Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Мартынова Шаши: " Вас Пригласили " - читать онлайн

Сохранить .
Вас пригласили Шаши Александровна Мартынова
        Внутреннее устройство романа «Вас пригласили» - вроде матрешки: любое миропонимание в нем объято другим, много более точным.
        Александр Гаврилов, основатель Института книги
        Здесь даже не нужно делать маленьких допущений (что «магия существует», например) и как-либо насиловать логику - очевидно, что чудо разлито в воздухе и вполне доступно из нашего мира. И, да, хочется туда.
        Марта Кетро, писатель
        Шаши Мартынова
        Вас пригласили
        Пролог
        - Вас приглашали?
        Dormand, судя по латунной блестке на лацкане, звался Лусием. «Для Лусия чересчур громоздок», - подумал Эган. Лусий опомнился и буркнул вкрадчиво:
        - Добрый день.
        - Добрый день. Приглашали, - отозвался Эган и протянул слегка взлохмаченную по углам полосатую картонку. Посередине в волнах полосок бултыхался таз с тремя задумчивыми матросами, обрамленный геральдической лентой с надписью «Tri Martolod». На обороте красовался неразборчивый витиеватый автограф. Лусий извлек из настенного ящика пухлую безымянную книгу, проехался пальцем по насечкам на обрезе, открыл нужный разворот и полностью на нем сосредоточился.
        - Это прошлогодняя карточка, - вынес наконец глубокомысленный вердикт Лусий. - Но я сейчас все улажу.
        Сумрак необъятного вестибюля мог бы поглотить существо и втрое крупнее Лусия. Некоторое время висела проникновенная тишина, а потом Лусий сгустился вновь - с новой карточкой на блюдце в мелких незабудках.
        - Вас ожидают. Знаете, куда идти?
        - Да-да, я не впервые.
        - Простите, я новенький.
        - Я вижу.
        - Карточку не забудьте.
        - Зачем? На следующий год будет другая.
        - Так я-то, может, останусь. И узнaю вас.
        - А, ну хорошо.
        Они обменялись сувенирными улыбками. Эган принял карточку и вгляделся в рисунок. Буколическая ветка дерева, на ней три изумрудно-зеленых зимородка, сверху, на геральдической ленте, - «Three Little Birds». Отчего-то очень толстая в этот раз, карточка скользнула в нагрудный карман.
        В щель между приоткрытой дверью и дверной рамой рвался померанцевый свет. Эган взялся за шершавую бронзу, предусмотрительно сощурился, толкнул старое дерево и шагнул через порог. Дверь флегматично захлопнулась у Эгана за спиной. Он приоткрыл глаза и осмотрелся.
        Он стоял на дне ложбины между холмами, на которых, докуда хватало взгляда, плескался одичалый сад в полном цвету. Из-под ног Эгана меж кудрей кислицы убегала и довольно скоро терялась где-то справа тропинка. Закатное солнце отбрасывало точеные синие тени. Дневные птицы передавали слово ночным. Сверчки, подкручивая колки, несмело возили смычками по струнам. В замершем воздухе висел отчетливый дух смородины. Все вокруг предвещало ночь, невозможную без светляков.
        Из-за узловатой груши возникла исполосованная тенями громадная фигура. У ее ног суетилась и попискивала еще одна, не крупнее зайца. Рассекая траву, они спустились к реке закатного света, и Эган разглядел косматого сивого великана лет сорока, облаченного в неразборчивый лён, и конопатого малыша, замотанного от подбородка до мосластых колен в сложную цветочную гирлянду. Первого Эган видел впервые, а вот малютку-пуку узнал сразу - этому персонажу года три-четыре тут, не меньше.
        - Вам кого? - спросил великан, остановившись на расстоянии, с какого обычно разговаривают люди, рожденные и живущие на просторе.
        - Это Эган! Я его знаю! - заверещала пука и в прыжке повисла у великана сзади на штанах. Тот отечески добродушно отцепил ее и пересадил себе на плечо. Пука немедленно принялась кусать его за ухо. Великан бросил обращать на нее внимание и явно вознамерился продолжить расспросы, но тут их окликнули.
        - Коннер! Ну наконец-то. В следующий раз вот так отложишь визит - придешь в пустой дом, предупреждаю.
        Сельма возникла невесть откуда - ожидаемо. Трава под ее босыми ногами почти не кланялась. Они обнялись. Эган вдохнул сухой солнечный ветер ее абсолютно седой макушки. Сельма сдавленно пробурчала:
        - Подбери сопли.
        - Не умничай.
        - Есть будешь?
        - Не откажусь. Веди. Я опять не понимаю, где у тебя столовая. Или кухня. Или где ты сейчас ешь.
        Сельма молча схватила его за рукав и с поразительной для женщины ее возраста прытью потащила вверх по холму, петляя между полиловевших вечерних стволов. Он оглянулся. Великан и пука нагоняли их. Эган знал, что будет дальше. Почти врезавшись Сельме в спину, оба впитались в нее без остатка. Сельма, понятно, и бровью не дернула. Они поднимались все выше.
        - Кто этот громила?
        - Великодушие и равновесие.
        - И то, и другое в одном? А чувство юмора? И почему оно так выглядит?
        - Я по-прежнему не знаю, как тебе ответить. Смотря что ты увидел.
        Они взобрались на зеленый гребень. Как только Эган вступил на ровное, земля вокруг них вздыбилась, свернулась в лохматый конус, потемнела, укрылась глубокими ороговелыми морщинами, и вот уж они стояли посреди небольшой кухни с неровным овальным входом без двери. В овал все так же сияло закатное солнце и виднелись сверкавшие кварцем иззубренные кряжи, с редкими иероглифическими соснами. В овальную раму этой картины справа степенно влетела очень крупная птица и так же неспешно сгинула за другим краем. Эган с наслаждением опустился на древний комель в углу. Тот зашевелился, бормотнул что-то вполголоса и выдвинул подлокотники.
        - Удобно? - просипел комель.
        - Да, спасибо, Брюс.
        - Эган, ты?
        - Да.
        - Здрав будь. Сто лет, сто зим. Исхудал, что ли?
        - Да нет, просто одет легче.
        - А.
        - Да ты спи, спи. Я не буду возиться.
        - Возись сколько вле… - Брюс, не успев договорить, негромко захрапел.
        Толстая, изрытая жизнью и воспоминаниями столешница скрылась под тарелками. Сыр, сыр, еще сыр, яблоки, груши, помидоры, орехи, яростно запахшая зелень, масло в бутылке, семечки, хлеб, жареные каштаны. Сельма подставила щербатую бурую кружку под свисавший с балок кувшин, потянула за лохматый канат, кувшин накренился, плеснул черно-красной густой жидкостью. Сельма протянула кружку Эгану:
        - Давай, Коннер, чтоб как мы любим - всю ночь не спать, - и налила себе в такую же, того же, столько же.
        - Ты не забудь только завершить ночь все-таки.
        - Когда скажешь, тогда и рассветет.
        - Тогда гаси закат.
        - Уже.
        Пока ужинали, кухня успела дважды измениться до неузнаваемости. Теперь они сидели в просторном качком трюме под лампой-молнией. Доски мерно поскрипывали.
        Эгану чудилось, что он ощущает, как ему в спину сонно толкается забортная вода. Судно стояло на рейде, в иллюминатор маятником заглядывал недалекий маяк у створа гавани. Сельма явно желала развлекаться.
        - Так ты, значит, все еще с ними разговариваешь?
        - Да - мы и разговариваем, и играем. Даже, наверное, дружим. Впрочем, не уверен.
        - Много новеньких?
        - Как обычно. Один-два в год.
        - Райва не выезжала?
        - Нет.
        - У тебя по-прежнему Замок?
        - Да. Это ты у нас мастер пространств. У меня другая специализация.
        - Ерунда. И ты это прекрасно знаешь. Тебе с людьми нравится делать и разговаривать.
        - Воздержись от замечания о том, что это просто я еще молод.
        - За кого ты меня принимаешь?
        - В этот раз? Или вообще?
        Сельма рассмеялась.
        - Ладно, один-ноль в твою пользу.
        - Ты когда Эрро видела последний раз?
        - Давно, лет пять назад, не меньше.
        - Все как обычно?
        - На вид - вполне.
        - Что там было? Звезды? Бухты? Висячие леса?
        - Ты не поверишь - атолл мне показал.
        - И как ты это трактуешь?
        - Соленое кольцо окаменелой жизни в неподвижной теплой воде. Идиллия. А что?
        - Тебя такие намеки не огорчают?
        - Я дорожу людьми, а не их мнениями обо мне.
        Помолчали.
        - С другими не общаешься?
        - С кем? С Торо? С Фридой? Они еще более деятельные, чем ты, для меня перебор.
        - Осуждаешь?
        Сельма недоуменно воззрилась на Эгана из-под белых бровей. Тот широко улыбался.
        - Да ты, я смотрю, настроен валять дурака сегодня, дорогой мой.
        Эган встал, прошелся по старым серым занозистым доскам, посмотрел в иллюминатор. За мысом виднелась пара домов, темно-голубых под безлунным небом. Одно окошко дышало яичным желтым.
        - Кто у тебя там не спит?
        - Это у тебя. Ты же смотришь, не я.
        - Ну да, ну да.
        Счастливо помолчали.
        - Твои к тебе наведываются?
        - «Мои»? - Сельма склонила голову к плечу и возвела глаза к потолку, словно вспоминая. - А, ну да! Мои.
        - Клоун ты.
        - Я - да. Если находят - заглядывают. Я же ничего не делаю, Коннер. Сижу себе дома. Кому правда надо, те находят. Мы же не будем спорить, чей метод лучше, м?
        Эган нахмурился, прояснился, ответил:
        - Нет, не будем, конечно. Сколько можно?
        Сельма встала, прихватила свою чашку - теперь полупрозрачную сиреневую - со стола, взяла Эгана за локоть и повела к трапу.
        - Давай выйдем, подышим осенью.
        Выбравшись наверх, они оказались на подвесном мосту над оврагом, в котором со многими паузами шелестели прямо под ними клены. Над деревьями повисла розоватая ущербная луна. Сельма села на полотно, свесила ноги, похлопала тылом ладони рядом с собой.
        - Садись. Покачаемся.
        Слева и справа на краях оврага зажглось по фонарю, и со всех сторон заполыхал октябрь. Сельма шумно втянула воздух, задержала дыхание, вытряхнула его из себя со смешком.
        - Нравится?
        - Очень. Я так не умею.
        - Это не комплимент.
        - Я и не пытался.
        - Тогда ладно.
        Ровный концерт листвы грубо нарушила немелодичная возня, пыхтение и сдавленные проклятья в кустах.
        - Пука?
        - Ага.
        На правом конце моста нарисовалась детская фигура в ночнушке и, косолапя, поскакала к ним. Вскарабкавшись Эгану на грудь, слюняво поцеловала его в обе щеки, оттуда сиганула к Сельме на колени, там немедленно свернулась калачиком и засопела. Эган предупредительно заговорил тише:
        - Мне иногда хочется, как ты.
        Сельма - вдвое громче:
        - Да она спит как убитая, не обращай внимания. - В доказательство она подергала пуку за волосатое ухо. Та даже не пикнула. - «Как я» - не надо. Мне нравится, как ты. А тебе нравится, как я, потому что для этого есть я. Когда сам - это другое. Флейту слушать любишь?
        - Скорее да.
        - Сам играешь?
        - Немного.
        - В виртуозы рвешься?
        - Нет.
        - Вот видишь. Дыши хорошенько - и смотри внимательно.
        Эган не знал, куда и на что именно смотреть, но все равно уставился в сумрак. Чуть погодя понял. Над оврагом гладкой изогнутой линией беззвучно летели две белоснежные сипухи. Луна глазуровала их серебром. Казалось, что все вокруг поплыло вместе с ними. Промчавшись над мостом, они растворились, будто не было.
        - Спасибо, Сельма.
        - Ах, право слово, какие мелочи.
        Часть I
        Ирма Трор
        Сулаэ фаэтар
        Перевод Саши Збарской
        Эта повесть есть некоторая переработка моих дневниковых записей, сумбурных, полуобморочных, не всегда связных и осмысленных для внешнего читателя. Никакого складного текста изначально не существовало, он создан уже после того, как я уехала надолго. И сама история, и приведение этих записей в порядок случились очень давно, мне кажется, и я столько раз возвращалась к ним, что уже не могу доподлинно сказать, что в них достоверные воспоминания, а что - лишь память о них.
        Ирма Трор
        Глава 1
        Рид милосердный, вот это гроза!
        За пару аэна[1 - Аэна (ферн., нескл.) - примерно 250 мгновений ока, то есть около часа. - Здесь и далее прим. переводчика.] до этого - или три? или сколько? - я, кучер и две девчонки-служанки, благополучно проскочив навылет где-то рядом с сердцем бури, едва уцелели в повозке, завалившейся на полном ходу. Для меня до сих пор загадка, что же так напугало смирных неповоротливых лошадей - гром рокотал уже в отдалении, и молний меж дубовых крон было почти не видать. Так или иначе, наши лошадки понесли по раскисшей осенней глине, и уже через несколько диких мгновений вырвались из упряжи, а покореженную повозку бросило боком на сырые стволы деревьев.
        Какое-то время ничто не достигало моего слуха, а затем шорохи и шелесты вернулись: стало слышно скучный частый дождь и смутное бормотание леса, да еще стонал бедняга-возница - его порядком придавило; потом выяснилось, что голень сломана.
        Очень скоро дождь нас выполоскал напрочь. До имения герцога Колана, друга родителей, никак не меньше пятнадцати миль. Служанки выбрались наружу и теперь жались друг к дружке да глядели на меня, как две мокрые птицы;
        возница полулежал неподвижно, боясь потревожить увечную ногу. У меня саднило колени, однако в полоумной тьме было невозможно разглядеть, насколько там все скверно. Едва попробовала приподняться - левую лодыжку скрутило ржавой болью. Охнув, я осела на землю.
        Что ты будешь делать, а? Ноябрь, ночь, насупленный, исхлестанный дождем лес, две перепуганные девчонки, покалеченный возница, разбитая повозка. Кто тут нас выручит? Надо что-то предпринять - но для этого потребуется сначала спокойно подумать, а потом и встать. Ни на то, ни на другое, по чести сказать, я не находила в себе сил.
        Однако унывали мы недолго. Я и испугалась, и обрадовалась, когда услышала, как с дороги, приближаясь, долетел громкий смех, а по мокрой грязи захлопотали копыта. Из-за деревьев показались двое всадников - ехали не слишком быстро, беседовали и, похоже, не обращали внимания на дождь. Один глухо басил, у второго голос был почти мальчишеский, оба говорили… на высоком дерри! Вот это да. Люди дерри? Их же всех извели лет двести назад. Не привидения же в такую мокроту по лесам носит. Впрочем, времени на размышления у меня не было. Кое-как поднявшись на ноги, я закричала сквозь клекот дождя что было сил.
        - Мне нужна ваша помощь! - На дерри, надо сказать, я изъясняюсь с кошмарным акцентом и ошибками, но там было не до манер.
        Разговор на дороге тут же смолк, плюхи копыт поредели и утихли, и один всадник спешился. Его лица в бурную и безлунную темень не разглядеть, но ростом он был с меня, коренастый, широченный в плечах. Нас разделяла дюжина локтей придорожной травы, ближе я пока не осмеливалась подобраться.
        - Приветствую вас, фиона[2 - Фион, фиона (ферн.) - вежливое обращение до официального представления или формального знакомства.]. - Человек сжалился и заговорил на моем родном фернском. - Право, удивительно видеть молодую даму в такое время, под дождем, да в лесу! Уж не эльф ли вы? - Улыбку съела ночь, скрыв ее от взгляда, но не от слуха. И от улыбки этой потеплело. Этого человека не стоило бояться.
        - Нет, фион, я не эльф - к моему и, быть может, вашему разочарованию. У нас случилось досадное приключение… - Кратко я пересказала события последнего аэна, по временам ойкая и шипя от боли: плохо дело с лодыжкой. Когда я договорила, на несколько мигов повисла тишина, пропитанная шелестом дождя. Затем незнакомцы перебросились парой слов на деррийском, и тот, что оставался верхом, сказал просто:
        - Фиона нола[3 - Фиона нола (ферн.) - «пресветлая (знатная) дама», почтительное обращение к молодой женщине (обычно благородного происхождения).], примите приглашение герцога Коннера.
        Краткая, но отчаянная попытка вспомнить это имя в Королевских списках не внесла никакой ясности, но выбирать было не из чего. Пусть так, в конце концов. Спешившийся фион-крепыш, почти гном - таким он, весь изрисованный древесными тенями, вдруг показался - шагнул ко мне вплотную. Я невольно отшатнулась и ощутила десяток пугливых пульсов разом. Собеседник мой хмыкнул, легко и будто по привычке подхватил меня на руки и понес к дороге. Мои спутники тихонько возроптали, но смысл их слов тут же размок и истаял. Несший меня молчун бросил им что-то через плечо, но я вдруг совсем перестала соображать. Оставшийся в седле фион - тот, что с мальчишеским голосом, - ловко принял меня и помог устроиться в седле за собой. Коням дали шпоры, и мы с места перешли на нетряскую рысь.
        С усилием собрала я в костлявый свой кулачок остатки человеческого и изготовилась спросить, что будет с моими служанками и кучером, но тут наездник повернул голову и ответил на вопрос, так и не выбравшийся под дождь:
        - Я доставлю вас в замок, фиона, а за прочими приедут после. Люди и пара свежих лошадей нужны, чтобы тащить вашу повозку.
        Вот и славно. Мы тем временем покинули основную дорогу и углубились в лес едва ли не напролом. Нет, там была тропа, наверняка. Но я ее не заметила. Дождь повзрослел до ливня.
        Плохо помню, сколько мы ехали, но путь оказался неблизким. Деревья стискивали нашу тропу, набрякшая от воды листва осыпала меня каскадами ледяных брызг. Везший меня фион старался сглаживать поступь коня, чтобы меня не слишком трясти, но лодыжку теперь дергало беспрестанно. Может, через четверть аэна, а может, через аэн мне стало совсем уж все равно. От коня и всадника волна за волной накатывало тепло, я его жадно впитывала, но мало, мало. Куда я еду? С кем? Когда можно будет согреться и уснуть? Не свалиться бы на полном ходу.
        Ворота замка мы проскочили без остановки: нас пропустили, ничего не спросив. Мы пересекли пустынный двор и остановились у широких каменных ступеней перед высоченными дверями, выморенными временем до черноты. Второй всадник еще у ворот, похоже, свернул куда-то в глубину двора. Мой спутник спешился и со всеми предосторожностями, как фарфоровую куклу, спустил меня на землю. Прозвучало несколько фраз, нам открыли, и мы оказались в сумрачном двусветном зале. Два факела озаряли проход к лестнице и зевы многих коридоров. Здесь-то я наконец смогла разглядеть своего спасителя. Он был совсем юн - моложе, чем я предполагала по голосу, - высок, худощав и носат. С длинных, почти черных волос, заплетенных в тугие косы, капала вода.
        - Вам, фиона, нужно отдохнуть и переодеться в сухое. Герцог ждет вас в гостиной к горячему чаю и ужину. У вас пятьсот мгновений ока[4 - Мгновение ока - приблизительно 4 секунды, средняя частота человеческого смаргивания.]. Но прежде позвольте мне прекратить ваши страдания. - Он неопределенно махнул узкой, почти девичьей ладонью долу.
        Я бы, вероятно, удивилась подобному педантичному гостеприимству и еще более - такому измельчению времени, но мой по-прежнему безымянный спутник, не дав опомниться, довел меня до нижней ступени лестницы и знаком предложил сесть. Я в онемении сделала, как велено. Он опустился на колени, взял мою ногу в ладони и слегка приподнял грязный и мокрый насквозь край юбки. Странно, однако мне все еще хватало сил смущаться:
        - Фион… Простите… Я сей миг совсем замарашка… Я бы привела себя в порядок сначала… А что вы собираетесь делать?
        Сияющие глаза цвета старого янтаря глянули на меня снизу вверх почти весело:
        - Мне кажется, вам пора перестать хромать. Все тогда начнет получаться и быстрее, и лучше. Грязь у вас на платье не имеет значения. Пожалуйста, думайте о своей обиженной ноге.
        - Как? Что же прикажете… мне о ней?… - От изумления я путалась в словах.
        Юноша уже закрыл глаза, лицо его разгладилось и прояснилось. Несколько мгновений спустя он, не глядя на меня, произнес:
        - Думайте нежно.
        Несколько вдруг успокоившихся моих вздохов спустя будто горячие острые иглы мягко погрузились, одна за одной, в ступню, в голень, в колено, одновременно и раскаляя, и холодя кожу. Я изо всех сил гнала от себя оторопь и смущение - и пыталась «думать нежно» о своей лодыжке. То ли от морока сухого тепла, то ли от усталости, то ли от этого странного прикосновения меня почти затопило сном.
        - Ну вот, кажется, все получилось. Вставайте, фиона!
        Ничего непонятно про время. Кажется, я все-таки уснула, но мальчишеский этот голос вернул меня в явь. Я осторожно поднялась, недоверчиво ступила на левую ногу - и не почувствовала никакой боли. Мой провожатый же, более ничего не объясняя, повел меня вверх по лестнице и далее - полутемными коридорами, потом снова вверх… Похоже, мы где-то в башне. Вдруг остановившись, все еще не назвавшийся юноша распахнул одну из четырех совершенно одинаковых дверей и жестом пригласил меня войти. Я никогда сама не отыщу дорогу к этому коридору, не говоря уже о таинственной гостиной.
        - За вами - теперь уже через триста мгновений ока - придут, фиона нола, и проводят к Герцогу. - Меня одарили еще одной уютной улыбкой. - А мое имя вам знать пока не обязательно. Герцог представит нас, если сочтет нужным.
        Этих слов, как мой провожатый, видимо, решил, должно было хватить мне, дабы все сразу прояснилось и уладилось, и на этом откланялся и вышел. Дверь беззвучно затворилась, шаги стихли.
        Голова моя теперь до странного прояснилась. Уже давно должно было наступить послезавтра. Триста мгновения ока! Я, наверное, сплю. От этой мысли все внезапно стало гораздо проще.
        Я огляделась. Келья и будуар одновременно. Беленые стены сходились вверху четырехгранным сводом, по нему сновали блики от свечей в затейливом напольном канделябре. За тяжелыми темно-синими драпировками угадывалось окно. На помосте царило громадное ложе, накрытое атласом того же полуночного тона, что и портьеры. Два высоких табурета, полка с книгами, ночной столик, весь уставленный непрозрачными склянками и флаконами. Обстановка из снов людей, которые жили лет сто назад. На скамейке перед кроватью - чаша с водой, в ней горсть цветков лаванды. Имелся и небольшой камин - его, похоже, растопили задолго до моего появления. Ни лика Рида, ни даже таблички с Вечной Печатью нигде не видать.
        Поразительное место. Тут есть вообще хоть один верный? Впрочем, мое «Житие» всегда со мной. Я запустила руку в недра сумки, пахнуло сырой кожей. Книга была на месте и почти не намокла. Достала, открыла где пришлось, быстро прочитала пару строк - на всякий случай.
        Поплотнее прикрыв тяжелую дверь и придвинув к ней - мало ли что! - стул, я с ленивым наслаждением сбросила невыносимо тяжелый от воды плащ, стянула накидку, платье и нижний батист и даже попыталась сложить их так, чтобы не замарать грязью ковер. Воздух укутывал - блаженный, почти горячий, - и я, нагая, стояла, закрыв глаза, неподвижно, слушая хрипловатый щелк пламени в камине и рваную дробь дождя за окном. Потом опустилась на колени перед умывальной чашей, поднесла горсть благоуханной воды к лицу, вдохнула сонный маслянистый запах. Осторожно, чтобы не слишком лить на пол, отмыла грязь с разбитых колен, поплескала на тело. Перебрав флаконы на столике, нашла мазь - старинное знахарское снадобье от порезов и ушибов. Рид милосердный, какая забота… Но - время, время! Сколько там осталось от тех трехсот мгновений? Не стоит злоупотреблять терпением неведомого хозяина, раз ему так дороги миги.
        На невысокой скамье у стены я заметила какие-то одежды и решила, что в это, видимо, мне предлагают облачиться. В полном замешательстве покрутив в руках бесформенное, как мне показалось сначала, одеяние, я скользнула в атласную тунику уже привычного сумеречного цвета - по росту мне, до самого пола, свободную настолько, что, когда я стояла неподвижно, ткань держала меня только за плечи. Рукавов не было, зато пройма спускалась до самых кончиков пальцев. Ходить в этом «платье» и не путаться в складках я могла только очень медленно и осмотрительно, придерживая перед собой подол. Под той же скамьей нашлись и незатейливые ременные сандалии. На ложе обнаружилась огромная шаль, сливавшаяся по тону с покрывалом. Никаких нижних платьев, юбок, туфель… Я же буду совсем голая под этим синим атласом!
        Но на раздумья времени не отвели. Раздался стук в дверь, и я, неуклюже подхватив свое новое одеянье, отворила. На пороге стоял молодой слуга. Не говоря ни слова, он жестом предложил следовать за ним.
        Мы шли неспешно, и я пыталась запомнить дорогу к своей комнате. На прохладных каменных стенах коридоров не было ни привычных картин, ни охотничьих трофеев, ни родовых портретов или гербов. Только зеркала. Всюду, в самых неожиданных углах, самых причудливых форм и размеров. Когда мы шли сюда с тощим юношей, я не заметила ни одного. Вывернув из-за очередного поворота, мы оказались у высоких приоткрытых дверей. Слуга поклонился и, оставив меня, растаял где-то в полумраке.
        Сердце забилось, вдруг вспотели ладони. В полном смятении я взялась за драконьи шеи дверных ручек, нажала, и на бесконечный миг мне показалось, что чешуйчатый металл шевельнулся под пальцами. Я отдернула руку и шмыгнула внутрь.
        Глава 2
        - Хотя оно и спорно в вашем нынешнем состоянии, тем не менее, добрый вечер, фиона.
        Дымный свет, еще слегка прыгавший от шалого дверного сквозняка, отраженный в нескольких высоких зеркалах, выхватывал из мрака лишь небольшую часть залы рядом с камином, оставляя бездонную черноту сводов почти не согретой. Я двинулась на голос - к камину, к креслу с высокой спинкой, не понимая еще, кому этот голос принадлежит. Второе кресло, боком к огню, пустовало.
        Скрипнув по каменным плитам, занятое кресло чуть развернулось, и я впервые встретилась взглядами с тем, кого мне называли Герцогом. Ленивые сполохи каминного пламени высветили левую половину лица - льдистый голубой глаз, высокий шишковатый лоб и гладко выбритый матовый череп. Остальное полностью вычеркнула тьма.
        Герцог не отрываясь смотрел мне в лицо и при этом словно разглядывал меня всю, с головы до пят. Безбрежное плотное темное платье, никак не обозначавшее фигуру, будто немедленно истончилось на мне, истлело под его взглядом, и я почувствовала себя новорожденной. И раздражилась. Волна негодования накатила и схлынула, и я устыдилась собственной спеси: люди этого фиона тьернана[5 - Фион тьернан (ферн.) - «пресветлый лорд», почтительное обращение к мужчине из знати.] оказали гостеприимство, и мне хватит воспитания, чтобы держаться с достоинством в любом платье, даже когда на меня смотрят прямо. Все это, вероятно, отразилось у меня на лице, и в наставленном на меня морозном левом глазу сверкнула и растаяла усмешка.
        - Фиона нола, прошу вас, разделите мое общество. Позвольте сразу отметить, что вы держитесь с завидным достоинством, даже в этом… хм… по особой моде скроенном платье. Мои комплименты ноле фионе!
        Приметив, что Герцог повторяет вслух то, что я не произносила, и тут же забыв об этом, я повиновалась. На столике уже возник чай. Запахло мятой и еще чем-то пряным, сладким.
        - Выпейте чаю, а нам тем временем подадут ужинать. Вы, должно быть, голодны неимоверно?
        Герцог говорил очень тихо, нараспев и словно необязательно, будто бы думал вслух, но каждое слово его просачивалось между путаными моими мыслями, как ртуть. В горячем воздухе слышался лишь треск поленьев в камине, шепоток чашки о столешницу - и голос Герцога. И голос этот гладил меня, как кошку, ничего не спрашивал. Я вдруг осознала, что в стенах замка пролепетала едва ли больше пары фраз. Свою чашку я опустошила и не заметила, и Герцог, без усилий, но пристально следивший за каждым моим движением, заговорил вновь:
        - Ну вот, вы немного пришли в себя и почувствовали, что вам здесь рады. Теперь позвольте представиться: герцог Коннер Эган. Для фионы - просто Герцог.
        Он поднялся, и сгустившиеся, кажется, из воздуха слуги внесли еще с десяток зажженных факелов. Залу мгновенно затопило светом, и я увидела у дальней стены в нише стол, полностью накрытый к ужину. На двоих.
        - Прошу вас, Ирма! - Герцог протянул мне громадную млечно-белую ладонь. Изо всех сил сосредоточившись, я подала ему руку, намотала подол на кулак и медленно заскользила к столу - я поняла, как надо двигаться в моем новом облачении. Меня не смутило, что хозяин знает мое имя: к этому времени, скорее всего, уже доставили моих слуг, и они сообщили подручным Герцога, кто я.
        Проворно и в абсолютном молчании подали первую перемену блюд. Я наконец обрела дар речи.
        - Фион тьернан Эган, благодарю вас за оказанное гостеприимство и помощь мне и моим людям. Мой отец, граф Трор, не забывает таких услуг. - Я постаралась придать своим словам всю возможную вескость.
        Герцог небрежно махнул рукой, но глаза его загадочно блеснули.
        - Ваших слуг доставили в мой охотничий домик. Он ближе к дороге, и туда уже выехал лекарь. О них позаботятся.
        Хороши новости: никого из моего сопровождения со мной не осталось. Я настороженно выпрямилась в кресле.
        - Зачем они вам, Ирма? Откиньтесь, забудьтесь. - Герцог был сама безмятежность. - Тут полон дом крайне услужливых и столь же не утомительных слуг, но и они вам не понадобятся. Вы будете спать, как дитя, обещаю вам. Правда, чуть погодя. А пока - угощайтесь.
        Я вознесла короткую предтрапезную благодарность Риду Вседержителю, успев заметить краем глаза, что Герцог тоже прикрыл веки, но без всякой серьезной сосредоточенности, подобающей этому особому обращению ко Всемогущему, напротив - он расплылся в сладостной, почти фривольной ухмылке. Но как же оно всё благоухало! Запах простой, почти крестьянской еды совершенно одурял. Все жареное, даже хлеб. Даже вино пахло дымом. О, как я была голодна, однако мне, безусловно, хватило воспитания не показывать этого, хотя, таща к себе на тарелку недевичий кусок оленины, я дребезжала с головы до пят. Не успела я поднести вилку ко рту, как Герцог произнес вполголоса, глядя словно бы сквозь меня:
        - Подождите, фиона, не спешите.
        Я не нашлась, что на это сказать. Он заметил, как у меня трясутся руки? Как я смотрю на снедь? Да, я была готова, о Рид, хвататься за этот кусок мяса руками, так велик был мой голод, и так сводили меня с ума эти непонятные, не узнаваемые по аромату травы. Но не мог же он читать мои мысли!
        - Не упустите любовной прелюдии, дорогая Ирма. - Герцог почти не улыбался и произносил слова тихо и очень ровно.
        Все внутри меня остановилось. Я не знала, что и думать, - и, главное, как сей миг вести себя с этим человеком? В подобной манере мужчине пристало говорить с невестой после объявления помолвки - никак не с едва знакомой девицей. Завороженно глядя на хозяина, я отложила вилку и нож.
        - М-м, рассмотрите же то, что собираетесь принять в рот. Очень скоро вы соединитесь навсегда. Этот кусок мяса будет ближе вам, чем благородный граф Трор, чем ваш жених, которого вы, как вам кажется, любите… Проживите это. Себя в этом. От голода умирают недели две, насколько мне известно. У вас еще море времени.
        Я в смятении переводила взгляд с тарелки на лицо Герцога. Не о благодарении за ниспосланную трапезу он говорит, уж точно. Я собралась с духом:
        - Герцог, что вы хотите этим сказать?
        - Чем, фиона? - Герцог небрежно подхватил бокал с вином и взмахнул им, того и гляди расплещет.
        - Вы предложили мне… прожить это… Если я правильно вас поняла. - Я чуть не поперхнулась тем, что произнесла.
        - Вы ослышались, фиона Ирма. Я всего лишь посоветовал вам хорошенько все прожевывать, но вы почему-то вообще не едите.
        От усталости, похоже, начинают мерещиться совершенные нелепости. Я положила в рот злополучный кусок, и гастрономическое наслаждение ненадолго расплело время до простой прямой. Герцог - вполне игриво, как старый друг, - цокнул своим бокалом по боку моего.
        - За ваш визит ко мне, драгоценная фиона нола! За ваш столь своевременный визит. - Последние слова были сказаны тем же странным отсутствующим тоном, и мне опять померещилось то, что не прозвучало. Мы пригубили вино. Знакомый жидкий огонь обжег гортань, пролился глубже. Почему-то горькое. Но все равно вкусно. Мне захотелось воздать хотя бы словесно за удивительное радушие тьернана Эгана.
        - У вас великолепный замок, Герцог.
        - Вам нет нужды мне льстить. Ваше общество - мое удовольствие и мой выбор. Более того, замка вы еще и не видели почти вовсе, поэтому комплимент придется отложить хотя бы до завтрашнего утра.
        Я вспыхнула: ну вот, меня уже уличают в грубой лести! Во второй раз за вечер я себе показалась невоспитанной бройо[6 - Бройо (ферн.) - простолюдин, плебей.]. Устала, я просто устала и переволновалась за этот вечер сверх всякой меры - вот и все объяснение моей нелепости. Похоже, все-таки стоит помалкивать, пусть лучше хозяин разговаривает. Однако Герцог еще что-то негромко поспрашивал - о моем отце, словно знал его давно и близко, о моей покойной матери, потом что-то о музыке, - а я продолжала, краснея и бледнея, отвечать односложно и невпопад, теряться и мучительно запаздывать с ответами. Зачем-то путано и неуклюже рассказала ему про свой дневник и про то, как он мне дорог и значим, хотя прежде никогда и никому о нем не говорила. Но об этом - далее.
        С каждой следующей своей неловкой фразой я погружалась в дремотную оторопь, постепенно растворяясь в темных водах, в голосе этого человека, теряя себя, засыпая. Наконец Герцог поймал маятник разговора в полете и, к моему несказанному облегчению, перешел на неспешное сольное говорение. Не объяснить как, но фион Эган, даже не обмолвившись о сем, позволил мне совсем прекратить себя слушать. Я исподтишка разглядывала его - ум увлекся этой занимательной игрушкой и оставил меня в покое.
        Герцог показался мне безобразным. Очень бледное лицо, большой рыхлый нос, брови светлые до невидимости, огромный почти гротескно подвижный рот с крупными зубами, будто оспой изрытое лицо, прозрачные серые глаза с иглами зрачков. Как ни странно, я сама не заметила, как лик этого сатира приковал к себе мой взгляд намертво. Герцог меж тем словно не замечал, что я, глухая к его речам, бесцеремонно пялюсь на него, как на неодушевленный предмет. Хотя именно невероятная, нечеловеческая одушевленность хозяина замка и завораживала меня более всего.
        Подали фрукты. В гигантской ярусной вазе я разглядела мои любимые фиги и выбрала одну, уже треснувшую.
        - Красивый плод, не правда ли? - Герцог смотрел не в лицо мне, а словно бы разговаривал с моей рукой, с пальцами, в которых я держала фигу за ножку.
        - Да, пожалуй… - Я снова забеспокоилась.
        - Как вы будете его есть?
        Я вгляделась в серые глаза напротив. Доброжелательная небрежность. Чтобы выиграть хоть миг, я откашлялась.
        - Очищу его от кожуры и съем мякоть…
        - Прекрасно, фиона. Попробуйте же скорее эту фигу, прошу вас! - В голосе Герцога прозвучало волнение и даже некоторая горячность.
        Смущаясь под остановившимся взглядом Герцога, я взяла фруктовый ножик и начала осторожно счищать тонкую лилово-зеленую кожицу. Далее полагалось разрезать фигу на четыре четверти и отправить их в рот. Ожидая подвоха, я взглянула на Герцога. Он широко улыбался.
        - Ну же, Ирма! Не терзайте фигу. - Подавив нервный смешок, я вдруг увидела себя очищенной фигой на тарелке у Герцога. - Я бы съел ее целиком. Так больше вкуса, не правда ли?
        С такими словами Герцог вдруг перегнулся через стол, и я увидела эти светлые, но совершенно непроницаемые глаза совсем близко - в них плясали красноватые мазки факелов. У меня закружилась голова, я опустила выпачканный фруктовой мякотью нож и поняла, что сей миг эту фигу мне не съесть. Повисла смятенная пауза. И тут Герцог, внезапно откинувшись в кресле, возвысил голос:
        - Фиона нола желает почивать! - Я скорее почувствовала, чем услышала, как к моему креслу подступили сзади. - Фиона Ирма, вы устали, и вам нужно отдохнуть. Анбе, проводите.
        Я неуверенно поднялась. На формулы вежливости не осталось никаких сил. Кресло мягко отодвинули, мне предложили руку, и я неуклюже вцепилась в теплое крепкое запястье. Явь будто истлела, укуталась непрозрачным дымом. Стоило поблагодарить хозяина за прекрасный ужин и беседу (Рид милосердный!), извиниться за невозможность далее составлять компанию, но все тот же тихий голос за моей спиной сказал:
        - Не трудитесь, фиона. Я сам себя поблагодарю, извинюсь и извиню. Сладчайших сновидений. Ах да… фигу, разумеется, вам доставят в покой незамедлительно.
        Не помню, как провожатый вывел меня из гостиной. Я лишь ощущала всей спиной плотный неотрывный взгляд. В коридоре наваждение начало развеиваться, и я смогла наконец рассмотреть спутника. Тот самый - тощий юноша с заплетенными в косы мокрыми волосами, которые теперь почти высохли и разбегались по синей льняной рубахе.
        - Как прошел ужин, фиона Ирма? - В глазах молодого человека поблескивало озорство, но он не насмешничал, и я, хоть и все еще настороже, дерзнула ответить:
        - Благодарю вас, фион Анбе. Все было очень вкусно. Герцог - замечательный… хм… собеседник.
        - Несколько эксцентричен, быть может? - Анбе явно упивался моей растерянностью.
        Я промолчала. Все непонятно, сил нет нисколько, ума и уж тем более остроумия - и подавно.
        Мы прошли уже узнаваемыми коридорами и лестницами. Вот и моя комната.
        - Спокойной ночи, фиона нола. Завтра меня здесь не будет, а вот чуть позже почту за честь вновь вас видеть.
        - Благодарю вас, фион Анбе. Спокойной ночи.
        Лишь когда дверь затворилась и я, на ходу сбросив сандалии, упала прямо в платье на постель, в вожделенном уединении до меня наконец дошел смысл последних слов Анбе: в этом доме полагают, что я останусь погостить. Вот уж нет, покорно благодарю, подумала я, вспомнив о закончившемся, слава Риду, ужине.
        Герцог был не совсем прав: во сне я утонула не мгновенно.
        Глава 3
        Никакая усталость не отменяла вечернего Обращения к Риду.
        Я извлекла из дорожной сумки потрепанное «Житие и Поучения». Как всегда, открыла наугад. И почти не удивилась, прочитав на развороте слева: «Речение Второе. О благовоспитанности». Я знала его наизусть - брат Алфин, мой наставник, выписанный из Святого Братства отцом специально для меня, начинал с этой главы любые наши занятия. «Благовоспитанность - спасительный плот в море действительно произносимого, убежище от сердечной смуты и корень воздержанности и благородства настоящего». Я привычно повторила эту строку Речения, представила, как слова одно за другим падают золотыми монетами в сокровищницу моей души. В точности как учил согбенный брат Алфин.
        - «Рид Милосердный, Всесильный и Всезнающий, благодарю Тебя за науку и поддержание ума моего в правильной наученности». - Я прошептала Обращение, но отчего-то никакого должного трепета, какой обычно сопровождает произнесение благословленных временем слов, не ощутила.
        Второй обязательный ритуал перед сном - общение с дневником. Я завела свой первый альбом для записей, когда обучилась начертанию букв. Поначалу запечатлевала все подряд - произошедшее за день, разговоры, разные слова, и я могла писать то, что думаю, а это, понятное дело, неприлично ни в каких других обстоятельствах. Но однажды между нами случилось кое-что совершенно для меня необъяснимое, и я на свои писания посмотрела иначе.
        Как-то раз поздним вечером, когда весь дом уже давно погрузился в сон, я записывала, как обычно, все, что приходило на ум. И вдруг - благодаря то ли случайному слову, проросшему в голове, то ли подвернувшемуся шалому обороту - словно потеряла сознание. Сама собой понеслась рука, буквы натекали одна на другую, слова слипались в какие-то диковинные заклинания и рассыпались на междометия, прописные и строчные возникали, где хотели, знаки препинания то иссякали совсем, то прорастали через слово; мне казалось, что я одержима чем-то внешним, бoльшим, чем я сама, и оно, истомившись, рвется наружу. Сей миг даже не помню, о каком событии шла речь, - может, о первом купании после стылых месяцев или о какой-то особенно дерзкой верховой вылазке с Ферришем… Само приключение потеряло всякую ценность в сравнении с той смутной неукротимой силой, что изымала из «действительного» события цвет, звук, зигзаги форм, круги и волны, из которых оно склеилось когда-то в то, что понятно, ожидаемо, и перелепливала в… Тогда я не знала, как назвать то, чем делалось «действительное» в написанном, но поняла одно: разъятие и
пересложение письмом делает из действительного настоящее.
        Оно ушло почти столь же внезапно, как и явилось. В пересохшее русло ума хлынули мысли. Странно: не было мне ни страха, ни сопротивления. Я лишь ощутила горячечную слабость и гулкую солнечную пустоту внутри. А вместе с этой пустотой пришла грусть - такая навещает детей, когда их любимая птица улетает на зиму в теплые края. Я заскучала по этому прикосновению, едва успев его проводить. С тех пор я писала, втайне лелея надежду, что смогу приманить это чудо вновь.
        И оно вернулось - и не раз! Если я бралась писать ежедневно, испещряя торопливыми завитушками букв страницу за страницей, хотя бы единожды в месяц незримый «друг» навещал меня в моем уединении. Ни одна живая душа (даже Ферриш!) не знала об этой моей тайной «дружбе». Брат Алфин прописал бы мне за нее порку, не сомневаюсь. Второе настоящее! Подумать только!
        И вот сегодня впервые за несколько дней я вернулась к дневнику. Сон, хоть и с некоторым опозданием, уже накрыл мне лоб своей теплой громоздкой ладонью, и я не осилила и полстраницы, решила отложить подробный отчет до завтрашнего вечера, когда смогу спокойно расположиться дома в библиотеке и привести свои воспоминания обо всем произошедшем в порядок.
        Задув свечи, я лежала, глядя на простуженные отблески догоравшего каминного пламени. Под прикрытыми веками заскользил ушедший день. Неожиданно меня посетила беспокойная мысль: как мало я знаю о себе и как смехотворно узко то пространство обстоятельств, в которых мне свободно и безмятежно. Всегда мнилось, будто мир принадлежит девицам на выданье - если на них не менее трех слоев батиста, под ними сытый смирный конь, а за спиной всегда возвышается седовласый красавец отец. И мама… Как же легко, оказывается, вышибить меня из седла, и вот уж я - беспомощный, глупый младенец. Под ребрами завозились обида и странное, слепое, как крот, беспокойство. Вскоре, однако, усталость победила всех.
        Наступившее утро затопило мою спальню дымным сизым светом. Я не двигалась, не торопилась впустить в себя день, медленно собирала мир из вчерашних осколков и восстанавливала в оторопелой памяти события, которые привели меня в эту комнату. Выбралась из постели, набросила на плечи шаль и подошла к окну.
        Дождь, по-видимому, не прекращался всю ночь, но с приходом утра почти стих, и теперь за окном не видно было ни зги: всё пожрал туман. Угадывались очертания лесистых холмов, в эти ноябрьские дни - буро-серых. Я попыталась определить, в какой стороне замок фиона Колана, и так понять, где же находятся таинственные владения герцога Эгана. Но солнце сквозь тряпье тумана почти нисколько не просачивалось, точку восхода не угадать. Стены толщиной в четыре локтя и окно на высоте моей груди не позволяли высунуться наружу. Расспрошу-ка лучше Герцога за завтраком.
        Ох, Герцог. Через силу пришлось самой себе признаться: любопытство мое ничуть не убавилось. Напротив, освеженная сном, я рвалась исправить вчерашние оплошности, допущенные в разговоре с фионом Эганом, произвести благоприятное впечатление. И, не скрою, я жаждала отыграться за его словесные трюки - и желала подружиться с ним, в глубине души надеясь, что после того, как я сегодня покину пределы его владений, мой отец сможет даже приглашать его в гости. Ну а Герцог - нас.
        Одевшись, я выглянула в коридор. На высоком трехногом табурете у моей двери неподвижно, как лепной, сидел слуга - тот же, что вчера сопровождал меня к ужину. Он молча ожил, отлип от табурета и вновь повел знакомым путем. Ни о том, сколько ему пришлось проторчать под дверью, ни о времени своего пробуждения я не имела ни малейшего понятия.
        Мы проследовали вдоль высветленных рябым пасмурным днем коридоров. Из узких окон, расположенных на разной высоте без всякого порядка - то почти совсем у пола, то на пару локтей выше моей головы, - сочился по каплям все тот же перламутровый, почти телесный свет. Таз поутру не подали, но предоставили вдоволь времени на умывание в жаркой пустынной ванной, наполненной густыми эфирными ароматами. Духов я нигде не нашла, зато не было недостатка в маслах и душистых притираниях. Не осмеливаясь наносить незнакомые благовония, коих тут было намного больше, чем известных мне, я выбрала старые добрые корицу и лимонник - для волос и запястий.
        Безмолвный провожатый терпеливо дождался снаружи окончания моего утреннего туалета, проследовал со мной до знакомых дверей с чешуйчатыми ручками и откланялся. Глубокий и, похоже, необычайно долгий сон сообщил моему сознанию пронзительную ясность. Теперь я заметила, что маленькая зала перед входом в гостиную - отдельная башенка с окнами в каждой четверти круга. Я начала привыкать к тишине и неподвижности замка. С веселым азартом изготовившись для словесных баталий, я вдохнула, выдохнула, умиротворенно улыбнулась и толкнула дверь.
        Вчерашняя зала, в ночной тьме почти зловещая, ныне показалась мне тихой, торжественной и бесстрастной. Иссеченная серовато-жемчужными потоками ненастного света из заплетенных причудливыми решетками окон, она оказалась действительно просторной, но стены ее уже не прятались во мраке. Я сразу поняла - или даже почти по-звериному учуяла, - что Герцога здесь нет. Но менее всего сей миг хотелось суетиться, и я просто осталась ждать - сама не знаю чего.
        Я медленно обходила залу, и ни один звук извне не достигал моего слуха. Опять я подивилась отсутствию семейных портретов на стенах - сплошь зеркала. Я видела два-три своих отражения одновременно и, как бы ни пыталась увернуться, неизбежно встречалась с собой взглядом. Стены и в этом крыле замка были необычайно массивны, но окна залы удобно располагались довольно низко от пола, и я, сбросив сандалии, с удовольствием расположилась в оконном проеме. Подложив под себя обширный подол платья и опершись спиной о стену, я принялась осматриваться.
        Окна гостиной с этой стороны смотрели во внутренний двор, и здесь стены замка возносились над землей локтей на двадцать пять - тридцать. Башня напротив и приземистый флигель правее почти заслоняли вид на соседние холмы, а внешний карниз был такой досадно и нелепо широкий, что я при всем желании не могла выглянуть во двор.
        Безусловно, я понимала, что веду себя при этом совершенно непозволительно фионе ноле. Но здесь, в этой зале, я вдруг ощутила… нет, не одиночество, но уединение, словно осталась одна в глухом лесу, - таким полым и безмолвным было все вокруг меня. И чувство это - и горькое, и сладкое - пронзило меня таким небезразличным покоем, что я оторопела и какое-то время рассеянно переводила взгляд с одной макушки дерева, захлебнувшегося в тумане, на другую. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что бесчисленные мои отражения, даже когда я не смотрю на них, уже начали мне досаждать. Слишком много меня.
        - Здравствуйте, фиона Ирма!
        Не сразу, ох не сразу я поняла, что уже некоторое время совсем не одна. От неожиданности попыталась немедленно спрыгнуть на пол, запуталась в платье и почти упала, но меня мягко, будто я ничего не весила, поймали и поставили на ноги. Как только я обрела равновесие, Герцог отпустил мои плечи.
        Глава 4
        Вот так идут прахом попытки исправить однажды произведенное дурное впечатление. Меня застукали за откровенным ребячеством: высунулась из окна, босоногая, витаю невесть в каких облаках, не здороваюсь с мужчиной, да еще и старше себя, первой. Позорище.
        - Так-так, моя драгоценная фиона нола. Вот, значит, как воспитывают девиц в благородном семействе графа Трора.
        Все, что я так хотела спросить у фиона Коннера о его замке, смешалось у меня в голове. Необходимо было немедля решить: в последний ли раз попытаться вести себя, как подобает даме, или уж наконец быть тем, что, без сомнения, видел во мне Герцог, - нелепую девчонку. Да и тикк[7 - Тикк (дерр.) - демон невежества (темноты сознания) и порождаемых им мыслей, слов и поступков. За пределами человеческого сознания не имеет ни бытия, ни силы. В устной фернской речи встречается как умеренно безобидное, хоть и недетское ругательство; исходный смысл слова ферны в основном уже забыли.] бы с ним, в конце концов!
        - Фион тьернан Эган, герцог, что тут такого? Ну и подумаешь, что с ногами. Извините, что первая не поздоровалась, вы ходите слишком тихо.
        Выбор сделан. Никакая я не благовоспитанная и не взрослая нола. И теперь мы никогда не сможем стать друзьями. И с отцом его лучше не знакомить - наябедничает. Герцог меж тем перестал улыбаться, и в глазах его появилось нечто, отчего я похолодела: смесь спокойной решимости и легкости одновременно.
        - Меда[8 - Меда (дерр.) - «особенная, единственная». Обращение, используемое в высоком деррийском наречии для обозначения любых особых, в том числе неназываемых, уз. Отсюда и далее: во всех неодносложных словах в дерр. яз. ударение распределенное.] Ирма, именно потому, что вы никакая не благовоспитанная нола, у вас есть настоящая возможность.
        В смысле? Непонятно даже, какой тут задать уточняющий вопрос, чтобы не показаться либо глухой, либо дурой. Я тут же подумала, что это один из разговорных трюков, столь любимых Герцогом, но он смотрел на меня тихо и серьезно, безо всякой игры.
        - Пойдемте. - С этими словами он протянул мне руку. Я не задумываясь вложила в нее свою. Двустворчатые двери бесшумно за нами затворились.
        Мы двинулись по еще не знакомому мне коридору. А совсем скоро уже поднимались по крутой винтовой лестнице в стволе круглой башни, все выше и выше. Но вот лестница закончилась, и мы оказались внутри чего-то вроде гигантского фонаря. Герцог открыл несколько окон, и нас тут же спеленал пронизывающий осенний ветер.
        Я с опаской приблизилась к распахнутой створке. Мы находились чуть правее того окна в обеденной зале, из которого я пыталась выглянуть во двор. Туман почти растянуло, и с этой высоты видны были косматые холмы до самого горизонта; невдалеке блеснуло озеро, несколько одиноких черных птиц расчертили бумажное небо над вершинами деревьев и растаяли в небесной седине. Никаких шпилей, башен, стягов на ветру - лишь шершавое море осеннего леса. Но внимание мое почти сразу приковал внутренний двор далеко под нами.
        Словно в окуляре гигантской подзорной трубы, я увидела зажатый стенами со всех сторон затейливо усыпанный ярким разноцветным гравием многоугольник. Такие картинки за умеренную плату насыпают в парках состоятельных чудаковатых фионов бродячие блиссы[9 - Блисс (ферн., дерр.) - художник, одержимый живописью. Особая каста бездомных, часто немых, слепых или глухих художников, зарабатывавших случайными заказами.]. Рисунок, открывшийся моему взору, изображал, похоже, Рида Милосердного и Всемогущего - но прямо на земле! И на моих глазах двор пересек, бестрепетно шагая по Священному Лику, кто-то из челяди. К моей оторопи и ужасу, я не увидела у Рида положенных Каноном Благости горящих разгневанных очей, сжатых суровых губ, квадратных скул с проступающими желваками. Не было ни тяжелого, всегда мокрого плаща[10 - Господь Рид всегда изображается борющимся со стихиями. Согласно легенде, он в осеннюю бурную ночь под проливным дождем воплотился из Чистого Понимания.] на усталых напряженных плечах, ни ночной тьмы вокруг, что опаляла бы его полуденное сияющее гало. Блиссы не потрудились изобразить ни волшебного
посоха или копья, с которыми всегда изображался Всемогущий, ни перевивающих оружие Всевышнего тонких золотых лент, на которых любой невежда Господень мог прочесть таинственные и столь непостижимо печальные слова Вечной Печати[11 - Вечная Печать - священная скрижаль фернов. Перечень из 17 слов на деррийском наречии, разных, не связанных друг с другом в единое предложение частей речи, которые, согласно легенде, остались гореть в пустом воздухе до захода солнца в тот день, когда Рид ушел от людей, растворившись в пространстве на глазах у трех случайных свидетелей. Пока надпись не развеяло закатным бризом, ее увидело 52 человека. Каждый Свидетель написал или продиктовал (многие Свидетели были неграмотными крестьянами) свое видение и трактовку смысла Печати.]. Я впивалась глазами в изображение, и оно, словно вуаль за вуалью, открывалось мне все больше. Рид улыбался тепло и радостно, глаза его были прикрыты, из-под век сочились темно-бирюзовые блаженные слезы. Фигура Всесильного будто парила, отсыпанная в гравии, распростертая, с раскинутыми руками. Плащ распахнулся, как от встречного ветра, и Всемогущий
представал передо мной совершенно нагим! Голый Рид!
        Завороженная, потрясенная, я снова и снова разглядывала это восхитительное - и такое чудовищное в ереси своей - изображение. «Житие и Поучения» с лютой скоростью пролистывались перед моим внутренним взором, и любая фреска меркла и осыпалась в сравнении с тем, что постигал взор внешний. А потом мысли исчезли, и я утонула в этих чистых глубоких красках.
        Десятки вопросов бесновались в моей голове, толкаясь и тесня друг друга. Что все это значит? Зачем здесь этот образ? Как вышло, что обитатели замка все еще живы и никого из них не преследует Святое Братство? Или преследует? Какое наказание понесу я сама - за то, что видела, делила трапезу с хозяином этой обители отступников и говорила с ним? Чем пришлось заплатить мастерам-блиссам? Какие еще смертельно опасные тайны скрывает этот замок? К моему безграничному удивлению, ни возмущения, ни отвращения у меня не было. Никогда я не видела изображение прекраснее. Я смотрела на него, и этот образ неумолимо вытеснял все лики Рида, что я привыкла созерцать за свои девятнадцать лет, с самого рождения. Он радовался, он прощал, он манил. Он жил.
        - Смотрите, фиона, смотрите. Такое не показывают детям в благородных фернских семьях, верно? - раздался у меня за спиной голос Герцога. - Растерялись? Вам страшно? Все верно: этот чудак Рид больше не даст вам покоя, и вы это знаете, моя любопытная фиона. У вас есть выбор. Вы можете решиться на невозможное и узнать тайну этого Рида - или оставить эту мысль, сделать вид, что все забыли, и провести свою жизнь так, как распорядится ваша дальнейшая судьба.
        Ветер утих, но в глазах вдруг защипало, и изображение внизу помутнело. Голова осталась пустая и звонкая, как стеклянный шар-поплавок. Разом навалились немота и тишина, а я все смотрела и смотрела на Всесильного подо мной, впитывала его чистую новорожденную радость. Герцог молчал.
        - Вы мне расскажете? - Я будто со стороны слышала собственный голос, блеклый, чужой.
        - О нет. Это уж вы сами, будьте любезны. На это потребуется много ваших сил - и страсти, и упрямства, и смелости. Вся вы, словом. Это же ваше настоящее, не мое. Сыграем?
        Я уже успела устать от шарад. Кто-нибудь объяснит мне правила?
        - Вам уже объясняли правила, меда. Вам все еще интересно по ним играть? Судя по тому, как вы себя вели в моем доме, - не очень.
        Никогда прежде я так мгновенно не злилась - и не остывала.
        - Что от меня нужно?
        - Я вам уже сообщил.
        - Кто будет меня учить?
        - Вы сами. И еще несколько человек помогут вам вспомнить то, что вы уже знаете.
        - А вы?
        - Я буду среди них.
        - Как часто мне придется наведываться в замок?
        - Вы не будете сюда наведываться. Вы будете здесь жить - столько, сколько потребует игра.
        - Неделю? Две?
        - Рид милосердный, да вы совсем как ребенок. Месяц, полгода, год. Никто не знает.
        С неслышным звоном мой стеклянный шар треснул и раскололся. Ураганный шквал мыслей обрушился на меня, сметая тишину и абсолютную сверкающую хрустальность, в которую я была вморожена один вздох тому назад. Как? Мне остаться здесь? А отец? А Ферриш, старый приятель и жених? Что скажут? Что подумают? Отец не перенесет. Позор на всю семью! А моя жизнь? Будущая семья, дети, замок, челядь, охота, балы? По правилам. А потом тихая благородная старость и…
        - И смерть, меда.
        Этими словами Герцог словно захлопнул дверь, и шум в голове утих, словно его и не было. Остались лишь невыразимая печаль и какое-то непроглядное бессилие.
        - Что мне делать?
        Мы снова встретились глазами. В его взоре было столько безмятежности, что мне хотелось потеряться в нем насовсем.
        - Я не смогу решить за вас, фиона Ирма, - неожиданно устало проговорил Герцог, - но у вас есть время подумать. До захода солнца. О еде и питье не беспокойтесь - о вас позаботятся. Через пол-аэна ваша повозка будет стоять под окнами. До заката вы либо покинете замок и вернетесь к отцу, либо… - Герцог развернулся и начал спускаться по винтовой лестнице.
        Я обеими руками вцепилась в оконный переплет. Пронизывающий ветер забирался в складки шали и платья, раня кожу жестокими ледяными пальцами, но я словно онемела изнутри. Бесцельно, бессмысленно блуждала взглядом по заспанным лесным просторам. А снизу возносился мне навстречу свободно парящий Рид, и я на всякий случай очень хотела его запомнить. Чтобы потом записать. На память. До захода солнца.
        Глава 5
        Я не помню, сколько времени провела у окна со Всемогущим, но мало-помалу оцепенение оставило меня. Сырой сизый туман расселся по швам, раздерганный поднявшимся борзым ветром, и в прорехи облаков глянула синева. Я смертельно замерзла, а ноги освинцовели.
        У основания винтовой лестницы размещался все тот же горельеф слуги, невозмутимый и спокойный. Он довел меня до обеденной залы, а оттуда я уже знала дорогу к себе.
        Скрывшись от ветра, от неба и от того Рида, я вновь погрузилась в пучину смятенных вопросов. Села на кровать, ссутулилась и совершенно отупела. «Отец не переживет. Отец не переживет», - колотилось погремушкой у меня в голове. Картинки, картинки… Сначала отец выйдет из себя. Отправит прислугу на поиски, бросится писать письма. Но эти владения, что-то мне подсказывало, есть не на всякой карте. Если есть вообще. Пройдут недели. Отец отчается. Медальон, который он носит при себе. В створках - мой портрет, мне восемь, и материн, сделанный, когда она была молода и весела. И жива. Я вижу отцову гриву совершенно седых волос, не ухоженных и не умащенных с того самого дня, когда ему сообщили о моем… да-да, о моем предательстве.
        Меня вдруг пронзило видение: отец в гневе, и нет ничего страшнее, ничего кошмарнее стальных глаз его и раскаленного льда его голоса. Болезни и смерть - едва ли не химеры в мои годы, что значили они в сравнении с отлучением от сердца этого седого, красивого мужчины, лучше которого нет никого в целом свете? Хотя бы на миг… Тогда на чудовищный и дикий вопрос, чью любовь и защиту я боюсь потерять больше - отцову или Господа Рида, - я не задумываясь сказала бы, что отцовскую. Такова была моя богомерзкая правда. Иными словами, так: я либо вернусь сегодня же, либо, если позже, придется сочинять что-то неимоверно затейливое, да еще и с доказательствами, либо…
        Да что я вообще несу? Пусть даже молча. Какое - «не вернуться»? Чушь какая, Рид милосердный. Я случайно попадаю невесть в какие гости, меня, как полагается, кормят и оставляют на ночлег, помогают переждать ненастье, показывают диковинную - и дикую - картинку и предлагают в ней разобраться, и вот я уже принимаю решение полностью отказаться от своей жизни. Я спятила?
        Шарманка воображения сыграла мне песенку про то, что может ждать меня впереди, если я окончательно свихнусь и останусь в замке. Песенка получалась довольно бестолковая. Что я знала? Герцог и, по всей видимости, еще какие-то люди раскроют мне тайну еретического изображения. Вероятно, меня посвятят в какое-то темное апокрифическое таинство, за которое, вне всяких сомнений, мне придется еще неизвестно какой ценой заплатить. И для этого необходимо оставаться «гостить» у почти незнакомого, очень странного человека. Неженатого к тому же, судя по всему. И старого! (За последнее - пороть меня, пороть.)
        Но, каким бы очевидным ни казался выбор, блаженство его отсутствия было недоступно мне. Я почти слышала глубоко внутри тихий настойчивый зов, заглушавший базарную суматоху рассудка. Кто-нибудь, пожалуйста, решите за меня!
        И тут меня осенило. Книга Рида! Я бросилась к «Житию и Поучениям», покоившимся на полу у самого ложа, упала на колени перед книгой, под пальцами замелькали страницы. Я искала ответ. Любой ответ. И ответ был дан мне - единственный, недвусмысленный: следует незамедлительно покинуть замок и первым делом рассказать отцу Алфину об этом гнезде ереси. Ну, в худшем случае забыть это все немедленно и навсегда. Никогда прежде я так ярко этого не сознавала: мое «правильно» и «Житийное» «правильно» могут иметь очень мало общего. Впервые в жизни незыблемая почва у меня под ногами накренилась, и первые угловатые камни заскакали по склону. Без всякой понятной цели я встала и высунулась за дверь.
        Коридор был пуст и тих. Но справа на табурете я заметила поднос, который позаботились разместить так, чтобы я сразу его увидела, но при этом никак не могла сбить, если бы вдруг бросилась вон из комнаты. На подносе - небольшая накрытая супница, сыр, хлеб, гроздь винограда и яблоко. Под табуретом, укутанный в синий войлок, стоял чайник.
        Только взяв поднос в руки, я увидела: за супницей прятались крохотная синяя роза и пасао, а под ними белела записка. Я поспешно внесла поднос в комнату, поставила его прямо на пол перед камином и развернула послание. В нем тонким почерком без наклона чьей-то уверенной рукой написана была одна-единственная фраза, начисто, как мне показалось, лишенная смысла: «Позвольте решению принять вас».
        Я с тревогой взглянула на пасао[12 - Пасао (ферн.) - песочные часы.]. Песок из верхней капсулы уже на две трети перебежал в нижнюю. Сыпался он тонкой, почти невидимой струйкой, но я знала, что солнце тем не менее сегодня сядет. И очень скоро.
        Предложенные мне яства заслуживали куда большего гастрономического внимания, я же едва различала вкусы. Муки выбора незаметно утихли. Разумеется, я уезжаю.
        Теперь все метания и колебания вызывали недоумение во мне самой, а истекшие сутки казались грезой. О нагом Господе стоит просто забыть. Разумеется, я уезжаю.
        Я поискала глазами платье, в котором вчера приехала в замок, и, к своему довольно умеренному удивлению не обнаружила его. Что ж, придется ехать в этом балахоне… По дороге придумаю, как объяснить отцу свой наряд. Завершив пикник у камина, я еще раз на прощанье оглядела спальню, на ходу подобрала с подноса цветок и вышла. Привычный слуга спрыгнул с табурета, и мы быстро и молча проследовали знакомым путем до входных дверей. Уезжать, не простившись, - нагрубить, если не оскорбить гостеприимных хозяев, подумалось мне, но встречаться с Герцогом сей миг я почти боялась: я не сумею выдержать даже его взгляд, заговорить с ним - тем паче. Я замерла у порога. Всего один шаг - и я покину этот дом. И тут остро и больно сжалось сердце: эх вы, странный фион Коннер, как успели залучить меня всего за день, меньше чем за день? Вдруг более всего мне захотелось остаться рядом - еще говорить с ним, еще слушать этот голос, научиться говорить с ним, а не выпихивать глупости по слогам. Но тут слуга церемонно набросил мне на плечи плотный и приятно тяжелый плащ с глубоким капюшоном. Точно такой, как был у Анбе в минувшую
ночь. Плащ герцогства Эган. Ночь герцога Коннера обнимала меня - и провожала.
        Отчего-то запершило в горле. Онемевшими губами я прошептала слова благодарности. Повозка ожидала, как и было обещано, чуть поодаль от парадной лестницы, а на козлах сидел незнакомый человек, закутанный в такой же, как у меня, широкий плащ. Под капюшоном блеснули темные глаза, резкая тень очерчивала губы и скулы. Вамейн[13 - Вамейн - небольшая замкнутая народность, обитатели плоскогорья Вамм на юго-западе от Фернских лесов. Объект скоморошьих шуток за якобы буйный дикий нрав и нелюдимость.]! Вамейн - и возница? Невероятно. Но мне-то что за дело? Главное - чтобы знал дорогу.
        - Полезайте, фиона. А за дорогу не извольте волноваться, довезу в лучшем виде. Хозяин все объяснил. - Я обмерла от неожиданности. Мой вамейн не только разговаривает, но и на незаданные вопросы отвечает. Как и все здесь, впрочем.
        - Как вас зовут? - Меня накрыло сонным безразличием, и я сама не поняла, зачем поддержала разговор. Устроилась в повозке поудобнее: путь предстоял, похоже, неблизкий.
        - Шальмо, фиона нола, - сказал он и ухмыльнулся.
        Ишь ты. Шальмо[14 - Шальмо (устар. ферн.) - «безумный/одержимый»; по имени героя старых песен и сказаний о сумасшедшем юноше, уверовавшем, что он весь - живое горящее пламя любви. Некоторое время это имя было почти повсеместно запрещено Святым Братством Рида.]. Тень беспокойства захолодила спину. Чего только не болтают об этих вамейнах. Но у Шальмо на плечах - плащ герцогства Эган. Это обнадеживало.
        Прозвенел разбитной клич на дерри, спел кнут, скрипнули колеса, и повозка, раскачиваясь, выехала за ворота, а я начисто пропустила мимо ушей, что невежда-вамейн разговаривает с лошадьми на высоком наречии.
        Закатный свет озарял синий атлас у меня на коленях. Кроме дроби копыт да редкого прицокивания Шальмо на козлах, ничто не примешивалось к насупленной вечерней тишине.
        Я зябко куталась в подаренный плащ, тщетно пытаясь избавиться от неизбывной горечи невнятной утраты. Хрустальное прозрачное сожаление с неслышным звоном замкнуло меня в своем ларце. Словно невесомый плоский камешек, я соскальзывала в эту глубокую темную печальную воду. Что-то вдруг тоненько треснуло внутри, и по щеке сбежала первая жгучая слеза, а за ней еще и еще. И не ведала я, что оплакивала. Наверное, долгие, как две бесконечности, годы уйдут на то, чтобы это понять. Я запишу это, я призову «друга». Это нужно сделать настоящим.
        Мир рябил и дрожал в глазах, и сама я прижимала руки к сердцу, боясь, что оно того и гляди брызнет и разлетится на колючие осколки. Я не заметила, не увидела сквозь подслеповатую слюду тихих своих слез, как окошко в передней стенке приоткрылось, и голос Шальмо без всякого акцента, на чистом дерри, произнес:
        - Вас же пригласили, меда Ирма.
        Он протягивал мне что-то. Я с благодарностью приняла у возницы тонкий платок с серебристой искрой, поднесла его к лицу и вдруг ощутила острый, обволакивающий запах. И через два вздоха мир уснул вместе со мной.
        Глава 6
        Я пробудилась словно в шаге от границы собственной памяти - чистой снежной равнины, не запятнанной вообще никакими воспоминаниями. Не разлепляя век, осторожно покрутила головой. Она была легкой и, казалось, позвякивала изнутри. И тогда я осмелилась открыть наконец глаза. Ничего не поменялось: вокруг царила кромешная тьма.
        Меня затопил вязкий ужас. Я ослепла? Где я? Что происходит? Я бросилась лихорадочно ощупывать себя, поднесла руки к лицу. Веки открывались и закрывались, нигде ничего не болело, но этого оказалось недостаточно. Впервые в жизни мне потребовалось осмотреть себя под одеждой, и в полной растерянности я попыталась представить, как выгляжу без зеркала - ноги, руки, бедра, грудь, шея, лицо, спина. Закрывать глаза не было необходимости - в чернильной этой темноте они уснули сами. Мятный луч внимания обежал полую бутыль тела. Все на месте, я в том же бесформенном платье, но босая. Я села, прислушалась, поводила руками вокруг.
        Очень хотелось не сойти с ума. Материя, грубая и простая, - вот что удерживает на грани безумия, не дает ее переступить. Мне было мягко и тепло. Везде, докуда хватало рук, я нащупывала шелковистую ровную поверхность. Откуда-то сверху двигался теплый воздух с едва уловимым неопределенным ароматом. Движение это сопровождалось негромким ровным гулом - как в широкой печной трубе. Я осмелела достаточно - и встала. Голова тут же закружилась, пришлось опять сесть. Я двинулась вперед на четвереньках и почти сразу уперлась в мягкую стену.
        Очень скоро я поняла, что нахожусь в некотором замкнутом со всех сторон пространстве, обитом чем-то мягким. Оно круглое, вроде колодца шагов пять в поперечнике. Наконец я смогла обратиться к вопросу, назойливо стучавшемуся в сознание: где я? Память, как только ей дали волю, ринулась вешним паводком. Вамейн Шальмо! Платок! Я в плену!
        Меня прямо-таки подбросило на ноги. Где здесь дверь?! Спотыкаясь на мягком полу, я обежала пространство моего заточения несколько раз по кругу, ощупывая стены. Никаких оконных ниш, дверного проема, хотя бы какой-нибудь щели в стене или полу. До потолка, разумеется, не достать - даже в прыжке.
        - Э-эй! Кто-нибудь! - возопила я. Мой крик утонул в обивке темницы. Даже эхо не вернулось. - Кто-нибудь! Выпустите меня! Именем Рида, немедленно, я требую!
        Все звуки впитывались, как в вату. Я пленница - но чья? И зачем? Что им - кому? - от меня нужно? Сколько раз кувыркнулось солнце с тех пор, как я поднесла к лицу тот злосчастный платок? Что со мной сделают? За какую темную неведомую семейную тайну я должна заплатить? И чем именно? Безответные вопросы тарахтели в голове. Я не знала даже, чего мне бояться, и от этого бесформенное слепое ожидание делалось еще более тоскливым и тягостным.
        Неосязаемая, неизмеримая, сочилась сквозь меня лава времени.
        Иногда я вскакивала и принималась метаться. Несколько раз снова выкрикивала что-то, угрожала, просила, но сами звуки, рвавшиеся из горла - бессильные, бессмысленные, - заставили меня умолкнуть. Через небольшую вечность показалось, что рано или поздно произойдет хоть что-нибудь, и все прояснится. Но эта уверенность прожила недолго - ее затопило новой волной страха, затоптало приступом лихорадочных метаний средь невидимых мягких стен. А еще чуть погодя простая плотская потребность тела, начинавшая жечь промежность, затмила любые прочие порывы. Я не могу мочиться там же, где сижу. Рид Милосердный, какое унижение! Но тут сверху, с неосязаемой высоты, раздался человеческий голос, от которого у меня едва не выскочило сердце.
        - Фиона нола Ирма, слушайте внимательно. - Говоривший произносил фернские слова с легчайшим акцентом, который я не могла распознать, как ни силилась. - Вы в полной безопасности, вам ничто не угрожает, здесь о вас заботятся.
        Вопросы умоляли наперебой выпустить их, и я безуспешно пыталась выбрать один, самый главный.
        - Я не отвечу вам, фиона нола, не спрашивайте - не отнимайте время у нас обоих. В этих покоях вы пробудете недолго… - (так и сказал - покоях!) - …но сколько - будет зависеть от вас. Еды и питья вам достанет. Сосредоточьтесь, я расскажу, как вы сможете утолить некоторые иные свои нужды. Пройдите вдоль стены покоя. Вы нащупаете, если поднимете руку повыше, небольшой участок, свободный от ткани. Надавите, и откроется ниша, где вы обнаружите необходимые туалетные принадлежности. Там же вас будет ждать свежее платье, а то, что на вас, складывайте туда же. Остатки ваших трапез - в ту же нишу. Добро пожаловать домой, меда Ирма… - Голос вдруг потеплел, утратил бесстрастность. - Теперь отойдите к стене, вам доставят все необходимое.
        Не предполагавший возражений тон моего тюремщика совершенно завораживал. Я сделала пару шагов в сторону и прижалась к теплой ткани. Пять вдохов и выдохов - и пол у моих ног мягко прогнулся: передо мной опустилось что-то крупное и тяжелое.
        - Эй! Вы еще там? - крикнула я вверх без особой надежды. Мне никто не ответил.
        Я осторожно приблизилась к предмету на полу. На ощупь это был большой увесистый сверток. Развернув его, я перебрала содержимое. Пара запечатанных круглых бутылей, кубок, россыпь фруктов и орехов, хлеб, обернутый в тонкую тряпицу с аккуратно обметанными краями, точно так же обернутый мелко нарезанный сыр. Слепое мое тело, способное лишь прикасаться и обонять, отозвалось попросту, едва ли не по-детски: я голодна! - и вдруг… Меня почти болезненно пронзил мучительный восторг: я - живая! Внезапно совсем не знакомая самой себе, я словно впервые раскрыла рот, неведомые пальцы положили на язык виноградину, чужой зев сомкнулся, и сладкий сок потек в бездонную пропасть заново разверстой гортани.
        Глава 7
        Шли дни - долгие или краткие, я не могла оценить, ибо ни один луч света не пробивался в мои «покои». Я не сразу поняла смысл этого слова, но со временем, хоть и не без сопротивления, покой проник в меня. Не знаю, сколько истекло аэна, дней или недель, но я уже прекратила бесноваться, рыдать, бросаться на стены, колотить в пол и выкрикивать в незримый потолок угрозы, проклятия и мольбы.
        Молчаливые стражи кормили и поили меня так, словно знали потребности моей утробы. Я засыпала и просыпалась, когда того желало мое тело. Я обращалась к Риду. Читала наизусть, вслух и про себя, из «Жития», но значение священных слов постепенно выветривалось, как духи из забытого флакона. Так рассеивается смысл много раз повторенной скороговорки. И я думала. Думала обо всем на свете, во всех мыслимых настроениях, в любых выражениях и с любой силой, непрерывно, изнурительно. Невозможно вообразить такого безбрежного, неудержимого мыслеизлияния внутри обычной человеческой головы. Я, кажется, протосковала всю отпущенную мне тоску. Подолгу под сомкнутыми веками царил образ моей матери. Ушедшей так рано. Как никогда прежде хотелось мне ее объятий, ее поцелуев, и мука этой потери жгла меня медленным, коптящим пламенем. Я видела отца, друга и сурового наставника, всегда такого нежного и требовательного - и вот он, потерянный, с пустыми глазами, отвечает невпопад. Его руки закрывают маме глаза, бродят по ее восковому лицу, опустелому в смерти. Уголья бархата на всех зеркалах. Как тогда обходила я серые залы
фамильного замка, наполненные безмолвными скорбными дядьями и кузенами, так сей миг я скользила по анфиладам пыльных, уже таких ненужных мыслей: любила ли меня мама, любила ли она отца… Я созерцала ритуалы родства, и сотни сентенций, одна другой запутаннее, натекали на позеленевший подсвечник ума. И от этого тоскования мне сводило зубы.
        Но и оно длилось вполне конечную вечность. Мысли сначала были моими собеседниками, потом единственными друзьями, потом докучливыми гостями, потом надоедливыми мухами, а потом затхлым, изжеванным в прах пергаментом. Как же я скорбела, что прожила такую краткую жизнь! Не сожалела, что посажена в черный ящик невесть кем, неизвестно насколько и зачем, отнюдь: мне было жаль, до чего мало досталось мне мысленно обгладывать.
        И вот, после многих снов и бодрствований, тишина и пустота в голове стали вожделеннее, чем возня этих нескольких нелепых мосластых мыслей. Оцепенение окутало мне тело сизым полупрозрачным дымом. Сама не заметила, как научилась пребывать в полной неподвижности: на границе сна и яви наступало блаженство тишины, недоступное в суетливых жестах, в мелкой докуке. Манеры и приличия, обретающие жизнь и смысл лишь при свидетелях, стали казаться ничтожными, смешными: никто здесь не видел меня, и я раздевалась донага и позволяла себе облекаться одним лишь воздухом.
        И вот наступил «день» - или «ночь», - когда после моего «тихого лежания» я не встала поесть. Я покоилась в совершенной бездонной тишине, мне было тепло, не хотелось ни еды, ни питья, тело не просило испражняться, не болело и не чесалось, а словно дремало без снов. Сердце тихо и мерно билось в груди, еле заметный выдох следовал за еле заметным вдохом - и я повлеклась за этой слабой рябью.
        Вверх, вниз, вверх, вниз. Полнота, пустота, полнота, пустота.
        Я ввинчиваюсь мягкими кругами в пустоту внутри и снаружи, как осенний лист, парю в неведомой, но безопасной глубине. Все дальше и дальше.
        Пустота, полнота, пустота, полнота, пустота…
        Вдох почти не нужен.
        Только выдох.
        И это тело расходится в темноте, словно капля вишневого сока в бокале с водой. И чем оно больше, тем легче и легче.
        Тело слезало с меня змеиной кожей, растворяясь, как весенний туман, и, если бы в покои мои долетал хотя бы вздох рассветного бриза, не осталось бы и следа того, что все эти годы я обмывала, облачала, кормила, катала верхом и ублажала сном и явью.
        В ослепительной тьме с храмовым трепетом вижу, что я - гость в этом песочном замке. Мерно бьющая крыльями хрустальная птица моей жизни поймана чьей-то рукой и посажена в эту чyдную клетку. Чьей рукой? Чьей? Я боюсь спрашивать вслух. Потому что одна-единственная нота голоса может развеять тело без остатка. И еще потому, что мне вдруг стало страшно услышать ответ.
        Но и этот вопрос поблек - его вытесняет, затмив собой все остальное, прохладное свечение, и мое сердце бьется двусложно: кто здесь? Тело сброшено, мысли выгорели дотла, мне больше нечего отдать. Слущиваются чешуйки - одна за другой. Лепесток за лепестком - их тысячи - я обрываю белый пион на очень тонкой ножке. Я, белый пион с тысячей лепестков, сбрасываю одежды: мои сны, и неясные образы, и фантазии без черт, мои нерожденные звуки, мои пелены безмолвия. Вращается, покачивается в абсолютной пустоте влажный белый пион, и падают, падают, падают, кружась, лепестки, растворяясь, оставляя тень тени карамельного аромата. Облетает снег одежд. Отец всех звуков, тонкий звон отрешения лепестка от цветка, рекой затопляет все слышимое от края до края. Бесконечно медленно, вне всякого времени, истончается облаченье бутона… все крепче, острее аромат. Пиона уже почти нет, он - растаявшая горсть тленного растраченного серебра. А я - все явственнее. Ах, где же я? Развеиваются последние лепестки, и время с нарастающим утробным гулом - останавливается.
        Так где же, кто?
        Все туже время, все шире, гуще и легче пространство.
        Все - дрожь и гул. Дрожь. Гул.
        - Фиона нола Ирма, время пришло! - Огромный, необозримо огромный голос срывает одним махом последнее осеннее белое золото и бросает в небытие. И я успеваю узнать: я все еще есть! - и вот уж беснующееся пространство с оглушительным грохотом срывается вниз по камням, больно и немедленно воссоздает мое тело. Из темноты и аромата. А сверху, кружась, мягко ложится на пол воздушный шелковистый платок.
        - Отойдите к стене.
        Как это?
        Но вот я уже отошла. Как же так?
        Густая плотная широкая сеть бесшумно опустилась к моим ногам.
        - Ложитесь в середину, свернитесь клубком. Завяжите глаза: вам вреден яркий свет.
        Я есть отстраненное удивление, исполняющее указы.
        Сеть дрогнула, подалась вверх - медленно и без рывков.
        Прошло одиннадцать спокойных вдохов и выдохов, и три пары рук бережно подхватили меня, извлекли вместе с моим телом из паутины. Нас поставили на ноги и взяли за руку.
        - Следуйте за мной, фиона нола.
        Мы шли не торопясь, и тело пьянело от звуков и множества забытых ароматов. Вверх, вниз по лестницам, стены каменные и теплые, а дом, где мы находились, - весьма и весьма просторный и, судя по запахам, состоятельный. Меня изумляло мое безучастное дымчатое любопытство - без всякого страха и суеты. Я помню слова. Много слов.
        Остановились. Щелкнули дверные ручки. Меня в моем теле ввели в некую довольно большую комнату, судя по эху шагов - с высокими потолками.
        - Теперь можете осторожно снять повязку, фиона Ирма. - С этими словами провожатый удалился и закрыл за собой дверь.
        И вот тут-то вечерним ветром налетело волнение. Как дым, как неясный запах, как очень далекая музыка. Я не знала, что увидят глаза. Руки помедлили, а потом притронулись к узлу платка на затылке. Нежная ткань подалась, сухо лизнула мне запястья, сложилась мягкими складками на полу у моих босых ног. Сначала все утонуло в молоке, потому что даже толика света, что ворвалась под веки, была велика для моих глаз, привыкших к слепоте. Но чуть погодя я увидела.
        В тщательно затененной тяжелыми гардинами той же самой зале спиной к черному провалу того же незажженного камина в высоком кресле сидел Герцог.
        - Сулаэ фаэтар[15 - Сулаэ фаэтар (дерр.) - «всегда приходи», одна из особых фраз в дерр. яз., одновременно означающая «ты всегда там».], меда Ирма.
        Глава 8
        - Добро пожаловать домой. Простите, что прибытие слегка… кхм… затянулось.
        Зримое силилось сложиться воедино, но тщетно: все в моей голове рассыпалось на разноцветные осколки. Меня держали в темноте и одиночестве в его замке, с его ведома? Но с какой целью?
        К моему бесконечному удивлению, ни один из этих вопросов не был напитан ни страхом, ни гневом. Тонкая, но непоколебимая, неведомая прежде умиротворенность подсветила меня изнутри, и все происходящее представилось до странности выпуклым, но мягким и каким-то, что ли, бездонно удивительным. Блаженно потерянная, я щурилась, озиралась.
        В совершенной тишине беззвучно выкипали мгновения. Мне стало некуда торопиться. Герцог оставался неподвижен в своем кресле, я тоже не имела причин двигаться. Тихое слюдяное «м-м-м» висело в воздухе, и мы оба, казалось, завороженно слушали эту музыку, словно боясь ее спугнуть. Сквозь незримую текучую воду молчания все же различила я голос Герцога и увидела громадные белые ладони его, а в них какую-то хрупкую непонятную вещицу. И я просто двинулась к спящему камину - разглядеть, что же у Герцога в руках. Легко, радостно, безо всяких мыслей. Шаг, еще шаг - и еще. И Герцог поднимается мне навстречу и протягивает то, что я так хотела рассмотреть. Я тоже тяну руку. Легче воздуха, она взмывает, как бабочка, и встречается на лету с его пальцами. И вот уже между нами качается в тонком, как лезвие ножа, столбе солнечной дневной пыли крошечная синяя роза.
        И вместе с ней - зажатое в наших пальцах - дрожит и танцует между нами мое сердце. Я знаю, что плaчу, я чувствую, как медленные тяжелые слезы ползут по щекам.
        Не пришлось ни о чем спрашивать. Герцог просто усадил меня напротив, как в тот бесконечно далекий вечер, и поведал ровно то, что мне нужно было знать о нем и о замке. Я слушала будто во сне, словно бы стоя у себя за спиной.
        - Вы не первый мой гость, драгоценная фиона Ирма, кому пришло время получить нежданное приглашение. Есть, впрочем, и такие, кто трудится ради него много лет, но это не ваш случай. Как видите, я был к этому готов. Вам, полагаю, до сих пор не вполне понятно, зачем я обрек вас на испытание темнотой, верно?
        Вопрос постучал мне в висок, требуя ответа. И я, новорожденная, выдохнула свои первые после Темноты и Тишины слова:
        - Да. Нет.
        Я смотрела ему прямо в лицо, не мигая, не отворачиваясь, и блеск этих по-зимнему солнечных глаз возвращал мне мир человеческого. Я заново узнавала себя, облаченную в совершенно другого человека, - и вдруг ощутила восторг от простой способности смотреть другому человеку в глаза.
        - Меда Ирма, меня потрясает ваша лаконичность. - Я пробовала одно за другим разные выражения лица, и Герцог явно развлекался, наблюдая за моими физиономическими упражнениями.
        - Слова… возвращаются издалека, фион тьернан… - Я катала на языке каждый звук - мне казалось, они имеют запах и объем у меня во рту. - Скажите, зачем я вам, Герцог?
        Моя прямота неожиданно позабавила меня саму, и, родившись где-то в глубине тела, пробрался наружу и звякнул смешок. Герцог изобразил бровями комическую задумчивость. А затем предложил мне ответ, от которого стало еще непонятнее.
        - Вы ведь меня тоже пригласили, меда, - проговорил он очень отчетливо, как ребенку, которому вдалбливают арифметику. - Капризом обстоятельств ваши лошади той ночью понесли - понесли вас ко мне. Анбе и Сугэн оказались в лесу в тот миг для того, чтобы все случилось так, как случилось. Вы приняли решение уехать и даже уверились, что не посмеете дальше со мной общаться, но то решение не приняло вас. Тем самым вы дали себе возможность затеряться в потайном кармане времени, который - так уж сложилось - нашил на камзол вашей жизни я. Необходимо было запечатлеть вашу встречу с тем решением. Считайте, что я обеспечил вам пристальное раздумье. И вы, судя по всему, раз-ду-ма-ли. - На последней фразе запрыгали блики его широченной улыбки. Никогда бы не подумала, что можно видеть свет на слух. - Можно праздно порассуждать, когда именно появились первые буквы вашего приглашения. Может, с того дня, когда умерла ваша мать, или когда приятель Ферриш был назначен вам в женихи. С той первой страницы в вашем альбоме, когда вас посетил ваш тайный «друг» и вы углядели, как вам кажется, разницу между действительным и
настоящим. С того разговора, когда отец описал предстоящую вам жизнь день за днем, год за годом - еще не прожитую, но прочтенную им, как с листа, или с того мига, когда вы впервые пожелали сбросить с пюпитра нотную тетрадь, сыграть нечто невообразимо иное. Потому что вам много раз повторяли: вы - женщина, рожденная быть половиной мужчине, рожденная рожать, какое бы воспитание и образование ни получили. Вам объяснили, что и о чем имеет смысл думать. И никакому полоумному фиону не оставили даже тиккова права похитить вас - обручение с милым Ферришем отменило и эту возможность.
        Никаких приключений. Ни капли безумия. Никакой ереси уж конечно. Вам же, насколько я могу судить, хотелось бы самой решать, кому - или чему - быть спутницей и матерью.
        Я слушала недолгую историю своей жизни, глядя в черный зев нерастопленного камина. Как дремотная июльская вода, я впускала слова Герцога без плеска, без сопротивления. Каждое падало серым округлым камешком, до самого дна, не мутя этой воды, не бередя ее.
        - Этот замок - самостоятельная и довольно старая вселенная, гнездо исчезнувших дерри, если хотите романтики. Сами разберетесь. Пока же вам нужно знать лишь то, что замок этот - совершенно особое и очень мало кому известное учебное заведение. Школа Масти Канатоходцев.
        Последние три слова Герцог почему-то выкрикнул, я вздрогнула, и тут же в фейерверочных звездах вспыхнула перед глазами картинка: несущиеся по лазурному небу облака, высь, перечеркнутая серебряной нитью, на ней - человечек в черном трико. Хрупкий хозяин высоты и равновесия. Всегда в одном вздохе от падения. Герцог учит - этому?
        - Да, фиона, - подтвердил Герцог, и опасная, столь памятная мне мечтательность напитала воздух. - Я учу ходить по лезвию ножа, по виолончельной струне и горящей воде. Я также учу укрощать драконов, дружить с тиграми и ворковать с гарпиями. Я, кроме того, даю рецепты трансмутации оловянных ложечек в золотые тиары, серебрянки в аквамарин и творю эликсиры любви до гроба.
        - Вы, значит, алхимик-чернокнижник? Или содержите бродячий цирк?
        Мгновенная театральная тишина - и Герцог вцепился в подлокотники, откинулся на спинку кресла и захохотал, как умалишенный. Чувство смешного вернулось ко мне явно не первым, но теперь вернулось и оно, и я тоже принялась смеяться. Царственное эхо замковых стен многократно повторило наши причитания и всхлипы и, похоже, доложило о нашем веселье другим обитателям дома: вскоре я расслышала робкие голоса в дверях:
        - Медар Герцог, нам тоже хочется смешного.
        Мы замерли, уставившись друг на друга, - но лишь для того, чтобы захохотать еще громче.
        Задыхаясь и утирая слезы, я, в конце концов, начала успокаиваться - и тут же поняла, что отлив оставил меня на полосе прибоя одну: Герцог перестал смеяться так же внезапно, как начал. Я ошалело и счастливо вздохнула сквозь накатившую икоту и обернулась. В залу проникло с полдюжины не знакомых мне мужчин и женщин - поразительно разных, юных и взрослых, со взорами дерзкими и застенчивыми, рожденных на севере и юге. Все они были облачены в такие же темно-синие свободные туники, как моя.
        - Словно искупались, меда Ирма, верно? А теперь знакомьтесь - ваши коллеги по… - и он снова фыркнул от смеха, - бродячему цирку.
        Глава 9
        Меня разглядывали, оглаживали, оценивали - прямо, не таясь, и я хмелела от беззащитности, от того, что доверяю этим глазам. Доверяю им с первого взгляда. Молчание плескалось меж нами, безветренное, пока Герцог не насладился им вдоволь:
        - Друзья мои, прошу беречь и открываться - фиона нола Ирма, к нашим и своим услугам… Или меда Ирма? - Острие взгляда воткнулось мне в переносицу, но эта проверка показалась мне бесцельной. Мы оба это знали.
        - Меда, фион Герцог, меда. - Я слышала свой голос, я почти сразу узнавала его.
        - Превосходно. - Манжета Герцога очертила незримую петлю - она заключила в себя эти прекрасные новые лица, эти сияющие очи. - Меда Эсти. - (Пепел, томные огромные влажные.) - Медар Лидан. (Лазурь, дерзкие озорные.) - Меда Ануджна. (Уголь, горячие, ох какие горячие.) - Меда Янеша. (Орех, смешливые, почти детские.)
        Рид, кто это? Как я могла не заметить его сразу! Это же…
        - Медар Шальмо, дорогая Ирма, ваш коварный похититель, прошу хотя бы жаловать, тикк с ней, с любовью.
        Герцог не скрывал упоения сценой, а я вперилась в эти непроглядные ночные вишни. Шальмо не отвел взгляда. Бандит бесстыжий! Смятенные сумерки, вамейнский говор, стук копыт, мои слезы, платок - все это вихрем пронеслось между нами, перемешиваясь, напиталось красками и тут же поблекло. Все было как и мгновение назад - эти чудные люди, Герцог, белый день, но между мною и Шальмо зазмеился по плитам белесый иней. Губы Герцога не шевельнулись, но, готова поклясться, я услышала, как он шепчет: «Занавес, Шальмо».
        - Меда Ирма! - Наваждение развеялось, как странный сон. Распахнулась дверь, и через залу к нам поспешил красавец Анбе, чтобы еще раз спасти меня. Я едва не бросилась ему навстречу.
        - Анбе, милый Анбе, здравствуйте! Как я рада! - И столько приветственной силы влилось в эти слова, что все улыбнулись, и даже Герцог вскинул брови:
        - А-а, вот и ваш ангел-хранитель пожаловал. Ну, теперь почти все в сборе. Где же Райва?
        - Да где обычно, Герцог. - Голос Шальмо саднил мне слух, как царапина. Но, похоже, только мне. - В саду.
        - Идемте же к ней, меда Ирма, надо завершить церемонию знакомств. Сугэн в отлучке до вечера, но уже имел честь лицезреть вас мокрой в лесу. Да, и он, конечно же, уже осведомлен о вашем… кхм… чудесном вызволении. Все свободны до ужина. Праздничного, разумеется, - извольте облачиться подобающе.
        Глава 10
        Сад Герцога околдовывал даже ненастным зимним днем. Нагими плакучими ивами, глухим бархатом туй, сырым ароматом причудливых сизых папоротников и пестрыми мелкими звездами диких астр, вспыхивавших среди буро-зеленых остриёв умершей травы. Влажный гравий хрустел под ногами. Сколько же я все-таки пробыла в темноте? Сколько?
        Повинуясь прихотям разбегающихся тропинок, мы пробрались в самое сердце этой неброской предсмертной красоты. И вдруг волшебное золотое видение сковало мои шаги: в каракулях карликовых пихт притаился хрустальный купол зимнего цветника. Он сиял и светился в сырой мгле, как оброненная кем-то драгоценность.
        - Герцог, это изумительно!
        - О-о, моя дорогая меда, смотрите внимательно. Большего от вас, новорожденной, никто не ожидает. И второе: всякий раз, когда слова готовы сорваться с ваших прелестных губ, задержите их на языке, помедлите вздох-другой, прежде чем распылить вовне. Кто знает, быть может, их нектар внутри вас будет намного слаще и полезнее, чем снаружи.
        И вновь я не нашлась с ответом - и снова была этому рада. Мы вошли в цветник, и запоздалое эхо с новой силой вернуло мне поучение Герцога. Розы. Лилии. И гиацинты.
        И орхидеи. И Рид знает, какие еще нежнейшие и трепетнейшие его творения наполняли собой эту опрокинутую магическую чашу. Сияние сотен свечей расплескивалось сквозь пальцы кипящей зелени.
        Смерч ароматов кружил голову. Не я вдыхала густой тягучий воздух, а он - меня. Я не заметила, как веки сомкнулись сами собой: я приучилась внимать не только зрением. Герцог мягко взял меня под локоть.
        - Откройте глаза, меда Ирма. Помните, вы уже не имеете права дезертировать. Идемте, поищем нашу фею цветов.
        Осторожно Герцог сделал пару-другую неслышных шагов, раздвинул завесу цветочного буйства. От куста лазоревых роз нам навстречу поднялась маленькая хрупкая женщина неуловимых лет. Фарфоровые пальцы в крупных темных перстнях скользнули по головкам цветов, слепо нырнули в волны седых прядей, бежавших от выпуклого матового лба к маленьким, будто нарисованным ушам. И вот уже взгляд изумрудных глаз смыкается с моим.
        - Здравствуйте, меда Ирма.
        - А вот и наш лесной эльф.
        Райва бросает короткий взгляд на Герцога, и в нем - одна только нежная тишина. Мы стоим втроем среди этой невозможной, оглушительной красоты, вдыхаем чистую благодать, и у меня наконец просто нет слов, которые стоило бы сей миг произнести.
        - Ничего и не надо произносить, Ирма. Меда Райва, не забудь прийти к ужину - не усни среди гиацинтов хотя бы сегодня. - Насмешка Герцога впервые на моей памяти вдруг прозвучала как ласка. И он говорил ей «ты»[16 - У фернов правилами хорошего тона обращение на «ты» допустимо только между детьми и их родителями, реже - по отношению к слугам. Человеку при смерти, однако, позволялось обращение на «ты» к кому угодно. В дерр. яз. обращения на «вы» не существует.].
        - Да, дорогой… медар.
        Свирель этого голоса еще звучала у меня в ушах, а мы уже брели стемневшим садом назад, к тяжелым входным дверям.
        - На приготовления к ужину у вас четыреста мгновений ока. Это праздник в вашу честь, дорогая меда. Проявите же разок вашу любимую благовоспитанность - попытайтесь не опаздывать.
        «Всё, Герцог, теперь можете сыпать каустик, сколько заблагорассудится, - подумалось мне. - Друзьям можно. Они без зла».
        Глава 11
        Когда я вернулась из сада, в моей комнате уже было натоплено, а на стуле рядом, разогретая каминным пламенем, ожидала новая темно-синяя туника - но особенная, не такая, как прежде: по ночной синеве разбегались мельчайшие серебряные искры. Чудесный тяжелый атлас изумительно играл в складках, а при движении матово посверкивал. Та же заботливая рука уложила широкими петлями на каминную полку шнурок для волос, а также поместила крошечный флакон с неведомым холодным, как осенний камень, благовонием.
        За дни, проведенные в «покоях», я приучилась отсчитывать время по стуку сердца, когда ему легко, по вдохам и выдохам. Поэтому, закрыв за собой дверь и заскользив по лестнице вниз, я знала, что у меня еще есть с дюжину мгновений в запасе. У зеркала напротив входа в залу я оглядела себя - в который раз. Волосы умащены, туго переплетены и собраны в жгут на затылке, лицо румяно, глаза блестят. Что ж, даже без двухслойного батиста и вуалей я достойна присутствовать на праздничном ужине. В мою честь.
        - Меда Ирма прелестна нынче вечером, спору нет! - Я едва не подпрыгнула от неожиданности. За моей спиной и сбоку, не отражаясь в зеркале, стоял Шальмо.
        - Вы напугали меня, фион Шальмо, - не оборачиваясь, проговорила я. С испугом и досадой удалось совладать почти сразу. Почти.
        Шальмо шагнул ко мне и теперь дышал мне в затылок. Я глянула в глаза его отражению.
        - Медар Шальмо, Ирма. Мы здесь все одно. Урок первый сегодняшнего вечера:
        на острие меж выдохом и вдохом, когда есть только это, только вдруг, вам будет просто избежать подвоха, не оборачиваясь, видеть все вокруг.
        Улавливаете?
        Выбрать подходящий ответ - от сдержанного и прохладного: «Да, медар Шальмо, благодарю вас», - до надменно-раздраженного: «Я не назначала вас в наставники, медар», - я не успела: Шальмо метнул в меня еще одно лезвие взгляда и исчез за дверями залы. Мог бы дать мне ответить. Фу. Мне осталось лишь последовать за ним.
        Зала сияла огнями. Немые чопорные кресла ожидали гостей, и лишь Янеша с Лиданом о чем-то оживленно беседовали, стоя у камина. Краткий миг и… О нет, медар Шальмо, дудки! Я заметила его краем глаза - он стоял за створкой двери и молниеносно выбросил вперед руку:
        - Позволите проводить вас, Ирма?
        К моему злорадному удовлетворению, Шальмо тут же заметил, что на сей раз трюк не удался - я предупредила собственную оторопь и, закусив губу, чтобы не выдать детского торжества, присела в жеманном книксене:
        - Разумеется, медар Шальмо, благодарю вас за неожиданную любезность.
        Я видела, что слово «неожиданную» вернуло Шальмо его же копье, брошенное мгновенье назад, однако он сощурился - чтобы не дать мне оценить полноту моего реванша, наверняка.
        Я лишь вложила свою ладонь в его сухую и шершавую лапу, и мы приблизились к паре у камина.
        Где-то в глубине замка бухнул гонг, и - словно на гребне этой пенной ноты - в гостиную вплыли, галдя и смеясь, остальные ученики. Вся компания сияла и переливалась серебром и ночной синью и была чудо как хороша в сиянии свечей. Они гомонили, как лесные птицы, и каждый стремился подойти ко мне поближе, и каждый толкал перед собой незримое открытое сердце. Еще сегодня утром мы не были знакомы, а теперь над нами уже сияло общее ночное солнце. Я с восторженным интересом разглядывала моих новых приятелей. Ни в одной из дам не было ни грана чопорности, правила хорошего тона, которым я когда-то следовала чуть ли не во сне, здесь заменили на странную радостную ребячливость. Мужчины позволяли себе класть руки на плечи дамам и даже ерошить им волосы - ничуть не оскорбительно, тепло и просто, как обращаются с… любимыми женами! Я попробовала разобраться, кто кому пара, но скоро отказалась от этой мысли: все были равно милы со всеми и (Рид милосердный!) обоюдно фамильярны.
        - Привыкайте, меда Ирма. - Над моей головой зазвенел мальчишеский голос Лидана.
        - Да, дорогая, стоит изменить пару-другую светских договоренностей, как голова начинает чувствовать себя лишней. - Алис положила мне руку на одно плечо, почти тут же на второе опустилась ладонь Анбе. Нет, не поспела я еще привыкнуть к такой стремительности родства, но моя растерянность развеселила всех, а Янеша и Анбе, резвясь совсем в открытую, нарочно придвинулись еще ближе.
        - Фион герцог Коннер Эган! - Голос дворецкого перекрыл наш гомон, и все взгляды обратились ко входу в залу.
        В темной раме дверей сияла и переливалась иссиня-черная тень. Вот она вплыла в зал, и блеск свечей разбрызгал фейерверк золотых искр, сыпавшихся при каждом движении его маэля[17 - Маэль (дерр.) - свободное прямое мужское платье до пола, с широким свободным капюшоном; его складки образуют широкий ворот-«хомут», когда капюшон не наброшен на голову; облачение распорядителей цирковых и театральных зрелищ у дерри.]. Одеяние Герцога только этим и отличалось от нашего - как золото от серебра. У высокого резного кресла во главе стола Герцог замер и обнажил голову.
        - Когда приходит ответ на приглашение, мирозданье наблюдает вспышку смысла. - Слова падали по одному и, казалось, разлетались на мириады стеклянных брызг. - Меда Ирма, дочь Трора, ваше место здесь. - Герцог указал мне на пятое по счету кресло справа от себя.
        Я словно примерзла к полу. Мысли беззвучно рассыпались и раскатились по углам, я позабыла дышать, а воздух горячо зазвенел. Герцог не отрываясь смотрел мне в глаза. Но вот чья-то рука тихонько подтолкнула меня в спину.
        - Иди же! - Переливчатый шепот сделал за меня вдох и выдох. Не чуя под собой ног, я сделала пару шагов к пятому креслу, с оглушительным скрежетом отодвинула его, упала между подлокотников, и безмолвное внимание обступивших стол знакомых незнакомцев затянуло меня водоворотом.
        - Последние слова вслух сказаны.
        Один краткий жест Герцога - и все ученики молча заняли свои места за столом. Пять женщин справа от Герцога и четверо мужчин - слева. Слуги подступили в молчании и стали наполнять тарелки снедью. Все принялись ужинать - без всякой спешки, обмениваясь лишь улыбками, взглядами и короткими жестами.
        Что тут вообще происходит? Над праздничной трапезой висела почти храмовая тишина: постукивало столовое серебро, звякали бокалы да шелестели рукава. Я растерянно озиралась, и кусок не то что не лез мне в горло - я не могла даже взять в руку вилку! Остальные же, напротив, самозабвенно вкушали, наслаждаясь яствами и обществом друг друга.
        С неслышным шелестом сыпался песок в пасао на камине - и ничто больше не нарушало живой шевелящейся тишины. Мне становилось все более не по себе, но мои соседи по столу, похоже, не обращали на мое беспокойство никакого внимания. Фраза Герцога о «последних словах вслух» запечатала мне уста, но когда не стало сил терпеть, я отважилась тихонько подергать за рукав сидевшую рядом со мной Ануджну:
        - Меда Ануджна, что происходит?
        Я задала этот вопрос едва слышным шепотом, но показалось, будто прокричала его в аэнао[18 - Аэнао (ферн.) - небольшая храмовая постройка, как правило - башня с колокольней.] в разгар службы. Все немедленно замерли и уставились на меня. Все мои мысли, как рыбы в первую ледяную ночь, вмерзли в окостеневшую воду обратившихся на меня взоров, и в этой неподвижности я услышала мягкий, но внятный голос Герцога: «Другого легче всего услышать в тишине. Мы разговариваем молча. Пробуйте».
        Я непонимающе перевела взгляд на медара Эгана. Не прерывая трапезы, он смотрел мне прямо в глаза. И я снова услышала… вернее - увидела картинку, нарисованную его голосом: ребенок, девочка, в которой я с изумлением узнала себя, стоит среди поля по грудь в траве, прикрыв глаза, и сосредоточенно ловит звоны кузнечиков. За картинкой последовали слова: «Как - не существенно. Просто попробуйте». У меня не получится! Я не верю… «Ваше неверие значения не имеет. Достаточно того, что верят в вас», - прозвучало в ответ.
        Оставалось лишь разрешить себе на время сойти с ума и допустить хотя бы в фантазии своей, что можно слышать чужие мысли. Заглушить недоверчивое хмыканье рассудка мне вдруг помогли приглушенные, неясные голоса: словно ко мне навстречу через густой лес шла дружеская компания, пытаясь меня разглядеть за деревьями, окликая, призывая. Как масло и вода, мир расслоился на видимое и неслышимое. Бессловесные губы, неподвижные взгляды, глазастые стены в зеркалах, серебро, стекло. А за деревьями - небо, в листве - птицы, и они говорят. Со мной. Что. Они. Говорят? «Пустое, Ирма, пустое. Поешь, просто поешь».
        Я молниеносно поворачиваюсь на этот голос. Это звон над голосами ищущих меня. Это птица над моей головой.
        Райва улыбается, размыкает губы, вдыхает и выдыхает - «Ир-ма». - «Я слышу!» И меж стволов появляются они, выпархивают на прогалину, бегут ко мне, размахивая руками: «Вот!» - «Нашлась!» - «С нами!»
        Вот так, наверное, и сходят с ума. Я думала взахлеб, рассыпая веером слова вокруг себя, раздавая их всем вокруг: «Спасибо! Это невероятно… Невозможно… Так просто!…» Было сладко и хмельно, как вино никогда не пьянило. Я все смелее говорила им - всем разом и каждому по очереди - какие-то милые глупости, и они охотно откликались, беззвучно смеясь, подбадривая и направляя мое хрупкое несмелое внимание. Как учиться плавать, как играть в жмурки, как есть вслепую.
        Пир продолжался. И не странно уже было не слышать болтовни и здравиц: любой мог обратиться ко всем сразу, лишь стоило этого пожелать.
        Мы просто были вместе - все и разом, и каждый с каждым в отдельности, и не достанет мне слов описать эту совместность. Герцог острил и насмешничал, но его шутки более не ранили меня - я наслаждалась ими, как редким терпким вином. Мужчины балагурили наперебой, веселя дам, а те не прятали широких улыбок за платками, то и дело вскипали шумным смехом, размахивали руками, запрокидывали головы и обнажали зубы, нимало не заботясь о светскости манер, о правилах хорошего тона, которыми я все еще, по старой памяти, давилась, как сухими хлебными крошками.
        На сладкое подали великолепный ванильный шербет, и тут, к моему невольному ужасу, началось нечто совсем уж невообразимое: Лидан зачерпнул полную ложку этого десерта и протянул ее через весь стол Ануджне, попутно чуть не опрокинув пару бутылей, а та, прикрыв глаза и совершенно непристойно улыбаясь, приняла подношение пухлыми губами.
        Ошалела я, видимо, настолько картинно, что вызвала у всех неописуемый восторг. Разумеется, меня тут же удостоили той же чести. Из чьих рук, Рид Милосердный, можно было смело предположить - Шальмо! Чего мне стоило сохранить хладнокровие, соблюсти лицо, открывая рот навстречу неизбежному, не стану рассказывать, но попытка невзначай вымазать мне щеки и капнуть на платье была мною виртуозно пресечена - к немалой потехе наблюдателей.
        Когда убрали последние тарелки, Герцог поднялся из-за стола и все в той же оживленной тишине сделал знак Сугэну и Эсти. Оба удалились в дальний угол залы и немного погодя вернулись, неся необычайных размеров шарну[19 - Шарна - ударный фернский инструмент наподобие бубна.] и какой-то неведомый инструмент, напоминавший удлиненную арфу. «Это дизир[20 - Дизир - старинный струнный инструмент дерри, более не изготавливается.], драгоценная меда Ирма», - просвистел голос Анбе. «Благодарю вас, мой друг, да простится мне моя непросвещенность», - слетел мой застенчивый ответ. «Да и тикк с нею», - прилетело встречно.
        Слуги поставили музыкантам высокие стулья. Сугэн пристроил шарну на колене, Эсти уселась боком к нам, уперев дизир в пол. Глаза у обоих закрылись, и над ними словно возник купол тишины настолько глубокой, что все звуки и мысли, витавшие еще вздох назад в янтарном трепете свечей, завихрились воронкой, влились в эту круглую полость - и растворились в ней без остатка. Все мы, без мига слушатели, разом прекратили думать.
        …И расцветает музыка. Это пальцы Сугэна на тугой коже шарны рисуют узоры, это Эсти нежит тетиву дизира. Это руки беседуют. Это вдохи чередуются неровно, наплывая друг на друга. Это влага ладоней умащивает удары и скольжения. Это впускают в себя вечный нездешний свет, вечный здешний воздух глиняные свирели - Сугэн, Эсти. И я иду за пастухами, что играют на глиняных этих свирелях, - это Сугэн, это Эсти. Они ведут меня высоким лугом, по грудь в мятной траве, и солнце стоит в зените, и лоб Эсти сверкает от пота, и балахон Сугэна на груди темнеет от жара, и вдруг холодает, и травы сходят отливом, и обнажается базальт, и шаги гремят по угрюмому камню, и налетает ветер, а небеса буреют, и тужатся громом, страшат, и вот уже первые осколки ледяного дождя обжигают мне лицо, и мы на вершине, и угроза в этих бритвенных иззубренных валунах, и заходится смертным кашлем шторм, а две маленькие пастушьи фигурки, две пылинки в глазах бури, сидят на самом краю, над пропастью, и, кровя пальцами, продолжают заговаривать, заговаривать. Меня. Нас всех. Всю слышащую вселенную.
        Но вот погасли грозовые сполохи, осыпалось наважденье, но все еще как сквозь толщу воды вижу я размыто, неотчетливо хрупкие все еще дрожащие плечи Эсти, ее замершие руки, и Сугэна, словно истончившегося и помолодевшего вдвое, и шарну, с глухим стуком приставленную к стулу. И чашу тишины, наполненную до самых краев…
        Далеко за полночь я вернулась к себе, без сил, без мыслей, без вчера и завтра. Речение Шесть - «О непристойности несдержанного смеха и увеселений» - не успело и парой слов коснуться моего ума, и я захлебнулась. Распахнутая книга беззвучно соскользнула на пол.
        Глава 12
        Из недр сна меня выволокли насильно: чьи-то руки настойчиво, хоть и бережно, трясли меня за плечи. Раскрыв глаза, я в младенческом ужасе увидела над собой огромное бесформенное черное облако - темнее, чем сама тьма вокруг. Невольно вскрикнула - но знакомый голос тут же зашептал, успокаивая:
        - Это я, Ануджна, меда Ирма, не пугайтесь!
        Буря неприбранных смоляных волос Ануджны, грозовое облако, принесла с собой бодрящий запах ночного дождя. Я приподнялась на подушке:
        - Что случилось?
        - Пора вставать к Рассветной Песне. Ни о чем не спрашивайте, просто одевайтесь и пойдем. Все увидите сами.
        Все еще шатко держась за царапающий край сна, я выбралась из теплой постели. Камин уснул, похоже, вместе со мной, теперь в комнате было зябко. Поеживаясь, я облачилась в свою тунику и, приветствуя плечами и бедрами каждый угол, спотыкаясь, выбралась за Ануджной в коридор.
        По неосвещенным переходам гулял зябкий сквозняк. Редкие факелы чадили и потрескивали, и, казалось, весь замок спросонок и недоуменно провожает нас провалами черных зеркал. Мне было не по себе - вчерашняя музыкальная мистерия, не единожды преломленная во сне, все еще кружила голову.
        Миновав полдюжины незнакомых коридоров и винтовых лестниц, мы оказались перед очень узкими высокими дверями. Возле них клубились еще две тени - Лидан и Сугэн. Завидев нас, они дружно улыбнулись и, не сказав ни слова, скользнули за приотворенные створки.
        - Разувайтесь и проходите, меда Ирма. - Следуя путеводному шепоту моей провожатой, я поспешно сбросила сандалии и вошла в залу.
        Каменный пол леденил босые стопы. Скудный свет от пары коротких факелов принял меня в свои серые ладони, и я не смогла разглядеть ничего, кроме первых в угадываемой долгой шеренге колонн, задрапированных ночной тьмой до призрачной полузримости.
        В сизых тенях здесь и там угадывались фигуры моих соучеников. Каждый был словно сам по себе: никто не оборачивался, не приветствовал вновь прибывших, все хранили покой и молчание. Мгновенно втянутая в этот заговор уединения, я просто села чуть в стороне, подоткнув под себя подол. Алмазную эту тишину царапала только сомнамбулическая возня голубей где-то в смутной высоте сводчатого потолка. Воздух был напитан спокойным, несуетным ожиданием.
        Я едва уловила, как запел чей-то женский голос, еле слышно. К призрачному соло стал каноном присоединяться знакомый хор. Я впитывала музыку крепко забытых слов - пели на дерри. Улавливала смысл урывками и могла лишь покачиваться в такт - но вскоре уже робко подтягивала, прикрыв глаза, не разжимая губ, вплетаясь всею собой в тонкую, словно капризная струйка дыма от гаснущей свечи, мелодию. «Вот она, крошечная кислая вишневая ягода - это значит, облетел последний лепесток…» - шелестел где-то в паре шагов от меня голосок Янеши. «Вот она, утренняя дрожь сырых ресниц - это значит, разорвана последняя пестрая прядь сна», - вторил ясным высоким нотам Райвы хрипловатый баритон Сугэна. Мы пели, всякий раз прощаясь - и приветствуя каждой строкой, и воздух над нами неотступно наполнялся рассветным перламутром. Я распахнула глаза - и в один миг увидела все вокруг.
        Тонкие многогранные колонны растворялись в полукруглых сводах белоснежной мраморной аэнао. Там, где в храме полагалось быть алтарю, всю стену от пола до потолка занимал огромный витраж. Сюжет в рассветных сумерках все еще толком разглядеть не удавалось, но и различимое завораживало сердце. «Вот оно, золотое полотно горизонта - это значит, угасла последняя ночная звезда», - звенящий голос Ануджны, повторенный эхом, словно раздул тлеющие угли рассвета.
        И - ослепление. Шлейф алмазных искр взметнулся от основания витража вместе с первым мазком восходящего солнца. Я узнала его - и поняла, как сильно стосковалась: прямо перед нами высилось исполинское изображение Рида, и с каждым мгновеньем оно напитывалось зарей новорожденного дня. Созданный из тысяч разноцветных прозрачных витражных пластин руками совершенного гения, Всемогущий шел к нам, распахнув объятия, и страсть этого приглашения подчиняла без остатка. Заново увиденный Бог Обнимающий пугал меня сильнее привычного с детства Бога Судящего, и от этого прозрения голова шла крyгом. Вдруг мучительно, до дрожи, возжелалось заглянуть этому Риду в глаза. Чтобы увидеть, понять наконец, что может рождать такой восторг и трепет. А солнце всё восходило, воспламеняя витраж новыми красками. Вспыхивали один за другим лазурно-синий, изумрудно-зеленый, чайно-желтый, лилейно-лиловый - вышивая, раздувая ветром, подсвечивая каждую складку плаща, каждую ленту в одеянии Рида. Пестрые блики играли на лицах моих новых друзей, и я в который уже раз впервые разглядывала их черты - безупречные, богоподобные.
        Вот уже вся аэнао расцветилась яростью красок, и все мы покоились на ее дне, словно в шкатулке с драгоценностями. И когда не осталось ни единого серого угла, распахнулись двери за нами, по мраморным плитам растекся утренний ветер, и, по щиколотку в нем, к нам прошел Герцог. Оглушительный аквамарин брызнул с высоты: солнечный свет прошил лицо Всемогущего, глаза его засветились. Я вглядывалась в эту морскую синь до пестрых пятен за веками - и никак не могла найти слов, чтобы дать имя этой плавящей силе, этому восторгу родства…
        Герцог, крошечный и хрупкий, стоял, раскинув руки, запрокинув голову, словно тоже пытался встретиться с Ридом взглядами. Как ребенок, как брат, как возлюбленный. И вслед за ним поднялись остальные - и раскрыли Риду объятия.
        Глава 13
        Рассветная Песнь завершилась, но никто не торопился уходить. Не было Святых Братьев, некому целовать руки после службы, не было Священного Круга, который предписывалось обойти, прежде чем покинешь храм. Но и никакой суровости. Кто-то вполголоса разговаривал и посмеивался там и сям, разбредясь по аэнао, кто-то остался сидеть на полу один, кто-то лежал на спине и безмятежно глазел в потолок, как будто в саду или в салоне, а не в Храме Рида. Все вели себя так, будто я жила здесь с ними всегда, будто не впервые вкусила этого странного таинства. Лишь Герцог подошел, встал предо мной и наградил одной из своих неслучайных улыбок.
        - Герцог, дозволено ли мне будет остаться здесь еще немного? Рядом с этим… Ридом?
        - Вы же никого не спрашивали, когда появились на свет, моя меда Ирма? Это примерно то же самое. Ваш Священный Круг - тут. - Герцог чиркнул указательным пальцем мне по тунике чуть ниже ключиц. - И потом, еще вчера вам прекрасно удалось слушать и слышать. Посему на многое вы получите ответы, даже не задавая вопросов вслух. Смотрите внимательно, и многие тайны поспешат вам открыться. - С этими словами Герцог покинул аэнао, коротко кивнув остальным.
        Отлетало волшебство Рассветной Песни, невесомо, прозрачно. Я понятия не имела об укладе жизни в этом месте, не представляла себе течения дня в замке. Я все еще не знала правил, и даже следующий удар сердца делался загадкой.
        Анбе, услышав мысленную возню у меня в голове, поманил меня, и я с радостью приблизилась.
        - Вижу, вы бурлите вопросами, меда Ирма, - начал было мой дорогой спаситель, но тут в разговор ввинтилась хрипотца Шальмо:
        - Особенно вопрос-сом о з-завтраке, не так ли, меда Новенькая?
        - Нет, фион Шальмо, снедь наша денная не есть единственное, вокруг чего вращается мой скудный фернский ум. - Не нравятся мне люди, рядом с которыми я не нравлюсь сама себе. Дерзить и язвить, в конечном счете, довольно противно. Как вести себя с этим неуемным вамейном? Особенно неприятно, что он прав: как раз о том, когда в замке принято завтракать, я и собиралась спросить Анбе.
        - Нехорошо обманывать старших. Вас разве этому не научили благовоспитанные кузины? - Зрачки Шальмо, казалось, сделались вертикальными, как у змеи.
        - Откуда вам знать, что я лгу?
        Оставшиеся в аэнао ученики, не вмешиваясь, с любопытством прислушивались к нашему обмену любезностями. Гремучая смесь гнева, смущения и неловкости затапливала меня горячей багровой волной, но к ней примешивалось и еще кое-что, самое отвратительное - страх показаться глупой и страх не понравиться окончательно.
        - Откуда мне знать? Не вас ли вчера мы весь вечер слушали? Не ваш ли бессловесный лепет смаковали? - Шальмо сплевывал слова по одному. Еще пара таких фраз, и начнут получаться словесные пощечины. - Меда Ирма, разрешите напомнить вам, что здесь слышны многие гораздо более затейливые соображения. Особенно если готовы сорваться с уст. А ваша очаровательная, но, увы, далекая от великомудрия голова читается, как раскрытая книга, уж простите за прямоту. И вторая по счету за последние двенадцать аэна настоятельная просьба: здесь я для вас медар, а не фион. Нетрудно усвоить, верно?
        Вперившись в полной немоте в лицо перед собой, я не слышала ничего, кроме клекота крови в ушах. Негодовала ли я? О нет. Я была в бешенстве! Но Шальмо замахнулся еще раз - добить:
        - О, вы решили окончательно отказаться от устной речи, как я погляжу? Похвальный шаг, но для вас, боюсь, преждевременный. - Шальмо, похоже, счел, что с меня пока хватит, развернулся и покинул аэнао.
        Не помню, как осела на пол. Меня отчитывали и воспитывали при новых полузнакомых людях. В храме. Не дали возможности ответить. Меня унизили. Меня выставили на посмешище. Злое бессилие. Бессильная злость.
        Я зарыдала, размазывая по щекам едкие колючие слезы, меня потряхивало от озноба и икоты, а вокруг стояла полнейшая тишина. Никто из оставшихся не двигался и не заговаривал со мной, и я лишь слышала собственные судорожные всхлипы.
        Вдруг я ощутила на своем плече прохладную легкую ладонь. Захотелось оттолкнуть эту руку, просто пойти ко дну, как давший течь корабль. Но лаковый этот голос колокольчиком спел мне: «Айо[21 - Айо (дерр.) - «диво», возглас, которым публика поддерживает понравившегося артиста или выступление.], Ирма», - и от неожиданности я вскинула голову и встретилась глазами с Райвой. В ее взгляде не было ни капли жалости, а лишь любовное озорство. «Умеешь как следует плакать. Уже хорошо».
        Я поглядела на стоявших поодаль учеников. Эсти и Янеша улыбались и кивали, а от Анбе, прислушавшись, я уловила тихое ободрение: «Все так, как нужно». Лидан лежал на полу и, казалось, дремал, с совершенно блаженным лицом, а тут вдруг подал голос:
        - Завтрак через полторы тысячи мгновений. У вас есть время умыться и привести себя в порядок.
        Все не сговариваясь покинули аэнао. И словно закончилась эта небольшая глава.
        Глава 14
        Рассматривая свое заплаканное, припухшее лицо в посветлевших утренних зеркалах, я брела, внезапно потерявшись, без всякой цели. Не то чтобы наша пикировка с Шальмо никак не шла у меня из головы… Скорее, происшествия сегодняшнего утра повергли меня в странную задумчивость. Здесь, как всюду прежде, меня окружали, судя по обращению, стати и чертам, люди благородных манер, высокого происхождения. И, как мне всегда казалось, я вроде бы должна легко, не задумываясь, находить слова и жесты, подобающие обществу и обстановке. Каноны поведения вписаны в самое существо мое. Но нет: аксиомы не действительны, законы отменены, правила не предложены. Я вновь - дитя несмышленое, и все, что выучено и затвержено за годы детства и юности, имеет здесь ту же ценность, что щелкунчик для кунжутных семечек.
        Меньше всего на свете мне бы хотелось расспрашивать у обитателей замка о здешних правилах хорошего тона: «Скажите, как тут у вас принято парировать чтение тайных мыслей?» - или: «Что тут полагается делать между полдником и вечерней молитвой - и вообще, вы вечером как молитесь, в саду или на башне? Танцуете или играете на барабане? А слуг у вас призывают силой мысли, или мне положен серебряный колоколец?» Герцог недвусмысленно дал мне понять, что единственный способ разобраться - «смотреть внимательно». Оставалось лишь уповать на Рида.
        В таких вот сумбурных чувствах меня вынесло на небольшую открытую галерею довольно высоко над землей. Отсюда открывался вид на южную замковую стену. Резной парапет ловко пришелся мне под локти, и я, не задумываясь, оперлась на него и рассеянно загляделась на расстилавшийся передо мной пейзаж.
        С этой стороны к замку почти вплотную подступал ольшаник, прозрачный в эту зимнюю пору. Ясный утренний воздух и лес замерли хрустально. Мягкий двугорбый холм впереди теснил к замковым стенам узкую речку, сильно петлявшую меж валунов. Дымки над водой в этот аэна уже не было, но вода казалась явственно теплее воздуха. Смешливая болтовня реки унесла с собой окутавший меня сумрак, стало светло и бездумно. И тут к говору воды примешались знакомые голоса.
        Из-за стены мне еще не было видно, но до меня долетел женский смех и басовые ноты мужской речи. И вот уж среди серебристых стволов замелькали знакомые синие одеяния. Лиц не разглядеть, но грива Ануджны, лисья верткость малютки Янеши и могучие плечи Лидана я узнала сразу. Кто же четвертый?
        Анбе? Но нет, увы. Сегодня я, похоже, обречена лицезреть тикков образ всюду: прыгая по камням и размахивая руками, компанию дополнял Шальмо. Вы велели мне «просто смотреть», медар Герцог? Что ж, быть посему: стану, незримая, наблюдать.
        Четверо, болтая и смеясь - ох, не надо мной ли? - подошли к крошечной песчаной отмели. Лидан через голову стащил с себя тунику, обнажив по-крестьянски крепкий торс, и остался в коротких свободных портах. Я засмущалась, хоть глаз и не отвела: не каждый день мне удавалось подглядывать за полуодетыми не слишком знакомыми мужчинами. Хорошо сложенными к тому же. Бабушка говаривала мне в детстве: «Подглядел на что не звали - быть очам потом в печали». Меня, будем считать, позвали, бабушка. Дамы о чем-то оживленно беседовали, не обращая ни малейшего внимания на забавы мужчин. Меж тем Шальмо последовал примеру Лидана, заголившись до пояса, спустился к самой воде, поплескал ладонью. Ануджна небрежно махнула рукой и заливисто расхохоталась. После чего запустила руку под свою буйную гриву, коротко повозилась с воротом платья, и оно, словно ширма кукольника, рухнуло к ее ногам.
        Я невольно спрятала лицо в ладонях, как ребенок при разделке дичи. Рид, мне же померещилось, правда? - с этой мыслью я осторожно взглянула вниз. Образ еретического Рида на садовом гравии в тот памятный, далекий, как звезды, день начертился в звонком, колокольном воздухе: Ануджна, нагая, как январская яблоня, с визгом вспарывала воду в голубой заводи, прозрачной до самого дна, а рядом с ней бил руками и поднимал каскады сияющих брызг голый Лидан.
        Как я ни силилась, собрать всю картинку воедино не получалось: нагой Всесильный царил безгранично, он забрал у меня все мысли. Вот Янеша, ежась и переминаясь с ноги на ногу, пробует пальцами ноги колкий бурлящий поток - и серебристая рыбка ее тела, тоже совершенно оголенного, заласканная пологим утренним светом, вся трепетала от предвкушения ледяной воды.
        Шальмо. Рид немыслимый, прости мне мое недостойное, мое преступное глазение, но какой красавец! Нет, не с таких тел дерри лепили когда-то свои пасторали - оно было кряжистым и узловатым, как платан, но Шальмо был в каждой точке своей звериной фигуры, я видела, сколько его там, внутри тела, и из-за этого, только из-за этого, смотреть на него хотелось еще и еще. Оно вписывалось в лазурь неба, в завороженность леса, в прозелень старых камней над водой, будто принадлежало им всегда. Мы принадлежим им всегда. Нас учили, что человек - вершина творения, владыка природы, но каким же сиротливым и слепым показалось мне тогда это владычество! Обращенная к мутноватому зимнему солнцу грудь, раскинутые над кипящей водой руки дышали силой и безусловной властью над собой. Вот какого царствования захотелось мне! Большего не нужно - и быть не может. Шальмо вновь взобрался на черный валун у воды, выпрямился во весь рост. Царь царей.
        Чары этого видения развеяли Ануджна с Лиданом - фонтан ледяных брызг окатил Шальмо с ног до головы, и он с тигриным рыком ринулся в воду как раз между ними. Все смешалось в шумной потасовке, замелькали руки, ноги, спины, плети мокрых волос. Я вдруг поняла, что совершенно по-детски счастлива - даже просто подсматривая за ними. А если мне к ним? Нет, ну это уже ни в сахарницу, ни в сухарницу. Ну вот как тут разрешить себе видеть-слышать то, что вижу, слышу каждое мгновение в этом заколдованном месте? Пожелать я себе могла бы лишь одного - не обрести ответы, а растворить вопросы. Удивление - награда скучных взрослых. Хотелось из-умляться - быть без ума.
        Глава 15
        К завтраку я опоздала - и от этого нисколько не смутилась, как ни странно. Вошла в залу, когда трапеза была в самом разгаре, но никто мне эти прокисшие мгновения на вид не поставил, хоть я неуклюже и с грохотом отодвинула кресло и чуть не сбила со стола доверху налитый молочник. Я замерла, уныло ожидая чего-нибудь «милого» от Шальмо, но он даже не повернул головы - беседовал с Райвой о прелестях фруктов со сливками.
        Облегченно вздохнув, я принялась за чай. Меня вдруг озарило: иногда чем меньше извиняешься, тем проще окружающим извинять твои оплошности. Или даже вообще не замечать их. Герцог, драгоценный, не замечайте и вы меня подольше, пожалуйста, ну что вам стоит?
        - Делаете успехи, меда Ирма! - Моя последняя мысль была крайне опрометчивой. - Да-да, и незачем таиться. И бояться тоже незачем.
        «Сей миг главное - ни о чем не думать, ни о чем не думать», - заметалось у меня в голове, и я уцепилась за эту мысль изо всех сил. И тут же мне в затылок прилетело недовольное Шальмово брюзжание:
        - Ох, Ирма, ну послушайте сами себя - мне даже вслух не перекричать это ваше «ни о чем не думать».
        - Довольно, Шальмо, вы превышаете полномочия, - прервал его Герцог ровным тоном, но Шальмо немедленно и прямо-таки ощутимо унялся. - Как вы себя чувствуете, меда Ирма?
        Прохладный покой и безмятежность Герцога, будто невидимые внимательные пальцы, расслабили некий незримый корсет на мне, и я вдруг исполнилась такой игривой веселости, что готова была забраться к нему на колени, как в детстве к отцу. Щетина, которую я уже научилась молниеносно отращивать в присутствии Шальмо, втянулась мне под кожу, и я, осмелев, поделилась с медаром Эганом своим восторгом от Рассветной Песни. То, что происходило сразу после, я постаралась целиком выпихнуть из головы. Не хватало мне поучений - или, еще хуже, жалости.
        - Похвально, похвально. У вас все получается, как я посмотрю, меда Ирма. - Вот этого, простого и лаконичного ободрения мне как раз и хотелось, но я рано обрадовалась. - Однако я склонен подробнее обсудить вашу последнюю великосветскую беседу с медаром Шальмо, а также выводы, которые вы сделали из созерцания маленькой водяной феерии пол-аэна тому назад.
        Я оторвала от лица льняную салфетку: казалось, она того или гляди затлеет, так горели у меня щеки. Никогда еще столь сосредоточенно я не созерцала узор на столовом фарфоре.
        - Да, фион Герцог, разумеется… Извините, фион Герцог.
        Последняя моя фраза утонула во всеобщем веселье.
        «Они здесь неприятно много хохочут», - подумалось мне, и всем немедля стало еще смешнее.
        - Меда Ирма… - Лидан едва мог говорить сквозь смех. - Ваше присутствие… ваше присутствие - неоценимый подарок в этом скучнейшем из замков!
        - Не обращайте на них внимания, сокровище вы наше… Это все - совершенно любя!.. - добавила Ануджна, сверкнув всеми своими белоснежными зубами.
        - Избыточный смех во время трапезы вредит пищеварению. - Слова Герцога немедленно утихомирили учеников, но лесной пожар их веселья все еще потрескивал сучьями - все продолжали хихикать исподтишка. - Не смущайтесь и не сердитесь на них, милая Ирма… Терпение, фионы, - и кое-кто из вас, весельчаков, еще отведает ее перца, помяните мое слово. - Медар Эган обвел стол лукавым взглядом. На ком он дольше задержался, не возьмусь сказать, но, кажется, я все-таки успела заметить.
        Когда все поднялись из-за стола, я попыталась улизнуть потихоньку вместе с дамами, но то была наивная неумелая попытка увернуться от неизбежного. Герцог позволил мне дойти до самых дверей - и совершенно спокойно окликнул меня:
        - Вы обещали мне разговор, меда Ирма. - Я замерла как вкопанная. - Только не повторяйте вашего «извините, фион Герцог», м?
        - Да, фион Герцог…
        За моей спиной закрылась дверь, но я все-таки расслышала, как прыснул несносный Шальмо.
        Глава 16
        - Расскажите же мне, что такого случилось с вами, пока Шальмо… э-э… выказывал вам знаки внимания нынче утром в аэнао?
        Ну вот, опять я смущаюсь и робею перед этим человеком. Нашу гадкую перепалку с вамейном он изволит именовать «знаками внимания»? Что, Рид Великий, он имеет в виду?
        - Прошу простить меня, фион Герцог, быть может, вы неверно осведомлены, но Шальмо меня очень огорчил - оскорбил совершенно ни за что и прилюдно.
        - Нет-нет, я не сомневаюсь в достоверности того, что услышал о сегодняшнем утре. Позвольте заметить вам, драгоценная фиона, что это вы неверно осведомлены о произошедшем.
        Последняя фраза окончательно загнала меня в тупик. Я воззрилась на Герцога, ожидая дальнейших объяснений.
        - Предлагаю вам взглянуть на случившееся с другой галереи. Вообразите, если бы Шальмо произнес свою тираду не на фернском, а на родном вамейнском. Каково бы вам было?
        Я послушно представила себе такой разговор и ответила:
        - Вероятно, ничего особенного я бы не почувствовала. Я бы, конечно, решила, что он чем-то раздражен и насмешничает надо мной, но меня бы это почти не тронуло.
        - Именно. Громовые раскаты над крышей бессловесны и невнятны человеческому уху - не таят ли они в себе угрозу бури?
        - Разумеется, да.
        - Но вам не приходит в голову оскорбляться, заслышав гром, не так ли?
        - Нет. Гром же обращается не ко мне лично, а Шальмо… Ну и потом - я все-таки в своем уме… Простите за резкость, Герцог.
        - Не стоит извинений. Шальмо, предположим, тоже обращался не совсем к вам. Получается, что, обидевшись на Шальмо, вы были, как сами изволили выразиться, не в своем уме?
        Услышь я эдакое от кого-нибудь еще - вспылила бы. Но уже вплыла в предложенный поток и, кажется, впереди замаячили берега понимания. Помедлив, я ответила:
        - В некотором роде так. А к кому же еще он обращался, если не ко мне? И да - мне приходилось замечать, что гнев сужает мой мир до размеров амбразуры, в которую видно только моего обидчика, и я могу только целиться по нему, не размышляя… Словно теряю рассудок.
        - Замечательная наблюдательность, меда Ирма. Теперь посмотрите пристально. Лишь хрупкий налет знания фернского - о, не вспыхивайте так, Ирма, ваше умение изъясняться и писать стихи не имеет в данном случае никакого значения - отравил чистые воды вашего сознания. Потому что вы якобы поняли, что и кому сказал Шальмо. На самом же деле своего ума у вас в тот момент не было нисколько. Потому что иначе вы бы отнеслись к тому, что наговорил вам наш общий друг, как к грому за окнами. То, что заставило вас гневаться и позднее проливать слезы, - не от вашего ума.
        - А от чьего же, в таком случае?
        - Назовем его «умом взаймы». То, что вам одолжили ваши родители, кузины, тетки и гувернантки. То, что не пришло в мир вместе с вами. То, что вы старательно и столь успешно освоили за ваши краткие годы земной жизни, и как раз то, что заставляет вас снова и снова страдать от смущения, вспыльчивости, робости и всех остальных «творений» вашего заимствованного ума, когда уж и говорить-то не о чем - утекла вода. - Герцог помолчал, словно разглядывая мое лицо, а затем продолжил: - Все это применимо и к тому, что и как вы успели подумать, пока подглядывали за невинными утренними забавами на воде… Тут же, вмиг, Ирма, ловите скорее за хвост шалую эту мысль, что выпорхнула из-за слова «подглядывали». Тень ее крыльев - пятна у вас на щеках, ее клюв целит вам в живот. Чувствуете, как он вдруг напрягся? Эта птица - лазутчик ума взаймы. Вас уже учили в детстве, что подсматривать нехорошо. Тем более - за голыми купальщиками. Кто кем крутит? Хвост собакой или собака - хвостом?
        Я вдруг услышала отцовский голос: отчитывая меня, граф Трор говорил вдвое тише обычного, и от этого делалось только хуже. Я давилась отравой стыда: меня однажды выпороли за подглядывание!
        - Вот-вот. У вас, я вижу, получается. А теперь послушайте, меда Ирма. У вас есть глаза - это означает, что вы имеете полное право видеть. Это так просто. И второе. Рид пришел нагим. Впрочем, как и все мы, включая вас, кстати. А теперь отправляйтесь на башню над залой. Присоединитесь к нам, когда удостоверитесь, что ваши глаза вам не лгут, а созерцание наготы не вредит вашему юному здоровью. Воздаяния не последует - по крайней мере, ни от кого из здешних, могу пообещать письменно.
        Герцог дал мне знак, что аудиенция окончена, и отвернулся к камину, а я отправилась исполнять, что велено.
        Глава 17
        Проведя на башне весь день, я бесшумно вернулась к себе, когда стемнело. Повертела в руках «Житие», и мне показалось, что, открой я его сей миг, слова стекут на пол чернильным дождем и книга останется пустой и чистой. Я взялась за дневник, записала, как смогла, сегодняшнее. Волшбой письма не дуло давно, однако я, в общем, смирилась с тем, что нельзя требовать от жизни, чтоб наливала в чашку «с горкой». Все равно прольется за край.
        Ничто привычное не осталось на своем месте, и самый главный текст моей жизни, написанный на родном фернском, неумолимо обращался в россыпь чужих непонятных звуков. Мои «вижу» и «чувствую» противостояли моим «знаю» и «помню». Я попыталась обратиться к Риду, но мне было нечего добавить. Мы всё сказали друг другу там, на башне… Друг другу! Вот те на: за одно это меня впереди ждет пара бесконечностей в рабстве в алмазных копях Всемогущего, если верить брату Алфину. Я вообразила его рыхловатое лицо: редкие бровки негодующе сведены, глухой суровый голос клянется, что все будет доложено отцу и не избежать мне розог, а он, Алфин, не станет заступаться за меня перед Ридом, когда придет мое время. «Рабство Тикка - навеки, фиона! Навеки!» Но куда-то делся весь трепет - а ведь сколько раз в детстве тонула я в ледяном ужасе при одном упоминании о возмездии Всемогущего. Теперь же я вполне могла бы даже надерзить Святому Брату. Нестерпимо хотелось поговорить с кем-нибудь. И этот «кто-то» не заставил себя долго ждать: вскоре ко мне в дверь негромко постучали, и, заранее улыбаясь, я поспешила открыть. Ко мне,
оказалось, пожаловал Анбе.
        - Добрый вечер, медар! Чем могу?…
        - И вам, драгоценная меда, - хотя вернее было бы сказать «доброй ночи»! Вы столь громко желали компании, что я решил ее вам составить. Не желаете ли побыть недолго на воздухе?
        Я не стала говорить ему, что и без того провела весь день «на воздухе». Точнее, на пронизывающем ветру, на башне. Но его визит доставил мне столько радости и был так желанен, что я совершенно не против была снова вдыхать зимнюю стынь.
        Мы вышли на галерею - нырнули в чернильницу ночи. Шелестел дождь. Воздух, густой, как похлебка, мигом пропитал одежду. Слабые блики от огней со двора слизнули с лица Анбе разом все узнаваемое, лишили привычных черт. Передо мной предстал совершенный незнакомец.
        - Вы скучаете по дому, меда Ирма?
        - Да, медар, - через силу произнесла я. - Когда начинает казаться: вот, я вроде бы знала все, а теперь - будто совсем ничего. Когда негде спрятаться от вопросов. Ведь я могла бы прожить свою жизнь совершенно счастливо. Думая обо всем, как полагается, а не как сей миг, - безмятежно прожить, понимаете? Правда же? Могла бы?
        - У жизни есть некоторые сложности с сослагательным наклонением, маленькая меда, - вполголоса проговорил Анбе. Почему-то не задело меня это словечко «маленькая», хоть я была уверена, что мы почти одногодки. - Но тем не менее - да, могли бы. В самом деле, приглашение - таинственная штука. Их много, каждому приходит, и не по разу. Но есть и вот такие, как с Герцогом. Удивительные и оглушительно громкие. Не пропустишь, не проспишь. Но некоторым все же удается… У вас был жених, меда Ирма?
        Неожиданно. И все же я почти не слетела на повороте.
        - Был… Вот вы сами говорите так, будто само собой разумеется, что моя жизнь уже распалась надвое, необратимо. - Мне вдруг стало грустно и холодно. - Да, у меня был жених. Ферриш. Старый друг, замечательный, милый сердцу. Почти брат. Великий фантазер и затейник. Первый бунтовщик против брата Алфина.
        - Брат Алфин - ваш наставник из Святого Братства, надо полагать?
        - Да-да. Знаете, Анбе… Ферриш очень любит… в смысле, любил… меня. - Я произнесла эти слова, и все внутри вдруг стиснуло и онемело, будто меня уже нет в живых. - По эту сторону жизни я, похоже, никому не нужна. - Мне стало пусто и холодно.
        - «По эту сторону», как вы изволили выразиться, Ирма, все только начинается. И вот это «нужна» - не играйте в эту игру. Жизнь вам досталась даром, а вот ее смысл - вовсе нет. И я бы остерегался, предложи мне его кто-нибудь в подарок. Я не предлагаю вам верить в то, что вы будете нужны - и притом так же, как некогда Ферришу.
        Пассаж про смысл жизни я запомнила, но подумать про него решила погодя.
        - Вот именно. Я хочу просто любить и быть любимой. Мужчиной. Страстно, пылко, до самой смерти. Этого же достаточно, разве нет? - Странный некто произносил эти слова за меня, а дальше я почти перестала узнавать собственный голос: - И чтобы Рид забрал меня после смерти не в свои алмазные копи в тяжкое рабство, а дал мне резвиться на его горных лугах и вечно играть с цветами.
        Анбе повернул ко мне голову. Влажно прошептали по его отсыревшему платью темные косы.
        - Ирма… Вам стоит разобраться, чего же вы на самом деле хотите. - Ночь между нами нагрелась от его улыбки. - Мне кажется, я беседую и с вами, и с братом Алфином одновременно.
        Я осеклась. Анбе был прав.
        - Не знаю, медар. Ничего не понятно мне здесь, а раньше, кажется, было.
        - Ну, допустим, с той памятной ночи, когда вас принесло в замок, путаницы прибавилось ненамного: весь этот балаган, что бы вы себе ни думали, существовал у вас в голове всегда. А в отношении загробной жизни у меня к вам другое предложение: не бесконечной прогулки средь горных трав посмертно желаю я вам, а… как вы сказали?… «Страстно, пылко, до самой смерти» - но прямо с Ридом, и забудьте о посредниках.
        Я прикусила язык и испуганно вжала голову в плечи.
        - Вы что такое говорите, Анбе! Даже здесь, в этом… - чуть не сказала «сумасшедшем» - …доме!
        Анбе негромко хохотнул:
        - Ирма, вы обворожительны в своем юношеском невежестве.
        Я вздохнула и надулась:
        - Я уже успела привыкнуть к тому, что меня тут держат за паяца. Не обессудьте, медар Анбе, но я не напрашивалась вам во взысканницы.
        - Да ну вас, меда Ирма! У меня и в мыслях не было обижать вас, можете сами прислушаться. Все ответы будут вашими: они уже в пути, просто не все легко переходят на галоп.
        Отчего-то хотелось ему верить. Отчего-то стало чуть спокойнее.
        - Тогда что же все-таки вы имели в виду под… э-э…
        - Любовью с Ридом?
        - Ох… Анбе, говорите же тише!
        - Меда Ирма, перестаньте так волноваться - никто здесь не собирается жечь вас живьем. И я, к сожалению, пока не смогу рассказать вам многого. Простите, что раздразнил ваше любопытство: мне казалось, Герцог раскрыл вам больше разных… хм… не могу даже назвать их «секретами» - когда их узнаёшь, сразу понимаешь, что никакие это не секреты. Но если кратко, то, пожалуй, так. Рид - всего лишь имя. Название некоего качества. Как, например, сладость. Сладость есть в тысяче вещей, даже совсем вроде бы не сладких, когда пробуешь впервые. Понимаете?
        - Не уверена. Продолжайте, прошу вас.
        - Но стоит только распознать тонкую эту сладость - и любое блюдо станет вам десертом. Рид - вкус карамели во всем.
        Собственная бестолковость донимала меня все сильнее:
        - Простите, Анбе, но я действительно не улавливаю. Хоть и очень стараюсь, - добавила я осторожно.
        - Не огорчайтесь. Я тоже понял не сразу. - Не успела я вздохнуть с облегчением, как Анбе продолжил: - Вот вам шарада потруднее: как вы сами справедливо заметили, вам - и не вам одной - хочется любви. А она - не чувство. Вернее, не чувство человека к человеку.
        Аэна не легче следующей. Отложим и это на потом, а пока надо просто выжать Анбе досуха:
        - А что же?
        Ответ дали не сразу. Анбе подбирал слово.
        - Это - как дышать.
        Блестящее дополнение к моему собранию головоломок. Мы помолчали. Спать не хотелось вовсе. Напротив - стоять бы здесь до самого рассвета, до первых птиц, и упиваться этим странным удовольствием - просто слушать, разговаривать и разрешать себе блаженное непонимание.
        - Расскажите, медар, как вы попали в замок.
        - О, это долгая история, Ирма. Как раз до Рассветной Песни.
        - Вот и замечательно! В самом деле, не идти же спать на какие-то жалкие сто мигов, не так ли?
        Мы оба понимали, что до рассвета мигов совсем не сто.
        - Ну вы и лиса, маленькая меда. Ладно, постараюсь уложиться в ваши миги.
        Анбе ненадолго исчез в воспоминаниях, а я слушала плеск агатовых капель в бочках под водостоками - смутную поступь ранней зимы по ею же наплаканной воде.
        - Рос я довольно замкнутым ребенком. Нас у родителей было пятеро, я - младший. Род обеднел еще за пару поколений до меня, но отец не продавал ни пяди наших угодий. Во многом - из гордости, но более всего потому, что в наших лесах водилось несметное количество дичи. Все Л’Фадины слыли завзятыми охотниками…
        Я немедленно вспомнила эту фамилию. Л’Фадины! Некогда - поставщики королевского стола!
        - Про Л’Фадинов говорят, они рождаются в седле и с колчаном за плечами. Мои старшие сестры - ни дать ни взять эльфийские царицы: неукротимые, азартные, яростные охотницы. Обе вышли замуж с некоторым трудом, до того непросто было найти женихов им под стать. Сами знаете - кровь фернов за последние двести лет разжижилась до крайности. Особенно мужская. А мои сестрицы оценивали мужчин, как примеряются на базаре к молодым жеребцам. Не говоря уже об очень скромном приданом…
        Сколько себя помню, старшие били дичь десятками голов за одну охоту. Псарня занимала половину дворовых служб, остальное - конюшни. В поместье обсуждали исключительно прыть только что купленных молодых гончих - или поголовье лосей и кабанов, или скорострельность новых арбалетов. Не могу сказать, что мне были противны эти разговоры. Нет. Они просто не вызывали во мне ровным счетом никакого интереса, и на семейных застольях я просиживал безъязыким истуканом. Иногда казалось - родня толком не помнит моего голоса. Но тем не менее родители и сестры меня по-своему любили, особенно мать, и, к моей вящей радости, почти не обращали на меня внимания. Вплоть до моей первой охоты.
        Мы загоняли дикого кабана. То была парадная охота - палую листву с нами топтали лошади еще трех соседских семей, и отец вовсю красовался перед ними. Своими собаками, лошадьми, егерями, угодьями. И своими удалыми детьми.
        Лесная удача благословляла наши ягдташи: походя забили с дюжину зайцев, и я уже не помню, сколько крупной птицы. И довольно бы, и хватит уже. Но отец, войдя в раж, был совершенно неуемен. Я знал, что лишь густые сумерки смогут остудить его пыл. Мне вдруг стало не по себе: я горячил свою лошадь и не уступал отцовой ни головы, и видел его налитые кровью глаза, его искаженное кровожадным азартом лицо. Мне казалось, что встречный ветер стирает с него все человеческое.
        Мы преследовали зверя так долго, что он в конце концов выбился из сил. Егеря успели ранить его, и кабан уже давно метил кровью желтеющую траву. Довольно скоро мы прижали его к скалам. Кабан заметался. Еще два арбалетных болта застряли у него в шкуре. Мы подъехали совсем близко, и отец вдруг велел мне спешиться.
        Я повиновался. Кабан бился в нескольких шагах от меня, капая розовой пеной с клыков. Я смотрел в его налитые бессильной яростью и ужасом глаза.
        «Размозжи ему голову, сын», - приказал отец, и я понял, что он вздумал устроить мне фаэль д’акасс[22 - Фаэль д’акасс (дерр., букв.) - посвящение в мужи.].
        До того дня ни одно живое существо я не лишил жизни умышленно. И вот стоял теперь над этим страдающим телом, а вся охота ждала, чтобы младший Л’Фадин поступил как настоящий мужчина-охотник. На меня вдруг навалилась снеговая тишина. Время отняли у меня, увели землю из-под ног. Охотничий топорик не тянул руки, воздух остановился у губ, небо присело надо мной, замолчали босые деревья. Я видел только глаза моего кабана. Которого, по обычаю, мне предстоит освежевать самому. И я знал теперь, что брат Муцет врал мне, и Рид никого не оставил без души.
        - Вас страшило отнимать жизнь? - Я сама себя еле слышала.
        - Нет, меда Ирма. Не мысль о том, что сей миг отниму жизнь, поглотила меня. Мне словно явлен был волшебный фиал, а в нем - эссенция самой кабаньей жизни, ее смысл, ее суть. Я не услышал ни слов, ни звуков, не прочел звериных мыслей, но будто сам лежал на жухлой траве, истекая предсмертной пеной. Мы были единым целым. Мы узнали друг друга, и знание это прострелило меня, и я, словно выхватив сгусток жизни этого зверя самым сердцем своим, выпустил его, как почтового голубя, из груди - в холодеющий воздух. Жизнь эта, будто крошечная шутиха, пронзила воздух надо мной, обдав мимолетной волной тепла. И восторгом освобождения, и бессмертия, и силы. И всё… осветилось. Кабан был мертв. Я взглянул на отца, все еще улыбаясь: «Он мертв. Его незачем добивать».
        «Ты - червяк, а не мой сын, ясно? Ты должен был убить его сам, а не стоять и дожидаться, пока он издохнет». - Отец бесновался, слова из него сыпались ледяные, но, казалось, осенняя листва от них тлела. - «Едем домой. Я еще поговорю с тобой, слизняк Л’Фадин!»
        Охота сдержанно захихикала. Мой отец в ярости пришпорил коня.
        На пути назад я сильно отстал от всех. Мне было все равно. Впервые в жизни меня не страшил отцовский гнев. Я знал, что меня будут сечь: розгами отец вколачивал в нас житейскую мудрость - и все равно, дочь заголяла перед ним зад или сын. Я был совершенно пьян. Пьян той безмерной радостью, которую пережил благодаря тому кабану. Моему первому учителю. Лес вокруг совершенно преобразился. Надо мной, вокруг, рядом и далеко, била крыльями сама Жизнь. Я не помню, как держался в седле. Все, чего касалось благословение дышать, мерцало и трепетало на мили окрест - и в моей крови. Яростная жажда существования летела надо мной незримым верховым пожаром. Я спал наяву. Жизнь всегда побеждает, а смерть всегда освобождает, - кричал и пел немой прежде лес, и в этом, а не в пыльных пустых словах брата Муцета, был подлинный смысл. Будто все живое нетерпеливо ждало моего пробуждения и теперь взахлеб говорило со мной.
        Отец выдрал меня нещадно. Собственноручно. Я равнодушно стерпел наказание, не противясь, не извиняясь, не моля о пощаде. С того дня я обрек себя на одиночество в семье, на бесконечные насмешки. Мать пыталась вступаться за меня, но отец вскоре прилюдно запретил ей меня опекать. «Это семейное позорище может быть хоть как-то смыто, когда мозгляк сам загонит и убьет что-то приличное!» Вердикт отца был окончателен и не подлежал обжалованию.
        В своей отлученности я нашел совершенное прибежище.
        Оставался один в лесу, сколько мне заблагорассудится. Пусть и единственный сын, я утратил всякую ценность в глазах семьи. Опозорил отца в глазах соседей. Не бил дичь. И не был главным наследником. Никого не заботило отныне, что со мной и где я. И я не тосковал. Ну, быть может, лишь самую малость.
        - Сколько же лет вам было тогда? - спросила я.
        - Двенадцать, меда Ирма.
        - Рид Милосердный, совсем ребенок!
        - Да-да, почти как вам сей миг, - улыбнулся Анбе.
        - А что же было дальше? - Я пропустила мимо ушей этот двусмысленный комплимент.
        - Я стал уезжать все дальше от родового гнезда. Сама жизнь неудержимо тянула меня в бесцельные странствия по округе. И вот однажды, почти заблудившись, я наткнулся на крошечную сторожку вдалеке от всех хоженых охотничьих троп.
        Коновязь была новенькой, и сам домик выглядел так, будто незримые для меня лесничие не оставляли его надолго. Дверь стояла незапертой. Я вошел и огляделся. Вполне обычный охотничий домик с ожидаемо незатейливой утварью. И лишь обилие темно-синего в обстановке, весенние сумерки под этой крышей, заворожили меня совершенно, прямо с порога.
        Вдруг с потолочных балок донеслись тихая возня и чириканье: небольшая лазорево-голубая птица скакала по темному мореному дереву. Птица нимало не испугалась меня, не удивилась моему появлению.
        Весь раскрывшись ей навстречу, я силился постичь, что она здесь делает и как у нее вообще обстоят дела. Птица была счастлива и довольна жизнью. Очень скоро спустилась ко мне, и мы с удовольствием уставились друг на друга. Я поискал в карманах, чем бы ее угостить, наскреб горсть семян и хлебных крошек и протянул ей подношение. И вот она уже устроилась у меня на запястье и даже позволила себя погладить. Неудивительно: с тех пор как я остался один на один с великой Жизнью, ко мне на плечи спускались самые разные крылатые, иногда - и без моей просьбы. Но эта птица была чудом из чудес. В фернских лесах не водится такая краса. Она переливалась всеми оттенками аквамарина, а пух на груди отливал древней сталью. И только макушка с лихим хохолком - золотая, как одуванчик. Мне показалось, что птица кокетливо давала себя разглядывать, и я прямо-таки влюблялся в нее все больше. В мои четырнадцать она стала, наверное, моей первой ассэан[23 - Ассэан (дерр.) - пылкая, но преходящая влюбленность, свойственная юности.].
        Мы просидели с ней до темноты. Мне совсем не хотелось уезжать - так покойно и тихо было в этом странном доме, затерянном в лесу, что я решил там заночевать. Спать на земле я давно привык. С удобством разместился на полу перед нерастопленным очагом и быстро и сладко заснул, а моя новая подруга пристроилась прямо надо мной, на кухонной полке, под боком у огромного медного котла.
        Глубокой ночью я внезапно проснулся. В доме явно кто-то был. Я приподнялся на локтях и огляделся. Этот кто-то сидел у стола, спиной ко мне, тяжелый темный плащ валялся рядом, небрежно брошенный на скамью. За окном ворчал дождь - прямо как нынче. Чуть погодя незнакомец, не поворачиваясь, произнес: «Если желаете спать дальше, спите на здоровье. Вы не храпите и потому совершенно не мешаете мне».
        Я опешил. А немедленно после - сильно смутился. «Простите, фион… Я не знаю вашего имени, но прошу великодушно извинить меня за вторжение».
        «Отчего же, не стоит извинений. Вы никого не стеснили и вдобавок порадовали Айриль[24 - Айриль (дерр.) - незабудка.]».
        Тут я заметил, что моя лазоревка уютно примостилась на столе у правого манжета незнакомца.
        «О, так это ваша ручная птица? Я очень рад знакомству с ней - настоящее чудо! Где вы ее взяли?»
        «Нет, она не моя и не ручная, медар». Последнее слово зацепило меня. Деррийский у меня приличный, я прилежно учил его сам, без понуканий, и поэтому слово «медар» меня прямо ожгло. Слишком уж нагое слово для ферна.
        Ночь поредела, и я увидела, как Анбе лукаво покосился в мою сторону, но как ни в чем не бывало продолжил:
        - На каком основании, любопытно узнать, этот незнакомый фион так обращается ко мне? Меж тем хозяин дома - насколько я мог судить - не оборачивался и что-то, похоже, записывал, голова его клонилась к столешнице, и отблеск свечи целовал его в безволосую макушку.
        «Я не верю в приручение, медар, - вдруг добавил он. - Эта птица вольна выбирать, где и с кем ей быть. Пока ей нравится мое общество. Равно как и ваше, насколько я могу судить. Но это ее выбор».
        Я плохо понимал, как далее беседовать. И вообще - как вести себя. И тут незнакомец ответил на мое замешательство, словно я задавал вопросы в голос…
        Анбе перевел дух. Он казался сильно взволнованным. А я уже давно поняла, о ком он говорит. Но как же мне нравилась интрига этого рассказа! Я мечтала слушать дальше и уже готовилась записать услышанное. И Анбе не заставил просить себя вслух.
        «Вы, верно, голодны, мой юный медар?» - «Да». - «Ну так садитесь же к столу. Будем ужинать». - Радушие хозяина было мне тем более приятно, если учесть, что я вломился в чужой дом без приглашения и не стал бы обижаться, выстави этот великодушный фион меня под дождь за бесцеремонность. - «Гостей, которым рады хозяева, следует потчевать, медар, а не выдворять. Вы не согласны? А что до приглашения - не все они явны».
        Я вступил в круг свечной патоки и рассмотрел наконец лицо человека, который позже станет мне настоящим отцом. Вы ведь уже догадались, Ирма?
        - Разумеется.
        - Умница. Да, это был Герцог. А сторожка - та, в которой несколько лет спустя и сколько-то недель назад ночевали ваши слуги.
        Я разглядывала профиль Анбе - рельефный на плоскости чуть поблекшего неба: ночь уже грезила рассветом. Дождь стих, и первые птицы уже завозились, забормотали свои имена. Анбе выставил руку, и редкие тяжелые капли с навеса заплескались в чаше ладони.
        - Дальше все и начинается, меда Ирма. Герцог пригласил меня в замок - просто погостить. Мы выехали на рассвете, говорили вполголоса, полуфразами, словно знали друг друга всю жизнь. Я рассказывал ему историю всей моей недолгой жизни, а он лишь кивал, не перебивая и не задавая вопросов. Он был первым среди двуногих, в ком я чуял ту же незамутненную силу жизни и такую же безыскусность. Стоит ли говорить, что я остался в этом замке и покидал его, лишь когда Герцог высылал меня… э-э… на этюды?
        - На этюды?
        Анбе смотрел прямо перед собой, кусая губы, пытаясь не расплыться в хитрющей мальчишеской ухмылке. Понятно. Мне опять не расскажут самого интересного.
        - Так что же, Анбе? - И я, капризное дитя, даже подергала его за рукав.
        - Ну, вам пока рано, меда. Желаете дослушать историю?
        - Сделайте одолжение. - Как бы уже наконец перестать дуться каждый раз? Надоело.
        - Пару дней спустя я съездил сообщить родным, что поступил на службу к одному богатому фиону и отныне более не собираюсь обременять их своим присутствием.
        - А они?
        - Отпустили меня, конечно же! Ни на чьем лице не прочел я хоть сколько-нибудь заметного разочарования или печали. Отец лишь холодно бросил, что обрадуется, если я как можно реже стану попадаться ему на глаза. Мать расплакалась и шепнула на ухо, что все равно любит меня и чтобы я иногда появлялся, давал о себе знать. Мы дважды в год видимся тайком на окраине наших угодий - в День Света[25 - День Света - День рождения Рида, согласно архивам Королевских Списков.] и в весеннее равноденствие.
        - Она знает что-нибудь о…?
        - О Герцоге? Почти ничего. Не думаю, что удастся объяснить. Родителей не выбирают, для этого у нас есть друзья.
        Тщетно пыталась я разглядеть сожаление или хотя бы тень грусти в глазах моего собеседника. В Анбе вдруг мелькнула диковинная для его лет мудрость и зрелый покой, что ли.
        - Сколько вам, медар Анбе?
        - Двадцать два, маленькая меда.
        - А вам не кажется?…
        - Мне кажется, и еще как, что, если не поторопимся, не поспеем в аэнао к началу. Д’арси?[26 - Д’арси? (дерр.) - Идем?]
        - Д’арси, Анбе. Спасибо вам.
        - Фарми калас’аэль о калас’кими[27 - Фарми калас’аэль о калас’кими (дерр.) - «Благословен слушающий и смотрящий», сценическая формула благодарности актера зрителю.], меда Ирма.
        Глава 18
        Мы поспели в аэнао как раз вовремя и снова встречали рассвет. Пошли вторые сутки без сна, но я не желала забываться, а хотела бодрствовать как можно дольше, пока не стану валиться с ног. Есть граница усталости, на которой иногда случаются невообразимые кульбиты сознания. Главное - не шагнуть за эту границу слишком далеко, там начинаются земли Тикка. Вновь слушала музыку и деррийскую речь, пытаясь запомнить слова молитвы, которая и была ею, и не была.
        Утро выдалось сумрачным и слезливым, и Рид смотрел на нас затуманенно, словно грустя. После того, как мы допели Рассветную Песню, ко мне подошла Райва.
        - Я буду расписывать сегодня стену в мастерской. Приходите туда после завтрака. Придете?
        Мне показалось, что я слушаю щебет птицы у себя на плече. Смысл слов бежал меня.
        - Мастерская? Но я не умею рисовать…
        - Это вам так кажется. Вы приходите.
        - Хорошо, приду.
        У оплывающего горячим воском дня без начала и конца вдруг появился стержень - у меня теперь тоже есть дела. Определенность эта меня несказанно обрадовала. Я намеревалась, как только все допьют чай, увязаться за Райвой, но та улизнула из гостиной задолго до окончания трапезы. Однако Сугэн, без труда прочитав мои нехитрые мысли, предложил проводить меня до мастерской.
        - Это совсем в другом крыле замка, вы заблудитесь. А Райва строго-настрого велела мне довести вас в целости и сохранности. - Он улыбнулся, и я в который уже раз невольно засмотрелась, как неверный свет его улыбки озаряет изнутри это изрисованное шрамами и оспой, но такое мирное лицо, эти морщины, как изгоняет сумрачные тени из старых непроницаемых глаз.
        - Благодарю вас, медар Сугэн. - Надо обязательно улучить момент и поговорить с ним, мелькнуло у меня в голове, может, пустит дальше серого зеркала очей. Невнятным эхом услышался мне шепот брата Алфина: мол, дурно совать нос в чужие дела, грешно не умерять любопытства, - и тут же стих. А Сугэн меж тем не отпускал моего взгляда, и я слушала его шершавый, плотный голос: «Витражи всегда печалятся в дождь… зима стелет нам всем постель, но мы не станем спать… только не ходите босая, меда, простуда - худшая неволя…» Я молча кивала или даже поддакивала, но слова текли отдельно от его взгляда. Тонкая серебристая пелена нетяжкой грусти незримо ткалась в воздухе между нашими лицами.
        Мы медленно шли по сырым прохладным переходам и лестницам. Шаги отдавались приглушенным эхом, и невольно хотелось разговаривать шепотом. Мы пересекали круглые залы-перекрестки, где сходилось с полдюжины коридоров, и сумрачный полусвет пробивался иногда сквозь высокие окна. Я вскользь поглядывала на спутника. Этот лоб когда-то очень устал, скулы ожесточились, а волосы поседели, когда меня еще не было на свете. В ту памятную ночь, в лесу, когда разбилась моя повозка, а вместе с ней, похоже, и вся моя прежняя жизнь, я не успела разглядеть его. Помнила только, что он показался мне много старше Анбе. Теперь я видела, что он был заметно моложе моего отца, чуть старше Герцога. Скупо светил день на соль и перец щетины у него на щеках.
        - Медар Сугэн, что привело вас в замок?
        Сугэн глянул на меня с отеческой усмешкой:
        - Совершенная случайность. Что может быть вернее?
        Я не нашлась с ответом.
        - Уместно ли будет просить рассказать мне вашу историю?
        - Уместно, меда Ирма. Вполне уместно. - И я снова обрадовалась: мне удалось разжечь еще одну улыбку на этом облачном лице. - В начале этой истории есть молодой влюбленный, только что женившийся барон, его жена - весенний цветок, их поместье в соснах, челядь, охотничьи псы и лошади. Есть также богатая коллекция доспехов и оружия, потому как барон - страстный любитель одноручных и особенно двуручных мечей, большой мастер сражений на всем тяжелом и обоюдоостром. В конце же истории - лишь безымянный человек, у которого есть только он сам и пыль воспоминаний, а еще возможность видеть, слышать, чувствовать. И узкая полоска времени, которая непрерывно движется, норовя ускользнуть из-под ног. Это время - сей миг.
        Слушая его, я изо всех сил старалась не дышать. Чтобы не спугнуть.
        - Барон влюбился не на шутку в одну юную особу из рода нищего, но когда-то славного, хоть и затерянного где-то в медвежьем углу Северной Доли. Дева эта стала ему выше всех королев. Ноги мыть, воду пить, говорят. Была серебро, говорят, стала золото - от его любви. Весь мир им стал незачем, двое остались на белом свете - такая любовь была. Но всякий мед горкнет, а вересковый - сразу такой. - Сугэн вдруг обернулся ко мне и прищурился: - Нравится ли вам моя сказка, Ирма?
        Я опешила. Слепой сказитель разглядывает своих слушателей.
        - Конечно, нравится, медар Сугэн.
        Сугэн загадочно хмыкнул.
        - Ладно. Взялся барон ревновать свою красавицу к любой коновязи. Поначалу слегка, с шутками да улыбками, а потом-то и с упреками. За каждый третий взгляд, за каждый второй, за каждый первый. Слуги, конюхи, заезжие, горшечники, кузнецы, пекари - любой, кто носил штаны, под подозрением ходить стал. На конюшне принялись сечь не переставая, да и тех, кто сек, секли не реже. Баронессе запретили покидать именье, а затем и женскую половину, ежели без сопровождения. Чуть погодя - и свои покои.
        Чем жестче стерег барон свою любовь, тем больнее кровило его сердце: уже не любит она его так, как прежде. Ночи стали без радости, дни скисли, потому что уже стало нельзя носиться привольно верхом по окрестным лесам да купаться в озере: в лесах нет-нет да и попадались дровосеки, а у озера сиживали рыбаки. Ничей глаз не должен был касаться баронессы-королевы, и она не смела дарить своей улыбкой никого, кроме барона.
        От месяцев-то одна труха оставалась. Баронесса делалась все тише, говорила с бароном все суше, тонула медленно, как старое дерево, в глубокой непроглядной молчанке. Еще отвечала «люблю» на мужнины нескончаемые расспросы, но сама никаких бесед не заводила, шуткам не смеялась и будто выцвела вся до белого. Сам барон давным-давно позабыл, как спать, осунулся, постарел и забросил фехтование. Многие слуги ушли или сбежали, и только крепостные слонялись тенями по двору, кое-как приглядывая за хозяйством. И вот однажды прекрасная баронесса замолчала совсем, а очень скоро - слегла. Барон обезумел. Со всей округи созвали знахарок и ведьм - а то и притащили силком, чтобы они присоветовали, как врачевать баронессу. И все в один голос повторяли, что баронесса чахнет без любви.
        «Как так, „без любви“?! - восклицал барон. - Да я души в ней не чаю! Каждый ее взгляд на вес золота, каждая улыбка!»
        Ведуньи только плечами пожимали - и уходили поскорее, не то гнев барона мог стоить им головы. А одна возьми да и скажи: мол, есть один знахарь в деррийских лесах, который от такого недуга враз лечит.
        Барон призадумался. Знахарь! Мужеска пола, ясное дело! Да как же я его в башню к драгоценной моей допущу? Уж несколько лет ни одна мужская нога, кроме моей собственной, не ступала даже на двор у ее стен!
        Время шло мимо всех - а мимо баронессы оно летело. И вот уж седая старая бабка, что варила для жены «бодрящий чай», сказала барону - встав поодаль, чтоб, неровен аэна, не прибил, - что баронессе жить осталось, по всему видать, считанные деньки. И барон решился.
        Как двое суток тенью метался по лесам, не помнил. Не забыл только, что в одной охотничьей сторожке сказали ему обождать, и послали за кем-то. А через пару аэна на пороге возник человек в темно-синем плаще с глухим капюшоном и бросил сухо: «Поехали». И сразу в седло. Барон схватил его за стремя: «Кто ты? Как звать тебя?» - «Поговорим, когда баронессу вернем. Да и тебя тоже». И синий плащ плеснул на ветру да утек за деревья.
        Не было у барона времени на церемонии и чинные беседы. Он ринулся вослед странному лекарю. По дороге тот допрашивал: «Выкладывай все. Всю вашу жизнь».
        И барон все поведал - и глаза его стыли от встречного ветра.
        Или то слезы были?
        Вихрем примчались они в имение. Лекарь, не медля ни мига, не дожидаясь провожатых, двинулся на женскую половину. Барон едва поспевал за ним - и содрогался при мысли о том, что сей миг этот человек и его жена друг на дружку глянут. Рид Всесильный, как же это! У самых дверей человек в плаще замер и обернулся к барону:
        - Королеву твою могут скоро увидеть очи смерти. Мои - не страшнее. Смерть ослеплять буду. Не смей входить. Войдешь - не будет жены тебе. Да и на твою жизнь я ни гроша не поставлю, - сказал знахарь, зашел в спальню и захлопнул дверь.
        Барон скулил побитой собакой и корчился под дверью всю ночь. Каленым железом выжигало его всего, липким потом умывало. Что он там делает с нею? Смотрит на нее?
        Трогает? Руки ее голые берет в свои, на грудь травы кладет? Рид Милосердный, а вдруг!.. Пощады, пощады! Голова горела, хиною время травило, волоклось глиною. Мужчина! Рядом с ней! Барон, затаив дыхание, слушал и слушал, что же творится там, в святая святых, в его храме. В аду его.
        Столько раз порывался открыть дверь да глянуть, что же там деется, но так и остался на коленях, вцепившись в кованое кольцо. Ревность-то - Тикк и есть, сам. Когда ничего своего совсем, а всё - жалко, что умри, земля, а мне отдай. «Кто этот человек?! Откуда он? Что он задумал? - визжала-надрывалась злобная тварь в бароне, в самом его нутре. - Надули тебя, дурак! Владеет тот знахарь женой твоей, в шаге одном владеет, твое забирает, а ты сиди себе, рога полируй, слюни пускай!»
        Впилась эта бестия барону ржавыми зубами в грудь, и взвыл барон в голос. А Тикк-то прямо лицом его в дверь тычет да пихает - открой дверь, убей колдуна, и падаль эту, королевишну, прокляни за все муки свои, пусть сдохнет скорее…
        И вот тут-то барон и притих: последние слова вслух выкрикнул - и полумертвый сделался от того, что сам же и сказал. Шатаясь, поднялся на ноги, сделал несколько шагов прочь от проклятой двери, упал и заплакал. Страшно, горько, дико. А потом слезы прошли, и барон забылся.
        Очнулся, когда утро уже холмы облизало. Барон сел, потом встал, собрал прошлую ночь из обломков, ад все пальцы до крови исколол. Дверь в спальню жены его нараспашку, тишина такая, что и в снегу с головой не услышишь. Барон вошел в комнату, и так ему легко сделалось, что испугался он. Пустая спальня-то.
        Мы подошли к мастерской. Я никогда не нашла бы дорогу назад: Сугэн заговорил меня, еле выплыла из его сказа.
        - Медар Сугэн, пожалуйста, расскажите же, куда подевалась баронесса? И что стало с бароном?
        Мой вопрос словно вернул Сугэна из далекого далека.
        - Барон нашел на подушке письмо. Строчка-другая-третья, баронессою писано, что дескать, волею Рида и с помощью «сущности света, неописуемой, сияющей» она смогла не только встать на ноги и одеться, но и получила от сущности сей наставления, что делать далее. Баронесса отправляется, как велено ей, в уединенный замок где-то в Западной Доле, совсем рядом с морем, где примут ее в гостях у некой герцогини. Имен баронесса не поминала. Быть может, боясь погони, а может, сама и не знала просто. В конце записки коротко: «Прощать не за что, люблю» - и инициалы.
        Тикк с ними, с днями да неделями, какие барон провел один на всем белом свете. Скажу только, что прошло сколько-то, и поместье он продал, людей своих распустил. А сам отправился на поиски «сущности света, неописуемой, сияющей».
        Много стылых бестелесных месяцев искал барон лекаря в синем, ни имени его не знал, ни званья, а дорогу к той сторожке позабыл тогда же, ночью. И вот, оборванный да хворый, ум весь рассеяв по худым карманам, забрел в одну таверну на перекрестке старых деррийских дорог, «Нищий и еретик». Нехорошее место, не благословенное - так говорили о нем Святые Братья, и местные богобоязненные обходили его стороной. А кабак-то древний, теперь мало таких сыщешь, и мало где играют такую музыку, как здесь, чтоб плясали даже ветхие старики, которые и эль-то свой без чужой помощи допить не могут. Почти засыпая над кружкой темного, филином полуночным скользя над обрывами пьяного сна, барон увидел, как из дальнего угла поднялся и направился к выходу человек в темно-синем плаще.
        «А ну стой! - крикнул барон, сорвался с места, полетел через два стула кувырком по полу прямо к ногам знакомого незнакомца. - Ты лекарь будешь? Тот самый? Я тебя везде ищу. - И вдруг странные чужие слова сорвались еле слышно с его губ: - Позови меня к себе. Я пустой теперь». - И голову в опилки уронил и стал ждать, что ему скажут, но уже решил сам, что не отвяжется ни за что. Пусть убьет его, раз так. Или пусть сделает, чтоб барон забыл себя совсем. Но человек присел рядом на корточки и всего пару слов и молвил - тихо, на непонятном барону языке: «Сулаэ фаэтар». И барон тот голос признал сразу.
        Я, затаив дыхание, ловила последние крохи преломленного со мной быль-хлеба. Но слепой сказитель молчал. И пока он молчал, я вспоминала, что это значит - «сулаэ фаэтар».
        Глава 19
        - Вот мы и дошли, красавица, - улыбнулся Сугэн, и тишина между нами развеялась, как неясный дневной сон. Он пропустил меня внутрь и, не сказав ни слова, прикрыл за мной дверь.
        Райва уже плыла мне навстречу из глубины мастерской, заставленной подрамниками, тянула ко мне ладони. Взяла за пальцы.
        - Добро пожаловать, меда Ирма. Было отчаялась увидеть вас - старик Сугэн наверняка заговорил вас до смерти. - Я слушала Райву, и меня вдруг озарило: голос каждого человека в замке был словно отдельным существом, так много в них было живого и плотного. Их бы слушать и слушать - про что угодно. Никогда прежде людские голоса не казались мне отдельной музыкой. Так, передай масло, запряги лошадь, поцелуй папу. Болтовня. Ну стихи еще. А тут…
        - Нет, напротив - я благодарна медару за опеку. И за его рассказ тоже. - Я все никак не могла выбраться из наваждения.
        - Вот и чудно. Проходите, осматривайтесь, а я, если позволите, пока продолжу.
        Я с удовольствием сделала, как прошено. Под мастерскую отвели довольно просторную залу, неяркий свет пасмурного дня серебрил холсты во множестве - неразборчивые наброски и готовые картины, - аккуратные стопки нарезанной крупными кусками бумаги, горки линялой ветоши, литые толстые стаканы из разноцветного стекла, а в них кисти всех видов и размеров. На старинной дубовой стойке, заляпанной суриком, высились сложенные одна поверх другой деревянные коробки с пигментами, а рядом - два раскупоренных флакона: с ядовито-зеленой и огненно-оранжевой краской. Пахло клеем и сырой известкой. Здесь, похоже, дневали и ночевали, воздух рябил жизнью и скипидаром.
        Присев над кипой бумажных клочков, на которых кто-то смешивал краски, я разглядела в разноцветных пятнах, нанесенных будто без всякого умысла, птиц, рыб, цветы, штандарты и шутовские колпаки. Мутное солнце успело слегка повернуть голову, пока я упивалась игрой цвета, крутила так и эдак подмалевки - и вдруг наткнулась на чyдную картинку, испещренную крошечными бабочками всевозможных оттенков. Они сновали по листу меж бесформенных клякс, то спасаясь от потеков, то ныряя в разливы краски. Сама не знаю, почему, я сложила листок втрое и спрятала в рукав: позже спрошу у Райвы, кто тут такой страстный любитель этих оживших бликов.
        Райва меж тем увлеченно возилась у дальней стены. Я приблизилась. Фея цветов, не оборачиваясь, проговорила:
        - Хотите поглядеть?
        Она отступила на шаг, и моим глазам открылся водяной каскад. Он словно бил прямо из стены. Над бурным потоком роились брызги, и лазоревая птичка висела в нескольких пальцах над безмолвно кипящей водой. Как птица Анбе! Неожиданная, будто бы случайная связь между истекшей ночью и живым днем обрадовала меня - чудо простого совпадения. Нарисованная вода рвалась из плоскости в пространство, и мне захотелось смочить руки в этой недвижной струе.
        - О-о, пока не трогайте - она еще не подсохла, эта вода, - смеясь, предостерегла меня Райва.
        - Чудесно, меда Райва! - завороженно прошептала я. - Я так не умею…
        - Да вы и не пробовали даже!
        С этими словами она выдернула откуда-то чистый лист толстой желтоватой бумаги и протянула мне. Я тут же получила ответ на свой немой вопрос:
        - Рисуйте все, что придет в голову. Не заботьтесь о предмете, не думайте о том, получится или нет. Потому что не получиться не может. Просто берите краски, кисти, устраивайтесь поудобнее и - постарайтесь заснуть.
        - Как это - заснуть?
        Еще одна шарада. Но Райва снизошла до объяснений:
        - Обыкновенно. Позвольте себе соскользнуть в дрему, дайте предметам вокруг жить своей жизнью, словно вас нет рядом. Во сне же нет ничего постоянного, верно? Все течет, все льется из одного в другое, и у табурета отрастут крылья, а мольберт отпустит шевелюру, как у Анбе… А из стены, быть может, побежит ручей.
        Моя наставница определила мне уютный светлый угол, я пристроила лист на колченогом складном столике и принялась откупоривать краски.
        Я восторженно вздыхала над каждым цветом, высвобожденным из заточения. Никогда прежде не доводилось мне рисовать - девушкам полагались музыка и верховая езда. Живопись отец почему-то считал сумерками рассудка. И поэтому вспыхивавшие в моих руках один за другим аквамарин, охра, пурпур пьянили и чаровали - и да, погружали в радужную полудрему.
        Повинуясь набиравшему силу наваждению, я взялась за кисть. Райва не мешала и не помогала мне. Казалось, она полностью растворилась в своей работе, а я и рада была: любой присмотр связал бы мне руки. Я не понимала, что же мне нарисовать. Дерево за окном? Стул напротив? Райву со спины? Склянку с краской?
        Я занесла руку с кистью, обмакнутой в изумрудно-зеленый, и теперь парила над сияющей белизной и слушала, как сердце отстукивает удар за ударом. Свобода и безмолвие чистого листа заклинали меня от первого мазка. «Сей миг на нем ничего нет, и кто-то мог бы изобразить что-нибудь по-настоящему красивое. Я же просто его испорчу», - скрипело у меня в голове.
        - Ничего тут не испортишь, - раздался голос Райвы. Я вздрогнула, и с кисти сорвалась тяжелая капля краски.
        Я ахнула: на моем замечательно чистом листе расплылась безобразная клякса. Дитя, незримо обитающее во мне, горестно засопело.
        - Меда Ирма, смотрите, лошадь!
        Я подняла голову. Райва указывала пальцем на мою кляксу. Приблизившись, она почти не глядя, на ощупь, выудила из стакана тонкую длинную кисточку, обмакнула ее в краску и в три молниеносных движения явила мне из бесформенного пятна удлиненную морду лошади с раздутыми ноздрями и лохматой челкой. Из-под челки на меня косил горящий зеленый глаз.
        - Видите? Вы все знаете сами - просто не бойтесь пробовать. Где она сей миг, ваша лошадь? Бежит по росе в лесу или бредет по брюхо через ручей? Начните - мазок к мазку, вволю, - и она вам сама подскажет. Главное - не путайте ее своими страхами.
        Осторожно, кусая от напряжения губы, я окружила голову лошади цветами и травами - беспрестанно себе напоминая о наказе Райвы не бояться. Как выяснилось, устав от долгой скачки, она пасется в осоке, а вокруг - ни души, только цветы и высоко над затоном - луна. Очень скоро меня даже перестало смущать, что моя лошадка - зеленая. Рисуя цветки ночного табака, я вспоминала, как они выглядели в роще за нашим замком. Обернутые тьмой стволы деревьев получались яростно-резкими, но скоро я поняла, что, вероятно, стоит полная луна, потому тени такие густые. Круп лошади получился толстоват, а ноги - худосочными, но скоро мне стало понятно, что лошадь - полукровка, ей простительны такие пропорции.
        Я очнулась, когда Райва потрепала меня по плечу и позвала на обед. Ах как не хотелось уходить: картина осталась незавершенной, не хватало облаков на небе и одинокой выпи в камышах.
        - Позже закончите. День долог. У времени есть оно всё. - Райва заправила мне за ухо выбившуюся прядь.
        Мы рука об руку вернулись в залу к обеду. Все уже сидели за столом, оживленно переговариваясь. Когда мы заняли свои места, Герцог обратился к нам:
        - Так как же зовут вашу зеленую лошадь, меда Ирма?
        - Кендо[28 - Лошадь (дерр.).], медар Герцог. - Мой ответ утопили в смехе.
        Резвясь вместе с остальными, Ануджна льняной салфеткой потерла мне подбородок, затем щеку, затем переносицу - и подала мне. На салфетке, разумеется, красовалось ядовито-зеленое пятно.
        За обедом среди общего оживления мне выпало немного поболтать с Янешей. Пришлось с веселой обреченностью признать: ничего-то я не понимаю в людях. За ангельской личиной девочки-эльфа скрывался шкодливый лукавый бес - но умный и беззлобный. Лидан время от времени принимался шутить, встревая в наш разговор. Заявил, что при первом свидании с виду я - ну совершенно невыносимая фернская гордячка.
        - А стоит поговорить или уж тем более помолчать, - добавил Лидан, многозначительно вскинул бровь, и отрава шутки попала мне в кровь; я вспыхнула до корней волос, - как становится понятно, что вы, в сущности, милое, безобидное и очаровательно неуклюжее существо… Смотреть и видеть - не одно и то же; мы все глядим, увидеть может мастер, - подмигнул мне умник-Лидан.
        И вновь Герцог оказался прав: я вольна была обидеться на Лидана за его двусмысленные комплименты, вольна была счесть его тон и слова снисходительными или высокомерными. Но вольна же была и разглядеть, что он не забросал меня мелкими острыми камешками, а осыпал драгоценностями. И от этой моей свободы решать делалось светло и просторно.
        Взобравшись на этот красивый холм и любуясь новыми пейзажами с Лиданом и Янешей, я напрочь забыла об остальных. Обед меж тем завершался, но не все мы остались за столом до конца.
        Глава 20
        После обеда я поспешила в мастерскую - дописывать лошадь. Дорогу я как-то ухитрилась запомнить, когда мы возвращались с Райвой, к тому же мне показалось, что Кендо призывно ржет и перебирает копытами.
        Закрыв за собой дверь, я устремилась к столику, но картинки своей на нем не нашла. Вероятно, ее сдуло сквозняком, и я, проворно опустившись на колени, заглянула под мольберты, пошарила в полумраке под стойками с краской. Рисунка нигде не было.
        Уверенная в полном своем одиночестве в мастерской, я шумно возилась и передвигала вещи, сопела и озадаченно бормотала себе под нос. Шаря под комодом, толкнула банку с фиолетовой краской и угодила в нее всей пятерней. Тикк бы драл! Где тут тряпка? И куда же подевалась моя бумажка? Но постепенно, невесть как, я почувствовала, что в мастерской уже не одна. Неловко выбравшись из-за комода, ладонь в краске, платье в пыли, я едва не вскрикнула. Надо мной нависал Шальмо.
        - Рид Милосердный, как вы меня напугали, фион Шальмо.
        - Медар, драгоценная Ирма, неужели вы действительно так же беспамятны, сколь и невнимательны? Ваша лошадь ждет вас не дождется.
        С этими словами он протянул мне рисунок. Я потянулась к нему чистой рукой - вот заберу свой листочек, а затем найду повод спровадить вамейна из мастерской: у меня рядом с Шальмо все еще отрастали иглы, как у ежа, а я была не в настроении вспоминать рекомендации Герцога. Мне рисовать надо! И все же страсть как хотелось наступать на ту же мотыгу. Но терзатель моего терпения в последний момент отвел руку, и я ущипнула пальцами пустоту.
        - Э нет, меда Ирма. За невнимательность в этом замке вас полагается проучить. И я, кажется, знаю как.
        Ну вот, я опять не успела. Раздражение успело схватить меня за запястья и впиться в уши, а на языке проступили нехорошие остроты. Я на время забыла про Шальмо и сосредоточилась на том, чтобы все-таки на этот раз не оплошать - и потом не получить от Герцога реприманд. Шальмо же, пока я, стиснув зубы, возилась внутри со своим личным тикком, неотрывно следил за моим лицом. Казалось, он не только одежду с меня снял, но и кожу. Так смотрят лекари на своих больных.
        - Хм. Мой предыдущий урок, очевидно, пошел вам на пользу, меда Ирма. - Шальмо прекратил говорить, перешел на мысли, а сам незаметно придвинулся ближе. - Самое время усвоить следующий. Соберитесь, меда Ирма.
        Вдруг он шагнул ко мне, я перестала видеть его лицо и ткнулась носом ему в грудину. Он дохнул на меня миндалем, и мне мгновенно стало очень, очень жарко. Воздух сделался тугой и неповоротливый и будто стиснул меня со всех сторон.
        Тяжелые горячие ладони прижгли мне спину и затылок, трясинные объятия вобрали в себя целиком. Вырваться! Надо вырваться! Вот чего требовало что-то очень старое во мне, и я его, как себя, не знала, хотя видела много раз. Но возник и второй голос, неведомый мне совсем, ни прежде, ни тогда: Прижаться! Слиться! Я напряглась, выгнула спину, уперлась руками в широченную грудь, оставляя на ней, где-то там, где сердце, пурпурный - фиолетовый на голубом - отпечаток пятерни. Без толку: Шальмо объятий не разжал. Ему удавалось, не делая больно, обездвижить меня совершенно.
        - Нет, не так, меда Ирма, - прошептал Шальмо мне в самое ухо. - Сопротивляться вас научили, равно как и подчиняться из-под палки. Самое время научиться другому - быть как вода и струиться.
        С громадным трудом я попыталась понять, что он говорит. Я перестала толкаться и воевать, обмякла у него на руках и вслушалась в его тело… А дальше все получилось само. Я прижалась к нему еще сильнее, тут же почуяла, какое прекрасное, лучистое тепло от него идет в меня всю, как руки его делаются огромными и важными для меня, - и тут я резко сдала вниз и назад. Ни на что не рассчитывала и знала, что Шальмо в своем теле царствует и дольше, и гораздо умнее, чем я в своем, но нельзя было не попробовать. Я на свободе! Получилось. Шальмо потерял равновесие и осел на пол напротив меня.
        Мы сидели против друг друга, дыша чаще спокойного. Шальмо протянул руку и взял меня за лодыжку. Не схватил, нет. Так смыкается зыбучий песок. По ноге вверх взметнулся беззвучный огонь. Я замерла, как зачарованный тапир в факельном круге. Шальмо еле заметно перебирал пальцами - так идет волнами рябь по шкуре сытого питона.
        - Я все равно вас поймал.
        Мне вдруг сделалось очень сонно - и невыносимо хорошо. И от этого - стыдно и странно. И начало жечь в неожиданных местах. Сама не заметила, как подвинулась ближе. Шальмо не шелохнулся, но я уловила, как скользнула было его ладонь чуть выше мне по ноге, но вмиг замерла, а потом разомкнулась и пала на пол рядом. Огонь довольно скоро угас, но мне по-прежнему хотелось лечь на спину и не шевелиться.
        - Чудесно, меда Ирма. А теперь урок третий. Блаженство - управитель твой, но следует не забывать: любая радость и восторг любой - все смертны: к ним не надо привыкать. Вот ваша картинка, меда. Лошадь заждалась вас.
        - Обессиленная, глухая, полая, онемевшими пальцами я взяла рисунок из его рук, Шальмо же встал и молча покинул мастерскую, неслышно прикрыв за собой дверь.
        Глава 21
        В оставшейся после Шальмо воронке тишины я сидела на полу и смотрела, не видя ничего, в окно - сквозь свет дня, сквозь деревья и беспорядочно толпившиеся в небе облака. Когда стихает громовая музыка, она забирает с собой все звуки, с затмением солнца разом умирают все краски, а есть, оказывается, такие касания, которые, увянув, забирают с собою и то место на теле, на котором отметились. Шальмо не нравился мне люто - потому что дразнил и презирал меня, потому что при нем я сама была нехороша и потому что он выставлял меня на посмешище перед теми, кто мне, напротив, нравился. Но хуже другое - он не нравился мне тем, что нравился.
        За ужином я не знала, куда деть глаза. Мне казалось, что отпечатки рук Шальмо горят на мне даже через одежду. Но никто из учеников не выказал подозрительного любопытства, вамейн же вел себя как ни в чем не бывало, и я немного успокоилась. Сразу после ужина я поспешила к себе, более всего желая двумя или даже тремя разными способами записать этот день. Где-то в голове даже барахтался стишок.
        Но стоило открыть дневник, как все слова ускакали по подоконнику во тьму. Я лежала навзничь, плескаясь в дремотных волнах каминного пламени, и прошедший день выгорал, грозясь оставить меня без всякой отчетливой памяти о себе. И уже паря над густой пустотой сна, я вдруг резко вернула себе себя. Каждая ворсинка ковра под пальцами, каждая складка платья, самый воздух, в меня и из меня, и свет, и тишина опознаны были, узнаны. И вкус сушеных слив, угощенье в конце ужина, опять возник в трубе гортани. И запахи краски и клея, которые умерли вместе с этим уже догоревшим днем, но их вспомнили ноздри.
        Я совершенно проснулась, и карнавал притих, отдалился, но шум барабанов и ликование толпы всё неслись ко мне, и я праздновала этот день в цветах и запахах - и наяву запоминала его именно так, впервые. Почему раньше имела смыслы лишь хроника времени? Как вышло, что со мной до сих пор случалось что угодно, кроме того, что происходит сей миг? Как получилось, что лишь теперь меня ослепило пониманием: у жизни нет и не может быть иного счисления, кроме мгновений ока?
        Стук в дверь я услышала, кажется, еще до того, как он раздался, но не в силах была сразу подняться с пола, а смогла только негромко крикнуть «Войдите!» В комнату ворвался юркий сквозняк из коридора, и рядом со мной сгустилась тень Ануджны. Легкая горячая ладонь легла мне на живот, и вновь пришла уже знакомая теперь волна жара.
        - Вы так быстро ушли с ужина, меда Ирма. Я было решила, что вам нездоровится. Вот зашла проверить, все ли в порядке.
        У Ануджны был интересный терпкий выговор, ее всегда было странновато, но приятно слушать, а сей миг, когда она вдруг оказалась так близко, так по-горячему рядом, я впивала ее голос не только на слух, но и животом - ее рука все еще задумчиво описывала петли по синему атласу моего платья. Я растерянно принимала эту нежданную ласку, не зная, как на нее ответить, как и о чем говорить. Мы молчали, я - собираясь с мыслями, она - мягко разглядывая меня, будто и взглядом гладила, будто все обыденно.
        - Меда Ануджна, пожалуйста, расскажите мне что-нибудь о море.
        - О море… - Ануджна улыбнулась и на мгновение зажмурилась, как сытая рысь. - Это не просто «много воды». Море - это больше, чем простая сумма волн, рыб, медуз, водорослей, гальки и песка. Как стихи, понимаете? Больше, чем сумма слов и знаков препинания, сложенных в некотором ритме. Любовники - больше, чем сумма один и один.
        - Боюсь, не совсем понимаю.
        - Ничего страшного. И ничего удивительного.
        Я давно перестала обижаться. Да и за разговор с Ануджной я готова была многое отдать. Сложить с себя собственную мнительность - и подавно.
        - Большинство из настоящего в этом мире, нельзя вот так взять и понять. Его можно только пожить.
        - Рид покажет, верно? - с готовностью поддакнула я и тут же осеклась: что ни скажу - все глупость какая-то. Ануджна, впрочем, и бровью не повела.
        - Рид? Ну, ваш только если - который в вас.
        - Во мне? Как это?
        - По-вашему, Рид где-то есть, а где-то его нет? Любопытный получается Всеприсутствующий…
        Я уже пробовала ступать на этот тонкий лед - еще той ночью, в разговоре с Анбе, и сей миг решила не высказываться.
        - Скажите, меда, как вы встретились с Герцогом?
        Уже не впервые задавала я этот вопрос и заранее предвкушала еще одну восхитительную и таинственную историю.
        Но Ануджна неожиданно запрокинула голову и коротко, но громко хохотнула.
        - Крошка Ирма, вы не летопись ли тайных встреч ведете? Или пишете занимательное будуарное чтиво для дам? А может, вы - лазутчик Святого Братства?
        Прямо почувствовала, как пунцовею вся, а не только щеки.
        - Как вы можете даже предполагать такое, Ануджна!
        - Бросьте дуться. Я шучу, моя меда. А что до истории… Проще не бывает. Я спасла Герцогу жизнь.
        Я вытаращила глаза:
        - Герцогу? Но как?
        - Он чуть не утонул, вообразите. Приехал по кое-каким делам в нашу деревню и сразу пошел купаться, поздней ночью. Ну и нырнул с валуна. Там иногда ставили сети на мелкую рыбу, но он об этом не знал. Прыгнул и запутался.
        - Он звал на помощь?
        - Нет, пытался выбраться сам. Но недолго. Я была в двух шагах и сразу услышала, что творится неладное.
        - Вы были рядом? Но как получилось, что вы глухой ночью оказались у того же камня, с которого он нырял?
        - Я следила за ним.
        Я опешила.
        - Зачем?
        Я насчитала с полдюжины своих вздохов, пока Ануджна внимательно рассматривала мое лицо, а потом уставилась в потолок и сказала куда-то вверх:
        - Тогда я не знала зачем. Теперь-то понятно. Но во всякое теперь про всякое тогда можно много чего наговорить. Мне нужно было приглашение.
        - Куда?
        - Тогда я не знала, - повторила она. - Но сей миг, похоже, ответ такой: я знала, что есть какая-то тайна, которая больше, чем море. Море я знала. Хотела тайну. Но тогда он просто был первым человеком «с востока» - первым в моей жизни белокожим и светлоглазым. Интересно было поглядеть, как эти плавают и вообще смотрятся в воде.
        - Сколько же вам было тогда лет, Ануджна?
        - Двадцать восемь.
        - И вы… в такие годы…
        - Не была замужем - вы это хотели спросить? - Ануджна лукаво подмигнула мне. - Была, дважды. - Она предупредила мой следующий вопрос. - Мой первый муж, рыбак, ясное дело, утонул в шторм, когда мне было четырнадцать. А второй просто вывел на площадь перед аэнао и прилюдно от меня отказался.
        - За что?
        - За строптивость. И за ведьмовство, - очень попросту выговорила Ануджна, и тут ее лицо совершенно преобразилось. Рот ощерился, обнажив злые белоснежные клыки, а глаза будто вспыхнули морозной пропастью. Я в ужасе отшатнулась, сердце сигануло к горлу. А Ануджна залилась звонким хохотом:
        - Вот видите! А каково было ему, бедному, спать со мной в одной постели?
        У меня, кажется, тряслись руки. Я не знала, какой Ануджне верить: этой смеющейся и безобидной или той помешанной гарпии с инеем в глазах?
        - Это уж как вы решите, дорогая. Но кровь я не пью, не беспокойтесь: у меня несварение даже от плохо прожаренного мяса. Дальше рассказывать? Или на сегодня с вас хватит?
        Я осторожно подвинулась ближе.
        - Во мне, Ирма, обитает… как это получше сказать бы?… белая ярость. Обыкновенно она спит, и ее никто не видит, даже я сама. Но иногда она просыпается. Мать в таких случаях запирала меня в сарае со снастями. Когда просыпается эта бестия, мне ничто не страшно. Я свободна. И бессмертна. А люди не любят, когда их совсем не боятся. Даже смотреть на это им неохота. Потому что они все подписались, не думая, под договором, который мне смешно даже читать.
        - Под каким договором?
        - Под человеческим. Разговариваем так, а не эдак. Живем, как соседи. Думаем, как соседи. И думаем так, чтобы соседи не подумали, что мы живем и думаем не как они. И страшно-страшно нарушить.
        - Но, меда Ануджна, вас же учили, что гнев, невоздержанная радость, необузданная страсть - это все не от Рида…
        - Да-да, и противно ему по самой сути его, - закончила она за меня цитату из «Жития». - Как не помнить. Всем детям в деревне велели выучить - за неделю до приезда Святых Братьев на День Растворения[29 - День Растворения - празднество, посвященное Уходу Рида.]. Но правды в этом наставлении немного. - Ануджна хитро подмигнула мне.
        - Как же вас не сожгли за святотатство, меда? - смогла я выдавить из себя шепотом, исполненным благоговейного ужаса.
        - Мне не свербело, знаете ли, судачить о своих воззреньях с соседскими кумушками. Да и деревня наша видела Святых Отцов раз в год по праздникам.
        - Кто же вел у вас службы в аэнао?
        - Мой второй муж.
        Я снова обомлела.
        - Но пастырям нельзя жениться!
        - Этот нашел способ обойти правило - все в деревне считали, что так он изгоняет из меня черного духа. На брачном ложе он был особенно тщателен и проникновенен в своих усилиях.
        Я зарделась:
        - Ануджна, как так можно…
        - Простите, крошка Ирма, вы же у нас еще совсем дитя… Ладно, к тикку подробности. Вся эта канитель с мужьями - не моя затея. Но и не моя подпись на договоре, заметьте. Так было проще жить, как мне нравится, - временами играть по их правилам. - Ануджна не поясняла, кто эти «они», потому что и так было ясно. - Старания моего муженька ни к чему не привели, и после одной нашей ночи ему не с руки стало исполнять обязанности моего духовника. - «Не с руки» Ануджна произнесла так, что мне не захотелось уточнять. - Я осталась одна - очень собою довольная. В деревне меня уже давно считали безумной, кое-кто жалел даже как убогую, а я время от времени выбирала место полюднее, чтобы покуражиться и подурить в толпе: пусть покрепче запомнят, что я бесноватая, меньше лезть будут. Но обижать никого не обижала - мне нравится ходить небитой. Семья махнула на меня рукой, я стала еще одним дядькой в доме. Отец брал меня вместе с братьями рыбачить, и только раз в месяц я вспоминала, что тело-то - женское. Мне нечего было ждать от жизни, в свои двадцать восемь я могла бы сказать, что мне уже восемьдесят. Я никогда не
буду замужем, у меня не будет детей.
        - Простите, Ануджна, мне эту бестактность, но… Но как получилось, что вы, дважды выйдя замуж, ни разу не… ох… не понесли? - Последние слова мне дались тяжким трудом.
        - Да все просто - не хотела. Мало кто из женщин понимает, что достаточно просто чего-то хотеть или не хотеть, но по-честному, а не так, чтоб и вашим, и нашим. - Она вдруг притиснула свой лоб к моему, и два ее глаза слились в один циклопий. - Ну вот хотите вы, к примеру, шербет и не хотите розог от отца. Это не то. Есть большое хотение. Оно как юбка такая, книзу чаша. Но ее никто не видит. В ней сила. Но ее надо все время чувствовать.
        Видно было, что Ануджна силится показать мне что-то в зазорах между словами. Я решила попытаться услышать. Под ребрами мгновенно нагрелось, плеснуло за пупком, и я увидела, как, незримо, из раскрытого моего нутра туго развертывается матовый шлейф, похожий на жидкое стекло, колышется беззвучным колоколом беззвучно у меня от пояса до пят. Столь же внезапно, как началось, так же и рассеялось это странное мгновенное видение. Вот что, похоже, называется «я это пожила».
        - Одаренный ребенок, толковый, - блеснула глазами моя наставница. - Вот так оно все, меда Ирма. А что до Герцога… Я нырнула за ним. При мне был рыбацкий нож. Считайте, вырезала его из сетей, выволокла на берег. Высосала всю лишнюю воду, - она ухмыльнулась, - а воды он набрал немало. Он быстро очухался, мы поболтали. До рассвета. Я рассказала ему кое-что о всяких своих… чудесах внутри. А к вечеру он договорился, о чем хотел, с нашими рыбарями, и мы уехали вместе.
        Я будто с разбега налетела на стену.
        - А как же ваши родители?
        - Герцог сказал моему отцу, что решил на мне жениться - я ж его спасла, вот он-де так отблагодарить хочет. Да и нравлюсь я ему, сказал родителям моим. Отец чуть не умер от счастья: его дочку, ведьму-перестарка, кто-то все еще хочет в жены! Он немедля благословил нас и даже сам торопил с отъездом, чтобы никакие соседские доброхоты не наговорили наивному чужестранцу, с кем он связался. И мы убрались с побережья.
        - Так вы… Герцог… Ануджна, я и не догадывалась…
        - Вы что же, решили, что мы жена с мужем? - Я уже боялась Ануджниных приступов смеха. - Вот умора! Ни он, ни я и не собирались. На кой он мне мужем-то? И я ему женой? Он позвал меня, и надо было уйти быстро: не хватало еще накликать свору Святых Братьев, они ж как собаки - чуют живое и бросаются вслед, чуть что.
        Мы помолчали. И вот с тех пор она…
        - Да, с тех пор я здесь.
        Облекшись в личину наивной простоты, я спросила, как бы между прочим:
        - Ну, вы, разумеется, выезжаете на этюды, верно?
        Ануджна поворотила голову, как морское чудовище, что-то молча оценила и вновь мечтательно уставилась в потолок.
        - Да, выезжаю. Но что вам с того, маленькая лиса? Как не знали про это ничего, так и не узнаете пока.
        Уловка не удалась. Придется смириться, что ходить мне в детках еще сколько-то. Сколько? Эх.
        Мы просидели уже полночи, а у меня еще оставалась гора вопросов. Я решила оставить Ануджнину историю на потом - сразу и запишу, и осмыслю. А пока можно выманивать этих редких птиц из камышей, и я вновь набрала воздуха в легкие и дунула в свой манок:
        - Скажите, меда Ануджна, а чем вы заняты целыми днями здесь, в замке?
        - Каждый - своим. - Я слышала, как Ануджна улыбается. - За те несколько дней, что вы с нами, вам запросто могло показаться, что ученики Герцога только бездельничают и праздно слоняются по замку, верно?
        Я помедлила, не зная, как тут ответить.
        - Видите ли, те несколько дней, что я провела здесь, с вами, не было ни мгновения, чтобы толком задуматься. Разобраться. Я едва успеваю запоминать, просто складывать в памяти, чтобы когда-нибудь потом все расставить по местам… - И шепотом добавила: - Если получится. Пока же я вообще ничего не понимаю про время и про здесь. Один сплошной странный сон. Но, кажется, я уже могу и хочу понимать.
        Ануджна плавно потянулась и села поближе к камину. Позолота засыпающего пламени лизнула смуглые щеки и лоб. Черты разгладились, я рассматривала ее вечно меняющееся, всегда новое лицо.
        - Как вы могли заметить, бoльшую часть времени каждый из нас предоставлен себе и занят своими делами. - Ануджна как-то особенно выделила последнее слово. - Дела Райвы вы знаете - это цветы и цвета. Райва - художник. И это лишь малая толика ее мастерства. Она знает цвета, ей любой оттенок - живой зверок… Понимаете?
        Я была почти уверена, что нет.
        - Кажется, понимаю…
        - Если не понимаете, ничего страшного. Это невозможно понять головой. Просто вслушивайтесь внимательно. Если оно позовет вас, еле слышно - сразу ступайте в мастерскую или в цветник, найдите Райву и будьте рядом. Кто знает, быть может, вам повезет. А если Райва будет в настроении поболтать - вытяните из нее историю. Вы же собираете байки, Ирма?
        Язвите сколько вашей душе угодно, Ануджна. За ваш совет я потерплю и не такое.
        - Никто не запрещает болтать, но мы свои дела не обсуждаем. Они даны для того, чтобы их делать, а от болтовни дело делается чужим.
        К тикку понимание, хоть запомнить бы всё.
        - Фиона Ануджна, простите ли вы мне глупый вопрос?
        - Глупых вопросов не бывает, моя маленькая меда, - негромко рассмеялась Ануджна. - Или же все вопросы до единого - глупые. В любом случае нам с вами нечего терять. Если я знаю ответ - отвечу, если не знаю - Рид вам позже нашепчет. Или же вопрос отсохнет. Желаю вам как раз этого. Ну?
        - Скажите, а кто раздает вам дела?
        Ануджна опять собралась хохотать, но, увидев мое птичье лицо, удержалась. Однако все-таки хмыкнула.
        - «Раздает». Раздают булки детям к полднику. Дело звать надо. Слушать в лесу. Вопросы уметь задавать. Здесь, в замке, может, лучшее место для этого. Здесь понимаешь, как задавать вопросы, чтобы возник ответ. А потом его еще и не проморгать бы. Ответы - они скоропортящиеся. Прокисают от следующих вопросов, и грош им цена, одна изжога.
        - А мне… найдется дело? - Только задав этот вопрос, я начала понимать его кошмарную важность.
        - Найдете - найдется.
        - Что же мне нужно для этого? Где начать искать? - Я растерялась.
        - Вы уже многое для этого делаете, меда Ирма. Мы все помогаем вам. А вы - нам. Тут все так устроено.
        - Тут - это в замке?
        Ануджна снова хмыкнула, покачала головой, но ни вслух ничего не сказала, ни подумала так, чтоб я уловила своим заскорузлым слухом. Она уже взялась за дверную ручку, но все же обернулась.
        - Кто учил вас все эти дни тому, что вы теперь знаете? Кто дал вам силы делать, видеть, слышать то, о чем вы когда-то и помыслить не могли? - Голос у Ануджны сделался на два тона ниже, губы почти не шевелились. Казалось, он дребезжит по полу и пробирается мне в кости.
        - Никто, - помедлив, ответила я, но тут же меня осенило. - Нет, я хотела сказать - все! Сначала Анбе и Сугэн, потом Герцог, его слуги, вы, Райва… Вообще все, каждый. - Я помолчала, собираясь с мыслями: - То есть, получается…
        - Теплее, меда Ирма, совсем горячо! Не забудьте вспомнить лошадей, которые понесли, витраж в аэнао, восход солнца, ручей под стенами замка… Не говоря уже о Шальмо и очищенной фиге!
        Они все всё знают. Вообще все и всё. Одно тело, один слух, одно знание. Ларец открывался - красиво, без спешки.
        - Но вот это как раз - только в замке, вот это один и одно. А мир шире этих стен, моя маленькая меда. Это оранжерея, детка. Некоторые из нас забывают, что вот это «одно» не забыто лишь тут. И что весь остальной белый свет совершенно забыл про это «одно». Есть масса причин, почему людям кажется, что им проще порознь. Вернее, им кажется, что они порознь. Еще точнее: их «порознь» и «вместе» - чушь и игры тикка. Рид - это верные «порознь» и «вместе». Вот вам определение Бога. И вся недолга. Я вас как следует запутала? Или не как следует?
        Почему-то мне стало невозможно весело.
        - Очень как следует. Очень!
        Ануджна опять зажгла по фейерверку в каждом глазу. Но я ее совершенно перестала бояться. И вообще захотела и себе свечей во взгляде.
        - Мне кажется, на сегодня довольно. - Ануджна наклонилась ко мне, и я ощутила на губах легкий сладковатый бриз ее дыхания и скользящий поцелуй. - Не засиживайтесь допоздна, маленькая меда! Кто знает, как рано может начаться утро?
        Глава 22
        Я едва донесла голову до подушки. Три дня в замке - три? дня? - простирались за моей спиной тремя годами. Я провалилась в сон без сновидений. Под утро же, всплывая из безлунной бездны, я рыбой вдруг выбросилась на берег яви: меня разбудил мой собственный толкнувшийся в сжатые зубы крик.
        Мне приснился отец. Он стоял посреди темного зимнего леса, один, очень худой и смертельно бледный. Казалось, он заблудился, и ветер яростно трепал его одичавшую седую гриву. Он не звал меня, не бранил и не плакал. Он, как слепой, безумно шарил глазами по верхушкам деревьев, по низко летящим облакам, будто пытался разглядеть что-то в сырой мгле. Я, невидимая, завороженно не сводила с него глаз. Но вот взгляд отца, витая шальным мотыльком, почти что поймал мой. Я вмерзла в окостенелый воздух, увязла в воске сна. И вот уж еще вздох - и глаза в глаза, но внезапный порыв ветра швырнул отцу прямо в лицо горсть прелых прошлогодних листьев, и на меня вместо родных серых глаз глянули невидящие черные провалы. Я рванулась прочь из этого морока - и проснулась.
        Самое сердце мое покрылось испариной: я вспомнила вдруг, что отец ждет меня уже невесть сколько дней, утешаясь лишь рассказом служанок о нашем дорожном злоключении. В том, что Герцог доставил моих людей на большую дорогу, сомнений у меня почему-то не возникало. Но ни где я теперь, ни что со мной, отец знать не мог.
        Я спустила ноги с кровати. Студеный лимон дневного солнца ровно затапливал комнату, но счастливого детского забытья не стало. Я пропустила Рассветную Песню. Я проспала завтрак. Меня никто не будил. Больше всего на свете сей миг жаждала я поговорить с Ануджной. Или с Анбе. Или с Сугэном. А еще лучше - с самим Герцогом.
        От своего беспамятства и легкомыслия я совершенно оторопела: у меня начисто вылетело из головы вообще всё, что находилось за стенами этого замка. Я лихорадочно принялась думать, как бы одним махом убить сразу двух зайцев: успокоить отца и остальных домочадцев и ухитриться при этом остаться при Герцоге. Проще всего было бы отправить отцу письмо с нарочным, весточку, что я жива и здравствую. Но как, помилуй меня Всемогущий, объяснить ему, что я намерена остаться на неопределенное время в замке у некоего не известного никому одинокого фиона, в компании каких-то неведомых людей и с совершенно необъяснимой целью, которую я сама пока толком не понимала? Получи он подобную депешу - с ужасом предположит одно: его любимая дочь повредилась рассудком, а это почти равносильно вести о моей смерти. Как бы так донести до него - я здесь потому, что не могу здесь не быть?
        За обедом моя бледность и сумрачный вид не остались незамеченными, и Герцог - о, удача! - вскользь бросил мне: «Меда Ирма, задержитесь после трапезы». Я чуть не подпрыгнула от радости. Мне казалось, обед будет тянуться бесконечно, я заживо горела изнутри: картины из сна не давали мне ни мига покоя. Но вот наконец все разошлись по своим делам, и мы остались в зале одни.
        - Что такое, меда?
        Вопрос Герцога прозвучал, как всегда, ровно и спокойно, но в прозрачных февральских глазах видно было греющее сентябрьское небо. Я стояла у его подлокотника, не в силах усидеть в кресле.
        - Герцог… Медар Герцог, мне нужна ваша помощь. Или хотя бы совет.
        - Я весь внимание, милая меда.
        Спасибо, уже спасибо!
        - Нынче ночью мне приснился сон… - И я коротко выложила суть ночного кошмара, посетовала, как поздно меня осенила мысль о том, что отец наверняка сходит с ума от беспокойства: что со мной, где я? Но, сообщи я ему правду, выйдет еще хуже: он решит, что я спятила, и это разорит ему душу не меньше, чем моя кончина. Помогите, Герцог, придумайте что-нибудь!
        Где-то за окном мерно щелкала неведомая птица. Ее трескотней я меряла мгновения, пока Герцог молча разглядывал меня, словно впервые видел, а я ждала его слов. Каких угодно.
        - На привычное втуне молиться: Рид не даст там навек поселиться. Хоть и боязно вам отпускать прошлое, дорогая меда, вы все же ухитрились на много дней накрепко позабыть о ближних своих. Занимательно. Ну что ж, раз уж вы так просите, драгоценная Ирма…
        Герцог неторопливо поднялся с кресла, подошел к камину, и тут только я заметила крупный конверт из грубой голубоватой бумаги, почти невидимый на сером граните каминной полки. Так же неспешно Герцог вернулся к своему креслу, рисуя каждое движение, извлек два сложенных вдвое таких же голубоватых листа и углубился в чтение, будто получил письмо от закадычного друга. На одной странице чернели витиеватые, сильно украшенные письмена, а весь низ укрывали многочисленные пестрые печати. Второй же лист оказался чистым.
        Я молчала, не смея ни о чем спрашивать. Мучительно, однако терпеливо ждала, когда Герцог решит объясниться.
        - Вот, взгляните, меда Ирма.
        Я приняла исписанную страницу из его рук, заскакала взглядом по строчкам. То было письмо-свидетельство, удостоверяющее, что я, фиона нола Ирма из дома Троров, от роду девятнадцати лет, удостоена чести быть приглашенной к обучению в закрытой школе фрейлин при дворе Его Величества. Обучение будет происходить в одной из четырнадцати удаленных королевских резиденций. Назывались все четырнадцать мест, разбросанные по всем четырем Долям, - так далеко друг от друга, что я не стала даже прикидывать, сколько между ними дней верхом. Навещать учениц не разрешается. Обучение длится столь долго, сколь необходимо для доведения их манер до безупречного совершенства. Под этим ошеломляющим документом изящной наклонной (!) вязью[30 - Фернская светская письменная вязь не имеет наклона. Наклонной вязью пользуется лишь Королевская Канцелярия.] бежали многочисленные титулы и имя Первого Советника Его Величества! А в самом низу красовалась дата - тот самый день, когда состоялся столь памятный мне ужин в мою честь.
        Смысл послания бежал меня. Какая школа фрейлин? При чем здесь сам фион Первый Советник? Где же я на самом деле нахожусь? Герцог, что происходит?
        - О, Ирма, вы совершенно неисправимы! Ну не стройте из себя такую непонятливую, право! Вы же хотели, чтобы ваш достопочтенный родитель не счел вас мертвой или сумасшедшей, заблудшей овцой или падшей женщиной, а наоборот - утешился бы, продолжал вас любить и гордиться вами. Но и не вмешивался в вашу истинную судьбу. Прикажите отправить эту грамоту немедля - и одним махом убьете целое полчище зайцев. Ну а вот тут напишите старику пару слов от себя - о том, что вас в школе не обижают, и соученицы ваши - все сплошь благородные фионы и сразу полюбили вас, а вы лишь надеетесь, что вам достанет воспитания как можно скорее поступить на службу при дворе вашего Короля.
        - Но… Фион Первый Советник? Как вам удалось добыть его подпись?
        - Меда Ирма, это один из самых простых фокусов. Учитывая, что медар Первый Советник - человек, особенный не только титулом.
        Мирозданье только что смиренно объяснилось. Эта изумительная ложь ослепила меня своим совершенством. Я тщетно пыталась найти в ней хоть один изъян или шаткий камень - и не находила. Ни слова более не говоря, подбежала я к подоконнику и собралась уже писать, но…
        - Торопыга. Держите.
        Я обернулась. Герцог покачивал в своих непомерно длинных пальцах флакон с тушью. С горлышка свисало на шнурке перо.
        Решила, что буду краснеть позже. Поспешно обмакивая перо в тушь, застрочила на нежной голубой бумаге сердечные слова отцу, успокаивая и убаюкивая его тревогу моей - да Герцоговой, а не моей, я бы ввек не додумалась - невообразимой легендой. Я ни на что не обращала внимания, пока не закончила, а когда подняла голову от бумаги - увидела, как Герцог с широчайшей улыбкой лукавой бестии неотрывно следит за мной.
        - Меда Ирма, из вас превосходно получается бесстыжая девица! Взгляните на себя: врете и не краснеете, осуществляете подлог - бестрепетной рукой! - И он одарил меня змеиным прищуром.
        Я невольно вскинулась и поймала свое отражение в ближайшем зеркале. Бесстыжая и впрямь. На меня с облегчением взглянула довольная, сияющая молодая фиона. Совершенно неблаговоспитанная.
        - Так позвать вам нарочного, меда Ирма?
        Интерлюдия
        Два тона черного - ночь снаружи и драное нёбо скальной ниши над озером. Пука приволокла откуда-то два шерстяных одеяла в бурых и голубых огурцах. Сидели на толстых истертых бревнах, нависая над бессонным костром, жарили на решетке кругляши прошлогодней картошки и ломти ржаного каравая. Выше плавала спугнутая сырость. По дальней от входа стене, мерцая красным и рыжим, кралась вода, капли звякали в каменные плошки, ими же явно и выточенные. Сельма сказала, что эту воду можно и нужно пить. Добыла откуда-то из темноты раскисшую коробочку, спихнула палочкой кусок хлеба с решетки к себе на колени, потрясла коробочкой, втерла в ломоть крупную серую соль, вернула печься дальше.
        - Ты же не думаешь, что все они всегда будут к тебе возвращаться? Или даже что будут тебя вспоминать? Пойдем еще дальше - а ну как станут злиться на тебя или, глядишь, содрогаться при мысли?
        Эган покосился на нее почти сердито.
        - Мне иногда кажется, что ты меня либо с кем-то путаешь, либо я чем-то заслужил твое изощренное пренебрежение. - И продолжил голосом школьника, никак не вязавшимся с ним, совсем: - «Всё движется ото всех ко всем. Можешь пропустить сквозь то, что называешь собой, больше - пропусти больше. Не утаивай приглашений.
        У тебя нет и не будет должников. Помни: ты тоже когда-то был приглашен».
        Сельма смотрела прямо, никак не меняя лица.
        - Я по-прежнему считаю тебя человеком. Себя, впрочем, тоже, если тебя это успокоит.
        - Ты правда хотя бы изредка думаешь, что я делаю все это ради благодарности? Или памяти?
        - Как я уже сказала, я считаю, что ты все еще человек. Тебе нужны люди. Что тебя задевает?
        - Ты подозреваешь корысть?
        - Я подозреваю первый закон термодинамики ума. Да и сердца, что уж там.
        - Мне не все равно. Однако построить словесную проекцию того, как это мне, я, пожалуй, не сумею.
        - Я рада.
        Со сводов сыпались водяные синкопы. Эган вытянул руку, наловил в ладонь мокрый холод, хлебнул - солоно, сладко, потом никак. Поймал еще, умылся. Спать вновь расхотелось. Выглянул в темноту. Чернота леса отменяла все представления о цвете. Прямо под ними - в десятке? в сотне метров? - кто-то тихонько завыл на несколько голосов, грустновато, но не тоскливо.
        - Они еще при тебе?
        - Бугул-ноз? Ну да. Я очень надеюсь, что они меня никогда не бросят.
        - Они же страшны, как прошлогодняя дохлая курица. Но да, нежные.
        - Вот и я о том. Мы очень дружим. Я зря, что ли, училась на них смотреть без содроганий? Они, по-моему, со временем даже похорошели.
        - Я со своими «пастухами» пока общаюсь не глядя, хоть и люблю их давно.
        - Они столько всего знают, Коннер. Им некому рассказать. Те, кто от них не бегает, набирается поразительных навыков.
        - Да, знаю. Ты и их в себя пускаешь?
        Сельма вытаращилась.
        - Они там были еще до моего рождения, это их дом, как я могу их не пускать?
        - Я риторически.
        Эган вновь уселся напротив Сельмы, поглядел на нее сквозь марево над костром.
        - У меня для тебя подарок.
        - Ну-ка, ну-ка.
        Он порылся за пазухой и вытащил нетолстую книгу в буром переплете. Протянул Сельме. Та несколько мгновений смотрела на обложку, не делая попытки принять подарок, после чего подняла взгляд на Эгана.
        - Из твоих кто-то?
        - Да.
        - Спасибо. - Она вытерла руку о подол и неловко приняла книгу испачканными золой пальцами. - Очень любопытно. Обязательно прочту. Но ты уверен, что мне следует это знать? Твой ответ ничего не изменит, потому что книгу я тебе все равно не верну.
        - Ты знаешь обо мне гораздо больше этого.
        - Вопрос не в том, что, а в том, как.
        Часть II
        Обращение на «ты»
        Глава 1
        После ночного разговора с Ануджной и послания отцу время вдруг сорвалось с места в галоп. Все внезапно преобразилось: калейдоскоп дней неслышно повернулся, и пестрые камешки одних и тех же событий сложились в совсем иное соцветие.
        В промелькнувшие одним вздохом мглистые зимние месяцы, а за ними - все робкое, волглое насквозь начало весны я сновала по замку, глядя во все глаза на то, что и, главное, как здесь делают все, включая, конечно, и Герцога. А также слуги, конюхи, повара, садовники. И даже, в какой-то момент, - кошки, собаки, деревья, река. Поначалу я смущалась и робела, не осмеливаясь совать везде нос, будто назойливый щенок, хотя никто, за исключением Шальмо, не прогонял меня и не одергивал. Праздность обитателей замка оказалась чистой видимостью: каждый был ежедневно занят и поглощен своим делом. Замок жил и дышал, как живое существо, чьи органы совершенны и не нуждаются в приказах и понуканиях. Не было двух одинаковых дней: волшебная симфония каждого игралась с листа - такова была ювелирная красота неписаного уклада здешней жизни. Я помнила дни прошедших девятнадцати лет моей жизни - не отличимые один от другого, единый слиток с пятнами домашних праздников, охоты и детских игр. И слиток этот поблек, его затянуло патиной, блеск его рассеялся и казался мне теперь годным лишь для того, чтобы прижимать старые        Дружбу с обитателями замка я очень быстро научилась ценить: все они то и дело загадочно исчезали куда-то - иногда на много дней подряд, - но никогда не рассказывали, где были и чем занимались. Мои неуклюжие попытки влезть им в головы встречали так, как ребенку морочат голову спрятанной сластью: угадай, в какой руке? Не успевала я вслепую нащупать тень исполненного намерения, как она тут же скрывалась где-то в глубинах их сознания, а вместо нее мне показывали всякие нелепые глупости, пели песенки или рассказывали старые фернские анекдоты с длинной бородой в колтунах. И искрили глазами. Мало-помалу я бросила даже пытаться, в общем.
        Временами чудилось, что за эти месяцы я поняла гораздо больше всякого, чем за все предыдущие годы. Поделившись однажды этим соображением с Лиданом, я удрала в слезах к себе в комнату: Лидан состроил такую гримасу торжественно-задумчивого благоговения, пока я говорила, что пришлось, заалев и не ища предлога, ретироваться. Я уже знала, что так и только так обретается свобода и легкость: не бежать, не закрываться, не бояться. Но до чего же не спеша эта нехитрая истина просачивалась - как вода сквозь колотое скальное крошево, с базарных площадей вспоминания, ожидания и треска ума к удаленным лесам того, что происходит с тобой на самом деле.
        Причудлива и удивительна была и моя связь с каждым обитателем замка. Райва - бесконечно мила и ласкова со мной, но при этом все так же бесконечно далека, словно утренние звезды. Ануджна, с ее хищной красотой, обжигающей глаза, и ленивым величием, - недосягаема, восхитительна. Я ей робко завидовала. Она божественно танцевала, а от ее глубокого грудного голоса дребезжали витражи в аэнао - и моя душа вместе с ними. Ануджна взялась учить меня пению и несколько раз в неделю провожала меня к водопаду, где мы, встав по разные стороны потока, выводили дуэтом фернские, деррийские и совсем уж чужедальние песни. Ануджна не давала мне спуску, выбирая самые протяжные распевы, самые немыслимые разлеты нот, и я упражнялась до полного изнеможения, до рези в ребрах, до дрожи в коленях. Янеша, игривая, как котенок, учила меня жонглировать предметами и создавать удивительные картины из простых незаметных вещей: чашек, сухих былинок, наперстков, салфеток, разноцветного песка, пустых флаконов из-под благовоний. Позже я случайно выяснила, что Янешу с пеленок воспитывали бродячие блиссы. Каждое мгновение разная, она,
казалось, могла бы стать мне подружкой, но слишком часто и надолго скрывалась в дымке молчания и уходила одна к реке. Немая Эсти учила меня играть на дизире. Драматургия ее жизни все еще оставалась для меня неприступной тайной, поскольку говорить вслух мы не могли, а разговоры без слов все еще давались мне с заметным трудом. На уроках наших мы почти не обменивались мыслями, но Эсти умела разговаривать кончиками пальцев, подвижным, изменчивым лицом и чародейскими, едва приметными жестами.
        Друзья-медары будоражили мое воображение не меньше, чем меды. Сугэн дарил меня трогательной, почти отеческой заботой. В немом изумлении я слушала его истории, не отрываясь наблюдала, как он фехтует с Анбе или Лиданом, а иногда и с самим Герцогом. Помню то утро в оружейном зале, тусклый блеск старых клинков и незаточенный двуручный меч. Сугэн подал мне его рукоятью, заласканной многими ладонями, и пригласил к первому уроку сражения на «тяжелом железе», как он это называл. И с тех пор каждое пробуждение обещало мне тягучую сладость ломоты в плечах, плаксивых коленок, косноязычных запястий: чуть ли не ежедневно Сугэн молча брал меня за руку и вел «дурить со Старухой» - так он звал наши потешные бои и смерть, которая мне, понятно, не угрожала в этих сражениях никогда. Лидан без конца сыпал уколами и шутками, и с ним я училась парировать или глушить словесные выпады, принимать их отстраненно, не позволять словам таскать меня по лабиринтам обиды. Лидан, кроме того, был искуснейшим гончаром, и мы иногда целыми днями колдовали над глиной, в тени ивового навеса, за старинным гончарным кругом, а крохотная
печь для обжига, раз за разом заглатывая мои неловкие творения, безжалостно указывала мне мои ошибки, сплевывая то кособокое, то треснутое, а то и просто горку черепков. Тощий Анбе - вот кого я могла бы с некоторой натяжкой назвать другом в привычном для меня с детства понимании этого слова: мы нередко выезжали верхом, смеялись и болтали, как некогда резвились с Ферришем. Ни он, ни тем более я сама не понимали, как можно передать умение вдыхать и выдыхать вместе со всем танцующим, поющим, снующим в поисках добычи и любви, яростно дышащим вокруг. Неуклюже, но очень старательно повторяла я за ним еле заметные мановения рук, тихие присвисты и трели, всевозможные щелчки пальцами. Но совершенно неповторимым оставался талант Анбе открываться, распахиваться навстречу диким лесным птицам, почти невидимым в косматых кронах, волкам, которых не звали, но чтят, серебристым рыбам в перламутровой воде, что щекотно слоняются у щиколоток.
        Самым же колким, самым трудным было мое «обучение» у Шальмо: он не делился со мной никаким своим делом. Холодный, высокомерный и уничтожающе-язвительный, он всегда цепко ловил меня на любых ежедневных промахах и ошибках. Не было случая, чтобы мое слово оказывалось последним в перепалке. И то не были хлесткие, смешные, но всегда дружеские шутки Лидана. Робко пытаясь говорить с Шальмо без слов, я всякий раз натыкалась на глухую стену откровенного, намеренного злорадства. Он обрушил ледовую завесу между нами и в вещном мире - старательно избегал любых моих прикосновений, беседуя, никогда не вставал ближе чем на несколько локтей, а за столом бесполезно было даже просить его передать соль.
        Я пробовала жаловаться Герцогу, но тот лишь загадочно улыбался и либо ничего не говорил, либо коротко напоминал мне, чтобы я слушала Шальмо, как шум дождя за окном. Однажды я, в едком щелоке злых слез, обегала весь замок, чтобы в очередной раз излить медару Эгану или хотя бы Сугэну свои горести, застала и того, и другого за игрой в шахматы в охотничьей зале, и Герцог сурово отчитал меня за нытье и велел раз и навсегда прекратить жаловаться. С тех пор я неусыпно следила за тем, чтобы наши с Шальмо встречи не случались вовсе. Мне с лихвой хватало того, что мы трижды в день виделись за трапезами - и того, что я думала о нем каждое свободное мгновенье.
        Глава 2
        Почти каждый вечер - а часто это означало глубокую ночь или предрассветное утро - я лихорадочно исписывала страницы в дневнике, и совсем скоро не осталось в нем ни одного чистого листа. Я поискала на полках у себя в комнате и писчей бумаги не обнаружила. Но помнила, что в мастерской у Райвы вдоволь эскизов и подмалевков, на которых еще столько свободного места, что из них получился бы отличный дневник. А уж переплести листы в книгу я сама сумею. И пусть на одной стороне каждой страницы будут чьи-то кляксы и штрихи - так даже красивее. Райву я нашла в цветнике - и затаилась, не в силах отвести глаз, желая разглядывать и не быть увиденной.
        У Райвы длинные и совершенно седые волосы. Меня никогда не покидало чувство, что я знаю эту фею-художницу всю жизнь. Эти искристые зеленые глаза-леса. Эти ключицы, плечи, запястья - нет, такие никакая земная женщина не родит, не вылепит из себя. Казалось, когда она движется, ни одно травяное лезвие не затупляется - и не холодит ей стоп: нет ее легче.
        - Здравствуй, Ирма.
        Только Райва иногда обращалась ко мне на «ты». И всегда - столько в этом радости. Горестной почему-то.
        - Добрый день, меда Райва. Как ваши цветы?
        Краткое молчание. Райва никогда не отвечала сразу же, и вопрос повисал в воздухе, как нарисованное в книге яблоко, отделенное от ветки, но вечно парящее высоко над линией сносок и примечаний.
        - Ничего не делают, но все у них есть, как видишь, малышка.
        - Завидую им, - улыбнулась я в ответ.
        Райва правилам разговоров не следовала - если тут, в замке, они хоть какие-нибудь были вообще. Продолжила выбирать из вазона с крокусами бурый пергамент отмерших листьев, нимало не заботясь о дальнейшем течении беседы.
        Я знала, что вольна развлекать себя чем угодно: могу присесть с ней рядом и заняться ее делом, могу найти с чем повозиться в другом углу цветника, а могу просто устроиться в уголке и смотреть на нее. Но не в этот раз.
        - Райва, у меня закончилась бумага. Вы не одолжите несколько листков из мастерской - ну, тех, что уже испачканы краской?
        Молчание. А затем:
        - Могла бы не спрашивать. Это и твоя мастерская. Бери что хочешь.
        - Спасибо, меда Райва.
        Я собралась было сразу же отправиться в замок и взяться за переплетную работу. И тут мне вспомнился давнишний совет Ануджны, но Райва зазвенела вешней птицей еще до того, как я успела собрать необходимые слова:
        - Да, милая Ирма, расскажу тебе «свою историю», и нет в твоей просьбе никакого «нескромного любопытства». - Райва сыграла голосом слова, которые я хотела произнести. - Все в замке знают о твоем занятии.
        Еще бы! Я так часто вертела в голове различные фразы, обороты, подыскивала верные слова, эпитеты к их жестам, чертам, повадкам, что наверняка было слышно даже сквозь стены. Поэтому я не удивилась и даже не очень смутилась. Вот она, школа Шальмо: мало что теперь может вышибить меня из седла.
        - Ну да, - я вздохнула притворно-сокрушенно, - простите везде сующую свой нос Ирму.
        - Тебя не за что прощать. И не говори о себе в третьем лице - имей смелость никогда не расставаться с собой.
        Райва присела на пороге цветника и позвала меня устроиться рядом. Солнце близкого равноденствия облизывало мне щеки, возилось в сединах у Райвы. Крокусы слали нам ленивые волны беспечности, ветер забирался под веки. Мы молчали. А потом я услышала историю о том, как двадцать с чем-то лет назад…
        …Куртуазного, немыслимо богатого и столь же провинциального герцога, фиона тьернана Фаралта (Восточный удел, очень далеко от наших мест) удостаивают огромной чести: приглашают на Летний королевский бал, ко двору Его Величества. Разумеется, в сопровождении прелестной молодой супруги, фионы нолы Лорны Фаралт.
        Списком приглашенных ведает семеро дворецких - так он велик, слишком много высокородных королевских подданных нужно осенить монаршей благосклонностью. Но у семи нянек… И закрались в великий бальный список ошибки и неточности. Поэтому никто даже не обращает внимания и тем более не удивляется, что в бальной зале - совершенно никому не известный вельможа. На подъездной аллее дворецкий не посмел остановить неизвестного, не отмеченного в списках фиона, так прекрасен экипаж, столь безукоризненны манеры его хозяина. И столь сильна магия, солнечный морок, источаемый этим молодым, но таким не юным тьернаном.
        Фиона нола Лорна, застенчивая и прекрасная, теряется в ослепительной роскоши королевского приема. Она не танцует, а комплименты впервые встреченных разодетых фионов кружат ей голову и смущают сердце. В ее каштановых кудрях мерцают живые цветы, перламутровый шелк платья окутывает непрозрачным дымом свечу ее воскового стана, лучатся майским огнем изумрудные глаза.
        «Странная, но такая милая!» - «Деревенская прелестница!» - «Какая дикая - наверняка не фернка!» - болбочут шепотки, стремятся найти эту диковинную фиону в зеленом любопытные взоры. А фиона Лорна ни с кем не заговаривает, почти не поднимает взгляда и старается держаться в тени колонн, за спиной мужа.
        Но вот уж музыка защекотала, поманила, и расшалились переливы света в зеркалах и люстрах, и фрукты и вино смешались в крови в кисло-сладкий яд: красавица Лорна позволяет себе танец. Она танцует не на виду, а в полутени, в дальнем от монаршей ложи углу. А десяток королевских лютней поет все громче, все неистовее. Звенят, отбивая ритм, бубны и тонкие резные барабаны. И эти серебристые женские голоса, взлетающие к самому потолку, зовут, зовут Лорну в потайные места, куда не было доселе хода даже ей самой. Там фиона Лорна ничего не боится и ей все так же не нужно слов, как и в жизни, но там она мерцает и дрожит, как утренняя звезда, в своем танце. Она не видит сама, но зато видят другие.
        Лорна не видит. Потому что веки ее сомкнуты. Она танцует с закрытыми глазами, и лучшие музыканты Королевства играют сей миг только для нее. Потому что никто уже не двигается - все смотрят на хрупкую, полупрозрачную фигурку, что кружится в полутенях. Как яблоневый бутон, четыре слоя малахитового шелка летят за ней луговым ветром, и алебастровые руки оставляют в воздухе молочный шлейф. Но танец словно отрясает с нее лепестки облачений, и нагота ее - полней луны.
        Никто не смеет дышать, но чувствуют вельможные сердца: творится волшебство. И сам тьернан Фаралт стоит совершенно зачарованный - даже он не в силах остановить фиону Лорну.
        Но вдруг - громкое «а-ах-х» расплывается над бархатно-муаровой толпой, пропитанной благовониями. И от этого вздоха Лорна замирает в янтарном круге света, глаза ее распахнуты, но она сей миг ничего не видит, потому что ее пока нет. А через весь зал, не глядя по сторонам, стремительно приближается к ней странный, как будто молодой человек. Глубокая синева одежд, льдисто-серые глаза. И расступается публика, шелестят испуганно юбки, ворчат недовольно камзолы - но повинуются. Но - пропускают. Он все ближе и ближе, смертельно близко… Поклон - и он уже берет ее за обе руки, но не за эти фарфоровые кисти, а под локти. И встает перед нею так, что смыкаются бедра - его, ее. Райва[31 - Райва - умеренно быстрый танец дерри. Происходит от национального праздничного танца, имеет произвольный рисунок и предполагает большое внимание партнеров к обоюдным движениям. Главная особенность райвы - внезапные медленные интермедии, разыгрываемые на усмотрение музыкантов, в которых танцующие полностью зависят от интуитивного танца друг друга.]! По залу пробегает тревожная волна: теперь почти никто не танцует райву! В ней
столько непристойной фривольности, Рид Всемогущий!
        Но что-то случилось с музыкантами, и стоило лишь пальцам странного тьернана в синем коснуться локтей этой феи, как густые басы и особая поступь литавр возвестили неизбежность полузабытого танца. Потому что ни один музыкант - если он настоящий рыцарь музыки - не упустит сыграть райву, хоть раз в жизни! И вот уже скрипачи, взмахнув чародейскими смычками, снимают заговор приличий с лиц, с плеч, с ног. И вот уже вся зала, пара за парой, кружится, и покачивается, и скользит, и взлетают манжеты, и подрагивают локоны в дробях и лигах старинного таинства. И уж позабыли все о Лорне и о чуднoм тьернане в синем.
        Они танцуют молча, Лорна и ее кавалер. В райве он бесподобен. Он - Мастер Райвы. И глаза Лорны опять неумолимо закрываются, и между век скользит жемчужный белок, и Лорна улетает, улетает, улетает, не успев испугаться, сорвавшись с обрыва вверх. Пока голос Мастера Райвы не возвращает ее на землю - нет, он зовет ее выше:
        - Фиона Лорна, танец вас знает. Я вижу это.
        Она не понимает, о чем он. Но слушает.
        - Вам нужен достойный партнер. Но я не могу представить себе виртуоза среди людей, кто с вами станцевал бы вашу жизнь. Как вам живется здесь?
        Это вопрос, Лорна. Что ты ответишь?
        - Фион… тьернан… простите, я не знаю вашего имени.
        - Герцог Коннер Эган, фиона. И как же?
        - Фион Эган…
        Она вдруг открывает глаза. Райва бушует. Лорна танцует. Но игривого ветра как не бывало, и она молчит, и тело молчит, не поет, не взлетает. Какое стылое утро!
        - Да, фиона. Но пробуждение лишь кажется холодным и сырым.
        Глаза у Лорны блестят, и она произносит не свои слова:
        - Я здесь, чтобы танцевать.
        - Повторите еще раз.
        - Я здесь, чтобы танцевать.
        Райва засыпает. Густой белый свет съедает тени вокруг. Толпа гостей гудит, как горный поток в скальных тисках. Где-то далеко внизу и в стороне разгоряченные фионы смеются и льют в пылкие глотки вино, кубок за кубком, а Лорна, снова невидимая, скользит в королевский сад, к огромным темным дубам. В полусне она ходит от дерева к дереву, поет тихонько и кружится - одна. Так, вероятно, сходят с ума.
        Далекий знакомый голос зовет ее по имени, из сиреневого мрака высокой летней ночи показывается тьернан Фаралт.
        - Что с вами, дорогая? Вы прелестны в танце, кто бы мог подумать… Хотя, конечно, в столь высоком обществе, при таком-то стечении… впредь воздерживайтесь - это… хе-хе… почти неприлично.
        Ему неловко, муж вглядывается ей в лицо. Он никогда толком не знал свою Лорну. А теперь отказывается признаться себе, что не знает ее совсем. Ей почти не больно, и так легко отвести взгляд, не смотреть фиону Фаралту в знакомые до слез, чужие глаза:
        - Я пришла, чтобы танцевать. А вы - нет. Я ухожу.
        Он понимает ее дословно. Вероятно, к счастью.
        - Да-да. Побудьте одна, дорогая, обдумайте свое поведение - только недолго. Нет, конечно, ничего такого страшного, вы молоды и не бывали в свете. Не беспокойтесь слишком, все вполне снисходительны. Да и потом, вы обворожительны, моя дорогая! - И он запечатлевает поцелуй на бледной щеке Лорны, которая уже не Фаралт. И уходит обратно в рокочущую залу.
        Светлым призраком движется Лорна к конюшне. И просит у конюхов дать ей лошадь. Она ведет ее под заходящей старой луной, в чернильных тенях от деревьев, и голос самой темноты окликает ее:
        - Фиона Райва!
        Лорна бросается на голос, и уже через несколько шагов она - у стремени одиноко стоящего всадника.
        - Фион герцог?
        - Да, меда. Я еду танцевать. А вы?
        - И я.
        Двадцать с чем-то лет назад они просто уехали. И в высокой аэнао, залитой витражной радугой, Герцог представил Лорну-Райву ее Истинному Партнеру. И свет забыл о Лорне…
        - Вот и вся история, меда Ирма. А теперь беги в мастерскую, сделай себе новый дневник. Тебе еще столько всего предстоит записать.
        Я очнулась - ото сна, где звучала райва.
        - Да, Райва, да.
        Глава 3
        Каждая встреча, каждый разговор с любым учеником был для меня блиссовой шарадой: я тратила многие аэна, чтобы разобраться во всем, что услышала, а также в запутанных лабиринтах значений сказанного - мои загадочные друзья научили меня видеть тени слов, их нутро, их вторые и третьи лица. Я собирала истории жизней, вглядывалась в лица, запоминала запахи, а вечерами записывала, стараясь не упустить ни единой мелочи, и все казалось мне важным, исполненным смысла и новым, как завтрашний день. Казалось, я могу проснуться однажды и забыть эту жизнь, как почти забыла предыдущую. Мысль о том, что я - это моя память и больше ничего, стала здесь понятна и очевидна, поначалу она пугала, потом отвращала, а к весне стала сообщать странную легкость, однако мое «я» мне все еще было зачем-то нужно, а значит - многое требовалось от памяти. Сугэн пару раз осторожно намекал мне, что запоминание и забвение я как-то слишком переоцениваю и что просто видеть достаточно, и все же я не могла и не хотела пока расставаться со своими «мозговыми игрушками», как их называла Янеша. Я считала, что без них буду скучное пустое место
или, не знаю, карп кои, который, если б разговаривал, здоровался каждые четыре мгновения. Этот вывод страшно веселил всех - за исключением меня.
        В замке, совершенно ясно, было не принято раздавать отгадки просто так. Я знала, что есть долины, закрытые другими вершинами и снеговыми тучами, куда мои новые друзья отказывались меня вести, подсовывали приятные лужайки у подножия запретных хребтов, увлекали меня в заросшие цветами, залитые солнцем знакомые распадки. И я, как восторженное дитя, бежала за ними, играла в траве и забывала ненадолго, зачем шла, какой вопрос задала. И что не получила ответа.
        Рид все так же парил под башней и в аэнао, даруя безмятежную улыбку любому наблюдателю, а мне все так же не удавалось хотя бы на шаг приблизиться к тайной связи между «Житием» и этим невозможным замком. Я все реже просила совета у пылившейся в моей комнате священной книги, все страннее было искать в ней Рида. Замок жил по законам, настолько далеким от тех, что вбил в меня когда-то брат Алфин, что мне надоело по дюжине раз на дню краснеть и пугаться, если кто-нибудь рядом заводил откровенно богохульные речи или отпускал еретические шуточки. Я старалась вернуть себе себя - ту, которой пять лет, чистый лист, распахнутые глаза, никакого дармового, заемного знания. Мне казалось, что лишь так я смогу разобраться сама, раз уж прекрасные остальные склонны водить меня за нос.
        Бывало, я целыми днями оставалась одна и бродила по путаным коридорам и переходам замка, ездила по округе верхом или блуждала по парку. Но более всего любила я просиживать в библиотеке - огромном двусветном зале с почерневшими дубовыми шкафами, снизу доверху набитыми тяжеленными книгами потрясающей красоты, на всех мыслимых языках Девяти Долей. Герцог еще зимой разрешил мне распоряжаться этим богатством как своим собственным. Но только весной я взалкала чтения: книги не смогут уклоняться от заданного вопроса, не станут играть со мной в прятки, они расскажут мне всё, что знают, без утайки. Знала бы я тогда, как ошибалась.
        Я зарывалась в немногочисленные деррийские фолианты, остро пахшие сыростью, заржавленные временем, разбирала иногда почти по складам легенды, хроники и песенники таинственного народа. Четыреста лет, пятьсот, шестьсот было этим строчкам, этим потекшим картинкам, и на страницы, что вдвое старше моего рода, я глядела, как в колодец безлунной ночью. Я искала историй, песен, сказаний - чего угодно, лишь бы из века Рида. Как и зачем он явился людям? За что извели все его племя? Разумеется, любой фернский подросток мог рассказать заученную наизусть легенду, прописанную Святым Братством, как, когда и почему это произошло. Но мне всегда казалось, что даже святые наставники не знают всей правды.
        Но тщетно. Библиотека щедро поделилась со мной сведениями о быте, традициях и общественном устройстве народа дерри. Я прочла о фигурах танцев, кухонных премудростях и толкованиях сновидений. Но гомонливый поток пестрого знания о дерри мелел досуха как раз к тем датам, когда в Западной Доле объявился Рид. Все ученики, будто сговорившись, мялись и отказывались обсуждать это со мной, отсылали меня к книгам или предлагали спросить у Герцога. Удивительное дело: мне уже почти стало все равно, что к чему в этой старой истории, но некий неутолимый зуд не ослабевал именно потому, что от меня откровенно прятали знание, к которому я не готова или которого не достойна. То, на что в замке смотрели снисходительно и насмешливо - на неспособность повелевать своими мыслями и порывами, - и подталкивало меня чесать, где чешется: я выжидала, читая взахлеб, все подряд, пытаясь прикоснуться всею собой, насколько возможно, к этому несуществующему народу. О дерри нам в детстве говорили больше поносного, чем возвышенного, однако знание языка дерри почиталось в светском обществе за самый благородный тон.
        Деррийцев - пока племя еще существовало - соседи не любили и побаивались. Ростом выше обитавших рядом фернов, черноволосые и белокожие, хрупкие, молчаливые и скрытные. В годы юношества мои няни и гувернантки любили повторять, что ни к охоте, ни к пахоте деррийцы не годны - тощие да чахлые. Значит, горазды лишь воровать да скоморошничать. А вот язык их, бурлящий и певучий, словно ручей на камнях, - живая вода бродячих театров дерри. Мы заучивали трагические монологи и комические куплеты исчезнувших деррийских трубадуров. Детьми мы знали, что любовные письма и завещания у фернов испокон веку писались на дерри.
        И при этом воры и бродячие циркачи назывались одним общим словом - «дерри». Впрочем, когда была девочкой, я этому не удивлялась: в мире взрослых было полным-полно таких нескладных, непоследовательных штук, я просто отмечала их про себя, чтобы понять когда-нибудь потом. Когда стану взрослой. Таких несуразиц становилось все больше, и трудно было мне, благовоспитанной и послушной юной фионе, разобраться, что к чему. Да и небезопасно - розги к графским детям применялись редко, но зачем искушать судьбу? Чрезмерное любопытство считалось серьезным пороком.
        Кроме всего прочего, мне не давал покоя еще один вопрос: откуда у Герцога такая обширная и при этом сплошь крамольная библиотека? Когда деррийцев изгнали или уничтожили подчистую, сожгли и все до единой книги на деррийском. В замке я впервые в жизни держала их в руках, воочию видела письмена дерри. В библиотеке отца все без исключения старые тексты дерри были написаны фернскими буквами (что, кстати сказать, делало их несуразными и смешными). А тут - такая немыслимая роскошь! Десятки томов, не тронутые огнем, целые-невредимые, с серебрёными обрезами и хрусталем в защелках. Как удалось уберечь такое богатство от фернской травли? И каким могуществом и влиянием - или какой опалой? - в таком случае был осенен сам Герцог?
        Сохранить подобную коллекцию можно было только с личного разрешения Короля. А разрешение такое перепадает лишь самым старым родам Королевства, за невероятные деньги.
        Но не было, не было Эганов в Королевских списках - их я знала наизусть. Ни одного фамильного герба, ни одного старого вельможного портрета в стенах замка - а уж я исходила его вдоль и поперек. Тайны множились, а вместе с ними и мое любопытство - иногда же подступало и некое смутное разочарование. Но я все еще надеялась разобраться своими силами.
        Глава 4
        Я просыпаюсь среди ночи уже в который раз. Нет чернее аэна, чем предрассветная горячка верха весны. В кромешной темноте играет скрипка. Пылкая, жгучая, рваная. И я вижу сквозь сон плотно зажмуренные глаза, подрагивающие соломенные кудри, побелевшие костяшки пальцев. Щекочут, наскакивают друг на друга, сыплются ноты. Эсти занята своим делом. И я знаю, что каждый обитатель замка подымает голову от подушки и слушает, слушает, слушает…
        Леса вокруг замка лихорадило, огромный буйный замковый парк трепетал и звенел. Весна объяснила мне наконец, откуда берутся диковинные названия девяти долей, на которые поделен парк. Агатовая, Янтарная, Малахитовая, Бирюзовая, Сапфирная, Опаловая, Ониксовая, Рубиновая - и сердце парка, Алмазная.
        Словно леших, весна выманила из тайных закоулков парка племя мастеров-садовников, проворных стариков и старух, таких же немногословных и точных в движениях, как и прочие обитатели замка. Садовников этих, судя по говору, призвали сюда из самых разных уголков земли. Каждый мастер ухаживал за своим, совершенно неповторимым уголком сада, где все цветы, травы и деревья светились и играли оттенками драгоценного камня, имя которого запечатлевалось в названии парковой доли. Девять приглашенных, девять Долей Королевства. Мне показалось, что связь непременно должна быть: в замке находилось место чему угодно, кроме случайностей, - или, точнее, это мне нравилось искать закономерности. Закономерности сообщали существованию смысл и намерение. Ануджна, когда я предложила ей эту свою теорию, сначала расхохоталась, а потом уточнила, за каким тикком мне смысл и намерение? «Получил - передай, вот и весь смысл, Ирма. Посмотри вокруг - так всё устроено». Нет, пусть мне будет пока и смысл, и намерение, я, будем считать, еще маленькая. Ну ее, Ануджну.
        Более всего любила я бывать в северной - Рубиновой - доле парка, за которой ходил высокий сутулый вамейн, земляк Шальмо. Он не говорил ни по-фернски, ни по-деррийски. Только Шальмо и, как позже выяснилось, сам Герцог могли перекинуться с ним словечком, но я ни разу не слышала их бесед. Филисс был молчалив, как его цветы. Все саженцы и семена в Рубиновой доле, а также грубые нетесаные валуны, как будто небрежно набросанные там и тут, доставили прямо из земли вамейнов.
        Именно здесь, как нигде в парке, безраздельно царила молчаливая закипающая сила, которой я не находила названия. В Рубиновой доле меня неизменно охватывала жгучая тоска - и взрывающая изнутри радость. Иногда казалось, что дикая айва, и бурый тростник, и степная вишня, целыми днями разбрызгивая стылый сон зимней темноты в полуденную благость апрельского солнца, шепчут на разные голоса: «Чтобы жить… чтобы жить…» И отчего-то на самом краю зрения мне виделись крутые бока лодок, пунцовые блики на воде, исчирканной перьями облаков, - и безбрежное прощание с кем-то, кто навсегда дорог и любим, захлестывало меня полынной горечью. И в тот же миг эхом ко мне слетало с полуголых ветвей: «Здравствуй… здравствуй». И счастье возвращалось… Может, Рубиновая - «моя» доля, Герцог?
        Как-то раз я привычно слонялась по парку, на сей раз - в Янтарной доле. Утром случайно обнаружила в одном темном углу библиотеки пару особенно пыльных полок, стащила наугад самую толстую книгу и чуть не потеряла равновесия на библиотечной колченогой лесенке, столь неожиданным бременем придавила меня к земле эта диковинная инкунабула. Я покрепче, словно младенца, взяла находку на руки и отправилась искать, где бы поудобнее примостить книгу и устроиться рядом - полюбоваться на картинки: фолиант, как оказалось, был на вамейнском, а значит, прочесть ничего не удастся. Но это не огорчило: лишь мельком заглянув в книгу, я изумилась красоте и затейливости иллюстраций, обилию деталей, сохранности ярких красок - словом, предвкушала долгие упоительные аэна, которые проведу на пропитанном звенящей бессонницей воздухе.
        Янтарная доля излучала едва ли меньшее очарование, нежели Рубиновая. Юго-восточную сторону парка, почти весь день залитую солнцем, населяли дикие первоцветы, и ее раньше прочих долей затопило цветочным паводком. Замечательная главная клумба, прихотливо обсаженная мать-и-мачехой и дроками, уже пушилась сотнями крошечных золотых брызг. За долей ухаживала согбенная старушка-фернка Маргела - добрейшее полупрозрачное существо. Маргела была нашей общей ласковой и даже, по сравнению с остальными садовниками, болтливой бабушкой, мы таскали ей вкусные мелочи, а взамен получали забавные рукодельные талисманы, которые она мастерила из лоскутков, веточек и камешков. Кое-чему она и Янешу научила.
        Был здесь один потайной уголок, скрытый от ветра невысокой каменной стеной, где на теплом желтоватом валуне песчаника я и устроилась - так, чтобы оставаться никому не видимой, уединиться с добытым сокровищем.
        Со всей бережностью уложила я книгу на гладкий нагретый камень, но заметила, что бумажную глыбу стоит придерживать: ее равновесие на макушке камня довольно шатко. Благоговейно раскрыла на первой странице - и пропала. Не было там портретов и фигур танцующей знати - или крепостей, или войск на марше, или картин казней, как почти во всех фернских изданиях. Не было в ней ни чертежей, ни формул, ни лабораторных приспособлений, ни отвратительных рассеченных лягушек и крыс, как в ученых трактатах. Я разглядывала огромные горные крокусы необычайной красоты, прорисованные до каждой крошечной прожилки; капли воды, отскакивающие от лезвий высокой травы; белоснежных голубей, замерших в воздухе, - крылья их соединялись в восторженных аплодисментах; тончайшие шрамы облаков, а их повторяло стальное зеркало горного озера, и в нем они были даже точнее, чем в пронзительном небе; низко висящую луну и плотный млечный ее свет, а в нем плавает ветка груши… Смертная красота, незаметные ускользающие чудеса этой земли, тленная нежность.
        Впивая которую по счету волшебную страницу, я вдруг скорее почувствовала, чем услышала, что рядом со мной кто-то есть. По саду неторопливо шла Ануджна.
        Откуда в рыбацкой дочери столько царственной грации? В бройо - королевы? Этого, вероятно, я так никогда и не узнаю. Вряд ли Герцог обучал ее манерам. Если бы в замке к прямым взглядам относились как-то еще, а не как тут принято, я получала б от Ануджны на орехи за то, что таращусь на нее, не отрываясь. А еще от нее всегда пахло мускусом, и этот запах чуточку сводил меня с ума. Я сама себя побаивалась: Ануджна будила во мне дикую и пугающую жару, странную лихорадку, которой я не пыталась подобрать названия, - она ведь женщина! Женщина-море. Она любила укладываться в кресле замершим прибоем, и две волны накрывали подлокотники: гребень горла, гребень коленей, на пол обрушивался водопад блестящих иссиня-черных волос, и обнажалась муаровая кожа лодыжек. Иногда казалось, что в ее теле все кости - из ртути.
        Меж тем моя королева неторопливо устроилась на узловатых нижних ветвях огромного фигового дерева. Подставила солнцу лицо. Мгновенно выцвел в ярких лучах синий атлас платья, прихотливые складки обнажили лепное колено. Она закрыла глаза - и мягкие, очень смуглые пальцы зажили своей жизнью.
        Ануджна извлекла на свет угольно-черную трубку с крохотной чашечкой для табака. Она поглаживала длинный хрупкий мундштук, еле заметно нашептывая что-то матовому полированному дереву - словно пела своей трубке песню. Я смотрела, как от глубокого, неспешного дыхания соскальзывают с груди распуганными ящерицами пряди вороных волос. Вот она извлекла из складок одежды затейливый узорчатый кисет, понюхала щепотку сухих бурых былинок табака. Сдула их с ладони. Следующей щепотью набила трубку. Как во сне, мундштук подплыл к ее пухлому полуоткрытому рту, невесомо приник к розоватому рубцу на нижней губе - и у меня не стало слов, чтобы описать, какая она была сей миг.
        Огнива не видно в ее руках, и огонь будто рождается от простого прикосновения. Первый вдох. Дрожат и взлетают ресницы. Тени теней скользят по вискам. Не разомкнуть ни одной линии, не прервать покоя - шея-плечи-ключицы. Замирает на вершине дымного вдоха сияющая восковая статуя. Трубка трепещет флейтой в пяти зрячих пальцах. Ануджна не выдыхает. Время замерло. Текут невесомые мгновения…
        И вот - долгая-долгая тончайшая нитка прозрачного голубоватого дыма просачивается меж губ, сложенных, словно в поцелуе, какой дарят вскользь. Как сквозь густую воду опускается затылок на древесные натужные узлы, и заплетает ленивый ветер локоны и ветви в одно.
        Вот снова мундштук находит эти спящие губы, и сладкая горечь табачного дыма кувыркается и плавает над нею, надо мной. Живая Ануджна, дышит, течет - неподвижно. Владычица тишины, дай вкусить от твоего покоя… Но трубка плавно легла в развилку между ветвей прямо над ней, а сама она, не сходя со своего трона, ушла от меня - на ей одной ведомую глубину. Я лишь догадывалась, как поет ветер в ее теле.
        Юные сумерки расцветили небо тимьяновым лиловым, а мы сидели с ней, камень и дерево, незримая подданная у ног королевы, которой можно все - даже курить.
        Хоть это и весьма сомнительное для фионы занятие. Такая чушь все еще иногда забредала мне в голову.
        Ануджна вдруг начала мягко водить руками по воздуху, и я, чтобы лучше разглядеть в вечернем полусвете, что за невидимые письмена она рисует, резко подалась вперед, выпустила из рук заскорузлые кожаные бока книги, и та глухим утробным хлопком обрушилась на землю. Будто из пушки пальнули. Дыхание комком застряло в горле, ни вперед, ни назад.
        - О-о, вижу, я здесь не одна… - Ленивая река Ануджниного голоса повлеклась ко мне. Я готова была провалиться сквозь землю.
        - Простите великодушно, меда Ануджна, - пролепетала я.
        - Да нет, отчего же. - Ануджна улыбнулась и стекла с ветвей вниз, на землю. - Вам же понравилось, верно? - И она, не выказав ни тени раздражения, расплылась в беззаботной улыбке. Трубка и кисет растворились в пучинах платья, и Ануджна удалилась в замок. Я же рассеянно слезла со своего валуна, не желая прощаться с картинками, покуда совсем не стемнеет, но замерла над распахнувшейся при падении книгой. Случаю было угодно показать мне разворот, с которого на меня смотрел нагой Рид - в точности такой же, как отсыпанный в гравии под окнами залы!
        На миг показалось, что я грежу. Сердце остановилось, ладони вспотели, по спине заметался озноб. Еретический Рид? В вамейнской книге? Как так?
        Я пожирала рисунок глазами. Он прекрасно сохранился и сиял красками. Знакомый до мельчайших подробностей, залюбленный до полированной гладкости, образ Рида на бумаге был теплее и ближе, чем исполинская фигура на замковом дворе: этот Рид обещал мне разгадку своей тайны. Я стояла перед дверью в сокровищницу. Осталось найти ключ - в этой книге я не смогу прочесть ни слова. Кто же отомкнет для меня эти врата? Герцог говорит по-вамейнски, но станет ли он заниматься со мной переводами? Филисс? Но он не знает ни слова по-фернски. Остается только… Ох, только не Шальмо.
        Глава 5
        Я едва дотерпела до конца ужина. Книга все время покоилась у меня под креслом, а страницу с находкой я заложила шнурком для волос, чтобы не терять времени на поиск нужного разворота, когда - если - Герцог соблаговолит ответить на мои вопросы.
        За столом я проявляла чудеса рассеянности: отвечала даже на самые простые вопросы невпопад, слышала, но не слушала, что мне говорят и о чем просят, и даже пролила чай Лидану на колени. Шальмо, как всегда, забросал меня зазубренными дротиками острот, но даже их я пропустила мимо ушей - точь-в-точь как далекий гром, не более. Герцог мог бы гордиться моими успехами, но не от свободы была я так великодушна, а от затмевающего все прочие порыва решить поскорее эту упрямую шараду.
        Но вот, благословение Рида, трапеза подошла к концу, я первая выбралась из-за стола, полезла под кресло, с усилием выволокла книгу, вскинула ее на подлокотник и воскликнула:
        - Медар Герцог, прошу вас, объясните…
        Гостиную захлестнуло храмовой тишиной. Все ученики воззрились на меня.
        Герцог же воздел брови и внимательно посмотрел не на книгу, а на меня. Я замерла, лихорадочно соображая, что неладного натворила.
        - Герцог, - начала было я снова, - тут, в этой книге… Но Герцог вскинул белый флаг ладони и, оглядев стол, без единого слова услал всех из залы. Мы остались одни.
        - Теперь скажите, моя драгоценная меда, где вы взяли эту книгу?
        В голосе Герцога не было ни угрозы, ни осуждения, и я тут же ответила:
        - В библиотеке. Она стояла высоко, довольно пыльная - похоже, ее давно никто не открывал.
        - Вы читали ее?
        - Нет, медар Герцог, увы. Я не знаю ни слова по-вамейнски.
        По лицу Герцога промелькнула тень озорства. Он понизил голос и спросил заговорщицки:
        - Что же вам особенно хотелось узнать из нее, Ирма?
        Я с готовностью открыла фолиант на заложенной странице.
        - Герцог, я почти уже поселилась у вас в библиотеке и собиралась задать сто вопросов…
        - Высокоученая меда, вероятно, умеет читать и ей под силу, уверен, разбираться самостоятельно, не так ли?
        - Разумеется. - Последняя фраза Герцога чувствительно осадила мой пыл. - Но я так и не сумела найти разгадку тайны, о которой вы упоминали в тот день, помните?…
        - Разумеется. - Мне показалось, что Герцог передразнил меня, но взгляд его остался серьезным и внимательным. - Но также я помню, как мы договорились, что эту загадку вы разгадаете сами.
        - Молю вас, медар, лишь об одной подсказке! Я нашла книгу сама, но не могу прочесть в ней ни слова… Помогите мне перевести хотя бы пару глав.
        - Не о подсказке вы просите, Ирма, а о готовом ответе. Вам придется прочесть эту книгу самостоятельно.
        - Но как?
        - Как любую другую. И если не знаете языка, на котором написан текст, вывод прост: выучите язык.
        Я опешила:
        - Выучить вамейнский?
        - Ну да. А что здесь такого? Фернский вы знаете с рождения, деррийскому вас худо-бедно обучили гувернантки. Значит, и вамейнский вам дастся без особого труда - по крайней мере для чтения.
        Я вздохнула, но отваги сей миг мне было не занимать:
        - Когда же мы приступим?
        - Вам приступать - вы и решайте.
        И все же я собралась с духом переспросить:
        - А почему «вы», а не «мы»? Разве не вы будете обучать меня, медар?
        - Я? - Герцог изобразил картинное удивление, комичное и столь неожиданное на этом покойном, невозмутимом лице. - Ну уж нет, драгоценная меда, увольте. Мои скромные знания вамейнского недостойны такой блестящей ученицы, как вы. Вам нужен носитель.
        Не было сомнений, что он изощренно язвит, но, помилуйте, что он в самом деле хочет сказать?
        - Но в таком случае… кого мне просить об этой услуге?
        - Ирма, в этом замке есть лишь один человек, способный оказать вам такую услугу, и вы быстрее меня назовете его имя.
        Сердце с немым звоном рухнуло к моим ногам. Да я лучше умру…
        - Не надо громких мыслей, драгоценная Ирма. Ступайте и просите об обучении. Мне отчего-то думается, что он вам не откажет.
        В ту ночь я дала себе слово никогда больше не снимать с полок случайные книги. Особенно если они написаны на языке, которого я не знаю. И пусть все тайны этой земли покоятся с миром!
        Глава 6
        Зацвели все деревья, весна истощалась, но мне покоя не было. Я плохо спала и ела, и даже Рубиновая доля меня не радовала. И так, и эдак пыталась я выкинуть из головы ту вамейнскую картинку, но ни блаженный свет долгих дней на пороге лета, ни фейерверки цветов, ни всегда свежая игра с друзьями, ставшими мне теперь совершенно родными, не отвлекали меня надолго. И, тем более, не освобождали насовсем.
        Каждый день мы рубились с Сугэном - теперь уже на вольном воздухе, под стенами замка, - и всякую нашу схватку я надеялась загнать тело до полного изнеможения, до неспособности думать. Я оставалась в мастерской у Райвы дотемна и рисовала, рисовала, изгоняя из себя этого Рида, будто лесного демона. А он смотрел с моих эскизов, я видела его черты, абрис тела, складки плаща - видела их в пятнах краски на палитрах, в кронах слив и вязов, в зигзагах, которые чертил по воздуху меч Сугэна. Слышала, как шелестит кисть в давно мертвой руке - та, что выплеснула на пористую, матовую бумагу этот лик, этот взор, эту стать. И я шла, как сомнамбула, к заветной полке, выпрастывала из тисков соседних фолиантов свое проклятие и сдавалась на милость Рида, опять и опять водя пальцем по прихотливой штриховке. Слова же, насупленными грифами испещрявшие бумажное небо вокруг фигуры Всемогущего, хранили угрюмое молчание.
        День рано или поздно должен был наступить. День, когда я устану ждать, что неведомый вамейнский вдруг заговорит со мной. Устала надеяться, что разгадка придет ниоткуда.
        Я застала Шальмо в оружейной зале, где они с Сугэном чистили доспехи, и - как в декабрьскую реку шагнула:
        - Медар Шальмо, позвольте просить вас об одной услуге…
        Рид Всемогущий, не позволь ему отказать мне - на вторую попытку у меня не достанет ни мужества, ни решимости… Шальмо медленно повернул ко мне тяжелую крупную голову, смерил с головы до пят леденящим взглядом и процедил сквозь зубы:
        - Вы, как всегда, некстати, меда Ирма. Ну да ладно, иначе и быть не может. Что вам угодно?
        Я еле услышала саму себя:
        - Я прошу вас дать мне пару уроков вамейнского, медар.
        - Чему же вы сможете научить меня взамен, драгоценная крошка Ирма? Рисовать зеленых лошадей, а?
        «Я могла бы научить вас хотя бы начаткам великодушия! За что мне это наказание?» - промелькнуло у меня в голове. И следом: «Только бы не расплакаться». Какая же я все-таки унылая и неинтересная с ним рядом. Только с ним одним. Не выношу себя при Шальмо. И тут, благодарение Риду, мне на помощь пришел Сугэн:
        - Медар Шальмо, вы несправедливы к маленькой Ирме. Ведь и вы первые полгода тоже лишь учились и никаким знанием поделиться еще не могли. Так что бросайте набивать цену. Соглашайтесь.
        Кажется, я обожала Сугэна. Шальмо же с неохотой пожал плечами:
        - Ладно. Благодарите за это медара-меченосца, меда. Нынче вечером приходите в библиотеку. Поглядим, на что вы способны.
        Разница между «учением» и «мучением» - всего в одну букву. К этому походу в библиотеку я готовилась, как к эшафоту или навязанной свадьбе. Битый аэна провозилась с волосами, привела в идеальный порядок ногти, в глубокой задумчивости и со всеми предосторожностями выбирала, чем умастить волосы и запястья: моего нового наставника ничто не должно раздражать - я не сомневалась, что и так получу в пригоршню с горкой. Незачем дразнить гусей. Особенно таких зловредных. Но вот я, кажется, готова к бою. Как добралась до дверей библиотеки - не помню. Постаралась бесшумно приоткрыть створку, заглянула внутрь. В полном покое и неподвижности дремали сотни знакомых уже книжных корешков. Ни звука. Кажется, пока никого нет. Но, зная Шальмо, я не поверила глазам и ушам своим и, как взведенный лук, готовая ко всему, настороженно двинулась к читальному столику и креслам в центре библиотечной залы.
        Словно у дикого зверя на охотничьей тропе, слух мой обострился до предела, я, как сыч, видела даже затылком. До кресел оставалась всего пара шагов, и тут я уловила, как сзади меня верткая тень хлестнула полумрак между шкафами. Я молниеносно развернулась на пятках. Вовремя.
        Неяркий блеск свечей в канделябрах матово отразился в черных волосах - Шальмо в фехтовальном броске вполвздоха оказался передо мной. Не думая, не подбирая слов, я вытолкнула из залубеневшего горла скучное светское приветствие. Злорадное удовольствие присело всклокоченной сорокой мне на плечо: пока моя взяла! Я проворнее!
        Шальмо ничего не сказал - лишь негромко хмыкнул и коротко кивнул на ближнее кресло:
        - Что ж, приступим.
        К моему несказанному удивлению, Шальмо, хоть и источал холод и лед, не метнул в меня ни единого ядовитого дротика. Обучил меня алфавиту и правилам чтения, которые оказались довольно простыми, хотя иногда весьма неожиданными. Кое-какие буквосочетания на письме не имели ничего общего с тем, какой звук они означали. В целом же вамейнский был достаточно певучим, чуть гортанным, со странными призвуками, от которых у меня быстро запершило в горле. Шальмо оказался на редкость толковым учителем и язык любил до дрожи в голосе и чувствовал его невероятно тонко. Так меж пальцев мастерицы-пряхи трепещет гладкая шелковая нить без единой лохматой пряди - так и меж губ Шальмо вились и ложились гладкой вышивкой, строгим узором, правила и каноны родной речи. Почувствовав эту его странную нежность, я несказанно обрадовалась: наши уроки будут ему в радость, а значит, у меня есть надежда, что он их не забросит только для того, чтобы мне насолить.
        Урок завершился ближе к полуночи. Шальмо откинулся в кресле и одарил меня насмешливым взглядом, но я все же различила в нем призрачную тень довольства:
        - Ну, на первый раз достаточно. Вы меня порядком утомили, меда Ирма. Но, как ни удивительно, - не до изнеможения.
        И опять - калейдоскоп знакомых скучных чувств: я привычно обиделась, приуныла, затосковала, однако вынырнула из-под накатившей этой обыденной волны. Огорчилась только, что еще один день прошел, а я по-прежнему не вольна сама выбирать себе горести и радости. Поднялась с кресла, присела в учтивом реверансе и, сочтя наше свидание оконченным, направилась к выходу. Но не тут-то было: за моей спиной голос Шальмо немедленно выткал морозный узор:
        - Что же это получается, меда Ирма? Мой урок не заслуживает никакой благодарности?
        Как бы мне хотелось немедленно найтись с остроумным, искрометным ответом, приструнить его вьюгу своей радугой… Но нет, все, на что я способна была, - вялое дождливое:
        - Простите, медар Шальмо. Благодарю вас, медар Шальмо. - И с суетливой поспешностью, которую заметил бы даже слепой, закрыла за собой тяжелую дверную створку.
        Глава 7
        Всего несколько уроков - и я уже могла складывать буквы в слова и даже прочитывать их, старательно попугайничая произношение, но смысл этих слов был так же наглухо скрыт от меня, как и раньше. Шальмо упорно полировал мой выговор, нещадно язвил и дразнился, стоило мне неверно произнести хоть один звук, упрекал меня в невнимательности и безалаберности. Я глотала слезы и продолжала заниматься.
        Герцог в очередной раз куда-то делся. Вопросов на эту тему я уже давно не задавала. Едва Герцог перестал выходить к каждой трапезе, я вдруг поняла - именно теперь, когда днем или вечером меня дожидался вамейнский, - как важно мне просто видеть его каждое утро, знать, что он где-то рядом, даже если за целый день мы не перемолвились и словом. Просто наблюдать, как он разговаривает с кем-нибудь, как выбирает в вазе яблоко, как держит спину, как смотрит, как двигается. Малейший его жест всякий раз чаровал меня несуетностью и покоем, и, созерцая такую безупречную человеческую грацию, я преисполнялась надеждой, что когда-нибудь сумею обрести хотя бы тень этого завораживающего величия. И что, если Шальмо вдруг распоясается, у меня будет заступник.
        Однажды вечером, пока Герцог все еще был в отъезде, разыгралась лютая гроза - первая в году. Чернильную темень за окнами драло на шрамы молниями, а дождь хлестал так, что тяжелые гардины, казалось, мокнут даже под защитой витражных стекол. Внезапно стало промозгло и сыро, как не было даже зимой, и все мы собрались в зале у камина. Блаженное тепло расходилось из великанского зева широкими густыми волнами.
        Слуги подавали чай, а мы сидели прямо на полу, тихонько болтали и посмеивались. К тому времени я уже довольно сносно могла общаться без слов, хотя это все еще требовало от меня сосредоточенности и внутреннего покоя, но я никогда не слышала, чтобы ученики договаривались, ни вслух, ни мысленно - такие сборища всегда случались будто сами собой. Мы один за другим сходились в беседку в Малахитовой доле, или на центральной башне, или на груде валунов у реки за замком. Или в обеденной зале, как сей миг. Эти невинные, почти светские вечера походили на те, что я помнила из своей той жизни, и мнилось, что в замке все так же, как в любом благородном доме: фионы увеселяются разговорами, вином, словесными играми, наслаждаются общей приятностью общества друг друга и совершенно не лезут жизни в душу, а скользят взглядом по ее поверхности, ни о чем не задумываясь.
        Тепло замедляло беседу, мы млели в рыжем сиянии. Лидан полюбопытствовал, успешны ли мои занятия с Шальмо. Я покивала, добавив, что, разумеется, руки мои на гончарном круге куда проворнее моих мозгов на круге словесном. Янеша, тикк ее дернул за язык, спросила мнения Шальмо о моих достижениях. Мой мучитель-учитель о чем-то увлеченно беседовал с Ануджной, держал ее за локоть, оживленно вскидывал подвижные брови.
        - О присутствующих либо хорошо, либо вранье, - переиначил он старую фернскую поговорку, не глядя в мою сторону, - а поскольку врать я не люблю, придется воздержаться от ответа.
        - Шальмо, милый! Похоже, вы не вполне справедливы к крошке Ирме, - вдруг неожиданно вступился за меня Лидан. - Я очень ею доволен и не скуплюсь на похвалы - в отличие от вас, судя по всему.
        - То, что она делает руками, быть может, и достойно похвалы, медар Лидан, но голова - орган часто не столь проворный.
        «Ну, дело же не только в голове, как нам всем здесь хорошо известно, - молча вставила Эсти. - Любой язык - прежде всего музыка, а на моих уроках Ирма радует неизменно».
        Спасибо, меда Эсти. Очень кстати.
        - Язык - прежде всего логика, меды и медары! - Шальмо встал в позу проповедника. - А логика, это всем известно, не входит в число высших женских доблестей. Ваша подзащитная - существо в платье. Стало быть - женщина. Попробуйте сделать логический вывод, меда Эсти.
        Я затаила дыхание, ожидая гневной вспышки - даже от спокойной Эсти. Да и от остальных - на любые обобщения в замке смотрели, как на гуление дитяти. Все прыснули. Из своего кресла поднялась Райва. Медленно и беззвучно приблизилась она к Шальмо и провела тонкими пальцами по его лицу, словно слепая. Вот ее белоснежная хрупкая ладонь замерла на его щеке. Я глядела на Шальмо не отрываясь - как злой морок, в одно касание, сняла с него Райва заклятье высокомерия, чары напыщенности: Шальмо прикрыл странно заблестевшие глаза и стал вдруг потерявшимся мальчиком, приник к материнской руке.
        - Не переигрывай, Шальмо. Недолго осталось, - прошептала ему Райва. Так, чтобы никто не расслышал. Я прочитала ее слова по губам.
        Глава 8
        Следующий день выдался неожиданно ярким и жарким, и вчерашний ненастный вечер обернулся сном.
        Лидан все утро пел, как птица, а после обеда мы наперегонки ринулись в Янтарную долю - в мастерскую, гончарить. После долгой сырой зимы мы впервые купались в божественном тепле. Желтая от лютиков земля была так плотно укутана цветами, что мы шли по живому золоту. Лидан щебетал без умолку, и так мне было легко, так беззаботно, что он, рассмеявшись, заметил: нет лучше вина, чем солнечное. Прекрасное средство от шума в голове, особенно - бестолкового.
        Мастерскую затопило светом до самого потолка, и тонкая, еще по-весеннему не душная пыль вихрилась и плыла в столбах послеполуденного солнца. Лидан скрылся за ширмой и вернулся уже в своих широченных рабочих портах и рубахе с открытым воротом. Настала моя очередь переоблачаться - и вот я уже в такой же необъятной серой робе и в огромном, не по размеру, фартуке. Мы не разговаривали: порядок действий оба знали до мельчайших деталей. Лидан уселся за круг, с кажущейся небрежностью толкнул нижнее колесо. Станок пришел в движение, заворковал…
        Смотреть на тебя, Лидан, не сводить глаз. Руки твои и плечи - вода. Видеть, как покой облекается плотью, как ясность обретает черты твоего лица. Без усилия, без напора, без боя - но проникновение. Без боли, без усилия, без страха. Так Эсти играет, так Райва рисует, так Ануджна поет, так Сугэн фехтует. Мир вокруг вас становится четче и ярче, и всё в нем - равновелико и равно тленно. И забывается, истаивает мука отличать большое от малого, горнее от дольнего, верх и низ, простое и составное. Как в омут, забирает круженье гончарного круга, и ты - его продолжение, а я - продолжение тебя: довольно и того, что я смотрю на тебя, Лидан, не свожу глаз.
        Зрячие пальцы - кошачьи шаги, пух тополиный, что падает вверх на ветру, шелк мальв - нежны и бесстрашны, и Лидан готов умереть в любое мгновение, потому что жизнь полна до краев, и нет ни вчера, ни завтра, и каждый свой выдох Гончар может отдать как последний, легко, смеясь. Кувшин, ваза или чаша - никто не знает, потому что это будет после. После станет сим мигом, но - после.
        Мой сей миг приходит следом: Лидан наколдовал вдруг затейливую бутыль с журавлиной шеей, потом, когда подсохнет немного, ее можно будет украсить сложной насечкой - прижать к ней кору старого дерева, или обмотать ненадолго травой, или иссечь стамеской до морщин, как на лбу старика. Но это потом, а пока и мне пора шагнуть в пустоту.
        Расплывшаяся охряная масса с глухим шлепком легла передо мной на каменный круг, и я привычно попыталась увидеть в ней форму, будущий порядок. Втуне: я знала, что обманусь. Луковица тюльпана не выдаст тайны, покуда солнце не выманит из ростка бутон. И я обжимаю комок руками, чтоб вышел гладкий округлый конус, а затем поливаю его теплой водой, бужу задремавший нижний круг босой ногой и повторяю за Лиданом, по сравнению с ним - неуклюже, неловко, погружаю бестолковые пальцы в сырой прах.
        По-прежнему тихий и ясный, как середина мира, Лидан устроился напротив. Мой черед покинуть прошлое и будущее.
        «Твоя очередь создать, не стремясь», - для одной меня думает Лидан.
        Но вот напасть: шумной толпой, незваной, непрошеной, налетели воспоминания о вчерашнем ненастном вечере, о разговорах у большого камина, о зазубренных замечаниях Шальмо. И немедля заегозила, закапризничала глина у меня под руками, станок закапризничал, взбрыкнул, и ошметок глины тяжкой болотной птицей слетел с осерчавшего круга и влажно шлепнул в стену мастерской.
        Растерянно и искательно глянула я на Лидана, ожидая упрека или насмешки, но тот лишь улыбнулся хитро, встал с места и пересел на мою скамейку, позади меня. Плотное, ровное тепло пригрело мне спину, летняя влага его пропотевшей робы смешалась с моей. Лидан взял мои руки в свои, плавно качнул исполинской стопой нижний круг, и мы начали заново, вместе. Вдох, выдох, вдох, его сердце негромко и настойчиво стучит в мое, и с каждым ударом все дальше я от памятования, и засыпает ум, и исчезаю я. И Лидан уж дышит за нас обоих, и его ладони, обернутые глиной до запястий, сливаются с моими пальцами, я смотрю из-под его век и слышу пение станка - его ушами. И не нужно более ничего - лишь бежать взглядом за пыльным солнечным мазком на боку еще не явленного сосуда.
        Мое-Лидана дыхание щекочет нам щеку, волосы сплелись и перепутались, плечи срослись. И вот уж, на грани сознания, сна и яви, за пределами слуха родилось тонкое высокое гудение. Словно далекий хор в гулкой храмовой зале пел, не прерываясь, не беря дыхания, одну протяжную молельную ноту. Вещество этого звука проникает мне в кровь, дребезжит по телу, нащупывает язык в колоколе груди: Лидан вторит этой ноте, на выдохе, поет ее, октавами ниже, и неутомимым шмелем кружит теперь небесный кхалль[32 - Кхалль (вам.) - звук.] в соединенном кувшине Лидана-меня, один на двоих. И все вокруг - стены, скамьи, половицы, балки, глина под нашими руками - трепещет, звенит, поет. И снова, как некогда в ватной тьме моего заточения, я лишилась одежд, и от пиона остался лишь запах, который, если не услышать, нельзя описать.
        Кувшин был готов. Лидан перестал вращать круг, тот не спеша замер, а мы все так же молча сидели рядом. Я сомкнула веки. Таяло, удалялось пение, умолкали стены, и снова - вот она я, вот он Лидан, так близко, так горячо. И нет, опять нет никакого намерения, нет цели, нет дальше. Того, что есть, более чем достаточно. Может, стоит уже встать, расстаться, вернуться на землю? Меня уже много раз учили здесь: когда возникает этот вопрос, завершается сей миг и начинается потом, которого нет. Этот вопрос - убийца сего мига. Бежать его без толку - сам побег и рождает его. Как простуда - лечи не лечи, семь дней. Лучше совсем не хворать, вот и все. Но вот и ответ на тикков вопрос - в неподвижный вызолоченный воздух ввинчивается мучительно знакомый тембр:
        - Медар Лидан, меда Ирма, мое почтение. Теперь понятно, отчего занятия ваши продвигаются столь успешно.
        Я резко очнулась. В ярко озаренном проеме двери чернел силуэт, который я бы узнала даже безлунной ночью.
        - Вы, что ли, в цели меня хотите упрекнуть, медар Шальмо? - Голос Лидана звякнул металлически, но видала я этот металл - Лидан с Шальмо хлебом не корми, дай поиграть в ссору, которой никогда при мне не случалось. Но все же я поспешила за ширму - переодеться и попытаться избежать новой порции острот.
        - Меда Ирма - сама ловкость, между прочим. Только посмотрите, какая красота! - После Сугэна лишь Лидан умел лить такой бальзам на мои раны. Осторожно и бережно Лидан поддел наш новорожденный кувшин лопаткой и обмакнул его в солнечную патоку, лившуюся из окна.
        - Да, должен признать, кувшин и впрямь хорош. Но меня не обманешь: я видел, что драгоценная меда лепила его не сама.
        - Какая разница? Мы были одно.
        - В самом деле? - Судя по голосу, Шальмо был крайне настроен поддержать игру в потасовку.
        - Уж поверьте мне.
        - Хм, в таком случае, вероятно, вам, меда Ирма, нужно и дальше учить язык гончарного круга, а вамейнский отставить.
        Я поспешно выбралась из-за выгородки - проверить, шутит он или всерьез. Состроив обиженную гримасу, Шальмо покинул мастерскую. Я перепугалась и метнулась вслед за ним - уговорить не бросать наши занятия. Но Лидан поймал меня за руку и, подмигнув, на цыпочках прокрался к двери. Замерев на мгновение и подобравшись, он выскочил наружу:
        - Сарт’амэ![33 - «Застукал!» (дерр.) - восклицание из игры в прятки.]
        За дверью послышалась возня. Я выглянула во двор и увидела, как Лидан и Шальмо катаются по земле - оба решили сыграть до конца.
        Мне прежде никогда не доводилось наблюдать драку благородных фионов, уж тем более - разнимать их. Я скакала заполошной крачкой вокруг катавшегося по песку четверорукого и четвероногого чудища, а оно сопело и взрыкивало, заглушая мой голос. Но вот исполинский зверь вздыбился, и сверху оказался Шальмо. Ворот рубахи раззявил драную пасть, в прорехе лоснилась взмыленная грудь. Щерясь и хрипя, Лидан яростно пытался стряхнуть с себя противника, но все без толку: каменные руки сдавили ему запястья, впечатали их в пылавшую слюдяными бликами шершавую перину. Шальмо, едва переводя дыхание, выкашлял:
        - Медар Лидан… уфф… позвольте завершить на этом ваш урок… уфф… гончарного дела. Меда Ирма, отправляйтесь… кх… в библиотеку и дожидайтесь меня. Вамейни нах’эле мардцэй[34 - «Вамейн и суета несовместимы» (вам.) - народная мудрость.].
        Последние слова были нашим паролем - с них начинался каждый урок. Я поймала взгляд Лидана. Тот, по-прежнему распростертый на песке, вот-вот готов был рассмеяться. Однако изобразил лицом торжественность и утробно, передразнивая Шальмо, произнес:
        - Вамейнде дерси лаэриль[35 - «Где вамейн, там тихо не будет» (дерр.) - народная мудрость.]. Ступайте с миром в библиотеку, меда Ирма.
        Шальмо фыркнул. Я же оставила поле боя и направилась, куда велено, исполненная злорадного детского удовольствия: из-за меня подрались, пусть и в шутку. Шла не оборачиваясь, но слышала, как те двое поднялись с земли и еще долго отряхивали друг друга, перекидываясь невнятными фразами и похохатывая.
        Глава 9
        Прохладная пустота библиотеки после искристого полудня мастерской пропитывала неподвижным наслаждением. Я вдохнула привычный книжный сумрак: запах старого клея, ветхой бумаги, истертой кожи переплетов… Без всякого порядка вспыхивали и истлевали воспоминания о всесильной всезвучащей ноте, которой Лидан придал плоть. О преходящем, но таком незабвенном единении: как просто оно возникает - простое, бесцельное, без умысла раскрытое объятие, всего лишь дело, которому так легко, так блаженно отдаться. О нежелании - или бессилии? - Шальмо осмеять сотворенное в этом единении нами с Лиданом.
        Шаги Шальмо за дверями прервали дремотное течение моих мыслей. Переодетый в чистое, умытый, с заново заплетенными в тугие косы волосами, он, похоже, основательно готовился к нашему уроку.
        - Итак, меда Ирма, докажите же мне, что ум ваш не менее прыток, чем ваши руки. Увы, постижение языка не предполагает совместного творчества.
        Вне защитной сени мастерской и без Лидана за плечом, я вновь была безоружна и уныло отметила, что знакомый перечный жар зацепил мне горло.
        - Да, медар. Я готова.
        Шальмо, однако, впал в неожиданную задумчивость и потому был мягок - съязвил всего раз-другой. Я же от такого помилования наслаждалась. Мы выучили несколько дюжин новых слов, Шальмо особенно налегал на прилагательные.
        - Вамейнский невообразимо богат, драгоценная меда. Обратите внимание, сколько синонимов есть к слову «прекрасный» - кэ’ах, дзурф, эг’арон, ннэахх, йяф ги… Какое вам больше нравится по звучанию?
        - Ннеях, медар.
        - Не ннеях, а ннэахх, Ирма.
        - Я так и сказала, разве нет?
        - Нет, великолепная меда. Еще раз.
        - Нннэахх.
        - Уже лучше…
        Шальмо в тот вечер проявлял изумительное терпение. Я то и дело поднимала на него взгляд и исподтишка рассматривала его лицо. Он упорно вперялся в разложенные книгу и мне в тетрадь, водя пальцем по крупно, как для малолетки, начертанным словам. Я послушно повторяла за ним столько раз, сколько он требовал, и сама удивлялась, с чего вдруг так покладиста. Мне стало совестно и неловко за былую свою спесь и капризы: за показным усердием всегда скрывались едкая, как лесной дым, обида и вечное желание досадить вамейну. Впервые за все время в замке я хоть наполовину убрала в ножны стилет собственной язвительности и просто и искренне следовала за ним, восхищаясь его любви к языку и особому таланту чувствовать его музыку и поэзию.
        - Обратите внимание на одну существенную вещь, меда Ирма. В вамейнском «безыскусный» и «прекрасный» имеют один и тот же корень - ахх.
        Я немедленно и с удовольствием записала это и отметила про себя эту красивую особенность.
        - Почему вы не говорите вслух, что вам это понравилось? - Шальмо вдруг поднял на меня глаза.
        - Не знаю… Мне казалось, вы не приветствуете лишнюю болтовню, медар.
        - Вот это отдельное было бы совсем не лишним.
        - В таком случае позвольте заметить, что вамейнский не перестает удивлять и восхищать меня, медар Шальмо.
        Сказала - и сразу вдруг потеплел воздух вокруг. Я встретилась взглядом с учителем - и, вероятно, впервые мне стало уютно с ним рядом. А еще я заметила, как в его глазах промелькнула какая-то хрупкая тень, которую я не успела поименовать. Потому что за нашими спинами раздался голос, по которому я успела безмерно стосковаться:
        - Добрый вечер. Вы, я вижу, увлеченно занимаетесь, а меж тем я бы желал видеть вас на ужине вовремя.
        Герцог вернулся!
        Глава 10
        Ужин был великолепен. Похоже, не мне одной показалось, что Герцог отсутствовал целую вечность. Он предложил было общаться в тишине, но какое там! Мы смеялись, как дети, глаза у всех горели, мы наперебой рассказывали ему всякую несущественную ерунду. Все гомонили, как перелетные птицы, но, когда шум достиг апогея, Герцог предложил нам утихомириться и разговаривать, как полагается, то есть молча.
        Ужин затянулся далеко за полночь, никто не собирался расходиться, и уже подали чай по третьему разу, когда Герцог наконец поднялся и предложил нам отправляться спать. Сумеречные тени у него под глазами выдавали некоторую усталость, и все мы беспрекословно повиновались. Герцог по очереди обнял каждого - поделился радостью своей радости.
        - Выспитесь хорошенько, меды и медары. Завтра нас ждет небольшая верховая прогулка, - сказал он, и многоголосое «ура!» было ему немедленным ответом.
        Первая верховая прогулка всей компанией! Я ликовала, а шепотки и двусмысленные взгляды списала на восторг предвкушения: им-то наверняка не впервой. Я и не подозревала, что уготовано мне в этой невинной прогулке.
        - Анбе, медар Анбе, Ануджна, какой восторг! - Я поочередно дергала всех за рукава, заглядывала им в глаза.
        - О да, меда Ирма, разумеется! Вам тем более есть от чего волноваться, - заговорщицки прошептала Ануджна и покосилась на меня лисьи, но Анбе, сделав большие глаза, незаметно коснулся ее локтя, и она пояснила торопливо: - Вы же впервые на такой прогулке.
        Даже эта маленькая странность нимало не насторожила меня и возбуждения нисколько не убавила. Я постаралась сразу уснуть, чтобы как можно скорее наступило утро.
        А на следующий день, сразу после Рассветной Песни, мы высыпали во двор, где нас уже ожидали оседланные лошади. Завтрак Герцог отменил, но я готова была питаться утренним ветром и счастьем находиться рядом с медаром Эганом и остальными.
        Лес гудел весной. Поволока свежей листвы окутала деревья, конский топ мешался с гомоном брачующихся птиц. Солнце пронизывало высокие кроны, а воздух щипал гортань, как молодое вино. Кровь вскипала и играла в ушах - и от юной красоты вокруг, и от того, что лошадь мне досталась совершенно безумная. Когда мне ее подвели в аэна рассветных сумерек, я, до конца не проснувшись, не обратила внимания, как пританцовывает и косит лихим глазом моя лошадка. Но стоило запрыгнуть в седло и дать зверю шпор, как вся моя безмятежность улетучилась.
        Я давно и хорошо езжу верхом. В отчем доме говорить, пользоваться вилкой и ножом и не бояться лошадей детей учили одновременно. А еще чуть погодя нас уже сажали в седло - сначала впереди конюха, потом ему за спину, а вскоре оставляли на лошади одних, и мы восседали, проглотив кол, вцепившись побелевшими пальцами в луку, пока конюх водил смирную полусонную лошадь по кругу во дворе поместья. Но уже лет в десять мы выезжали и в поля неспешной рысью - «гуляючи», как говорил отец.
        Пьяная радость, воля, птичий восторг полета - вот чем для меня всегда была верховая езда. На фиондарэ[36 - Фиондарэ (ферн.) - вхождение в возраст у девочек, пятнадцатилетие.] отец подарил мне роскошного рыжего жеребца, сильного и дружелюбного. Мы стали приятелями прямо с выездки, и я изрядно скучала по нему в своих отлучках из дому. Он никогда не был тупой тягловой силой, с ним стоило держать ухо востро, но моя нынешняя лошадь!.. Угольно-черная кобыла, что несла меня рядом с Янешей и Сугэном, давала огромную фору моему рыжему Чибису. Замковые конюхи сказали мне, как ее зовут, но из восторженной моей головы имя немедля вылетело, и теперь я лихорадочно пыталась назвать ее заново. Янеша забавлялась, допекая меня простыми вопросами, на которые я отвечала не сразу и невпопад: меня полностью занимала необходимость следить, как бы не отстать от кавалькады и не вылететь из седла на полном ходу. Как же тебя назвать? Бестия? Фурия? Гарпия? Нет, не то…
        - Почему бы вам не выбрать что-нибудь поласковее, Ирма? - Герцог поравнялся с нами, вклинился между мной и Сугэном.
        - Герцог, да она бешеная, - крикнула я в ответ. Лошадь подо мной, учуяв, что я на мгновение отвлеклась, рванула в сторону, и полуголые звонкие ветки хлестнули меня по лицу, больно дернули за волосы.
        - Станьте сильнее ее - станьте с ней нежной, - прозвучало в ответ. - Нежной и неумолимой. Как само мироздание. - И уже вполголоса он добавил: - Это универсальный совет, не только к лошадям применимый. - Герцог пришпорил своего рысака и догнал Ануджну и Райву, унесшихся далеко вперед.
        И снова буйная кобылица метнулась вбок, понеслась по кустам. Я натянула поводья что есть сил, первозданный ужас на миг накрыл меня с головой, и я, не помня себя, выкрикнула:
        - Тише, любимая, тише!
        То ли слово подействовало, то ли мое отчаяние, а может, и Герцог мысленно приструнил, сжалившись надо мной, - но Любовь моя перешла на довольно ровню рысь. Я вздохнула с облегчением и прошептала ей в самое ухо:
        - Спасибо!
        Наконец-то я могла смотреть по сторонам и наслаждаться поездкой. Кавалькада была чудо как хороша. Блистательные наездники, сильные, свободные, беззаботные, звонкоголосые. Ануджна вдруг запела какую-то привольную морскую песню, от всех нас приветствуя пробуждение мира.
        Все знали, куда мы направляемся. Все, но не я. Лес поредел, замелькали, усыпанные вспышками многоцветной слюды, базальтовые исполины-валуны, и скоро мы уже были у подножия невысокой каменной гряды. Это ее видела я из окон замка. Проехав еще немного, мы услышали болтовню воды, и вот уже между деревьями заискрился, заиграл горный поток, довольно широкий и умеренно бурный: мы могли бы форсировать его, не слезая с седел. Однако Герцог жестом велел нам спешиваться.
        Вместе мы двинулись за Герцогом вверх по течению. Рокот воды заглушил все прочие звуки. Впереди, в нескольких шагах от нас, высилась осыпь из угольно-черных валунов. Пихты, причудливо перелепленные ветром, здесь почтительно расступались, солнце вылизывало шершавые лбы камней, и над ними даже в этот ранний аэна уже полоскался тонкий муар нагретого воздуха. Пара огромных плоских плит мостила удобную площадку прямо у воды.
        - Стреноживайте коней, меды и медары. Бивуак.
        Мужчины уверенно - очевидно, хорошо зная эти места, - занялись костром, а дамы взялись собирать цветы, стелить рогожи на камнях, извлекать из седельных сумок провизию и посуду. Поначалу я насупилась - меня опять не взяли в игру, но как тут всерьез обижаться, когда все хохочут, балагурят и дурачатся?
        Вскоре костер, разведенный с подветренной стороны за камнями, затрещал сухими сучьями. Появились фрукты, холодное мясо, хлеб, зелень. Даже пара кожаных бутылей с вином нашлась. Что бы мы ни ели вместе, пища всегда была в радость, а вприкуску с головокружительным воздухом, запитая духом свежей листвы и трав, крокусов, прели, древесных соков все съеденное и выпитое вливало в меня всесилие.
        Посреди нашей незатейливой, но такой упоительной трапезы Герцог вдруг поднял кубок:
        - Меды и медары! Я счастлив вновь разделить с вами Первую Весеннюю Трапезу. Ясное, простое, нежное и игривое - истинно.
        Ученики перекрещивали взгляды и, едва шевеля губами, повторяли произносимое за Герцогом - как старинное, выученное наизусть заклинание.
        - Среди нас есть человек, который впервые встречает с нами весну, - продолжил Герцог, и все взоры сошлись на мне. - Я вижу, что последние месяцы не прошли для нее даром.
        Пока ничто не предвещало смены погоды, но я отчего-то забеспокоилась.
        - Посему я предлагаю причастить ее к радости, какой ей пока не доводилось вкушать.
        Лицо Герцога - открытая книга, но я не знаю языка, на котором говорит эта страница. Я вчиталась в лица остальных: лукавая сказка, одна на всех.
        - Согласны ли вы разделить с ней Речную Игру?
        В коротком кивке плеснули на ветру пестрые косы и локоны, на каждых устах расцвело тюльпаном согласие - «да». Герцог заплел его в венок и вручил мне, просто, обыденно:
        - Мы будем купать вас, меда Ирма. Обнажайтесь.
        Я тут же решила, что ослышалась. Но зачем переспрашивать, если вся я, с головы до пят, стала знаком замешательства? И тогда вмешался Шальмо:
        - Медару Герцогу, похоже, придется сказать это еще раз. Меда Ирма любит, когда урок повторяют не единожды.
        Никто не засмеялся. Никто не отвел глаз. Меня будто держали на руках, бережно, нежно.
        - Медар Герцог, - начала я нерешительно, - верно ли я поняла вас? Вы велите мне раздеться?
        - Нет, маленькая меда. Не велю. Приглашаю.
        - Но… Здесь же мужчины? - прошептала я, и щеки опалило багрянцем.
        - Именно так.
        - Что нужно снять с себя? - Совсем уж нелепый вопрос.
        - Все, что на вас надето. - Простой мгновенный ответ.
        Я медленно встала.
        - Не понимаю…
        - И не поймете, пока не сделаете то, о чем я вас прошу.
        Тишина вдруг зазвенела в ушах так, что захотелось их заткнуть, а толку?
        Я беспорядочно бродила руками по складкам туники, бессмысленно взялась несколько раз за ворот, потеребила рукава.
        - Но как же я могу?…
        - Меда Ирма, мне показалось, что с «благовоспитанностью» уже давно покончено. Я ошибался? - В последних словах я отчетливо услышала разочарование. - Вы не представляете себе, что вас ждет, Ирма. Доверьтесь. Нагота, в которой мы видим друг друга каждый день, - в слезах, в смехе, в открытых признаниях. Нагота же вашего тела гораздо обыденнее и, поверьте, куда менее интересна, если вас это беспокоит. Дайте себе ощутить, убедитесь сами.
        Я вдруг сдалась. Медленно, как во сне, убрела за высокую груду камней позади нашей стоянки. Помедлив, сбросила на землю шаль и стянула через голову теплую от солнца и вдруг такую родную тунику. Горячее марево тут же укутало меня парчовой своей мантией, и будто вместе с туникой я стянула с себя кожу. Сердце барабанным боем разгоняло по телу не кровь, а кипящий грог.
        - Я… готова! - крикнула я, все еще сомневаясь, готова ли.
        - Так идите же к нам, меда Ирма!
        Решиться, отважиться. Обратный путь есть - одеться, отказаться. Но он отчего-то скучен и сер.
        - Идите-идите, мы уже ждем вас!
        Я как могла прикрыла самые стыдные места, зажмурилась и пошла навстречу своему ужасу. Меня встретили негромким смехом: так, вероятно, взрослые веселятся, глядя на чадо, которое ждет особый подарок. Я осторожно открыла глаза - и едва не отпрянула к спасительным камням.
        Все ученики и сам Герцог приветствовали меня стоя. Совершенно нагие.
        - Ну же, Ирма! Как видите, мы все равны - и, в общем, примерно одинаковы.
        Я глубоко вздохнула и еще раз осмелилась глянуть.
        Девять фигур, словно храмовые свечи, осиянные солнцем, неподвижные, тихие, они были божественно, ослепительно красивы.
        - Анбе, проводите.
        И словно в память о той незабвенной ночи, Анбе шагнул мне навстречу и протянул руку.
        - Смелее, Ирма. В тот вечер, осенью, вы были одна. Теперь - нет. И дождя не ожидается.
        И в который раз с благодарностью приняв его помощь, я подала руку, ученики расступились, и Анбе повел меня к воде. Я не боялась замерзнуть: казалось, кожа раскалена добела. Я вошла в говорливые волны, и вода, безразличная, веселая, закружилась вокруг лодыжек. Рядом оказался Анбе.
        - Айо, Ирма, - шептал он, - еще, заходите поглубже.
        Когда река обхватила меня за талию, мы остановились. Песок на дне тек меж пальцев, затягивал, держал, не давая реке унести меня с собой.
        - А теперь закрывайте глаза, - велел Герцог.
        Я повиновалась.
        Заплескало, зазвенело текучее серебро. Я слышу, как они один за другим сходят в реку. Шелковыми узлами вяжется поток: меня обступили, взяли в плотное кольцо. Я слышу, как восемь воздушных ручьев омывают мне лоб, гладят веки. И вдруг вода не течет уж мимо, а обертывает мне голову, плечи… и шею, и руки, и струится между лопаток: это шестнадцать рук пригоршнями поднимают реку наверх, и гладят меня, и скользят кончиками пальцев по коже, и я вижу, не открывая глаз, как вспыхивают и дрожат тысячи искр, облачают меня под кожей в одеяние света, а еще глубже - стеклянный фонарь тела, а в нем - радуга трепета, болотный огонек, мое я.
        Мое маленькое разноцветное сердце - в тенетах шестнадцати рук. Льется вода, она гуще топленого масла и такая же вызолоченная: в ней - ужас любви и истинной музыки, которых не услышать, не узреть, не понять на вкус и дух, но они будут до самой смерти. И даже после нее. Потерян счет касаниям, и хрустальная паутина бесстрашной нежности врастает в рыдающую от восторга кожу.
        Но вот уж редеют прикосновения, отлетают морскими чайками пальцы, перебиравшие пряди моих намокших волос, река успокаивается и возвращается в русло. Нет в этом горечи одиночества, лишь свобода уединения. И меня вдруг подхватывают под колени, и голос Герцога над ухом шепчет:
        - Держитесь, меда Ирма.
        В одно касание, в три слова он превращает меня в маленькую девочку. Я хватаю его за шею, и вместе со мной медар Мастер погружается с головой в неумолчные волны.
        Позабыв схватить воздуха, я забилась, как тонущий зверь, Герцог выпустил меня, и я вынырнула, фыркая и поднимая фонтаны брызг. И тут же взорвались визгом и хохотом вода и лес вокруг, и Речная Игра началась.
        Мы обдавали друг друга каскадами воды, окунали и топили друг друга немилосердно, подставляли ножки, носились по мелководью и раздавали дружеские шлепки и пинки направо и налево. Ануджна, обнажив свою ведьмовскую сущность, одной левой макала Лидана с головой; Эсти подплывала под водой и подсекала всех без разбору; Сугэн подкидывал Янешу на несколько локтей над бликующими волнами, и та, в веерах капель, обрушивалась в поток, а мы валились сверху, пытаясь не дать ей всплыть. Солнце горело на наших спинах и плечах, плети мокрых волос хлестали по лицам. Шума и брызг было как от табуна лошадей.
        Водяная истома забрала нас не скоро, но пришел и ее аэна. Один за другим мы выбрались на берег, задохнувшиеся, хмельные, усталые. Высокое небо принялось сушить нас и греть. И лишь тогда вспомнила я, что все мы по-прежнему наги. И я засмеялась, сначала - тихо, про себя, но совсем скоро - в голос.
        - Поделитесь шуткой, меда Ирма! - загомонила разом вся компания.
        - Мы же… ха-ха… мы же совсем… совсем голые! - Я давилась словами, смех отменял речь.
        - И что? - переспросил Анбе.
        - И ни-че-го! - ответила я и захохотала пуще, а вслед за мной - все остальные. Герцог веселился вместе с нами, а потом предложил все-таки одеться: ему бы не хотелось, чтобы мы все назавтра слегли в лихорадке. Еще недавно я не желала обнажаться, теперь же едва не отказалась облачиться.
        Мы выпили по бокалу вина, и стало уютно и тепло. Разговоры затихли, и в молчании продолжала цвести и переливаться музыка Речной Игры. Мое племя. Я не выбирала род, в котором появилась на свет. Я не выбирала родителей, дядьев и кузин. А этих я выбрала сама - по крайней мере, я могла не быть с ними. Один на один с собой родилась я, один на один с собой умру. Но пока жива, я знаю теперь - я не одна. Ничто и никогда не сможет отменить, вычеркнуть сегодняшний день, священную связь, величие разделенной игры. Я наконец поняла разницу между фернским и деррийским словами, обозначавшими дружбу[37 - В дерр. яз. понятие «дружба» обозначается словом медакхари, что буквально означает «выбранное братство», в ферн. - любые отношения ближе приятельства, но без кровного родства.].
        - Именно так, меда Ирма. Спасибо за Игру. - Я обернулась на голос Лидана. Герцог и Сугэн кивали, улыбались. Я вернула им блаженную улыбку, поискала верные слова:
        - Спасибо. Я вас очень…
        - О-о, Ирма, ну разумеется! - прервал меня Герцог. - Вы так громко это чувствуете последние пол-аэна, что эти ваши слова уже безнадежно устарели. - Сулаэ фаэтар!
        Глава 11
        После нашего купания в леса вокруг замка внезапно пришло лето. Дни наполнились кипучей негой, парк утопал в цветах. Ночи стали коротки, как полет стрелы, и ученики целыми днями упивались солнцем, старались перенести все свои дела в парк. Все, кроме нас с Шальмо.
        Вдруг оказалось, что лишь Шальмо и есть до меня дело - остальные, все как один, внезапно с утроенным азартом занялись каждый своим и в один голос твердили, что я уже все могу самостоятельно, они меня всему научили и теперь дело лишь за упорной ежедневной практикой наедине.
        И я с головой погрузилась в вамейнский. Уже могла по памяти написать те несколько строк, что начертаны были под драгоценным рисунком, и нетерпение мое росло день ото дня. Не раз и не два я сличала черты рисунка с теми, отсыпанными в гравии внизу, во внутреннем дворике - и не находила ни единого отличия. Никаких сомнений: блиссова песчаная картина во дворе замка была создана именно по рисунку из вамейнской книги.
        После Речной Игры Шальмо будто подменили, и я, по правде сказать, не знала, радоваться этому или нет. Он прекратил насмехаться надо мной, грубить и сыпать колкостями, стал немногословен и чуть ли не угрюм. Я даже набралась смелости задирать его, но в ответ получала лишь сумеречное молчание - ни заносчивой улыбки, ни встречной дерзости.
        Ануджна, кажется, дружила с Шальмо ближе прочих, и я решилась спросить у нее, что не так с моим наставником. Морская королева вскинула шелковые брови и глянула на меня, как смотрят на жеребят или щенков, - умильно и снисходительно.
        - Ирма, детка, вы не устаете меня изумлять.
        - Меда Ануджна, уж простите, но мне и впрямь беспокойно за Шальмо. Пусть уж лучше он грубит, чем грустит.
        - А вы спросите у Райвы!
        Райва же, как обычно помедлив с ответом, заблестела изумрудными очами и прозвенела:
        - Смотрите на него не отрываясь, меда Ирма. Рано или поздно выведаете ответ - глазами. И скорее рано, чем поздно.
        И сколько бы я ни спрашивала больше, Райва лишь улыбалась, качала головой и гладила меня по спине лаковой узкой ладонью.
        И снова приходил день, и снова мы встречались с Шальмо - то в библиотеке, то на площадке в башне, то в парке, то на галерее… Он подолгу терпеливо правил мне произношение, объяснял совсем уж хитрые грамматические правила, но наотрез отказывался взять и перевести мне написанное в книге.
        - Меда Ирма, вам нужен вамейнский или сорок слов в вашей книжке? - спрашивал он, обращая на меня тусклый непроницаемый взор.
        Я изворачивалась, как умела:
        - Мне очень важно прочесть эту подпись - вы же знаете, медар Шальмо… Я очень полюбила вамейнский. - И здесь я нисколько не кривила душой: родной язык Шальмо - куда живописнее и точнее фернского - стал за прошедшие недели мне дорог и близок. - Но нет и не будет мне ни сна, ни покоя, пока я не узнаю, что там написано, понимаете? Помогите мне, самую малость, - умоляла я.
        Шальмо только вздыхал и в который раз призывал меня к усидчивости и упорству. И я покорно зубрила затейливые глаголы, произносимые не по правилам, надсаживала горло на хрипах и свистах концовок прилагательных, различала и запоминала бесчисленные эпитеты, обозначающие человеческие чувства.
        И вот пришел день, когда я с волнением и трепетом уже сумела собрать несколько слов из загадочной подписи. Вот что получилось: «Блажен Парящий… Себе (или Себя?), Потому Что Он Возвращается (или Возвратился?)… Легкость (или Легкий? или Легко?)». Далее шла мудреная датировка (с вамейнскими числительными у меня было из рук вон плохо, да и начало времен у них было какое-то совсем свое), а следом, похоже, - имена художников и еще несколько слов, среди которых - «изображение» (или «изображено», или «изобразил»?). Я чуть не захлопала в ладоши, когда перечитала еще раз то, что можно было с большой натяжкой назвать переводом на фернский. И хотя пока было очень мало что понятно, я торжествовала: еще немного - и тайна блиссова Всемогущего откроется мне! Живо представила, как красиво перепишу точный перевод, покажу его Шальмо и Герцогу и заслужу их вожделенную похвалу: не поленилась выучить целый новый язык, сошлась со своим неприятелем и приняла, признала его как учителя!
        Я так громко все это думала, что сквозь собственные мысли услышала откуда-то громкий смех Лидана. Я сидела в обнимку со старой книгой на ступенях заднего крыльца. Задрав голову, я увидела медара Лидана на галерее прямо надо мной. Он свесился через перила, а рядом с ним хихикала белка-Янеша.
        - Меда Ирма, да вы ребенок-зазнайка! Трудитесь за сласти!
        - Но ведь это же все правда! Чего тут смешного? Я так старалась, вы же все знаете про Шальмо…
        - Ну, разумеется, кто бы сомневался! - Янеша охотно кивнула. - Герцог как-то сказал: приходит время, и доброе вино начинает особенно сильно пахнуть. Знаете, когда?
        Я с готовностью заглотнула наживку:
        - И когда?
        - Когда скисло!
        И они снова прыснули. Понимая уже, что ничего хорошего про меня не скажут, я все-таки решила переспросить:
        - Потрудитесь объяснить вашей маленькой глуповатой подруге, в чем соль поучения?
        - Охотно! - отозвался Лидан.
        Когда ведешь подробный счет своих заслуг -
        не движешься вперед, мой милый друг.
        Понимаете?
        «Пора уже наконец научиться думать потише», - подумала я.
        - Вот-вот, хотя бы думайте потише!
        Глава 12
        То утро, когда я собрала воедино всю подпись под рисунком, отчеканено в моей памяти, как в меди. Она снится мне до сих пор: вамейнские слова завязываются в путаные узлы с фернскими, и в сплетении букв видятся мне ощеренные в глумливых оскалах крохотные тикки с осклизлой змеиной кожей, визгливый мерзкий смех царапает мне ухо даже в грезах, и я просыпаюсь в холодной испарине отвращения - и облегчения, что это всего лишь сон. Но тогда, выводя слово за словом текст, ставший для меня заклинанием, я отказывалась верить своим глазам, надеялась, что все еще не разумею языка.
        Надпись гласила:
        «Блажен Парящий в Себе, ибо Возвратился Он к Легкости.
        2753 год по Халлис.
        Точная копия с изображения Рида, внутренний двор замка герцога Тарлиса.
        Каффис Лирн, Хадис Лирн».
        Не помню, сколько я просидела, опустив книгу на колени и бессмысленно глядя в пространство. Рисунок в книге был не исходным изображением для разноцветного блиссова Рида и второго, мозаичного. Он был их копией! И это единственное изображение, которое я нашла, перерыв всю замковую библиотеку, не объяснило мне ровным счетом ничего. Сначала внутри зудела пустота - а потом неотвратимо, как тяжкий смрад, как смерть, как смерч, накатило ядовитое жгучее разочарование.
        И разразилась ярость. Меня затрясло от ледяной злобы. Я скинула книгу с колен - обманка, фальшивка, бессмысленная кипа бумаги - и вслепую бросилась к себе в комнату.
        Я не желала никого видеть. Время уже истерло, изгрызло в труху зазубренный каменный осколок того дня, и он болтается по карманам моей памяти докучливым песком, но не ранит пальцев. Но тогда этот камешек сотней бритвенных граней разодрал мне кожу, изъязвил сердце, отравил ум. И заслонил собой, изгнал прочь увиденные в замке чудеса, в клочья порвал своим ничтожным весом расписную вуаль здешнего волшебства. Обратил вино улыбок, прикосновений, нежности в уксус фальши, притворства, предательства. Сотрясаясь в тошнотворных спазмах, память извергла мне в лицо все до единой двусмысленные шутки, колкости, снисходительные замечания, ехидные шпильки Шальмо. И Лидана. И Янеши. И Ануджны. И Герцога.
        Ядовитая мыльная пелена застлала мне взоры, и предо мной явилась прежняя жизнь в отчем доме - простая, понятная, без дурацких вопросов и шарад. В замке у меня украли самое ценное, что дано человеку с рождения, - предопределенность, а с нею безмятежность и незатейливое счастье. Подавитесь вы своей свободой, все люди хотят одного - чтобы за них решали, желательно - в их пользу. Немедленно вспомнилось, что меня оставили здесь насильно, заморочили голову, одурманили, заворожили. И вот уж полгода я, глупая марионетка, играю в дешевом представлении бродяг и обманщиков, а отец и дорогой друг Ферриш ждут меня и верят без оглядки в басню, которую Герцог подсунул им в том подложном письме.
        Я рыдала до икоты, до дрожи, до судорог, а солнце безразлично плыло по задернутому пыльными облаками небу. Ни прежде, ни после не лишалась я себя настолько полно. К вечеру мне стало пусто, холодно и ясно. Я умылась, прибрала волосы и отправилась в залу. Я знала, что собиралась сказать Герцогу и всем остальным. И это будут мои последние слова.
        Глава 13
        Когда я распахнула дверь обеденной залы, вечерняя трапеза уже подходила к концу. Я остановилась на пороге и увидела, как восемь пар глаз воззрились на меня в предгрозовом молчании. Герцог неподвижно смотрел на меня из своего кресла. «Со своего трона, - в несчетный раз за сегодня завозилась внутри меня каменная тварь. - Я не дам ему начать, не дам ему снова усыпить меня. Говорить буду я».
        И костистый осколок, раздирая мне гортань, заговорил моим голосом. Я выдвигала обвинения - кучке дураков, отказавшихся от жизни ради этого жалкого заточения в замке, ради этого морока наяву. Ради этого «учителя». Лже-Мастера. Мне казалось, я проницаю вещи и людей насквозь. Коварное гостеприимство, заговор против меня и заточение в темноте, выставление меня на посмешище во всяком разговоре, еретические картинки Всемогущего, фривольное (даже разнузданное!) обращение учеников друг с другом, позор вынужденной наготы, подстроенные никчемные уроки с Шальмо, жестоким, отвратительным, глумливым… И главное: разлучение меня с отцом и моим женихом.
        Слова сыпались из меня раскаленными серебряными шариками, обжигая горло, разгоняя по телу липкий тяжелый жар. Я сама не заметила, как лед моей речи перешел в кипящую лаву. Сорвавшись на крик, я даже не почувствовала, как свело мне руки и грудь и как ужасно, должно быть, исказилось мое лицо. Лидан и Эсти порывались остановить меня, но Герцог пресек эти попытки коротким, еле заметным движением пальцев. Он не отрываясь смотрел мне в лицо и слушал хладнокровно, бестрепетно - и, как ни силилась, я не могла пробить броню его возмутительного спокойствия.
        Бурля и кипя невозбранно, не встретив никакого отпора, я мало-помалу выдохлась. И вот уж замолчала. Эхо моего голоса постепенно истаяло под сводами залы, разверзлась пропасть безмолвия. Герцог, по-прежнему не сводя с меня глаз, отпил из бокала, беззвучно вернул его на стол. С задумчивой улыбкой он произнес:
        - Меда Ирма, если я правильно понял, вы собираетесь в ближайшее время оставить нас. Вы вольны сделать это в любой миг - замечу, что так было и прежде. И для вас, и для всех остальных. Но не ранее чем завтра утром, с вашего позволения. При вашем теперешнем состоянии духа лошади могут понести.
        Все сказано. Я покинула залу, хлопнув дверью. Я вернулась к себе. Звенящая пустота вмораживала меня в пространство. Дрожа всем телом, я рухнула на кровать и бессильно, бесслезно заплакала. Подтвердились худшие мои догадки. Здесь я никому не нужна, меня и впрямь все это время обманывали и играли со мной, как с куклой. Жизнь простиралась передо мной серой, раскисшей от дождя голой степью, и из этой ватной бессмысленности я даже не пыталась призвать в свидетели память сердца.
        Текли неповоротливые, мутные столетия. Рыхлое забытье едва не прибрало меня к себе за пазуху, и вдруг, как сквозь туман, я услышала стук в дверь. Изможденная и безразличная ко всему, я не потрудилась выдавить из себя ни полслова, не то что открыть. Стучать прекратили, но чуть погодя между дверью и косяком пролег просвет, и в комнату впорхнул конверт. Невидимый слуга сообщил, что это послание от Герцога, и удалился. Не сразу нашла я в себе силы встать, добрести до двери, поднять и распечатать конверт. Внутри лежали тонкий черный платок и записка. Бездумно, онемело я развернула плотный лист бумаги, разобрала знакомый почерк:
        Меда Ирма, завяжите глаза платком и позвольте слуге проводить вас. Ни под каким предлогом не снимайте платка, пока с вами не заговорят. Прошу вас выполнить мою просьбу. В последний раз.
        Нет, я не бросила платок и записку в камин, повинуясь желчному порыву. Черный шелк обвивал мои незрячие пальцы, несмело ластился к ладоням, и строгий покой дышал в переливчатых ночных складках. Захолодило горло, и тень дорогого сердцу восторга - ожидания чуда - остудила мой горячечный лоб. Я приблизилась к двери, усмирила растрепанные волосы, закрыла глаза и медленно, с особой старательностью заплела концы платка на затылке. Пусть случится. «Это - в последний раз, в самый последний раз, слышишь!» - брюзжал внутри каменный хозяин.
        Я открыла дверь. Ожидавший в коридоре слуга взял меня за руку.
        Глава 14
        Мы двигались по тихим ночным коридорам и лестницам, через внешнюю галерею, петляя и часто поворачивая. У меня не было ни сил, ни желания слушать запахи и звуки вокруг - я просто следовала за поводырем, не сопротивляясь и ничего не ожидая. Вскоре мы остановились, передо мной открыли дверь, меня впустили внутрь и оставили одну.
        Я наконец прислушалась и осторожно втянула воздух. Где-то рядом потрескивал огонь, струилось густое ровное тепло. Пахло камфарой и еще чем-то неуловимо знакомым - но никак не вспомнить, откуда знаю я этот терпкий будоражащий запах. «Не одна, я здесь не одна», - тревожно прошелестел внезапно присмиревший звереныш внутри. Я несмело протянула вперед руки и кончиками пальцев уперлась в мягкую ткань. А еще через вздох моей щеки невесомо, едва осязаемо коснулись. Неведомые пальцы, легче и нежнее плеска мотылька, заскользили по лицу. И уходящий день немедля вычеркнул себя: только у живого бога могли быть такие руки.
        Движение, какое ни на есть: танцует вода, играет огонь, мерцают листья на ветру, блуждают облака, рисуют небо птицы, и травы щекочут марево июля - застыло все, и сквозь замерший мир проступает Рид Всемогущий, и он один лишь дышит и ходит, и руки его, усыпанные далекими звездами, гладят мне лоб, перебирают влажные от прогорклых слез волосы, размыкают мне губы. И его дыхание - солнечный ветер, соль всех морей, - утешает мне горло. И я слышу, как впивает он мой запах, и сама тяну к нему руки и знаю - не оттолкнет. Прими меня, Рид, люби меня, как от рождения и до смерти все равно будет, но ты пришел сам и утопил меня в золотой смоле, так дай мне остаться здесь, сотвори камею себе на плащ, я обрету вечность, спеленатая твоей любовью, даром, потому что не заслужить ее, она уже моя - лишь бы никогда, никогда не перестал ты прикасаться ко мне. Лишь бы никогда не оставил меня просто верить в тебя. Ибо явлено чудо: Рид сам приходит любить.
        Рид плачет надо мной; я собираю на кончики пальцев горячую ртуть его слез, смешиваю ее со своей. И черный шелк у меня на лице тяжелеет, густеет, и вот уж бежит моих век, чтобы увидела я и не могла говорить, что все приснилось. Я разомкнула ресницы и встретилась глазами с Шальмо.
        - Выслушайте меня, меда Ирма. - Он шептал быстро, вслух, чтобы я не успела прервать и не могла не понять. - С того самого вечера, когда мне пришлось везти вас, - я пропал. В вас для меня - мой Рид.
        Не было во мне слов - вопросов, ответов. Я желала слушать его, без вчера и без завтра.
        - Я делал свое дело, Ирма, и, клянусь, никогда оно не давалось мне так дорого.
        И я спросила, потому что он ждал вопроса:
        - Дело?
        - Я - актер, меда. Пока вас испытывали тьмой, Герцог велел мне стать для вас особым учителем. Он поручил мне едва ли возможное: я должен был изображать ваше проклятье в этом замке. Учить вас быть свободной от привязанности к чужому мнению, к вашей гордости, к вашим заемным мыслям. Мои драконы - такие же, как и ваши. Герцог всегда это знал.
        Мне нужно понять, что он говорит. Зачем-то нужно понять.
        - Значит, все это время вы обманывали меня? Сознательно уязвляли меня? - Откуда я знаю такие слова? Не мой голос, не мое горло, не мое сердце стучит в этих «т», не моя душа поет эти «о».
        - Да, меда. Поверьте, мне было не легче. Не знаю, кому из нас было больнее.
        И моя с Шальмо история перевернулась на глади памяти, как рыбацкий поплавок. И каждое слово моего бога-наставника вплелось в понятную мне птичью песнь.
        - А как же остальные?
        - Они всё знали и дали слово поддерживать эту затею. Они разыграли представление вместе со мной, с вами в главных ролях. Но у каждого, разумеется, была и своя партитура. Им не пришлось лицедействовать - они изображали самих себя. Все остальное - так, как было. Настоящее, лучшее.
        Все было сказано. И более всего боялась я, что вот сей миг, еще немного - и Шальмо разомкнет объятия, и Рид, отступив в полуночную тишину, покинет меня, оставит лишь запах торжествующего ливня и умытой листвы. Тысячи тайн и загадок сплавились в одну - и ее не требовалось разгадывать. Ответы - украшения ума, вопросы - его игрушки. Я обнимаю Рида. Это ответ.
        - Мне кажется, что теперь меда Ирма умеет слушать, но ей не нужны ответы. Что ж, самое время их дать.
        В подсвеченном факелами проеме двери чернел силуэт Герцога.
        Глава 15
        Герцог не ошибся. Всё теперь светло, ясно, пусто. Чистый лист бумаги.
        - Теперь, когда исчезла нужда, когда развеялись ожидания, я готов предложить вам все, о чем вы просили. Итак: умница и весельчак, любитель и любимец женщин, талантливый артист - жил-был один юноша-полукровка, полудерри, полувамейн. Между бродячих артистов-дерри он слыл лучшим среди равных, но быстро достиг подлинных высот мастерства. Ему никогда не приходилось играть - он всегда был собой! Он рыдал и смеялся так, будто выплескивал в публику всего себя. Дерри признавали его как совершенного мастера своего дела. Они даже дали ему старинное, исключительное имя - Арриду[38 - Арриду (дерр.) - мастер.].
        Я слушала, как в детстве - нянину сказку: затаив дыхание, представляя героев в лицах. Герцог продолжал:
        - В зените славы Арриду бросил свою труппу и надолго исчез невесть куда. И лишь кое-какие слухи доходили, что великолепному Арриду подарил целый замок какой-то сумасшедший герцог, его полоумный поклонник - и стал его первым учеником. Но далеко не последним. Арриду начал появляться то здесь, то там - мимолетный, неузнанный, и раздавал приглашения направо и налево.
        Получателей он видел в гончарах, кузнецах, певцах, художниках, охотниках, белошвейках и даже - в тихих домашних фионах, меда Ирма. Он учил их сливаться с тем, что они всю жизнь считали своим ремеслом, наставлял, как отдаваться каждому движению, забывая о прошлом и будущем. Так, как он играл на сцене. Прошло много лет. В замке Арриду перебывали десятки людей со всего Королевства. И пришел день, когда Мастер назначил преемника и вновь бесследно пропал. Но ненадолго: он готовил свой последний спектакль. В финале своей прощальной пьесы он непостижимо вознесся над сценой и растворился в воздухе, оставив лишь шутливую просьбу к людям: не забывайте пар?ть!
        Поначалу в Святое Братство Рида входили зрители того памятного представления. Среди них оказалось несколько вполне влиятельных особ, желавших сменить стезю своей власти: не силой править, а ясностью. Были и такие, кто хотел не только владеть знанием, но и с его помощью - чужими умами. Но эти быстро отпали сами, им с Арриду стало скучно.
        Новоиспеченные самоназванные Святые Братья в узком кругу сочли, что до свободы, предложенной Арриду, публика не доросла, ей опасно знать Арриду в лицо. Они сделали его Всемогущим и укоротили его имя до «Рида», чтобы никто и никогда не догадался о его истинном происхождении. Разумеется, кроме имени были уничтожены заодно и все люди дерри, а также их романы, стихи, пьесы, оперетты, памфлеты…
        Герцог на миг погрузился в задумчивость, но вскоре заговорил вновь:
        - Вамейны, за редчайшим исключением совершенно чуждые театру - простите великодушно, медар Шальмо, - считали Арриду сыном своего народа, хотя половина крови в нем была от дерри. Именно поэтому только в их книгах сохранились какие-то упоминания о нем. Картинка, которая так долго лишала вас сна, меда Ирма, - дань обожания, которую воздали ученики первому герцогу замка. Ах да, кстати - вероятно, нет нужды уточнять, о каком замке идет речь, не так ли?
        Герцог закончил. Он опустил подбородок на скрещенные бледные пальцы и теперь смотрел на меня с усталой отеческой нежностью. Я бездумно кивала, но взглядом блуждала где-то там, по лабиринтам этой давней истории, которая только что отзвучала под сводами комнаты, в эту ночь ставшей для меня храмом. Чуть погодя я робко спросила:
        - Герцог, могу ли я просить у вас прощения за вчерашние мои опрометчивые и такие близорукие, жестокие и неблагодарные слова?
        - Не стоит, меда Ирма. Я бы рад был простить вас, но не могу. Потому что не обижен.
        Я улыбнулась ему сквозь слезы:
        - Тогда позвольте испросить у вас разрешения остаться. Я желаю быть со своим племенем.
        - Увы мне, но и эту вашу просьбу я не удовлетворю. Вы уедете, меда Ирма, через несколько аэна - сразу после завтрака.
        Немая мольба в моих глазах и дрожащие мои губы, вероятно, сказали даже больше, чем могли бы слова.
        - Нет, я не прогоняю вас, Ирма. Выражаясь языком театра, я скорее отправляю вас на этюды. Верно, Шальмо? Вы еще не раз вернетесь сюда, драгоценная Ирма. Но пришло время пожить снаружи. Понимаете?
        Внезапно мне стало невыразимо легко. Я поняла, о каких «этюдах» говорил когда-то народ моего племени.
        - Медар Герцог, а что я буду делать… снаружи? - Слова все еще давались мне с трудом.
        - Ваш Арриду вам подскажет, меда Ирма. Жизнь - музыкальное представление без партитуры, и дирижер незрим. Играйте только себя - и изо всех сил.
        - Но вы же столько всего еще могли бы мне рассказать, столькому научить… - Я знала: просить никакого смысла, Герцог уже все решил - и ему, без сомнения, виднее. - Я не знаю историй Эсти, и Янеши, и Лидана… Я не прочла и десятой доли вашей библиотеки. - «И я так мало говорила с вами, Герцог». - Я не сказала этого вслух, но знала, что и так буду услышана.
        Медар Коннер Эган улыбнулся:
        - Моя библиотека - всегда в вашем распоряжении, дорогая меда. Она - ваша. Что же до историй, то основы сюжетов я вам с легкостью подброшу: Янеша еще ребенком случайно отбилась от семьи блиссов, и я подобрал ее в глухом лесу, довольно далеко отсюда. Лидан был мастером-гончаром уже в свои девятнадцать, и я не мог пройти мимо такого самородка: сделал ему довольно необычный заказ - и получил его вместе с исполнителем. Разумеется, с согласия Лидана и его почтенных родителей. А Эсти… Пусть ее история будет когда-нибудь рассказана ею самой - такие легенды должны дарить лишь их главные герои. Вам же, чтобы услышать, придется, отточить мастерство бессловесности до совершенства. А подробности вы прекрасно домыслите сами.
        - Герцог, вы несправедливы. Я записываю подлинные истории, слово в слово.
        - Нет и не может быть в этом мире ничего слово в слово - из того, что видят и говорят люди. Нам не дано видеть как есть. Шарад никогда не становится меньше - ум из всего сотворяет игрушку. На этюдах вы сами в этом убедитесь. А чтобы вам не скучать по здешним играм, я дам вам попутчика. Медар Шальмо, ваша последняя роль удалась на славу, и это ваш последний урок. Пока последний.
        Я не видела лица Шальмо - тот стоял сзади и обнимал меня, - но почувствовала, как вздрогнули его руки у меня на плечах.
        - Да, медар Герцог. Как вам будет угодно, медар Герцог. - Он склонил голову, и матовая черная прядь мазнула мне по щеке.
        - Прекрасно. Я всегда ценил вас за понимание, драгоценный медар. - Герцог вернулся к своему излюбленному ироническому тону. - Настало время нашей Рассветной Песни. Уже утро.
        Глава 16
        Мы спустились в аэнао. И мы спели нашу Рассветную Песню. Кто знает, быть может - последнюю для нас с Шальмо. Остальные уже всё знали.
        От слез, затоплявших меня целиком, краски рассветного Рида плыли и сливались, как на палитре у Райвы. Сквозь эту радужную сверкающую пелену я вглядывалась в лица моих друзей - бесценных, невыносимо близких. Они пели для нас, они провожали нас в путь, они желали нам любви и сил. И большой смелости. Я стояла на коленях, и не было ничего во мне, кроме сердца. Герцог вошел, как всегда, последним, но не припал к стопам Рида, а остался между мной и Шальмо. Я смотрела на Герцога снизу вверх и не понимала - как не понимаю и теперь, - какая бывает благодарность за такие приглашения. Я тихонько потянула его за подол, мы встретились взглядами. Грусть и радость прощания, из которого состоит все время, что мы дышим, придали мне сил и вновь ответили на незаданный вопрос.
        Потом мы сидели все вместе, обнявшись, не разговаривая ни вслух, ни без слов, и мое племя дышало и пело: «Мы еще встретимся, не бывает прощаний». И я проваливалась в эти карие, зеленые, стальные, синие глаза, падала и не находила дна.
        А за столом все уже дурили как ни в чем не бывало. Я поначалу смущалась и пыталась грустить, но Райва шепнула мне на ухо:
        - Пока все живы, праздник неминуем, так начинайте же готовиться, немедля! Это просто первый этюд, дальше все будет буднично. Запоминайте.
        И когда подали фрукты, на своей тарелке, среди любимых фиг, я увидела ожерелье: восемь малых и одна огромная бусина, нанизанные на суровую темно-синюю нитку. Подарок крошки Янеши, верное дело.
        - Это вам, маленькая меда, - счастливо заулыбалась она.
        Я тайком поглядела на Райву - пусть солнце высушит подступившие слезы.
        - Ваше племя - в полном сборе. А кто есть кто, угадывайте сами.
        Я перебирала бусины, как четки. Угольно-черная, матовая с таинственными искрами - Ануджна. Серебристая, блестящая - Эсти. А вот и сама Янеша - золотисто-коричневая с шоколадными прожилками. Райва - бездонно-изумрудная. С другого края - медары: Лидан - голубая, морская, переливчатая бусинка, Сугэн - бурая с горячим металлическим блеском, Анбе - цвета весенней травы со случайной оранжевой крапиной… а вот и белая, совершенно белая бусина - без переливов, без блеска, молочной тьмы. Кто это?
        - Это ваш попутчик, меда Ирма! Поймете сами, какого она цвета, подсказок не будет. - И блиссова дочь хитро подмигнула мне.
        Большая бусина посередине горела ночной синевой. В самом сердце этой главной бусины словно тлел крошечный дрожащий огонек, озаряя всю ее тонкими огненными сполохами. Герцог.
        - Янеша, они великолепны… Как мне благодарить вас?
        - Не потеряйте их, грейте в ладонях почаще, меда Ирма. И мы всегда будем знать, как сильно вы любите замок и… всех нас, - почти прошептала она. - Мы будем знать, что странствие ваше еще не окончено.
        Я надела оберег, спрятала его под ворот, и незримый свет девяти сфер озарил меня, согрел, обнадежил.
        Но вот наше время пришло: в залу вошел слуга и сообщил, что лошади запряжены и ждут у крыльца. Все поднялись прощаться. Герцог церемонно поклонился:
        - Меда Ирма, медар Шальмо. Время ехать. Ваш новый урок начинается.
        У нас было ровно сто мгновений ока на сборы и переодевания. Тоска расставания вновь заслонила мне солнце тяжкой багровой тучей, и я повторяла про себя слова Райвы - чтобы не плакать, чтобы верить. Они же все уезжали и возвращались, значит, уеду-вернусь и я.
        Залитое солнцем крыльцо, свежие сытые лошади. Все сказано, прощанье бессловесно: мы уже в седлах, я и Шальмо, подо мной - та самая Любовь, она помнит меня и сегодня смирна и добродушна. Замок грезит в лучах лета, как многие сотни лет до этого дня, безмятежный, незыблемый и, кажется, вечный. Скажите мне, серые камни, я ведь правда вернусь? Вы станете ждать меня? Вы всё еще, может, ждете, что вернется хозяин Арриду?
        Герцог стоит у моего стремени, и я слышу его безмолвную речь:
        «Скажите, Ирма… Вы любите его, если по правде?»
        Шарад никогда не становится меньше, вспомнила я.
        «Н-не знаю… Не уверена, что понимаю вас, медар».
        «Ирма, уж не думаете ли вы, что я про Шальмо?»
        «Как радостно, как привычно изумляться рядом с вами, Герцог. Тогда о ком речь?»
        «О Риде, меда, только о Риде!»
        «Но ведь… Его же уже давно нет в живых!»
        Шальмо старательно не вмешивался в наш обмен мыслями, лишь улыбался лукаво.
        «Ну вот - выходит, Анбе зря загадал вам свой ребус… Не стоит выбрасывать их из головы: вдруг кто-нибудь когда-нибудь подарит вам ключ?»
        Я вспомнила наш разговор с Анбе - тогда, на галерее, в дождливую зимнюю ночь. Мой ангел-хранитель говорил тогда что-то о вкусе Рида во всем… О том, что Рид - это всего лишь название вкуса… И еще - «как дышать».
        «Вот видите, меда. Поэтому нет нужды всякий раз называть имя того, кто рядом с вами. Кем бы он ни был - Шальмо или нет. У меня плохая память на имена. И для простоты я запомнил всего одно. Так проще. Как дышать».
        - Сулаэ фаэтар! - промолвил Герцог вслух, и мы тронули поводья.
        Нет! Погодите! Как я могла позабыть?
        - Медар Герцог! - Мне показалось, что стены замка ответили мне тройным эхом.
        Он уже взялся за ручку двери, но обернулся.
        - Да?
        - Прошу вас - последний вопрос!
        - Вы ненасытны, маленькая меда. Слушаю. Но пока вы живы - не бывать последнему вопросу.
        - Скажите же, каково же мое дело?
        Герцог улыбнулся и ткнул указательным пальцем на мою седельную сумку. Я лихорадочно расстегнула ремни и вновь перебрала все, что в спешке туда побросала. Пара флаконов с духами, сухая синяя роза моего заточения, две записки от Герцога, синий замковый плащ (моя драгоценность!) и… два пухлых дневника… Объяснений не будет: Герцог уже скрылся за тяжелыми дверями замка.
        Шальмо мягко тронул мою руку:
        - Нам пора, Ирма, едем.
        Мы шагом ехали меж Рубиновой и Бирюзовой долями парка к воротам, за которые я так давно не выбиралась долее чем на день. Фонтаны цветущего дрока провожали нас в путь. И лишь когда в гомон и щебет птиц впитались басовый скрежет отпираемых привратниками запоров и еле слышный скрип петель и огромная ненаписанная еще мной книга замковых ворот распахнулась передо мной вовне, я наконец услышала Герцога.
        Сфаилли[39 - Сфаилли (дерр.) - в дерр. драматургии: условный конец пьесы; буквально означает «начало чего-то другого». В дерр. яз. однозначного и внеконтекстного понятия для обозначения конца чего бы то ни было не существует.]
        Интерлюдия
        - Сколько тут томов?
        - Двадцать тысяч? Пятьдесят? Гораздо, гораздо больше, чем я в силах даже начать воображать прочесть - хотя бы на одну сотую. Мне просто нужно, чтоб их было много…
        - Я с этой же целью смотрю на звезды.
        - Именно. Очень подправляет перспективу.
        Они лежали рядом на полу, на дне уходящей во тьму восьмиугольной шахты, составленной из книжных стеллажей. Матовый свет напольных электрических канделябров накрывал их призрачным куполом, выше которого плавала мгла, напитанная пылью и сладким духом бумажного тлена и бессмертия. Над размытой линией света позади шеренг книг копошились и хихикали хобы. Эган собрался было прикинуть, сколько их тут сегодня, но быстро плюнул: хобы передавали друг другу один и тот же голос и, судя по звукам, играли в расшибалочку или занимались чем-то еще донельзя подвижным, при этом мучительно стараясь не слишком шуметь, отчего из недр полок доносился сдавленный гвалт, какой бывает в детском саду в тихий час. И все же без катаклизмов не обошлось: со сравнительно небольшой высоты Эгану на живот плюхнулся миниатюрный том переводов Тютчева на фернский. Обормоты неуклюжие. Эган повертел в руках это нелепое издание. Из страниц выпорхнул сухоцвет - крошечная синяя роза. Сельма состроила учительское лицо, забрала у Эгана книгу и цветок, заложила им какое-то стихотворение и сунула книгу в стеллаж, не глядя.
        - Как ты попадаешь на верхние полки?
        - Сверху. Там строительная люлька на тросах, отсюда не видно, если темно.
        - Я же не увижу это место больше никогда?
        - Почему я раньше не замечала в тебе этой драмы? «Никогда», - передразнила Сельма и фыркнула. - Кто может запретить тебе видеть что бы там ни было?
        - Тогда дай почитать что-нибудь, в следующий раз привезу, отдам.
        - Тебе своих мало?
        - Мне для эксперимента.
        - Бери.
        Эган неохотно встал - лежать было тепло, красиво и сонно, снял с полки первый попавшийся том. «Оптика в астрономии» Кеплера.
        - Что там?
        Он протянул ей книгу.
        - О! У тебя есть такая?
        Эган рассмеялся.
        - Понятия не имею. Его «Тайна мироздания», кажется, есть. Но не читанная.
        - Ну явно.
        С полок пискнуло, звякнуло, в воздухе плеснул беличий хвост пыли. Эган зажмурился, чихнул, а, открыв глаза, обнаружил, что они с Сельмой - уже в доме на дереве.
        Меловые утесы посерели - приготовили и загрунтовали полотна к цвету. Звезд почти не стало. Ночь задышала мельче, разбавила небо предрассветной водой. В воздухе завозилась весна. Сельма потянулась, зевнула и уползла на четвереньках внутрь. Эган болтал затекшими ногами и таскал из деревянного ящика, свисавшего с соседней ветки на веревках, мятное печенье. От него внутри становилось так же зябко, как снаружи.
        - Ты спать сейчас будешь? Или потом? - послышался изнутри голос Сельмы.
        - Я думал, мы посмотрим рассвет.
        - Хорошо, - отозвалась она, но не вылезла. - Позови, когда начнется.
        Все получилось. Все опять получилось. Эган надеялся, что Сельма иногда при нем думает так же.
        - Мне нужно позвонить.
        - Хм.
        - Никак?
        - Это срочно? Ни дня без вмешательства, да?
        Эган повернулся, вгляделся в теплую тьму домика.
        Ничего не увидел, улыбнулся.
        - Сельма, мне надо.
        - Напиши открытку, Пука утром отнесет, - услышал он откуда-то снизу, от кромки воды. Звук так не распространяется.
        Эган сунул руку в ящик с печеньем, нащупал в нем картонный прямоугольник.
        - Я надумал отправить приглашение. Спасибо.
        Часть III
        Долго и счастливо
        Вместо послесловия к переводу повести Ирмы Трор
        Саша Збарская
        Всякое тело продолжает удерживаться в состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние.
        Первый закон Ньютона
        Этот текст меня подвигли написать, желая того или нет, три не знакомых друг с другом человека: меда Вайра, которую я никогда не знала и, не исключено, никогда не узнаю, Федор, который во все такое не верит, и Лев Александрович, инопланетный седой писатель-волшебник, прочитавший когда-то Ирмины дневники и не раз повторивший, что следует дорассказать о людях, про которых пишет Ирма. Хотя бы потому что они этого заслуживают. Есть и две идеальные музы, но их я не стану называть - это их тайна, не только моя.
        Все это произошло годы спустя после того как дневники Ирмы Трор были изданы[40 - Трор, Ирма, «Мой настоящий Риду». М.: Гаятри, 2005. Пер. С. Збарской.]. Ей, Ирме, важно было написать - и только, а на публикацию ее подбили друзья, чьим расположением я очень дорожу. Это была ее первая, но не последняя книга. Однако, к моему всегдашнему огорчению, никакой совместной истории у меня с ее друзьями не было, пока не случилась та, о которой, среди прочего, здесь пойдет речь.
        Альмош позвонил, как у него это принято, ближе к рассвету. Он редко представлялся: венгерский акцент работал звуковой визиткой.
        - Саш, Ирма ушла. - Вместо «здрасте», но сразу же: - Сулаэ фаэтар, пардон.
        Безжалостно бужу заспанные мозги. Ирма ушла. В сотый, простите, раз? Что ему сказать в ответ? Что спросить? «К кому?» Идиотский вопрос, ответ на который я слышала сто минус один число раз. «Куда?» А ему почем знать?
        Меня всегда интересовало, почему и зачем люди в некоторый миг «икс» пытаются поменять себе жизнь, когда все в ней ладно, во многих или даже во всех смыслах слова. Когда эпиграф поутру не «остановись, мгновенье», как могло бы показаться, а наоборот - «мгновенье, брысь»? Какие такие внутренние чародеи прерывают вдруг молчание и предлагают - или требуют - немедленно обратить текущее настоящее в замершее прошлое, заменить его на какое-нибудь, иногда - какое угодно - другое настоящее? Когда все плохо, или неправильно, или скучно, тогда понятно. А когда нет?
        - Ты как сам?
        Пауза.
        - Ну как… Трудно. Я ж не Коннер Эган. Для меня в ней всегда Рида больше, чем во всем остальном. - Только не скажи сейчас, Альмош, «вместе взятом», не сделай вложенное множество равным большему. Герцог бы поглумился на славу. Счастье, что по телефону никто из этих чудиков слышать несказанное не умеет.
        - Хочешь - приезжай. Рассветной Песни не обещаю, но кофе налью. Ну или что ты пьешь утром.
        - Через час приеду. Не одевайся. - Внутрикомпанейское символическое присловье.
        Несколько лет назад, во время одной знаменательной попойки на мосту Дез-Ар в Париже именно Альмош, в прошлом - вольнослушатель лекций по физике (факт, который меня всегда порядком забавлял), вложил мне в голову концепцию квантующейся судьбы. В большой компании мы всю ночь хлестали красное, играли в «вопрос или действие», целовались вперемешку и трепались, как школьники. И ближе к утру, совсем уж до визга пьяный, но на удивление отлично вязавший лыко, Альмош сообщил мне конфиденциальным свистящим шепотом, что все самое важное и прекрасное в жизни происходит внезапно, а все эволюционное, предсказуемое, очевидно причинно-следственное - вторично, несущественно. Я, будучи в почти аналогичной кондиции, оценила это заявление как «коэльо-формулу» и проигнорировала. Но когда к полднику следующего дня наступило-таки долгожданное отрезвление, мое штормившее сознание первой навестила именно эта его сентенция. И с тех пор не могу отделаться от привычки сортировать любые события в своей жизни на квантовые и эволюционные. С некоторого - не первого - раза исчезновения Ирмы стали, без сомнений, проходить по второй
категории. Но этот последний побег вдруг показался мне квантовым. Альмошу, очевидно, - тоже.
        Через час после звонка этот стареющий демон сидел в кресле напротив, цедил, по собственному желанию, пустой кипяток из чашки и почти отвлеченно рассказывал мне историю, мало отличавшуюся от той, что я слышала от него о предыдущих Ирминых исчезновениях.
        Лет двадцать пять назад с Ирмой приключилось совершенно квантовое событие: ее занесло в одно удивительное место, которое все, кому довелось там побывать, называют «замком». Эту своеобразную, очень тихо живущую и никак не афиширующую своей дислокации общину держит некто Коннер Эган, по прозванию (или по действительному титулу) Герцог. Тогда я не знала, где она располагается, теперь у меня появились некоторые призрачные шансы даже нанести туда визит, но об этом после. На впрямую заданный вопрос ответ всегда бывал один и тот же, без вариаций: «Пригласят - узнаешь».
        Одновременно на территории коммуны, как следовало из Ирминых текстов, обитало до девяти учеников. Одни приезжали и уезжали, другие же оставались в замке неопределенно долго, некоторые - немногие - прибыли невесть когда и по сию пору живут там постоянно. Я однажды поинтересовалась у Шенай, почему все-таки девять, а не пять или двенадцать. У Ирмы в тексте никаких толкований я не нашла, а когда, при переводе еще, написала ей про это письмо, ответа не получила. Шен прыснула и ответила вопросом на вопрос: какую именно нумерологическую трактовку мне занимательнее было бы узнать? Девятеро достойных? Девять муз? Девять планет? Девять врат тела человеческого? Наваратна? Я фыркнула и сказала, что не может же это число быть случайностью. Шен пожала плечами и спросила, какое это имеет значение. «Ну, просто интересно». - «А, понятно». Как обычно.
        Личное наставничество Герцога, со слов очевидцев и по моим собственным наблюдениям, являет невероятную ценность для его учеников, в том числе - но не исключительно - потому, что он умеет неким загадочным образом прозревать призвание человека, и замок представляет собой нечто среднее между монастырем и творческой лабораторией, с прекрасной библиотекой и многочисленными мастерскими. Замок - удивительный автономный союз людей, на солнечных батареях, со своим огородом и хозяйством, там творят для коллекционеров фантастические произведения искусства; про их посуду говорят, что в ней ничего не прокисает и что бьется она, только если хотеть разбить. У меня оттуда чашка, проверяла - сплошь правда, не врут. Пишут музыку к кино и театру, ведут свой подкаст, проектируют какие угодно декорации, море заказов, дел невпроворот. Герцог сам снял несколько фильмов, все фестивальные, на «Сандэнсе», говорят, к нему относятся как к сверхчеловеку. Из смутных полунамеков я поняла, что есть и небольшой фонд стипендий - община поддерживает несколько творческих мастерских по всему миру, но это все очень приватно.
        Герцог исповедует занятную религиозно-философскую доктрину, подробности которой Ирма изложила в своих дневниках, поэтому я, пожалуй, воздержусь от пересказа. Кроме того, мне отчего-то всегда казалось, что формализовывать подобные системы означает убивать их, а этот цветок, даже если он цветет не на моем подоконнике, неисповедимо дорог и ценен мне живым, не рассеченным на составляющие. Скажу только, чтобы дальнейшее было понятно, что центр этой мировоззренческой картины - существо по имени Рид, получеловек-полубог, которого с некоторой натяжкой можно назвать вселенским гением творчества.
        Вылазки из коммуны во внешний мир называются «выездами на этюды». Для Ирмы и Шальмо в свое время эта вылазка оказалась совместной и затяжной. Шальмо это более чем устраивало: неброская внешне и всегда словно слегка затуманенная, Ирма ухитрилась, сама о том долгое время не подозревая, выкрасть сердце Шальмо. Он нашел свою музу, а с персональной миссией ему в свое время подсобил Герцог: Шальмо был (и есть, да не оставит его вдохновение) прекрасным актером. От Рида, как у них принято говорить. Славы он не стяжает совсем, его стихия - уличные театры. А вот у Ирмы все оказалось сложнее: ей призвание практически на блюде поднес Герцог, и, сдается мне, в некотором смысле решил за нее, чего ей добиваться - Герцог счел Ирму писательницей.
        Ни я, ни тем более наши общие друзья не считали это Герцогово видение ошибкой: у Ирмы получались блистательные журналистские очерки, о театре - имея богатую натуру перед глазами - она писала много, добротно и с большим сердцем. Ей отлично давались портреты людей, с азартом филателиста она собирала личные человеческие истории, в интервью себя чувствовала как рыба в воде - любила всех своих визави чистой, свободной от бухгалтерского учета любовью внеземного пришельца. Жизнь на колесах, без «порта приписки», по выражению приморской девы Маджнуны, еще одного члена старой замковой когорты. Альмош почитал себя имманентным приезжим и перехожим, а Ирма, в меру оскандалившись побегом из дома, в целом тоже не тяготела к оседлости. Их цыганский образ жизни дал ей возможность писать всякие очерки путешественника и публиковать их время от времени в разной толщины журналах, а чуть позже - там и сям в сети. И Герцог ни разу не уточнял, каковы должны быть объемы и жанры ее публикаций. Но Ирме отчего-то привиделось, что мир (и Рид, раз уж на то пошло) ждет от нее книг. Больших текстов. И от этого личная ее жизнь с
Шальмо регулярно сбивалась на штрих-пунктир.
        Если в девятнадцать лет тебе начисто перерисовывают карту реальности, трамвай судьбы сходит с рельсов, сбрасывает слепые стальные колеса, отращивает гусеницы и превращается, судя по всему, в вездеход. Хочется сесть на перекрестке всех дорог и упиваться потенциальными возможностями, ничего конкретного при этом не выбирая. Весь кинетический ресурс при этом с тихим шелестом уходит в песок. Поначалу так и было: в вечных разъездах с Шальмо Ирма двигалась с потоком, без всяких усилий, свободная от бремени выбора. Ирмина инерциальная система отсчета перемещалась вместе с нею, и сама она поэтому всегда оставалась в нулевой точке - в перманентном покое.
        Но года четыре спустя после того как покинули замок Ирма и Шальмо, провидение совершило кувырок через голову: «на этюды» по-крупному выехала Маджнуна. Поисковики сдали ей Ирму с первого запроса, Маджнуна вытащила ее на свидание в одно идиллическое дублинское кафе и там вкрутила Ирме концепцию пяти приоритетов, в результате чего Ирма вдруг вообразила, что должна уже наконец сделать какой-нибудь выбор. Маджнуна рассказала, что, говоря строго, у любого человека есть всего пять больших дорог во внешней жизни, и идти можно, если хочется прийти и если не врать себе, только по одной, а остальные навещать раз от разу, каникулярно. Дороги эти - семья, карьера (или слава), чистое сотворение за деньги, бессребреническое чистое сотворение и стяжание духа. Со слов Маджнуны, они никогда не совмещаются в одно, невзирая на очевидную возможность сотворения в семье или стяжание духа в чистом сотворении. Привкус драмы и обреченности в любой концепции Маджнуна считала критерием истинности. И еще ей страшно нравилось судьбоносить - влезать со своими концепциями в чьи-нибудь размягченные мозги и глядеть, что из этого
выйдет. Прослушав однажды от нее примерно часовой экскурс в теорию организации космоса и хаоса и неделю потом проходив в пьяном ощущении, что меня посвятили в окончательную версию устройства вселенной, я спрашивала у ребят, готова ли Маджнуна отвечать за последствия своих выступлений. Получила ответ с кучей гнусного хихиканья: Маджнуна считает, что крепкую голову не размочишь, а рыхлую не жалко. Из нее, мол, вывалится все равно, что ни положи.
        В общем, Ирма под сильным впечатлением от того разговора выбралась из кафе, потерянная и заново найденная, смешалась с толпой и… ушла в первый раз. В ту пору Альмош решил, что она вернулась в замок, и попытался снестись с Герцогом. Попервости ему плохо давалась разлука с персональной музой, и он решил, что вот узнает сейчас, где она, даст ей небольшую передышку - и поедет забирать. Ни тогда, ни теперь ему и в голову не приходило, что Ирма не хочет его видеть. И, насколько я знаю с полуслов Ирмы, так оно и было - не от Альмоша она, конечно, убегала. Тогда на мой нелепый вопрос: может, ей Эган нужен, а не ты? - он невесело (и не грустно) усмехнулся и сказал, что даже если бы она далась, Герцог бы не взял. Очевидно было, что Альмошу не хотелось развивать эту тему, но я, демонстрируя чудеса бестактности, спросила в лоб: что же, недостаточно хороша наша Ирма для Коннера Эгана, только для тебя - лучшая? Ожидая и провоцируя пикировку, получила прекрасное, точное, сказанное почти беззвучно: «Она не лучшая. Она единственная».
        Герцог тогда не вышел на связь, никак. Ходили слухи, что у Герцога есть некий секретный телефонный номер, который известен только Вайре, но та не покидала замка уже много лет, и с такими людьми никогда не знаешь, они еще тут или уже сместились по траектории Земля-Кассиопея без обратного билета. Тогда Альмош выехал без предупреждения, но Герцога в замке не застал, равно как и Дилана с Шенай. Маджнуну же, как было сказано, уже вынесло на внешние просторы, и никто из оставшихся Ирмы не видел. Новеньких добрали до положенных девяти, но на них Альмош не обратил толком внимания: он искал свою женщину.
        Дилан, старый дружбан одного моего бывшего однокашника, печатая шаг, возник в моей жизни, как и все самое в ней лучшее, совершенно случайно - на какой-то факультетской вечеринке, куда означенный однокашник приволок его прямо из аэропорта. Он-то, Дилан, позднее и сосватал меня Ирме переводчицей - примерно лет через пятнадцать после того, как они с Альмошем выбрались из замка в широкий мир. К переводу предлагался Ирмин дневник, который она полгода вела в замке. Я тогда находилась на излете некоего, как впоследствии оказалось, сверхценного и предельно странного периода собственной жизни, и Ирмины трепетные отчеты о том, как очень похожие на факты моей биографии вещи происходили с ней в замке, среди прочего, показались мне бесконечно родными и понятными. И я засела возиться с текстом. Объем там был довольно скромный, и через пару месяцев все было более-менее готово. Автором Ирма оказалась невероятно покладистым, если не сказать - безразличным: время от времени создавалось впечатление, что текст писала не она, а некий малознакомый ей человек. К редакторской правке относилась как к стрижке ногтей, -
смиренно и отсутствующе. Всего раз я ощутила некоторое напряжение на том конце провода (мы утверждали правку по телефону): я попросила уточнить, хоть в паре слов, ее отношение к Герцогу. Ну, женское отношение. Она отказалась наотрез. Без аргументов, не споря, просто сделала вид, что не расслышала. Я вымарывала повторы, сокращала количество эпитетов с пяти до двух, дробила предложения, в паре глав поменяла местами абзацы (последнее уже исключительно ради проверки реакции). Никакого сопротивления. «Саша, вы же знаете русский лучше, чем я. Я вообще его не знаю, - шутила она. - Сделайте так, чтобы русский читатель меня понял, ладно? Как это по-русски? Отсебятина? Давайте отсебятину. Она же есть у вас, отсебятина, верно?»
        Потом мы встретились в Осло, поехали с какими-то ее друзьями во фьорд Ботн, в деревню из двух домов, в гробовую тишину полярного лета. Ловили треску и спали, когда зашторено. Это был ее второй побег от Альмоша. Меня она пригласила под жестким условием не выдавать места ее локализации «никому из наших». К концу первого дня этих крайне-северных каникул она заперлась в одном доме, вывесив табличку: «Пытаюсь писать. Живите чуть-чуть без меня». И я весь день шлялась среди кривенького леса, браконьерски собирала слегка недозрелую морошку, а вечером мы с ее друзьями пекли блины и ели черничное варенье из гигантской пластиковой банки от «Тиккурилы». Говорить было почти не о чем, и норвежцы травили анекдоты про себя самих. Запомнился только один, самоироничный: желая сделать национальный комплимент, я для поддержания разговора сказала, молодцы, мол, вы, норвежцы, - хоть и терпели столько веков, но вот же выгнали шведов со своей территории двести лет назад. На что мне честно ответили, что никто никого не выгонял, шведы сами ушли: им с норвежцами стало скучно. Решили, видимо, сделать себе новое настоящее -
шведы, не норвежцы.
        Двое суток спустя Ирма Трор вылезла из затворничества, голодная как черт и тихая-тихая. Съела все, что нашла на кухне, и командным голосом велела собираться домой. Все смиренно послушались, и вот мы уже забрали свой катер где-то на полпути между деревней и океаном и дернули в Бодо. По пути Ирма настояла на заезде в городок, где Гамсун писал свой «Голод», там мы обожрались - по ее же инициативе - козьего сыра, а к вечеру были в Бодо, скучнейшем новоделе, отстроенном после войны заново, - неисправимо милитаризованном городе с таким же аэропортом в самом центре, что придавало городскому пейзажу сходство с лицом Терминатора, если смотреть сверху, с ближайшей горы. В Бодо Ирма села в поезд и уехала в Трондхайм. Никто не удивился - кроме меня. Это позже я привыкла к ее манере исчезать и появляться в режиме чеширской улыбки.
        - Ты знаешь, что «троре» по-датски - «предполагать»? - спросил меня как-то Дилан.
        - Теперь знаю.
        - Ну и вот. У меня в мобильном она забита как «Предположите Ирму». Смекаешь?
        - Правильнее, кажется, все-таки «Ирма предполагает», разве нет?
        - Нет. Ирма у нас страдательный залог.
        - Залог чего?
        - Ты у нее у самой спроси, чего она залог. Ну или у Альмоша.
        - Да ну тебя. Вы все так общаетесь?
        - Кто «все»?
        - Ну, которые из-под Герцога.
        - А ты грубиянка, Саш. Кто бы мог подумать.
        - Скажи еще, что обиделся.
        - Повтори-ка последнее, никак к твоему произношению не привыкну.
        - Обиделся, говорю.
        - Не знаю такого слова.
        …Дилан практиковал прикладное искусство. Они с Шенай творили невообразимое из любых, самых простых предметов и выставлялись и в разных МОМА, и в заштатных кафе где-нибудь в Гамбурге. Им было все равно, кто и где смотрит на их «поделки», как они их называли между собой. Дилан колдовал за гончарным кругом, сутками не вылезал из мастерской, из его посуды ели и пили все наши общие друзья. Как я уже говорила, сидр не портился в его кувшинах даже на прямом солнце, и никакое мое знание естественных законов природы не могло объяснить этого феномена. Шенай делала из мелких бусин, осколков бутылок и другой блестящей дребезги что угодно - от многометровых панно до микроскопических сережек. У нее были вечно изрезаны пальцы, царапины не успевали заживать, поверх ложились новые, но на вопрос, как ей вообще, не больно ли, ответ был всегда один: оголенное лучше чувствует. Было у них что-то с Диланом, помимо общей мастерской, или нет, не моего ума дело, но однажды, совершив оплошность и довольно громко подумав об этом в их присутствии, я немедленно огребла: «Да-а-а! Между нами ничего, совсем ничего, глубокий
вакуум! Ближе не бывает!» И так всякий раз.
        Дилан рассказывал, как учил Ирму лепить горшки. На гончарном круге, все как положено. И сколько, цитирую, всего «протекло» из Ирмы и в нее, пока он ей руки ставил как надо. Про это я читала у автора, да. Признаться, не вполне могу понять, с чего меня так остро интересовало, какого именно свойства были отношения между мужчинами и женщинами в этой компании и почему столько времени потребовалось, чтобы осознать, насколько комичен и пуст этот интерес. Только проведя, по случайному стечению обстоятельств (мы как-то изобрели повод сгонять на машине во Львов - только чтобы иметь возможность трепаться много часов подряд, скользя вдоль пустынных малороссийский второстепенных трасс), одну ночь рядом с Энгусом, который с небольшой натяжкой годился мне в отцы, я наконец уяснила, какова вообще природа связей между этими людьми. Но пересказать это ни тогда, ни сейчас, увы, не в состоянии. Русский мне тут с презрением отказывает. Дерри только и спасает, но его мало кто знает.
        Про Энгуса, как, впрочем, и обо всей этой братии, - разговор отдельный. Из дневников Ирмы стало известно, что он был женат минимум один раз, очень давно, и своими руками тот брак разрушил. Знала я также, что «на этюды» он уехал, среди всех «студентов» своего созыва, последним. Совсем недавно осел в Канаде, где-то на северах, живет бирюком, подрабатывает перевозками и очень хорош с любым железом, вплоть чуть ли не до кузнечного дела. Нахватал и еще каких-то ремесел, может починить любой механизм. Играет на нескольких ударных инструментах, все - сплошь экзотика. На любые вопросы о своем прошлом до замка отвечает с улыбкой и не то чтобы скрывает что-то, но умудряется всякий раз запорошить словами так, что вопрос расплывается и тонет в пучинах разговора. Зато о музыке, о странствиях и о книгах с ним можно было трепаться часами. До встречи с Энгусом я думала, что долгие разговоры могут быть либо о прошлых событиях в жизнях говорящих, либо об абстракциях, больших и малых. Энгус доказывает мне на каждом свидании, что я заблуждаюсь. Он редко пишет и звонит, но примерно каждые полгода за последние лет
шесть устраивает так, что мы видимся то там, то сям - и проводим пару дней вместе. Где-то к третьей такой встрече я поняла, что подсела. Они нужны мне, эти странные свидания, когда мы шляемся весь день по тому городу, где назначено, сидим в кафе или в кино, сначала он рассказывает, я слушаю, а когда он умолкает или начинает задавать вопросы мне, наступает самое непостижимое: он слушает и смотрит на меня так, что я внезапно и с дневной ясностью осознаю, что простой факт моего существования - необходимый и достаточный повод для того, чтобы мироздание, скрутившись в подвижный поток, какой камень точит, изливалось на меня, звеня и смеясь, через эти очень, очень старые глаза, и в потоке этом я каждую секунду ощущаю себя неоспоримо, вечно, бескомпромиссно любимой. И от этого жизнь со всеми ее смыслами предстает вдруг понятной и изумительно простой. Только с Энгусом мне удается хоть ненадолго превозмочь неистребимый зуд поскорее превратить настоящее в прошлое, только с ним мне хватает объема легких, чтобы вдыхать то, что есть, пока оно есть. А не сладковато пахнущую гнилью пыль памяти. С ним время уходит
вертикально вверх, не тратя на взлет расстояний, и ни одно зрелище, видимое или нет, в этом мире не пробуждает во мне столько священного ужаса - и счастья. Дурацкая же часть этой истории сводится к следующему: я никак не соберусь ему рассказать, что такое он со мной творит. Отчего-то не уверена, что ему это нужно.
        В один из последних разов Ирма растворилась в Аризоне, на «Горящем человеке». Маджнуна, постоянный резидент подобных сходок, настучала Альмошу, что видела Ирму, мельком. К тому времени Альмош уже перестал гоняться за своей дамой сердца по всему глобусу и научился спокойно ждать, когда сама вернется. Ирма воротилась тогда бритая наголо, дочерна загорелая и совсем уж потерянная. Альмош принял ее, как всегда, с цветами и мороженым, как любимое чадо из пионерлагеря. И она опять сделала вид - или в самом деле так чувствовала, - что ничего особенного не произошло: ну уехала на пару месяцев без предупреждения невесть куда, подумаешь. Может показаться, что все это - капризы, эгоизм и непростительная детскость, люди так не поступают с ближним своим, попирается священное правило близкого человеческого общежития - «не навреди». Но вот нет. Как хотите. У этих - нет. Я бы не смогла. Но я - не они.
        - Мне почему-то кажется, что на этот раз она не вернется. - Альмош не меняется в лице, будто говорит о том, что сегодня, в отличие от вчера, будет дождь.
        Молчу. Молча разговаривать не умею. Интересуюсь:
        - Что будем делать?
        - Надо, да, вероятно, что-то сделать. Верно. Но что? И з-зачем?
        Когда он так спрашивает, мне кажется, что он меня чувствительно младше и мне его сдали, как бонне, пока родители ушли смотреть свежее кинцо. Но это ложное впечатление: дети, истинные и внутренние, задают самые прямые и честные вопросы.
        - Ну как… Хоть понять, чего она хочет. Она же не говорила никогда.
        - Да и так понятно. Ей писать надо, одной.
        - И что она написала за эти… э-э… скажем, десять лет? Ну серьезно, Аль.
        - Мне нравится, как ты все любишь сокращать. И упрощать.
        - Не отвлекайся. Тебе как актеру-людоведу должно быть интересно, что такого происходит в голове у женщины - не посторонней тебе женщины, между прочим…
        - Посторонних женщин не бывает. И я не бабник, как тебе известно.
        - А мужчины посторонние бывают? Хоть это и не имеет отношения к делу.
        - Тебе виднее, ты - женщина. Но думаю, что посторонние - это те, которые не открывают. А которые открывают - те свои.
        - Что открывают?
        - Дверь в себе. Тебе. И сидят за дверью и ждут, когда войдешь. Которые открывают и потом носятся за тобой - наверное, тоже немножко посторонние. Так?
        - Ты у меня спрашиваешь? Это у тебя прямая линия с Ридом.
        - Не заставляй меня произносить… как это?… эзотерическую чушь.
        - Что, типа, «у всех есть»?
        - Вот зачем ты это? Банальность - худший вид пошлости. Не я придумал. И считай, что не я сказал даже.
        - Отмыть от рук - и вполне годная мысль получается, что такого. Прописное от затасканности не становится менее прописным.
        - Ну, то есть ты сама с собой договорилась уже, как мне кажется. Положу в мешок, отвезу в замок и сдам Герцогу на поруки, допрыгаешься.
        - На кой ляд я ему нужна? Я ж не самородок, вроде вас всех. Я простая смертная с бессмысленным существованием.
        - Дура ты, Саш, от Рида, - беззлобно, совершенно беззлобно говорит, эдак между прочим. Сколько в этом любви, а? - Любви в этом масса. Гениальная бестолковость - бутон блистательного цветка виртуозного ученика. - Узнаю стиль замкового общения - еще в Ирминых текстах не понимала, как с этим нужно обращаться: на русском пришлось покрутиться, чтобы не вышло совсем уж оголтелой выспренности. Это на фернском всё сносно, а на дерри так и вообще уместно и восхитительно. Без сарказма говорю.
        - Чему, чему меня учить, Аль? Короче, вернемся к нашим Ирмам. Я же не могу ее искать сама - ваши не поймут.
        Вздыхает. Не сдаюсь. Мне самой интересно.
        - Ладно. Только ради твоего естествоиспытательского голода, не ради меня. И уж тем более не ради нее. Если она решила уйти совсем, я последний, кто сможет ее удержать. Да и не хочу я - всем от этого только хуже.
        Прятки с Ирмой начинаются, по крайней мере, всегда с одного и того же: с дозванивания «своим». «Свои» встают с зарей, так что приличное для звонков время линейно зависит от времени года. За окнами апрель, в семь утра уже все на ногах, верное дело. Вайра за пределами списка - она в замке, и в ее жизни уже давно происходит что угодно, кроме событий, новостями она не то чтобы не интересуется, а просто плывет над их поверхностью, на восходящем воздушном потоке. Далее - Маджнуна, Дилан (вкупе с Шенай, знает один - знает вторая), Энгус (сложнее, мобильным он не разжился, Интернет не провел, только по домашнему), Тэси - немая, к ней надо ехать или сообщения в телефон строчить; Беан - самое верное дело, он не только с людьми умеет разговаривать, как я знала из Ирминых текстов, хотя в Святого Франциска на публике играть очень не любит, но если нужно, то и у птиц спросит, и у тополя, и у ясеня. Обычно хотя бы кто-то что-то слышал, знал через третьи руки - от других учеников других герцогов, в основном, и я не переставала удивляться масштабам осведомительской сети «выпускников» и всеобщему ненавязчивому
пригляду за всеми. В самом крайнем случае можно было попытаться звякнуть непосредственно герцогам и даже одной герцогине (вот это уж совсем крайний-раскрайний случай: эта самая герцогиня устно вообще практически прекратила общение несколько лет назад, в ее португальском имении собирались сплошь виртуозы-невербалы). Была и еще одна община, под Амстердамом, куда меня даже разок занесло, но тамошний герцог в качестве всеобщей практики культивировал тот род либертинства, который даже Маджнуне с ее полной расторможенностью казался некоторым перебором, а мне и подавно. Ирма же покрывалась пятнами при одном упоминании. Но амстердамская братия - самая информированная: эта армия любовников вербовала добровольных «доносителей» толпами, спаивая, накуривая и залюбливая до полусмерти.
        Ближний круг дружно ответил полным неведением. Самый последний контакт с Ирмой был у Беана, месяца три назад: на какой-то молодежной (!) конференции в Восточной Европе. Что там делала уже очень не молодежного возраста Ирма - другой вопрос: пригласили как консультанта по молодежным СМИ. Беан же там подряжался айтишником, нужны были деньги. Ирма, с его слов, зажигала: танцевала на вечеринках, много и горячо вещала, и пленарно, пардон, и в кулуарах - и даже пережила диво одной ночи с неким юным македонцем из участников (я уже давно перестала спрашивать, откуда им известны такие подробности друг о друге). К подобной информации Альмош - и все они - отнесся односторонне: понравилось ей? Да, кажется, понравилось. Ну тогда прекрасно. Больше Беану добавить было нечего. С остальных же и такого клока шерсти не перепало: судя по амулетам (есть у них у всех такие вот языческие «передатчики» - разные мелкие предметы, которые они друг другу дарят в особых обстоятельствах, по состоянию которых можно судить о делах и самочувствии дарителя), у Ирмы все в порядке, жива-здорова. Но в этом-то никто и не сомневался.
Выловленный же на полминуты в «скайпе» субъект Майкл по кличке Пошлый, из тех самых, амстердамских, - уж если амстердамцы такую кличку выдали, я уж и не знаю, что об этом человеке думать мне, простой смертной, - явно играя бровями, сообщил, что знает, где скрывается наша «нордик шакти», как он выразился, но нам не скажет: он, мол, сам к ней собирался, пока вокруг нет Альмоша. В следующем абзаце Майкл, в традиционной для этой компании манере, перешел к вопросу «что на мне надето», был вполне дружелюбно послан к черту, нисколько не обиделся и предложил непременно звонить, когда и если я окажусь за пределами «пояса верности» - так ему угодно было называть границу Российской Федерации. У него на меня планы. Учуяв, что Пошлый включил верхнюю передачу двигателя совращения, переход на горячечный шепот я, хоть и с некоторым усилием, но не поддержала, и мой визави быстро потерял интерес к разговору.
        У Альмоша нет даже рудиментарной склонности ревновать, насколько мне известно, и потому я могла без всякого риска передать ему содержание этого разговора, но почему-то решила, что не стоит. Потому что Майкл врал как сивый мерин. Так мне отчетливо показалось.
        …С амстердамцами на одном языке и из любого положения умела говорить только Маджнуна. В свои очень приблизительные пятьдесят эта женщина имела «любовь в каждом порту», насколько мне известно, и все до единого ее кавалеры - ее персональные короли. Ни об одном из них она сроду не сказала ни единого дурного слова. Придыхания, впрочем, тоже не демонстрировала. Переход из вертикальной плоскости в горизонтальную для Маджнуны был так же прост и естественен, как смена темы или модальности разговора; она любит приговаривать «не поспишь - не познакомишься». Разговоры с Маджнуной никак нельзя назвать доверительными: доверительность предполагает, что конкретный собеседник хоть в каком-то смысле исключителен, у Маджнуны же весь мир в конфидентах. Майкл Пошлый был одним из сотен Маджуниных королей, и я знала о нюансах его анатомии и манер гораздо больше, чем хотела бы и должна была. Однако в исполнении Маджнуны все эти подробности звучали как сказки тысячи и одной ночи, и осознанием масштабов ее гусарства накрывало сильно после того, как разговор заканчивался. Эта донья-жуан давно и полностью реализовала все
самые немыслимые фантазии - и свои, и чужие - и теперь, по ее собственным словам, «перешла на тренерскую работу». Юные фавориты уже не первый год аплодируют стоя.
        Так вот, никто, кроме нашей царицы шемаханской, не продемонстрировал никаких эмоций ни в связи с исчезновением Ирмы, ни зачем Альмош ее ищет. Такое положение вещей было неотъемлемой частью жизни, как смена времен года: Ирма тут, а потом - где-то. Альмош либо с ней, либо ее ищет. Все в порядке. Нечему сочувствовать, нечему удивляться. Маджнуна просто поинтересовалась, когда уже Альмошу надоест Ирму звать, и предложила съехаться с ней самой, с Маджнуной: она, по крайней мере, не испытывает нужды в уединении, потому что уединение доступно независимо от того, есть кто рядом или нет, в каких угодно составах и количествах. Будничным тоном предложенное - будничным тоном отвеченное: «Спасибо, меда, ты следующая в списке». - «Заметано». Отбой.
        А вот с Герцогом было куда интереснее. Его номером я разжилась, как мне тогда показалось, хитростью: у Шенай разрядился мобильный, и она позвонила ему с моего. Герцог трубку не снял (он вообще редко снимал трубку и предпочитал перезванивать сам), но его номер Шен после звонка - вроде как по рассеянности - не стерла. Сейчас-то я почти уверена: это был ее мне подарок, и она понимала, что делает. Храбрости позвонить Герцогу в первый раз я набиралась несколько месяцев. Придумывала, что ему сказать такого, чтобы произвести на него неизгладимое впечатление человека неглупого и, одновременно, свободного и спокойного. Изобразить «свою», словом. Сейчас мне настолько неловко вспоминать напыщенную околесицу, которую я тогда несла, что, пожалуй, и не буду. Прошел год, прежде чем я смогла написать ему покаянный факс, поскольку мобильной связи Герцог избегал и пользовался только проводной телефонией. Ответа не получила, испугалась, рассердилась, обиделась, напридумывала себе черт-те чего, но время показало, что Герцог попросту не участвует в чужих «бредовых системах», как мне потом объяснила Маджнуна. Особенно,
если эти системы - у не «своих».
        Так или иначе, в тот последний наш обзвон Герцог традиционно не снял трубку, я прослушала, как неизвестный баритон на автоответчике скороговоркой произносит на дерри: «Фарми калас'энти нэссиэ анай»[41 - Благословен тот, кому действительно есть что сказать (дерр.).], и оставила фиону Эгану сообщение. Альмош уехал куда-то возиться с декорациями. Он уже второй месяц торчал в Москве, готовился к какому-то очередному фестивалю самодеятельных театров - подавать на какие угодно гранты в части искусства и получать их ему удавалось так же просто, как и отрабатывать их. Маджнуна через раз именовала его «медар грантоед». А я легла доспать, примостив телефон под подушку так, чтобы не упустить звонок от Самого.
        С Герцогом я не виделась ни разу в жизни - до событий, речь о которых пойдет далее. Мне время от времени казалось, что герцог Коннер Эган (и все остальные герцоги и герцогини, раз уж на то пошло) - фикция, розыгрыш, и что со мной каждый раз разговаривает кто-то из дружков Альмоша, столь же сценически одаренный. Но это иногда. Если я не на проводе с медаром Эганом. Потому что, когда слышу этот голос, эти паузы между словами, этот выговор, я понимаю, что кем бы он ни был - святым, просветленным, виртуозным прохиндеем или вербальным авиатором высшего пилотажа, - это владение речью навсегда останется абсолютно непревзойденным. Искать в сети его изображения совершенно бесполезно - я пробовала: Герцог не фотографируется.
        Звонок я, как ни странно, не проспала. Но собирать мозги в кучу пришлось с утроенной скоростью: с такими людьми разговаривать спросонья - изнурительный труд.
        - Фиона, вам - доброе утро.
        - Здравствуйте, Коннер. - И, спохватившись, добавила: - Медар.
        Трубка улыбнулась:
        - Рад, если так. Ну-с, опять ищете наше золотое перо? - Как называть вот эту тональность? «Любя ехидствует»? «Ехидствует любя?»
        - Надо полагать, она не в замке, верно?
        - Что именно заставляет вас так думать?
        Действительно, что?
        - Видимо, то, что мы ее там находили всего раз, а бомба в одну воронку падает редко.
        - Не аргумент. Она человек, а не механизм.
        - Так она с вами?
        - Она всегда с нами.
        - Герцог, ну серьезно.
        - Зачем серьезно?
        Ну вот как с ним разговаривать?
        - Альмошу плохо без нее.
        - Да? Не замечал. Мне кажется, вы его недооцениваете. А еще мне кажется, что вы оцениваете его по себе.
        Сейчас разговор зайдет в тупик. Мой собеседник не выказывал нетерпения, эфир между нами - полный штиль. И вдруг, сама от себя не ожидала, совершенно не по делу:
        - Герцог, а почему вы не позовете меня?
        Кратчайшая пауза.
        - Потому что вам про себя и так все понятно. А прочие… забавы вам, по моему мнению, не нужны.
        Пауза.
        - Вы, Саша, очевидно, черпаете представление о нашем шапито из Ирминых дневников. Там явный перебор с прилагательными. Вы же сами их и вымарывали.
        - Да.
        - Ну вот. А вы уже большая, и у вас все должно быть в порядке с предикатами.
        - Медар, мы оба знаем, сколько через ваши руки прошло людей еще старше меня. Мы оба знаем, что это для них значило.
        - Вы несносны. С вами надо разговаривать. Хорошо, пожалуйте на вивисекцию. Замок, Саша, - прибежище юных неопределившихся и неюных отчаявшихся. Им есть что менять, догадываются они об этом или нет. Вы - ни то, ни другое.
        - Откуда вам знать? - А вот это уже грубо. Прижала уши на всякий случай. И не зря. Голос на том конце воображаемого провода приобрел ту знаменитую сонную вязкость, о которой столько писала и говорила Ирма.
        - Вы успокоенная, меда. И все-то, как вам кажется, знаете. Вы проделали то и это. Наставили вешек. Состоялись как личность. - Впервые в жизни слышала, чтобы этот трюизм произносили таким ледяным тоном. - Вам нравятся ваши мнения, а чужие интересны из энтомологических соображений. Вам вообще трудно не иметь суждения, о чем угодно. У вас почтовый ящик заклеен, некуда пропихнуть приглашение. - Послышался смех, Герцог сказал что-то кому-то рядом, не в трубку, затем голос вернулся. - Науч?тесь уже наконец отдаваться. Съешьте апельсин без рук. Искренне и без драмы осмелитесь потерять себя, из-умиться - поговорим. Но не пытайтесь это имитировать. Как там по дзэну? Про полную чашку? Вот так.
        Вот так. «Успокоенная». Ладно, с этим позже.
        - Так что все-таки с Ирмой?
        - Она не приезжала.
        - И вы ничего не знаете о том, где она и с кем?
        Герцог усмехается:
        - Не то и не там ищете. И вы, и Альмош.
        И вот тут я уже совсем не могла не сказать то, что много лет хотела:
        - Герцог, послушайте. Это же вы их скрестили. Это же вы срежиссировали Альмошу эти отношения. Это вы толкнули Ирму к тому, что она упорно считает писательской судьбой. Вы все решили за них, играючи ли, по одному вам доступному прозрению или еще по каким неведомым никому причинам. И что мы имеем? Есть очень взрослая женщина и очень взрослый мужчина, она - с болотным огнем вместо личной звезды, он - с болотным огнем вместо подруги жизни, а вам - хоть бы хны. Да, они-то во всю ширь неуспокоенные! Некоторая ответственность за судьбы ваших учеников вам присуща вообще - ну чуть-чуть хотя бы?
        Уже на середине моей филиппики Герцог начал тихонько хихикать, а к финальному вопросительному знаку уже смеялся в голос, из деликатности, видимо, несколько сдерживаясь, чтобы не заглушать меня и разбирать, что я говорю.
        - «Судьбы». «Ответственность». Вы идеальный переводчик для Ирмы, меда. Прямо настоящее дежавю.
        - Ответьте на мой вопрос, пожалуйста.
        - Я с радостью удовлетворю ваше любопытство, как только вы сообщите мне о его мотивах. Которые мне более-менее очевидны, но вам будет полезно. Давайте считать, что наставничество, которого вы от меня хотите в такой неоднозначной форме, вступило в силу и распространится на данный конкретный разговор. Но не дальше.
        По-моему, я все-таки понимала, что совершенно не понимаю, о чем вообще говорю. На миг я сама себе показалась невероятно скучной и глупой. Уставилась в окно. За окном был юг весенней Москвы и море неба. Умудрялись как-то хорошеть, хотя бы раз в году, грязно-белые брежневские девятиэтажки. Окна бы надо помыть, вообще говоря. Фион тьернан Коннер Эган молча ждал, пока я соберусь для ответа. А я почему-то начисто забыла, что первой задала вопрос.
        - Потому что мне завидно, Герцог. Что может быть лучше прошлого, если оно - гербарий, сколь угодно занимательный и редкий, с которым можно делать что угодно? Запаянный в вечность, нестареющий, мой навсегда? Так я устроена: все самое прекрасное должно поскорее перейти из настоящего, которое шевелится, в прошлое, которое засохло. Вся моя жизнь - череда умерщвлений. А умные книжки - и ваши ребята - говорят, что нет ничего лучше живой, текущей неопределенности. Если ее не бояться. А со мной все понятно, да, вы правы. С Ирмой - нет. С Альмошем - чуть менее, но тоже нет. И вообще со всеми вашими. Вы зашили им ген неопределенности. Насколько по доброй воле и сознательно они приняли от вас это хирургическое вмешательство - не знаю. И, конечно, нет ничего бессмысленнее, чем задавать этот вопрос хирургу. Может, стоит спросить самих ваших ребят, которых вы выдернули из их цветочных горшков и пересадили каждого в какую-то совсем уж неведомую посуду. Или вообще в открытый грунт. Мне очень хотелось бы не имитировать настоящее и не перебирать сухие цветочки, а попробовать сидеть на клумбе, живьем. И мне нужны
вы, вы все, но в первую очередь - Ирма, потому что, как мне кажется, она знает про это хотя бы что-то. Она была на моем месте, в свои девятнадцать.
        - Понятно, да. - Голос оттаял, хотя и раньше я не ощущала отчуждения. Но холодного космического «дальше - сама» там тоже было хоть отбавляй. - Однако, дорогая фиона, Ирма не сможет ничего объяснить вам, думаю я. Видите ли, чтобы добыть из яблока сок, плод придется уничтожить. Если бы Ирма все еще пребывала по эту сторону, где есть слова, логика, объяснения, она бы не убегала опять и опять. Не ладонь вам надлежит разглядывать, а зазоры между пальцами. В эту тайную комнату никто не сможет вас пустить. Не от недоверия, не от страха, а от простой неспособности называть сущности, которые населяют это место. Растворенность в настоящем - это чистый абсолютный Рид, вот так вот банально и буднично. Поток фотонов оказывает давление на поверхность, освещает материю, но попробуйте остановить его и рассмотреть.
        - Ушам своим не верю. Медар, вы и драма всегда существовали в параллельных вселенных для меня. - Я поборола ручку оконной фрамуги. Отчего-то вдруг очень захотелось замерзнуть.
        - Драма? Вот это да. Мы с вами, простите, сколько уже знаем друг друга?
        - Нисколько. Я вас никогда не видела.
        - Предоставьте мне валять дурака, возраст дает мне такую привилегию. Мы с вами знакомы, если не ошибаюсь, лет пять? Семь? Это я к чему: вы отчего-то всякий раз слушаете, разговаривая со мной, какое-то третье лицо, не меня. Саша, есть многое во внутреннем космосе человека, о чем не получится ничего сказать, что нельзя объяснить, зато можно - и нужно - пережить. Найдите поле по ту сторону правды и неправды, еще Руми советовал.
        О какой драме речь? Мне казалось, что и для вас это очевидно. Просто, как вы справедливо и с присущей вам комической рефлективностью отметили, страшно: то, чего вам хочется, нельзя превратить в словесную труху, нельзя проконтролировать, с этим нельзя управиться. Съешьте, говорю вам, в кои-то веки апельсин без…
        У меня сел телефон. Связь прервалась. Я вытянула хвост зарядки из-под кровати, положила аппарат на кормление, но перезванивать не стала. А фион Эган в таких случаях считал, что современные технологии - тоже от Рида. И вопрос, в конечном итоге, так и остался без ответа. Ладно.
        Прошла, кажется, неделя, прежде чем я написала в соцсети: «Ирма, если вы это читаете - выйдите на связь. Вы мне очень нужны. Обещаю, что никому вас не сдам. Смайл». Альмош практически сразу подрисовал мне комментарии: «Ага, и мне, и я». И музыку прикрутил - The Wallflowers, «One Headlight». Чуть погодя, с шутками и прибаутками присоединились Беан и Шенай. И еще пара человек, которые были в курсе всей этой истории про Ирму - по крайней мере, ее внешней части. Прошла неделя, статусы уехали вниз по лентам, а от фионы Трор не прилетело ни слова.
        Так уж устроена у меня голова, что ну буквально ни к чему я не в состоянии по-крупному, всерьез пригорать надолго. Тефлон внутри, видимо. Жидкости собираются в капли и стекают, в конечном итоге не смачивая поверхность, а твердые материи могут жариться вплоть до углей, антипригарному покрытию - хоть бы что. Тут можно сказать, что это я просто пороху не нюхала. «Посражаемся до шести, а потом пообедаем». Не умею остервенело фокусироваться дольше нескольких дней - если нет дедлайнов. Но все, у чего в жизни есть дедлайны, имеет довольно поверхностную природу и устроено просто. В общем, я на время слегка забыла про Ирму - копалась в очередном переводе, таскалась по издательствам и жила свою весну.
        Но в один из дней подруга моя, из самых близких и особых, художница Даша, вытащила меня пошляться, и на десятой минуте наших шляний Ирма всплыла сама собой.
        - Ну как, нашлась она?
        - Ой. Я и забыла уже.
        Даша, выносной голос моей совести и памяти, хмыкнула:
        - Как же удобно у тебя там все устроено.
        - У меня к ней есть вопрос, на который, со слов Герцога, она мне все равно ответить не сможет. Так что на этот раз можешь считать это простой рациональностью.
        - Может, тебе просто побыть с ней надо? Без разговоров то есть.
        - Может, и надо. Но ей-то это зачем?
        - Исходя из того, что ты о ней рассказывала, за спрос она денег не возьмет.
        - «Мы б им дали, если б они нас догнали». Ее найти сначала надо.
        - Так ты ж не ищешь.
        Прошла еще пара месяцев. Альмош завершил свой московский проект и улетел валять ваньку куда-то в Латинскую Америку. Прислал оттуда пустое письмо, со ссылкой на «You Can’t Always Get What You Want» в исполнении стариков Jolly Boys, в теме письма указал: «такое вот настроение, меда». Ну да. А в конце июня меня понесло в Питер, и там, на какой-то полуквартирной выставке я нос к носу столкнулась со Стивеном. Чистой случайностью это столкновение считать нельзя: выставка была связана с «импрессионизмом» одного индийского умника современности, а мы оба им - и импрессионизмом, и тем умником, в смысле, - давно мазаны.
        Стив - увесистый и богатый пункт моей биографии. Еврейско-ирландский рыжий фигаро, бонвиван и искатель приключений. У герцогов ему было бы самое место. Но он как-то обошелся традиционными мудрецами. В общем, если коротко, мы как-то сцепились шестернями, встречая миллениум в одной голландской деревне, по стечению обстоятельств - в прямой видимости от той самой «амстердамской коммуны», и с тех пор нерегулярно дружили, ожесточенно ссорились и потом не менее ожесточенно мирились. В какой-то момент особенного прилива дружеского чувства даже договорились, что тот из нас, кто дольше проживет, приедет куда угодно, когда другой соберется помирать. А потом Стив, перезнакомившись со всеми моими друзьями, а потом и с друзьями друзей, нашел то, что искал, по его собственному признанию, многие годы - любимую женщину, сильфиду по имени Катя, вполовину себя младше, что им обоим, насколько я могу судить, страшно нравится до сих пор: они бурно, однако счастливо женаты.
        Так вот, Стив после выставки поволок меня обедать, а за обедом извлек из внутреннего кармана пиджака «мыльницу» и стал показывать свежеотснятое. И вот, среди обилия лиц (преимущественно девичьих), где-то на обрезе кадра я вдруг заметила узнаваемые пепельные локоны с характерным таким завихрением, которое в народе именуют «бычок лизнул». На фотографии было человек десять незнакомцев, в каком-то кафе, где мне точно приходилось бывать. Люди на фотографии смеялись и разговаривали, а эта будто случайно оказавшаяся в объективе женщина читала книгу и широко улыбалась, безучастная к болтовне, хотя было отчего-то понятно, что все эти люди друг друга знают. В грудной клетке клацнуло.
        - Это кто?
        - Это? Мм… Ирэн. Нет, погоди… Карэн?
        - Ирма.
        - Точно! Ты ее знаешь?
        - Я ее переводила. Где ты это снял? И когда? - Вот, пожалуйста, само в руки приплыло.
        - Одну секунду, гляну дату… 20 мая. Ты что это разволновалась?
        - Где?
        И еще до того, как он выдал географическую точку, я опознала место.
        - Автобусная станция в Гавре! - сказали мы хором.
        Месяц с лишним назад. Черт-те где - в Гавре.
        - Так с чего ты?…
        - Ничего особенного. Ее тут просто друзья разыскивают.
        - Да? Она казалась вполне безмятежной. Даже чересчур. Мы ехали вместе в поезде - все эти барышни, я и она. Побратались, в общем. - Ну, конечно. Мне пока не встречался человек, независимо от пола, возраста, расы и вероисповедания, с которым Стив не породнился бы после часового общения. - Зачем ее ищут?
        На этот вопрос я лично имела собственный ответ, а вот за всех говорить не могла:
        - Ну, ее… э-э… очень близкий друг беспокоится, а мне ей вопросик надо задать. Остальная компания ищет, видимо, по привычке.
        - Она это регулярно проделывает?
        - Ага.
        Стив сунул пятерню в рыжую свою гриву, задумался.
        - Почему бы не оставить человека в покое?
        - Потому что некоторым с ней особым образом хорошо.
        - А ей с некоторыми?
        - Насколько я знаю, тоже.
        Диалог из ниоткуда в никуда. Стив помолчал.
        - Ну, в общем, месяц с лишним назад она была в Гавре. Если барышня подвижная, ее местоположение в мае почти ничего не значит для ваших поисков сейчас.
        - Да понятно… - Теперь я крепко задумалась и, похоже, чуть погодя надумала.
        Надуманное не требовало немедленных действий, и мы еще часа полтора трепались, как у нас со Стивом это бывает, обо всем на свете. Про Катю, про его давние затеи с экопоселением и прочей «зеленой идеей», про секс-наркотики-рок-н-ролл, по старой памяти. Стив кем только не поработал в жизни. В том числе - в некой клинике на Гавайях, куда приезжали очень пожилые состоятельные люди, чтобы умереть в окружении тамошней внепланетной красоты. Там-то он и научился слушать так, как никто из моих знакомых, и его способность воспринимать предложенные истории и рассуждения в абсолютно любом количестве и с каким-то плохо постижимым участием неизменно поражали мое воображение. Старые прожженные хиппи - раса, к которой мне, в силу времени и места рождения, никогда не суждено принадлежать. Но хоть погреться рядом иногда, чиркнуть спичкой собственной жизни по этому коробку с выгоревшим на солнце портретом Тимоти Лири - искушение, которое мне никогда не приходило в голову преодолевать.
        А потом мы целовались в какой-то подворотне возле Литейного, и Нопфлер еле слышно летел из окна высоко над нами, и, как всегда в таких случаях, никаких вопросов на время не стало. Когда все на своем месте: угол падения солнечных лучей на темя, ветер нужного направления и силы, время и место года, запах щеки, которую видишь в паре миллиметров от собственных глаз, руки, никого из участников не предающие, длинное абстрактное прошлое и предельно номинальное будущее, заработанные за годы право и обязанность молчать, когда надо молчать… Ответы не приходят, нет. Уходят вопросы.
        А вечером я села в поезд и уехала в Москву. Стив унесся в Айдахо - воссоединяться с Катей. Чтобы лететь дальше. Мне же было понятно, что делать. Прибыв домой рано утром, я полезла мониторить цены на билеты до Парижа.
        Вылететь на днях не очень получалось: цены кусались, а лишних денег у меня по карманам не наблюдалось. Да и дела недоделаны. И, похоже, лечу не на пару дней. Занимать деньги мне никогда не нравилось. И я взялась быстренько накорябать пару статей для некоего онлайн-портала.
        Денег дали дней через десять, но во мне засела уверенность, что я знаю, где Ирма сейчас и что никуда она оттуда не сдвинется - ни завтра, ни послезавтра. В итоге вылетела я аккурат на экваторе лета, 15 июля.
        Париж принял меня разморено и манерно, как всегда. Последний поезд в Гавр отходил с Сен-Лазара около шести вечера, а первый утренний - примерно в семь, и я решила, что поеду спозаранку.
        Стоит сказать, что по траектории Москва-Париж - Гавр и обратно я могла бы двигаться вслепую или в глубоком сне: так получилось, что пару лет назад я, случайно увидев в сети фотографии невозможной красоты белых холодных скал, отвесно обрывающихся в умеренно приветливый океан, решила, что мне туда надо, и пару месяцев спустя, в компании университетских закадык я уже дышала солью, лазала по валунам и хлестала изумительно дешевое красное на нормандском побережье. Достигнутый успех захотелось закрепить, и мы взялись ездить туда чуть ли не раз в полгода. Снимали за смешные евроценты один и тот же дом на горе, развлекались всякий раз одним и тем же, с неувядающим энтузиазмом и удовольствием: дальними пешими прогулками, сыром, портвейном, разговорами до утра. Об этих вылазках моя герцогоцентрированная братия не знала - никто, кроме Ирмы. Ей я почти случайно рассказала об этом городке как об абсолютном крае земли в рамках цивилизованной Европы. Ирма сильно впечатлилась и подробно расспросила меня, что да как с маршрутом и размещением. Я не придала тогда этим расспросам ровным счетом никакого значения.
        …Ночевка в Париже - это либо шляться всю ночь до поезда, что летом - легкое и приятное дело, не то что в декабре (поставили мы как-то подобный эксперимент, врагу не пожелаю), либо поспать у друзей, либо совмещение первого со вторым: шляться с друзьями. Звоню Йенсу.
        Иногда кажется, что землян на третьей планете либо гораздо меньше, чем приезжих, либо они маскируются и от меня прячутся. Йенс - еще один мой старый друг, бывший довольно продолжительный бойфренд и тоже представитель внеземной цивилизации. Сейчас он уже давно муж и трижды отец. Музыкант, фрик и сотрудник одной серьезной международной конторы. Некрасавец и чудодей - всё как мы любим. Наши до крайности своеобразные отношения начались с того, что я выпала из музея Чернобыля в Киеве - аккурат к нему на руки, и как-то мне плакалось от увиденного и услышанного, а ему как-то все это терпелось. А через несколько месяцев он назначил мне встречу на мосту Конкорд, в этом же самом Париже, и под утро, наболтавшись до хрипоты, мы вдруг обнаружили друг друга рядом, без одежды, в квартире его друзей. Ну и как-то остались приблизительно в этом положении еще на полтора года. А потом случились две вещи, обе - у меня: дурацкий мимолетный роман и перевод Ирминых дневников. На этом наше неоперившееся парное счастье быстро и элегично свернулось, как белок в кипятке. Дурацкий мимолетный роман ненадолго, но нацело
поглотил мое сердце, а дневники - мозги. И Йенсу ничего не осталось. Но он чуть погодя великодушно согласился со мной дружить. Как показала дальнейшая жизнь, мы оба от этого стечения обстоятельств только выиграли.
        На встречу Йенс пришел, гордо неся в слинге на груди Лу-Ну - Луи-Ноэ, себя в миниатюре. Мы неловко обнялись. Нам всегда это давалось неловко: тридцать сантиметров разницы в росте, очевидно - не в мою пользу. А тут еще и ребенок между.
        - Опять туда же? - Улыбается.
        - Ну да. - Улыбаюсь.
        - А где все? Антоша? Фил?
        - У меня миссия, одиночная.
        - Ух ты. Секретная?
        - Нет, не очень. Помнишь ту книгу, которую я переводила… ну… тогда?
        - Когда ты меня бросила? Помню.
        Я попробовала это уточнение на вкус. Вроде не горчит.
        - Да, эта. Вот с ее автором на встречу еду.
        - Странное место выбрали. Почему не тут, не в Париже?
        - Ей сейчас не нравятся большие города.
        - Писательская дача, значит?
        - Не уверена.
        - А зачем еще пишущему убегать от людей?
        - Я не уверена, что она - пишущая.
        - Загадочно.
        - Не то слово.
        - Не хочешь рассказывать, как хочешь. - Улыбается.
        - Пока нечего рассказывать, одни спекуляции и ни на чем не основанные догадки. - Улыбаюсь.
        - Арсен Люпен ты, Саша.
        - Не, я другой персонаж, Йенс. Крошка-сын пришел к отцу. Это Маяковский.
        - Маяковский? Аста ла революсьон сьемпре? - Теперь смеется.
        - Нет, это большевистский дзэн-стих.
        - А, ну конечно. Она что-то такое знает?
        - Мне кажется, да.
        - Тогда езжай, конечно. Всё ближе, чем в Гималаи.
        - И это тоже.
        - Удобно мы устроились. Уму-разуму учат практически на дому.
        - Думаешь, это хорошо?
        - У нас есть выбор?
        Шляться ночь, имея ребенка на себе, Йенс, конечно, не собирался и ближе к девяти, переломившись где-то посередине своего богомолообразного тела, чмокнул меня в щеку и откланялся. К себе не позвал - все-таки маленький ребенок. И еще двое подросших. И жена. Значит, мне далее - мост Дез-Ар, центр тяготения.
        На мосту Дез-Ар я просидела в относительном одиночестве до утра: мое уединение разбавляли многочисленные гуляющие (пьющие, пикникующие, целующиеся) - и книга. Альмош как бы случайно оставил у меня в то мартовское утро «Чапаева и Пустоту» на английском, а оттуда вдруг вывалилась небольшая пачка сложенных бумажек, исписанных стихами на фернском - судя по всему, собственного, Альмоша, производства, с его же карандашными почеркушками на полях. Сначала я подумала, что неприлично будет совать нос в личные записи, но потом решила, что нечего было бросать их где ни попадя, и взялась разбирать его каракули при мутном свете уличных фонарей.
        Где-то третьим по счету шел стих, от которого у меня запершило в горле. Стих был женский:
        эй, старый друг, давай опять обниматься:
        нам уже можно, ты теперь снова новый.
        эй, бывший главный мужчина, давай опять обниматься:
        нам уже можно, ты теперь старый друг.
        эй, пап, давай опять обниматься:
        нам уже можно, ты теперь бывший главный мужчина.
        эй, последняя любовь, давай опять обниматься:
        нам всегда можно.
        Ирмин. Альмош переписал его откуда-то. Бумажка была маленькая и самая затрепанная из всех, на обороте - три смешных морячка в тазу.
        …Поезд притащил меня в Гавр за обещанные расписанием два часа. В Гавре дул веселый кусачий ветер, плескали юбки прохожих негритянок, автобуса к побережью ждала немаленькая толпа курортников. Багет, кофе, два евро - и час рассеянно глядеть, как за холмами то появляется, то исчезает линия атлантического горизонта, пока автобус петляет по полям лаванды и сурепки, и просторы эти луговые невозможно заподозрить в близости к большой воде. И вот, на исходе часа, поля вдруг начинают прогибаться к воображаемому океану, автобус закатывается в эту складку и въезжает в игрушечный город. Этрета. Etretat. С некоторой натяжкой - почти Страна Бытия. Мой выход.
        Полторы тысячи аборигенов. В разгар сезона еще примерно полстолько - отдыхающих. Спрашивается, как найти в этом небольшом, но все-таки стоге сена требуемую иголку? Надо сесть на променаде и, если просидеть достаточно долго, мимо непременно проплывет тень искомого друга. Потому что променады в таких городах центростремительны, как мне всегда казалось, и каждый курортник выпадает сюда хотя бы раз в день. Вещей при мне практически не было, если не считать небольшого рюкзака, я решила побомжевать до вечера на скамейке. Дала себе слово отлучаться только в уборную. Надо ли говорить, что Ирма так и не появилась? Но уверенности, что она здесь, неисповедимым образом прибавилось.
        Заночевать удалось - везет дуракам, влюбленным и смертельно пьяным - в самой удаленной от пляжа гостинице, но за неприятные для моего тощего бюджета деньги и строго на одну ночь. По неведомым причинам во мне окрепла убежденность, что я а) завтра найду Ирму, б) она захочет разделить со мной свой съемный кров. Я ее без нее женила на своем желании поговорить. Мне казалось, что она оценит мой конкистадорский раж - если судить по ее текстам (да и по ее биографии), Ирме нравились и свои, и чужие дурацкие поступки.
        Утром я вернулась на пост. К полудню пляж уже кишел купальщиками, а прогулочная набережная - гуляющими. На флагштоках рядом с будкой спасателей плескались объеденные ветром и солью разрешающие флажки. На скалах слева и справа толпились фотографирующие. Высокая вода случилась в тот день примерно к завтраку и сейчас крадучись отползала, оголяя нугу облизанных водой известняков и старые бетонные конструкции, оставшиеся здесь со Второй мировой. Я бездумно глазела на это гостевое мельтешенье - на нас, визитеров в этом вечном замке, где-то здесь уединился в подводных гротах или в дубраве на склоне, рядом с полем для гольфа незримый Герцог и не желает ни наставлять, ни даже просто общаться. Но его присутствие пропитало воздух этого места, слабое, как запах сигары, которую докурили много часов назад, как духи уехавшей после обеда юной дамы. Начистоту: это к нему я возвращалась сюда раз за разом, ожидая опять и опять, что он покажется мне и уверенно, по-учительски, возьмется за штурвал моей жизни, скажет, что именно отныне и навсегда мне следует считать самым главным. Так уж вышло с человечеством: внешние
беды отменяют - на время или насовсем - внутренние вопросы, и античные люди впервые в истории взялись ломать голову над задачками, не имеющими ничего общего с выживанием, лишь когда жизнь более или менее наладилась. И вот она как-то через пень-колоду с тех пор и налаживается, и я, благодарный наследник тех, кто решил за меня множество внешних задач, теперь ломаю голову над вопросами смысла этой самой налаженной жизни. И то всё норовлю у кого-нибудь подглядеть ответы.
        Вспомнила разговор, какой случился у меня с Дашей после того, как она прочла Ирмины записи. Знавала я людей, которым методы Герцога представлялись откровенным насилием: упрятал человека в темный чулан против его воли! Отвратительно и недопустимо! Да еще и в голову к ней влезал с самого начала, влиял на ее решения и всяко иначе нарушал ее личные границы. И не только Ирмины, судя по всему. Зная эту честнyю компанию, я сама уже не могла запихивать их отношения в некий абстрактный шаблон «правильно - неправильно». Даша никого из них - в те поры - не знала, и мне было интересно, что она думает. Даша задумчиво и осторожно сказала, что у некоторых людей случается опасное счастье так быть среди людей, чтобы любые законы, любая общепринятость отменялись и преображались до немыслимого. Не всем и не всегда это по силам. Мы все друг другу - опьяняющие субстанции, не всем можно любое, а какое кому допустимо, определяется эмпирически. Откуда мы знаем вкус синильной кислоты? Шееле, когда ее выделил, попробовал. Старые алхимики на свой страх и риск пробовали всё подряд. Так и с людьми. Какие уж тут правила.
Техника безопасности - вещь полезная, но много чего на белом свете делается за ее пределами. Особенно между людьми.
        Время близилось к трем. Тяжелые хамские чайки невозбранно приканчивали мой бутерброд, забытый рядом на скамейке, когда из толпы в сотне метров от меня вынырнула и прислонилась к парапету незаметная хрупкая женщина с лицом плохо сохранившейся девочки, в темно-синем длинном платье-мешке и сандалиях. Длинные, до самой поясницы, пепельные волосы затейливо переплетены темно-синими же шнурами. Я вас нашла. Сулаэ фаэтар, меда Ирма.
        Когда я приблизилась и обратилась к ней церемонным полушепотом на ломаном дерри, Ирма вздрогнула и обернулась не сразу. Мы не виделись несколько лет и теперь, почти забыв, для чего я здесь, я ждала первой встречи взглядов. Наконец она повернулась ко мне - всем телом. На чуть обветренном лице, как тени от волшебного фонаря, мелькнули одно за другим секундное замешательство, удивление, растерянность, легкое недовольство, радость узнавания.
        - Саша?
        - Простите меня, меда, я приехала без приглашения.
        Молчит. Разглядывает. Пока вроде не сердится.
        - Могу я спросить, зачем?
        Ох. Так сразу. Ва-банк.
        - Мне надо с вами поговорить. - Молчит, смотрит. - Вернее, даже побыть рядом. Кажется.
        Разглядывает, молчит, совсем не сердится.
        - Пока непонятно. Идемте ко мне, Саш. - И, чуть погодя, вроде как опасливо: - Вы одна приехали?
        И вот мы не торопясь шагаем куда-то вглубь городка.
        - Да.
        - Кто-нибудь знает, что я здесь? Ну… из наших. - Последние слова Ирма произносит неуверенно и, кажется, виновато.
        - Нет, я никому не говорила. - Хотя бы потому, что не могла быть уверена, что Ирма и вправду здесь. А к чему баламутить даже одного Альмоша, не говоря уже обо всей остальной банде.
        - Да, Альмоша точно не надо баламутить. Он уж сам как-нибудь.
        Молчим. Стараюсь не думать ни о чем настоятельно, смотрю вперед, пытаюсь любоваться ностальгически знакомыми красотами.
        - Майкл, ну, Пошлый, сказал, что знает, где вы. Мне показалось, что врет.
        Ирма вскинулась, покраснела.
        - Мы виделись, да.
        - Где?
        - У них. Но еще до того, как я сюда приехала.
        Я вытаращила глаза.
        - Как вас занесло в эту… в это место?
        Ирма покраснела еще гуще:
        - Мне всегда казалось, что они знают что-то особенное.
        - Вот уж никогда бы не подумала. И как?
        - Во мне нет столько сердца.
        Я оторопела.
        - Какое сердце, Ирма? Берите на полметра ниже.
        - Вы были в Каджурахо, Саша? - вопрос на вопрос.
        - Нет.
        - Секрет этих вот пресловутых храмов, ну, которые все в лепнине… Понимаете, о чем я, да? - Я поспешно кивнула. - Ну так вот, секрет в том, что это всё - снаружи. А внутри пусто, прохладно и нет ничего, кроме шивалингама. Сознание, проницающее материю. В тишине и пустоте. Чистая концепция. Но прежде чем попадешь внутрь, долго-долго разглядываешь фасад. Вот я и подумала, что, зажмурившись, проскочу внутрь и увижу нечто, не имеющее ни экспозиции, ни развязки. Такое, вокруг чего можно написать что-то стоящее. Медар Кама понимает, что делает, как это ни странно.
        Медар Кама понимает, значит. О фионе тьернане Каме Торо, амстердамском герцоге, я была премного наслышана от Маджнуны. Но даже наша Афродита сбивалась на благоговейный шепот, в невесть какой по счету раз выкладывая историю о ее с ним, кхм, приключениях. Ирма меж тем примолкла, и разговор явственно не предполагал продолжения. Но мне же неймется.
        - И что же?…
        - Я не смогла зажмуриться.
        Если бы не ослепительное солнце, на меня вместе с этой фразой спустились бы густые, пахучие сумерки. За доли секунды я вообразила себе такое, что немедленно захотелось спрятать от Ирмы как можно дальше.
        - Я не полезу к вам в голову, меда, думайте о чем хотите, правда, - произносит, не глядя на меня, почти в сторону. И вдруг: - Вы говорили с Герцогом обо мне?
        - Да. - Так быстро я не успеваю уклониться от ответа.
        - И что Герцог?
        Мы между тем подошли к двухэтажному домику, по самый подбородок утонувшему в мальве.
        - Какой милый! Повезло же вам снять такое чудо, Ирма!
        - Ладно, не хотите сейчас - потом, может, еще раз спрошу. Заходите, приглашаю.
        Внутри все было почти так же, как и в том доме, который постоянно снимали мы: тяжелые старые кресла с льняными чехлами на подголовниках, каменный пол, камин, широкие подоконники с бестолковым, но трогательным фаянсом. В первом этаже обитали хозяева, но их дома не оказалось. Ирма снимала мансарду-студию, на которую вела узкая новенькая лестница, смотревшаяся тут чужой и странной. Мы забрались наверх, и Ирма сразу же скинула сандалии, стащила через голову платье и направилась к холодильнику. Сыр, холодное белое, хлеб, стаканы для виски.
        - Извините, бокалы внизу, а я уже разделась. Ничего?
        - Конечно.
        Крыша - почти сплошное окно, распахнутое, над коньком купаются в ветрах тяжкие ветви вяза. На полу под окном - листья. Ирма машинально обходит их всякий раз, курсируя между кухонным углом и креслом в глубине комнаты. Я все еще стою в дверях.
        - Ведите себя как хотите, ну что вы, право.
        - Мне раздеться?
        Ирма прыснула.
        - Вам - необязательно.
        Каждый раз это неделикатное подчеркивание моей непринадлежности к людям Герцога задевает меня за живое. Скидываю кроссовки, носки, прочее оставляю, немедленно ощущаю собственный абсолютный идиотизм. Подходит, кладет руку на плечо.
        - Потом, все потом. Не надо событий. Сядьте.
        …Первые минут сорок мы молча сидели каждая в своем кресле, тянули вино, таскали с тарелки сыр. Ничего не происходило. Ирма была тиха и спокойна, как мертвый радиоприемник, и лишь изредка задерживала на мне взгляд - он слегка беспокоил, но природа этого беспокойства ускользала от меня: Ирма ничего не спрашивала, ничего не ожидала, не читала меня, ничего своим молчанием не говорила. Просто была. Я же разглядывала ее обиталище, пытаясь найти подтверждение или опровержение собственным догадкам о резонах ее затворничества.
        Закрытый ноутбук я заметила почти сразу: он валялся у кровати и, судя по легкой пыльной патине на крышке, его не открывали уже минимум неделю. На прикроватном столике лежала распахнутая тетрадка, насколько мне было видно, на обозреваемом развороте - девственно чистая. Книг я заметила две: телефонный справочник непонятно какой страны (но ни одного телефонного аппарата в поле зрения) и «Дзэн и искусство ухода за мотоциклом». Последнюю, впрочем, похоже, ни разу не открывали. Старенький музыкальный центр - еще даже с карманами для кассет - сонно моргал в режиме «стэндбай», а на нем сверху высилась горка дисков, коробки же их аккуратной шеренгой стояли на ветхой этажерке рядом. Саймон и Гарфанкел, «Оркестр Пингвин-кафе», Арво Пярт, Нина Симоун, Бобби Макферрин - и вдруг лютневая музыка, а следом - что-то такое «Мьюз», сборник «Карма Бар» и какие-то неведомые мне дискотечные миксы. Открытый стеллаж с одеждой, почти все - синее, но есть и что-то белое, голубое, бежевое. Не накидано, но и не сложено. На вешалке у входной двери - тяжелая гигантская шаль, почти плед. Такая синяя, что почти черная.
        - Та самая.
        Я чуть не подпрыгнула.
        - Ладно, давайте поразговариваем, может?
        Ее голос еще как-то можно было воспринимать после всей этой тишины. Свой я откровенно боялась услышать.
        - Ирма… Меда Ирма, давайте я все же объясню цель своего визита.
        - Давайте попробуем.
        И я говорила. Ирма слушала, приносила еще сыру и хлеба, а чуть погодя взялась готовить салат и варить мидии. Я рассказала ей и важное, и несущественное. Много несущественного. Но она слушала, не прерывая, не выказывая нетерпения, не задавая вопросов, и постепенно мне стало казаться: все, что я говорю, имеет какое-то значение, и ей будет проще помочь мне, если я выверну все карманы ума наизнанку. Я рассказала, что коллекционирую приоритеты других людей - мне кажется, так я сумею разобраться в собственных; про свою тайную комнату (тут она улыбнулась, безошибочно услышав слова Герцога, мною присвоенные) - из ее окна всякое несомненно важное там, в мире снаружи: права человека, мир во всем мире, поиски бога, свобода, творчество, дети, любовь и прилагающийся к ней секс, профессия, деньги и любая прочая телесность и духовность, - тут, в тайной комнате, кажется если не равновеликим, то, по меньшей мере, одинаково странным, и непонятно тогда, куда и зачем, особенно если свободен, бездетен и в конечном итоге так или иначе ощущаешь любовь и имеешь все возможности для этого самого пресловутого творчества, а
произвольно усаживаться на оставшееся не понимаешь, для чего. Время, которое движется из удобного мертвого прошлого в фиктивное будущее, беспокоит меня своей фальшивой линейностью. Я рассказала, что не раз набивалась к Герцогу в студенты, но неизменно получала отказ (на этих словах Ирма взглянула на меня с жалостливой нежностью). Я рассказала, что хочу разделить с ней и всеми остальными счастье дарованной бесцельной однозначности (на слове «бесцельной» Ирма на секунду замерла, но потом, как ни в чем не бывало, продолжила резать что-то на разделочной доске). Я рассказала ей о том, что у меня не бывает любовников - только друзья, с которыми время от времени случаются более-менее вдохновенные ночи. И наконец я спросила:
        - Зачем вы опять уехали, Ирма?
        Она спокойно, будто в полудреме, завершила дела на кухне, собрала на поднос наш с ней ужин, зажгла и расставила вокруг с полдюжины свечей, сервировала стол, сняла с вешалки сонную шаль, уютно завернулась в нее, забралась в кресло с ногами. И только после этого заговорила:
        - Я захотела, чтобы все перестало происходить.
        Неумолчная моя внутренняя болтовня замерла на полуслове.
        - В смысле?
        - Чтобы прекратились события. Совсем. Может, тогда я махом расправлюсь и со временем, и со смыслами, которые стoят того, чтобы о них писать. - Пауза. - Попробуйте мидии, Саш. Вы же наверняка их тут ели, когда приезжали, каждый раз. У меня есть карри, если хотите. - Я молчу. - Музыку? - Я все еще не знаю, как тут разговаривать. - Давайте тогда без, действительно.
        Далее - молча. После ужина она разложила кресло, постелила мне, достала из стопки на стеллаже белое хлопковое платье, протянула мне - это вам, Саша, ночнушка, - после чего облачилась в нечто столь же бесформенное, что и днем, и ушла. А я сунула в проигрыватель «Пингвинов», переоделась, легла на спину и уставилась в открытое окно. В густеющих сумерках прибой мешался с шорохами дерева над крышей, сладко и подсоленно пахло цветами, и в голове моей внезапно воцарилась глубокая прозрачная тишина.
        Ирма вернулась, когда я уже спала. А утром был кофе с круассанами, абсолютный штиль - и продолжение молчанки. Непонятно было, как жить день: ходить за человеком хвостом было неловко, задавать вопросы о ее планах на ближайшие сутки - тем более. И я просто уселась после завтрака в кресло и попыталась имитировать ее вчерашнее покойное сидение. Ирма же прибралась в кухне и, словно меня не существовало, оделась и опять ушла. Я еще какое-то время посидела в полном одиночестве, довольно скоро мне стало скучно. Обнаглев, начала было читать Пёрсига, но фразы расслаивались, не смешиваясь, слова рассыпались, любопытство, как известно, сгубило кошку, и я двинулась в город - низачем, просто гулять, как мне казалось. Но «гулялось» мне слишком уж целенаправленно и по-московски: я то и дело сбивалась на бег и выискивала в толпах отдыхающих известно кого. Да, я все-таки ходила хвостом. За Ирмой.
        А она и не скрывалась. Я нашла ее там же, где и вчера, - у парапета набережной, в той же позе. Встала рядом, стала смотреть, как и она, в Атлантику. Выводок детей из местной школы серфинга брал штурмом прибрежную волну. Визгу и гвалту аккомпанировали чайки, и я не сразу услышала, что Ирма внезапно продолжила вчерашний разговор, но с некоего произвольного места.
        - Вы, Саша, приехали, чтобы узнать, какое такое писательское священнодействие потребовало от меня в очередной раз убраться подальше от дружеского круга?
        Уже нет, но лиха беда начало.
        - Так вот: никакое. Я ничего не пишу. И никогда не писала. Мои журналистские игрища не в счет. Наша с вами книга сочинена мною в той же мере, в какой и вами.
        К моему огорчению - и радости! - в последней фразе не слышно было никакой драмы.
        - Ее и нет. - Теперь она смотрела мне в лицо и улыбалась. - Видите ли, Герцог, впервые провожая меня со двора, не обозначил, как оказалось, двух самых главных вещей: что именно важно в конце концов сказать и что бывает после «долго и счастливо». Ибо, как оказалось, ничто в самом деле не важно, а «долго и счастливо» не существует - в сказуемой реальности, по крайней мере.
        Не в том смысле, что все истории, если разобраться толком, несчастливые. Я про, как это?… «Ever after». Герою пристало исчезать в потоке серебряного света. На худой конец - просто белого. Святая воительница обязана растаять в воздухе после того, как человечество ее усилиями спасено. Воинству добра необходимо покинуть планету с последним победным аккордом. Светлый маг должен раствориться в живущих, мгновенно, бесследно. Герцогу полагалось счастливо прекратить быть, когда я в последний раз обернулась, уезжая. Альмошу и мне надлежало стать бесплотным облаком в ту ночь, когда все случилось в первый раз. Хорошо, не в первый - в тот, когда это было лучше всего. Время должно прекращаться с последним словом действительно хорошей книги. Всё. Титры.
        Я изо всех сил старалась по-честному и с полной самоотдачей молчать. Затаила все дыхания. Не спугнуть бы…
        - Но Герцог и не обязан был. У него другие задачи. Ну и потом - я единственная из его… питомцев, которая «про слова». По крайней мере, насколько мне известно. Я спрашивала у него - думала, может, познакомиться с кем-то из его старших или, наоборот, молодых, кто тоже пытается писать. Но он никого не сдал. Ожидаемо. Быть может, у него просто не хватило на меня опыта, как вы думаете? - Теперь она уж точно резвилась. Я с облегчением вздохнула:
        - Не могу знать. Вы же нас так и не познакомили.
        - Герцог сам выбирает, с кем ему знаться лично. Словом, нет никакого «долго и счастливо», Саша. Я коллекционировала сильные события, внезапные отъезды, случайные встречи, готовила свои и чужие победы, маленькие и покрупнее, делала ставки, искала провалов и взлетов, восторгов и ужасов - докуда позволял инстинкт самосохранения, конечно. - Вздохнула. - Лишь бы только понять, что бывает потом, после того как все произошло. И всякий раз оказывалось: адреналин мелеет, к вечеру следующего дня уже заспал все случившееся до утюжной гладкости и «капли дождя продолжают падать мне на голову». Скажете, это очевидно? Мол, жизнь продолжается, мгновенья не останавливаются, земля по-прежнему вертится. Конечно. Ничего, то есть, на самом деле не происходит. Но чтобы создавать собственные несуществующие миры, надо разобраться, как работает созданный Ридом. Самому разобраться, понимаете? Поставить все эксперименты. Нащупать его правила пунктуации.
        - Но любая книга - это история. Сказ. По крайней мере, художественная литература, а вы, как я понимаю, хотите написать что-то в этом жанре.
        - Я хочу уничтожить нарратив, Саша. Хочу, чтобы сама жизнь вошла в текст, слилась с ним - и уничтожила его.
        - Мне всегда казалось, что самим актом занесения руки над чистым листом бумаги или созданием нового документа «Ворд» вы предаете свою цель? Вы порождаете, а не убиваете рассказ, чем бы он ни был? Ну и потом - это уже придумали до вас, в телевидении. Называется «телесериал». Реалити-шоу.
        - Мне нужно третье. Мне нужна книга, состоящая из нерассказанной неистории.
        - Как это?
        - Как транс шамана.
        - Почему вы уверены, что такое… экхм… повествование - теоретически хотя бы - может существовать? И да - что его под силу потом прочитать кому-то еще, кроме вас?
        - Потому что я этого хочу, вероятно, сильнее всего на свете.
        - О-о. Ирма, дорогая, я хочу, чтобы существовали карманные драконы.
        - Придумайте его себе. А я придумаю нерассказанную неисторию. И никаких «долго и счастливо».
        - Ну хорошо. Допустим. Но здесь, в этой игрушечной гавани, какое ни на что не похожее ever after вы рассчитывали увидеть?
        - В том-то и фокус, что ни-ка-ко-го, - объявила она с детским триумфом в голосе. - Спасибо вам, меда, что когда-то натолкнули меня на эту мысль. Именно поэтому я и готова принимать вас тут и отвечать на ваши вопросы: благодаря вам я тут провожу финальные, надеюсь, испытания.
        Ирма пристроила щеку на теплый, вылизанный морским ветром парапет и стала вдруг совсем похожа на грустную девочку.
        - Я решила прекратить события. Полностью совпасть с генеральной линией творения Рида. Не колебать электромагнитных полей. Лечь на нулевой меридиан. То, что некогда Вайре далось без всяких усилий, как выдох, как движение плеч, мне пришлось изобрести самой, и я долго ходила кругами. Именно тут, а не в тибетском монастыре, или в глухих лесах Камбоджи, или у вас, в Сибири, ничего не происходит. Это не место силы. Это равнина. Плоскость, на которой можно покоиться, как шар, предоставленный самому себе. И тогда, кто знает, время спустя, наблюдая за собой неусыпно, я смогу увидеть, почувствовать свой самый первый импульс, который вытолкнет меня из зоны абсолютного покоя. Он-то, как мне кажется, и будет тем самым - самым главным ever after. Но пока во мне все еще есть энергия качения, затихающая, но ощутимая. Ваш приезд, увы, этому движению вернул некоторый импульс.
        Мне, естественно, тут же стало неловко и грустно.
        - Простите меня, Ирма, пожалуйста. Я сегодня оставлю вас. Что могли - вы рассказали, а я поняла, что могла.
        Признаться, я рассчитывала, что она или станет меня удерживать, или великодушно простит и проводит на автобус. Она же выпрямилась, уперла взгляд в акварельный горизонт и затихла. Надолго.
        Мы простояли еще около часа, Ирма - совершенно неподвижно, я - тихонько переминаясь с ноги на ногу и совсем уже не зная, что с собою делать. Я рассматривала ее: сначала, таясь, чиркала взглядом по ее лицу, а потом, как-то разом поняв, что ее нимало не беспокоит, что я на нее таращусь, уже совсем в упор зачиталась ею - как чужой книгой из-за чьего-нибудь драпового плеча в метро.
        Умные взрослые утверждают, что, говоря строго, любой человек - дверь. Скорее всего, так и есть. Но самой мне это видно мало в ком: наверное, я еще маленькая. Но глядя на Ирму, а точнее, с некоторого момента нашего с ней стояния у парапета, - в нее, я ловила лицом рваное шершавое дыхание Ла-Манша, и мне казалось, что не с британского берега, а из приоткрытой Ирмы меня обдает ее солнечным ветром, и тогда расплывались ее неправильные, вечно ускользающие черты, штормовая серая вода прищуренных глаз захлестывала меня с головой, трепетала музыка, не имевшая ничего общего с тем, что я когда-либо слышала, и пейзажный звездный парк распахивал свои ажурные кованые ворота передо мной, а за ними - формы без форм, тишина и звуки, взлетно-посадочные полосы, верхушки сосен с высоты не птичьего даже полета, капающая с бесконечными перерывами в тумане вода, ночные шаги по каменным плитам, пространство без верха и низа, корабли на рейде, серебряные коньки, библиотека, больше похожая на грудную клетку изнутри, потоки букв и знаков, опознаваемых и незнакомых, бесконечность близко разглядываемой кожи в матовом
фруктовом пуху, и на всем - разноцветные расплывающиеся блики зеркального дискотечного шара над танцполом, и поет какая-нибудь Шадэ… Я могла бы не моргать еще сколько угодно, сколько угодно вслушиваться. Как, как прекратить все это?
        - Там теперь гораздо тише, чем было, маленькая меда. - Голос Ирмы просачивается между смутными эхами, которые мне все еще слышно, дверь остается деликатно открытой, но в прихожей включили свет: Ирма смотрит теперь на меня, все ее лицо улыбается - лукаво и весенне, как всегда, как только она умеет, и салюты морщинок разлетаются к вискам. - Пойдемте домой, может? Кажется, мы обе нагляделись, куда хотели.
        Ночь, несмотря на календарь, оказалась внезапно ветреной и зябкой, Ирма закрыла окно в крыше, и к нам спустилась стеклянная тишина. На ужин Ирма предложила бифштексы с кровью, и теперь мясная сонливость настойчиво всасывала меня в тягучий разморенный водоворот. А хотелось, наоборот, бодрствовать и слушать, как спит (или нет?) Ирма, пытаться, не глядя на нее, опять просочиться в зазор между дверью и косяком, откуда так сладко дул Ирмин ветер, где плыли, замедляясь, ее туманности и звездные скопления, опять войти зачарованным ребенком в этот тайный планетарий и остаться на всю ночь. Но хозяйка, похоже, уже проводила меня - не запираясь, не выгоняя, а вот так, простой кухонной магией, вывела меня за ручку вовне. Аудиенция окончена. И я уснула - безнадежно быстро, мне включили какое-то безобидное и бестолковое кино, и проснулась я, когда запах утреннего кофе перебил все остальные. Свежими умытыми улицами, под никогда не приземляющимся пурпурным дождем петуний в ящиках на окнах верхних этажей, мы дошли до мэрии, так и не произнеся за все утро ни слова, и на двенадцатичасовом экспрессе из Гавра я уехала
в Париж, а там провалялась в полудреме на газоне перед Лувром, рядом с десятками гладких одинаковых офисных красавцев и красавиц, проводящих здесь все свои ланч-таймы. В сумерках сошла с аэропортовского поезда, в самолете без признательности и бездумно жевала скучную аэро-еду, поочередно то угрюмо давя откуда-то всплывающие слезы, то отключаясь в тусклый, малоподвижный сон.
        Еще слоняясь по вавилону генерала Де Голля, я нащелкала эсэмэс Филу - тому самому, с которым мы не раз навещали Этрета. Попросила встретить. Фил - мой однокурсник и настолько старый друг, что я время от времени забываю, что нас водили в разные детсады, а потом - в разные школы, и вообще до университета мы не были знакомы. Полчаса спустя прилетел ответ: встречу, конечно, номер рейса скинь.
        Пока ехали из липких в июле ночных Химок, Фил поведал, что находится в начале новой главы своей биографии: у него завелась юная подруга. На фоне сказанного Ирмой все, что произносил Фил, звучало со странными аберрациями; звук и смысл слов, преодолев порог слуха, распадался на два рукава: один, сонно-печальный - вот оно, бесконечное, ever (and ever, and ever) after, второй, облегченно-радостный, словно бы с вызовом, понятно кому, - вот же, продолжается жизнь-то, и ничего, все довольны. Из этого раздвоения не рождалось никакой адекватной реакции, и я, как игрушечный бульдог на «торпеде», кивала и улыбалась, кивала и улыбалась. Фил не очень интересовался всякими когнитивными нюансами, и поэтому разговор гладко шелестел себе по камушкам.
        По понятным причинам ночевать Фил не остался - уехал к своей барышне. Я не протестовала: мне и одной-то непонятно было, как спать, не то что в тандеме. Невзирая ни на какие этические запреты, к утру я уже не на шутку страдала от мысли, что Альмош - не в России. Больше всего на свете я хотела сейчас выболтать ему все до последнего слова, сказанного мне Ирмой, а заодно сдать с потрохами ее месторасположение, каким бы вопиющим свинством это ни было. Но просто так, по телефону, «палить» Ирму мне было совсем не интересно: я жаждала живого, овеществленного сочувствия, какого-то осмысленного диалога лицом к лицу с кем-то, кто мог откомментировать то, что наговорила мне Ирма и что я надумала потом сама. Часам к шести сознание все же великодушно отключилось: я дала ему слово, что, как только проснусь, позвоню Герцогу.
        …Утро началось существенно раньше, чем предполагалось. Пока я спала, жизнь не стояла на месте: она квантовалась, по Альмошу. Меня разбудил звонок одной моей до крайности деловой знакомой по имени Софья. Вместо «здрасьте» она пригласила меня возглавить некий миниатюрный издательский проект: есть человек, с какого-то перепугу желающий вложить деньги в книжный рынок.
        Софья в книжном деле уже тогда была зубром - с нее началось мое хождение в слова: это она после ночи возлияний и болтовни предложила мне, пару месяцев как окончившей вуз, придумать некую антологию «алхимических» стихов на разных экзотических языках. Я, ни секунды не веря в собственные потенции, выскребла из памяти все, что знала на заданную тему, и мой план, как ни поразительно, редсовет утвердил. Софья любила говаривать, что войти в книжный цех непросто, покинуть его - невозможно. Было и остается по слову ее: я здесь, здесь и пребуду, похоже.
        Чуть погодя телефон опять воззвал ко мне, и я вытаращила глаза: звонили другие, не менее деловые знакомые, которым внезапно и срочно потребовалось написать каких-то текстов на сайт, сроки - «вчерась». Как, как, Ирма, скажи, тебе удастся выпасть из игры? Ее проще поддерживать, чем прекратить. Ну и потом: как тебе удастся стать свободной от потребности быть нужной? Впору лететь обратно в Этрета - доспросить. Или писать рассылкой всем «нашим». «Нашим»… Если бы. Они «их», не мои. Но утра на то и утра, что в жанре драмы редко что показывают, и вот эта детская обида на Исключенность Из Круга по утрам не накрывает, а так, слегка дразнит, почти не задевая. Ну и, да, дела-дела - лучшее средство от памяти. И насупленности. И несбыточного.
        Темы для текстов, которые мне заказали в то утро, вызвали легкий приступ паранойи, приправленной нервной смешливостью: «Игра как стиль жизни», «Природа времени для „чайников“» и «Некровные родственники: как и зачем мы ищем свое „племя“». Если бы не знала лет сто людей, от которых поступил заказ, я бы сочла, что это большой тройной привет от Герцога. Или от Маджнуны. Но поскольку я активно писала всякие благоглупости примерно про то же самое у себя в блоге, да и прилюдно о том же поспекулировать была обычно не прочь, то списала всё на эти две причины и успокоилась - если так можно назвать то взъерошенное нервное состояние, в которое я впала, таращась часами в крахмальный носовой платок «Ворда» на мониторе в тщетной попытке написать хоть что-то формально осмысленное и статьеобразное. То, что в итоге вышло, во всех трех случаях тянуло на хилую отписку. Как-то я подперла эту немощную писанину цитатами из Твена и «Монти Питонов», пытаясь за чужим юмором спрятать свое тотальное непонимание тем. Зарядила письмо - преодолевая стыд, но зная, что накорябанного вполне хватит, чтобы удовлетворить заказчика,
получить с него некоторых денег и остаться с ним друзьями. И обрести изрядный, хоть и неоднозначный бонус: без всякой моей просьбы, в полном неведении, посторонние, в общем, люди буднично и внятно сформулировали, сложили для меня из слов три янтры, к которым я снова и снова возвращалась, в которые вперялась опять и опять, почти без всякого результата. Но придание формы непостижимому - уже часть дела. Ирма добавила некоторой ясности - и одновременно все усложнила. Проще было жить, отказываясь от возможности понять. Теперь я была лишена этой простой радости. А тут еще и эти сайтоводы подлили масла в огонь. Как бы то ни было, материалы я сдала, а угрызения профессиональной совести потонули в невнятном гуле смешанных чувств: возникли ясно поставленные вопросы, и от этого становилось чуть легче, но из-за полной - допустим, временной - неспособности ответить на них самостоятельно меня снедала смутная тревога.
        На участие в издательском проекте я тоже согласилась, почти не раздумывая. Вообще, скорость, с которой я в те месяцы принимала любые приглашения, веселила и пугала меня одновременно. Потому что, как бы мне того ни хотелось, сделать вид, что я не убегаю от, а бегу к, не удавалось. Меж тем, как это обычно бывает, затеи - как дети: если их честно любить и все для них делать, твои внутренние экзистенциальные мотыляния их нимало не беспокоят - первые несколько лет уж точно. А то, что могло станцеваться из всей этой затеи с издательством, меня искренне заводило. И как-то я вынесла за скобки и Ирму, и наши разговоры на линии прибоя.
        Редакция окопалась где-то в переулках у Зубовской площади и состояла первый месяц из меня одной. Навозившись в течение дня со звонками, письмами и бесконечным переформулированием издательского кредо, кое предстояло в скором будущем предъявлять литературным агентам и авторам, которых нам хотелось бы залучить, я слонялась в раздумьях по слишком большой полупустой конторе. Она не спеша обрастала нехитрой мебелью и оргтехникой под будущих сотрудников, с которыми я уже начала аттракцион под названием «собеседования», - вместе с той самой Софьей, которая все это затеяла. В толстых неподвижных августовских сумерках я валялась на диване в «гостиной» (мы снимали квартиру, понятно), пялилась в высокий потолок середины прошлого века и думала о том, каких книг не хватало лично мне для полного счастья. Казалось, лишь такие книги я и смогу предложить пресыщенному все видавшему читательскому взору. Дни напролет я копалась в онлайн-версиях толстых журналов, в старых подшивках и свежих публикациях, и отчего-то смотрела не только и не столько на тексты, сколько вглядывалась в лица авторов на фотографиях и искала
все больше там, чем среди букв. И вот наконец встретилась глазами с маленькой сияющей женщиной в лыжной курточке и с лыжными палками в охапку. С черно-белой поясной фотографии на меня словно глянула Шенай. И мне подумалось, что, забрось вдруг Шенай свои рукоделья и сядь писать, ее книги я бы скупала и читала с полным восторгом, независимо от стилистической одаренности автора. На той фотографии я при желании могла бы разглядеть водяные знаки - повторяющаяся пара слов «здесь квантуется».
        Я позвонила в редакцию того журнала, с интернет-страниц которого мне так невозможно улыбнулась та писательница, секретарь на телефоне - не слишком охотно - дал ее домашний номер. А когда в трубке прозвенело с десятикратной силой той улыбки, которую я видела, с восклицательным знаком после каждой фразы: «Да! Это я! Здравствуйте, Саша! Мне тоже приятно!», - я поняла, что Шенай - не уникальный представитель своего вида. Так невероятная Элиза Леонидовна вошла в мою личную и редакторскую жизнь и стала нашим первым именитым автором. Она же привела к нам еще нескольких одаренных писателей и иллюстраторов, которыми теперь богато издательство. Она же познакомила меня с моей Дашей.
        К сентябрю вокруг завихрился тайфун из новых людей. Не то чтоб я не общалась с коллегами по цеху ранее, но, когда из офицера-капеллана превращаешься в офицера-кастеляна, формальный круг общения разбухает на глазах. Первые пару месяцев, как и положено на старте, еще можно было жить враскачку, делать все самой, но тут уже пришлось спешно выбираться из аутичной редакторской скорлупы. Среди прочих в мою жизнь посредством найма вошли чудодейственная всемогущая Кира и субъект невыносимой красоты и профессиональной прыти по имени Андрей. Андрей же по случаю познакомил меня со своим довольно юным другом детства, Федором («дядей Федором», как у них с Андреем было принято его называть), с которым я, тоже недолго думая, съехалась. Примерно на пятый день знакомства. Ну не было времени на церемонии, на конфеты-и-букеты - дела, дела. Кира-владычица же быстро научилась всему на свете и к ноябрю волокла на себе бoльшую часть технических задач.
        Замаячил декабрь. Улетел в типографию первый макет; чудесную книгу о гениях созидательных мелочей - между прочим, строго в духе Рида, Ирма бы порадовалась, - ждали к традиционной ярмарке «re: ad|diction» и даже договорились с одним милым издателем, что он приветит нашу детку у себя на стенде. За конец лета и осень мне только дважды толком вспомнилась вся эта весенне-летняя история: сначала позвонила Маджнуна и сообщила, что Альмош просил - строго по секрету - узнать как бы невзначай, не слышала ли я чего об Ирме, да и самой ей, Маджнуне, интересно, «как там наша девочка». Я сказала, что, увы, ничего. Маджнуна похмыкала в трубку и, сославшись на некоторые признаки (известно какие - амулеты же у них, натурально), успокоила, что с Ирмой явно все в порядке - физически. А потом вдруг написал Беан. Тут уместно уже наконец будет заметить, что слово «вдруг» я бы предложила потомкам в качестве собственной эпитафии.
        от: Bean Knows Smth ‹[email protected]
        кому: Sasha Zbarskaya [email protected]
        дата: ХХ ноября 20ХХ г. 12:37
        тема: Kom Tugezer Novyj GOD
        отправлено через: sulaefaetar.net
        подписан: sulaefaetar.net
        Меда, привет!
        Слушай, может, приезжай на Новый год, а? Полный сбор всех наших, есть шансы;). Пока не знаем, где и у кого, но ты все равно напиши, приедешь или нет.
        С. ф.,
        Б.
        PS. Эт-та… Герцог, кажется, тоже, ага: - ) Я бы на твоем месте… ну ты понимаешь.
        + + +
        от: Sasha Zbarskaya ‹[email protected]
        кому: Bean Knows Smth [email protected]
        дата: ХХ ноября 20ХХ г. 12:40
        тема: Re: Kom Tugezer Novyj GOD
        отправлено через: gmail.com
        подписан: gmail.com
        Привет, медар!
        Буду. Скажи, куда лететь.
        И тебе с. ф.,
        С.
        PS. Умеешь ты уговаривать!
        PPS. А он в курсе, что вы меня приглашаете?
        + + +
        от: Bean Knows Smth ‹[email protected]
        кому: Sasha Zbarskaya [email protected]
        дата: ХХ ноября 20ХХ г. 12:50
        тема: Re: re: Kom Tugezer Novyj GOD
        отправлено через: sulaefaetar.net
        подписан: sulaefaetar.net
        Да неважно; - )
        Сутки после этой переписки я ходила, как пыльным мешком стукнутая. Распечатала оба Беановых послания, пришпилила на стенку над столом в редакции. Было отчего ошалеть: меня впервые пригласили на сходку этой компании - без даты и места встречи. С каждым из этих людей по отдельности и с двумя-тремя сразу мне время от времени удавалось общаться, а вот чтоб со всеми одновременно… После того, как детство объявлено формально окончившимся, такие вот сюрпризы возвращают веру в деда мороза, питера пэна, мэри поппинс, карлсона и мировую гармонию. Хоть ненадолго, пожалуйста, давай это нам, дорогое мироздание. Жутко и весело впадать в детство. Со временем эта радость становится ценнее и реже, чем смех до слез, или великий секс, или с любовью приготовленный тебе гурманский ужин, или даже - страшно сказать - мгновения абсолютной внутренней внятности. Как и все перечисленное, она, эта радость, нерукотворна, неуловима, непроизвольна, и ее можно только отчаянно желать и надеяться, что чудеса на твоем кредите еще не исчерпаны, и есть еще варенье на дне банки.
        Восторженный амок предвкушения чуда постепенно накрыл меня с головой, хоть я и пыталась банализировать предстоящее событие, чтобы чуточку вернуть себя на землю и как-то приготовить к тому, что после него будет то самое вездесущее и неизбежное «долго», черт бы его побрал, и «счастливо», непреодолимое это ever after, заслонившее в уходящем году половину моего неба. Христиане и рожающие женщины более-менее элегантно решают для себя эту проблему. Но я-то - не они.
        Фил и Антоша отпраздновали одновременно, в очередной раз, свои дни рождения - так вышло, что оба моих самых старинных друга родились в один день. Сидя за столом в шумной старой компании, я не могла отделаться от чувства, что, никем не замеченная, я уже вся - в другой семье, и это сладкая форма предательства, игрушечная, детская, но словно видимый мне одной знак запасного выхода, мигающий со скоростью произнесенных шепотом двух слов «новогодняя ночь» над видимой мне одной дверью, а за нею реальность, которую я была не в силах даже представить себе. Но она уже казалась мне галактикой обетованной. И Фил, и Антон миллион раз слышали от меня о том племени, но не могли догадываться, в какой пропорции мое существо уже поделено между тем и этим. Пангея-то раскололась давно, но события последних месяцев придали тектонике захватывающее дух ускорение.
        Москву постепенно заносило снегом, и снег той зимой тоже был волшебный, настоящий: целовальный, красивый и томный. Что-то нехорошее традиционно творилось в новостных лентах, привычно гудел трансформаторной будкой Интернет, и самую малость было стыдно, что нет мне дела до всего этого, что я уже уехала к зовущим меня голосам, в сверкающий туман встреч и чудес. А что чудеса непременно будут, сомнений не возникало. Всерьез меня волновало только одно: не начать бы оплакивать свой не родившийся еще январь, где уже опять будет жизнь, в которой все заново, все заново.
        Перебирая в уме дорогих мне людей - чтобы как-то не очень нервировать своей общественной несознательностью посторонних окружающих, - я в очередной раз поняла, что подобное притягивается к подобному вопреки законам электротехники. Даша, Фил, Андрей, Софья, Антоша и даже Федор (с некоторыми оговорками) пребывали в таких же параллельных галактиках, что и я, каждый - в своей и по своим личным причинам. И тогда, и сейчас я не знаю ответа на вопрос, делают такие, как мы, мир лучше или бездействием своим приближают воображаемый апокалипсис. Но когда есть команда на внутренний взлет (а так оно и было тогда, в декабре), когда в каждой стене - невидимая розетка и гарантированная немедленная подзарядка, мне казалось, что достаточно жить, повинуясь императиву «трудись, не вреди, делись тем, что имеешь, не зажимай тепла» - и будешь оправдан. И чтобы уж совсем реабилитироваться, думала я и про тех, кто далеко: про Стива и Йенса, про Катю, про Птичку (это одна моя старинная практически-сестра, давно уехавшая в страну, где ее асоциальность оказалась куда уместнее, чем здесь), про Шэла, с которым мы по случаю
мотались когда-то в Индию, про Льва Александровича (тоже покинувшего Москву, увы или ура), с которым меня счастливо свело издательское наше чадо, и еще про целый легион людей, предрасположенных к ловле солнечных ветров. Помогало.
        К середине декабря, однако, никаких вестей о времени и месте встречи не поступило. К двадцатым числам начали возникать унылые предчувствия. 22 декабря доехала к деду с бабушкой на кладбище - посоветоваться. Старейшины молчаливо благословили звонить и спрашивать. Там же, не сходя с места, набрала номер Беана. Не снял трубку. Но полчаса спустя, где-то на перегоне между Нагатинской и Нагорной, прилетела эсэмэс: «Разводим м. К. Э. принять нас всех - и тебя! - в замке. Терпение». Вот это да! А еще пару дней спустя, в сочельник, отпеленговался Альмош: «Встречаемся в Этрета, 31-го утром».
        Они ее нашли. Кто бы сомневался. А Герцог увернулся от гостей, что меня тоже не удивило. Нарисовала себе календарь из семи дней - на ватмане, чтобы клеточки зачеркивать, - и принялась копать интернеты: в канун Нового года решение вопроса с авиабилетом простым не бывает.
        Довольно скоро стало понятно, что шансы моего невылета тридцатого декабря растут с каждой минутой. Билетов до Парижа попросту не было. Ни за какие деньги, никаких, ни с какими пересадками. А до Берлина? А до Франкфурта? Брюсселя? Вены? Барселоны? Я была готова лететь хоть через Рейкьявик - и мобилизовать под это любые ресурсы. Ощущение, что эта встреча есть литературная кульминация всей моей жизни, быстро приобретало формы и масштабы ядерного гриба на близком горизонте. Завтра никогда не наступит, аллилуйя! - без всяких на то рациональных оснований верещал воспаленный ум. Я уговаривала себя: а) прекратить паниковать, б) прекратить накручивать. Тщетно. Имелась и еще одна техническая закавыка: мне все никак не приходилось к слову сообщить дяде Федору, что Новый год я планирую встречать без него.
        28 декабря, уже в полуобморочном состоянии, я позвонила в контору, с которой меня познакомил Энгус: ребята занимались авиаперевозками для молодежи и студентов. Я из этой возрастной и социальной категории выпала давным-давно, тамошняя АТС, кажется, уже перешла в фазу холодной плазмы, и трехчасовое висение на телефоне не дало никаких результатов. А Мойра - так все звали директрису этой благословенной компании - с гарантией 95 % уже наверняка отбыла в аркадию - в Индию то есть. Мойра, родная, сними трубку, умоляю! Не упомню случая, чтобы чье-то «алё» вызвало во мне такую бурю эмоций.
        - Мойра! - заорала я в телефон, не веря собственному счастью. - Это я, Саша Збарская!
        - О-о, приве-ет! Везет же тебе: у меня завтра випасана, полный дисконнект и адьос. Что у тебя там?
        - Мойра, миленькая, спасай. Мне послезавтра надо быть в Париже. Обязательно. Вопрос жизни и смерти.
        На линии возник сухой треск и кваканье, и я испугалась, что сейчас ее потеряю.
        - Еще раз. Куда тебе надо?
        - В Париж, хоть на палочке верхом!
        - Уж не к Йенсу ли? - Мойра была до некоторой степени в курсе моей личной истории.
        - Нет, Йенс женат и вообще… Я сейчас не про это.
        - Ты? Не про это? Малыш, ты что? Не в пирогах счастье? - Она явно веселилась и была расположена поболтать. Ей очень не впервые приходилось решать мои острые транспортные проблемы. Но рассказывать, что да как на сей раз, меня не тянуло совсем: время выкипало из всех часов.
        - Клянусь, все расскажу потом. Сотвори чудо, а?
        - Ладно-ладно. Перезвони через полчасика. - И повесила трубку.
        Все хронометры мира с ощутимым скрежетом замедлили ход и замерли. Я сидела в темной редакции под мигающей гирляндой и сверлила глазами заставку на мониторе - Ирмин простенький рисунок Рида, скопированный через кальку из деррийской летописи.
        Полчаса.
        Полчаса.
        ПОЛЧАСА.
        Истекли.
        - Мойра?
        - Записывай номер. - Я сломала два карандаша, прежде чем руки прекратили трястись. Записала. - Звони прям сейчас, бронь провисит час-полтора. Вылетаешь завтра утром. Удачи тебе с ним, ну, кто у тебя сейчас в Париже! Ом нама шивай. - Гудки.
        Через сорок минут я уже была в битком набитой конторе на Сретенке. Если бы не Кира, в последний момент поднявшая голову от своего компьютера и флегматично предложившая мне все-таки надеть куртку, а не выскакивать в футболке и джинсах на улицу, я бы только у Тургеневской библиотеки осознала, что экипирована не по сезону.
        За прошедшие годы состав сотрудников у Мойры сильно поменялся, но пару человек я еще помнила. Из своего кабинета выглянула Рита - пышная шатенка с неисполнимыми требованиями к мужчинам, многолетний партнер Мойры. Ей я и звонила - на некий секретный номер, потому что доставать ее в это время года по обычному было делом совершенно пропащим. Рита неизменно светилась чистой, беспримесной вампической энергией. Безупречный минимальный макияж, блузка без секретов, брюки, каблуки, на полу - мнимая тень от хвоста со стрелкой на конце. И я такая расхристанная, красная, всклокоченная и в футболке с котом Саймона, прилипшей к спине. Путь вверх по эскалатору на Чистых заставил засомневаться в пользе зимней одежды.
        - Са-а-аша! Какие лю-у-уди! Ты, как всегда, вспоминаешь о нас, сирых, когда тебе приспичило нас покинуть, нес-па?
        - Привет, Рит! Как вы? Сезон полыхает?
        - Всё как всегда. Заходи.
        Я протолкалась через общую приемную и закрыла за собой дверь в Ритин кабинет.
        Тут все было по-прежнему, на стенах только прибавилось дипломов - и принтов с рисунками того самого индийского умника, чьими текстами зачитывались и мы с Мойрой и Ритой, и Стив, и многие прочие наши общие знакомые. Компания не афишировала пристрастия генералитета ко «всякому такому», но - свои знали. На подоконнике, как всегда в разгар сезона, громоздилась батарея дорогих бутылок - транзитно, впрочем: ни Рита, ни тем более Мойра алкоголь давно не употребляли, и все даримое с околосветовой скоростью передаривалось всяким нужным людям. Большая экономия, между прочим.
        - Как ваши дела, Рит? Как сама?
        - Дела в порядке, сама хорошо. Плюнь на приличия, вот твой билетик.
        Я приняла из ее рук бланк.
        - Полетишь в лучшем виде. «Калининградские авиалинии» - скоро обанкротятся, похоже, но пока летают. Придется, правда, посидеть немного в Кёниге, но тут уж не до жиру. Поздно спохватилась, дорогая.
        Рита-Риорита. Знала бы ты, как они, те люди, умеют спохватываться.
        - Как же вы меня выручили, Рита. Не представляешь себе.
        - Что там было-то?… «Приходи, приходи, даже если нарушил обеты сто раз»? - Подмигивает. - Ты же знаешь, как мы тебя любим тут все.
        Это после того, как я им лет восемь назад подсунула группу в Ирландию, просто по дружбе, и они все лето маялись делать им визы. Море нервов и времени ухлопали, спасибо мне. Но Мойра даже не обиделась, Рита и подавно.
        - Спасибо вам большое. Не знаю, как и благодарить, честно.
        - Деньги в кассу, милая. И заходила бы почаще, что ли. - Ритины голос и манера разговаривать были и остаются, думаю, одним из ключевых активов компании. Жемчужина, это точно.
        Уже шагая по бульвару и поминутно проверяя, на месте ли конверт с билетом во внутреннем кармане куртки, я неохотно призналась себе, что примерно через час мне все-таки предстоит как-то объясняться с дядей Федором.
        С черного неба сыпалось как в последний раз. Когда я ввалилась домой, в костюме снеговика, Федора еще не было. Вариантов два: начать собирать рюкзак еще до того, как он заявится и все узнает, или дождаться его и собираться уже после разговора. Вот оно, прохладное и гулкое - свободное - падение с большой высоты: шаг в пустоту уже сделан, дальше - все в руках провидения. И я, потоптавшись в прихожей, отправилась в ближайший супермаркет - реализовывать неучтенный третий вариант: закупаться подарками. Коробка для Федора уже давно была задвинута под елку и теперь ждала своего часа, так что хотя бы тут я повела себя как хорошая девочка. Дрянной девчонкой мне еще предстояло побыть в самом ближайшем времени. Я терялась в догадках, пытаясь предвидеть реакцию Федора на новость, что наш первый совместный Новый год - сюрприз! - ему придется встречать без меня. Вариант сдаться на уговоры или упреки и остаться не рассматривался сразу и наотрез, еще до того, как все начнется.
        Увешанная кульками, я поскреблась в дверь, потому что ключ из-под всего можно было извлечь только археологически, а окна кухни к моему повторному возвращению уже светились. Федор открыл мне, автоматически принял пакеты и только удивленно воззрился на них:
        - Это кому столько?
        Начать прямо тут, не снимая гамаш, или все же раздеться?
        - Сейчас расскажу, погоди.
        Федор пожал плечами, сгрузил блестящее и шуршащее на пол в комнате и вернулся к своим любимым мониторам. Я же разделась и боком-боком просочилась на кухню, все еще надеясь, что Федор вдруг сам прозрит несказанное, все поймет, и мы счастливо проспим до четырех утра, после чего я чмокну его в пухлые губы и возьму курс на аэропорт, а он, счастливый и довольный, станет готовиться к уединению в новогоднюю ночь. Но ожидать такой плотности чудес было уж совсем и непрактично, и борзо.
        - Так что в итоге? - Федор, мастер краткого художественного слова, скрестив руки на груди и, видимо, смутно ощущая, что дело нечисто, остановился в проеме кухонной двери.
        - Акхм. Ну… - Давай уже разом, ну правда. - Дядь-Федор, слушай, я завтра утром улетаю.
        - Та-ак. На один день, что ли? И далеко?
        - Нет, на неделю. П-примерно.
        Пара секунд все же потребовалась, чтобы Федор осознал сказанное и его следствия.
        - Потрудись объясниться, пожалуйста.
        Уфф. Пока все ничего.
        - Помнишь, я тебе рассказывала про книгу, которую я переводила с фернского?
        - Помню, да, девчачьи глупости. Анти-Буковски, анти-Мураками, ага. И что?
        В интересах дела я сочла возможным пропустить эту реплику мимо ушей.
        - Ну да. Вот эти ребята не хотели меня в свою песочницу, все эти годы. А тут, представляешь! - Побольше трепета и восторга в голосе. - Позвали Новый год отмечать вместе.
        Пауза.
        - Я с тобой.
        - Федор, прости, но никак. Один билет еле добыла, вот буквально сегодня. - Пошла в прихожую, достала заветный бланк. - Смотри.
        С некоторой опаской протянула ему билет как вещественное доказательство. Федор, все же мельком зафиксировав пункт назначения, в целом проигнорировал мой жест и продолжил допрос:
        - Не убедила. Ты что, не можешь с ними в другое время встретиться?
        Пришла пора юлить и лебезить:
        - Ну… ну - может не быть другого времени: они ж такие, они в другой раз не позовут. Вот представь, что тебя приглашают на мальчишник самых крутых чуваков с РБК! - Федор увлеченно играл на бирже. Находчивость - наше всё. - Один шанс на всю жизнь.
        Федор, судя по лицу, учел мой аргумент, но решил все-таки обидеться, пока - в квазипарламентских выражениях:
        - Сань, это скотство, я считаю.
        - Не-ет, Федь…
        - Не называй меня так.
        - Прости, пожалуйста. Нет, Федор, со всей ответственностью заявляю: это не оно. Я ж не к другому мужчине еду, ну правда. - Мысли Федор читать не умел, и поэтому мелькнувшее в сознании имя и лицо Энгуса я гасить не бросилась.
        Федор обдумал этот аргумент.
        - Допустим. А мне что делать?
        - Позвони Андрею, Вике, Антохе, встреть с ними. Обещаю набрать тебя ровно в полночь по Москве.
        - Вот спасибо-то. Извиниться не хочешь за все это?
        Извиниться? Да я его готова была целовать до крови в темя за то, что так легко отделалась.
        - Извиниизвиниизвиниизвини, пожалуйста! - С сильным запозданием я не менее сильно виноватилась, но с раскаянием было туго: я уже была вся там, в Стране Бытия.
        - Ладно. Не лезь ко мне какое-то время. Собирай вещи пока. - С этим Федор развернулся на пятках и вернулся в гостиную. А я зарылась в платяной шкаф по пояс.
        Сборы заняли примерно полчаса. Я решила, что все теплое и объемное напялю на себя, а остальное много места не потребует. Две трети рюкзака заняли купленные подарки. Да и не планировала я ничего такого брать. Интуитивно показалось, что наряжаться на елку там никто не будет. Шурша пакетами, я прослушала вопрос из другой комнаты, и Федору пришлось напрячь голосовые связки:
        - Где встречаетесь хоть?
        - В Этрета.
        - Где?
        - В ЭТРЕТА! ЭТО ТАКОЕ МЕСТО В НОРМАНДИИ, ПОМНИШЬ?
        - Чё так сложно-то?
        Я решила, что нелишним будет дойти до него и даже присесть на подлокотник его кресла.
        - Ирма - которая автор книги - удрала туда полгода назад. Подозреваю, что они таким способом хотят сделать ей сюрприз.
        - Красавцы. Человек явно от всех уехал, а вы планируете припереться и все испортить.
        - Ты не понимаешь. У них там так все устроено…
        - Да куда уж мне.
        - Ну не обижайся.
        - Да ну тебя. - Неохотное объятие.
        - Ты такой у меня замечательный, Федор. - Никакого вранья, серьезно.
        - Не подлизывайся, фу. - Но все равно обнимает.
        - Я не подлизываюсь. Я восхищаюсь.
        - Предательница.
        - Не кидайся словами.
        - Поучи деда кашлять.
        - Дед, тоже мне.
        - Собирайся иди. Спать-то будешь ложиться? Я бы вызвал такси уже сейчас, на всякий случай. Смотри, как метет.
        …Пресловутая полоса отчуждения началась уже в такси. Мне в последний момент, как это всегда бывает, взгрустнулось и стало не по себе: куда лечу? зачем? Но еще на подъездах к Домодедово я уже подняла все якоря.
        В Калининграде, как и было обещано, я провела несколько часов. А потом еще несколько - из-за метели не давали взлета. Полная анестезия вечно ноющей железе треволнений: сутки в запасе! На радостях я сперла в аэропортовом кафе шикарный стакан для виски - «дьюаровский». Подарю Федору, когда вернусь. «Когда вернусь». «Долго и счастливо», да.
        Вылетели в итоге ближе к трем. На Париж одновременно с моим самолетом опустились напитанные рождественскими огнями сумерки, акварельно расквашенные дождем пополам со снегом. Обнять бы Йенса.
        «Привет, эльф! Я до утра в твоем городе. Встретимся?»
        Ответа пришлось ждать долго. Я приехала на Северный вокзал, купила ритуальный багет с сыром, выбралась на улицу и пошла куда глаза глядят. Руки немедленно украсились багряными цыпками и окостенели под ветром, мне было промозгло и абсолютно одиноко - в значении «уединенно»: я совсем-совсем одна на расползающейся под ногами Пангее, а счастье шло в метре впереди меня, размахивая полами настежь распахнутого, легкого не по сезону пальто, и шлейф из корицы и гвоздики тянулся широким конусом, волоча меня за собой. Но отчего-то нагнать его и заглянуть ему в глаза я никак не могла, и от этого росло и росло перчившее горло беспокойство.
        И вот оно. Ближе к десяти прилетело: «В Ютландии. Хороним Риику. Автокатастрофа. Прости». Я не глядя перешагнула порог первого попавшегося кафе, где-то на Сен-Жермен. Играло что-то Франсуа Фельдмана, похоже. Люди за окнами бежали туда и сюда. Официанты хамили, как обычно. Звякала посуда, бармен шумно рассказывал анекдот каким-то мужикам в подпитии. Кивала и подмигивала праздничная иллюминация. Сходили с ума водители в пробке. По шкурам окостеневших платанов стекало мокрое небо. Риике, сводной сестре Йенса, было от силы двадцать четыре. «Не плачь, я сам», - высветилось на телефоне чуть погодя.
        А ночью пошел уже настоящий дождь. Мне хотелось вымокнуть, устать в хлам и не чувствовать, по возможности, этого вот всего и сразу. Запихивать себя в настоящее стоило каких-то совсем уж нечеловеческих усилий. Я шла и шла, как заводная, закладывая сложные петли по седьмому, что ли, округу, стараясь думать хотя бы в пяти направлениях одновременно, лихорадочно подбрасывая уму игрушку за игрушкой, - только чтобы он оставил меня в покое. Риика ушла. Мое племя приходит. К четырем утра я была совсем уж по разные стороны океана. В шесть открыли Сен-Лазар. Свернувшись креветкой на стальной скамейке вокруг своего рюкзака, я провалилась в скрипучий водосток забытья. В семь залила в себя кофе и впихнула булку, а в семь сорок забралась в поезд до Гавра. Если бы не погода, дежавю было бы полным. Розовые и оранжевые закорючки на зеленом фиктивном плюше вагонных кресел съели остатки моего внимания, я скрылась по уши в вороте свитера. Вселенский клошар - мокрая, заляпанная по колено городской беготней, я залубенела насквозь и блаженно ничего не соображала. Этот портал в пространство свободы от вопросов, вероятно,
- старее мира.
        По прибытии поезда карликовые боги минут даровали мне еще полчаса паралича сознания: в ожидании автобуса я слонялась по гаврскому вокзалу, распахнутому всем ветрам с набережной. Самозабвенно впитывала холод, пораженный в правах за два часа жизни в тепловатом поезде, со вполне мазохистским сладострастием: отчего-то продолжало казаться, что мне предстоит получить подарок, который я никак до сих пор не заслужила.
        К полудню автобус выдохнул меня на любимой площади перед мэрией города Этрета. «Следуй за внутренним голосом, меда, - и ты найдешь нас!» - прибыло сообщение с неопределяемого номера. И, через минуту, оттуда же: «Ну или позвони Дилану, он сегодня дежурный встречающий. Что с тебя взять;)»
        Прошлое и будущее, закручиваясь в мутную воронку, покидали щелястое корыто моей реальности. Герцог, смотрите же, смотрите, моя чашка пустеет! Тащите свой апельсин! Шагала я за пределами усталости, будто по колено в сахарной патоке, по улице к набережной, мимо елок в огнях, сквозь праздничную толпу, а та дышала - пока лишь слегка в этот обеденный час - глинтвейном и рыбным супом, готовясь к очередному праздничному вечеру. И вдруг я пожелала хоть немного оттянуть встречу, которую так долго ждала, гребла к себе что есть сил. Я все еще не готова, я не дозубрила к экзамену, я не все отложила, не все забыла. Дайте мне еще пять минут. Десять. Полчаса. День. Жизнь.
        Эти герои ментального сыска меня нашли уже через час. Стоило мне окопаться в маленьком баре в тихом углу на второй от променада линии домов, туда немедленно ввалились с грохотом и улюлюканьем Дилан, Шенай и Маджнуна. Я не успела опешить, как они уже взяли меня в плотный круг и стиснули в объятиях. Разговаривать? Вот еще. Эти трое по старой привычке наперебой болтали с закрытым ртом. Но быстро опомнились: я - «посторонняя» и понимаю только сказанные слова.
        - Ишь, спряталась, думает!
        - Такая смешная!
        - Привет, меда!
        - Да ты не волнуйся так, Герцог приедет часам к шести, у тебя есть время смотать отсюда удочки, если что. Ты же на него смотреть приехала, а не на нас, а?
        Вот дураки-то. Или прикидываются? Прикидываются, конечно. Гогочут.
        - Как же я соскучилась, - выкашляла наконец.
        Поверхности моей головы не хватало, чтобы они все втроем, одновременно, меня в нее целовали. Но эту задачу они тут же как-то решили.
        - Давай расплачивайся и пошли. Наши все тебя ждут! - шепнула мне на ухо Шенай.
        Барменша улыбнулась, наблюдая наше братание, поздравила нас с Рождеством, и входной колокольчик протренькал нам «пока». Мы двинулись вглубь города, к незримой равнине, и минут через десять дорога начала взбираться на холм к югу от мэрии, параллельно Гаврскому шоссе. Подъездная аллея, зашторенная полуголыми ветвями зимних деревьев, вскоре уперлась в кованые ворота, за которыми виднелась просторная усадьба желтого кирпича. Дилан позвонил в интерком, и с тихим пиликаньем ворота приоткрылись, пропустили нас на территорию и так же неспешно затворились за нами.
        Толстый сплошной травяной ковер, не заметивший наступления зимы, поглощал шаги. Тропинка была, но я ломанулась по прямой, а мои провожатые, быстро переглянувшись и прыснув, двинули за мной. Окна обоих этажей сияли, занавешенные каскадными гирляндами, одно было открыто. На подоконнике стоял бумбокс, из него негромко изливался Wet Wet Wet, «Love Is All Around Me». На секунду мне померещилось, что я провалилась по горло в Ирмины дневники. Однако наваждение прошло, когда над бумбоксом показался Альмош - в толстенном туристском свитере с растянутыми воротом и рукавами.
        - О-о! Саша приехала! - заорал он, перекрикивая музыку и тут же скрылся внутри дома в прыгающих тенях, подкрашенных золотым. И вот они, все, вечно юные боги, встречают меня. Все ли? Известно, кого я искала глазами - и не находила.
        Энгус, Беан, Альмош, Тэси. Вайра? Ирма?
        - Будет, будет тебе и та, и, глядишь, другая. - Смеются хором и обнимают, обнимают. А все мое внутри, уверенное, что со вчерашнего дня прошла минимум неделя, вдруг обмякает и начинает подтаивать, прямо у них на руках. Так хочется говорить с ними, быть в этом Доме Объятий, чтобы мироздание сфотографировало нас, и мы бы замерли навсегда тут, на пороге, все вместе, насовсем, и «Love Is All Around Me» пусть замрет и висит, как платоновская идея, в остановившемся зимнем соленом воздухе.
        - Сейчас вылетит птичка, меда, допросишься! - галдит мое племя, и время с грохотом обрушивается опять, и они тащат меня в прихожую, сдирая с меня на ходу рюкзак, сырую одежду, усталость, сон, всю предыдущую жизнь. Четырнадцать рук одновременно волокут меня к креслу у резвящегося рыжим камина, наливают мне грог, растирают мне ноги, накрывают пледом. Слышен смутный шум бурлящей воды - кто-то пошел наполнить для меня ванну. Ребята, не надо, я сейчас засну, а я не хочу спать - я хочу быть с вами! Как же хорошо, Рид, как же хорошо у тебя в гостях.
        Маджнуна присаживается на корточки рядом со мной:
        - Представляешь, Вайра - сама! - прознав, насколько сильно… э-э… захлопнуло Ирму, приехала ее выковыривать из раковины. Герцогу, правда, это стоило некоторых усилий. - Маджнуна играет бровями, а я теряюсь в смыслах, вложенных в эту фразу. - Но у него всегда все получается, ты ж понимаешь. В общем, Вайра сейчас у Ирмы, обещала к восьми привести. У нас тотализатор, Альмош играет против всех - говорит, что ничего не выйдет, а мы считаем, что уже в семь обе будут здесь. Присоединяйся!
        - Отцепись от человека, Мадж, отойди-ка. - Экскаватор-Энгус подымает меня из кресла ковшами-ручищами нечеловеческих размеров. - Шен, дуй в ванную, открой мне дверь.
        И Шенай уже прыгает белкой на шаг впереди, и распахивает двойные двери в пар и полусвет одетой в лиловый кафель ванной комнаты, и я не успеваю оторопеть от мысли, что сейчас будет то же, что когда-то случилось с Ирмой. Но тогда были весна, и река, и молодящийся лес, и грохот пронзительной воды по камням. И все, все они рядом.
        - М-м! Хочешь общего собрания, меда-малявка? - Шенай не оставляет мне простора для возражений, оправданий или даже возмущений - какого черта она лезет по локоть в липкую непрозрачную субстанцию, которая в данный момент заменяет мне мозг? - и вопит голодным грифом на весь дом: - Меды и медары, Саша желает, чтоб мы все вместе!
        Мне становится все равно - и нет блаженнее этого безразличия. Мое «я» висит где-то в самых толстых клубах пара, под потолком, и глядит детскими праздничными глазами, видит: вот они заходят молча, один за другим, и заполняют собой эту сумеречную пазуху. Мои люди. Вот они рассаживаются на корточках, как индийские подростки, вдоль стен. Вот Энгус устраивает меня на краю великанской ванны. Вот Шен садится рядом и поддерживает меня за спину, чтобы я не кувырнулась до времени в горячую, белесую от налитого в нее лавандового масла воду, и распускает мне волосы. Вот Энгус с неожиданной для его рук ловкостью проникает мне под свитер и, не прикасаясь ко мне, слущивает его с меня, вместе с пахучей уже майкой, а потом опускает меня на ванный коврик, расстегивает на мне джинсы, - и я с околосветовой скоростью ре - и прогрессирую до двух - и девяностолетней себя, когда твоя материя управляется только чужими руками, когда тело еще и уже не просыпается в ответ, а только умеет благодарить и сдаваться бездумно, без ожиданий. И я вижу, как они, мои люди, видят меня в моей, пусть временной и совершенно желанной
немощи, и можно не прикидываться, быть и не казаться, позволять, впускать, ничего не бояться. Они видят: вот Энгус легко, как писчую страницу с потекшими чернилами, поднимает меня с пола и медленно-медленно отдает меня во власть четвертого элемента, погружает в воду, как новорожденную, и там, у потолочных огней в кисее пара, я с восторгом такой себя и начинаю осознавать - вновь рожденной.
        А потом, в трех махровых полотенцах и под пледом, в кресле в гостиной, со стаканом грога в руке - я сижу и ничего не понимаю. Свечи и гирлянды завьюживают все сильнее и сильнее. Или это грог? Или со мной такое от ужаса, что не поймать мгновения, не удержать. Надо встать, подвигаться, покружиться в этом буране. И ничто не изменилось вокруг. Никто ничего не заметил. И в обыденности - спасение, ответ и полная свобода от застенчивости. Энгус с Тэси уже ушли на кухню - доводить до ума новогодний ужин, должно быть. Альмош ходит на двор и обратно, таскает дрова для камина - впрок, чтобы вечером, наверное, уже никуда не бегать. Беан сидит рядом, держит меня за стопы, и мне все горячее и горячее, и сон отступает, и снуют по телу разноцветные искры - точь-в-точь как описывала Ирма: Беан проводит со мной профилактику простудных заболеваний, тем самым манером, который когда-то изумил Ирму. И вот уже я начинаю, кажется, светиться и отражать янтарные огнепады, заменяющие шторы на окнах, как новенькая елочная игрушка, и готова помогать и быть для них всех тем же, чем они - для меня, возможно. Ну или хотя бы
попытаться.
        Шенай подтаскивает мой рюкзак. Извлекаю все самое сухое, облачаюсь.
        - Ну вот и отлично. Дуй на кухню, ты там пригодишься лучше всего.
        А на огромной кухне - дым коромыслом. Почему-то лепят простецкие сэндвичи, никак не пир горой. Все равно.
        - Отличный дом вы сняли. Как вас вообще сюда занесло?
        Энгус переглядывается с Тэси. Смеются.
        - Мы все приехали в гости к Ирме. Но у нее, как нам стало заранее известно, тесновато для такой сходки. Пришлось снять что попросторней.
        - Она же вроде не склонна была принимать гостей. - Я было осеклась, но что толку? Они же все знают - причем, думаю, давно.
        - Мы ее не спрашивали, признаться, - отвечает Энгус, Тэси кивает. - Мы соскучились, а она недавно, хоть и слабо, но позвала нас. А тут два раза просить не надо, нам только дай.
        Седые, соль с перцем, пряди Энгус залихватски подвязал корсарским платком, как и положено шефу. Тэси - вне возраста и почти вне пола. О ней мне известно только, что она долго работала в каком-то Иерусалимском оркестре, играла на альте. Альмош, когда я впрямую спросила, с рождения ли Тэси бессловесна, долго мялся, потом сказал, что нет, но развивать эту тему отказался. Я больше не лезла. И в этот раз не собиралась. Потому что Тэси улыбалась, глаза ее блестели и отражали огни дома, как и у всех остальных, и пусть так и будет.
        В кухню меж тем постепенно набились все, и мы болтали, игрались, прихлебывали горячительное. Часы в гостиной пробили шесть, и тут же, дуэтом с ними, запел интерком. Классическая немая сцена, взрыв воплей: «ГЕРЦОГ!» Толкаясь, как школьники на перемене, все ринулись к дверям. Я не осмелилась, хотя дорого дала бы за это право, и выбралась на крыльцо последней, когда остальные уже высыпали на лужайку перед домом.
        В опустившейся на бухту Этрета темноте, в рыжем свете зажегшихся над поместьем фонарей, той же интуитивной тропой, что и я несколько часов назад, напрямую по траве, шел фион тьернан герцог Коннер Эган.
        Я пожирала его глазами. Лица не разглядеть, высокую тощую фигуру скрывало длинное привольное пальто, полы плескали на поднявшемся к ночи ветру, узким штандартом параллельно земле плыл конец шарфа. Непокрытый голый череп ловил блики света. Руки Герцог держал в карманах, но на полпути к дому помахал нам. Мы замахали в ответ, не сговариваясь, как африканские дети - льву Бонифацию, и я чувствовала, как, бурля и закипая, поднималась в моих друзьях волна глубокой, вечной пылкой признательности, и нет в землянах ничего чище и счастливее этого чувства.
        А еще через полминуты они все обступили его, и было еще одно большое молчаливое объятие, безбрежное и прекрасное, даже если в нем не участвовать. Но вот круг нехотя распался, и Герцог впервые взглянул на меня.
        - Сулаэ фаэтар, меда Саша. - Я не раз слышала этот голос в телефонной трубке, но язык у меня заплелся, а слова разлетелись спугнутыми воробьями, стоило мне услышать эту формулу приветствия: я на нее не смела и надеяться. Сколько раз я мечтала симметрично ответить ему, а наяву неожиданно закашлялась, окончательно смутилась и подала руку дощечкой, чтобы хоть как-то поздороваться, пока не вернется дар речи. Я разглядывала его лицо, сверяя с тем, что о нем читала. Ирма не переврала ни одной черты. Самый блистательный некрасавец из мною виденных.
        - Ну-ну, зачем уж так. - Герцог принял мою ладонь в свою, в темно-синей перчатке, развернул и поднес к губам. Так не принято. У кого не принято? Что ты несешь? И его ладонь через перчатку, и губы показались мне раскаленными. Чуть не отдернула руку, но импульс успел проскочить, и Герцог выпрямился, улыбаясь.
        - Сулаэ фаэтар, медар Герцог.
        - Так-то лучше.
        Насколько сильно веселились остальные, наблюдая эту сцену, ускользнуло от меня почти нацело, но, уверена, они даже успели, не сходя с места, придумать инсайдерский анекдот на заданную тему - со мной в главной роли. Молча, разумеется.
        Мы вернулись в дом, гомоня и чирикая. Герцог скинул пальто и шарф, под пальто оказались водолазка и элегантные и очень смелые полосатые брюки. Свет гирлянд, окропив самоцветными брызгами облачение Герцога, сделал его человеческой звездной картой: гардероб медара наставника являл все оттенки синего. И только тут я обратила внимание: все до единого собравшиеся были облачены так или иначе в цвета неба - всех времен суток. Мои черный с оранжевым в этом окружении внезапно показались до неприличия неуместными, а я сама - посторонней. Опять.
        - Бросьте, меда. Меды, медары, переодеваемся. - Я не успела возразить, как команда была исполнена: через несколько минут гостиная пестрела всеми цветами радуги. Но Герцог остался в чем был.
        - Простите старика, Саша, мне так удобнее. Зато вам теперь не кажется, что вы - посторонняя. До полуночи меж тем остается совсем мало времени, а нам еще надо подготовиться. Где уже Вайра и наше юное аутичное дарование?
        - Ждем, Герцог, медар, с минуты на минуту, - подмигнул Дилан.
        Герцог потер руки:
        - Ну прекрасно. Не вешайте носа, Альмош. Сегодня будут чудеса, верно?
        У Альмоша и правда было сложно с лицом.
        - Да, медар Герцог, конечно.
        - Итак, за дело.
        И все, будто давно обо всем договорились, дружно двинулись к лестнице на второй этаж. Я тоже засобиралась, но Герцог обернулся:
        - А вы пока отдыхайте, Саша. Считайте, что актеры удалились на генеральную репетицию. Нам надо… настроить оркестр. - И горячий натопленный воздух донес мягкую, еле уловимую волну, шевельнувшую волосы у меня надо лбом. - Все хорошо. Вам здесь рады.
        И в гостиной стало тихо.
        У Времени свой модельер. Бог-кутюрье. Время - неисправимый модник. Вселенная - его гардеробная. Люди - крошечные плюшевые звери, только живые и наделенные сознанием, Время рассовывает их по бесчисленным рукавам, цепляет на каждый из миллиардов лацканов своих пиджаков и на тульи миллионов своих шляп. Мы лазаем в складках его мантий и плащей, находим друг друга за обшлагами и голенищами. Есть у Времени и потайные карманы, есть и бреши в подкладке, и мы иногда проваливаемся туда - и вдруг оказываемся вне планов и графиков, не способные сами выбраться и карабкаться дальше по рюшам и оторочкам. Мы сидим в теплой бархатной мгле, пахнущей чем угодно от гари до карри, и самое время, кажется, фантазировать, грезить. И думать. У меня часовой карман этого самого времени, думай не хочу. Но не хочу же! Не получается. Хватает только на то, чтобы доползти до кухни, уворовать бутерброд и пачку сахарных галет, налить себе еще горячего чаю, вернуться в кресло и млеть в предвкушении ночи, и провожать тонущий в пучине вечера год, и отчаянно отбрыкиваться от мысли, что завтра неизбежно наступит.
        А в начале восьмого ворота - с моей помощью - снова впустили гостей. Точнее, двух гостий. Но их я встречала в одиночестве. Сверху не доносилось ни звука.
        Вайра вошла первой, я ожидала ее в дверях - она оказалась сухонькой пожилой феей с неожиданно юной кожей и девичьим блеском в светло-зеленых глазах, с гладкой, в пояс, сверкающей гривой цвета старого серебра. А следом за ней вплыла Ирма. За прошедшие полгода от Ирмы осталось три четверти и так-то невеликого веса, но тугой кокон невыразимой силы и какой-то яростной радости неслышно пульсировал вокруг этой человеческой иглы. Как смерть Кощеева в яйце. Вайра молча кивнула мне, будто мы вчера расстались, и сразу, не снимая короткого пальтишка, прошла в кухню, предоставив нас с Ирмой друг другу. Я лихорадочно соображала, с чего начать разговор.
        - Здравствуйте, Саша. Идите-ка сюда скорей. - Ирма сама неожиданно широко шагнула ко мне, и этот ее кокон сомкнулся за моей спиной. Меня с плеском омыло странным вибрирующим электричеством, я услышала, как в грудь негромко, но настойчиво постучало Ирмино сердце.
        - Все хорошо? Правда? - Мне хотелось, чтобы она меня за что-нибудь простила.
        - Все прекрасно, правда.
        Мы очнулись, скорее почувствовав, нежели увидев, что Вайра вернулась, неся сразу три здоровенных кружки в руках - так, будто это были три наперстка.
        - Прозит, меды! Потом дообнимаетесь. - И она протянула нам выпить. - Ну как, похожа я на то, что там Ирма про меня понаписала? - Голос, какой голос!
        - Нет, меда Вайра. Вы гораздо неописуемее. Я и не пыталась соответствовать, - ответила вместо меня Ирма. - За это и пьем.
        Мы чокнулись и отпили. В кружках оказался мятный чай с медом. «Бражничать будем позже», - услышала я где-то между ушами, и голос был не мой. Вайрин. Я чуть не подпрыгнула на месте. Глянула на Вайру. Та залилась счастливым смехом: «Добро пожаловать домой, меда».
        - Что это было, меда Вайра?
        «Молчите и говорите».
        - Я не умею.
        «Меда Вайра, ну что вы в самом деле. Не мучайте Сашу».
        И это я услышала! После первой точки я обернулась к Ирме, но та и до второй договорила, не открывая рта.
        «Вы что творите?!»
        «Надо спешно учить вас хотя бы базовым навыкам, иначе эта ночь не станет тем, чего вы от нее ждете, Саша».
        Мне уверенно показалось, что я сейчас свихнусь.
        «Без паники. От нее только хуже. Просто постарайтесь не разговаривать. Слушайте. Смотрите в глаза собеседнику. Доверяйте. Открывайтесь. Увидите, что будет происходить. Прием?»
        «Прием!!!»
        «Не шумите так. Думайте шепотом, как будто выдыхаете через зажатую гортань. Пробуйте».
        Все это они будто говорили хором, в оба мои уха - одна слева, другая справа.
        «Что говорить?»
        «Что хотите. Только несложное. И поменьше вопросов. Расскажите, как ваши дела, для начала».
        И я рассказала им про издательство. А потом, немного - про Федора. И про катавасию с билетами. Получалось медленно и неуклюже, все больше картинками, словарь, когда всё молча, истощался настолько, что я впервые ощущала себя дислексичкой или гукающим младенцем. Но Ирма показала мне картинку из своей же книги, когда она сама впервые пыталась общаться без устных слов, и это меня сильно взбодрило. Но хватило меня ненадолго: через полчаса я почувствовала себя так, будто всю ночь напролет редактировала очень плохой перевод.
        - Все, пока достаточно. Очень, очень толковая вы, Саша, поверьте. - И Вайра погладила меня по голове, как детку. Сверху послышались голоса, и по лестнице ссыпалась вся компания. Альмош шел последним, и стоило ему увидеть, кто пришел, пока они там «репетировали», как он кубарем скатился вниз, растолкав остальных, и сгреб Ирму в охапку: «Пожалуйста, не оставляй меня так больше», - заскворчало в воздухе. В ответ - тишина, Ирма целовала его вслепую, куда придется, и гладила по спине. Герцог обменялся с Вайрой короткими многозначительными взглядами.
        Альмош наконец выпустил Ирму, хотя кто кого выпустил - большой вопрос: пространство вокруг Ирмы теперь почти зримо светилось, и электричества в нем было едва ли не больше, чем в физической фигуре Альмоша. Все смогли наконец поздороваться, как здесь принято - лучшими в мире объятиями. Вайру многие не видели несколько лет, но она словно сморгнула эти годы - и для себя, и для остальных.
        - Ну что, все в сборе? - Герцог остался стоять на лестнице, словно на трибуне.
        - Да! - ответили мы нестройным хором.
        - Тогда - сорок минут на последние приготовления. Съешьте мигом все бутерброды. Встречаемся здесь… - он взглянул на часы, - ровно в десять.
        Все растащили настряпанное и исчезли наверху. Альмош уволок Ирму с собой, меня отвела за руку к себе в комнату Тэси - по каким-то их внутренним законам расселения меня прописали к ней. Закрыв за нами дверь, Тэси оглядела меня с головы до пят, подошла к моему рюкзаку, порылась в нем, извлекла прихваченное термобелье и толстые шерстяные носки, а из своей сумки добыла необъятную, колючую парку с капюшоном - домашней вязки, с иероглифом на животе. Синюю, понятно. Подчиняясь бездумной стыдливости, я отвернулась, чтобы стянуть свитер и заменить его на «терму», в спину мне прилетел тихий смешок, но тут в недрах рюкзака загомонил телефон, и я, разом заплутав в рукавах, развернулась и полезла доставать аппарат. Тэси откровенно разглядывала меня и при этом изрядно веселилась. Звонил Федор.
        - Ты как доехала? Чего не пишешь?
        - Прости, пожалуйста, забегалась. Я бы тебе позвонила ближе к полуночи.
        - Ну хорошо. Тебя встретили? Все нормально? Развлекаетесь?
        - Собираемся на прогулку, судя по всему.
        - Одевайся там, холодно ж, небось. У нас тут метель.
        - Тут без снега. Но свежо, да. - Не снятый свитер болтался у меня на шее. Тэси, склонив голову набок, слушала мою тарабарщину и улыбалась.
        - Ты, если потерялась во времени, имей в виду: в Москве без пятнадцати двенадцать.
        Я спохватилась:
        - С наступающим, дядьФедор.
        - Спасибо.
        - Ты хоть не один?
        - Спасибо что спросила. - Хмыкает. - Нет, не один. И тоже собираюсь гулять. Антон позвал разливать прохожим глинтвейн. - Антоша любил играть новогодней ночью в доброго волшебника. За Федором, однако, подобных гуманитарных замашек не числилось. Но я решила не уточнять, что такое вдруг произошло у него в голове.
        - Ну отлично тогда! Молодцы! Не забудь поглядеть на подарок. Обнимаю, Федор, осторожнее там… - Я осеклась, потому что финал этой реплики подразумевался вполне программным, но отчего-то его никак было не выпихнуть наружу. Федор подождал немного и сказал за меня:
        - В общем, я скучаю.
        - Извини, что вот так вышло. Пожалуйста. - Последнее - уже шепотом.
        - Андрюха меня предупреждал, что с тобой все не как у людей. - Вроде шутит. Хорошо все, значит.
        - Ну да, точно.
        - Иди уже давай. С Новым годом, дурында.
        - Сам балда. С Новым годом!
        Отбой.
        А в телефоне уже - пачка сообщений: в Москве следующий год уже вовсю наступал. Экипировавшись, я по инерции сунула телефон в карман штанов, но Тэси, заметив это мое нежелание терять связь с внешним миром, решительно извлекла аппарат и выпустила его, как рыбу в аквариум, обратно в рюкзак. Глянула на меня и помотала головой: с собой не бери. Воля ваша, господа заговорщики.
        Важные резные стрелки на часах в гостиной еще не успели встать в назначенную позу десяти, когда мы все уже сидели внизу, как школьники перед экскурсией, и ждали стартового флажка. На всех была более-менее спортивная экипировка. Поскольку я понятия не имела, что они задумали, волноваться и фантазировать уже физически не могла, а остальные были в меру возбуждены, но без лишней торжественности, мы трепались об уходящем годе, как ни в чем не бывало. Я приметила несколько скатанных в плотные трубки гимнастических ковриков, а прямо у входа - три старинных масляных фонаря. Ровно в десять входная дверь открылась и показала нам Герцога - он уже стоял на крыльце, одетый в плотную короткую куртку со множеством карманов и в лыжные штаны.
        Дальнейшее происходило в полном молчании. Все поднялись, разобрали приготовленное снаряжение и двинулись гурьбой за Герцогом. Мы проделали обратный путь в центр города, протолкались через густую, мощно подогретую предновогодним ажиотажем и горячим вином толпу празднующих, свернули налево и начали взбираться по пологому травянистому склону на скалы. Я хорошо знала эту дорогу: не раз и не два мы гуляли тут с тем, другим моим племенем. Федору мои племенные категории были всю дорогу безразличны, Ирмин текст он считал «восторженной обсессивной антинаучной прозой», сказал, что нас всех надо спасать из оккультного тумана, и ехидно поинтересовался, не продал ли кто из героев квартиру в пользу Герцога. Чуть не поссорились тогда, но как-то утрясли: Федору хватало чувства юмора и общего пофигизма, чтобы говорить такие вещи не всерьез. Я же, назло ему, распечатала на принтере рисунок из Ирминых дневников, где она попыталась изобразить Герцога, и прилепила в кухне над раковиной - в знак демонстративного театрального фанатизма. Федор похмыкал, но портрет висит себе там же до сих пор.
        Хоть и знакомая была тропа, но бродить по ней ночью мне приходилось впервые. Прожекторная подсветка преобразила многометровые алебастровые скальные стенки в патрицианский зал. Амфитеатр бухты замер на одном басовом органном аккорде - чуть приоткрыв внутренние уши, можно было даже попытаться и его услышать. Ветер стих так же внезапно, как и проснулся несколько часов назад, океан бодрствовал, но в абсолютном штиле. Чаек сдуло. Мы поднимались все выше, гул города мелел и истончался, и минут через двадцать неспешного хода нас забрала в свое нутро практически полная тишина. На гребне первой скалы мы остановились, и Дилан зажег фонари. Дальше двигались гуськом, Герцог освещал дорогу, идя в голове колонны, Энгус - где-то посередине, Альмош - замыкающим.
        Между первой и второй скалами разлог почти не ощущался, и я невозбранно предавалась путаным, но приятным мыслям. А вот между второй и третьей земля сложилась лодкой, и пришлось отвлечься от грез и начать смотреть под ноги. Мы ссыпались на дно, а потом опять взобрались наверх. Дальше тропа запетляла по ежевичнику, догола ощипанному туристами и птицами, по курткам зашелестели колючие ветки. Движение сильно замедлилось: приходилось ступать осторожно, чтобы не налететь на впереди идущего или что-нибудь себе не сломать. Но в своих спутниках я не заметила никакой суеты: у нас либо навалом времени до неведомого мне назначенного, либо важно было просто дойти - неважно, когда.
        На бетонные плиты, ведшие вниз, на дикий пляж, мы сошли примерно в одиннадцать. Дно в этой бухте было устлано мелкой трескучей галькой. Компания заметно прибавила шаг, свет фонарей запрыгал по камешкам. Мы приближались к скале со сквозной промоиной в виде замочной скважины, и меня затопляло отстраненное любопытство. Куда и зачем мы хотим прийти? Как ночью, только при свете наших коптилок, без веревок или иного оборудования, мы собираемся штурмовать мокрую, заросшую осклизлой зеленой накипью стенку, если в наших планах - попасть зачем-нибудь в соседнюю бухту? Интересно, кому из компании, исключая меня, все это так же неведомо? И вот еще что: они ведь небось всю дорогу обсуждали, что, куда и зачем, но на что я гожусь как безмолвный собеседник? Да ни на что, понятно.
        Стенка под «замочной скважиной» встретила нас сонным недоумением. Герцог приблизился и бегло ощупал поверхность, некоторое время задумчиво смотрел в океан, а потом жестом подозвал Энгуса. Остальные стояли и спокойно ждали дальнейших распоряжений. Герцог с Энгусом покопались в неглубокой трещине и вытянули на свет разлохмаченную синтетическую веревку с большой палец толщиной, уходившую куда-то наверх. Приглядевшись, я увидела, что на много бугрящихся узлов она привязана к уставшему от соли металлическому кольцу, вбитому в скалу и заляпанному для прочности цементом в месте крепления. До кольца было метра четыре, не меньше. Нижний конец веревки болтался где-то на уровне моего лица.
        Герцог кивнул, и Энгус повис на тросе, поджав ноги. Наверху узлы заскрипели от трения о шершавую ржавчину, но в остальном все вроде было в порядке. Герцог, как в детской считалке, ткнул указательным пальцем поочередно в Ирму, меня, Вайру, Тэси, Шен и Мадж. Сначала - женщины. Ирма взялась за конец веревки, Энгус подхватил ее за бедра, приподнял, Ирма уперлась ногами в стену и, выбирая трос, забралась наверх, в два рывка залезла на плоскую поверхность внутри промоины, встала в полный рост и оттуда показала нам «окей».
        Я не успела испугаться, а могучие ручищи Энгуса мигом проделали ту же манипуляцию со мной, - и вот я уже рядом с Ирмой, и мы, как заправские альпинисты, даем друг другу «пять». Через несколько минут всех дам перекидали наверх. Далее - Беан, Дилан, Альмош и Герцог. Следом подняли фонари. Последним из темноты к свету взобрался сам Энгус, и когда его косматая голова, соль с перцем, сверкнула в дымном свете и весь он выбрался, пачкая живот мелом, к нам, руки у него слегка тряслись от напряжения.
        Скала, внутри которой мы теперь находились, была метров двадцать в толщину. Под ногами было сухо, но в продольной трещине, глубоко внизу, шипела вода. Мы прошли насквозь на другую сторону, и там нас ждала длинная и довольно узкая полка по-над бухтой, а пляж здесь лежал заметно ниже, чем позади: до белеющих внизу валунов было метров десять, не меньше. В скальной стенке вдоль полки на равном расстоянии чернели петли, похожие на ту, что помогла нам сюда забраться. Первым, держась за эти условные поручни, двинулся Герцог, а дальше мы все выстроились в цепочку и очень медленно начали спускаться к пляжу. И только спрыгнув на плоские белесые камни, каждый - со стол величиной, я глянула на часы. Без четверти полночь.
        Все, что происходило дальше, обложено в моей голове ватой, как спящий елочный шарик. Герцог побродил по пляжу и выбрал место, где каменные плиты смыкались в одну довольно обширную площадку, на ней молниеносно раскатали коврики, фион Коннер пальцем описал в воздухе круг, и все немедленно расселись, как было молча велено. Я не поняла, распространяется на меня приглашение или нет, но Герцог указал мне место прямо перед ним, внутри круга, спиной к нему и лицом к Атлантике. Я повиновалась, словно в легком полупрозрачном трансе. Фонари погасили, и наступила рябая темнота безлунной, но очень звездной ночи. В затылок мне мерно дышал Герцог. И вот он заговорил, хрипло и медленно:
        - Слушайте внимательно. Говорю специально для нашей внешней гостьи. Все, кроме Саши, знают, что надо делать. Новогодняя полночь лучше любой другой только потому, что очень много людей думают про нее так. Иначе для подобных экспериментов годится любое время суток. Меда Саша, - обратился он к моему затылку, - вы сидите там, где сидите, по одной простой причине: как бы ни старались барышни оперативно натаскать вас общаться без слов, вам все-таки пока рано. Вам нужно будет делать только одно: ничего не делать. И ничего не бояться. И помалкивать. Договорились? Не думать не прошу. Как в истории про белую обезьяну.
        Очень захотелось сказать что-нибудь короткое, но ритуальное, желательно - на дерри. Но и в сознании у меня тоже, видимо, погасили весь свет, и ничего, кроме собственного бешеного пульса, я уже не осознавала. Поэтому просто кивнула, рассчитывая, что Герцогу достаточно будет жеста.
        - Прекрасно.
        В круге возникло небольшое шевеление: все выпростали руки, постягивали перчатки и варежки и приложили ладони к коврикам - так, чтобы накрыть ладонь рядом сидящего. Круг замкнулся. Со мной внутри. «Не закрывай глаза», - просвистело у меня от уха к уху, а дальше - полное молчание.
        Я смотрела в почти невидимый океан перед собой, между головами Вайры и Альмоша. Понятия не имея, что происходит и происходит ли что-нибудь, я ничего не ждала, никуда не торопилась, ничего не вспоминала, не ерзала, не глазела на окружавших меня людей, и давалось это легко и просто. Взгляд ли Эгана мне в спину, сюрреальность времени и места ли успокоили и очистили мне сознание - не знаю. И не могу сказать, в какой именно момент в этом лишенном временн?х координат пространстве, возникла, сначала смутно и неотчетливо, а затем все ярче и яснее, где-то в промежутке между неосязаемой в темноте линией горизонта и моими зрачками, трехмерная неяркая картинка. Я увидела, как вокруг своей оси медленно вращается гигантская подзорная труба, будто невидимая рука исполинского бога развлекает меня трюками калейдоскопических узоров. Труба покоилась в воздухе вдоль линии прибоя, и мне привиделись полотняные ленты цвета ночи, обвивавшие колена этой диковины. Стоило мне как следует рассмотреть медные кольца, винты и резьбы трубы, как та неторопливо развернулась в горизонтальной плоскости на прямой угол и теперь
упокоилась широким раструбом ко мне, а окуляром - к проглоченному тьмой горизонту. И замерла. Я почувствовала - никак не зрением, - что перед моим взором плотно и тягуче вращается какое-то горячее густое вещество, и это движение порождало еле слышное гудение, как будто через небольшой стеклянный бублик под давлением пропускают подогретый глицерин. Реальность - пляж, прибой в полуночной мгле, замершие черные силуэты моих друзей - не фокусировалась, плыла и рябила, но не могу сказать, что я всерьез пыталась всматриваться: видeние подзорной трубы и ее эволюций поглощало мое внимание целиком, как в детстве - новая игрушка. Стоило мне полностью сосредоточиться на этом чудесном телескопе, как он едва приметно задрожал и… внезапно схлопнулся, как шапокляк, стал, неописуемо, не толще листа бумаги, оставаясь при этом, необъяснимо, собою. И со следующим моим заполошным вдохом он, не менее внезапно, стремительно приблизился и оказался в нескольких сантиметрах от моего лица - лупой в кунсткамере, полупрозрачным иллюминатором. Я зачарованно впилась глазами в изображение, и оно ожило. Сразу не разобрав, что
происходит, я сморгнула - и ахнула: перед моим взором кипела вся моя жизнь, еще до рождения, сквозь все мои плюс-минус сорок лет и вперед, до самой смерти - и после нее. Вне времени, вне пространства, в плоскости с нулевой толщиной, происходящая единомоментно, лишенная линейной временной развертки, происходящая, вечная в каждой секунде, которых там не было ни одной. Там, в этой судьбе, прописанной до всех деталей всех вариантов, ничего не происходило, потому что не было ни «сначала», ни «потом», нуль-каузальность ставила на-попа привычный календарный вектор, материя жизни взмывала, как истребитель, без разгона вверх, перпендикулярно, но и в этом взлете не было, не было «ключа-на-старт»: старт был взлетом был посадкой. Я видела себя пятилеткой в замурзанной футболке, а поверх - себя в школьной форме, себя вчера в Париже, себя три года назад на улице Наметкина, на велике, у которого слетела цепь, себя два года спустя в какой-то пыльной южной деревне, себя двадцать лет спустя на юру под сильным дождем, себя лежащую в постели в нерегулярном кружеве редеющих сивых прядей, стальную урну с прахом в чьих-то
руках, и поверх - себя на ступенях Университета, смеющейся, с бутылкой чего-то в руках, и поверх - себя же, с закрытыми глазами, в чьих-то объятиях, и еще раз - в море цветов свое замершее, с закрытыми глазами, отчего-то задумчивое лицо. Вокруг затейливой виньеткой завихрялись люди, машины, самолеты и поезда, дома и улицы, движение пешком и на трамвае, слезы, смех, сон, ссоры, примирения, смятения, мгновения полного покоя и полного отчаяния, стыда, апатии, раздражения, ожидания и вспоминания, встречи и прощания, в последний раз пожатые руки, в первый раз поцелованные губы, одежды и маски, лукавства и откровения… Время пожрало себя без остатка. От уробороса осталась кипящая всем тварным во вселенной дырка. И в этой точке, где я все это смогла втиснуть в тесный дощатый короб собственного сознания, все прекратилось так же внезапно, как и началось. С турбинным шумом, слышным только мне одной, запустилось время. Еще сколько-то минут все сидели неподвижно. А потом раздался общий неровный беззвучный выдох: «Сулаэ фаэтар». И голос Герцога из-за моей спины:
        - Ну что же, а вот теперь с Новым годом, меды и медары! Вы, Саша, молодцом. Можете пересесть, если хотите. Кто желает глоток порто? Дилан, сходите к тайнику, притащите запасы. И дайте огня, Беан, дело сделано, можем забулдыжничать. Даешь потеху!
        До рассвета мы пили портвейн, ели обязательный в этих краях сыр, гоняли в салки по пляжу, болтали, смеялись, чудили, играли «в крокодила» и в «я никогда не». Дилан с Альмошем продемонстрировали молодецкую удаль и влезли в ледяную воду - не искупаться, так хоть обмакнуться. Остальным тоже оказалось не слабо, и один за другим мои компаньоны стаскивали с себя многослойную шерстяную и нейлоновую амуницию и забега ли в изумленный океан. А когда под утро пришла высокая вода и поднялся ветер, забрались в скважину и стали играть в игру, которую на ходу изобрел придумщик Альмош, - «Снимаем кино про тебя»: все вместе мы сочиняли сценарии фильмов для каждого из присутствовавших, с ним же в главной роли. Придумывать истории про и для любимых людей - что может быть увлекательнее? Я без труда отбросила все вопросы о своем видeнии и о том, откуда оно взялось. Оставила на потом. На когда-нибудь.
        А к половине девятого, когда макушки скал заржавели от восходящего солнца, мое племя запело, как некогда пообещала мне в своих дневниках Ирма. А я сидела тихо, свернувшись калачиком в нагретой меловой нише, и любила их, любила, любила. И без всяких мистерий, легко и неслышно, время плясало на месте, и не было в этом счастья, потому что счастье казалось падающей в пропасть головней, чадящей и не святящей совсем, - а было что-то несравненно большее, чему я до сих пор не знаю названия.
        Одна из двух моих муз сообщает мне,
        что история должна завершиться здесь,
        и дальнейшее не имеет значения.
        Всё так.
        Но тогда придется сделать вид,
        что «долго и счастливо» все-таки имеет место.
        Нет, не имеет.
        Poco a poco da capo al fine.
        Вскоре, без приключений добравшись над морем и по уснувшему городку домой, мы разбрелись смотреть сны, самые странные из возможных. В моем личном кинотеатре показывали высокий, влажный и темный узкий зал с неугадываемым потолком, под сводами - шорох перепархивающих голубей, и меня, облаченную в одежды цвета ночи, в тесном кольце людей, чьих лиц я не могла разглядеть: они пели мне что-то, слов не разобрать, и я все хотела попросить их петь так, чтобы я могла понять, о чем эта песня, но, как это бывает во сне, язык не повиновался.
        Утро натекло на меня холодной медленной лавой. Глаза не хотелось открывать совсем, потому что там, по ту сторону век, я чувствовала пыльное дыхание клятого этого «долго и счастливо», хотя, казалось бы, мы все еще вместе, мы все еще здесь, праздник не окончен, - но отчего-то уже было невыносимо скользко стоять в гомонливых, скорых водах настоящего. Шепот в ушах, до невыносимости похожий на голос Герцога, говорил мне, что я сама ускоряю это движение, сама умерщвляю, но поделать с этим ничего было нельзя. Я не умела, во всяком случае. События прошедшей ночи уже стремительно подергивались пеплом, млечный свет утра, как прибывающая вода, подтапливал и размывал четкие угольные контуры, смягчал бритвенные края, зализывал трещины, усмирял тектонику. Чуть погодя я услышала, как встала Тэси, неслышно проскользила через всю комнату, и мой матрас просел едва-едва под ее невесомостью. И вот уже она гладит меня поверх одеяла, и скучная невидимая картинка, навязанная мне пробуждением, вытесняется ее безмолвной улыбкой. Я открываю глаза. Я хочу ответить. Надо, надо дальше. Жить дальше. «Дальше». Почти задумалась
- и слово рассыпалось на буквы.
        Часы в гостиной констатировали полдень. Как кончину. Дом все еще сопел и потягивался, в кухне возилась Шенай, варя, видимо, уже далеко не первую порцию кофе, судя по запаху - с кардамоном. На крыльце, завернувшись в традиционный синий плед, сидела Маджнуна с длиннейшим мундштуком в одной руке и кружкой горячего и парящего в новогоднем воздухе - в другой. Молча похлопала по деревянной накладке на ступеньках рядом. Я зашла к Шен за кофе, приняла от нее бессловесную же улыбку и чашку и присела рядом с нашей одалиской. Та, по-прежнему не говоря ни слова, указала мне пальцем на дальнюю скамейку, почти нацело скрытую в терновых зарослях на краю приусадебного парка. Я проследила взглядом за ее рукой и увидела две головы - пепельную и черную. Ирма и Альмош. Разговаривают - или молчат. Хорошо.
        В таком же полном, совершенно блаженном молчании меня, один за другим, встречало все мое племя, просыпаясь, выбираясь в гостиную и на лужайку перед домом. Никто никуда не собирался, не торопился, а пребывал, просто пребывал - как прошлым летом Ирма рядом со мной. Привычная внутренняя егозливость, пробудившаяся было во мне, начала невесть как растворяться, вытесненная вот этим динамическим покоем людей, с которыми я за полсуток пережила больше, чем с некоторыми старинными друзьями за всю жизнь.
        Разговаривать начали все и одновременно - когда вся честная компания, в том же молчаливом единении, выдвинулась обедать в город, добралась до ресторана на променаде и вдруг разом загомонила. Мы умяли по кастрюле мидий. Мы обсуждали, не сговариваясь, только «светскую» часть ночного приключения. Я изо всех сил старалась делать вид, что пережитое ночью и для меня - в порядке вещей, что я - такая же, как они, «своя». Сознание расслоилось на две несмешивающиеся части: одна жаждала обернуть в слова каждый жест, мысль, событие прошедших суток, которые я лишь по привычке продолжала называть как раньше, потому что, хоть труба и осталась мультиком-воспоминанием, убедить себя в существовании времени я не могла, хотя нельзя сказать, что силилась; другая же наслаждалась редкой свободой от каких бы то ни было формулировок. Лишь раз я краем уха услышала, как Вайра вполголоса спросила у Ирмы: «Теперь совсем все понятно, м-м?» - и увидела Ирмин довольный, хоть и не очень уверенный кивок. Герцог тоже уловил этот диалог и подмигнул. Мне.
        А после, уже в густых сумерках, я отделилась вдруг от компании и ушла на пляж, легла прямо в куртке на гальку и попыталась самостоятельно вызвать образ подзорной трубы. Но как ни пыталась, ничего, кроме неба, дышавшего мне горькой изморосью в лицо, не разглядела. Меж тем мое племя уже отправилось гурьбой к дому, и я возвращалась одна по темно-синему городу в янтарных брызгах огней, и он был мой, до последнего дома, и снова не стало никакого «после» - оно пока все не наступало и не наступало, вопреки утренней унылой панике.
        До глубокой ночи играли в «слова», горячась и хохоча, и я подарила все, что привезла, и получила подарки в ответ. А наутро Герцога и Вайры уже не было. Остальные разъехались днем, медлил только Энгус. Он и пошел проводить меня к автобусу. Полчаса мы молча пили чай в кафе на площади перед мэрией, и я получила свою дозу лучшего в мире дурмана от своего единственного в мире поставщика: он смотрел на меня, и все вставало и вставало на свои места, и в этом неумолимом движении к правильности правильность уже содержалась. Подзорная труба снова и снова схлопывалась - даже теперь, когда я могла ее себе только придумывать заново. И опять, в который раз, я не осмелилась ничего сказать Энгусу напрямую. «До следующего раза терпит, ничего», - шепнул он, подсаживая меня в автобус.
        Ирма вернулась к себе в мансарду. Альмош ушел с ней. Ключи от дома хозяину сдавала Маджнуна. Она же передала мне - с тридцатизначной ухмылкой - маленький запечатанный конверт. На конверте ничего не было написано, а внутри ощущался некий объемный сложный предмет, и я, не желая выказывать детского изумления при Маджнуне, спрятала его в рюкзак и распечатала только в самолете. В конверте оказался толстый витой шнурок с нанизанными одиннадцатью бусинами: десять рядом и одна, стиснутая меж двух узлов, - отдельно. На внутренней поверхности клапана расплывшимся фломастером было написано одно слово, которое я не сразу разобрала: Shaen. Значение этого слова я знала только на дерри: так назывались самые непроизносимые и неназываемые, самые беспредельные отношения между мужчиной и женщиной. Наша «любовь» - бледная и бессмысленная тень деррийского shaen. Никакой подписи, разумеется, я не обнаружила, а шнурок повязала на запястье. В авиадрёме мне время от времени казалось, что бусины мерцают, как новогодняя гирлянда, и по очереди греют мне пульс.
        В Москве мороз и полый, бестолковый январский вакуум. Федор. Он - за мной в Домодедово, рейс - с опозданием в три с лишним часа, и Федор с невесть каким по счету стаканом кофе. Объятия, поцелуй в аморфный рот, пахнувший самолетной едой и жвачкой, из-за пазухи - маленький продолговатый футляр. В нем, на синем фиктивном бархате - заспанные наручные часы с двумя циферблатами, на одном - время московское, на втором - полночь. «Мне отчего-то показалось, что это имеет для тебя значение, - вдруг донесся до меня отчетливо Федоров голос, но ни одного слова он не произнес, - во втором циферблате нет батарейки».
        В феврале я постаралась хоть как-то записать всю эту историю и даже дала ее почитать Даше, той самой, художнице, и Даша сама вдруг нарисовала, как увидела, лица тех, о ком я написала. Рисунки получились странными, портретного сходства ожидать было попросту глупо, но, когда она мне их показала, я долго разглядывала их, молча: мне вдруг подумалось, что, быть может, на самом деле выглядят все они именно такими, а меня зрение сильно подводило. Под большим впечатлением от этих картинок я послала их всем изображенным, в том числе и фиону Коннеру, - и не получила ни одного ответа.
        В марте, сразу после равноденствия, пришли два письма, одно за другим - от Герцога и от Ирмы. Фион Эган сообщал, рассылкой по массе известных мне и не знакомых адресов, что в ночь равноденствия Вайра «стала нам ближе, чем когда бы то ни было», а Ирма, тоже рассылкой, поведала: для того, чтобы в книге не было ни одного «долго и счастливо», ее либо попросту не надо писать, либо одержать «фиалковую победу» над воображаемой неизбежностью - предусмотреть ее в самом начале, в каждом абзаце, растворить в тексте еще до наступления кульминации (Маджнуна в ответном письме удостоила только этот пассаж хоть какой-то реакции: «Да, правильно, даешь кончать до наступления оргазма, друзья!»). И что она, Ирма, «отныне и навсегда», нашла идеальную литературную форму - крохотные стихи дайю (на дерри - «бусина», разновидность поэзии в прозе, похожая на наш жанр «телега»), и идеальную формулу отношений с Альмошем - приезжать к нему, а не уезжать от него. Затейливая линия Ирминой судьбы все же совершила квантовое сальто. Альмош не ошибся. Один свой дайю Ирма показала мне довольно скоро, в переводе получилось вот так:
        Человек бросает в землю пыль -
        и вырастают цветы.
        Человек бросает в землю еду -
        и вырастает сад.
        Человек бросает в землю камни -
        и вырастает дом.
        Человек бросает в землю себя
        и вырастает совершенно
        в другом месте.
        На письмо Герцога я не нашла что ответить: я прекрасно понимала, что означает эта витиеватая деррийская фраза в его сообщении, а в новогоднюю ночь приметила на пальто у Вайры некрупную и почти незаметную под отложным воротником камею с узнаваемым носатым профилем на ней. Я просто сидела и смотрела в развернутое на мониторе письмо и тщетно пыталась уговорить себя видеть вечно юную зеленоглазую пугливую красавицу, кружащуюся в вихре райвы. Почти удалось, но изображение почему-то растеклось акварелью и закапало клавиатуру соленой водой. Соленая эта вода размыла одну застарелую нерешительность: я пообещала себе признание Энгусу. Пока можно успеть.
        В тот же вечер, в изумрудных лихорадочных сумерках, я позвонила Дилану. Он подключил в нашу телеконференцию Шен, потом Альмоша, Тэси и Беана. Энгус уже встал к Рассветной Песне и тоже оказался на линии. Не дозвонились только до Ирмы и Маджнуны. Повиснув через тысячи километров в неисповедимых тенетах телефонии, мы замолчали. Я слушала, как они дышат, каждый в свою трубку, и время существовало лишь как субстанция, отделяющая выдох Тэси от вдоха Беана, вдох Альмоша от выдоха Дилана. Всхлип Шен от полной тишины Энгуса.
        К письму Ирмы я вернулась несколько дней спустя и, навозившись с формулировками, отправила ей три вопроса: раз - для одной ли меня Герцог устроил демонстрацию фокуса с природой времени? два - в одиночку ли Герцог провернул этот фокус? три - удалось ли Ирме остановить события за проведенное в уединении время? Примерно через неделю прилетел ответ: тройное «нет», без комментариев, - а в почтовом ящике в подъезде Федор обнаружил открытку с исключительно московскими штемпелями. На лицевой стороне было пусто, если не считать крошечной синей розы в правом нижнем углу, а на тыльной крупно, Ирминым почерком, надпись на дерри: «Фаэтар с’aт», - и постскриптум: «Даша в игре вместо Райвы. Думаю, сможете навестить».
        - Что это значит? Не про Дашу. Эти ваши сектантские игры меня не интересуют.
        - Если очень приблизительно - «всегда есть». Но я, Федор, плохой переводчик с дерри.
        Меня же куда острее занимала именно ремарка про Дашу. Позвонила. Абонент временно не обслуживался. Абонент, который никогда, в отличие от меня, не рвался в замок, не знал и не стремился узнать Герцога. Абонент просто сказал в воздух, безадресно, без цели, кое-что получше, чем слова, чем словами. И вот она уже в игре и раздает контрамарки таким, как я, которые всегда хотели, - но не умеют апельсин без рук.
        Голова закружилась. Сощурившись на закатное солнце, я грезила, как бесшумно и плавно поворачивается вокруг вертикальной оси и постепенно складывается у меня перед глазами гигантская подзорная труба. Земля уходила из-под ног и прекращала иметь значение. Тэси, позвони и сыграй мне на скрипке, пожалуйста. Иначе я совсем потеряюсь.
        В апреле пришла открытка, идентичная Ирминой, - пустая на лицевой стороне, за вычетом синей розы. «Навестите Дашу. Сугэн проводит. С. ф. К. Э.» Без обратного адреса.
        Эпилог
        Сельма пошла провожать Эгана до двери.
        Они спустились к реке. Сизые доски мостков затянуло чешуей утренней сырости. В плоской широкой лодке, улыбаясь одними глазами, курил и ждал их вчерашний великан-лесовик. Он, похоже, искупался: от мокрых волос по плечам расползлись темные пятна влаги. Эган устроился на корме. «Великодушие и равновесие» подал руку Сельме, она сошла в лодку, та не заметила прибавки веса. Отплыли не сразу: Сельма вдруг замерла, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Великан, стоявший у нее за спиной, сделал то же самое. Рассвет длился и длился, и распускал в воде амарантовые кляксы. На том берегу угукали горлицы. Из акустически невозможного далека прилетел паровозный гудок.
        - Понравилось тебе у меня?
        - Мне всегда у тебя нравится.
        Великан взялся за шест. Эган всмотрелся в мелкую рябь, но дна не увидел. Дороги в прихожую он не знал и не понимал, сколько им плыть.
        - Пока не захочешь прощаться.
        Понятно, да.
        Такие меандры Эган видел только на Аляске. Лес стискивал петли реки вплотную, в зеленой мгле возились птицы. На одном невообразимом повороте Эгану показалось, что он приметил в осоке на берегу маленькую косматую фигурку, стиравшую в реке носок.
        - Пука?
        - Да, у нее тут свой дом на дереве. Один из. - Пауза. - Слушай, чуть не забыла: я собираюсь навести порядок в библиотеке, в ближайшие год-два. Мне кажется, это повод тебе заехать еще раз. Я намерена отдать тебе кое-что на дерри.
        Эган вскинул бровь, хмыкнул.
        - Есть чем удивить, думаешь?
        - Уверена.
        Коннер перевел взгляд на великана. У того рубаха на плечах высохла, зато успела намокнуть на пояснице. Когда правая рука с шестом уходила вверх, ворот оголял место полевее от загривка - и татуировку: человечка на канате, а за ним - нити облаков. Эган взял Сельму за руку.
        - Спасибо тебе.
        - Сулаэ фаэтар.
        За следующим поворотом показался причал. Возле него пританцовывали на воде две лодки, еще одна лежала на песке кверху брюхом. От причала вверх уходил заросший высокой травой косогор, на макушке супился ельник. Эган покосился на Сельму.
        - Ты, я смотрю, любишь крутые горки.
        Сельма пожала плечами.
        - На плоскости мне скучно.
        На причале великан вновь впитался в Сельму. Вскоре они уже вдыхали волглый смолистый дух прелых игл. Эган пригнулся и всмотрелся в хмурые просветы между стволов. В десятке метров от первых деревьев угадывалась старая, поеденная жучком дверь. Эган обернулся. Сельма что-то искала по карманам.
        - Шальмо заезжал к тебе, насколько я понимаю.
        Сельма продолжила перебирать складки одежды и отозвалась не сразу.
        - Да, год назад, что ли. Спрашивал, как ему быть с женщиной его жизни.
        - Как раз ее текст я тебе и привез.
        - А, да? В общем, хорошо помолчали. У него все в порядке?
        - Насколько мне известно, да.
        Найдя искомое, Сельма протянула Эгану что-то небольшое, завернутое в салфетку.
        - Вот. Это тебе на дорогу.
        Мятное печенье. Эган усмехнулся.
        - Я думал, ты мне еще немного карточек дашь. Не одному Шальмо иногда нужен не только я.
        - Последнее время перебор с сыростью, - пробурчала Сельма. - Эти, с птицами, слипаются по нескольку штук.
        Эган нащупал в кармане выданную вчера бумажку. Он мог поклясться, что она была всего одна, хоть и толстая. Сейчас он насчитал четыре. Улыбнулся, вскинул голову, но трава рядом с ним уже успела выпрямиться.
        notes
        Примечания
        1
        Аэна (ферн., нескл.) - примерно 250 мгновений ока, то есть около часа. - Здесь и далее прим. переводчика.
        2
        Фион, фиона (ферн.) - вежливое обращение до официального представления или формального знакомства.
        3
        Фиона нола (ферн.) - «пресветлая (знатная) дама», почтительное обращение к молодой женщине (обычно благородного происхождения).
        4
        Мгновение ока - приблизительно 4 секунды, средняя частота человеческого смаргивания.
        5
        Фион тьернан (ферн.) - «пресветлый лорд», почтительное обращение к мужчине из знати.
        6
        Бройо (ферн.) - простолюдин, плебей.
        7
        Тикк (дерр.) - демон невежества (темноты сознания) и порождаемых им мыслей, слов и поступков. За пределами человеческого сознания не имеет ни бытия, ни силы. В устной фернской речи встречается как умеренно безобидное, хоть и недетское ругательство; исходный смысл слова ферны в основном уже забыли.
        8
        Меда (дерр.) - «особенная, единственная». Обращение, используемое в высоком деррийском наречии для обозначения любых особых, в том числе неназываемых, уз. Отсюда и далее: во всех неодносложных словах в дерр. яз. ударение распределенное.
        9
        Блисс (ферн., дерр.) - художник, одержимый живописью. Особая каста бездомных, часто немых, слепых или глухих художников, зарабатывавших случайными заказами.
        10
        Господь Рид всегда изображается борющимся со стихиями. Согласно легенде, он в осеннюю бурную ночь под проливным дождем воплотился из Чистого Понимания.
        11
        Вечная Печать - священная скрижаль фернов. Перечень из 17 слов на деррийском наречии, разных, не связанных друг с другом в единое предложение частей речи, которые, согласно легенде, остались гореть в пустом воздухе до захода солнца в тот день, когда Рид ушел от людей, растворившись в пространстве на глазах у трех случайных свидетелей. Пока надпись не развеяло закатным бризом, ее увидело 52 человека. Каждый Свидетель написал или продиктовал (многие Свидетели были неграмотными крестьянами) свое видение и трактовку смысла Печати.
        12
        Пасао (ферн.) - песочные часы.
        13
        Вамейн - небольшая замкнутая народность, обитатели плоскогорья Вамм на юго-западе от Фернских лесов. Объект скоморошьих шуток за якобы буйный дикий нрав и нелюдимость.
        14
        Шальмо (устар. ферн.) - «безумный/одержимый»; по имени героя старых песен и сказаний о сумасшедшем юноше, уверовавшем, что он весь - живое горящее пламя любви. Некоторое время это имя было почти повсеместно запрещено Святым Братством Рида.
        15
        Сулаэ фаэтар (дерр.) - «всегда приходи», одна из особых фраз в дерр. яз., одновременно означающая «ты всегда там».
        16
        У фернов правилами хорошего тона обращение на «ты» допустимо только между детьми и их родителями, реже - по отношению к слугам. Человеку при смерти, однако, позволялось обращение на «ты» к кому угодно. В дерр. яз. обращения на «вы» не существует.
        17
        Маэль (дерр.) - свободное прямое мужское платье до пола, с широким свободным капюшоном; его складки образуют широкий ворот-«хомут», когда капюшон не наброшен на голову; облачение распорядителей цирковых и театральных зрелищ у дерри.
        18
        Аэнао (ферн.) - небольшая храмовая постройка, как правило - башня с колокольней.
        19
        Шарна - ударный фернский инструмент наподобие бубна.
        20
        Дизир - старинный струнный инструмент дерри, более не изготавливается.
        21
        Айо (дерр.) - «диво», возглас, которым публика поддерживает понравившегося артиста или выступление.
        22
        Фаэль д’акасс (дерр., букв.) - посвящение в мужи.
        23
        Ассэан (дерр.) - пылкая, но преходящая влюбленность, свойственная юности.
        24
        Айриль (дерр.) - незабудка.
        25
        День Света - День рождения Рида, согласно архивам Королевских Списков.
        26
        Д’арси? (дерр.) - Идем?
        27
        Фарми калас’аэль о калас’кими (дерр.) - «Благословен слушающий и смотрящий», сценическая формула благодарности актера зрителю.
        28
        Лошадь (дерр.).
        29
        День Растворения - празднество, посвященное Уходу Рида.
        30
        Фернская светская письменная вязь не имеет наклона. Наклонной вязью пользуется лишь Королевская Канцелярия.
        31
        Райва - умеренно быстрый танец дерри. Происходит от национального праздничного танца, имеет произвольный рисунок и предполагает большое внимание партнеров к обоюдным движениям. Главная особенность райвы - внезапные медленные интермедии, разыгрываемые на усмотрение музыкантов, в которых танцующие полностью зависят от интуитивного танца друг друга.
        32
        Кхалль (вам.) - звук.
        33
        «Застукал!» (дерр.) - восклицание из игры в прятки.
        34
        «Вамейн и суета несовместимы» (вам.) - народная мудрость.
        35
        «Где вамейн, там тихо не будет» (дерр.) - народная мудрость.
        36
        Фиондарэ (ферн.) - вхождение в возраст у девочек, пятнадцатилетие.
        37
        В дерр. яз. понятие «дружба» обозначается словом медакхари, что буквально означает «выбранное братство», в ферн. - любые отношения ближе приятельства, но без кровного родства.
        38
        Арриду (дерр.) - мастер.
        39
        Сфаилли (дерр.) - в дерр. драматургии: условный конец пьесы; буквально означает «начало чего-то другого». В дерр. яз. однозначного и внеконтекстного понятия для обозначения конца чего бы то ни было не существует.
        40
        Трор, Ирма, «Мой настоящий Риду». М.: Гаятри, 2005. Пер. С. Збарской.
        41
        Благословен тот, кому действительно есть что сказать (дерр.).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к