще чего-то. Дед мой в тот раз круче выдавал. Он даже на уши. Встал. Потом притомился. По полу стал. Ползать.
        Папаня домой приходит. Дед сидит и по уху себя - хлоп! А из уха: Тырррь-тыррррь-тыррррь
        Папаня ко мне:
        -Ты дедулю тырькать заставил?
        Потом уже я объяснил. Папане. Когда он выпорол. Горяч папаня. Но отходчив. Бывало выпорет - и отойдет. Потом опять подойдет и опять выпорет. Отходил он часто. И всегда возвращался.
        А дед так и ходил со сверчком. Идет бывало по деревне. Потихонечку. Так. Кааак вдруг. Припустит. Это значит - сверчок. Событие!
        Мысли бывают. Редко....
        Домовой так увлекся своими записями, что задумался и задремал. Тихонечко подошла к нему бабушка Горемыкина, накрыла своим платком, аккуратно из спящих рук перо вынула. Погладила по голове и пошла к столу. Села напротив Женьки и стала писать свои неспешные мемуары...
        Глаза восемнадцатая
        Мемуары бабушки Горемыкиной
        Вот что выводила ее рука:
        ... не знаю даже, почему, но перед революцией что-то упасть должно. Во время первой революции я с печки упала. Во вторую - рояль. Но это после. А сначала я царя встретила. И было эта так:
        Сижу я ночью на ведре. Это я так за хлебом ходила. И не только я. С хлебом плохо было. Очереди занимали с ночи. Зима - холодно. Вот и приносили с собой ведра и угли. В днище ведра дырочки просверлены. Насыпаешь угли, ставишь на него кверху дном ведро, сам на него садишься. Тепло, у костра так не согреешься.
        Сидела я так на ведре. Под утро заснула. А тут кричат:
        - Царь поехал! Царь поехал!
        Я пока глаз продрала, только задок саней, да конвой казачий увидала. Вот так я царя видела. А потом все некогда было. После революции и вовсе его увезли куда-то и совсем расстреляли. Я, хотя и видела царя раз всего, все одно жалела.
        Но это тоже после. А сначала был февраль. И барыня рояль продала, стали его выносить. А дворник очень пьяный был. И упал рояль с лестницы. И денег за него барыне не отдали. И плакала барыня, потому что - голод.
        И началась революция. Ночью чуток постреляли, а утром везде музыка играла. Все ходят с красными бантами, обнимаются, целуются! "Свобода!" кричат.
        А во дворе нашего дома лежал на снегу убитый ночью Вася-юродивый, который всю зиму босиком бегал. Он конечно дурачок был, но только совсем безобидный. Вынесла я из дома простынку, мне барыня велела, н накрыла его. А он смотрел в небо голубыми глазами и улыбался чему-то.
        Снег ложился ему на лицо и не таял.
        А я вдруг вспомнила, как он прибегал к нам накануне Покрова, и я поила его чаем на кухне. И пришла барыня. А Вася пил чай из блюдечка и говорил, сияя голубыми глазами, что накануне праздника надо на ночь загадать желание, и просить Покрова, чтобы желание это исполнилось.
        Барыня смеялась очень, и спрашивала Васю, что он сам просил у Покрова?
        Вася размачивал в чае баранку, и смущался.
        - Я, барыня, - говорил он, - сказал Покрову: Покров, Покров, покрой землю снежком, а меня сделай женишком.
        Тут он совсем засмущался и убежал, схватив шапку. А барыня смотрела ему задумчиво вслед, и сказала:
        - А ты заметила, какой он красивый, этот Вася? И за что его Бог наказал? - и, помолчав, добавила. - А, может, наоборот, полюбил он его, потому и отметил?
        Вот, про революцию, значит. Ходили все веселые. Митинги разные, все что-то говорят, о чем-то спорят. А я все слушаю и ничего не понимаю.
        И спросила я у барыни: почему так, люди что-то объясняют, глотки рвут, а я - дура - дурой, ничего понять не могу?
        Барыня мне и говорит:
        - Когда человека обмануть хотят, прямо об этом никто не скажет, говорят совсем наоборот, что хотят сделать лучше ему. А на самом деле хотят сделать лучше себе. Вот поэтому ты и не можешь ничего понять. Как же можно понять неправду?
        - Да больно слова они красивые говорят. Прямо за душу слова берут эти самые.
        Барыня моя совсем с лица загрустила.
        - Господь судья им, - говорит. - Только за то, что народ обманывают, не простит он им. А слова-то, конечно, красивые. Только было уже все это. И слова эти были.
        - Когда же? - удивилась я, - Почему я ничего не заметила?
        - Давно это было. Во Франции, - рассмеялась барыня. -И слова были, может, самые красивые слова в жизни: "Свобода", "Равенство", " Братство". Великие слова. Но кричали их, не понимая сути этих слов. Свобода - от чего? От нравственности? От моральных норм? Равенство - кого? Нищих? Не может же быть равенства богатых. Не могут все быть одинаково богатыми. Одинаково можно быть только бедными. Но кто вникает в суть в такие минуты роковые истории человеческой? Опьяненный музыкой слов, народ пошел на эту музыку, музыку прекрасных, но лишенных смысла слов, как на звуки дудочки гамельнского крысолова. И во имя этих прекрасных, но все-таки, всего лишь слов, люди стали убивать друг друга. А впереди были, как всегда - лучшие.
        Если Достоевский говорил, что ничто в мире не может стоить слезы ребенка, то разве могут стоить большего слова? Слова, которые были, возможно, самыми великими в мире словами, стали ложью. Не может правда стоять на крови.
        Стали люди судить других людей за то, что они думали по другому. Уничтожив врагов, принялись уничтожать друг друга. А потом пришли враги их врагов и уничтожили тех, кто остался. Не может революция быть справедливой. Революция - это кровь. И пожирает она лучших детей своих...
        Я сказала барыне, что сейчас-то почти никого не убивают. А она усмехнулась и ответила, что каждая жизнь человеческая неповторима и единственна, и нет ни у кого права на эту жизнь, кроме как у Господа. И тот, кто присваивает себе такое право, тот вступает в войско антихристово.
        И потом она сказала:
        - Большая кровь, еще впереди. А малая уже у нас во дворе.
        И я стояла у окна и смотрела на тело Васи-юродивого. Я не все поняла, что мне тогда барыня говорила, Многое мне позже только открылось. А голод все не проходил. И война не кончалась. На улицах по ночам стреляли. Костры горели, патрули ходили по ночам. Осень совсем ранняя пришла. С Невы снежные заряды приносило, холод.
        Бегу я как-то по Литейному, припозднилась у подружки, замерзла. Смотрю костерок горит. Солдатики около него греются. Подбежала я к ним, погреться. Смотрю, вместе с солдатами, патруль рабочий. Курят, балагурят.
        И подходит из темноты мужчина: высокий такой, только одет странно: в тулупе, а из-под тулупа ноги в кальсонах, и галоши на босу ногу. Это в такой-то холод! Ступни тряпками какими-то замотаны, вокруг шеи - полотенце. Солдатики у него сразу документы проверили, спросили его кто таков будет? Он и отвечает:
        - Я - Председатель Земного Шара Велимир Хлебников.
        Посмеялись солдатики, махоркой его угостили, картоху горячую из углей выковыряли для него. Глянулся он им сразу. Он рассказывал, как ехал в Питер в вагоне с тифозными и эпилептиками, боялся революцию пропустить.
        Тут еще один на огонек подошел. Тоже высокий, красивый. Папаха на нем солдатская, а шинелка - вольноопределяющегося. А по виду - барин. Лицо благородное такое, на Пушкина похож, как в книжке. И кудрявый такой же.
        Солдаты стали у него документы требовать. Тот, что Председателем Земного Шара назывался, говорит, что этого человека он знает. Это очень известный поэт. А солдаты ему говорят, что им он очень даже неизвестная личность. И проверить его требуется.
        Председатель говорит:
        - Вы не волнуйтесь, Александр Сергеевич, сейчас все уладим...
        Я так и обмерла, как услышала.
        - Да это же Александр Сергеевич Пушкин! - кричу.
        Тут все стали надо мной смеяться. Солдатики и говорят:
        - У тебя, сестренка, совсем на морозе мозги обледенели. Пушкин когда как помер...
        Документы в порядке оказались. Он в какой-то комиссии временного правительства у Керенского служил.
        Этот, в тулупчике, с хлебной фамилией, завозмущался:
        - Как вы можете сотрудничать с этим подонком Керенским! С этим главнонасекомствующим на солдатской шинели!
        Солдатики очень смеялись. В самую точку, говорили. Стали жаловаться, что опять их обманули, революцию сделали, столько всего обещали, а простому человеку только хуже.
        Вспомнила я тут барыню и ее слова.
        Засобирались вскоре патрули, построились и пошли в метель.
        Высокий, Александр Сергеевич, который, говорит:
        - Смотрите: их ровно двенадцать, как и апостолов.
        - Только Христа с ними нет. - говорит Хлебников.
        - Он непременно с ними, где-то впереди, в этой вьюге, непременно он с ними. Надо слушать революцию...
        - Не знаю. Я тоже ехал революцию встречать. А тут все страшно. Революция должна быть веселой. Страшно. Апокалипсис какой-то. Нет с ними Христа. Нет. Я очень Вас ценю, и стихи Ваши. Но, знаете, землей должны управлять поэты. Тогда все будет хорошо. A Keренскому я позвонил и сообщил ему, что смещаю его. Но это все - так. Не всерьез. А вообще - страшно. Вы бывали на Горячем Поле? Дымящиеся Горы отходов, выше человеческого роста, прямо в них прорыты улицы и переулки. Гниение. Тлен. Разложение. Но -тепло. И повсюду среди этих отбросов там копошатся, живут люди. Человеческие отбросы. Нищие, бездомные, калеки. Жуть. Поэт должен видеть это. Нет, это не революция. Это - ночь. Надо всем ночь, передо всем. Может, ночь перед советами? А что после? Ночь советов? Вчера в соседнем доме обыск был. Там старая женщина. Генеральша. И служанка старуха. Служанка та совсем из ума выжила. Приходит по ночам к постели генеральши, та уже встать не может, болеет. А эта пугает ее: ты, говорит, меня заставляла щенят грудью выкармливать. Ты спи барыня. Барыня, а барыня, я тебя все равно убью. Ну и все такое прочее. А вчера -
обыск. Пьяные матросы. А что там искать? Порылись, нашли спиртное, тут же пить устроились. А служанка возьми и подпали квартиру. А двери заперла. Так все и сгорели... Жуть. На улицах городовых убивают. А за что? Городовой - не жандарм. Городовые порядок соблюдают, шпану приструнивали. Боевым офицерам тыловая солдатня и студентики-мальчишки морды бьют. Погоны срывают, награды боевые...
        Он говорил много еще чего, я все не запомнила. Горячился он очень. Руками размахивал, переживал. Кашлял. Тулупчик распахивался и видно было нательное белье, даже рубашки верхней не было, только белье солдатское.
        Тот, второй, на Пушкина похожий, слушал, только тулупчик ему заботливо запахивал. А потом сказал:
        - Возможно, Вы и правы. Только нам нельзя противиться происходящему. Это - возмездие. И нам, интеллигенции, другим, кто мало пекся о своем народе.
        Тот, в тулупчике, начал было спорить, а потом осекся:
        - Вы совесть наша. С Вами спорить нельзя. Вам - верю. В чем-то и не согласен с Вами, но в честность Вашу верю безоговорочно. И в одном Вы несомненно правы: на свой народ мы руку поднять не имеем никакого права. Что бы не случилось. Боюсь только, что другие это сделают. А про русский бунт еще Пушкин сказал, что нет ничего страшнее по всей своей бессмысленности и безжалостности. Брат брата убивать будет, сын отца предаст. А такие, как мы с Вами, они сами себя на таких кострах сжигают. Их и убивать никому не надо. Они сами умрут, от боли за свой народ...
        И он ушел в темноту, бормоча что-то, заметая по улицам тяжелыми крыльями распахнутого навстречу ветру тулупа...
        Второй долго смотрел ему вслед, потом повернулся ко мне и спросил, что я так поздно на улице делаю и как же я до дома добираться буду? Стреляют же повсюду.
        Я ему объяснила, что бегала к знакомым за лекарством, да припозднилась. И еще сказала, что вспомнила его, он у нашей барыни на стенке висит, на фотографии, только там он в рубашке белой, с воротничком-стоечкой, уголки загнуты, и бант красивый вместо галстука.
        Он тогда рассмеялся и сказал, что раз мы такие хорошие знакомые, то он просто обязан проводить меня домой.
        И мы шли по ночному Питеру, и где-то слышны были выстрелы. Mы по дороге почти не разговаривали. Да и о чем ему со мной было разговаривать?
        Проводил он меня до самого порога, барыне велел кланяться. Попрощался
        вежливо и ушел...
        Бабушка остановилась, подошла к Женьке.
        - Что пригорюнилась, ласточка-касаточка? Давай, может, я чего присоветую? Тяжко все самой-то решать. Смотри, сколько у тебя помощников. Может, все вместе подумаем?
        Глава девятнадцатая
        Волшебные Истории Всадника /продолжение/
        Между тем, обмахиваясь беретом, Всадник продолжал рассказывать Волшебные Истории:
        - Видишь ли, Князь, - неторопливо начал Серый. - Есть у тебя дочка-красавица...
        - Hет! - вскричал, даже не выслушав, Черный Князь. - Не смей даже упоминать о ней!
        А дочка у Князя была действительно красоты неповторимой. Родилась она от красавицы-наложницы и еще в младенчестве ее разлучили с матерью, которая вскоре после этого умерла от горя в изгнании и нищете. Других детей у Черного Князя не было. И никого он на этой земле не любил, только дочку-красавицу. И пока она росла, никого к ней не допускал. Сам ей косы заплетал, сам сказки рассказывал.
        Но если мать-покойница наградила дочь красотой неслыханной, то сам Князь одарил ее черным сердцем. Таким же черным, как у него самого. И была его дочь так же коварна, зла и лжива, сколь прекрасна лицом. Кроме отца своего никому не верила, никого не любила.
        И вскричал Князь:
        - Нет! Никогда не будет она в моих Черных делах участвовать! Не будет она за дела мои ответчицей!
        - Как знаешь, - притворно смирился Серый. - Ты - Князь, тебе и решать. Воля, конечно, твоя но без дочки своей не сможешь ты победить народ гор никогда!
        И собрался он якобы уходить.
        - Постой! - вскричал Князь вслед Серому. - Постой! Я... Я подумаю.
        - Не о чем думать, отец, - раздался голос нежный, как дуновение весеннего ветерка. - Я все слышала и хочу знать, что я должна сделать, чтобы покорился этот противный народ?!
        И в зал вошла дочь Князя.
        - Говори! - повелела она Серому.
        И тот, склонив голову, ответил:
        - Сила горного народа в единстве. Им чуждо стяжательство, они равнодушны к богатству, их не купить призраком славы, не поссорить наговорами и завистью. Но есть одно, против чего не смогут устоять даже они - это красота. Только ты - дочь Князя, можешь поссорить этот народ.
        - Не нравится мне все это, - нахмурился Князь.
        - Нет, отчего же, - задумчиво произнесла Дочь. - Я думаю, что он говорит дело.
        Отпустил Князь Дочь в горы. И пришла она к братьям-пастухам, было их пятеро. И любили они друг друга, а их любили все жителя гор за веселый и добрый нрав.
        И поссорила братьев Дочь Князя, пообещав каждому свою любовь, и каждому нажаловалась, что ее домогается другой. Ослепила сердца братьев красота ее. И пошел брат на брата. И пролилась в горах кровь. И стали воевать все против всех. И не помнили даже кто против кого воюет, каждый за себя, и все против всех.
        Ликовал Черный Князь, и собирал кровавую дань с народа гор. И Серый направился в горы, чтобы овладеть душами народа, который невозможно было победить в открытом бою, но который так легко можно было обмануть.
        Но увидал Господь, что творится в горах, которым даровал он Закон Единства. И разгневался Он. Разверзлись скалы под копытами лошадей Черного Князя. И пропасть поглотила и его, и его свиту и Дочь-красавицу, и Серого.
        И сказал Господь народу гор так:
        - Не хотели вы жить по Закону Единства - живите по праву сильного. Я разделяю вас. Теперь у каждого будет свой народ. Каждый будет сам по себе, а чтобы бесправие совсем не истребило вас - будет следить за порядком Орел с Золотыми Перьями. И будет он соблюдать, чтобы никто не встал выше другого. Никто и никогда...!
        Я так велел! Я - Орел с Золотыми Перьями выполняя волю Его. Не у невинного я отнял жизнь, а у виноватого перед Законом. Но у меня случилась беда. И если ты, Дэв, поможешь мне, то я спасу твоего Дэвчика. Но я могу это сделать только в обмен. Пролетал я через узкое ущелье и поломал свои Золотые крылья. На хватает теперь моим крыльям размаха и плохо держат они меня.
        - Чем же я могу помочь тебе?
        - Это твоя забота.
        И дал мне Орел срок три дня. Два прошли, идет третий. Хочешь получить своего сына, которого мне отдал добровольно, помоги мне вернуть моего Дэвчика.
        - Как же я помогу тебе? Что я могу сделать для Орла?
        - Не знаю. Думай. Ты - Горный Дух, может что и сумеешь. Я не смог.
        Вот такую историю рассказал Горный Дух Субтилию. И тут же исчез.
        Король быстро спустился с гор и, загоняя коней, бросился во весь опор в Город. И как только миновал он ворота городские, велел палить изо всех пушек и собирать народ на площадь. И когда площадь наполнилась народом так плотно, как кошелек у скупердяя, Субтилий обратился к подданным:
        - Я больше никуда не успею. Я обращаюсь к вам сегодня не как Король, а как отец. И прошу вас: помогите мне ради ваших детей! Я богат, но все золото мира не может помочь мне. У меня сильная армия, но и она бессильна. Одна надежда на мастеровые ваши руки и умные головы. Если вы мне не поможете - никто мне не поможет. Если вы сумеете помочь - просите, что хотите, - все исполню.
        И ответили ему Старейшины, посовещавшись:
        - Мы сделаем все, что сумеем. И что не сумеем, мы тоже сделаем, раз речь идет о жизни ребенка.
        До утра горел свет в мастерских златоткаческих, гремели молоты в кузницах, стучали челноки ткачей. Все работали - не покладая рук. Не было в городе человека, который не участвовал бы в этой работе...
        Разбудили Короля на рассвете. Дали ему коней самых быстрых, и послали с ним провожатыми самых умелых ремесленников.
        Прокричал Король-отец в горах Горного Духа и велел звать Дэва. Явился сердитый Дэв:
        - Не должен я встречаться с человеком, не причиняя ему зла.
        Отвечал ему Горный Дух:
        - Не кричи так, нет у нас времени. Мы нашли то, что нужно Орлу. Король хочет сам вручить это Орлу. Он - прав. Не нам с ним спорить.
        Задумался Дэв, но повел всех к Орлу. И спустился Орел с вершины, тяжело махая крыльями.
        - Почему столько много всех? Я что - звал гостей?!
        Вышел вперед Субтилий и сказал:
        - Великий Орел! Мы все в твоей власти. Ты вправе наказать нас. Но сначала разреши нам сделать то, для чего мы пришли к тебе.
        - Делайте ваше дело, - сказал Орел.
        Хлопнул в ладоши Король-отец, выехали его слуги с ремесленниками, раскатали ковры, которые привезли с собой, и в которые оказались завернуты Золотые Перья, которые были златотканые и крепились легчайшим каркасом. И были вытканы они из крепчайших нитей, не уступающих прочностью граниту скал.
        Помогли почтительно приладить эти перья Орлу. И взмахнул Орел крыльями, и потекли две величавые златотканые реки. Взлетел Орел в небо, сделав пару кругов, вернулся обратно.
        Сказал, взмахнув крылами:
        - Я дарю жизнь всем детям, попавшим в беду: и сыну Дэва, и сыну Горного Духа, и сыну Короля Субтилия. Вы помогли мне. И за это я дарую жизнь и здоровье детям Города, которые болеют. Это мой подарок чудесным Мастерам. Что подарит Король - это его дело. Идите все с миром. Да будут ваши дети счастливы. Мир вам всем! И моя благодарность да пребудет с вами!
        Сказал так Орел и улетел. И расступились скалы, и все дети вернулись живые и здоровые. И все распрощались друг с другом.
        Вернулся Король-отец с сыном в Город, жители которого помогли им.
        Опять стреляли пушки, звонили колокола, и в каждый дом заходили королевские глашатаи, чтобы никого не пропустить. Вышел Король к народу, и вынес своего сына. И впервые народ кланялся Королю, а Король - народу. Сказал Король-отец так:
        - Кланяюсь я рукам вашим умным, разуму вашему крепкому, сердцам вашим добрым. Вы спасли мне сына, просите все, что угодно. Мне ничто не покажется много для вас.
        Ответили горожане так:
        - Если бы мы помогли Королю - мы запросили бы награду. Ибо за труды просить вознаграждение не зазорно. Но мы помогли отцу. И нам, самим детей имеющим, награду просить за помощь не к лицу. Да и нет большей награды, чем здоровье наших детей, которое вернулось к ним. Подари ты нам память. Подари Городу - Герб.
        Растрогался Король Субтилий:
        - Вы не только великие мастера, но еще и скромные, благородные люди. Злато и богатство - тлен. Память - бессмертна. Я, получив от вас жизнь сына моего, хочу подарить вам, кроме Герба, самое дорогое для каждого человека волю. Я объявляю ваш Город - Вольным Городом. Нет отныне над вами никакой власти, даже королевской. Нет никаких на вас налогов. Это подарок от имени моего сына. Чтобы помнил он, когда вырастет, кому жизнью обязан. А на Гербе вашем будет парить Орел с Золотыми Перьями. А под ним будет щит, разделенный на четыре части. В каждой из частей: игла, молот, циркуль, и книга. А на самом щите пускай сидит сова - символ мудрости, держащая корону, как символ того, что не мудрость сильна властью, а власть сильна мудростью.
        Вот так получил волю Город, в котором сидел на базаре продавец копилок.
        Шли по торговым рядам цеховые Старшины, выискивали таланты незамеченные. Да и просто мастерству радовались, заодно и присмотреть, не пренебрегает ли кто трудом своим, не позорит ли звание Мастера, и цеховые знамена плохим товаром.
        Радовались Старшины отсутствием такого. Значит, хорошо учили с малолетства мастерству, крепко в память заложили, что лучше ничего не делать, чем делать что-то плохо.
        Собрались они уходить, когда Старейшина ремесленников заметил в самом углу базара злополучного Горбуна, торговавшего своими кошками-уродами...
        Глава двадцатая
        "Наше время - Полночь!"
        Пока Всадник продолжал, в бывшей квартире Пупкина полным ходом шел военный совет.
        Бабушка Горемыкина уговаривала Рыжую Женьку, впавшую в несвойственную ей нерешительность:
        - Ты, голуба, об нас не печалуйся. Ты все об дружках-приятелях своих печалуешься, которые погибли, когда вы за островами коралловыми, да за пальмами ездили, а через это и нас погубить боишься. В том, что тогда случилось, твоей вины нет. Судьбу каждый сам себе выбирает. Это только кажется, что судьба-злодейка сослепу на человека кидается. Не бывает слепой судьбы. Если что и случается, человек к этому сам шел. Хотел, не хотел, а шел. И ты за нас не решай. Мы все сами сюда пришли. Каждый сам за себя решил. А как оно все дальше будет - не нам решать. Хуже всего будет то, если мы ничего не сделаем.
        Женька что-то решила и хлопнула в ладоши. При этом опять сверзился с табуретки задремавший Самовольный Домовой. Он ползал по полу, собирал свои бумажки и бормотал:
        - Она кааак хлопнет! А я кааак хлопнусь? Ух ты! Событие! Даже два события сразу. Ух ты! А она...
        Он заметил, наконец, что все собрались около Женьки и проскользнул под ногами у всех в первый ряд. Женька отдавала распоряжения:
        - Времени у нас почти нет. Ровно в Полночь - начинаем. Пока Всадник рассказывает Истории, мы должны попробовать хотя бы уравнять силы. Они в трансе. Будем таскать их сюда, при дневном и электрическом свете они бессильны. Каждый будет действовать самостоятельно, обязательно в полнейшей тишине. Остаются: бабушка Горемыкина, Королева Летучая Мышь, Клопулина. С ними самые сильные Летучие Мыши, будете принимать и охранять пленных. В чулан пихайте, там лампочка сильная. Не хватит места - в комнате по клеткам распихивайте, мы тут собрали клетки где могли. Все остальные - за одной. Наше время - Полночь!
        Женька скользнула за двери. За ней, обгоняя ее, заскользили в бесшумном полете Летучие Мыши. Черной тенью промелькнули воронята с мудрым вороном Яковом во главе. Прокатился, отдуваясь, Гадкий Мальчик, на которого нечаянно наступил Домовой, бежавший, не глядя под ноги. Он только чуть слышно произнес: " Умпся!" - это Гадкий Мальчик укусил его за попку, и помчался дальше, потирая укушенное место.
        У входа в подвод Женька сказала:
        - Вперед! Но осторожно и тихо. Делать что-то не быстрее, чем думает голова. Пошли!
        Летучие Мыши, на мгновение зависнув над серой толпой, тщательно выбирали жертву, стремительно и бесшумно падали вниз и так же бесшумно взмывали вверх, унося с собой добычу. Откуда-то из самой гущи серых, выкатился Гадкий Мальчик. Глаза у него выпучены, сам он еле передвигался, а изо рта торчало около дюжины крысиных хвостов. Он с трудом катился к выходу - разгружаться.
        Самовольный Домовой ходил, приладив на спину большой короб, с лукошком через руку. Он ходил среди толпы, словно по лесу, собирая грибы. Наклонялся, подносил аккуратно к глазам, и бормотал при этом:
        - Так, Хромулек мы берем, Хромульки - это изрядная гадость, а это что у нас такое? Это у нас крыса. Крыс пускай Летучие Мыши таскают... А вот Темнулек мы очень даже берем. 0оочень. Пожалте в лукошко...
        Когда лукошко у него наполнялось, а происходило это довольно быстро, он пересыпал его в большущий короб, висевший за спиной.
        Снулик набивал мышей в карманы, а Хромулек складывал за пазуху Локтем он прижимал к себе Темнульку, потом запихивал кого-то под другой локоть, потом брал в обе руки еще по какой-либо твари, и нес их на выход. Ходил он совершенно бесшумно, по самым темным углам. Все бы хорошо, но только он постоянно засыпал в самых неподходящих местах: то прислонясь плечом к косяку, то к стенке в подъезде. Хорошо еще, что в обе стороны шло непрерывное движение и Снулика периодически толкали, из него сыпалась добыча, он собирал ее и нес дальше...
        Воронята брали мышей и крыс в когти, подхватывали клювами, и неустанно сновали туда-сюда. Даже Летучий Кот заявил, что он раскаивается, и занимает по отношению к серым крайне непримиримую позицию. И теперь из углов, в которые залетал Кот, раздавалось тихое и вдумчивое чавканье. Летать он вскоре уже не мог. И не пытался. А вскоре и вовсе передвигался исключительно ползком, по причине перегруженности желудка.
        Рыжая Женька, принесла с собой большущее ведро, веник и совок. Теперь она быстро и привычно заметила серых существ в совок, и вытряхивала в ведро, которое по мере заполнения относила на первый этаж. Возвращаясь с очередным опустошенным ведром в подвал, она увидела на пороге Самовольного Домового. Он сидел, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону, повторяя одно и тоже:
        - Нет, это невыносимо! Нет, это невыносимо!
        Женька остановилась, чтобы успокоить Домового:
        - Не переживай. В конце концов, ты же не убиваешь серых, а обходишься с ними вполне гуманно.
        Домовой поднял голову и схватил Женьку за руку:
        - Ты должна! Ты просто обязана мне помочь! - горячо забормотал он. Это невыносимо. Одному совершенно невыносимо. Надо хотя бы вдвоем. Помоги мне! Помоги!
        И он указал на здоровенный короб, который стоял рядам с ним, доверху набитый Хромульками и Темнульками.
        - Видишь, сколько напхал?! Одному это никак невыносимо. Надо выносить это вдвоем. Помоги, а?
        Женька не удержалась, и звонко щелкнула Домового по стриженой башке. Звон получился неожиданно приятный, но очень уж звонкий. Домовой собрался обидеться, но Женька подхватила короб с одной стороны, и ему не осталось ничего другого, как взяться с другой. Когда они внесли короб в комнату, то Домовой даже присвистнул.
        Все, буквально все пространство было заполнено и забито подвальными обитателями. Повсюду пищали мыши и крысы, фрякали и фрюкали Хромульки и Темнульки. Серые были распиханы повсюду: в клетки, в коробки, в сетки, в авоськи, на антресоли, в ванную, даже в унитаз.
        - Надо их куда-то девать, - пожаловалась бабушка Горемыкина. - Здесь уже совершенно некуда. Не рассчитали мы. Их больше и намного, чем мы думали. А вы, голубчики, все тащите и тащите...
        Женька нахмурилась, задумалась. Конечно, что-то надо делать. Но куда девать еще этих тварей? Не таскать же на пятый этаж? Тем более, что сейчас они дрожали и пищали от ужаса, но отпускать их нельзя было ни в коем случае, по крайней мере до тех пор, пока не разобрались с Мышатником и не спасли Всадника и Перстень.
        Выручила бабушка Горемыкина!
        - Женечка, а давай мы их в мусорные контейнера, которые во дворе стоят, складывать будем. Подкатим их поближе к подъезду, и прямо из подвала - в контейнер. Мало если будет для этой нечисти, мы из соседних дворов ради такого дела прикатим. Позаимствуем ради такого дела-то...
        - Ради какого дела? - вывернулся откуда-то любопытный Домовой.
        - А тебе-то что, шиш старый? - добродушно огрызнулась бабушка Горемыкина. - Мало того, что старый, так он еще и любопытный.
        - Это кто старый?! - возмутился Домовой. - Кто старый-то?! Я?! Да я по нашим мерками, по домовым, совсем еще молоденький! Я еще, можно сказать, совсем юноша. Во!
        - Клопулина, голубушка моя, подь-ка сюда, милая, - позвала бабушка. Подь скорее, родимая, я тебя с вьюношей познакомлю. Может, утащишь ты его к себе под обои?
        - Ну вот. Зачем так сразу? Я сам к ней пойти могу, так бы и сказала сразу... А то под обои...
        Домовой засуетился и боком проскользнул в прихожую, где и столкнулся с Клопулиной. До Женьки и Бабушки донесся разговор следующего содержания:
        - Там меня звали, кажется?
        - Хе-хе-хе, нет, дорогая. Это мы с девочками пошутили малость.
        - С какими девочками?!
        - Так с ентими, это...
        - Не такай, а отвечай, когда тебя спрашивает жертва твоего рокового обмана? С кем ты изменял мне в комнате, уединившись с девочками, вместо того, чтобы всеми фибрами и жабрами своей черной души, зачерствевшей от твоего коварства, спешить к единственно любящей тебя по-настоящему трепетно девушке?! С кем ты находился в комнате?! Сколько их было?! Ты - плотоядное животное! Тебе мало одного, нежно влюбленного в тебя существа? Ты был с двумя женщинами?! О горе!
        - Клопулиночка, это...
        Слова прервал знакомый Женьке приятный звон.
        - Ой, я же того...
        - Ты уже не просто того, а совсем того! - бушевало нежное, трепетное существо.
        - Тык это же...
        Приятный звон.
        - Ой, но я же...
        Приятный звон.
        - Ой! Да погоди же ты! Что я, колокол, что ли?!
        Звон - переходящий в гудение.
        Бабушка и Женька выглянули в коридор. Перед ними стояла тонюсенькая Клолулина, напротив которой подпирал спиной стену, глупо улыбаясь, Самовольный Домовой, с совершенно вылезшими из орбит глазами.
        - Ну, я пойду... Это... Крыс пойду пасти... Это... Мышей... Это... Мышей пойду выращивать... - забормотал он бессвязно, собирая по полу лукошко и короб, одновременно пятясь к выходу.
        Сделав всем ручкой, он вышел на заплетающихся ногах, неуверенной походкой. Женька покачала головой и вышла следом. Она спешила в подвал.
        Глава двадцать первая
        Волшебные Истории Всадника /продолжение/
        Войдя в подвал, она озабоченно посмотрела на часы, и покачала головой. Направилась было к Всаднику, но тот остановил ее движением руки, давая понять, что видит происходящее вокруг, но подходить к нему не надо.
        Мышатник на мгновение очнувшись, тоже что-то заметил. Он открыл уже рот, но Всадник свободной рукой прихватил его за полу и притянул к себе, потом наступил на край длинного серого плаща Мышатника, и приставил к его животу кинжал.
        Теперь Всаднику стало совсем тяжко: шпагой он щекотал горло Какашкину, а кинжалом удерживал на месте Мышатника. При этом он должен был не прерываясь рассказывать свои бесконечные Волшебные Истории:
        - Собрался уже суровый Старейшина ремесленников отчитать нерадивого мастера, наплодившего таких уродов, да еще и поощряющего своими игрушками стяжательство, но заметил, что мастер горбат.
        Смутился Старшина, и пожалел уродца. Слукавил он перед собой. Подумал он при этом так: вот сидит человек, который не может делать какой-либо другой работы по причине своего увечья, с трудом научился бедняга лепить этих уродцев. Господь не дал ему таланта, и не дал возможности работать так, чтобы прокормить семью, а просить милостыню это человек, наверное, стесняется.
        Поразмыслив так, Старейшина купил у Горбуна самую уродливую кошку-копилку, заплатив за нее большую золотую монету.
        Весь базар ахнул. Bсe знали, что Старейшина может пожурить мастера, может похвалить его, но что Старейшина покупает очень-очень редко, и только изделия Великих Мастеров.
        Базар зашумел, закипел, зашептался, задумался, заволновался...
        А поскольку Старейшина никому не пояснил свой поступок, то правильно поняли почему он купил это страшилище, только совсем немногие. Все остальные пришли к выводу, что они сами чего-то не поняли в мастерстве Горбуна, просмотрели то, что смог увидеть только такой Великий Maстер, как Старшина ремесленников.
        Что поделать -замечательные мастера и искусные ремесленники, они были все-таки людьми мастеровыми, неискушенными во всех тонкостях всех ремесел. Прекрасно зная свое дело, все тонкости в нем, они доверяли мнению других, когда речь шла об изделиях другого цеxa.
        Решив, что они не сумели разглядеть нечто, действительно достойное внимания, стали наперебой покупать изделия Горбуна. По базару пополз, а потом и просто полетел слух, что появился в Городе чудо Мастер за изделиями которого приходил на базар сам Старейшина. И не просто купил, а отдал за глиняную безделицу целую большую золотую монету!
        Слух переполнил базар и выплеснулся из него, как вода из кипящей кастрюли, на улицы Города. Валом повалил народ посмотреть на этого чудо-Мастера и его изделия.
        И заморские купцы, и просто досужие и праздные гости бросились на базар, скупать эти чудесные изделия, чтобы потом развести их по всему миру, славя Горбуна.
        За то, за что с утра никто не давал и медной монеты, платили серебром, а к обеду - только золотом!
        В мгновение ока раскупили товар Горбуна. А народ все подходил и подходил. И все спрашивали только одно: будет ли еще товар?
        Шумела толпа вокруг Горбуна. А он молча сложил мешок, так же молча и не считая, ссыпал золотые и серебряные монеты в большой кошель у пояса так небрежно, словно это было не серебро и золото, а простая мелкая медь.
        Перекинул он мешок через плечо, и пошел прямо на толпу, низко наклонив голову, укрыв лицо капюшоном. Толпа разом притихла и расступилась, пропуская его, не зная сама, почему она это делает. Горбун побрел, загребая ногами базарную пыль, через Городские ворота...
        Когда самые любопытные выскочили следом за ним, чтобы посмотреть, куда же он пойдет, того и след простыл. Только здоровенная крыса, горбатая, с розовым голым хвостом, косясь на людей красным, налитым кровавой злобой глазом, перебежала дорогу прямо по ногам любопытных, изрядно их напугав, и скрылась в какой-то щели, так и не обратив на людей никакого внимания.
        Любопытные потолкались около ворот, посудачили между собой и разошлись. Но в Городе до самого позднего вечера, до самого-самого позднего вечера, только и говорили в каждом доме, что о Горбуне и о его кошках-копилках.
        Рано утром, как всегда, люди заспешили в цеха и на базар.
        И самые ранние покупатели и торговцы увидели сидевшего на коврике, в углу, расставив перед собой прямо на земле кошек, Горбуна.
        Сыпались золотые в базарную пыль к ногам Горбуна. Не наступил еще полдень, а весь товар у него был раскуплен.
        И опять стояла напротив него толпа и спрашивали люди, когда будет еще товар.
        Опять не отвечал Горбун, молча, как и накануне, собрался, и ушел через те же ворота, загребая пыль ногами, унося на плече пустой мешок, и тугой кошель у пояса. Помчались вслед за ним мальчишки, но только опять большущую горбатую крысу увидали они.
        Тогда многие удивились и вспомнили, что в Городе уже много десятилетий не было ни одной крысы. Но тут же о ней и позабыли, заспорив о том, куда же мог подеваться Горбун.
        Так и не придя к единому мнению, они разошлись, поскольку дел у каждого имелось превеликое множество.
        Но в Городе стали происходить престранные дела: по ночам тех, кто купил у Горбуна кошек-копилок, начинало будить мяуканье. Они просыпались, зажигали свечку, обходили весь дом, в поисках кошки, но никого не находили. Полусонные горожане возвращались в постели, но стоило им задуть свечу в изголовье, как тут же снова возникало протяжное мяуканье.
        Наконец один горожанин, ошалев от ночных воплей, обходил в сотый раз свой дом в поисках невидимой кошки, и наткнулся на стоявшее на подоконнике глиняное изваяние горбатого уродца. Он взял кошку в руки, повертел ее, и заметил сзади щель для монет. И вспомнил, что это - копилка. Не очень понимая спросонок зачем он это делает, бросил туда несколько монет. Потом он побрел спать, и - о чудо! - мяуканье прекратилось. Довольный и радостный избавлением от мучений, он рассказал утром об этом своим соседям. Те рассказали своим соседям, и так далее...
        Так горожане стали спать, не опасаясь, что их разбудит кошачье мяуканье.
        Но теперь им приходилось помнить не только о своих делах, но и о том, что надо отложить несколько мелких монет, чтобы было что бросить вечером в утробу глиняным кошкам-копилкам. Горожане быстро привыкли к этому. Многим даже нравилось, как весело звенят монеты в утробах уродцев. Многим даже стало казаться, что на брезгливо-унылых мордочках стали появляться улыбки. Вернее, подобия улыбок. А другим понравилось уже не то, что прекратилось мяуканье, а то, как наполняются утробы уродцев.
        А кто-то подумал о том, что так можно скопить много-много денег и разбогатеть. И этот кто-то стал ограничивать себя во всем, чтобы сэкономить монету-другую для глиняного уродца.
        И глядя на него, стал копить деньги другой, а потом - третий, четвертый...
        Скоро весь Город погряз в жадном накопительстве. Кошки-копилки раскупали нарасхват, но зато отказывали себе в другом, даже самом необходимом, думая о том, что вот накопится огромная сумма денег и вот тогда...
        А пока все ходил грязные, оборванные и голодные. Мастерские закрывались одна за другой, никто ничего не покупал. Все копили. Скоро у каждого горожанина стояло дома по несколько битком набитых кошек-копилок.
        Но разбивать их жалели. Хотели накопить еще и еще. И покупали все новые и новые копилки, а сами попрошайничали на улицах.
        Но никто никому ничего не подавал и не давал. Все стали воровать и грабить, обирать друг друга. Копилки стояли набитые деньгами, а сами люди жили в беспросветной нужде, грязные, дрожащие от холода, голодные. Все стали подозрительны, жадны и лживы по отношению к другим.
        Весь Город был подчинен одной страсти: копить, копить, копить...
        Когда же, совсем оголодав, один горожанин попробовал разбить копилку, то она зашипела на него ужасным шипением. Испугался горожанин, и отдернул руку. А поздно вечером он шел, прижимаясь к стенам, оберегая на груди кошку-копилку. Он искал Горбуна. На улицах было темно и страшно. Вдоль пустынных тротуаров свистел ветер. Горожанин шел туда, куда его гнал, подталкивая в спину, мусорный ветер.
        И привел он его к воротам Города. Он остановился, огляделся по сторонам, и в стене, возле самых городских Ворот, он разглядел крохотную дверцу. И очень удивился, что бывая здесь почти ежедневно, он не замечал этой странной дверцы на протяжении многих лет, прожитых им в Городе. Почему-то, он сам не знал почему, он точно знал, что ему нужна именно эта крохотная дверца.
        Он сел на корточки и с трудом приоткрыл дверку, поддев пальцем.
        - Эй! Есть там кто за дверями?! Выйди! У меня к тебе дело!
        Прокричал горожанин в темноту.
        К его удивлению из-за двери, из темноты, раздался голос:
        - Если пришел, проходи. Я не люблю разговаривать на улице.
        Горожанин огляделся, и с удивлением заметил, что дверца стала совершенно нормального размера, и он спокойно может пройти в нее, даже не пригибаясь. Но уже заходя в дверь, он поднял голову и с ужасом понял, что это не дверь увеличилась, а его кто-то уменьшил.
        Но что оставалось делать? Он вошел в двери, и спустился по ступенькам. Пройдя по узкому, длинному коридору, он оказался в огромном зале, где по стенам горели воткнутые в специальные держатели, факелы, освещая мрачную роскошь зала. На стенах висело дорогое оружие, осыпанное драгоценными камнями. Тяжелыми волнами спускалась со стен парча, отсвечивая черным золотом. В центре зала стоял большой стол, возле которого горел огонь в чаше, покоившейся на треножнике. Вокруг не было ни одного стула, скамейки, или хотя бы табуретки. Крышка стола сделана была из цельного куска черного полированного мрамора.
        - Что скажешь, горожанин? Какое у тебя ко мне дело? - Раздался за его спиной тихий голос.
        Это заговорил Горбун, вышедший из тени. Капюшон плаща скрывал в тени его лицо, только высверкивали из-под капюшона красноватыми бликами глаза. Горбун подошел к горожанину неслышными шагами. Заглянул ему прямо в лицо, как иголками уколол, и выдернул, ни слова не говоря, у него из-под локтя кошку-копилку.
        Горбун захихикал, поставил ее на стол, ласково погладил по горбатой спине. При этом горожанин готов был поклясться, что услышал как кошка выгнула спину и замурлыкала.
        Горбун спросил, не оборачиваясь:
        - Что надо? Только быстро! Мне некогда.
        Горожанин стал путано и длинно объяснять, но Горбун, не дав ему даже закончить, резко перебил:
        - Половина моя.
        - Чего половина? - не сразу понял горожанин, но тут же сообразил, и возмутился. - За что - половина? За то, чтобы разбить какую-то копилку?! Где такое видано?! Это же мои деньги! Я их накопил!
        - Твои деньги - ты и доставай, - резко ответил Горбун, отодвинув копилку на край стола.
        Горожанин схватил ее трясущимися от жадности руками, и засунул поскорее за пазуху. Оттуда немедленно раздалось сердитое, злобное шипение, и не на шутку перепуганный горожанин, вздохнув, вынул копилку обратно, и обреченно поставил ее на стол.
        - Согласен! Разбивай, - вздохнул он еще раз.
        - Еще бы ты не согласился! - зло усмехнулся Горбун. - Куда бы ты от меня делся?!
        Он пододвинул по столу копилку к себе поближе, пробежал по ее спине пальцами, словно успокаивая, и - взмахнув рукой, с неизвестно откуда взявшимся в ней молотком, опустил его прямо на горб кошке...
        Раздалось, как показалось горожанину, резкое мяуканье, потом его тут же заглушил звон, посыпались на стол и на пол черепки и монеты.
        Горбун молча позволил горожанину ползать по полу и собирать эти монеты, потом он все также, жестом, предложил ему ссыпать все найденное на стол и сам, пересчитав, разделил монеты пополам.
        Одну половину он небрежно подвинул горожанину, а вторую ссыпал в известный всему Городу кошель у пояса. Брезгливо дождавшись, когда горожанин соберет и распихает свою долю по карманам, Горбун молчаливым жестом отправил его домой.
        Тот, согнув спину, вышел на улицу. Оглянулся. Дверца за его спиной стала опять совсем крохотной. В нее могла протиснуться, ну разве что, большая крыса.
        С этой ночи у маленькой дверцы в стене каждую ночь выстраивались молчаливые очереди, в которых стояли люди, прятавшие что-то на груди под одеждами. Никто из горожан не мог самостоятельно разбить свою копилку. Кошки шипели, скалились, а иногда, говорят, даже жестоко кусались. Вот и шли горожане к Горбуну, который один только имел власть над своими уродцами.
        А он забирал у них ровно половину с таким трудом накопленного, только за то, что разбивал копилку. И ладно бы еще так. Но люди, заболевшие стяжательством, потратив немного денег, утолив голод тут же шли и покупали новую копилку, и складывали опять туда гроши, чтобы опять отнести Горбуну половину.
        Скоро Горбун не вылезал из своей норы даже для того, чтобы продать новые копилки, взамен разбитых. Копить стало нечего. Теперь он разбивал самые последние копилки в Городе, чтобы вытрясти оттуда последние гроши...
        Настала, наконец, ночь когда никто не пришел к нему.
        Тогда он, брюзжа и ругаясь, выполз в Город.
        То, что он увидел, было ужасно. Люди Города, обнищав до предела, оголодав, бросались один на другого, чтобы отнять последнее. И перебили они друг друга в жестоких схватках. Не было больше в Городе живых. Повсюду лежали трупы. Черный дым стелился по земле. Догорали прекрасные дома, чернели дырами выбитые яркие витражи. Пнями торчали вырубленные прекрасные сады, которые радовали всех.
        Смерть и запустение воцарились в Городе.
        Вышел Горбун на середину некогда веселого и шумного базара, и встал он посередине базарной площади, еще недавно такой шумной, веселой, красочной и яркой. Откинул он капюшон, закинул высоко голову и засвистел, прижав двумя длинными и острыми передними зубами нижнюю губу. Свистел он долгим, протяжным свистом.
        А в городские ворота робко, по одной и парами, заскользили тенью неуверенные мыши и крысы.
        Вскоре их стало больше. Потом - еще больше. И они все прибывали и прибывали. И скоро вливались в Город сплошным потоком, заполняя улицы и переулки, дворы и подвалы, дома и площади. Казалось, что никто и ничто не остановят эту реку, серым потоком затопившую Город...
        Глава двадцать вторая
        Битва
        Рассказ Всадника прервал дикий вопль. Вопил, поджимая хвост, Летучий Кот, вокруг которого бегал Самовольный Домовой, не зная, как заткнуть ему пасть. Одной рукой он удерживал Кота за шкирку, а второй пытался захлопнуть вопящую пасть.
        Кот, понимая, что ему угрожает, наоборот, старался не закрывать свою глотку, продолжая орать, разевая ее все шире... В темноте Домовой наступил ему на хвост, он заорал, Домовой схватив его за шкирку попытался заткнуть ему пасть, и вот что получилось.
        Этот душераздирающий вой всполошил весь подвал, сведя на нет все усилия продержать в полудреме серое воинство.
        Какой тут начался переполох!
        Из коридора, не разобрав что к чему, бросая добычу, неслись Летучие Мыши, воронята, и все, кто относил добычу. Не понимая, что произошло, они сходу и слету вступали в бой, бросаясь на мышей, крыс, Хромулек и Темнулек.
        Те, в свою очередь, очнувшись от чар рассказов, понимали, что на них нападают, и бросались на врагов.
        По всему подвалу кипела беспорядочная, жестокая битва. Все били того, кто попадался под руку. Чаще всего под руку, а точнее, под ноги, попадался Гадкий Мальчик. Его не пинал только ленивый, а он летал от одного к другому, а поскольку разбираться и оглядываться, кто на тебя нападает, было всем некогда, ему доставалось и от чужих, и от своих. А в темноте ему, бедолаге, даже увернутся было некуда. Какое-то мгновение сражение стало напоминать футбольный матч.
        Гадкий Мальчик с трудом сумел извернуться, изловчился, подпрыгнул, и вцепился зубами в чьи-то штаны. Как выяснилась позже, не только в штаны. Чтобы его не начали снова пинать, он намертво сцепил зубы. Как оказалось, штаны принадлежали Мышатнику. И то, что прикусил Гадкий Мальчик, тоже принадлежало ему, вместе со штанами. И судя по воплю, который издал Мышатник, он одинаково дорожил и тем, и другим.
        Бедняга Мышатник! От укуса он дернулся, а Всадник, решив, что он решился напасть, сделал взмах кинжалом, Мышатник в это время подпрыгнул от ужаса и боли от укуса, кинжал соскользнул и разрезал только ремень на штанах Мышатника. Тот попытался отпрянуть, но запутался в упавших штанах, лишившихся поддержки ремня, и рухнул на пол.
        Когда же он попытался подняться и потянулся для того, чтобы надеть штаны, Гадкий Мальчик, на которого эти штаны упали, укусил Мышатника за палец.
        И вот тут-то Мышатник и потерял остатки разума. Он, конечно, был большой подлец, но еще в большей степени он был трусом, а кусающиеся штаны повергли в ужас его трусливое воображение. Он посчитал это проявлением какого-то колдовства, которому ему, Мышатнику, нечего было противопоставить.
        Он тихо и покорно лег на пол. Голову ему удалось засунуть в штаны, тыльная часть его высвечивала во всей своей безобразной наготе, а сам он в покорном ожидании и ужасе, смиренно отдался на волю провидения. Он вздрагивал, всхлипывал, и обмирая слушал звуки боя. Он умел безжалостно отправлять на смерть других, но когда дело касалось его самого...
        Битва, несмотря на это, принимала для Женьки и ее друзей не лучший ход. Хорошо еще, что во время рассказа Всадником Волшебных Историй удалось значительно сократить ряды серых, но все равно их оставалось значительно больше, чем Женькиных друзей, к тому же не очень привыкших к потасовкам. И как ни пытались они возместить беззаветной храбростью отсутствие воинского искусства, их повсеместно теснили опытные в сражениях крысы, к тому же разделяя их и заставляя сражаться поодиночке и вдали друг от друга.
        Огромное количество тварей собралось вокруг Всадника, который не мог вступить в битву, поскольку не спускал глаз с Какашкина, не смея причинить ему вред до тех пор, пока он не повернет на пальце Перстень. Сам Какашкин находился в полуобморочном состоянии.
        Всадник отбрасывал ногой самых наглых тварей, но те решились:
        - Считаем до трех, и бросаемся все разом! - командовал ими кто-то из-за спин. - Даже если мы не сможем ничего ему сделать, Какашкин успеет повернуть Перстень дважды. Приготовились! Считаю! И - pppaз!
        Женька и ее друзья услышав это, попытались отчаянно прорваться на помощь Всаднику, им удалось потеснить врага, но большего сделать они не смогли.
        В воздухе зависли крупные Хромульки и Темнульки, не давая взлетать Летучим Мышам, либо загнав их в угол...
        - Двааа!
        Крысы и мыши в нетерпении застучали хвостами по полу.
        И еще раз грудью бросились Женька и ее друзья вперед, в отчаянную атаку! Весь пол подвала был усеян телами мышей, крыс, Хромулек, Темнулек. И еще горы добавились к ним.
        Но и эта яростная атака не принесла успеха. Под вопли отчаяния, вырвавшиеся из глоток героев, раздалась торжествующая команда:
        - Tppppи!
        Бросились на Всадника твари сбивая и топча друг друга. Отвел на мгновение кончик шпаги Всадник.
        Повернул Какашкин Перстень. Повернул он его дрожащей рукой раз, а второй не успел. Выпрыгнув из самой круговерти боя, который разгорелся с новой силой и отчаянием, в невероятнейшем прыжке бросился на него Гадкий Мальчик, и вцепился зубами в пальцы на руке Какашкина.
        Той руке, которая поворачивала Перстень.
        Какашкин завопил от испуга, затряс в воздухе рукой, но стряхнуть Гадкого Мальчика не смог, тот вцепился мертвой хваткой.
        Рванулись Женька и друзья ее с новой силой, замешкалось, смутившись, серое войско.
        А тут еще распахнулись подвальные двери, и в них ворвались все те, кто оставался сторожить пленных. Впереди всех семенила бабушка Горемыкина, вздымая над головой скалку.
        За ней следом ворвались самые сильные Летучие Мыши, сразу потеснив Хромулек и Темнулек, дав возможность вступить в бой Летучим Мышам.
        Но самое невероятное совершила эфемерная Клопулина. Она сделала то, что не удалось ни ее друзьям, ни Всаднику, на протяжении всего тяжелого сражения. Прозрачной, почти невидимой тенью, проскользнула она над отчаянно дерущимися противниками, подлетела к Какашкину, и шепнула ему ласково на ухо:
        - Устал, милый, давай подержу...
        И безо всяких усилий, он отдал ей Перстень.
        Но тут взвыл, приподнявшийся с пола Мышатник, и схватил проплывавшую в воздухе Клопулину за ноги. Она задергалась, но быстро поняв, что ее воздушных сил недостаточно для того, чтобы бороться на равных с Мышатником, бросила Перстень в сторону Женьки. Сил у нее оказалось совсем мало, и Перстень упал в самую гущу дерущихся.
        В то же мгновение все бросились туда - в середину зала. Все свечи были погашены и затоптаны, подвал погрузился в полный мрак. Дрались со всей яростью. Все понимали, что наступает развязка, и дрались с утроенной и удесятеренной силой и яростью.
        В бой вступил Всадник. Клубок дерущихся прокатился по полу, перевернул последний, остававшийся еще на ножках, стол с горевшими свечами. Наступила тьма. Подвал освещали только вспышки молний - это шпага Всадника металась, выкашивая целые ряды врагов.
        Это и решило исход битвы, войско Мышатника, быстро сообразив, что с таким противником сражаться бесполезно - долго не навоюешься, начали просить о пощаде, загнанные в угол, дрожащие и испуганные.
        - Свет! Зажгите свет! - кричал кто-то в темноте.
        Свечи зажгли и все увидели жуткую картину безжалостной битвы: подвал был завален телами погибших. Оставшиеся в живых с трудом приводили себя в порядок, и выглядели несколько безумно после такой жестокой битвы.
        Женька велела всем, кто мог, разбирать тела, чтобы отыскать тех, кому требовалась помощь. И отыскать заваленный Перстень, чтобы вручить его законному представителю владельца - Всаднику.
        Слишком большая цена была заплачена за этот Перстень, чтобы не отыскать его немедленно...
        Не было бурной радости на лицах победителей: одна безмерная усталость. Усталость и печаль о потерянных друзьях. Быстро и молча разбирали они тела, отправляя наверх тех, кому еще можно было хоть как-то помочь. Там вокруг них: своих и чужих, суетилась бабушка Задрипина. Это было куда как привычнее для нее - жалеть и помогать кому-то...
        Скоро был обыскан и осмотрен каждый уголок, но Перстня НЕ БЫЛО!!!
        Bсe еще раз обыскивали зал, а посередине стоял одинокий Какашкин, широко расставив руки и ноги, и разинув рот. После боя кто-то спросил неосторожно, как будут наказывать этого негодяя? И на него сразу же напала жесточайшая медвежья болезнь.
        Всадник посмотрел в его сторону, поморщился, и сказал:
        - Пшел вон, мерзавец. Не порти нам воздух. У него Перстня нет, остановил Всадник рванувшихся Домового и Снулика. - К тому же он больше не опасен. Не может человек, в руках которого был Перстень, взять его второй раз. Отпустите его - он жалок, мелок и подл.
        Кто-то хватился, что нигде не нашли Мышатника. Ни среди погибших, ни среди пленных.
        - Вот кто унес Перстень, - сказал Всадник. - После того, как человек повернул Перстень однажды, его может взять в руки только тот, кто повелевал этим человеком. Сам он ничего не сможет сделать, но будет опять искать человека, который пойдет к нему в слуги.
        - Зачем же кто-то добровольно пойдет в рабство к Мышатнику? усомнился Домовой.
        - Затем же, зачем и Какашкин. Власть, - ответил Всадник. - Не забывайте, что Перстень дает невероятную власть. Практически неограниченную. Даже за обладание власти намного меньшей, люди часто шли на преступления значительно большие.
        - Чем мы теперь можем помочь? - тихо спросила Женька.
        - Право слово, не знаю. - Пожал плечом Всадник. - Надо бы, конечно, найти Мышатника. Хотя, с одной стороны вас это не касается, но с другой стороны - попадет Перстень в плохие руки, сумеет Мышатник найти себе раба среди людей, всем кто живет на земле плохо будет. И не только людям, между прочим. Вам самим решать, что делать. Честь вам и слава за отвагу вашу, но теперь вы знаете всю опасность не понаслышке, а во всей ее жестокой истине. Это - война. А на войне, увы, убивают...
        - Мы сами это знаем, Всадник, - остановила его Женька. - Мы сами сделали выбор. Скажи нам лучше, что в наших силах, и где искать Мышатника?
        Всадник улыбнулся странной улыбкой. Он улыбался только уголками губ, глаза его никогда при этом не смеялись и не улыбались.
        - Сложные вопросы, - ответил он устало. - Нет у меня готовых ответов. Что в ваших силах? Этого никто не знает, даже вы сами. Откуда же мне знать это? А вот где искать Мышатника - надо подумать. Среди людей - вряд ли, среди бытовой нечисти? После сегодняшнего - бесполезно. Зная, на что он замахнулся, кто будет его покрывать? Боюсь, что искать его придется в мире Духов. В мире Теней и Призраков. Само по себе это уже серьезнее, чем серые твари. Он уйдет в мир магии и потусторонней жизни. В мир Волшебства и Магии, а не полукустарного колдовства, извините. Скорее всего, он именно там, больше ему просто некуда деться. А это мир, где затылком ощущаешь дыхание Смерти, а в лицо тебе - мрак и ледяное безмолвие Вечного Космоса. Это мир, где Смерть и Бессмертие сплелись в нерасторжимые объятия, и нет в мире силы, чтобы разнять их.
        - Что же будет делать в том мире Мышатник? Маг и колдун низшего разряда?
        - Ты ошибаешься. Он маг и волшебник среднего разряда. И он когда-то вышел из того мира, куда он скорее всего и отправился. В мире серых - он был повелителем. Он хочет быть им везде.
        - Кто же осмелится пойти теперь к нему в рабство?
        - Ты права, скорее всего - никто. Но могут пойти к более могущественному, чем он. А сам он пойдет в рабство к нему. Для чего? Опять - власть. Ее хватит на всех. В общем, Мышатник либо где-то рядом, либо в мире Духов. Мое время истекает. Я и так нарушил кое-какие правила, но они для того и существуют, чтобы их нарушали. Я хочу подарить вам на прощание перстень. Не тот, что мы ищем. Мой перстень. Он не обладает такой силой, как Перстень Хозяина, но в мире Духов он кое-что значит. Стоит повернуть его слева направо, и либо я, либо кто-то другой из слуг Хозяина придет вам на помощь...
        Всадник с галантным поклоном надел перстень на палец Женьке.
        - А что будет, если повернуть его справа налево? - не выдержав спросила Женька.
        - А если повернуть перстень так... - Всадник что-то пошептал на ушко Женьке.
        - Ну, все, Прощайте! - попрощался Всадник. - Будьте отважными!
        Он исчез, только ветром дунуло. На улице, у входа, раздалось звонкое ржание, и быстро удаляющийся звон подкованных копыт. Все стихло. Сразу же все почувствовали, что безмерно устали...
        - Что делать с серыми? - спросил Снулик, перед тем, как они разошлись.
        - Потом... - устало отмахнулась Женька. - Все потом. А, впрочем, пускай катятся, только подальше отсюда... Спать... Как я хочу спать.
        Она пошла домой, и там погрузилась в тихий и ласковый сон.
        И снился ей коралловый остров, а по нему, навстречу Женьке, идет самый верный и преданный ее поклонник - Фуняев. Несет он, протягивая навстречу ей, маленькую кокосовую пальму в обыкновенном цветочном горшочке...
        Глава двадцать третья
        Конец Волшебных Историй
        ...Вряд ли когда праздновали серые твари более легкую победу в своей жизни. Взяли они немногих мастеров, кто чудом остался живым, в рабство. Te немногие, кто выжил после голода и жестокой резни, превратились в рабов, и выбивались из сил, чтобы прокормить эту вечно визжащую, пищащую, орущую и вечно голодную и жадную ораву.
        Одному горожанину удалось чудом бежать из груды развалин некогда цветущего Города. И добрался он до короля Субтилия. И бросился ему в ноги, прося о заступничестве.
        И сказал Король:
        - Я обязан вашему Городу жизнью. Мой отец наказал мне не оставлять милостью Город ваш. Долг мой помочь вам.
        Отправил он войско к Городу. Когда же подошли войска к стенам, вернее, к их остаткам, то даже самые бывалые и закаленные в битвах воины ужаснулись: не было неприступных еще недавно стен, не было и самого Города, его прекрасных домов и фонтанов. Пни чернели на месте веселых парков...
        Вошли в Город молчаливые воины. Никто не встречал их: ни враги, ни друзья. Каждый закоулочек осмотрели воины, каждый камень перевернули, но нигде ни души не нашли. Только у руин ворот нашли маленькую, совсем крошечную дверцу, которую, как ни старались, открыть не смогли...
        А на Город опустилась ночь. Легли привычные воины спать прямо на площади, укрывшись плащами, решив с рассветом еще раз заняться этой дверцей, потому как некуда больше было подеваться серому воинству.
        Решив так, укрылись воины плащами, которые и стали им саванами, потому что ночью открылась дверца, и вышли из подземелий бесчисленные армии серых тварей и загрызли все королевское войско. Ни один воин даже проснуться не успел. И до самого утра шло у серых кровавое пиршество...
        Утром въехал отставший в дороге всадник. Ужаснулся он тому, что увидел, хотя и был солдат опытный, бывалый. С коня слезать он не стал, в бой тоже не вступил, хотя и хотел отомстить, но понимал, что с такой оравой не справиться. Он пришпорил коня и проскакал из конца в конец площади, давя и топча копытами, безжалостно полосуя мечом всех, кто попадал ему под руку.
        Ускакал всадник, усеяв площадь серыми трупами.
        Вздрогнули от ужаса и омерзения жители столицы, когда воин принес им страшную весть о том, что произошло с Городом и с войском. Стали требовать жители, чтобы Король отомстил за жителей Города, спасших когда-то жизнь Королю, и за своих воинов, так подло и безжалостно убитых.
        Пока собирали войско, серые твари сами пришли под стены столицы. Сам Король вышел на стены посмотреть, кто осмелился выступить против него. И стало ему не по себе: все пространство до самого горизонта было заполнено серой, шевелящейся, стелющейся массой. Казалась, что все вокруг стало серого цвета...
        Ночь опустилась на столицу. В темноте горели злобные огни красных крысиных глазок под стенами.
        На стенах всю ночь горели факелы, и не смыкали глаз часовые, наученные вероломством серых. Лежали всю ночь на земле самые чуткие на ухо горожане и слушали: не шуршат ли лапками крысы, прорывая тайные ходы. И если слышали хотя бы малейший шорох, то рыли сверху яму, добирались до тайного хода и заливали безжалостно кипятком...
        На рассвете серое воинство пошло на штурм. Полезли они на стены, отчаянно визжа от страха и ужаса, но не могли отступить, потому что сзади напирали так же визжащие и орущие от страха, но идущие вперед, потому, что за ними ползли и лезли такие же...
        Иногда, очень редко, но все же, ужас и страх заменяют отвагу и мужество. Серое воинство, первые шеренги которого подвергались страху быть растоптанными задними, шли на штурм с безумием отчаяния, с такой яростью, что казалась не только люди не выдержат, но и стены рухнут от такого свирепого натиска.
        Выдержали и люди, и стены. Потерявшие близких люди вставали на месте павших, и дрогнули крысы. В открытом бою так и должно было случиться. Не выдержав, передние бросились назад, видя, что впереди нет для них победы. Задние ряды бросились спасаться, давя и кусая следующих за ними.
        Скоро вся долина перед крепостными стенами была усеяна тысячами серых трупов. И решили горожане, что это победа и отмщение.
        Но это была не победа. Серое воинство не ушло. Горбуну удалось удержать его на высотах, и еще раз погнать утром на приступ. Опять, потеряв множество серых, покатились они от стен, уступая горожанам в мужестве.
        А те собрали по городу всех собак и кошек, и выпустили их впереди себя, а сами пошли на вылазку. Впереди - кошки и собаки, а сзади - конница.
        Но серые так оголодали за это время, что бросались на кошек и собак по пять-шесть, десять и двадцать. И рвали кошек и собак. И хотя те тоже в долгу не оставались, но всех их уничтожили серые. А потом бросились под копыта коней, перегрызая сухожилия, и падали кони, и валились из седел всадники. И потеряли воины почти всех лошадей, и много людей.
        Вернулись в город оставшиеся, стали думать, как победить, наконец, этих тварей. И придумали.
        Изловили они крыс и мышей, привязали к хвостам выловленным тварям пучки пакли, смоченные в смоле, подожгли ее, и выпустили обезумевших от страха пленников за ворота.
        И бежали они, объятые ужасом, прямо к своим, врываясь в серые толпы, поджигая тех, кто оказывался рядом.
        Воздух наполнился визгом насмерть перепуганных серых тварей. Бросились они, поджигая друг друга, прочь.
        Прибежали они в Город, руины которого недавно покинули.
        Следом за ними прибежал Горбун, страшно ругаясь. И стали оголодавшие серые уничтожать сами себя, потому что в Городе не оставалось еды.
        Когда их совсем почти не осталось, собрал Горбун серое воинство и привел его к дверце в стене, чтобы вывести их в другие места тайными ходами, потому что войско Короля уже подошло к Городу, чтобы уничтожить окончательно серых.
        Но только он открыл дверцу, как тут же вырвались оттуда, дико вопя, и набрасываясь на все живое, стая котов и кошек, которые были ни на что не похожи: ужасно уродливые, больших размеров, необычайно сильные, правда, с горбами на загривках, но это компенсировалось злобой, и ничуть не мешало им в кровавой охоте на серых.
        Загнали они остатки серых в подвал бывшего дворца, и пока эти твари уничтожали друг друга. Горбун сумел ускользнуть по тайным, самым тайным ходам.
        Правда, на лице у него навсегда остались царапины от кошачьих когтей. Но могло быть и хуже. С тех пор не показывался Горбун на поверхности земли, так и жил в подвалах и подземельях, окруженный остатками серой свиты.
        Стали его называть старыми прозвищем - Мышатник.
        Когда-то он был крысой но за то, что воровал мышат, бил изгнан. Но это со временем забылось. Позже, в подземельях, он свел дружбу с подземными мелкими духами, которые помогли ему войти в мир Духов.
        И стал он магом и чародеем средней руки. Большего ему не дали достигнуть - он был завистлив, жаден и злобен.
        Пробавлялся он обычным колдовством и злобой в мире земных, не так уж и сильно отличающихся от людей, нетопырей, домовых, словом, среди той части огромной Империи Духов, которая находится на земле, но не властвует над землей.
        Среди этих мелких духов, маг и чародей средней руки - Мышатник несомненно, выделялся своей непомерной алчностью, жаждой власти. Он без труда захватил лидерство среди той части мелких духов и жителей Полуночи, которые по разным причинам недолюбливали людей. Но таких была ничтожная часть, большинство же прижилось около людей, и не желало им зла.
        И вы думаете, ухватившийся за кончик плаща Удачи, он остановится на этом? Ради власти он готов на все. И значит надо найти его любой ценой.
        Искать же придется в мире Духов: там нет солнца, но и тьмы тоже нет. Там - Вечная Мгла, в которой носятся тени. Там - жутко...
        Так закончила Женька, досказавшая по просьбе друзей, Волшебные Истории Всадника.
        - A как мы сумеем попасть в мир Духов? - спросил Снулик.
        - Попросим Проводников, - почему-то улыбнулась Женька.
        - А где мы найдем, Проводников? - поинтересовался практичный Домовой.
        - А зачем искать тех, кто всегда рядом? - вопросом на вопрос ответила Женька.
        - Как это - рядом?! - воскликнули хором ее слушатели, оглядываясь по сторонам.
        - Да очень даже просто, - засмеялась Женька. - Мы часто не замечаем того, что происходит почти что под нашим носом, а потом удивляемся событиям, которые происходят, и не находим объяснений простому и объяснимому. Мир Духов, конечно, существует очень обособленно. Но все же откуда-то приходят Духи и Призраки. Кто-то постоянно ходит туда и обратно? Есть пути, и Проводники тоже есть. И самые активные среди них - это кошки. Да-да, самые обыкновенные, самые привычные кошки. Все замечали, что они умудряются пропадать даже в запертых квартирах. Ищет, ищет ее хозяин, все закоулки обшарит, нет как нет. А потом появляется как ни в чем ни бывало. Только глаза светятся загадочно и жутковато таинственно.
        Потом змеи - которые снуют туда-сюда. И в воду, и под землю, и в болото, и в горы, и в пустыни. Куда-то все время исчезают, и откуда-то появляются.
        Наконец, наши добрые знакомые - Летучие Мыши. Их вообще редко кто видит. Они вроде как есть, а вроде как и нет их. Вылетают из ночи, чтобы в ночи исчезнуть. Вот мы и попросим их заняться поисками хода, через который Мышатник ушел в мир Духов, если ушел. А мы сами займемся поисками его Сокровищницы. Она где-то здесь. Если мы найдем ее в подвале, то будем знать место, куда он рано или поздно, но обязательно придет...
        И они занялись поисками тайного хода и Сокровищницы Мышатника.
        Но это уже другая история. Совсем, можно сказать, другая. Возможно, когда-нибудь, если успею, я расскажу ее. А вообще-то с Рыжей Женькой и ее друзьями происходило столько замечательных историй, что их можно рассказывать бес-ко-неч-но...
        Так что - все.
        Пока - все...

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к