Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Близнецы Артем Луниш

        Артем Луниш
        Близнецы

        За окном, за тонким податливым стеклом широко дышала ночь. Шел дождь. Ночной весенний дождь - редкое дело. С другой стороны, в Петербурге дожди никогда не считались редкостью. А если учитывать глобальное потепление… Дождей будет еще больше. Ну и слава богу.
        Артем перевернулся набок, подпер локтем щеку (когда-нибудь моя физиономия окончательно утратит симметрию, - мельком подумалось ему) и снова уставился в книгу.
        Было три часа ночи, Артем валялся на кровати и читал. Собственно, то же самое он делал и весь день. Как ни крути, у безработицы есть свои плюсы.
        Уволился он неделю назад и, пожалуй, сам не мог сказать - зачем. Хотя нет, в глубине души он знал причину, но думать об этом не хотелось. Уволился и уволился - черт с ним. Что было - то прошло.
        Иллюзорное желтое электричество заливало старые, пергаментные обои тесных стен, разномастную мебель, объединенную только общим преклонным возрастом, тускло блестевшие карманные издания Камю и Бердяева (последний был основательно припорошен пылью), аляповатые толстенные тома фэнтези, золотисто-коричневого Достоевского, Борхеса в неизменной траурной обложке. И почему Борхеса всегда издают в черном? Очевидно потому, что Борхес умер. Других причин вроде бы нет.
        Артем тихо улыбнулся. У него было довольно своеобразное чувство юмора, настолько своеобразное, что его следовало бы считать не чувством юмора, а каким-то другим.
        За окном струилась вода, колыхались под ударами капель листья тополей, а комната была залита фантомным электрическим светом - такой свет иногда можно увидеть во сне, и еще, наверное, именно из него сотканы миражи пустынь.
        Артем потянулся, отложил книгу и с сомнением взглянул на мокрое стекло. Потом перевел взгляд на зеркало. Оно было треснуто - когда-то, в пьяном экстатическом безумии, он развлекался тем, что швырял в него бутылки, наблюдая, как они несутся прямо в его лицо, как коричневые осколки осыпаются по его щекам. Было весело и страшновато - как на американских горках.
        Сейчас трещина в зеркале пришлась так, что продолжала линию его рта. Превращала его обычную полуулыбку в глумливый оскал. Артем отвернулся. К черту. По ночам следует занавешивать зеркала или оборачивать их к стене. Впрочем… Нет, лучше все-таки занавешивать.
        Он открыл шкаф (дверь привычно поплыла куда-то вниз, Артем столь же привычно ее подхватил и водворил на полагающееся место), вытянул оттуда джинсы, кенгурушку и футболку.
        Поколебался между кожанкой и тренчем, в конце концов вышел как есть.
        Свет в подъезде не горел. Вернее, горел только на его площадке и еще где-то выше, через несколько этажей. Было сыро, свежо и темно, отчетливо слышался неумолчный шелест. Артем любил дожди.
        Он уже спускался во влажную темноту, как вдруг ему послышался негромкий стон и тут же испуганный шепот: «Тише! Тише, пожалу…» - не договорив, голос умолк.
        Артем стоял, прислушиваясь - ноги уже в темноте, на невидимых избитых ступенях, а тело еще в относительном благополучии света.
        Ничего больше он не услышал, но развернулся и пошел наверх - на голос.
        Голос был детский. И стон, стон тоже был детский. Может быть, это и галлюцинация. Но проверить стоило.
        Иногда, какой-то магией преодолевая домофон и кодовую дверь, в подъезд пробирались подростки-наркоманы. Из самых несчастных, которым негде было больше уколоться или нюхнуть.
        Если там валяется ребенок в передозе или, наоборот, в абстиненции, нужно вызвать скорую. Если у них все нормально… Пойду своей дорогой, кому они мешают? И не милицию же на них натравливать, в самом деле?
        Так решил Артем, с некоторой опаской поднимаясь по ступеням. Ведь на самом-то деле он не знает, что там наверху. Как с этим котом Шредингера. То есть там могут быть дети или… или мертвые дети, ха-ха.
        - Там есть кто-нибудь? Я ничего вам не сделаю. Я просто хочу узнать, все ли в порядке.
        Тишина. Артем окончательно успокоился и про себя решил, что, для очистки совести, дойдет до освещенной площадки и, если никого не увидит, уйдет обратно.
        Дошел.
        На подоконнике, на фоне черного, постоянно оплывающего из-за струй стекла сидели двое.
        Мальчик и девочка. Очень худенькие, очень бледные в коробке этих голубых масляных стен, под прямым ярким светом и с ночью за спиной.
        Девочка поддерживала мальчика, который полусидел в безвольной позе, уронив голову на грудь.
        Черт, сколько им лет? Девять, десять, двенадцать? Слишком давно не видел детей. Но они не наркоманы. Кажется.
        - Что? Что случилось? - Артем все так же стоял, не поднимаясь к ним, словно ему было нужно… нет, не разрешение, но хотя бы какая-то реакция безмолвной девочки с неподвижным взглядом.
        Мальчик хрипло кашлянул - так иногда кашляют пожилые коты - и медленно поднял голову.
        Близнецы! - успел подумать Артем, через ступеньку взбегая наверх, - ну надо же.
        Кажется, девочка наконец заговорила, но Артему было не до того. Он надеялся, что ему показалось, хотя и сам не очень верил. Когда мальчик на мгновение поднял голову, он увидел, что у ребенка прострелена щека. Как будто кто-то заставил его широко открыть рот, а потом приставил дуло к натянутой коже и выстрелил.
        Блядь. Блядь. Так и есть. Две симметричных запекшиеся дыры, как румянец у больного чумой. Господи, как пуля должна была обжечь слизистую рта!
        Артем, одной рукой поддерживая мальчишку, второй неловко копался в карманах. Мобильник, черт, где он? Ключи, смятые купюры, зажигалка, пусто, ключи, смятые купюры, зажигалка, пусто. Не взял.
        - Стой здесь, я сейчас спущусь за телефоном и позвоню в скорую, - обернулся он к девочке.
        Та смотрела напряженно, но как-то бессмысленно, будто постоянно прислушиваясь к чему-то внутри. Растрепанная прядь темных волос, выбившаяся на щеку, мелко и ровно дрожала. О господи.
        - Что с тобой? Тоже ранена?
        Какую-то секунду она молчала, и Артем уже собрался бежать вниз, когда она заговорила.
        - Нет. Пожалуйста, не надо скорую. Помогите нам. Или мы просто уйдем, - голос был размеренный, как у человека под гипнозом или у испытывающего сильную боль. Только это заставило Артема ответить на высказанный бред.
        - Я не врач. Я не могу вам помочь. Скорая… - ,не закончив, он пошел вниз по лестнице.
        Услышал сзади шорох. Эта несчастная дура встала и пыталась поднять мальчишку.
        Неужели он сам был таким же тупым в детстве? Не верится.
        - Нельзя в скорую! Они сразу позвонят, скажут. Они всегда говорят, - испуганно крикнула девочка.
        Артем на секунду остановился и, увидев это, она быстро продолжила, - мы не сбежали из детского дома, мы не сбежали от родителей! Я потом скажу! Пожалуйста, не вызывайте скорую, нельзя, они узнают.
        Артем остановился. Выругался. Что он знает? У ребенка прострелена щека. Прострелена. Он не избит, не ранен ножом. В него стреляли. Тут вам не Америка, огнестрелы есть далеко не у всех. Да, может… Может, этим детям и правда нельзя в скорую.
        Артем выругался еще раз. Зачем я ввязался? Что теперь делать? Раненый ребенок… И девчонка просто не понимает. Может, в скорую им и нельзя, но и совсем без врача тоже нельзя. Раненый ребенок. В моей квартире. Зачем я только ввязался в это?
        - Хорошо, - злобно сказал он, устало поднимаясь обратно и чувствуя, что его обманули, причем нелепо и глупо, - хорошо. Давай его сюда.
        Слова ничего не значили, он сам, охнув - ведь он никогда не был силачом, да ему и не нужно никогда было - взял мальчика на руки и, тяжело покачиваясь, осторожно пошел вниз. Дай бог сейчас еще не сверзиться обоим!
        Девчонка только мешала, семеня рядом и держась за ногу брата.
        - Не мельтеши! Иди где-нибудь… сзади.
        - Не могу. Я оттягиваю его боль.
        Артему захотелось ее ударить.
        Так, неуклюже и медленно, они спустились через темные пролеты. Артем очень боялся упасть вместе с мальчиком. И еще очень боялся встретить каких-нибудь поздних соседей.
        Шелестел дождь. Послышался дружный смех где-то на улице. Толстые потеки коричневой краски на его двери блестели под лампочкой.
        - Вынь ключи из кармана. Из заднего! Два поворота. Да отпусти ты эту чертову ногу.
        Она неожиданно отпустила. Тело у него в руках ощутимо дрогнуло. Чушь. Все чушь.
        Пинком распахнув дверь, он вошел в квартиру. Прихожая была резко расчеркнута мутноватой, пыльной тьмой и яркой полосой света из кухни. Руки у него подгибались, падали вместе с лежащим на них телом, как обессилевшие детали машины с кончившимся топливом.
        Кое-как, тяжело и неровно дыша, чуть не крича от ломающей боли в мышцах, он прошел в комнату и уложил тело на кровать.
        Надо было заниматься спортом. Не надо было курить, а вот ходить на физкультуру стоило.
        Он сидел, на полу, привалившись к кровати, а мальчик лежал на скомканных простынях. Лампочка била прямо ему в глаза, но он их не закрывал.
        Что теперь делать? Что теперь делать? Черт, на обж тоже надо было ходить.
        - Большое спасибо, - тихо сказала девочка. Артем повернулся. Стоит в дверном проеме, немного похожая на отражение в зеркале, и совершенно непонятно, как долго она здесь. То ли шла прямо за ним, то ли только сейчас появилась.
        - Пока что не за что. Иди, закрой дверь.
        - Я уже закрыла, - смотрела она только на брата, и Артем почувствовал одновременно неловкость и раздражение.
        - Молодец. Иди на кухню и… Нет, лучше посиди с ним. Я сейчас попытаюсь узнать, что можно сделать.
        Артем сел за компьютер и, чувствуя себя на редкость глупо, вбил в поиск: «Первая помощь при огнестрельных ранениях».
        Спохватившись, закрыл браузер и запустил tor. Вдруг их и правда ищут? Тогда такие запросы наверняка фиксируются.
        Черт, как быстро я купился. Как быстро принял эту нелепую игру. Ладно, неважно. Уж лучше оказаться добрым дураком, чем дураком злым.
        Как он и ожидал, все советы сводились к: «уложите и незамедлительно вызовите скорую».
        Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.
        Артем не отличался железным здоровьем и, может быть, именно поэтому, совершенно за ним не следил. Его домашняя аптечка была скудна, к тому же основу ее составляли таблетки янтарной кислоты, запасаемые на случай особенно сильного похмелья.
        Что нужно сделать? Так, во-первых, обезболивающее, потом нужно промыть рану, черт, ему будет страшно больно… И надо как-то прикрыть ее, повязку наложить, что ли… Да какая там повязка - на щеку? На обе щеки?
        И рот, рот наверняка сильно обожжен. Если стреляли с близкого расстояния… А так попасть могли только с близкого расстояния, мальчишку наверняка держали. Во что же я вляпался?
        Артем бросился на кухню, мельком бросив взгляд на кровать. Глаза у мальчика теперь были закрыты, но поза не изменилась. Тонкая ладонь с цветастым хиппейским браслетиком на запястье лежала у него на животе.
        Ну да, оттягивает боль, - усмехнулся Артем.
        Он лихорадочно рылся в верхнем отделении холодильника, где почему-то хранил лекарства. В конце концов, в шершавых ворохах активированного угла и янтарной кислоты откопал вату и перекись водорода. Обезболивающего не было, вообще никакого.
        Ладно, хоть что-то.
        В комнату он возвращался медленно, ступая тяжело и ровно. Перед поворотом коридора остановился на секунду и вдруг судорожно вздохнул, как будто плакал. Он никогда не причинял никому серьезной боли. Во всяком случае, физической. С душевной все сложнее, ему было чего стыдится и о чем жалеть. Но все-таки это не то, совсем не то.
        Девочка сидела в той же позе. Мальчик лежал лицом в потолок. Глаза у него были уже не просто закрыты, а кажется, зажмурены. Это хорошо. Наверное.
        Он подошел к кровати, склонился рядом с девочкой.
        - Держи его сейчас крепко. Он будет дергаться и… наверное, сильно кричать.
        Девочка кивнула. Она смотрела на него с надеждой и Артем разозлился.
        - Учти, я ни черта не знаю, что сейчас делать. Вообще ничего не знаю!
        Чувствуя холодок в груди, он встал на колени рядом с кроватью. Заметил, как подрагивает в руках вата.
        - И это… Давай, оттягивай боль, - слабо улыбнулся он, отчасти, чтобы хоть немного оттянуть момент, отчасти чтобы подбодрить девочку. Зря он сейчас кричал. И зря поперся на стон в подъезде.
        - Так, - теперь он обращался к мальчику, - сейчас будет больно. Но недолго, постарайся потерпеть. Рану надо промыть, у меня тут не очень… не очень чисто.
        Он не слишком-то верил, что раненый его услышит, но мальчик чуть кивнул, губы слегка раздвинулись - он пытался улыбнуться. Края ран при этом шевельнулись.
        - Не двигайся, - мрачно сказал Артем и, под отчаянный вопль кого-то внутри: «что ты делаешь? Что ты пытаешься сделать?!», приступил.
        Ему, а вернее, мальчишке, повезло. Рана была чистой, во всяком случае, на непрофессиональный взгляд Артема.
        Он смачивал вату перекисью, осторожно смывал подсохшую корку крови, выбрасывал красно-черный тампон и отрывал новый кусок ваты. Кровь на бледной коже пузырилась, вздувалась бледно-розовой пенкой. Руки дрожали, он боялся задеть край раны. Мальчик молчал, только иногда морщился и еще сильней зажмуривал глаза. Сердце у Артема колотилось, руки дрожали, но, как ни странно, все это была только физиологическая реакция - внутри он был пуст и холоден, и только чувствовал легкое головокружение.
        Наконец он очистил лицо ребенка. Без окружающей корки дырочки выглядели совсем маленькими, безобидными. Но в одну из них он увидел влажно блестевшие зубы и его чуть не стошнило.
        Артем выдохнул, размял кисти рук. Вроде бы хорошо… Вроде бы неплохо получилось.
        - Так. Сейчас я наложу компресс. И все, ляжешь спать. Утром посмотрим, что еще можно сделать.
        - Спасибо, - сказала девочка.
        Мальчик открыл глаза, моргнул и, кажется, тоже собрался благодарить - во всяком случае, он приоткрыл рот, но тут же сморщился от боли.
        - Ты лучше молчи пока. Ты молодец, продержался. Сейчас еще немного потерпеть - и все.
        Мальчик заметно удивился, стрельнул зелеными глазищами на сестру.
        Ну да, ну да, снятие боли, как я мог забыть.
        Осталось немного, да и Артем чувствовал теперь себя намного увереннее. Он оторвал два куска ваты побольше, обернул их бинтом, смочил перекисью. И с помощью пластыря худо-бедно закрепил их на ранах. Держалось все это не слишком здорово, но ничего лучше не было.
        - Постарайся не сбить их. И давай, спокойной ночи.
        Артем укрыл ребенка одеялом - мальчик проделал несколько невнятных телодвижений, призванных продемонстрировать извечное «да я сам, спасибо» - погасил свет и вышел. Закрывая дверь, он слышал размеренное гудение вентилятора компьютера.
        Молча уселись на кухне. Все той же шелестящей, ровной поступью топтался за окном дождь.
        Артем почувствовал вдруг сильную усталость, глаза закрывались сами собой, мышцы расслабились, он чувствовал легкий озноб.
        Он потянулся, закурил, сгорбившись на табурете, посмотрел на девочку.
        - Ты, наверное, тоже устала. Извини, нам пока ложиться нельзя.
        - Нет, я не хочу спать. Я вообще не сплю. А это вы хорошо придумали, чтобы он поспал. Спасибо.
        Артем на секунду прикрыл глаза. Меньше всего ему сейчас хотелось спорить с юной дочерью цветов. Не спит - ну и пусть не спит. Пока сама не заснет, хех.
        - Ладно. Как скажешь. Сейчас я пойду в аптеку. Если вас и правда ищут, выключите свои телефоны. И симки выньте.
        - У нас нет телефонов.
        - Замечательно. Тогда пошли. Закроешь за мной дверь.
        Замок на квартире Артема был старинный, может быть даже тот самый, который поставили при постройке - а его дом был построен в тысяча восемьсот шестьдесят каком-то году. На полу подъезда имелось некоторое затертое подобие древней мозаики, указывающее точную дату, но последней цифры не было - вместо выбитых плиток зиял, словно хаос под тонким покровом видимостей, шершавый и как будто всегда влажный цемент. Как бы там ни было, замок одним своим тяжеловесным, чугунным оскалом отбивал всякое желание его вскрывать - даже очень глупому вору было понятно, что сокровищ за его бульдожьей мордой - повидавшей и разночинных студентов в вытертых пледах и помятых шляпах, и томных юношей с лицами, раскрашенными под Пьеро, и первых чекистов в рабочих кожанках, и людоедов в заиндевевших шубах - не обнаружится. Посему со своей прямой функцией замок справлялся, однако, если вы не хотели рисковать своими пальцами, закрывать его лучше было изнутри.
        Артем вышел, некие массивные шестерни в глубине механизма мрачно заскрежетали, и дверь закрылась.
        Артем расслаблено побрел вниз, в темноту. Он чувствовал себя очень странно, как будто весь мир вдруг изменился, а он остался прежним. Или наоборот. Но, так или иначе, все приобрело какие-то новые, свежие черты (или, опять же, просто изменилось его восприятие).
        Он шел по мокрому асфальту, под мерно дрожащими, тяжелыми листьями тополей. Из подворотни послышался грубый и бессмысленный смешок, за ним последовало урчащее, вязкое междометие.
        Артем оглянулся. Там стояли двое мужчин лет сорока. Оба курили. Зачем они стоят здесь, среди ночи и дождя, перед самым рассветом?
        Когда он проходил через двор, сзади ему послышался легкий топоток. Он быстро обернулся. Никого.
        Артем пошел дальше и теперь услышал за спиной эфемерный писк, неопределенной интонацией похожий на смех. В этот раз оборачиваться он не стал.
        Зеленая змея, обвивавшаяся вокруг красного креста, призывно светила, окрашивая в радугу струи дождя. Все вместе, на фоне темно-синей, грозовой стены, выглядело как гениальная инсталляция - не такая, какие создают гениальные художники, а из тех, что появляются сами собой и через мгновение исчезают.
        Открывая дверь, он заметил, что ладони измазаны кровью, но возвращаться было лень, да и не стоило оно того.
        Белый, стерильный свет. Белый стерильный пол, прозрачные стекла витрин, и уже не просто белый, а прямо-таки режущий глаза халат. Над халатом была черная, кучерявая борода, а над бородой - худое смуглое лицо с блестящими черными глазами.
        Провизор выглядел, как выглядел бы Усама Бен Ладен во врачебном халате. Артем на секунду почувствовал в руке тяжесть калашникова, а за спиной - пыльный ветер афганских гор.
        С трудом подавив отчетливый позыв к поклону и «Салам алейкум» в качестве приветствия, Артем вежливо сказал:
        - Доброй ночи. Дайте, пожалуйста, обезболивающего. Самого сильного, которое можно купить без рецепта. И какую-нибудь противоожоговую и заживляющую мазь. Да, и витаминов, - он всегда был особенно вежлив с продавцами, потому что сам когда-то работал в магазине и знал, что чувствуют вечно улыбающиеся люди за прилавками. Особенно по ночам. Правда, этот конкретный продавец не выглядел, как порабощенная кассовым аппаратом бледная тень человека. Он скорее выглядел так, как будто у него есть ядерная боеголовка и он не использует ее только потому, что СЕЙЧАС ему не хочется.
        Усама скользнул глазами по его измазанным черной кровью ладоням, дипломатично улыбнулся и ушел куда-то за прилавок.
        После покупки всех лекарств его кошелек заметно отощал. Артем с неприятной злобой подумал, что из-за этих детей уже - уже, а ведь что еще будет! - придется устраиваться на новую работу на неделю раньше, чем он мог бы.
        На обратном пути он зашел в круглосуточный супермаркет. В прошлом году его то ли подожгли, то ли он сам загорелся, и воспоминание о плывущих от жара черных стеклопакетах (и красных огоньках за ними) несколько утешило Артема, когда он выплачивал непомерную цену за пять банок пива.
        Нагруженный и, в конечном счете довольный совершенным добрым делом, Артем шел под дождем домой. Квартира встретила его подозрительным шипением.
        - Я жарю яичницу, - сказала, выглянув из кухни, девочка - Я подумала, вам стоит поесть.
        Артем вздохнул. Гости обживались.

        Дождь поредел, тугие струи истончились, холодной моросью наполняя серый рассвет, а потом и вовсе превратились в тяжеловатую взвесь воды в воздухе. На горизонте неприятно алело встающее солнце. От Обводного канала доносились резкие крики чаек.
        Яичница была съедена, сигарета закурена, первая банка открыта.
        Артем пытался собраться с мыслями.
        - Так. Теперь расскажи мне, что с вами случилось.
        Девочка заерзала.
        - Можно без имен, если уж так все серьезно. Просто обрисуй ситуацию. Скорее всего, все не так плохо. И в скорую вам можно, и вообще, вы… - он немного запутался, усталый после бессонной ночи и всех ее переживаний, - в общем, вы преувеличиваете. Я думаю. Но мне нужно узнать, что произошло, чтобы понять, прав ли я, или все действительно так уж серьезно.
        - Нет, в скорую нельзя, - быстро ответила девочка.
        - Ну так объясни, почему? Или я сейчас же вызову врача и избавлюсь от вас обоих, - Артем, конечно, не сделал бы этого (во всяком случае, не удостоверившись в безопасности подобного шага) и поэтому сказал резче, чем хотел.
        Девочка глядела в пол. Артем успел докурить сигарету и почти допить банку, когда она наконец подняла глаза и робко предложила, - давайте, мы просто уйдем?
        Артем застонал. Ну и как с ними разговаривать?
        - Не надо никуда уходить, - злобно сказал он, чувствуя, что его шантажируют, и вполне успешно, - а вот утром или объяснитесь, или я вызову скорую. Но сами вы никуда не пойдете.
        Помолчали. За окном шуршала метла первого дворника. Крякнула открываемая банка.
        - Помните, я говорила, что оттягиваю боль? Вы не поверили.
        - Многие бы не поверили, - улыбнулся Артем, - предлагаешь эксперимент?
        - Да, - серьезно кивнула девочка, - будет не больно, правда.
        - Давай. Тебе нужно меня касаться, да?
        Он протянул через стол руку, девочка, чуть помедлив, обхватила его запястье. Ладони у нее были холодные и шершавые.
        Артем, захваченный странным предвкушением (а вдруг и правда?), взял вилку, и быстро ткнул себя в плечо.
        - Аааа, блядь, - тут же заорал он.
        - Аааааай, - вторила девочка.
        Наверное, удар получился сильнее, чем Артем хотел. Или он до некоторой степени действительно рассчитывал ничего не почувствовать.
        - Тебе-то чего орать было? - спросил он, потирая плечо. Болело довольно-таки ощутимо.
        - Испугалась.
        - Чудесно. И зачем была эта глупая шутка?
        - Просто слишком быстро, - расстроенно сказала девочка, - нужно, чтобы вы постоянно чувствовали боль. Тогда получится.
        Артем подозрительно посмотрел на ребенка. Вроде бы не смеется.
        - Постоянно чувствовать боль. Предложение соблазнительное, ничего не скажешь.
        - Не постоянно. Ну, какое-то время, - кажется, она всерьез расстроилась, - извините.
        Артем, чувствуя, что примерно так и начинаются все истории о учителях, над которыми глумятся дети, вздохнул и ответил, - давай на ты. И как тебя зовут?
        - Давайте, - улыбнулась девочка, - меня зовут Гипнос, а моего брата - Танатос.
        Артем кисло улыбнулся, - очень… мило. Я Артем.

        Несмотря на бессонную ночь и выпитое пиво, он долго не мог заснуть. Ворочался, то закутывался в одеяло с головой, то спускал его, зыбкий, колеблющийся свет раздражал, Артем злился. Единственную кровать занял раненый мальчишка. Кроме кровати у Артема была только раскладушка - древняя, с причудливыми изгибами алюминиевых дуг, сверкающих тысячами царапин, с деревенским, в мелкий цветочек, вытертым ситцем. Артем не был джентльменом. Будь девочка хоть года на четыре постарше, он преспокойно бы забрал раскладушку себе, а ей бы постелил на полу. Но девочке с древнегреческим именем было двенадцать лет, если не меньше. И Артем лежал на полу кухни, старательно отгоняя мысль о том, что по его спящему телу будут бегать тараканы.
        Серыми, потертыми волнами вплывал в комнату ненастный утренний свет. С угрюмой размеренностью через равные промежутки скрипела по асфальту дворничья метла. Звук то приближался, то отдалялся, словно дворник хотел подойти к его дому, но все не решался. Упокоенный этим размеренным шуршаньем, Артем наконец начал засыпать, бессвязно думая: «Гипнос и Танатос, сыновья Никты-ночи. Ну что же, хорошо, что нынешний готы подводят столь глубокий базис под свою… под свою идеологию, да. Гипнос и Танатос, сыновья Никты-ночи. И еще что-то про медные и костяные ворота, из которых выходят лживые и пророческие сны…».
        Все сливалось, смягчалось, теряло форму. Одеяло переходило в пол, пол, плавно закругляясь, в стену, колышущиеся занавески как будто слились с воздухом, став просто цветным порывом прохладного ветерка.
        Размеренное шуршание наконец стало одним непрерывным звуком, то усиливающимся, то ослабевающим - как шум волн где-то далеко-далеко.
        Артем заснул.
        А дворник на улице, действительно, томился, тосковал, но из-за невнятного, смутного страха не мог подойти к его дому. Он шел, сколько мог, равнодушно помахивая метлой, но потом что-то в нем ломалось, он разворачивался и быстро шел назад, все так же автоматически скребя своим инструментом по асфальту. Потом он останавливался, тяжело дышал, пытался понять, что же именно его пугало. Стоял так, и снова, как завороженный, шел к дому Артема - желтому старому дому, разросшемуся в его глазах до какого-то таинственного храма, до древней пещеры со спящим драконом и его сокровищами, до, быть может, хрустального гроба со ждущей поцелуя мертвой женщиной.
        Дворник не всегда был дворником. Когда он только приехал в Питер, он работал живой рекламой. Ходил по улицам в костюмах огромных плюшевых докторов, медведей и прочих талисманов иллюзорного мира рекламы и торговли и раздавал яркие бумажки, которые брали редко, а если и брали, то только чтобы донести до ближайшей урны. Поначалу это казалось неплохой идеей - на свете не так уж много профессий, в которых маска является обязательным элементом дресс-кода. Но летом в костюмах было удушающее жарко, дышать было тяжело, голова болела, а иногда вдруг темнело в глазах, слабели ноги, и он с ужасом думал, что если он сейчас упадет, то никто ему не поможет, так он и сдохнет в этом плюшевом саркофаге, сжимая стопку блестящих глянцевых бумажек в руке. Зимой же. Костюмы были достаточно толстые, чтоб под них нельзя было надеть куртки или пальто, но при этом совершенно не удерживали тепла. Он стоял как бы голый под черным колючим ветром и старался не смотреть на себя. Когда он смотрел, восприятие двоилось. То он видел свои жилистые обнаженные ноги, засыпанные снегом, заиндевевшие, то - ярко красные, гадко раздутые
штаны очередного рекламного персонажа, чью шкуру ему приходилось носить. А король-то голый, ха-ха. Или даже - мертвец в мультяшной шкуре.
        Проработав полгода, он уволился. Недели две валялся дома в привычной полудреме - когда реальность смешивается с фантазиями, легкое тело слабеет и колеблется под слабым сквозняком из-под прикрытой двери, и нет ничего прекрасней игры теней в подпотолочных сумерках, а проснувшись, еще можно какое-то время видеть героев сна и даже разговаривать с ними.
        Но даже ему нужно было что-то есть, чем-то платить за электричество и воду, в конце концов, просто не выглядеть подозрительным бездельником. И через две недели он устроился дворником. Выбор был совершенно случаен, собственно, это был даже не выбор - потому что он не выбирал, да и не из чего было выбирать. Решение, однако, оказалось удачным. Оказалось, что оранжевая дворничья накидка (некая злая карикатура на табарды средневековых герольдов) ничуть не хуже раздутых масок рекламных костюмов. Никто не обращал внимания на мрачных апельсиновых гномов, скребущих своими метлами на рассвете и в сумерках. Эта накидка была даже лучше маски - она не скрывала черт его лица, она делала больше. Делала его лицо невидимым, безразличным. А маска - хотя какая-то - была ему нужна.
        Он вырос в далеком южном городе. Люди там всегда ходили раздетые, много смеялись, много пили, рано теряли невинность и очень рано уезжали - возвращаясь уже глубокими стариками, но чаще не возвращаясь вовсе. Это был один из тех городков, где солнце сверкает на мальчишеских улыбках, а единственное кладбище давно превратилось в общественный парк.
        Он был удивительно чужд этому месту. Вялый, медлительный мальчик с тусклыми глазами и противным, холодным и мокрым, рукопожатием. Может быть, глуповатый, хотя это тоже была скорее медлительность, чем глупость.
        Еще у него было ассиметричное лицо. О, оно не всегда было таким. Если он все правильно помнил, это началось в 14 лет. На глазу у него вскочил чирей - ячмень, так это называется. Он не пошел к врачу - не столько из-за боязни боли (чирей и так болел, и довольно сильно), и, конечно, вовсе не из-за безразличия к собственной внешности - сколько из-за своей извечной пассивности. Чирей тяжело, непрерывно ныл, словно прорастал каким-то омерзительным зубом, временами прорывался густым, вонючим гноем - один раз это случилось в школе, во время урока и он, спрятав голову в темный изгиб локтя, плакал от отвращения и жалости к себе. Одноклассники, конечно, ничего не говорили, но ему было достаточно взглядов. Он и сам смотрел в зеркало с ненавистью и каким-то удивленным отвращением. Это и правда я? Я действительно так выгляжу? Черт подери, странно, что мне до сих пор не запретили выходить на улицу.
        Потом ячмень как-то сам собой исчез, оставив после себя маленький шрам. С тех пор его левый глаз немного отличался от правого. Заметить это можно было, только пристально вглядевшись. Но, тем не менее, разница все же была.
        К 16-ти годам что-то произошло с его челюстью. Или это было и раньше, было всегда, а он просто не видел. Так или иначе, ассиметрия его лица теперь была очевидной: слева тяжеловесная коровья челюсть, справа - хищный, изящный изгиб. Тогда же он заметил, что левое ухо у него больше правого и другой формы.
        Он надеялся, что сумеет, когда начнет расти борода, стрижкой сгладить эту разницу. Когда она таки начала расти, вспоминать эти надежды без смеха было невозможно. Конечно, волосы тоже не желали расти как положено. Слева было нечто пушкинское, справа - какая-то вялая поросль, вроде пучков саксаула в пустыне.
        Конечно, ему хотелось быть красивым. Ну, пусть не красивым, но хотя бы НОРМАЛЬНЫМ, не уродливым. Но дело было не только в этом. Когда-то давно он прочитал, что внешность, изменяясь со временем, начинает все больше отражать внутренний мир человека. Злой и подлый ребенок еще может выглядеть, как юный ангел, но тридцатилетний подлец и будет выглядеть, как подлец. В этом что-то было, наверное. Морщины отображают нашу мимику, а мимика отображает наши чувства. И со временем отдельные черточки - гусиные лапки в уголках глаз, печально опущенные уголки рта, красные пористые носы, жирные, свисающие щеки, многократно расчесанный, не прошедший с юности прыщ на виске, тяжесть в глазах, вздернутые или поджатые губы - все это со временем сложится в единый узор, портрет нашего я, того, спрятанного где-то далеко в темноте. Он, конечно, не верил этой теории абсолютно, но все же принимал во внимание. Что-то в ней было. Но что же тогда отображало его лицо? Его перекошенное, разноглазое лицо? Глядя в зеркало, он словно каждый раз узнавал про себя что-то новое, и это новое вовсе не радовало. Он узнавал про себя
(узнавал в себе) что-то плохое - не подростковые глупости, не обыденные, всеобщие пороки - что-то плохое на самом деле.
        Ему частенько снился один сон - как он встает с кровати, бредет в ванную и там находит затолканные в угол отрубленные человеческие ноги. И понимает - это он кого-то убил, это он - убийца. Тут ему становилось так страшно, так тяжело и безысходно от этой мысли, что он просыпался.
        Этой ночью он снова видел его, и снова лежал на скомканных простынях, слушал шелест дождя из открытого, наполненного свежей ночной темнотой, окна и радовался. Слава богу. Слава богу, все хорошо. Я не убийца, я - во всяком случае, пока еще - не убийца.
        Так он лежал и радовался своей невинности, а потом задремал. А когда проснулся, был уже рассвет и надо было спешить на работу.
        Странное это было утро, с чистым, бесконечным небом, омытыми ночным дождем пустыми улицами, прозрачным воздухом меж каменных стен. Мир как будто сбросил свою заскорузлую кору, как будто снова стал юным и прекрасным, как многие века назад.
        Он чувствовал легкое беспокойство, тонкую, упругую тоску где-то на краешке сознания. Словно бы в голове у него кто-то пел красивую и немного грустную песню, и эта песня была еще и зовом, призывом, чем-то вроде приказа - но не того, что дает тебе твоя воля или твой разум, извечно подавляя и ограничивая тебя, а другого. Того глубинного желания своей собственной сущности, которому подчиняются дети, которому подчиняется пятилетний мальчик, ясным осенним утром бросающий свою красную шапочку в подернутую льдинками синюю лужу. Он делает это не потому, что ему захотелось намочить шапку или, скажем, разбить льдинки в воде. Он делает это просто потому, что его «я», не ограничиваемое ни утилитарным бытовым здравым смыслом, ни соображениями общественной благопристойности, захотело это сделать, почувствовало, как это будет красиво.
        То же самое чувствовал сейчас и дворник. Его влекло туда, на север, к Обводному каналу, который жил словно одновременно в 19-м, двадцатом и - чуть-чуть - двадцать первом веках. По левую сторону канала стояли закопченные кирпичные руины заводов с темными проемами выбитых окон, с иссеченым ветрами кустарником, растущим на осыпающихся крышах. Эти заводы были брошены, но они вовсе не были необитаемы. Среди развалин, то тут, то там, ютились жутчайшие общежития гастарбайтеров, какие-то склады, подозрительные автосервисы и репетиционные базы для подростковых групп.
        А по другую сторону канала стояли обычные бледно-желтые пятиэтажки с геранью и кошками в окнах. Канал пересекал высокий, закопченный и производящий впечатление целиком сделанного из чугуна и зеленой меди железнодорожный мост.
        Тяжелым зимним утром, за несколько дней до нового года, дворник, случайно оказавшись там, видел, как под этим мостом мужчина топил обмотанный полиэтиленом труп огромной собаки. Канал не замерзал почти никогда, даже в самые суровые зимы рыжая застойная вода тихо струилась вдоль окаймленных льдом гранитных берегов.
        И теперь его влекло туда, на север. Что-то звало его, вернее, он сам себя звал. Равнодушно пройдя мимо ЖЭКа, где по утрам им выдавали метлы и обещания не задерживать зарплату, он дошел до остановки. Сел в дребезжащий пустой трамвайчик и поехал на север. Пение у него в груди, у него в голове становилось все громче. И радостней.

        Артем проснулся. Потянувшись, он с удовольствием подумал, какой интересный сон ему приснился. Но тут же заметил, что лежит на полу кухни, завернувшись во фланелевое одеяло и со стопкой старых свитеров вместо подушки под головой. Значит, все так и есть. В его комнате спит раненый мальчик, он потратил кучу денег на лекарства, а на плече… Да, на плече у него алел четырехзубый след вилки. И ведь поверил же, на какую-то секунду я ей поверил - усмехнулся, покачав головой, Артем.
        Потянувшись, он кое-как встал. Спина неприятно ныла. Окно все еще было распахнуто и серый, грязноватый холод струился по его коже. Артем с надеждой потрогал пузатый бок облупленного чайника - холодный. Понятно.
        Он вяло поплелся в душ, раздраженный этим неурядистым утром (и этой неурядистой ночью тоже), невыспавшийся, злой и несчастный. В щелях двери уютно желтело электричество, слышался бодрый плеск воды. Занято.
        Да что же это такое, - тоскливо возмутился Артем, - приютил, называется.
        Постояв несколько секунд перед дверью, он постучал и тут же разозлился на самого себя - с каких это пор он робко стучит в двери собственной квартиры? - и решительно рванул дверь на себя.
        Он-то просто хотел выразить свое возмущение, но дверь оказалась незаперта и глазам его предстала довольно странная картина.
        В ванной, под раковиной, у него стояла стиральная машинка. Не заметить ее было невозможно - даже если вы по рассеянности, или, скажем, спросонья, не видели выпирающую ее грань, то вскоре получали этой самой гранью по ноге - так вот, на стиральной машинке стояла открытая мыльница. А над плещущейся ванной склонилась девочка. Локти ее энергично двигались - судя по всему, она стирала.
        Вторжения Артема она так и не услышала, и он несколько секунд взирал на ее труд с некоторым даже благоговением.
        - Вы чего? Из какой-то коммуны, что ли?
        Девочка подскочила, с какой-то танцевальной нелепостью размахнула руками и обернулась.
        - Ффуу… - с забавной правдоподобностью жеста держась за сердце, ответила она. К мокрому лбу у нее прилипла прядка волос, руки были в какой-то пене - в общем, она смотрелась очень трогательно, - здравствуйте!
        А я уж испугалась, - довольно добавила она и улыбнулась.
        - Привет. Ты чего вручную стираешь?
        - Чего? - недоумение было вполне искренним, и Артем одновременно развеселился, удивился и насторожился.
        - Стиральная машинка, - тоном человека, говорящего обитателям какого-нибудь Алепсоса-18 «Мы пришли с миром», показал он, - она стирает.
        Девочка недоуменно смотрела в указанном им направлении.
        Артем вздохнул, заглянул в ванну - вода была мыльная и чуть розоватая, в ней вяло колыхались какие-то темные ткани, смахивающие на помесь медузы с пиявкой. Выпустил воду, не выжимая, забросил одежду в машинку, показал, как включать и на что нажимать.
        Он до некоторой степени ожидал дикарских восторгов, но Гипнос смотрела подозрительно.
        - Она точно отстирает? Там кровь, ее сложно счистить!
        Артем вздрогнул. Да, приятель, а ты уж позабыл…
        - Отмоет, - хмуро ответил он, - тебе нужно в душ?
        - Эээ… Да.
        Это ты знаешь, - про себя заключил Артем, - залезай тогда, я после тебя.
        Покинув ванну, он с несколько улучшившимся настроением прошел на кухню, закрыл окно и поставил чайник на огонь. Закурил, по телу, как всегда, когда куришь до завтрака, разлилась приятная слабость.
        И все-таки что-то тут не сходится. Про стиральную машинку она словно бы слыхом не слыхивала, а с душем знакома. И холодильник ее вчера не поразил. Видела ли она компьютер? Впрочем, тогда было не до этого. Ах, черт, мальчишка!
        Раненый все еще спал. Артем осторожно поднес ладонь ко лбу - жара вроде бы нет. Дыхание глубокое, ровное. Пожалуй, будить его не стоит. Потом перевяжу, нечего тревожить рану.

        Окраина большого города. Молочно белеют в свежей тьме огромные конусы домов, косматый фиолетовый парк громоздится совсем по-дикому, пахнет мокрой корой и землей, а между ним и шоссе - узенькая полоска мокрого тротуара. Идет дождь, оранжевые фары несущихся по шоссе машин высвечивают во влажной тьме тяжелые капли и раскрашивают их красным и желтым. Водителям одиноко и со смутным чувством глядят они на краснеющие сквозь занавесь дождя фары впереди. А по узенькой полоске тротуара, упорно - вперед и вверх - тянущейся между шоссе и парком, идут двое ребятишек. Измятая ливнем темная одежда, вьющиеся волосы, спадающие на бледные лбы, усталые и беспокойные глаза. И редко-редко - озорная и чуть сторожкая улыбка, как бы говорящая: «Эх, сколько я могу, весь мир могу перелопатить! Но неужели никто не догадывается обо мне?».
        Машины, как прожекторы, осветят на мгновение детей и убегают дальше, толкая перед собой лучи золотистого света. Дети не расстраиваются - они с удовольствием пошли б даже парком, лишь бы их никто не видел, и даже пробовали, но напала стая бродячих собак. Дети идут, пенится, бурлит вода, во тьме вспыхивают, как выстрелы, фары проезжающих машин.
        - Э-э, - ленивый, жирный голос, - вы что здесь одни?
        Лицо белое, бритое, по нему стекают холодные капли. Серая форма издает резкий запах популярного одеколона, на поясе - потрескавшаяся кобура. Рядом - другой, тощий, нескладный, рыжий. Из-под кепи торчат оттопыренные уши, из-под локтя косо торчит ствол автомата.
        Дети молчат. Мальчик открывает было рот и тут же закрывает. Девочка тихонько шевелит спрятанным в кулаке большим пальцем.
        Полицейские придвигаются, первый склоняется, перекрывая огромной головой полнеба.
        - Ну? Чего молчим, наркоманы? - дружелюбно осведомляется он.
        Дети переглядываются. Молчат. Вдруг заскрипела нелепая, здоровенная рация на поясе у первого, и дернулись, чуть не подпрыгнули.
        - Чего нервничаем? - он снова склоняется, берет девочку за подбородок, заглядывает в глаза, - черт, и не разобрать.
        А рыжий все молчит, по черному стволу автомата стекает вода, собирается на конце, тяжело шлепается вниз еще одна капля в шелестящем сером потоке.
        - В отделение?
        - А надо? - сомневается рыжий.
        - Видишь, ебнутые какие-то.
        Рыжий с сомнением кивает.
        - Давайте, два шага вперед, - теперь, когда сомнения разрешены и решение принято, он становится добродушным, - сейчас родителей ваших найдем, дилеров ваших найдем.
        Идут. Фары высвечивают странную процессию: двое детей, сзади двое конвойных, и всюду - неистовый ливень, не каплями, не струями, а сплошным потоком, водопадом несущийся вниз.
        В отделении смурно, скучно. Грязный пол, бледные лица, серая форма, колышутся вокруг лампочки коричневые облака табачного дыма.
        - Это еще кто?
        - Хуй его знает. Не отвечают, дергаются.
        - Ну-ка, - подошел, тем же точно движением взял за подбородок, взглянул в глаза, - ладно. Наркотики употребляли?
        Переглянулись, испуганные, одновременно покачали головами.
        - Немые, что ли? Нормально скажите.
        - Чего орешь? Дети же, - еще один, худой, высокий, подошел, заинтересовался. Сколько их уже вокруг столпилось!
        Высокий вдруг подобрался, напрягся весь.
        - Брось их в обезьянник пока.
        - Зачем?
        - Бросай, говорю.
        И ушел, на ходу доставая из кармана мобильник.
        - Идемте.
        Пыльные узкие скамейки, душная, тоскливая темнота по углам. Тихо, скучно. Дети садятся, переглядываются. Мальчик хочет что-то сказать, но девочка прижимает палец к губам. Сквозь стеклянную дверь светит коридорная лампочка, а все равно темно, мрачно.
        С неприятным, чавкающим звуком падают капли - с волос, с рук, с одежды. Сидят.
        Наконец - через час, два, пятнадцать минут? - подходит тот, высокий. Бесшумно открывает дверь.
        - За мной.
        Дети молча сидят на месте.
        - За мной, говорю! Или всю ночь хотите здесь просидеть?
        Дети сомневаются, но все же кивают. Быстро, чуть ли не бегом, проходят мимо дежурки.
        Дождь поредел, стало холоднее. За дымкой, покрывающей ночное небо - бледная луна.
        Высокий проводит детей мимо ряда приземистых милицейских уазиков, сажает в какой-то седан.
        Пристегнулся, завел мотор.
        - Пока не узнаю, кто вы и где ваши родители, отпускать не имею права. Но ночь хоть не в клетке проведете, - закуривает, огонек сигареты меленько дрожит, - не переживайте.
        Ловко выворачивает из теснины соседних автомобилей, тряско катит по узкому переулку и вдруг выруливает на широкую, запыленную осыпающимся кирпичом набережную Обводного канала.
        Машина сразу набирает скорость, несется в темноте и только мгновенная вспышка встречных фар на миг осветит салон: двое детей сидят, взявшись за руки, и с затаенным беспокойством глядят в окно. Худое лицо водителя напряжено, в уголках губ скопилась слюна. Еще ему как будто холодно, во всяком случае, плечи его дрожат неразличимой рябью.
        Свернули, проехали, качаясь на выбоинах, вдоль белых бетонных заборов. Наконец свернули в какой-то двор, остановились перед рядом одинаковых, длинных и низких зданий - не то склада, не то казармы. Пусто кругом, тихо. Водитель заглушил мотор.
        Девочка хочет что-то сказать, но мальчик крепко сжимает ее ладонь и прикладывает палец к губам. Водитель, заметив их пантомиму, истолковывает ее по-своему.
        - Вот-вот, кричи-не кричи, - моргнул, с наслаждением почесал щетинистый подбородок, - ну, чего мусолят, ебантяи?
        Словно отвечая ему, ржавые створки ворот склада отворились и машина медленно въехала внутрь. Огромное пустое помещение - бетонный пол, железные стены - печально освещается двумя лампами дневного света.
        Их ждали - невысокий, толстый мужчина с черными жучиными глазками и еще один, огромный: белая, выбритая налысо глыба. Водитель остановился, заглушил мотор. Щелкнул чем-то и, приветственно махнув рукой, вылез из машины. Пожал руку толстенькому, дружелюбно кивнул глыбе и принялся что-то объяснять, время от времени указывая на машину.
        Мальчик улыбнулся и, покрутив ручку, чуть-чуть приоткрыл окно.
        - Федеральный розыск… награда, плюс негласное указание по нулевке…
        - Серьезно.
        - Да, и… Особые меры, надо бы выяснить…
        Они двинулись к машине и мальчик поспешно закрыл окно.
        - Вылезайте, - открыв дверь, сказал высокий.
        - Эти? - непонятно развеселился толстяк. Жучиные глазки как-то очеловечились, повеселели, - ищут пожарные, ищет милиция… Ну, говори.
        Дети молчат, высокий злорадно улыбается, глыба равнодушно моргает на лампу.
        - Кто такие? Почему в федеральном розыске? Да еще по нулевке? Примечание № 0 - это не шутки, мальчик. Это, говоря проще, «живым или мертвым». Вот я и подумал, что это за ребятишки такие? А теперь еще любопытней стало - на фотографиях как-то вы постарше выглядите.
        Дети молчат, и глыба непонятно преображается - вот стоял, отрешенный, равнодушный, недвижимый, моргал холодной лампе и - не сделал ни движения, и поза вроде бы та же, только взгляд опустил, а весь он теперь нацелен, направлен, сконцентрирован на ютящихся у его подножия близнецах. Словно автоматический радар, вдруг обнаруживший непонятный объект.
        Неслышный звук - это невольно отступивший мальчик коснулся машины. Девочка стоит по-прежнему, только кулаки сжаты и отчетливой крупной дрожью, как в мультике, трясутся ноги.
        - Спокойно, - говорит толстячок и делает затейливый жест. Глыба тут же выключается.
        - Степан, дайте-ка мне пистолет.
        Высокий медленно расстегивает кобуру и протягивает толстяку маленький черный пистолет. Он продолжает улыбаться, но глаза тревожные.
        - Красивый мальчик, ты уверен в своей красоте? - невообразимо, страшно, медленно и неотвратимо, как во сне, черное дуло прижимается к белой щеке, - внешность не главное, и я помогу тебе это понять, - ласково продолжает толстяк и жучиные глазки посверкивают.
        И вдруг… Лицо ребенка искажается в неслышном крике, свет сереет, отовсюду наваливается комкая, тяжелая масса - как приснившаяся материя из старого анекдота - лысый испуганно оглядывается, зажимает зачем-то уши, приседает. Гремит выстрел и крик наконец становится слышен. И девочка, зажмурившись, все топает и топает ножкой…
        - Понятно, - скептически протянул Артем. Раненый мальчик по прозвищу Танатос еще спал и Артем решил выяснить, кто же все-таки у него в гостях. Теперь девочка почему-то не запиралась и рассказала все сразу - только вот это «все» было не слишком реалистично - даже для Артема, чье сознание с самого детства незаметно обрабатывалось сотнями фэнтезийных и фантастических книг.
        - Понятно, - снова повторил он, - а почему вы в федеральном розыске? Да еще по этой нулевке?
        Девочка ткнулась в дымящуюся чашку с кофе, попыталась сделать глоток, но обожглась и закашлялась.
        - Ясно, - после неловкой паузы продолжил Артем, - короче, проблем много, а откуда - мне знать необязательно.
        - Мы - конец света, - уныло ответила Гипнос.
        - Не может быть, - саркастически протянул он. Потом подумал, что вышло грубовато, и добавил неловко, - мир большой, а вы совсем маленькие.
        - Мы знаем, - серьезно кивнула Гипнос, - тяжело придется.
        Артем вздохнул, медленно затушил сигарету, протянул зябнущие ладони к остывающей чашке. Немного помолчали.
        - То есть выстрел был случайный. Это, наверное, хорошо. Хотя не знаю, понятия не имею! - он вдруг схватился за голову, точно только сейчас осознав серьезность происходящего.
        - А что произошло в конце? Какой-то взрыв?
        - Нет, - глядя в чашку, отвечала девочка, - это лысому снилось, а я достала.
        - В смысле?
        - Я умею доставать вещи из снов, - она подняла взгляд и улыбнулась, - иногда помогает.
        - Это как с вилкой? - впервые ему вдруг подумалось, что вся эта нелепость - просто фантазии двух перепуганных, спрятавшихся в воображении детей. И лучше всего будет отвести их в милицию. А выстрел… Что ж, такой раной могли наградить и одноклассники. Даже вероятно - игровая, бесцельная и как бы эстетическая, образная жестокость.
        - Вчера просто не получилось. Давай, я попробую.
        - Мне ничего не снилось, - вяло ответил Артем.
        Она моргнула, - так не бывает. Снилось, просто забыл… Тебе снился дождь и какая-то огромная улитка. Достать?
        Артем не успел ответить - впрочем, он, наверное, согласился бы - как перед ним, на тепло-оранжевой клеенке, будто выпрыгнув из пустоты, появилась раковина - самая обыкновенная темно-коричневая влажная спираль, только толщиной с его руку и обхватом в чайник.
        Артем отшатнулся, ноздри уловили темноватый, мокрый запах.
        Он в изумлении глядел на стол, а девочка сосредоточенными, плавными движениями, словно совершая ритуал, поворачивала улитку, пока прямо на Артема не уставился проем - только в нем, вместо студенистой упругой массы, сиял огромный, ярко-голубой человеческий глаз, обрамленный длинными ресницами.
        Это событие имело множество самых разных последствий. Мелких и посерьезней, очевидных и идущих очень далеко, смешных, грустных, страшных и веселых.
        Так, Артем поверил в историю близнецов, и хоть вскоре его вера потребовала новых чудес - в них не было недостачи. Потому что год тот выдался богатый на волнения, пожары и чудеса.
        А сегодня Артем трясущимися руками запихнул улитку в пакет и, движимый брезгливым сочувствием и страхом, выбросил его в Обводный канал.
        Пока его не было, робкий дворник прокрался-таки в подъезд и с неведомым прежде для себя упоением и восторгом, с сознанием красоты и важности своего дела, принялся скоблить смутные красно-коричневые пятна.
        Дверь хлопнула, прохладный полумрак и тишина подъезда - как в склепе или на осеннем кладбище - были нарушены, и дворник дернулся и вскочил, прижимая к груди мокрую тряпку. Артем, счастливый избавлением от жуткой улитки и с нервным восторгом ждущий новых чудес, весело пробежал по лестнице и вдруг столкнулся с человечком в оранжевой робе. Тот отупело стоял, прижимая к груди мокрую тряпку и застенчиво улыбаясь. Лицо его обладало странным свойством: при малейшем изменении освещения или угла зрения или даже проста цвета фона, оно неопределимо и мгновенно менялось, как голографическая картинка. Сбегая вниз по лестнице, в хороводе теней он сменил тысячи масок. Артем было подумал, что это какой-то полицейский или фсбшный шпик, но потом отбросил свои опасения - слишком уж неказист был выряженный дворником человечек.

        Рана загноилась. Конечно, нелепо, но после улитки из сна, Артем, сам того не замечая, ждал чудесного выздоровления мальчика - в книжках-то герои никогда не болеют и ранами долго не маются. Однако дырки были точно те же, только на почерневших краях выступили прозрачные капельки гноя. Жар усилился, мальчик лежал в полубреду. Говорить он не мог - язык сильно распух - и только невнятно стонал.
        Испуганный Артем промыл рану, влил в глотку мальчику растворимую аспиринку и на этом его идеи закончились.
        - Ты можешь помочь? - шепнул он Гипнос.
        - Нет. Могу только снять боль и все, - девочка сидела притихшая, очень маленькая и серьезная.
        - А он сам? Может что-нибудь?
        - Может, - кивнула она, - но тут не поможет.
        - Что он умеет?
        - Показать человеку его смерть. Все.
        - Даа, - протянул Артем, - значит, нужен врач. Да еще такой, чтоб не позвонил в милицию, увидев его раны.
        Знакомых медиков у Артема не было. Да и вряд ли он сумел бы объяснить ситуацию даже знакомому.
        - Можно попробовать у этих, которые аборты делают, - вдруг сказала Гипнос, - они же иногда незаконные делают. На запрещенных сроках - испугаются полицию вызывать.
        - Они не приедут, надо самим везти. А везти не на чем.
        - Там ему лучше будет, - тихо возразила Гипнос, - где детей убивают. Он же Танатос, - еще тише продолжила она.
        Артем молча смотрел на нее; девочка сидела, опустив глаза. Вязкая, глухая тишина окутывала комнату. Молчали - сколько, Артем не мог бы сказать, - и вдруг затрещал дверной звонок.
        На пороге стоял давешний человечек в оранжевой дворницкой робе.
        - Там полиция приехала. С собаками, - вместо приветствия сказал он, глядя как-то сквозь Артема.
        - И что? - стараясь не выдавать себя, отвечал Артем.
        - И ничего, - вдруг озлобился человечек, - к вашей двери кровавый след вел. Я, конечно, стер, но ведь они с собаками…
        - Какой еще след? Убирайтесь! - заорал изнервничавшийся за день Артем и захлопнул дверь. Он был как бы не в себе. «Провокатор, провокатор, как при царе», - шептал он, выходя на кухню. Но под окнами, действительно, стояло несколько новеньких полицейских фордов. Артем почувствовал, что как никогда близок к обмороку.
        Снова затрещал звонок. Артем бросился к дверям.
        - Дайте какой-нибудь дезодорант. Или лучше освежитель воздуха, - опять не глядя в глаза, презрительно сказал человечек. И, видимо, не удержавшись, бросил вслед Артему, - хоть бы спросил, кто звонит!
        Не зная, куда себя деть и что делать, Артем стоял в дверях и ждал маленького дворник. Снизу раздавалось резкое шипение освежителя, шаркающие шаги. Время от времени человечек то ли бормотал себе под нос, то ли мычал какую-то неясную мелодию.
        - Кто там?
        - А, ты! - вздрогнул Артем. В темной прихожей весело и таинственно, как у зверька, блестели глаза девочки, и этот блеск совсем не вязался с ее тревожным шепотом.
        - Не знаю, кто. Вроде бы дворник.
        Гипнос серьезно кивнула, как будто теперь, после слов Артема, все объяснилось.
        Внизу хлопнула дверь, загремели по лестнице тяжелые сапоги, слышался гулкий, усиленный эхом лай. Артем, позабыв о непонятном помощнике, тихо затворил дверь - сам удивившись, как сообразил не хлопнуть с перепугу, и стал прислушиваться к происходящему на лестнице. Но ничего не было понятно: слышался лай, топот, грубые и громкие, но невнятные голоса, ездил вверх-низ лифт. Потом все неожиданно стихло.
        Артем на деревянных ногах прошел в кухню, сел у чайника - еще с завтрака теплый, ну надо же - и закурил. На клеенке - круглое влажное пятно. «Да, улитка», - вспомнил Артем.
        - Ушли? - коротко спросила Гипнос.
        - Ушли, - кивнул Артем, - вот только непонятно, как они нас нашли. Если это, конечно, по нашу душу были.
        - По нашу. Они нас чувствуют, им тревожно становится, когда мы рядом.
        - Кто «они»? - устало вопросил Артем.
        - Другие. Те, кому… - она не закончила.
        - Ладно, - Артем устало потер глаза, - а этот дворник? Ты его знаешь?
        - Нет. То есть лично - нет. Но он… Часть свиты, что ли. Не знаю, как сказать.
        - У тебя еще и свита есть, - вздохнул Артем.
        - Это вроде как сила притяжения. Мы - большая сила, мы сломаем этот мир. И силы поменьше к нам притягиваются, как планеты к солнцу.
        Артем улыбнулся столь сильному сравнению, - что-то пока что врагов притянулось куда больше. А из «сил поменьше» - один дворник.
        - Нам будут помогать только наши. Те, кому невыносима, - она выразительно обвела взглядом как бы не просто заставленную старой мебелью кухоньку Артема, а весь земной шар, - теснота мира.
        Странно и вместе с тем неудивительно прозвучали эти многажды раз уже сказанные слова в ее детских губках.
        - Ладно. Оставим мир в покое… Хотя, честно сказать, мне в нем вполне просторно. И желания уничтожать его я пока в себе что-то не замечал.
        - Необязательно прямо…
        - Я вас просто пожалел, - улыбнулся Артем, - мне и дела нет до мира. Получится - ломайте, нет - так нет.
        - Значит, ты наш, - убежденно сказала девочка.
        Артем рассердился, - я вообще ничей.
        - Ну а дворник наш, - дипломатично улыбнулась Гипнос.
        Желтело за окном мирно, неспешно заходящее солнце. Размеренно звякали капли из протекающего крана. Сидели, будто ждали чего-то.
        - Ты это серьезно? Насчет смерти, будто твоему брату станет лучше?
        - Да, должно стать.
        Это «должно стать» Артему не очень понравилось, но делать было нечего.
        - А просто кладбище подойдет?
        Девочка задумалась.
        - Может быть. Но все равно нужно отсюда уезжать. Они еще вернутся. Они нас чувствуют.
        - Да что за «они»-то? - раздражился Артем.
        - Такие. Кому и так хорошо. То есть плохо, но он так привык к своему плохо, что считает, что ему хорошо.
        - По-моему, я так тоже до встречи с вами жил вполне неплохо, - саркастически заметил Артем, - но теперь, конечно, глаза у меня открылись.
        - Нет, - неохотно протянула Гипнос, - ты можешь и по-другому, или, нет, можешь представить по-другому… Нет, не могу объяснить, - расстроилась она.
        - Знать бы еще, что тебе и правда есть что объяснять, - пробормотал Артем, - ладно, хватит об этом. Ночью поедем на Охтинское. Есть идея.

        Еще со школьных времен остался у Артема один приятель. Звали его Андреем Ваганьковым и с самых ранних лет он отличался чрезвычайной серьезностью, доходящей даже до странностей. Сошлись они так: в ту пору вновь вошла в моду готика - в ее подростковом понимании, разумеется. Только если в других школах угрюмые приверженцы маргинальных субкультур были травимым или, в лучшем случае, игнорируемым меньшинством, то в школе Артема они задавали тон. Артем же, в силу живости натуры, с одной стороны, и значительной начитанностью - причем как раз по части классической готики - с другой, готом быть не желал. С Ваганьковым дело обстояло еще серьезнее. С большой язвительностью и злобой он насмехался над сверстниками, не раз бывал бит, но продолжал выкрикивать оскорбления и во время побоев - что, надо думать, только сильней растравляло бьющих. А сам, как позже выяснилось, проводил у себя дома ритуалы черной магии и вроде бы даже с жертвоприношениями. Во всяком случае, резал себе вены и поил кровью самостоятельно выструганного идола.
        Закончив школу, он никуда поступать не стал, в армии тоже почему-то не служил, а отсидев год за кражу в суперкамркете бутылки водки, устроился сторожем на одно из петербургских кладбищ.
        Артем иногда с ним созванивался, раз-два в полгода приезжал распить бутылочку-другую и побродить по заброшенным окраинам старинного некрополя. Кажется, Ваганьков со школы совсем поглупел, обрюзг и огрубел душой, и в речи его почти не было слышно человеческих слов - сплошь оккультные термины да уголовный сленг. Но это, наверное, было даже к лучшему.
        Собирались долго, особенно еще потому, что неясно было, надолго ли едут и вернутся ли вообще. Начал Артем с мер безопасности - почистил на всякий случай компьютер, затем, подумав, и вовсе снес снес систему. Разобрал ноутбук, который хотел взять с собой, и вытащил сетевую карту. Собрал его. Подумал, снова разобрал и поставил карту на место - по ней, конечно, можно было отследить ноутбук, но откуда неведомым врагам знать, что его вообще нужно отслеживать? Выписал все номера в ученическую тетрадку (ничего более подходящего не нашлось) - телефону в его плане отводилась особая роль.
        Глядя на аккуратно выписанный столбик номеров, Артем подумал, что вряд ли они ему хоть раз понадобятся. Да и смотрится в наши дни записная книжка несколько подозрительно. Но все-таки взял с собой.
        Еще он запихал в сумку всю домашнюю аптечку, старинный кипятильник (сам не знал, зачем), губную гармошку, пару футболок и белье, шерстяной свитер, запасные джинсы и два номера журнала «Отечественные записки» за 1876-й год - единственную хоть сколько-нибудь ценную вещь в его доме.
        Пока собирался, Гипнос не мешала - сначала хозяйничала на кухне, потом сидела с братом. Артем принял душ, побрился. Лицо в зеркале было обычное, разве чуть бледнее всегдашнего. Артем глядел на себя несколько секунд в странном оцепенении. «Вот оно, - билась тревожная мысль, - вот и мое первое приключение».
        - Поедем так, - объяснял он, - сначала до Раухфуса. Как бы в больницу, на перевязку. Оттуда вызываем второе такси - будто бы уже из больницы. И едем к Ваганькову.
        Гипнос подумала, неуверенно кивнула.
        - Что?
        - Водители купятся. Но прохожие офигеют - доехали до больницы, постояли, уехали.
        - Там прохожих мало. Я специально эту больницу выбрал. Ну, а увидят - что поделать. Других идей нет. Надо только его сейчас как-нибудь так перевязать, чтобы попрофессиональней выглядело.
        Мальчик метался в жару. Рана выглядела совсем плохо.
        - Все точно так, как ты сказала? Если нет, говори сейчас. Это не шутки, без врачей он… - заканчивать мысль Артем не стал.
        - Я понимаю, - тихо сказала Гипнос. Худенькое бледное лицо было серьезно и печально, черный локон неаакуратно вылез на щеку, глаза чуть поблескивали - будто колодец под звездным небом, - я правду сказала.
        - Хорошо, - решился Артем, - тогда начинаем.
        Повязка пропиталась гноем и кровью, прилипла к ране. Отрывалась тяжело, с вязким хрустом. Даже сквозь лихорадочный полусон мальчик вскрикивал от боли. Странно было смотреть на его распухшее, покрытое смесью пота, крови и гноя лицо, на черные дырки в щеках - и тут же видеть совершенно такое же, только чистое и здоровое, лицо Гипнос.
        Повязку наконец сняли, раны почистили. Мальчик бормотал что-то, тонко вскрикивал. Гипнос принесла чай и куриный бульон. Пить сам Танатос не мог - надо было поддерживать голову и аккуратно, по ложечке, вливать.
        Артем отдирал повязку, промывал рану отрезком бинта, смоченного перекисью водорода, поддерживал раненого - а сам все думал, что вот сейчас, прямо сейчас, не бросая все это и не вызывая скорую, совершает убийство. План - да и какой в самом деле план? Отвезти раненого на кладбище, где он сам собой выздоровеет? - начинал казаться все более глупым и опасным.
        Но улитка… Как она лежала, огромная, на столе, и на клеенке остался потом влажный круг, пахнущий заросшим прудом и еще чем-то терпким… Улитка заставляла принимать слова Гипнос всерьез. А в таком случае приходилось действовать так, как решили.

* * *

        Дождь перестукивал по железным крышам, стекал по темно-красным, закопченным кирпичам стен, струился в трещинах бетонных плит, которыми были вымощены лабиринты прогулочных двориков. Угрюмые, упрямые петербургские Кресты незаметно осыпались под весенним ливнем. За двойными решетками окон, неярко светившихся вечными, никогда не выключаемыми лампочками, серело ненастное утро. Вот уже и залязгала по галерее тряская тележка баландера. Открывались кормушки, слышались веселые и хриплые голоса.
        - Аинна, Шахир, танидара продление! Прокурор харгуш иссичя!
        В ответ раздался смех, потом, - аинна, аинна! Харгуш ошора!
        - Россия для русских! - заорал кто-то с четвертой галереи.
        - А Кресты для таджиков! - задорно ответил голос с сильным грузинским акцентом.
        Снова общий смех. Вова подумал, что последняя фраза была довольно двусмысленной.
        - Хлеб-сахар парни берем, - в открывшуюся кормушку просунули буханку хлеба, покрытую легким сероватым налетом выделявшейся соды. Голос у баландера был усталый - он катал свою тележку уже два года и еще столько же ему оставалось. На удо остававшиеся в Крестах на рабочку особенно не рассчитывали.
        - А черняги нет у тебя?
        - Нет, утром только белый.
        - Ясно, - Вова протянул в кормушку кантюшку для сахара, - насыпь побольше, да? Что там, сигаретами поможем, что надо.
        - Не, сейчас не могу. Если останется, заеду к вам.
        - Ага, давай.
        Кормушка закрылась. Крошечный выход, окошко в живой мир исчезло. Тесные стены, выкрашенные в бутолочно-зеленый цвет, сводчатый потолок, желтый от десятилетиями скапливавшихся никотина и смолы, корявые железные шконки. Собственно, здесь можно было или стоять в проходе между шконками, или сидеть на них - а больше и места не было. В 19-м веке, когда Кресты строились, предполагалось, что это будет одиночная тюрьма. Сейчас, в конце нулевых, в камеры пихали по четыре-пять человек. В девяностые, судя по рассказам - еще больше, чуть не до двадцати. Это на восемь-то квадратных метров, на шесть спальных мест! Говорят, тогда и под шконкой было не западло спать, еще далеко не худшее место.
        Вова вытащил полиэтиленовый пакетик из свертка, заткнутого за полочку над унитазом - туалеты располагались тут же, на этих же восьми квадратных метрах и отделялись от камеры в целом только полиэтиленовой занавеской - если она была, конечно.
        Хотел уж убрать хлеб, но вдруг замер на месте. Выступившие на боку буханки разводы соды вдруг сложились в неясное, размытое изображение мужского лица. Высокий лоб, высокие скулы, аккуратные усы и бородка. В ушах у Вовы загудело, и все вокруг будто смазалось, подернулось дымкой - только лицо видно было ясно и четко.
        - Не надумал? - спросил Нечаев.
        - Нет, - твердо ответил Вова.
        - Ну, как скажешь, - Нечаев улыбнулся, дернув пушистым усом, и исчез, снова превратившись просто в неясный узор из шероховатостей хлебной корки и налета серой соды.
        Брякнула, открываясь, кормушка; Вова вздрогнул.
        - Что, сахар нужен вам? - нетерпеливо спросил баландер.
        - Да-да, - очнулся Вова, - вот, насыпь кантюшку, - и протянул пластиковое ведерко.
        - А чем заинтересуешь?
        - Сигареты, кофе, - назвал Вова самую ходовую тюремную валюту.
        - Кофейку насыпь мне.
        Бартер состоялся, баландер, грохоча тележкой, уехал прочь.
        Вова присел на шконку, повертел бесцельно в руках буханку хлеба. Под окном шаркал метлой уборщик.
        Это началось с первого дня его заключения. То есть нет, с первого дня в Крестах - а до этого он еще просидел два дня в отделении и почти неделю - в Адмиралтейском ивс, сохранив об этом месте самые худшие воспоминания.
        Из ивс его привезли в Кресты. В жуткой тесноте и грязи собачника, усталый, измученный, потерявшийся - одним словом, оглохший, как здесь говорили, - Вова стал свидетелем встречи подельников - молодых дагестанцев, грабивших курьеров интернет-магазинов. Они разительно выделялись из общей массы новичков - хорошо одетые, высокие, здоровые, прямо-таки пышущие жизнерадостностью и весельем. При задержании они отстреливались от полицейских, сумели все же оторваться, но ночью вернулись на место схватки за брошенным пистолетом - чьим-то кому-то подарком. Так они оказались в Крестах. Были здесь и убийцы, и воры, и мошенники, но больше всего было, конечно, наркоторговцев и наркоманов. Народная - так называли 228-ю статью Уголовного кодекса.
        Привезли к ним и высокого, худого мужчину. Под высоким лбом, переходящим в лысину, ютились мелкие, недвижные черты лица. Он двигался резко, напряженно, руки держал по швам - позже Вова подумал, что его сильно били.
        Опытный уголовник легко различает малейшие отклонения в том, как человек держится, как ведет себя.
        - Какая статья? - осведомились у вновь прибывшего из глубины собачника, где в клубах табачного дыма сидели солидные люди - грузные, с серо-белой кожей, в простой, немаркой одежде.
        Мужчина молчал, смотрел напряженно, но бесцельно.
        - Ну, серьезная хоть? - как бы в шутку, с насмешкой, спросил еще кто-то.
        - Серьезная, - ответил высокий. Он был все так же напряжен, стоял прямо, сжав ноги, прижав руки к бокам.
        - Так какая?
        - 132-я, - отвечал тот и начал неприятно и жалко лепетать что-то про детский кружок, которым он руководил, про гастроли, про то, что дети трогали друг друга, дрочили… Он не договорил - при последних словах один из дагестанцев широко, быстро размахнулся и ударил его. Высокий упал на грязный бетонный пол, из треснувшей смуглой головы потекла темная кровь. Его подняли, заставили умыться, с подобием заботы указывая, где еще осталась кровь. Кажется, он сплюнул в раковину зуб. Один из блатных - кабардинец, сидевший с Вовой в ИВС - выговаривал ударившему.
        - Ты так не делай больше. Ты ничего еще не знаешь, а бьешь. Так здесь не принято.
        - Ты слышал, что он говорил? - возбужденно отвечал дагестанец.
        - Ты ему договорить не дал, сразу ебнул, - смеялся блатной. Видно было, что выговаривает он для порядку.
        - Да мне по хуй, что угодно делай, но дети…
        - Он уже здесь, все. Он сам за все ответит. А ты сейчас за себя лучше думай.
        Остальные тяжело и равнодушно молчали. Длинный, закончив умываться, достал мятую пачку Винстона. Кто-то, что удивило Вову, протянул ему зажженную спичку.
        - Ты упал.
        - Да, конечно, вот тут подскользнулся, тут мокро и упал - снова залепетал педофил.
        - Заткнись! - страшно крикнул на него дагестанец, - встань в угол, отвернись, чтобы я тебя не видел!
        Высокий замолк, послушно забился в угол, прижимаясь спиной к грязным стенам.
        - Теперь повернись! Лицом, лицом в угол!
        - Да я так…
        - Ладно, хватит, - сказал блатной, - хватит пока.
        Все случившееся произвело на Вову тяжелое впечатление. Он со страхом и неприязнью к самому себе подумал, что, на месте высокого, наверное, вел бы себя так же.
        После медосмотра педофил не вернулся в собачник. Все сошлись на том, что тот все же нажаловался. Вова не был уверен, но промолчал. Ему не хотелось лезть во все это.
        «Мое дело - поскорее убраться отсюда с наименьшими потерями для души и тела», - думал он, - «Я не хочу становиться частью этого мира, не хочу и не буду участвовать в его темной, опасной и безрадостной жизни. Я - другой и хочу остаться другим».
        Как вскоре выяснилось, он не был оригинален. В камере арестованные (а вовсе еще не заключенные) насмешливо величали друг друга зеками - с ироническим твердым «е». Разного рода уголовные присказки и словечки тоже употреблялись только в качестве невеселых шуток. Вообще здесь смеялись много, смеялись даже над самыми грубыми или приевшимися шутками, смеялись над тем, что вовсе не было смешно, смеялись даже просто так, безо всякого повода. К «играм в тюрьму» относились с презрением, хотя все равно «играли» - иначе не получалось. Впрочем, потом, покатавшись по камерам, Вова понял, что везде свои устои и правила: где-то держатся старые тюремные законы и понятия, где-то - просто человеческие отношения, где-то - право силы и подлости.
        Вова, слабо представлявший себе условия тюремной жизни, стал жертвой ряда розыгрышей - не слишком остроумных, но и не злых.
        - Как тут без приколов? Мы тут почти год сидим, от скуки с ума сойти можно, - говорили ему потом сокамерники.
        Едва познакомившись, Вова, сумевший пронести через обыск всего одну книгу (а литература с воли была тут почему-то запрещена), да и то уж прочитанную, осведомился о библиотеке. Ему посоветовали писать заявление на врача, а уж на обратном пути попросить конвоира отвести в библиотеку.
        - Если напишешь заявление на библиотеку, никто тебя не поведет. А так заглянешь.
        - А там как? Художественная литература только или нет?
        - В смысле?
        - Ну, я могу взять там какой-нибудь учебник? Неплохо бы выучить немецкий и повторить школьный курс химии, - увлеченно продолжил Вовы.
        - Конечно! Учебников до хера, все учатся!
        - Что тут еще делать!
        На следующий день, под бдительным и не лишенным приятности надзором молодой конвоирши (здесь почему-то служило много женщин, молодых и красивых), Вова отправился к врачу.
        Толстая тетка в сером халате, не сказав ни слова, даже не поздоровавшись, даже о жалобах не спросив, пихнула ему в бок ледяной градусник, измерила давление и, сунув ошеломленному ее натиском Вове каких-то шершавых таблеток, зычно пригласила следующего страждущего. На этом визит к врачу и завершился.
        - Вы не могли бы отвести меня в библиотеку?
        Конвоирша - молодая казашка - непонятно светила темными глазами.
        - Поднимайтесь на галерею, - наконец сказала она.
        - Но мне нужно…
        - Поднимайтесь на галерею. Первая дверь налево - увидите, - в глазах ее было обещание и насмешливая загадка.
        Вова поднялся по узкой, причудливо изогнутой металлической лесенке и прошел через открытую локалку. Слева, действительно, была крошечная деревянная дверь, на которой даже значилось: «Библиотека. Часы работы: с 10.00 до 21.00». Этот нелепый распорядок совершенно не вязался с тюремной жизнью, но таких противоречий здесь было много. За дверьми с многообещающей табличкой оказался… маленький шкафчик, на неглубоких полках которого безмолвствовала крепко потрепанная советская проза. Чувствуя на спине пристальный взгляд оперативника, Вова вытащил «Железный поток» Серафимовича, сборник прозы Андрея Белого и неведомое «Пальто, сшитое из лоскутов» какого-то американца.
        «Кажется, жизнь налаживается» - подумал Вова.
        С этого-то все и началось. «Пальто из лоскутов» было отправлено соседям снизу, Серафимович оставлен до лучших времен, а Вова взялся за Белого. Сборник был тоненький, все, или почти все, Вова же когда-то читал и, думал он, приятно было бы вернуться в те далекие (а прошло-то всего четыре года) времена, когда он был утонченно-весел, язвительно остроумен, хорошо одет и девушки - не все, конечно, но именно те, каких ему хотелось, провожали его взглядами. В ту чистую, прохладную осень, похожую на хрустальный гроб со спящей девочкой. Тогда он только и дела, что читал, пил и бродил по пустынным, сырым паркам.
        А сейчас он лежал на свалявшемся матрасе, тесные темно-зеленые стены холодили кожу, на сердце было тоскливо и пусто, и он то останавливался на одной строчке, равнодушно прочитывая ее раз за разом, то просто глядел на затейливые закорючки букв, и сердце у него болело - безо всяких фигуральных выражений, просто болело и все.
        Да, тогда-то все и началось - буквы закружились, заиграли, в их беспорядочном движении на мгновенье возникали и тут же исчезали правильные фигуры: ромб, круг, треугольник. Голова утопала в хрусткой, жаркой подушке, откуда-то доносились отрывистые звуки гармоники, зелень стен расслоилась, как мутная озерная вода в солнечных лучах, и он увидел, что когда-то стены были выкрашены в коричневый и на этом коричневом был нацарапан убегающий парусник, а еще раньше стены были оклеены серыми газетами с непривычным шрифтом и злыми заголовками, и были снова зеленые стены со следами ударов на них, и бледно-красные с карандашным «Да здравствует третий интернационал!», и был голый кирпич, и за ним тоже что-то еще было - но уже не разглядеть сквозь толщу завязшего в стенах старой тюрьмы времени.
        И вдруг все кончилось - нахлынула упругая, подводная тишина и перед собой Вова увидел сложенное из колышущихся буковок лицо: самое обычное русское лицо, курносое, с выраженными скулами, аккуратно подстриженными усами и короткой бородкой.
        - Сергей Геннадьевич? - беззвучно шевельнул онемевшим, чужим ртом Вова.
        - Да, - ответил Нечаев.

        Пейзаж напоминал картины Де Кирико: темно-синее небо с распухшим, ватным облаком сверху, двор в черно-красных кирпичных стенах, круглая башня, торчащая из-за стены. И все это - за бледно-желтыми прутьями решетки и отсекателя. Труднее всего в тюрьме было на прогулке. И когда приносили передачу или письмо. Бередило, раздвигало края раны, прерывало привычное забытье, напоминало об огромном прекрасном мире за стенами. Морозов, сидя в одиночке, говорят, утешал себя: «Я сижу не в тюрьме, я сижу во вселенной». Вова в таких построениях смысла не видел. День шел за днем, продление за продлением, а в перерывах ничего не происходило - ни следователь к нему не приходил, ни адвокат, и непонятно было, что там происходит с его делом и осталось ли еще какое-нибудь дело вообще, или его позабыли, потеряли и держат просто потому, что не отпускать же. И приходил Нечаев, то складываясь из букв раскрытой книги, то вдруг проявляясь в складках одеяла, то соткавшись мгновенно в узоре теней и трещин на штукарке… А то и просто голос - твердый, приятный, со сладким холодком в глубине. Увещевал, смеялся, предлагал
невозможное… Вова верил. Если бы не верил - согласился бы, а так… Что-то еще Сергей Геннадьевич потребует за освобождение? Да и дальше как? Ну, убежишь. Не девятнадцатый век, поймают.
        - Ну как, не надумали, Владимир Алексеевич?
        - Нет. А вы, Сергей Геннадьевич, так и не ответили. Что вы здесь делаете? Сидели вы в равелине, там же и скончались.
        Нечаев улыбнулся, - дух витает, где хочет… Слышали небось такое изречение? А вообще-то, вам не все равно? Я здесь и готов помочь, это главное. А что до остального… Мне нет никакой охоты опровергать те нелепости, что насочиняли о посмертной жизни трусы, - он помолчал, - я здесь.
        Башня, широкий двор, дым, столбом поднимающийся в темное небо. Вова отвернулся. Дима читал «Коронацию» - из Акунинской серии о приключениях Фандорина, сыщика-джентльмена, Абу крутил четки, Женя готовил.
        Из-за двери доносились крики - сегодня собирали большой этап, разгружали Кресты перед приездом комиссии из Европы. Бегал Сеня, бывший нацист и террорист, а теперь первый друг оперчасти.
        - Давлетбаев?
        - Магомет Сулумбекович!
        - Завтра в Горелово!
        - Коссинский!
        - Евгений Олегович!
        - Завтра в Горелово!
        - Пужин?
        - Иван Николаич!
        - Завтра в Горелово!

        - Вот бы тебя, Женя, в Горелово, - не отрываясь от книги, сказал Дима, - там бы тебя живо побрили.
        У Жени были длинные волосы, а Абу еще заставил его отращивать бороду.
        - И хорошо, если только голову, - добавил Вова. Дима рассмеялся, Женя делал вид, что ему все равно.
        - Ты что молчишь, придурок? - спросил Абу, - тебе такое говорят, а ты молчишь.
        Женя пошевелил губами, издал пару невнятных звуков. Он сосредоточенно помешивал кипятильником густое варево в пластиковом ведерке.
        - Ты понимаешь, что они имеют в виду?
        - Да…
        - Тогда чего ты молчишь? Или тебе это нравится все? Я смотрю, с тобой и правда что-то не то, - он на мгновенье отвернулся от Жени и весело подмигнул Вове.
        - Но это же шутки…
        - Какие шутки? Здесь нет шуток, запомни уже. Не возражаешь, значит - согласен. Все, можно ебать.
        Женя молчал.
        - Да не молчи ты, понял?
        - Я понял, просто я готовлю.
        - Ладно, парни, хватит, - примирительно сказал Вова, - для нас же человек готовит.
        - А надо его подучить, - ответил Дима, - не дай бог, и правда в Горелово поедет. Такой вот, как сейчас.
        - Это пиздец, - засмеялся Абу.
        Вова пожал плечами и отвернулся к окну. Черные трещинки на желтых прутьях решетки… Ус, кусок уха, нос…
        - Так как же, Владимир Алексеич?
        Вова опустился на шконку. Сколько можно? Как все надоело, и камера эта, и рожи эти, и этот вот, со своим побегом.
        Сегодня Вову возили на суд. Очередные два месяца. Иного он и не ждал, но все равно не весело.
        - И куда ты меня увезешь?
        - В Крайск.
        - Где это? И почему ты предлагаешь побег именно мне?
        - Крайск - город в Сибири. Золото, пушнина, пьянство, разврат, огромные суммы у случайных - темных и неизвестных - людей, грабежей за год больше, чем в Москве и Петербурге вместе взятых. Хорошее поле для революционной работы. Что же до Вас… А почему Вы, собственно, решили, что я предлагал побег только Вам?
        - Кому же еще?
        - Например, одной барышне. Она сочла меня плодом своего воображения. Решила, что жандармы подмешивают ей в пищу дурман, - он покачал головой, только на мгновенье этого движения и возникнув в сеточке паутины в углу.
        - Ясно, - ответил Вова и отвернулся, доставая из-под подушки книгу. Хватит, хватит, я слишком устал.
        Звонок, проверка, сырой, холодный воздух на прогулке, душ раз в неделю, щи из нечищеной свеклы и рыбный суп «могила»… Дерево за стеной облетело. Потом на голых ветвях наросли шапки снега. Потом снег сошел и снова зарядили дожди. И новые почки проклюнулись на дереве. Продление, продление, продление. Объяснительные - «налаживал межкамерную связь» - обыски, проверки, прогулки. Продление, продление, продление.
        Нечаев приходил теперь редко и почти не говорил, просто маячил на периферии зрения, на краю взгляда, улыбаясь и карикатурно покачивая головой. Вова делал вид, что не замечает его. Болело сердце.
        Прогулка, проверка, передача, конь с малявой, проверка, прогулка, обыск, суд с очередным продлением.
        Весна кончилась, огромная страна горела черно-желтым остроязыким пламенем лесных пожаров, города задыхались в густом чаду, и в разгар жаркого лета темно было от дыма, будто началось бесконечное солнечное затмение. По радио передавали какие-то дикие новости: о партизанах, воюющих в Приморье, о умирающих детях, о том, почему заливают бетоном могилы кремлевских бонз… Впрочем, каждый выпуск завершался неизменной оптимистической мелочью - то президент сироту поцелует, то премьер-министр с медвежонком сфотографируется.
        А в соседней камере умер от жары один старик и теперь им разрешили открывать кормушки. Тюрьма наполнилась непрерывным крикливым многоголосьем.
        Вова задыхался, не мог встать, метался, путаясь в сыром белье и даже матрас у него был насквозь мокрый от пота.
        - Владимир Алексеич, поедемте? В Крайске сейчас зима.
        - Какая зима? Все врешь, мучаешь меня.
        - А хоть бы и лето? Все равно там лучше, согласитесь. И прохладней - Сибирь! И ходите, где хотите. Купаться, опять же - река чистейшая, тайга кругом. Квартиру вам найдем какую-нибудь на первое время. Поедемте, право слово!
        - Еду, еду. Только отвали, - Вова отвернулся к стене и закрыл глаза. Влажная, горячая подушка липла к щеке.
        Проснувшись, он долго оглядывал незнакомую комнату. Выцветшие желтые обои, непокрытый деревянный стол у окна (стекло все в многолетней пыли), рассохшаяся дверь, а на двери - потемневший портрет какого-то бородача. Сам Вова лежал на кровати с непривычно высокими сплошными спинками и был накрыт толстым разноцветным лоскутным одеялом. Жарко почему-то не было. Вова встал, прошелся зачем-то от стены к стене. Пол был холодный и грязный.
        Сел на кровать, укутался в неизвестное цветастое одеяло. Его бил озноб.
        Он ничего не понимал, да и не хотел сейчас понимать. Посидел, тупо поглядел в стену и в конце концов решил просто лечь спать.

        - Вставайте! Ну, совсем от вас не ожидал. Вставайте же! - Вова увидел над собой белое усатое лицо. Нечаев тряс его за плечо - сильно, так что голова металась из стороны в сторону. Он видел, что Вова проснулся, но все равно продолжал трясти и увещевать.
        - Все, все… Да перестаньте, я уже проснулся!
        - Ну, слава богу. Сейчас я вам покажу квартиру, а дальше уж обживайтесь сами. Спешу.
        - Подождите. Я не соглашался на побег, почему вы меня увезли?
        - Вы согласились, - напускная веселая суетливость исчезла, Нечаев смотрел насмешливо и жестко. Вове стало страшно - это был уже не призрак, в которого можно и не верить. Это был живой человек с белой, как сметана, кожей, аккуратными усами и серыми, равнодушными глазами. Сергей Геннадьевич Нечаев. «Вот я и попался, - подумал Вова, - вот и все».
        - Да не беспокойтесь вы. Вот, я вам принес одежду. Одевайтесь, я покажу вам квартиру, - повторил он и протянул Вове сверток.
        Темно-серые брюки, белая рубашка и толстый фланелевый халат - «шлафрок» мелькнуло позабытое словечко. Вова торопливо оделся - все сидело не то чтобы неудобно, но непривычно, все линии и изгибы скроены были иначе.
        - Держите, - Нечаев сунул ему пару каких-то узорчатых домашних туфель. Один был когда-то прожжен.
        - Ну, прекрасно. Что вы, как ребенок, в самом деле? Я думал - серьезный товарищ, настоящий революционер. Идемте, - и, ухватив Вову за локоть, он повлек его к дверям.
        - Подождите! - Вову кольнуло страшное подозрение, - какой сейчас год? К себе вы, что ли, меня затащили?
        - Нет, нет. Да идемте же, я спешу, - не глядя, отвечал Нечаев и почти потащил Вову к дверям.
        Вышли в небольшую квадратную комнатку. Здесь была еще одна дверь - правда, забитая серыми досками - и лесенка, убегающая вниз, в темноту. Под низким потолком на крюке висела керосиновая лампа - оранжевый, живой свет.
        Нечаев снял ее с крюка и пошел вниз.
        - Я Вас тут во флигеле подселил. Сам дом - выйдем, увидите - давно заброшен, и уже лет тридцать как отошел казне - ну и стоит запертый, ветшает потихоньку. Настоящее дворянское гнездо раньше было - а потом выкупил купчина, миллионщик один. Он и пристроил сей нелепый флигелек - весь дом в саду, а вот выпер на улицу, окнами на кабак, - он неприятно рассмеялся, - ну, сами увидите. Сад хорош, правда, не сейчас. А вот в дом лучше не лезьте - поди, прогнило все, не ровен час…
        Они спустились в узкий коридор, с одной стороны которого тянулся ряд маленьких тюремных окошек, а с другой - заколоченных дверей. Вова увидел сваленные в углу рассохшиеся серые доски и сразу подумал, что лесенка тоже, наверное, совсем недавно была заколочена. «Во что я вляпался?» - с тоской и страхом подумал он.
        Они шли по коридору: Нечаев впереди, держа лампу над головой, Вова сзади, поглядывая в окна. Сугробы, тонкие черные стволы, хмурое серое небо. Зима. Господи, кошмар какой-то! Не хочу, не может быть этого!
        - Здесь вот у нас - у вас, верней сказать, кухонька, так же и прихожая и даже гостиная в некоторых случаях, - он снова выдал скрипучий смешок.
        Печь, длинный, вдоль всей стены, стол с разнообразной утварью, огромная бочка, лавка и два железных ведра на ней. На стене висела гитара, в углу - черный, почти неразличимый образок. Окон не было, дальний угол отгорожен серой занавеской.
        - Здесь одна старуха живет, Марфа. Еще от Ольницких осталась. Она вас Евгением Васильевичем величать будет - так вы не возражайте. Во-первых, до истерики доведете, во-вторых, она вам только тогда служить будет, если будет вас за Ольницкого держать. А Ольницкий для нее только один остался.
        - Где она сейчас? - зачем-то спросил Вова.
        - На кладбище, думаю. Или в саду. Идемте, идемте дальше.
        Вышли, снова потянулся заброшенный коридор. Свернули, уткнулись в обитый крючками тупик. Еще одна рассохшаяся дверь.
        - Ну, прощайте. Вечером принесу вам одежду, чтобы уже могли выходить. А пока осваивайтесь. Да-с, вот вам, - он выудил из кармана здоровенный медный ключ, - второй себе оставлю - звонка здесь нет, - Нечаев поскрипел замком, распахнул дверь - холодный порыв так и обдал лицо и шею, - и вышел. Снова заскрипел, неповоротливо ворочая внутренностями, замок - видно, снаружи запирал.
        Можно было, конечно, проверить ключ, просто подышать свежим (еще каким свежим, девятнадцатый век на дворе!) воздухом, но на Вову напала беспричинная усталость и скука. Какая разница? Там будет заснеженный сад, там будет Нечаев и сумасшедшая старуха - Глафа, Марфа, как ее. Там будет чинопочитание, николаевский фрунт, бородатые, искореженные трудом и голодом мужики и робкие толстовцы, бесконечные, как зимняя ночь, пьяные драки, кабаки. Будут отчаявшиеся, ожесточенные люди в бородах и с бомбами и добродушные, привычно-жестокие усачи в золотых погонах. Девятнадцатый век, облагороженный русской литературой, захваленный русской ностальгией, век, в муках и упоении родивший саму идею «России».
        Вова вернулся в кухоньку, сел на лавку, посидел. Хотелось есть, но беглый осмотр никаких результатов не дал. Он снял со стены гитару и принялся наигрывать Bouree Баха.

* * *

        Это событие имело множество самых разных последствий. Мелких и посерьезней, очевидных и идущих очень далеко, смешных, грустных, страшных и веселых. Пакет с улиткой шлепнулся в воду и пошел ко дну, пуская вялые пузырьки. Он опустился на неглубокое песчаное дно, подняв густые рыжие облака. Муть колыхалась в старых медленных водах, маленькие слепые рыбки неизвестного вида разлетелись в стороны и теперь трепыхались поодаль, тревожно ловя острыми носиками движение воды. Уйти не давал голод, приблизиться - страх. Мимо медленно плыл мелкий человеческий мусор - по большей части бутылки из-под пива и конфетные фантики.
        Но вот красная кирпичная муть осела, рыбки, увидев неподвижность пришельца, осмелели и закружились вокруг, тычась острыми носиками в твердую раковину. Сияющий голубой глаз благожелательно помаргивал.
        Рыбки, не найдя ничего съедобного, уплыли. Равнодушно шорхнул, проскальзывая мимо, гигантский плоский змей. Голубой глаз все так же равнодушно сиял в красно-коричневых усталых водах, вяло поплескивающих меж пыльных каменных стен. Так продолжалось какое-то время, затем течение вдруг убыстрилось, вода посветлела. Тяжелая, крупная раковина дернулась, ее развернуло вокруг собственной оси и поволокло по песчаному дну, вздымая муть и древний, давным-давно затонувший мусор. Голубой глаз, переворачиваясь и вращаясь, все так же невозмутимо сиял.
        Затем каким-то боковым потоком ее отнесло в сторону, забило в щель меж гранитных плит. Какое-то время улитка держалась так, заклиненная, но напор был слишком силен, и ее понесло вниз и вбок, в черную жерловину. Так ее влекло по извилистому узкому желобу, она еще несколько раз застревала, но всякий раз продолжала движение. Наконец улитка в ревущем грязном водопаде упала на дно бескрайнего черного озера. Ее отнесло немного в сторону, а там подхватило подводным течением и понесло дальше, в холодные глубины. Там она остановилась наконец и лежала, помаргивая, в черноте и тишине. Тишина эта длилась долго, а затем ее нарушили детские голоса.
        Из бетонных скругленных стен гигантского туннеля сочилась густая коричневая влага. Поплескивала зеленая вода, бросая призрачные блики на потолок и стены. По узкой бетонной кромке идет мальчик. Кожа у него серая, мучнистая, вокруг глаз маленькие язвочки.
        Он расставляет поперек подземного канала сети. Большую часть улова составляет вареный лук, который люди, видимо, варят только для того, чтобы выплеснуть в раковину. Но попадаются и ценные вещички, и не так уж редко… Да вот то колечко, за которое Хуршед дал целую тысячу рублей. А бывает, что и попросту купюру выловишь. Обычно рваные, правда, но что поделать.
        А иногда попадаются просто забавные вещицы. Особой ценностью они не обладают, продать их некому, но в том-то и дело, что их как раз и не хочется продавать. Да, бывает. Но большей частью ловится лук и еще черви - плоски и прозрачные твари, от этого самого лука почти и не отличимые.
        Серый свет запыленных лампочек не столько разгоняет, сколько подчеркивает темноту. Опускаются в канал сети, поплескивает холодная вода. Завтра сети надо будет обходить, а на сегодня все - домой.
        Канал уходит в огромную зарешеченную трубу, и между выступающей в туннель трубой и потолком находится небольшая ниша - размером с Вашу ванную комнату, если она у Вас есть.
        Ниша прикрыта светло-зеленой, усыпанной мультяшными морскими коньками и раковинами, полиэтиленовой занавеской. Мутно светлеет впереди эта занавеска и внутри у мальчика все сжимается от неосознанного чувства. Сам он, пожалуй, только неясно подозревает, что чувство это - жалость. Жалость не к себе, но ко всем остальным одиноким, нищим, выброшенным в подвал вселенной.
        Занавеска неярко, тепло светится: за ней горят самодельные масляные лампы. За ней бетонный пол, усыпанный украденными опилками, за ней три самодельных гамака (и один уже не нужен, один уже не нужен, как же так может быть: один уже не нужен), деревянные ящики из-под фруктов с одноразовой посудой и сухими связками чеснока, подвешенные к потолку полиэтиленовые пакеты с одеждой и книгами.
        Мальчик тяжело взбирается по короткой лесенке, отодвигает занавеску.
        - Ну как? - встречает его девочка. Худенькая, с такой же серой, похожей на плохое тесто, кожей, и такой же - колючим бобриком - стрижкой. Мальчишка-мальчишкой, только губы - красиво очерченные и, кажется, подкрашенные, - да еще голос. Ну и еле заметные выпуклости под свитерком.
        - Об косяк, - грубо отвечает мальчик и устало садится на ящик, - расставил, пионеров не встречал.
        Пионеры были местной легендой. Полк призрачных детей с красными знаменами, беззвучными барабанами и горнами, марширующий будто бы по нижним ярусам. Согласно легенде, в годы войны фашисты расстреляли и замучали подпольный пионерский отряд, а тела сбросили в канализацию. И теперь вот бродят они там, в темноте, и ищут выход из-под земли. А если встречают кого из малышни, забирают к себе. Взрослые-то им не нужны.
        - Я не про это.
        - Ну, а я не про то, - сердито отвечает мальчик, - давай поспим, Анька… Не хочу я… - он не закончил.
        - Ложись, конечно. Я посижу еще, нужно закончить, - она что-то полощет в щербатом тазике.
        Мальчик ложится в гамак, накрывается грязным одеялом, отворачивается лицом к стене.
        Аня полощет.
        - Ты, Ань, мечтаешь о чем-нибудь? - через какое-то время спросил он.
        - Конечно, мечтаю, - с готовностью отвечает девочка, - я хочу первым делом…
        - Я не про это, - морщится под одеялом мальчик. Голос у него опустелый, как прохладный воздух - только не как осенний ветер, а как из офисного кондиционера. Опустелый и страшно усталый у него голос, - я вот… Подумалось сейчас - вот бы заснуть и не проснуться, никогда не просыпаться.
        - Ты чего? - испуганно начала девочка, но он опять перебил ее.
        - Спать себе и спать, и чтоб никаких снов.
        - Это умереть, значит, - помолчав, твердо ответила Аня.
        - Ну и что, что умереть. Можно и умереть, не так уж весело живем, - злобно ответил мальчик, но голос у него теперь был уже живой. Он заворочался под одеялом (гамак опасно закачался), но от стены не отвернулся.
        - Потом… Потом мы вырастем, разбогатеем, купим себе настоящие квартиры или даже дома. Найдем родителей и к себе перевезем. И детей из детдомов будем усыновлять. Все еще будет.
        - Держи карман шире: вырастем, разбогатеем… - передразнил он, - в канализации и старики живут, сама знаешь. И мы здесь будем до старости жить. До самой старости - здесь.
        О помолчал немного и добавил решительно, - прав был Петька, золотая голова.
        Тут ему вдруг вспомнилось раздутое, ярко-синее Петькино лицо с разбухшими так, что казалось - только тронь и лопнут - шариками глаз, с выломанной улыбкой (капельки вечной канализационной испарины на неровных зубах), с постыдно оттопыренной ширинкой… Как они с Аней вынимали его из петли и, дураки последние, пытались дуть в скалившийся мертвый рот. Как потом волокли его до Котла, и как страшно было бросать тело в жадную черную воду.
        Тишина. Побулькивает вода, капает, слышно, как проносится где-то далеко поезд метро.
        - Прости, - говорит мальчик и, не дождавшись ответа, вылезает из гамака.
        Аня сидит на ящике, неподвижные руки свисают в таз с мыльной водой.
        - Прости, ок? Где у нас спирт, давай… это… помянем, - он говорит натужно, прячет глаза и как-то бестолково, неуклюже дергается туда-сюда. Все это ему тяжело и неприятно и совсем сейчас, сейчас, всего через день после Петиной смерти, не нужно.
        Он разливает спирт в две одноразовые стопочки и, не найдя подходящих слов, пододвигает одну Ане.
        - Почему вы такие? Ничего хорошего не хотите, все только плохо, плохо.
        - Так оно и есть плохо, - равнодушно отвечает он, - да и пересмотрели мы там дерьма, - неохотно добавляет.
        - Что там такое было?
        - Не хочу я вспоминать.
        - Вы никогда не говорили и я не приставала. Но теперь, после этого, ты должен мне сказать.
        - Не хочу я вспоминать, - повторяет он и морщится, - Ань, дай мне отойти. Мы с Петькой еще в детдоме скорешились, сбежали вместе, пол-страны объехали, здесь устроились… Тебе что, ты его и знала-то месяца два, - с обычным для детей тактом закончил он.
        - Ну и что, что два месяца? - тихо, себе под нос, спросила Аня. Она Петю любила, как любят рано повзрослевшие дети: трогательной, красивой любовью, не исключающей физиологического, но при этом невинной и простой - как любят в сказках и романтических комедиях.
        - Ладно, чего там… - Он выпивает еще стопку, - грустно все это. Не хочу больше, не могу.
        - Ты не знаешь просто, какой мир огромный. И красивый. И есть такие вещи, такие - мы их и представить не можем. И все это мы еще увидим и везде побываем.
        - Ничего мы не увидим. Так здесь и сдохнем, под асфальтом. Отомстить бы только, - он выпивает, наливает себе еще.
        - Кому? - грустно спрашивает Аня.
        - Не знаю. Всем, - он то ли плачет, то ли смеется.
        Аня выпивает, маленькое бледное личико морщится.
        - Давай правда спать, а? Завтра повеселее будет.
        - Давай, - равнодушно соглашается мальчик и отставляет стопку.
        - Ты меня прости все-таки, - невнятно говорит он, забираясь в гамак, - очень я устал что-то.
        Он заворачивается с головой в одеяло и отворачивается к стене. Аня тушит самодельные горелки - все, кроме одной - и тоже ложится. Они лежат молча, глядя на крохотный огонек в бескрайней темноте и потихоньку засыпают.

        Утром - впрочем, какое здесь утро - они, ежась от сырого липкого холодка, завернувшись в одеяла, молча сидят у составленных вместе горелок - кипятят воду. Потом пьют кофе - временами оно у них есть - жуют подсыревшие, мягкие крекеры.
        - Ну что, сети?
        - Рано еще.
        - Да нормально, пошли.
        Худенькие, серые, они бредут по туннелю и кажется, будто весь мир опустел и они - маленькие, голодные, попыхивающие Примой из-под капюшонов самодельных полиэтиленовых плащей - остались одни в целом мире.
        Поплескивает о бетонные бортики вода, тусклые блики мечутся по стенам и потолку.
        В первой сети ничего. Мертвые лепестки лука, липкие обертки, подрагивающий, будто от холода, комок прозрачных червей.
        - Как ты думаешь, что они едят? - подцепив комок палочкой и поднеся к глазам, спрашивает Аня.
        - Не знаю, - с отвращением говорит мальчик, - может, лук.
        Он встряхивает сеть и опускает ее обратно в воду.
        - Рано поперлись, говорил же.
        - Заебались бы вычищать, - коротко и просто отвечает Аня. Это не ругань и даже не звучит, как ругань.
        - Тоже верно.
        Идут дальше. Вторые сети пусты, третьи тоже. В четвертых - последних на канале - размокшая, но целая сотня.
        - Ну, хоть что-то, - сардонически комментирует добычу мальчик.
        - Да брось ты! Это, между прочим, две пачки сигарет, хлеб, кефир и… И еще останется!
        - На чупа-чупсы, - хмыкнул мальчик.
        Сети на канале кончились. Теперь нужно было узким черным коридором, перемежающимся шаткими металлическими лесенками, спускаться на нижний ярус.
        - Гляди! - воскликнула девочка.
        - Что? А…
        На грязном бетоне лежат цветы. Простые полевые цветы, испачканные и раздавленные. Он двинулся было дальше, но Аня стояла на месте.
        - Ну что?
        - Как - что? Откуда здесь цветы?
        Он задумался на секунду, но отбросил мысль.
        - Да какая разница, - и, видя, что Аня не двигается с места, добавил, - еще сети не все проверили, и на прятки сегодня надо идти.
        «Прятками» они почему-то называли воровство.
        - Не знаю… Ну, пошли.
        Она аккуратно перешагнула через бледно-желтый букетик, вдавленный в черную влажную грязь.
        Внизу каналов не было, были глубокие, но узкие, как колодцы, резервуары, сообщающиеся между собой невидимыми трубами. Здесь все время что-то капало, позвякивало, плескалось в звучной, ждущей тишине. Потолок был низкий - подпрыгнув, мальчик легко коснулся шершавой, холодной поверхности - но конца-края этому залу не было видно. Сети здесь опускали глубоко, на несколько метров в черную глубину - до самого дна.
        Пока дети вытягивали сеть из блестящей, как будто липкой воды, Аня напряженно прислушивалась к чему-то, и мальчик, заметив это, сказал, - брось ты, цветы и цветы. Не мы одни здесь живем.
        Аня хотела ответить, но тут под низкими сводами взорвался крик.
        - Ау! А-а-у! А-уаау-у! - усиленный эхом тоненький и чистый голос метался по всему залу.
        - Что это? - завопил, пытаясь перекричать, мальчик. Он выпустил сеть, вскочил и инстинктивно, сам не заметив, встал в подобие боксерской стойки. Аня не отвечала; все так же сидя на корточках, она быстро оглядывалась по сторонам.
        - Там, там! - пронзительно крикнула она, показывая рукой в темноту. И тут же смолкло, только приглушенные, мелодичные отголоски еще затихали по углам.
        - Я там видела. Что-то желтое, - немного успокоившись, сказала Аня.
        - Что желтое?
        - Не знаю, что-то желтое.
        - А я сеть проебал, - после паузы сказал мальчик.
        - Ныряй, - предложила девочка и они усмехнулись друг другу. Стало полегче.
        - И что теперь делать?
        - Не знаю, можно покричать.
        - Попробуй, - с сомнением предложил мальчик.
        - Давай. Раз, два, три… Ау-аауа-аууаа! - в два голоса загремело по низкому залу. Звук оглушал, ошеломлял, был так громок, что казался видимым - быстрым серебристым оборотнем, мечущимся во тьме. Они вдруг оба не узнали своих голосов.
        - Хватит, - закричал мальчик. Он нервно озирался по сторонам и испуганно улыбался.
        - Хватит! Ничего не видно, ничего не слышно, ну на фиг.
        По глухой тишине медленно подкрадывались привычные звуки: вкрадчивый плеск, позвякивание капели, далекий гул огромных вентиляторов.
        - И как нам его найти?
        - А он нам нужен? И вообще, кого «его»?
        - Голос детский был.
        - Ну и что? - резонно спросил мальчик, - дети разные бывают.
        - Мы здесь хозяева. Нам нечего его бояться, - наконец выразила владевшее ей чувство Аня, - мы в безопасности и должны ему помочь.
        Мальчик помолчал. Он совсем не был уверен, что они здесь в безопасности.
        - Где ты его видела? - наконец спросил он.
        - Там, - она неуверенно ткнула пальцем в темноту.
        - Где «там»? Откуда ты знаешь, что там? Здесь все одинаковое, одна темнота!
        Аня сама не была уверена. Запад здесь не отличался от востока, а лево от права, и даже верх и низ можно было перепутать, если долго бродить по нижним ярусам: накатывало вдруг головокружительное чувство, что ты вверх ногами бродишь по темноте, тесно зажатой меж потолком и полом.
        Теперь они оба увидели это - быстрый тускло-желтый промельк, будто язык пламени. Не сговариваясь, не думая о том, что делают, дети бросились в темноту. Азарт погони захватил их - пустота со свистом, заглушавшим их собственное дыхание, проносилась мимо, впереди мелькали желтые вспышки, иногда им казалось, что они слышат легкий, панически-быстрый топоток…
        И вдруг все кончилось.
        Они стояли в абсолютной тишине и черноте, будто выбежав за край мира. Попробуйте крепко зажмурить глаза, заткнуть ватой уши и нос и так подпрыгнуть - и, может быть, на мгновенье этого прыжка вы окажетесь в каком-то подобии того положения, в котором находились дети.
        - Пиздец, - емко охарактеризовал ситуацию мальчик.
        Аня молчала и даже дышала тихо-тихо.
        - Аня! - закричал мальчик, - Аня! - и принялся ощупывать темноту.
        - Тихо ты, - прозвучал раздраженный голос и он почувствовал, как его взяли за руку, - я вроде знаю, где мы. Только…
        - Что?
        - Не знаю, как отсюда уйти. И вообще, на самом деле этого места нет, - голос у нее был незнакомый. Твердый, будто за гранью тоски и страха.
        Сзади послышался легкий шелест-шорох. Они разом обернулись.
        В темноте медленно, будто всплывая из воды, проявлялось желтое пятно. Оно увеличивалось, контуры яснели, цвет становился ярче - и вот уже маленькая желтая фигурка в остроконечном капюшоне выплывала из темноты.
        - Вы чего? Чего гоняетесь-то? - бледный, тоненький голосок - и вот перед ними уже стоит перепуганный мальчик лет семи с мягкими светлыми кудрями и в веселом желтом дождевичке.
        Несколько мгновений они молча глядели на пришельца, затем мальчик заорал:
        - Ты кто такой? Хули ты здесь делаешь?!
        Фигурка испуганно дрогнула и подалась было назад, в темноту, но Аня, предупреждающе схватив товарища за руку, сказала, - мы не гнались, мы заблудились. А ты кто?
        - Я Юстас. Я тоже заблудился.
        - Меня зовут Аня, а это Коля, - она уже успокоилась и только слышалось за старательно-мягким голосом нервное дрожание, - а как ты здесь оказался, Юра?
        - Не Юра, а Юстас. Я побежал за цирком.
        - За каким еще цирком? - подозрительно спросил Коля.
        - По городу шел цирк! Слоны, и клоуны, и музыканты! - с каким-то нездоровым оживлением заговорил Юстас, - и они играли музыку, и я пошел за ними! А потом они все спрыгнули в люк и в темноте я их потерял. И сам потерялся.
        Коля шагнул вперед с явным намереньем встряхнуть пару раз Юстаса за шиворот, но передумал.
        - Ладно, потом узнаем, что за цирк. Пойдешь с нами.
        - А вы кто? - Юстас съежился под недобрым взглядом мальчика, но на вопрос отважился.
        - Мы здесь живем. Сами, без взрослых, - ответила Аня.
        Юстас моргнул. Мягкие пушистые кудри как будто чуть светились в темноте, широко расставленные зеленые глаза испуганно поблескивали, и весь он походил на бездомного котенка.
        - Ладно, пошли, - вздохнула Аня, - попробуем как-нибудь выйти. Только держитесь за руки.
        Она взяла за руку Юстаса и протянула ладонь Коле, но тот встал с другой стороны и крепко ухватил малыша за капюшон.
        - Так-то лучше будет.
        - Хорош уже.
        - Ничего не хорош. Он как леший. Он нас сюда заманил.
        И по невидимому в бесконечной черноте бетону они пошли вперед, вправо, назад и влево.

        - Ну так как ты здесь оказался… Юстас? - недобрым голосом спросил Коля, когда они наконец расселись, заварили чай и закурили.
        Дети долго шли в пустоте, хором выпевая обрывки попсовых песен - целиком ни одну не знали. Пели они большей частью для того, чтобы слышать друг друга, а еще чтобы заполнить бесконечность хотя бы звуками. Они шли и шли, шли и шли, совершенно не уставая (может быть, потому, что усталость - это тоже мерило времени, а никакого времени там не было) и вдруг как-то сразу, безо всякого заметного перехода, будто просто выйдя из темного угла на свет, оказались в знакомых местах - низкий потолок, ржавые металлические опоры, черные квадраты глубоких резервуаров.
        До дома - ниши за занавеской для душа - шли радостные, смеялись, болтали и Юстас был словно старый, проверенный друг, свой среди них. А теперь вдруг такой вопрос.
        - Я же говорил, я пошел за цирком и, - робея от того, что ему не верят, начал Юстас.
        - Хватит врать! - довольно осторожно, но внушительно ударил по столу - два ящика ребром и шахматная доска на них - Коля.
        - Я не вру, я… - съежился бедный Юстас и кудри у него встопорщились, как у только что вылупившегося птенца.
        - Правду придется сказать, - строго и равнодушно обронила Аня, и от этого предательства (он-то думал, она за него!) Юстас совсем упал духом.
        - Я не вру! - уже чуть не плача, крикнул он и Коля угрожающе привстал, а Аня хмыкнула и отвернулась.
        - Ну… я… - он шмыгнул носом, - меня похитили!
        - Юстас! - хором крикнули Аня с Колей.
        - Правда похитили! Ночью я проснулся оттого, что все звезды собрались и светили в мое окно. И я подошел к этому свету и там была лестница. Я по ней полез, а она вела из моего окна в люк и дальше в темноту, вниз, вниз и вниз, - он замолчал, открыл рот, как бы собираясь что-то добавить, закрыл его и наконец с надеждой улыбнулся.
        - Ну и кто ж тебя похитил? Получается, сам сбежал, - рассудительно заметил Коля.
        - Ну да, сам, - с готовностью кивнул Юстас.
        - Из детдома? Или от родителей? - спросила Аня.
        Юстас замялся, отвечать ему явно не хотелось.
        - Ну, от родителей. Чего вы допрашиваете!
        - Какой-то ты дурак, - резюмировал Коля, - ну и чего с ним делать будем? В полицию отведем?
        - Из дома просто так не сбегают, - ответила Аня.
        - Он же дурачок! И родители у него есть!
        - У меня тоже были! И сейчас есть.
        - Ты - другое дело, - он помолчал немного и повторил, - ты - другое дело. А этот… Да ты посмотри на него!
        - Пусть пока с нами поживет, - примирительно сказала девочка, - если что, сам домой запросится.
        - Ну да, - с сомнением сказал Коля.

        И Юстас остался с ними. Вскоре выяснилось, что для всякого дела Юстас бесполезен и даже опасен. Сети он ронял, ронял и улов, крыс боялся и к охоте был негоден, на прятках - «и это с его-то невинной рожей!», как справедливо заметил Коля - умудрился дважды выдать себя и товарищей. Решили было, что ему в самый раз нищенствовать, но и из этого ничего не вышло.
        Юстаса посадили у дверей богатого торгового центра, дали в руки табличку: «Помогите, мама очень болеет, кушать нечего!». Юстас только жалобно глядел на них и хлопал ресницами - длинные они у него были.
        - Ну, не дрейфь и не тушуйся. Ты - люмпенарий, жертва режима. Тебе стесняться нечего - это им стыдно должно быть, - сказал ему напоследок Коля и ободряюще хлопнул по плечу.
        - Сам ты люпенарий, - тихонько буркнул Юстас и уселся у сверкающих на весеннем солнышке стеклянных дверей.
        Коля издали наблюдал за ним. Поначалу все шло хорошо: мимо шли нарядные молодые люди, многие подшофе или в легких наркотиках и тусклого звона монет почти и не слышно было - кидали малышу все больше купюры. Мелкие, конечно, но все равно. Сам Юстас тоже держался исправно: табличку не прятал и время от времени тер глаза кулачком - будто плакал.
        «Это он хорошо придумал, я сам не догадался», - подумал Коля и собрался уж уходить, как вдруг к Юстасу подошли два ппсника и после непродолжительного диалога повели его куда-то.
        Коле в первую минуту подумалось, что оно, пожалуй, для всех, в том числе и для самого Юстаса, к лучшему. Но товарищей, даже таких малохольных, не бросают. Надо было выручать.
        «Куда они его? В семьдесят первый должны, больше некуда, - быстро, с нервным упоением предстоящим риском подумал Коля, - значит, так…»
        Он бросился наперерез Юстасу с ппсниками, под тревожное и сердитое блеянье клаксонов перебежал на красный свет, свернул в арку, пронесся по тихому двору, разметав сонную с зимы стайку голубей, и, тяжело дыша, остановился в подворотне у самых дверей 71-го отдела полиции.
        Отдышавшись, Коля выглянул на улицу. Ага, идут. Юстас совсем уж перепуганный, прижимает к груди табличку и чуть-чуть не плачет. Ппсники, волки, веселые, улыбаются. Один так даже лопоухий - вон как хрящи из-под фуражки выпирают. И кого только в менты не берут!
        «Хватит, - отогнал он от себя ерундовые мысли (сам про себя знал, что это он предстоящей операции боится, глупостями отвлекает), - ну, теперь уж все от Юстаса зависит. Может, и не ступит».
        «Дай бог только не промахнуться, - даже зажмурился от этой мысли он и вытянул из кармана рогатку, - засажу в глаз, пиздец мне»
        Мимо прокатила коляску молодая мама, оживленно болтая, прошли подростки в разноцветных одеждах и с разноцветными банками в руках, невыносимо медленно проковылял старик с таким лицом, что Коля подумал с усмешкой: «В войну небось полицаем был», а ппсников все не было.
        «Может, свернули? Но куда ж тогда его?» - тревожился Коля. Весеннее солнце ласковой кошкой терлось об шею, затылок; сквозь уличный шум слышно было, как за спиной, во дворе, курлычут голуби, попискивают воробьи.
        Вот, показались! Блестят не по размеру подобранные черные кожанки, висят, болтаясь дулами вниз, как гирлянды какие-то, автоматы. На мгновение вялое покачивание направленных вниз стволов заворожило мальчика; все-таки он собрался с силами и, чуть отскочив назад и поднимая рогатку, оглушительно свистнул (а пока делал, думал - «господи, ну не будут же они стрелять по мне»).
        Ппсники на разбойничий свист обернулись, захлопал глазами Юстас…
        Коля лихо, навскидку сбил с лопоухого полицейского фуражку и бросился назад, во двор. Лопоухий с ошеломленно-глупым лицом стоял посреди тротуара, его напарник с грозным «Стой, сволочь!» бросился за Колей. Юстас, не будь дурак, помчался, лавируя меж прохожих, по солнечному, многолюдному проспекту. Табличку из рук он так и не выпустил.
        Коля несся по пустым, сонным дворам, со страхом и упоением слушая тяжелый топот за спиной. Он напугал одиноко ковылявшую куда-то старушку, успел позавидовать увиденному на мгновение дымчатому коту, гревшемуся у подвальной отдушины, и уже совсем уверился в успехе операции, как сзади гигантским кузнечиком застрекотал автомат.
        Коля, повинуясь внушенному боевиками стереотипу, схватился за голову и бросился (порвав штаны и больно ушибив коленку) на асфальт. Тут бы его и застрелили, если бы не тот самый лопоухий полицейский. Он уж догонял напарника, когда тот вдруг остановился, рванул автомат с перевязи, и начал стрельбу.
        «Двести восемьдесят шестая! - с ужасом подумал лопоухий, - им по хуй, не посмотрят, что сам не стрелял!»
        И он с разбегу бросился на спину коллеге, опрокинув его в асфальт.
        Коля услышал сзади непонятный шум, стрельба оборвалась. Он поднялся с асфальта и, не замечая боли в разбитой коленке, без единой мысли в голове, бросился прочь.
        Лопоухий же (дослужившийся в дальнейшем до подполковника милиции) до старости лет с удовольствием рассказывал эту историю всем желающим (да и не желающим тоже), неизменно заканчивая рассказ следующим прагматичным выводом: «Вот так-то, один смелый поступок дает толчок карьере на долгие годы!»

        - Есть нечего, пить нечего. Денег нет, еще и чуть не расстреляли. И все это, - подчеркнул Коля, - из-за него.
        - Не из-за него, - сердито сверкнула глазами девочка.
        Была уже ночь, Юстас спал. Разговаривали шепотом.
        - В смысле, не из-за него? Он появился и началось!
        - Он просто маленький!
        - Какой на хер, - повысил голос Коля и Аня тшикнула.
        - Ну да, мелкий, - тише продолжил он, - но все равно! Так не бывает, чтобы из-а одного малыша… Да не видишь ты, что ли! - отчаялся объясниться он, - нам уже есть нечего, уже, понимаешь ты это? Подохнем тут, никто и не заметит.
        - Почему подохнем? Завтра на прятки пойдем.
        - Нас упекут в тюрьму, как пить дать.
        - О господи, - вздохнула Аня, - сами пойдем, пусть тут сидит.
        - Если только нам потолок по дороге на головы не обвалится.
        - Да хватит уже!
        - Теперь, - зловеще предрек Коля, многозначительно подняв палец, - все может быть. Все, что угодно. Любая пакость.
        - Ладно, - вздохнула Аня и что-то странное, взрослое, немыслимое и сказочное послышалось в ее голосе, - ты помнишь, я его мыла?
        - Ну, помню. И что?
        - А то, что на ляжке у него три родинки, а посередине - седой волосок. Как у Пети.
        - Как? - буркнул Коля и замолчал. Он молчал и глаза у него прятались в тени, и не видно было, что он там думает.
        А потом он взорвался.
        - Откуда ты знаешь? И какая разница, какие у него там родинки! Этого быть не может, и вообще, мало ли совпадений бывает? И откуда ты знаешь? Ты! - он даже задохнулся от возмущения.
        Маленькое Анино личико, бледное, с темно-серыми мешками под глазами, окруженное топорщившимся темным ежиком, мерцало, будто в глубине чистой, светлой воды.
        - Понятно, - сказал Коля и как-то очень глупо прокашлялся, - укхм-кхм.
        Аня, глядя на его лицо, прыснула. Коля-то знал, как стеснялся Петя своих родинок, верней, не родинок, а росшего между ними длинного волчьего волоса - жесткого, толстого и прозрачного. Он даже и Коле-то не сразу рассказал, да и потом еще долго отказывался показать. А подсмотреть было невозможно, потому что рос волос на месте, обыкновенно скрываемом трусами.
        Коля встал. Ему было тринадцать лет, лицо у него было в подсохших грязевых брызгах, штаны разодраны, а плечи накрывал сплавленный из полиэтиленовых пакетов плащ, но он держался церемонно - по-настоящему церемонно, как трехсотлетний герольд.
        - Коля, - уже серьезно сказала Аня, глядя на него снизу вверх, - ну тебе-то не шесть лет!
        - Ну да, - он осел, как сугроб весной, - прости меня.
        - Хорош ты, - ткнула его острым локотком в бок Аня и в темноте блеснула улыбка.
        Они глядели на Юстаса, свернувшегося калачиком в Петином гамаке. Юстас спал, засунув в рот большой палец и весь меленько трясся от холода, желтый край капюшона - он так и не снял свой дождевичок - чуть дрожал.
        - Ему холодно. Он так у нас помрет, - сказал Коля.
        - Это если он может, - ответила Аня и что-то - может, не в словах, а в тоне, или даже не в тоне, а в том, как этот тон звучал рядом со спящим малышом… В общем, что-то напугало Колю, коснулось холодком.
        - Что может? - настороженно спросил он.
        - Может умереть, - объяснила Аня.
        - Дура что ли! - испугался-рассердился Коля.
        - Это ты дурак, - ответила Аня и совсем уж тягостно Коле стало рядом с ней в темноте.
        - Пошли. Если его не прогонять, то кормить надо.

        В ночной - свежей, живой, пронизанной капелью и светом фонарей - темноте дети немного очнулись, протрезвели.
        - Куда теперь? - ежась, спросила Аня и голос, к радости мальчика, у нее был обыкновенный, прежний.
        - Есть идея. Смотри: ищем машину подороже, только чтоб у дома стояла. Бросаем в нее кирпич или льдину.
        - Шик, - сказала Аня, но Коля не обратил внимания.
        - Хозяин выбегает из дому. Мы его бьем по голове и все забираем.
        - Блеск, - сказала Аня, - а почему он выбежит?
        - Сигнализация же.
        - Можно попробовать… А если хозяин здоровый?
        - Тогда сразу убегаем.
        - Ну, давай, - уверенности в ее голосе слышно не было.
        Они долго плутали по темным, сырым дворам, оскальзывались на корке льда, таявшей поверх асфальта, пугались собственных теней, принимая их за патрули, а вокруг все ржавели какие-то уж совсем допотопные Волги и Жигули.
        - И откуда их столько понабралось? Не помню, чтобы их так много было.
        - Может, все-таки Ладу? Или вон Жигули. Совсем новые.
        - Жигули, - фыркнул Коля, - с него взять нечего, гол как сокол. Еще у нас просить будет.
        - Как очнется.
        - Ага, - и они вместе рассмеялись.
        И снова они блуждали по бесконечным дворам, тянущимся, казалось, уже долгие километры.
        - Вон, гляди!
        Автомобиля еще и не видно было, а дороговизна уже чувствовалась - и в нарочито прямых очертаниях крупного кузова, и в тускловатых, благородно-сдержанных отблесках металла, и даже в масштабе - подойдя, они обнаружили, что колеса высотой мальчику по пояс.
        - Да… - протянул Коля.
        - Вот у него хозяин точно здоровый, - согласилась Аня.
        - Даже и проверять не стоит.
        И потянулись низкие арки, желтая штукатурка в сырых разводах, темные лужи, хрусткий лед, окна - будто бесконечный ряд копий «Черного квадрата», редкие звезды меж высоких тесных стен.
        - О, - сказала Аня. Маленькая, округлая машинка дружелюбно желтела в темноте.
        - Ну наконец-то! - Коля пригляделся и хмыкнул, - тут бояться нечего, думаю.
        - Небось вообще тетка попалась, - Аня потопала ногами, наклонилась и подняла мутную ледяную глыбину, - только машинку жалко.
        - Что ж поделать, - равнодушно ответил Коля, - так… Наверное, она в том подъезде живет. - Надо прямо у входа брать, чтоб соседи не спалили, - говорил-то он спокойно, важно, а внутри все дрожало от нервного предвкушения, тренькало, будто натянутая струна. И чувствовал он себя легким-легким: в груди и животе только сосущая пустота.
        - Все соседи спят давно.
        - От сигнализации проснутся.
        Коля встал в густой, сырой тени под козырьком подъезда, сжав в кулаке огромный заводской болт с накрученной ребристой гайкой - этакая карманная булава.
        Аня чуть отскочила в сторону, размахнулась и со всей силы бросила тяжелую льдину в округлое переднее стекло.
        «Брямс-брямс-брямс!» - оглушительным хором, как сотни колоколов, зазвенело в темноте разбитое стекло. И еще громче, перекрывая затихающий звон, завыла сигнализация - так громко, что Коля уж перетрусил и был готов бежать, уверенный, что сейчас встанет на ноги весь двор.
        Он съежился в сыроватой темноте, прижался к деревянной двери и вдруг, сквозь неумолчный вой, услышал в темноте подъезда суетливые, быстрые шаги: шлеп-шлеп-шлеп.
        Выскочила на улицу быстрая тоненькая фигурка. Коля подпрыгнул и ударил гайкой в место, где должен был быть затылок. Правильно рассчитал - с тихим-тихим «ахх» изо рта жертвы вылетел воздух, и неизвестная упала на лед.
        Под пронзительный вой сигнализации Коля быстро склонился (краем глаза заметив загоревшееся окно) к девушке.
        - Ну как? - с азартом спросила Аня, подбегая к нему.
        - Херово, - отвечал Коля, - бежим.
        Хозяйка желтой машинки выбежала на улицу в одном халате и тапочках. Блестяще разработанная и исполненная акция провалилась. За всю эту долгую, тяжелую ночь они так ничего и не добыли.
        Когда они наконец вернулись, Юстас еще спал. Измученные бессмысленным блужданьем, дети сбросили сырую одежду и, не сказав друг другу ни слова, легли спать.

        Утром долго, хмуро пили кипяченую воду. Юстас сидел робкий, притихший. Коля вяло прихлебывал кипяток, сонно жмурясь и зевая, Аня прятала глаза и сидела, отвернувшись ото всех.
        - А нет чего покушать? - наконец осмелился спросить измучившийся Юстас.
        Ему никто не ответил; Коля сердито жмурился, у Ани бурчало в животе. Юстас совсем заробел.
        - Нету, - наконец сказал Коля, - сейчс пойдем рыбачить.
        - Ты чего? - очнулась Аня, - не надо!
        - Других идей нет. Все остальное теперь почему-то не получается, - и он выразительно покосился на Юстаса. Вел Коля себя так, будто вчерашнего разговора не было.
        - Лучше с голоду умереть. Ведь там, - она осеклась, взглянув на Юстаса, - та рыба сама неизвестно что ест.
        Коля, наверное, не думал об этом. Ему представилось легкое тело, падающее в черные воды, жадный плеск и тут же - кусок белого жирного мяса, жарящийся на горелке.
        Он как-то быстро дернулся - движение сродни падению доминошной фишки с ребра плашмя - и, упрямо глядя перед собой, ответил, - это лучше, чем ничего.
        Заглянуть бы сейчас ему в глаза - старые, сухие, измученные. Худое лицо его высохло, окостилось и он похож сейчас на вдохновенного пророка, увидевшего нечто огромное и страшное, малой частью чего является наша Вселенная.
        Пораженная Аня смотрела на него во все глаза.
        - И у нас есть Юстас, - взглянув на нее, уже обычным голосом добавил Коля. Лицо его стало прежним, - его тоже нужно кормить… - И чуть улыбнулся.
        - Ты сгоришь в аду.
        - Может быть, - как бы воображая эту перспективу, замечтавшись, отвечал он, - а может, мы и так в аду. Умерли и не заметили.
        - Почему же в аду? - попыталась улыбнуться Аня.
        - Да все, наверное, в аду. Рай пустой совсем, - он поднял голову, моргнул и хлопнул себя по колену, - ну, хватит болтать. Собираемся!

        Когда-то давным-давно, в самый разгар девяностых, в глубине канализации прорвало горячую трубу. Вырвавшаяся на волю вода пробила кирпичные перегородки старых ярусов и образовала огромное озеро, - пустое, безжизненное, глубокие воды, медленно остывающие под низким потолком. Трубу, конечно, заделали, но осушить рук не хватило - тяжелое было время. И мертвая вода застаивалась в темноте, пока однажды новый поток не ударил по поблескивающей ровной, как стол, глади.
        Озеро оживилось. В побежавшей наконец воде завелись странные твари - красное-синие миниатюрные чашечки водорослей, клубки прозрачных червей, округлые, бледнобокие рыбы без глаз, но с двумя костяными пастями на обеих концах толстого тела, двухвостые слепые ужи, «чертовы головы» и много еще чего.
        Это бездонное озеро, непрерывно журчащее под низкими - едва полтора метра - осыпающимися сводами и называлось Котлом.
        Ходили сюда редко, только когда совсем уж голодно становилось - слишком непривычным был вид выловленных тварей, слишком странным пресный, с неуловимой сладостью, вкус белого жирного мяса, слишком далека и опасна была дорога. Давно брошенные кирпичные ярусы еще царской канализации, испещренные непонятными красными надписями, заваленные мусором, уже превратившимся для новых обитателей подземелья из дела рук человеческих в девственный ландшафт.
        Дети молча шли по узким низким коридорам, освещая себе дорогу горелками. Юстас испуганно жался к Ане, Коля, нахмуренный, серьезный, шел впереди. Удочки, болтавшиеся у него за спиной, отбрасывали длинные изломанные тени, превращая его в подобие огромного жука, вставшего на ноги.
        - Пришли, - Коля остановился у черневшей в красной стене пробоины, - пригнись.
        - Сама знаю.
        - Я не тебе, а Юстасу.
        - А ему и не надо, он маленький.
        Коля хмыкнул в темноте.
        Теперь самым главным было отмерять шаги - берег обрывался резко и ничего не стоило мгновенно ухнуть на несколько метров в холодную, испещренную тысячами подводных течений, воду. Горелки не помогали. По правде говоря, дрожащего огонька хватало только на то, чтобы дать понять, что вокруг ничего не видно.
        Аня чувствовала, как дрожит рядом крохотное тельце Юстаса; она держала его за руку - костлявые пальчики ходили ходуном.
        - Ты что-то помнишь?
        - Что? - ойкнул Юстас.
        - Знаешь это место?
        - Нет. Где мы?
        - Это Котел. Здесь, - она чуть было не сказала «здесь мы тебя похоронили», - здесь мы ловим рыбу.
        - Я еще никогда не рыбачил, - после паузы сказал Юстас.
        Невидимый впереди Коля хмыкнул.
        Но, как ни странно, рыбалка Юстасу понравилась. Он прыгал от радости и хлопал в ладоши при виде каждой диковинной твари, вытащенной из воды. Он с азартом закидывал удочку и тут же вытаскивал обратно - нет ли улова? И снова закидывал. Объяснить ему, что нужно ждать, пока потянет, не представлялось ни малейшей возможности. Аня с недоумением и даже испугом наблюдала за этими неуемными восторгами; Коля, казалось, не обращал внимания. Только когда под конец Юстас принялся с развеселым гиканьем носиться по берегу, он раздраженно бросил, - ебнуться хочешь? И вообще, не пугай рыб.
        Юстас немного подуспокоился, а обратно шел уже совсем серьезный, молчаливый и даже торжественный. Обеими руками он прижимал к груди какой-то мокрый сверток. Впрочем, ни уставший Коля, ни Аня, несшая в вытянутой руке пошурхивающий пакет с уловом, не обращали на него внимания.

        - Теперь чистить их еще, разделывать, - нарушила тишину Аня.
        - Не в первый раз же, - после паузы сказал Коля. Перспектива возиться с то чересчур упругими, то вязкими, как желе, телами живучих тварей тоже не слишком его радовала.
        - Мы будем их есть? - спросил Юстас.
        - Будем. Больше нечего.
        - Давайте их отпустим, они хорошие, давайте не будем их кушать, им больно будет, - заканючил Юстас и Коля с подозрением оглянулся на него - даже для семилетка это было чересчур глупо.
        - А что есть будем? - спросила Аня. Коридор медленно, почти неощутимо поднимался. Вскоре они подошли к горе из битых кирпичей, ржавой арматуры, гниющих досок и прочего невидимого хлама, впирающего в темноту изломанные угловатые фаланги.
        Прямо над вершиной горы, чуть не достававшей до потолка, располагался квадратный люк с тусклой зеленой бронзовой лесенкой, уползавшей вверх, в темноту поярче, помоложе.
        - Я теперь не могу лезть, - тихо сказал Юстас, когда Коля уже поднялся наверх.
        - Почему еще? - раздраженно спросила Аня.
        - Я тоже поймал.
        - Ничего ты не поймал, лезь наверх.
        - Поймал! - он сунул Ане в руки сверток, та инстинктивно оттолкнула, успев заметить какой-то голубой проблеск.
        - Сунь в пакет и лезь уже.
        Юстас неохотно и даже как бы ласково опустил сверток в пакет. Раздался неприятный чавкающий звук.
        - Они ее не съедят?
        - Не съедят. Лезь уже, - она подтолкнула малыша к лестнице. Юстас, бойко перебирая конечностями, полез наверх.
        Аня закинула пакет за спину и полезла следом. Твари тихо пошурхивали и спиной, сквозь плащ и пакет, она чувствовала их осторожное движение.
        - Давайте отпустим их, - сказал Юстас, когда они уже шли вдоль канала.
        - Заткнись.
        - Я достану поесть.
        - Что ты достанешь?
        - Она исполняет желания, - непонятно ответил Юстас.
        Коля и Аня благоразумно промолчали, но Юстаса это остановило ненадолго. Не дождавшись ответа, он продолжил, - она исполняет желания, правда.
        Никто не спросил его, кто «она» и Юстас продолжил сам, - улитка, которую я поймал. Она исполняет желания.
        - Не может быть, - равнодушно сказал Коля.
        - Правда! - горячо заговорил Юстас, - попробуй, загадай что-нибудь.
        - Хочу мерседес, - чтобы отвязаться, сказал Коля.
        Аня хмыкнула.
        - Первый раз не считается?
        - Нет, просто…
        - Просто заткнись. Помолчи хоть немного, дай подумать.
        Юстас наконец замолчал.
        Коля выволок из-под матраса пластиковое ведро, критически осмотрел его внутренность, но нашел, видимо, достаточно чистым: он налил воды из пластиковой бутылки и пихнул в ведро кипятильник. Розетка у них была, но они старались как можно реже ей пользоваться - это считалось большим нарушением конспирации.
        Аня брезгливо бросила пакет с уловом в угол.
        - Думать не могу, как их есть.
        - Так давайте их отпустим! - снова встрял Юстас.
        - Ты дурак, что ли? Кушать нечего, понимаешь ты, болван? - злобно сказал Коля.
        Юстас порхнул в сторону - точь в точь конфетный фантик, подхваченный ветерком.
        Аня устало опустилась на ящик.
        - Сети так вчера и не развесили, - после паузы вздохнула она. Никто не ответил и она медленно встала, подняла за концы сырую пропахшую сеть и встряхнула ее.
        На усыпанный опилками пол спорхнули шуршащие шоколадные обертки, бурые водоросли, разбухшие сигаретные фильтры. Что-то тихо, светло звякнуло.
        Юстас - которому единственному в голову пришла эта нелепая мысль - бросился на пол.
        - Я же говорил! - торжествующим, обличающим людское неверие голосом говорил Юстас и широко расставленные глаза его вдохновенно горели, а на протянутой к Коле ладошке лежал маленький блестящий ключик.
        - Что… ну что еще? - говорил еще ничего не понявший, но смущенный напором Коля.
        - Мер-се-дес, - прочла-пропела Аня надпись на брелке и чудесно, недоверчиво улыбнулась, - не знаю, но…
        Коля взял у Юстаса ключик, повертел его в руках, оглядел со всех сторон, для пущей солидности даже прикусил, - кажись настоящий. Не финтифлюшка.
        Аня насмешливо фыркнула.
        - Гляди, какой механик нашелся, - сказала она и Юстас взорвался счастливым хохотом.
        - Ладно, - сказал чуть смущенный Коля, - ключи есть, а где машина?
        - Где-то наверху, наверное. Да неважно, ты что, не понимаешь? - она бросилась к пакету…
        - Это улитка, она… - тревожно пискнул ей вслед Юстас, очевидно, взволнованный судьбой остальных гадов.
        Аня на вытянутых руках, как святыню, подняла над головой огромную улитку с сияющим человеческим глазом. Тоненький, маленький Юстас изгибался вокруг нее в восторженном танце.
        Они были как бы подхвачены огромным экстатическим чувством и Коля, оказавшийся в стороне, смотрел на эту сцену - и особенно на вознесенную над головами гигантскую улитку, бессмысленно и торжественно моргавшую по сторонам - с каким-то вялым отвращением и даже страхом.
        - Хочу ванну! Горячую ванну, с джакузи и всем и чтобы прямо здесь! - кричала Аня, воздевая руки к темному сырому бетону.
        Улитка моргнула и тут же в углу (мгновенно облицевавшемся белым кафелем) возникла огромная, сверкающая чистотой ванна, а из сияющих кранов били горячие быстрые струи.
        - Охренеть! Наконец-то, - сказала Аня, а Коля хмыкнул.
        - Чур, я первая, - юркнув за появившуюся вместе с ванной шторку, крикнула она.
        - Ну, девчонки, - только и сказал Коля, оторопело внимая праздничному рокоту и плеску. На секунду ему представилась Аня - худенькое, ускользающее тело в жарком пару, раскрасневшиеся щеки, мокрый встопорщенный ежик черных волос…
        Коля отвернулся. В углу тихонько шевелился пакет с уловом. Ему вдруг стало тревожно.
        - Ты в порядке? - заорал он, глядя на непроницаемую, плотную шторку.
        «А что, если отодвинуть ее? Что, если я отодвину ее и войду внутрь?» - отогнал он чужую мысль. Неприятная была мысль и страшная. Он отошел от шторки.
        - Нормально! - весело перекричала струи Аня, - сейчас сам увидишь.
        Коля закурил. Оглянулся - Юстаса нигде не было. Ну, неважно. Чувствуя себя довольно глупо, он наклонился к лежавшей на столе улитке и тихо сказал: «Хочу ужин. Настоящий, с вином, закусками… И на скатерти!». Белесое нижнее веко медленно, как тяжелая волна, прокатилось по глазу - вниз и вверх - и Коля уже не удивился, увидев сверкающий хрусталем стол и почуяв удивительно аппетитные запахи.
        - Все, свободно, - счастливая, раскрасневшаяся, со все еще чуть удивленной улыбкой, вышла Аня.
        Коля без особой охоты полез мыться. Что-то тревожило его, не давало не только радоваться, но и просто принимать свалившееся счастье. На тяжких примерах жизнь научила его некоторым простым и глубоким истинам, и одной из них было: «бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Но здесь это пессимистическое правило было неприменимо, потому что оно было для жизни, а здесь было чудо. Но что же тогда? Может быть, неосознанное чувство, говорившее ему, что старая жизнь с ее несправедливыми, но по крайней мере известными порядками, кончилась: начиналось что-то новое, неизведанное. Чудо, чудо, чудо, чудовище… Ему представилась улитка: как он наклонялся к ней и просил шепотом, а она исполняла требуемое, лениво и бессмысленно дергая веком. Чудо - это и есть чудовище, только такое чудовище, которое не делает тебе зла. Но все равно - чудовище.
        Может быть, это было чересчур сложно для Коли, а может, и нет. Может быть, в нем говорило просто эстетическое отвращение к такой странной твари, как улитка. И к тому же он помнил, кто и где выловил ее. Юстас - тот самый маленький Юстас, который явился к ним из темноты и пустоты и плел сказки о цирке и звездном свете. Юстас - неизвестно откуда, Юстас - неизвестно кто. Потом он выловил - сказал, что выловил - эту тварь в Котле. В Котле, в чью черную воду всего тря дня назад упало тяжелое Петино тело. И потом, как он мог поймать улитку? У нее даже рта нет, только этот дуратский глаз. Он просто принес ее из Котла, а сам куда-то исчез.
        Юстас обнаружился за шторкой - он сидел на бортике ванной и болтал ногами в прозрачной горячей воде.
        - Тебе уже нельзя мыться с девочками.
        - Я и не мылся, - оскорбился Юстас, - я только сейчас залез.
        - А теперь вылезай. Моя очередь.
        Юстас хмыкнул. Совсем по-взрослому хмыкнул, не как какой-нибудь семилеток.
        - Не хочешь со мной мыться, Колька? - и вдруг подмигнул озорным темным глазом, - суеверный ты все-таки человек.
        Юстас легко спрыгнул с бортика, - прощай, Коля. Живи долго, не умирай - плохо там, доложу я тебе. Может, только таким, как я… Самоубийцам. А может, и всем. Не знаю. Чем я мог - помог. Но вы дурью не майтесь, по три желания на человека. А вы уже сколько потратили?
        Голос его в протяжение этой речи менялся, и сам он, подходя к Коле, как-то несоразмерно увеличивался.
        И на прощанье хлопнул Колю по плечу уже Петя - такой, каким Коля его никогда не видел - с отросшими волосами, с увеличившимися будто и потемневшими глазами, с истончившимися чертами лица, выражавшими красоту и страдание.
        Шелестнула шторка. Все.
        Коля медленно, весь сотрясаемый быстрой дрожью, залез в горячую воду, включил напор посильнее и только тогда, в пару, рокоте и плеске, разрыдался.
        Через полчаса, чистый, серьезный, с топорщившимся мокрым ежиком, он вылез из ванны.
        Аня сидела тихая, опустив глаза. В руках у нее были какие-то разноцветные тряпки, вокруг валялись пакеты.
        Коля опустился рядом с ней.
        - Ты видела, да?
        - Да. Он попрощался со мной.
        - Со мной тоже.
        Он помолчал немного и неуверенно добавил, - значит, все хорошо.
        Аня подняла глаза, улыбнулась, вытирая слезы, - да, конечно. Я, кстати, еще одно желание проебала. Успела, дура, шмоток попросить.
        - Не парься, - сказал Коля, - это все мелочи. Выпьем?
        Они выпили по бокалу вина, вяло поковыряли салат.
        - Пойдем наверх. Переоденемся и проведаем твой Мерседес.
        - Пошли.
        Зеркала у них не было и только взаимные комплименты - большей частью иронического характера - помогали оценить обнову.
        - Красавец, чо. Герой-кавалерист.
        Коля надел модные в те годы галифе, серую олимпийку и легкую кожанку. Сам он прежде нещадно издевался над любителями подобного стиля.
        - Ничего ты в мужской красоте не понимаешь. Вырасти сначала, а потом комментируй, - чуть смущенно ответил он.
        Аня выразительно хмыкнула и Коля стремительно покраснел.
        - Ну, пошли искать нашу тачку?
        - Давай только накинем плащи, - сказала практичная Аня, - а то изгваздаемся, пока вылезем.
        Коля с сожалением натянул поверх своего ультрамодного наряда полиэтиленовый плащ, пестрящий названиями магазинов, в которых он никогда не был.
        Искать машину не пришлось - новенький серебристый седан стоял прямо у люка в тихом дворе старого брошенного дома, где они обычно выбирались на поверхность.
        - Ого, - сказал Коля. Все-таки ужин, шмотки, ванна там - это одно, а машина - совсем другое.
        Он подошел к автомобилю и попытался открыть двери, но не нашел даже замочной скважины.
        - Блин. Ключ - вот он. А замка нет.
        - Может, не та машина? - спросила Аня.
        - Та. Других нету.
        - В крайнем случае, разобьем стекло, - легкомысленно предложила девочка.
        - Здесь одно стекло стоит больше, чем все наши органы, вместе взятые.
        - Ну тогда забей, - раздраженно ответила Аня. Она зябко обхватила себя за плечи и тревожно огляделась по сторонам, - все равно прав нет.
        - Ничего себе - забить, - возмутился Коля. И тут машина приветливо пикнула, фары дружески подмигнули и отчетливо щелкнули открывающиеся замки.
        - Подумаешь, прав нет, - продолжал он, уже забираясь в роскошное нутро, - тут сплошная автоматика, он сам нас повезет.
        - Как же, - залезла следом Аня, но Коля предпочел ее не услышать.
        - Так… Это, видать, ключи зажигания… Это газ… Нет, тогда… Поехали! - завопил он, с веселым ужасом глядя вперед.
        Руль Коля так и не разблокировал, но, по счастью, стоял Мерседес прямо перед выходящей на набережную Обводного канала аркой.
        - Стоп! - завопила Аня, когда они плавно - но довольно быстро - выкатили из арки прямо навстречу свистящему потоку машин.
        Коля изо всех сил застучал по панели, стараясь в предельно короткое время нажать все кнопки и сдвинуть все рычажки.
        Мерседес удвоил скорость, вырвался поперек трассы, только чудом не успев под колеса тяжелой фуры, и тут же, подбитый пассажирским автобусом, завертелся на месте и, выкатив на тротуар, пробил чугунную решетку и застрял в проеме, сердито фырча колесами над неподвижной водой.
        - О-па, - ошеломленно выдохнул Коля.
        - Минус Мерседес, - прокомментировала Аня.
        Но это было еще не все. Пока дети потихоньку - осторожно! - вылезали из машины, к Мерседесу уже спешили румяные гибддшники, не в силах скрыть напускной суровостью счастливых улыбок. Такая авария - и с такой машиной! - сулила немалый куш.
        - Ага! - сказал гибддшник № 1. Против воли лицо его расплывалось в улыбке.
        - Про права я даже не спрашиваю, - счастливым голосом сказал гибддшник № 2, - будем родителям звонить.
        - Я детдомовский, - привычно буркнул Коля и оба полицейских оглушительно расхохотались.
        - Ко-ко - ой, не могу, - конечно, детдомовский, - утирал слезы первый.
        - А говорят, на детские дома денег не выделяют, - хмыкнул сохранивший спокойствие второй, - короче…
        Но закончить он не смог, потому что в этот самый миг дети исчезли - это в голове у Коли мелькнула перепуганная мысль: «Хочу, чтобы мы сейчас же оказались дома».

        Третье желание было потрачено. Дети сидели за успевшим остыть столом и курили.
        - Охренеть, - сказал Коля, - это, считай, минус два желания. Мерседес-то тоже - фью!
        - Какие-то мы идиоты, - согласилась Аня.
        - Одно все-таки осталось. Что загадаешь?
        - Нужно подумать, - Аня сосредоточенно почесала кончик носа, - уже налажали, хватит.
        - Акции Газпрома? Или нет, просто собственное королевство?
        - Родителей-королей, - с сомнением продолжила Аня.
        - Ну!
        - Нет, это все хрень какая-то.
        - Тогда…
        - Вот что, - перебила его Аня, глядя прямо в уже чуть потускневший голубой глаз, и быстро (чтобы не передумать) сказала, - хочу, чтобы в мире стало хоть чуточку лучше.
        «Дура!» - подумал Коля, а потом сказал вслух, - вот ты дура, Анька.
        Аня независимо (и чуть смущенно) фыркнула. А в мире стало чуточку лучше.

* * *

        Цепочка следов, глубоко утопавших в снегу, вилась меж черных стволов в глубину сада. Маршрут Вова уже знал - к полуразрушенной беседке, там непонятное топтание, а оттуда - к заледенелой реке. Вчера он видел, как из проруби достали мертвую женщину. Подошел было - там целая толпа собралась - но вдруг испугался и, не оборачиваясь, быстро пошел прочь. Ему вдруг подумалось, что в убийстве тут же обвинят его и набросятся, раздерут в клочья или там же утопят. Мужиков он боялся. Они походили на каких-то подземных гномов или даже Уэллсовских морлоков. Невысокие, но ужасно широкоплечие, все заросшие нечесаными бородами, с глазами пустыми и тяжелыми, а иногда - веселыми, злыми, как у охотящегося зверя. Он уже знал, что это - не обычные русские мужики. «Сибирь» - как вчера сказал Нечаев. Да, Сибирь.
        Он сидел в кухоньке и играл. В животе было пусто, в голове - тем более, и затейливые кружева старинной мелодии, мягко, как хлопья снега, падали на черные лавки, закопченные стены, выщербленный кирпич печи - Вова не очень разбирался в устройстве русской печи (верней сказать, совсем не разбирался), но эта показалась ему какой-то то ли полуразобранной, то ли, наоборот, не до конца сложенной.
        Он кажется, сам себя убаюкал музыкой - странное дело, но так и было. Во всяком случае, широкое и некрасивое лицо старухи, ее заполошный и какой-то ненатуральный крик: «Евгенюшка! Евгений Васильевич приехали!», поразили и испугали его, так что даже сердце расколотилось и долго не успокаивалось.
        Старуха - Марфа, Глафа? - была довольно высока, но ходила скрючившись, и оттого казалась меньше. Лицо было широкое, какой-то нечистой смуглоты, глаза круглые и черные, будто пуговицы. Сизые, отседевшие волосы аккуратно, волосок к волоску, расчесаны, словно у покойницы или огромной куклы.
        - Евгений Васильич! Вы, как же, вернулись? - голос хриплый, с визгливыми нотками, и все кажется фальшивым, поставленным.
        - Да-да, - Вова заерзал на лавке, приказал себе успокоиться и снова заерзал. Куда девать из рук гитару, он не знал.
        - Ну и хорошо, ну и ладно. Мы вас все уж заждались, - от этого «мы» на Вову накатила паника - что еще за «мы»? ни о каких «мы» Нечаев не говорил!
        - Наездитесь еще по заграницам-то. Батюшка ваш… - она как-то странно всхлипнула, причем получилось чрезвычайно похоже на сдерживаемый смешок. Но все же это был не смех.
        Вова только кивнул. «Батюшка? Обманул, подставил, сволочь!»
        - Проголодались, чаю, с дороги? А у меня и не готово ничего, как снег на голову. Ты уж посиди здесь, пока я сготовлю, дай мне наглядеться на тебя. Как ты маленький сюда бегал с уроков, помнишь, - она все сюсюкала - и опять неестественно, карикатурно - а сама уже гремела ухватом, и крошила что-то в чугунок, и морщинистой рукой пихала ровные брусочки в черное жерло печи - прямо тысячерукий Шива, поедающий вселенную.
        Вова потерянно наблюдал за ней, а из головы никак не лез неизвестный батюшка. Что же это такое? Выставят вон в одних туфлях и халате? Или батюшка тоже сумасшедший? Не весело, живи тут с ними, подстраивайся под их фантазии… А может, и нет никакого батюшки? Старуха-то не в себе, да и Нечаев… Врать ему незачем, кажется.
        Но тут в кухню зашел сам Нечаев. Он широко и глупо улыбался, а войдя, пошатнулся и ухватился за косяк. Вова не сразу понял, что он пьян - так это не вязалось с Нечаевым. То, что Сергей Геннадьевич напился, почему-то встревожило Вову. И то, что старуха привычно и даже как бы деловито кивнула вошедшему - это тоже было тревожно.
        Нечаев уселся напротив Вовы, развязно улыбнулся и оживленным голосом спросил, - ну, освоились? Вижу, играете? Это хорошо. Женя, - он склонился к Вове, карикатурно понизил голос и даже подмигнул, - тоже играл. А я вот только на гармонике! - и заливисто захохотал невесть над чем.
        - Ну-ка, Марфа, подай нам с Евгением Васильевичем графинчик и закуски какой! Чай, надо по-русски встретить путешественника нашего, - и он снова нагло засмеялся и подмигнул Вове.
        - Откушали бы сперва, - а на столе уж бутыль (никакой не графинчик!) с чем-то мутным, две кружки и деревянная миска с квашенной капустой.
        - А огурчиков нету? - робко и по-детски спросил Вова. Ясно было, что не пить не получится, закусывать тоже следовало, а квашенную капусту он терпеть не мог.
        - Есть, есть огурчики, - с глубокой язвительностью отвечала Марфа, - вы раньше не жаловали, а теперь, чаю, соскучились.
        Нечаев налил обе кружки до краев - при этом облив Вове брюки. На мгновение их взгляды встретились и Вова понял: он сделал это нарочно. Он, может быть, даже не пьян, или, во всяком случае, не так сильно пьян, как хочет показать.
        - За возвращение на родину! - провозгласил Нечаев и одним глотком выпил едва не пол-кружки.
        Вова чуть пригубил - слава богу, вроде бы водка, как водка - закусил огурцом и, стараясь быть развязным, сказал, - отчего ж не чокнулись?
        - За упокой пьем, - серьезно отвечал Нечаев.
        - Мой? Или родины?
        Нечаев одобрительно кивнул, - за, скажем так, абстрактный упокой. Знаете ли вы, что по статистике, за то время, которое нам потребовалось на этот тост, в России умерло семь тысяч человек.
        Вова пожал плечами. Он не очень-то доверял статистике.
        - Из них чуть не треть - самоубийцы, почти одна пятая - убитые или казненные, и примерно половина - крестьянские дети. Так что лучше уж не чокаться, я такое правило себе завел.
        Вова опять промолчал, а старуха откликнулась, - и любишь ты, Сергей, страху нагонять. Радость сегодня, Евгений Васильич домой вернулись!
        Нечаев только хихикнул и влил в себя остатки самогона.
        - Пейте, пейте! Вы такого, поди, и не пробовали!
        Вова и так бы выпил - что просто так сидеть - а получалось, что по указанию Нечаева. Эти дешевые приемчики - словно из курса «Успешный руководитель и альфа-самец за 10 часов» - злили. И непонятно было, всерьез ли это Нечаев, или как раз чтобы разозлить.
        - Ну, Евгений Васильич, расскажите, где были, что видели? Как Вам Европа? И что теперь, по возвращении, делать думаете?
        Вова так и обомлел.
        - Ммм… Надо бы… эээ… с именьем разобраться. Заложить думаю.
        - Тоже, значит, свой кусок России продать надумали, - кивнул Нечаев, - в Европе-то веселей мужицкую кровушку пропивать. Да и самих мужиков не видно - ну и кажется, что все чин-чином, что так и нужно, а?
        Что на это отвечать, Вова не знал. Мелькнула и тут же исчезла мысль о дуэли, перчатку, что ли, бросить надо или просто пощечину дать… Но здесь, на закопченной кухоньке, это было совсем нелепо.
        - Ну, ну, разухарились. Откушайте лучше, откушайте с дороги, - старуха расставляла тарелки. Вова, конечно, не много знал о быте девятнадцатого века, но стол все же показался ему чересчур бедным. К уже имевшимся огурцам и самогону добавились: котелок с гречневой кашей, миска с рубленой свеклой и - кислая капуста. Не ел Вова уже давно, но аппетита любовно расставленные блюда не вызывали.
        Он зачерпнул гречи, немного потряс ложкой над тарелкой - а то многовато получилось, съел. Греча. Самая обыкновенная греча, только несоленая. И недоваренная. Вова налил себе, выпил, закусил половинкой огурца. Нечаев неприятно хрустел капустой, глаза его весело искрились.
        Старуха как-то бессмысленно, слепо суетилась между столом и печью - подходила к столу, постояв, резко разворачивалась, брала с печи какой-нибудь ножик или кружку, тупо глядела на них, ставила на место, роняла, поднимала, снова глядела, ставила, переставляла, разворачивалась было к столу, но тут же дергалась обратно. Она походила на сломавшийся автомат и смотреть на нее было тяжело и муторно.
        - Успокойся, Марфа. Все сготовила, все вкусно вышло. Евгений Васильич очень довольны.
        Он со значением поглядел на Вову и тот поспешно кивнул, - да. Очень вкусно.
        И даже положил себе немного свеклы.
        - Садись лучше, выпей с нами, посиди.
        - Да, спасибо, родненький, - старуха как бы очнулась, даже голос был другой - старческий, надтреснутый, но живой, не то что прежний скрип и визг, - замаялась я что-то. Видно, время пришло, не зря домовину покупала.
        Нечаев вдруг засмеялся, - вот тоже… - он икнул, жадно хлебнул самогону, - примечательно в своем роде и очень по-русски. Вы от этакого отвыкли, думаю. Лет уж десять как ждет Марфа смерти. Причем не когда-нибудь, а прямо завтра-послезавтра. Купила гроб - до этого еще копила на него чуть не с девичества - а ставить некуда. Что же, вытащила из своего закутка кровать, вместо нее, представьте - гроб, и спит в нем, - он довольно хихикнул. Говорил он как о совершенно постороннем лице, словно Марфа не была тут же с ними. Вова поглядел на старуху - та сидела, сгорбившись и, звучно причмокивая, мелкими глотками пила самогон. Странное было зрелище.
        - Вот, полюбоваться можете, - и Нечаев бесцеремонно отодвинул серую занавесь. Темная стена была вся обклеена выцветшими детскими рисунками - кошки, деревья, дома под дождем. Стоял и грубый дощатый гроб. Внутри было смятое одеяло, выглядывал полосатый матрас. Подушки не было.
        - Интересно, конечно, - Вова не удержался и зевнул. То ли в самогоне было дело, то ли в избытке новых впечатлений - но его неудержимо клонило в сон, - Сергей Геннадьевич, зачем я вам здесь?
        Нечаев удивился, - в каком смысле, простите? Вы мне здесь незачем. То есть, конечно, если есть желание, то присоединяйтесь, работы много. А вытащил я Вас просто из сочувствия. Я ведь, знаете, в тюрьме умру.
        - Знаю, - Вова попробовал свеклы, поспешно заел гречей, допил самогон.
        - Вижу, не верите, - Нечаев, как будто, протрезвев, поднялся из-за стола, - пойдемте, прогуляемся. Посмотрите на Россию-матушку, - он равнодушно улыбнулся.
        - Холодно.
        - Я не говорил? Я Вам одежды принес на первое время. Надеюсь, с размером угадал.
        Черное узкое пальто - довольно потрепанное и даже с небольшой заплаткой подмышкой - баранья шапка, шарф, великоватые ботинки, шерстяные носки и почему-то клетчатый плед.
        - А это зачем? - показал на него, застегиваясь, Вова.
        - Набросьте, холодно, - и, встретив недоверчивый Вовин взгляд, уверил, - так ходят, не сомневайтесь. Да и что Вам за дело, если холодно.
        Вова пожал плечами и завернулся в плед.
        Мутноватое зеркало показало ему какого-то незнакомого юношу с очень белой шелушащейся кожей и в живописном наряде.
        Нечаев, кажется, остался доволен, - вы совершенно наш. Впрочем, мы тут как в тюрьме живем, так что все одно.
        Вова промолчал.
        Под темным небом тяжело и недвижно, словно бы навсегда уже, лежал молочно светившийся снег. Колючие огоньки редких звезд, фиолетовая темнота, полная таинственных силуэтов, в глубине сада. Далеко-далеко слышались высокие голоса, завораживающие, хриплые звуки гармоники.
        - Вот, опять гуляем, - удовлетворенно кивнул Нечаев, - пойдемте, поглядите.
        Шли, проваливаясь в глубокий снег: Нечаев широко, привычно, а Вова поминутно оступаясь и тяжело пыхтя. Башмаки, за которые он больше всего волновался, оказались непромокаемыми, но вот низ брюк мало того, что отяжелел льдом и снегом, но еще и холодил иззябшую кожу стылой сыростью, и кололся грубой шерстью.
        Вспомнились вдруг ему из далекого-далекого детства серые шерстяные рейтузы, к которым точно так же приставали снежки и льдинки. Удивительно неудобная вещь! Просто как специально придумано.
        Вышли наконец из сада и Вова увидел впереди чугунную ограду, а за ней - тускло-желтые огоньки и приземистые силуэты стоявших кругом людей.
        - Я говорил, у Вас выход на кабак. Вы туда заходите почаще, интересно бывает. И, главное, не бойтесь - проницательно посмотрел Нечаев на Вову и взял его за плечо, - во-первых, народишко смирный, и в голову не придет барича тронуть. Им все божья роса - это вам не двадцатый век. А во-вторых, у меня там Прыжов. Тоже, кстати, интересный человек, - он глубоко, всей грудью вдохнул морозный воздух, - вырос, представьте, в сумасшедшем доме. Сын полка.
        Двинулись к толпе. Теперь видно было, что далекие огоньки - это желтые, низкие окошки кабака. В толпе еще держали масляную лампу со все никак не тухнущим слабым язычком пламени. Мужики все были невысокие, в длиннополых одеждах, курчавый мех шапок мешался со спутанными волосами, почти все были бородаты и черноволосы - только один, рыжий и бритый, вдруг выкатился под ноги, визгливо крикнул, - наше Вам почтеньице, Сергей Геннадьевич!
        Нечаев остановился, помолчал, и вдруг отвесил низкий поклон и звучно отвечал: Гой еси, Терентий Петров!
        Шутка была встречена нестройным, неуверенным смехом, а рыжий Терентий весь как-то сжался, улыбнулся было - но белое, нервное лицо все перекосилось в уродливой и страшной гримасе.
        - Что, народишко, порядки нарушаем? - все тем же шутливым басом вопросил Нечаев, входя в круг. Он словно бы не видел общего замешательства, вызванного их появлением, отчужденного молчания стоявших кругом мужиков.
        - Сергей Геннадьевич, просим, - робко и невпопад сунулся было какой-то усатый толстяк с гармошкой.
        - Успеется, - отвечал Нечаев и, вместе с нервничающим Вовой, вышел в центр круга, - это, каторжники, Ольницкий Евгений Васильевич! - вокруг зашептались, некоторые поснимали шапки, но Вове послышались и смешки, - смотрите у меня, теперь не буяньте особо! Евгений Васильевич крут и европейского порядку, это вам не я - будете буянить, кликнет урядника и дело с концом.
        Вокруг даже закланялись, но лиц не было видно, только дико светились белки глаз. И снова послышались Вове смешки.
        - Ну, а теперь гуляй, рванина! - неожиданно закончил свою речь Нечаев и, залихватски выхватив у усача гармошку, заиграл что-то быстрое, удалое. Вокруг облегченно закрякали, забулькала водка - пили прямо из горла, обжигая губы ледяным стеклом, - кто-то пустился вприсядку. И все в кромешной зимней тьме.
        Дверь кабака распахнулась, оттуда выглянул румяный толстый мужчина в донельзя измятом чиновничьем мундире нараспашку и накинутой поверх него грязной дубленке.
        - Сергей пришел, что сразу слышно, - весело сказал он и, безошибочно выделив Вову из толпы, подошел к нему, - Евгений Васильич, здравствуйте! Мне Сергей говорил, что вы скоро будете. Очень рад, а я собственно, Прыжов Иван Гаврилыч, коллежский советник. Я, простите, так сам себя представил, но здесь образованных людей мало, и мы уж просто, без церемоний.
        - Ничего, я тоже не слишком образован, - глупо и невпопад ответил нервничающий Вова, но Прыжов не обиделся.
        - Отвыкли от России-матушки, - проницательно улыбнулся толстяк, - пойдемте внутрь.
        Длинный зал с низким потолком и рядами грубых столов освещался масляной лампой, висевшей на закопченном крюке, да еще стояли кое-где оплывшие свечечки.
        За одним из столов сидели Нечаев и бледный юноша с мелкими чертами чуть ассиметричного лица. Нечаев негромко говорил что-то и все время пытался положить ладонь на плечо собеседнику, а тот все сбрасывал ее нервным жестом и был, кажется, сердит и испуган.
        - Пойдемте, - повлек Вову Прыжов, - не будем мешать, они сами к нам присоединятся.
        Они сели в уголке под бледными связками сухого чеснока. При их приближении со стола с суетливым достоинством ретировался маленький черный таракан.
        Сели, поглядели друг на друга: Прыжов доброжелательно, Вова довольно нервно.
        - Это какое-то суеверие? - он кивнул на чеснок - От нечисти?
        - Может быть, раньше. А сейчас - просто для гигиены.
        Помолчали еще.
        - Да-с, грязно на Руси, - сказал Прыжов и забарабанил бледными толстыми пальцами по столешнице.
        Вова вяло кивнул. Ему было тоскливо, хотелось скорее сбежать отсюда - пусть хоть в свой флигелек - и ни капли интереса к экскурсии в русский кабак девятнадцатого века он не испытывал.
        - Ничего, вычистим. Само время вычистит!
        Ни о чем не спросив, половой - худой мужичонка с белым и глупым лицом - поставил перед ними бутыль, две кружки и миску квашеной капусты.
        Прыжов оживился, разлил - вровень с краями, как заметил угрюмо покорившийся судьбе Вова - водку, быстро выпил и с аппетитом захрустел капустой.
        - Что же вы не пьете? Пейте, очень вкусно.
        Вова послушно, как тот мул, что всю жизнь служит человеку, чтобы хоть раз хорошенько его лягнуть, выпил. Резкий водочный привкус был неприятен, но закусывать он не стал.
        - Скажите, а вы правда выросли в сумасшедшем доме?
        Прыжов неискренне улыбнулся, - нет. А впрочем, да, наверное.
        На улице фальшиво заливалась гармоника, слышались какие-то невнятные и угрожающие выкрики.
        Прыжов одним глотком допил свою кружку, налил, причмокивая, вторую и поторопил Вову, - пейте, как-никак, на родину вернулись. Веселие руси есть питии… А впрочем, гнусная ложь. Спаивают, травят народ. В скотов превращают, князьки да святые-то.
        Вова выпил. Происходящее стало забавлять его. «По-крайней мере, довольно познавательно» - подумал он.
        - Вы атеист?
        - Конечно, - удивился Прыжов, - а вы что, из богомольцев? Вот уж не ожидал.
        - Я агностик, - глотнув еще, храбро отвечал Вова, - и по-моему, это единственная разумная позиция.
        - Зато не слишком принципиальная, - злобно ответил Прыжов, но тут же поправился, - простите. Уже три дня не ем, не сплю, только пью без продыху.
        - Ничего, - кивнул Вова, - простите, у вас табаку не найдется? - задал он давно мучивший его вопрос.
        - Конечно, угощайтесь, - обрадовано засуетился Прыжов, резкими, быстрыми движениями - будто комаров давил - захлопал себя по карманам, ничего не нашел, встал, сел и сказал, - кончился, кажется.
        Вова глядел на него во все глаза. Как то подобное поведение не вязалось с благородным девятнадцатым веком. «Впрочем, да, я же дворянин и помещик», - вспомнил он, - «А Прыжов так, разночинец. Пакость какая, хорошо, у нас такого нет давно».
        - Тоже вот, и табаку теперь не достать, - пожаловался Прыжов, - да… А вы, простите, к нам по делу? Или так-с, посмотреть на родные пенаты?
        Вова, которого Нечаев ни о чем не предупреждал, только пожал плечами, - сам пока не знаю.
        - Именье думаю заложить, - вспомнил он.
        - Понятно, - ответил Прыжов и надолго замолчал.
        Вова выпил, украдкой покосился на Нечаева. Тот теперь уж не клал руку на плечо собеседнику, не склонялся к нему и не убеждал, а сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и со скептической улыбкой слушал юношу, горячо и безнадежно то ли просящего, то ли грозящего. Нос у бледного юноши раскраснелся и даже с Вовиного места было видно, как трясутся у него руки.
        Наконец Нечаев встал и, так и не сказав ни слова на долгий монолог собеседника, и даже не попрощавшись, пошел к дверям. Юноша вскочил было из-за стола, но тут же безнадежно опустился на лавку. Выудил из кармана портсигар, долго не мог прикурить, наконец задымил, сбрасывая пепел прямо в тарелку перед собой и как-то странно, буквой «о» улыбаясь.
        Вова довольно долго думал, прилично ли будет подойти к нему и спросить папиросу, но тут юноша встал, подошел к хозяину и, пихнув подмышку полученную от него бутыль, сам направился к Вовиному столу.
        - Здравствуйте. Я Орлин, Владимир Сергеевич. Гляжу, вы смотрите, а подойти не решаетесь, - с фальшивой - и явно дававшейся с трудом - развязностью сказал он, - бросьте это все. Нас здесь ровно двое дворян, причем не только на кабак, но и, считай, на весь город.
        Прыжова, глядевшего на юношу со сладострастной злобой, он как бы не замечал и обращался исключительно к Вове, - вы ведь Ольницкий, Евгений Васильевич?
        - Да, - начиная входить во вкус, ответил Вова, - угостите папиросой.
        Юноша протянул ему раскрытый портсигар, - держите. Ах, как я соскучился по разговору. А то эти хамы, - он покосился на Прыжова, - или лебезят, или наглеют. И, туда же, лезут в революцию.
        Прыжов, сидевший до этого в угрюмом молчании, казалось, только и ждал подобного, - вы! Подлец, мразь, кровосос! Как вы смеете! - он даже слюной брызгал.
        - Ну, ну, давайте же стреляться, - в его голосе слышались просительные нотки, - давайте стреляться, если вы придаете какое-то значение своему позорному дворянству!
        Владимир Сергеевич, был, очевидно, испуган этой истерикой и сердито отвечал, - да у вас и пистолета нет! И по чину с вами стреляться не могу! Вас за оскорбление не вызывать положено, а… - он не закончил.
        - Ну, что же? Что же положено? - вкрадчивым от злобы голосом спрашивал Прыжов. Он встал, громоздясь над юношей и весь дергаясь, точно в судороге. Владимир сидел в прежней позе, только все мышцы его, казалось, окаменели. Нос юноши опять покраснел, но он все же не отодвигался и не отводил глаз.
        - Молчишь, - невесело сказал Прыжов. Он весь как-то обмяк и не то что опустился на лавку, а осел, как оседает сугроб весной.
        - Молчишь, - повторил он, налил себе и, дергая кадыком, выпил, - ну, как с вами без революции? - спросил он у Вовы, - дворяне-дворянчики.
        Вова, пораженный этой сценой, смущенный своим самозваным дворянством, глядел в стол и сосредоточенно дымил папиросой.
        - Все, прощайте. Не могу больше, пойду, - сказал Вове Прыжов. Ничего в нем не было от того жизнерадостного толстяка, что встретил Вову у трактира.
        Помолчали, выпили.
        - Я, наверное, тоже пойду, - сказал Вова. Ему было гадко и от водки, и от духоты и темноты, а больше всего - от омерзительной сцены, свидетелем которой он стал. Он представил, как придет в свой флигелек, ляжет спать, а проснется уже в своей камере в Крестах. Вот бы!
        Вова робко протолкался меж окружавших трактир мужиков и по старым следам побрел к особняку Ольницких.
        На первом этаже флигелька тускло желтело окошко. Марфа не спит еще, - вяло подумал Вова. Он был невесело пьян, череп, смерзшийся от холода, сдавливал мозг, дышать было тяжело.
        От протоптанной тропинки в сумрачную глубь сада уходила цепочка следов. Вова поглядел на них. Снег чуть светился, черными колоннами подпирали звездное небо голые деревья. Было так красиво, что легче и веселее стало Вове, он не то что протрезвел, а как бы очнулся, поглядел вокруг ясными глазами и пошел по незнакомым следам вглубь сада.
        Это любопытно, - думал он.
        В конце концов, теперь это мои частные владения, - улыбался он.
        Почему бы и нет? - радовался он своей свободе.
        Следы привели его к полуразрушенной беседке, смутным костяком белевшей в звездных зимних сумерках.
        Оттуда, невнятно потоптавшись, следы шли вниз, к реке. Широкая ледяная дорога искрилась под прильнувшим к высоким холмам берега небом. У проруби толпились мужики, впереди виден был высоко висевший над рекой мост.
        Вова двинулся к толпе, плотной чернотой копошившейся на льду - точь в точь как грозовая туча на горизонте. Мужики молчали и это немного пугало - непонятно было, то ли они не замечают его, то ли не обращают внимания. И что же они между собой все молчат?
        Подойдя ближе, Вова увидел лежащее на льду тело - синеватая, подмороженная кожа, водоросли, вплетенные в темные волосы, затвердевшие, уставившиеся острыми сосцами в небо, груди. Ноги и низ живота были накрыты серым шерстяным одеялом. Утопленница.
        Так и не замеченный никем, Вова постоял немного, повернулся и тихонько пошел назад, к берегу - ему вдруг почудилось, будто, заприметив его, бородачи, все в том же молчании, не спрашивая и не обвиняя, схватят его и утопят тут же.
        Оглянулся он, только дойдя до сада, отбрасывавшего синие тени на лед реки. Мужики все так же толпились у проруби - что они там делали? Искали второй труп? Но на черной нитке моста, протянутой через звездное небо высоко над рекой, виднелся теперь стройный силуэт. Незнакомец стоял на мосту, над клубившейся толпой, и приветственно - только непонятно, кому - махал рукой.

* * *

        Бах! Бах! Бах! - не заботясь о приличиях, молотил в зеленую деревянную дверь Артем. Вокруг была весенняя ночь: сырая, темная, полная запахов и звуков.
        Бах! Бах! Бах! - он старательно отгонял мысль о том, что будет делать, если сторож сменился. Даже не сменился, просто вышел. Идти было некуда и страшно.
        Всю дорогу его не покидало чувство слежки. Пока они пешком шли до пересечения Малодетскосельского и Московского (куда, из соображений конспирации, вызвали такси), Артем был еще сколько-нибудь спокоен. В конце концов, все это могло быть просто паранойей.
        - За нами следят, - легонько дернув его за рукав, сказала Гипнос.
        - Может быть, это твой дворник, - стараясь казаться спокойным, ответил Артем.
        - Наш, - нахально пискнула девочка, - наш дворник.
        Артем промолчал - чего уж теперь препираться. И правда наш.
        Затрезвонил телефон и изнервничавшийся юноша чуть не выбросил его с перепугу в несущуюся мимо них непрерывную волну автомобилей.
        - Да?
        - Стою в двух шагах от вас, за рекламным щитом. Подходите, мне тут не развернуться.
        - Хорошо.
        Артем сунул мобильник в карман джинс и пояснил молчащей девочке, - это таксист. Пока все хорошо.
        Неприметная тускло-красная машинка, прятавшаяся за щитом с изображением какой-то сомнительной красотки, приглашающе мигнула фарами. Хорошим предзнаменованием это Артему почему-то не показалось.
        - Ты ничего не чувствуешь? - спросил он у Гипнос.
        Но она не успела ответить. Мальчик, о котором Артем уже привык думать в страдательном залоге, неожиданно проявил себя. Он деликатно подергал Артема за полу куртки, привлекая внимание, и, указав на машину, решительно кивнул. Гипнос молчала.
        Артем распахнул дверцу и кивнул водителю. У того было обыкновенное, чуть вытянутое лицо, порез от бритья под нижней губой, подстриженные под машинку пегие волосы. Артему подумалось, что он, наверное, из области.
        - Твои? - радостно удивился шофер.
        - Племянники, - усаживаясь рядом с водителем, отвечал Артем, - доигрались, блин. Давай, шеф, до Рауфхуса.
        - Это как же ты? - выворачивая на проспект и нервно оглядываясь через плечо, спросил таксист.
        - Он не может говорить, - ответила за мальчика Гипнос.
        - А, ну да, ну да… - с готовностью закивал говорливый шофер.
        - Шеф, вы бы на дорогу смотрели, - мрачно сказал Артем, но был проигнорирован.
        Старательно скаля плохие зубы, таксист как-то непонятно лавировал в потоке, высматривая что-то на обочине.
        Артем оглянулся: Гипнос была спокойна, Танатос, кажется, спал.
        - Шеф, давай побыстрей, - уже настойчивее говорил он, - хорош уже полосу выбирать.
        - Постов много, - после паузы пренебрежительно ответил шофер, - а у меня лицензии на оказание транспортных услуг нету.
        В голосе слышалась непонятная злоба - спрятанная и, наверное, хорошо спрятанная, но все же заметная. Артем решил, что благоразумнее будет помолчать.
        Так, в напряженной, невеселой тишине, они выехали из центра и покатили по шоссе, с одной стороны которого тянулись изуродованные огромными наростами липы-переростки, а с другой - какая-то бесконечная стена в потускневших рекламных плакатах. Низкое серое небо сочилось белесой слякотью - не то снег, не то дождь. Артема вдруг охватило чувство ирреальности происходящего. Все это слишком походило на тягостный, тоскливый сон.
        Из водителя вдруг раздался какой-то звук - будто внутри у него лопнул шарик с жидкостью. Артем быстро взглянул на него и отвернулся.
        Таксист, скаля неровные желтые зубы, тормозил. Впереди круглела раздутая синей формой фигура гаишника. У Артема екнуло сердце.
        - Почему мы останавливаемся? - спросила Гипнос.
        - Злые тролли берут здесь дань с путешественников, - ответил за Артема таксист. Оскал исчез и лицо его было пусто, как лунная равнина.
        - У вас с документами все в порядке? - зачем-то спросил Артем.
        - С документами - да.
        Круглолицый, голубоглазый гаишник моргнул мокрыми от снега ресницами и, чуть дернув плечом (что, видимо, заменяло отдание чести), сказал усталым недобрым голосом, - документы, пожалуйста.
        Повертев в руках права, он продолжил, - выходите. Осмотрим машинку.
        - Командир, мы в больницу спешим, - подал голос Артем.
        Гаишник, казалось, только того и ждал. Лицо его расплылось в тонкой улыбке.
        - Да ну? - глядя Артему в глаза, спросил он, - в бо-а-а-альницу?
        У Артема похолодело в груди и животе.
        - Да, - сказал он, - в больницу.
        - Командир, вон у нас парень на заднем сиденьи, - перебил его таксист, - на перевязку едем, ты чего?
        - Опусти окно, - сказал Гипнос Артем. «Какой тяжелый сон», - скользнула посторонняя мысль.
        - Ого, - утробным голосом сказал гаишник, - а что с парнем?
        - Прострелили, - быстро сказал Гипнос, - мы в войну играли и…
        - Из чего прострелили? - тяжело бухнул гаишник.
        - Из пистолета, - сказала Гипнос, - игрушечного.
        - Езжайте, - после паузы сказал гаишник. Мокрое от снега лицо казалось неживым, голубые глаза глядели поверх машины, куда-то вдаль, где темно-серая земля сливалась с серым небом.
        - Повезло, - сказал таксист, выворачивая с обочины, - правильно я вас взял. У меня, вообще-то, труп в багажнике.
        Артем кое-как растянул губы в улыбку.
        В полной тишине они доехали до здания больницы имени Рауфхуса - вытянутого вдоль дороги закопченного кирпичного барака, похожего не то на завод, не то на казарму. Голые исковерканные стволы тополей невпопад торчали вдоль дороги, с сонной подозрительностью посматривали на шоссе квадратные маленькие окошки. Над центральным входом поднималась небольшая башенка, украшенная здоровенным чугунным блином часов.
        - Здесь? - спросил водитель.
        - Да, - угнетенный пейзажем, ответил Артем, - тут, у входа, - он медленно запустил руку в карман, обхватил холодный пластик телефона и, стараясь смотреть в окно, запихнул мобильник куда-то под сиденье.
        Машина остановилась. Артем полез за деньгами.
        - Не нужно, - обнажил в улыбке плохие зубы водитель.
        - Нет, почему…
        - Говорю же, вы меня выручили, - засмеялся шофер и подмигнул Артему карим глазом, - давайте, высаживайтесь.
        Они вылезли на пустынную улицу; машина, шорхнув шинами, развернулась и умчалась прочь.
        Из-под конька низкой железной крыши на них печально посматривали нахохленные воробьи. Много их было, тесно прижавшихся друг к другу, серо-коричневых пуховых шариков, темные глазки сверкали, кажется, вдоль-под всей крыши.
        - Странно, - сказал Артем, - рано еще для воробьев.
        - Это души умерших людей. По поверью.
        - В первый раз слышу, - рассеянно отвечал Артем, высматривая такси.
        Улица была совершенно пуста, только вдалеке ковылял кто-то в черном, а вокруг него радостно нарезала круги большая собака.
        - Ты помнишь, на сколько мы заказывали машину?
        - На 15.30, - голосом отличницы сказала Гипнос. Мальчик стоял к ним спиной, задрав голову к небу и глядя на птиц. Красно-белая повязка мокла под дождем.
        - Еще полчаса, значит, - взглянув на чугунный циферблат, сказал Артем, - пошли внутрь.
        В просторном холле, отделанном скользким белым мрамором, было тихо, прохладно и сумрачно.
        Сидевший в гардеробе старик, похожий на домового, не поднимая очков от скабрезной газетенки, постучал ручкой по стойке. Пришлось раздеться.
        - На перевязку? - осведомился старик.
        - Ммммда, - неуверенно протянул Артем. Он начал жалеть о том, что они решили подождать здесь.
        Старик уже открыл было рот - несомненно, чтобы направить их в какой-то кабинет на какой-то этаж - как в секундной тишине Танатос щелкнул пальцами. Старик замер с открытым ртом.
        - Пошли, - дернула Артема за рукав Гипнос, - пока он не опомнился.
        Они укрылись на лавочке за кофейным автоматом.
        - Что ты с ним сделала? - спросил Артем, протягивая девочке пластиковый стаканчик.
        - Это не я. Это Танатос показал ему его смерть, - она вопросительно посмотрела на брата; тот кивнул, мрачно глядя, как они потягивают горячий кофе.
        - Тебе нельзя, - вздохнул Артем, - извини.
        А старик-гардеробщик, похожий на домового, видел в это время белый потолок, и белую простыню, под которой смутно угадывалось тело, и свои руки, лежащие на этой простыне. Все это словно бы плыло в молочном, золотисто-дремотном свете. И только от сердца расходилась по всему телу черная боль. Боль нарастала, будто гул приближающегося самолета, он услышал далекий, приглушенный лай, и вдруг резкая вспышка ослепила его. Теперь не было ничего, кроме черной боли, роем хищных насекомых заполонившей его тело. А потом и боль исчезла, и старик очнулся: со скабрезной газеткой на коленях и ручкой, зажатой в пальцах. На крючках еще покачивались куртки, но посетителей не было. Старик посидел немного, держась за сердце, а затем пошел в свою каморку при гардеробе - выпить чаю с мятой да пожаловаться на здоровье, бедность и пациентов фотокарточке давно умершей жены.
        - И что он сейчас видит? - без особого интереса спросил Артем.
        - Не знаю, - пожала плечами Гипнос, - может быть, Танатос знает.
        Мальчик покачал головой. Выглядел он сейчас намного лучше, чем когда они выезжали.
        За стеклянными дверьми, мутными от дождя и снега, раздался автомобильный гудок.
        - Это за нами. Пошли.
        Машина снова оказалась красной, только теперь на ее боку желтели крупные округлые цифры: 6 000 000.
        - Это мы вызывали, - сказал Артем, открывая дверь, - просто телефон сел.
        - До Охтинского? - спросил водитель, смуглый, красивый парень, с интересом оглядывая их компанию.
        - Да, до Охтинского.
        - Ну, тогда поехали, - выворачивая на шоссе, улыбнулся он, - а что у вас с парнем?
        - Доигрался, - мрачно ответил Артем, - стащил травмат у меня.
        - А, - кивнул водитель, - а что у тебя?
        - «Оса», - не задумываясь, назвал Артем единственный известный ему травматический пистолет.
        - А у меня ТТха. Один в один, хоть банки грабь! - и он довольно засмеялся.
        «О господи», - подумал Артем и безо всякого веселья улыбнулся и кивнул.
        Они ехали той же дорогой и, когда впереди показалась патрульная машина и знакомая фигура гаишника подле нее, Артема охватило неприятное дежа-вю.
        Однако на этот раз все прошло иначе, причем самым кардинальным образом. Когда до поста оставалось метров сто, патрульная машина вдруг взорвалась огромным черно-желтым цветком, гаишника выбросило куда-то за обочину, а само такси ощутимо тряхануло. Водитель резко затормозил, колеса заскользили по мокрому асфальту. Из придорожной рощи к телу гаишника быстро заскользили две черные тени.
        - Ты что? - схватил таксиста за плечо Артем, - погнали!
        Парень сдавленно кашльнул, но послушно надавил на газ. В зеркале заднего вида двое в черном тормошили тело гаишника, стягивая с него автомат. Вся сцена быстро уносилась назад.
        - Курить у вас можно? - спросил Артем, откидываясь на спинку сиденья.
        - Можно, - подумав, согласился водитель, - мне тоже прикури… Ну, ни фига себе, - наконец выдохнул он.
        - Ага, - согласился Артем, - вы как? - обернулся он к детям. Танатос сидел, и даже под повязкой видно было, что он улыбается. Девочка, кажется, тоже еле сдерживала торжествующую улыбку.
        - Все в порядке, - весело сказала Гипнос, - мы в полном порядке.
        - Во дети, - с ноткой зависти заметил водитель, - им это как стрелялки.
        Артем чуть пожал плечами, сосредоточившись на колечках из дыма. Кольца (как всегда) не получались.
        До Охтинского доехали в молчании, по грязным исколдобленным улочкам старых рабочих кварталов, под стремительно темнеющим небом.
        Водитель молча забрал деньги и тут же унесся прочь, оставив Артема и детей перед запертыми воротами кладбища.
        Артем закурил, выпустил дым к бледным вечерним звездам.
        - Пошли, что ли, - вздохнул он, - чувствуешь что-нибудь? Тебе здесь и правда лучше?
        Мальчик кивнул.
        - Пошли тогда, - повторил Артем. За воротами, за скучными рядами надгробий темнела приземистая сторожка. Свет не горел.
        - Так идем наконец? - спросила Гипнос.
        Артем выбросил окурок, затоптал разлетевшиеся искры, - пошли.
        И теперь - бах, бах, бах! - молотил он по выкрашенной зеленой краской деревянной двери, а за его спиной ждали дети, и было холодно, и белел между деревьями не стаявший снег, и некуда больше было идти.
        Наконец дверь распахнулась. Из темноты, пахнущей потом и водкой, выплыло красное, раздутое лицо Андрея. Со времени их последней встречи он еще больше растолстел и огрубел, а сейчас был пьян и походил на помесь льва и обезьяны. Всклокоченные сальные волосы вились вокруг красного, обросшего жидкой порослью, лица и, змеясь, прятались в темноте.
        Андрей улыбнулся, и лицо его расплылось, будто подтаявший шарик мороженого.
        - Тема, - тихо засмеялся он.
        Артем шагнул в сторону, и кладбищенский смотритель увидел детей.
        - Ого, - сказал он, - твои, да? - и снова захихикал.
        - Мои, - сдержанно ответил Артем.
        - Проходите, - сказал Андрей и скрылся в темноте, оставив дверь нараспашку.
        - Пойдемте, - обернулся Артем к детям. В темноте уже нельзя было различить лиц, но ясно чувствовались их страх и неуверенность.
        Артем взял близнецов за руки и решительно двинулся в душную, клубящуюся темноту. Они прошли коротким коридором (под ногами что-то хрустело), из открытой двери в спальню Андрея чуть светил раскрытый ноутбук. Артем мельком взглянул на экран - там извивался в тисках худой бледный мужчина в маске. Над ним стояла женщина в длинном черном одеянии. То ли порнография, то ли фильм ужасов.
        Других вариантов по-прежнему не было, но Артем подумал, что, может, и не стоило приводить сюда детей. Может, лучше было бы даже на улице переночевать. Андрей что-то слишком уж быстро катился по наклонной.
        Впереди вспыхнул хищный желтый свет.
        - Вы его не бойтесь, - тихо сказал Артем, - он безобидный, хоть и противный.
        Левую руку тихонечко пожали. Кто шел слева - Танатос или Гипнос - Артем не помнил.
        В кухне - тесной, истончившейся от чересчур яркого электрического света комнатке - стоял непокрытый деревянный стол (с тремя бутылками дешевой водки, горбушкой черного хлеба и старенькой лакированной солонкой на нем), маленький холодильник, чем-то неуловимо напоминающий первый «Запорожец» и несколько офисных стульев. Единственное окно было плотно занавешено черным бархатом. При виде этого бархата Артем вспомнил школьные жертвоприношения Андрея, и ему почему-то стало смешно.
        - Пить будешь? - спросил Андрей.
        - Давай детям что-нибудь придумаем сначала.
        - У меня кроме водки только вода, - растерянно улыбнулся Андрей, и эта неуверенная улыбка на мгновение очеловечила его.
        - Даже чая нет? - удивился Артем.
        - И чая нет, - сказал Андрей и поскреб пальцем распухший ярко-красный нос, - я, видишь ли, вроде как пощусь.
        Артем вздохнул, - давай воды тогда. Завтра куплю на первое время.
        - Так ты надолго?
        - Надолго. Детей уложим - поговорим.
        Гипнос ужинать водой со хлебом отказалась. Танатосу сменили повязку и Артем впервые услышал его голос.
        - Спасибо, - сказал мальчик и слышно было, как воздух выходит через дырки в щеках. Андрей молча наблюдал за перевязкой, не слишком, кажется, заинтересовавшись.
        - Я постелю им у себя. Думаю, мы с тобой один фиг спать не будем.
        Когда детей наконец уложили - вдвоем на один диван, другой постели у Андрея не было - И Артем, предусмотрительно забрав ноутбук, вручил его хозяину, они уселись на кухне.
        Андрей разлил водку по пластиковым стаканчикам, разломил пополам горбушку и посыпал мелкой солью.
        Артему хотелось спать, вовсе не хотелось пить и уж тем более что-то объяснять, но выхода не было.
        Андрей яростно почесал буйну голову, отпил, сморщившись, маленький глоток.
        - Осточертела уже водка, ей-богу, - не глядя на Артема, бросил он.
        Отвечать на это было нечего.
        Андрей вздохнул, посидел немного, а потом вдруг нырнул под стол - за валявшейся там пачкой Примы, как выяснилось.
        Артем выудил сигареты, - на.
        - Ээ, без разницы, - пренебрежительно отмахнулся Андрей и задымил Примой. У Артема немедленно заслезились глаза и запершило в горле.
        - Да… Так что это такое? То есть, ты - и стрельба, и какие-то дети.
        - Где ты слышал стрельбу? - вяло возразил Артем.
        - Я хожу в стрелковый клуб. Как-нибудь узнаю огнестрельное ранение.
        - Я сам всего не знаю, - артем устало потер виски, - просто нам надо спрятаться. На какое-то время. Этого тебе, наверное, недостаточно?
        - Сейчас - вполне хватит и этого. Но потом во мне может проснуться любопытство.
        - Успеем еще поговорить, - сказал Артем и выпил, - я хочу спать. Ты не поверишь, что сегодня был за день.
        - Так расскажи, - лениво поощрил его Андрей, - расскажи про свои приключения, потому что я, честно сказать, до сих пор не могу поверить, что они с тобой случились.
        Артем тяжело воззрился на кладбищенского сторожа. А с тобой-то что случилось? - хотелось спросить, - и вообще, о чем ты?
        - С утра у нас был обыск. Или зачистка, сам не знаю…
        Андрей заставил его сидеть с собой всю ночь. Они пили, и пахло водкой, и лампочка скрывалась в густых коричневых клубах папиросного дыма, а в плотно занавешенное черным бархатом маленькое квадратное окно кто-то все стучал и стучал.
        Только на рассвете, сам уже устав, Андрей дал измученному Артему заснуть.

        Деревья воздевали к белому небу худые черные руки, прозрачные светлые воды омывали старые надгробия, унося вниз, к реке, прошлогодние листья, бурые травинки, суетливый и цветастый человеческий мусор. А к вечеру опять подмерзало и белел в ночи снег - будто истончившаяся ткань мира расползалась, открывая белые проплешины. А с неба глядели на просторно раскинувшееся кладбище далекие зимние звезды.
        Днем Андрей спал, а ночью дежурил в сторожке, выходя на рассвете на обход - гонять охотящихся за траурными венками бомжей и караулить в засаде поспешающих домой сатанистов.
        Артем с детьми ночью гуляли, обходя за два-три часа все кладбище. Затем дети предоставлялись самим себе, а Артем (большей частью вынужденно) отправлялся в сторожку к Андрею - пить одку, дымить папиросами и вести долгие разговоры - веселые, но пустые.
        Андрей больше не расспрашивал гостя и, кажется, избегал детей. Только однажды, на второй день их кладбищенской жизни, когда Артем вернулся на Охтинское со здоровенным электрошоком, тремя дешевыми мобильниками и ворохом сим-карт, Андрей спросил:
        - Ты что? В разбойники подался?
        - Нет, - улыбнулся Артем.
        - От кого ты прячешься?
        - Сам не знаю. Мне, может, и прятаться не надо. А вот они, - он указал на носящихся меж надгробий детей, - в федеральном розыске. И бандиты их вроде ищут.
        Андрей недоверчиво засмеялся.
        Засмеялся, а потом сказал, - тогда зачем все это? Это не поможет ни от бандитов, ни от фобосов.
        Артем и сам не знал, зачем. Он знал только, что Танатос выздоравливает и теперь может говорить, почти не испытывая боли. Знал, что не хочет, чтобы в этого мальчика стреляли еще. Что он в принципе против стрельбы как воспитательного метода. И потом… После знакомства с близнецами как-то легче и смелее ему стало дышать, и мир снова превратился из огромного пластикового офиса в бескрайнюю прекрасную землю, укутанную зеленой дымкой лесов и полей, украшенную хмурыми горами и огромными, страшными, но тоже красивыми по-своему городами, где жили люди - вечно усталые, измученные и скучающие, но со все еще теплящимся огоньком любви и смелости в душе: все еще верящие, любящие, сражающиеся кто за что. Он не хотел, чтобы это чувство - это видение мира - пропало.
        И ему не нравился Андрей, вообще не нравилось их кладбищенское сиденье. Ему снились плохие сны - очень плохие. Утром он не мог вспомнить ни одного, но всякий раз просыпался с чувством только что произошедшей катастрофы. Он думал над тем, с чем сравнить это состояние и единственное, что ему пришло в голову, это чувства человека, просыпающегося с тяжелого перепоя и вдруг вспоминающего, что вчера совершил убийство.
        И однажды проснувшись так, он, особо не задумываясь, нацепил куртку и поехал в центр. В одном из небольших оружейных магазинчиков купил электрошок - самый мощный из тех, на которые не требовалось разрешение. Он потратил почти все деньги, но на душе стало поспокойнее. С электрошоком в кармане - по уверению продавца, пробивавшем самую толстую куртку (главное, не касаться врага о время разряда) - он чувствовал себя увереннее, хоть, конечно, и понимал, как это чувство безосновательно и опасно.
        На этом покупки не закончились. В трех разных салонах он приобрел три простенькие Ноки. Затем поехал на Гостиный двор. Поднявшись по эскалатору, вышел на Невский - сырой, просторный, заполоненный неоном и людьми - и, отыскав желтую стойку подключения к сотовой связи, двинулся к ней.
        Как Артем и ожидал, продавец (рыжий мечтательный юноша с явными признаками недоедания в лице и фигуре) не стал отказываться от сделки, услышав о забытом паспорте. Ему платили по пятьдесят рублей за каждый заключенный договор и он не хотел их терять.
        Пройдясь по ближайшим торговым центрам и съездив еще на Сенную и (в целях конспирации и от нечего делать) на Ладожскую, Артем приобрел еще пять симок на, соответственно: Алькова Александра Алексеевича, Буркина Бориса Борисовича, Ветлицкого Вениамина Валентиновича, Гайко Григория Геннадьевича и Дальского Данилы Дмитриевича.
        Все имена Артем аккуратно записал на бумажку - чтобы потом можно было пополнить счет.
        - Что дальше? - спрашивал он у Гипнос - Мы не можем вечно прятаться? Тем более, здесь.
        - Дальше прятаться не придется, - уверенно ответил вместо девочки Танатос.
        - Когда - дальше? Где тот конец света, который вы принесли?
        - Он придет незаметно…
        - «Как тать в нощи»?
        - Да, - сказала Гипнос, - именно так. Какие-то мелочи меняются, как они меняются всегда, постоянно. Но это только будет казаться, что изменения обыденны и ничем не отличаются от прежних… - она почесала кончик носа и посмотрела на брата.
        - Куча мелочей, - сказал Танатос, - всяких дуратских мелких чудес. Но когда они вдруг сложатся - мир окажется совсем другой.
        - Лучше? - хмыкнул Артем.
        - Наверное, нет. Ну, немного лучше, потому что моложе. Чище, что ли… Я вообще-то не знаю, - ожидаемо закончил он.
        - Ладно, - сказал Артем и затушил окурок в сырой земле - они разговаривали на улице, в одном из многочисленных запущенных уголков старого кладбища, - наверное, рано об этом.
        Он поднялся с поваленного ствола, на котором они сидели и отряхнул джинсы, - пошли.
        А ночью - сумасшедшей от электричества и водки ночью - состоялся еще один разговор.
        - Я посмотрел, - вдруг сказал Андрей, кивнув на ноутбук, - они и правда в розыске.
        - А там не объяснено, зачем они нужны?
        - Как бы пропали, - улыбнулся Андрей, - родители их ищут.
        Артем долго давил окурок в банке из-под шпрот, служившей пепельницей.
        - Ну да, - наконец сказал он, - логично.
        - За них награда предложена, - сказал Андрей, внимательно глядя на Артема, - немаленькая.
        Артему вдруг подумалось, что пьян здесь только он. Опьянение вдруг тяжело навалилось, застучало болью в груди, вдавило голову в плечи, пеленало глаза… А Андрей смотрел, склонив голову на бок.
        - Они стоят больше, - наконец разлепил распухшие губы Артем, - они… Что ты мне подсыпал? Ты же что-то подсыпал мне! - вдруг отчаянно прорвалось из него.
        - Нет. Ты просто не умеешь пить.
        - Они - наш новый мир, - наконец выговорил Артем, - не трогай их.
        Он встал и убрел, пошатываясь, в коридор. Запершись изнутри, он лег спать в комнате детей.
        «Завтра уезжаем… Все, завтра едем», - думал он, засыпая, и мысль была радостная, новая, открывающая дорогу вперед.
        Но завтра было уже поздно.
        Они завтракали в загаженной кухоньке, глядя на вечереющее небо. Андрея не было с самого утра (их утра, начинавшегося часов в пять вечера). Артем, маясь головной болью и еще больше неустроенностью и смутой их нынешней жизни, пересказал детям вчерашний разговор с Андреем.
        - Сдать-то он, наверное, сдаст. Но, может, не сразу… - Протянул Танатос.
        - А толку, что не сразу?
        - Я почти поправился, - сказал мальчик и осторожно дотронулся до щеки, - Да и продержаться недолго осталось.
        - Опять вы про свой конец света? - вздохнул Артем.
        - Новости посмотри, - сказала девочка, - увидишь. Из мелочей все и складывается.
        Пожав плечами, Артем взялся за ноутбук.
        - «В Днепре завелись крокодилы. Благодаря промышленным отходам, средняя температура в реке повысилась настолько, что позволила сбежавшим из зоопарка крокодилам поселиться под Киевом». То? - хмыкнул Артем.
        - И это тоже, - серьезно кивнула Гипнос.
        - Для конца света маловато и как-то слишком реалистично. Но примем. Читаю дальше: эпидемия детских и подростковых самоубийств продолжается в Великобритании. Сегодня в разных частях Лондона погибли трое школьников: двенадцатилетняя Энн Прайс, семнадцатилетний Фарид Анлара и пятнадцатилетний Мэтью Найли. Полицией ведется расследование относительно принадлежности погибших к молодежной организации «Революция своими силами», пропагандирующей, цитата, «освобождение рабочего класса путем самоуничтожения эксплуататоров своими собственными силами». Нда…
        - Вот видишь, - сказал Танатос, - может, когда он нас сдаст, уже и поздно будет.
        - Надо уезжать, - сказала Гипнос, - нам еще месяц нужен, может, даже больше.
        Артем закурил, потер ноющие виски. В кружке чая дрожало его отражение. Артем помешал ложечкой. Отражение распалось и сложилось снова.
        - Некуда уезжать, не знаю, куда.
        Где-то далеко, на самой границе слуха, что-то гудело - низкий, вибрирующий звук.
        - Поедем просто так, - пожал плечами Танатос, - ничего, справимся.
        - Нам помогут, - добавила Гипнос.
        - Дворники, - улыбнулся Артем, - в лучшем случае - работники библиотек и хосписов. А искать нас будет ФСБ и, если я вас правильно понял, еще и бандиты.
        - Не обязательно, - вскинулась Гипнос, - дело не в работе, а во внутреннем настрое.
        - Да понял я, - с досадой перебил Артем, - только это одно и то же. Людям, у которых есть власть, не больно-то хочется перемен. Вот и получается, что за нас только слабые, а против только сильные, - он помолчал немного, - ладно, попробуем стопом доехать до Кургана, а там посмотрим.
        - Учтите, - он похлопал по карману, в котором, не вынимая, носил электрошок, - это - для защиты. Грабить я никого не буду. Так что будем работать.
        Танатос кивнул, Гипнос посмотрела на него укоризненно.
        - А почему Курган? - спросила она.
        - Знавал я одну девочку оттуда. Не знаю, как город, но девочка была хорошая, - беспечно ответил Артем.
        Танатос прыснул.
        Гудящий звук стал громче. Теперь ясно было, что это летит вертолет. Артем допил чай, вытянул сигарету, повертел ее в руках и только тут сообразил.
        - Так… Бегом в спальню, собирайтесь.
        Сам он выскочил из кухни, пронесся по коридору и распахнул деревянную дверь сторожки.
        Звук. Здесь гул приближающегося вертолета был намного громче. Но на улице было пусто и спокойно. Прохожих не было, стояло несколько припаркованных иномарок - вроде бы тех же, что и вчера.
        «Может быть, еще не все, - билась одуряющая мысль, - мало ли вертолетов летает над городом».
        Но тут Артем увидел, что за стоящим у кладбищенской ограды джипом кто-то прячется. Тяжело и, наверное, с кряхтеньем, согнувшись, сидит на корточках, опершись кистью о грязный асфальт. И из-за капота выглядывает кусок спины, обтянутой нелепой ярко-красной Андреевой курткой.
        Стараясь выглядеть спокойным, Артем еще раз огляделся, скользнув по джипу рассеянным взглядом, посмотрел на небо - вот он, сволочь, быстрый ярко-желтый вертолетик в густой вечерней синеве, совсем уж близко. Артем почесал грудь, зевнул и вернулся в сторожку.
        Дети сидели рядышком на разложенном диване, у ног стояла черная спортивная сумка.
        - Твое мы не собирали…
        - Да, да, - Артем скидывал в рюкзак смятые футболки, аккуратно обернул свитером ноутбук и сунул туда же, - все, ребята. Кажется, нас брать приехали.
        - Что делать будем? - деловито спросил Танатос.
        - Уходить, что делать, - нервно рассмеялся Артем, - одна надежда - стрелять сразу не будут, блин.
        Он утряхнул рюкзак, оглядел душную темную комнатку.
        - Все, на кухню.
        Артем отдернул прибитый, оказывается, прямо к раме, бархат и тут же увидел сквозь коричневое от пыли стекло чье-то бледное, искаженное лицо.
        И вот тут впервые в жизни он повел себя, как киногерой. Не задумываясь, Артем обтянутым штормовкой локтем разбил стекло и вместе с градом осколков вывалился из окна на растерявшегося соглядатая.
        И весь героизм кончился. Бледный человек, лежа под Артемом, обхватил его шею локтем и сдавил. Артем застонал, разбухшие от прилившей крови уши заполнял низкий клекот зависшего над ними вертолета. Противник подвернул его под себя, нажал коленом на пах, слепой от боли Артем нащупал в кармане электрошок и, позабыв все наставления продавца, ткнул им в живот врагу и разрядил. Тут же все его тело сострясла мгновенная всепроникающая боль, перед ослепшими глазами, в которых отражалось теперь темное небо и желтый вертолет в нем, плавала какая-то засвеченная темнота или, может, затемненный свет. Он ничего не слышал и ничего не видел, но обоняние на мгновение обрело удивительную чуткость: пахла сырая черная земля, пахло потом - его и противника, из разбитого окна несло водкой и духотой, а от подножия склона талым снегом и почему-то огурцами пахла река.
        Близнецы замерли на мгновение, уставившись на два тела у своих ног. Потом молча подхватили Артема подмышки потащили вниз, в темную глубь кладбища. С вертолета что-то хрипел мегафон, но пока не стреляли.
        Они тащили его из последних сил - с самого начала были эти самые последние силы - и продирались сквозь кусты, и спотыкались на ровном месте, и кусали воздух оскаленными ртами, а над головой висел ярко-желтый вертолет и оглушающее кричал что-то человек с мегафоном, и ветер пригибал их к земле, швырял в лицо веточки и комочки земли. Надгробия - старые и новые, мраморные и жестяные, кресты и звезды - казались ненастоящими, будто позабытая декорация к давно снятому и забытому фильму.
        Они как раз уволокли Артема с центральной аллеи, когда тот длинно, прерывисто застонал и попытался схватиться руками за воздух, окончательно застопорив их движение.
        Дети помогли ему сесть, со страхом и долей отстраненного любопытства глядя на него: белая, как холодильник, кожа (и черные комочки земли, налипшие на щеку), обугленные жерла ноздрей, сухой, неестественный блеск глаз.
        - Ты как? - спросила Гипнос.
        Артем замотал головой и снова застонал - теперь коротко и жалобно.
        - Идти сможешь? - спросил практичный Танатос.
        Но идти все равно уже было некуда. Быстрым, уверенным шагом к ним приближались люди - молодые веселые парни с пистолетами в руках, улыбающиеся (еще настороженно, но все же улыбающиеся) своей добыче. Где-то за их спинами алела куртка Андрея.
        А снизу, от реки, к которой они пробивались, шли другие - в синих одеждах и черных масках, с короткими автоматами в руках.
        - Спокойно. Стоять спокойно, - заговорил шедший впереди белобрысый парень, поднимая ладонь.
        Они и так стояли спокойно, только Артем непрерывно икал и весь трясся. И тут Гипнос топнула испачканной белой кроссовкой по сырому гравию дорожки, и - земля состряслась.
        Быстро, будто во сне, оседали, проваливались могилы и из них вылетали тысячи воздушных шаров - синих, красных, белых. На какое-то время все скрылось за матово блестящими, со скрипом трущимися друг о друга боками, а когда шары кончились, обнаружилось, что за ними из могильных провалов лезут странные полупрозрачные твари. Сквозь их перламутровую плоть видны были тонкие белые кости и только лица оставались обычными человеческими лицами - старик, ребенок, женщина средних лет.
        Кто-то закричал. Раздался первый выстрел - и тут же все потонуло в непрерывной пальбе.
        - Ложись, - неслышно крикнул сестре Танатос и, опрокинув на землю Артема, упал сам.
        Вокруг творилась какая-то невнятная не схватка даже, а просто толчея. Ни на пули, ни на самих агрессоров мертвецы почти не обращали внимания. Они бестолково топтались на месте, кружились меж черных стволов, а из заполненных белесым туманом могил непрерывно выныривали все новые и новые.
        В темном небе метался меж первых звезд опутанный воздушными шарами вертолет.
        Ничего не соображая, просто по инерции, Артем пополз вперед. Дети - за ним.

* * *

        Оглянулся он, только дойдя до сада, отбрасывавшего синие тени на лед реки. Мужики все так же толпились у проруби - что они там делали? Искали второй труп? Но на черной нитке моста, протянутой через звездное небо высоко над рекой, виднелся теперь стройный силуэт. Незнакомец стоял на мосту, над клубившейся толпой, и приветственно - только непонятно, кому - махал рукой.
        Вова, как завороженный, глядел на эту масштабную картину, прекрасную своей загадочностью, неким неизвестным подтекстом, сюжетом, объединяющим все элементы: толпу мужиков, заледеневшую реку, ночь, утопленницу, приветствие незнакомца на мосту, - в целое.
        Но вот он очнулся и тихо пошел назад, в темноту сада. Снег весело похрустывал под ногами, впереди чернел дом, буквой «Г» обнимавший сад. Красно-оранжевым светило крохотное Марфино окошко. И чистую тишину нарушал доносящийся от флигеля грохот и громкая брань.
        Заинтригованный, Вова обошел, проваливаясь по колено в снег, флигель и сторожко заглянул в окно.
        Печь полыхала во всю мощь, источая не свет даже, а видимый жар - сгустившийся красный воздух. Марфа - старая Марфа - кружилась посреди кухоньки в неуклюжем танце, темная юбка вспухла пузырем. Она то и дело, тяжело пошатнувшись и взмахнув руками, сбрасывала на пол что-нибудь из утвари. Тарелки, горшочки, кадушки, ножи и ложки стремительно неслись вниз и беззвучно бились об пол, а Марфа, не прекращая танца, провожала каждое паденье страшной бранью. Вова и не знал, что так можно ругаться.
        - В три п*зды животворящим крестом да за х*р ты взнузданный, стобл*дище бесстыдное, - выпевал, надрываясь, старушечий голосок, провожая на пол закоптелый чугунок, и дрожал, струился вокруг красный воздух. Больше всего это походило на какой-то безумный обряд. Вова, прикованный страшным и нелепым зрелищем, не мог оторвать глаз. И вот старуха, молитвенно воздев к потолку коричневые косточки рук, обернулась вокруг своей оси. Их взгляды встретились, и Вова готов уже был бежать прочь от ее круглых черных стекляшек, как Марфа схватилась за сердце и с костяным перестуком - тук-тук-тук - обвалилась на пол.
        Может быть, у нее случился сердечный приступ. Может быть, она умирает. Может быть, уже умерла. Но я не войду туда. Потому что может быть - это просто ловушка.
        И Вова не только не вошел, но и мимо двери на кухню шел на цыпочках, и проклинал себя, когда скрипнула под ним половица - все будто в кошмарном сне. И только уже поднявшись к себе, запершись на ключ и завернувшись от всех бед в цветастое тряпичное одеяло, позволил себе ироническую мысль: «Вот тебе и хозяин-боярин. Вот тебе и дворянин-помещик в своем собственном доме».
        Он сегодня много пил и мало ел и видел много нового и много страшного. И вскоре он заснул и прошедший день - уродливо раздутый, перекомпанованный и перемешанный с худшими воспоминаниями детства - вернулся к нему во сне.
        А проснулся он от заполнившего комнату солнечного света, и от этого у него было хорошее настроение, и он не сразу мог понять, где он и когда. Желтое, пушистое весеннее солнце глядело прямо в тонкое прозрачное стекло, и комната казалась совсем заброшенной - в пыли пола отпечатки подошв, изжелтевшие пергаментные обои, рассохшаяся дощатая дверь.
        Вова откинул одеяло, потянулся и капризным, барским баритоном крикнул, дурачась: «Марфа-а! Завтракать!»
        Ему вспомнился было вчерашний вечер (и обрывок ночного кошмара, в котором Марфа исполняла роль Бабы-Яги), но он легко отогнал эти образы. Дворянин я в конце концов или нет?
        Никто не отозвался на его призыв и только солнышко робко, сквозь стекло, пригревало кожу.
        Вова вылез из постели и выглянул в окно. Сквозь ручьем льющуюся капель видно было ясное небо, мокрые голые деревья, освобожденно вздыхающую землю с сухой прошлогодней травой и лишь кое-где рыхлые, сверкающие на солнце кучи снега. И так все это было хорошо и красиво, что он даже не удивился и не подумал, что вот, вчера была зима.
        Дверь на лестницу оказалась заперта. Повертев туда-сюда позеленевшую ручку громоздко-изящной формы и без успеха покричав минут пять, рассерженный и голодный Вова уже безо всяких экивоков выбил дверь ногами. На лестнице царила глухая подвальная тишина, в ссохшейся черной грязи уныло желтел одинокий окурок.
        Несколько удивленный, но все еще больше сердитый и думающий больше о завтраке, чем о непонятных переменах, Вова осторожно спустился вниз.
        Дверь в коридор тоже не открывалась. Тут уж Вова не стал тратить время на церемонии и, подстегиваемый переходящим уже в страх беспокойством, замолотил в дверь ногами. Не тут-то было! Дверь сносила все удары с насмешливым равнодушием - крепкая, не пружинящая даже поверхность как-то сразу давала понять, что долби-не долби, а так все и будет: дверь цела, а ты внутри.
        Вова поднялся к себе, уселся на кровать и попытался обдумать сложившееся положение. «Что все это может значить? Привезли, заперли и… Бросили?» - что-то подсказывало ему, что весь флигель сейчас пуст, необитаем, - «Непонятно, зачем. Правда, откуда мне знать, что для Нечаева логично и естественно? Но не это сейчас важно, дело в другом.»
        Тут взгляд его упал на окно. Весна! Это не потепление, это настоящая уже весна! Радость и нечто вроде надежды еще несмело, украдкой, подкрались к его сердцу, как первые приливные волны, тонким накатом покрывающие сухую толщу песка.
        «И окурок!» - осенило Вову, - «На лестнице лежит самый настоящий, вполне современный окурок, с поролоновым - или губчатым, или каким-то еще - фильтром в оранжевой бумаге». Конечно, это ничего еще не доказывало. Быть может, в мелочах прошлое и настоящее здесь смешиваются, просачиваются друг в друга. Но все же… Да, очень могло быть, что он дома.
        Вова вышел на лестницу, с неземной радостью вытащил из грязи окурок и окончательно обнадежился, прочитав знакомую надпись - «Петр І».
        Он еще помолотил в дверь и даже попытался высадить ее плечом, но ничего не вышло. Неудача не расстроила Вову, он находился в том счастливо-возбужденном состоянии, когда ни для каких огорчений в сердце просто нет места, и даже действительно горестная, страшная весть встречается самое больше истерическим смехом.
        Он снова поднялся и, поскрипев рамой, распахнул окно. Свежий ветерок охолонул лицо, Вова высунулся и поглядел вниз. Второй этаж, да и снег сошел - прыгать, пожалуй, рискованно будет.
        По счастью, рядом с оконным проемом проходила водосточная труба. Вид у нее был не слишком обнадеживающий, но выбора не было.
        Вова встал на подоконник, чуть дрожа - и от холода, и от волненья - развернулся, подставив спину солнцу и ветру. Одной рукой держась за деревянный переплет, он осторожно перегнулся в сияющую солнечным светом и голубизной не неба пустоту и обхватил мокрый металл трубы. Ладонь скользила, смазывая сотни крошечных, очень холодных капелек. Вова на некоторое время замер в этом неосновательном положении, затем решился и одним рывком перебросил тело на трубу. Дальше было просто - во всяком случае, до определенного момента.
        Потому что едва он, переведя дух, коснулся подошвами влажной, пружинящей земли, как сзади раздался молодой, неуверенно-строгий голос: «Немедленно покиньте территорию усадьбы! Иначе я сейчас же вызываю полицию!»
        Сокрушенный этой последней неожиданностью, Вова медленно и как-то неловко - хотя какая тут нужна ловкость? - повернулся. Перед ним стояла худенькая невысокая девушка с коротко остриженными русыми волосами и нежной полупрозрачной кожей. На ней было простое светлое платье какого-то вневременного кроя и серый кардиган из грубой шерсти.
        - Я сейчас же вызываю полицию, - повторила девушка. Она походила на выпускницу педагогического вуза, поставленную лицом к лицу с первым школьным хулиганом.
        - Я сейчас уйду, - хрипло сказал Вова, прокашлялся и добавил, - не надо никого вызывать.
        Девушка неожиданно чихнула и Вова, стремясь произвести хорошее впечатление, вежливо сказал, - будьте здоровы.
        - Спасибо, - ответила девушка и снова чихнула, - вы кто такой? Что вам здесь нужно?
        - Я Ольницкий, Евгений Васильевич, - сдуру брякнул Вова и тут же пожалел. Хотя что еще было говорить? Я - беглый арестант Владимир Парин?
        - Не может быть! - воскликнула девушка и даже всплеснула ладонями, - меня зовут Мария Львовна. Я смотрительница музея-усадьбы Ольницких.
        Кажется, Вове наконец повезло.
        Холодная бледно-желтая штукатурка осыпалась с высоких просторных стен, по широким пустынным коридорам гуляли сквозняки, огромные окна наполняли весь дом чистым бело-голубым светом. В бывшей дворницкой все было так же, но хоть габариты помещения были человеку 21-го века привычнее, чем брошенные просторы барских комнат. Вова и Марья пили чай и разговаривали.
        - Так вы из Парижа? - весело спрашивала хозяйка усадьбы.
        - Э-м-м… да. Решил съездить на Родину, пока можно.
        - А что, потом нельзя будет?
        - Не знаю, - смеялся Вова, - если смотреть в перспективе, к вам и от вас можно только в краткие периоды исторического времени.
        - Не думаю, что так уж все плохо. Вы где остановились?
        - Я? - удивился Вова, - я нигде не остановился, у меня все украли.
        - Как! - ахнула Марья, пожалуй, излишне аффектированно, и Вова подумал, что она вовсе не дура и ухо с ней надо держать востро.
        - Очень просто. Сбили с ног, а пока я поднялся, вещей уже не было.
        - Это не украли, это ограбили, называется. И что же потом?
        - Потом… - задумался Вова, - я подумал, все равно сейчас в полицию идти, консула вызванивать. Так можно попробовать домой залезть.
        - Не очень понимаю, как из первого следует второе, - строго сказала Марья.
        - А что? Это серьезное правонарушение? - забеспокоился Вова.
        - По-разному может быть, - задумчиво протянула Марья, - простите, как, вы сказали, вас зовут?
        - Евгений Васильевич, но лучше просто Эжен. Мне так привычнее.
        - Здесь когда-то жил Евгений Васильевич Ольгинский.
        - О, я знаю. Кажется, он был связан с революционерами?
        - Кажется, - кивнула Марья, - но точно нельзя знать. Как раз в те годы Крайск сгорел - почти дотла, страшный был пожар; город, считай, заново заселили, почти все прежние погибли в огне. И все - почти все - архивы сгорели. Так что в истории нашего города много белых пятен.
        - Так это же хорошо! Так вам интереснее работать, разве нет?
        Девушка вздохнула, - вы зря сюда приехали, Женя.
        - Почему?
        - Долго объяснять. Вообще, не понимаю, как вы в город-то попали. Впрочем, вы же Ольницкий… - она встала, смела ладонью крошки со стола. - Попробуйте уехать. Немедленно. О полиции и консуле лучше пока забудьте. Там заявление настрочите, - она усмехнулась, - на большой земле.
        Очень довольный тем, как все обернулось, Вова шел по Крайску и с интересом глядел по сторонам. Вот у круглосуточного магазина - почти там, где стоял кабак - толпятся большеголовые, краснорожие мужики в кожанках, спортивных костюмах, скособоченных пуховиках и ностальгических кепках таблеткой. Слышится невнятная хриплая ругань, сглатываемые междометия. Вот проходит, аккуратно обходя лужи и деловито принюхиваясь, поджарый черный пес.
        У сверкающей свежевымытыми стеклами школы - бурливая толпа малышни. У детей худые, бледные лица, странно искажаемые улыбками, подмигиванием, выражениями самых разнообразных чувств.
        Угрюмый бетонный куб мэрии. У стеклянных дверей - молодые люди и девушки, сверкающие белоснежными воротничками и манжетами, дорогими оправами очков и сдержанным глянцем кожаных портфелей. Слышится невнятная хриплая ругань, сглатываемые междометия.
        Вова шел по широкой прямой улице, вдоль которой, кажется, и был выстроен Крайск. За спиной остался мост - тот самый мост, из тяжелого зимнего сна - далеко впереди желтело здание вокзала. Людей на улицах было немного, машин - еще меньше, но вот разнообразная полудомашняя живность, кажется, процветала, плодилась и множилась. Вслед Вове поворачивали изящные головы сидящие на окнах и крышах многочисленные коты, косились из подворотен беспородные псы самых разных габаритов и окрасов, перелетали, следуя за гостем, с дерева на дерево, с карниза на карниз, стайки воробьев.
        А в лучах молодого весеннего солнца медленно поворачивались многочисленные флюгера в виде красных петухов. Кованые алые петушки с угрожающе поднятой лапой и остроязыким гребнем венчали каждую крышу. И над оседающим старинным особняком, и над посеревшей от дождей блочной пятиэтажкой, и даже над мрачным кубиком мэрии - всюду тревожно алели птичьи силуэты.
        И, не довольствуясь этим, многие еще выставляли на балконах, вывешивали из форточек, цепляли к карнизам красных птиц. Вова вспомнил слова Марьи о давнем пожаре и подивился местным традициям.
        Вокзал был пуст, тих и, кажется, брошен.
        В холодном, продуваемом быстрыми сквозняками, зале гулко отдавались негромкие Вовины шаги. Он остановился перед огромной, в полстены, мозаикой на революционную тему. На темном грозовом фоне изможденные рабочие в черных кожанках в штыковую атаковали бесстрастных усатых офицеров в белом. Но и тут - что и заинтересовало Вову в мозаике - были петухи. Ярко-красные птицы с кривыми клювами и растопыренными когтями неслись, хлопая крыльями, над пролетарским войском. А один из офицеров даже целился в стаю кроваво-огненных птиц.
        Ни одна из трех касс не работала. В окошках было вывешено расписание. «Крайск - Свердловск, 05.00, 19.00; Крайск - Пески, 12.00». Давно уже не Свердловск, а Екатеринбург, - подумал Вова и пошел прочь. Делать здесь, очевидно, было нечего.

        - Извините, вы не знаете, а как уехать из города?
        Старичок удивленно заморгал выцветшими голубыми глазами, переложил из руки в руку авоську и ответил, - так вот он, вокзал. Езжайте себе, молодой человек…
        Голос у него был такой слабый, что Вове стало стыдно.
        - Да, конечно. Извините.

        - Скажите, а вы не знаете, как отсюда уехать?
        - Нет, а куда?
        - Куда-нибудь. В Свердловск.
        - Понятия не имею.

        - Извините, как я могу отсюда уехать?
        - Уехать?
        - Уехать.
        - Идите все время прямо, увидите вокзал…
        - Он не работает.
        - Серьезно? Тогда не знаю.

        - Извините, а здесь есть автобусная станция?
        - Да.
        Вова воспрял духом, - не подскажите, как к ней пройти?
        - Не знаю, ни разу там не был.
        - Тогда с чего вы взяли, что она есть?!
        - Должна быть.

        - Скажите, как отсюда можно уехать? - обратился Вова к симпатичной девушке в брючном костюме, курившей у дверей мэрии. Уж здесь-то, - решил он, - должны знать.
        - А что такое? Пойдемте, я немедленно зафиксирую вашу жалобу! - заволновалась девушка.
        - У меня нет никаких жалоб.
        - Тогда почему вы хотите уехать?

        - Вы можете отвезти меня в Свердловск?
        - Ни х*я ты, Вася, наглый…

        - Вы можете отвезти меня в Свердловск? Я заплачу.
        - Не, не поеду.
        - Почему?
        - Долго слишком, и в обратку никого не найти. Короче, нерентабельно.
        - Я заплачу, я же сказал.
        Водитель только покачал головой.

        Измученный этими бессмысленными расспросами и доведенный до отчаяния неизменным удивлением, возникавшим в глазах аборигенов при вопросе: «Как покинуть Крайск?», Вова побрел обратно к усадьбе. Посмурневшие к вечеру воробьи устало поклевывали что-то с тротуаров. Многочисленные коты и кошки, восседающие на крышах, балконах и подоконниках, теперь не обращали на Вову внимания. В синих дымчатых сумерках поскрипывали, медленно поворачиваясь вслед ветру, красные петухи. Кажется, в Крайске стало одним жителем больше.
        Вова открыл калитку и прошел в сад. Он еще издали увидел Марью - тоненькую белую фигурку меж высоких бледно-желтых колонн. Марья помахала ему и Вове стало чуть легче на душе.
        - Ну как?
        - Как видите. Я все еще здесь.
        - Да, - грустно сказала Марья, - из Крайска нельзя уехать, но я все-таки надеялась, что у вас получится.
        - Звучит не очень-то гостеприимно, - пошутил Вова.
        Она чуть улыбнулась, - сходите, купите водки. Поговорим.
        Вова мучительно покраснел, - у меня нет денег.
        - Ах да, вас же ограбили, - Вове послышалась в ее голосе легкая насмешка, - держите, - она протянула ему пятисотрублевую купюру.
        - Не слишком много?
        - Купите три бутылки, - насмешливо отвечала Марья, - и не надо так демонстративно удивляться!

        - Так вокзал теперь заброшен?
        - Ну да.
        Они расположились во все той же дворницкой. За окном была густая холодная синь, слышались таинственные весенние звуки - шорохи, шелесты, тихая капель, потрескивания и поскрипывания старого дома.
        А здесь простые беленые стены ярко освещались прикрытой толстым стеклянным колпаком лампочкой, угрожающе хрипел из магнитофона Том Вэйтс - на самой низкой громкости, только чтоб слышно было - а на чистых досках непокрытого стола стояли два граненых стакана, половинка черного хлеба, пластиковая тарелочка с нежно-белыми головками соленого чеснока.
        - Когда я только приехала, еще ходили электрички в Пески.
        - Что за Пески?
        - Поселок, - она на мгновение задумалась, - да, наверное, просто поселок под Крайском. Довольно странное место.
        - Оттуда-то можно уехать?
        - В Крайск - да, - засмеялась Марья.
        - Вот черт. Неужели это серьезно?
        - Да. Вы, вообще-то, странно реагируете. Я первое время рвала и метала.
        - Так вы не из местных?
        - Нет. Училась на искусствоведа, случайно нашла упоминание об усадьбе Ольницких. Уникальном, якобы, шедевре русского классицизма.
        - А что, на самом деле не уникальный?
        - Говно, - вздохнула Марья и выпила, - да какая разница?
        - И что дальше?
        - Что-что. Местные жители город не покидают. Вообще никогда. Автобусов нет. Поезда ходят только до Песков. Теперь, оказывается, и туда не ходят. Так страшно было! Словно все вокруг участвуют в каком-то заговоре или спектакле, и только для тебя одной все по-настоящему. Я уже и машину пыталась угнать, и пешком уйти…
        - И как?
        - Как видите. Я здесь.
        Помолчали. She was a middle-class girl, - завел Том Вэйтс.
        - Вот-вот, - засмеялась Марья, - именно так… Да. А после того угона со мной поговорил мэр. Чего вам, говорит, тут пропадать. У них ведь и зона своя есть! Меня сюда определили. Определили… Знаете, эти старые выражения иногда очень точны.
        - Ясно, - сказал Вова и с силой затушил окурок.
        - Что вам ясно? - с любопытством спросила Марья.
        - Что отсюда так просто не уехать. Или вообще не уехать.
        - Что-то здесь не так. Почему вы не возмущаетесь, не злитесь, не обвиняете меня во лжи?
        - Глупость все это, - вяло сказал Вова.
        - Вы что, сирота? У вас кто-нибудь остался в вашем Париже?
        Вова разлил водку, закурил. There’s a world going on underground, - торжествовал Вэйтс.
        - Я не из Парижа. Я из Питера.
        - Угу, - кивнула Марья, - и как здесь оказались?
        Вова засмеялся, - знаете, даже не сформулировать. Если в двух словах, то меня похитил призрак Нечаева и привез сюда.
        - Зачем?
        - Не знаю.
        - Это все-таки не объясняет вашего спокойствия.
        - Почему? Объясняет. Я особенно и не рассчитывал, что все будет вот так здорово.
        - В каком смысле «здорово»? О чем вы?
        - Я сидел в тюрьме. И не рассчитывал, что вот так запросто, за красивые глаза, мне организуют побег. Я был прав. Никакого побега не было, просто камера теперь побольше. Да и вообще, может, все это мои бредовые видения. Очень может быть. Вчера здесь была зима 19-го века, а сейчас - весна 21-го. Похоже на бессвязный бред.
        Марья, страшно пораженная этой мыслью, глядела на него во все глаза.
        - Я не продукт вашего бреда. Я существую. Я уверена, что существую.
        - Да, конечно. Простите, глупо ляпнул.
        - Чушь какая-то, - Марья тряхнула головой, - за что вы сидели?
        - Ни за что, - привычно брякнул Вова.
        Замолчали. London bridge is falling down, - равнодушно хрипел Вэйтс. Они молча пили, дымили сигаретами, любезно двигая друг другу пепельницу и все глядели в медленно темнеющее небо за окном. Но, не успев еще совсем спрятаться в темноту, начало светлеть - будто медленно, по капле, размывали краску. В саду запели птицы.
        - Я иду спать, - наконец сказала Марья и отвернулась от окна, - можете оставаться здесь. Обустраивайтесь сами.
        - Спасибо, - кивнул Вова.
        Обустраивать было нечего. Он вытряхнул пепельницу, допил водку. Выключил магнитофон. Стянул носки, расстегнул рубашку и, укрывшись в пальто, лег прямо на стол. За окном алел восток.
        А когда он проснулся, в черное стекло бились мириады хрупких ледяных камикадзе, и выл под крышей ветер, а на столе горела керосиновая лампа, и сидел, глядя прямо на него, усатый бледный мужчина в старинной одежде.
        - Доброе утро.
        - Доброе, - кивнул Вова, - вы так и смотрели на меня всю ночь?
        - Нет.
        - Скоро этот город сгорит. Сгорит на хер, - с непонятным злобным удовлетворением сказал Вова.
        Нечаев пожал плечами.
        За окном заливисто заржала лошадь, послышался грохот чего-то падающего. Вова сел на кровати, отыскал носки, и, отчего-то смущаясь и злясь на себя за это смущение, натянул их.
        - Что вам нужно? - враждебно спросил он.
        - Вы знаете, что в городе происходят убийства?
        - А мне-то что?
        - Да ничего, - сказал Нечаев и вдруг весело улыбнулся, - разве что в народе ходят слухи, что девок, мол, баре губят. А начало убийств совпадает с вашим приездом.
        - Что вам от меня нужно? - устало спросил Вова. Во вчерашнюю весну и маленький, по-своему красивый городок под сенью красных флюгеров уже не верилось.
        - Пойдемте завтракать, - сказал Нечаев.
        На завтрак были поданы сушки и чай. Сидели в кухоньке; печь дышала густым, смоляным теплом. Вове вспомнился вчерашний - позавчерашний? - танец Марфы.
        - Скажите, эта старуха, кто она?
        - Марфа? Бывшая кормилица Евгения Ольницкого. Голубка дряхлая твоя.
        - Она в самом деле сумасшедшая?
        Нечаев как будто задумался. Пожал плечами, - не знаю. Для вас - да. Для меня, пожалуй, тоже, хоть и не совсем. А для кого-то - нет. А что вам задело?
        - Есть дело. Мы с ней в одном доме живем, откуда я знаю, что ей в голову придет?
        - Она вполне безобидна, - засмеялся Нечаев, - понаблюдайте за ней, сами убедитесь.
        - Посмотрим, - неопределенно согласился Вова, - так что там с убийствами? Я видел вчера утопленницу.
        - Первая жертва, - кивнул Нечаев, - только никакая она не утопленница, имейте в виду. А сегодня утром нашли еще одну.
        - Опять там? В проруби возле сада?
        - Нет. Но тоже недалеко от вас, на заднем дворе кабака.
        Вова, мучимый неясными подозрениями, глядел белое, будто присыпанное мукой, лицо Нечаева.
        - И что же?
        - Да ничего. Так, делюсь светскими новостями.
        Вова глядел на него, не решаясь высказать свои чувства.
        - Да не нервничайте вы так, - снова засмеялся Нечаев (уж очень он был весел сегодня), - вам не о чем беспокоиться. Способ убийства явно изобличает преступника. Вы же вне подозрений.
        - А кто под подозрением?
        - Для кого как, - лукаво улыбнулся Нечаев и его белые щеки пошли складками, - да, вы же курите? Держите пока, на первое время, - он протянул Вове засаленный кисет и темную деревянную трубку, - осваивайте. Я пойду, пора.
        - Спасибо.
        Вова в одиночестве допил чай, налил себе еще стакан, со второй попытки раскурил трубку. Могут они обвинить его в этих убийствах? Вчера он весь день провел в кабаке, его видели. Весь вопрос в том, когда девушка утонула. С чего они вообще взяли, что это убийство? Ах да, она же была раздета.
        Может быть, для того Нечаев и привез его сюда - из одной тюрьмы в другую. Прикрыть кого-то, прикрыть себя. Или даже не так. Выставить его убийцей, распустить эти гнусные слухи - но так, чтобы его нельзя было осудить. И тогда разгневанный пристрастным судом народ подымется на революцию. Бред? Да кто его знает.
        Скрипнула дверь. Вова оглянулся и уперся взглядом в блестящие пуговицы Марфы. Широкое смуглое лицо казалось нечистым, сивые волосы расчесаны волосок к волоску, как у куклы.
        - Здравствуйте.
        Марфа молча прошла мимо, чуть дернув плечом - может быть, качестве приветствия - и скрылась за занавеской.
        Вова, смущенный, как часто бывают смущены люди чужой грубостью, отвернулся к заледеневшему окошку. По кухоньке стлался сизый дым - ах, с каким наслаждением он курил!
        - Марфа! - не без внутренней робости крикнул Вова, - водки!
        Из-за занавеси послышался сухой кхекающий звук - будто кошка кашляет. Звук повторился, сдвинулась серая ткань и Марфа молча сунула ему в руку тяжелую бутыль, заткнутую тряпицей. Вова прихватил со стола кружку и, довольный, пошел наверх.
        У себя он запалил свечной огарок, отогрел им заледеневшее стекло и устроился на подоконнике. Раскурил трубку, выпил водки и принялся за наблюдение. Пункт был выбран удачно: виден был вчерашний кабак, из трубы которого вился утренний дымок, спускающийся к реке сад, стоптанный снег дороги, бегущий куда-то вдаль экипаж (изо рта лошадей вырывались клубы пара). Тропинка от флигеля к калитке уже натоптана и вчерашние Вовины следы - вниз к реке и обратно - еще не замело.
        Город был странно безлюден: копошились у губернаторского особняка крохотные приземистые фигурки, закончили свое невнятное дело, исчезли - и все погрузилось в недвижную белую пустоту. Странно одинокие на просторных заснеженных улицах, собрались к холодному полудню у кабака давешние бородачи, юркнули в черную нору - и снова тишь и безлюдье. Проскакал, стуча по мосту копытами, всадник и понесся дальше, к центру города; быстрыми злыми шагами, поминутно проваливаясь в снег, прошел высокий юноша с длинными волосами - не то семинарист, не то нигилист. Вот и все, а недолгий зимний день уже синел, небо наливалось темным цветом и прозрачное солнце заволокло снежными хлопьями.
        Дверь флигелька распахнулась, невысокая широкая фигурка споро двинулась к калитке. Вова соскочил с подоконника и бросился вниз по лестнице. Он натянул пальто, пихнул в карман бутыль, обернул горло пледом и выскочил за дверь. Ветер метнул в лицо пригоршню снежных хлопьев, на секунду ослепил, но впереди раздался металлический вой калитки и Вова бросился на звук.
        Кружилась, морочила белым водоворотом снежная вьюга. Приземистая плотная фигурка, черневшая старым мужским зипуном, быстрыми маленькими шажками неслась вперед. Вова, проваливаясь в снег чуть не по колено, и напряженно вглядываясь в снежную круговерть, не отставал.
        Шли будто по пустыне - ни домов, ни людей, ни экипажей - ничего кругом не было, только черное небо сквозь белый снег.
        Но вот метель поутихла, и Вова обнаружил, что они на кладбище. Высокие корявые липы приостановили снегопад, деревянные кресты сырели в неподвижных сугробах. Кое-где были видны полузаметенные цепочки следов: больше птичьих, но и человечьих тоже.
        Марфа все так же легко шла вперед. Вова, выждав немного, двинулся следом. Мягко похрупывал снежок, весело чирикали нарядные красногрудые снегири.
        Кажется, они подошли к привилегированной части некрополя. Надгробия, кресты, склеп - все здесь было уже не из дерева, а из ноздреватого серого камня. Впереди стояла невысокая часовенка с черным железным крестом, производящее впечатление давно брошенной.
        Марфа остановилась у группы невысоких, завязших в снегу надгробий, перекрестилась и неожиданно упала на колени. Вова, прижавшись к оледенелой коре, укрывался за покрытой рубцами и наростами, будто иссеченной топором, липой. Будто из далекой дали, на самой периферии слуха слышались чистые голоса птиц.
        Марфа не дигалась и заскучавший и уставший Вова продолжал наблюдение только потому, что любопытно ему было узнать, на чьи могилы пришла старуха. Марфа повалилась на землю, подтянула колени к груди. Вова с ужасом и смущением глядел на эту сцену. Ему хотелось отвернуться и уйти, но что-то - быть может, просто инерция собственных действий? - держало его.
        Послышался давешний кхекающий звук. Это она так плачет, - вдруг сообразил Вова.
        Он отпрянул от липы, попятился назад и готов уж был тихо убраться отсюда подальше, как Марфа, наверное, потревоженная хрустом снега, оглянулась и проворно вскочила на ноги.
        Какое-то время они глядели друг на друга и Вова, нелепо надеющийся, что остался неузнанным, бросился прочь.
        - Стой, стой ты! - крикнула старуха. Несчастный Вова покорно пошел обратно.
        - Следил за мной? - уперевшись в него требовательным взглядом, спросила Марфа.
        Вова молчал.
        - Думаешь, я сумасшедшая? Это ты сумасшедший, дурак. Ты кто?
        - Я Евгений Ольницкий, - как мог твердо ответил Вова.
        Марфа по-старушечьи засмеялась: сухоньким, трескучим пересмешком, с какой-то истеричной хрипотцой в глубине.
        - Погляди-кось на себя родимого, если так.
        Она отошла в сторону, указав рукой на крайнее надгробие.
        «Евгений Васильевич Ольницкий, 1841 - 1841», - ничего не понимая, прочел Вова.
        - Вот ты кто! - тыкала его в бок, смеялась старуха.
        - Что… Что это? Вы знали?
        - Знала, знала, - довольно кивнула Марфа, - ты ведь совсем не первый такой, не первый самозванец. Все спят, никто не понимает. Только я и он, только я и он, а все спят.
        - Почему вы не скажите правду?
        - Говорю же, мертвый город. Говори - не говори, не услышат.
        - Ну, тогда мне нечего стыдиться. Я самозванец, и ты - пособница, - злобно сказал Вова.
        Марфа зашлась в кхекающем кашле-плаче, будто задыхалась, - не видишь ты… Он бес, он всех окрутил, всех запутал. Но я-то еще живая, я помню, сколько раз это было.
        - Что было?
        - Все. Все это уже много раз было, и всегда все повторялось и опять так будет, до самого Страшного Суда.
        - Как будет? О чем вы вообще?
        - А тебе-то что? Живи, ешь-пей, все одно сгоришь, сгоришь в адском пламени.
        Она снова закхекала, из глаз полились темные слезы. Вова, дрожащий - то ли от страха, то ли от стыда, то ли от злости - повернулся и пошел прочь.
        Снежный буран мел ему в лицо, жадно хрупал под ногами ломкий наст, подвывал ветер и еще далеко-далеко будто бы играли на гармони. Вова шел, не разбирая дороги, и на ходу прикладывался к бутылке, обжигая губы холодом и водкой.
        Изможденный, трезвый только от холода, он кое-как добрел до дома. Разделся, сбросив сырую одежду на пыльный пол, завернулся в одеяло. Залпом допил печально поплескивающие остатки водки.
        Нервный огонек свечи чуть разгонял темноту, и лежащая на столе трубка то исчезала, то проявлялась снова. В животе у Вовы сосало, но спускаться на кухню было лень, к тому же - Марфа, а он не хотел ее сейчас видеть. Вскоре он заснул.

        - Проснитесь! Да вставайте же!
        Вова тяжело заворочался, как всякий человек, накануне выпивший много водки и проведший ночь на столе, разом почувствовал слабость и ломоту в каждой мышце, и неприятную круговерть в голове и желудке.
        - Вставайте уже!
        Вова рывком сел. Перед ним стояла пытающаяся выглядеть рассерженной девушка с электрическим чайником в одной руке и кружкой, из которой свисал ярлычек чайного пакетика, в другой.
        - Что? - спросил ничего не понимающий Вова.
        - Как «что»? Вы весь стол заняли!
        Вова полуслез-полусвалился со стола. Девушка включила чайник и, кажется, сменив гнев на милость, спросила, - хотите чаю?
        Вова подумал.
        - Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством, но я хотел бы пива.
        - Это, между прочим, музей-усадьба. Здесь не похмеляются.
        Вова сгорбился на стуле. «Бред какой-то», - подумал он.
        - Водку пьют, но не похмеляются?
        - Не похмеляются, - отрезала девушка, - хотите чаю?
        - Хочу, да. Где можно умыться?
        - Раковина у вас за спиной.
        Вова стянул рубашку, обнажив отросшее за время ареста бледное брюшко, и сунул обритую голову под струю холодной воды. Давненько он не чувствовал такого отвращения к себе и миру.
        - Скажите, какое сегодня число?
        - 14-е марта, - не оборачиваясь, ответила девушка.
        - А познакомились мы с вами?
        - Вчера.
        - То есть вчера мы пили, прошла ночь, и вот сейчас утро?
        - Да. Вы что, страдаете провалами в памяти? - она обернулась от стола и смотрела на него. Вове под этим взглядом было неуютно и хотелось одеться.
        - Скорее наоборот, - усмехнулся он, накинул рубашку и застегнул пару пуговиц, - или мне приснился очень длинный сон. Длиной в целый день.
        - И что вам снилось? - она протянула ему дымящуюся кружку.
        - Много чего. 19-й век мне снился.
        - Интересно, - сказала она таким тоном, будто оценивала замысел его романа.
        Вова сделал глоток обжигающего чая, осторожно сел, окинул равнодушным взглядом бывшую дворницкую.
        - Мне нужно на кладбище. Можете меня проводить?
        - Провожу, - улыбнулась смотрительница, - а что? Вам приснился клад на городском кладбище?
        - Не совсем, - Вова жестом спросил разрешения и достал из пачки тонкую сигарету, - давайте на ты.
        - Давай. Только я забыла, как тебя зовут.
        - Вова, а тебя…
        - Маша. Так вот, если тебе и правда приснилось городское кладбище 19-го века, то идти на наше бессмысленно.
        - Я понимаю, но…
        - Я не об этом, - перебила Марья, - старое кладбище было снесено в 20-е. Сейчас на его месте стоит мэрия.
        - Ничего себе выбор, - сказал Вова и вспомнил серый конструктивистский куб.
        Марья пожала плечами.
        - Тогда пойдемте в мэрию. Буду искать работу.
        - Все-таки вы слишком легко с этим смирились. Подозрительно легко.
        - Давайте вечером поговорим. И давай на ты.
        - Окей.
        В мэрии, как выяснилось, имелся целый отдел «по трудоустройству вновь прибывших граждан».
        - Что значит «вновь прибывших»? - спросил Вова.
        - Не знаю. Просто так написано. Пошли.
        Белые стены, окно, сверкающее так, что сквозь него ничего не было видно, стол, заваленный разного рода пошлыми безделушками. За столом сидела девица в круглых очках в черной пластиковой оправе.
        - Здравствуйте.
        - Здравствуйте. Я недавно прибыл в город и вот… решил остаться.
        - Ищете работу?
        - Да.
        - Есть три вакансии: водителя трамвая, дворника и главы отдела безопасности и правопорядка, - деловито затараторила конторщица.
        - Эм… А вакансия водителя трамвая с обучением?
        - Нет. Нужно образование.
        - Образования у меня нет. Значит, или дворник, или глава отдела по…
        - Безопасности и правопорядку, - сказала девица, поправила очки на носу и вздохнула, - вакансия дворника, в принципе, фиктивная.
        - В каком смысле?
        - Дворников хватает. Но вновь прибывших нужно как-то устраивать, поэтому вам назначат в качестве района ответственности, например, вашу собственную квартиру. Вы же дома у себя убираетесь? - сочла нужным она спросить у бритого налысо и заметно похмельного Вовы.
        - Да.
        - Вот и будет убираться и получать потихоньку зарплату.
        - И какова зарплата?
        - Эм… - девица покраснела и натужно зашуршала бумагами, - сейчас посмотрю.
        - Я смотрительница музея-усадьбы Ольницких, - вмешалась Марья, - мне необходим помощник. Сад необходимо вычистить, в особняке - разобрать завалы. А там, между прочим, дубовые шкафы. Я с этим физически не справлюсь.
        Девица устало вздохнула и приготовилась спорить.
        - Без помощника мне не начать свою работу, - сказала Марья, - а мне мэр лично гарантировал возможность работы по специальности.
        Девица вздохнула обреченно. Она, верно, могла вздохами выражать любое чувство и даже достаточно сложные абстрактные понятия.
        Она еще пошуршала бумагами, набрала короткий, в три цифры, номер.
        - Алло. Сергей Геннальевич (Вова вздрогнул), здравствуйте. Тут просят увеличить штат музея-заповедника, просят по…
        Тут ее, кажется, перебили.
        - Да, музея-усадьбы. Хорошо. Сколько положить окладу?
        - Хорошо. А если…
        - Все понятно. До свидания.
        Девица вернулась к ним, - паспорт при себе?
        - Нет. Остался… там.
        - Понятно. Ладно, потом выдадим. Оформим вас помощником смотрителя, - она издала короткий неодобрительный полувздох, - оклад десять тысяч. У нас это много.
        Вова кивнул. Зарплата его не слишком волновала.
        - Удостоверение вам выдаст, - девица дернула подбородком в сторону Марьи, - непосредственный руководитель. Держите карточку. Оформление сегодня, значит, зарплата через месяц. По поводу паспорта зайдите в паспортный стол.

        - Это правда? Насчет дубовых шкафов? - спросил Вова, когда они вышли в коридор.
        - Отчасти.
        - Все равно спасибо.
        - Да не за что. Пошли отсюда.
        - А паспортный стол?
        - Ерунда. Я до сих пор без документов живу, и ничего.
        На улице сияло свежей голубизной весеннее небо, бодро чирикали быстрые воробьи, мокрый асфальт пригревало маленькое пушистое солнце.
        Вова глубоко вздохнул сырой, холодный воздух.
        - Мэра зовут Сергей Геннадьевич?
        - Да.
        - А фамилия?
        - Не знаю, - Марья достала сигареты, они закурили, - не хочу о нем говорить.
        - Окей, - пожал плечами Вова.
        - Пошли домой, - сказала Марья, - теперь можно и пива попить.

        Сейчас, в чистом дневном свете, дворницкая выглядела печально и пусто. В углах и под столом скопилась пыль, из-под кухонного шкафа выглядывал какой-то ветхий исцветший журнал, в белой жестяной раковине одиноко жил маленький черный паучок (Марья прозвала его Сартром).
        На столе дымилась яичница и стояли две запотевшие бутылки с пивом, но ни пить, ни есть не хотелось.
        - Так зачем тебе нужно было на кладбище?
        - Долгая история.
        - Придется рассказать. Черт его знает, вдруг ты маньяк-убийца, а я пригласила тебя в свой дом.
        - Ох, - вздохнул Вова, - даже не знаю, как начать… Я сидел в тюрьме, в Петербургских Крестах. По сфабрикованному, прошу заметить, обвинению.
        - Обвинению в чем? - улыбнулась Марья.
        - В поджоге районной администрации.
        - Так. Это интересно, - кивнула девушка.
        - Кому как, - пожал плечами Вова, - да. В общем, следствие затягивалось, прошло полгода. Наконец начался суд и дело стало разваливаться. Я уж было воспрял духом, но мне весьма прозрачно намекнули, что оправдывать меня все равно никто не собирается, а мое упрямство просто заставляет в конце концов дать мне реальный срок. К тому времени я сидел уже год, стояла страшная жара…
        - Подожди, это в каком году было?
        - В этом. То есть осень-зима 2009-го, весна-лето 2010-го.
        - Но лето еще не наступило! Сейчас - март 2010-го!
        - Да? - не слишком удивился Вова, - да, со временем тут какая-то неувязка. Погоди! Это значит, что сейчас где-то в Питере, в Крестах, я сижу в тюремной камере.
        Марья подумала, - получается, да.
        - Охренеть, - сказал Вова. Марья открыла пиво, они выпили по глотку. Быстрыми струйками полетел к беленому потолку дым тонких сигарет.
        - Да… Все-таки это очень необычно. Так вот, я сидел уже долго и тут окончательно рухнула надежда выйти из зала суда. К тому же стояла - то есть будет стоять - страшная жара. Короче, мне начал являться призрак Нечаева. Предлагал устроить побег в в экологически чистый, благополучный городок с развитой инфраструктурой. То есть к вам.
        - Как он выглядел?
        - Кто?
        - Нечаев.
        - Никак. Знаешь, в облаках или в складках на одеяле можно иногда увидеть человеческое лицо… Вот так и он, просто очертания лица, которые ты вдруг - и видишь.
        - Да… - задумчиво протянула Марья, - вообще-то похоже на правду.
        - В смысле?
        - Ну, ты не повторяешься. Когда врешь, легче не выдумывать все самому, а использовать кусочки правды и чужих сочинений, - она махнула рукой, - ну, ты понял.
        - А, ну да. Я уж думал… Так я оказался здесь. Но это еще не все. Каждую ночь… Нет, когда я засыпаю там, я оказываюсь здесь. И это не сон, потому что я верю, что ты - настоящая.
        - Спасибо, - польщено улыбнулась Марья.
        - Но и там тоже не сон, потому что… Не знаю, потому что из Питера меня привезли туда. И только потом, заснув, я впервые оказался здесь.
        - Да где «там»-то?
        - В Крайске. Только в 19-м веке. В одной из зим девятнадцатого века.
        - Ничего себе. А числа совпадают?
        - В смысле?
        - Ну, там ты ложишься, скажем, 5-го, и просыпаешься 6-го? Или и правда проходит целый день?
        - Пока не проверил. Но здесь числа сходятся и там, думаю, тоже. Весь день там здесь укладывается в один сон.
        - И тебе приснилось что-то на кладбище.
        - Это не сон, даже не похоже.
        - Да я поняла, просто так сказала.
        - Ну да. Мне нужно было посмотреть одну могилу.
        - Чью?
        - Евгения Васильевича Ольницкого. Того самого, которым я представлялся.
        И Вова пересказал всю свою Крайскую историю. И о Марфе, и о Нечаеве, и о предположительно сумасшедшем Прыжове и нервном юноше, об убийствах, о себе самом, оказавшемся в шатком положении мертвого самозванца.
        - Да. Во-первых, очевидно, Нечаеву зачем-то нужен Ольницкий. Пусть даже и фальшивый. Для того он тебя и привез.
        - Зачем?
        - Пока неизвестно. Может быть, ты и прав. Может, он хочет обвинить тебя в убийствах и разжечь гнев черни.
        Вова поморщился - не любил он это слово.
        - А может быть, интрига еще тоньше. Знаешь, в древние времена у многих народов был обычай. Настоящий правитель на какое-то время отстранялся от власти и почестей, а на его роль выбирался какой-нибудь безвестный бродяга. Он жил какое-то время в неге и роскоши, пользуясь всеми царскими привилегиями, а потом его приносили в жертву богам. Это делалось, во-первых, для мистического обновления народа и государства, а во-вторых, должно было обмануть смерть и спрятать от нее настоящего царя.
        - Жутковато, - сказал Вова.
        - Да. Тебе нужно подружиться с Марфой. Она говорит, это уже много раз было…
        - Она сумасшедшая.
        - В контексте твоей истории - нет. И потом, она, наверное, сильно запугана Нечаевым.
        Вова выпил пива, глубоко затянулся и выпустил дым в потолок. Попытался собраться с мыслями.
        - Нет, не похоже на то. Ее вряд ли легко запугать. Какая-то власть над старухой у него есть, конечно. Но дело тут не в страхе. Не знаю, может..
        - Попробуй поговорить с ней.
        - Попробую, конечно.
        Маша встала, вытряхнула пепельницу, - чего не ешь, остывает.
        - А ты чего не ешь?
        - Не хочется.
        Помолчали немного; за окном засвистала какая-то птица и резко замолкла.
        - Пошли на реку, - предложил Вова.
        - Там сейчас неуютно. Ледоход… Даже не знаю, как сказать. Чересчур дикий и величественный пейзаж. Совершенно не нуждающийся в человеке.
        Вова промолчал. Солнце зашло за облака и в комнате потемнело, пастелевые, светлые тона налились пепельной серостью. Где-то в саду с влажным хрустом осел сугроб.
        - Давай лучше возьмем еще пива и посмотрим что-нибудь. Кстати, как у тебя с похмельем?
        - Нормально, - удивился Вова, - голова болит, слабость и озноб, жалость к миру и отвращение к себе. Или наоборот.
        - А эти твои переходы из века в века? Не влияют?
        - Не влияют. Я же говорю, целый день здесь - просто сон там. И наоборот. К тому же там я тоже пью, так что в любом случае просыпаюсь с похмелья.
        - Ясно, - кивнула Марья.
        - Почему ты спросила?
        - Да так, - невесело улыбнулась смотрительница, - можно было попытаться проверить, что на самом деле сон, а что нет.
        Вова с тревогой и жалостью посмотрел на нее. Девушка зябко обхватила себя за плечи. На шее под тонкой нежной кожей синели струйки вен.
        - Успокойся ты. Ты настоящая, я уверен.
        Марья фыркнула, - это твое «я уверен» совсем не добавляет уверенности.
        Она сунула в карманы сигареты, кошелек и ключи. Сумочки у нее не было, - пошли уже.

        У магазина, как водится, толпились алкоголики. Один из них - с львиной гривой черных сальных волос и странным синеватым румянцем на малиновом лице, сосредоточенно застегивал грязный пиджак и вполголоса напевал: «Эй-ой, да конь мой вороной! Эй-ой, да обрез стальной! Эй! Ой!» Больше он ничего не пел, только повторял эти строчки, а голос у него для мужественной песни был совсем неподходящий: плаксивый, с сентиментальными бабьими нотками.
        Двое других спорили над сканвордом.
        - Горный лев - это, бл*дь, кугуар.
        - Дурак или чо? - заходился другой, - ягуар есть, а кугуара нету.
        - Чо, не веришь? Я в свое время на биофак поступал!
        - Поступил?
        - Нет.
        - Ну и о чем речь тогда?
        Услышав кусок бесконечного спора, Вова резко повернулся к пьяницам.
        - Что? - спросила Марья.
        - Здесь есть вузы?
        - Нет.
        - Тогда нужно с ними поговорить.
        Марья пожала плечами, а Вова направился к мужчинам.
        - Вы поступали на биофак? - спросил он обоих, не зная, к кому обращаться.
        - А что? - подозрительно отвечал светловолосый, с густыми грязными усами. Его собеседник лишь скептически улыбался.
        - Тоже хочу поступить. Ищу репетитора, - нашелся Вова.
        Усатый обиженно заморгал, второй издевательски расхохотался. Кажется, Вовины слова приняли за шутку.
        - Вы где поступали?
        - Не твое дело, - наконец выбрал линию поведения усач, - иди, иди отсюда.
        - Проваливай, - поддержал товарища бритый, но при этом дружелюбно подмигнул Вове.
        Не умея, да и несколько опасаясь навязываться, Вова вернулся к Марье.
        - Ну что?
        - Ничего. Они не захотели разговаривать.
        - Кто бы мог подумать.
        Вова вздохнул.
        - Забей ты. Все это бессмысленно, все эти расследования. Отсюда не сбежать. И потом…
        - Что?
        - Будешь что-то искать, докапываться, - она в свою очередь вздохнула, - придется разговаривать с мэром.
        Вова промолчал.
        В магазине таинственно посверкивали темным стеклом ужасающе дешевые вина и портвейны, густым, средневековым коричневым светилось толстобокое пиво, кричали, как умирающие в муках, яркие коктейльные банки. А на фоне всего этого причудливого великолепия громоздилась обтянутая красным шерстяным свитером буйнокудрая женщина в самом расцвете сил. Щеки ее пылали румянцем, глаза светились зеленью, и когда она говорила, видно было, как в темной пещере рта тускло светится золото.
        - Шесть «Сибирского», пожалуйста, - деликатно оттеснив от прилавка Вову, сказала Марья.
        Продавщица сверкнула глазами и, ничего не отвечав, повернулась к полкам.
        - С вас 120 рублей.
        - Оно же по тридцать, - доставая кошелек, ответила благоразумная Марья, - получается, сто восемьдесят.
        - Скидка, - загадочно отвечала продавщица и во рту у нее сверкнуло золото.
        - Спасибо.
        Продавщица промолчала, с невозмутимостью божества наблюдая, как Вова складывает бутылки в полиэтиленовый пакет.
        Когда они вышли на улицу, из давешних алкашей присутствовал только один - тот самый бритый противник неудавшегося биолога. Он стоял, прислонившись к стене и запрокинув бледное худое лицо к солнцу. В пальцах у него истлевала сигарета и черная кожаная куртка была осыпана пеплом.
        - Вы этому усачу не верьте, - сказал он, когда Вова с Марьей проходили мимо, - никуда он не поступал и вообще всю жизнь в Крайске прожил.
        - Провокатор, - презрительно заключил свою речь худой бледный человек в черной кожанке и, сплюнув, быстро пошел прочь, так что Вова с Марьей не успели ничего ответить на этот неожиданный совет.
        - И что это было? - спросил Вова.
        - А кто его знает, - весело ответила Марья, - это Крайск, детка.
        Вова рассмеялся и они пошли, оставляя за спиной длинные тени, навстречу теплому вечернему солнцу.

        Проснулся Вова с одной мыслью: Как так вышло, что смотреть они решили «Про уродов и людей»? Все-таки совсем неподходящий фильм.
        Вспомнив первые кадры, он поежился. Ну ладно, что поделать. Вова встал с постели, с отвращением обнаружив, что опять спал в одежде.
        Нет, так дальше нельзя, - с неприязнью глядя на темный портрет неизвестного бородача, решил он, - я пусть и самозваный, но помещик. Да и вообще так жить нельзя.
        - Марфа! - крикнул он во всю мочь.
        Тишина, только поскрипывает под январской вьюгой старый деревянный дом. Окна слепые от снега, только медная лампа нездоровым оранжевым заливает комнатку, смешиваясь по углам с жирной темнотой.
        - Марфа! - еще раз крикнул Вова, холодея от тоски.
        Тишина. Щурится неизвестный бородач с выраженными монгольскими скулами.
        - Марфа!
        Тишина, но… Вот поскрипывает лестница, вот шаркают по коридору маленькие частые шаги. Тук-тук-тук - стучится Марфа в дверь. Звук такой, что Вове представляется, что она стучит не рукой, а костью, туго обтянутой потемневшей кожей культей.
        - Входи.
        Темнолицая, сгорбленная старуха, вся в каких-то бесформенных многослойных одежках, входит.
        - Доброе утро, - уже безо всякой барскости, а твердо, как с равным, как с врагом, чью силу ты знаешь, а в своей не уверен, начал Вова, - во-первых, мне нужна сменная одежда и белье. Белье обязательно!
        Марфа бессмысленно глядела на него круглыми черными глазами.
        Вова на миг запнулся, собрался с силами и продолжил, - во-вторых, чей это портрет? На двери, у вас за спиной.
        Марфа улыбнулась темной щелью рта, моргнула и заскрипела в ответ, - это вашего батюшки портрет. Как же вы не признали-то…
        Она захихикала; двигалась при этом только челюсть, механически качаясь на шарнирах. Звук был неестественный, будто у дешевой куклы. Отсмеявшись, Марфа неожиданно добавила, - белье принесу, подожди.
        И ушла в черный провал раскрытой двери, все покачивая маленькой головой с расчесанными волосок к волоску сивыми прядями.
        Вова перевел дух. Неудобно, конечно, с папашей получилось. Впрочем, полно, откуда ему знать, что это действительно Василий Ольницкий? Марфа могла и пошутить. Вова поглядел на бородача. Лицо, во всяком случае, не слишком аристократическое. Вот черт, да это же Достоевский! Тот самый знаменитый портрет. Это показалось Вове анахронизмом. Все-таки, к тому времени, как Достоевский прославился, Нечаев уже умирал от голода в Петропавловском равелине. А портрет, надо полагать, прославился еще позже.
        Вова зябко почесался, поглядел на темноту по углам. Лампа моргнула и разгорелась ярче. Заскрипела лестница - возвращалась Марфа.
        - Держи, - она сунула ему в руки желтоватый, сильно пахнущий затхлостью, но, кажется, чистый сверток.
        - Поставьте, пожалуйста, самовар, - стараясь держаться на занятых позициях, сказал Вова, - я хочу с вами позавтракать и поговорить.
        Марфа молча ушла.
        Вова споро переоделся. Белье, виденное им прежде только в исторических кинокартинах - кальсоны с завязками и широкая рубаха с рукавами в три четверти, к тому же довольно ветхое, оказалось впору.
        Вова скептически оглядел себя. «Зато по погоде», - утешился он.
        Прихватив с собой лампу - на лестнице было темно - Вова сошел вниз.
        На кухоньке помаргивала вонючая плошка, красноватым пламенным отблеском сиял толстопузый самовар, дергалось, будто в эпилептическом припадке, пламя крохотного свечного огарка.
        На столе была деревянная миска с нарезанным сыром, серый, ноздреватый хлеб и вчерашние сушки.
        Марфа бестолково хлопотала у закопченных развалин печи.
        Вова сел, поставил лампу посередине стола, залив дергающуюся в тенях комнату ровным оранжевым светом.
        - Чего хотел? - спросила Марфа, повернув к нему темное, широкое лицо.
        - Почему вы помогаете Нечаеву? Почему не расскажете правды?
        Марфа молчала.
        - Вы боитесь его? И зачем вообще Нечаеву нужен самозванец? Вы видите, я с вами вполне откровенен и сам признаю свою неблаговидную роль. Но я ничего не знал о Евгении и ничего ему не должен, а вы были его няней. Вам доверили Евгения Ольницкого родители.
        Марфа, кажется, скрипнула зубами - тягучий, тонкий звук.
        Но Вова решил не сдаваться, - так почему вы ничего не делаете? Даже не пытаетесь?
        - Помолчал бы ты лучше, - веско сказала старуха.
        - Налейте чаю, - после секундной паузы сказал Вова, - я не знаю, как этим пользоваться, - указал он на самовар.
        - Откуда ж ты такой приехал? - усевшись напротив Вовы, спросила Марфа.
        - Издалека. Очень издалека. Оттуда, где таких, как Нечаев, давным-давно казнили и заморили по тюрьмам. Я могу помочь.
        - Не можешь, - проскрипела Марфа, - сколько Нечаеву лет?
        - Не знаю, - удивился вопросу Вова, - лет тридцать, может, чуть больше.
        - Почти угадал, - кивнула старуха, - а мы с ним погодки, я даже позже родилась. Видишь, как он человека заездить-то может. Я теперь не то что в матери - в бабки ему могу сгодиться.
        - Серьезно? - глупо спросил Вова.
        - Серьезно-серьезно, - передразнила Марфа, разливая чай по неуклюжим глиняным кружкам, - серьезней некуда.
        - Я тебе говорила вчера. Он бес, настоящий бес. Вьется, крутит вокруг… И смеешься над ним, а потом в силу входит, берет тебя под горло и ведет, куда ему нужно.
        - И куда ему нужно?
        Марфа молча подвинула ему кружку с чаем, покрутила миску с сушками.
        Вова ловко раскурил трубку.
        - Марфа, есть водка?
        - Есть, - после паузы устало ответила старуха.
        - Принеси, пожалуйста.
        Марфа неприятно хмыкнула и скрылась за занавеской.
        - Те, прежние, тоже пили-гуляли, - сказала она, поставив на стол здоровенную - литра на два, как прикинул Вова - бутыль непривычной формы, - пили-гуляли, пока можно было. Потому можно-то не всегда будет…
        Вова разлил водку по кружкам, двинул одну к Марфе.
        - Не пугай зря. И потом, что ж ты думаешь, я здесь по собственной воле? Думаешь, мне здесь нравится? Самогонку вашу хлебать.
        - А нет? - лихо опрокинув в темное недро глотки сразу пол-кружки, крякнула Марфа, - из грязи да в князи. Усадьба, поместье, фамилия лучшая в городе?
        Вова чуть не засмеялся невеселым смехом.
        - Это все такая чушь, что ты и представить себе не можешь, - сказал он и (просто чтобы попробовать) закусил водку сушкой, - это все неважно. Будет неважно, уже скоро.
        - Вот и он так говорит, - с откровенной неприязнью уперев в Вову круглые черные глаза, сказала Марфа.
        - Не согласна?
        - Нет, - просто ответила Марфа.
        - Тогда зачем помогаешь ему? Почему не объявишь всему городу, что я самозванец?
        Марфа мелкими глоточками допивала самогон.
        - Потому… Потому что это ад мой, наш с ним. Я за трусость свою расплачиваюсь… и еще за кое-что. А он - за гордыню и подлость. И ничего мы менять не должны, потому это наказание наше от Бога.
        Вова оторопел, - то есть я в вашем аду? Каким образом?
        Марфа устало пожала плечами, сгорбившись над рюмкой.
        Посидели сколько-то в тишине. Метнувшись последний раз, умер огонек свечи. Потрескивала еле слышно сгорающим маслом лампа.
        - Можно? - указав на гитару, спросил Вова.
        Марфа чуть дернула сгорбленными острыми плечами - мол, делай, что хочешь.
        Вова взял инструмент, стер ладонью пыль. И заиграл.
        Лунная соната, все то же Bouree, этюды Шопена и Гвитано Гвиницетти (те, что попроще), а под конец - просто забавы ради - «Звезду по имени солнце».
        Марфа сидела равнодушно, не поднимая головы, а когда Вова, усталый и нежный, отнял пальцы от струн и аккуратно положил гитару на лавку, только угрюмо кивнула и после долгой паузы добавила, - хорошо играешь. Не по-нашему.
        Вова промолчал.
        Старуха наконец допила самогон, налила себе новую порцию. Самогон был мутный и как-то густо булькал.
        «Вряд ли удастся ее споить», - подумал Вова, - «Она меня перепьет, если только не жульничать».
        Но едва он подумал о воздержании, как ему страшно захотелось выпить. Ну что мне за дело? Пожар - и пусть пожар. Не уехать - и черт с ним. Нас и здесь неплохо кормят.
        И Вова залпом допил самогон, на секунду пронизавший все тело жаркими алыми искрами. И налил себе еще.
        - Что ты можешь против Нечаева? - вдруг спросила Марфа.
        - Не знаю. Но кое-что могу, это точно.
        Марфа моргнула круглым черным глазом, хрипло захихикала (в темной беззубой пасти мелькал красный язык).
        - Ничего не можешь. Ты для него кукла, игрушка.
        - А ты?
        - Я тоже, - хихикала Марфа, а по смуглому лицу забежали страшные, похожие на червоточины, складки, - только я игрушка получше. Поинтереснее. Ты как кукла девчачья. Голову оторви и выбрось. А я вроде деревянной лошадки. Меня долго ломать можно.
        - Уже сломал? Или еще доламывает? - после вялой паузы, с оскорбительной скучающей интонацией спросил Вова. Ему неприятно было так говорить - но что-то подсказывало, что только так можно пробудить в Марфе отклик, заставить ее говорить.
        Но старуха просто заплакала: темные струйки текли по широкому смуглому лицу, она вся тряслась в кашляющих, сухих всхлипываниях.
        - Бар, говоришь, не будет… (хек-хек-хек) Всегда будут, и были всегда. Я малая не такая была, красивая… (хек-хек-хек-хек) Девкой здесь была в услужении. Барин, Василий Олегович, меня приблизил. Красой величал (хек-хек-хик-хик-хик), зер щон, говорит. Енфант, говорит. Я глупая была, мне едва пятнадцать лет минуло. (хек… хек) А когда понесла, он младенчика моего, сыночка нашего, утопил. Как кутенка. Сбросил в прорубь и все. Похоронить не дал по-человечески… А уж как я молила, в ноги падала… Предрассудки говорит. И смеется; много он смеялся, Василий Олегович, знал свою красу: только улыбнется и любая девка или хоть благородного сословия тут же как кошка драная перед ним. Только меня так уж не зачаровать было. А тут и барыня как раз родила. Евгенюшку, господи помилуй, - последние слова Марфа произнесла с каким-то первобытным ужасом, и зарыдала.
        Вова, с тяжелым чувством слушающий рассказ, не знал, что теперь сказать и надо ли вообще что-то говорить. Но и молча сидеть было невыносимо.
        За окном посвистывала поземка, с чуть слышным скрипом бились в ледяное окно мелкие сухие снежинки, потрескивали дрова в закопченной полуразваленной (или не до конца сложенной) печи. Помаргивала (видать, кончалось масло) медная лампа на столе. Вова разлил самогон, выпил, подвинул Марфе кружку. Откинулся к стене, медленными, неловкими движениями набил трубку, закурил.
        Марфа все всхлипывала, но сидела прямо, не склоняя ни головы, ни плеч в обычной позе плачущего, и Вова старался не видеть направленных прямо на него круглых черных глаз, непрерывно истекающих серыми какими-то слезами.
        Наконец Марфа икнула, резким, птичьим движением схватила со стола кружку и, опрокинув голову, нервически подрагивая жилками на горле, выпила.
        Вова молчал.
        - Ну, так вот, - уже спокойно, даже равнодушно продолжила Марфа, - барыня родила и мы всем двором в деревню поехали. И меня взяли. Кормилицей, говорит, будешь. Вот, говорит, как удачно совпало, - Марфа снова захихикала, но быстро успокоила себя глотком самогона, - Не выдержала я, - вздохнула она, - Не стерпела такой обиды… Да и кричал он, Евгенюшка. Мне бы тогда одной посидеть, Богу помолиться, может, по-другому повернулось бы, - она икнула, сделала маленький глоточек самогону, махнула сухой ручкой, - помню, лето стояло. В детской светло, золотисто. И он кричит. На весь мир кричит, ненавистный, душу мне топчет. Я как не своя была, будто вихрем закруженная. Подушку схватила, душу ребеночка и будто нет ничего кругом: ни впереди, ни сзади, ни справа, ни слева. А как очнулась, глянула в окно - батюшки! - там гимназист стоит, смотрит. Назавтра подошел ко мне, говорит: «Я вас, Марфа, начал уважать». Я и не поняла сначала ничего, а как сообразила, закричала на него, заплакала. А он и говорит так доверительно: «Я всю вашу историю знаю и вам сочувствую. Я и сам байстрюк - отец-то дворянин, а мать такая же
девка дворовая. Я вас не выдам». Тут я пуще прежнего разрыдалась. Он и ушел. Потом вызнала: Нечаевы гостили тогда у барина. И сын с ними был, пятнадцати годков и, точно, гимназист. И слухи вправду такие ходили, будто девка дворовая его барину родила… Младенчика похоронили - чуть не тайком - все ж чувствовал старый барин, что нечисто что-то тут. Но и свою вину тоже знал, понял, что заигрался, полез, куда уж лезть нельзя.
        А года через два Нечаевы снова гостить приехали, и с сыном. Только теперь уж он об уважении не говорил, - едко улыбнулась Марфа.
        - Зачем? Зачем ему все это? - потрясенно спросил Вова.
        - Не знаю, - равнодушно сказала Марфа, - может, и вовсе просто дом ему нужен. Кружком они тут сбираются, а будто бы к Евгенюшке, к барину то есть, в гости. Для того и ты здесь.
        - И все?
        - А ты думал? - засмеялась Марфа, - что ты ему, человечек? У него на все человечек есть, на всякую малость.
        Вова допил самогон, закусил сыром, пытаясь прогнать едкий спиртовой осадок.
        - Где они собираются?
        - В доме, в барских покоях бывших. С флигелька не пройдешь, все двери заколочены.
        - Это ничего, - с неожиданной для самого себя веселостью отвечал Вова, - в окно полезу, опыт есть. Пошли, место покажешь.
        - Пошли, - легко согласилась Марфа.

        Здесь все было по-другому, совсем не так, как в том весеннем, давно покинутом всеми доме, который уже видел Вова. В холодной, промерзлой темноте чуть светился округлый мрамор скульптур. Поблескивал в слабом зимнем свете, пробивающемся меж тяжелых темно-синих штор и драпировок, заиндевелый паркет. Чуть дрожали, нежно позвякивая, огромные стекла в глубоких оконных проемах.
        Они прошли анфиладой одинаковых в темноте просторных комнат, долго шли по узкому черному коридору (на стенах висели два-три портрета, лиц в темноте было не разобрать).
        - Здесь, - сказала Марфа и запалила свечной огарок. В слабом прыгающем свете Вова увидел маленькую темно-красную комнатку. Вдоль стен стояли разномастные стулья и кресла, в углу кушетка, у занавешенного тяжелым черным бархатом окна - секретер и вытертый до набивки, лоснящийся на сгибах и углах диван. Мутно-красные, с неясным темным узором обои отходили от стен и чуть колыхались, будто театральный занавес или водоросли. На полу у секретера валялся оборванный листок бумаги. Вова с воодушевлением подхватил его, но находка оказалась пустышкой. На клочке местной бумаги - плотной, желтоватой - был изображен толстомясый хряк с эрегированным пенисом и головой Прыжова. Шарж был небрежен, но очень выразителен. Вовы посмотрел с обратной стороны - ничего - и отбросил бумажку.
        - Когда они здесь собираются?
        - Когда как, - пожала плечами Марфа и от этого простого человеческого движения, так неожиданного в красной комнатке, пропитанной несбыточными мечтами и страшными фантазиями, на Вову повеяло теплом. Он с симпатией глядел на невысокую крепкую старуху в темных многослойных одеждах и уж за то одно любил ее сейчас, что она была здесь с ним.
        - Когда как, - повторила Марфа, - по вечерам, ближе к ночи уже. Следи в окно. Там одни, - она презрительно усмехнулась, - на лодке приплывают и через сад идут. От тебя видно будет.
        Вова кивнул, - тогда пошли.
        Проходя коридором, Вова попросил Марфу осветить портреты. Лица были ярко-белые, чересчур вытянутые, с животной печалью во влажных глазах.
        - Кто это?
        - Не знаю, - после паузы хмуро ответила Марфа.
        Когда они вышли - через бывшую кухню и бывший черный ход - бледно-оранжевое стылое солнце уже растекалось по черной кромке далекого леса. Закат.
        Марфа глубоко вдохнула морозный воздух.
        - Брось ты это, - неожиданно сказала она.
        - Что?
        - Сам знаешь.
        - Посмотрим, - неопределенно ответил Вова.

        На кухне его разморило. Тяжелый, разомлевший от самогона и обилия впечатлений, Вова грузно клонился к столу, чуть не падая носом в деревянную миску с чересчур жирными щами.
        - Есть-то будешь? - хмуро спросила Марфа.
        После долгой вялой паузы, в которую Вова неповоротливо пережевывал вопрос, он ответил, - нет. Спасибо… Мне надо поспать.
        Марфа равнодушно кивнула.
        Поднявшись к себе в скрипучую, обклеенную ветхими обоями комнатку, Вова запалил огарок, поискал глазами часы. Не нашел. Да и все равно они здесь, наверное, без будильника…
        Он, не раздеваясь, лег на кровать. Надо поспать, но немного, до темноты. И, может, он увидит весну и Марью.
        В комнате было холодно, пахло свечным воском, с двери глядел в какую-то угрюмую даль знаменитый писатель.
        Нет, не то что бы вдаль, - праздно фантазировал Вова, глядя на портрет, - скорее он будто глядит в открытую дверь подвала. В подпол, в тесный чуланчик, доверху набитый смерзшимися белыми телами.
        Вова поежился, вспомнив утопленницу. Кто же махал ему оттуда, с протянувшегося сквозь зимнюю ночь моста?
        Веки сами собой смежились, и последний взгляд в набегающей тьме упал все на тот же портрет. Некрасивое, исстрадавшееся лицо, нервно сцепленные огромные руки. Достоевский с угрюмой, бессильной тоской глядел в свой подпол.
        Наверное, сон был слишком недолог; но теперь Вова не вернулся в весну. Он просто исчез, исчез мир, а к ночи, к первой звезде Вова выплыл из бесконечной тишины.
        Разбудили его громкие звуки хриповатой разудалой гармоники.
        «Нечаев здесь!» - вскочил Вова на кровати. В комнате было темно, свечной огарок почти весь истек и крохотный огонек танцевал уже по горячей лужице жидкого воска. Потух - и последние материальные предметы - доски стола, подсвечник, уголок кожаного кисета - исчезли в общей темноте.
        «Часа два я, наверное, проспал, - сидя в темноте, думал Вова, - может, три… Все равно надо вставать».
        Он нащупал босой ногой ботинки, влез в них и, не зашнуровывая, сошел вниз.
        На кухне - жарко натопленной, ярко освещенной - сидели Нечаев и Прыжов. Веселые, раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Под тонкими белыми пальцами Нечаева заливалась гармоника. Трубные, дикие, напоенные древним ликованием звуки теснились в огненной комнатке.
        - Что вы играете?
        - Революционный Камаринский, - засмеялся Нечаев, - между прочим, собственное сочинение.
        - Здорово, - искренне сказал Вова.
        - Садись, отшельник, - похлопал по скамье Нечаев. Прыжов вдруг громко расхохотался.
        Вова сел, с подозрением глядя на него.
        - Извините, - вполне трезвым голосом сказал Прыжов, утирая слезы, - извините, просто… - он не закончил.
        - Просто ты перебрал, - весело сказал Нечаев и бережно отложил гармонику.
        Прыжов, не спрашивая, налил Вове самогону, подвинул миску с серой вареной говядиной.
        - А вино? Шампанское? - безнадежно спросил Вова, вспомнив вдруг что-то из своих прежних представлений о девятнадцатом веке.
        - Пить самогон рациональнее, - удивился Вовиному вопросу Прыжов.
        - И ближе к народу, - серьезно сказал Нечаев.
        - Именно поэтому и рациональнее, - наставительно поднял палец Прыжов и, в подтверждение своей мысли, тут же выпил и закусил половинкой соленого огурца.
        Вова, вздохнув, подчинился. Он разложил на ломте черного хлеба говядину, размазал сверху хрен, приготовил вдобавок к тому соленый огурец. И только после этого выпил. Самогон неожиданно мягко прокатился по горлу, накатил волной ласкового светло-красного жара. Вова не торопясь закусил, тщательно прожевал, проглотил и спросил, - чем обязан визиту?
        - Вот тебе и заграница, - рассердился Прыжов, - мужик бы такого не спросил.
        - Я не мужик, - со всей возможной холодностью ответил Вова, с неприязнью глядя на расхристанного, встрепанного Прыжова.
        - Положим, Иван, мужик бы нас без вопросов выгнал бы. Коли бы увидел, что мы в его избе его самогон пьем и его коровой закусываем.
        - Не гонят же что-то царя, - насупился Прыжов.
        Нечаев засмеялся, - вот так сравнение! А впрочем, ты прав. Только тут, видишь ли…
        - Так чем обязан визиту? - повторил Вова, уже, правда, не сердясь - Нечаев умел быть обаятельным. К тому же на самом-то деле это он был здесь в гостях, причем куда в большей степени, чем кто-либо другой.
        - Мы пришли на собрание, - сказал Нечаев, - наш кружок - я вам, кажется, говорил, собирается в старом доме.
        Он ничего, конечно, не говорил о кружке, Вова это помнил. Но поразила его не обыденная ложь - а опасное совпадение. Только сегодня ему удалось узнать об их группе и даже пробраться в дом - и вот вечером же Нечаев сам совершенно открыто заговаривает с ним об этом. Могла ли Марфа донести? В это верилось с трудом. Но тогда что же?
        - Я бы Вас, разумеется, пригласил - продолжал Нечаев, - я в Вас уверен и другие, знай они Ваши заслуги, поддержали бы меня единодушно. Но Вы ведь решили отойти от революционной работы.
        Вова смотрел на Нечаева. На бледное неподвижное лицо, на котором как-то отдельно растягивались губы, открывался рот и шевелились усы. На аккуратную бородку, на серый сюртук, на темно-русые волосы и запавшие глаза. Неужели он все знает? Не может быть. Но все-таки, именно сегодня…
        - Не слишком много вы пьете перед собранием?
        Нечаев засмеялся безо всякой веселости, - этот кружок - сборище дурачья, бесполезная трата времени. Они смотрят в прошлое, вспоминают испанскую хунту, революцию в Нидерландах, еще какую-то чушь… Они смотрят в прошлое, а потому только и могут, что болтать да спиваться по захолустным городкам. Самое большее, на что они способны - это самоубийство. Этого слишком мало для революции и для революционера. Поэтому я с ними пью и развратничаю, - он поморщился и как-то скептически шевельнул нижней губой, будто на секунду задумавшись об этимологии слова «разврат», - чтобы стать их частью. Чтобы потом схватить их и повернуть лицом к будущему. Тогда, быть может…
        - Я понял, - глядя прямо в глаза Сергею Геннадьевичу, перебил Вова.
        - Вот и молодец, - насмешливо похвалил Нечаев, блеснув стеклянной зеленью глаз, - вот и молодец, - рассеянно повторил он, наливая себе самогону.
        Вова, почему-то чувствуя себя неловко, откинулся к стене и раскурил трубку.
        - А знаете, что? - наклонившись к нему, дуратским шепотом спросил Прыжов, - а знаете, что убийства продолжаются? Вчера нашли третью жертву.
        Вова отодвинулся от круглой, красной, как закатное солнце, щеки Прыжова, от возбужденных мокрых черных глаз.
        - Где?
        - У самого губернаторского дома, - захихикал Прыжов, - прямо под окошком его превосходительства.
        - Тогда с чего вы взяли, что это тот же убийца?
        - А как же, - шепотом удивился Прыжов, - убили-то так же, а на такую фантазию, знаете, не у всякого воображения хватит.
        - И как убили? - как мог равнодушно спросил Вова.
        - Так вы не знаете! - совсем всполошился Прыжов, - да ведь это последняя сенсация, такого и в Европе, кажется, не было. Ну, сейчас вы скажите, слыхали вы о подобном в своих странствиях, или нет? Берут девку, загоняют ей сами знаете куда бутылку из-под шампанского, так чтоб одно донышко торчало. А потом - раз! - он хлопнул по столуладонью, облившись самогоном сам и обрызгав Вову, - и тюк по донышку! И все нутро у девки иссечено. Ну, как, слыхали вы о таком в Европе?
        - Нет, - медленно отвечал Вова, - нет, не слыхал. Но в Европе и о крепостном праве давно не слышно.
        Прыжов весь как-то поник, склонил сальную, вздыбленную голову над кружкой, - да… Да, наверное, вы правы.
        - Иван, - повелительно сказал Нечаев, - идемте, пора. Я вижу уже Анну.
        Вова глянул в окно: в тенях сада медленно и путано, будто в невидимом лабиринте, двигался кто-то худой и черный, почти сливающийся с лоснящимся, как виноград, зимним небом.
        - До свиданья, - сказал Нечаев, убирая гармонь в потрепанный кожаный чехол, - я завтра еще загляну к Вам.
        Вова кивнул, выпуская к потолку густые клубы коричневого дыма.
        Прыжов ушел, не прощаясь.
        Вова приник к окну. Нечаев, худой, высокий, быстро шел, по-журавлиному высоко поднимая ноги в заткнутых в сапоги серых брюках. Следом хлопотливо и неуклюже переваливался толстый Прыжов. Раз он упал, и Нечаев заботливо помог ему подняться и даже отряхнул шинель.
        Неизвестная Анна наконец выбралась из сада. Невысокая, худенькая, туго затянутая во все черное. Только пятнышко лица светлело под черной шляпкой - будто бледный огонек свечи. А у классической коллонады особняка - нелепой на сияющем снегу, под алмазным зимним небом - их уже ждал длинноволосый бородач в темных просторных одеждах.
        И от трактира шел быстрым шагом по натоптанной тропинке бледный светловолосый юноша, почти мальчик, в серо-синем гимназическом мундире под распахнутым пальто.
        - Кажется, все в сборе, - сказал в своей пыльной комнатенке Вова, - пожалуй, пора.
        Он потушил и вытряхнул трубку, пихнул ее в кисет. Уже привычным движением сунул в карман бутыль с самогоном и выскочил в коридор. Заворачиваясь в пальто и обматываясь пледом, он на мгновение задержался у зеркала. «Не может быть», - подумал он, прильнув к серому зазеркалью: на лбу и щеках у него проступал первый весенний загар.
        Вова выждал еще минут пять в узком запыленном коридоре, покрытом цепочками разномастных следов.
        В щели забитых окон струился серый сумрак, из кухни чуть слышно потрескивали угли, а в зеркале - засиженном мухами прямоугольном зеркале безо всякой рамы - улыбался своему свежеприобретенному загару Вова.
        Пора. Наверное, пора, - наконец решился он.
        Впереди, за решеткой сада, желтели крохотные низкие окошки кабака. Оттуда доносился невнятный низкий гул голосов и Вове вдруг вспомнилась строчка из прочитанного в тюрьме стихотворения Шторма - «Und durch die Stille braust das Meer/ Eintonig um die Stadt».
        Вова повернулся к кабаку спиной и решительно двинулся к особняку, бледно-желтым призраком мерцавшему среди снега и тьмы.
        Поскрипывали под его башмаками мириады снежинок и в плавных изгибах светящихся в темноте сугробов крылась какая-то далекая красота, будто намек, может быть, не лишенный иронии, на каноны Микеланджело.
        Вова поднялся по широкой заледенелой лестнице, прошел сумрачную коллонаду, распахнул широкие, темные от сырости деревянные створки.
        Прорезанная сквозняками темнота, вяло бледнеющий мрамор скульптур, паркет в мокрых слякотных следах. В доме было неожиданно тепло и чуть-чуть пахло отогретыми прелыми листьями.
        «Наверное, затопили, - подумал Вова, направляясь в давешний коридор, - неужели я действительно нужен только для этого? Просто чтобы можно было растопить огонь для собрания?»
        Вова прошел анфиладой совершенно одинаковых просторных комнат, свернул в коридор, со слабой неприязнью вспомнив вытянутые бесстрастные лица на портретах, и подкрался к маленькой черной дверке, из-за которой слышался уверенный голос Нечаева. Вова приник к замочной щели.
        В углу на стуле сидел Прыжов и медленными вялыми движеньями тер лицо. Кажется, он был тяжело и безмысленно пьян.
        - Как его еще только взяли сюда? - подумал Вова.
        В противоположном конце комнаты сидели рядом Анна и неожиданно молодой бородач и внимательно слушали Нечаева. Самого же Сергея Геннадьевича видно не было и только торчала из-за границы видимого сектора нога с заправленной в сапог серой брючиной.
        Светловолосый и белокожий гимназист с раскрасневшимися от мороза щеками сидел на кушетке и, кажется, мало обращая внимания на речь Нечаева, колупал ногтем обивку.
        - Народ инстинктивно чувствует правду, - говорил Нечаев, - как ни обманывай, как ни темни, ни топи в невежестве, народ чувствует правду. Голодного, даже дурака и невежу, не убедишь, что он сыт. Вот по городу ходят слухи, обвиняющие в последних убийствах дворянство. Слухи совершенно беспочвенные, а тем не менее все же откуда-то пошли. Пошли они от смутного, неосознанного понимания правды…
        - Пошли они, я думаю, от того, что вы сами их распускаете, - вдруг перебил Нечаева бородач, - но это ничего, это так и нужно. Я, - он запнулся, оглядел аудиторию, встал и неловко поклонился, как бы спрашивая разрешения говорить, - я долго об этом думал. Революции нужен толчок, нужна острая ситуация, в которой мы могли бы начать уже работать, начать действовать по-настоящему. Это и мелочь может быть, как гвоздь из песенки, - он опять запнулся, растерянно улыбнулся и оглядел сидящих и равнодушно слушающих его людей. Очевидно, его мучила мысль о том, что он говорит неправильно, неясно и они не понимают его, - отдать жизнь за революцию легко. Но просто чтобы сама эта возможность появилась - жизнь отдать, да не просто так, не за чушь, не за химеры, а на дело ее положить - нужно много еще работать. И тут уж ничего жалеть нельзя и себя, конечно, в первую очередь, - он был бледен и говорил уже решительно, сурово, безо всяких запинок, - да, нельзя себя жалеть! Подумал, все взвесил - и сделал. Даже если подлость, даже если… Душу свою топчи, кромсай, а дело делай! - почти криком закончил он и что-то
невыразимо грозное, тревожное исходило в этот момент от него. Но с окончанием речи словно исчез и некий дух, владевший им на ее время. Бородач растерянным и мягким взором, как у отрыдавшего свое горе человека, оглядел темно-красную комнатку с шелестящими на сквозняке обоями и тенями по углам и тихо сел. Худенькая Анна пожала его локоть и негромко сказала что-то. Бородач слабо улыбнулся в ответ.
        А еще Вова заметил, что к концу его речи Прыжов весь затрясся, будто в безмолвных рыданиях.
        - Именно об этом я и хотел сказать, - раздался спокойный и твердый голос Нечаева, - именно об этом. Революцию на пустом месте не сделаешь. И если нет революционной ситуации, мы должны сами ее создать, а не ждать когда она явится. Этак долгонько ждать может придется. Поэтому предлагаю: организовать поджоги бедных окраин города. И, разумеется, распустить слухи, - тут в его голосу послышалась улыбка, - обвиняющие в пожаре власти. Да их и так обвинять будут, и поделом. Толпа обездоленных, враз все потерявших людей - это уже сила. Да и терять им будет нечего.
        Нечаев замолчал и наступила тишина. Прыжов сидел все так же спрятав лицо в ладонях и даже, кажется, чуть покачиваясь от тяжелого, безрадостного хмеля. Бородач и Анна глядели на Нечаева: он - выжидательно, она - с каким-то неясным выражением.
        - Вижу, возражений нет, - продолжил Нечаев.
        - Вообще-то есть, - вдруг тихо сказал, встав с кушетки, гимназист, - мы в первую очередь защитники народа. Нельзя об этом забывать. Поэтому, - он был уже весь красный и стоял прямо, будто у доски, - поэтому я выдвигаю встречное предложение - поджечь богатую часть города. И, - он вдруг овладел собой и даже как-то озорно улыбнулся, - распостранить прокламации, объясняющие, кто это сделал, зачем и почему.
        Он постоял еще немного в наступившей тишине и сел. Бородач грустно покачал головой, Анна, напротив, решительно кивнула, но никто ничего не сказал.
        И вдруг со своего места поднялся Прыжов. В этот миг он был страшен и походил на животное. Щеки его жадно пылали в полутемной комнатке, влажные губы страстно липли друг к другу, взгляд был темен. Он встал, пошатнулся и прохрипел, - я против. Против. Я за Нечаева, - и сел обратно.
        - Иван, вы меня своей поддержкой дискредитируете, - насмешливо сказал Сергей Геннадьевич, - проголосуем. Кто за что?
        Встала Анна, - я за предложение этого мальчика. Может быть, это ошибка. В политическом смысле ошибка. Но мы должны попробовать это перед тем, как… Перед тем как… - она будто задыхалась и не могла закончит, - мы должны сначала попробовать так.
        - Степан, что ты скажешь? - обратился к бородачу Нечаев.
        Тот встал, неуверенным движением убрал за ухо прядь длинных волос, - я не знаю. Мне нужно подумать… Я смогу ответить завтра, - наконец закончил он.
        - Так не делается, - холодно сказал Нечаев, - и что тут думать? Думайте сейчас и отвечайте.
        Степан поскреб ногтем впалую щеку, мельком взглянул на Анну и быстро, чтобы не передумать, сказал, - я за вас. Революция все-таки важнее.
        И тут, неожиданно для всех, и в первую очередь для Вовы, гимназист заплакал. Безуспешно пытаясь сдержаться, с исказившимся, некрасивым и мокрым лицом, он вскочил и бросился прочь из комнатки. Вова едва успел отодвинуться в спасительную темноту, как дверь распахнулась и гимназист пронесся мимо.
        Какое-то время стояла тишина, нарушаемая лишь далеким эхом (может быть, воображаемым), его шагов.
        Затем скрипнули сапоги и Нечаев что-то сказал. Тяжелые шаги двинулись к двери. Вова замер на месте, с одной, без конца повторявшейся на разные лады мыслью: «Бутылкой по голове - и бегом по коридору, бутылкой по голове - и бегом по коридору». Но почему тогда он не бежал сейчас, когда этот только подходил к двери?
        Протяжный скрип - и косой прямоугольник слабого света медленно уплыл из черного коридора. Дверь закрылась.
        Вова, едва дыша, снова прильнул к скважине. Удалявшаяся спина Прыжова постепенно открывала обзор: все было так же, только Анна казалась сколько-нибудь взволнованной произошедшим. Нечаев полностью, с ногами, исчез из видимого сектора. Прыжов тяжело опустился на стул.
        - Так, - раздался голос Нечаева, - надеюсь, теперь мы обойдемся без эксцессов. Можно обговорить детали. Главное - когда. Я предлагаю…
        - Он выдаст, - прохрипел, не поднимая головы, Прыжов, - он может выдать.
        Ему не отвечали, только бородач раздумчиво покачал головой, затем кивнул, как бы поняв для себя что-то.
        - Он выдаст, - настойчиво повторил Прыжов и поднял всколокоченную голову с уродливым лысым пятном лица. В голосе его слышалось непонятное страдание, - он может выдать… Товарищи, мы в опасности. Нам надо уехать. Нам надо срочно уехать отсюда. Может быть…
        - Замолчите, - наконец отозвался Нечаев, - на полпути дела не бросают. Мы начнем через две недели, десятого апреля. Как раз пасха.
        Анна хотела возразить, но бородатый Степан удержал ее и тихо сказал, - так лучше. Для всех лучше.
        - Пока же готовьтесь. Иван, будешь работать в кабаке. Но главное - подготовь мне Трофима. Степан, переправь материалы пока. Не будем рисковать.
        Степан дернул подбородком, но промолчал.
        - Анна, мы говорили с вами. Ваша работа начнется позже.
        Анна промолчала.
        - Кажется, все, - сказал Нечаев.
        Степан поднялся, - тогда я пойду. Надо работать.
        - Я с вами, - сказала Анна, - до свиданья.
        Вова укрылся в коридоре, с волненьем услышав легкий шелест ее платья.
        Нечаев с Прыжовым остались одни. Несколько минут они молчали. Прыжов вдруг икнул, сотрясшись всем своим толстым телом.
        - Простите.
        - Что естественно, то не безобразно, так ведь? - по голосу Вова понял, что Нечаев улыбается, - вы слишком мало пьете. Еще две бутылки шампанского.
        Прыжов молчал.
        - Еще две, слышите? - настойчиво повторил Нечаев.
        - Я пойду, - хрипло сказал Прыжов, но не двинулся с места.
        - Идите, - согласился Нечаев, - и не забудьте про шампанское. Можно не сегодня, но до конца недели. А теперь пойдемте. Уже ночь.
        Вова скрылся в темном углу. Они прошли в двух шагах от него, так что Вова на секунду даже почувствовал тепло дыхания Прыжова.
        - Я вас провожу, - говорил Нечаев.
        - Только до трактира, - хмуро отвечал Прыжов, убыстряя шаг. Кажется, ему стало легче; может быть, он хоть немного протрезвел.
        Вова вошел в красную комнатку и, сопровождаемый тихим шелестом дрожащих вдоль стен обой, подошел к окну и чуть отодвинул уголок тяжелой черной портьеры.
        Стояла уже ночь. Высоко над широкой ледяной лентой реки сиял в чистом темном небе золотистый месяц. Светился, переливаясь сиреневыми тенями, снег. По утоптанной тропинке шли вдоль темного сада Нечаев и Прыжов. Высокий, быстрый Нечаев - впереди, за ним угрюмо топтал снег Иван Гаврилович. Он шел с непокрытой головой, шапка торчала из кармана. «Толстый и тонкий», - подумал Вова.
        Он выудил из кармана бутыль самогона, отпил прямо из горла. «Шампанское, - вдруг сообразил Вова, - ну конечно, шампанское».
        Он бросился прочь из темной комнатки.

        Нечаев широким решительным шагом стремился куда-то по пустой ночной улице. Черным-черно меж высоких каменных домов, только поскрипывает под сапогами снег и дует всюду стылый пустой ветер. Вова, весь иззябший от холода и страха, крался за Нечаевым.
        Простившись с Прыжовым у трактира, Сергей Геннадьевич двинулся к центру города. Вова, предчувствовавший развязку, шел следом. А за ними, преследуя невидимых в темноте людей, шел фонарщик - старик-еврей, весь в черном - и зажигал чугунные фонари.
        Вдруг Вова почувствовал впереди неясное движение, грянул выстрел и, ослепленный вспышкой, он упал в снег, и не успев еще ничего сообразить, откатился в придорожную канаву.
        Нечаев держал за запястье давешнего гимназиста; в снегу под его ногами валялся пистолет.
        - Зачем?
        - Вы вредите делу революции. А ваша смерть принесла бы много пользы. Стали бы нашим мучеником, я уж и черновик статейки заготовил «Охранка без суда и следствия убивает революционеров», - глядя из-под длинных ресниц, со счастливой ненавистью отвечал гимназист. Он был очень красив в это мгновение.
        Нечаев наступил на пистолет.
        - Вы быстро учитесь, - он отпустил запястье мальчика и неожиданно улыбнулся - Вова впервые видел у него такую улыбку. Настоящую, без игры и притворства, - если не согласны со мной, поезжайте в Петербург. Работайте, дела хватает. Время покажет, кто прав. Революция все расставит по местам и всех оценит по заслугам.
        Коротко кивнув, он двинулся вперед, быстро скрывшись в темноте. Гимназист подобрал пистолет, бережно отряхнул от снега. Коротко взглянув вслед Нечаеву, он тряхнул головой, жадно вдохнул морозный воздух и пошел в противоположную сторону - туда, где навстречу ему загорались в темноте огни фонарей.
        Вова сел в снегу, выудил из кармана бутыль, выпил, обжигая горло спиртом, а губы - ледяным стеклом, самогону.
        - Ну его к черту, - подумал он, - пойду в кабак.
        На обратном пути на Вову напала стая бродячих собак и он натерпелся страху, отбиваясь от скалящихся из тьмы пастей и мучаясь от густого, дикого запаха псины. Спасло его только появление фонарщика. Шагах в десяти от ожесточенной, невидимой и почти бесшумной схватки, разгорелось, потрескивая, желтое масляное пламя. И стая тут же исчезла, будто быстрый сон.
        Вова, еще не отошедший от боя, растерянно теребил располосанный когтями рукав.
        - Спасибо, - сказал он.
        - Полагаю, собаки? - осведомился старик, вежливо приподнимая черную шляпу. В голосе его слышался мягкий, сглаживающий акцент.
        - Да, собаки.
        - Ничего, цивилизация придет и сюда, - сказал старик, - свет приходит, рано или поздно.
        - Да, наверное, - отвечал Вова.
        Старик еще раз приподнял шляпу и ушел в темноту. А Вова по освещенной живым пламенем заснеженной улице двинулся к кабаку.
        Приземистый, засыпанный снегом сруб выглядел как-то неожиданно без окружавших его толп. Впрочем, заледенелые окошки тускло светились, а из-за двери доносился неясный низкий гул, очень тихий, будто из глубины улья или от трансформаторной будки. А дверь оказалась заперта.
        Вова забарабанил по дереву кулаками. Но никто не отпер ему и даже не отозвался, и низкий, дрожащий звук не стал ни громче, ни тише, и ничем не был нарушен.
        Вова постоял немного у дверей и, рассудив, что здесь ему делать нечего, пошел домой.

* * *

        Они сидели в крохотной песчаной пещерке на берегу реки, совсем недалеко от кладбища. Где-то далеко выли сирены, слышны были редкие теперь выстрелы. Видно, патроны кончились, а может, сообразили, что толку от пальбы нет.
        Артем зябко поежился, глубоко затянулся. Огонек сигареты на мгновение осветил тесные песчаные своды, неподвижные лица детей. Как они добрались сюда, Артем не помнил.
        - Что это было? - спросил Танатос.
        - Это сон Андрея, - сказала Гипнос и вздохнула, - каждую ночь ему это снилось. Я хотела сказать… Теперь вот пригодилось.
        - Каждую ночь? - равнодушно удивился Артем, - как же он на кладбище с такими кошмарами работает?
        - Это не кошмар. Для него, во всяком случае. Хороший даже сон. Счастливый.
        Помолчали.
        - Каждую ночь счастливый сон, - подумав, сказал Артем, - неплохо.
        Танатос улыбнулся и единственный сохранившийся пластырь отвалился от грязной щеки.
        - Теперь жди заражения.
        Мальчик пожал плечами.
        Артем ткнул окурок в сырой песок и за мгновение до того, как тусклый огонек исчез, увидел гладкий край старой, потемневшей доски. Порывшись в карманах, он чиркнул зажигалкой и обнаружил в углу пещеры деревянную табличку. А табличкой эту сглаженную временем доску можно было назвать потому, что когда-то маркером на ней были выведены аккуратные печатные буквы.
        Здесь покоится Бертранд. Он был смелый и красивый и погиб молодым, - гласила надпись.
        Артем хмыкнул и показал табличку детям.
        - Кто такой этот Бертранд и не в его могиле ли мы сейчас сидим? - с деланным спокойствием спросила Гипнос.
        Артем покачал головой и аккуратно положил табличку на прежнее место. Песок под ней был чуть более рыхлым. Или казался таковым.
        - Нет, - сказал Танатос, - по-моему, Бертранд - это собака. Его просто похоронили в этой пещере.
        - Ааа, - с облегчением сказала Гипнос, - хорошая эпитафия. Я бы тоже хотела такую.
        - Можешь вполне рассчитывать, - сказал Артем, - во всяком случае, шанс погибнуть молодыми для нас очень велик. Что делать будем?
        - Уходить, - уверенно ответил Танатос.
        - Куда?
        - Куда-нибудь. Я думаю, они скоро район оцепят. Надо успеть проскочить.
        - Они ведь и будут рассчитывать, что мы попытаемся уйти. Именно для этого и оцепят. А прочесывать, может, и не будут. Лучше ночь здесь переждать, - Гипнос передернула плечами, - А то вылезем - и пиф-паф, ой-ой-ой.
        - А так прямо здесь - пиф-паф, ой-ой-ой, - передразнил Танатос, - даже не пиф-паф. Швырнут сюда одну гранату и даже пикнуть не успеем.
        Артем закурил новую сигарету, потер слипающиеся глаза.
        - Можно проверить. Это мы можем проверить.
        - Как?
        - Покажи мне мою смерть. Как тому старику в больнице.
        - Аа, - Танатос подумал немного и просиял, - можно. Готов?
        - Подожди ты, - напуганный его поспешностью, отодвинулся Артем, - это, между прочим, серьезное потрясение.
        - А, ну да, - легкомысленно согласился Танатос.
        Помолчали немного. Артем курил.
        - Сколько ждать-то? - не выдержал мальчик.
        Артем затушил окурок. Сказал себе: «Сейчас я узнаю, как я умру», но ничего такого не почувствовал. Любопытство, да и то довольно вялое.
        - Давай.
        Танатос щелкнул пальцами.
        И Артем провалился в окутанную золотистой дымкой полудрему. Растекался где-то над головой молочный свет, и что-то мерно, приглушенно стучало.
        Дымка постепенно рассеивалась, и Артем обнаружил себя в вагоне метро. Неслась за серыми стеклами изредка нарушаемая вспышками фонарей темнота, покачивался вагон.
        Напротив сидел смуглый некрасивый юноша, уткнувшийся в электронную книгу, толстая женщина в очках, похожая на его школьную учительницу по математике, дальше - старик в облезлом пальто, парочка ярко одетых подростков.
        Артем попытался оглядеть себя. Увидел колени, обтянутые серыми брюками, руки, лежащие на коленях - не старые и не молодые.
        Что-то черное, угловатое подрагивало на самом краю зрения и Артем резко обернулся. Это покачивалась на плече у девушки в черном большая хозяйственная сумка. Артем отвернулся.
        И тут белая, белейшая вспышка затопила его глаза и звук, будто хлыст, ударил по ушам. Обжигающее сияние, яростный свет корчился перед ним, быстрая боль вдруг пронзила грудь - и он снова оказался в темной пещере, как раз под аккомпанемент далекой автоматной очереди.
        - Ну как? - спросила Гипнос.
        Артем отдышался, огляделся и только потом отвечал, - сложно сказать. Результатов эксперимент не дал. Здесь я не умру, и при прорыве не умру тоже. Я умру в метро и, кажется, нескоро.
        - Здорово, - улыбнулась Гипнос.
        - А что ты видел? - с живым любопытством спросил Танатос.
        Артем пожал плечами, - вагон метро. Я еду куда-то, напротив сидят другие люди. И вдруг вспышка - будто извержение вулкана.
        - Может, это поезд столкнулся со встречным, - предположил Танатос.
        - А может, шахид взорвался. Или это вообще просто сердечный приступ.
        Невидимая в темноте Гипнос покачала головой.
        - Толку гадать, - продолжал Артем, - главное, что пока мы в безопасности.
        - Значит, идем.
        - Значит, остаемся.
        Одновременно сказали Танатос и Гипнос.
        - Надо идти, - сказал Артем, - а то здесь мы просто замерзнем.
        Перепачканные и сторожко озирающиеся, они выползли из пещерки в ночь. Рябила темная вода, и танцевали в воде крохотные звезды, а из-за огромного снежно-белого облака, одиноко громоздившегося в темном небе, выглядывал округлый бок далекой луны.
        Заваленный мусором и буреломом подтопленный берег широкой реки был пуст. За их спинами северным сиянием разворачивались огни большого города.
        Они постояли немного, глядя на воду.
        - Гляди-ка, лодка, - вдруг сказал Танатос.
        - И правда.
        - А здорово бы нам, - протянула Гипнос, - переправиться.
        - Нет, - медленно сказал Артем, - нам бы здорово забрать лодку и не переправляться.
        Покачивалась на воде округлая черная плюшка надувной лодки, неподвижный силуэт человека в плаще и шляпе, с тоненькой удочкой в руках, вдруг пошевелился.
        Вспыхнул и исчез крохотный желтый огонек. Красной точкой разгорелась сигарета.
        - Надо его позвать, - сказала Гипнос.
        - На фиг мы ему нужны? - спросил Танатос.
        Артем пожал плечами.
        - Ээй, на лодке, - не в полную силу, еще боясь нарушить тишину, крикнул он, - греби сюда, дело есть.
        Рыбак заозирался, отложил удочку.
        - Сюда-сюда, - крикнул Артем и ему вторили дети.
        Плеснули весла, лодка развернулась и быстро поплыла в противоположную сторону.
        - Кричите вы, - прошипел Артем, - вас не страшно.
        - По-мо-ги-те! - хором крикнули близнецы.
        Лодка удвоила скорость.
        - По-мо-ги… - с азартом продолжили дети.
        - Да хватит уже, - махнул рукой Артем, - только внимание привлекаем.
        Они поглядели вслед быстро исчезающей в темноте лодке.
        - Скотина, - сказала Гипнос.
        Артем пожал плечами, - все честно. Мы хотели его обмануть, он не дался. Пошли.
        Вдоль-по берегу - перелезая через валы бурелома, взбираясь на мусорные кучи, проваливаясь в заполненные холодной водой ямы - они брели прочь от сияющего инопланетными, холодными цветами города. Голубое, бледно-зеленое, розовое свечение вздымалось за их спинами, а впереди была темнота, звезды, да выделяющийся сплошной чернотой силуэт сгоревшего трамвая, венчающий мусорный холм.
        Гипнос в очередной раз провалилась в неглубокую яму, вытянула ногу (кроссовок влажно чмокнул мать-сыру-землю) и сказала, - все, хватит. Давайте хоть передохнем.
        - Надо идти, - обернувшись, жестко сказал Танатос.
        Артем, напротив, остановился, - почему? Можно передохнуть.
        - Нас ищут, - сказал Танатос.
        - Через несколько километров нас ищут точно так же, как и здесь, - Артем стянул с плеча рюкзак, кряхтя, как старик, уселся на него, - идти пешком вообще бессмысленно. Хоть здесь сиди, хоть дальше иди - без разницы.
        - Чертов рыбак, - зло сказала Гипнос, и Артем кое-как засмеялся.
        - Что тогда делать? - требовательно спросил мальчик, - если идти глупо?
        - Продолжать идти, - довольно сказал Артем, - и надеяться, что нам повезет. Или можно попробовать подняться наверх, к людям, - он саркастически хмыкнул, - может, подбросят. Хотя в таком виде… - Он махнул рукой.
        - Тогда давайте наверх! Чего сидеть-то!
        - Успокойся уже! - наконец вяло рассердился Артем, - дай отдохнуть, пять минут погоды не сделают.
        - Как раз сделают, - уже тише возразил Танатос, но больше не протестовал.
        Посидели. С неба редкими крупными хлопьями полетел снег. Гипнос поймала одну снежинку на ладонь, слизнула.
        - Пить хочется.
        - Воды нет.
        Танатос принялся ловить снежные хлопья, хотя пять минут назад жажды не высказывал.
        - Ладно, хватит, - Артем поднялся, - намек понят. Пошли искать разумную жизнь.
        На самом деле разумная жизнь теплилась буквально в двух шагах от них, с любопытством наблюдая за нашей троицей. Но трусоватые обитатели помойки не спешили афишировать свое присутствие и идти на контакт. И хотя они могли рассказать кое-что о лесе, через который собирались пройти Артем с близнецами, но, как водится, предпочли дать событиям развиваться своим чередом.
        Провожаемые любопытными темными глазами, Артем и дети побрели вверх по склону. Впереди далеко и смутно гудела оживленная даже в этот час трасса.
        Этот подъем вселил в них неясную надежду: чем выше они поднимались, тем становилось чуть светлее (хотя никакого источника света не было), тем меньше попадалось бурелома и, главное, луж.
        Поднявшись на высокий берег, они увидели тревожное зарево неспящего города - слева, ощетинившийся голыми ветвями лес - впереди, и бесконечную, простирающуюся до близкого в темноте горизонта свалку - справа.
        - Весело тут, - сказал Артем, - а это мы еще у самого города.
        Никто ему не ответил и они пошли вперед, к лесу, из смутных глубин которого доносился гул проносящихся машин. С быстро сереющего неба падали крупные редкие хлопья. Бледным, жемчужным сиянием вставал впереди рассвет.
        В лесу было очень тихо, сумрачно и пахло мокрой корой. Кое-где еще белели оплывшие, ноздреватые сугробы.
        - Мы тут не заблудимся? - оглядываясь в круговерти черных стволов, спросила Гипнос.
        - Мы должны идти на восток, я запомнил. Впереди был рассвет.
        - Странно, что здесь мусора нет. Смотрите, как чисто, - сказал Танатос.
        - Экологи стараются, - пожал плечами Артем. Впереди шумело шоссе и думать он мог только об одном: о какой-нибудь придорожной кафешке с горячим кофе, дымящимся в маленькой белой чашечке или хотя бы супермаркете с минералкой, с целыми рядами холодных прозрачных бутылей с водой. Пить хотелось страшно.
        - Вот тебе мусор, - равнодушно сказала Гипнос, ткнув пальцем в какую-то кучу тряпья в кустах. Артем машинально проследил взглядом ее движение. И увидел в бесформенной куче темных тряпок копну свалявшихся мертвых волос.
        - Стойте, где стоите, - враз осевшим голосом сказал Артем, откашлялся и повторил, - стойте, где стоите.
        Он подошел к кустам. Странная робость - какого-то физиологического характера - не давала ему коснуться того, что лежало в кустах. Впрочем, и так все было ясно. Мертвый мужчина. Бомжа, наверное, замерз. Все же он наклонился (в волосах у трупа запутались веточки и бурые прошлогодние травинки) и развернул лежащее боком тело к себе. С бело-желтого лица неслышно упали очки в черной пластиковой оправе. Грудь мужчины была залита кровью.
        «Не бомж. Не замерз» - подумал Артем и развернул тело обратно.
        - Что там?
        - Ничего. Тряпки какие-то, - холодея от чудовищности своей лжи, сказал Артем, - пошли.
        - Стоять, - раздался чей-то уверенный голос и из лесного сумрака соткалась затянутая в черное и зеленое фигура. Откуда-то сбоку вышли еще двое. Скрипнули сзади прошлогодние листья.
        Артем глядел на них во все глаза. Двое юношей и девушка - все с длинными, неровно обкромсанными волосами, а юноши еще и в жиденьких бородках. Одеты они были в ветровки защитного цвета, поверх которых были намотаны распоротые черные полиэтиленовые пакеты, спортивные штаны обмотаны чем-то вроде онучей, на ногах - черные высокие кроссовки. Но главное - в руках двое держали мощные спортивные луки, нацеленные не на Артема даже - на детей. А за спиной у остановившего их парня - высокого, с черными волосами и курчавой бородой - висел арбалет.
        Артем ожидал чего угодно, но не последовавшего вопроса.
        - Сколько тебе лет, - непринужденно спросил арбалетчик («какая у них белая кожа», - скользнула мысль).
        - Восемнадцать, - автоматически соврал Артем.
        Юноша задумался.
        - Пусть Ваня решит, - сказала девушка и чуть ослабила тетиву, опуская лук.
        - Да, - с облегчением сказал арбалетчик, - пошли, - бросил он Артему с детьми и, повернувшись к ним спиной, двинулся в лес. Сзади скрипнула под чьими-то ногами листва. Девушка кивнула и, сопровождаемые этим странным конвоем, они двинулись в глубь леса.
        - Кто это? - тихо спросил Танатос.
        - Понятия не имею, - честно ответил Артем.
        Они шли довольно долго. Гул шоссе все удалялся, пока вовсе не исчез за гранью слышимости. Небо посветлело, редкие хлопья перешли в редкую же, липковатую морось. Их провожатые брезгливо надвинули капюшоны. Артем и не подозревал, что пригородный лес может быть так обширен.
        - Далеко еще идти? - наконец не выдержал он.
        - Не очень, - не оборачиваясь, туманно ответил предводитель.
        - Дети устали, - решил не сдаваться Артем.
        - Ничего, - хмыкнула девушка, - вам полезно.
        Все замолчали. Больше попыток возобновить диалог Артем не предпринимал.
        Они спустились в узкую, сырую лощину, по дну которой бежал рыжий ручеек. Артем и дети промочили начавшую было высыхать обувь, а их конвоиры бодро шлепали высокими черными кроссовками прямо по воде.
        Лощина расширилась, выводя их во что-то вроде кратера с лысым дном и засаженными ивами и дикими яблонями склонами. Артем увидел прячущуюся в зарослях палатку - круглую современную палатку, наспех перекрашенную из тревожного оранжевого в защитные цвета - рядом дымился костерок с жаровней над ним. В стороне стояли еще два внушительных шалаша, сооруженных с большим знанием дела. Один был сверху укрыт обрывками полиэтилена, второй - нет.
        Приглядевшись, он увидел еще одну палатку - выше по склону, прямо над ними. Застежка-молния у нее была украшена парой сосновых шишечек.
        Они остановились на границе этого маленького беспорядочного лагеря. Рыжебородый бледный юноша побрел куда-то в сплетенье черных сырых ветвей, остальные остались с ними.
        - Ребят, вы, вообще, кто? - спросил Артем, - ролевики, что ли?
        Все дружно рассмеялись.
        - Можно и так сказать, - белозубо улыбаясь, ответил арбалетчик. На белых щеках его проступил румянец, борода растрепалась на торчащие в разные стороны клочки и казалась фальшивой. На вид ему сейчас было лет 18-ть, если не меньше.
        - Мы - эльфы. Не дурачки с деревянными мечами, а именно такие, какими их когда-то выдумали.
        - У вас не мечи, а луки. Какая разница? - спросил осмелевший Артем. В глазах у него было темно от усталости.
        - Разница в содержании, - ответил юноша, - мы ведем себя, как вели бы себя эльфы в современном мире. А не устраиваем кукольные представления, подражая героям чужих сказок. Чем, кстати, эти самые хрестоматийные эльфы ни за что не стали бы заниматься.
        - Чушь какая-то, - с отвращением сказала девушка и стянула с золотых волос капюшон, - мы из Фронта Освобождения Земли. Первая партизанская армия. А elf - это просто аббревиатура. Earth Liberation Front.
        - Мы - весна, - сказал сзади тихий голос и Артем, обернувшись, увидел того, кто все это время конвоировал их сзади и чью стрелу он представлял в своей спине при мысли о побеге. Мальчик лет четырнадцати, в великоватой ему ветровке, с луком за плечами и пустыми черными глазами.
        - Голова от вас разболелась, - пожаловалась Гипнос.
        Рыжебородый юноша вернулся.
        - Ну, чего с ними? - спросила девушка.
        - Пусть пока отдохнут. Вани нет.
        - Спит? - уважительно спросил арбалетчик.
        - Спит, - согласился рыжий, - за мной, - кивнул он Артему.
        «Как это он одновременно спит и его нет?», - тяжело думал Артем, покорно шагая за своим провожатым. Дети и золотоволосая партизанка шли следом.
        - Заходите, - указал на задернутый зеленой тканью вход в шалаш рыжий.
        - А можно нам в тот? - указал Артем на крытый полиэтиленом.
        - Нет, - сухо и, кажется, сердито, ответил рыжий.
        Не споря, Артем полез внутрь. В шалаше оказалось неожиданно просторно, сухо и относительно тепло. Поверх покрывавшего землю брезента было брошено несколько шерстяных одеял. Проникавшие в редкие щели полосы рассеянного света прорежали сумрак. Следом залезли дети и затянутая в черное и зеленое лучница.
        - Отдыхайте, - сказала она, усаживаясь по-турецки, - я буду вас охранять.
        - От чего? - спросил Артем.
        - От самонадеянности и глупых идей, - сухо улыбнулась потрескавшимися губами девушка, - отдыхайте.
        Кроме лука у нее, оказывается, был еще и травматический пистолет.
        Артем расправил одеяло, улегся. По бокам пристроились близнецы.
        Фыркнув, девушка набросила на них остальные одеяла. Очень быстро Артем заснул.
        С серого неба, шурша по земле, сочилась морось. Маленький лагерь, спрятанный в хоженом-перехоженом пригородном лесу, замер в дремоте. Медленно тухла под дождиком жаровня.
        К вечеру, когда на подсиненном небе зажглись первые звезды, лагерь ожил. Ходили туда-сюда бледные длинноволосые юноши и девушки в суперсовременных ветровках (неброских, греющих в холод и прохлаждающих в жару) и с мощными спортивными луками за спинами. На небольших костерках грелись котелки и закопченные чайники. Сидя у огня, напевали негроко, под редкий, звонкий перебор мандолины, давешний рыжий конвоир и молоденькая веснушчатая девушка - его сестра:
        My dear, my forest sun
        Through the fallen leaves grass is growing
        We will die and the new will come.

        Артем проснулся под негромкий разговор детей и золотоволосой охранницы. Сам не зная зачем, он продолжил лежать с закрытыми глазами, слушая их.
        - Так что с нами будет? - спрашивала Гипнос.
        - Не знаю. Не мне решать.
        - А кому?
        - Ване. Это наш командир.
        Долгая пауза. Шуршит по стенам шалаша морось.
        - А что он может решить? В смысле, какие варианты?
        - Может быть, вы все останетесь с нами. Может, ваш дядя остаться не сможет.
        - Мы не можем остаться, - сказала Гипнос.
        - Других вариантов нет.
        - Если мы останемся, сюда нагрянут штурмовые отряды. Всю вашу «партизанскую армию» с вертолетов перестреляют, - запальчиво сказал Танатос, - это вам не грибников отстреливать.
        - И кто вы такие? Чтобы ради вас ОМОН поднимать? - скучающим голосом спросила девушка.
        - Сначала скажи, кто вы такие.
        - Экологи, - лучница вздохнула, - были - экологи. А сейчас уж и не знаю.

        Вот с чего все началось, - позднее думала Аня. Именно с той осенней ночи. Все, кажется, шло как обычно, но на каком-то незаметном перекрестке она - они - сделали что-то другое. Не то, что должны были. Вздор, потому что они ничего и никому не были должны. Не то, что полагалось? Может быть. Какая-то мелочь: их улыбки в тот самый момент… Или, может, то, как Аня прислушивалась к чужой, невесть откуда взявшейся мысли: «А может, и черт с ним? Пусть горит?»
        А верней всего, то, что все они, вся группа - Аня готова была поклясться в этом - *видели* спящего в горящем бульдозере рабочего. Видели и молчали. Все молчали.
        А ведь все начиналось как обычно (если, конечно, так можно сказать про акцию, ведь каждая акция - это праздник, это маленькая победа в непрерывно проигрываемой войне).
        На старой девятке, купленной ими вскладчину, они отправились на Енотову дачу. Все, как положено - два ящика пива, водка, мясо для шашлыков. А под выпивкой-закуской лежали связки стальных штырей, два травматических пистолета и - арбалет. Тогда Сергей впервые предложил использовать спортивные луки и арбалеты. Мол, бесшумно, экологически чисто, законом не ограничено. Взяли на пробу.
        Из темноты в свет фар выпрыгивали сплетенья голых ветвей, черные тонкие стволы, вздыбленные кусты, ухабистая дорога.
        Аня тряслась на заднем сидень, зажатая меж широкоплечим Енотом и рыжим Яном. Енот, настроенный меланхолически, тихонько напевал: «Этих дней не смолкнет сла-а-ва, нет, не смолкнет ника-а-гда, партизанские отря-а-ды занимали го-а-арада». Это он так себя подбадривал.
        - Заткнись ты, - сказал Ян, - на нервы действуешь.
        - Тревожно что-то, - вздохнул Енот и Аню от этого вздоха совсем сплющило.
        - Тебе-то чего тревожиться? - усмехнулся Сергей, - тебя, если что, папа отмажет. Это мы…
        - Фигня, - сказала веснушчатая Яна, сестра рыжего Яна, - статья 167-я. До пяти лет. Вот максимум, что нам грозит.
        Яна училась на юриста.
        - Утешила, - хмыкнул Сергей.
        - При чем здесь срок? - вздохнул Енот, - ментов я не боюсь и тюрьмы не боюсь. А только перестреляют нас чоповцы когда-нибудь. Или отп*здят до инвалидности. И никакая полиция им не понадобится.
        - Мужичье, - сказала Аня, - ну тебе-то чего трусить? Я, знаешь, в куче разных лагерей протеста была. И ни разу мы сами не ушли - то ОМОН нас разгонял, то чоповцы, то вообще уголовники какие-то. И ничего, жива-здорова.
        - Так это легальные акции, - совсем опечалился Енот, - я и сам в таких лагерях бывал. Там ничего, под камерами же все, совсем убивать не будут. А нас попросту, как журналиста этого…
        - Хорош жути нагонять, - сердито сказал Сергей, открыл окно и закурил.
        - Продует, - недовольно сказал Ян.
        - Мы должны быть ближе к природе.
        - Курить бы бросил, вот и приблизился бы.
        - Шляпа все это, - сергей поперхнулся дымом, закашлялся.
        - Шляпа все это, - повторил он, - вся эта гипертрофированная забота о физическом здоровье. Какой-то животный нарциссизм.
        - О Господи, - с отвращением сказал Ян и натянул респиратор.
        Он на каждую акцию их таскал и очень расстраивался, если забывал надеть.
        - Зачем они тебе? - спросила Аня.
        - На всякий случай, - голос из-под тонкого матерчатого респиратора звучал чуть приглушенно, - камеры теперь на каждом шагу.
        Дорога свернула, выводя из колючего голого леса на поле. Изумрудная трава чуть светилась под звездным небом. Темнел островерхий силуэт стоящего на холме дома.
        - Хорошая все-таки у тебя дача, - сказала Яна.
        - Не у меня, а у родителей, - сердито пробурчал Енот. Он не любил, когда ему напоминали о достатке (относительном, но все же достатке) и связях его семьи. Сам Енот специально никуда не поступал, специально отслужил в армии, а после службы устроился дворником. Когда Ян как-то заметил: «Хорошо быть левым, когда есть поддержка справа», Енот чуть не набросился на него с кулаками. Еле успокоили.
        Машина остановилась у подножия холма, фары погасли. Будущие члены первой партизанской армии Фронта Освобождения Земли пыхтели в темноте, разгружая багажник и таща припасы наверх.
        А на темном крыльце меланхолично разгорался и снова затухал крошечный огонек сигареты.
        - Давно приехал? - спросил Ваню шедший первым Енот.
        - На последней электричке. В десять.
        - Ого. Что ж ты делал?
        - Прогулялся, - Ваня пожал плечами, - разведал объект.
        - Ну и как?
        - Как обычно, - он затушил сигарету в пластиковой баночке из-под каких-то витаминов, завернул крышку и сунул в карман. Можно было не сомневаться, что опорожнит он ее в единственном на весь Питер пункте переработки мусора, расположенном где-то у черта на куличиках (Аня там ни разу не была). Ездил Ваня туда раз в две недели с целой тележкой мусора - буквально всего мусора, который так или иначе появлялся в его жизни. Или просто попадался Ване на глаза.
        - Открывай давай, - сердито пропыхтели сзади. Ян и Яна поднимались, с трудом волоча ящик с пивом.
        - Ты бы спортом занялся, - сказала Аня, - не стыдно тебе?
        - Ни капли, - по бледному веснушчатому листу расплылась улыбка, - и вообще, что за сексистские стереотипы?
        - Ох-ох-ох.
        - Что ж я маленьким не сдох, - прогудел себе под нос Енот.
        Ваня засмеялся.
        В просторной, отделанной светлым деревом гостиной они расселись по креслам. Аня соорудила на столе маленький натюрморт: стаканы и рюмки, две бутылки водки, нарезанный здоровенными ломтями шпиг на пластиковых тарелочках.
        - Ну что? Обсудим план операции? - спросила Яна.
        - Да нечего там обсуждать, - махнул рукой Ваня, - приходим, делаем дело, уходим.
        - Кто оружие понесет? - спросил Сергей.
        - Туда пойдем в боевом порядке. Ты с арбалетом, один травмат Еноту, один… Кто еще хочет пистолет?
        - Я, - Аня подняла руку, как в школе. Сергей негромко засмеялся.
        - Один - Ане. Остальные - и я в том числе - прут оборудование. На обратном пути все оружие несет Енот. Пойдешь отдельно, короткой дорогой, - пояснил Еноту Ваня, - там покажу. Все согласны?
        Яна скептически скривила губы, но промолчала.
        - Отлично, - Ваня выудил из кармана пластиковую баночку, пачку дешевых сигарет, зажигалку. Закурил - и остальные немедленно задымили - а некурящая Аня фыркнула, как рассерженный котенок.
        - К вырубке подходим с леса. Шипуем деревья. Затем обходим по грунтовке и с фланга атакуем врага. Охраны там нет - я проверил.
        - Вот зачем шиповать деревья? - спросила Аня.
        - Опять ты за свое, - недовольно сказал Сергей.
        - Не за свое, а за общее, - отрезала Аня, - вот на фига шиповать деревья, если мы все равно им всю технику сожжем? - она демонстративно обращалась только к Ване.
        - Потому что они пригонят новую. Потому что раз уж мы выехали на акцию, надо сделать все по максимуму. Ну и чтобы Еноту поменьше обратно тащить пришлось, - он улыбнулся одними уголками губ.
        - Эти штыри, между прочим, улика, - сказала Яна. - Компрометирующий фактор. Надо от них избавиться, и лучше всего не выбросить просто так, а пустить в дело.
        Аня надулась. У нее не было никаких аргументов и все они, наверное, были правы, но какая разница? Она все равно не любила шиповать деревья.
        - Я тоже шиповку не люблю, - вдруг сказал Сергей, - но что поделаешь.
        Аня промолчала. Ей иногда казалось, что остальные - Яна-Ян, Енот, Сергей и даже Ваня - воспринимают их борьбу как-то неправильно. С какой-то другой стороны.
        Самой Ане природа, Земля представлялась чем-то вроде огромной, бесконечно любящей матери. Уродливые слабые детеныши терзали ее, травили ядом, вырывали огромные раны в ее теле. А она - из своей бесконечной любви - терпела людишек и не спешила сбросить их с себя. И нелепые, беззащитные человечки все больше наглели, не желали уже знать ее любви и ее страданий, а только ели, ели, ели ее. Жадные и глупые, они продолжали пожирать свою мать, и Земля бесконечно страдала и бесконечно терпела и бесконечно любила своих детей. А вот теперь надо было вонзать в ее тело стальные штыри. Для дела, конечно, а как же иначе? Но ведь и все остальные - для дела…
        Одно зашипованное дерево надолго отпугивает лесорубов и спасает - на какое-то время - все остальные, но все же. Здесь важен был именно аспект боли.
        Аня готова была срубить одно дерево, чтобы спасти лес. Что там, она (по-крайней мере, теоретически) готова была убить человека, чтобы спасти в лес. Но придти и загнать стальной штырь в неподвижное, бессильное убежать или хотя бы закричать от боли и безысходности, существо…
        - Они не чувствуют боли, - серьезно сказал Ваня. Он не был так уж прорицателен, просто сам знавал подобные чувства.
        - Наверняка ты знать не можешь.
        - Может, хватит уже? - вмешался рыжий Ян, - пойдемте дело делать.
        - Что-то тревожно мне, - прогудел, поднимаясь, Енот.
        Яна истерически хихикнула.
        Сергей выдал всем резиновые перчатки, аккуратно сложил в большой туристический рюкзак штыри, канистру с бензином, веревки. Ян снова натянул респиратор.
        - По-идиотски смотришься, - сказала Яна.
        - Вот уж по фиг.
        Ночная темнота обняла их, спрятав в своей живой, влажной прохладе пятерых маленьких людей, гуськом спускавшихся с холма. Впереди, чуть подсвеченный далекими огнями города, вздымался к небу костистыми, голыми ветвями лес. Они обходили его по самой опушке, путаясь ногами в сухой высокой траве. С темного неба зарядила невидимая морось. Аня шла последней, иногда сжимая в кармане холодную рукоятку пистолета. Ее, как всегда перед акцией, охватило нервное, зябкое возбуждение. Будто перед первым свиданием.
        Где-то сбоку, в просвете ветвей, завиднелся маленький желтый огонек.
        - Пришли, - прошептал, остановившись, Ваня, - перчатки все надели?
        - Все, - ответила за всех Яна.
        - Тогда поехали. Сергей, Енот - доставайте оружие.
        - Все готово, - весело сказал Сергей. Енот шумно вздохнул.
        - Штыри давай. Все, вы двое - к вырубке. Если что - Енот, стреляй в воздух. А ты попробуй фонарь разбить.
        - Попробую, - согласился Сергей.
        - Ничего. Там вообще никого не должно быть.
        Ваня подхватил мешок со штырями, - остальные - за мной.
        Они обходили вырубку по широкому полукругу, зашиповывая в случайном порядке деревья. Перфоратор звучно тарахтел в ночной тишине.
        - Весь лес перебудим, - поморщилась Аня.
        Ей никто не ответил.
        - Шляпой какой-то мы занимаемся, - через какое-то время сказала Яна, - офисы надо жечь. А не вырубки.
        - Давай потом это обсудим, - резко ответил Ян. В темноте молочно белел его респиратор.
        - Есть еще штыри? - спросил Ваня.
        - Последний.
        - Отлично.
        Закряхтел, вгрызаясь в светлую древесину, перфоратор. Еще один штырь спрятался в податливой глубине, затаился на время, чтобы ответить когда-нибудь стальным гудением на врезавшееся в ствол лезвие, задрожать глухо и бросить в сторону незадачливого лесоруба с его пилой. Шиповки были делом серьезным. В принципе, колья должны были просто ломать бензопилу, но случалось и так, что выбитое из рукояти лезвие, все еще вращающееся, яростно свистящее в замершем воздухе, убивало и калечило лесорубов.
        - Закончили, - с облегчением сказал Ваня, - теперь назад.
        - Хрень все это, - весело сказала Яна.
        Аня, как частенько бывало, почувствовала к ней острую неприязнь.
        - А что не хрень? - серьезно спросил Ваня.
        - Не знаю. Толку вырубки палить…
        - Это наш лес. И мы его защищаем.
        Аня удивленно посмотрела на него. В темноте выражения лица было не различить, но глаза у Вани блестели, отражая редкие звезды.
        Енот и Сергей все сидели в засаде, распластавшись в кустах на пригорке, чуть поднимавшемся над вырубкой.
        Аня и остальные тесной группкой столпились в глубине леса, а Ваня направился к товарищам. Шагал по лесу он бесшумно (Ваня был экологом старой закалки и успел еще поездить в лагеря «Радуги»).
        - Ну как? - негромко спросил он.
        Сергей резко обернулся (взметнулись и опали черные волосы), стрела вжикнула и унеслась куда-то в небо.
        - А, черт, ты…
        - А ты кого ждал? - улыбнулся Ваня.
        - Да хрен его знает. Тревожно что-то стало.
        Енот довольно гыкнул, Ваня тихонько посмеялся.
        - Вы все?
        - Все.
        - Здесь никого. Хоть сейчас начинай.
        - Зайдем все же с грунтовки. На всякий случай, - сказал Ваня, - пошли.
        Ночной лес шуршал, потрескивал, покрапывал дождик по опавшим листьям, где-то далеко пели неведомые ночные птицы, и в их голосах были одиночество, и отчаяние и безбрежная радость полета, простирающимся под крыльями упругим темным небом.
        - Это кто? - тихо спросила Аня.
        - Гуси. Гуси улетают на юг.
        - Под Питером живут дикие гуси? - удивился Ян.
        - Осталось еще немного.
        Они вышли из чащи на старую, раскисшую грунтовку и Енот вдруг остановился.
        - Подождите-ка, - он вынимал из рюкзака какую-то тяжелую черную ленту, тускло поблескивающую металлом.
        - Что это? - спросил Ваня.
        - Сюрприз для пожарных, - ответил довольный Енот, - полицейская штука, я, в общем, через папу…
        - Предупреждать надо, - строго сказал Сергей.
        - Вылетело из головы как-то.
        Они натянули поперек дороги шипастую ленту, закрепили концы и чуть присыпали размокшей землей. Пошли дальше.
        - Ну вот, - сказала Яна, - в настоящих партизан превращаемся.
        Голос у нее был довольный.
        На расчищенной от леса круглой поляне молчаливо темнели приземистые бытовки, в стороне, ближе к опушке, стояли два бульдозера и желтел одинокий фонарь. Все вокруг было завалено размокшими кусками коры, обрубками стволов, растопыренными ветвями. Сильно пахло сырой древесиной.
        - Ну и мерзкое же местечко, - с удивлением сказал Ян.
        - Ничего, сейчас повеселее будет.
        Минут пятнадцать они, как положено, наблюдали за вырубкой. Тишина и темнота, только вьются вокруг фонаря серые комочки мотыльков.
        - Ну что, пошли? - спросила Яна.
        - Пошли, - вздохнул Енот. Он достал из рюкзака канистру с бензином и веревки, вынул из кармана пистолет.
        - Тревожно что-то.
        - Вот ты за*бал, - сказал Сергей.
        Он, в качестве прикрытия, оставался здесь. Остальные двинулись вперед.
        - Если что - стреляй по фонарю, - наставительно сказал напоследок Ян.
        - Респиратор не забыл? - сердито буркнул Сергей.
        - На фига стрелять по фонарю? - спросила Аня, - все равно светло будет.
        Ян не ответил.
        Сторожко прошли меж низких кубиков бытовок. Хрустели под ногами истоптанный, искалеченные куски деревьев, выплывал из темноты оранжевый цвет бульдозеров, бились о толстое стекло фонаря мотыльки.
        Ян, держа за кончик, окунул в канистру веревку, затем облил высокие шины бульдозеров бензином, протянул импровизированный фитиль. Ваня ссыпал поверх маслянистой жидкости заранее истолченное сухое горючее.
        - На, поджигай, - Ян сунул сестре зажигалку, - а то вдруг рукава парами пропитались.
        И через секунду обе машины уже плясали в ярко-желтом праздничном пламени. Мечущийся, прыгающий свет танцевал на их неподвижных, улыбающихся лицах. И тут Аня увидела.
        В кабине бульдозера спал (все еще спал) мужчина. У него было серое, усталое лицо и черная щетина, и прыгающий свет проскальзывал по этому мертвому лицу, то скрывая его в тени, то снова открывая.
        - Там! - закричала Аня, указывая рукой. Но они все так и стояли, будто зачарованные, и Аня бросилась к полыхающей машине.
        Вместе с Енотом они кое-как выволокли ничего не понимающего спросонья рабочего из бульдозера и связали остатками фитиля.
        - Вот так зеленые постепенно отходят от марксизма, - раздумчиво прокомментировала Яна. В глазах у нее плясали желтые огоньки.
        - Вы, - яростно обвела их глазами Аня, - вы все видели, вы видели его.
        Лицо у нее покраснело от огня и жара, куртка была прожжена, но хуже всего были руки - резиновые перчатки расползлись и вплавились в кожу.
        - Вы, - она будто не узнавала товарищей, - вы видели его.
        Енот опустил глаза. Лицо Яна пряталось в темноте, его сестра улыбалась. Ваня смотрел прямо и бесхитростно.
        - Пойдемте, - наконец сказал он, - дома поговорим.
        Над головами них вдруг пронеслась стрела, раздался звон, фонарь погас и стекло неслышно осыпалось на землю. Стало чуточку темнее.
        - Что там такое? - встретил их встревоженный Сергей.
        - Рабочий в бульдозере, - Ваня мучительно улыбнулся, - мы не сразу его… заметили.
        - А что…
        - Дома поговорим, - неожиданно солидно прогудел Енот.
        В тишине, подсвеченные сзади высокими языками пламени, они шли по грунтовке, затем - через лес, вдоль опушки и по полю, средь высокой сухой травы.
        - Ты где так стрелять научился? - спросила Яна.
        - Я раньше ролевиком был, - пренебрежительно улыбнулся Сергей, - за эльфов поигрывал.
        Больше за всю дорогу не было сказано ни слова.
        Дома они так же молча расселись в гостиной. На столе весело сверкали в электрическом свете бутылки, рюмки и стаканы. Снежным пластом лежали ломти сала, по-домашнему зеленели соленые огурцы.
        - Тошнит уже от этой водки, - сказал Ян и встал, - кому еще пива принести?
        - Мне, - поддержала брата Яна.
        - И мне, - попросил Ваня.
        Остальные молчали. Енот с Сергеем разлили первые сто грамм, не чокаясь, выпили.
        Звякнула на кухне дверца холодильника, вернулся Ян с тремя бутылками пива и консервным ножом.
        - Аня, - сказал Ваня, - мы его не видели. Никто из нас.
        - Да и видели бы, какая разница… - начала было Яна.
        - Помолчи ты, - оборвал ее Сергей, - я его не видел. И уверен, что остальные, - он глядел Ане прямо в глаза, - тоже.
        - Ладно, - сказала Аня, - хватит рассусоливать.
        - Давайте что ли, за успех акции, - сказал Ваня.
        Разлили водку, выпили.
        - Кажется, неплохо все прошло, - стараясь казаться невозмутимым опытным подпольщиком, сказал Ян.
        - Ага, - весело согласился Енот, - и растяжку натянули!
        - А ты еще можешь таких достать?
        - Могу - попробовать.
        - Полезная же штука. Хоть засады организуй.
        - Робин Гуды! - глупо захихикала Яна.
        - Робин Гуд, по сути, был нашим идеологическим противником. Шервудский лес был заповедником, одним из первых. А он там браконьерствовал и защищал свое право там браконьерствовать. Та же падла, что и эти, в Приморье.
        - Увидим, что там с растяжками. Это, пожалуй, опасно - регулярно использовать такую редкую штуку. А вот арбалет - вещь, - сказал Ваня, - надо еще хотя бы один купить. И на курсы какие-нибудь записаться.
        - Я и сам могу научить. Хоть завтра.
        Сергей поглядел на стол, блистающий еще несъеденным-невыпитым великолепием, и поправился, - послезавтра можно начать.
        - Послезавтра уезжать уже надо, - сказал Енот.
        - У меня аттестация по уголовному праву в понедельник. Не хотелось бы пропускать, - серьезно сказала Яна.
        - А придется, - сказал Сергей, - лучше нам пока здесь посидеть. А то Аня с Енотом все в ожогах… Как ни крути, а подозрительно.
        - Блин, Аня, - сказал Ваня, - чего молчала-то? Где тут у вас аптечка? - спросил он у Енота.
        - Нету никакой аптечки, - растерялся Енот, - разве что водкой продезинфицировать.
        - Я те дам водку на ожоги лить! - совсем рассердился Ваня, - и свои не смей «дезинфицировать»! Завтра в лес схожу, подлечу вас.
        - Ты в этом разбираешься? - уважительно спросил Ян.
        - Да, - удивился Ваня.
        - Нет, я имею в виду, ты действительно найдешь осенью в загаженном пригородном лесу что-то от ожогов?
        - Ну да. В природе все есть, надо только знать.
        Ответом ему было скептическое молчание.
        - Давай я лучше завтра до аптеки сгоняю, - примирительно сказала Яна.
        Тут Ваня не выдержал и разразился гневной филиппикой по адресу фармацевтических компаний, фармацевтики в целом и сегодняшнего отношения к здоровью вообще. Затем он высказался в том смысле, что, мол, не зная природы, невозможно ее любить по-настоящему, без знания любовь оборачивается бессодержательным мимопроходящим обожанием - вроде того, как девочки влюбляются в рок-звезд. А если не любишь природу, то на кой взялся ее защищать?
        Его слушали с интересом (впрочем, весьма сдержанным), а когда всем надоело, Сергей сказал, - ладно-ладно. Не кипятись. Мы просто за Енота с Аней беспокоимся.
        Но Ани в гостиной уже не было. Закусив рюмку водки платформой анальгина, она в ванной отдирала от кожи расплавившуюся, почерневшую резину перчаток.

        На следующий день они встали поздно. Вани нигде не было - и все решили, что он убрел-таки за своими целебными корешками. Посмеялись.
        Долго, меланхолично похмелялись - Енот напевал советские революционные марши, в его исполнении приобретавшие какую-то похоронную завершенность. Посмотрели какой-то бестолковый фильм ужасов, от которого у Ани совсем разболелась отошедшая было голова.
        Она вышла в сад. Дымный осенний воздух, напоенный туманами и запахами умирающих трав, омыл лицо - как будто любовник на прощание погладил по щеке. Аня поглядела на руки - красные, распухшие, все в волдырях.
        Уселась в белый пластиковый стул. Над головой облетала старая яблоня, где-то далеко в сером небе летел косяк птиц - прочь от Питера, вдогонку за солнцем.
        Серый, прозрачный воздух медленно темнел, наливался яркой синевой, на светлом еще небе проглянули первые звездочки, тени в глубине сада загустели, будто бы приобрели плотность и объем. Где-то далеко-далеко, так что еле слышно, грай воронья. Сумерки.
        Из заросшей крапивой и одичавшей бузиной глубины сада вышел Ваня. Борода - он зачем-то носил бороду - у него растрепалась, в мягких светлых волосах запуталась пара сухих листиков.
        - Ты откуда? - спросила Аня.
        - Из леса.
        - Лечить будешь?
        - Попробую, - улыбнулся Ваня, - и еще я грибов насобирал.
        - Покажи.
        В черном пластиковом пакете у него был целый ворох псилоцибов: хрупких, нежно-серых грибов с остроконечной шляпкой и длинной тонкой ножкой.
        - Охохо, - вздохнула Аня.
        - Ничего, нам полезно будет, - сказал Ваня и ушел в дом. Аня, подумав немного, последовала за ним.

        «Revolution» - затянул солист.
        «Now!» - рявкнул хор.
        «Revolution» - затянул солист.
        «Now!» - рявкнул хор.
        И еще раз.
        - Выключи ты эту мммузыку, - сказал Енот, - что-то нехорошо она влияет.
        - Это «Tomorrow». Ох*енная группа, - сказал Ян. Он развалился в кресле, уставив прикрытые тонкой кожей век глаза в потолок. Руками он делал движения, будто играл на воображаемом аккордеоне. На полу рядом с ним сидела Яна и безостановочно смеялась - так, что уже пузыри пошли и лицо налилось мутной синевой. Впрочем, это уже, наверное, кажется.
        - Вот и выруби эту ох*енную группу, - сказал Енот. Ноги у него подрагивали в такт музыке.
        - Блин, для чего я их собирал весь день? - сказал Ваня, - пошли гулять!
        - Пошли, - согласилась Аня, но никто не двинулся с места.
        - Да, - голосом, будто из глубокой ямы, сказал через какое-то время Сергей, - пойдемте.
        Он встал - все движения у него были медленные и плавные, будто он боялся расплескаться.
        Дверь распахнулась и в нее ворвался вихрь темного неба, усыпанного маленькими сверкающими звездочками.
        - Это знак, - рассмеялась Яна. Ваня вышел навстречу ночному небу, и едва в их поле зрения его силуэт совместился с дверным проемом, как он исчез. Пропал мгновенно и сразу.
        - Красота, - сказал Ян, кое-как освободился из объятий кресла, подхватил сестру и вышел вслед за Ваней.
        - Пойдем? - Аня посмотрела на Сергея. Глаза у него светились мягкой зеленью, а по темным волосам пробегали синие искорки.
        - Ка-кая ты кра-сивая, - на мотив какой-то песенки раздельно произнес Сергей, - да, пошли. Пошли, Енот.
        А у Енота теперь, оказывается, на его могучих плечах, обтянутых черной футболкой, на его могучей белой шее и правда покоилась забавная черно-белая пушистая мордочка.
        - Енот! - Аня засмеялась и попыталась погладить его по голове, но рука все шла мимо. Сергей решительно взял их за руки и вывел в ночь.
        Звезды кружились в медленном торжественном танце, и поднимались к небу тонкие струйки сигаретного дыма, а вдалеке, за лесом, разливалось по горизонту мертвое восковое свечение города.
        - Ох ты ж, - испуганно ахнул Енот, - они же все мертвые!
        - Нет, - сказал из темноты Ваня, - живые. Просто другие немножко.
        - Пойдемте в сад, - сказала Аня.
        И все пошли в сад.
        А там старая, облетевшая яблоня светилась белым, желтым, красным и зеленым светом, и ветер бесконечно уносил в ночь шлейф изумрудных листьев - будто дорога до самых звезд. И белоснежным троном возвышался пластиковый стул.
        - Из цветов венок сплету я, буду песни петь, - засмеялась Яна и закружилась в танце, и ее рыжие волосы разбрасывали искры.
        - Я Лесной Король, - сказал Ваня и уселся на пластиковый стул, но тот вдруг опрокинулся, и Ваня укатился куда-то в темноту. А они засмеялись и их смех рассыпался серебром.
        Откуда-то налетел холодный, черный ветер и Аня зябко поежилась.
        - Давайте обратно в дом, - сказала она.
        - Давайте разожжем костер, - сказал Сергей.
        - Можно побегать, - глупым басом сказал Енот. Из черно-белой шерсти торчали голые человечьи уши.
        - Из цветов венок сплету я, буду песни петь, - пропела Яна.
        Из темноты вдруг вынырнул Ваня, лицо у него было белое и он похож был на мертвеца.
        - Что такое? - спросил Енот.
        Голова у него снова была обычная, человеческая.
        - Я видел Лесного Короля, - сказал Ваня.
        - И что нам передал король, тирим-поль-поль, тирим-тим-поль? - танцевала Яна.
        - Мы будем защищать лес, - сказал Ваня, - а ты, - он ткнул пальцем в Енота, - скоро умрешь. Вот все, что сказал мне король.
        Наступила тишина и дул черный, холодный ветер.
        - Как он выглядел? - спросила Аня.
        Ваня мучительно задумался. Звезды одна за другой осыпались с неба и огонь их холодел и гас, пока они падали к земле.
        - Я не знаю, - Ваня заплакал, - я не знаю.
        - Пойдемте домой, - сказал Сергей, взял Енота за руку и увел. И Ян увел свою танцующую сестру. И Ане ничего не оставалось, как взять Ваня за руку и повезти его в дом.

        «Revolution» - затянул солист.
        «Now!» - рявкнул хор.
        «Revolution» - затянул солист.
        «Now!» - рявкнул хор.
        - Выключи наконец своих «Tomorrow», - закричал Енот, - мне, может, помирать завтра, а ты поспать не даешь.
        Ян сделал потише, но тише не стало.
        - Как думаешь… - начала Аня, но не закончила вопрос.
        - Что? - повернулся Сергей.
        Они сидели вдвоем наверху, как то оторвавшись от остальных.
        - Ничего, - Аня помотала головой, - утром поговорим. На трезвую голову.
        - Это все грибы, - улыбнулся Сергей, - нет никакого Лесного Короля.
        - Понятно, что грибы. Но ведь их использовали раньше для прорицаний. Для путешествий в другой мир.
        - Когда я играл за эльфов, мы их постоянно ели. Горами. И однажды мне привиделось, что орки - это на самом деле орки, а не переодетые идиоты. Чуть не застрелил одного.
        - К чему ты это?
        - Нет никакого другого мира. Все в твоей голове. И Лесной Король тоже.
        Аня подумала, - какая разница? Другой мир, другое видение мира - это одно и то же. Мир - это представление о мире в моей голове. А раз есть представление о Лесном Короле, то и он сам есть. Верней, он и есть представление.
        - Это все понятно, - сказал Сергей, - я не спорю. Но он не может знать больше, чем знаешь ты. Не может предсказывать будущее.
        - Наверное, - сказала Аня.
        Где-то на свалке закричали чайки.
        - Смотри, как звук разносится.
        - Уже рассвет, - Сергей поднялся, - я спать пойду.
        - Давай, - рассеянно сказала Аня. Сергей ушел. Аня сидела в темноте и прислушивалась к бредовому диалогу внизу. У нее было тяжело и как-то неустроенно на сердце, будто она забыла что-то очень важное.
        - Вот, наверное, и все, - сказала Аня, - мы остались на даче - пока не заживут наши раны. Тренировались стрелять из арбалета, потом Ваня луки привез. Из вуза, меня, оказывается, отчислили, и возвращаться вроде как стало и не нужно. Зимой грабили и палили окрестные дачи, что побогаче. Еще несколько раз брали вырубку и больше к нам не совались. Один раз даже устроили засаду на дороге: людей застрелили, а машины отогнали подальше и сожгли. И лес будто платил нам - столько было грибов, ягоды. Земля проседала под кустами и ветви клонились к земле. Оставаться дальше было опасно - и мы оставили Енотову дачу и совсем ушли в лес.
        - А Енот? - спросила Гипнос.
        - Погиб. Через лес по старой дороге проезжала инкассация - пенсии в деревню везли. Мы ее взяли, но Енота застрелили.
        - Что за мальчик с вами? - спросил Артем.
        - Проснулся? Это Енот. Родители у него алкашня и мы забрали его с собой. Он будет последний настоящий эльф. Как, может, и вы.
        Артем вспомнил неподвижный, равнодушный взгляд мальчишки.
        - Пока он больше похож на деревенского дурачка.
        - Он забывает. Прежнюю человеческую жизнь.
        - Нам тоже надо будет забыть?
        - Посмотрим, - улыбнулась Аня, - но я пока не вижу в ваших глазах искренней поддержки и горячего одобрения.
        - Может быть, это потому что… - Артем еще продолжал говорить, а сам уже тяжелым, неловким рывком валился на охранницу. Взять ее за горло и, главное, не дать схватиться за пистолет…
        Не вышло. Глухо хлопнул выстрел и Артем, крича от боли, упал на одеяла.
        - Травматика бьет очень больно, - кивнула Аня, - но на самом деле у тебя просто большой синяк.
        Отвечать у Артема не было сил, он и дышал-то с трудом. Вдруг понял, как это тяжело - дышать. И сколько мышц при этом задействуется. И тут холодная маленькая ладошка легла ему на лоб и - боль исчезла. Вся и сразу, будто сменился кадр на экране.
        Шелестнул полог, в шалаше посветлело.
        - Что такое? - спросила Яна.
        - Уже ничего. Уже все в порядке, - ответила Аня.
        - Набросился?
        - Ага.
        - Смелый. Жалко будет убивать, - Яна с интересом поглядела еще на Артема и упорхнула.
        Танатос, сидевший до этого молча и походивший на маленького будду, поднял голову.
        - Мы поняли, кто вы. Вы - это кусочек нового мира. Цыпленок, разбивающий тесную скорлупу. Свежий росток в умирающем отравленном лесу, - голос его, то глухой и торжественный, то срывающийся на неприличный щенячий визг, мало сейчас отличался от голоса обыкновенного ребенка, вдохновенно и взволнованно рассказывающего что-нибудь скучное. Разве что воздух чуть посвистывал во вспухших ранах на щеках.
        - Но вы существуете и можете существовать, только если будем мы. Потому что я - Смерть, а она, - он указал на Гипнос, - сон. И мы пришли сломать старый мир, чтобы вы и такие как вы могли стать новым.
        Некоторое время Аня молча глядела на него.
        - Ладно, посмотрим, - наконец сказала она, обращаясь, правда, больше к Артему, чем к мальчику - Чтобы вы понимали ситуацию ясно: мы не можем рожать здесь. А дело должно быть продолжено. Лес будет защищен, - и отвернулась, считая, видимо, дальнейшую дискуссию непродуктивной.
        - Спасибо, - сказал Артем Гипнос, - ты можешь еще что-нибудь сделать?
        Девочка поняла его. Задумалась, потом ответила, - нет. Нет ничего, чтобы могло нам помочь.
        И неуверенно добавила, - и вообще, лучше бы уйти с миром.
        - Кто бы спорил, - проворчал Артем, - только кто ж нам даст?
        Он кое-как сел, спросил у охранницы, - курить-то хоть можно?
        - Курить? - удивилась Аня, - нет.
        - А если я закурю, будешь стрелять?
        - Нет.
        Артем улыбнулся, вытащил сигареты и закурил.
        Помолчали. Гипнос тревожно поглядывала на них, Танатос снова погрузился в неподвижность.
        Артем докурил и с простодушной улыбкой протянул окурок Ане, - затуши, я не знаю, где здесь.
        Он сам не понимал, откуда взялась в нем эта странная дерзость. Может быть, подумал он, это естественная реакция человека на неволю. И пулю (пусть резиновую) в живот.
        Аня с сожалением поглядела на него, - думаешь, скоро помирать, так все можно?
        - Думаю, да, - кивнул Артем.
        - Одеяла сдвинь, затуши в земле.
        Артем пожал плечами и вдавил и так уже умирающий огонек в твердую, утоптанную землю.
        - Окурок в карман, - добавила Аня.
        - Иди на х*р, лол, - даже удивился такому предложению Артем.
        Спорить Аня не стала; впрочем, бросать окурок на одеяла или даже оставлять под ними Артему было неудобно, так что через какое-то время он и сам пихнул его в карман.
        На этом общение и завершилось. Дальше сидели в тишине.
        Приглушенные, доносились звуки нехитрой лагерной жизни: мерно и лениво кололи где-то дрова, звенела мандолина, потрескивал костерок, иногда ветер доносил негромкие голоса, один раз - звонкий хохот.
        Полог откинулся и в заполненной вечерним солнцем щели возникло вытянутое бледное лицо, обрамленное длинными рыжими волосами и рыжей же бородой.
        - Не устала? - спросил Ян.
        - Нет, а долго еще?
        - Нет. Говорят, бросался?
        - Ага.
        - Смелый…
        - Жалко убивать будет? - саркастически перебил его Артем.
        - Может, и не придется, - оптимистически заявил Ян, впервые обратив внимание на пленника.
        - Так сколько еще? - спросила Аня.
        - Да все уже. Пошли.
        Оказывается, порядок выхода был строго регламентирован. Ян вышел первым, отошел от шалаша шагов на пять и, вынув лук, нацелил его на проем.
        Затем вышла Аня (наказав: «сидите, пока не позовут») и, отдернув занавешивающую вход ткань, встала сбоку.
        - Старый! - крикнула Аня.
        - Старый, выходи! - повторила она, явно дурачась.
        Артем наконец сообразил, что обращаются к нему, кивнул детям и вылез.
        - Встань здесь. Левее, - сказала Аня.
        - Надо же, какие предосторожности, - как мог ядовито сказал Артем.
        - Это для того, чтобы вас не связывать, - серьезно ответил Ян.
        - Мальчик! - крикнула Аня.
        Жмурясь на солнце, Танатос вылез из шалаша.
        - Девочка!
        Тихая и серьезная, вышла Гипнос. Солнечные зайчики прыгали на ее белом лице.
        - Гуськом за Яном, - указала Аня. В руке ее клацнул (звук этот отозвался быстрой ноющей болью у Артема в животе) пистолет.
        - Не понимаю, на фига тебе эта штука, - вдруг сказал Ян.
        - Это оружие.
        - Шляпа какая-то, а не оружие. Только лес беспокоишь грохотом. И воняет она.
        - Пошли уже, а?
        Под ногами шуршали бурые прошлогодние листья и Артем видел, что кое-где из-под них пробивается молодая трава - бледная худосочная поросль, производящее почему-то отталкивающее впечатление своим упорным жизнелюбием. Золотилось вечернее уже солнце, и далеко-далеко над голыми черными кронами высилось чистое густо-синее небо. Пахло костровым дымом, весной и - еле уловимой гнилью.
        Они прошли по дну лощины, поднялись в густые заросли ив и одичавших яблонь и вышли вдруг на небольшую, очищенную от листьев и крепко утоптанную полянку.
        На расстеленных тряпках цвета хаки сидели все старые знакомцы: рыжая Яна, Черная Борода с арбалетом на коленях, обритый мальчишка с серой кожей уроженца русской деревни, баюкающий на ладони какую-то букашку. И - сновидец Ваня. У него было вытянутое интеллигентное лицо, к которому отчаянно не хватало очков, длинная русая борода и растерянные зеленые глаза. Из всех присутствующих он один был без оружия.
        - Вот они, - сказал Ян, - встретили их в лесу, - невесть кому пояснил он.
        - Ладно, - Ваня рассеянно почесал бороду, - садитесь пока.
        Сергей подвинулся и Артем с детьми уселись на коричнево-зеленый брезент. Аня уселась рядом, а Ян остался стоять над ними.
        - Значит, так, ребята, - совсем уж по-простецки начал Ваня, - я сегодня плохо спал. Лесной Король не показался мне и сам я не смог его найти. Я обошел весь лес, но не нашел его. А потом я вышел к свалке и увидел на вершине горы мусора наши тела. Я хотел подойти и посмотреть, как мы умерли, но не смог. Тогда я проснулся.
        Наступила тишина.
        - И? - выразительно спросил Сергей.
        - И все, - Ваня расчесал пятерней бороду, - я не знаю, что это значит. Может, это вообще случайный сон. Лесной Король ведь не показался.
        - Ладно, - сказала Яна, - оставим это… пока. Что с ними делать? - она кивнула на Артема с детьми.
        - Кто вы такие? - спросил Ваня.
        И пока Артем думал, как отвечать, неожиданно встала Гипнос, - я - Сон, а это мой брат - Смерть, а это наш друг, он работал рекламщиком.
        Сергей хмыкнул в густую бороду, Аня улыбнулась.
        - Мы пришли, чтобы сломать скорлупу мира. Вы бьетесь об нее изнутри, потому что вы - птенец и змееныш, ищущие солнца. А мы ломаем ее снаружи. И если мы не сделаем того, что хотим, вы в конце концов задохнетесь в своем яйце и ваши тела будут гнить на вершинах мусорных гор.
        - Интересное истолкование, - сказал Сергей.
        - Я не могу истолковать твой сон, - сказала Гипнос, по-прежнему обращаясь только к Ване, - но я могу достать кое-что из него.
        Она остановилась, судорожно вздохнула и сказала, - когда ты искал своего короля, ты видел еще мячик, прыгающий по ветвям. Вот он.
        И из пустоты на поляну вывалился красно-синий детский мяч.
        - Да, я видел его, - серьезно сказал Ваня, - он прыгал по ветвям и заслонял мне солнце.
        - Ничего себе, - сказала Яна.
        - Нехило, - сказал Ян.
        - Производит впечатление, - подытожил Сергей.
        И даже новый Енот на мгновение отвлекся от своей букашки, поглядел на мячик, моргнул, и снова ушел в себя.
        - Они, сказали, на них охотятся, - сказала Аня, - федералы и еще кто-то.
        - Это неважно, - безмятежно откликнулась Яна, - во всяком случае, должно быть неважно.
        - Это важно, - возразила Аня, - если это правда, мы должны или убить их, или спрятать. Они выдадут нас.
        Артем попытался что-то сказать, но его перебили.
        - Значит, так, - рассудительно начал Сергей, - если мы их отпустим, их выследят, и они выдадут нас. Если спрячем их - за ними явятся. И даже если они станут нашими - за ними все равно явятся. И если мы убьем их, их будут искать. Так что никакой разницы нет. Лес все равно умрет и мы умрем, защищая его. Кажется, я растолковал твой сон, - улыбнулся он Ване.
        Ваня подергал себя за бороду, поглядел на лежащий в центре поляны мячик.
        - Ты старший, - обратился он к Артему, - правда ли, что за вами охотятся? И правда ли все то, что сказала девочка?
        - За нами действительно охотятся. И вы не сможете защитить нас, хотя, конечно, спасибо. В последний раз, - с невольным тщеславием говорил Артем, - брать нас прилетели вертолеты и какие-то спецотряды. И я думаю, если нас поймают, им и в голову не придет что-нибудь спрашивать про этот лес и вас.
        Он перевел дух и уже уверенней поглядел по сторонам, - и то, что сказала Гипнос - правда. По-моему.
        Он сел.
        - «По-моему» звучит не слишком уверенно, - протянул Ян.
        - И Сергей забыл, что мы можем убить их и вынести тела на опушку. Тогда фобосы не сунутся в лес, - сказала Яна.
        - Вот мяч, который в моем сне прыгал по ветвям и застил мне солнце, - сказал Ваня, - я им верю.
        - Можно закурить? - спросил Артем.
        - Потом, - сердито оборвал его Сергей, - мы отпустим их. И дадим провожатого до ближайшей дороги, и дадим оружие, и дадим немного денег. А там увидим, чем все это кончится.
        - Да, - согласился Ваня.
        Ян пожал плечами, Аня нерешительно кивнула.

        От луков и арбалетов Артем вежливо отказался. А предложенный взамен пистолет, подумав, взял.
        - Вот и все, - вздохнула Аня, - последняя связь с нормальной жизнью.
        - Последняя связь с нормальной жизнью - пистолет? - уточнил Артем.
        Аня засмеялась, - выходит, так.
        Они шли по вечернему, укутанному густыми сумерками лесу. Впереди поблескивали первые звезды, а вокруг шуршала, скрипела, потрескивала сухими листьями просыпающаяся ночная живность.
        Аня сама вызвалась проводить их через лес к полузаброшенному полустанку, с которого, двигаясь по железной дороге прочь от города, они вышли бы на федеральную трассу «Москва-Свердловск». У них были неплохие карты, у этих первых эльфов. И еще у них были деньги. Артем страшно удивился, когда Ян открыл здоровенный клетчатый баул и на дне его обнаружилась россыпь пачек тысячных купюр.
        - Откуда? - просто спросил Артем.
        - Экспроприация, - мечтательно улыбнулся Ян, протягивая Артему одну пачку. Позже практичная Гипнос пересчитала деньги - ровно двадцать пять тысяч.
        - А если бы мы были просто… - Артем не мог подобрать слово, - ну, просто взрослый и двое детей. Что бы вы сделали?
        - Тебя, скорее всего, убили бы, - ответила Аня, - а детей напоили бы… кое-чем. И дети стали бы эльфами. Ваня неплохо разбирается в травах, грибах. На биохимика учился.
        - Ну да, - через какое-то время сказал Артем, - и правда, как в сказке получается. Воруете детей, не пускаете людей в лес. Молоко вам еще на крылечках не оставляют?
        Аня ухмыльнулась, - не молоко, а водку и консервы. Приносят на опушку.
        Они вышли из леса и побрели по заросшему высокой, росистой травой полю к видневшемуся впереди полустанку. Под ногами хлюпало и, как выяснилось, с неба накрапывал грустный серенький дождик.
        - Ну все, - когда до полустанка оставалось еще метров триста, Аня остановилась, - дальше сами.
        - Хорошо, - сказал Артем, - спасибо.
        - Всегда пожалуйста, - улыбнулась Аня, - пока, - и мгновенно исчезла за шелестящим пологом дождя.
        - Пока, - эхом повторил Артем.
        - До свиданья, - хором сказали близнецы.

* * *

        Измочаленная, раскисшая грунтовка тянулась по заболоченной буро-зеленой равнине. Впереди чернели на фоне закатывающегося солнца острые крыши изб. Вдоль дороги бродили на костистых, мозолистых ногах цапли и поглядывали круглыми птичьими глазами на пришельцев. Недоброжелательно так поглядывали.
        - Не люблю я их, - вздохнул Авось.
        - Что-то рано они в этом году, - невпопад согласилась Катя.
        - И здоровые какие, - с опаской поглядывая на шлепающую за ними еще от школы птицу, сказал Авось, - что ей лягушки. Она зайцев может ловить.
        Цапля приостановилась и пронзительно, недобро закричала.
        Авось вздрогнул и приблизился к сестре.
        - Не стыдно тебе? - укоризненно спросила Катя, - как ты такой в армию пойдешь?
        - А я в армию не пойду, - заявил Авось, - у меня душа за Россию не болит.
        Авось был единственный в своем роде восьмилетний диссидент. Цапель он боялся, а отстаивать свои убеждения, хоть перед всей Грязевкой, не боялся нисколечко. Хотя, в сущности, патриотически настроенные старшеклассники представляли для Авося много большую опасность, чем равнодушные цапли. Но, как уже было сказано, цапель Авось боялся, а людей - нет.
        - Смотри-ка, огонек, - сказала Катя.
        Размытый желтый цветок колыхался на буром, мутно зеленом фоне. И виделся черный силуэт у костра.
        - Слышь-ка, играет, - удивился Авось.
        И правда, ветер донес до них обрывок простой и радостной мелодии.
        О тебе узнал я/Во вчерашнем странном сне/Все, что я увидел/Будет вечно жить во мне.
        Доносился тонкий красивый голос.
        - Пошли? - оживленно кивнул Авось.
        - Нет, - сказала Катя, - домой пора. И вообще…
        - Да брось ты, - сразу забыл все свои страхи Авось, - это наши, с Грязевки.
        - Если и с Грязевки, то не наши, а наш, - заметила Аня.
        Но Авось уже кричал и размахивал руками, смело разгоняя цапель - с себя ростом, если не выше.
        - Авось! - не строго, а скорее обреченно прикрикнула Аня и поплелась, хлюпая резиновыми сапогами, за ним. Не брат, а наказание какое-то.
        А Авось уже несся вперед по заболоченной, раскисшей равнине к мутному желтому огоньку. И причудливыми взвихрениями вился за ним его красный дождевичок.
        Катя невольно ускорила шаг. Авось был уже далеко и ближе к незнакомцу, чем к ней. Конечно, бояться вроде бы нечего. Грязевка, она Грязевка и есть, но все же…
        Катя вдруг поняла, чем ее так тревожит костер, и пустое небо, и мчащийся впереди огромной алой бабочкой Авось. Это желтое, напоенное горячечным жаром, пятно на мутном фоне коричневых и тускло-зеленых пятен напомнило ей картину «Отчаяние». Художника Катя не помнила (хотя он был какой-то знаменитый), но помнила саму картину и картина была страшная.
        - Авось! - крикнула еще раз Катя, и мальчик приостановился, а красный дождевичок, взметнувшись последний раз, опал. Обольщаться, впрочем, не стоило: Авось продолжал идти к костерку. И музыка - простая, веселая и очень бодрая, юная, что ли - теперь звучала намного громче.
        О тебе узнал я
        Во вчерашнем странном сне
        Все, что я увидел
        Будет вечно жить во мне
        Если ты захочешь
        Обо всем мне рассказать
        Ветер знает, где меня искать

        Голос был тонкий, нежный, но с какой-то хрипотцой в глубине.
        Авось отдышался и снова побежал. Краем глаза он видел далекие черные крыши родной Грязевки и заходящее за ними солнце.

        Весенний день
        Попался в это небо
        Я вспомнил, где я не был
        О чем мечтал
        Остановиться мне бы
        Но я
        Всю ночь не спал

        Пел сидящий у костра дядька и по голосу слышно было, что он улыбается. Авось мчался вперед, из-под резиновых сапожек летели во все стороны мутные брызги и пустое, далекое небо равнодушно, неумолимо темнело.
        - Ой, - сказал Авось и остановился, - а вы кто?
        Дядька был незнакомый и совершенно точно не Грязевский. Хотя бы потому, что никто в Грязевки, даже старики, шляп не носил. А этот был в черной круглой шляпе. Из-под шляпы торчали в разные стороны сальные патлы и торчало лицо, поросшее войлочной щетиной.
        - Я - путешественник, - улыбнулся дядька, показав очень большие и очень белые зубы. Ни у кого в Грязевке таких зубов тоже не было.
        - Ясно, - растерялся Авось, - а я мимо проходил… И слышал, как вы играете.
        - Ясно, - эхом повторил дядька и одним быстрым, округлым движением снял гитару с колен, сунул ее куда-то за спину и вдруг оказался рядом с Авосем.
        - А это кто за тобой идет?
        - Сестра, - ответил Авось и отступил на шаг.
        - Аа, - протянул, дыша ему в лицо, дядька и тут же очутился на прежнем месте у костра.
        - Как вы это проделываете? - спросил Авось.
        Дядька, кажется, не услышал. Он выудил из кармана длинную деревянную ложку и помешал булькающее в котелке красно-коричневое варево.
        - Вы с Грязевки?
        - С хутора, но там недалеко. Из школы возвращаемся.
        - Я думал там остановиться, - задумчиво протянул дядька и сдвинул шляпу на затылок.
        «Так ведь он совсем молодой!» - подумал Авось.
        - Где, в школе?
        - Нет, в Грязевке, - он еще помешал варево и осторожно снял котелок с огня, - но ты прав, можно и в школе.
        - Хочешь? - он зачерпнул дымящегося, ароматного варева и протянул ложку Авосю.
        - Мне, наверное, домой пора, - неуверенно сказал Авось.
        - Наверное, да, - кивнул, улыбаясь своими роскошными зубами, дядька, - но давай сначала с твоей сестрой познакомимся, - и подмигнул.
        Авось неуклюже оглянулся - Катя, такая взрослая, тринадцатилетняя, была уже совсем рядом. Шла к ним и, встретившись взглядом с Авосем, укоризненно покачала головой. Авосю стало как-то повеселее.
        А Катя шла и думала: что сказать и, главное, как? Просто подойти, взять брата за руку и заявить: «Извините, нам домой пора»? Или так: поздороваться с мужиком, а потом сказать Авосю: «Пошли скорей, мама ждет»? Лучше, наверное, так. Чтобы мама ждала.
        Но когда она подошла к костру, все слова вылетели из головы, да и мужик в дуратской шляпе заговорил первым:
        - Это вы со школы?
        - Да, а…
        - А чего так поздно? - тут же перебил ее мужик.
        - Школа в поселке, далеко идти. Извините, нам… - зачастила Катя, но мужик опять не дал договорить.
        - А со всей Грязевки только вы в школу ходите?
        - Нет, - после крошечной, но сразу же выдавшей ее паузы, сказала Катя, - не од…
        Она даже не успела договорить. Одним движением мужик оказался рядом с ней и ударил невесть откуда взявшимся ножом под ребро. Авось вскрикнул и бросился к дороге, но мужик уже был тут как тут. Лезвие неощутимо прошлось по горлу, Авось булькнул и упал.
        Красное закатное марево разливалось по горизонту и в этом мареве тонули острые черные крыши далекой деревни. Огромное пустое небо висело над заболоченной, буро-зелено-желтой равниной. А у раскисшей грунтовки горел маленький костерок.
        Не снимая шляпы, мужчина медленно отпиливал Авосю голову и вполголоса напевал и подсвистывал:

        Как для географа карта,
        Фьить-фьють,
        Как для пилота штурвал.
        Он на секунду остановился, утер рукавом пот со лба.
        Фьить-фьють,
        Стильный оранжевый галстук
        Мне верным спутником стал.

        Он наконец отпилил голову и подпихнул ее в костер - лицом к огню.
        Взялся за Катю. Нож скрипел по костям, хрупали сухожилия. От костра запахло палеными волосами. Мужчина пыхтел и продолжал петь:
        Как для географа карта,
        Как для пилота штурвал,
        Стильный оранжевый галстук,
        Мне верным спутником стал.

        Он сбился, перевел дыхание и завел уже другую:
        Любите девочки
        Простых романтиков
        Отважных летчиков
        И моряков.
        Бросайте девочки
        Домашних мальчиков,
        Не стоит им дарить
        Свою любовь.

        Аккуратно подложил Катину голову в огонь - с противоположной стороны. Затем спохватился, чертыхнулся, вытащил и кое-как обкромсал ножом волосы. Сунул обратно. Авось уже весь обуглился.
        Затем мужчина раздел куцые безголовые тела, связал одежду в узелок и забросил в топь. Брезгливо выплеснул похлебку на землю и долго, обстоятельно готовил себе ужин. А затем со вкусом ел под широким звездным небом.

* * *

        Они брели по шпалам уже довольно долго: Артем впереди, по раскисшей земле, близнецы сзади. Сначала они пытались приноровиться к расстановке шпал и шагать только по ним, но ничего не вышло, и теперь просто ковыляли по сырому шуршащему гравию.
        - Далеко еще? - спросила Гипнос.
        - Не знаю, - не оборачиваясь, ответил Артем, - до рассвета-то добредем.
        Рюкзак тяжело оттягивал назад и вниз, лямки натирали плечи, ноги болели страшно, будто мышцы превратились в тяжелую черную резину. Артем попытался подсчитать, сколько они уже в бегах. Получалось, с облавы у Андрея прошел всего один день - Господи, всего один день, а как тяжело, как страшно, и сколько еще бродить так, по грязи и крови - неизвестно. В черном железе рельс тускло бликовали звезды, где-то далеко-далеко посвистывали машины - и водители в них, уверенные и целеустремленные, властно развалившиеся в удобных креслах и твердо взирающие на уносящуюся под колеса ночь.
        Артем остановился, снял рюкзак и уселся на него.
        - Привал, - объявил он.
        Дети медленно, аккуратно сгибая измученные ноги, уселись на мокрое пористое дерево шпал.
        - Сколько еще нам нужно скрываться?
        - Месяц, - устало сказала Гипнос, - может, меньше. Эти эльфы…
        - Первая ласточка?
        - Именно.
        Танатос молчал, прикрыв глаза и трудно дыша. Артем вытащил сигареты, закурил. Белый дым поплыл куда-то вдаль по темно-синему небу. Помолчали.
        Мелкий дождик неприятно лип к коже. Шуршал, булькал, потрескивал обступивший железнодорожную насыпь голый лес.
        Артем отщелкнул окурок и тот, пронесшись маленькой кометой по темному небу, упал в лужу, всколыхнув отражения далеких звезд.
        - Пить кто-нибудь хочет?
        Близнецы в унисон кивнули.
        Напились, пошли дальше. И снова потянулось вдаль бесконечное железнодорожное полотно. Звезды потихонечку гасли, небо тягостно светлело, будто кто-то осторожно вливал в синюю краску белила. Гул шоссе впереди стал чуть громче.
        - Все, не могу больше, - сказала Гипнос и повалилась прямо на насыпь.
        - Отдохнем, - согласился усталый и равнодушный ко всему на свете Артем.
        - Поспим немного, - она в самом деле подвернула под голову шарф и подтянула к животу коленки. Танатос, кажется, собирался последовать ее примеру.
        - Нельзя спать, - сказал Артем, - немного осталось… И нельзя превращаться в бродяг.
        - Буржуазные стереотипы, - тоненьким голоском прокомментировала Гипнос, но все же поднялась.
        Вялой рукой Артем нащупал сигареты, вытащил, но курить не хотелось. Просто чтобы не сидеть просто так, он достал из рюкзака бутылку с водой, выпил.
        - Будете?
        Танатос протянул руку, глотнул. Гипнос покачала головой.
        - Точно?
        Гипнос кивнула. Глаза у нее были закрыты.
        - Тогда выливаю, - предупредил Артем. Гипнос чуть дернула плечиком.
        С неба сочился мутный рассвет. Шоссе гудело уже совсем рядом. Вдруг трубный глас пронесся по темному воздуху - видно, промчался дальнобойщик. Артем выбросил бутылку, закрыл рюкзак.
        - Все, пойдем.
        Дети не шевелились.
        - Хватит ерундой заниматься! Вставайте! - рассердился Артем. Он и сам устал, и ноги болели так, что в ягодицы отдавало, но нельзя же было прямо тут взять и заночевать.
        Близнецы, кряхтя, поднялись.
        - Пойдемте. Осталось совсем немного.
        И они зашагали навстречу рассвету.
        И за следующим - невыносимо плавным, лениво изгибающимся поворотом - им открылось шоссе.
        Неслись по широкому полотну тяжелые быстрые машины, а на той стороне белел кубик автозаправки и - о, чудо! - магазина при ней.
        Трое остановились, глядя на этот кусочек долгожданной цивилизации.
        - Отойдем, - сказал Артем.
        - Но…
        Артем уже спускался за насыпь. Так он уселся на мокрую черную землю и раскрыл рюкзак. Вытащил купленные, казалось, невесть когда, телефоны, выдал близнецам, один взял себе.
        - Только не вздумайте звонить, - предупредил он, - я сам постараюсь дать вам знать, если что.
        Подумав, отдал Танатосу пистолет, а Гипнос - большую часть денег.
        Сунул в карман электрошок и пару тысячных купюр.
        - Все, - он поднялся, отряхнул штаны, - если не вернусь в течение получаса, уходите в лес. И не звоните мне.
        - Все нормально будет, - подмигнул он неподвижным лицам детей и полез вверх по насыпи.
        Перебежками, под сердитые гудки мчащихся автомобилей, пересек шоссе. Цены в магазине были непомерные, и Артем, устало и счастливо улыбаясь чахлой продавщице, отдал почти все деньги за гору шоколадных батончиков, неестественно блестящие пирожки с мясом, пару литров минералки, три баночки энергетического напитка, пару пив себе и два рулона пакетов для мусора.
        Продавщица, девушка с печальной улыбкой и в красном фартучке, взглянув на изможденного Артема, предложила, - хотите, помогу донести?
        - Нет, спасибо, - Артем постарался вежливо улыбнуться, - спасибо.
        - Да не за что.
        Девушка поглядела ему вслед. Артем клонился вслед за мешком, будто старинные весы. Шума машины она не слышала.
        Нагруженный покупками, Артем кое-как пересек шоссе в обратную сторону.
        Из кустов навстречу ему вылезли близнецы.
        - Волновались, - объяснил Танатос. Артем даже не нашелся, что ответить, так это его вдруг порадовало, а просто кивнул.
        Они ушли, сколько хватало сил, подальше в редкий лес и, застелив землю распоротыми черными пакетами, устроили пикник. Странно было сидеть вот так, под серым утренним небом, слушая посвист ветра и машин, и есть шоколадки в ярких обертках и пить ледяную минералку, отдающую содой. А вокруг пахло мокрым лесом и ненастным утром, и слышались печальные и равнодушные голоса птиц.
        Дети клевали носом; Артем распором оставшиеся пакеты, сплавил их в какое-то подобие одеяла - тонкое, но теплое.
        - Ложитесь. Я еще посижу.
        Дети не спорили.
        - Поспим немного, а днем пойдем голосовать, - сказал Артем.
        Сам он сидел, дымил сигаретой, глядел в белесое грустное небо, расчеркнутое тонкими черными ветвями, допивал второе пиво, с удовольствием чувствуя, что и сам засыпает.
        Подоткнувшись сбоку к Танатосу, Артем осторожно накрылся шуршащим смятым полиэтиленом, успел подумать, что вот, тепло скапливается, и с этой мирной мыслью мгновенно заснул.
        Пробуждение выдалось иным. Проснулся Артем просто от холода, обнимавшего ноги, пронырливой змейкой скользящего по спине. Но проснувшись, обнаружил, что у него полностью отнялась левая рука. Он перевернулся на спину, правой рукой приподнял левую - тяжелую и непривычную на ощупь. Отпустил - рука брякнулась на землю. Тут Артема охватил страх.
        Он мигом вскочил и принялся пританцовывать, размахивая левой рукой, словно подвешенным протезом, и одновременно пытаясь ее потирать и массировать. Из кармана его вывалился пистолет, но Артем не заметил. Ему вспомнилась история одного знакомого, который пьяный заснул в кресле, и проснулся с онемевшей рукой. Знакомый потряс-повертел конечность, но ничего не вышло и, решив, что кровь сама разгонится, отправился похмеляться. Рука не отошла до вечера, а когда на следующее утро он наконец отправился к врачу, выяснилось, что разработать ее будет совсем непросто. В итоге его приятель просто так, в семнадцать лет, остался без пары пальцев.
        При следующем прыжке Артем наступил на пистолет - и грянул выстрел. Близнецы выскочили из своей полиэтиленовой постели, а Артем, напротив, бросился на землю с криком «Ложись!». Дети упали обратно.
        Прошло некоторое время. Прямо под носом у Артема полз по сырым, разбухшим листьям крохотный черный муравей. В пустом, прозрачном, но одновременно не бесцветном небе кружилось потревоженное воронье.
        - Кто стрелял? - спросил Танатос, осторожно приподнимая голову.
        - Не знаю, - ответил Артем, - может, не по нам?
        - Если бы по нам, давно бы повязали, - рассудила Гипнос.
        - Может, это вообще шина лопнула у кого-то, - сказал, поднимаясь и отряхиваясь, Артем.
        - Да нет, - саркастически ответил Танатос. Он уже сидел, скрестив ноги, на черном полиэтилене и глядел на полузарывшийся в слипшуюся, пересыревшую прошлогоднюю листву пистолет.
        - Ну, может и так, - легко согласился Артем, проследив его взгляд.
        Гипнос засмеялась, - доброе утро!
        - Ага, - сказал Артем и вдруг заметил, что рука незаметно сама собой отошла.
        Все же опасаясь, что выстрел привлек чье-нибудь внимание, они быстро позавтракали шоколадными батончиками с энергетиками, умылись остатками минералки и Артем с наслаждением выкурил первую сигарету. Стоял ненастный безвременный полдень, внешне ничем не отличающийся от любого другого часа дня. Артем вытащил полученную от эльфов карту и кое-как определил их местонахождение.
        - Попробуем сегодня добраться до Старой Руссы. Эту ночь хотелось бы провести в постели.
        Решили, что голосовать у заправки все же опасно (вдруг продавщица еще не сменилась?), а потому пошли наискось, через лес, а потом еще час брели по зазябшему придорожному лесу вдоль шосее.
        Наконец впереди показался желтый бетонный грибок древней автобусной остановки - отсыревший, поблекший, исчирканный названиями давно позабытых групп. Они вылезли на пустынное шоссе и залезли под грибок.
        - Полдень, - сказала Гипнос, - машин мало.
        - Пешком все равно дольше получится, - хмыкнул, прикуривая, Артем. Старая примета сработала - едва он сделал первую затяжку, освещая красным огоньком мутную, влажную внутренность бетонного домика, как вдали показалась машина.
        Артем выглянул под взвесью стоявшую морось, протянул руку.
        - Тоже покажитесь, - сказал он детям.
        Близнецы послушно вылезли, и машина, синяя нива, заляпанная грязью, остановилась.
        - Куда вам? - опустив стекло, вежливым голосом поинтересовался водитель.
        У него было молодое длинное печальное лицо, все в оспинках и клочках щетины. Густые каштановые волосы коротко острижены, причем не просто растрепаны, а как бы вздыблены в руинах древней укладки.
        - До Старой Руссы. Или подбросьте по направлению, - отвечал Артем. За его спиной фыркнул Танатос - видимо, внешность водителя показалась ему забавной.
        - Садитесь. Довезу почти до города.
        Дети и рюкзак поместились на заднем сиденьи, Артем сел рядом с водителем. В тесном салоне было тепло, негромко играл джаз, пахло кофе и потертым кожзамом старых сидений. Измученные бессонной ночью и долгим переходом, дети тут же заснули. Артем тоже задремывал, едва улавливая обрывки речи водителя.
        - Меня погубило слишком хорошее воображение. То есть нет, воображение то у меня никакое, я, например, не могу выдумать, чтобы взять и увидеть. Не воображение, а способность верить. Я ведь, знаете, в не очень счастливой семье вырос. Во всяком случае, со стороны она, наверное, такой казалась. То есть мама-то у меня была прекрасная, удивительная просто. Мы очень ее любили, очень. И, конечно, ревновали по-детски. И очень мучали ее этим - уже по-взрослому мучали, понимаете? По-настоящему. Из-за нашей ревности мама так и не увидела, что мы ее любим. А она нас страшно любила. Вспоминаю сейчас и сердце болит.
        Но в материальном плане мы были все же неблагополучны. Телевизора у нас не было, например. И в садик все ходили в пуховиках, а я в облезшей шубке. И дети швырялись камнями. На прогулке. Я-то был неглупый мальчик иуже тогда предпочитал делать вид, что это игратакая. Может, с этого у меня и началось раздвоение личности… - водитель помрачнел, замолчал. Взглянул на Артема - тот, не открывая глаз, покивал. Водитель чуть улыбнулся и продолжил, - ну, вот. Телевизора у нас не было, а дети в меня камнями швырялись. Поэтому я много читал и больше всего мне нравились книги, где дети попадают в какой-нибудь волшебный мир. Чистый, ясный, юный мир. И там, кстати, возраст имел большое значение. В некоторых книгах в волшебный мир не мог попасть никто старше семи лет, в некоторых - девяти, в других - но это уж край - двенадцати. Были и такие, где в волшебный мир мог попасть кто угодно, но они мне не нравились. Я чувствовал неправдоподобие такой ситуации: взрослый - и в волшебном мире. И вот я читал книги и ждал. Вот мне стукнуло семь - и никуда я не попал. Ладно, может быть, в девять. Но вот мне девять - и все по
- прежнему. Немного осталось шансов! Вот мне двенадцать - крайний срок! - водитель кое-как засмеялся и осторожно положил руку на грудь - у него заболело сердце, - а я ведь не просто ждал. Я готовился - занимался фехтованием, спортивной стрельбой из лука… Но тут уж я, конечно, все бросил. Начал курить, пить, бесцельно шляться по улицам. Девочки, конечно, появились. В общем, чушь всякая. Но учился я все равно хорошо - бог умом не обидел. Мама еще тогда говорила: «кому много дано, с того много и спросится», а я не понимал, злился. Как это так - мой ум, мои способности - и не мое? Кем-то даденное? Глупый был, жадный. Ну вот… Потом я убить себя пытался - когда школу заканчивал. Чувствовал, что дальше такой халявы не будет. Выжил, конечно. А мама сколько натерпелась… Вся квартира в крови была. Она боялась, что это я убил кого-то, а попытку самоубийства так, инсценировал. Звучит смешно, - водитель вяло улыбнулся, - а представьте, каково ей было. Потом я в вуз поступил. В СПБГУ, на дневное-очное-бесплатное. Мне-то плевать было, я в себе не сомневался. А мама очень радовалась. Ну и, конечно, выгнали меня -
пил, не ходил. Слишком легко досталось. Еще до первой сессии вылетел. Редкий случай, я полагаю. Напился, конечно - как полагается. А мама просто убита была. Ведь вот, подняла, из самой нищеты вытащила - а я все бросил, мол, не нужно мне. Ну, вылетел. Работал где-то там, рассказ написал. В другой вуз поступил - уже попроще. Но опять, конечно, не учился нормально. Скучно мне стало, в революцию полез. И самое гнусное, что это для меня вроде игры было, вроде экстремального спорта. Плевать я хотел на народ, - он произнес слово «народ» с какой-то странной интонацией, не то чтобы презрительной, скорее будто бы сомневался он в самом существовании этого «народа», - на политику. Попался, отсидел десять месяцев в тюрьме и два - в закрытой психушке. Мне опять плевать было. Что там - передачи мама носит, адвокату платит, а я лежу себе, книжки читаю. За меня мама переживала. Адвокаты эти подлые… Самая подлая профессия. Я понимал ведь, что прокурор - враг, и судья - враг, и нет вообще никакого суда, а просто поймали меня враги. Но хотелось ведь верить, что хоть адвокат за нас. Правда, я уже говорил, это все мама
перестрадала. А я так… Как обычно, в общем. А знаете, что мамасделала, когда я вышел? Оформила мне бесплатный пробный абонемент в фитнесс-центр на десять дней. На полноценный-то у нас денег не было… Вот такая у нас была семья, понимаете? - он взглянул на Артема. Тот спал.
        Водитель сбавил скорость, одной рукой вытащил из бардачка сигареты, прикурил. Сначала он злился на спящего, но потом вздохнул и подумал, что так, пожалуй, и лучше. На окнах оседала мельчайшими капельками морось, серое бездонное небо сливалось вдали с голыми бескрайними полями.
        Скрылся позади синий щит с белой надписью «Старая Русса».
        Водитель толкнул Артема.
        - Просыпайтесь. На следующем повороте я сворачиваю, а вам дальше, по прямой.
        - Да, - Артем протер глаза, неловко хрустнул затекшей шеей, - да, спасибо.
        - Не за что, - грустно улыбнулся водитель.
        Артему хотелось сказать, что ему жаль, что он не слушал истории водителя, но ведь он очень устал и у него был на редкость долгий день. Или что-нибудь в этом роде. Но начать как-то не получалось, и остаток пути - до чуть покосившегося, осененного печальным запустением указателя с надписью «Грязевка» и стрелкой, указывающей на уходящую в болота и низкий, будто побитый метеоритным дождем, серый ельник, мокрую грунтовку.
        - Все, - сказал водитель, - мне туда. А Русса 0 вот она.
        Впереди начинались городские предместья - серые избы, печальные огороды, иззябшие сады. Вдалеке виднелись оплывающие под дождем кубы пятиэтажек. Они высадились прямо под указателем на Грязевку, и Нива, подмигнув напоследок фарами, укатила, раскачиваясь на неровной дороге, в ельник.
        - Приехали, - сказал Артем.
        - Ага, - без особой радости согласилась Гипнос.
        Артем вытащил сигареты, закурил.
        - Ну, что? Будем транспорт ждать или своим ходом пойдем?
        - А в гостинице нужен паспорт? - вдруг спросил Танатос.
        - Да. Попробуем остановиться у частников. Это если наши приметы еще не транслируются по всем каналам.
        - Ничего, - Танатос махнул рукой в сторону печальных изб, - не думаю, что местным жителям есть до всего этого дело.
        Артем сильно сомневался в его правоте, но спорить не стал. Других вариантов ведь не было.
        Однако большинство изб были заперты, глухи и немы. Кое-где из-за заборов раздавалось басовитое рычание и истеричные старушечьи и стариковские выкрики. От таких домов Артем с детьми спешили убраться поскорее.
        Наконец им повезло. Небольшой домик из почерневшего дерева, выстроенный развернутым прочь от улицы углом, оказался гостеприимнее своих соседей. Никакого забора вокруг не было, а под сенью голых яблонь потерянно бродили иззябшие тощие птицы, которых Артем с сомненьем определил как куриц.
        А у порога сидел на скособоченной скамейке высокий тощий дядька с покрытой коричневыми родимыми пятнами лысой головой.
        - Хозяин! На постой берешь? - крикнул Артем.
        Старик поглядел на них немного, и завопил в ответ пронзительно, - да, беру! - но с места не двинулся.
        Поколебавшись, Артем двинулся к нему. Мужик сидел, хищно и ласково, будто рукоятку ножа, поглаживая торчащее из-за пазухи водочное горлышко.
        - Берешь на постой?
        - Беру, - склонив лысую пятнистую голову на плечо, согласился хозяин, с интересом глядя на оставшихся за спиной Артема детей, - пятьсот в день. За троих.
        Артем совершенно не знал цены денег в Руссе (он и в Питере-то слабо ее себе представлял), но вроде бы было дешево, - а условия?
        - Две комнаты, - пожал плечами мужик, - размещайтесь, как хотите. Удобства во дворе, корм за свой счет. Если хотите, можете брать свежие яйца. Но они обычно не несутся, - он кивнул на бродящих по весенней слякоти угрюмых птиц, искоса на них поглядывающих.
        - Тогда полторы тысячи в неделю. За троих, - забросил пробный камень Артем.
        - Хорошо, - легко согласился хозяин, - половину авансом.
        Артем полез за деньгами, но тут из-за его спины выглянула Гипнос.
        - Комнату покажите. А там расплатимся.
        Мужик одобрительно хохотнул, - ищь, (именно так, со свистящей «щ»), резвая! - сказал он.
        Дом был темный, сырой и сильно пахнущий картошкой. И комнаты тоже были темные, сырые и пахнущие картошкой.
        - Работает? - кивнул на здоровенный деревянный ящик с запыленным экраном Артем.
        - Временами, - туманно ответил мужик и уточнил, - в грозу.
        Остальная меблировка заключалась в высокой стопке сложенных раскладушек и истлевших деревенских половичках.
        - Скромно, но уютно, - заключил мужик и весело подмигнул Артему.
        Сдачу с двух тысяч он принес в виде двух засаленных сотен и трехлитровой банки с самогоном.
        - Счастливо оставаться, - непонятно попрощался он и исчез.
        - Устраивайтесь пока, - вздохнул Артем, - пойду магазин поищу.

        - Ты у Андреича остановился? - спросила его стоявшая у калитки соседка - толстая горбатая старуха.
        - Я, - после заминки ответил Артем. Спросить имя хозяина он так и не удосужился.
        - Аа, - сказала старуха.
        Артем постоял немного, ожидая продолжения, но старуха молчала, равнодушно глядя ему за спину и пошлепывая толстыми губами.
        Артем пожал плечами и пошел дальше.
        Андреича в округе недолюбливали. На то были бытовые, политические и даже мистические причины.
        Начать с того, что Андреич совершенно открыто занимался самогоноварением. Кроме того, он был старым холостяком, где-то у него, кажется, был сын, но женат он никогда не был. Женским по преимуществу населением пенсионной окраины это, конечно, не одобрялось.
        Но это все мелочи. На такие бытовые различия соседи великодушно готовы были закрыть глаза, но дальше шла политика. И уж тут ожесточенные множеством идеологических битв сердца пенсионеров пылали самой настоящей ненавистью. Хорошим тоном в этой стариковской деревне считалось ругать власти, хвалить СССР и голосовать за коммунистов. Андреич же и власти ругал, и СССР, а на выборы не ходил вовсе. А однажды взял и вкопал у себя на дворе огромную жердину и каждое утро назло соседям поднимал на ней американский флаг. Поначалу конфликт развивался относительно мирно: к Андреичу явилась делегация старушек и вопросила, за сколько он продался империалистам. Андреич отвечал язвительным хохотом.
        Следующей же ночью в двери его дома осторожно постучали. Заинтригованный неожиданным поворотом событий (он-то ждал митингов и пикетов, в самом крайнем случае - демонстраций и жалоб в местное отделение КПРФ), Андреич сунул подмышку полено - драться, под другую бутыль самогона - мириться, и распахнул двери.
        На пороге стояла окутанная ночной тьмой и тайной приземистая фигура, в которой Андреич узнал ветераншу тыла Шапкину. Старательно измененным голосом Шапкина поинтересовалась, не мог бы он поспособствовать в получении американской визы. Не жалующий предателей и ничего не знавший о визах (кроме самого факта их существования), Андреич прогнал ее прочь.
        Следующий день прошел в какой-то загадочной, нервной суете. Притаившись за занавеской, благоухающий самогоном Андреич с тревогой наблюдал, как старушки семенят туда-сюда по улицам - кто в одиночку, кто парами, кто даже группами. Встречаясь друг с другом, старушки загадочно кивали и быстро проходили мимо, словно незнакомые. Где-то назойливый, дребезжащий голосок выводил на одной ноте «Интернационал».
        Такого оживления их мирная округа еще не знала. Андреич сидел у окошка, выглядывал из-за занавески и тоскливо думал: «Что-то они затевают».
        И они действительно кое-что затевали - старушки собирали петиции. Но и это был только отвлекающий маневр. Этой ночью утомленный тревогами и наблюдением Андреич спал крепко, а когда проснулся, обнаружил, что его замечательный флагшток спилен под корень. Осуществили эту дерзкую диверсию мстительная ветеранша тыла Шапкина, всю операцию и организовавшая, и вечно молодая (по-крайней мере, душой), бывшая боевая летчица Лена Ветрова.
        Андреич был оскорблен до глубины души. Сначала он думал поставить новый флагшток и выкопать подле него волчью яму, но потом сообразил, что раз забора у него нет, то копать придется ночью, за одну ночь ничего, что удовлетворило бы его чувства, он не выкопает, а значит, соседи все равно все заметят. И тогда из затуманенных самогоном глубин сознания всплыл другой, куда более изощренный и жестокий план.
        Он, конечно, догадывался, кто организовал все дело. Но точно пока не знал.
        Следующий день прошел в подготовке. Андреич вкопал новый флагшток, переврав количество звезд и полосок, намалевал новый флаг и вдобавок к тому, вывел на огромном куске фанеры аккуратные черные буквы «Выдача виз» и установил фанерный лист под флагом.
        На следующий день Шапкина организовала перед его домом антиимпериалистический митинг, посвященный, почему-то, в основном преступлениям Вьетнамской войны. А ночью вновь явилась к нему, требуя визу. Андреич согласился, выставив встречное требование: дать присягу и поклониться американскому флагу.
        В мутном, зыбком рассвете своего последнего предательства Шапкина нараспев произносила незнакомые английские слова и истово кланялась тряпкой свисавшему в безветренной тишине американскому флагу.
        А собранные анонимной листовкой на антиамериканский митинг старушки в немом изумлении глядели на нее с улицы. Шапкина же, будто в трансе, никого не замечала и продолжала петь и кланяться.
        - Предательница! - вдруг звонко крикнула Лена Ветрова, и остальные старушки тут же загомонили, хватаясь за сердце и потрясая клюками кошелками.
        Шапкина обернулась. Лицо ее было страшно.
        - Ха-ха-ха! - громогласно расхохоталась она, - что мне до вас? Сейчас я получу визу и улечу в Америку!
        - Нет, - выйдя из-под яблони, твердо сказал Андреич, - никакой визы ты не получишь. Предатели демократии не нужны.
        Наступила тишина. Шапкина постояла немного, пугая своей улыбкой рассвет, и тяжело упала на землю.
        Кто-то вызвал скорую. Энергичные молодые люди в белых халатах разогнали старушек и увезли Шапкину куда-то. Домой она больше не вернулась и, по слухам, закончила свои дни в сумасшедшем доме. Андреич, потрясенный делом своих рук, собственноручно спилил флагшток, прилюдно сжег американский флаг и злополучную табличку «Выдача виз», а после три дня подряд хлестал самогон пополам с валокордином. После еще Америка подала на него в суд, за оскорбление государственного флага, и требовала его выдачи, но молодой адвокат Дмитрий Серов блестяще защитил Андреича, доказав, что число звезд и полосок отнюдь не совпадало с оригиналом, а потому сожженный флаг не являлся собственно американским.
        Уж конечно, лучше к Андреичу после этой истории относиться не стали. Только теперь к отчужденности добавилась опаска - и Андреич стал совсем изгоем.

        Ржавый щит с надписью «Грязевка» чуть покачнулся в мокрой земле, когда тяжелая Нива свернула на грунтовку и, мигнув фарами, покатилась вперед, к размытому горизонту.
        Дорога вела в подтопленный мертвый ельник, непрерывно осыпающийся серыми иголками на тихом ветру. Размытый, бледный шар солнца мерцал в светло-сером, прозрачном небе.
        Водитель закурил, сделал музыку погромче. Но веселые изощренные джазовые мотивы нелепо повисали в окружающем пейзаже и шофер поспешил вовсе выключить радио.
        Впереди показалась темная, укутанная в какие-то бесформенные тряпки, фигура. Неизвестный плавным, быстрым шагом двигался навстречу машине. Затем он резко остановился, будто увидев что-то нежданное и медленно поднял руку с оттопыренным большим пальцем.
        - Куда? - настороженно спросил, притормозив и опустив стекло, печальный молодой водитель. Незнакомец - с растрепанными сальными волосами и заросшими неаккуратным серым войлоком впалыми щеками - улыбнулся, обнажив белые десна.
        - Теперь - в Грязевку. Я до врача шел, в Руссу. Дети разбились у меня, я за помощью шел.
        - Так тебе в Руссу или куда?
        - Лучше сначала в Грязевку, за детьми, а потом обратно, в Руссу. Я заплачу.
        - А что, у вас там телефонов нет? - спросил водитель. Очень уж все-таки этот тип не походил на человека, у которого могут быть дети.
        - Давно нет, - засмеялся водитель.
        «Что, и мобильников тоже?» - подумал водитель, но промолчал. Выспрашивать что-то еще сейчас показалось ему неприличным. И, со смутным чувством ошибки, онраспахнул дверь.
        - Залезайте. Отвезем в больницу ваших детей.
        Шурша дождевиком и сбив шляпу на затылок, войлочный мужчина влез на соседнее сиденье.
        Покатили, качаясь на впадинах, дальше. С мертвых стволов им вслед глядели маленькие черные птицы.
        - А что с детьми?
        - Не знаю, - хмуро ответил попутчик, - я ж не врач. С крыши упали.
        - Высоко? - не зная, что спросить, после паузы спросил водитель.
        - Хватило.
        Он почесался, звучно испортил воздух.
        - А ты сам куда? В поселок?
        - В Грязевку?
        - Родные что ли здесь?
        - Нет.
        - А зачем тогда? - удивился попутчик?
        - Я здесь бывал. В детстве.
        Войлочный мужик снова зачесался, звучно, с хрупом, даже будто зажмурив от удовольствия глаза. Водитель неприязненно скосил на него взгляд. И тут неприятный попутчик одним быстрым, темным промельком выхватил откуда-то нож и уткнул его водителю в бок.
        - Останавливайся, - сглатывая слюну, булькающим голосом приказал он.
        Водитель затормозил, руки его метнулись к бардачку, но убийца оказался быстрей. Нож пропорол куртку, вошел под ребро.
        Открыв дверь, попутчик вытолкнул хрипящее тело на дорогу. Выскочил следом, за волосы поднял водителя на колени и, задрав его лицо к бледному солнцу, перерезал горло. Горячая, яркая кровь хлынула на землю. В этом бледном пейзаже она казалась фальшивой, ненастоящей.
        Войлочный мужчина вытер нож о волосы убитого, сунул в карман. Оттащил тело на обочину. Вернувшись к машине, с интересом заглянул в бардачок - там обнаружился широкий охотничий нож. Тупой, но сталь хорошая.
        Он засмеялся, вспомнив, как двумя быстрыми рыбинами метнулись к этому ножу тонкие белые руки. «Не успел, приятель», - вслух сказал он.
        Синяя Нива лихо развернулась на грунтовке и покатила обратно, к шоссе.
        Ты далеко от меня
        За пеленой другого дня
        Но даже время мне
        Не сможет помеша-а-ать…

        Напевал, улыбаясь белыми деснами, и помахивая в такт свободной рукой, сидящий за рулем мужчина.

        Артем уже далеко забрел в лабиринт покосившихся заборов, разваливающихся изб - обитаемых и нет, серых сморщенных лопухов каких-то доисторических размеров, тощих садов, заполоненных неизвестными ему маленькими черными птичками, неприятно скрежетавшими клювами. Вокруг бродили тощие злые козы, одичавшие коты, прибитые жизнью угрюмые дворняги, словом, самая разнообразная живность, а людей не было. Один раз только встретилась ему компания подростков: с одинаковыми, коротко остриженными волосами неопределенного цвета, серой кожей и в шуршащих спортивных костюмах. На вопрос Артема о магазине они ответили презрительным молчанием и прошли, не останавливаясь, мимо. Пожалуй, надо было идти назад, к старухе или хозяину, но делать этого не хотелось. В конце концов, ни одного перекрестка он еще не прошел, и если двигаться все время прямо, рано или поздно магазин должен попасться.
        Посеревшие от дождя и времени кубы пятиэтажек становились все ближе и выше, ноги ныли все сильней, а ни магазина, ни людей видно не было. В конце концов Артем плюнул, перекурил, и пошел назад.
        Навстречу ему шли давешние подростки. В руках у них были видимо тяжелые, приятно бугрящиеся и позвякивающие пакеты.
        - Где здесь магазин? - рассердившись, закричал Артем. Дорогу им заступить он, впрочем, не решился.
        Подростки синхронно прошлись по нему тяжелыми пустыми взглядами - будто какой-то безрадостный порыв ветра ударил ему в лицо - и молча прошли мимо.
        Небо потемнело, наливаясь грозной синевой, морось вдруг поутихла. Маленькие черные птички возбужденно скрежетали, коты и собаки попрятались в свои немудреные убежища, и одинокая белая коза, привязанная к чьему-то забору, блеяла с экстатическим ужасом.
        И грянул гром, и хлынул дождь, и ударила молния, и в ее мгновенном пронзительном свете вспыхнули перед Артемом крупные печатные буквы: «Магазин» и стрелочка.
        Это был маленький железный щит, замаскированный с другой стороны маленькой голубой елью. Стрелочка указывала на самую обыкновенную избу, но сейчас было не время для сомнений.
        Бросившись через палисадник и распахнув деревянную дверь, Артем действительно оказался в магазине. Стеклянные прилавки, кафельный пол в разводах засохшей грязи, жужжащее радио и кучка чернобородых и краснолицых мужчин, столпившихся у пластикового стола в углу - традиционная обстановка, знакомая народу России с детства - не то что успокоила, но даже умиротворила его, утешили и примирила с покатившейся Бог весть куда жизнью. С мягкой, просветленной улыбкой он накупил продуктов, водки (в дипломатических целях), побольше шоколада - детям (он понятия не имел об их вкусах, а потому исходил из стереотипичных представлений), пива и сигарет - себе. С той же светлой улыбкой он вышел в дождь и, радуясь тяжести в руках, пошел домой. Пот, мешаясь с дождевой водой, тек по его лицу, но улыбки смыть не мог.
        И онипровели прекрасный вечер. Поужинали сваренным общими усилиями сырным супом, а потом Артем сидел у окна, попивая пиво, дымя сигаретой и глядя на затихающую грозу, а близнецы, закутавшись в одеяла, играли в одолженные у Андреича шахматы.
        Сам же Андреич в непонятном радостном волнении бродил внизу, прислушиваясь к своим нежданным постояльцам и никак не мог выгнать с краешка сознания мелкую, назойливую мысль: «Чего это он водки накупил? Думает, я ему порожняк какой-то подсунул?»
        Отогнать мысль не удавалось, а подняться к гостю и объяснить (может быть, попутно продегустировав совместно самогон) Андреич стеснялся.
        С грозой утихло и его томление. Выпив перед на сон грядущий стопочку, он лег спать - весь светлый, грустный, пронзительно чувствующий красоту мира и несовершенство человечества. Вдруг что-то кольнуло его сердце - ему вспомнилась Шапкина. Сдерживая рыдание, но не утирая выступивших слез, он лежал в темноте и сам не заметил, как заснул.

        Артем проснулся от холода и еще от того, что по его телу бегали маленькие черные жучки. Он полежал немного, глядя в серый деревянный потолок. Из окналетел печальный белый свет. Было тихо, только где-то далеко-далеко играла музыка - попса 90-х, странно сочетавшая в себе быстрые ритмы и безмысленно-веселые тексты с минорной, обреченной мелодикой. Артем прислушался. За стеной, где спали близнецы, было тихо. Артем встал, потянулся, шурша смятой одеждой и хрустнув костьми.
        Исщербленное маленькое зеркало, висевшее на двери, отразило изможденного сурового юношу в сомнительной щетине и царапинах. Отражение Артему понравилось. «Значит, вот как я сейчас выгляжу. Пожалуй, мужественнее, чем раньше».
        На подоконнике лежала шахматная доска, на веревках под потолком висели вещи.
        Артем вытащил из кармана сплющенную пачку, закурил и - не с тревогой, только еще с предчувствием тревоги, безымянным чувством, противоположным надежде - спустился вниз.
        По кухне бродили куры, и по сеням бродили куры, а ни близнецов, ни хозяина видно не было. Чертыхнувшись, Артем вытащил мобильник - 7 часов утра. Чудесно, иначе и не скажешь.
        Далекая музыка утихла, пролязгала по шоссе какая-то колымага.
        Артем набрал Гипнос. Сбросил, едва она взяла трубку. Если может говорить, значит, все хорошо. Экран засветился приветливым голубым огоньком - перезванивала. Снова сбросил, перезвонил сам.
        - Алло! - весело сказала Гипнос.
        - Вы где? - злобно шепнул Артем.
        - На речке, - растерянная его недовольством, ответила Гипнос.
        «Что еще за речка?» - подумал Артем, а вслух сказал, - немедленно домой. Что вы, издеваетесь, что ли?
        - Хорошо, - после паузы сказала Гипнос. Голос у нее был серьезный и грустный.
        - Все, давай.
        - До свиданья.
        Артем запихнул мобильник в карман и, повернувшись, столкнулся с чуть светившейся в темноте пятнистой головой Андреича.
        - Доброе утро, - сказал Артем.
        - Вы бы дали детям отдохнуть, - после паузы сказал Андреич, - а то только испортите.
        - Спасибо, но я сам справлюсь, - вежливо ответил Артем.
        - Я и не сомневаюсь, - льстиво отвечал Андреич, увлекая его на кухню, - а вы простите, кто? Старший брат?
        - Дядя, - ответил Артем, - вот, доверила сестричка.
        - Ага, ага, - кивал Андреич, разливая жидкий чай в пыльные фарфоровые кружки, - угощайтесь, - он подвинул Артему вазочку с цементным брикетом халвы.
        - Спасибо, - Артем глотнул безвкусного чаю, колупнул, чуть не сорвав ноготь, твердокаменную халву.
        Кухня, довольно чистая и даже со свежей скатертью на столе, была украшена многочисленными фотографиями умирающего Ельцина. Черно-белыми, цветными, психоделически-яркими, выдержанными в мягких, полупрозрачных тонах итальянского неореализма - но везде первый президент России, страдальчески зажмурившись, давился распухшим мясистым языком, а по пухлым щекам его текли черные нефтяные слезы. На заднем плане угадывалась высокая фигура в плаще и шляпе с узнаваемым профилем Владимира Владимировича Путина.
        - Это вы Ельцина так не любите? - спросил Артем, - или Путина?
        - Я никого не люблю, - сурово мрачно отрезал Андреич. И отодвинул от Артема халву.
        - Понятно, - ответил Артем и оглянулся на дверь в прихожую.
        - Вы вот вчера водку купили, я видел, - начал Андреич.
        - Ну да, - удивившись повороту разговора, отвечал Артем.
        - А моему труду вы не доверяете, - сухо заключил Андреич, - думаете, тех трех сотен не стоит…
        - Я вовсе не…
        - Нет уж, дайте, я закончу, - поднял палец Андреич, - так сказали бы сразу. Так, мол, и так, эта твоя блевань нам, питерским, не нужна, неси сдачу, старпер.
        - Послушайте, - начал было Артем, но старика было уже не остановить.
        - Не надо тут благодетелей из себя корчить. Нам ваши подачки ни к чему! Коли вы считаете, что я вам фуфел гоню, так имейте смелость прямо сказать! А не покупать тайком химическую дрянь.
        - О господи, - пробормотал Артем, отодвигаясь от стола и закуривая.
        - Что «господи»? - наседал старик.
        - Да ничего, - наконец рассердился Артем, - хватит уже скандалить на пустом месте. Нормально все с вашим самогоном.
        - Пробовали?
        - Нет.
        - Вот и не говорите!
        Артем выдержал психологически точную паузу, - так, может, вместе продегустируем? Только детей встречу и…
        Андреич степенно огладил себя по лысине, сказал для приличия: «Конечно, с утра…», но, видно, был доволен. И Артем со своей стороны был доволен тоже. Водку он купил именно для того, чтобы выпить с хозяином. Им руководила, во-первых, старая сентенция, давно уже ставшая не убеждением даже, а частью его личности, о том, что истина, якобы, в вине; а во-вторых, бесконтрольная, иррациональная и очищенная от всякой смысловой нагрузки надежда - надежда сама по себе, не важно на что и почему, иначе именуемая чувством «авось». Авось, Андреич окажется бывшим сотрудником ГРУ - и расскажет по пьяни о методах поиска и преследования отечественных спецслужб. Авось, Андреич окажется тибетским монахом (что подтверждалось его лысой головой) и научит Артема паре боевых приемов. Авось Андреич - ветеран-чернобылец (на что вполне указывали пятна на его голове), приобрел под влиянием мирного атома паранормальные способности и сможет им помочь… В общем, вариантов было неисчислимое множество.
        Но самое главное, с Андреичем нужно было подружиться. Артем понимал, что восемнадцатилетний парень с двумя детьми подозрителен. Особенно учитывая многочисленные телесюжеты о педофилах - бродячих и оседлых, молодых и старых, бизнесменах и дворниках.
        Артем не знал о прошлом Андреича и предполагал, что, сойдясь с одним местным жителем, так или иначе станет отчасти «своим» и для всех остальных. На деле же дружба с Андреичем только удвоила бы подозрительность окружающих.
        В сенях раздался топот, хлопнула дверь, послышались оживленные и недовольные детские голоса.
        - Извините, - кивнул Артем и вышел к близнецам.
        В сенях он шепотом напустился на детей, - какая речка? С ума сошли? Вас вся Россия ищет!
        - Рано же еще. Там никого не было, - хмуро отвечал Танатос.
        - Какая разница, было-не было, - начал Артем, но тут на кухне что-то громко скрипнуло. Все трое как по команде обернулись.
        После паузы Артем сказал, - давайте наверх. Там поговорим.
        Поднявшись, они прошли в комнатку детей. Близнецы уселись рядышком на раскладушке (в ней что-то хрустнуло, конструкция просела, но устояла), Артем остался стоять.
        - Значит так, - сказал он, глядя на них сверху вниз, - не я все это затеял. Так что не надо на меня злиться. Это вообще все ваши дела.
        - Вот именно, - пробурчал Танатос, но Артем не обратил внимания.
        - Гулять можно ночью и на рассвете. И только со мной.
        - Нас все равно видели, как мы приезжали, - возразила Гипнос, - и хозяин нас знает. Будет подозрительно, если мы не будем из дома выходить.
        - Пару раз выйдем и днем, - согласился Артем, - но тоже все вместе. Понятно?
        - Понятно, - грустно кивнула Гипнос.
        - Понятно, - согласился Танатос.
        - Теперь по поводу телефонов. Забыл сказать: если мы вдруг все-таки разделимся и надо будет отыскать друг друга, звоним так: два раза сбрасываешь, только на третий говоришь. Если я позвоню и, не сбросив, сразу начну говорить - значит, меня заставляют вам звонить. Бросайте трубку и бегом подальше оттуда. Ясно?
        - Ясно, - подумав, ответил Танатос. Гипнос кивнула.
        - Вы, если что, звоните так же. Посидите сегодня дома, окей? В шахматы поиграйте. Список заодно составьте, что вам из вещей нужно. Я с хозяином поговорю.
        И, прихватив банку с самогоном и сунув под мышку, вышел.
        Танатос проводил Артема взглядом, - судя по всему, долго он разговаривать собрался.

        - Где твои семнадцать лет? - разухарившись, кричал Андреич. Лысая голова его раскраснелась и гитара звучала уже скорее как ударный, чем как струнный инструмент.
        - На Большом Каретном, - устало отвечал Артем.
        - Где твои семнадцать бед? - кричал Андреич.
        - На Большом Каретном.
        - А где твой черный пистолет?!
        - На Большом Каретном.
        - Где тебя сегодня нет?!
        - Там же, - ради разнообразия ответил Артем и пустил колечко к темному потолку. Песня «На Большом Каретном» исполнялась уже далеко не в первый раз.
        Андреич, отдуваясь и улыбаясь счастливо, отложил инструмент. Опрокинул стопку самогона, захрустел огурцом.
        Артем затушил окурок в ржавой и закопченной консервной банке.
        - Да, умели раньше песни петь, - сказал Андреич, - а у вас в Питере что теперь слушают? - он говорил о Петербурге будто о далекой сказочной стране вроде Индии.
        - Кто что, - ответил Артем, - демократия же.
        Тут новая мысль пришла ему в голову.
        - Скажите, а что это все-таки за фотографии? - он кивнул на ближайшую, где черно-белый, до жути документальный Ельцин мучительно и уродливо умирал.
        - Это у меня фотограф один жил, - с удовольствием заговорил Андреич, - много-много таких копий понаделал. Что-то увез, а остальные мне оставил.
        - Прикольно, - честно оценил Артем, - а что за фотограф?
        - Да я не помню уже, - махнул рукой Андреич, - ты пей, пей, не отставай, - и разлил самогон по стопкам. Каким-то образом ему удавалось наливать из трехлитровой банки в крохотные стопочки, не проливая ни капли. Опрокинули еще по одной, закусили.
        Артем, решив показать, что и сам не лыком шит (а главное, хоть немного отсрочить следующее исполнение «Большого Каретного»), взялся за гитару. Подумав, он сыграл старинную итальянскую мелодию, простую и печальную, на основе которой Игги Поп написал потом свою знаменитую «In the death car». Андреич заскучал уже на середине, но, как вежливый хозяин, оценил положительно.
        - Душевно, - яростно хрустя огурцом, сказал он, - только чего без слов?
        - Там нет слов. То есть есть, но они не подходят.
        - Ну, это не дело, - пропыхтел Андреич и, будто лихой моряк красавицу, подхватил гитару, - давай нашу любимую!
        Артем, не раздумывая, выпил, и подхватил вслед за Андреичем:
        Где твои семнадцать лет?
        На Большом Каретном!
        Где твои семнадцать бед?
        На Большом Каретном!
        А где твой черный пистолет?
        На Большом Каретном!
        Танатос стоял у окна, глядел на покрытые бледными, нежными почками яблони и прислушивался к нестройному пению.
        - Опять, - сказал он и его губы скривила тонкая усмешка, - это какой уже раз?
        - Не знаю, - ответила Гипнос, - я сбилась.
        - Невозможно так сидеть, когда они веселятся.
        - Вообще-то Артем прав, - неуверенно сказала Гипнос.
        - Да брось ты! В город же не будем выходить, так, вдоль речки пройдемся. Там и нет никого.
        - Давай сегодня дома посидим.
        Танатос отвернулся от окна, грустно посмотрел на сестру, - как в тюрьме, ей-богу. Ну, давай тогда в шахматы.
        А пьянка тем временем продолжалась. «На Большом Каретном» была сыграна еще Бог знает сколько раз и смрившийся Артем даже вытащил гармошку - чтобы хоть как-то разнообразить музыку. Они переместились из завешенной жуткими фотографиями кухни в сени, а оттуда - на лавочку пред домом, в прекрасные весенние сумерки. Исслезившийся Андреич рассказывал о своей американской эпопее и сошедшей с ума Шапкиной, а Артем сидел, задрав голову, и то ему казалось, что небо с пугающей быстротой падает вниз, то что он сам летит в глубокую пустоту, к первым звездам. Печально и красиво блеяла привязанная коза, белея шкурой в густых сумерках. Где-то далеко играла музыка - Артему казалось, что та же самая, утренняя. Он встал, с трудом оторвавшись от неба, поглядел кругом. Андреич дымил беломором и серый дым столбом поднимался вверх. Артем пошатнулся, оперся о плечо Андреича.
        - Все, пойду.
        Андреич покивал.
        Артем поднялся, заглянул к близнецам - те уже спали. Он поглядел на них немного и тихонько притворил дверь. У себя он быстро разделся, осторожно забрался в шаткую раскладушку и тут же уснул.

        Они прожили у Андреича еще почти неделю. Светлыми рассветами гуляли втроем вдоль берегов быстрой, бурливой речушки, на карте лесных эльфов названной Зубровкой, а местными жителями метко перекрещенной в Переплюйку. Густо синими, будто выведенными широкими мазками Де Кирико, вечерами сидели на лавочке перед домом: Артем с Андреичем выпивали по одной, дружескими кивками заменяя беседу, дети кормили быстрых черных птиц. Дни же были пусты: Артем со скуки обучался премудростям самогоноварения, близнецы играли в единственную имевшуюся на его ноутбуке игру - 4-х Героев меча и магии. Так они жили, в благословенной тиши и покое, а по деревням вокруг Старой Руссы разъезжала синяя Нива и пропадали дети, и медленно, день за днем, час за часом, шел пешком из Петербурга влекомый неясной тоской молодой человек с ассиметричным лицом и в оранжевой дворницкой накидке. И рыскали по дорогам патрули, и неведомые комиссары из ФСБ разъезжали по детдомам и спецприемникам, внимательно вглядываясь холодными глазами в лица выстроенных шеренгой воспитанников. И молча уходили, и отправлялись дальше - искать, искать, искать!
Никто из них не знал, кого на самом деле и зачем они ищут, но фсбшники не задавали очевидных вопросов - во-первых, потому, что отучены были, а во-вторых, потому, что чувствовали - мир, такой простой и покорный, меняется и, может быть, скоро ничего уже не будут значить красные корочки и тяжелые пистолеты, и знакомые генералы и депутаты. А значит - искать, делать, делать что-нибудь, лишь бы не чувствовать, как плывет под ногами земля, лишь бы не видеть снова давно позабытой и перечеркнутой реальности.
        Они прожили у Андреича еще неделю, до того самого дня, как вновь разразилась гроза, и молния сверкала над темной равниной, и ливень сбивал с деревьев первые листочки, и в темной пыльной комнате Артема неожиданно не вспыхнул таинственным голубым светом экран телевизора.
        Дикторша - холеная женщина тридцати лет, при всей своей холодности и продуманной полуофициальности костюма имевшая что-то человеческое, по-женски тревожное в голосе (и, быть может, глазах) - говорила:
        - Продолжаются поиски исчезнувших на прошлой неделе близнецов Синявских.
        На экране появились фотороботы Танатоса и Гипнос - довольно похожие.
        - Как предполагает полиция, дети были похищены их дальним родственником - Артемом Синявским.
        На экране появилась фотография Артема: растленная челка спадает на бледный лоб, развратные губы липнут друг к другу, кривясь в дерзкой усмешке, темные глаза сверкают похотью и кокаином. Артем на этой фотографии был похож одновременно на Дантеса и Артюра Рембо.
        - Если вы имеете какую-либо информацию о местонахождении детей и предполагаемого преступника, просим позвонить по телефону…
        Артема записал номер, выключил телевизор.
        - Вот так, - сказал он молчащим близнецам, - не оставляют нас в покое. Соберитесь - так, чтоб наготове быть.
        - Как мы после этого через город поедем? - жалобно спросила Гипнос.
        - Ничего, - подмигнул ей Артем, - замаскируемся.
        На следующий день Артем нацепил здоровенные солнечные очки и отправился в центр. В хозяйственном магазине он приобрел пшенично-золотистую, как указывалось на этикетке, краску для волос, в универмаге - машинку для стрижки с кучей насадок, в магазине оптики - пару модных очков с простыми стеклами.
        Проходя через чахлую городскую площадь с бюстом какого-то чугунного бородача в центре - главной и единственной городской достопримечательностью (примечательной в основном выбитом на лбу у бородача нецензурным словом) - Артем увидел истлевающую на весеннем солнце будку телефона-автомата, отчужденным памятником позабытой цивилизации торчащую на углу, и его осенило.
        Он вошел внутрь - сразу почувствовав царящую за стеклом атмосферу древности - и, чуть дрожащими пальцами поворачивая диск, набрал записанный вчера номер.
        - Здравствуйте, - взволнованным голосом честного человека сказал Артем, - я смотрел вчера вашу программу. По-моему, я видел этих детей и… и похитителя.
        - Пожалуйста, продолжайте, - поощрили его на том конце провода.
        - Я подбросил их вчера до Пудоши. Они говорили, им в Новгород надо.
        - А вы откуда звоните? - вдруг подозрительно спросили в трубке.
        - Из Старой Руссы, - все так же честно волновался Артем, - только, знаете, я не уверен… Они так выглядели… Как семья…
        - Откуда вы звоните? - настойчиво повторили в трубке, - из дома?
        - Нет, с автомата, - растерялся Артем (сердце его забилось медленнее, трубка тяжелела в ослабевшей руке), - я Сергей Геннадич, мобильный 8 901 330 40 42. Просто денег мало… сейчас, - смущенно закончил он.
        - Мы сейчас вам перезвоним, - благожелательно ответили на том конце провода.
        Артем выждал секунду и повесил трубку. Быстрым шагом двинулся прочь от будки, с площади, в оживленные узкие переулки. Ему подумалось, что он не смог бы сказать, с кем разговаривал: с мужчиной или женщиной, старухой или юношей.
        В темных стеклах очков прохожие - сплошь в аляповатых спортивных костюмах, даже и девушки - казались какой-то невеселой галлюцинацией.
        Дома Артем наспех поговорил с Андреичем, отдав ему долг за жилье и сказав, что завтра на рассвете они уезжают в Петербург. На самом деле собирался он вовсе не в Питер, да и выезжать надо было ночью - чтобы выиграть хотя бы несколько часов форы. Вывел и близнецов попрощаться с хозяином - пусть запомнит, как они выглядели.
        А после они заперлись в своих комнатах и принялись за маскировку. Отросшие волосы девочки Артему удалось кое-как обрезать и даже соорудить нечто вроде каре. После они общими усилиями покрасили ее в «золотисто-пшеничный». В качестве окончательного штриха Артем сунул ей еще очки. И преображение свершилось - из старого тусклого зеркальца на них - и на себя - глядела незнакомая и, честно говоря, довольно неприятная девочка.
        - Ладно, сказала Гипнос и осторожно, кончиком пальца дотронулась до своего отражения, - в целом, ничего.
        Голос у нее был убитый.
        Танатоса Артем попросту обрил под тройку; себе, под подозрительное хихиканье детей, попытался сделать подобие американской военной стрижки, но потом плюнул и тоже обрился. Нацепил очки - и очень неплохо вышло. Он походил теперь на сурового, изможденного духовными поисками молодого режиссера.
        - А мне очки? - спросил Танатос.
        - Тебе нету. Если мы все трое будем в очках, это перебор получится. Неестественно.
        - Я выгляжу, как гопник, - с отвращением сказал Танатос и отвернулся от зеркала.
        Оставшееся время они просидели за картой, пытаясь составить какой-нибудь оптимальный маршрут, что было, конечно, делом бессмысленным, потому что искали их везде, на всех дорогах и во всех городах, искали теперь не только власти, но и огромная прослойка мучимых совестью и ничего не делающих целыми днями людей - пенсионеры. От них спасения уж не могло быть, ни приюта, ни убежища. Так что, в сущности, было совершенно все равно, куда ехать. Конечно, где-то поиски велись тщательнее, а где-то наоборот, но ведь они все равно этого не знали. Поэтому они остановились в конце концов на Кургане - город этот хорош был уж тем, что находился почти на границе трех областей, и эта малая разница в юрисдикции могла им помочь. Плюс к тому, рядом были горы, тайга, где можно, наверное, какое-то время бродить, скрываясь. И вдобавок, совсем недалеко - Казахстан, где новые власти еще не устали гордиться независимостью и исподтишка пакостили большому соседу. Это тоже могло сыграть им на руку.
        Первые звезды уже заглядывали в темные окна, когда они наконец сложили карту и сели пить чай. Ароматно дымились разномастные чашки, печально, как бы предчувствуя свою участь, поблескивал гладкой коркой шоколадный торт в голубом свете ноутбука - электричества, конечно, не зажигали.
        - Вот и уезжаем, - сказала Гипнос, - мне здесь понравилось, вообще-то.
        Артем кивнул; он сейчас вдруг погрузился в задумчивую и вместе с тем безмысленную полудремоту. Да, и еще один приют они оставляют, чтобы бежать куда-то. В холодную ночь, освещаемые проносящимися мимо равнодушными машинами…
        - То ли еще будет! - бодро сказал Танатос, - это ты просто привыкла.
        - Ну да, привыкла. Так ведь это самое главное и есть.
        Танатос насмешливо фыркнул, - да ну! Конечно, здесь неплохо, и хозяин - дядька забавный. Но ведь это все мало совсем. Все равно надо было уезжать, бежать вперед.
        Гипнос пожала плечами, допила чай, - все равно уезжать грустно.
        - Конечно, грустно, - бодро согласился Танатос, - но на самом деле, только для этого люди и уезжают - ради этой самой любви и грусти.
        Артем очнулся. Взглянул в окно - полная луна величественно парила над низкими пепельными облаками.
        - Все, пора. Поехали.
        Танатос кивнул обритой головой. Гипнос глядела в окно, где в далеком синем небе плыла куда-то, перемигиваясь со звездами, крохотная светящаяся точка спутника.
        - Да, пошли, - она тряхнула головой, отвернулась от окна, - пора.
        Крадучись, они спустились по темной лестнице, в душе навсегда прощаясь с царящим здесь запахом картошки. В прихожей было темно и стояли какие-то незнакомые (по-крайней мере, на ощупь) угловатые разлапистые предметы, так что пройти тихо не удалось. Впрочем, Андреич спал крепко и, что немаловажно, долго. И сегодня он проснется только в одиннадцать утра и будет уверен, что постояльцы уехали с рассветом.
        На улице было свежо, тихо и пусто. Ветерок холодным шелком ластился к обритой макушке Артема, маленькие звезды с приветливым интересом глядели на них, темная дорога вела через сады и огороды, брошенные избы и пустыри вперед, туда, где не спал еще, наверное, центр города.
        Они прошли совсем немного, как все вокруг вдруг осветил резкий электрический свет, приглушенно прокричал клаксон и к ним, веско покачнувшись на ухабине, подкатила старая синяя Нива.
        - Неужели та самая? - обрадовалась Гипнос.
        - Может быть, - сказал Артем.
        Дверца машины приглашающее распахнулась.

        «Я еще в детстве понял, что все сказки - это правда. Людоеды и вампиры охотились на детей, заманивая их в подвалы, великаны медленно умирали в больницах, не в силах нести дальше тяжесть собственного тела, а газеты пестрели рекламой предлагающих свои услуги колдунов. Я любил эти гаденькие газетенки с полураздетыми женщинами весьма средней степени привлекательности (впрочем, они меня тогда не интересовали), фотографиями убийц и насильников с коряво подрисованными топорами и пятнами крови, и - самое главное - набранными мелким шрифтом историями, делающими страшные сказки, плохие сказки, но все же - былью. Целыми днями я бродил по своему вечно слякотному и вечно пустому городу в поисках оставленных кем-нибудь газет. И они находились - отсыревшие, смятые, с оборванными обложками. И тогда я, осторожно оглядываясь по сторонам, медленно приближался и, вдруг схватив, тут же прятал в карман. Потом, всем телом чувствуя свой секрет, я искал какой-нибудь укромный уголок - в глубине кустов, на ржавой крыше гаража, во дворе брошенного дома - и, развернув свое сокровище, чувствовал, как холодеет моя душа и волны
поднимаются где-то в темной глубине меня, куда я еще не мог заглянуть. Уж конечно, я знал - чувствовал - что я делаю. Что-то плохое, быть может, худшее, чем то, чем я занимаюсь теперь. Иначе ведь я бы не прятался. Домой я никогда их не приносил - во мне ведь и хорошее было, да и сейчас, может, есть.
        Я к чему это вспомнил? Красивый мальчик, чьи уши я скормил своей случайной подруге - облысевшей дворняге с человеческим лицом, - чьи глаза я запустил высоко-высоко, к самым звездам, чье темно-красное, налитое кровью сердце долго истекало соком на вертеле… Короче, он подарил мне свой телефон. Серьезно, так и сказал: На, бери. Денег у меня нет.
        И смотрел твердо и будто даже с презрением.
        - Спасибо, - ответил я и сунул телефон в карман. А он успокоился и даже дернулся, будто решил, что я его отпущу.
        Тут эта сука подошла ко мне и потерлась морщинистым лицом о колено. И по глазам смелого мальчика и по его тихому тонкому вскрику я понял, что он видит то же, что и я - лысеющую, когда-то рыжую дворняжку с опущенным хвостом и некрасивым, старым женским лицом. Он уже был в сказке, он уже приснился мне и, конечно, некуда ему было теперь бежать. Поэтому я запустил его глаза к звездам, а его уши захрустели на прокуренных зубах моей сучки, а его сердце горело алым огнем в темноте подвала.
        Потом я насытился, потом, задрав ей хвост, трахнул сытую и равнодушную дворняжку.
        И я лежал в темноте, и багровые, теплые шары плавали вокруг, то приближаясь, то медленно улетая вдаль.
        Так я заснул, а когда проснулся, было так же темно, но никаких шаров уже не было. Дворняжка лежала рядом, грея мне бок.
        Я легко встал, накинул на плечи рюкзак, пинком разбудил собаку.
        - Это, - кивнул я на разверстую утробу мальчика, - твое. Пока.
        Вслед мне донеслось осторожное похрустывание. Берегла зубы, старая.
        Уже на пороге, открывая тяжелую дверь, я спохватился и сбросил дождевик. Осторожность не помешает, хотя вряд ли меня можно поймать. Потому что как только я сбрасываю дождевик, я перестаю существовать здесь. Я вроде духа - только не того, что вселяется в людей, а скорее вроде того, что вселяется… Ну да, в старые дождевики. Я много думал об этом раньше - сейчас-то я почти совсем не думаю.
        Все было темно, но я как-то видел и даже детали примечал. У всех шедших мне навстречу женщин - в красных платьях, в платьях зеленых и вовсе без одежды - вместо глаз были маленькие, крепко зажмуренные щелки вагин, а у мужчин вместо носов - вяло свисающие пенисы. Мне страшно хотелось их оторвать, но я не решался - мужчины были широкоплечи и усаты.
        Я вышел из города - вокруг простирался бесконечный изумрудный лес. Где-то далеко, у самого горизонта, высились руины какого-то исполинского сооружения. Я свернул с заросшей росистой травой дороги и забрался на высохший, разлапистый дуб. Там я уж устроился поспать, как вдруг затряслась земля и небосвод, осыпаясь, зазвенел громогласным хрусталем. Я удивился было, но тут же сообразил, в чем дело: это звонил телефон смелого мальчика. Я вытащил его из карманы и тут же земля остановилась и небо замолчало - только вибрировал на моей ладони и играл какую-то мелодию прямоугольный, почти плоский черный телефон.
        Я подождал, пока он успокоится (хоть мне очень хотелось взять трубку и рассказать, что я сделал с мальчишкой), а потом залез в телефон. Мне было страшно тяжело сообразить и вспомнить, как совладать с такой хитрой игрушкой, я прямо чувствовал, как переплетаются, мучая друг друга, мои исковерканные мысли. Но дело того стоило. Среди всяких нелепых фотографий и роликов я нашел видеозапись, на которой (под далекий звон посуды и гудки автомобилей с улицы) две рослые женщины в белых халатах вскрывали мужской труп.
        „Ну и мальчик“, - подумал я и разозлился. Потом мне вспомнились газетенки моего детства, я успокоился и даже рассмеялся.
        Но тут одна из женщин сняла маску (вскрытие было уже почти закончено) и я узнал свою мать. Какую-то секунду она глядела мне прямо в глаза, и я не выдержал - выбросив телефон, я в ужасе бросился прочь.
        Снова было темно, и жарко, и остромордые черно-красные тени кружились вокруг меня, и не было ножа, чтобы отбиться, и не было дороги, чтобы убежать. Из высокого далека, из чужой вселенной глядели на меня звезды и глаза смелого мальчика глядели, а я только уворачивался и прыгал, и падал, и оскальзывался и только в последний миг уходил от острых морд. И много уж было этих последних мигов, целая вечность их была. Я задыхался, и сердце болело, и тело тяжелело, ныло от усталости. Но хуже всего было то, что мне очень хотелось спать. Веки тяжелели, падали и красные морды исчезали в черной мгле, и только огромным усилием воли мне удавалось открыть глаза и бросить тяжелое тело в сторону. И вот моей воли оказалось мало, веки опали, скрывая приближающихся врагов, и я упал на черный камень.
        Проснулся я в угольной яме и долго сидел в ней, холодный и безучастный, пока случайно не задрал голову и не увидел небо над головой. Тут же я вылез и пошел через лес к шумящему, как сердитое море, шоссе.
        Я был весь в угольной пыли, наверное, прилипших листочках еще и веточках, запутавшихся в волосах, но нисколько не переживал. Я ведь чудовище из сказки, и если люди видят меня, они говорят просто: „это тени так сложились“ или „там никого нет, это халат так на стуле висит“, а то и вовсе „это галлюцинация“. Серьезно, так и есть. Мир и человеческое сознание - это как два зеркала, стоящие друг напротив друга… Что есть в одном, то есть и в другом, и нельзя сказать, мир ли создается сознанием, или сознание миром. И люди вечно глядятся в эти зеркала и не могут выбраться из их бесконечного лабиринта. А я - я брожу по темной комнатке, где стоят друг напротив друга эти зеркала и не отражаюсь ни в одном - ведь они заслоняют друг друга. Я брожу в подсознании (кстати говоря, если есть подсознание, есть и подмир, подреальность; впрочем, тут уж нет разделения на на объекты вашей души объекты материального мира, здесь все едино, все смешано в темноте). Реальность и человеческое сознание - это два зеркала, стоящие друг напротив друга, и стоят они в темной комнатенке, полной неведомых ужасов и чудес. Там живу я.
Потому-то меня и нельзя поймать - нет больше зеркала, в котором бы я отражался и сам я не знаю мира, в котором люди живут.
        По шоссе я шел довольно долго. Стоял тихий ненастный рассвет. И неба будто вовсе не было - только бесконечная, пропитанная прозрачной моросью высь над головой.
        Название деревни, - „Грязевка“ - указанное на повороте, показалось мне примечательным и я свернул на топкую, измочаленную грунтовку, петляющую в мертвом ельнике. Потемневшее небо заплакало, и я приметил скользящие меж сухих ломких стволов быстрые, обрывистые тени. Просто лоскуты чуть более темного воздуха, вьющиеся вслед за мной. Профиль смелого мальчика, старик, которого я когда-то убил, Арина… Принимая знакомые формы на мгновение, тени - игрой ли солнца, резким порывом ветерка, рассекавшей их веткой - тут же снова теряли всякие осмысленные очертания, и вновь показывали мне свое лицо, и снова прятались. Так они провожали меня до самой опушки, а когда я вышел из мертвого леса, мне открылась удивительная картина. Несколько островерхих черных изб (ни дымка не поднималось над ними, и ни звука не доносилось от них) контрастно выделялись на фоне раскинувшегося до пустого горизонта болота - тускло-желтой, бурой, мшистой плоской равнины, отражающейся в высоком прозрачном небе. Ядовитым желтком растеклось вдалеке солнце - сам не знаю, рождалось оно или умирало. От него мне навстречу летел косяк маленьких
черных птиц.
        Я закричал от восторга и огромными прыжками бросился вниз, к деревне. Попирая высокую, влажно хрустящую под моей тяжестью траву, я слетел со склона и приостановился - мне послышались чьи-то голоса. Я постоял немного в тени высокого черного дома, весело подмигивающего мне выбитыми стеклами. Но все было тихо и я забрался внутрь.
        Комнаты дома - пахнущие сухой холодной пылью, пустые, с высокими белеными потолками - тянулись анфиладой от торца к дверям. Я прошел все их, и везде было пусто, только побелка скрипела под ногами, но в последней я заприметил валявшуюся в углу игрушку. Это был изрядно облезлый мягкий мишка со свалявшейся шерстью и черными, живо блестящими пластиковыми глазами. Я постоял немного, держа его на руках и глядя в широкое, очеловеченное страданиями лицо. У меня в детстве такой же был, точь в точь. Я перевернул его - на спине кармашек, ну да. Равнодушными, быстрыми пальцами я раскрыл молнию - внутри оказалась блестящая монетка с просверленной посередине дырочкой. Главное мое - вместе с хранящим ее медведем - сокровище в семь лет. Я повертел монетку в руках и, подумав, сунул в карман. Медвежонка забросил в рюкзак.
        В следующем доме было пусто, полы в одной из комнат были расчерчены под классики.
        А в предпоследнем - третьем - кажется, кто-то жил. Тихо было, и дым не шел из трубы, но иногда за занавесками проплывали смутные силуэты и еле слышно доносилось низкое механическое жужжание. Я постоял под окнами, обошел дом кругом, но залезть внутрь не рискнул.
        А четвертый, последний дом, упирающий черную крышу в зеркалом отражавшее все небо, открыл мне настоящее чудо. На чердаке, меж ребер пробивающегося в щели света был самый настоящий детский штаб. И пружинный матрас был там, и старое одеяло, и деревянный ящик, служащий столом, и свеча в консервной банке вместо подсвечника, и шахматы, и укатившаяся в угол бутылка из-под лимонада, и тоненькая тетрадка с неуклюжими записями, и Том Сойер без обложки, и Стивен Кинг в обложке самодельной и даже как-то разрисованной, и моток бечевки, и спрятанные под матрасом сигареты и даже старая, но, видно, с любовью оберегаемая гитара.
        Я прислушался. Тишина. Да, самая настоящая тишина. Значит, сейчас детей в деревне нет. Мне навстречу они тоже не попадались. Да и вряд ли они в город ходят учиться - больно далеко. Дальше, наверное, дальше по дороге.
        Я сунул в карман найденные сигареты, тронул первую струну - звук был чистый, как зимнее утро - и гитару тоже решил взять с собой. Но пока еще было рано. Я вынул из-за пазухи нож, улегся на матрас, накрылся одеялом, наказав себе проснуться пораньше. Спал я крепко, и проснулся отдохнувший и веселый, а снился мне город моего детства - высоченные дома из красного кирпича, и яркое густо-синее небо, и текучая вода, и прозрачные скверы, и высокие люди кругом, каждый из которых бережно хранил свою печальную тайну.
        Я полежал немного, глядя, как кружатся в красноватом вечернем свете пылинки.
        „Все, пора“, - вдруг почувствовал я, как чувствуешь неожиданно укол в палец. Собрался, бережно убрал теплую, оранжево блестящую старым лаком гитару в футляр, нащупал в кармане монетку - все в порядке.
        Я заприметил их еще из далека - две крохотные фигурки, бредущие из бесконечной плоской равнины вперед, к закатному зареву. Легко их оказалось приманить и еще легче - убить. И я лежал, подставив сытое брюхо под холодный звездный свет, а звезды смеялись хрипло, и птицы кричали из глубины болота, и всю ночь желтело далекое окошко в Грязевке - видно, детей ждали, думали, может, заблудились дети.
        Я и сам не заметил, как заснул, а когда проснулся, у меня на груди лежала холодным шершавым клубком болотная гадюка. И монетки в кармане не было, и мишка в рюкзаке был совсем не тот, что у меня в детстве. Похожий, но не тот.
        Грустно мне было и я накарябал коротенькую записку - чтоб родители хоть больше не мучались ложными надеждами - „Не ждите и не ищите Ваших детей (девочку и мальчика). Я их убил и съел. Тел, как Вы понимаете, тоже можно не искать. Простите меня пожалуйста. Гитару возвращаю“. Записку я сунул в чехол и тихонько подбросил на задний двор. Потом я немного понаблюдал за домом - там, несомненно, что-то происходило. Тени за задернутыми шторами то метались туда-сюда, то надолго застывали на месте. Из трубы густо валил жирный черный дым, но ни голосов, ни вчерашнего жужжания слышно не было. Вообще стояла тишина страшная, неколебимая, весь мир будто толстым стеклом залили, и я даже увидел, как поблескивает этим стеклянным блеском небо. Поглядев немного на ширящееся под небосводом черное облако, я закричал по-вороньи и пошел прочь. Маленькое круглое солнце с лицом моей матери медленно поднималось впереди, из-за ельника, равнодушно, не узнавая, глядело на меня. Я поспешил скрыться в лесу. Я очень люблю свою маму, очень люблю, и когда вижу ее, мне так стыдно становится. Кто я такой теперь? Бродяга и убийца, да к
тому же людоед, да к тому, может, и сумасшедший. Любому на моем месте было бы тяжело глядеть матери в лицо.
        Ельник был все так же пуст и бездвижен, и ни ряби не проходило по черной стоячей воде, ни звука не раздавалось, только неслышно осыпались на тихом ветру чешуинки с сухих тонких стволов - точь в точь, как осыпается кожа с псориазников. И как же я был удивлен, когда навстречу мне выехал, показавшись из-за поворота, полицейский уазик. Конечно, никуда я не побежал, а решительно двинулся ему навстречу. И наваждение рассеялось - когда машина приблизилась, оказалось, что никакой это не уазик, а старая синяя Нива.
        Я остановился и поднял руку. Нива подъехала, обдав меня сладким ароматом бензина, боковое стекло медленно опустилось.
        - Куда? - спросил водитель. Я сразу понял, что у него какое-то горе, но мне-то что за дело? Его горе осталось там, в реальном мире, а теперь он здесь, у меня.
        - В Грязевку надо, - просительно улыбнулся я, - и обратно.
        Водитель молчал и я, в приступе вдохновения, продолжил, - дети разболелись у меня, я за помощью шел.
        Водитель все молчал и мне вдруг ужасно захотелось выбить ему зубы. Но тут я заметил, какие они острые, с блестящими от слюны режущими кромками, и отказался от этой идеи.
        - Залезайте. Отвезем в больницу ваших детей, - ответил наконец он.
        Поехали. Я заметил, что за машиной увязался один из вчерашних призраков, тот, с лицом Арины. Это, конечно, был хороший знак.
        - А что с детьми? - спросил он.
        - Не знаю, сердито - что за допросы? - отвечал я, - я ж не врач.
        Но с ролью убитого горем папаши эти слова не вязались и я поспешил прибавить, - с крыши упали.
        - Высоко?
        - Хватило, рассеянно ответил я. Голова моя другим была занята, я думал, что хорошо бы мне машиной обзавестись. Вроде бы я умел водить когда-то.
        - А ты сам куда? В поселок? - спросил я.
        - В Грязевку.
        Ну вот и все. Теперь и думать нечего, до Грязевки его допускать нельзя. Я продолжал разговор, хотя о чем шла речь, сказать сейчас не могу. Рука моя с томительной медлительностью ползла к ножу, и думать я сейчас не мог ни о чем вообще. Пусто в голове и темно было. И вот я наконец выхватил нож, и уткнул его водителю под ребро, и весело сказал, - останавливайся.
        Машина замедлила ход, остановилась, и вдруг руки водителя - его тонкие белые запястья - порхнули, будто две рыбины, к бардачку. Не выйдет! Жадно хрупнув курткой, мой ножичек наконец залез ему в нутро. Я вышвырнул его из машины, сам выскочил следом и, схватив его за волосы и задрав его лицо к низкому стеклянному небу, перерезал ему горло. Кровь хлынула на мокрую землю и я закричал что-то ликующе.
        Разобравшись с телом, я заглянул в бардачок. Там, оказывается, был у водителя широкий охотничий нож и я окончательно пришел в хорошее расположение духа.
        Лихо развернувшись поперек грунтовки, я покатил в город. Мне захотелось послушать музыку и я одной рукой выудил из рюкзака свою старую маленькую кассету. Группа „Браво“, альбом „Весна“. Футляр тресканый-перетресканный, вкладыш истерся, как папирус, зато музыка хорошая.

        Ты далеко от меня,
        За пеленой другого дня,
        Но даже время мне не сможет
        Помеша-а-ать
        Перелететь океан
        И, разогнав крылом туман,
        Упав с ночных небес,
        Скорей тебя обнять.

        Пел я неведомо кому и несся в своей новой машине навстречу городу, и размахивал в такт рукой, и что-то мне подсказывало, что меня ждут веселые денечки.

        Веселые денечки мои кончились довольно быстро. Первая жирная темно-синяя капля растеклась по лобовому стеклу, включенные дворники размазали ее еще шире. И с неба хлынул густо-черный сливовый дождь. Тут же стало темно, и в темноте загорелись глаза чудовищ. Огромные, желтые, немигающие, они глядели на меня из темноты, то приближаясь с мгновенной скоростью, то снова прячась вдали. С обмершим сердцем, медленно-медленно ехал я им навстречу сквозь непроницаемую, жирную, черную пелену дождя. Где-то далеко, над огромной полуразрушенной пирамидой, высившейся за городом, вспыхивали молнии. И глядели на меня из темноты невидимые кошмары с мерцающими тусклым желто-оранжевым светом глазами.
        Я ехал очень медленно, почти в полной темноте и слышал, как отдаются в сидение быстрые, тяжелые удары моего сердца. Из черноты вокруг выросли впереди невыносимо жуткие силуэты острокрыших изб, одна из них тут же осветилась изнутри багряно-желтым светом и тут же распахнула слепящую, бездонную пасть окна. Молнии исчезли, и гром не гремел, и даже вязкий иссиня-черный дождь неслышно колыхался теперь вокруг моей маленькой машинки. Ничего не было, только чернота и пустое желтое окно.
        Я завыл от ужаса, кое-как остановил машину, перелез назад и скорчился там на полу, под сиденьем, с обреченным ужасом глядя на темные стекла - не заглянет ли ко мне мой кошмар, прячущийся в темноте, не идет ли кто из избы за мной?
        Долго я так пролежал, пока мир не посветлел немного, и пока мне совсем уж холодно не стало. Тогда я кое-как сел, тихонько растер онемевшее тело, и, раз со мной ничего страшного не случилось, осмелел и, поднявшись, выглянул в окно. Стоял тихий сумрачный рассвет. Дорога была пуста и поля кругом были пусты, и редкие заросли низких деревьев. Я, оказывается, уже подъехал к пригородам и перед машиной действительно тихо стояли старые черные избы. Я вытащил сигареты, закурил. Тишина не всколыхнулась, набросилась на меня стремительно. Тогда я открыл дверь и пошел в сторону от дороги, на близкий звук плещущейся воды.
        Прозрачная, узенькая речушка весело бурлила меж нежных ивовых берегов. Я долго шел вдоль нее, пока не увидел наконец спокойную темную заводь, оттененную льнущим к воде ракитником. Я разделся, развесив пахнущую кровью, потом и табачным дымом - больше всего табачным дымом - одежду на ветвях и опустился в холодные, спокойные воды.
        Обратно я шел веселый, злой и почти счастливый. Видел я гулявших на том берегу, средь брошенного пасмурного утра, детей, слышал их тихие голоса и робкий немного, сторожкий будто смех. Девочка и мальчик, кажется, брат и сестра, кажется, даже близнецы. Долго я глядел на них из своих кустов и непонятная тоска вдруг загрызла мне сердце. Потом девочка поговорила по телефону и они ушли. Ну и я побрел прочь.
        Кроме своей машины, тот грустный человек оставил мне еще почти восемь тысяч рублей. Мне очень хотелось выпить и еще нужно было обустроить логово. С первым было просто - в ближайшем магазине я купил ящик водки, пятилитровую канистру воды, хлеба и вяленой рыбы. Покатавшись по городу, нашел и прибежище себе на первое время. На далекой окраине, в каком-то цыганском предместье, стоял на отшибе, спрятавшись в густые заросли крапивы (с фасада) и камыша (с торца), крепкий еще деревянный дом. В нем было пусто и грязно, но на чердаке я расчистил себе угол под лежбище и занес туда по шаткой, темной лестнице покупки. Машину я отогнал в центр, а домой вернулся пешком.
        Теперь можно было и отдохнуть. Из старых досок, обрывков обоев, фанерных листов и прочего горючего мусора я сложил перед домом костер, а сам уселся на крыльце с первой бутылкой водки и протянул ноги к огню. Тихие сумерки опускались на мою глухомань, и серебрилась в синеве молодая крапива. Стояла звонкая, живая тишина, вплетающая в себя стрекот насекомых, поскрипывание моего старого дома, далекий гвалт цыганских ребятишек.
        - А слова мои всегда просты, - обнаружил я, что тихонько напеваю себе под нос, - ты, ты и только ты. И новая музыка, новая музыка, новая...
        Следующий глоток ожег мне горло, и мир стал еще чуть тише и прекрасней. Вспыхнула крохотным отражением костра спичка и к небу медленно поплыл легкий дымок.
        Серебристые заросли крапивы зашелестели, расходясь, и из них вышел козлоногий сатир. Лицом он был темен и говорить не мог, только мычал. Звезды пачкались о его всклокоченные сальные волосы и воняло от него мерзко. Он просительно и глухо мычал, разевая черную мокрую пасть, и протягивал мне белый пластиковый стаканчик. Его вторжение, прямо скажем, испортило весь вечер, но, вздумай я его убить или прогнать, это испортило бы его еще больше. Кроме того, он, может, давно уже здесь жил и, с его точки зрения, это я к нему вторгся. Потому, настроенный благодушно, я налил ему водки и предусмотрительно вручил в распухшие, чешуистые от грязи руки сигарету. Деликатно отойдя за костер, он выпил и закурил. Так, в сдержанно-доброжелательном молчании, мы выпили с ним первую бутылку водки, затем - вторую. А на середине третьей я пришел в неистовство, выбил ему последние зубы и заставил отсосать мне. Вот и все, что я помню, но, видимо, было еще что-то, потому что проснувшись, я обнаружил разбросанные по всему дому части его уродливого тела.
        Голова у меня болела, и тело ослабло, и жар, кажется, накатил, и меньше всего мне сейчас хотелось возиться с этим непонятным трупом. Кое-как я собрал куски сатира в клеенчатый баул, а на кровавые пятна, подумав, махнул рукой. Завтра замою, никуда они не денутся.
        Еще вчера приметил я в одной из комнат первого этажа квадратный люк с черным чугунным кольцом, и сейчас решил попросту сбросить останки своего незадачливого собутыльника в подпол. Не очень-то это технике безопасности соответствовало, но тащить куда-то тяжелый баул было слишком лень.
        Однако, подняв неожиданно легко отворившуюся крышку, никакого подпола я не обнаружил. Ажурная винтовая лесенка из какого-то черного металла уводила вниз, в темноту. Кое-как взвалив баул на спину, я схватился за легкие перила - еще не хватало кувырнуться вниз - и ступил на первую ступеньку.
        Я шел, шел и шел по непрерывно вкручивающейся вглубь земли изящной металлической лесенке. Ни зги не было видно кругом, и я только чувствовал все возрастающий холод перил. Баул я уж давно сбросил вниз, и он укатился, глухо перекатываясь и шелеща, в темноту. А я все шел, шел и шел, и, наверное, приближался уже к центру земли. Тяжело было дышать - стылая, вязкая испарина забивала горло, и сердце глухо билось в тесноте грудины и тесноте тяжелой черной земли. Голова у меня кружилось от бесконечных поворотов, и предчувствие тошноты тревожило горло. Наконец впереди забрезжил - будто сквозь плотную ткань - какой-то призрак света. Еще несколько утомительных кругов, и я спустился в крохотную подземную камеру. Желтый огонек освещал скругленные стены, незаметно переходящие в низкий потолок. Подле огня на застеленном черной тканью топчане лежала белая костяная флейта. Я сразу понял, что сделана она из человеческой кости, и не просто какой-то там кости, а из позвоночника девятилетнего мальчика. Я даже увидел его на секунду, этого мальчика - он был рыжий и толстый. Больше в этой келье не было ничего (и моего
баула, кстати, не было тоже), и я, забрав флейту, начал подъем. Дорого мне далось это восхождение. Не раз и не два останавливался я передохнуть, и щупал грудь равнодушной рукой - не остановилось ли сердце, а если не остановилось, не вылетело ли оно из-за ребер, не стучится ли, мягкое, прямо под кожей. Один раз я оступился и улетел, подпрыгивая на острых углах, вниз. Выкатился я теперь не в келью, а в круглую комнатенку, стены которой были расписаны маслянистыми фресками, изображающими мрачный ельник с человеческими волосами вместо хвои. В этой круговерти я и лесенку-то не сразу заметил, а когда заметил, поспешил удрать из жуткого леса в безопасную темноту. Наконец поднявшись, я долго не мог отдышаться, и долго глядел на красный закатный свет. Уже вечер, оказывается.
        Я залез на свой чердак, усталый, забился в угол, на мягкую кучу скомканного тряпья. Подумав, вытащил новую бутылку из ящика, выпил. Но не давала водка теперь ни покоя, ни умиротворения. Тогда я достал костяную флейту. Здесь, наверху, еще более нежной, хрупкой была она. Белая, почти полупрозрачная тонкая кость - и снова на секунду я увидел серьезное круглое лицо рыжего мальчика. Осторожно зажав флейту в зубах, я вылез со своего чердака на крышу. Близкие звезды приветливо светили мне, и далеко простирался мир кругом, и каждая халупа чумазого цыганского поселка светилась изнутри желтым светом.
        Я поднес флейту к губам и заиграл, и красные, синие и зеленые звуки поплыли к круглой пятнистой луне. Дверь одной из халуп распахнулась, на пороге появилась крохотная фигурка растрепанного со сна мальчика. Он постоял немного и неуверенно двинулся ко мне. Из переулка вышла, присоединяясь к нему, длинноволосая девочка в ночной рубашке. И еще подходили дети, распахивались и приоткрывались осторожно двери домов, лачуг и сараев, и с пустыря подходила игравшая там ребятня, а я все играл, и плакал от боли толстый мальчишка в своем неведомом далеке.
        Их уже много стояло у моего дома и, как завороженные, глядели они, задрав головы, на луну и на меня. А я смеялся флейтой, и тот рыжий труп плакал флейтой, и это было одно и то же, сладостное, хрустальное, бесконечное - мой смех и его слезы.
        Тут к детям подлетела какая-то толстая старуха в темных одеждах и закричала что-то испуганно и негодующе, и била детей по щекам, и оттаскивала за шивороты, и увела наконец всех.
        Я оторвался от флейты и сунул ее за пазуху. Я совсем не рассердился на выходку старухи и, спускаясь, даже напевал себе под нос:

        Но ты сказала мне
        Это - мечты.
        И ничего в них нет -
        Вот и все, что
        Сказала мне ты.

        Потом, в темноте своего чердака, я пил теплую водку, и багряные, жаркие шары плавали в густом спертом воздухе. Потом я заснул, и пока я спал, мою флейту украли цыгане. Это приснилось мне, и сон был вещий - я проснулся и первым делом полез в карман, и флейты там не было. Долго плакал я, и выл от злости, и зубами скрипел, и обещал себе сжечь весь их поселок, а пепел по ветру развеять. Но вставал день и я наконец почувствовал голод.
        Кое-как ополоснув багрово светящееся от жара лицо остатками минералки и сунув в карман скомканный тонкий дождевик, я отправился в город.
        Нива моя была оставлена в самом центре, в двух-трех перекрестках от главной площади, украшенной здоровенным гранитным фаллосом, на самой головке которого было выцарапано угрюмое бородатое лицо. Стояло белесое, предполуденное безвременье, когда улицы всех городов мира пусты, и только дети (и их кошмары) отваживаются выходить на тихие, просторные от безлюдья площади, проспекты и улицы.
        Я медленно ехал по городу и высматривал свою добычу, но никого не было, а живот уже подводило от тоскливого голода.
        Частенько вдалеке зловещей рыжей искоркой показывался тот мертвый мальчишка, морочил меня и заманивал куда-то. Я, конечно, не верил ему и давно бы уже свернул в сторону, да не было пока ни одного перекрестка. Дома сомкнулись, как стены в коридоре, до самого горизонта, а на горизонте, в смазанной дымке, то и дело показывался рыжий, махал рукой и звал меня, и некуда было свернуть, только и мог я, что ехать как можно медленнее. И я ехал, и длился коридор - высокие, чуть не до неба достающие дома из красного кирпича и кирпича желтого, и покрашенные зеленой краской, со шпилями, башенками и балконами, с окнами круглыми, квадратными и прямоугольными. Нигде ни арки, ни перекресточка. Даже еще ни одной двери не приметил я. Небо уж чуть потемнело, и воздух посвежел, а все ни единой живой души не попадалось мне навстречу, и даже рыжий давно уже не показывался. Тянулся вперед бесконечный коридор, и точно так же тянулся он назад в моих зеркалах.
        Наконец я остановил машину и вышел. Тишина стояла страшная. Она щупала, слабила мышцы, и в уши лезла, и в сердце лезла, и даже кости мои истончились от этой тишины, так что я даже чуть осел на серый асфальт. И вдруг мир будто вздрогнул, стряхивая с себя оцепененье. Из-за поворота, которого не было (верней, он появился, когда они из него вышли), мне навстречу выпорхнула стайка детей. Они смеялись и кричали что-то веселыми голосами и пролетели мимо меня, будто разноцветный ветер. Не раздумывая, я залез в машину, развернулся и покатил вслед за ними. Город ожил и пропала куда-то глухая тишина, и двери появились на домах.
        На площади дети разделились, двое пошли в сторону полуразрушенного желтого здания, над которым в каком-то особенно синем небе кружили крупные птицы, а остальные двинулись через площадь к поблескивавшему на солнце гранитному фаллосу.
        Я, соблюдая дистанцию, двигался за первыми двумя. Сердце у меня уже екало от хищного предвкушения, и в животе урчало.
        Дети остановились пред зданием и, поглядывая на кружащих над ними птиц, переговаривались о чем-то. Лица у них были серьезные и даже чуть испуганные. Я глядел на обтянутую белыми джинсами попу мальчика и представлял себе кусок мяса, жарящийся медленно на вертеле. Девочка тоже была плотненькая, с румяными щечками - хоть сейчас кусай. Наконец они договорились о чем-то, обнялись, как взрослые, на прощанье, и мальчик ушел в высокую арку, зияющую в желтом доме, за которой, сколько можно было видеть, высились только горы битого кирпича да бледные подвальные травы росли.
        Я выждал еще немного, подкатил поближе. Девочка, не оборачиваясь, глядела в проем, в котором исчез ее друг или, может, брат.
        Ну, здесь все просто будет. Веревка у меня была, и мешок был, а вместо кляпа можно использовать скомканный дождевик.
        Огляделся кругом. Прохожих не было, дети, столпившиеся вокруг памятника, который отсюда виделся вовсе не фаллосом, а бюстом какого-то бородатого мужика, стояли спиной.
        Я распахнул дверцу и одним прыжком вылетел девочке за спину. Она и ойкнуть не успела - одной рукой я обхватил ее голову, зажав рот ладонью, второй обхватил живот, и, быстро пятясь, уволок ее в машину. Брыкалась она, как дикая, и пришлось ударить ее головой о дверь. Девочка обмякла, и я, еще тяжело дыша, но уже успокоившись, запихнул в красный мокрый ротик шуршащий комок дождевика, накинул ей на голову мешок и обвязал локти веревкой. Получившийся кулек я бросил под сиденье и, положив ей на хребет ногу, огляделся по сторонам. Тишина и пустота, только кружатся над желтыми развалинами крупные черные птицы. Что-то там делает ее дружок? Я поехал домой.
        Первые звезды высыпали на небо, но я их не видел. Цыганский поселок гомонил общим сходом, но не слышал я их. Я не пил и не ел, но не чувствовал ни голода, ни жажды. Мы сидели на темном чердаке, и я, завороженный, глядел на свою пленницу, и призрачные видения ее рассказов обступали нас, то выходя вперед, то прячась за спинами. Тут был косматый черный волк, и девочка в красном беретике, и огромная лягушка в сверкающей короне, и буйногривый конек, и старуха с костяной ногой и неподвижными мертвыми глазами, и добрый веселый дурак в алой рубахе, и мужчина с ярко-синей бородой, прячущий руки за спину, и бог знает, кто еще. Призраки теснились в темноте, но не смели к нам приблизиться, потому что одним словом девочка могла их убить и снова возродить к жизни. Сколько историй она знала - жутких, странных историй, про людей, о которых я никогда не слышал, и о местах, где никогда не бывал.
        Так я заснул, окруженный причудливыми и дикими виденьями, а когда проснулся, не было моей маленькой сказочницы. И до вечера я сидел на крыше и пил водку пополам со светлыми слезами и ждал, что придут за мной лесорубы, чтобы вспороть мне брюхо. Но не о том я горевал, а о моей волшебнице, убежавшей от меня.

        Вечер. Лесорубы так и не пришли».

        На этом рукопись обрывалась. Артем оторвал глаза от прихотливых, бледно-фиолетовых закорючек, поглядел на остальных.
        - Кажется, это что-то вроде его дневника.
        Последовало секундное молчание, затем Танатос непринужденно сказал, - тогда повезло нам.
        - А машина, значит, та самая, - вспомнила Гипнос, - в которой нас тот дядька подвозил.
        - Сейчас уж никакой машины нет, - ответил Артем.
        Синяя Нива дымилась в стороне, смятый капот, казалось, шел волнами.
        - Повезло нам, - еще раз сказал Танатос, - все целы, только этот.
        - Может, он не все, что там писал, делал, - сказал вдруг молчавший до этого молодой человек с чуть ассиметричными чертами лица и в оранжевой дворничьей накидке - измятой, кое-где прожженной, пропахшей кострами дальних странствий. В нем, если приложить некоторые усилия, можно было узнать того дворника, что когда-то давно спас Артема с детьми от зачистки. Теперь он окреп, посуровел; взгляд его был тверд, щеки небриты, а форменной безрукавке отчетливо различались обожженные пулевые отверстия. В общем, повидал человек жизнь.
        - Вы думаете? - вежливо осведомился Артем.
        - Я сам когда-то вел подобные «дневники», - чуть улыбнулся уголком губ бывший дворник, - хотя единственным возможным моим приключением в те годы было найти пятьдесят рублей в чей-нибудь мусорке.
        - Послушайте, а вы-то откуда здесь? - наконец удивился Артем.
        - Шел за вами, - пожал плечами дворник, - рад, что наконец догнал.
        - Мы тоже очень рады, - серьезно сказала Гипнос, - но сейчас надо уходить.
        - Да. А тетрадку надо бы здесь оставить.
        - На ней мои отпечатки, - возразил Артем.
        - Приводы были?
        - Были, - кивнул он и, держа двумя пальцами уголок, поднес к бьющимся на ветру листам огонек зажигалки.
        Тетрадка вспыхнула огненным цветком и исчезла. Артем зашипел, дуя на обожженные пальцы.
        - Вот и все?
        - Вот и все, - согласилась Гипнос, глядя на машину. В темных стеклах угадывался силуэт сидящего человека с опрокинутой в руль головой.
        Артем вытащил сигареты, протянул открытую пачку дворнику, закурил сам.
        - Пошли, - сказал он, взваливая на плечи рюкзак. И они пошли вперед, в синюю ночь, в косматый лес, обступавший сворачивающую с шоссе грунтовку.
        - Знаешь, куда дорога ведет? - спросил у дворника Артем.
        Тот покачал в темноте головой.
        - Ладно. Какая, в сущности, разница?
        Он поглядел на шагавшего рядом дворника - в темноте его накидка будто бы чуть светилась недобрым оранжевым светом. «Странно, как он опять так появился - будто бы в самый последний момент…»

        Синяя Нива притормозила рядом с ними и дверь приглашающее распахнулась.
        В темном салоне разгорелся от затяжки огонек сигареты и на секунду высветил угловатое, худое лицо водителя с беспокойными темными глазами.
        - Куда? - просто спросил он.
        - До автовокзала.
        - Залезайте, - кивнул водитель.
        Артем уселся рядом с ним, дети залезли назад. Водитель осторожно повел Ниву по ухабистой дороге. Он глубоко и жадно затягивался, и даже в темноте было видно, что фильтр сигареты насквозь мокрый от слюны.
        - В Старой Руссе нет автовокзала, - вдруг сказал водитель, - я был там… Только развалины, и горькие травы, и хищные птицы кружат над брошенными желтыми кассами.
        Артем, уж не зная, что на эту элегию ответить, молчал. А рука в крмане уже обняла черный пластик электрошока - слишком уж жадно водитель сосал свою душную сигарету, и слишком голодный у него был голос. Нетерпеливый, неспокойный, быстро сглатывающий слюну.
        - Так куда вам? - поинтересовался он.
        - Довезите до центра, - твердо ответил Артем.
        - Говорю тебе, автовокзала больше нет, - неожиданно разозлился водитель, - только желтые развалины и груды кирпича.
        - Тогда на обычный вокзал, - дал слабину Артем.
        - Электрички сейчас не ходят. Куда вам? Отвезу.
        «Может, у него просто такая манера клиентов заманивать?» - вздумал успокаивать себя Артем, а ответил саркастически, - подальше от Руссы на восток. Не в сторону Питера.
        - Мне туда же, подвезу, - механически ответил водитель, и этот абсурдный ответ растревожил уж всерьез.
        - Остановитесь, мы выйдем, - обхватив вспотевшей рукой электрошок, сказал Артем. Сзади что-то тревожно и испуганно говорила Гипнос.
        - Сидеть, - с искренней злобой ответил водитель и окурок выпал из его губ, мокро шлепнувшись на пол, - сидеть и молчать.
        Танатос начал что-то - сердито и испуганно - но тут в свете фар вдруг появилась грозно-оранжевая фигура, водитель тонко, как птица или ребенок, вскрикнул, вывернул руль и нажал зачем-то на газ. На полной скорости машина провалилась в широкую канаву, вылетела из нее, будто с трамплина, пропорола, скрипя черными ветвями о стекла, какие-то кусты, и с ходу влетела в дерево.
        Артем поежился - вспомнилось ему, как сотряслись в этот момент внутри у него тяжелые, мягкие мешочки органов.
        - Как вы шли за нами? - спросил он дворника, - последний раз мы виделись в Питере.
        - Не знаю, - задумался тот, - наугад.
        - Ладно, - принял это объяснение Артем, - спасибо еще раз.
        - Да не за что.
        Побулькивало и трещало что-то в косматом лесу, за спиной изредка слышался свист пролетавших по шоссе машин. Впереди медленно проплывала по небу лучистая точка спутника. И нежно-печальный, светящийся таинственным перламутровым светом, вставал из-за черного леса рассвет.

        - Теперь я знаю, что у вас будет за пожар, - сказал Вова.
        - Серьезно?
        - Да. Он же весной был? В Пасху, да?
        Марья задумалась. Они сидели в белых пластиковых стульях, выставленных, по необыкновенно теплому утру, в коллонаду и кормили взъерошенных еще с утра, бойких воробьев. Крохотные птицы весело суетились над хлебными крошками, заливисто пересвистываясь под сенью осыпавшихся колонн, и что-то невыразимо счастливое было в этой картине. Вова подумал, что, наверное, чувствовал бы то же самое, выйдя чин-чином из тюрьмы.
        - Нет, - наконец сказала Маша, - зимой.
        - Значит, они поспешат. Но я уж слышал, как они договорились сделать это.
        - Если это был не сон, - между делом обронила Марья, кроша в руках хлеб.
        - Не сон, конечно. Иначе как бы я вообще здесь оказался?
        - Ну да, - она потянулась, жмурясь светившему в лицо солнышку, - пошли. Уточним, когда все-таки был пожар. И попробуем узнать что-нибудь еще и про убийства.
        - Пошли, - легко согласился Вова, хоть ему было немного грустно уходить из этого утра.
        На тихих, солнечных улицах было почти пусто: прогуливались медленным шагом редкие пенсионеры, дремали на крышах, балконах и подоконниках счастливые коты и кошки, да стояли, конечно, у магазина первые страждущие.
        Они быстро шли по замершим в безлюдной дремоте улицам, и Вова подумал, что, наверное, в них легко узнать чужаков, не выросших в этом городе. И здесь, конечно, спешили и бежали - дети, например. Но ни разу он не видел здесь людей, спешащих целеустремленно, не из привычки или соображений трудовой дисциплины.
        - Ты знаешь, что в Крайске нет ни одной библиотеки? - на ходу спросила Марья.
        - Теперь знаю. А что?
        - Они не то чтобы запрещены. Что их запрещать, итак никому на фиг не нужны. Но все-таки властями как-то не одобряются…
        - А интернет?
        - Видел мой магнитофон?
        - Да.
        - Кассетный, - проникновенно сказала Марья, - какой уж тут интернет.
        - Ясно, - сказал Вова, сумев на ходу пожать плечами.
        - Что ясно-то? Вот сейчас мы и идем к одному подпольному библиотекарю. Я к тому, чтобы ты не удивлялся. У него свои причуды, я и сама толком не знаю, что притворство, а что правда.
        - Ты знаешь, меня теперь довольно сложно удивить.
        Жил библиотекарь-подпольщик, как выяснилось, прямо напротив мэрии. Они свернули в напоенную отблесками солнечного света арку и прошли в крохотный двор, посредине которого располагалась серая каменная ваза. Поперек горлышка вазы был уложен лист фанеры, а на нем стояла пустая водочная бутылка. И еще здесь была удивительная тишина, казалось, весь дом пуст и только редкие тени бродят там, за стеклами окон.
        - Теперь сюда, - шепотом, поддаваясь тишине, сказала Марья, и они вошли в крайний, самый дальний от арки подъезд, прикрытый рассохшейся деревянной дверью самого домашнего вида. Лестница была так узка, что казалась винтовой. К тому же было тут темно - ни на одном пролете лампочки не горели, а окна были слишком запылены, чтобы пропускать свет. И баррикадами высились на каждом этаже горы мусорных пакетов.
        - Это все, - пропыхтел Вова, перелезая через очередную пахучую кучу, - издержки конспирации?
        - Скорее превентивной обороны, - засмеялась Марья, - полицейских он в окно углядит, а пока они сюда поднимутся, успеет приготовиться.
        - А на какой нам этаж? - сообразил Вова.
        - На последний.
        Дальше лезли молча, и когда поднялись наконец на последний пролет, дверь была уж распахнута.
        - Говорила же - углядит, - сказала Марья, уводя Вову за собой в узкий проем, - проходи.
        Хозяин встретил их на кухне. Из-за плотных светло-серых штор пробивался косыми лучами солнечный свет. Немногочисленная мебель была расставлена безо всякого порядка и разбора: стол, накрытый извечной сине-белой клеткой, обставлен низенькими разноцветными табуретками, у плиты зачем-то офисное кресло, прислонялась к стене колченогая садовая скамейка, а у завешенного окна стоял высокий детский стульчик. А на стульчике - горшок с геранью. И все это освещалось золотистым светом из-под оранжевого абажура.
        Хозяин же на библиотекаря походил значительно меньше, чем на подпольщика, но и на подпольщика тоже походил не очень. Был на нем распахнутый роскошный темно-красный халат, а под ним - пляжные шорты и посеревшая майка в каких-то пятнах. Череп его был кругл, значительно превосходил средние размеры, и был обрит налысо, под станок. Под этим массивным уголовным черепом странно смотрелось грустное лицо чересчур умного для своих лет человека. А на вид подпольному библиотекарю было лет семнадцать. Вова, ожидавший увидеть нечто среднее между Львом Толстым и Борисом Савинковым, приободрился и глядел на хозяина даже с легким превосходством.
        - Привет, Веня, - просто сказала Марья и пожала хозяину руку.
        - Привет, - Веня говорил, будто начинающий чревовещатель: лицо его оставалось неподвижно-печальным и рот приоткрывался лишь чуть-чуть.
        - Это Вова. Новенький, - представила Марья гостя. Рукопожатие у библиотекаря оказалось неожиданно сильным.
        - Проходите, - Веня указал на стол, - есть чай, кофе, пиво.
        - Сделай мне кофе, пожалуйста. А Вова будет пиво.
        - Вовсе нет. Я бы тоже хотел кофе, - сердито сказал Вова.
        - А будешь пиво, - с мрачной насмешливостью сказал Веня и выудил из-под холодильника запотевшую бутылку, - это пароль вообще-то. Вернее, отзыв. Означает, что тебе можно доверять, - и Веня еле заметно улыбнулся уголками губ.
        Вова пожал плечами, - можно у вас курить?
        - Вот пепельница, - библиотекарь указал на скамейку, под которой, действительно, стояла на полу тяжелая темно-синяя керамическая пепельница с рекламой сигарет.
        - Посидите пока здесь. В холодильнике еще пара бутылок есть. И в окошко приглядывайте.
        И они с Марьей исчезли в черном коридоре. Заскрипела и хлопнула дверь - Вова сначала удивился, потом сообразил, что ее просто закрыли.
        Вова пересел на скамейку лицом к занавешенному окну. Откуда-то из глубины квартиры слышались тихие голоса Марьи и Вени. Вова вдруг понял, что, кажется, немного ревнует, и грустно ему от этого стало.
        Солнце напитывало своим неутомимым светом плотные шторы, и оттого те чуть светились кровяным красно-оранжевым теплом. Вова взял себе еще пива - попутно обнаружив на холодильнике довольно ветхий порнографический журнал - выпил и его под шепотки из квартиры и уж раздумывал, не стоит ли браться за третье, когда Марья с Веней вернулись.
        - Кое-что я узнала, - сказала Марья, - дома обсудим.
        Вова поглядел на Веню - тот был спокоен - пожал плечами.
        - Дома так дома.
        - Спасибо, - сказала Марья Вене.
        - Да не за что, - вяло ответил тот. Видно было, что гости успели его утомить.
        - Спасибо, - сказал Вова, - хоть и не знаю, за что.
        - Я и сам не знаю, - улыбнулся Веня, - конспирация же… Но пожалуйста.
        И хозяин, не обращая внимания на так и стоящих на кухне гостей, занялся своими делами: поставил чайник, закурил выуженный из кармана окурок, вытряхнул в мусорное ведро пепельницу, пустые бутылки аккуратно сполоснул и поставил за шторы, на подоконник.
        - Вы идите, - оглянулся он на Марью с Вовой, - я потом закрою.
        - Какой-то он не слишком осторожный для подпольщика, - заметил Вова, когда они вышли из подъезда.
        - Он очень осторожный, - возразила Марья, - просто иногда устает.
        Двор был все так же тих и безжизненен, только исчезла куда-то с вазы водочная бутылка.

        - Вот что я узнала, - сказала Марья, когда они вернулись в бывшую дворницкую, поставили чай и расселись за столом, - пожар произошел зимой, в середине февраля. Случились беспорядки.
        Вова кивнул.
        - Позже в поджоге обвинили нигилистов. Уголовное дело завели, но обвинять-то некого было - просто некие безымянные нигилисты, город неизвестно зачем поджегшие, и сами в пламени и погибшие.
        - И тем не менее. Я сам слышал, как они договаривались.
        - На Пасху, - заметила Марья, - а не на февраль. Ну да не суть. Пожар был. И уголовное дело было, а обвиняемых не было. Это факты. Но были еще и слухи - будто бы нигилистами руководил сам Нечаев, после пожара и уехавший в Петербург.
        Вова кивнул, - ну вот…
        - Это еще не все, - прервала его Марья, - попадалась Вене книжечка, сектантов каких-то, еще тех лет. Будто перед самым пожаром знамения были, и девушек тоже убивал кто-то. Но тут уж, заметь, никакого дела не было и никаких серьезных подтверждений нет.
        - Но убийства были. Я сам видел… один труп.
        - Ты видел утопленницу, причем без повреждений. А остальное все - болтовня, разговоры.
        Вова пожал плечами, - а смысл врать им? Бессмысленная ложь получается.
        Марья пожала плечами, - знаешь, когда Нечаев уже сидел в тюрьме, он сочинил план побега и сумел передать его народовольцам - через сагитированных им жандармов. Так там, в этом плане, много было такой вроде бы бессмысленной, фантасмагорической лжи - будто бы в стране переворот, на престол входит новый император - своей вызывающей нелепостью и отвлекающей от главного, от того, что будет делаться.
        - Я и так уж знаю, что будет делаться. Толку-то…
        - Не знаю, - сказала Марья и устало потерла глаза, - все, не хочу больше об этом думать, и так голова кругом идет.
        Вова рассеянно кивнул, глотнул чаю, закурил.
        За окном сгущались дымные сумерки, медленно темнело бесцветное небо. Голоса у магазина постепенно становились громче и возбужденнее - будто кто-то увеличивал громкость мира.
        - Вот и вечер, - вздохнула Марья.
        - Угу, - кивнул Вова, - скоро опять… Туда.
        - Тебе не хочется? - удивилась она.
        - Не очень, - признался Вова.
        - А я бы с удовольствием посмотрела на Крайск девятнадцатого века.
        - Там темно, холодно и вообще как-то… неуютно.
        - Ну, тебе лучше знать, - с сомнением протянула Марья, - водку будешь?
        - Это трудная вода, - вспомнилась Вове строчка из старой песни, - буду, конечно.
        Они выпили по стопке, в неясном смущении пряча друг от друга глаза.
        - Можно на реку пойти, - наконец сказала Марья.
        - Холодно, - вяло откликнулся Вова.
        - Да здесь тоже не жарко.
        - Ну да. Слушай, у тебя нет какой-нибудь раскладушки?
        - Нет, - она подумала немного, затем сказала, - но вообще-то я сплю в пижаме и могу выделить тебе пол-кровати. Если ты не храпишь, - уточнила она.
        - Я не храплю. Только у меня пижамы нет.
        Марья тихо засмеялась, - ничего. Я уж как-нибудь постараюсь сдержаться.
        Вова промолчал.
        Они по очереди сходили в душ, и когда Вова вылез из ванны, Марья, уже в пижаме, сидела на кровати.
        - Ну, спокойной ночи.
        - Спокойной ночи.
        - Свет тогда погаси.

        Вова опасался, что, взволнованный и смущенный соседством девушки (пусть даже и в пижаме), заснет не скоро. Но едва он улегся в мягкие объятия матраса, под теплое пуховое одеяло, в пахнущую чистотой и чуть-чуть духами темноту, как тут же голова его потяжелела и он погрузился в темные, глубокие воды сна.

        Проснулся он на рассвете. Чадила в душной темной комнатке угасавшая свечка, от заледеневшего окна несло холодом. Он встал и долго бродил спросонья по комнате в своем ретро-белье, и все никак не мог отыскать одежду. В конце концов, Вова обнаружил ее - всю, вместе с сырым пальто и пахучей шапкой - сваленной в постели, в ногах. Кое-как он разложил измятый свой гардероб на столе, а сам потуже завернулся в халат, накинул на плечи лоскутное одеяло и отправился на кухню.
        Самовар уж был раскален, сиял горячим медным боком, и румяные пироги будто светились в полумраке, и потрескивало в печи догорающее с ночи огромное полено.
        Вова долго, со вкусом пил чай, прислушиваясь к встающему утру. Вот зазвенел колокольчик проезжего ямщика, взлаяли где-то далеко тощие крестьянские собаки, из-за реки зазвенели гулко церковные колокола и раскатистый звук чуть сотряс толстый еще ледяной панцирь реки.
        Вова отставил третью уж по счету кружку, набил трубку и с удовольствием закурил. Вдруг в голову ему пришло самое простое разрешение всей этой непонятной истории - отправиться к генерал-губернатору, да и рассказать ему о планах Нечаевцев. Конечно, Нечаев вытащил его из тюрьмы и тем самым наложил на него определенные обязательства. Да и без этого донос - дело неприятное. Но, во-первых, Вова так и не вспомнил, как давал согласие на побег. А во-вторых, совсем не обязательно будет называть конкретные имена. Просто предупредить, посоветовать быть бдительным. А потом можно будет и Нечаев упредить, - окончательно успокоил совесть Вова, - честно скажу ему, что обо всем рассказал властям и им следует бежать. Конечно, нелегко это будет… Ему вспомнилось бледное лицо Нечаева, высокий лоб, высокие скулы… Ладно, зато наконец решено. Это лучше, чем мучиться сомнениями.
        Конечно, подобная щепетильность служила ему похвалой, но если бы Вова видел хоть один настоящий пожар, он бы понял, как она неуместна.
        Скрипнула входная дверь, дыхнуло морозцем по коридору, и даже в натопленной кухне по спине у Вовы пробежал неясный озноб.
        - Марфа? - крикнул вопросительно он.
        Ответа не последовало, но в кухню, действительно, вошла Марфа. На плечах ее было коромысло, а на коромысле - два ведра черной речной воды с плавающими в ней еще льдинками.
        - Посторонись, - бросила она вставшему с лавки Вове и прошла мимо, плеснув ледяной водой на его домашние туфли.
        Вова чертыхнулся про себя, но вслух ничего не сказал.
        Марфа поставила ведра на лавку у печи, постояла немного, отдыхая, и скрылась за своей занавеской.
        Вова затянулся потухшей трубкой, выбил ее прямо в карман халата и сказал, - доброе утро!
        - Доброе, - после хмурого молчания ответили из-за занавески.
        - Марфа, генерал-губернатор в городе?
        - Где ж ему еще быть, губернатору-то? - засмеялись за занавесью.
        - Мне нужно выгладить и высушить одежду. Или найти новую.
        - Долгонько ж ты думал, - насмешливо сказала Марфа, выходя из-за занавеси, - другие первым делом доносить бежали.
        - Какие другие? - насторожился Вова.
        - Были тут, - она уселась за стол, с шумным хлюпаньем выпила чаю, - так что глупо это, все равно все будет, не изменишь, не исправишь. Ну а хочешь - иди.
        - Так что там с одеждой?
        - Неси сюда, - после еще одного шумного глотка ответствовала Марфа.
        Принесенный комок сырой измятой одежды она разглядывала с презрительным недоумением. Наконец молча сунула сверток подмышку и ушла к себе.
        - Ну так что? - спросил обескураженный, смущенный и немного рассерженный Вова.
        - Высушу, - ответила, выходя из-за занавески, Марфа, - может выглажу, - она с сомненьем пожевала губами, - к губернатору все равно утром не ездят. А к вечеру посмотрим.
        - Спасибо.
        Марфа молча кивнула и снова принялась за чай. Вова, не зная, куда себя пока деть, отправился наверх, в спальню и долго там курил, глядя в заледеневшее, серо-синее окно.
        Вечером, под далекий звон колоколов, Вова отправился к губернатору. Пальто его теперь было необыкновенно узко, так что и дышать было почти нельзя, шапка все так же пахла диким зверем, а плед Марфа ему не отдала, для своих каких-то нужд его приспособив.
        Так что к дому его превосходительства - весьма скромному и, надо заметить, весьма нелепому в сибирской зиме бледно-желтому особняку в классическом стиле - Вова пришел едва живой от холода и удушья. Его вряд ли и пустили бы, да повезло, что встретил знакомого.
        Они столкнулись в дверях. Бледный, некрасивый юноша, испугавшийся в дымном кабаке дуэли с Прыжовым, оказался сыном генерал-губернатора. Вова не сразу и вспомнил его, тот же, кажется, был действительно рад.
        - Евгений Васильевич! - закричал он с порога - то ли сам возвращался откуда, то ли только выходил, - здравствуйте!
        - Здравствуйте! - кое-как просипел Вова, сам не зная, да и не интересуясь особенно, с кем здоровается.
        - Вы к отцу? Проходите, сейчас отогреетесь, - он под руку ввел Вову в дом и с тоской и завистью прибавил, - отвыкли от наших морозов.
        На ответ Вове попросту не хватило дыхания - он и так боялся, что вот сейчас, на пороге, упадет в обморок.
        Кое-как, с помощью своего неизвестного знакомого и мордатого швейцара с тупой и надменной рожей, он высвободился из пальто.
        - Благодарю, - Вова улыбнулся окоченевшими губами, - не пойму, то ли я располнел, то ли пальто подменили.
        Губернаторский сын улыбнулся мелкими зубками.
        - Вы ко мне? Или к отцу?
        - Я к генерал-губернатору. Полагаю, к отцу.
        Юноша с готовностью рассмеялся.
        «Как же его все-таки зовут?» - подумал Вова.
        - Пройдемте в гостиную. Отцу о вас доложат.
        Леденела за большими окнами черная ночь, а здесь поблескивало лаком старое фортепиано, и чуть лоснилась обивка уютных глубоких кресел, а кремовые обои засижены были острокрылыми певчими птицами. Комната освещалась керосиновой лампой, стоявшей на круглом столике, судя по размерам, специально под лампу и сделанном, с потолка свисала запыленным стеклом старинная свечная люстра.
        Вова заприметил новенький, свежеотпечатанный томик Байрона - судя по обложке, на языке оригинала, - лежащий на крышке фортепиано, и примостившуюся возле педалей темно-зеленую винную бутылку.
        Юноша, кажется, проследил его взгляд.
        - Пытаюсь положить на музыку, - объяснил он, усаживаясь в кресло, - со скуки чем только не займешься.
        Голос его был невыносимо манерен. Барские, ленивые, скучающие нотки, казалось, покровительственно поглядывали на все вокруг - и на Байрона, и на музыку, и на снежную зимнюю ночь… На Вову подобное отношение вряд ли распространялось - как ни крути, он был в глазах юноши почти европейцем. Вова вспомнил сцену в трактире и тихонечко рассмеялся.
        Юноша вопросительно посмотрел на него.
        - Да так, - объяснил Вова, усаживаясь поудобнее и укладывая ногу на ногу, - я смеюсь над идеализированными представлениями об исторической роли дворянства.
        - Я бы не сказал, что нас идеализируют, - осторожно заметил губернаторский сын, - скорее наоборот.
        Вова пожал плечами и как мог нагло улыбнулся, - это вам так кажется. Вы просто слишком близко к сердцу все принимаете.
        Юноша дернулся и недоверчиво взглянул на Вову - тот все так же дерзновенно улыбался и покачивал ногой - юноша вспыхнул, сделал движение, будто собираясь встать из кресла, щеки его побелели, а нос, наоборот, покраснел, и неизвестно, чем бы все и кончилось - все ж дома он был много уверенней в себе, да и Вова, по его убеждению, был «свой», а своих он не боялся - как в комнату вошел слуга и дребезжащим, звучным когда-то баритоном объявил, - Сергей Владимирович ожидает Вас у себя.
        Вова последовал за слугой, на прощанье чуть кивнув юноше - тот сделал вид, что не заметил. Они проследовали анфиладой сумрачных холодных комнат с зачехленной мебелью и остановились перед потемневшей деревянной дверью.
        Слуга сделал шаг в сторону и остановился, а увидев, что и Вова остановился вслед за ним, громким укоризненным шепотом пояснил, - проходите-с. Барин ждет.
        Градоначальник оказался худым, иссохшим стариком с серыми бакенбардами по сторонам костистого лица и черными маленькими глазками. Он и дома у себя сидел в мундире и при орденах, и на вошедшего Вову взглянул с начальственной строгостью.
        - Здравствуйте, садитесь, пожалуйста.
        Вова, по тюремной привычке чуть было не брякнул в ответ - уже, мол, сел - и, кивнув, опустился на неудобный деревянный стул.
        - Здравствуйте. Я - Евгений Ольницкий, - начал было он, но старик перебил его.
        - Здравствуйте, здравствуйте… Я уж слышал от сына, что вы вернулись. Что же так долго не заходили? Мы с вами незнакомы, да ведь познакомиться дело нехитрое. Мы и с батенькой вашим хорошими друзьями были, царствие ему небесное.
        - Да-да, - смущенно ответил Вова и поспешил сменить тему, - простите, но я к вам в первую очередь по делу.
        Старик поскучнел, заблестевшие было жучиные глазки опять потухли.
        - Да, конечно, - устало сказал он и вдруг громко испортил воздух. Вова от неожиданности даже на стуле подпрыгнул, а от понятного смущения не знал, куда девать глаза.
        - В городе у Вас, Сергей Владиславович, - заторопился он, надеясь, что имя-отчество не переврал, - действует один кружок, нигилистов. Я всего вам сказать не могу, даже имен назвать не могу…
        Старик молча слушал, костистое лицо восковым тусклым бликом отражало свет лампы.
        - Да и не знаю толком. Но только в Пасху они хотят город поджечь. Это я уж точно знаю и затем и пришел, чтоб Вас предупредить.
        Градоначальник поднял на него мертвый пустой взгляд и вдруг улыбнулся беззубым ртом, - знаете ли, Евгений Ва-силь-е-вич, чтобы мне по долгу и чести следовало делать после этого вашего рассказа?
        Вова молчал, старик без всякого выражения глядел на него и снова вдруг испортил воздух. Громкий звук будто пробудил его - градоначальник вздрогнул и продолжил, - не знаете? Следовало бы мне вызвать сейчас слуг и препроводить вас в околоток. Там бы вас следовало арестовать и доп-ро-сить. Да, допросить, - он наставительно поднял неестественно длинный указательный палец, - а уж в зависимости от результатов допроса - верней, от того, как скоро и после каких наших усилий эти результаты бы появились - мы бы вас или повесили или сослали бы куда-нибудь к а-ле-у-там. Да, алеутам, - сладким голосом повторил генерал-губернатор и причмокнул.
        Вова молча смотрел на страшного старика, и усталость, тоска и холод тяжелой волной накрывали его сердце.
        - Но ничего этого не нужно, - ласково сказал старик и щека его - а вместе с ней и серый клочок бакенбарда - нервически дернулась, - в кружке этом у меня свой человечек есть. И вас он что-то там не заприметил, - градоначальник нахмурился, прищелкнул пальцами, - или не донес, да…
        Он еще пощелкал пальцами, потом звучно захрустел ими, дергая поочередно сначала каждый на левой руке, затем на правой. Про Вову он, кажется, забыл, потому что, когда вновь поднял взгляд и увидел его, то удивился и даже испугался будто, но тут же с собой справился и доброжелательно сказал, - идите-идите, молодой человек… Спасибо за сочувствие нашему делу.
        «Какому еще делу?» - подумал, поднимаясь, Вова.
        За дверью он столкнулся с бледным юношей.
        - Вы подслушивали! - злобно закричал изнервничавшийся Вова.
        - Как вы доносили, - парировал губернаторский сын и вдруг засмеялся, - пойдемте, выпьем по этому поводу. Теперь, думаю, мы достаточно близки, чтобы выпить на брудершафт, - и снова захохотал тонким голосом.
        После разговора со стариком выпить Вове хотелось страшно, да и любопытно было бы поболтать немного с Орлиным-сыном: одна случайная догадка, связанная с Байроном и зеленой винной бутылкой требовала разрешения. А потому, хоть и хотелось ему послать губернаторского сына к черту и отправиться домой или в кабак, он покорно поплелся за ним, сказав только: Зря вы думаете, что общая подлость объединяет. Как раз наоборот.
        Орлин-младший быстро взглянул на него, но промолчал.
        Они прошли холодной серой анфиладой, вернулись в давешнюю гостиную, где догорала уж, помаргивая, лампа, вышли в темный холл и поднялись по скрипучей, застланной красно-черным ковром лестнице на второй этаж. Здесь долго шли еще узким коридором, в конце которого таинственно мерцало зеркало, пока не остановились у неразличимой в полумраке дверки и Владимир не заскрипел ключом.
        Орлин прошел первым, зажег свечи в подсвечниках - треглавом на столе и двуглавом на книжном шкафу.
        Судя по всему, это был его кабинет. Пол был застлан неестественно пышной медвежьей шкурой, на черном кожаном диванчике валялось седло, испачканный чем-то хлыст и гарда от кавалерийской сабли, у крошечного занавешенного окошка стояла изрезанная ножом конторка - на ней лежала исписанная нотная тетрадь и медная пепельница. Стоял здесь и книжный шкаф, заполоненный (весь, кроме верхней полки) сочинениями романтиков - Гете, Шиллер, Жуковский, Байрон, Гейне, Пушкин; верхняя же полка посверкивала плотным рядом винных бутылей.
        - Усаживайтесь, - указал на продавленные, вытертые кресла, стоявшие напротив диванчика, Орлин, - вина, шампанского?
        - Шампанского.
        Орлин ловко откупорил бутылку, разлил искрящийся напиток в грубые деревянные кружки.
        - Расскажите мне последние светские новости, - сказал Вова, пригубив напиток.
        - Нет здесь никаких светских новостей, - отвечал Орлин, выпил залпом всю кружку и налил себе еще, - потому что и света никакого нет. Ну, по четвергам собираются у отца чиновники, кто поинтереснее… Да и они приходят только ради стола. О балах я уж и не говорю. Во всем «городе», - он произнес последнее слово с жесточайшей иронией, - только пиво да самогон, вина только у нас есть, отцу привозят…
        Он, будто вспомнив о дефицитности напитка, вторую кружку пил мелкими глоточками, звучно прихлебывая.
        - Скажите, как вы связаны с Нечаевым?
        - Никак, - орлин пожал плечами, - это вы, судя по всему, с ним связаны.
        - О чем же вы с ним разговаривали? Тогда, в трактире?
        - Не ваше дело. Скажите лучше… - он задумался, застучал ногтем по конторке, - что вам известно об этих убийствах? Будто бы девок баре губят, - он искусственно засмеялся и поперхнулся шампанским. Откашлялся мучительно, весь красный, испуганный, поднял сочащиеся слезами глаза на Вову, - уфф… Что за баре? Зачем гу…?
        - Вы, я смотрю, боитесь смерти, - перебил его Вова, - очень даже.
        Орлин раздраженно пожал плечами, вытер носовым платком слезы, - а вы? Нет, что ли?
        - В принципе, да, - согласился Вова, - но не так. А вы ее будто со дня на день ждете.
        Орлин молчал.
        - Проводите меня, - Вова поднялся с кресел, - я сам не найду дороги.
        Владимир, уж не изображая гостеприимства, встал вслед за ним.
        Всю дорогу - в дрожащем овале желтого света, окруженные колышущимся полумраком - шли молча. Уже на пороге, натянув кое-как пальто и нахлобучив шапку, Вова обернулся и сказал, - вы спрашивали, что мне известно об убийствах? Мне известен способ убийства. Рассказать?
        - Уже наслышан, - просто отвечал Орлин, чуть отступая в темный холл, - скажите, вы хорошо знаете Прыжова?
        - Знаком.
        - Где бы он сейчас мог быть?
        - Не знаю, - Вова пожал плечами, - в кабаке.
        - Понятно, - Орлин улыбнулся, - ну, до свидания.
        - Прощайте.
        Улицы были светлы от снега и частых фонарей и совершенно пусты. Над головой простиралось черное зимнее небо, сверкающее далекими лучистыми звездами. Только протоптанные в снегу дорожки и цепочки следов развеивали странное впечатление, что город давно уж пуст и брошен, и ни в одном доме, ни в одной квартире, ни за одной дверью и ни за одним окном нет ни души.
        Подняв воротник и сунув руки в карманы, Вова пошел домой.
        Продрог он по пути страшно, да к тому ж и перепугался - глянув случайно в переулок, он увидел, как трое усатых офицеров избивают тростями женщину. У нее были длинные серые волосы и простые серые одежды. Она не сопротивлялась явно, но все пыталась встать и снова падала под градом ударов. Сцена была совершенно безмолвна - ни жертва, ни мучители не издавали ни звука, и ударов слышно не было, а только взметалась поземка от сильных, быстрых движений. Эта-то тишина больше всего и напугала Вову, а потому он отвернулся и быстро прошел мимо, представляя, как догонит его сейчас эта усатая троица и тоже будет избивать на светлом, широком проспекте, под высоким черным небом.
        Домой он вернулся холодный и пустой, будто распотрошенный труп в мертвецкой, а надо ведь было еще успеть отогреться и дело сделать. Самовар был еще горячий, светил в темноте медным жаром. Вова разделся, разложив твердые от мороза одежды у печи, накинул халат и в одеяло завернулся, проглотил пирог, запил горячим чаем и, не забыв бутыль самогона, побежал наверх.
        Он плеснул на оледеневшее стекло мутной жидкости и быстро поднес свечу. Стекло все осветилось синими и белыми огоньками, пламя разлилось по матовой поверхности и тут же исчезло. Лед, кажется, подтаял. Вова повторил операцию, протер окно рукавом. Видимость теперь была удовлетворительная.
        Он устроился на подоконнике, набил трубку и приложился к бутыли. И пяти минут не прошло, как вдали показалась черная фигурка, быстро двигавшаяся от центра к мосту. Вова пригляделся - лица, конечно, нельзя было разобрать, но цилиндр (впервые им здесь, кстати, виденный), богатый бобровый воротник узкого пальто и тросточка говорили сами за себя. Это мог быть только Орлин.
        Конечно, ничего это не доказывало - кроме того, что сразу после двусмысленного разговора с Вовой губернаторский сын помчался на поиски Прыжова - но, с другой стороны, свидетельствовало о том, что Орлин, самое меньшее, убийствами весьма обеспокоен, а может, и сам имеет к ним какое-то отношение. «Потому-то и дела никакого нет, и бумажек никаких не осталось, - осенило Вову, - Орлин-младший убийце покровительствует». В том, что убивает Прыжов, Вова почти и не сомневался - тот буквально сам кричал об этом всем своим видом.
        Вова отошел от окна, поставил подсвечник на стол. Серо-желтое пятно разлилось по деревянной столешнице, комната же была погружена в темноту. Вова по памяти дошел до кровати, сбросил в ноги халат и улегся спать.
        Сначала его беспокоил шелест за отходящими обоями - там жили своей непонятной жизнью целые полчища маленьких черных тараканов. Затем ходил по дому, скрипя половицами и заставляя дрожать старую мебель, кто-то большой и тяжелый, в окованных сапожищах, и детский страх перед незнакомцем совершенно охватил Вову. Потом все успокоилось и он уж засыпал, завернувшись в одеяло, как раздался заполошный, отчаянный крик, всколыхнувший в темноте древний панический страх, не было на который ответа и отпора в сознании современного человека. Вова вскочил на постели. Свеча уж потухла и не видно было ни зги.
        - Марфа! - крикнул он в темноту.
        Ответа не было, и такая тишина стояла кругом, что Вове подумалось - точно ли здесь, в душной темной комнатке, вздымался вихрем этот крик, или это был какой-то концентрированный ночной кошмар.
        Отыскав в ногах халат, он нашарил в кармане спички, чиркнул. Вспыхнув на мгновение, спичка изошла вонючим дымом. Вова натянул халат, подбежал к окну, зажег еще пару спичек.
        У кабака стояли черной недвижной толпой люди. За желтыми, маленькими разбойничьими окошками метались какие-то тени.
        Вова вышел из комнаты, сбежал вниз по лестнице. На кухне было пусто, одежда лежала, как он ее оставил.
        Он влез в прогретые, колющиеся брюки, накинул пальто, и, как был, нараспашку, без шапки, выскочил в сад.
        Сначала, в темноте, в густых зимних тенях, он и не приметил людей, так тихо они стояли - и ему подумалось, что, может, и правда все это сон, а на самом деле лежит он сейчас в чистой постели, рядом с Марьей в ее пижаме, и встает уж за окном ясное весеннее солнце.
        Проваливаясь по колено в жадный, рассыпчатый снег, Вова добежал до калитки, вышел из сада. Не дойдя еще до толпы, начал кричать: Я Евгений Ольницкий! Пропустите, я Евгений Ольницкий!
        Толпа зашевелилась, заворчала; люди оборачивались и из темного копошения вспыхивали белые пятнышки лиц.
        - Барин, барин пришел, - настороженно и одобрительно ворчала толпа.
        По узкому коридору меж бород, зипунов, тянущихся куда-то корявых рук, сальных кудрей и засаленных шапок, глубоко вдавленных в черепа глазниц и разевающихся черных ртов, Вова дошел до дверей кабака. Раз в толпе мелькнуло будто нервное, бритое лицо, показавшееся ему знакомым.
        Зала была ярко освещена несколькими керосиновыми лампами, свету которых, казалось, тесно было под низким потолком. За центральным столом, в окружении пустых и полупустых бутылок сидел Орлин, он был пьян. Больше в зале никого не было, только из-за внутренних дверей доносилось какое-то побрякивание и копошение.
        - Вы? - удивился Вова, - что вы здесь делаете? Что произошло?
        - Убийство, - Орлин облизал липкие тонкие губы; кажется, он ничуть не был удивлен появлением Вовы, - здесь произошло убийство.
        Вова встал над ним. Прямо перед его глазами сверкал напомаженный кок губернаторского сына.
        - Верно, и на этот раз без вашего шампанского не обошлось? - саркастически спросил Вова, - зачем вы сюда пришли? Зачем искали Прыжова?
        - Мне нужном было с ним поговорить. Я не понимаю, что происходит.
        - Где он?
        - Я не знаю, - ответил Орлин и к нему будто бы вернулись силы, потому что он с усталым презрением добавил, - оставьте свои филерские штучки. Пусть все идет, как идет - мы заслужили и худшее.
        Он выпил прямо из горлышка и откинулся на спинку стула, слипшийся кок медленно перевалился назад, - есть у вас табак?
        Вова в сердцах плюнул и оставил его.
        Он распахнул расположенную позади хозяйского стола маленькую дверку и, войдя, увидел на секунду следующую картину: на черном полу стояли на четвереньках двое в офицерской форме и что-то делали с разметавшимся женским телом. Все это он видел через плечо третьего офицера - очень бледного, с ярко-черными оттопыренными усами, а в следующее мгновение этот офицер, что-то невнятно и злобно шипя, вытолкал его и громко захлопнул дверь. И, оборачиваясь к Орлину, Вова вспомнил, что уж видел этого усача - это он избивал женщину в переулке. И те двое, наверное, оттуда же.
        - Это ваши полицейские? - спросил Вова.
        - Да, - отвечал Орлин равнодушно. Кажется, грубое обращение офицера с Вовой послужило для него своеобразным сигналом: «этого - можно», потому что он вытащил из кармана пистолет, наставил его на Вову и сказал, - а вообще-то вы мне мешаете. Убирайтесь, не то застрелю.
        Вова постоял чуть, глядя на него изумленно, затем сказал злобно: «Идиот» и вышел вон.
        - Терентий! - закричал он, припомнив имя узнанного им, кажется, мужичка, - Терентий, давай за мной, - и начал продираться сквозь толпу к свободному месту, на заснеженную дорогу. А когда наконец протиснулся меж тесно сдвинувшихся тулупов, зипунов и дубленок, в которых, казалось, и людей-то не было, за спиной его уж стоял рыжий Терентий.
        - Прыжов, знаешь, где живет? - спросил, отдуваясь, Вова.
        - Иван Гаврилыч? - тонким глупым голосом уточнил Терентий, - знаю, ваше благородие.
        - Показывай. Погоди, лошади есть у тебя?
        - Я заплачу, - добавил Вова, заметив колебания Терентия.
        В центр города, к единственному на весь Крайск доходному дому, где квартировал Прыжов, подъехали лихо, взметая поземку, и, кажется, на весь мир звеня колокольцами. Трехэтажный каменный дом с черными, как колодезная вода, стеклами маленьких окон, в которых кое-где помаргивали желтые язычки свечей, низко навалившейся, будто бык на телку, крышей и еле заметным, призрачным дымком из огромной красной печной трубы. У подъезда лежала какая-то темная тряпичная куча, в которой угадывались линии человеческого тела. С часто застучавшим сердцем Вова развернул кучу - это оказался всего лишь уснувший пьяница. В черной бороде запутались вываренные листки капусты, толстые губы разбиты и сочатся белесым гноем. Вова отвернулся, не сдержав брезгливости, отряхнул руки.
        - Где он снимает?
        - Прыжов? На первом этаже, в конце коридора, - отвечал, не слезая с облучка, Терентий.
        Вова открыл дверь: тесный темный подъезд освещался крохотной плошкой, пахло плохой пищей и водкой, на ветхих досках пола лежал кургузый грязный половичок. Единственным украшением голых стен служила темная гравюра с портретом Николая Первого. Устремлялся в черноту узкий и низкий, будто не под обычных людей, а для горбунов и карликов, коридор. И вела еще куда-то наверх хлипкая лестница. На нижней ступеньке, поближе к слабому свету, сидела девочка лет пяти, худенькая, заморенная, с растрепанными мягкими волосами. Такая крохотная, и в таком сереньком, замызганном платьи, что Вова не сразу и заметил ее в темноте, и вздрогнул от неожиданности, когда она шепотом спросила: А папка что? Спит там?
        Вова не сразу и понял, что за папка, так не вязался страшный пьяница на пороге и эта девчушка.
        - Спит, - ответил наконец он, глядя на девочку.
        - Ты втащи его сюда, а то он замерзнет. Я не могу сама, - сказала девочка и, вспомнив, вежливо добавила, - пожалуйста.
        - Да, конечно, - ответил Вова и вышел на улицу. Полумертвый от пьянства бородач был неестественно тяжел и Вова еле управился с ним, втаскивая в придерживаемую девочкой дверь. Ветер трепал подол оборванного коротенького платьица. Терентий не помогал и даже с коляски не слез.
        - Все, - сказал, разгибаясь, Вова, - ты извини, мне бежать надо.
        Девочка кивнула, глаза у нее будто бы чуть светились в темноте.
        И Вова ушел. В коридоре было темно и тихо, только слышались позади тихие причитания малышки: «Тятька, вставай! Тятя, вставай, пошли домой! Пошли домой, тятя!»
        Стена ткнулась в протянутые в темноту руки - конец. Чиркнула спичка и метнулись от слабого света полчища черных тараканов. Вова с омерзением подумал, как шел - по ним и с ними - в темноте. Три двери выходили в этот грязный тупичок и все три были заперты. Не было Прыжова дома и вот почему.

        Орлин сам вышел на него. На одном из журфиксов у градоначальника, куда Прыжов ходил за двумя вещами: дармовой выпивкой и свежей порцией ненависти к властям, юноша познакомился с ним и начал туманно намекать на его, Прыжова, знакомства с некими «людьми решительными». Пьяный Прыжов ничего не понял и с радостью свел Орлина-младшего с Нечаевым. Как выяснилось из их первой беседы, Орлин, наслышанный о кабацких знакомствах Прыжова, искал попросту уголовников. У него были большие долги - и ожидалось большое наследство. Нечаев возникшее недоразумение разрешил, но расхолаживать молодого наследника не стал.
        «Должным образом обставленное политическое убийство, - сказал он, - послужит нам обоим». Платы никакой от Орлина не требовалось, а требовалась помощь.
        Отказать Нечаеву Орлин уже не смел, да и соблазнительно было.
        В следующую их встречу Нечаев попросил его принести из отцовского погреба шампанского. С десяток бутылок. Это было странно. Более того, это походило на розыгрыш. Орлин потребовал объяснений, Нечаев скучливо слушал, а потом сказал: «Не наглейте, господин младший градоначальник. Мы, рискуя собой, оказываем вам - пусть и без всякого желания - услугу. Ни о каких объяснениях не может быть и речи. Тащите бутылки, если вам еще нужно ваше наследство». Орлин подчинился. И - ничего не происходило. Папенька был жив, кредиторы наседали, Нечаев куда-то исчез, а Прыжов, как Орлин ни подходил к нему, всегда оказывался пьян. Быть может, и притворялся, но разговаривать с ним все равно было невозможно. А в городе тем временем начались убийства, поползли слухи, обвиняющие неких абстрактных «бар». Единственными конкретными барами в городе были Орлины - отец и сын. Да вернувшийся недавно из Европы молодой Ольницкий. Все это было тревожно - особенно некоторые детали убийств - но младший Орлин был слишком глуп и труслив, чтобы что-либо предпринять. Он много пил, прятался от кредиторов, и старательно убеждал себя, что
все это - часть какого-то хитрого плана, осуществление которого, наконец, завершится смертью папеньки.
        Подслушанный разговор отца с Ольницким страшно поразил его. Оказывается, никакое убийство кружком и не планировалось, они совсем другими вещами занимались. Оказывается, вся затея с самого начала была бессмысленной и страшно опасной, потому что у папеньки в кружке был осведомитель. Орлин помчался к Прыжову, чтобы на всякий случай полностью расторгнуть договор.
        Иван Николаич уже выходил - выбегал - из кабака, когда они встретились. Он страшно изменился, с тех пор как Орлин видел его последний раз, был будто бы долгой болезнью измучен и очень испуган. Орлину удалось задержать его и вернуть в кабак. Они выпили, несчастный заказчик кое-как подошел к интересовавшей его теме. Прыжов сидел как на иголках, не слушал и не понимал его.
        Тут из подсобного помещения раздался страшный крик и Прыжов, не говоря ни слова, бросился вон. Орлин хотел удержать его - куда там. Поднялась страшная суматоха, причин которой Орлин не понимал, кабак обступила из ниоткуда вынырнувшая будто толпа, нагрянула полиция.
        Ускользнувший же Прыжов, с красной рожей, по которой текли и замерзали на морозе слезы, оскальзываясь на льду и проваливаясь в снег, бежал в центр города, где жила Анна. Он понимал, что все кончено - проклятый Орлин задержал его, а он слишком ослаб, чтобы сопротивляться ему. К тому же тот толковал что-то про шампанское… Было ясно, что он разоблачен или вскоре будет разоблачен. К тому же Прыжов устал, измучился. То, что Нечаев заставлял его делать, находило какой-то отклик в глубине его существа, застрагивало какие-то темные, трепещущие струнки - Прыжов вырос в сумасшедшем доме, где служил писарем его отце, а позже, в юности, претерпел много зла и несправедливостей. И все же и он уже больше не мог продолжать. И теперь он решился закончить все, оборвать эту страшную и постыдную история, да так, чтобы ни следочка, ни конца от нее не осталось. Прыжов спешил к Анне.
        В созданном Нечаевым плане Анне отводилась роль богатой петербургской дворянки, невесть зачем, правда, приехавшей в Крайск. Все это, в общем, было верно, только с семьей своей Анна давно порвала всякие связи, не сойдясь убеждениями.
        Анне следовало на 2-е апреля, сразу после Пасхи и пожара, наметить большой бал для всех чиновников градоправления и вообще сколько-нибудь богатых и значительных людей. Это был бы первый в истории Крайска бал и, уж конечно, никто бы не отменил его из-за погоревшей черни. Все купечество и чиновничество города, генерал-губернатор и начальник полиции собрались бы в одном доме.
        И вскоре к нему подошла бы толпа отчаянных разгневанных людей, возглавляемых революционными агитаторами. Таков был план Нечаева - первый его серьезный план в череде многих и многих последовавших (студенческие волнения в 60-тых и 70-тых, пожары в Петербурге в 65 м, несуществующая революционная организация, члены которой, однако, вполне себе существовали и действовали всерьез…) - и он, пожалуй, вполне мог осуществиться. И куда более фантасмагоричные и странные идеи работали в его исполнении. Чрез годы, постаревший и больной, он сидит в тюрьме, в страшном Алексеевском равелине. Правительство не желает открыто казнить Нечаева, но с каждым годом паек его все уменьшается и уменьшается… Сначала понемножку, а потом, как увидели, что узник все крепок, и куда быстрее. Нечаев железной волей агитирует собственных тюремщиков, заставляет их связать его с Народной Волей. И - предлагает народовольцам план собственного побега. Да какой! Фальшивый дворцовый переворот, организация волнений, шантаж (с перечнем компромата на высших лиц государства), нелепый маскарад (зачем, если тюремщики и так сагитированы?)… Но и
это могло бы выйти у него - но народовольцы велели подождать. Мол, вот царя казним, тогда и вам попытаемся помочь. Царя казнили - и Народная Воля тут же была разгромлена. Нечаев вскоре умер в тюрьме. И этот, первый план его, тоже проваливался сейчас - только теперь уж по совершенной случайности.

        Прыжов, которого прислуга не сразу и пустила, лихорадочно врал Анне, спокойной и серьезной, только вернувшейся домой из загородной поездки.
        - Все пропало, Анна. На нас донесли, только о Вас власти не знают пока. Немедленно бегите…
        - Я никуда не побегу, - спокойно сказала Анна, внимательно глядя на Прыжова.
        - Это приказ Нечаева. Мы все же попробуем, несмотря ни на что. Но сегодня, иначе никак. А бала не будет, конечно, и Вам нет нужды здесь оставаться. Нечаев потом найдет Вас.
        Анна подумала, покачала головой, - никто меня не найдет. Вас всех арестуют и повесят, тем более, если был донос.
        - Нет, - сказал Прыжов, - они хотят взять нас с поличным и ждут Пасхи. А мы сделаем все сейчас и скроемся. Я, наверное, останусь, - он кое-как улыбнулся сквозь слезы, - слухи, агитация…
        - Хорошо, - просто сказала Анна и поднялась из кресел, - чем я могу вам сейчас помочь?
        - Мне нужна ваша упряжка. Все нужно сделать как можно быстрее.
        - Берите. Она внизу, еще не распряжена. Передайте Нечаеву, что я буду в Москве, на прежней работе.
        - Передам. Прощайте.
        - Прощайте. Удачи вам.
        От Анны, уже на быстрой черногривой тройке, Прыжов помчался к Степану. Тот жил у сельского батюшки, представившись семинаристом из Москвы, а вместо платы исполнял обязанности звонаря. На колокольне, куда тяжело было подниматься старику-священнику, он хранил химические реактивы для взрывчатки и зажигательных смесей и нелегальную литературу.
        Вечерня уж прошла, отзвенели колокола и потревоженные вороны, ворчливо перекрикиваясь, вернулись на звонницу, где облюбовали себе насест. Священник все клал поклоны в своей комнате, Степан, мучаясь тусклой свечечкой, штудировал на чердаке учебник химии.
        Быстро и бесшумно подкатила к церкви упряжка. Прыжов спрыгнул с козел, забарабанил в дверь. Степан в окно углядел его, узнал, хоть и с трудом, и поспешил вниз, где препирался уж с незваным гостем опасливый батюшка.
        - Это ко мне, простите за беспокойство.
        - Это точно к Вам, Степа? - спросил, не отходя от дверей, старик, - вы ждете кого?
        - Нет, но я его из окна узнал. Не беспокойтесь, пожалуйста, - вежливо объяснил Степан и улыбнулся скромно, искренне и как бы немного смущенно. Не то чтоб он лицемерил - он и впрямь иначе и не умел улыбаться, а смеяться, например, вообще не смеялся, последний раз много лет назад, в детстве. Он был то, что действительно означают слова «серьезный человек». Мучительно и тяжело раздумывал Степан над всяким вопросом, представлявшимся ему значительным, сколь бы абстрактным и отвлеченным тот ни был. Так, будучи еще семинаристом, три месяца обдумывал он все имеющиеся доказательства существования Бога, и наконец нашел их несостоятельными. В тот же день он вышел из семинарии. Другой бы, может, запил, может, пытался бы застрелиться, а то и вовсе, ничтоже сумнящеся, продолжил бы учебу, а потом и карьеру бы в церковной иерархии принялся б строить - но Степан был не таков: слишком положителен и честен. Любое потрясения, любое, самое тяжкое испытание всегда встречал он смущенной будто улыбкой и открытым взглядом.
        И сейчас он только улыбнулся на сбивчивый, перегарный шепот Прыжова и спросил, - это точно? Извините, но Вы пьяны.
        - Точно, точно. Не знаю, кто, может, тот мальчишка нас выдал, и Нечаев приказал…
        - Такие вопросы должны бы общим собранием решаться, - заметил Степан, - но делать нечего. Сейчас - это прямо сейчас.
        - Хорошо. Подождите здесь.
        Он вернулся в дом, попрощался со взволнованным священником, наспех соврав, будто у их гостя, старинного его приятеля, невесть за что арестовали племянника. Батюшка сочувственно поохал и даже благословил напоследок, но помощи не предложил.
        Вдвоем с Прыжовым они перетащили все необходимое в коляску и умчались в город.
        Летели во весь опор, кони хрипели, взметая тяжелыми ногами клубы поземки, ветер хлестал лица сухими снежинками, у Прыжова снесло его чиновничью фуражку, у Степана размотался и в ненастное зимнее небо шарф. Разговаривать невозможно было, и с трудом докричался Степан до Прыжова, чтобы тот остановился в положенном месте.
        Это была беднейшая окраина города. Река - здесь широкая, мелкая, с пологими берегами - окружена была голыми прутьями ив, а за ивами тянулись тесно сдвинувшиеся темные домишки. Ни в одном окне не горел свет, и собаки не лаяли. Их здесь и не держал никто: нечего было охранять.
        - Становись, становись! - кричал Степан, и длинные волосы его развевались, путаясь в звездах, и борода вилась по ветру. Он, может быть, страшен был, потому что Прыжов, обернувшись наконец, тоже закричал что-то и чуть с козел не свалился. Степан схватил его за воротник и кое-как объяснил, что нужно.
        Остановились подле длинных, приземистых складов купца Тинникова, торговавшего красками. Степан выгрузил ящик зажигательной смеси, выудил из кармана револьвер и безмятежно направился к дверям склада. Прыжов, не дожидаясь продолжения, помчался дальше. Его грандиозный, абсурдный план, кажется, осуществлялся. В огне, который съест почти весь город, исчезнут и забудутся предшествовавшие пожару убийства. Никому и в голову не придет что-то там расследовать, а если все же и придет - на Прыжова уж ничто не будет указывать. С восторженным воплем несся он по пустым зимним улицам, не жалея лошадей и не боясь разбиться. Прыжов ехал к себе домой.

        Когда Вова вышел из коридора, пьяница лежал совершенно в той же позе, как он он его оставил: лицом в пол, разметав длинные руки-ноги по тесному подъезду. Девочка сидела рядом с ним и тихонько причитала-уговаривала: Тятя, вставай! Тятенька, вставай, пожалуйста! Пойдем домой! Тятя, вставай!
        Тятя лежал бородой вниз и молчал.
        - Мама-то где у тебя? - спросил Вова.
        Девочка подумала, потом робко соврала, - не знаю.
        - Ладно, - вздохнул Вова. Прыжова не было, где его искать - непонятно, а значит, делать пока нечего, - поднимам твоего тятю. Ты на каком этаже живешь?
        - На втором.
        - И то хорошо.
        Вова выглянул на улицу - Терентий все так же сидел на козлах, посасывая самокрутку и тревожно поглядывал назад - где-то вдалеке раздавались неясные, дикие выкрики.
        - Барин!
        - Иди сюда, поможешь, - перебил его Вова, - иди-иди, заплачу.
        Терентий неохотно подчинился.
        Вдвоем они кое-как втащили тяжеленного бородача по лестнице и пошли коридором - таким же узким и низким, только здесь еще густо пахло сгнившей капустой. Малышка шла впереди и чиркала спичкой, освещая им дорогу.
        Комната их поразила Вову теснотой, бедностью и неустроенностью. Терентий же только привычно вздыхал. Потолок нависал, будто не в человеческом жилье, а в шкафу. А с потолка свисали длинные хлопья сажи. Голый пол, голые стены, кровать за серенькой занавеской, крохотная железная печурка, похожая на ведро с трубой, стол, а на столе - свечной огарок и нечищеная луковица. Вот и все, а в комнатушке только и оставалось свободного места, что квадратик посередине - двоим встать, тесно прижавшись друг к другу. Непонятно было, как этот великан вообще здесь жил, и уж тем более непонятно - как его сюда втащить. Кое-как, выгнав всех в коридор, пятясь вслепую и больно ударяясь о тесно сомкнувшуюся мебель, Вова втащил все же пьяницу на кровать.
        Встал в дверях, оглядел темную и ветхую комнатенку. Ноги бородача свешивались с одного края кровати, косматая голова - с другого, руки сваливались сбоку и места в каморке совсем не оставалось - разве что под столом.
        - Хочешь кушать? - спросил Вова.
        - Да, - хором ответили девочка и Терентий.
        Вова смерил последнего уничижительным взглядом, - тогда пойдем поужинаем.
        Пока спускались вниз (Вове духу не хватило взять ребенка за руку, но девочка сама привычно ухватилась за штанину), слышали, как хлопнула внизу подъездная дверь.
        - Поспешать надо, - сказал Терентий, - уведут лошадок-то.
        Но никому их кони были не нужны, более того, рядом с упряжкой Терентия стояла еще одна - черногривые, взмыленные лошади недобро косились на них дикими глазами, фырчали и били копытами. Девочка испуганно ойкнула.
        - Это кто ж сюда на колясках приезжает? - поинтересовался Вова.
        - Это Анны Игоревны упряжь, - ответил Терентий, - только ей здесь делать нечего.
        - Ну-ка, подожди, - сказал Вова, - бери девочку и садись.
        - Я сейчас вернусь, - сказал он девочке, деликатно отцепляя крохотные пальчики.
        - А если не вернетесь? - тревожно спросил Терентий.
        - Чего это ты еще выдумал! - разозлился Вова, - конечно, вернусь.
        - Я тогда лучше домой, к папке, - заплакала девочка, как плачат обыкновенно дети - не от горести какой, а от тревоги или испуга.
        - Укрой ее чем, - посоветовал Терентию Вова и скорее бросился обратно в подъезд.
        Коридор был наполнен мутными, багровыми отсветами, впереди раздавался непонятный треск, шум падающих предметов, тревожные, хриплые и визгливые со сна голоса; пахло гарью. Вова побежал вперед.
        Все чище становился красный свет, навстречу Вове стремились тысячи и тысячи тысяч черных тараканов, они полностью покрывали стены и пол, и потолок, и оттого казалось, что и сам коридор движется к нему навстречу, засасывает Вову в черную жаркую воронку. Наконец он добежал до тупичка - здесь уж чувствовался жар большого пламени. Левая дверь была распахнута, оттуда плыл по коридору красный жар. А в самой комнате - тесной и совсем уж голой, ярко освещенной огнем - на полу была свалена горящая куча одежд (мужских и женских), книг, кажется, даже париков… Рядом суетился и напевал, еще что-то подкладывая, толстый, раскрасневшийся Прыжов.
        - Что вы делаете? - оторопело спросил Вова.
        Прыжов обернулся. Лицо его было черно от копоти, вздыбленные волосы потрескивали, глаза дико сверкали. Ответить он не успел - почерневшие, подточенные золотистыми огоньками доски потолка подломились с оглушительным треском. Взметая тучи пыли и расплескав по стенам быстрые золотистые искры, прямо на голову Прыжову спорхнул домашний половичок. Прыжов смахнул его, закричал что-то, бросился на Вову, сбил его с ног и выбежал из комнаты.
        Комната быстро заполнялась пронизанным алыми отсветами мутным дымом. Над головой что-то заскрежетало - и в проеме разъеденного огнем потолка показалась железная ножка чьей-то кровати. Вова вдохнул - и страшно закашлялся, кое-как поднялся на четвереньки. Надо было уходить - он здесь задохнется и не поможет никто, наоборот, пожалуй, увидят - так на смерть забьют. Дом уж давно проснулся - многие тревожные и испуганные голоса, ругательства и плач сливались в один пронзительный, оглушающий вой.
        Вова поднялся и, шатаясь, тяжело побежал по коридору. За его спиной с грохотом и треском рухнула вниз кровать.
        Он уж близко был к дверям - воздух стал чуть чище и холоднее и страшное многоголосье звучало совсем рядом - как сзади кто-то навалился на него, опрокинул и прошелся по спине тяжелыми сапогами. Вова снова встал, побрел вперед. В мутном, коричневом дыму не видно было ни зги, только языки пламени высвечивались, и смутно копошилось что-то темное впереди.
        В подъезде был затор - дверь открывалась вовнутрь, а людям не развернуться было на крошечном пятачке, толпа смялась, закупорив двери, а по лестнице прибывали все новые жильцы. Серо-коричневый дым застилал глаза, люди не видели друг друга, а только толклись упорно и яростно горячие, напряженные тела. И крик, слитый из множества детских, женских, мужских голосов, стоял над толпой.
        Вова оглянулся. Красный жар стоял уж рядом, а первые ярко-желтые змейки пламени стлались шагах в трех от него.
        - Папа! Папа! - вдруг невесть как донесся до него сквозь общий вопль чистый, пронзительный голосок. И Вова, отвернувшись от огня, попытался войти в толпу. Но плотно сомкнутая стена спин не поддалась. Ни зазора в ней не было, ни слабины. Вой все гремел в ушах, голова от дыма мутнела и шла кругом, саднило горло и трудно было дышать. Как Вове могла в этот момент придти в голову новая, спасительная мысль - непонятно. Но вместо того, чтобы пробиваться к дверям, он бросился назад в коридор, заскочил в первую попавшуюся открытую дверь - мелькнул в дыму подсвеченный жадным пламенем портрет Некрасова - выбил окно и вынырнул в зиму.
        Мороз нежно и больно обнял его - обожженного и исцарапанного, чистый холодный воздух переполнил ликующие легкие. Вова сел, потом, опираясь на руку, встал. Побрел вдоль дома. Раз прямо перед ним упала в снег и зашипела яростно тяжелая черная доска, вся изрытая червоточинами искр и огневок.
        Напротив дома стояла толпа полуголых, обожженных людей - спасшиеся ждали своих детей, братьев, родителей. А прямо в запертые двери, сочившиеся жирным черным дымом, молча и яростно ломился кто-то худой и высокий. Отлетал, выбитый толпой, снова вставал, и снова бросался к дверям. Вова, хромая, прошел мимо.
        Помочь хоть как-то было нельзя - тушить дом было уж бесполезно. Люди прыгали с окон вторых и третьих этажей, но снег вокруг доходного дома растаял от жара, и они разбивались, если только не приземлялись кому на голову. Соседи тоже высыпали на улицу и деловито обливали теперь стены своих домов черной ледяной водой. Погорельцам никто и не думал помочь, на них смотрели с молчаливым осуждением. В толпе бродила толстая старуха в нелепом и богатом платье. Она то причитала, то бранилась, то грозила кому-то, а раз набросилась с кулаками - еле оттащили - на молодую девушку. Это была хозяйка дома.
        Отогнав упряжку в сторону, Вова, Терентий и девочка ждали до утра. Огромного бородача они так и не увидали, девочка молчала. Власти на пожар так и не прибыли.
        Уже на рассвете, когда догорали, потрескивая, под серым небом руины, а спасшиеся тихо плакали от холода и горя, они уехали прочь. Девочка, укрытая одеялом и Вовиным пальто, как ни странно, заснула.
        Медленно проезжая через неохотно расступающуюся толпу, Вова увидел стоящего в стороне Нечаева. Сюртук его весь был прожжен, по бледному лицу растекался огромный синяк, на руках чернела корка засохшей крови. Нечаев был очень прям и строен, и очень чужд всему происходящему; люди обходили его стороной. Вова узнал в нем человека, все пытавшегося пробиться в горящий дом. Проезжая мимо, он отвернулся.
        Марфа встретила их заботливыми охами, тут же унесла куда-то заснувшую в коляске девочку, выдала Терентию на водку, а Вову отправила переодеваться, велев затем приходить откушать. Все это было странно, но задумываться над новой стадией ее сумасшествия у Вовы не было сил. Надеялся только, что не отравит. На кухню он вернулся в белье и халате, а Марфа, с некоторым смущением, вернула ему плед. Вова тут же укутался - в комнате было жарко натоплено, печь аж гудело, и самовар раскален - но его бил озноб. Марфа суетилась у печи и, не оборачиваясь, тихо спросила:
        - Много сгорело?
        - Доходный дом… Тот, что в центре.
        - И все? - Марфа с радостным удивлением глядела на Вову.
        - Все, - равнодушно ответил он, - мало?
        - Очень мало, - серьезно сказала Марфа, - бывало, весь город выгорал.
        Вова пожал плечами.
        Марфа поставила перед ним кружку горячего чая, колотый сахар - вприкуску, румяные пироги, сама уселась напротив.
        - Кушай, кушай…
        Вова с наслаждением выпил разом чуть не пол-кружки, поглядел на пироги, но есть не хотелось.
        - Что с девочкой?
        - Спит. Погляди-ка, - Марфа встала, отодвинула цветастую занавесочку. Девочка, укрытая под подбородок одеялом, лежала в Марфином гробу. Со странным чувством Вова глядел на эту картину.
        - А вы как же? - наконец спросил он.
        Марфа улыбнулась, - уж как-нибудь. Да у стариков и сон короткий.
        - Может, ей в комнатах постелить?
        - Негде, - Марфа, кажется, поняла его чувства, потому что добавила, - брось ты. Она сама и не поймет, что в домовине спит. Да детям и все равно.
        - Ну хорошо.
        Марфа задернула занавеску, они вернулись за стол.
        - Откуда она?
        - С того дома, что сгорел. Сам не знаю, остался ли у ней кто, - добавил он, но Марфа, кажется, уже не слушала.
        - Подожди, - сказала она, - какой, говоришь, дома сгорел?
        - Не знаю адреса. Доходный дом, - ответил Вова и принялся медленно набивать трубку.
        - Трехэтажный, каменный? С красной такой трубой?
        - Да.
        - Ну, будет теперь жизнь, - потрясенно выдохнула Марфа, - это же его дом был… И мать его там жила.
        - Нечаева?
        - Да.
        - Ясно, - устало сказал Вова, - все, я спать пойду.
        Марфа, ошеломленная новостью, только кивнула на прощанье.
        А на кровати его ждало невесть откуда взявшееся свежее белье. Хрусткое, еще теплое после глажки. Вова только лег - и сразу заснул.

        Золотистый утренний свет наполнял комнату, и будто бы далекий ускользающий смех слышался Вове, когда он проснулся. Марьи не было; по комнате бегали солнечные зайчики, снизу доносились приглушенные расстоянием веселые, оживленные голоса. Вова чувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим.
        Он вскочил с кровати, подошел к окну. В саду дрожали на легком ветерке первые нежно-зеленые почки, сквозь голые деревья видны были солнечные блики на реке. Перед домом играли в мяч Марья и темноволосая девочка лет пяти в спускавшемся ниже колен взрослом свитере. Пожалуй, Вова не удивился бы сейчас, если бы в комнату зашла вдруг старая Марфа.
        На кухне его ждал еще горячий чайник, пачка тонких дамских сигарет и - развернутая газета. Сбоку быстрым, размашистым почерком было приписано: «Ты только посмотри!!!».
        Вова не спеша выпил чашку чая, с удовольствием закурил и только тогда взялся за газету. Раньше он периодики в Крайске не видел. Она состояла из всего двух листов, пропечатанных на непривычной, грубой бумаге. Называлась просто «Новая газета», а первая полоса открывалась ликующим аршинным заголовком - «Наконец-то!». Даже в начертаниях букв чувствовалась какая-то буйная жизнерадостность.
        «Дорогие сограждане! Вы, конечно, удивлены. Это первая газета в Крайске за долгие-долгие годы. А может быть, и вообще первая. Мы давно готовились к изданию ее и в ближайшее время не собирались выходить из подполья. Но о случившемся нельзя было молчать, вот мы и взялись за дело. Судя по всему, связь с Большой Землей восстановлена! Наконец-то, господа и товарищи, наконец-то! Кажется, блокада прорвана, кажется, этой весной лед и правда тронулся!
        Сегодня ночью нескольким радиолюбителям удалось поймать сигналы на ранее мертвом диапазоне. Сейчас, после некоторой настройки (подробная инструкция на последней странице), вы можете прослушивать передачи со всей России - даже со всего мира! - на самом обычном радиоприемнике. Работают ли выезды из города - пока неизвестно. Еще ранним утром наши корреспонденты выехали на основные направления. Уже тот факт, что они до сих пор не вернулись, вселяет оптимизм.
        Конечно, мы не эмигранты и не беглецы, и никого к бегству и не призываем. Просто мы любим наш город и не хотим, чтобы он оставался одной огромной тюрьмой. Больше этого не будет, больше мы никогда не позволим запереть себя в клетке! Никто ведь даже не знает, сколько это длилось… И деды наши не помнили, когда была связь с Россией, и даже прадеды. Старожилы рассказывали, что видели в детстве самолеты над Крайском - вот и все. Да и этим рассказам как-то не верилось. И если уж каким-то чудом или счастливой оплошностью врага блокада наконец прорвана - нельзя допустить ее возвращения. Выспались, хватит. Пора вставать!
        То, что произошло - глубоко значимый фактор для всего нашего сообщества. Жизнь в Крайске изменится, меняется уже сейчас, и старой, закостеневшей системе управления нет в ней больше места. Она могла еще держаться за крохотный, оторванный от всего мира городок - но в огромном, прекрасном мире, в свободном Крайске, вернувшимся в этот мир, нельзя ее больше терпеть. Ведь мэров, кажется, выбирают, не так ли? Ну, на какой бы срок вас, Сергей Геннадьевич, не выбрали, он уж давно вышел. Все.
        Мы призываем всех, кому дорог наш город, кому дорог мир вокруг нас, придти сегодня на митинг. В 16-ть часов, на площади перед мэрией. Теперь нам есть что терять, теперь нам есть, что защищать и за что бороться. Приходите!
        И еще раз от всего сердца поздравляем вас всех. Наконец-то, господи, наконец-то!
        Подпольный библиотечный комитет»

        - Вот это да, - подумал Вова, а потом сказал вслух, - вот это да.
        Он вышел в сад.
        - Привет! - весело крикнула Марья, - прочитал?
        - Доброе утро! - пискнула девочка.
        - Всем привет! - улыбнулся Вова и наклонился к девчушке, - ты как? Нигде не болит?
        - Нет! А тетя Маша мне бусы подарила! - она с гордостью вытянула из-под ворота яркие пластиковые бусы.
        - Вы знакомы? - удивилась Марья.
        - Знакомы. Я ее видел во сне.
        - Ого. Так ты читал? Ты представляешь, что это значит? - она чуть не подпрыгивала на месте, лицо разрумянилось и улыбку она никак не могла подавить.
        - Представляю, конечно, - невольно улыбнулся ее энтузиазму Вова. Ему подумалось, а какая же Марья настоящая? Какой она была на «Большой земле»? Такой, как все эти дни или такой, как вот сейчас? - А у нас ночью пожар был. Сгорел дом Нечаева.
        - Вместе с Нечаевым?
        - Нет. Но вместе с его матерью.
        - Ну и ладно, - после паузы жестко сказала Марья, - слушай, я тут подумала… Если связь и впрямь восстановится, то ведь тебя будут искать и посадят обратно. Надо тебе местный паспорт сделать, и побыстрее.
        - Не-а, не будут, - улыбнулся Вова, - сейчас же весна. А весной я все еще сижу в тюрьме, только летом к вам исчезну.
        - То есть сейчас, где-то в Питере ты сидишь в камере?
        - Получается, да. Я же говорил.
        - Да, но все же сложно представить.
        - Мне тоже, - согласился Вова.
        - Ладно, пошли в дом. Надо поговорить.

        Но тут за их спинами мощно и грубо прогудел клаксон. У ворот сада стояла длинная черная машина, из нее вылезали двое внушительных мужчин в костюмах.
        - Иди домой и спрячь девочку, - быстро сказал Вова, - это за мной, но может и ее попытаются забрать.
        - Хорошо, - Марья кивнула, взяла малышку за руку и ушла в дом.
        Вова обернулся. Внушительные мужчины в костюмах были уже рядом.
        - Вы Владимир Парин? - спросил один.
        - Я.
        - Проедемте с нами. Мэр хочет вас видеть.
        - Проедемте, - согласился Вова.
        Они вели его, как конвойные - один сбоку, один сзади. Но, может, просто привычка. Вова обернулся - занавеска на окне первого этажа тут же отодвинулась, Марья помахала ему. Он подмигнул, хотя, конечно, она с такого расстояния не увидела.
        В машине, оказывается, был еще и третий - шофер. Внушительные мужчины же уселись сзади, по сторонам от Вовы. Всю недолгую дорогу ехали в молчании. В приоткрытое окно дул свежий весенний ветерок.
        В мэрии было тихо и, кажется, пусто - так ему показалось. Впрочем, из-за некоторых дверей слышались голоса и стук по клавиатуре, но и эти обычно уверенные и самодовольные чиновничьи звуки теперь были робки и смущены. Они поднялись на третий этаж, прошли долгим коридором и остановились перед скучной белой дверкой с табличкой: «кабинет № 0».
        Внутри оказался кабинет мэра. Обстановка была скромная: книжный шкаф, допотопный компьютер, стол у окна, карта Крайска на стене. В углу стоял вытертый диванчик, а на диванчике, укрытый под горло черным пальто, лежал мэр. Снизу из-под пальто торчали ноги в серых носках. Левый носок был порван.
        - Привели? - с трудом приподняв голову, спросил мэр, - выйдите, мне теперь никто не опасен.
        Внушительные мужчины вышли, аккуратно притворив дверь. Вова подошел к диванчику.
        Мэр был острижен ежиком, волосы были грязно-серого цвета. Исхудавшее лицо с глубоко запавшими щеками и тонкими бесцветными губами тонуло в пышной белой подушке. Торчал, выпятившись, острый костистый кадык. Ресниц и бровей у мэра не было. Глубокие морщины, как шрамы или червоточины, врезались в туго натянутую на череп кожу. И все же, пожалуй, можно было узнать Нечаева. Постаревшего, больного, но Нечаева.
        - Здравствуйте, Сергей Геннадьевич, - сказал Вова.
        Нечаев молчал, пристально глядя на него. Наконец открыл рот, шлепнув тонкими губами, спросил, - ты ведь и не понял, как все произошло?
        - Все произошло случайно, - твердо ответил Вова.
        - Может быть, - сказал мэр, - может быть, и случайно. А ведь всего-то и нужно было…
        - Что нужно было?
        Нечаев помолчал, - тяжело говорить, не хочется. Нужно было, чтобы я сам хоть на секунду, хоть на миг, проклял дело рук своих. Отказался бы, отрекся, - он еще помолчал немного, кадык меленько дрожал, - а теперь вот все. Я умираю и, думаю, уже по-настоящему. Я освободился от Крайска.
        - Что ж, а Крайск освободился от вас.
        Нечаев улыбнулся, тонкие губы натянулись на старых зубах, - освободился, да. А ты представляешь, что будет делать президент, когда посреди его страны вдруг появится новый город? Неизвестно откуда, неизвестно с какой властью. Впрочем, главное-то известно - не с его властью.
        Вова молчал. Об этом он не задумывался.
        - Я боюсь, что и за это ответственность ляжет на меня. И опять ничего не кончится.
        - Вы слишком много берете на себя, господин мэр, - подумав, сказал Вова, - смотрите.
        Он подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался ликующий гул толпы, хрипловатые, счастливые голоса ораторов, обрывки звуков труб - играли «Прощание славянки». Площадь была переполнена, вся расцвечена красными и бело-голубыми государственными флагами. Тонкая цепочка затянутых в черное полицейских окружала мэрию.
        Вова закрыл окно и все звуки стихли, вернулась пыльная тишина, бедный кабинетик и больной старик на диване.
        - Слышите? Ответственность лежит на людях. Они взяли ее.
        - Хорошо, - скрипучим голосом сказал Нечаев, - хорошо бы так.
        Вова сел подле диванчика на пол, - скажите, а как все было по-настоящему? В тот, первый раз?
        - По-настоящему, - Нечаев то ли засмеялся, то ли закашлялся, - я уже точно не помню, как все было впервые. Столько раз это повторялось потом… Прыжов начал выходить из-под контроля. Он был несчастный человек, очень много успевший повидать горя и несправедливостей. Отец его служил писарем в сумасшедшем доме, мать умерла родами. Товарищами его по играм в детстве были больные. Бог весть, какой волей, каким трудом он вырвался оттуда. Лучшим кончил гимназический курс и поступил в университет. Но тут как раз вышел указ «О кухаркиных детях». Теперь в высшие учебные заведения допускались только дети дворян и купечества. Прыжова выгнали. Он и тут еще не сдался, тайком пробирался на лекции, пытался учиться… Но это, конечно, смешно было. Он пил, ходил по кабакам, собирал разные слухи в народе, писал «Историю русского нищенства» - показательный выбор темы, да? - Нечаев снова закашлялся, отдышался, устало прикрыл глаза тонкими, испещренными коричневыми сосудами веками, - там я его и встретил. Он вступил в организацию, мы направились в Крайск - я это давно выдумал, я ведь в Крайске вырос. Но Прыжов полюбил Анну.
Объясниться он и не думал - в нем много еще оставалось от ребенка, привыкшего играть с сумасшедшими. И он начал сходить с ума, становился опасен. Тогда я попытался использовать его безумие, направить его в нужное русло. Знаете это поверье, что жиды, мол, пекут мацу на крови христианских младенцев? Я вот подумал, почему бы такой же слух про дворян не пустить? Оно бы и действительности больше соответствовало.
        - Это я уж понял, - невежливо перебил Вова, - я имел в виду пожар.
        - Пожар? - нахмурился Нечаев, - ладно, слушайте.
        - Город сгорел дотла, - просто сказал он, - но моей матери не было в Крайске. Мы подожгли в Пасху, все были в церкви… Погибли немногие, на то и был расчет. Но люди потеряли все. А на следующий день губернатор и чиновники отплясывали на балу у Анны. И слухи, много разных слухов ходило в народе…
        Нечаев остановился, устал говорить. Белый кадык его, похожий на зоб у ящерицы, меленько дрожал, - толпа собралась у губернаторского дома. В пояс кланялись, помочь просили… Терпелив русский народ, да и нам не удалось сагитировать, - Нечаев чуть улыбнулся, - им не отвечали.
        Сергей Геннадьевич замолчал уже надолго, Вова ждал.
        - Кончилось все тем, что вызвали казаков и разогнали народ. Кого сразу зашибли, кого потом чин-чином повесили. Степан погиб, конем затоптали. Анна застрелилась вскоре. Мы с Прыжовым уехали в Петербург. Что было со мной дальше, в общем, известно. Но это здесь. А по ночам мне снился Крайск, вся эта история, от начала и до конца, и снова, и снова… Крайск стал моим проклятием, а я стал проклятием Крайска. В конце концов меня уморили голодом в Алексеевском равелине. Умирал я, помню, счастливый. Нового царя взорвали мои новые товарищи, а мои сны, я думал, умирают вместе со мной. Как бы не так: все продолжилось, будто я и не умирал вовсе. Только теперь кроме сна не было ничего. Я не мог изменить собственных поступков, я словно бы со стороны наблюдал за собой, только изредка и на мгновенье получая контроль. И тогда я пытался что-то изменить, ввести новые лица - раз уж сам не мог ничего сделать. Но история повторялась, снова и снова. А теперь вот конец, - старик вдруг неудержимо зевнул, распахнув иссохшее, как ручей в пустыне, горло, - все, идите. Прощайте.
        - Хорошо, - Вова поднялся, хотелось почему-то сказать этому кровососу что-то хорошее, - я так и не поблагодарил вас за побег. Спасибо.
        Нечаев чуть кивнул, глаза его были закрыты. Вова вышел, тихо притворив дверь. Охраны в коридоре уже не было. Ну да, все все понимают.
        Мэрия была пуста и брошена, двери кабинетов распахнуты. Сквозняки играли разлетевшимися бумагами, шаги Вовы гулко отдавались в тишине. Только в одном кабинете сидел взъерошенный маленький человечек и ожесточенно стучал по клавишам древней печатной машинки. Вова остановился в дверях, глядя на него.
        Человечек обернулся, закричал злобно, - что вам? У меня отчеты, отчеты, отчеты!!!
        Вова пошел дальше. Подумалось: кого же охраняют полицейские внизу? Огромный брошенный дом и умирающего в далекой затерянной комнатке старика? Выходит, так.
        Выбравшись из этого царства запустения, он с удовольствием вдохнул свежий чистый воздух. Вечерело. Красноватый теплый закатный свет смазывал колышущиеся флаги, счастливые веселые лица, играл размытыми бликами на золоте труб.
        В стороне от толпы Вова увидел подпольного библиотекаря. Тот прижимал к огромной бритой голове допотопную видеокамеру и снимал все происходящее. Вова подошел к нему.
        - Привет. Или на людях мы не знакомы?
        - Здорово, - ничуть не удивившись, отвечал библиотекарь, - блин, а тебя Марья искала!
        - Где она?
        - Где-то тут, в толпе. Лучше здесь подожди.
        Вова кивнул, выудил сигареты, закурил, - ты газету делал?
        - Я участвовал, - скромно отвечал библиотекарь.
        - Здорово получилось, - честно сказал Вова.
        - А то!
        И тут из толпы вынырнула Марья. Она была вся раскрасневшаяся, глаза сверкали, а в руках был самодельный транспарант: «Свободу политическому заключенному Владимиру Парину!»
        Вове стало стыдно.
        - Привет! Все нормально?
        - Да. Спасибо, - он кивнул на транспарант. Она только поморщилась - мол, о чем ты?
        - Пойдем домой, - сказал Вова и взял ее за руку, - здесь все уже кончилось. Впереди нас ждут большие дела.
        - Ага, - согласилась Марья, свернула транспарант и сунула подмышку, - на память. А может, пригодится еще.
        - Надеюсь, нет, - засмеялся Вова.

        По вечернему небу медленно плыли небольшие пушистые облачка. Мягкий закатный свет гладил их лица ласковым теплом. По пустым улицам - все еще были на митинге - с достоинством прогуливались коты и собаки. Они шли домой. Потому что в Крайске все уже закончилось, а в мире только начиналось.

        Только к полудню, когда начало уж припекать солнце, грунтовка наконец вывела их из леса, подняла на зеленый пригорок и перед ними открылась небольшая - дворов в семь - серая деревенька. Сразу было видно, что деревня давно покинута. Ни живой души, ни даже собаки какой не было, и дымок не поднимался к высокому небу, и чернели выбитые окна. Но главным были отнюдь не все эти отдельные признаки, и даже не их сумма, а недвижная тишина (или тихая недвижность), какой встретили их серые невысокие избы. Видно, уезжали отсюда основательно, без спешки, потому что вывезено было все подчистую, и кое-где даже печи разобраны были. Они отыскали избу покрепче и почище, и устроились на ночлег - дети были вымотаны, да и Артем, путаясь в вертких мыслях, никак не мог сосчитать, сколько часов уж не спал. Дворник же решил побродить пока по округе - Артем выдал ему электрошок, «Осу» на всякий случай, оставив себе.
        А тем временем совсем, по меркам автомобильного века, недалеко от них, под точно тем же ярко-синим далеким небом, под тем же припекающим солнышком, сверкали сгрудившиеся черные кожанки, хрипели неразборчиво рации и похмельный, похожий на выползшего из могилы мертвеца, следователь раздавал неслышные и никому не интересные указания. На самом деле распоряжался здесь старший оперативник - румяный, высокий мужчина, похожий на благополучного уголовника из 90-х (кем он, в сущности, и являлся). Оценив хмурым взглядом непонятное топтание вокруг машины - ночью прошел ливень, смывший почти все следы - он матерно выругался и направился к толпе оживленно переругивающихся гаишников и оперов рангом помладше. Прошелся он прямо по неясным следам, и эксперт-криминалист, куривший в сторонке, проводил его долгим печальным взглядом.
        - Машина, Евгений Алексеич, оформлена на Лощину Никиту Андреевича.
        - На Лощина, может?
        - Нет. Фамилия такая: Лощина, - пояснил гаишник, - а этот труп явно не его. Не Лощины в смысле.
        - А сам Лощина в розыске, - внес свою лепту один из оперов, - пропал без вести. Сестра его ищет.
        - Ясно, - сказал старший оперативник, - поезжайте-ка, парни, по грунтовке и по шоссе в обе стороны. Опросите народонаселение. Неплохо бы знать хотя бы, в каком направлении он двигался. Все, я в отделение. Дальше пусть вот этот, - он пренебрежительно кивнул на следователя, - работает.
        Звучно, солидно хлопнула дверца черного внедорожника, грянули изнутри нервные ноты какой-то протестной, судя по доносившемуся тексту, антиполицейской, песни и старший оперативник отбыл. Оставшиеся поворчали, расселись по тряским служебным уазикам и покатили в разные стороны - кто на грунтовку, кто к Старой Руссе, а кто на запад, к Питеру.
        Следователь облегченно вздохнул, пугливо огляделся - не видно ли кровопийц-журналистов - выудил из кармана пиджака фляжку и, усевшись на бампер синей нивы, взялся опохмеляться. Угрюмый эксперт все так же курил в сторонке, с отвращением глядя на гаишников, и к работе не приступал. Он ждал, пока все уедут, чтобы сделать лаконичную запись «следов не обнаружено», а там - кто докажет обратное? Конечно, если бы он сейчас все замерил и сфотографировал, то давно уж поехал бы домой, но работать не хотелось и проще было подождать. Кроме того, он ленился еще и из принципа. Он был противник идеи уголовного преследования как таковой.
        Тряский уазик, под хрип и скрежет радиоприемника, промчался, подпрыгивая на ухабах, по лесной дороге, взлетел на пригорок и остановился.
        - Ну? - спросил водитель, - хватит?
        - В деревне еще посмотрим и все.
        - Только пешком. У меня бензин свой залит, между прочим.
        Двое оперов, не споря, вылезли из машины и направились вниз, к серым приземистым домам. Из пыльного чердачного окошка глядел на них бывший дворник.
        Водитель, оставшись один, выключил радио, откинулся на сиденье и с наслаждением закрыл глаза.
        Оперативники, вопреки надеждам дворника, начали методично осматривать деревню. До Артема с детьми им оставалось еще три дома, до дворника - два. Сжимая в кармане электрошок, беглый дворник спустился с чердака на первый этаж, вышел в сени, но передумал - устраивать засаду здесь было опасно: водитель мог что-нибудь заметить, да и до выхода слишком близко. Подумав, он снял вою ярко-оранжевую жилетку и бросил в центр кухни, а сам притаился у дверей, сжав во вспотевшей ладони черный пластик электрошока.
        Хлопнула дверь, дунуло свежим воздухом. Не задерживаясь в пустых сенях, оперативники двинулись на кухню. Дворник пропустил обоих - благо, яркая тряпка обращала на себя внимание, не давала глазеть по сторонам - и только потом, скользнув за спину, ткнул сдвоенное металлическое жало в белую беззащитную шею. Раздался скрипучий треск, в воздухе будто пронеслось что-то, и первый повалился к его ногам. Дворник шагнул ко второму, а тот уже оборачивался, уже тянул что-то из внутреннего кармана куртки.
        Он успел обернуться; черное жало ткнулось в подбородок, затрещал разряд, и - бьющийся в конвульсиях опер непроизвольно нажал на курок. Грохнул в тишине одинокий выстрел, электрошок выпал из разом ослабевшей руки, дворник, зажимая рану на животе, привалился к стене.
        Проснулся в своей машине старый шофер, встрепенулся, поглядел вниз - деревня была все так же пуста и тиха. И оперов видно не было. «Сколько я проспал?» - шорхнула неприятная мысль.
        Проснулись и Артем с детьми.
        - Что такое? - всполошился Танатос.
        - Тихо, - сердито сказал Артем и осторожно выглянул в окно. На пригорке над деревней стоял полицейский уазик.
        - Полиция приехала, - сообщил он.
        - И что теперь делать?
        - Не знаю… Где наш дворник?

        Дворник понимал, что скоро опера очнутся. Времени у него оставалось совсем мало. Потемневшим взглядом он обвел пустую просторную комнату и увидел вдруг квадратный люк в подпол. Это было то, что нужно. Кое-как, на полусогнутых ногах, зажимая рану и чувствуя, как льется меж пальцев густая теплая кровь, он преодолел пару метров до люка. Когда он согнулся, чтобы открыть его, внутри у него что-то булькнуло и кровь полилась сильнее.
        Дворник распахнул черный глубокий зев, оступившись, сам чуть не свалился внутрь. Подтащил к провалу первого, сбросил вниз. Второй опер уже подергивался, глаза под тонкой кожей век бегали: вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, влево-вправо. Дворник сбросил в подпол и его, затем заложил в петли доску покрепче, а сверху улегся сам.
        Боль постепенно тихла, кажется, она вытекала из него вместе с кровью; он уж чувствовал, как немеют ноги. Он закрыл глаза - все равно уж почти ничего не видел, уложил руки поверх раны.
        - Неужели все? - подумалось ему, - да, все.
        - Бам! - ударили снизу так, что его подбросило на крышке, рана тут же всплеснулась болью.
        - Бам! Бам! Бам!

        Водитель сидел в машине и глядел на пустую улицу заброшенной деревни. Опера, ушедшие вроде как ее осматривать, исчезли бесследно. Надо было вызывать подмогу, сообщать о случившемся, а он все ждал - вдруг они просто задержались, нашли какого-нибудь бомжика и беседуют с ним. Вся беда была в том, что он не знал, сколько проспал - час, пять минут, секунду. Если вот так, с бухты-барахты, объявить тревогу, по головке не погладят. А если действительно что-то случилось - тем хуже. Его спросят, почему он не позвал на помощь сразу, как только это (что? что же, черт подери?) произошло. Ах, вы спали? - он как наяву услышал голос своего начальника, сладкий, подлый, - спаааали… Он уж взялся за рацию, чтобы - черт с ним - поднимать тревогу, как дверь одного из домов распахнулась.
        Водитель вздрогнул, скрипнув массивным задом по сиденью, подался вперед. Из серого дома с выбитыми окнами вышли две маленькие фигурки и, держась за руки, двинулись к нему. Дети.

        Они выждали пять минут - дворник так и не появился. Машина неподвижно стояла на пригорке и не видно было, есть ли кто внутри. И будто бы ничего и не происходило, тишина стояла в деревне, но напряжение все сгущалось. И когда откуда-то стали доноситься еле слышные, приглушенные звуки ударов, они не выдержали. Дальше оставаться в неизвестности было невозможно.
        План был составлен в минуту и к осуществление приступили тут же. Дети чин-чином вышли из дома; Артем, сжимая осу, выскочил в окно. Дети медленно двинулись по улице к машине. Артем крался следом в зарослях бурьяна, крапивы и одичавших яблонь. От густых запахов трав и земли у него щипало в носу. Глаза - вот уж невовремя - заслезились. Он, городской житель, и не подозревал, что у него есть аллергия.
        Когда близнецы уже поднимались по склону, навстречу им из машины вылез пожилой толстяк с усталым лицом. Больше никого, кажется, не было, и Артем вздохнул с облегчением.
        - Доброе утро, граждане, - несуразно поздоровался полицейский.
        - Доброе, - сдержанно ответила Гипнос. Танатос молчал - видно, волновался.
        Артем разглядывал мятую спину толстяка. Он весь был мятый: и серые форменные штаны, и толстый зад под ними, складками шла бесформенная черная кожанка, капельками пота поблескивал на солнце тоже мятый, складчатый затылок.
        - Руки к фуражке, - выходя из кустов, сказал Артем.
        Полицейский от неожиданности подпрыгнул и, не поняв еще ничего, начал оборачиваться. Тогда Артем выстрелил ему под ноги. Всполошились и порхнули стайкой какие-то пестрые птички у него за спиной.
        - Руки за голову, - крикнул, надрываясь, Артем. Что, если полицейский опять не подчинится? Сможет ли он выстрелить? Наверное, сможет. Все-таки, это только травматика.
        Но полицейский подчинился.
        - Хорошо. Теперь повернитесь.
        Толстяк обернулся - а что еще оставалось? Вот ведь вляпался, - думал он.
        На него смотрел бледный обритый парень с испачканным какой-то травяной пакостью лицом и черным пистолетом в вытянутой руке. «Дезертир, - решил водитель, - хотя нет, пистолет…»
        - Травматика, - оценил полицейский.
        - Ничего, с такого расстояния очень эффективно, - улыбнулся Артем, - на собственном опыте знаю.
        Полицейский пожал плечами, однако, видимо, был согласен. Во всяком случае, рук от головы не отнимал.
        - Танатос, сними с него пояс и кобуру, - сказал юноша, глядя водителю в лицо и не опуская пистолета.
        - Из-за спины, между нами не выходи, - добавил он.
        В каком-то отупении стоял пожилой водитель, чувствуя, как неловкие детские руки расстегивают пояс, снимают кобуру.
        - Так, - юноша, кажется, расслабился, чуть опустил пистолет, - теперь ноги вместе, господин полицейский. Руки в прежнем положении. Танатос, затяни ремень у него на ногах.
        Полицейский почувствовал внизу какое-то неясное движение.
        - Не получается. Дырок не хватает.
        - Бл*дь, - сказал юноша, - наручники у вас есть?
        - Нет, - честно ответил водитель, потому что наручники, во-первых, были не у него, а в машине, а во-вторых, были не личной, а казенной собственностью.
        - Тогда вот что, - юноша на секунду задумался. На белом лбу сидел комар, а он не решался сделать даже коротенькое движение, чтобы отогнать его, - просто свяжи ему шнурки.
        Мальчик фыркнул, но подчинился.
        - Так… Теперь отойди назад. Ты тоже, Гипнос.
        - Теперь прошу Вас не нервничать и глупостей не делать. Конечно, так на моем месте любой бы говорил, но мне и правда терять нечего. Выстрелю.
        Полицейский кивнул.
        - Хорошо. Медленно опускаем левую руку. Теперь вытяните ее из рукава, под куртку.
        Пыхтя и изворачиваясь, толстяк выполнил требуемое.
        - Теперь так же правую.
        Полицейский сделал и это.
        - Ну, слава Богу. Танатос, свяжи ему за спиной рукава.
        Вот и все. Полицейский оказался в импровизированной смирительной рубашке.
        - Фууф, - юноша выдохнул с облегчением, опустил пистолет и наконец пришлепнул комара. Вытащил сигареты, закурил. Дети подошли к нему. Полицейский глядел на них со злобой, какой сам Артем не удостоился.
        Юноша повертел в руках кобуру, вытащил пистолет и, подумав, бросил в рюкзак.
        - Сколько вас приехало?
        - Трое, - честно ответил толстяк. Он был уверен, что это проверка. Про оперов они, конечно, знали. Не могли не знать.
        - Где еще два?
        - Ушли осматривать деревню и не вернулись, - саркастически улыбаясь, отвечал толстяк. Детские игры какие-то, честное слово. Кожанка его нестерпимо сверкала на солнце, по лицу ручьем тек пот, туго сжатая кожанка мешала дышать, но вообще говоря, он чувствовал себя на удивление неплохо. Даже некоторую удаль и дерзость, позволяющие смотреть на победивших врагов с легким презрением, чувствовал он сейчас в себе.
        Юноша насторожился, - давно ушли?
        - Я не знаю, - честно отвечал водитель, - я заснул.
        Артем поглядел вниз, на тихую деревню. Где-то там пропал дворник. Где-то там пропали, оказывается, еще и двое полицейских.
        - Ладно, - он подошел к уазику, распахнул заднюю дверцу - в крошечный зарешеченный отсек.
        - Полезайте пока сюда.
        Водитель вспомнил, как при задержаниях всегда удивлялся, до чего компактно можно сложить людей.
        - Я не помещусь.
        Артем легонько пристукнул его по шее «Осой».
        - Поместишься. Главное, чтобы голова пролезла.
        Водитель покорился и кое-как, с помощью подсаживающего его Артема, уместился в крохотный закуток. Дверь захлопнулась - и все звуки оборвались. Он видел, как что-то беззвучно говорит Артем серьезным детям, как выдает мальчику «Осу» и, прихватив из рюкзака Макаров, отправляется вниз, в деревню. С некоторым злорадством водитель вспомнил, что пистолет не заряжен. А мальчишка даже не удосужился проверить! Видно, и впрямь не дезертир. Однако, зачем он пошел в деревню? Или они и впрямь не знали об операх? Но тогда куда те исчезли? - думал полицейский. И наконец: а что если и этот тоже не вернется?
        Он быстро отогнал непрошеную мысль. Проблем и без того хватало, даже с избытком. Он вздумал было покричать, надавить на детей - сдаваться полицейский не собирался, да и толку не было, уж понятно, что все равно убьют - да те скрылись в придорожных кустах.
        Водитель с тоской поглядел сквозь частую решетку в салон автомобиля. Висит, покачивается ароматическая елочка - а ведь, наверное, это еще он сам задел ее, когда только вылезал навстречу подлым деткам. «Впрочем, - урезонил себя полицейский, - глупо на них злиться. Может, они в еще худшем положении, чем я».
        Артем, сжимая в руках пистолет, которым он совершенно не умел пользоваться, спустился в деревню и начал осмотр домов. Пустота и тишина стояли в этих пронизанных сквозняками голых коробках и чем-то неуловимо напоминали они Артему восковые фигурки.
        Во втором справа доме этой опустелой тишины не было. С порога Артема встретили звуки мерных, глухих ударов.
        - Бам! Бам! Бам!
        Сжимая пистолет в холодной руке, он пошел на звук и ему предстала страшная картина. В пустой голой комнате, серой от пыли и сумрачного света, лежал на полу труп и в такт мерным глухим звукам подскакивал на досках, расплескивая из раны на животе застоявшуюся темную кровь.
        - Бам! - подлетел, брякнулся.
        - Бам! - подлетел, брякнулся, плеснув кровью ему на кроссовки.
        - Бам-бам! - трупо подпрыгнул и, не приземлившись толком, снова взлетел.
        Это было жуткое, опустошающее душу зрелище, но Артем, к счастью, оправившись от первого впечатления, сумел сообразить, в чем тут дело. Вот, значит, куда делись пропавшие полицейские. Вот что сталось со дворником.
        Артем встал на колени у тела, взглянул в измученное лицо. Ни на что не надеясь, перехватил запястье, думая посчитать пульс, но мешали удары снизу. Тогда он оттащил тело в сторону и, хоть после этого все уже было ясно, посидел рядом с трупом, вслушиваясь в несуществующее биение.
        Тогда он закрыл убитому глаза и, хоть это было неприятно, вернул его на крышку, да еще и кирпичей подвалил. Его, наверное, услышали, потому что из подпола донесся бессвязный протестующий вой, а затем удары посыпались с удвоенной силой.
        Артем собрал с пола электрошок и еще один пистолет - получалось, уже третий. Два боевых и травмат. И вышел из страшного дома.
        Когда он поднялся на пригорок, из кустов ему навстречу вылезли близнецы. Танатос сжимал в кулачке черную «Осу».
        - Ну что? - спросило Гипнос.
        Артем помолчал. Потом сказал просто: Дворник погиб. Он сумел запереть полицейских.
        Танатос охнул. Гипнос стояла, все так же требовательно глядя на него, будто не услышала или не поняла.
        Артем пошел дальше. Распахнул заднюю дверцу, за шкирку выволок полицейского, с ненавистью глядя на толстую, подлую рожу. Очень хотелось ударить, пустить кровь, выбить зубы, но Артем сдержался.
        - Водить умеешь? - только и спросил он.
        - Да.
        - Твое счастье. Что дальше по дороге?
        - Выходит на шоссе. А дальше городок какой-то, не помню.
        Расселись по местам: дети сзади, Артем, не выпускавший из рук пистолета, рядом с водителем. Гипнос он передал электрошок, мальчику оставил «Осу».
        Проехали через брошенную деревню, и дальше - по пустынным лугам и перелескам, под медленно вечереющим небом. Артем и сам не заметил, как задремал, и тогда Гипнос тихо сказала полицейскому, - пожалуйста, едьте осторожнее. А то от тряски мой брат может случайно нажать курок.
        Водитель только кивнул, не отрывая глаз от убегающей к далекому синему горизонту дороги. Танатос недоброжелательно покосился на сестру - он не любил, когда за него говорили - но тоже промолчал.

        Конечно, полицейского следовало убить и, конечно, они этого не сделали. Убедившись, что дорога выводит к шоссе, они вернулись назад по грунтовке километра на полтора. Там водителю снова связали шнурки и стянули руки под кожанкой.
        - Мы могли бы вас убить, - сказал Артем, - даже должны бы, потому что вы нас видели и запомнили. Но мы этого не делаем, - он вздохнул и почесал кончик носа тяжелым черным пистолетом, - пожалуйста, запомните это.
        Водитель пожал плечами. Да, он запомнит. И если доведется участвовать в задержании этой троицы - он не будет стрелять. Но и только. Так он решил про себя.
        Артем вытащил сигареты, закурил, - ну все, пошли.
        - Подожди, - сказал Танатос и, немного рисуясь, подошел к водителю, - я сделаю тебе прощальный подарок, - торжественно сказал он.
        И вдруг синее, как море, небо с первыми звездами, и далекий лес, и пустая дорога - все это исчезло для водителя. Он увидел над головой смыкающийся зеленый полог палатки. Услышал гитарный перезвон и приглушенные голоса. И еще у него назойливо чесался подбородок - он с удивлением обнаружил, что, оказывается, отпустил бороду.

        Милая моя, солнышко лесное
        Где, в каких краях
        Встретимся с тобою? - донесся до него обрывок песни и он удивился еще больше. Медленно, будто во сне, он приподнялся, взглянул в открытый шов - там голубело небо меж сосновых ветвей. И вдруг раздался оглушительный, мгновенно приближающийся свист, небо взорвалось белым жаром, и после мгновения горячей боли все исчезло. Снова была холодный вечер, и железо машины, на которую он облокотился, и малолетний преступник, внимательно заглядывающий ему в глаза.
        - Так ты умрешь, - просто сказал мальчишка, - я считаю, полезная информация. Надеюсь, там не было ничего ужасного. Пока.
        - Пока, - сказала Гипнос.
        Артем иронически отдал честь. И они ушли.
        - Зачем ты это сделал? - когда водитель вместе со своим уазиком давно скрылись позади, спросил Артем.
        Мальчик пожал плечами, - сам не знаю. Но, может, теперь он с меньшим азартом будет насылать на нас погоню.
        - Или наоборот, - нахмурился Артем, - он все расскажет, и там поймут, что мы не просто преступники, но те самые преступники.
        Мальчик подумал, - нет, не расскажет. Это слишком личное. Да и нельзя же вообще ничего не делать.
        Артем только махнул рукой.
        Когда они подошли к шоссе, Гипнос размахнулась и бросила что-то далеко в кусты.
        - Ключи зажигания. Забрала на всякий случай, - объяснила она.
        - Молодец! А я забыл, стыдоба.

        Городок, в который привело их шоссе, назывался «Рында». Они страшно устали, и спать хотелось нестерпимо, но задерживаться здесь было нельзя. В маленьком привокзальном кафе было пусто, и только расцвеченная редкими фонарями и фарами ночь заглядывала в окна. За стойкой была грустная и очень усталая девушка с коротко остриженными рыжими волосами.
        Они взяли кофе, горячие сосиски в тесте и даже какой-то бледный салат. Измученная девушка улыбнулась Артему устало и дружелюбно. Такими улыбками, наверное, приветствуют в сером загробном мире новичков.
        В молчании они сидели за белым пластиковым столиком и, обжигаясь, мелкими глотками пили кофе.
        - Ну и денек, - сказал наконец Танатос.
        - Нам нужно передохнуть. Так больше нельзя. Найти укромное место и залечь там хотя бы дня на три.
        Артем хмыкнул, - вы хоть понимаете, что мы только что сделали? Да даже если бы нас раньше никто не искал, то после этой долбанной деревни мы стали преступниками номер один. Нападение на полицейских, похищение сотрудника… Так что для нас ближайшее укромное местечко - Никарагуа. Или что-нибудь еще похуже.
        - Да, деревня, - задумчиво повторила Гипнос и вдруг всхлипнула, - плохо-то как!
        - Ты про дворника?
        Она кивнула, - и мы даже не узнали, как его зовут!
        Артем совершенно не умел утешать, да и сил сейчас не было, а потому просто сказал, - мне тоже очень жалко.
        Он оглянулся на Танатоса - мальчик, оказывается, успел задремать.
        Тут в кафе зашли два ппсника - худые, нескладные, с чертами лиц простыми и благородными. На Артема с детьми они даже не взглянули, а, зацепившись автоматами, прошли к стойке, взяли кофе и уселись в углу.
        Артем представил, как обтягивает ткань рюкзака очертания пистолетов. Он толкнул ногой рюкзак под стол, стараясь выглядеть спокойным, допил кофе.
        - Сидите, не дергайтесь, - сказал он детям и подошел к стойке.
        - Скажите, где здесь камера хранения? - вежливо осведомился он и вдруг неудиержимо зевнул.
        Девушка взглянула на него - в пыльной одежде, с исцарапанным бритым черепом - и спросила будничным тоном, - что у тебя там?
        - Ничего особенного. Багаж.
        - Здесь нет камеры хранения. Если хочешь уйти, можешь оставить мне. Только забери до двенадцати. Смена кончается.
        - Хорошо, спасибо. Может быть позже, - он попытался улыбнуться. Глаза предательски скашивались к мирно сидящим за столом ппсникам, - дайте еще три кофе пожалуйста.
        - Сейчас, - кивнула девушка.

        Когда ппсники наконец ушли, она сама подошла к их столику.
        - Ребята, у вас все в порядке? - она спрашивала у детей.
        - Да, - Гипнос и Танатос хором улыбнулись. Довольно вымученно, на сторонний взгляд Артема.
        Она внимательно оглядела их потрепанную компанию, кивнула и сказала, - ну, ладно.
        Девушка хотело уже уходить, даже сделала шаг, но снова вернулась.
        - Точно все о-кей? - она нерешительно улыбнулась.
        - Послушайте… - начал было, рассердившись, Артем, но Гипнос перебила его.
        - Вообще-то не очень, - вздохнув, сказала она и протянула девушке руку с невесть откуда взявшимся кошельком, - держите.
        - Ох! Где вы его нашли?
        - Тут где-то, - поспешно вставил Артем.
        - Спасибо большое, - она, кажется, готова была заплакать, - всю зарплату потеряла, даже ночью снился.
        Артем выразительно взглянул на Гипнос, но та предпочла не заметить.
        - Еще раз спасибо, - и вдруг рыжая замученная девушка рассмеялась. Артем подумал, что тяжелая, наверное, жизнь в Рынде.
        - Не за что, - весело сказала Гипнос.
        Девушка ушла, но через минуту вернулась к их столику с целым подносом пирожных, белоснежным кофейником, источающим бодрящий дымок и даже скляночкой с коньяком.
        - За счет заведения, - улыбнулась она и ловко поставила поднос меж тарелок и чашек.
        - Большое спасибо, - сказал Артем. Девушка равнодушно кивнула и обратилась к Гипнос, - скажи, а как ты узнала, что это мой кошелек?
        - Что? Ээ… Ну, там фотографии были.
        - Нет у меня никаких фотографий, - сказала девушка и уселась к ним за столик, - вы что, даже внутрь не заглядывали?
        - Нет, - сказал Артем, - и вообще, какая вам разница?
        - Просто я…
        Но тут в зал вернулись ппсники. Девушка быстро шепнула, - не уходите, - и побежала к стойке.
        - Собираемся, уходим, - злобно сказал Артем, - в темпе.
        Они растолкали заснувшего Танатоса, Артем подхватил рюкзак, не удержавшись, сунул в карман склянку с коньяком. Гипнос на ходу облизывала испачканные в креме пальцы.
        - Зачем ты это сделала? Только внимание зря привлекаем! - раздраженно шипел Артем.
        - Мне ее жалко стало. И вообще, нельзя же вообще ничего не делать.
        - Второй раз сегодня это слышу. Кажется, раньше нужно было просто продержаться сколько-то там на свободе и живыми?
        - Нет смысла держаться обычными детьми, - вмешался Танатос, - да тогда и прятаться было бы не нужно. Мы все таки должны быть сном и смертью.
        - Очень уж только неудачно вы момент выбираете. Невовремя.
        - Во время никогда не будет, - серьезно сказал Гипнос.
        - О господи, - сказал Артем.
        Облицованный холодным кафелем вокзальный зал был пуст. Круглые часы, висящие под самым потолком, показывали половину пятого утра. Из трех касс работала только одна, да и в ней сидел седенький бородатый дедушка, никак не совпадающий с привычным образом кассирши, - один взрослый и два детских до Петрозаводска, - отыскав на расписании самый далекий город, куда ходили электрички, сказал Артем.
        - Сейчас, молодой человек, - дед затыкал прямым напряженным пальцем (только одним) в клавиатуру, - на сколько?
        - В смысле? - Артем почему-то подумал о деньгах.
        - На какое время.
        - На ближайшее.
        - Ближайшее в 5.40 будет. С вас сто шестьдесят два рубля, пятьдесят копеек. А ведь еще недавно билет по тридцать рублей был, между прочим.
        - Да-да, конечно, - кисло улыбнулся Артем.
        Он уже запихивал билеты в бумажник, как вдруг в пустом зале загремело звонкое «Эй!». Артем обернулся - к ним бежала, бросив прилавок и кассу, рыжая девушка. Артем чертыхнулся. Ну, не бежать же от нее было.
        - Что вам? - недружелюбно спросил он, но она и внимания не обратила.
        - Куда вы пропали? - она перевела дух; грудь под белой футболкой высоко вздымалась и глаза Артема поневоле скашивались вниз. «И всего-то месяц без секса», - с неудовольствием подумал он и усилием воли перевел взгляд на лицо их преследовательницы.
        Бледные щеки ее разрумянились, глаза блестели, - тот кошелек, который ты мне дала. Он неразменный!
        - Да? - удивилась Гипнос.
        Артем про себя застонал.
        - Да! - жарким шепотом сказала девушка, - я пятьсот рублей взяла, а потом смотрю - снова восемь тысяч.
        - Может, ошиблись? - безнадежно спросил Артем.
        - Сто раз пересчитала! - отрезала девушка.
        Артем нервно оглянулся - дедушка из кассы с интересом на них глядел.
        - Давайте присядем. Тут неудобно говорить.
        В цнтре зала стояло несколько дырчатых металлических скамеек - в фильмах такими обычно оснащены тюрьмы и полицейские участки. Они уселись - Танатос тут же прикрыл глаза и задремал. Девушка вытащила кошелек.
        - Смотрите, - она раскрыла, посчитала купюры. Отвернувшись, вытащила восемь тысячерублевых бумажек и снова распахнула кошелек. Внутри было восемь тысяч.
        Она вытянула еще две тысячи, смущенно объяснив, - это нам не додали, - и протянула кошелек Гипнос.
        - Так что держите. У меня такого точно не было.
        - Нет, - серьезно сказала Гипнос, - он твой. Он тебе такой приснился, неразменный. Я просто вытащила.
        Артем угрожающе громко кашльнул. Никто необратил на него внимания.
        - Ты умеешь доставать вещи из снов? - округлила глаза девушка.
        - Да, - просто ответила Гипнос.
        - Офигеть. Я сама, кажется, сплю. Это что, все правда? - повернулась она к Артему.
        - Да, - неохотно согласился он и ущипнул ее за локоть.
        - Эй! - возмутилась-удивилась девушка.
        - Ну вот, - сказал Артем, - ты не спишь.
        - Аа, - она улыбнулась, - тогда понятно, чего вы от полиции бегаете?
        Артем вздохнул, - у тебя, кажется, смена до двенадцати?
        - Думаю, теперь я могу уволиться, - сказала девушка и тихонько засмеялась от этой мысли.
        - Я не об этом. У нас электричка только в 5.40. Возьмешь рюкзак к себе?
        - Возьму. А что там?
        - Шапка-невидимка и сапоги-скороходы.
        - Контрабандные небось? Пошли. И детям лучше у меня в подсобке устроиться.
        Кафе все еще было пусто. Никто не заинтересовался брошенным прливком и кассой. За стойкой была неприметная белая дверь, ведущая в узкий кафельный коридор, одновременно, видимо, являвшийся и кухней - потому что у стены, перегораживая дорогу, стояли холодильник, пыльная газовая плита и стол, длинный и узкий, как такса.
        Коридор уводил в сумрачную глубь, из которой доносился лязг и басовитое гудение, но им туда не нужно было.
        Белая фанерная дверка, украшенная прикленным на жвачку листом с грозной, но непонятной надписью: «Опоздавшие на 5 (пять!) минут будут оштрафованы на неделю (неделю!) своего труда», открыла подсобку.
        - В смысле на «неделю труда»? - спросил Артем, - отстранят от работы, как в школе?
        - Штраф за пять минут опоздания - две тысячи рублей. Четверть зарплаты, объяснила девушка.
        - Весело вы тут живете, - вздохнул Артем.

        Окон в подсобке не было, левая и дальняя стены были заставлены ящиками с сигаретами и сладостями, на холодном кафельном полу лежал надувной матрас, накрытый мрачным темно-серым одеялом. Еще здесь был белый пластиковый стул, служащий чем-то вроде тумбочки: на сидении лежали зарядка, керамическая пепельница, зажигалка и бутылка из-под минералки.
        А больше в комнатке и не было ничего, и места не было ни для чего больше.
        Артем сбросил рюкзак, пихнул его в угол. Подтолкнул в комнату детей.
        - Ложитесь пока, - к электричке разбужу.
        - Угу, - невнятно пробормотал сонный Танатос. Гипнос дошла до матраса с закрытыми глазами.
        Артем с девушкой вернулись в кафе. Она сделала ему коктейль из крепкого кофе, колы и коньяка - довольно мерзкий на вкус, но бодрящий.
        - Как тебя зовут? - спросил Артем.
        - Лена. А тебя?
        - Артем.
        - Очень приятно познакомиться.
        Он вдруг рассмеялся.
        - Ты чего? - спросила она.
        - Просто давно не разговаривал с девушками. Забыл все это.
        - Аа. Что за дети с тобой?
        Артем пожал плечами. Врать уж глупо было теперь, да и не хотелось ему врать. Она, в конце концов, не полицейская, не чиновница, вряд ли знает каких-нибудь местных «серьезных людей». Что теперь, ото всех подряд прятаться?
        - Сложно сказать. Я их случайно встретил у себя в подъезде. Мальчик был ранен, за ними гнались. Ну я и приютил их, конечно. А потом все так завертелось… И теперь мы здесь.
        Девушка кивнула, - почему их ищут, можно не спрашивать.
        - Можно не спрашивать, - согласился Артем.
        - А куда вы едете?
        Артем укоризненно посмотрел на нее.
        - Да брось ты! Я уже знаю, что в 5.40. Осталось к расписанию подойти.
        - А зачем подходить-то? За нами погоня, тебя могут допрашивать. Так честно скажешь, что не знаешь.
        - Я с вами поеду.
        Артем подумал. Потом сказал, - поехали. Я лично не против. Но ты должна понимать, что мы не раскатываем по просторам Родины, всюду находя неразменные кошельки и прочие чудеса. Большей частью мы убегаем, прячемся, мокнем под дождем и простужаемся на морозе.
        Он вздохнул и добавил, - а еще вчера нас было четверо. Наш товарищ погиб.
        Пауза. Наконец она сказала, - я сочувствую. Правда, сочувствую.
        - Ладно, не надо… - махнул рукой Артем.
        - Но я все равно хочу поехать с вами.
        - Поехали. А что здесь? Ничего не осталось?
        - Нет, - подозрительно легко сказала Лена и отвернулась.

        В этот самый момент бредущего к шоссе полицейского догнал ослепительный свет мощных фар. Несчастный измученный толстяк остановился и вдруг чуть не заплакал от радости. По правде говоря, за все годы службы он впервые попал в такую переделку. Дорога осточертела ему, он так и не смог выпутаться из куртки. Ботинки со связанными шнурками пришлось снять, ноги были изранены, но боли не чувствовалось - он полагал, из-за обморожения.
        Возле него остановился огромный черный внедорожник, производящий впечатление угрюмой необоримой силы. Из машины, хлопнув дверцей, выскочил бритый молодчик в накинутой на спортивный костюм кожаной куртке. На поясе открыто висела кобура.
        - Где они? - спросил бритый. Он не удивился, не посочувствовал. Она даже не поздоровался.
        - Не знаю, - угрюмо ответил толстяк, пытаясь, несмотря на босые ноги и связанные за спиной руки, сохранять достоинство, - к шоссе пошли.
        Бритый проницательно взглянул на него и хохотнул, - ладно. Твои скоро будут.
        Хлопнула дверца, и машина умчалась, оставив полицейского в темноте и одиночестве.
        - Даже не развязали, сволочи, - пробормотал толстяк и уселся на обочину. Однако, дело, видно, принимало серьезный оборот. Это были люди Ажанова, единственного преступного авторитета, оставшегося в области после бойни 90-х и массовых арестов начала нулевых. Еще Ажанов был главой отдела по обеспечению безопасности и правопорядка города Рында. Если и его подключили к поискам, дело серьезное.
        По всей области уже искали неизвестных преступников, напавших на патрульную машину, введен был и печально известный план «Перехват». Но примет преступников пока никто не знал и с объявленной в негласный розыск троицей не связывал. Толстяк же про себя решил ничего не говорить про детей. Если им хватит ума отказаться от показаний до передачи дела в суд, то дети выйдут к нападению на патруль непричастными. Кроме того, толстяк помнил, что они его не убили, когда имели не только возможность, но и необходимость. Помнил он и странное видение, показанное ему мальчишкой. Просто сейчас не думал о нем.
        Но просто старшего все скажу, - решил он, - иначе нельзя. Да и не поймают его, так он еще бог весть чего натворит.
        Холодный ветер полоснул по горлу. «Уволюсь - и правда бороду отпущу», - подумал полицейский.
        С темного холма мигнули желтые огоньки фар, мазнули, поднимаясь на крутой подъем, теплыми лучами по ночному небу и, перевалившись через пригорок, машина покатила вниз.
        Полицейский кое-как поднялся, прислушался. Так и есть - хрипловатое пофыркивание служебного уазика. Ну, слава Богу.
        Через десять минут, укутанный в шерстяное одеяло, он уже трясся на заднем сиденьи, прижимая к пузу теплый, блестящий бок термоса.
        - Он точно был один? - спросил сидящий рядом тощий, плюгавенький мужичок с нелепо пышной щеточкой усов на маленьком личике. Жидкие рыжеватые волосы были зализаны и расчесаны на пробор.
        - Да… То есть так точно, - сказал полицейский и покосился на переднее сиденье, где сидел начальник. Но тот никак не вмешивался, а значит, крысеныш этот имеет право его допрашивать. Военный, что ли? - гадал водитель - Или даже фобос?
        - Хорошо. Опишите его еще раз.
        Полицейский вздохнул, - довольно высокий, худой, бледный. Глаза темно-зеленые, широко расставленные, обрит налысо.
        - Вы слышали о похищении близнецов Лунишей? - вдруг спросил мужичонка.
        - Да, - осторожно отвечал полицейский, не понимая, к чему ведет незнакомец.
        - Фоторобот предполагаемого преступника вам показывали?
        - Ну… Да.
        - Давайте еще раз посмотрим, - сказал плюгавец и зарылся в карманы дешевого пиджачка. На свет божий явились дорогая позолоченная ручка, несвежий носовой платок, весь в табачных крошках, смятый спичеченый коробок и наконец - маленькая фотография.
        - Смотрите. Это Артем Луниш, предполагаемый похититель.
        Фотография была личная. За спиной Артема простиралось сверкающее солнечными бликами море, над головой плыли по голубому небу белоснежные облачка. Водитель поглядел на улыбающегося юношу. Он. Может быть, он. Глаза те же, темно-зеленые, необычно широко расставленные. Только здесь он был веселый, загорелый, счастливый, и, хотя черты вроде бы были те же, но совокупность их, лицо человека, получалось совсем другое. Водитель вспомнил юношу с черным пистолетом в напряженной руке, не решающимся смахнуть комара с бледного лба, чтобы не отвлечься. Да, может быть, он. Но тогда придется говорить и про детей?
        - Ну? - поторопил незнакомец, - узнали?
        - Нет, - наконец сказал водитель, - похож, конечно, но по-моему не он.
        - Ясно, - сказал худой, - так куда они направились?
        - Он пошел к шоссе и оттуда, наверное, в Рынду, - спокойно отвечал водитель.
        Только что он не просто вышел за рамки должностных инструкций (что там, дело обычное), но совершил самое настоящее уголовное преступление, но ему вдруг стало легко и весело. Что я, в самом деле, исповедоваться им должен? Нужны дети - вот пусть сами детей и ищут. Я этим заниматься не хочу и не буду.
        «Милая моя, солнышко лесное», - вспомнился ему простой и добрый напев, и снова зачесался в предчувствии бороды подбородок.
        - Не улыбайтесь так, - резко сказал плюгавец, - а то вы не на полицейского похожи, а на рекламу пива.
        «Пошел ты на х*й, *блан», - подумал полицейский. Но промолчал.
        - Вы, - тощий указывал теперь сидящему впереди начальнику, - утроить количество патрулей в районе. Ввести паспортный контроль на железнодорожном и автовокзалах, усилить пикеты на основных трассах. Ориентировка, - желчно улыбнулся плюгавец, - лицо, похожее на Артема Луниша. А скорее всего - сам Луниш. Возможно, похититель и дети разделились.
        «Как это - похититель и дети разделились?» - подумал полицейский. У начальника нашлись другие возражения.
        - Как я введу паспортный контроль на вокзалах? Это не в моих полномочиях.
        - Негласно, - презрительно сказал тощий, - пусть ваши люди обходят вагоны перед отправлением.
        - Мне людей не хватит, - пробормотал начальник, но больше не спорил.
        Машина повернула, шорхнул под шинами асфальт.
        - Что, уже шоссе? - засуетился тощий, - притормозите-ка. Мы вот с этим товарищем выйдем.
        - Зачем? - пролепетал толстяк, но уж было поздно: тощий чуть не за шиворот выволок его из теплого салона в стылый мрак.
        - Зачем? - уже на улице повторил водитель. Машина унеслась прочь. Асфальт был жесткий, холодный и мокрый - без ботинок это особенно чувствовалось.
        - Не нервничайте, - прошипел-просвистел тощий, сейчас выглядевший, как поблескивающий сгусток мрака, - за нами скоро приедут. А пока поговорим.
        Костистая холодная ладонь прошлась по его лицу, водитель отшатнулся.
        - Поговорим-пообщаемся.
        Но среди холода и тьмы вдруг всплыла яркая картинка: голубое небо, сосновые ветви, гитарный перезвон. Вот как я умру, - вдруг истово поверил водитель, - а значит, ничего ты мне, пакость, не сделаешь. Не сможешь.

        До Петрозаводска они доехали наконец в тиши и покое - без погонь, неприятных знакомств и перестрелок. Электричка шла три с половиной часа и большую часть этого времени Артем проспал - поглядел немного на обступающие железнодорожное полотно хмурые леса, послушал перестук колес и негромкий гул вагона - в этот ранний час ездили в основном пенсионеры, их компания разительно выделялась - и задремал. Дети, конечно, спали с самого начала, они толком и не просыпались даже - в полудреме, ведомые Артемом и рыжей девушкой добрели до платформы, сели в электричку и тут же заснули. Лена не спала вовсе - с тревогой и запоздалыми сомнениями поглядывала она в окно, за которым проносились величественные и дикие пейзажи. Смотрела на странного парня и странных детей - исцарапанные, измученные, с неясными тенями на лицах. Может быть, не стоило с ними связываться. Может быть… Но хуже, чем было, все равно уже не может быть. И это маленькое приключение - как глоток чистой воды, как порыв высокого ветра. А так, три года в забегаловке: день-ночь-сутки прочь, день-ночь-сутки прочь, недостача в кассе, день-ночь-сутки прочь,
конец смены - спать, спать, спать, вот и выходные кончились, день-ночь-сутки прочь, день-ночь-сутки прочь. Она вдруг вспомнила, как неожиданно разрыдалась в магазине, увидев в очередной раз повышенные добрым правительством цены на сигареты - так это было глупо и стыдно, и жалко, и как, глядя на это очередное небольшое повышение, она вдруг почувствовала себя загнанной лошадью, и конца-края этому видно не было - еще жить и жить.
        Двери вагона с лязгом распахнулись. Трое хмурых полицейских, поблескивая мятыми кожанками, быстро прошли через вагон, поглядывая на народ пустыми равнодушными взглядами. Лена вздрогнула, незаметно толкнула ногой рюкзак под сиденье. «Он ведь так и не сказал, что у него там», - подумала она. К счастью, за всю дорогу это было единственное их приключение.
        Петрозаводск - маленький уютный городок, меж желтыми двухэтажными домами которого зеленеют густые заросли сирени и яблонь, а улицы обсажены белыми березами, и всюду в маленьком городе слышится веселое бурление узкой и неглубокой, но зато довольно быстрой речки Пывы. Они прибыли в него чистым солнечным утром, более-менее выспавшиеся, оторвавшиеся на какое-то время от погони, а потому довольные и веселые.
        - Ничего себе городок, - одобрительно сказал Танатос, запрокинув голову в голубое небо с подсвеченными солнцем пушистыми облачками. Гипнос кивнула.
        - Очень милый, - согласился Артем, еле сдерживая расползающиеся в счастливой улыбке губы.
        - Офигеть, - сказала Лена, жадно вдыхая чистый, сосновый воздух, - так близко от Рынды и так непохоже.
        - Ваши документики, - сказал незаметно подошедший полицейский. Был он толст, мрачен и, по всему видать, это у него не утренняя смена начиналась, а ночная заканчивалась.
        Артем незаметно пихнул Лену локтем, она сообразила и вытащила паспорт.
        Толстяк скучливо пошелестел страницами, поднял на них глаза, - это все? Что, больше ни у кого документов нет?
        - Нет, - твердо сказал Артем.
        - Ясно, - сказал толстяк, - дамочка, вы с детьми свободны. Гражданин, пройдемте.
        Панические мысли заметались у Артема в голове. Бежать - но куда, как? и что потом делать? - драться - а как с ним драться, если все оружие в рюкзаке? Физические свои возможности Артем оценивал трезво. Можно было, наверное, попробовать дать взятку, но Артем в жизни не давал взяток и не знал, как это делается.
        - Подождите, командир, - просто сказала Лена, - мы только приехали, вон, с поезда сошли.
        Проворные пальцы в это время вытащили кошелек, с томительной медлительностью расстегнули застежку - и показался, застенчиво выглянув из кожаного нутра, краешек пленительной тысячерублевой купюры. Толстяк моргнул, чуть придвинулся к Лене.
        Лена в ответном порыве придвинулась к нему, купюра выглянула еще чуть дальше, сверкая бумажной невинностью.
        - Так зачем вам его тащить, командир. Это мой двоюродный брат, хороший парень.
        Тут - быть может, Артему показалось? - она прямо-таки непристойно подмигнула одышливо дышащему толстяку, чуть шорхнула передаваемая купюра и толстяк отступил.
        - Ну, хорошо, - сказал полицейский, приподнимая фуражку и вытирая побагровевший, мокрый лоб, - но больше без документов не ходите. Прощайте.
        И, не удостоив их и взглядом, он медленно развернулся и направился к торговавшей полевыми цветами бабушке.
        - Вот упырь, - с чувством сказала Лена.
        - Все хорошо, что хорошо кончается, - пробормотал Артем и, вытащив сигареты, закурил.
        - Нам надо будет серьезно поговорить.
        - Поговорим, - согласился Артем, - только попозже. И в какой-нибудь более спокойной обстановке.
        Оставаться на вокзале дальше было рискованно, а потому они проигнорировали манящие запахи буфета и ушли в город. Долго блуждали они по светлым и тихим улицам, провожаемые взглядами редких прохожих - чужаки здесь были редкостью, и наконец отыскали крохотную, сверкающую белоснежным кафелем столовую, на стеклянных дверях которой было вывешено объявление «Свободный Wi-Fi».
        - Ну слава Богу, - устало сказал Артем, - то, что нужно.
        Кофе здесь был крепкий, а булочки - свежие. Словом, идеальное место. Артем вытащил ноутбук и погрузился в изучение новостей. Как ни странно, ни слова не было о нападении на патрульную машину. Зато сообщалось о начале массовых учений военных и спец. частей МЧС в Карелии. Дело, кажется, было плохо.
        - Похоже, за нас взялись всерьез, - сказал Артем, поделившись новостью.
        - Похоже, - согласился Танатос с неуместной бодростью.
        Гипнос кивнула, - да. Скорее всего, никакие это не учения. Нас будут искать.
        - Погодите, - сказала Лена, - вы серьезно? Все настолько круто?
        - Круто - не очень удачно выбранное определение, - проворчал Артем, - но вообще да, дело довольно серьезное. И я предупреждал.
        - Мы не просто детишки, - гордо сказал Танатос, - мы даже не просто детишки, умеющие доставать вещи из снов. Мы - Конец Света.
        Наступила пауза. Потом Лена спросила, - правда?
        - Правда, правда, - фыркнул Артем, - только в позитивном смысле конец света. Как я понимаю.
        - Конец света в позитивном смысле, - Лена вздохнула, - о’кей. И что нам теперь делать?
        - Будем думать, - Артем зевнул и сладко потянулся, - надо взять еще кофе.
        - Нужно прятаться здесь, - предложила Гипнос, когда Артем вернулся, - попытаемся уехать - схватят. Уж дороги-то они точно контролируют.
        - И вряд ли они станут масштабно шерстить город, - добавила Лена, - снимем какую-нибудь халупку пока.
        - Им известны наши новые приметы, - возразил Артем, - опасно оставаться в городе.
        - Может, и неизвестны, - защитил водителя Танатос.
        - Тогда откуда они знают, что мы здесь? Или это и правда случайные учения?
        - Может, и случайные, - проворчал мальчик, но дальше не спорил.
        - Нет, - убежденно сказал Артем, - надо уезжать. Попробовать прорваться.
        - Можно разделиться, - предложила Лена, - они же ищут юношу и двоих детей, а не девушку с детьми и юношу отдельно.
        - У нас на всех четверых одни документы. Если разделимся, кого-то точно схватят.
        В столовую зашла группа туристов. Они были бородаты, загорелы, а на спинах у них висели огромные рюкзаки.
        - А вообще-то… - протянула Лена, глядя на туристов, - есть идея.
        - Предлагаешь спрятать меня в рюкзак? - хмыкнул Артем.
        - Не тебя. Вас, ребята, - кивнула она близнецам.
        Гипнос тяжело вздохнула.

        Вокзал действительно кишел полицейскими. Проходя в толпе праздных, ничего не подозревающих людей, Артем - в камуфляжном костюме, новых кроссовках и с тяжелым рюкзаком за спиной - чувствовал удивительно приятное, острое чувство. Вроде того, как в детстве, при игре в прятки. Рядом пыхтела, сгибаясь под своим рюкзаком, Лена.
        - Плохо только, что мы такие бледные, - сказал Артем, - не похожи на туристов.
        - Может, мы из полярной экспедиции, - она остановилась, осторожно сгрузила рюкзак на землю, - все. Я здесь подожду.
        Артем медленно стащил рюкзак, чувствуя его живую, подвижную тяжесть. Аккуратно положил на асфальт и пошел к кассам. Сзади раздался приглушенный протестующий крик - Артем оглянулся и увидел, что рюкзак с Гипнос повалился на бок. Лена спешно поднимала его. Мимо равнодушно проходили неспешные пенсионеры, стайки подростков, частые темно-синие патрули - и никто ни о чем не догадывался. Даже странно.
        Ближайший междугородний поезд был на Сыктывкар, с кучей промежуточных остановок. Он отходил меньше, чем через час.
        Это была большая удача, и Артем купил четыре купейных билета до Свердловска. В Сыктывкар, при всей безвыходности их положения, все-таки не хотелось. Кроме того, брать билет до последней станции показалось ему опасным в конспиративном смысле. И без того кассирша весьма подозрительно оглядела его несолидную физиономию и только после застенчивого «сдачи не надо» согласилась записать его паспортные данные со слов.
        Пока что все складывалось на удивление хорошо - Артем все-таки сомневался, что удастся без документов сесть на междугородний поезд - и обратно шел окрыленный успехом.
        - Пошли, - сказал он Лене, взваливая рюкзак, - мы едем в Свердловск.
        - Удалось?
        - Удалось. Пошли скорей.
        Рюкзак за спиной несколькими ощутимыми тычками выразил радость и ободрение.
        И все было бы неплохо, но уже с утра в Петрозаводске - как, в общем, и во всей Карелии - распоряжался уж не губернатор, и не глава районной администрации, а некий «второй секретарь президента». Маленький плюгавый человечек в дешевом пиджачке. Человечек этот отказался от всяких приемов и встреч, наскоро и будто брезгливо поболтал с местной властью, ничего не объяснив встревоженным чиновникам, и тут же принялся разъезжать туда-сюда по Петрозаводску и окрестностям, лично разговаривая не только с начальниками, скажем, полицейских отделов, но и рядовыми патрульными, управляющими железнодорожных станций и даже кассирами. Всюду он сулил большие деньги за самое обычное выполнение самых обычных обязанностей и навевал неясный страх и отвращение черными мокрыми глазками.
        Побывал, конечно, плюгавый человечек и на вокзале. Поговорив немного с начальником станции, он затем выгнал того из его собственного кабинета и по очереди вызвал к себе всех кассирш.
        И теперь вот, сразу после ухода Артема, кассирша, вывесив табличку «пятнадцатиминутный перерыв», побежала докладывать начальнику станций. Оказалось, плюгавец все еще был у него.
        Выслушав взволнованную и перепуганную (самый вид этого невзрачного человечка мог почему-то испугать) кассиршу, он сказал только, - четыре купейных. Без документов, - и улыбнулся серенькими зубками.
        - Один паспорт у них был, - уточнила кассирша, но начальник оборвал ее жестом.
        - Так как прикажете действовать? - молодцевато и в то же время услужливо спросил начальник станции.
        - Вам - никак. Дайте мне только десять билетов на этот поезд.
        - Только десять? Может быть, лучше больше? На всякий случай?
        - Нет. Но билеты и места отсюда должны быть. От Петрозаводска.
        - Это ясно! - бодро гаркнул начальник, про себя вопрошая с тоской: «когда ж это все кончится?», - Наденька, сделай десять билетов. Поближе к вот этим вот.
        - Подождите, - остановил плюгавец спешащую убраться подальше кассиршу, - в какой вагон они билеты взяли?
        - В первый.
        - Хорошо. Идите.
        - Пойду-ка гляну, - сказал второй секретарь президента, когда кассирша вышла, - все-таки странно, что он так открыто билеты купил. И почему четыре, не могу понять.
        - Так, эээ, чтобы без лишних свидетелей. Одним проехать, - осмелился прервать начальственные размышления железнодорожник.
        - Им свидетели как раз не помеха. Даже наоборот, - непонятно ответил второй секретарь и вышел из кабинета.
        Начальник станции, всполошившись, бросился за ним.
        - Подождите. Хоть патруль какой возьмите с собой. Опасно одним.
        Человечек обернулся и оскалился злобно, как крыса, - убирайтесь вы наконец! Куда угодно. Но чтоб я вас больше не видел.
        Начальник оторопело глядел на него. Человечек шлепнул губами поверх серых остреньких зубов, развернулся и пошел прочь. Начальник в спину ему показал фигу. Правда, только в кармане.

        Артем, с видом крайнего нетерпения, небрежным жестом сунул проводнице билеты и их единственный паспорт. Он волновался, но и тут все обошлось. Подувядшая девушка в синей форме только кивнула и нервно оглянулась. Артем проследил ее взгляд - чуть в стороне стоял худой неказистый мужичонка в дешевом мятом пиджаке. Ничего особенного он из себя не представлял, и Артем, пожав плечами, скрылся в вагоне.
        В купе они заперлись, сняли рюкзаки и Лена спросила, - будем ждать, пока поедем? Или сейчас открываем?
        - Подождем, - сказал Артем и поглядел в окно. На платформе было безлюдно, но все же рисковать не стоило, - потерпите, ребята.
        Ответом ему было приглушенное, но весьма сердитое ворчание.
        - Когда отправление?
        - Через полчаса.
        - Посиди с ними. Я пойду покурю.
        На платформе было уже почти пусто, и тощий мужичонка, тревоживший почему-то проводницу, тоже исчез. Солнце скрылось за хмурой серой пеленой, все было тускло и скучно. Вдалеке над невысоким, преимущественно двухэтажным, городом высились две черные тонкие трубы.
        - Надо же, как погода меняется, - заметил Артем.
        Проводница нервно улыбнулась и бросила быстрый взгляд в сторону вокзала, - да. Скорее бы уж отправление! - с неожиданным чувством добавила она.
        Артем поглядел на нее. Ветер гнал по платформе пыль; Артем выбросил окурок и вернулся в купе.
        - На платформе совсем пусто, - сообщил он, - даже не верится, что и правда оторвались.
        - Тогда, может, выпустишь нас? - в приглушенном голосе Танатоса явно слышались довольно сильные чувства, - мне дышать нечем!
        - Потерпи. Немного осталось.
        - Гипнос, ты как?
        - Волшебно, - глухим угрюмым голосом отвечала девочка. Артем с Леной засмеялись.
        - Хватит ржать! - с возмущением возопил Танатос и рюкзак его повалился на бок. Артем бросился поднимать его.
        - Извините, - сказала, вставая, Лена, - пойду тоже покурю.
        Артем, аккуратно перетащив рюкзаки под окно, чтобы с платформы не углядели, чуть приоткрыл молнии.
        - Не нервничайте. Скоро уже поедем, тогда и откроем вас.
        - Ладно, - согласился изрядно потрепанный Танатос, - но это не смешно!
        - Ладно, ладно.
        - Гипнос, ты как?
        Девочка была очень бледна и казалась нездоровой.
        - Нормально. Просто настроение что-то не очень.
        - Почему? - удивился Артем, - мы же оторвались!
        - Да, конечно, - без всякого энтузиазма подтвердила она.
        Раздался условный стук - вернулась Лена.
        - Ну как вы, ребята? - весело спросила она, - скоро едем. А я еще успела купить мороженого!
        - Жест доброй воли? - сыронизировал Танатос. Гипнос вообще не отвечала.
        - Чего вы смурные-то такие? - в свою очередь удивилась Лена, - радоваться надо!
        - Когда вылезем, тогда и порадуемся, - отрезал Танатос.
        Объявили об отправлении. Вагон мягко качнулся, двери хлопнули так, что стекла в купе задребезжали. Замурлыкали теплые моторы.
        - Уф! - вздохнул Танатос, - наконец-то!
        Артем с Леной полезли под стол высвобождать детей.
        Танатос выкарабкался кое-как, встал, разминая затекшие конечности и вдруг испуганно ойкнул.
        - Что? - не оборачиваясь, спросил занятый освобождением Гипнос Артем.
        - В окне.
        Артем с Леной, больно стукнувшись головами, вскочили.
        Сквозь чистое стекло на них глядел плюгавый мужичонка в дешевом пиджаке. Глаза его были вытаращены и совершенно безумны. Мелкие черты лица искажены в нелепой гримасе. Вдруг мужичонка что-то заорал, брызгая слюной на стекло. Слышно его, конечно, не было. Поезд мягко, неспешно тронулся, а плюгавец, не переставая страшно, яростно кричать и строить безумные гримасы, помчался следом. Жуткое было зрелище.
        Поезд набирал ход, но тощий и слабенький на вид мужчина держался вровень до самого конца платформы. Видно, на злобе.
        Гипнос самостоятельно вылезла из полурасстегнутого рюкзака, поднялась, - спасибо за помощь. Что там?
        - Конец, - просто и даже будто весело отвечал Танатос, - там был конец нашего путешествия.
        Гипнос вздохнула, - хреново.
        Она уселась на полку и еще раз вздохнула, - кажется, кто-то говорил о мороженом?

        Колеса бодро перестукивали; едва они выехали из Петрозаводска, как солнце вышло из-за серой пелены, и в его свете зеленели бескрайние леса, тянущиеся до самого горизонта. Но настроение в купе было безрадостное.
        Танатос, отказавшись от всяких обсуждений, залез наверх и лег спать. Но он, конечно, не заснул, против воли прислушиваясь к разговору.
        Лена (в который уж раз) спросила, - да почему мы так уверены, что он из этих? Может, самый обычный дядька. Ну, удивился, понятное дело.
        - Удивился - это мягко сказано, - заметил Артем.
        - Да говорил же я, по ним видно! - злобно простонал сверху Танатос, - чувствуется как-то!
        Лена пожала плечами.
        - Даже если он не из спецслужб, все равно донесет. Мы его явно впечатлили, - улыбнулась Гипнос, - а там поймут. Они же тоже чувствуют…
        - Почему нас тогда никто не арестовывает? Никто не ломится в купе?
        - А зачем? - Артем вздохнул, - да и некому тут нас арестовывать. До ближайшей остановки можем быть спокойны.
        - Ясно, - сказала Лена, - а за что они нас арестуют?
        - Они нас не арестуют, - мрачно пробурчал сверху Танатос, - они нас убьют.
        Лена посмотрела на Артема.
        Тот вынужден был согласиться с мальчиком.
        - Да, скорее всего. Хотя, постой, ты же мне показывал мою смерть. Я умру в метро.
        - Тогда, - сказал Танатос, - тогда обстоятельства твоей жизни вели тебя к смерти в метро. А сейчас все могло измениться.
        - Грош цена таким предсказаниям.
        - Можно еще раз попробовать.
        - Нет, не хочу. Лена, хочешь узнать, как умрешь?
        - Что, извини?
        - Танатос умеет показывать. И так мы узнаем, убьют нас при задержании или нет.
        Девушка задумалась, почесала кончик веснушчатого носа, - не-а, не стоит. Прорвемся так прорвемся, нет так нет. Чего гадать? И вообще, хорошо бы выпить.
        - Нельзя, - сожалеющее вздохнул Артем, - впереди у нас бой. Шансов мало, конечно, но все равно надо быть готовыми.
        - О-кей. Когда ближайшая станция?
        - В 6-ть. Еще три часа есть.
        - Отлично. Успеешь обучить меня карате.
        - Смешно, - вздохнул он.
        Артем вытащил из-под стола рюкзак, выложил на стол пистолеты и электрошок.
        - Очень удачно. По единице на человека. Ты умеешь стрелять?
        - Немного, - скромно ответила девушка.
        - Отлично. Тогда это тебе.
        Лена ловко выщелкнула барабан, - патрона не хватает.
        - Запасных нет. Танатос, слезай. Возьмешь второй травмат.
        С недовольным кряхтеньем мальчик спустился, - и какой тут смысл? - бурчал он.
        - Гипнос, тебе электрошок. Ты можешь и без оружия помочь.
        Девочка молча кивнула. Остриженные когда-то волосы отрасли, выглядывали черные корни. Она выглядела очень печальной и брошенной.
        Себе Артем оставил Макаров.
        - Ну вот и все, - сказал он, - осталось только ждать.
        - Ничего, мы им покажем! - жизнерадостно заявила Лена.
        - Из купе почти невозможно прорваться, - сказал Танатос, - а теперь их там много будет, наверное. Но попробуем.
        - Конечно, попробуем. Куда ж мы денемся-то.
        Помолчали. Лена приоткрыла окно - в купе ворвался живой, пронизанный солнечным светом и сосновой зеленью, воздух. Над мчащимся поездом простиралось чистое голубое небо.
        - Хорошо будет умирать, - серьезно сказал Танатос.
        - Оставь свои декадантские штучки. Только тоску наводишь.
        Артем вытащил сигареты и закурил.
        Поезд потихоньку, незаметно сбавлял ход. Они приближались к городу - леса перешли в парки и скверы, ровными линиями шли одинаковые серые пятиэтажки с какими-то красными украшениями на крышах.
        - Что это? - сообразил Артем, - сколько времени?
        - Только четыре. Даже еще четырех нет. Куда мы приехали?
        - Может, они повернули на другой путь?
        - Вряд ли, - сказала Гипнос, - смотрите, как пусто.
        Город действительно был как будто брошен. Ни единой живой души не было видно. Вот показался бело-желтый, выстроенный в классическом стиле, вокзал. И на платформах никого, а асфальт сильно выщерблен и истрескан. Поезд остановился, но двери не открывались.
        - Что это за место? - зачарованно спросил Танатос, глядя в окно.
        - Полицейских нет, - заметила Лена, - вообще никого нет. Пора бы сваливать, кажется.
        - Да, - согласился Артем, - пора бы.
        Он распахнул окно, как только позволял механизм. Первой, не забыв взять с собой пистолет, вылезла Лена. Артем подсадил Гипнос, девушка помогла ей слезть. Так же переправился и Танатос. Артем передал им рюкзаки и полез сам. Не имея ни малейшего опыта (к тому же его-то никто не подсаживал), он как-то нелепо полез боком. И когда Артем лежал в неудобной позе на узкой и жесткой планке окна, поезд резко тронулся. Панически взревел гудок. От одного этого звука Артем чуть не свалился под колеса. Артем кое-как свесил ноги, ход поезда увеличился. Пожалуй, он бы ни за что не решился сейчас прыгнуть - да и не вышло бы, он застыл в дурацком и неудобном положении, когда нельзя было безопасно двигаться ни туда, ни сюда. Но его бесцеремонно схватили за ноги и плечи и попросту стащили с поезда. Артем повалился, кажется, травмировав своих спасителей, потому что послышались довольно грубые ругательства. Мимо все быстрее проезжали вагоны, пассажиры глазели на них из окон.
        Артем поднялся, дал руку Гипнос (на которой, оказывается, лежал). Хотел помочь Лене, но она с бранью встала сама и с демонстративной заботой подняла мальчика.
        - Его спасаешь, а он в ухо бьет!
        - Ну извини!
        - Извини, - проворчала она, - извини! Где мы?
        - В городе Крайске, - кивнул Артем на огромные буквы, висящие над пустым и мертвым вокзалом, - должен сказать, очень подходящее название.
        - Какое-то просто невероятное везение, - сказал Танатос, отряхивая штаны, - просто невероятное!
        - Посмотрим, - тихо сказала Гипнос, - везение ли это вообще.
        - Брось, - сказал Артем, - страшновато, конечно, но это просто брошенный городок. Таких много и ничего в них нет.
        - Просто так города не бросают, - внесла свою лепту Лена.
        - Да сговорились вы что ли! - рассердился Артем, - пойдемте. Здесь точно не стоит торчать.
        Вокзал был совершенно точно брошен. Мягкий предвечерний свет проникал через большие проемы окон, пахло одичавшими травами и запустением. Они остановились перед украшавшей стену мозаикой. Огненные птицы и затянутые в черную кожу изможденные рабочие атаковали белых офицеров. Офицеры были усаты и большеглазы, как инопланетяне.
        - Красиво, - оценил Артем.
        Лена кивнула.
        - Вы слышите? - вдруг спросил Танатос, - музыка!
        Они прислушались и через какое-то время Артем и впрямь уловил, кажется, далекие золотистые звуки труб.
        - Да, вроде бы.
        - Я тоже слышу, - сказала Гипнос.
        Лена пожала плечами.
        - Пойдем на звук? - неуверенно предложила она.
        - Не знаю, - сказал Артем, - странно как-то.
        Гипнос пожала плечами, - все равно не получится. Слишком далеко, по-моему.

        - Черт его знает, - сказал Артем, когда они вышли на улицу, - может, город и не брошен.
        Действительно, улицы производили вполне жилое впечатление. В окнах домов висели занавески, кое-где даже горел свет. Урны были полны вполне свежего мусора.
        - Только почему нет никого?
        Артем пожал плечами, они с Леной закурили.
        - Пойдемте, посмотрим.
        Узкая аллея, обсаженная молодыми тополями, вела, плавно изгибаясь, от вокзала. Людей по-прежнему не было, но чем дальше они отходили от вокзала, тем больше вокруг становилось самой разнообразной живности. Первым провозвестником явилась стайка воробьев, с тонким чириканьем пронесшаяся у них над головами. Затем они увидели сидевшую на скамейке - в совершенно человеческом одиночестве - кошку. При их приближении кошка неспешно удалилась. Вскоре появились вокруг и псы: обычные дворняги, самых разных комплекций и окрасов. Большинство из них просто провожали чужаков внимательными спокойными глазами, но один рыжий пес, смахивающий на помесь спаниэля и таксы, довольно долго следовал за ними, сохраняя, впрочем, известную дистанцию. Пес был очень красив, рыжая шерсть сверкала на уже вечереющем солнце, и Лене вдруг подумалось, что это их местный сопровождающий, гид и охранник.
        - Никто сейчас случаем не подумал, - начала она, - не подумал, что это город животных?
        - Мелькали такие мысли, - согласился Артем, - но я стараюсь их отгонять. Ребят, возможно такое?
        - Наверное, да, - с сомнением протянула Гипнос, - но…
        - Да вот! Люди! - перебил ее Танатос, указывая вперед. И правда, вдалеке, где аллея переходила в главную улицу, вроде бы двигались две одинокие фигурки. Не говоря ни слова, Артем с компанией бросились бежать.
        Они нагнали горожан уже на главной улице: тихой, залитой теплым вечерним светом, осененной нежными почками молодых тополей и лип. Парочка услышала преследователей и, обернувшись, остановилась. Артему с компанией сразу стало как-то стыдно своего отчаянного бега, они приостановились и подошли уже вполне солидным мерным шагом, только все не могли отдышаться.
        У девушки были длинные русые волосы и бледная, прозрачная кожа, на которой розовел нежный румянец. Юноша щеголял отросшим ежиком и сдержанными бакенбардами. Ресницы у него были подпалены.
        - Добро пожаловать в Крайск! - весело сказала девушка, внимательно оглядев их компанию.
        - Спасибо, - сказал Артем, - извините, это жилой город?
        - Да, - удивилась девушка, - просто все на митинге.
        - Что, вообще все?
        - Да. Но вы не понимаете… - она махнула рукой и улыбнулась.
        - Сегодня здесь праздник, - сказал ее спутник и тоже улыбнулся, по-мальчишески обаятельно.
        - А гостиницы у вас по праздникам работают? - взяла дело в свои руки практичная Лена.
        Аборигены переглянулись.
        - Здесь вообще нет гостиниц, - наконец сказала девушка, - извините, как вы сюда попали?
        - Приехали. На поезде.
        - Что? - радостно удивилась девушка, - ну, значит все и впрямь кончилось.
        - Что кончилось? - спросил Артем, но они не обратили внимания.
        - Все как раз только начинается, - негромко возразил юноша. Девушка быстро взглянула на него: видно, за этой фразой крылось что-то, что они не могли обсуждать при малознакомых людях.
        - Можете пока остаться у нас, - предложила девушка, - места хватает.
        - Окей, спасибо, - сказал Артем, - меня зовут Артем, а это Лена. А это, - он вздохнул, - ээ… Галя и Тарас.
        Лена, не выдержав, фыркнула. Танатос насупился. Гипнос иронически улыбалась.
        - Я - Маша, а это - Вова. Пойдемте.
        - Пошли.
        Впереди было уже чуть потемневшее сиреневое небо, наступали прекрасные весенние сумерки. Зеленые почки будто чуть светились в пепельно-голубом воздухе, многочисленные коты и собаки провожали их исполненными достоинства взглядами.
        - Знаете, - сказал Артем, - мы уж было думали, что это город животных.
        Вова хмыкнул, - это очень необычный город. Вечером мы вам расскажем.
        - Боюсь, вы и не поверите. Это надо пережить, - сказал Маша.
        - Боюсь, поверим, - про себя заметил Танатос.
        - Как вы вообще сюда приехали? То есть как узнали о Крайске?
        - Да никак, - Лена пожала плечами, - его не было в расписании, мы вообще в Свердловск ехали. Но поезд вдруг остановился и мы решили выйти здесь. Красивый город.
        - Еще недавно вам бы очень дорого далась эта прихоть, - заметила Маша.
        - Еще недавно она и невозможна была бы, - возразил Вова.
        - Да о чем вы, наконец? - возмутился Артем.
        - Дома расскажем. Хотя вы вряд ли поверите, - вздохнув, повторила девушка.
        - Поверим, поверим, - улыбнулась Гипнос и добавила серьезно, - мы и сами чудес повидали!

        Президент устал, был раздражен и изнервничался. Уже которую ночь он не мог нормально поспать: его мучили кошмары. И раньше, бывало, они снились ему, но он никогда их не запоминал. Просто просыпался вдруг с темным чувством безграничного неопределенного страха, и, потихоньку успокаиваясь, долго с любовью и умиротворением глядел на такие обычные, такие простые и привычные вещи: подушка, шкаф, ветка сирени за прозрачным окном, а страшный сон таял в прохладном утреннем воздухе. Теперь все было иначе: каждая ночь превратилась в изматывающую бесконечную погоню. То он за кем-то гнался, то сам спасался в черных туннелях от неведомых и всесильных преследователей. Просыпался он разбитый и ничуть не отдохнувший. С раздражением пил кофе, с раздражением просматривал дела. Впервые за последние десять лет позволил себе проигнорировать звонок. Это было трусливо и глупо, и еще совсем недавно он ни за что бы так не поступил. Но что ж поделать? Да, что-то во мне сломалось, - думал он, - а как иначе? Нельзя безнаказанно брать на себя такую власть. Мы все, все меняемся. И ты знал, когда шел на это. Так теперь плати по
счетам.
        Мысли были бесплодны и угрюмы, и президент сбежал от них в ванну. Едва он залез в нежную, ласково встречающую его упругими пузырьками воду, как телефон зазвонил снова. Президент неожиданным для самого себя мальчишеским жестом зажал уши и подождал. Отнял руки - благословенная тишина. Ну, слава Богу.
        Звонили из ФСБ, по тому делу. Даже в мыслях президент иначе как «то дело» новую странную проблему не называл. Она была ему неприятна, он не хотел ничего о ней знать, он не хотел, чтобы хоть что-то связывало его с этой историей. Не то чтобы президент был так уж щепетилен - щепетильные люди президентами не становятся. Но он уж очень привык играть роль столпа демократии и поборника прав человека, и не хотел от этой роли отказываться. Поэтому все дело президент препоручил ФСБ, а сам постарался забыть о неприятной и смутной истории. Но не выходило - чекисты постоянно требовали новых полномочий, постоянно рвались докладывать - когда президент решительно не хотел вообще ничего слышать о «том деле», решительно не хотел иметь к нему никакого отношения!
        Президент полежал в ванной, принял душ, выпил еще кофе и больше откладывать было нельзя, это уж становилось глупо. Надо было перезвонить. В кармане халата телефона не было, и ванной тоже не было. Конечно, это был не единственный телефон президента, но его раздражал сам факт непонятного исчезновения: ведь только что был здесь, только что трезвонил и не давал покоя! Президент знал, как такая глупая мелочь может иногда лишить покоя, сидеть занозой в мозгу и не давать ни на чем сосредоточиться. Кроме того, это все-таки был не просто телефон. Хоть по образованию президент был юрист, но он многое усвоил из опыта своего чекистского предшественника и, в частности, необходимость прямого контакта со средним звеном, с исполнителями, минуя ближайшее окружение. Именно для этих целей потерянный телефон и предназначался.
        Президент опустился в кресло, раздраженно шлепнул тапочком. Да что ж это такое? Вот, он был в халате, потому что зазвонил в ванной… Ну, теперь весь день себе испорчу мелочью!
        - Сусидко-сусидко, поиграл и отдай, - пробормотал насмешливо президент.
        И тут телефон будто соткался из воздуха, оказавшись прямо на его коленях. Президент моргнул, схватил телефон, повертел, быстро просмотрел меню и контакты. Да, тот самый!
        Президент подумал и попробовал сымпровизировать. Он положил телефон на столик, пристально уставился на него и, немного смущаясь, сказал: Сусидко-сусидко, возьми поиграй!
        Телефон остался на месте, но в комнате раздался отчетливый смешок. Президент вздрогнул. Затем вздохнул, помассировал веки… Когда он открыл глаза, телефона уже не было.
        Президент почувствовал азарт первооткрывателя. Ну-ка, выйдет ли и теперь?
        - Сусидко-судико, поиграл и отдай!
        После выдержанной и весьма многозначительной, как показалось президенту, паузы, телефон вернулся. Так, значит, всегда им пользоваться нельзя, это он ясно намекнул. Ничего, договоримся с сусидкой! Со всеми можно договориться!
        Президент, воодушевленный открытием, а также предчувствием того, как утрет фсбшникам нос, причем на их собственном поле, нашел пропущенные вызовы и перезвонил.
        - Да, - устало и значительно, как и подобает лидеру огромной державы, сказал он, - чего звонил, Андрей Григорич?
        - Господин президент, тут несколько неясная ситуация…
        - Что, опять упустили? - сочувственно хмыкнул президент. Теперь он, обладатель тайны, чувствовал превосходство и мог сочувствовать, а не раздражаться.
        - Да, упустили. Но это еще не все. Как я полагаю… эээ… обнаружено незаконное поселение. Значительных размеров.
        Президент рассердился, - опять экологов гонять будете? Хватит уже, не надо. Пусть хоть кто-то сельским хозяйством занимается.
        - Нет, господин президент, тут дело другое. Крупное поселение… Город. Неожиданно обнаружили город.
        Президент хмыкнул. Почему-то у него было хорошее настроение, хоть в последнее время он, услышав такую дикую новость, страшно разозлился и раздражился бы, - неожиданно обнаружили город. Ясно. Ну и чем тебе этот город не угодил?
        - Дмитрий Анатольевич, там население тыщ пять! Государственных органов вроде бы никаких! Наших нет, во всяком случае! - в голосе фсбшника слышалось отчаяние, - в самом городе беспорядки, митинги какие-то! И налогов они не платят! - совсем уж ябеднически закончил фсбшник.
        - Если есть митинги, то и власти есть, - уже серьезно сказал президент, - разбирайтесь! Приезжайте, устанавливайте контакт, выясните, что там вообще. А тогда уж и решать будем. Город они обнаружили!
        - Ясно, Дмитрий Анатольевич.
        - И максимально деликатно. Сейчас ваши люди туда отправляются не власть устанавливать, а на разведку, соединенную с дипломатической миссией.
        - Ясно, Дмитрий Анатольевич.
        - Немедленно доложишь мне, как выяснится что поопределеннее. Тогда и будем действовать, - президент помолчал, - и все-таки странно как-то, Андрей Григорич!
        - Очень странно, - согласился фсбшник.
        - Да, и вот еще что, - с величайшим предвкушением начал президент, - есть у меня идея, для вашего ведомства. Потом обсудите оперативное применение.
        - Слушаю, Дмитрий Анатольевич, - преданно сказал фсбшник, но про себя подумал: Ну куда ты лезешь-то? Про письмо молоком, что ли, услыхал?
        - Слушай внимательно, - согласился президент, - ты где сейчас, в кабинете?
        - В кабинете.
        - Положи на стол что-нибудь. Ключи, например. Прямо перед собой. Теперь скажи: «сусидко-сусидко возьми поиграй!»
        Последовала пауза.
        - Что, простите? - спросил фсбшник.
        - Выполняйте! Потом сами спасибо скажете!
        Андрей Григорьевич почувствовал ненависть. Через мгновение она сменилась тревогой и страхом. Это не могло быть шуткой, не могло! А значит, президент сошел с ума.
        - Так точно, - покорно сказал фсбшник и произнес в телефон, - сусидко-сусидко, возьми поиграй!
        Краем глаза он заметил неясное движение. Со стола пропал его пистолет!
        - Ну что, сработало? - возбужденно спросил президент.
        - Да… - отвечал потрясенный фсбшник, - сработало…
        - А теперь попроси, чтоб вернул. Как в детстве. И разбирайтесь с этим вашим городом. Все, жду звонка.
        И, торжествуя, президент повесил трубку.
        У Андрея Григорьевича было темно в глазах.
        - Сусидко-сусидко, поиграл и отдай, - слабым голосом сказал он. Ничего не произошло.
        - Сусидко-сусидко, поиграл и отдай, - повторил фсбшник. Ему послышалось насмешливое, звучное фырканье.
        - Сусидко-сусидко, поиграл и отдай! - с отчаянием и злобой крикнул фсбшник. Пистолет не появился.

        - Вы здесь живете? - с удивлением спросила Лена, когда они свернули к ажурной решетке, за которой стоял, окруженный мокрым голым садом, классический особняк.
        - Да, но это не наш дом. Я смотрительница местного музея, - отвечала Маша, - у этого города, вообще говоря, очень интересная история.
        - А почему повсюду висят петухи? Это герб?
        Вова непонятно рассмеялся. Маша покосилась на него.
        - Нет, это в память об одном давнем пожаре.
        - Интересная традиция, - только и заметил Артем.
        Когда они подошли к дому, из-за колонны застенчиво выглянула маленькая темноволосая девочка в спускавшемся ниже колен взрослом свитере. Толпа незнакомых людей видимо смущала и пугала ее, она смотрела с очаровательной настороженностью.
        Маша обняла девочку, с некоторым трудом подхватила на руки.
        - Ну, прости. Надо было идти, я не знала, как там Вова.
        Девочка только сверкала глазенками на пришельцев, выглядывая из-за головы Маши.
        - Это наши гости, не бойся. Поздоровайся с ними.
        Девочка выглянула, смущенно помахала крохотной ручкой, и тут же снова спряталась.
        Артем улыбнулся, помахал в ответ.
        - Ваша? - спросил он у Вовы.
        - Наша, - кивнул он, - только не дочка. Она потерялась, а пока живет здесь.
        - Здорово у вас! - искренне восхитился Танатос.
        Гостей разместили на втором этаже, уставшую и переволновавшуюся девочку Маша уложила спать, и все собрались на кухне.
        - Даже не знаю, чем вас всех кормить, - вздохнула Марья, - у нас есть два яйца, булка и чай.
        - Можно пожарить булку, - предложил Вова, - вкусно получается, я умею.
        - Мы купим продукты, - сказала Лена, - только покажите, где магазин.
        - Нет, - возразил Вова, - неудобно, вы же гости все-таки.
        - Да брось! - сказал Артем и, видя, что хозяева непреклонны, добавил, - ну, считай это в плату за постой, если тебе так больше нравится.
        - Фу, - сказала Маша, - какие неприятные слова. Да и дом не наш, говорила же.
        - Да это глупо просто! Тем более, у вас праздник!
        Маша вздохнула, - тем более как-то неудобно.
        - Тьфу, - не выдержав, сказала Лена, - у нас есть неразменный кошелек. Так что не переживайте.
        - Что? - спросил Вова, но она не обратила внимание.
        Наставительно подняв палец, Лена продолжила, - поскольку деньги в нем бесконечные, значит, они являются не продуктом личного труда, а природным ресурсом.
        - И должны принадлежать трудовому народу, - иронически закончил Артем.
        - Так что не нужно выдумывать. Пойдемте в магазин!
        - Как это - неразменный кошелек? - спросила Маша.
        - Смотри, - Лена показала.
        - Даа, - с почтением протянул Вова, - а вы и впрямь повидали чудес!
        Танатос мрачно и невзначай заметил, - жаль, не все они были такими веселыми.
        Гипнос улыбнулась и подмигнула Артему.
        Отправились в магазин.
        - Так что за праздник? - поинтересовался Артем.
        - Гммм, - затруднился Вова, - сложно сказать.
        - Все празднуют, и никто не знает, что за праздник? - удивилась Лена.
        - Ну, в следующем году это будет первая годовщина революции, - сформулировал Вова.
        Артем с интересом поглядел на него, но дальше расспрашивать не стал.
        В магазине царило самое оживленное веселье. Народу была тьма, все радостно гомонили, похлопывали друг-друга по плечам, восторженно вспоминали митинг и свое героическое участие. Из рук в руки передавали затрепанный экземпляр «Новой газеты».
        - Я, как газету утром увидел, понял - началось! - вещал рыжебородый потрепанный мужчина внушительной комплекции, одаряя окружающих винными парами и улыбками, - ну, думаю - поехали!
        Вокруг рассмеялись.
        Вошедшую компанию встретили восторженными и самыми сердечными приветствиями, поздравляли, обнимали и угощали… Вова подумал, что здесь все знают друг друга, но и его, точно так же, как Машу с Вовой, хлопали по плечам и предлагали выпить на брудершафт.
        Продавщица - буйнокудрая цветущая женщина в красном платье и с золотом во рту - совершенно устранилась от происходящего. Она сидела в стороне на пластиковом кресле, пила вино и с несокрушимым достоинством и благоволением глядела на публику. В черных глазах посверкивали веселые золотые молнийки.
        Вновь вошедшим она кивнула на раскрытый прилавок, рядом с входом в который стояла бочка с прорезью для монет и купюр. На бочке была лаконичная надпись: «Имейте совесть!».
        - Своеобразное самообслуживание, - заметил Артем, - это здесь всегда так?
        - Нет. Видно, из-за праздника, - сказала Маша, - но здорово!
        Они основательно нагрузились провизией, пихнули в бочку тысяч шестнадцать - чтобы несколько покрыть расходы хозяйки и, попрощавшись со всеми, ушли.
        - Замечательный у вас город! - искренне сказал Артем, - просто удивительный!
        - Вечером расскажем, что здесь раньше было, - сказал Вова, - та еще история.
        В саду их нагнал лобастый бритый наголо юноша своеобразной наружности. На нем были джинсы, футболка, туго запахнутый банный халат и шарф. Из кармана халата торчала бутылка вина.
        - Гм, - заметил юноша, оглядывая их пакеты, - а я думал, обошлось без грабежей.
        - Ничего. Разок-то можно, - сказала Марья, - это Веня, наш библиотекарь. А это Артем, Лена, Галя и Тарас (Танатос скептически поджал губы, но выражать протеста не стал). Они приехали поездом! - со значением добавила она.
        - Очень рад, - сказал библиотекарь, протянул руку и улыбнулся. Рукопожатие было крепким.

        Они расположились в коллонаде. Быстро темнело, на ярко-синем небе выступили первые звезды, из-за темного сада мерно шумела река. В свете старинной масляной лампы, найденной Вовой, сверкали многочисленные разноцветные бутылки. Белые колонны будто чуть светились в сумерках.
        Лена глубоко вздохнула, жадно и пристально оглядываясь кругом, стараясь получить цельное, полное впечатление об этом мире в эту минут, запомнить и навсегда сохранить это впечатление в себе.
        - Хорошо-то как! Господи, и ведь совсем недалеко от Рынды!
        - Только теперь, - улыбнулся Вова, - раньше в город не все могли попасть. И не всегда.
        - Это как?
        - Сложно объяснить. Особенно если сам не понимаешь, - задумался он, - этот город был сном. Всего лишь кошмаром одного человека. Но вот теперь мы вернулись наконец-то.
        Веня сделал глоток сидра, взглянул на небо - там среди звезд проплывала лучистая точка спутника, - да, мы вернулись наконец в реальный мир. Не хочется портить праздник, но еще неизвестно, как этот мир к нам отнесется и что попытается сделать с Крайском. И корреспонденты наши так и не вернулись… Мы еще утром послали их проверить выезды из города, - пояснил он Артему и Лене.
        - Ничего, - уверенно сказала Гипнос, - чтобы они не попытались - они ничего не смогут сделать.
        - Хорошо бы, - согласился библиотекарь и вдруг рассмеялся, - вы слышите?
        Откуда-то от реки, от накрытого сумерками сада, пробивалась сквозь рокочущий шум реки простая веселая мелодия.
        - На чем это играют? - удивилась Марья, - не могу разобрать.
        - Сейчас увидите, - улыбнулся библиотекарь, - это Семен.
        Артем закурил, тонкий пряный дымок взвился тонкими струйками. Красный огонек вспыхивал в темноте.
        - Вы чего приутихли? - наклонилась к близнецам Лена, - устали?
        - Нет, - странным дрожащим голосом ответил Танатос, - просто все кончилось. Все наконец кончилось. Мы, считай, победили.
        - Слава Богу, - флегматически заметил Артем, пытаясь выпустить колечко, - я уже устал бегать. И здорово бы пожить здесь немного.
        Что-то шорхнуло на дороге, мимо сада проехала черная машина с выключенными фарами. Но никто не обратил на нее особого вниманья. Сейчас было не до дел - слишком свежим был запах травы в прохладном воздухе, слишком таинственны были сумеречные тени - сиреневые, пепельные и густо-синие, уютным пламенем светила масляная лампа и, как бриллианты, изумруды и рубины, искрилось стекло разноцветных бутылок под высокими сводами коллонады. А музыка потихоньку приближалась, и вот уже из сада вышел высокий темноволосый человек в кожаной куртке. Он что-то держал в руках - какую-то совсем крохотную вещицу - и эта вещица пела совершенно неизвестным тембром, выразительным и упругим. Мелодия была энергичная, веселая, и все же с некоторой неуловимой ноткой меланхолии.
        - Всем привет, - сказал человек, остановившись на границе освещенного круга, и музыка стихла, - кстати говоря, поздравляю!
        - Привет, Семен, - сказал Веня, - посиди с нами. И покажи свое замечательное изобретение.
        - Буду рад, - коротко ответил человек, и вошел в круг света. У него оказалось худое бледное лицо, растрепанные коротко остриженные волосы и сдержанно-доброжелательная улыбка.
        - Это Маша и Вова, хранители музея. А это Артем, Лена, Галя и Тарас, наши гости с большой земли. А этот полночный странник - Семен, слесарь и изобретатель.
        - А я вас уже видел, - сказал Вова, - вы предупреждали меня о провокаторах.
        - Было дело, - белозубо улыбнувшись, согласился Семен.
        - Садись с нами, пожалуйста, - сказала Маша, - только стул захвати из кухни.
        Семен вернулся со стулом и стаканом с тарелкой. Поглядев на стол, он с искренним удивлением сказал, - а я и не подозревал, что такой голодный!
        Лена засмеялась, - ешьте скорей, а потом покажите нам свой инструмент! Я никогда подобного не слышала!
        - Смотрите, - он выудил из кармана маленькую черную коробочку, - вот тут семь кнопок, это ноты. А регулятор сбоку для октав. Я сам придумал! - с гордостью добавил он и передал инструмент Лене.
        Так они сидели под звездами, среди ветхих колонн, пили искристое шампанское, а ветерок доносил до них запахи трав и реки. Время от времени кто-нибудь с помощью изобретения Семена издавал тонкий, печальный и очень красивый звук, всякий раз приходящийся исключительно к месту. Над домом взошла огромная, голубовато-белая, полупрозрачная луна. Библиотекарь с Семеном собрались домой. Простились тепло и даже с сентиментальной нежностью. Веня и слесарь быстро скрылись в темноте, но до них долго еще доносились звуки наигрываемой Семеном на ходу мелодии.
        Остальные, посидев еще немного, разошлись по комнатам - затягивать вечер означало только все испортить. Они заснули легко и быстро, а ночью им виделись тревожные и радостные видения.
        Утром в Крайск вошли танки.

        Андрей Григорьевич дрожащей рукой вытащил сигарету, закурил и тут же затушил с отвращением. Так, я зашел в кабинет, снял пиджак - вот он висит, выложил на стол документы, ключи и пистолет… Фсбшник заглянул на всякий случай под стол и тяжело вздохнул.
        - Отдай пистолет, сволочь, - мрачно сказал он.
        - Не отдам, - совершенно обыденно ответили в пустом кабинете, - обойдешься.
        - Хорошо, - угрожающе ответил фсбшник, - хорошо же.
        Он подхватил пиджак, сунул в карман мобильник и твердым, чеканным шагом вышел из кабинета.
        Навстречу по коридору бежал лейтенантик - совсем еще молодой, только-только из Академии. Ага! - подумал Андрей Григорьич.
        - Ээ… Сережа.
        - Да, товарищ полковник, - лейтенант остановился, преданно глядя в глаза.
        - Обыщи мой кабинет. По всей должностной инструкции. Бумаги не смотри. Найти нужно оружие.
        - Взрывчатка? - загорелся лейтенантик.
        Андрей Григорьич вздохнул, - найдешь взрывчатку - тоже хорошо. Но вообще ищи пистолет. Макаров, табельный.
        - Андрей Григорьич, вы что, табельное потеряли? - разочарованно спросил лейтенант.
        - Не потерял, а украли, - отрезал фсбшник, - но надо проверить. Все, выполнять.
        - Так точно, товарищ полковник, - отвечал лейтенант. В глазах его сквозило легкое презрение.
        Идиот! Все кругом идиоты! - яростно думал Андрей Григорьич, выходя из здания. В гулком, отделанном серым мрамором вестибюле, он уселся на холодную лавочку и вытащил телефон.
        - Алло.
        - Здравствуйте, Геннадий Андреевич. Что там с городом этим? Новости есть?
        - Блокировали основные выезды. Задержали несколько человек, пытавшихся пройти к нам. Говорят, журналисты.
        - Где они сейчас?
        - В местной полиции. К допросу пока не приступали.
        Андрей Григорьевич скрипнул зубами, выругался про себя (еле сдержался, чтобы не вслух), - у тебя какой приказ был? - перешел на «ты» он.
        - Блокировать выезды из города.
        - Блокировать выезды из города, - согласился Андрей Григорьевич, - а журналистов задерживать у тебя приказ был?
        - Не было, но…
        - Значит, так. Огласке неисполнение тобой приказа и несанкционированное задержание граждан я придавать не буду. Но если хоть малейший шум, если хоть одна статейка, хоть одна жалоба - ты делаешь публичное заявление о том, что вопреки прямым указаниям руководства, по собственной инициативе задержал данных граждан. Понял?
        - Понял, Андрей Григорьевич. Но они никакие не граждане, документов у них нет, даже журналистских карточек, кстати.
        - Это уже не тебе решать, граждане они или нет. Переведи их в какую-нибудь гостиницу, что ли. Устрой покомфортнее. Но охрану все-таки приставь.
        - Так точно. А по поводу допроса…
        - Подождем. Сейчас отправишь две группы в город. Задача - сбор информации о положении дел, наведение контактов с местными жителями и органами власти. Когда сами что-нибудь узнаем - тогда и допрашивать можно. И ничего больше, понял? Это прямое указание президента. Так что держи свою инициативу при себе.
        - Так точно, товарищ полковник, - ответили в трубке.
        - Все, давай. Я к вам выезжаю, через часик буду.
        - До свиданья.
        Андрей Григорьевич убрал телефон, подумал, что вот опять, всю ответственность свалили на него, дают по телефону указания, которые нарушить нельзя, а исполнять - опасно и глупо. И не докажешь ведь потом - мол, президент позвонил и приказал. Он даже усмехнулся при этой мысли. Ну, а в самом деле. Если он на дисциплинарном заседании возьмет да и брякнет правду-матку? Посмотрят, как на идиота, и даже в протокол не занесут.
        Андрею Григорьевичу не нравился приказ президента. Отправлять разведывательно-дипломатические отряды в совершенно незнакомые условия, неизвестно к кому… Да еще после того, как один умник задержал точно таких же разведчиков с той стороны! Да, опасно и глупо, именно так. С другой стороны, а президенту-то что? Не ему же ответственность нести, не ему же с журналистами или даже - тьфу-тьфу-тьфу! - прокурором объясняться. Нет уж! - решил он - В этот раз пусть по-честному будет! Если что - твердо заявлю, что исполнял негласные указания президента. А там - на пенсию. Сам попрошусь, не выгонят. Буду рыбку ловить, грибы собирать… Давно пора.
        От этих успокоительных мыслей и, главное, от твердого решения он успокоился, на душе потеплело. И даже о пропавшем пистолете фсбшник вспомнил с улыбкой. Да что мне за дело! Я через месяц на пенсию ухожу!
        Андрей Григорьевич выпил кофе в буфете, выкурил сигарету и отправился в оперативный штаб.

        А тем временем в Крайск, трясясь на колдобинах старой дороги, въезжали две большие черные машины. Медленно и настороженно, как хищный зверь, катили они по весенним, залитым ярким солнышком улицам.
        - Заметили? - сказал водитель, - автомобилей нет. Ни одного пока.
        - Заметили, - сказал сидящий рядом плотный мужчина с коротко остриженными русыми волосами и здоровым румянцем на широком, загорелом лице, - и это не все, между прочим. Авдотьев, снимаешь?
        - Снимаю, - ответил Авдотьев, прильнувший к окну с камерой, - народ как бы возвращается откуда-то. Все из одного центра идут. С флагами, между прочим.
        - Сам вижу. А флаги-то красные.
        И действительно, по улицам, аллеям и переулкам расходились веселыми толпами люди. Флаги реяли под высоким чистым небом, в тепло-оранжевом свете уже вечернего солнца. Люди, улыбались, пели. На черные машины, медленно катившие по пустой проезжей части они совершенно не обращали внимания, будто не видели.
        - С населением сейчас контакты завязывать нецелесообразно, - решил румяный здоровяк, - прокатимся, посмотрим. Надо какого-нибудь местного полицейского найти или вроде того.
        Он инстинктивно чувствовал, что с представителем их профессии - пусть и из такого странного места - ему будет легче разговаривать.
        - Пока что ни одного не было, - скептически заметил водитель, - а ведь тут митинг или массовые гуляния, или что еще там.
        - Должны быть, - твердо сказал румяный, - не бывает, чтобы полиции не было. Ребята, вообще смотрим внимательно! Они тут не по форме, скорее всего. Но там нарукавная повязка какая-нибудь, хоть что-то должно быть. Сосредоточились.
        Но сколько они не катались по городу, сколько не вглядывались в толпу - ни одного человека в форме, или в хоть каком-то ее подобии так и не заметили.
        Уже вечерело. Дымчатые, таинственные сумерки опускались на город, приглушали и сглаживали краски и углы. А люди все не расходились - гуляли парочками по липовой аллее, сидели компаниями в садах и скверах, мальчишки гонялись туда-сюда за желтыми, красными и голубыми воздушными змеями. Раз они увидели совершенно непривычную и странную им картину: в одном доме окна на первом этаже были раскрыты, над ними был укреплен алый транспарант с надписью: библиотека. В окне, поминутно исчезая в глубине квартиры, стояли двое - бритый наголо лобастый юноша и пожилая уже женщина в очках и собранными в хвостик седыми волосами. Они выдавали книги - прямо через окно. А вокруг толпился народ и призывно тянул руки, словно за какой манной небесной.
        - А читают тут много, - хмыкнул водитель.
        - Угу, - согласился Авдотьев, - товарищ капитан, может, с ними поговорим? Библиотекарь все-таки общественный работник.
        - Не пробьемся, - сказал капитан, - вон тут сколько желающих.
        Он устало вздохнул, - отъедем куда поспокойнее и попробуем хоть с местными поговорить. Хотя вряд ли толк будет.
        Миновав толпу книголюбов, они свернули в тихий переулок, выехали на аллею и остановились перед чугунной решеткой, за которой, в изумрудных сумерках маленького сквера, светили желтые огонечки и белели лица людей.
        - Авдотьев, со мной. Я разговариваю, ты снимаешь. Будь наготове, - кивнул капитан водителю и они вышли.
        Водитель пожал плечами. Он сомневался, чтобы здесь им что-нибудь грозило.
        Из сквера слышалась музыка: играли на гитаре и трубе. Капитан, с державшимся позади Авдотьевым, двинулись вперед, где при свете разноцветных фонариков и свечей, развешанных на ветках, сидели, болтая и смеясь, люди. В стороне капитан увидел прислоненный к дереву и совершенно позабытый флаг с российским триколором. Это его немного подбодрило.
        - Добрый вечер, граждане! - громко и внушительно поздоровался капитан, потому что на их появление никто особенного внимания не обратил.
        На фсбшников посмотрели с доброжелательным любопытством.
        - Добрый вечер! - отозвался веселый красивый юноша, сидевший в центра компании, - меня зовут Олег, а это Лия. Ну, с ребятами сами познакомитесь. Садитесь с нами!
        - Гм, - сказал фсбшник, - спасибо за приглашение, граждане, - он особенно подчеркнул это обращение, - но мы спешим. Скажите, где у вас здесь… эээ, правительство?
        - Мэрия, что ли? - удивились вокруг, - опоздал, товарищ. Митинг давно кончился!
        Вокруг засмеялись.
        - Я не на митинг, - отрезал начинавший чувствовать себя глупо, а потому злящийся, капитан, - так где мэрия?
        - Прямо по главной улице, - пожал плечами Олег, - но там нет никого.
        - Рано же у вас рабочий день кончается, - с неприязнью процедил капитан, - благодарю.
        И, развернувшись, ушел. Авдотьев с тоской бросил последний взгляд на разноцветный фонарики, уютно горевшие в темно-зеленых, глубоких сумерках, на красивых и веселых девушек и юношей, улыбавшихся в темноте, на золотую трубу в руках у длиннобородого, похожего на Дамблдора из «Гарри Поттера» или Венедиктова из «Эха Москвы» статного старика, и поплелся вслед за капитаном.
        - Ну что? - спросил водитель, когда они вернулись.
        - Ничего, - буркнул капитан, - сейчас поедем к мэрии, осмотримся - и обратно. Идиотский городок.
        Авдотьев промолчал.
        Площадь перед мэрией была пуста и холодна, все окна темны. Ветер разносил, посвистывая, обрывки листовок. Над темной пустой площадью простиралось темно-синее небо с первыми, маленькими и холодными, звездочками.
        Они подкатили прямо к дверям. Капитан выскочил из машины, с недоумением прочитал объявление на дверях присутственного здания - «Завтра в 17.00 здесь пройдет общегородское совещание по поводу того, как нам использовать освободившееся здание мэрии. Кто не придет завтра - повторных голосований не будет, так что потом не жалуйтесь». Капитан подергал запертые двери, плюнул, и залез обратно в машину.
        - Все, - с облегчением сказал он, - поехали домой.
        Машина развернулась и помчалась сквозь черную ночь обратно, на большую землю. Авдотьеву было жалко уезжать.

        Андрей Григорьевич прочитал сумбурный отчет капитана, посмотрел наспех смонтированную пленку и несколько успокоился. Кажется, проблем с этим странным городком не будет. Вон они какие квелые!
        Надо было отчитаться президенту, а затем, после хороших новостей, и уточнить, как же все-таки с пистолетом.
        - Алло, Дмитрий Анатольевич, я по поводу города…
        - Здравствуйте, - совершенно неожиданно ответил ему женский голос, - это Светлана Владимировна. Мой муж… Дмитрий Анатольевич сейчас не может разговаривать.
        - Светлана Владимировна, это очень срочно, - осторожно начал фсбшник.
        - Я понимаю, - голос у нее был расстроенный и растерянный, - но сейчас он не может говорить. Я передам, что вы звонили.
        - Светлана Владимировна…
        Но трубку уже повесили.
        Ах, ты подлец! - подумал подумал Андрей Григорьевич, - это уж за всякие рамки! Фу, и за бабу спрятался. Называется, выбрали президента.
        Он забарабанил пальцами по столу (тут же с раздражением вспомнив исчезнувшее оружие), закурил. Что же это… Опять мне решать? Но там, значит, не так все просто, если даже президент испугался. Свалил, опять свалил на меня! Значит, он что-то еще знает, что-то не такое благостное. И боится брать решение на себя, боится, сволочь, ответственности. Думает, опять я все разгребу. И по шапке потом получу - в случае необходимости. Нет, шалишь!
        Андрей Григорьич вздохнул: хотел все-таки по-хорошему уйти, но уж как выходит. Набрал Ястребинова, непосредственного своего руководителя.
        - Алло, Алексей Алексеевич?
        - Да, - хрипло ответили в трубке, - да, слушаю.
        Заболел, что ли?
        - Это Андрей Григорьевич, из штаба по новому городу.
        - Ну? - грубо ответили в трубке и Андрей Григорьевич сразу утвердился в своем решении.
        - Я ухожу в отставку. С завтрашнего дня.
        В трубке молчали, слышалось сиплое дыхание.
        Наконец хриплый голос спросил, - уходишь? Это как понимать? - в голосе слышались угрожающие нотки, и раньше они всегда действовали на Андрея Григорьевича, но не сейчас. Он чувствовал себя веселым и свободным.
        - Ухожу в отставку, - легко сказал он, - так и понимать.
        - Ты с ума сошел? Не видишь, что творится? - заорали в трубке, голос у начальника сорвался и фсбшник ему посочувствовал.
        - Вижу, - просто ответил он.
        - Хорошо, - тихим сорванным голосом ответил Ястребинов, - хорошо… Но советую из России уезжать. К чертям собачьим, сразу же.
        Сердце кольнуло обидой, но Андрей Григорьевич не обратил внимания, - и я вам совет дам. Вы по этому городу отчет прочтете. В отчете все хорошо, но это не вся информация. Чего там нет - я не знаю. Знаете, вроде бы, президент. По каким-то своим каналам. Так что советую действовать осторожно.
        - Благодарю, - саркастически прохрипели в трубке, - эх, Андрей… - начальник закашлялся.
        Андрей Григорьевич, предчувствуя, что тот начнет разыгрывать патриотическую мелодраму, быстро сказал, - прощайте, - и повесил трубку.
        Накинул пиджак, сунул в карман ключи, сигареты, мобильник. Оглядел темный кабинет с занавешенными окнами. Неужели все? Выходит, да. Быстро начеркал короткую записку: «Не забудьте поливать цветы, они за шторами», прижал папкой.
        - Эх, сусидко, - вздохнул он, - отдал бы пистолет. Казенный же, мне отчитываться.
        И почти не удивился, когда из полумрака ответил звучный и как бы мурлыкающий баритон, - увольняешься?
        - Увольняюсь, - согласился Андрей Григорьевич.
        - Держи тогда.
        И на столе, соткавшись из полумрака, появился пистолет.
        - Спасибо, - сказал Андрей Петрович, убирая оружие.
        - Да не за что, - вздохнул домовой, - за цветами я пригляжу, не беспокойся. Ну, прощай, что ли.
        - Прощай, - эхом повторил Андрей Петрович. И вдруг предложил, - а хочешь, ко мне переезжай. Все лучше, чем казенный дом.
        Домовой хмыкнул, - удивил, Андрей Григорьевич. Спасибо за предложение. Не могу пока. Но при случае обязательно вспомню.
        - До свиданья тогда, - вежливо попрощался фсбшник и вышел. Отказу он ничуть не расстроился.
        - До свиданья, - ответили в уже пустом кабинете.

        А на самом деле президент вовсе ничего не боялся и ни на кого не пытался свалить решение. Он вообще про Крайск успел совершенно забыть. Поговорив утром с фсбшником, он взялся за бумаги. Надо было просмотреть отчет финансовой комиссии, инспектировавшей экономические министерства и службы - минэкономразвития, пенсионный фонд, министерство сельского хозяйства и так далее.
        Президент полистал гладкие белые страницы, посмотрел на столбики цифр, на дуратское канцелярское словоблудие. С ума сойти, - подумал он, - и на это я трачу жизнь.
        Все же он принялся за работу: читал, сверял, перепроверял. Но его ела изнутри простая и очевидная мысль, мучавшая его последнее время: что все это абсолютно бессмысленно. Как он ни резюмируй доклад, что он ни прикажи сделать - все останется по-прежнему. И зачем только надо было эту комиссию организовывать? Пользы никому и никакой, а мороки вон сколько. Нет же, полез!
        Президент решительно отлистал в конец, к заключению, и приписал в конце: «Полностью одобряю, но выполнение в данный момент преждевременно. Оставить до следующего обсуждения бюджета». Вышло очень умно и дипломатично.
        Да и чтобы он ни написал, действовали бы ровно по этой инструкции. А какую пользу я мог бы принести, - подумал президент, - ведь я первооткрыватель, если подумать. Но нет, сиди тут, корпи над бумажками. Неужели дня я не могу себе посвятить? Да и не себе ведь даже - общей пользе. Причем по-настоящему, а не так вот… - он бросил недоброжелательный взгляд на отчет, - ведь это что-то невероятное! Если это теперь работает…
        Он решительно убрал документы в ящик стола и открыл браузер. Но тут президенту стало неловко: ведь наверняка все его запросы отслеживаются, и как-то даже смешно будет неведомым наблюдателям читать, что президент вдруг взялся искать информацию по магии. Все, что президент знал о компьютерной безопасности - это использование прокси. Но такая простая уловка вряд ли обманула бы наблюдателей. И получилось бы даже еще смешнее - неуклюже и примитивно замаскированный, демонстрирующий президентскую стеснительность, запрос.
        Да ну вас к черту, - подумал он, - у всех свои интересы. И потом, когда вы узнаете!
        Президент получил неплохое образование. Главное, что оно дало ему - это умение работать с литературой и отделять зерна от плевел.
        Поэтому сейчас он, до этого не знавший о магии абсолютно ничего, легко отсеивал разные нью-эйджевские секты и псевдо-интеллектуальную, замешанную на путанной философии, магию Средних Веков, от народной традиции (к которой как-то естественно склонялся).
        Собрав приличный сборник заклинаний на все случаи жизни - от любовных до отгоняющих злых собак - президент взялся за методичную их проверку.
        К сожалению, собак у него не было, ни добрых, ни злых, а жена, как он полагал, любила его и так. Поэтому он начал с немногочисленных погодных заклинаний. Президент попробовал вызвать дождь - не вышло. Таким образом, проверку заклинания для ясной погоды пришлось отложить. Напротив первого президент поставил минус, напротив второго - вопросительный взгляд.
        И, увлеченно потерев руки, пошел по списку дальше…
        За весь день он повычеркивал целую кучу заклинаний, но ничуть не разочаровался. Все равно ему нравилось этим заниматься. Да и были ведь и успехи! Выбрав самого неприятного своего знакомого - фсбшного генерала Ястребинова, за которым, к тому же, водились какие-то темные делишки - президент наслал на него самую легкую порчу, какую смог найти. Выждав для контроля пятнадцать минут, президент позвонил фсбшнику. Тот, оказывается, заболел! Президент, конечно, и встревожился немного, но и обрадовался тоже. Поставив в длинном списке заклинаний первый жирный плюс, он позволил себе небольшой перерыв на чай, и вновь принялся за работу. К двум часам дня с русской народной магией было покончено. Из более чем двухсот проверенных заклинаний работали три: одна порча, заклинание от головной и зубной боли и еще одно, то самое, от дождя. К полудню над столицей заморосило, и президент, воспользовавшись случаем, прогнал из города дождь. Скопировав работающие заклинания в отдельную папку, президент взялся осваивать традиции алтайских шаманов. Несколько раз звонил телефон, но он не отвечал - он так давно не занимался
ничем, что приносило бы ему довольствие само по себе, вне зависимости от результата, что теперь просто не мог остановиться.
        Вернувшаяся вечером с приема жена застала президента лихорадочно бегающим по кухне. Лоб у него был чем-то испачкан.
        - Привет, милая, - он наскоро поцеловал ее в щеку, - где тут у нас базилик, я не могу понять?
        - Подожди, у тебя тут на лбу что-то, - она попыталась его задержать, но президент вырвался.
        - Не трогай! Это так и надо!
        - Я не про прическу, просто ты испачкался в чем-то.
        - Это бычья кровь, так для ритуала нужно, - объяснил президент, - так где тут у нас базилик?
        - Бычья… - женщина охнула, подошла к мужу, осторожно и мягко обняла его, - бедный ты мой!
        Сошел с ума, переработался. Да какое там переработался - заездили, сволочи! - думала она горько.
        Президент на мгновение обмяк, но энергия слишком переполняла его.
        - Ну-ну! - ласково сказал он и погладил жену по волосам, - не переживай. Со мной все в порядке, я тебе скоро объясню. Просто сейчас ритуал нельзя прерывать, - и забыв про базилик, убежал в кабинет.
        Женщина опустилась на стул, вздохнула. Ничего. Как-нибудь справимся.
        Зазвонил телефон - муж оставил его на столе. Раньше она никогда не снимала трубку, если звонили на этот телефон, но теперь-то уж что…
        - Алло, Дмитрий Анатольевич, я по поводу города…
        - Здравствуйте, - перебила она, - это Светлана Владимировна. Мой муж… Дмитрий Анатольевич не может сейчас говорить.
        - Светлана Владимировна, это очень срочно, - после удивленной паузы сказали в трубке.
        - Я понимаю, - она чуть не разрыдалась в этот миг, но сумела сдержаться, - но сейчас он не может говорить. Я передам, что вы звонили, - и повесила трубку.
        Посидев еще немного на кухне, она решилась и пошла к мужу.
        - Дима! - осторожно приоткрыв дверь, позвала она, - ты закончил?
        Президент сидел в начерченном прямо на паркете кругу, а рядом с ним сидело какое-то пушистое большеглазое существо, похожее на гигантского коалу.
        Светлана Владимировна охнула.
        - Я все-таки вызвал его! - весело сказал президент, - он приносит удачу и защищает дом от воров.
        Гигантский коала звучно мяукнул.

        С рассветом в оперативном штабе воцарилось уныние. Никто ничего не делал, все ждали начальства - а начальства не было. Полковник, оказывается, взял и подал в отставку. Звонили генералу - но тот так страшно хрипел и кашлял, что нельзя было разобрать, что же он приказывает. Самым старшим по званию оказался капитан, но он, кажется, сошел с ума: все сидел на дороге с биноклем и глядел на Крайск. Авдотьев попытался было растормошить его - куда там.
        - Иди-иди, - шепотом сказал капитан, - не выдавай меня. Они там хитрые, следить надо.
        Авдотьев вздохнул, принес капитану термос с чаем и бутербродов (тот сидел все в той же позе и даже не заметил его), а сам вернулся в штаб. Звонили из полиции, спрашивали, что делать с журналистами.
        Авдотьев лаконично отвечал: «Отпускайте», повесив трубку, вздохнул.
        Не хотелось ему сидеть во всеми брошенном и никому не нужном штабе. Он поглядывал в окошко, курил, вспоминал Город (он так его про себя и называл, с заглавной буквы), где в вечернем небе плывут красные флаги и воздушные змеи, где белеют в изумрудных сумерках улыбки и сверкают молодые, веселые глаза, где, наконец, никто его не испугался, никто не поджимал брезгливо губы при виде удостоверения и не пытался подхалимничать. А просто взяли и пригласили к себе.
        - Эх, разбомбим мы их! - печально думал Авдотьев, - а если мы вдруг не разбомбим, так другие спохватятся.
        Предсказания его оправдались. Ближе к полудню загудели вдруг на дороге мощные моторы, заскрипел натужно асфальт, и к штабу подъехала танковая колонна, возглавляемая маленьким черным автомобильчиком.
        Из автомобильчика вылез маленький серый человечек, злой и больной на вид, истерически потребовал старшего.
        - Капитан в разведке, - сохраняя меланхолическое спокойствие, отвечал Авдотьев, - так что конкретно здесь старший я.
        Человечек ощерился и Авдотьев увидел, что зубы у него крошатся. Да и вообще он плохо выглядел: узенькие плечи, как снегом, засыпаны перхотью, вокруг мокрых глаз - огромные темно-синие круги. Он был почти лыс, только кое-где торчали невпопад из тусклого черепа пегие волосенки.
        - Отлично, - сказал, ощерившись, человечек, - я второй секретарь президента. Городом теперь занимаемся мы. Можете сворачивать свой штаб.
        - Штаба и так, считай, нет, - честно отвечал Авдотьев, - сами свернулись. А я поеду с вами.
        - Зачем?
        - Ястребинов приказал, - глядя сверху вниз на человечка честными глазами, сказал Авдотьев, - хотите, проверьте.
        Человечек брезгливо пожал плечиками, - ну, езжайте. Садитесь на любой танк, только не ко мне.
        Авдотьев залез в тряское нутро головного Т-90, и колонна двинулась на город.
        - Командир, приказ-то какой? Если не секрет? - спросил Авдотьев.
        - Нет никакого приказа, - мрачно отвечал командир, рыжеусый дядька лет под сорок, - поддержку, понимаешь, оказываем.
        Авдотьев кивнул, - я из штаба ФСБ. Заранее предупреждаю - буду следить за соблюдением законности, вроде как прокуратура.
        - Следи, - охотно согласился командир, - только ты это не мне, а этому скажи.
        Авдотьев понял, - сказал уже.
        - Хорошо, - кивнул командир, - я Андрей Валентинович, подполковник 3-й бронетанковой дивизии.
        - Лейтенант ФСБ Григорий Авдотьев, - с некоторой самоиронией отвечал Авдотьев.
        - Лейтенант? - удивился командир, - а постарше никого нет что ли?
        - Штаб развалился, - пожал плечами Авдотьев, - никто не хочет этим городом заниматься.
        - А что там? Ты в самом городе был?
        - Был. Ничего особенного. Город как город, народ гостеприимный.
        - Говорят-то по-русски?
        - Конечно, по-русски, - даже рассердился Авдотьев, - а вам что рассказывали? Что это база НАТО небось?
        - Нам вообще ничего не рассказывали. Езжай да пуляй, в кого скажут. Оказывается, и так можно.
        - Стрельбы не будет, - сказал Авдотьев, - если только этот… секретарь… - он, не закончив, вздохнул.
        - Дай-то бог, - согласился командир.
        - А что там, в городе-то? - обернулся механик, - просто так нас не послали бы?
        - Не знаю я, что там такого. Говорю же, просто город.
        Механик, скептически скривив губы, отвернулся.
        Колонна въезжала в Крайск. Огромные машины с хрустом давили асфальт, ревели с первобытной силой моторы, разбегались в стороны многочисленные коты и собаки. Прохожие удивленно глядели на равнодушно катившие мимо машины. Мутно-зеленая бронированная колонна казалась грязным, грубым мазком на светлой, чистой картине.
        На площади перед зданием мэрии танки остановились.
        Тонкий скрипящий голоса объявил, - две головные машины - за мной. Остальным держать под контролем площадь и основные магистрали.
        Маленькая черная машинка бесшумно покатила дальше, к окраинам города. За ней медленно и угрюмо двигались танки.
        - Куда это он? - спросил командир.
        Авдотьев попытался припомнить географию города, - к реке, вроде бы. Там мост - может, хочет выезд перекрыть.
        - Вляпались мы в говно, я вам скажу.
        - Потому и штаб разбежался, - несколько идеализируя, подтвердил Авдотьев. - Грязное дело. А ответственность черт пойми на ком. Держу пари, чуть что - и исчезнет этот секретарь. А нам объясняться.
        Командир кивнул.
        - Ребята говорят, здесь какой-то научный центр был. Эксперименты ставили, на беспризорниках, - сказал механик, - а потом союз развалился, и все это дело в частную лавочку перешло. И какие-то детишки вроде как сбежали.
        - Чушь, - решительно отрезал командир, - ты, Василий, молодой еще. Союза, почитай, и не видел. Даже настоящего закрытого города не видел. А я застал. Будь здесь такой центр - поверь, совсем иначе тут все было бы.
        - Ну, а что тогда? - агрессивно спросил механик.
        - Не знаю, - просто отвечал командир, - на 93-й похоже немного.
        - Когда Белый дом гоняли?
        - Да.
        Авдотьев уважительно замолчал. В год расстрела Белого Дома ему было аккурат пять лет.
        Машинка петляла по узким улочкам, терпеливо дожидаясь осторожно кативших танков, иногда заезжала даже в дворы и подворотни, возвращалась назад, останавливалась, словно бы в растерянности, и снова неутомимо продолжала рыскать по городу.
        - Нет, - сказал командир, - вряд ли мы выезды перекрывать едем. Он вроде как ищет что-то.
        - Похоже, - согласился Авдотьев.
        Свернув на узкий переулок - танки, проезжая, сдирали штукатурку со стен, они выехали к реке, окаймленной пологой бетонной набережной. Впереди, на высоком холме, белела в сетке голых черных ветвей, старинная усадьба. Автомобиль остановился, танки - вслед за ним.
        Микрофон пискнул, заскрипел, и тихий, изможденный голос приказал, - разворачивайтесь. Обратно, в центр, как можно быстрее.
        И сама машинка, в противоречии со слабым голосом водителя, лихо развернулась вокруг собственной оси, и помчалась назад.
        - Не нашел, - резюмировал Авдотьев.
        - Похоже на то, - согласился командир, - голос слышал? Что это с ним?
        Лейтенант пожал плечами, - он мне еще утром больным показался.
        Командир задумался над чем-то, надолго замолчал.
        Площадь теперь была полна народу. И огромные машины, такие грозные на полупустых улицах, как-то терялись в пестрой толпе, среди множества оживленных и взволнованных лиц. Кое-где бойцы вылезли на броню и о чем-то толковали с горожанами.
        Черная машинка остановилась перед толпой. Сейчас она казалась совсем уж маленькой, чуть ли не игрушечной. Последовала пауза - и из распахнувшейся двери вышел, пошатнувшись, серый маленький человек в плохо сидящем пиджаке.
        Люди замерли. Мертвенной, пустой скукой веяло от этого человечка. Он стоял, опершись на раскрытую дверцу, и смотрел на толпу, на вдруг смутившихся солдат на броне. Авдотьев решительно полез из танка.
        Человечек встряхнулся и тонким, скрипучим голосом закричал, - здесь находятся трое опасных преступников. Здесь, среди вас. Я не знаю, как они назвались, но они прибыли в ваш город недавно, это двое детей и мужчина.
        В толпе зароптали.
        - Выдайте их, - надрываясь, перекрикивая людей, продолжил человечек, - и мы уедем. Прямо сейчас. Если нет - танки откроют огонь. Тоже прямо сейчас.
        Ни человечек, ни горожане, ни Авдотьев не слышали этого, но немедленно во всех машинах зазвучал спокойный голос командира: Огонь не открывать ни в коем случае. Повторяю, огонь не открывать.
        Авдотьев подошел к человечку.
        - Я вас арестовываю, - решительно сказал он, - документы предъявить?
        Человечек обернулся. Из черных глаз метнулась такая злоба, что Авдотьев упал.
        - Я повторяю, - пронзительно закричал человечек, - сейчас же выдайте преступников. Я знаю, они здесь. Я чую их.
        Из толпы вынырнула девушка с черными растрепанными волосами и в строгом деловом костюме, - ордер на арест предъявите. И свои документы. Это раз. А танки должны немедленно убраться отсюда. В мирное время проезд тяжелой военной техники по городу запрещен.
        - Ордер будет, - сдерживаясь, сказал человечек, - будет. Но вы должны выдать их сейчас.
        - Нет, - просто ответила девушка, - да и с ордером еще посмотрим. Вряд ли вы достанете ордер прокуратуры Крайска. А мы под ее юрисдикцией.
        Вова, стоявший тут же, в толпе, вдруг узнал ее голос - это была та самая девушка из мэрии, что когда-то предлагала ему вакансию вагоновожатого трамвая и начальника департамента по безопасности и чему-то там еще.
        Близнецы вдруг, не сговариваясь, начали проталкиваться вперед.
        - Эй, вы куда? - встревожено спросил Артем.
        - Надо, - обернулась Гипнос, - пора.
        Артем двинулся за ними, Лена и стоявшие тут же Вова с Машей - то же.
        - То есть вы не признаете юрисдикцию федеральной прокуратуры? - вкрадчиво спросил тем временем человечек.
        Темноволосая девушка махнула рукой и досадливо ответила, - иди ты к черту, болван.
        В толпе засмеялись, кое-кто из бойцов поддержал.
        - Бойцы, в машины! - страшно заорал секретарь. Ему подчинились, но стоявшее над толпой неумолчное фырчание моторов стихло - это солдаты, не сговариваясь, выключили двигатели.
        И в наступившей тишине из толпы протолкнулись близнецы, секундой позже позади них встали Артем, Лена, Маша и Вова.
        - Ага, - сказал человечек и вынул из кармана черный маленький пистолет, - идите сюда, к машине.
        Близнецы молча смотрели на него.
        Человечек поднял пистолет, - идите, или я выстрелю.
        Люди молчали, молчали моторы грозных танков. Смолк даже ветер и в глухой, ватной тишине вдруг отчетливо хлопнул выстрел.
        Человечек, крикнув пронзительно, упал. За его спиной поднимался Авдотьев.
        Сделав шаг вперед, он невзначай наступил на черный пистолетик, к которому уже тянулась бледная ручка упорного секретаря.
        - Граждане! - он вдруг смутился перед всеми этими людьми, которых он совсем не знал. И еще ему тяжело было отвести взгляд от лица встрепанной темноволосой девушки, спорившей с человечком, - оружие было применено совершенно законно, для защиты граждан от посягательства, сопряженного с насилием, опасным для жизни. Танки сейчас уезжают. Но я бы хотел остаться. Я офицер ФСБ и мог бы помочь при повторении подобных… инцидентов. Гм… - Авдотьев откашлялся, наконец отвернулся от красивой девушки (а то уж неудобно было), - если вы не против, - наконец закончил он.
        Толпа взорвалась ликующими криками, вылезший из танка командир помог погрузить невнятно хрипящего человечка в машину.
        - Молодец, - сказал полковник, - но мы бы не стали стрелять, - с гордостью продолжил он, - настрелялись, хватит.
        Авдотьев, улыбнувшись, кивнул.
        - Приказ, ты, конечно, за меня отдал, но один черт уезжаем, - он подмигнул Авдотьеву и хлопнул по плечу, - бывай.
        - До свиданья, - вежливо попрощался Авдотьев.
        Впрочем, танки пока не уезжали и нескоро бы еще смогли уехать - их окружила бурлящая толпа, бойцы повылезали из машин. Кажется, начинался праздник.
        К Авдотьеву подошла темноволосая девушка, на белой чистой коже проступил румянец, глаза взволнованно сверкали, - большое спасибо! Оставайтесь обязательно, я… мы будем очень рады.
        У Авдотьева в груди разлилась теплая мурлыкающая радость. Он даже глаза на секунду зажмурил.

        Вокруг светило весеннее солнце, вокруг шумели и улыбались люди, и ветер приносил свежие и чистые запахи реки и просыпающихся садов. Высоко над их головами, в чистом светлом небе пролетал косяк крупных птиц - дикие гуси возвращались на север.
        - Ну что? - спросил Артем, - конец?
        - Начало, - ответила Гипнос.
        И Танатос подтвердил, - это только начало.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к