Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Лекомцев Александр: " Слёзы Верблюда Сказки Для Взрослых " - читать онлайн

Сохранить .
Слёзы верблюда. Сказки для взрослых Александр Николаевич Лекомцев
        Не то, что бы в нынешнее время слишком уж изменяется ментальность людей России и подвергается ежедневным атакам, но кое-какие негативные изменения наблюдаются. Поэтому сейчас не обойтись без сказок не только для детей, но и для взрослых. Господа и дамы разных возрастов потому зачастую от телевизоров своих почти не отходят по той причине, что обожают тешить слух свой разными небылицами. Посмотрят, послушают - и у них на душе теплее делается. Возможно, что и эта небольшая книга их порадует и повеселит.
        Пророки из поднебесья
        Давным-давно это случилось. Так давненько-то, что до начала строительства Комсомольска-на-Амуре добрых семьдесят лет с малостью оставалось. Но мысли-то вот славный такой город сотворить, поставить на берегу великой реки Дальнего Востока и всей России ещё у царя батюшки имелись. Примерно так и писалось в замыслах добрых: «Да чтобы там корабли строились разные и птицы железные, что самолётами у нас называются, а за границей заморской - аэропланами». Надо вам сообщить, что на месте будущего города, ещё ранее гораздо, в конце девятнадцатого века мужики, понятно дело, со своими семействами, из Пермской губернии принялись избы строить, и несколько домов умудрились за год-то и срубить. Потом, дальше и больше, и село образовалось.
        Они по понятной причине окрестили его Пермским. А как же иначе-то? Ведь с тех дальних западных краёв сюда и прибыли, по суше - как бог дал, а по Амуру - на плотах добирались.
        Переселенцы уже через год-два справно на новых землях прижились, потому, как без дела сиднями не сидели. Огородами помаленьку занялись, скотину выращивали всякую, зверя добывали, рыбу ловили, к заготовлению дров для проходящих пароходов приступили… Одним словом, спустя рукава, не трудились, не желали житиё свое устроить-то абы как.
        Потому и счастливо жили. Ведь там, где достаток имеется, понятно дело, не только переизбыток-то, излишек всяких вещей и продуктов, там и радость приживается, какая ни какая. Но сказ, однако, не об этом.
        Проживал, не бедствовал в том селении парень, молодой ещё совсем, вроде бы, его Пантелеем называли. Так-то он считался ничего человеком-то среди приезжего народа, полезным для людей, работящим. Где по ягоды сходит, когда и сохатого завалит, да и рыбу лавливал всякую и разную…
        Но вот беда, мечтательный больно был. То ли мамка после его рождения уронила сыночка на пол, то ли ещё что-то произошло. Не ведаю. Но вот он такое иной раз выговаривал, сочинял, что иные-то, мужики, даже бывалые, крестились: «Свят, свят, свят!.. Чур, меня!»
        В утверждение ставил, для примера скажем, что он, дескать, во время путины-то кетовой чудище огромное в Амуре видывал, пудов на десять: голова великая, что сундук, глазищи большие, будто деревянные поварёшки. А усища такие, как сразу у семи пароходных лоцманов… и всякое подобно. Говаривал, будто плывёт это страшилище за ним и грубым голосищем требует: «А, ну-ка, Пантелей, угости-ка меня рыбкой!».
        Может, и не говаривало оно, это чудище, парню-то ничегошеньки совсем, а так ему поначалу-то со страху, на первой путине, почудилось. Но вот то, что Пантелеюшка совсем не обманывал никого и в разуме находился, когда про это рассказывал, мужики только после узнали. Точно ведь водилось и ныне живёт такое существо в водах Амура.
        Из Татарского пролива за кетой часто идёт во время путины. Оно тоже есть очень хочет. Живое ведь. А зовут этого большеного тюленя белухой. Неправды, получатся, тут ни какой не определятся. Просто напросто, Пантелей с самого начала наблюдательней других-то переселенцев оказался.
        А случай с ним вот такой непонятный произошёл, что, может быть, и вы за правду не посчитаете. Спорить и убеждать никого не стану. Хочется - верьте, а не желаете, то и не надо. Тут уж, как говорится, дело хозяйское. Но что было, то было. Шила в мешке не утаишь, как люди говорят. Оно острое и колется даже через рогожу. Так ведь - и правда. Один услышит, другой - повторит. А там глядишь, о том, что произошло, полмира уже знает.
        Но иногда случается, что быль вдруг сказкой ставится. Может быть, кому-то выгодно это. Ну, да ладно, мы не жадные. От того не обеднеем, если кто-то себе на голову чужую шляпу наденет, и скажет: «Моя!».
        Мы тут просто посмеёмся и скажем ему: «Носи, друг! Коли ты уж посмел присвоить чужое, то не теряй». Чего уж там. Если иной корове нравится седло резвого скакуна, то пусть уж и носит.
        …Как-то застудился Пантелей на охоте на кабана: голова кругом, жар в теле… болезнь пришла к нему, одним словом. Но вот и оставили его одного-то в избе… выздоравливать. Остальные все при деле, как водится. Мужики и парни на промыслах разных, а бабы с детьми по грибы подались. А он вот остался, почти что, один одинёшенек на всё село - отварами хвойными из трав разных своё здоровьишко в порядок приводил, клюквенным питьём да медком диким, который бортническим-то называется.
        Коли уж так вышло, то наказали ему и всё селение при помощи, имеющейся в избе берданки оберегать от всяких разных бродячих бандитов.
        Оно ведь и на самом деле редко, но бывало, захаживали в село разные там бродяги китайские, да и русских хватало. Но уходили, убегали, практически, без поживы. Причина ясная. Пермяки - народ крепкий и не особенно-то сговорчивый, на мякине их не проведёшь.
        Это нынче народ-то больно уж шибко уважает во всякие игры компьютерные играть. Да и, вообще, многие граждане страсть, как любит, чтобы их обманывали и мошенники организованные, и кампании различные, и чиновники государственные. В старину-то люди гораздо мудрей проживали, смекалистей, что ли.
        Вот когда, он в доме-то на пару со своим недугом остался, в скором времени, после ухода по делам важным почти что всех односельчан, услышал, что собаки-то сначала залаяли громко, а потом и притихли. Шаги чьи-то во дворе распознал. Встал с полатей - и к берданке шагнул. Но не получилось никак её в руки взять. Вот беда-то, словно окаменел. Дальше идти не может, да и не хочет почему-то. Руки и ноги совсем его не слушаются.
        А тут дверь в избу растворятся, и входят в горницу три бородатых старца, в изношенных одёждах не понятных, с котомками за плечами, кланяются ему. Здорово живёшь, мол, хозяин здешний.
        - Приюти, - говорит один из них, самый длиннобородый и старый, - посидим, часок-другой у тебя, отдохнём от дорог дальних. Может, и попотчуешь чем, коли не жалко.
        - Чувствую, что люди вы добрые, без злого умысла, - ответил Пантелей. - И мы все тут странников не обижаем. Не хорошо это - на слабых людях злость свою срывать. Но как же я вас накормлю, напою и баснями потешу, если с места сдвинуться не могу? Видать, ходоки вы не простые, а много познавшие.
        - Может, оно и так, - согласился один из них и посох вверх поднял. - Оно, твоё окаменение, потому произошло, что ты к стене шагнул, где берданка висит. Поторопился ты, видать, дело не миром, а боем кровавым решить. Правда, оно и понятно, люди тут всякие бродят-ходят.
        После слов старца и его жеста почувствовал Пантелеюшка, что не только здоров и силён, даже более чем прежде, но и сердце его какой-то добротой к миру и теплом наполнилось. И до того радостно жить на белом свете стало ему, что он даже, обиду потерял на Дуняшу, которая не только замуж на него идти не согласна, но и знаться с ним не желает.
        Накормил он странников борщом с мясом кабаньим, лепёшками пресными с вареньем брусничным, о селе своём много доброго рассказал, о делах текучих. Но более всего-то он сам гостей чудных рассказы дивные слушал - о странах дальних и городах, о Господе Боге, что не на облаках восседает, а живёт всегда, повсюду и во всём…
        Ещё они поведали ему, что и шестидесяти годков не минует, как пойдёт по России смута великая. Брат на брата войной подымется, силы разные власть и добро господнее делить станут, крови немало по стране прольётся… В грех люди войдут и Бога чтить перестанут. Кто правый, а кто виноватый, не понятно сделается, потому, как многих бес одолеет. Всё нехорошее оттого случится, что люди иные жить богато пожелают, для того трудов своих не приложивши.
        Рассказали они и о том, как на страну нашу нападут фашисты, и люди будут защищать свою Родину всеми силами на всех фронтах, а в тылу будут трудиться днём и ночью для скорого достижения победы над врагом не только старики и женщины, но даже и малые дети. Комсомольск-на-Амуре среди других городов и весей будет не из последних.
        А потом многое странного, чудного и тяжелого переживёт Город Юности. Будут и великие подъёмы и падения. Даже наводнение случится великое. Но люди отстоят и город, и два завода, где строились и всегда будут строиться военные и гражданские корабли и самолёты. На помощь Комсомольску и его жителям придёт вся страна.
        - Страшно и чудно, - изумился Пантелей. - Неужели всё такое, целиком и полностью приятное, глаза мои посмотрят?
        - Да как же ты всё это увидишь, - засмеялся старший странник, - если ты к тому времени помрёшь?
        - Хоть и в возрасте солидном уже никак будешь, - пояснил второй, - а погибнешь по несчастному случаю - задавит тебя кедром падающим.
        - Что ж поделаешь, - вздохнул Пантелей, - от судьбы не уйдёшь. Готов я к любым случаям. Если уж мне такая судьба мучительная выпадает, то уж пускай так оно и будет, как будет. Чего уж там.
        - А ты смерти не опасайся, Пантелей, - успокоил парня третий странник. - Не бойся её по одной простой причине-то. В том она заключатся, что вовсе нет смерти. Никто и ничто, и никогда не умирает. Всегда живёт-поживает. Невозможно ведь нигде и никем не быть.
        Поведали они Пантелею чудную сказку про его самого.
        Она о том, что он снова родиться человеком в мужском обличии и сюда вернётся, уже в новом столетье. Примется он здесь город возводить.
        - Не попомните, отцы святые, меня когда-то не очень добрым словом, - признался Пантелей. - Но нелегко мне, тёмному человеку, поверить в то, что вы говорите тут. Мне вот теперь кажется, что сплю я и во сне вас вижу. Так ли это?
        - И жизнь, и сон, и смерть, - заверил самый старший из гостей, - всё одно - явность. Потому то, и считай, как знаешь. Но, если желаешь увидеть себя, в новом рождении, то мы можем это устроить.
        - Жутковато, - признался Пантелей, - но, пожалуй, по причине любопытства своего, я хотел бы на такое дело взглянуть.
        Извлёк самый младший да юркий гость из своей котомочки зеркало с синеватым стеклом, не малое - не большое, на стол водрузил. На подставочке оно надёжной закреплялось, так что упасть и разбиться никак не имело возможности. Установили его старцы так, чтобы каждый сидящий себя в нём мог разглядеть.
        Это сейчас мы никаким телевизорам, компьютерам и смартфонам разным не удивляемся, а тогда всё такое чудом считалось.
        Но тут надо прямо сообщить, что волшебные вещицы особенные люди во все времена имели в наличии и пользоваться таковыми умели. Тут уж совсем ни какая не сказка. Вас-то, друзья мои, ничем и никак не удивишь. Вы со смехом возразите, подумаешь, мол, невидаль какая. Да и, по-любому, у дедов-то этих, примерно, японский портативный телевизор на батарейках имелся. И все чудеса.
        Ага, чувствую, посмеялись уже вдоволь. А ведь поспешили-то активно улыбаться. Здесь с моей стороны пояснение доскональное необходимо предоставить. Зеркало-то у странников этих запросто могло показывать то, что делается в мирах разных. Всё можно было увидеть происходящее, где бы, на каких там самых удалённых от нас-то планетах оно не творилось. Узреть через него даже можно было и страны, нашим глазом совсем не видимые.
        Кроме всего прочего, когда имелась охота, запросто немало возможностей наблюдалось по такому зеркалу на прошлое и будущее любого человека взглянуть. До таких вот степеней пока ещё наука наша земная не доросла.
        Может быть, и дорастёт, если в мире и на самом деле мир будет, без всяких там распрей. Они человеку-то нормальному не нужны. Только богатеям войны-то и нужны. Им всегда чудится, что мало они ещё богатств для личного пользования у мирных стран и народов отобрали да наворовали.
        А наши-то, совремённые телевизоры и прочие устройства, только и демонстрируют новости свои про то, что на Земле-матушке имеется. Не более того. Но редко там покажут-расскажут про что-то и другое. И то ведь, большей частью, сплошные выдумки показывают и, по основе своей, страшные. Не интересно такое для мирных и добрых людей. Детям, мне думается, и подавно многое совсем не стоит наблюдать.
        Впрочем, я виноват перед вами опять. Снова стал, уж было, совсем другую сказку рассказывать. А потому остановлюсь и вернусь, к Пантелею и к нашим старцам. Ну, так вот… Ударил, значит, один из них об пол посохом - и в зеркале картинки подвижные появились.
        Показало волшебно стекло, как на берег Амура, в месте пристани села Пермского, с пароходов «Коминтерн» и «Колумб» молодые люди с рюкзаками, вещевыми мешками и чемоданами по трапам на берег сходят. Все весёлые такие. Кое-кто даже с гармошкой… А потом, самым что ни на есть крупным планом, да ещё и на стоп-кадре, показалось лицо рыжего, в веснушках паренька.
        - Вот это ты, Пантелей, и есть, - пояснил самый главный старец, - только в другом рождении, тоже родом из Пермяцких краёв. Правда, уже зовёшься Валентином, и судьба у тебя совсем иная. Ты город сюда приедешь строить и заводы небывалой величины и значительности.
        - Прямо чудо расчудесное получается, - изумился Пантелей. - Хочется поверить, а ведь трудно. Тут уж сами поймите, господа хорошие.
        - Имей в виду, что неправды с нашей стороны тут ни на грош не имеется, - заверил Пантелея главный старец. - А кто верует, тот к истине и приходит. Остальные же - впотьмах блуждают. Однако же, и таковых Господь милует, от себя не отвергает…
        Посмотрел немного Пантелей по зеркалу волшебному и на то, как заводы на этой земле начнут строиться…
        А больше гости случайные не дали-то ему много собой, будущим, любоваться. Не годится на грядущее собственное глаза пялить. Так и с ума можно сойти «Не положено, - сказали, - потерпи, всему своё время. От судьбы никуда не денешься. А она у тебя в следующей жизни шибко счастливой и правильной станет».
        На том и расстались они с парнем. Пожелали ему счастья и наказали шибко-то язык не распускать, а то, мол, в специальную психиатрическую лечебницу в Благовещенск или в Хабаровск увезут.
        Пантелей, ясно дело, свято пообещал, что без надобностей разговоры такие заводить на людях не возьмётся, а только, когда время назреет к тому. А чего бы кое-кому правду не раскрыть то, когда времечко нужное настанет? И слово данное сдержал.
        Поведал он чудную историю одному подпольному большевику на заготовке леса в районе стойбища Дзёмги, что и одновременно Джонгмо называлось. На нанайском языке это означает то ли «берёзовая роща», то ли «деревянный дом». Не столь и важно. У всяких академиков и сказочников разные переводы словесные на любой счёт имеются. Дело не в названиях. Что же такое «большевик» или, как сейчас говорят, «коммунист»? Ну, это представитель одной из партий.
        В то время некоторые граждане страны, что себя большевиками называли, пообещали народу, что все люди будут свободны. Они и станут хозяевами земли, заводов, фабрик и много другого.
        Вот те самые организаторы новых светлых событий пообещали людям у богатых всё награбленное отнять и бедным отдать. Но, почему-то, ничего такого не произошло - или не получилось у них что-то, или просто они… пошутили. Отнять-то отняли, а вот куда дели то, что добыли, неясно. Видать, и сами запамятовали.
        В то время ответственные товарищи и господа любили пошутить, и сейчас то же самое делают. Но шутят теперь гораздо чаще и ощутимей. Один разок пошутят, и глядишь, новые миллиардеры появляются и миллионеры, а с ними и сотни тысяч бездомных, нищих или просто… бедных. Волшебство какое-то, но, почему-то, в одну… сторону.
        Как раз о будущем страны нашей разговор у Пантелея с большевиком и случился. Беседовали они зимой, в 1912 году. Тогда Пантелею Ивановичу уже исполнилось семьдесят годков. Но старик он крепкий был, ещё работал, правда, как умел. Иные то и молодые так трудиться способностей не имели, да и желания особо стараться не показывали. Многие ждали самых добрых перемен. Примерно, как сейчас. Ждут и верят в сказки. Может быть, где-то оно и правильно.
        Надо бы заметить, что Пантелей Иванович добрым человеком был до конца жизни своей. Ко всем приветливо относился. Что касается внуков, то их он баловал. Понимал, что они и есть продолжение его рода.
        А женой-то его не Дуняша стала, она ведь ещё в молодые годы в Амуре утонула. Всякое в жизни бывает. Что уж тут скажешь. А судьбу он свою связал с молодой нанайкой Нюрой из стойбища Пиван. Сейчас этот посёлок «Пивань» называется. Буква «мягкий знак» к слову добавилась. Вот и всё. Люди от такой грамматики лучше жить не сподобились. А с каждым годом и уже веком, получается им всё тревожнее и тревожнее. Правда, не всем, иные так расцвели, что георгины или даже ландыши. Но таковых, прямо скажу, не густо…
        Счастливы были, детей воспитывали и на ноги поднимали, да и обжились основательно…
        Послушал, значит, рассказ старика Пантелея про будущее людей и всей страны молодой подпольный большевик Пахомов и прослезился.
        - Об этом, по всем путям и программам политическим, счастливом времени все мы мечтаем, - заверил он, - и такое… под руководством нашей партии, явное дело, произойдёт. Но то, что ты, старый кулак и эксплуататор, Пантелей Иванович, из ума выжил - есть неоспоримый исторический факт. Ведь такой ерунды нагородил. А ведь всё одно - приятно слышать.
        Ухмыльнулся Пантелей Иванович в свою седую бороду и ничегошеньки не возразил. Он-то знал и ведал гораздо более и о себе, и о людях, и о России, чем даже сам вождь мирового пролетариата. В раздумье он часто перед уходом из нашего мира в иной находился, но не никак не в унынье. Скорей даже, в просветлении. Ведь ведал, верил и знал, что никакой такой смерти в природе и мироздании великом нет и быть не может.
        Так вот и я, никакой неправды вам не сказал. Ведь всё и произошло, как старцы Пантелею напророчили. Хорошо ли, плохо случилось, до конца не ведаю, но что было, то и было. А что вот есть, вижу и воспринимаю. Как могу, так и сочувствую всему происходящему. Не сужу никого, ибо грех это. Оно, может быть, перед вашими взорами совсем иное представляется. Ну, дай-то бог слепым прозреть и глухим слух обрести, а детям малым крепнуть да расти.
        Слёзы верблюда
        Сказку о верблюде хочу вам рассказать. Вот это сейчас я и делаю, с глубоким уважением к вам и признательностью. Впрочем, и не сказка ведь здесь. Ну, да ладно. Если найдётся у вас свободное время, то организуетесь - и мне поверите окончательно и бесповоротно. А врать у меня желания не имеется. Я правдивым ещё до собственного рождения был. Как есть, так и рассказываю.
        Истинная правда в том кроется, что в тридцатых годах века, что уже минул, на строительстве города славного, на Амуре, появилось такое именно, диковинное животное. Верблюдом оно в те времена называлось. Вроде, и сейчас так же.
        Доставили его сюда сочувствующие товарищи из какой-то очень братской республики, в качестве гужевого транспорта. Это я, как раз, про верблюда, самого истинного, говорю. Он с пристани всякие и разные грузы доставлял и на тележке, специально для того придуманной, и на горбах своих.
        Историю про то много людей знают. Тут я ничего такого шибко-то нового не поведал. Но вот не каждый в курсе, что верблюд-то был не совсем, значит, обыкновенный. Ну, да ладно, расскажу всё по порядку.
        Произошёл такой вот случай. Как-то раз жевал себе верблюд траву не далеко от пристани-то, где нынче располагается Дом Молодёжи. Животное двугорбое в пищу всякие одуванчики употребляло, а само, почему-то, плакало. Слёзы так и катились по лохматым щекам верблюда.
        А тут мимо проходила молодая каменщица, строительница города Ася. Она возьми и спроси верблюда, или шутейно, или по серьёзу полному, чего ты, мол, такой печальный. Ведь и, правда, все рады дню летнему и солнышку, светлому будущему. Оно тогда широко на всех нас наступало. А верблюд вот в горести и печали. Как же так? Не хорошо это.
        Но верблюд, не подумавши, может по дурости или от отчаяния полного ответил ей на вопрос самым натуральным человеческим голосом:
        - Чему веселиться-то, Ася, если жизнь моя вся кругом не получилась и не сложилась.
        Понятное дело, Ася никак не ожидала от верблюда никакого ответа. А тут он, вполне грамотно, и разумно начал держать речь.
        Ася, конечно же, недолго думая, почти что, потеряла сознание и заодно резко разучилась говорить и мыслить. Не то, чтобы бы девица в обморок брякнулась, но, где-то, около этого. На мягкое место сходу села. Прямо на кусок бетонной плиты. А там было чему падать, справная девушка, не заморенная. Совсем даже не подиумная. Самая нормальная, с человеческим видом.
        Тогда, в тридцатых годах-то прошлого века, худых ребят и девчат не наблюдалось. А вот нынче - пруд пруди, огород - городи. Плохо, что слушает российская молодёжь не российских мудрых людей, а каких-то иностранных советчиков и указчиков.
        Они за всех нас уже давно всё решили. Порой даже очень обижаются, если мы к ним на коленях не подползаем. Вот некоторые, особенно, из молодых разучились с людьми на равных беседовать. Приучили их незваные гости подбираться к ним на четвереньках, не в полный рост, одним словом.
        Больна, видать, Русь. Ну, думается, что сообща излечим всех в рабство попавших к иноземцам и даже тех, кто за куски не дожаренного теста страну свою продают. Обязательно гастролёрам заокеанским и прочим место своё укажем. Скажем каждому из них запросто: «Прыгай быстро, на своё-то банановое дерево, и проживай там, без разнообразных паник. Судить нас ты, путешественник, не в праве! Береги свой длинный нос! Иначе тебе его отрубят по самую шею!». Так будет, потому что иначе и не бывает.
        У нас вон какие славные дети подрастают. Они не дадут в обиду не Родину свою, ни народ. Это уж точно. Они помудрее и покрепче нас. Да и, слава богу!
        Прощения прошу. Почему-то отвлёкся на какие-то очень уж, зарубежные сказки. У нас ведь и своих в достатке. Так вот про девушку и верблюда продолжу вам сообщать. И вот, что далее.
        Села она, значит, от определённого недоумения и непонимания, на что попало и частично обомлела. Причём, улыбка на её личике появилась, устойчивая такая и шибко игривая. Однако бог дал, умом не тронулась, и даже постепенно, приходя-то, в какой - ни какой разум, выслушала любопытную историю от печального животного с двумя горбами. Вот эта быль.
        В одной из среднеазиатских республик жил себе парнишка-пастушок. Махмудкой его звали. Похоже, что по-нашему, это - Миша. Впрочем, кто его знает. Сирота - ни отца, ни матери. К тому же, бедным был и безродным. Но вот, понятно, овец завсегда много при нём находилось. Не ему они принадлежали, а баю богатому.
        Впрочем, ясно. От жизни безвинных людей освобождали… Их этому американцы научили, которые и не думают, что их тоже кто-то запросто может… освободить.
        Тогда в России гражданская война перекинулась на многие места. Чего уж там скрывать. Однажды позвал к себе богатый бай Махмуда, то есть Мишаню, в избу свою шикарную и сказал ему таковые слова:
        - Я тебя, презренный раб, кормил и поил, одевал, обувал! А теперь хочу, чтобы ты в люди выбился. Возможностей для такого взлёта у тебя много сейчас много имеется. Ты должен возглавить, получатся, народные массы в справедливой борьбе против большевизма.
        - Чего-то мне не хочется всё такое… возглавлять.
        - Секир-башка тебе сделаю! Голову отрублю! Понятно, Махмуд?
        - Как не понял? Всё ясно мне стало, о, великий и несравненный. Секир-башка никак не хочу. Потому и любопытствую, когда можно приступать к новой работе.
        - Я всегда знал, что ты есть очень умный, Махмуд. Приступать надо прямо сейчас. Так нам англичане велели, ну и другие… американцы. Деньжат мы тебе подбросим на оружие и кое-какую зарплату для добровольцев. Сам Бухарский Эмир, да будет священно его имя во веки веков, поможет нам, то есть тебе. И будешь ты великий воин, настоящий Курбаши!
        Так вот и стал Махмудка, а по-нашему, Мишаня, главным басмачом (будем считать, что бандитом), во всей стране азиатской. Самый большой красный командир тех мест Павел Петрович (фамилию подзабыл) никак не мог его поймать и взять в плен или уничтожить его главное окруженье. А может, у него и времени не было такими вот пустяками заниматься.
        Но вот однажды их отряды натолкнулись друг на друга. Началась перестрелка. Результат встречи был ничейный, но не в этом дело. Тут другое получилось. Во время совместного отдыха или там политических дебатов, Павел Петрович так, прямо, по-свойски попросил у их атамана пару американских конфет. И ласково, эдак, Курбаши Махмудкой назвал.
        Они, поговаривали умные люди, в свободное от охоты друг на дружку время совместно даже кофе пили с цикорием. Правда, без свидетелей. Не хотели они посторонних целебным и дефицитным напитком баловать. Самим маловато.
        Вот Махмуд ему дерзко так и ответил:
        - Ты уж прости, Павел Петрович, но твой вечный раб, Махмуд, вообще, сладостей не ест. У него, твоего давнего знакомца, на такие продукты сплошная аллергия. Особенно не переваривает он американские кондитерские изделия. Видно, они их делают из кактусов. Да не простых, а сплошь - мексиканских.
        Никак на те самые слова не среагировал, не ответил красный командир, почти не сне обиделся. Но злобу и обиду затаил глубочайшую на Махмудку-Мишаню. И вот, как-то, во время распития кофе или чая, какого, зелёного, сдал он однажды азиатского атамана чекистам. Дескать, заберите его, никогда меня конфетами да шоколадом не угощает, окаянный.
        Жадный мужик, и нет в нём пролетарской сознательности. Ни какой интернациональной солидарности.
        А те и рады, значит. «Ага, - говорят они, - попался! Мы тебя, с большой активностью расстреляем».
        - Не надо, - ответствовал Павел Петрович, - на такого эгоиста всемирного пулю тратить. Вы его там, у себя тюрьмах, поспрашивайте, что и как, и после мне отдайте.
        Тут следует сказать, что Павел Петрович не только бы завзятым красным командиром, но и колдуном настоящим. Чудеса такие мог творить такие, что ни в сказке сказать - ни пером описать. Вот ему-то и отдали потом Махмудку и рекомендовали: «Делай с ним, чего хочешь, чего пожелаешь. У нас ведь, и на самом деле-то патроны закончились. В стране разруха, сам понимаешь».
        Посадил супротив себя Павел Петрович Махмудку и говорит:
        - А теперь ты дашь мне, басмач окаянный, конфет шоколадных? Или, в крайнем случае, леденцов французских.
        - Да не балуюсь я этим, - пояснил Махмудка. - Да и откуда они теперь-то у меня? А если даже и были, то тебя никак бы ни угостил. По той простой причине, что ты не очень надёжный товарищ. А ещё ведь со мною кофеи да чаи распивал.
        - За такие твои определения, - серьёзно заявил красный командир, - я превращаю тебя в верблюда. А заодно такое делаю и за антинародные твои зверства.
        Что-то там прошептал, чем-то брызнул на бедного Махмудку, и тот впрямь сделался верблюдом.
        Потом за счёт больших партийных связей Павла Петровича определили того в клетку прямо в Московский зоопарк. Не каждому ведь счастье-то выпадает в столице российской проживать. А тут повезло, можно сказать. Простой верблюд - и в Москве. Вон он как! Всё ж таки, добрым человеком частично оказался Павел Петрович. Это сейчас в богатых кабинетах столичных сплошные верблюды сидят и за трибунами разные сказки рассказывают . А раньше-то совсем по-иному было. Ну, тешили народ байками, но не систематически, только время от времени.
        Годы, значит, пролетели, как и полагается. Красный командир устроился работать в столичный цирк, что когда-то на Цветном бульваре располагался. Стал этот большевик фокусником. Впрочем, он всегда ради личного счастья на Земле фокусами занимался, но ходил под красным плакатом. А вот Махмудка, в качественном состоянии, как есть, верблюда, приехал строить славный город Комсомольск-на-Амуре. Причём, работал самоотверженно.
        Очень даже сознательным был и, мне думается, перевоспитанным. Но кормили его справно, чего уж там. По совести. Никто и не ведал, что басмача бывшего балуют караваями народными да расстегаями.
        В то время, какая-нибудь пицца или гамбургер даже для животного к смерти или неизлечимой болезни привела бы. Людям Земли, прежде чем есть, что придётся, надо привыкнуть к такому. Точно так же йоги постепенно всякие яды, вместо пепси-колы, научились поедать. Оно ясно, мы не марсиане какие-нибудь.
        Сейчас - уже ничего, даже люди всё такое едят. Им приказали считать это пищей. А народ наш покладистый и крепкий, что уж там. Правда, до поры до времени. Если уж мы чипсы научились есть, то Северный полюс, как-нибудь, освоим.
        Выслушала Ася такую историю печальную и сразу же поехала в Хабаровск, к самому главному партийному работнику. Решила заступницей бедного животного стать. Там ей самый главный начальник прямо сказал:
        - Знаю и ведаю, как расколдовать этого негодяя. И пойду вам, Ася, навстречу. Ведь срок свой тюремный он в качестве верблюда с лихвой отбыл.
        - И как же такое сделать?
        - Да просто. Стоит мне, Ася специальную бумагу подписать на его-то освобождение, как разрушаться все колдовские чары. Тем паче, что теперь Павел Петрович никакой уже не циркач и не волшебник, а коварный враг народа. Может быть, даже он уже и в природе не существует.
        - Так и подпишите эту промокашку с деловыми буквами, - посоветовала Ася, - ради великих всемирных пролетарских справедливостей.
        - Но того мало, - стыдливо признался наиглавнейший партийный краевой начальник, - надо бы для полного завершенья дела, чтобы за меня, большого руководителя, получается, вышла замуж красивая девушка. Она обязательно должна быть с новой стройки на Амуре, да и чтоб звали её Ася.
        - Если для дела требуется, - твёрдым голосом ответствовала активная ударница новостройки, - то я бесповоротно согласная.
        И после вот этих слов они через три часа пятнадцать минут поженились. Причём, жили долго и радостно, за границу отдыхать ездили за государственный счёт, и чаще-то всего, как бы, по делу.
        Понятно, что после таких волшебных процедур Махмуд сразу же человеком сделался. Причём, очень сознательным. Поначалу железную дорогу строил, от Комсомольска до Волочаевки. А после стал то ли Членом Союза Художников, то ли Писателей. Мало того, он ведь ещё трижды депутатом городского совета избирался. И скажу вот про что, и вы без сомнения поверите. Его даже орденом каким-то серьёзным наградили.
        Ему даже стоит большой памятник в одном из городов российских. Не буду называть ни фамилию геройского Махумуда-Мишани, ни его литературный псевдоним. Просто опасаюсь, что найдутся добрые люди и снесут монумент, поставленный в честь него. Да и честных граждан не хочу утомлять. Лучше уж что-то строить, чем ломать.
        Вот так бы не встретил в верблюжьем состоянии Махмуд девушку Асю, ходил бы и на всех плевался. И никто бы и не ведал, что это человек, причём, не простецкий, а в прошлом главарь басмачей и бандитов. Вот и соображайте, сказка здесь или быль. Да и повторюсь. Мне какой резон брехать? За это ведь деньги не платят.
        Впрочем, я ошибся в своих утверждениях. Как раз вруны да шалопаи в наше время и процветают. Они подобны сорной траве в огородах всяких, неухоженных. Им-то платят справно, и на гороховом супе они сидят. Они, видите, ребята, получатся, тоже сказочники великие. Наверное, так и есть. Кто его знает?
        Но думается мне, что много ещё по стране нашей ходит людей, превращённых в верблюдов, да и в бездомных собак. Плюют они мне вслед и даже лают. Я это чувствую. Но что же я могу поделать? Ведь не колун я и даже не добрый волшебник.
        Таёжная ведьма
        В то далёкое время, в начале тридцатых годов прошлого века, случилось это. Произошло всё, когда Комсомольск-на-Амуре, поистине говоря, проделывал только слабые и первые и, однако, не во всём твёрдые шаги к своему активному строительству. Молодое племя, что прибыло сюда из самых разных-то городов и весей страны, ощущало себя не совсем в уюте и, скажу вам, не в таком уж и полном здравии.
        Чаще-то всего умирали и болели парни, да и девчата, коих поначалу было не густо, от цинги. Такая вот болезнь, когда у человека зубы сами по себе изо рта выпадают, случается тогда, попросту говоря, когда в человечьем организме, не хватает специальных витаминов. Да и не только ведь зубы вываливаются, но и дёсна распухают, кожа чёрными пятнами покрывается.
        Зачастую и уход из нашего мира в иной с муками небывалыми происходит. А такое нам совсем ни к чему. Жить нам всем надо и радоваться, пока такая возможность имеется.
        Но я в медицинских делах не очень-то большой и умелец. А если кому подробности надобно знать про цингу, то пусть им про болезнь жуткую лекари и поведают. Их это дело - на латыни разной говорить и умников из себя изображать. Разные умельцы в лечебном направлении, настоящие волшебные люди и в белых халатах, и, на самом деле, очень душевные и сочувствующие граждане.
        Тому ведь и доказательства разные имеются. Многие из них совсем не хотят больного во время приёма в своих кабинетах, к примеру, задушить навсегда или крепко графином ударить по лбу. Так ведь? Понятно, что так. И в добром их поведении медицинском кроется сердечность необыкновенная.
        Правда, наблюдаются среди врачей и прочих фельдшеров ещё более глубинная любовь к пациентам. Ласковость этакая. Пусть и своеобразная, но есть.
        Выйдет, к случаю будет сказано, такой вот добрый дяденька в халате белом из кабинета своего в коридор, очки на мощном носу поправит и ласково, этак, ожидающим больным произнесёт:
        - Почему и зачем вы здесь столпились?! Я ещё даже чая не попил с бубликами! И нечего тут умирать, понимаешь, в общественном месте! Мне нынче мало платят за всё и про всё. Потому и особых желаний не имею за миску борща или каши на ваших загривках тараканов-то ловить. Пускай меня верхние начальники поймут по-человечески, и тогда я всем улыбаться начну, как голливудский американец.
        Вернусь я зараз к добровольцам, что город на Амуре в давние годы начали воздвигать и страдать от цинги и других болезней. Надо вам и про такое доложить. Строители, что были из Хабаровска, местные ребята из амурских казаков, корейцы, нанайцы и другие недугом цинготным не страдали. Знали они, почему и как такое происходит.
        Но держали нездешние начальники местных, почему-то, как водится, в отдельных бригадах. Причём, большей частью, на заготовке леса. Потому и общение у местного населения малое с приезжими добровольцами имелось.
        Может, это делалось для того, чтобы прибывших энтузиастов и добровольцев из европейской части нашей страны с трудового настроя не сбивать или для великой закалки молодых характеров. Ведь не совсем простые люди-то понаехали с запада государства нашего, очень большого и… уже тогда сказочного по всем статьям.
        Даже и москвичи приехали - и удаль молодецкую показать, да и деньжат заработать. А коли уж тут столичные люди появились, то дело почётное получалось для тайги-то дальневосточной.
        Да и на самом деле. С какого такого перепугу они будут доверять местным гражданам, из села какого-то… Пермского. Ведь здешние граждане - сынки и внуки местных жителей, получается, недавних кулаков и буржуазных элементов. Видно, потому и не велено им было шибко и доверять. Да и местные тоже, не всегда соображали, что же такое вокруг не ясное творится.
        Многое до сей поры из тех времён и теперь не очень понятно, и, видать, так в тайне глубокой и останется, мхом минувших лет поросшей. «Держитесь крепче, герои трудовые! - На митингах кричали ответственные и голосистые начальники на по берегу Амура, под красными флагами. - Помощь придёт! Родина навсегда запомнит своих орлов!».
        А Родина что-то не очень и заботилась о добровольцах, и вместо мяса, овощей и фруктов доставлялись сюда на пароходах из Хабаровска совсем уж непонятные вещи. Было дело, вместе с удалой командой красных чиновников приплыла к селу Пермскому большая партия унитазов.
        Одним словом, шутили иные ответственные работники, как умели. Нынче такие вот традиции, надо сказать, продолжаются. Причём, не по щучьему велению. Просто, некоторые ответственные работники не понимают смысла своих поступков и всего происходящего. Видать, в школе не очень-то старались хорошо учиться, начиная с первого класса.
        Одно меня утешает, что многие события из истории нашей замечательной страны современные дети уже воспринимают, как сказку. Причём, не всегда добрую. Значит, уже с малых лет умеют думать, сравнивать, сопоставлять. А если и на самом деле всё так и происходит, значит, когда они взрослыми станут, то не повторят ошибок своих уже даже не дедов, а получается - прадедов.
        Так вот. Вернусь к сказке. Тогда, как раз, добровольцы, и те, кто явились сюда не совсем по своей воле, твёрдо решили, что унитазы и прочие такие приспособления в землянках не очень-то нужны. Кто вот как, я вот лично с ними согласен.
        Да и молодые люди, в большинстве своём, ожидали добрых перемен. Надеялись, что главные начальники решат организовать здесь охотничьи и рыболовецкие бригады, группы заготовителей по сбору ягод, грибов и прочих полезных таёжных растений.
        Но ведь и сами-то они могли подумать об этом, а не ждать у моря погоды. Ведь были же у них и выходные дни, и свободное время после работы. Правда, некоторые из них, всё-таки, покупали у нанайцев и мясо, и рыбу, и то съедобное, что произрастает в тайге. Деньги, по тем временам, здесь за ударный труд молодые люди получали, причём, не такие уж и малые. Всё справедливо. Если человек не ленится, а работает по-настоящему, то его труд должен хорошо оплачиваться.
        Может быть, во многом и потому молодые строители города и одновременно двух военных заводов работали слажено и хорошо. Но вот о собственном здоровье не очень-то и заботились. Ждали указаний сверху. Вот так сказка и перемешивалась с правдой. Нет, что бы вечером или даже ночью любому добровольцу самостоятельно, без всяких приказов и распоряжений начальников, взять, к примеру, и наловить рыбы. Так нет же!
        Многие ждали, что придёт к ним добрый дядя в палатку или землянку и скажет: «Кушать подано, господа-товарищи! Вам с горчичкой подать мясо тетерева или со сметаной? А какие салфеточки подать? Голубого али розового цвета?».
        Конечно же, деньги - это хорошо, тем более, честно заработанные. Но если их жевать, вместо яблока али груши, то никак витаминами не порадуешь свой организм. Обидно говорить, но такая вот пассивность настоящих героев труда и поныне удивляет историков. Конечно же, учили молодёжь и в те годы выживать в трудных и непривычных условиях. Но не так, как следовало бы.
        Не всё было по-настоящему организовано. Потому и происходил трагические случаи. Причём, многие неприятности можно было избежать. Да и нужно было так сделать. Вот и один из них.
        Произошёл он в январе, в лютую стужу, во время рытья котлована под одно из зданий будущего судостроительного завода. На нём, между прочим, не в такие уж и давние годы было построено немало ледоколов, сухогрузов, танкеров, паромов, эскадренных миноносцев, подводных лодок (в том числе, и атомных). Всего и не перечислить.
        Так вот, парень, а не дядька в солидных годах, Степан, вроде бы, Ржанов, почувствовал во время работы, что силы покидают его. Цинга одолела. Причём так, она добровольца прижала, что он перестал понимать всё происходящее вокруг.
        Оставил он свою тяжёлую и ответственную работу и пошёл, куда глаза глядят.
        На беду ноги повели его в зимнюю тайгу. Так вот и плёлся парень в сторону заснеженных сопок. Зачем шёл и куда, не соображал. Только иногда его сознание включалось, на короткие мгновения. Примерно, точно так же, как у некоторых наших больших депутатов и членов правительства.
        Шёл из последних сил не в клинику, не в санитарную часть, а в неведомые дали. В глухомань, одним словом. Не одну версту зашарпанными валенками промерил. Но через два-три часа силы оставили его совсем, и упал парень на какой-то обледеневший валежник. Пришла пора помирать ему от лютой стужи, физического утомления и тяжёлой болезни.
        Лежал он, закрыв глаза, и улыбался. Перед ним существа разные стали появляться. Кроме них, со Степаном беседу уже вели те его друзья и товарищи, которые уже в покойниках давненько числились. И они все в один голос говорили:
        - У нас тут хорошо, Стёпа. Давай-ка, быстрей помирай - и к нам. Мы уж тебя заждались. Здесь никаких тебе болезней и в помине нет. Да и всяких там ударных строек не ведётся. Кроме того, у нас не брюхатые дядьки командуют всем, а тем, кому надо. Всё, товарищ Ржанов, у нас по-справедливости, если, конечно, таковая, вообще, имеется.
        А Степан такому приёму был очень рад и помирал с улыбкой на лице. «Надо же, ведь, как человека, по-доброму встречают. Может, и одежду там по-настоящему тёплую выдадут. Тут, видать, у них с поставкой вещей и продуктов всё налажено». И глаза закрыл.
        Но когда очи свои открыл, то изумился просто. Любой бы человек оторопел от такого увиденного рая. Печка русская, небольшая, поленьями потрескивает, и лежит он на лавке, на мягкой подстилке. Поверх его тела, будто одеяло, большой овчинный тулуп.
        Прямо у небольшого, грубо сколоченного стола, старуха, хозяйка избы этой райской, сказочной, копошится, какие-то снадобья готовит. Да ещё так вкусно ароматным мясным бульоном веет, что желание поесть немного, как-то, само по себе у него появилось.
        Попытку Стёпа произвёл встать на ноги, чтобы поблагодарить хозяйку за радушный приём и сказать, что, мол, такой-то и сякой-то явился - не запылился в распоряжение Райского комитета и всё в таком роде. Но сил-то подняться с лежанки у него не нашлось.
        - Тебе вставать-то не можно, - упредила его старая женщина. - Рано ещё.
        - Ничего пока не понимаю.
        - А что тут особо-то понимать? Зовут меня Варвара Семёновна. Родом я из здешних казачек. Жизнь такая вот и заставила меня ведьмой сделаться. Самой натуральной, настоящей.
        - Так получается, что я нахожусь, Варвара Семёновна, в избушке на курьих ножках.
        - Это радует, что ты разумом слабоват. Дураки, они ведь живучи, быстро на ноги встают. Какая тебе тут ещё избушка на курьих ножках? Обычная таёжная изба.
        Отвернулся от неё к стене комсомолец-доброволец Ржанов. Нет, не обиделся на бабушку за такие слова.
        Просто, энтузиаст первых тогдашних пятилеток старался понять, что же с ним такое происходит.
        - Живу я тут одна, сама зверя добываю и рыбу ловлю, - продолжала говорить старуха, - Всё на мне с тех самых пор, когда старик мой на тот свет отправился. А жили мы с ним от всех поодаль. От людей ведь не только радости идут, но и не очень хороших поступков в иных жизнях в избытке.
        - Выходит, бабушка, что вот я совсем не на том свете? - вялым голосом заговорил Степан. - Дезертир я паршивый, со стройки без спросу ушёл, смылся. Что обо мне скажет товарищ…
        - Вон как получается-то! - всплеснула руками бабка. - Помер бы ведь… как муха.
        - А разве я и вправду сильно болел?
        - Может, и не сильно. Но подобрала я тебя мёртвого, не больше и не меньше. Нет бы собакам своим, зверовым тебя скормить, так я ж тебя выходила - и заклинаньями, и колдовством всяким и разным почти вылечила. Оно понятно, ордена тебе за это не выдадут. Но, однако же, ещё побудешь ты на белом свете и бабу-ягу не однажды добрым словом вспомянешь. А будешь ты, как есть, большим начальником здесь. Я ж всё наперёд вижу. Однако ж, счастье человеческое заключается совсем в другом.
        Рассказала Варвара Семёновна о том, что ходила на лыжах к самому заместителю начальника строительства завода, поведала ему про то, что подобрала паренька, почитай, уже не живого. Но на ноги пообещала его непременно поставить.
        Сообщила она большому начальнику-командиру, что лично обязательство такое на себя берёт и возлагает.
        - Подобных ему, больных цингой, бабушка, к сожалениям нашим, у нас много, - вздохнул начальник. - Цинга проклятая людей мордует. Что и делать-то, не знаем и не ведаем. Да ещё контра разная гадости строит. Враги скрытные и недобитые революцией, нам продуктов не поставляют вовремя. Ощутимое вредительство вокруг происходит.
        Конечно же, частично Варвара Семёновна согласилась с большим начальником. Враги народа, конечно, есть в стране. Но их не так уж и много. Не на каждом пеньке сидят, что называется.
        Старуха откровенно призналась Степану, что всю стройку в обереге она держать то не сможет. Сил у неё на то волшебных не хватит. Да и ответственность за деяния тех главарей стройки на себя брать не желает, у коих вместо мозгов тараканы в башке. Отвечать за их дела гадкие намерения не имеет. Но совет добрый дала большому начальнику.
        Проще говоря, силой своей колдовской приказала она ему создать ближние и дальние охотничьи угодья и артели, рыболовецкие бригады, отряды заготовителей ягод, грибов, трав и всего прочего. Кедровые орехи от цинги помогают, но большей частью черемша. Она - главная сила от таких болезней. Да и отвары из разных трав помогают.
        А черемша, можно сказать, такой дикий чеснок с широкими листьями. Но здесь, в тайге, всякий произрастает, и лук самый - разный. Лечись - не хочу.
        Всё нужное начальник записал себе в блокнотик, а Варваре Семёновне руку пожал и сказал:
        - Спасибо, товарищ бабушка! Так мы поступать будем и сейчас, и после. А Степана нашего берегите. Парнишка славный, надёжда стройки, один из лучших и честных рабочих. Таких бы нам побольше. Настоящий герой, и, может, и более того. Слава труду! Слава товарищу…
        Но таёжная колдунья не услышала, какому товарищу прокричал «славу» большой здешний начальник. Добрая женщина скоренько выскользнула за дверь его кабинета-барака. Больно уж не уважала плакатных разговоров. Надо сказать, что и права была в этом. Уж слишком они похожи на назойливую и порой глупую современную рекламу.
        Как уж есть, так и есть, и ничего с этим не поделаешь. Любим подражать мы всяким странам с их странными понятиями о свободе человеческой, потому и зачастую глуповато выглядим. Как та обезьяна, что штаны, вместо рубахи, на голову надевает.
        Они там, за своими буграми, гордятся такими выкрутасами, а нам не пристало. Мы-то, хоть юмор и обожаем, но, по сути своей, люди серьёзные. Не забывать бы об этом, тогда всё и пойдёт нормально.
        - Чего там, Степанушка, кота за хвост тянуть, - старуха подняла к потолку избы
        указательный палец. - Вот я тебя и излечила. Ты сейчас, как есть, здоровей племенного
        быка! Или не ощущаешь?
        - Как же! - возрадовался молодой передовик ударной стройки. - Здоров я! Потому
        и пошёл совершать очередные трудовые подвиги.
        - Прямо таки и пошёл! - подбоченилась Варвара Семёновна и произнесла. - Сил поднабрался - и старуху можно по боку. Не помощи ей никакой, получатся, от дурачка Степана не надобна. Живи тут одна, такое дело выходит, без благодарности от молодого поколенья.
        - Почему же ты меня, Варвара Семёновна, дурачком называешь? Не нравится мне такое Говоришь не подумавши. Причём, неоднократно. Если бы ты знала, как я здорово в шашки играю, то не стала бы таких мне определений давать.
        - А что, умник, получатся? - она поставила перед Степаном большую миску с борщом и жбан горячего брусничного напитка. - Даже одного не понимаешь, что тебя с твоими заболеваниями самые большие медицинские академики года бы полтора лечили, не менее… До тех самых пор, пока бы не умер.
        - Нет патриотизма и гордости в твоих словах за нашу славную медицину, Варвара Семёновна. Плохо это.
        - Как есть, так и говорю. Так вот. До той самой поры бы и занимались твоим здоровьем, пока бы ты не помёр. Оно, когда по науке-то врачуют, чаше всего, так и получатся. У них традиция такая… добрая. Кроме всего прочего, сказала я вашему основному командиру, что ты поживёшь у меня месяца три. До весны, получается. Ясно, что и зарплату тебе, какую - ни какую начислят. Они там всё могут. Ты мне за это леденцов французских купишь.
        - С леденцами проблем не возникнет и с другими штуками. Другое волнует. Если я буду на стройке отсутствовать, а здесь присутствовать, такое, бабушка, справедливо разве получится?
        - А как же! Понятно, справедливо, - старуха достала из сундука старые шашки с доской и положила их на стол. - Поужинаешь, и сыграем с тобой пару партий. Ещё посмотрим, оголец, кто из нас поумней. Я с самим графом Воронцовым играла и даже с товарищем Ворошиловым, с огромным революционером. Так после этого оба на меня в обиде остались.
        Конечно, Степан ухмыльнулся. Что ж, пусть старушка потешится. Может пару раз он ей специально и проиграет. Но не больше. Дело принципа.
        В общем, провели они между собою двадцать восемь шашечных поединков. Только-то одну из них Степан изловчился свести к ничейному результату. Остальные - проиграл, как в народе говорят, вчистую. И пришлось ему-то и, на самом деле, остаться пожить немного у колдуньи.
        Интерес у него к шашкам после этого не только закрепился, но очень даже в развитее определённо вошёл. Даже каким то чемпионом стал.
        Такая вот случилась история, не совсем и на сказку похожая.
        Вампир Егор Петрович
        Как-то раз на электромонтёра Валерьяна уже под вечер поздний да под самым городом, медведь напал. Просто так наскочил на него косолапый, без всяких причин. Валера, молодой, энтузиаст самых ранних пятилеток и разных починов, мирно и тихо, без всякой злобы только что со столба на землю спустился. На нём он провода друг к дружке привязывал и на ролики наматывал. На таких столбах раньше провода и держались разные - и телефонные, и электрические.
        Слез, а тут, здравствуйте, пожалуйста - медведь! Причём, с нехорошими намерениями и желаниями.
        А ведь к слову-то говоря, Валерьян даже никак не успел хищника обозвать. Наоборот, он ему, хамскому зверю и, видать, не шибко умному, всё же заявил ответственно:
        - Э-э, дружок шерстяной и нахрапистый, давай-ка, того, разойдёмся мирно! Меня злить не стоило бы! А то я тебя железякой перешибу, и тебе ведь обидно сделается.
        Но такой речи косолапый зверь не понял. Ясно дело, не волшебный был и ни какой там не говорящий. И тут догадался Валера, как бы, окончательно, что пришло ему время, может, и быть, электромонтёром, но только уже не на этом свете.
        Когда медведь встал на задние лапы и пошёл на передовика всего местного электроснабжения, тут раздалось такое завыванье, что зверь дремучий на момент оторопел крепко.
        Да что уж там скрывать, и Валериану тошнотворно сделалось. А когда появилось перед ними существо, обликом человеческое, но с рожей мертвяка не первой свежести, тут медведь понял, что не прав. Погорячился косолапый, получается. Потому, в целях собственной безопасности, из-под деревянного столба дёру дал.
        У Валеры ноги стали, будто каменные, и подумал он с горечью и обидой: «Уж гораздо мне было бы приятней, если бы меня медведь сожрал».
        Загвоздка тут заключалась в том, что электрик, много что про вампиров разных слышал и усмехался принципиально над всякими вредными для народа высказываньями такого порядка и нежелательных направлений. А вот сейчас и сам имел полную возможность понаблюдать, будто академик Павлов какой, за повадками неизвестного и не очень симпатичного существа.
        - Я хоть и вампир, вурдалак, такой сякой, - отчитался перед Валерой за своё недостойное поведение полуистлевший мужчина непонятного возраста, - но, однако, ты меня особо не опасайся. Веди себя спокойно, с учётом того факта, что я твою никчемную жизнь спас.
        - То есть, как это понять и осознать такое определенье - «никчемную»? - вдруг осмелел Валериан. - Я, может, лучший самый и есть по электропроводке не только на берегах этих дремучих, а почти что на всей планете. Допускаю, что Эдисон американский будет порасторопнее меня, да Ильюха, что напарник мой. С остальными соревноваться до победного конца завсегда стану. И мне за такое, может, и грамоту выпишут.
        - Мудрёные речи-то произносишь, - признался вампир, - нам такое не понять. Однако, я доложить тебе пожелал, что притомился вконец от человечьей кровушки. Передо мной теперь другая задача стоит. Ежели сдружимся и по нраву ты мне придёшься, то всё тебе про то, как есть, выложу. Ты мне поможешь полезное дело свершить. А я тебе славу великую организую. Добром тебя каждый помянет.
        Слово за слово - и тут разговорились они, как старые знакомые. Даже временами при беседе обниматься стали.
        Договорились основательно по случаю завтрашнего дня воскресного на рыбалку сходить, карасей половить на озере Мылки. Но, всё одно, Валерий, по отчеству Иванович так, ненароком, поинтересовался у вампира:
        - А вот мне, для примера, любопытно будет поинтересоваться, Егор Петрович, как там у вас, на другом свете, с качеством электропроводки дела-то обстоят?
        - Мне-то почём про такое дело знать? - ответствовал не без растерянности вампир. - Как-нибудь, уж и обстоят. Я ведь не на том свете нахожусь, а покуда - на этом. Вот свершу доброе-то дело, решу организационную и практическую задачу, тогда уж, Валериан, и могу туда командироваться. А в противном случае - не произойдёт мне никакого покоя.
        Условились они, что Егор Петрович у Валериана будет обитать, в его холостяцкой комнатушке, в бараке, в кратчайшие и рекордные сроки отстроенном.
        Не сказать, что бы домик тот молодёжный был сотворён очень даже безобразно, но, где-то, около того.
        - Соседям и соседкам выскажу, что ты, Петрович, - пояснительно предупредил его Валера, - есть мой родной дядька и приехал ко мне погостить из города Тулы. А что у тебя с тела половина мяса-то попадало и кости видны, то ничего.
        - А что скажешь-то?
        - Дам им понять толково, что ты больно старый, и уже нигде не работаешь, даже грузчиком. Соврать здесь необходимость имеется. Если правду про тебя объявить, то некоторые товарищи воспримут тебя, без сомнений разных, за американского шпиона.
        - Делай, как знаешь, - согласился вурдалак. - Лишь бы тебе славно было.
        По дороге-то до барака, Егор Петрович и поведал про себя Валерию, что и на самом-то деле ему-то уже должно быть по возрасту побольше полутора веков. Он тут, не совсем далече, работал на золотых приисках, вроде бы, китайской компании. Землекопом числился.
        После, в какое-то время, убежал оттуда Егорушка, совсем ещё молодой в те годы-то. Но, однако, его разбойники под селом Пермским и порешили. Видать, не просто так, для разнообразий. Тут ясно, что он тайну великую про них в себе хранил. А кто много знает, тому лучше сидеть дома на печи и жевать калачи. Это про тех, у кого, конечно, хлебобулочные изделия имеются в наличии. Но если нет, то и так посидеть можно и по телевизору кулинарные передачи посмотреть.
        На следующий день сходили они на рыбалку - счастье-то своё попытать. Наловили по ведру карасей и всякой всячины. Егор Петрович почти половину их улова в сыром состоянии сожрал. Он решил в рационе своём пищевом перейти только на рыбные продукты. Так что, у Валериана появилась в душе великая вера в то, что ночью ненароком товарищ добрый его не съест. И такое предположение электрика очень даже порадовало.
        За неделю-две стали они в таких друзьях числиться, что не разлей вода. Вместе всюду ходили, даже в клуб «Ударник», на танцы. Надо сказать, Егора-то Петровича молодёжь местная не шибко полюбила. Им, по совести говоря, не очень-то Егорова рожа свирепая по нраву пришлась. Не приглянулся. А, Лиза, будущая невеста-то Валеры, так и выразила своё мненье окончательное электрику:
        - Вы, товарищ, можете не рассчитывать на наше с вами совместное счастье в организованном порядке. Вам почему-то какие-то личности мужского происхожденья с основательно пиратскими физиономиями ближе, чем родная бабушка.
        - Вы мою родную бабушку-то, товарищ Елизавета, не имеете никаких прав мою светлую память про неё тревожить. Она честно и открыто трудилась на пошиве мужских брюк и завсегда за смену выдавала три нормы. У неё даже медаль специальная имеется.
        Вот так, слово за слово, и рассорился он крепко со своей невестой. А кому такое понравиться, коли так вот укоряют. «Что-то в ней буржуйское имеется, - подумалось Валериану в его тоске молодецкой, - не зря же в конторах всяких просиживает и бумажки разные с места на место перекладывает».
        А могла бы ведь, для примера, гвозди-то куда-нибудь вбивать, как другие-то девушки. У неё работа не понятная, загадочная почти. Да и то настораживает, что в электричестве ничего она не соображает».
        Двух недель не минуло - и Егор Петрович решил, что время настало открыться окончательно. И такую вот штуку с загвоздками он Валериану поведал.
        По случаю в свои-то молодые годы подслушал он разговор двух самых на приисках разбойников коронованных. Он с бережка реки Амгунь камушки в воду бросал. Мечтал, про то, как вернётся из дальних краёв с большими деньжищами в свой город Самару и каким образом он их со своей Дусей тратить на разные покупки станет.
        А в то время то, в глухой ночи один разбойник другому-то под честное слово и для дела нужного поведал, где зарыты несметные сокровища какого-то, небось,
        белогвардейского атамана. Говорили про то, как раз, что в тридцатые годы его отрыть следует. Но только не им, а самому помощнику сатаны. Он должен будет приплыть-то на пароходе на стройку города невиданную.
        Потом клад заграбастает и не себе, а передаст американцам. Для пакости, чтобы всякие там алмазы и прочие дорогие штучки нашенским людям не достались. Может, на те самые деньги за наше добро вечное для иноземцев они ещё там какую-нибудь революцию организуют.
        Оно ясно. Если нам плохо, у них такая вселенская радость возникает. А когда их петух жареный в одно место клюёт, то помощи требуют. Причём, помощи такой, что нашему мужику и на триста лет жить бы хватило.
        Ещё вот сам сатана прознал ранее про то, что о сокровищах этих приисковый землекоп Егор ведает. Он и постановил молодого старателя посредством чужих рук на нет свести. А потом сделать решил из этого юноши самого настоящего и злого вурдалака. К тому-то месту, где добро-то зарыто, вампиру никак по заклятью специальному подойти никак нельзя.
        Всё это нечистая сила придумала. Она отчего-то во все времена-то американцев обожает. Почему такое происходит, никому не ведомо. Может, потому, что они такие улыбчивые. Рожи корчат, а про честных людей всего мира всякие гадости думают. Впрочем, может, всё и не так совсем. Может быть, они замечательные люди, а мы вот - невоспитанные негодяи.
        - Дела-то крутые завертелись, Валерик, - завершил свой рассказ Егор Петрович. - Время упускать никак нельзя. Завтра, к вечеру, их Хабаровска прибывает сюда пароход. А на нём переправляется важный ревизор какой-то. Он и есть шпионский разведчик, по наущению сатаны. Он тот клад забрать собрался. Звать его Еремей Климович Бесовичев.
        - Всё серьёзно получатся, и фамилия у гражданина определяющая. Но откуда ты про всё знаешь?
        - Да проще пареной репы! - пояснил самый добрый и сознательный на планете вурдалак. - У нас, вампиров-то, имеется своя телепатическая и беспроводная связь. Которые сочувствуют новым направлениям в стране, всё мне и передают, прямо, в голову. Кое-кто расколдоваться желает и помереть по-человечески. Иные сатане досадить условились. Больно хитра и сноровиста нечистая сила.
        - Теперь всё ясно мне стало. Вам бы ещё электричество, кроме телепатий всяких, то стране-то нашей можно было со всей Вампирией экономичные и политичные связи задумать. Однако, как с кладом быть-то? Пропадёт ведь.
        - Чего пропадёт? Сейчас ночь глухая. Пойди и отрой сокровища. Никто и не подумает поинтересоваться, что там с лопатой такое шарахается, чучело или привидение.
        - Сам ты, Петрович, привидение. А я истинный комсомолец. Но скажи, куда идти! Я всегда готов!
        Ну, Егор Петрович всё и разъяснил ему. А как же? Клад оказался совсем рядом. В трехстах шагах от пристани, под старой сосной. Так что, вот всю-то ноченьку не спокойную Валериан всякие там брильянты и золото к себе в комнату и носил.
        Случайным встреченным людям с большим терпением пояснял, что землю чернозёмную к себе домой таскает. Задумал, значит, в двухсотлитровой бочке из-под горбуши фикус у себя в комнате посадить. От него взгляду приятно делается. Может, по той причине девушка какая-нибудь на него, Валериана, вниманье обратит и скажет: «Вот моё счастье и не просто, а замысловатое - с фикусом заморским».
        Сатанинский шпион и вредитель, Еремей Климович Бесовичев, про то всё, насчёт найденного клада, телепатически прознал. Потому прямо с парохода в реку Амур и сиганул. Обиделся на то, что ему богатства не достались.
        А дальнейшие дела простые. Егора Петровича, в конечном результате по-человечески умершем, захоронил Валериан с большим почётом и уважением. Клад, понятно дело, целиком и до мелких копеек, он начальству местному сдал.
        Рассказал, им так. Дескать, проходил, мол, мимо-то, смотрит - лежит добро-то. Ему поверили, руку пожали, грамотой самой почётной наградили и зарплату подняли. Потом сделали старшим электриком. Он-то почётной грамоте очень рад был, три дня смеялся и спал с ней.
        К нему и Лиза на этой почве вернуться пожелала, так он ей отказал всячески. И причина-то понятная. Ежели любовь настоящая, а не показная, то ведь можно и простого человека заметить, без всяких почётных грамот.
        Люди сказывают, что после того случая многие жёны и подруги разных московских начальников себе лисьи шубы купили. Ну и что с того? Совпаденье получилось, потому что дело к зиме шло.
        За своё старание и пользу государству принесённую Валериан с премии-то за молодёжную находчивость, в смысле сокровищ, приобрел себе добрый такой перочинный ножичек. Не ведаю, но допускаю, что он в музее нашем под стеклом лежит или даже, где-нибудь, в Москве-матушке.
        Но, может, и не так всё, и какой-нибудь иностранный господин, из командировочных, небось, им запросто свиное сало режет. Ножик-то надёжный, советского производства. С ним можно не только в кино сниматься, у его лезвия сталь добрая и точится славно.
        Гордая Инга
        Много разных историй, легенд и сказок слышал о Комсомольске-на-Амуре. Но разве обо всём поведаешь? Есть ведь и такие, какие пока ещё рассказывать не очень желательно. Да и ни одна жизнь для этого понадобится, да и не только моя. Одним словом, обо всём не сообщишь. Тут и время надо иметь свободное, да и настроение. А когда оно появится? Не ведаю.
        Но бог даст, найдутся добрые молодцы, острые на язык-то и перо, и что-то особенное скажут про минувшее наше. Но пока молчат, видать, час такой не настал для откровения полного. Тем летописцам, что в бронзовые и каменные памятники превратились, гораздо проще. Стоят они себе на площадях больших и малых по ночам семечки щёлкают и над нами посмеиваются. А ведь есть над чем. Чего уж там.
        Ну, да ладно. Кому гордым ходить пристало, пусть себе ходит. Мы же промолчим и послушаем, что другие скажут. Правда, кто много болтает, тому чаще всего и сказать-то нечего, да и не может он говорить-то. А хочется даже речь большую произнести с какой-то пламенной гордостью не за страну, не за людей, а за себя такового вот, необычного.
        Вот тут-то к месту будет сказку о гордыне человеческой вам и поведать. Таковой грех среди других человечьих преступлений перед Господом и людьми не на последнем месте стоит. Благо, если когда-нибудь и кто-то излечится от этой болезни. Себе и всем во благо. Но, чаще то бывает, что иной гражданин таким вот гордым индюком перед Всевышним и является. Сраму и позору не избежит он в иных мирах. Не получится. Такие люди - просто курам на смех.
        Жила - была в начале тридцатых годов в Комсомольске, что на реке Амур, продавщица кооперативного магазина продуктовых и продовольственных товаров. Смазливая такая, молода женщина, на мордашку ничего себе, и она про свою красоту и обаятельность хорошо ведала. Потому и гордая очень была. Инга её имя.
        Прибыла она сюда не с самой большой компанией работящих девчат, что хетагуровками назывались и были доставлены на берега Амура на пароходе «Косарев». Она появилась здесь ещё раньше, на другом пароходе, «Профинтерне», с женской командой кооперативных работников.
        Ни с кем из молодых парней не только дружить, но и знаться не желала. Видать, за людей многих из них не считала. Даже и не здоровалась с ними. С начальниками, правда, большими в улыбчивое состояние входила, и то, время от времени. А надо бы сказать, что парни-то по ней сохли. Всех отшивала. Принца или кого-то подобного, видать, ей надо было встретить. Не ведаю точно.
        Но вот замуж пойти хотела только за видного человека. Это, конечно, её дело частное, чего на свою жизнь планировать. Беда-то не в том заключалась, что много про себя небывалого возомнила, а совсем в другом. В том именно, что на всех-то свысока смотрела, даже на подруг свих. Я, мол, особенная, а вы - нетушки.
        Одним словом, корчила из себя академика какого-то, ну, понятно, не нормального, а из ума выжившего. Чего уж там правду скрывать. От гордыни своей и заносчивости, если по-учёному рассуждать, она и сама страдания получала. Никто с ней тоже ведь потом знаться не хотел. Каков привет - таков и ответ. Частенько по вечерам приходила она на берег Амуру и слёзы роняла украдкой.
        Вот однажды сидела она на камушке у реки и вздыхала, думала про жизнь свою непутёвую. Уже ведь и по-настоящему мечтала о том, как нрав-то свой переменить в лучшую сторону. В мыслях оно всё гладко рисовалось. Придумать то всякую фантастику можно. А в жизни - оно сложнее. Правильно ведь говорят, что дурак думкою богатеет. Так оно и есть. Правда, мечтать, конечно, надо.
        Но совсем-то не стоит уплывать в полную неправду. Да и глупую ложь с мудрой сказкой не следует путать. Они друг дружку не понимают.
        Сидела она, значит, так однажды у реки и вдруг видит, что подлетел прямо к ней большой такой орёл-рыболов и сказал на нормальном и, частично, понятном русском языке:
        - Там далеко, красна девица, потаенное место есть! По тайге надо идти пять вёрст на север, до самой далёкой деляны. Потом пройдёшь немного по большой тропе нанайских охотников. Там под большим дубом косточки лежат во мхах древних. Так знай же, что они для тебя. Если найдёшь их, то характером переменишься и от гордыни освободишься.
        Произнёс орёл эту речь замысловатую и улетел. А она от гордости своей ничегошеньки у него и не переспросила толком, не поблагодарила и даже «до свидания» не произнесла.
        Однако слова птицы большой ей в голову запали. Дождалась она того момента, когда ей отгул дадут за ударную работу, и пошла по раннему утру в сторону самой дальней северной деляны. Как раз там трудовая молодёжь строевой лес заготавливала.
        Не очень скоро, но нашла она это место и косточки человеческие, на самом деле, мхами почти спрятанные. И стало ей почему-то жаль того погибшего человека неизвестного, да и себя тоже. Заплакала она горько, и полились почти что ручьём её слёзы на травы таёжные и косточки выбеленные окропили. И тут чудеса произошли небывалые.
        Ожили кости-то, и не просто ожили, а возродился из них человек. Не сказать, что бы перед ней красавец предстал, но ничего парень. Такой высокий, чернобровый, небритый правда. И сказал он:
        - Ты не бойся меня, Инга. Долго я тебя ожидал здесь…
        Раскраснелось, запылала её лицо от гордости наплывшей. Хотела она возразить ему и пристыдить незнакомца даже. Но не смогла. Ведь и вправду почувствовала, что любит она этого парнягу.
        Да и не только его обожает, а весь мир, всех людей, тайгу вокруг, небо над головой… Всё стало для неё новым, необычным, и гордыни, как не бывало. Любовь с первого взгляда всё излечила.
        - Согласна я, - ответила она, - с тобой хоть на самый край света идти. Люб ты стал мне, и ничего не хочу более знать и ведать.
        Он, понятно дело, обнял её, приласкал, как мог, и совсем на мертвеца не стал походить. Что ж, ведь и такое случатся, причём, не только в сказках и легендах разных.
        Поведал парень, что зовут его Володя, что он из белогвардейцев, поручик…
        Понятно любому, что на стройку им идти заказано было. Белогвардейца, тем более, из мёртвых воскресшего ни за какие коврижки красные начальники не пощадили бы. Хотя, может, и вошли бы в положение. Но Инга и Владимир судьбу пытать не стали и отправились ещё дальше, на север, к селениям староверов. Там никто документов у них спрашивать не станет и происхождением молодой пары интересоваться.
        Так вот, всю жизнь они вместе прожили. Он со временем себе и паспорт сделал на фамилию то ли Иванова, то ли Петрова. А ведь на самом-то деле, родом он почти что из принцев и происходил. Князь, вроде как, Орленский. Но тут я могу ошибиться, может, и граф, и совсем с иной фамилией. Может Юсупов или Хвостов. Но какая разница, если люди счастливы.
        Поборола любовь-то Инги гордыню в себе самой. Добрее её-то потом по всей реке Амгуни никто не встречался, и все семеро их детишек людьми настоящими стали, образование получили, никого и никогда не обижали… и даже не расстреливали. Одним словом, в папку с мамкой пошли. Долго Инга и Владимир вместе жили и счастливо, пока, понятно дело, Господь их не прибрал, к себе ни призвал.
        А на стройке, когда Инга исчезла-то, некоторые, из несознательной молодёжи, слух пустили, что превратилась молодая и горделивая женщина в чайку белокрылую. Они утверждали: потому так произошло, что знаться она ни с кем не желала. Вот, как раз, это и есть самая настоящая ложь. Языками-то чесать проще, нежели, к примеру, дрова пилить или там другое, какое-нибудь дело делать.
        Волшебные ступени
        Может быть, кто познакомится с этой историей, тот не поверит, что случай здесь описан самый достоверный. Пусть будет, как будет. Можете не верить, пожалуйста. Обиды ни на кого не держу за недоверие ко мне. Но вот утверждения с моей стороны имеются, что было такое на самом деле.
        А произошло чудо расчудесное, как раз летом, в 1937-ом году, в день пятилетия Комсомольска-на-Амуре. Место даже укажу. Оно примерно там находится, где нынче располагается железнодорожный вокзал. Здесь в то время лес, почти не тронутый топором да пилой, стоял.
        Но праздник, доложу я вам, был поставлен-то на шикарную ногу. Митинги разные на берегу Амура произошли, гости самые знатные сюда приехали. Гуляния, понятно, молодёжные состоялись, концерты разные… Всего-то и не перечислишь. Да и не надобно. Ведь рассказ мой не об этом.
        Вместо того, чтобы со всеми праздновать, какой - ни какой, а юбилей города и значок памятный на лацкан рубахи нацепить, пошёл плотник Федя Куцев по лесу прогуляться. А почему? Да, с молодой жёнушкой, Марусей, малость повздорил.
        Она, значит, к подруге, горе утешать побежала, а он в лес. Там можно хоть с птицами поговорить. А на какую тему они повздорили, сами толком не поняли. Такое у молодожёнов случатся, полдня поворчат друг на друга, а потом, глядишь, на следующий день ласковые слова говорят про меж себя.
        Зашёл он и не так далеко от набережной Амура, где очень даже счастливо проживал в бараке, в комнатке, со своей Машей. Пришёл Федя, как раз, в то место, где сейчас вокзал стоит железнодорожный, или, может, на две-три версты подальше. Я там с ним в то время не был, потому и чуток и ошибиться могу. Даже право на то имею, потому что времени с тех пор немало минуло.
        Ходил - бродил Федя с часок-другой, а потом подумал: «Чего это я не на праздниках, как все замечательные люди, и не с Машкой своей? Пойду, однако, с ней мириться. День большой, и праздник вместе проведём. Всё, как надо, произойдёт». И собрался он уж назад шагать. Но тут увидел, что старик, приличный такой, весь в орденах на пиджаке, пальцем его к себе подзывает. Правда, дедушка очень старый. Еле-еле ноги передвигает.
        Но Федя с полным пониманием и пошёл в его сторону. Мало ли, может, помощь определенную произвести человеку необходимость имеется. В животе у товарища, может, что-нибудь заболело или простуда организм его ослабила.
        Подошёл, нему Куцев с большим пониманием и поинтересовался, какая, мол, срочная помощь требуется. А тот только улыбнулся и говорит:
        - Да усердие всякое твоё, Федя, мне без потребности и необходимости. Оно в желаниях моих не числится. Просто, шибко я с тобой повидаться пожелал.
        - Оно дело-то славно, повидаться можно, и я не прочь, - согласился Фёдор, - Но вот что-то не припомню, чтобы я в знакомстве с вами состоял. Не имел таких возможностей.
        Но тут старик начал нести такую околесицу, что Федя, без всяких сомнений определил, что не в себе дедушка. У психов запросто и даже добрым делом считается, для примера, незнакомого человека палкой по голове ударить. С таким исходом их беседы Федя никак не был согласен. Ведь молод ещё, потому и пожить следует. Да и медальку за доблесть трудовую ему на днях обещались дать. А что без неё-то умирать?
        Однако, что-то, Федя не спешил от старика удаляться в сторону праздника большого и важного. Начал он дедушку, всё же, помаленьку слушать. А старик уверял, что он явился сюда из будущего в нынешнее время, молодость свою доблестную решил вспомнить. Да ещё намекал, как-то назойливо даже, что он и есть Федя Куцев. Только уже в чрезмерно преклонных летах.
        Фёдор стал держаться со стариком почти на равных. А чего скромничать? Может, и на самом-то деле он сам это и есть. Получатся, с самим собой встретился. Однако, старику возразил:
        - Вот давай по-научному прикинем, каким таким способом ты мог проникнуть сюда, к нам. Дело сказочное, практически, и на полном серьёзе замечаю, ответственное. Сам факт не очень-то с реальностью в контакте состоит.
        - Поведаю я тебе, Федя, то есть себе самому, молодому и покуда зелёному, - пояснил старик, - что иногда, особенно в знаменательные дни, открываются всякие и разные потайные ходы из будущего в прошедшее, и наоборот.
        - Да я же ведь уже достаточно взрослый. Потому и не резон мне во всякие причудливые истории верить.
        - Прямо в тебе я себя узнаю. Такой же вот недоверчивый был. Впрочем, чего тут говорить. Ведь ты и я - одно и то же, один и тот же человек.
        - Я человек храбрый. Но от твоих слов мне жутковато делается. Лучше пока давай без всяких фантазий поговорим или по разным сторонам разойдёмся.
        - Зря ты мне, Федя, не веришь. Самому себе не веришь! Учёные в моих временах уже начинают утверждать, что такое очень даже возможно. Почему так выходит, не они и ни я, к сожалениям нашим, объяснить не способные.
        - Умные люди всяко поговаривают. Но не всем верить надобно.
        - Я тоже по причине своей невысокой грамотности такое понять не в состоянии. Я всю жизнь плотником проработал и всяких верхних учебных заведений не кончал. Но я жизнью своей, в принципе, Федя, я доволен. Получается, что мы оба ей довольны - ты и я. Мы такой большой и красивый город на Амуре построили. Смотришь - и не верится. Одних памятников на площадях многие десятки.
        На мгновение Федя глаза прикрыл, попытался представить, что там у них получилось, что за город такой. Но фантазии не хватило. Немножко подумал и решился к деду странному по имени и отчеству обратиться.
        Ведь они у него точно такие же, если плотник Куцев - один и тот же человек. Только в двух лицах, получается.
        - А как бы на тот город посмотреть, Фёдор Пантелеевич! - у парня глаза так и засветились. - Не шибко-то я уверен, что такое мероприятие можно будет организовать. Но интерес у меня сильный к тому проявился.
        - Да, запросто, Федя! Пошли-ка вон к той берёзе! Подымай вверх-то ногу, опирайся на неё. Чувствуешь, опору под ногой-то? Вот это одна из ступенек в твоё завтра.
        Федя так и сделал. От изумления даже и дышать на целых полминуты перестал. Ведь он второй ногой на следующую ступеньку встал. На невидимую, но надёжную и твердую. Это его нога чувствовала.
        Старик жестом заставил его спуститься вниз и сказал, что для безопасности и по справедливости, лично он должен идти первым, дорогу Феде, получатся, показывать-демонстрировать.
        Одним словом, так и решили, и зашагали они оба в завтра. Кто бы видел со стороны, как два мужика-то по воздуху в небо идут и делаются невидимками, то, уж точно, заикой бы на всю жизнь остался. Мне вот, правда, и не такое наблюдать приходилось, так я ничего, с пониманием к таким фактам подошёл бы. А других людей жалко, тех, что ни к сказке, ни к реальному существованию не подготовлены.
        Ну, ладно, продолжу. А то, может, иным то, очень любопытно узнать, чем же дело-то кончилось. Но я вот утаивать никак от вас ничего не должен и честно признаюсь, что их переход в будущность нормально прошёл. Можно сказать, на очень высоком организационном уровне и без особой паники со стороны молодого Феди.
        Правда, кода они вышли-то в завтра, будто бы из подземелья какого, так Федя от удивления, на полном серьёзе, дара речи лишился. Всё разглядывал и дома многоэтажные, и легковушки иностранные, и монументы разные, и, более всего, людей. Вроде бы, они такие же, как и он. Но, если присмотреться - прямо скажем, по его разумению, не совсем в норме, что ли.
        Федя с интересом спросил, в каком времени они сейчас находятся. Ему с грустью Фёдор Пантелеевич ответил, что - июнь двухтысячного года, начало двадцать первого века. Дед тут же пояснил, что ему сейчас - ни много - ни мало - а восемьдесят девятый год пошёл. Сообщил, что уже многие из тех его друзей, что город начинали строить на Амуре, давно уже умерли. Да и ему уже не так много осталось по земле-то ходить.
        Конечно, Федя, тут же его успокоил, поддержал морально, фактически себя самого. Заверил, что Фёдор Пантелеевич, ещё на вид крепкий старик и лет сто проживёт. Ну, может быть, чуть поменьше - восемьдесят, к примеру. Но тут же отвлёкся от всяких разговоров, по сторонам смотреть.
        Вон парнишка идёт, одетый в брюки - не в брюки, в трусы - не в трусы. Да ладно бы так шагал, а ему этого мало, что-то в коробочку говорит, которую, в руке держит, и бормочет. Видать, сам с собой с собой беседу ведёт: «Я вчера такую тёлку снял, что Крокодила жаба задавила».
        Не то, что бы жутко Феде сделалось, но страшновато от вида такого паренька, да и слов его, диковатых. Да и девчата больно какие-то не шибко ясные, пупы оголили - и радуются. В общем, все почти что, словно представители самых страшных сказок. А почему-то ещё на его, Федю, с интересом смотрят, ухмыляются.
        - Эх, коза меня забодай! - стал сокрушаться Фёдор Пантелеевич, - надо было бы нам в одночасье в супермаркет зайти и тебя переодеть.
        - Меня в такое нарядить, что на них надето, никак не можно, - обиделся и даже немного возмутился Федя. - Я же ведь из первых строителей славного города на Амуре, а не пугало на огороде. Такое ведь даже американские буржуи не носят. А если вопрос на этот счёт тобой, Фёдор Пантелеевич, категорично будет поставлен, то я уж лучше побреду в своё минувшее.
        - Да пойми ты, голова садовая, - взъерепенился малость его провожатый, - ты же ведь, как есть в галифе и в старых хромовых сапогах, да и рубашка на тебе с непонятной орнаментовкой на воротнике. А на голове что?
        - На голове самая, что ни на есть ходовая и щегольская тюбетейка. Из Узбекистана.
        - Хорошо, что ты ёщё будёновку на голову не натянул.
        - А что? У меня она имеется. Только в ней сейчас больно жарковато было бы.
        Понятно, что в некоторой растерянности находился дед Фёдор Пантелеевич. Никак он себя молодого теперь не понимал. Неужели это он сам в давние годы?
        - Если не хочешь равняться на нашу совремённую молодёжь, - сказал он Феде, - ходи в своих галифе.
        - Они, правда, не мои, а Семена, из соседнего барака. Но штаны эти, военные, почти что, новые.
        В общем, тут такое дело получилось. Пришлось старому Фёдору молодому тёзке
        своему, по сути, самому-то себе, пояснять, что и как.
        Жаль, что до многого не смог дойти своим умом парень из тридцатых годов минувшего века.
        - Город, оно, конечно, сообща, мы добрый построили, - серьёзно и деловито заметил Федя, - о таком даже и не мечталось. Но вот никак в толк не возьму, почему всё народное-то добро у вас теперь, у нормальных людей, буржуи отобрали. Скажи мне, ради чего же тогда весь сыр-бор в семнадцатом году разгорелся.
        - Никакие они не буржуи, - почесал затылок Фёдор Пантелеевич. - Добрые очень.
        Но тут Федя нашёл в себе силы резко возразить и даже горько рассмеяться. Как же!
        Так он и поверил, что буржуины, да ещё с бандитскими и воровскими замашками о людях станут думать. Товарищи Карл Маркс и Владимир Ильич Ленин считали совсем по-другому
        И правильно делали.
        - Узурпаторы токмо об одном и мечтают, чтобы вы за миску щей им хоромы строили, - заметил Федя. - Противно на душе-то частично и жалко вас, дураков-то. Я, видишь, хоть на стройке за нормальные деньги тружусь. Именно потому, например, и по другим причинам охранять, как вон тот мужик с наганом, чужие терема никогда не стану.
        - Станешь, - сказал старик, - я же работал…
        - Ладно, не будем о грустном, - деловито, прямо, как большой начальник, произнёс
        Федя, - жизнь, она ведь, штука-то не простая. Одно замечу, город славный получился и хорошо то, что ещё и Комсомольском называется, а не иначе. Проспекты широкие, дома добрые, парки славные, машины… Заводы, видать, есть.
        - А как же, некоторые даже и функционируют… действуют время от времени.
        - Лучше скажи ты мне, жива ли ещё моя жена Маша, да и твоя, конечно же.
        Тут лицо-то старика засветилось, что солнце ясное.
        Понятное дело, и внуки у них не имеется. Уже очень взрослые и все при делах. А их отцы, сыновья Федора Пантелеевича и Марии Игнатьевны, сами уже в пенсионных годах. Дмитрий и Пётр. Одним словом, жизнь идёт. Одни уходят, другие, как водится, приходят, на свет появляются…
        Но жизнь, всё одно, явление без конца и начала. Каждый из нас, всё равно, где-то и кем-то родится. Правда, помнить не будет, кто он и откуда. Но ведь не это главное. Основное скрыто в том, что будет чувствовать и осознавать своё «я». А это значит, что всегда был, есть и будет.
        Не даёт нам Господь небытия. Может быть, и дал бы, но нет в Мироздания даже понятия такого - «ничто». Да и быть не может. Всё заполнено жизнью, где всё мёртвое исключено и невозможно.
        Чудно, конечно, говорил старик Куцев о вечности и бесконечности. Не по-научному, но доходчиво. Обычный ведь человек. Но воевал, понятное дело, с фашистами. Так что же оставалось делать, если они напали на Советский Союз. Тут уж вся страна старалась, никто живота своего не щадил. Но Великая Отечественная война - особенная страница истории города Юности. Отдельный разговор и очень интересный.
        Впрочем, и сейчас этот город старается сделать всё, чтобы у страны имелись надёжные подводные и надводные корабли, отличные самолёты и многое другое. Именно, то, что мешает странам НАТО навязывать России свою волю.
        Ну, так вот. Если коротко сказать, то встреча старого-то с новым была и приятна молодому Феде и Фёдору Пантелеевичу. Но если и приятно, то не полностью и не до конца. Посмотрел бы я на вас, если бы вы оказались на их месте. Это ведь равносильно тому, что глянуть в зеркало, и вместо своей привычной физиономии увидеть, к примеру, что-то не совсем понятное и привычное.
        Даже не важно, если на вас, к примеру, глядит чёрт или ангел. Но надо учесть, что речь в сказке идёт об одном человеке. Если это понять, тогда, в принципе, ничего особенно фантастического с Куцевым и не произошло.
        А в свои тридцатые годы минувшего, двадцатого века Федя самостоятельно добирался. Как дорогу назад отыскать, ему Пантелеевич подсказал. Как только вступил-то Федюша на почву твёрдую, то бесповоротно решил в будущее больше - ни ногой. Ну, их! Пусть живут, они себе в непонятном грядущем, как знают, как могут, как получилось. Придёт времечко - и он в то самоё счастье окунётся с головой. Куда ж деваться-то?
        Жене-то своей ненаглядной поведал про те чудеса, что увидеть пришлось. Да не про все, главное расписывал, какой город-то будет, что не зря они тут стараются. Про остальное больше молчал. «Придет срок, Маруся, сама про всё узнаешь».
        - Ты никак себе там, Феденька, подружку себе присмотрел, - нервничала его молодая супруга. - А теперь про всё, может самое, главное и не рассказываешь.
        Обнимал он её крепко и ненароком вспоминал тех девушек с сигаретами в зубах, а в правой руке с бутылкой, вроде как, пива. Их странные речи в его мозгу всплыли, вид одежки нарисовался, - и тоскливо стало Феде, да и немного за Державу обидно.
        Впрочем, как в народе говорят, каждому времечку свой фрукт. Главное ведь имеется: город построили. Да ещё какой! А что, как объяснил Фёдор Пантелеевич, молодёжь и в прошлом, и в будущем не только в городе славном, но и во всей России хорошее, Федя поверил. Так ведь и должно быть. Это же ведь Россия, а не какая-нибудь там… другая страна.
        Но пока Федя не понимал грядущих перемен. На его взгляд, неправда ведь полная в том заключалась, что как ты корабль назовёшь, так он и поплывёт… Чушь полная. Сколько раз ты вилку бутылкой не обзывай, ничего в добрую сторону не переменится.
        Впрочем, не полностью он прав был в своих рассуждениях, потому что корабль этот уже назывался не «Советский Союз», а совсем иначе - «Россия». Поменьше, правда, сделалась страна, большую часть своей исконной территории потеряла. Но так, было задумано, причём, «от имени народа». Но только вот какого, не ясно. Да и кто такое нагородил, кроме тех, кого уже миллионы раз нехорошими словами «благословили»? Мраком порыта сия тайна.
        Но в ту пору Феде так хотелось, чтобы «корабль» этот поплыл или пошёл по бренному океану истории и не приукрашенной действительности быстро и надёжно. Да ведь и все мы этого желаем. Правда, каждый по-своему.
        Покорённый тайгой
        Событий самых расчудесных тут, на берегах Амура-батюшки, превеликое множество случалось. Да разве ж берусь утверждать и доказывать вам то, что я про них всё ведаю. Ни в коем случае. И тех даже историй, которые мне известны, я не в силах пересказать вам. Больно их много-то. Надо заметить, что они самые разные. Хоть бы одна на одну чуть-чуть была похожа. Ан, нет.
        Но и для нас оно к лучшему. Не каждый ведь способен слушать одну и ту же байку, даже если рассказывает её начальник над всеми начальниками. Коль иные-то и ему не доверяют, то меня и слушать не станут. Где, мол, поинтересуются, документ, по какому право данный гражданин истории разные имеет право до людей доводить. Ага, нет. Значит, пусть молчит и точка!
        Сами-то знаете, люди у нас добрые. У иного тоска такая начинается в душе, если, допустим, сосед у себя на огороде лишнюю морковку вырастил. В такие переживания по той причине иной господин может впасть, что от горюшка великого сам себя спалить в избе личной полностью согласен. В знак протеста, получатся.
        Вот именно потому, стараюсь я вам, ребятишки и взрослые, такие правдивые и новые истории рассказывать, на которые специального документа и разрешения не требуется. Правда, вот не ведаю, кто это собирается мне что-то запрещать или разрешать. Не цапля же болотная будет называть меня хорошим там или плохим.
        Что ни говори, но некоторые господа и дамы тосковать у нас прямо мастера. Но грусть ведь она-то не только злая, а ведь и добрая бывает. Причём, чаще-то всего, именно, от души российской, а не какой-нибудь, на импорте сплошном. Если проще говорить, то никак не заграничной. Нам ведь просто необходимо, чтобы вокруг всё понятно было и, главное, правдиво.
        Жил себе - поживал, где-то в начале тридцатых годах столетия ушедшего, совсем ещё, считай, почти что отрок. Приехал он, как и многие другие, на строительство нового города на реке Амур. Гришкой звали. Явился он сюда не за большими деньгами, а просто Родине решил помочь, принять активное и посильное участие в создании города-форпоста на Дальнем Востоке.
        Ему, пареньку этому, очень захотелось не только себя в трудном деле проверить, но в тайге самой настоящей пожить. Да и особенная здесь она, по растительности, по животному миру да в реках такая рыба водится, о которой в Европе и не ведают. Но не их это вина, а скорей - беда. Не каждому дано тут побывать, кое-что понять да и увидеть.
        Любил Гриша Коротов часто по заданиям разным ответственных товарищей ездить на заготовку леса или даже на сплав леса воде, то есть брёвен. Такой леспромхоз имелся, к примеру, на реке Силинка. Там нынче крутоватые люди, да и обыкновенные, во время, получатся, шумных отдыхов, думают, что шашлыки из бараньего мяса жарят. Может быть, и так. Как хотят, пусть так и считают.
        Не стану утверждать, что последние бараны пали смертью храбрых в борьбе за светлое будущее. Наверняка, много ещё их осталось. Так что, просим, господа, на шашлыки! Возможно, во многом, из бараньего мяса. Всегда надо верить во что-то хорошее. Иначе неприятностей не оберёшься.
        Но вернёмся к повествованию о Грише Коротове. Он случаем подслушал, вроде как, беседу звериную. Почему такое случилось, не очень ясно. Но тут и другое могло произойти. Если по учёному рассуждать, то, адаптировался он в тайге, вроде как, своим стал или около того. Потому и понятен ему сделался язык не только птиц и зверей, но даже и растений разнообразных. Тем более, что последнее время мечта у него не понятная появилась: превратиться в зверя какого-нибудь самого таёжного.
        Активно он желал стать, например, медведем или, на крайний случай, волком. А что? Плохого, я вам скажу, в таком светлом желании ничего не наблюдается.
        У нас и нынче ведь тоже один желает открытым и честным миллиардером сделаться, а другой этаким червячком, не шибко заметным, и чтобы никто его деньги не считал и не спрашивал, откуда они взялись. Можете не верить, но время сказочное настало. Многие превращаются в представителей животного мира. Но сами-то они не ведают, что уже изменились, а люди-то перемены замечают. Конечно же, по-возможности, они от оборотней и шарахаются.
        А кому, представьте себе, хочется со свиней наглой общаться, с кошкой распутной или псом при галстуке, у которого за спиной пятнадцать телохранителей. Да любой бы, даже самый отважный гражданин, испугался бы таких вот сказочных изменений.
        Но у Гриши совсем другая тема была, он страсть как обожал всё такое, скажем, приключенческое и романтическое. Видать, сказок с детства наслушался про будущие реки молочные и берега кисельные. Может, по той причине немного, получается, с головой дружбу вести передумал. Да тут - всё одно к одному. На него один начальничек взъелся, заведующий складом заметным, тоже активист, доброволец, основательно идейный.
        А причина-то простая. Распря у них стряслась не на почве политической, а просто… на личной и бытовой. Лера, буфетчица из районного сельского магазина тянулась не к этому начальнику, известному партийцу Михаилу Борисовичу Стученко, а к простецкому парнишке со степного Российского Запада Грише Коротову. Им вдвоём веселей было, и рядом находиться хотелось, и беседы разные вести. К примеру, есть ли жизнь на Марсе.
        Она сама к Грише первая подходила и при этом очень часто. Потому Коротов и начал назойливо думать, что должен ей кое-какую большую сумму денег. Просто позабыл. Ведь бывает же всякое.
        Ан, нет, оказывается, не в деньгах заключалось их личное и совместное счастье. Получилось, что они оба, как и в правде, и в сказке бывает, чётко и бесповоротно осознали, что крепко полюбили друг дружку. Но пока только на уровне бесед всяких. Пока так, чтобы товарищи иные за буржуев их не посчитали.
        Другим бы всё сошло с рук, а тут получилась совсем другая история. Активный партийный человек Миша Стученко всякие анонимки, то есть письма без подписи своей фамилии, вышестоящим начальствам посылал. А в них про Гришу и Леру разную неправду придумывал.
        Но иногда и расписывался на донесениях. Крупно и размашисто - «участник самой гражданской войны, близкий знакомый Буденного, товарищ Стученко». И обида-то в том Гришина заключалась, что ему, активисту, Михаилу Борисовичу порой, вроде как, верили. Даже корили Гришу и Леру за чуждый нам, самый американский образ жизни.
        Хотя, в душе-то, каждый понимал, что чушь всё это несусветная. Но в те времена даже дурни хотели на собраниях и митингах разных показать себя шибко умными. У иных и теперь такое желание внутри себя присутствует.
        Но скажу вам, что совсем скоро такое дело закончится. Наступает время умных, справедливых и честных людей. А если я ошибаюсь, то пусть, вообще, ничего не наступает. Если мы таковыми не сделаемся, то любая немецкая овчарка нас уму-разуму учить будет и приказывать, как нам следует жить.
        При такой ситуации Гриша и некоторую бодрость духа и потерял. Начал надеяться на то, что добрые силы превратят его в какого-нибудь зверя.
        Но вернусь я к тому моменту, когда подслушал Гриша разговор бурундука с кабаном диким. Не хотел за ними шпионить. Случайно получилось, что пришлось Коротову присутствовать при их беседе. Вроде б, поначалу-то, они ничего особого не высказали. Ну, о погоде поговорили, будто китайцы, как там жена, дети и прочее. Хотя совсем не понятно, зачем кабану и бурундуку о такой ерунде рассуждать. Не люди же. А серьёзные и разумные звери. Может, на всякий случай разговорчивыми сделались.
        Вдруг кабан дикий, дядька пожилой и, видно, серьёзный сообщил бурундуку, вроде как, ни с того - ни с сего:
        - А ты, знаешь, Василий, тут, на ударной стройке, проживает славный такой парень, Григорий Коротов. Так в его голову, понимаешь, мечта такая попала: зверем таёжным, каким-нибудь, хочет сделаться.
        - Оно, конечно, Прохор, мечта-то у паренька и задумка славная, крылатая, можно сказать, - поддержал разговор бурундук. - Но ведь такое заслужить добрыми поступками надобно. Иначе не получится. А кто он-то? Обычный человек. Без фантазий особенных.
        - Ох, да не прав ты, Вася. Парень три производственных нормы на заготовке леса выдаёт. Душой чистый и открытый и даже добрый, в основополагающей степени. Любовь у него завелась. Крепкая, романтичная. И про его светлые чувства к представителю противоположного пола каким-то образом узнал наш старшина, медведь Герасим Панфилов и пошёл к самому главному таёжному духу Еремею. Он-то и сообщил ему про такое дело.
        - Так и что?
        - Тот обещал парню-то помочь. Дескать, заслужил. Да и не только ему-то, но и невесте его, что Лерой зовут, помощь окажет. К тому же, рекомендация от ответственного медведя товарища Панфилова имеется.
        В общем, всю их беседу пересказывать не стану.
        Но Гриша очень порадовался тому, что его превращение произойдёт завтра под вечер. На этом же самом месте. Парень воспрянул духом и мысленно, но очень принципиально заявил:
        - Всё же, вы, товарищ Стученко, имели неосторожность допустить принципиальную ошибку в отношении меня и очень идейной девушки Леры. А всё потому, что она твёрдо отказалась разводить с вами шуры-муры. По причине своей настоящей молодёжной принципиальности.
        С такими, почти что, волшебными словами он и вернулся в бригаду.
        Утром, по самой рани, начальник всего лесозаготовительного района сказал Григорию:
        - Ты, вот что, товарищ Коротов, нынче на деляну не поедешь. Товарищ Стученко очень хочет, чтобы ты ему помог на складе. Порядок там произвести надобность имеется. Заодно доложу тебе, что он полностью признал, что перед тобою виноват и что наговаривал на тебя разные небылицы. Недоразумение произошло по причине его недальновидности.
        - Ну, ничего себе! Грязью всяческой меня и Леру облил, и всё ему с рук сошло!
        - Мы сделали ему, пока что, замечание. Совестливый он оказался. Это принципиально нас радует. В дальнейшем мы накажем его строже. И я был, однозначно, не совсем прав, так что любитесь со своей Лерой. Девушка достойная. Жаль, что я ей лично, для примера, как говорят, джазовые музыканты, абсолютно по барабану.
        - Оно приятно, - с волнением ответствовал Гриша. - Я понимаю товарища Стученко и его глубокие не состоявшиеся чувства. Но очень бы мне желается пока что отправиться в тайгу. Я покуда морально не готов наблюдать физиономию, не шибко мне интересную. Да и с учётом того, что этот начальник будет ещё что-то там мне говорить и пояснять.
        - С трудом, но навстречу я тебе пойду, - сказал, не совсем довольный, самый главный рубщик леса. - С болью в партийном сердце я для себя определил, что ты, товарищ Коротов, есть пока, не совсем сознательный элемент. Но актив надеется, что такая неустойчивость в молодёжном характере пройдёт с годами.
        Одним словом, удалось Григорию отправиться на заготовку леса, где он работал, основательно счастливый, в ожидании вечернего часа. Активно размахивал топором, как целая дюжина ударников труда.
        И вот по завершению работы отправился он в потаённое место, где разговор зверей ненароком подслушал. Впрочем, понял Гриша после, что они специально, с умыслом громко разговаривали. С той целью, чтобы он всё слышал и мозгами в правильную сторону раскидывал.
        Пришёл он под огромный кедр и стал ждать. С волнением. Оно ведь понятно, не каждый день мы в зверей-то превращаемся. Да и не каждому такое дано. Ну, вот прямо таки из воздуха перед ним возник старик с большой седой бородищей и в белых широких одёжах. Сообразил тут Гриша, что перед ним и есть главный таёжный дух и властитель Еремей.
        - Свершилось, Григорий! - очень даже торжественно произнёс Еремей. - Совсем скоро ты станешь красивым и могучим зверем. Ведь даже лесным паучком быть приятнее, нежели человеком. Но это по нашему разумению.
        - Паучком так паучком, - вздохнул Гриша. - Сам ведь я напросился.
        - Мы тут посовещались, - старик погладил бороду, - и решили превратить тебя в тигра мужского рода. Зверь это серьёзный. Гораздо сильней и больше хвалёного зарубежного льва. За сопкой вон той, самой ближней, и будет три дня и три ночи ожидать тебя их тигровая стая. Невесту там тебе уже подсмотрели. Красивая тигрица.
        - Но у меня же Лера имеется. Как же так!
        - Помню, Гриша. Это я тебя проверить пожелал на чувства твои правильные, - пояснил седобородый дух и взмахнул рукой. - Теперь ты есть молодой и красивый тигр. Амба, значит, на здешнем языке. Как желалось тебе, так и произошло. Ты уже другой.
        Оглядел себя, как мог, Гриша и диву дался. Понял, что душа его теперь располагается в зверином, могучем и полосатом теле. Не выдержал, то ли от страха, то ли от благодарности наплывшей, поклонился старику. Слова добрые произнести пожелал. Но кроме рычания, ничего не прозвучало.
        А Еремей исчез. У него, видать, пока рабочий день не завершился. По делам, видно ему надо было спешить. Одно только и услышал Гриша в воздухе, напутствие старца: «Поспешай-ка на стройку, в буфет, к своей Лере, бери в зубы, за одежду, - и в тайгу. Там вас ждут! Прощай! Веди себя мудро!».
        Григорий-тигр прыжками помчался на стройку. Быстро летел, что стрела из лука, а, может, даже и пуля. Ворвался он в зданьице, где буфет располагался. Осторожно распихал в разные стороны добровольцев, схватил в зубы свою возлюбленную, и помчался с ней в тайгу. Ему такой груз был совсем-таки нипочём.
        По дороге и Лера превратилась в красивую и молодую тигрицу. Стало одной влюблённой парой на свете-то белом больше. И никто Григорию и Валерии любить друг друга не мешал. Порой ведь превращение и есть единственный выход из положения-то, в которое жизнь нас запутанная ставит.
        А добровольцы Леру-то пожалели. «Хорошая девушка была, - говорили они, - идейная и красивая. Да вот не повезло ей. Получатся, что тигр несознательный её сожрал. Такой злой, будто американский буржуй. Да и Гриша пропал без всякой вести. Видать, с горя в болота забрёл и там сгинул». Такое вот ошибочное мнения у народа имелось.
        Купальный вечер
        Пошёл как-то на Амур после ударной работы искупаться матрос с местной пристани по имени Иван. После долгих дневных трудов имел он на это полное право, полномочия и душевное желанье. А человеком он был глубоко не верующим в Господа нашего. К тому же, и языческих авторитетов не признавал. В те времена такое было обычностью среди молодёжи.
        Потому и не ведал Ваня, по своему неразумению и незнанию, что тело своё решил омыть в священных-то водах Амура именно в День Ивана Купалы, а по-христиански - Иоанна Предтечи. Да ему-то такое без разницы выходило.
        Разделся Иван, получатся, основательно, чтобы трусы лишний раз не мочить.
        Свидетелей не наблюдалось. Чего скромничать? Ведь далеко от землянок и бараков ушёл.
        Он ведь и не предполагал, что в такой именно день чудеса-то всякие случаются не только с людьми, но, к примеру, даже и с коровами. Но про них я и не собирался рассказывать. А только про Ивана. Сразу же заявлю, чтоб глупым он не считался. Просто, мало он книг хороших и добрых прочитал. Наверное, некогда было. Или читал то, что тогдашние умники писали. Правда, они пограмотней нынешних-то. Чего уж там скромничать.
        Если те - левая рука одного организма, то теперешние - правая. Но тут понятно даже африканскому льву, что правая рука никогда не будет отрывать от живого тела левую. Если такое произойдёт, то ясно - сумасшествие получается. А нам такое ни к чему.
        Да и зря критику навожу на молодёжь тех времён. Нынче ещё посмешней варианты встречаются. Юные люди книг толстых и мудрёных не признают, им комиксы подавай. Что есть комиксы? Да это, для примера, огромный роман Теодора Драйзера «Американская трагедия», но только изложенный на пяти-семи страничках, с десятком рисунков и таковым же количеством фраз. Да и чаще всего в интернете, в электронном варианте.
        Есть и в Америке умные и добрые люди. С этим не поспоришь. Где-то на сто квадратных километров у них там два-три хороших человека встречаются. Впрочем, возможно, и побольше.
        А если же я вдруг не прав в своих мечтах, то можно идти и привычным путём, друзья мои. Давайте каждый день читать историю о Колобке. Она и занимательная, и поучительная, и душещипательная. Её можно годами читать да и перечитывать. И ведь переживаний сколько. Понятно, курица способна считать до трёх. А мы? Ну, давайте, для начала, перечитаем Драйзера.
        Слышал я однажды историйку такую. Может, врут, а может, и было. Пришла молодая такая учительница, после окончания университета, где обучают и языку нашему, и литературе, в класс. Ей там преподавать выпало. Как глянула она-то на портреты выдающихся писателёй, то оскорблено заявила:
        - Это почему тут, на стенах, физиономии разных бородатых бродяг повесили? Что, они родственники директора школы? Ну, в натуре, не понятно.
        - Василина Сергеевна, - вежливо пояснил ей юнец в очках, - да, это ж Достоевский, Толстой и Тургенев.
        - Да, - согласилась молодая учительница, - Тургенин пускай висит. Он, вроде как, «Му-му» написал. А эти кто? Не припоминаю таких! Но, может, они и есть в природе. Надо будет мне конспекты полистать. Но всё одно, их лица мне не нравятся.
        От таких слов Лев Николаевич, хоть и обожал в свои времена женский пол, прямо с портрета в молодую учительницу плюнул. Да вот беда, промахнулся. А Достоевского этак перекорёжило, что рамки от портрета в разные стороны разлетелись. Так что, Иван, который-то купаться собрался в Амуре нагишом, ещё, по сравнению с этой учительницей, как бы, почти что академик.
        Ну, вот, получатся, зашёл Ванька-то в воду-то и вдруг почувствовал явственно, как кто-то за пятку его схватил. Он сперва на такое внимания не обратил. Вдруг карась какой балуется. Однако, со второго раза его потянули ещё сильней. Тут Ваня и сообразил, что караси не в состоянии в такие мощные царапки играть. Даже кошкам не дано такое.
        Собрался он уж на помощь кого попало звать, не смотря на свою абсолютную наготу, но одумался. Перед ним возникла прекрасная водяная девушка и нежно успокоила:
        - Не пугайся, Ваня. Я амурская русалка, совсем не хвостатая, а с двумя ногами. Порода у нас такая. Я нормальная девушка, но способности имею и в воде существовать, и на воздухе находиться. А зовут меня обычно - Римма.
        - Оно, конечно, приятно познакомиться, - стыдливо признался Иван, - но мне показалось вот, что вы не совсем заметили, что я…это… не до конца одетый.
        - Я девушка глазастая. Всё у вас заметила, и оно мне почти понравилось, - успокоила его Рима. - Мы ведь всегда будем друзьями. Кроме того, я хочу стать вашей законной женой. Я, хоть и зеленовата кожей, зато красива до жуткостей.
        - Оно верно, - признался Ваня, - вы красивая. И я на вас женюсь. Я, вообще, жениться давно в себе желание наблюдаю.
        На том они и договорились.
        Но поначалу, понятно дело, они только друзьями сделались. Ничего между ними не хорошего до законной женитьбы не могло и происходить. Русалки ведь тоже сознательные и ответственные тогда встречались. А как ныне всё происходит среди подросшей молодёжи, не ведаю. Должно быть, так же. Да нам с вами, ребятишки, такое и не интересно. Расти надо и ума-разума набираться.
        Иван, конечно, решил поддержкой начальства заручиться: познакомил свою Римму почти что со всеми командирами стройки. Не человек, а русалка ведь. Тут добрый совет никак не помешает. Но те, хоть и долго размышляли, к одному мнению пришли. Решили, пускай женятся, если друг с дружкой поладили.
        - Я такую бы девушку, с зелёной кожей, не полюбил, - сказал начальник стройки своему заместителю. - Такая красота пугающая, особенно, по ночам.
        - Ничего, - ответствовал его заместитель, - мне тут, как раз, ощущается, что очень даже верна пословица, где говориться: «Молодо - зелено».
        - Ну, если так, то я им помогу в бараке комнатку получить. Пускай живут на счастье себе и добрым людям. Может, потом и деток народят. Городу молодому такое просто необходимо.
        А русалка Римма оказалась трудолюбивой девушкой. Почти, как фея, бетонщицей работала. Очень даже красиво. Она в день три с половиной нормы выдавала. Лопатой раствор лихо мешала. Через старание и упорство Риммы пришли к ней почёт и уважение от людей. Они даже на такой факт, что кожа и волосы на её голове, зелёные так и оставались, не обращали внимания. Может, иностранка, из Америки приехала. В те годы на стройке и негров из Америки много было.
        Плохо жилось в то время заокеанскому народу, вот и принимали иностранных граждан на работу в нашей стране. Российские люди всегда были добрыми, отзывчивыми даже тогда, в тридцатые годы двадцатого века. Так что, Римма тут не одна такая вот, со странной внешностью прогуливалась. Ещё более интересные экземпляры имелись.
        После, через год, её и в комсомол приняли, и тут же она стала секретарём какой-то там ячейки. И Ваня, понятно дело, нарадоваться на жёнушку никак не мог. За счет её авторитета поначалу сделался на пристани старшим матросом, потом и мотористом, и в капитаны метил. И достиг бы того, если бы не один факт, не шибко привлекательный появился.
        Случилось такое, когда в Комсомольск хетагуровки на пароходе «Косарев» прибыли. Тогда так девушек-добровольцев называли по имени Валентины Хетагуровой, которая с мужем сюда в числе первых прибыла.
        Одна девушка уж больно прилипчива да настойчива была. Увидела Ивана и сказала: «Хочу вот, чтобы ты моим значился, и точка на этом!»
        Но Ваня не сразу-то её уговорам поддался. Сначала серьёзно останавливал её беспринципные интересы, заигрыванья и приставанья разные. Потом, как-то привык к её поведению, и скоро понял, что полюбил хетагуровку Марину окончательно. Жалко было, конечно, ему-то с Риммой расставаться. Но, как в народе то говорят, сердцу не прикажешь.
        На всяких молодёжных собраньях молодого моториста пропесочивали, воспитывали, пугали всяко и разно, а потом маханули рукой. Заместитель начальника стройки сказал:
        - А пускай с одной расстаётся, а на другой женится. Молодо - зелено.
        Как ни плакала, ни лила слёзы Римма, Ванёк её уговорам не поддался.
        Повинился перед бывшей женой, что с косами зелёного цвета, и с другой свадьбу сыграл. На сей раз, скромную, уже не такую молодёжную, со всякими гиканьями и кулачными боями.
        Вечером, в то время, как эта свадьба шла, многие заметили, как Рима с горя, видать, бросилась с крутого берега в речную водицу. Утопилась, сердешная. Хотя, стоп, братцы мои! Ошибочно представленье ваше в этом плане получатся. Русалки, как вам должно быть понятно, не тонут. Ведь они - жители воды.
        Просто Римма вспомнила, очень даже своевременно, что у неё там, под водой, остался давний знакомый русал Мифодий. Вот она и решила сделать его счастливым, пока не поздно. И после такого случая всем сразу стало хорошо - И Ване, и Марине, и Римме, и Мифодию. А, может, и не только им, многим и остальным другим товарищам. Особливо тем, кто в темноте пугался зелёного цвета. Наверное, те граждане и гражданки по ночам спокойнее спать стали и наблюдать самые разноцветные сны о предстоящем всемирном счастье.
        Дорога по льду
        Должно быть, вы про знаменитый ледовый переход знаете. Но энто, когда в помощь первым добровольцам-то из Хабаровска по льду амурскому пошли в Комсомольск воины наши, самые настоящие строительные батальоны. Время такое было. В городе не только ведь дома каменные строились, но и дороги железные и шоссейные.
        Шагали они трудно, на лыжах. Нелегко было, но, однако весело. Заходили в селенья всякие, разъясняли толково языком и при помочи плакатов русским и нанайским жителям про то, чего и куда идут, агитацию всякую добру вели, концерты выдавали.
        Продвигался с ними-то на лыжах замоскворецкого производства и молодой воин, красноармеец Илья Краюхин. Родом и призывом из самой Смоленщины. Издалёка, с глухомани, вот такой-то, западной. Парень он был обычный-то, но трудящийся. Многое там понимал, кумекал по деревяшкам и железякам разным. Но рядовой воин, понятно.
        В одном стойбище, в селении нанайском, на ночёвку встали красноармейские строители. После концертов и коротких речёй начальства всякого притомились и жители местные, и солдаты.
        После ужина прямо в сельской школе-то, где придётся, красноармейцы ночевать наладились. Тогда подошёл к нему один солидный начальник, из главных строителей, и сказал:
        - Тут, товарищ Краюшин, такое дело выдвигается. Надо тебе по ответственной и молодёжной необходимости на недельки две, а, может, и на месяц остаться в этом стойбище-селе. Самый главный и ответственный товарищ из нанайцев очень меня просил выделить в нужную помощь передовому делу не шибко ленивого бойца. Требуется не какую-нибудь избушку на курьих ножках в кратчайшие сроки здесь поставить. Погорела изба, понимаешь, у одного знатного рыбака.
        - Оно понятно, товарищ командир. Приказание ваше исполню, как есть! Не ясно одно, куда и как мне после деваться.
        - Отставить беспокойства, красноармеец Краюшин! Уверенье даю в том, что и бумага тебе, почитай, заготовлена, что ты исполняешь в таком-то местности самый военный и патриотичный долг. Кроме того, я ведь генерал, а не рыба какая-нибудь.
        Военный строительный начальник заверил, что отсюда Краюшина ответственные товарищи доставят потом по назначенью. Ещё признался, что вот, имеется у него задумка в агитационно-политических целях, назло буржуям всей планеты, выписать Ильюхе Краюшину почётную грамоту.
        Пусть шпионы, что вокруг вертятся, знают, что по важному приказу и молодёжной отзывчивости красноармеец решительно пошёл на трудовой подвиг.
        Они там своих индейцев за изгородью держат, а мы своим малым народностям Дальнего Востока и Крайнего Севера всегда и во всём помогаем.
        На том вот и расстались, потому что утром не получилось у Ильи-то пожать руку почти что самому главному из строителей военных, которые шли на подмогу Комсомольску.
        Да и он сразу же, после завтрака, в семействе-то знатного рыбака нанайца Никифора Бельды, что пока проживало в немаленьком сельском клубе, принялся за дело.
        Был Краюшин на строительстве избы за самого главного. А в помощники ему дали ещё четверых человек: троих молодых совсем и одного, уж больно пожилого нанайца. Он, по причине своей дряхлости, не имел никаких возможностей не только брёвнышко себе на плечо взвалить малое, но даже и молоток в руках держать.
        Но дело важное, под ответственным руководством мастерового Ильи, сразу же пошло в гору. На месте пожарища, которое расчистили, в моменты быстрый фундамент соорудили. А это не так и просто в лютую зимушку сделать. Оно ведь надо было не только почву кострами отогреть и старые сваи на новые поменять. Но следовало прикинуть так, чтобы по весне-то, избу не перекосило, не перекорёжило.
        Тут Ильюха всё, как следует, прикинул и заверил всех товарищей, что строительство дома произойдёт на добротном уровне. Ведь в зимние месяцы он не однажды начинал такие заботы. Правда, понимал, что не годится заниматься сооружением фундамента в морозы. Но надо, значит, надо.
        А вечером, он, уставший, притащился в клуб и, даже порешил не ужинать. Завалился спать в одной из отведённых ему тут комнатушек. Спал, однако, в одежонке красноармейской. Хоть и под теплой большой шубой медвежьей, а всё одно - прохладно ему было.
        Но не дала ему спать младшая Никанорова дочка Чикуэ, по русскому она прозывала себя Натальей. Принесла ему ужин: юколы варёной, мясца сохатого, питья какого-то из брусники. Прямо перед ним на табурет поднос поставила да и произнесла:
        - Есть вам надо, солдат Илья. Пища силу даёт, если её не так много.
        - Оно, конечно, понятно, - он тут же выполз из-под медвежьей шубы и принялся за еду. - Благодарствую за всё, Наталья Никаноровна!
        Она осталась с ним, поговорить просто, про его жизнь расспрашивала да про свою рассказывала. И видать искра-то огненная между ними пробежала, и очень они друг другу понравились. Договорились они, что Наталья с ним в Комсомольск и приедет. Тем более, служить-то ему меньше года и оставалось.
        Ушла она от него с добрым настроем, и Краюшин уснул с улыбкой пресветлой. Правда, сны не понятные ему виделись. Будто наблюдает он за житейской суетнёй большого города, видать, Комсомольска. Понял Илья то, что будущее дальнее перед ним представилось. Видел и военные годы.
        Да и то, как отсюда в разные концы не только России, а двадцать шесть стран планеты, плывут корабли, подводные лодки, летят самолёты, сталь и чугун, аккумуляторы, подъёмные краны, автопогрузчики… Всего того, что здесь производилось, и не перечислить. Даже одежда и шоколадные конфеты.
        Дома большие и красивые виделись, проспекты да улицы широки, и всё такое.
        Увидел он и страшное наводнение и то, как большая вода топит цеха судостроительного и авиационного заводов, нижние этажи высотных зданий, школы, детские сады… А люди со всех концов России, рискуя своей жизнью, отвоёвывают у разбушевавшегося Амура сантиметр за сантиметром.
        Да многое что тогда ему привиделось. Конечно, многое из снов ему неправдой показалось. Да ведь и сразу-то в такое вот любому трудно поверить.
        Мечталось ему тогда же и генералом стать. А что? Какой же рядовой большим воинским начальником ни желает сделаться? Оно и в наши временна точно так же. Правда, не всем такое уготовано. Но, для примера сказать, можно всегда добиться того, что нужно. Не только тебе самому, но и людям, которые вокруг тебя.
        Славные сны надо всегда беречь, в жизнь воплощать. А плохие и страшные видения следует гнать от себя прочь, с надеждой, что они никогда не сбудутся. Будем в доброе верить, то тогда, юные друзья мои, и стране нашей процветать. Если надо, мы много ещё городов и заводов построим. Места для этого хватит, есть и возможности. А желание придёт. Верится в такое.
        Нам, господа и товарищи, благ великих, а Комсомольску-на-Амуре процветать! Да что там городу! Сказки эти про всю страну-то нашу великую, что Россией называется. Шестая часть земли. Благ ей всяческих! Мы-то пожелать такое можем и должны. Давайте уже в счёт не брать тех господ и дам, что за границами разными чужие миллионы считают, обозвав их своими…
        На том и завершение всему сказанному. Кто по-настоящему думает, а не так, как кулик болотный, тот и поймёт. А у кого разум не развивается, как дОлжно, тот пусть просто сказками потешиться. И то ведь доброе дело-то. Голодному - хлеба краюшка, а дураку - погремушка.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к